Кэти Макгэрри

А тебе слабо

© 2013 by Katie McGarry

© В.Максимова, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Это красивая птица, которую посадили в клетку

Старая китайская пословица

Райан

Быть вторым – это не для меня. Всегда так было. И всегда так будет. Вторые места – не для тех, кто хочет во всём быть первым. Так что сейчас я в полном дерьме: мой лучший друг вот-вот возьмёт телефон у цыпочки, работающей на кассе в «Тако Белл», а значит, обставит меня.

Началось с пустякового спора, а получилось развлечение на целый вечер. Сначала Крис на спор подбил меня взять телефон у девушки, стоявшей в очереди за билетами в кино. Потом я подначил его раздобыть номерок у спортсменки, отрабатывавшей удары на бейсбольной площадке. Чем больше нам везло, тем быстрее росли ставки. К сожалению, Крис обладает улыбочкой, от которой тает сердце любой девчонки, даже если у той уже есть парень.

А я ненавижу проигрывать.

«Тако Белл» заливается краской, когда Крис ей подмигивает. С ума сойти! Между прочим, я выбрал её потому, что, принимая заказ, она назвала нас неотёсанной деревенщиной. Крис опирается руками о стойку, наклоняется к девушке, а я сижу за столиком и наблюдаю за разворачивающейся у меня на глазах трагедией. Неужели до неё до сих пор не дошло? А если всё-таки нет, то разве она не может найти в себе хоть крупицу самоуважения и послать Криса куда подальше?

У меня шея деревенеет, когда «Тако Белл», прыснув, что-то чиркает на листочке, складывает его в несколько раз и отдаёт Крису. Чёрт. Парни за нашим столом оглушительно гогочут, кто-то хлопает меня по спине.

Вообще-то мы не планировали сегодня вечером стрелять телефончики у девчонок. Мы собирались отпраздновать последний пятничный вечерок перед началом учёбы. Этим летом я перепробовал всё: свободу горячего летнего ветра в джипе с опущенными стёклами; ровное спокойствие тёмных загородных дорог, ведущих на федеральные трассы; волнующее сияние городских огней во время получасовой поездки в Луисвилл и, наконец, умопомрачительный вкус маслянистого тако в полночь.

Крис резко вскидывает бумажку с телефонным номером вверх, как рефери, поднимающий перчатку победителя на ринге.

– Готово, Райан.

– Тащи сюда.

Я ни за что не позволю Крису меня обставить.

Он шлёпается на своё место, швыряет листочек в кучку номеров, которые мы собрали за вечер, и поглубже натягивает бейсболку «Средняя школа округа Буллитт» на каштановые волосы.

– Давай-ка поглядим… В этих делах всегда нужно всё хорошенько взвесить, правда? Девочку нужно выбирать с умом. Она должна быть достаточно симпатичной, чтобы не потеряла голову от счастья, что ты вообще подошёл к ней. Не как собака, что рада всякому, кто кинет кость.

Подражая ему, я откидываюсь на спинку кресла, вытягиваю ноги и складываю руки на животе.

– Не торопись. У нас вагон времени.

Но на самом деле это не так. После этих выходных наши жизни круто изменятся – и моя, и Криса. В понедельник мы станем старшеклассниками, а значит, начнётся наша последняя осень в лиге. У меня в запасе всего несколько месяцев для того, чтобы понравиться профессиональным бейсбольным агентам, иначе мечта, ради которой я надрываюсь всю свою жизнь, превратится в тыкву.

Пинок по ноге возвращает меня к действительности.

– Хорош думать о серьёзном, – шепчет Логан.

Единственный младшеклассник за нашим столом и лучший, чёрт его возьми, кетчер[1] в штате кивает на остальных. Он читает по моему лицу лучше, чем все остальные. И неудивительно. Мы с ним с детства играем вместе. Я подавал мяч, Логан ловил.

Ради Логана я смеюсь над шуткой Криса, хотя даже не слышал её.

– Мы скоро закрываемся.

Цыпочка из «Тако Белл» протирает столик рядом с нашим, улыбается Крису. В свете красной неоновой вывески «Автокафе: открыто» она выглядит почти хорошенькой.

– Может, этой я позвоню, – говорит Крис.

Я приподнимаю бровь. Крис без ума от своей девушки.

– Нет, не позвонишь.

– Позвонил бы, если бы не Лейси.

Но у Криса есть Лейси, и он её любит, поэтому говорить не о чем.

– У меня есть ещё одна попытка, – я устраиваю настоящее шоу, оглядывая фиолетовый зал забегаловки в стиле «текс-мекс». – Ну, кого ты для меня выбрал?

Звонок из автокафе сообщает о прибытии машины, битком набитой классными девчонками. В машине гремит рэп, и я готов поклясться, что одна из девиц улыбается нам. Обожаю этот город. Брюнетка на заднем сиденье машет мне рукой.

– Может, из этих кого-нибудь?

– Ага, как же, – насмешливо цедит Крис. – Мне, может, сразу уже сдаваться?

Двое парней выскакивают из-за нашего столика и выбегают на улицу, оставив меня, Криса и Логана втроём.

– Ну что, Логан, остался последний шанс подцепить классных городских девчонок перед возвращением в Гровтон.

Логан не произносит ни слова, даже бровью не ведёт. В этом весь Логан – сама бесстрастность. Если речь не идёт о жизни и смерти, он и пальцем не пошевелит.

– Вот эта! – глаза Криса оживляются, он смотрит в сторону входа. – А ну-ка, вот эту.

Я со свистом втягиваю в себя воздух. Судя по голосу, Крис совершенно счастлив, так что мне радоваться, похоже, нечему.

– Которая?

– Только что вошла, ждёт у стойки.

Я отваживаюсь взглянуть. Чёрные волосы. Рваная одежда. Всё ясно, скейтерша. Чёрт, к этим девчонкам трудно подкатить. Я с досадой хлопаю ладонью по столу, так что подносы подскакивают. Нет, ну почему? Какая нелёгкая занесла Скейтершу сегодня вечером в «Тако Белл»?

От подначек Криса мне, понятное дело, лучше не становится.

– Признай поражение и не мучайся!

– Ни за что.

Я встаю, твёрдо решив не сдаваться без боя.

Все девчонки одинаковы. Я твержу себе это, направляясь к кассе. Может, на вид она и отличается от наших девушек, но все они хотят только одного – встретить парня, который проявит к ним интерес. А проблема парня заключается в том, чтобы отрастить яйца для такого дела. Хорошая новость – у меня с этим порядок.

– Привет. Меня зовут Райан.

Лица не разглядеть за длинными чёрными волосами, но стройное тело с намёком на изгибы и округлости вызывает интерес. В отличие от девушек нашего городка, она не носит уценённые дизайнерские шмотки. Нет. У неё свой стиль. Её чёрный облегающий топ открывает больше, чем скрывает, а обтягивающие джинсы подчёркивают всё что нужно. Мой взгляд задерживается на единственной прорехе на этих джинсах, прямо под её ягодицей.

Девушка наклоняется над стойкой, прореха расширяется. Скейтерша поворачивается в мою сторону – в сторону окошка автокафе.

– Кто-нибудь, вашу мать, примет у меня грёбаный заказ?

Хохот Криса, донёсшийся от нашего углового столика, грубо возвращает меня в реальность. Я снимаю бейсболку, провожу рукой по волосам, снова напяливаю кепку. Почему именно она? И почему сегодня? Но спор есть спор, и я намерен его выиграть.

– Сегодня вечером обслуживают не так чтобы быстро.

Девушка награждает меня таким взглядом, будто это я не самый быстрый.

– Это ты мне?

От её неприязненного взгляда становится не по себе, и, будь на моём месте какой-нибудь слабак, он бы так и сделал. Но только не я. «Смотри, смотри, Скейтерша. Ты меня не напугаешь». Однако её глаза меня притягивают. Такие синие. Тёмно-синие. Никогда бы не подумал, что у черноволосых могут быть такие ослепительно-синие глаза.

– Я тебя спрашиваю, – она прислоняется бедром к стойке и скрещивает руки на груди. – Или ты и впрямь такой тупой, каким кажешься?

Ну да, она настоящий панк: понты, кольцо в носу и усмешка, которой можно убить на месте. Абсолютно не в моём вкусе; ну и ладно. Мне нужен всего лишь её телефон.

– Знаешь, тебя будут обслуживать лучше, если ты будешь следить за речью.

Намёк на улыбку трогает уголки её губ, вспыхивает в глазах. Но это не та улыбка, в ответ на которую тоже хочется улыбнуться. Это издевательская насмешка.

– Тебя беспокоит моя речь?

Да.

– Нет.

Девушки не говорят «твою мать». По крайней мере, не должны. На самом деле мне плевать на слова, но я вижу, когда меня проверяют, а это и есть проверка.

– Значит, моя речь тебя не беспокоит, однако ты утверждаешь, – она повысила голос и снова перегнулась через стойку, – что меня, твою мать, обслужат, если я буду следить за языком!

Ладно, проехали. Попробуем сменить тактику.

– Чего ты хочешь?

Она резко вскидывает голову, как будто успела забыть о моём присутствии.

– Что?

– Поесть. Что ты хочешь заказать?

– Рыбу! Как ты думаешь, чего я хочу? Я же в «Тако»!

Крис снова заливается хохотом, на этот раз к нему присоединяется и Логан. Ясное дело. Если я не вывернусь, то всю дорогу домой буду слушать их идиотские шуточки. Я перегибаюсь через стойку и машу рукой девушке, которая работает в автокафе. Я улыбаюсь ей. Она улыбается мне в ответ. Учись, Скейтерша. Это делается вот так.

– Можно вас на минуточку?

Девушка из автокафе отвечает мне ослепительной улыбкой и поднимает палец, продолжая принимать предыдущий заказ.

– Сейчас подойду. Даю слово.

Я поворачиваюсь к Скейтерше, но вместо того, чтобы сказать спасибо, она с нескрываемым раздражением качает головой.

– Спортсмены!

Моя улыбка гаснет. Её становится шире.

– Откуда ты знаешь, что я спортсмен?

Её взгляд скользит по моей груди, и я подавляю гримасу. На серой футболке чёрными буквами написано: «Средняя школа округа Буллит, чемпионы штата по бейсболу».

– Значит, ты всё-таки тупой, – говорит девушка.

С меня хватит. Я делаю шаг к нашему столику, но останавливаюсь. Я никогда не проигрываю.

– Как тебя зовут?

– Что мне сделать, чтобы ты от меня отвязался?

Вот он – мой шанс.

– Дай мне свой телефон.

Правый уголок её губ слегка ползёт вверх.

– Да ты, твою мать, смеёшься?

– Я совершенно серьёзен. Скажи мне, как тебя зовут, и дай телефон, и тогда я уйду.

– По-моему, у тебя с башкой проблемы.

– Добро пожаловать в «Тако Белл». Готовы сделать заказ?

Мы оба поворачиваемся к девушке из «Тако Белл». Она ослепительно улыбается мне, но сникает при виде Скейтерши. Опустив веки, девушка повторяет вопрос:

– Что вам принести?

Я вытаскиваю бумажник, кладу на стойку десятку.

– Тако.

– И кока-колу, – говорит Скейтерша. – Большую. Раз уж он платит.

– Ла-адно.

Девушка из автокафе принимает заказ, смахивает деньги со стойки и возвращается к окошку.

Мы смотрим друг на друга. Клянусь, эта девица ни разу не моргнула.

– Надеюсь, поблагодарить входит в заказ? – спрашиваю я.

– Я не просила тебя платить.

– Скажи, как тебя зовут, и дай свой телефон – и мы в расчёте.

Она облизывает губы.

– Даже не старайся, ты всё равно ничего не можешь сделать, чтобы заполучить мой телефон и узнать моё имя.

Раздаётся звонок. Что ж, время игр кончилось. Нарочито вторгаясь в её личное пространство, я делаю шаг вперёд, кладу руку на стойку рядом с ней. Это производит на неё впечатление. Я это ясно вижу. Насмешка исчезает из её глаз, она обхватывает себя руками. Она маленькая. Меньше, чем я думал. Она вела себя настолько заносчиво, что я не обратил внимания на её габариты.

– Спорим, могу?

Она вздёргивает подбородок.

– Не можешь!

– Восемь тако и одна большая кола, – щебечет девушка из-за стойки.

Скейтерша хватает заказ и разворачивается к выходу прежде, чем я успеваю опомниться. Я на грани проигрыша.

– Подожди!

Она останавливается в дверях.

– Ну что?

В этом «ну что» нет и следа недавней злобы. Может быть, всё-таки получится?

– Дай мне телефон. Я хочу тебе позвонить.

Нет, не хочу, но очень хочу выиграть. Девушка колеблется. Я это вижу. Чтобы не спугнуть её, я скрываю волнение. Ничто не заводит меня сильнее, чем победа.

– Вот что я тебе скажу, – её улыбка лучится смесью кокетства и коварства. – Если проводишь меня до машины и откроешь мне дверь, я дам тебе телефон.

Могу.

Она выходит на влажный ночной воздух, вприпрыжку бежит по тротуару к парковке. Вот не думал, что она такая попрыгунья. Впрочем, неважно – она прыгает, а я иду за ней, наслаждаясь вкусом победы.

Победа длится недолго. Я замираю посреди тротуара. Как только Скейтерша переступает через жёлтые парковочные линии, за которыми стоит дряхлая ржавая машина, оттуда мгновенно материализуются два парня грозного вида.

– Чем-нибудь помочь, дружище? – спрашивает меня тот, что повыше. Руки у него до плеч покрыты татуировками.

– Нет.

Я засовываю руки в карманы и принимаю расслабленную позу. У меня нет никакого желания ввязываться в драку, тем более находясь в меньшинстве.

Татуированный вразвалку идёт через парковку и наверняка дошёл бы до меня, если бы не второй парень, глаза которого скрыты за длинной чёлкой. Он встаёт прямо перед Татуированным, перекрывая ему путь, однако его поза ясно говорит о том, что он тоже не прочь перемахнуться со мной.

– Какие-то проблемы, Бет?

Бет. Даже не верится, что у такой упрямой девицы может быть такое нежное имя. Она как будто читает мои мысли, потому что губы её растягиваются в торжествующей усмешке.

– Уже нет, – отвечает она и запрыгивает на переднее сиденье машины.

Парни идут к машине, не сводя с меня глаз, будто я такой идиот, что могу кинуться на них сзади. Автомобильный двигатель с рёвом оживает, и машину бросает в такую дрожь, словно она держится только на скотче.

У меня нет никакого желания поскорее вернуться внутрь и рассказать друзьям о том, как я облажался, поэтому я остаюсь на тротуаре. Машина медленно проезжает мимо, а Бет прижимает ладонь к пассажирскому окну. На её ладони чёрным маркером написаны слова, знаменующие моё поражение.

«Не можешь».

Бет

Нет ничего лучше ощущения тепла одеяла, только что вынутого из сушки. Тепла сильной руки, лежащей на моём лице, перебирающей мои волосы. Вот если бы жизнь была такой… всегда.

Я могла бы прожить тут всю жизнь, в подвале дома моей тёти. Где кругом стены. Никаких окон. Всё чужое осталось снаружи. Люди, которых я люблю, – внутри.

Ной – волосы скрывают его глаза, не позволяют миру увидеть его душу.

Исайя – его руки покрыты прекрасными татуировками, которые отпугивают нормальных людей и восхищают свободных.

И я – в поэтическом экстазе от ощущения внутреннего спокойствия.

Я пришла сюда в поисках безопасности. Они – потому что у системы семейного патроната не так много свободных домов в распоряжении. Мы остались здесь потому, что оказались потерявшимися кусочками разных пазлов, уставшими не подходить ни к одной картинке.

Год назад Ной и Исайя купили в «Гудвилл»[2] диван, гигантский матрас и телик. Барахло, выброшенное кем-то за ненадобностью. Стащив всё это вниз по лестнице в подземелье, ребята сделали для нас дом. Они стали моей семьёй.

– Я носила бантики, – говорю я. Мой голос звучит странно. Как эхо. Издалека. И я говорю ещё, чтобы лучше расслышать эту странность. – Много бантиков.

– Мне нравится, когда она такая, – говорит Исайя Ною.

Мы втроём устроились на кровати. Ной сидит в ногах, привалившись спиной к стене, допивает очередное пиво. Мы с Исайей обнимаемся. Мы так делаем, только находясь в особом приподнятом расположении духа, потому что тогда это не считается. Когда ты в невесомости, вообще ничего не считается.

Исайя снова запускает руку в мои волосы. От этих нежных подёргиваний хочется закрыть глаза и уснуть навсегда. Блаженство. Настоящее блаженство.

– Какого цвета?

Привычные резкие нотки исчезают из голоса Исайи, теперь в нём остаётся только ровная глубина.

– Розовые.

– И?

– Платьица. Я любила платьица.

Я хочу посмотреть на него, но ощущение такое, будто приходится поворачивать голову в песке. Моя голова лежит у него на животе, и я улыбаюсь, потому что жар его тела через футболку обжигает мою щёку. А может, я улыбаюсь потому, что это Исайя, ведь только он может заставить меня улыбаться.

Мне нравятся его тёмные коротко подстриженные волосы. Его добрые серые глаза. Нравятся кольца в его ушах. Ещё нравится… что он такой горячий.

– Хочешь платье, Бет? – спрашивает Исайя.

Он никогда не насмехается надо мной, когда я вспоминаю о своём детстве. Наоборот, это один из редких случаев, когда он задаёт мне вопросы.

– А ты мне купишь?

Не знаю, почему, но от этой мысли у меня радостно щекочет в груди. Крошечный ясный уголок моего мозга пытается напомнить, что я давно не ношу платья и терпеть не могу бантики. Но остальная часть моего разума, погружённая в сладкую дрёму, наслаждается игрой в воображаемую жизнь: с платьицами, ленточками и кем-то могущественным, способным воплотить в жизнь мои самые безумные мечты.

– Да, – не раздумывая, отвечает Исайя.

Лицо становится тяжелее, потом то же самое происходит со всеми остальными частями тела, включая сердце. Нет, я этого не хочу. Я закрываю глаза и приказываю, чтобы всё стало как раньше.

– Она готова. – Голос Ноя звучит обеспокоенно. – Мы слишком долго тянули.

– Нет, всё нормально.

Исайя поворачивается, кладёт мою голову на что-то мягкое и пушистое. Он даёт мне подушку. Исайя всегда обо мне заботится.

– Бет? – его тёплое дыхание щекочет мне ухо.

– Ага, – сонно шепчу я.

– Переезжай с нами.

Прошлой весной Ной окончил школу и освободился от опеки приёмной семьи. Теперь он съезжает отсюда, и Исайя едет вместе с ним, хотя официально он не может выйти из-под опеки до следующего года, когда ему исполнится восемнадцать и он окончит школу. Но моей тётке совершенно по барабану, где будет жить Исайя, главное – чтобы она продолжала регулярно получать чеки от штата.

Я хочу отрицательно помотать головой, но в песке это сделать не так-то просто.

– Мы с Ноем уже обо всём договорились: у тебя будет отдельная комната, а мы поселимся в другой.

Они говорят об этом уже несколько недель, всё пытаются уговорить меня переехать. Три ха-ха. Даже в невменяемом состоянии я могу воспротивиться их планам. Я приоткрываю глаза.

– Ничего не выйдет. Вам нужно уединение, чтобы приводить девчонок.

– У нас есть диван, – прыскает Ной.

– Я ещё учусь в школе.

– Как и Исайя. Напоминаю, если ты подзабыла: вы с Исайей оканчиваете в этом году.

Умный, паразит. Я бросаю сердитый взгляд на Ноя. Он бесстрастно прихлёбывает пиво.

Исайя продолжает:

– Ты подумала, как будешь добираться до школы? На автобусе?

Чёрт, нет. Ни за что.

– Тебе, лодырю, придётся вставать пораньше, чтобы добросить меня до школы.

– Ты же знаешь, что я готов, – шепчет он, и я снова испытываю слабый отзвук недавнего блаженства.

– Но почему ты не хочешь переехать к нам? – спрашивает Ной.

Его прямой вопрос заставляет меня прийти в себя. «Потому что»! – ору я про себя. Я переворачиваюсь набок, сворачиваюсь клубочком. Через несколько минут меня укрывает что-то мягкое. Одеяло подоткнуто мне под подбородок.

– Ну вот теперь она точно готова, – говорит Исайя.

Моя задница вибрирует. Я потягиваюсь, потом лезу рукой в задний карман за телефоном.

На какое-то мгновение я гадаю: вдруг это красавчик из «Тако Белл» каким-то чудом раздобыл мой номер. Он мне снился, парень из «Тако Белл». Он стоял очень близко ко мне, весь такой надменный и прекрасный, кареглазый и с копной белокурых волос. На этот раз он не клеился ко мне только для того, чтобы получить телефон. Он улыбался мне так, будто я для него что-то значила.

Сказано же, это был просто сон.

Все сладкие картины исчезают, когда я смотрю на время и входящий вызов в телефоне: итак, сейчас три часа ночи, и звонят мне из бара «Последняя остановка». Вот чёрт. Горько сожалея о том, что кайф ушёл, я отвечаю на звонок.

– Подождите.

Исайя спит рядом со мной, его рука небрежно перекинута через мой живот. Я осторожно приподнимаю её, выбираюсь наружу. Ной вырубился на диване, прижимая к себе Эхо, свою девушку. Чёрт, когда только она успела вернуться в город?

Тихо-тихо я поднимаюсь по лестнице, вхожу на кухню и плотно закрываю дверь в подвал.

– Слушаю.

– С твоей мамашей опять проблемы, – раздаётся в трубке раздражённый мужской голос. К несчастью, я его узнаю: это Дэнни, бармен и владелец «Последней остановки».

– Вы не можете больше не продавать ей выпивку?

– Я-то могу, но что делать с мужиками, которые покупают ей виски? Слушай, детка, ты платишь мне за то, чтобы я звонил тебе до того, как вызову полицию, или вышвырну её за дверь. У тебя пятнадцать минут на то, чтобы забрать её отсюда.

Он отключается. Дэнни точно не помешало бы поучиться хорошим манерам.

Я прохожу пешком два квартала до торгового комплекса, в котором есть всё, что может понадобиться окрестным нищебродам: прачечная, магазин «Всё за доллар», винный магазин, убогий супермаркет, где на продуктовые талоны и карточки «Дополнительной программы питания для женщин, младенцев и детей» продают вчерашний хлеб и недельной свежести мясо, а ещё табачная лавка, ломбард и бар для байкеров. Стоп, тут есть ещё чахлая адвокатская контора на случай, если вас угораздило попасться на краже или грабеже.

Остальные магазины давным-давно закрылись, опустив железные жалюзи на окна. Компании мужчин и женщин кучкуются вокруг рядов мотоциклов, которыми забита парковка. Затхлая сигаретная вонь, сладковатый запах ароматизированных сигарет и чего-то ещё смешиваются в тёплом летнем воздухе.

Мы с Дэнни прекрасно знаем, что он ни за что не вызовет копов, но я не могу рисковать. Маму уже дважды арестовывали, теперь у неё условный срок. Возможно, Дэнни не позвонит в полицию, зато с превеликим удовольствием вышвырнет мою маму вон. Взрыв грубого мужского смеха напоминает мне о том, чем это чревато. В этом смехе нет ни намёка на счастье, веселье или хотя бы разум. Это злобный, истеричный хохот, жаждущий чьего-то унижения.

Мою маму тянет к больным. Я этого не понимаю. И не должна понимать. Я просто разруливаю её проблемы.

Тусклые лампы, висящие над бильярдными столами, красные неоновые огни над барной стойкой и два телевизора на стене – вот и всё освещение в баре. Если верить объявлению на двери, вход воспрещён двум категориям посетителей: лицам до двадцати одного года и с отличительными знаками уличных банд. Даже в полумраке я вижу, что эти правила никто не соблюдает. Большинство мужчин одето в куртки с байкерскими клубными эмблемами, а половина сопровождающих их девушек явно не достигла совершеннолетия.

Я протискиваюсь между двумя мужчинами к стойке, где Дэнни разливает напитки.

– Где она?

Дэнни, как всегда одетый в красную байковую рубашку, стоит спиной ко мне и разливает водку по стопкам. Он явно не намерен при этом разговаривать – по крайней мере, со мной.

Я заставляю себя застыть, когда чья-то рука стискивает мне задницу, и парень, воняющий потом, наклоняется ко мне.

– Хочешь выпить?

– Отвали, придурок.

Он хохочет и снова щиплет меня. Я сверлю глазами разноцветные бутылки спиртного, выстроенные вдоль стены, представляя, что нахожусь где-то не здесь и всё это происходит не со мной.

– Убери руки от моей задницы – или я тебе яйца оторву!

Дэнни загораживает собой бутылки и пододвигает пиво парню, находящемуся в опасной близости от потери своего достоинства.

– Она малолетка.

Придурок тут же ретируется от стойки, а Дэнни кивает в глубину бара.

– Там же, где всегда.

– Спасибо.

Я иду сквозь строй взглядов и смешков. Смеются в основном постоянные посетители бара. Они знают, зачем я пришла. В их взглядах я читаю осуждение, насмешку, жалость. Чёртовы лицемеры.

Я иду с высоко поднятой головой, расправив плечи. Я лучше, чем они. Мне плевать на их шепотки и смешки за моей спиной. Пошли они. Пошли они все.

В дальнем зале посетители толпятся в основном вокруг покерных столов, остальное помещение свободно. Дверь в переулок распахнута настежь. Через неё видны мамин многоквартирный дом и даже её входная дверь. Что ж, очень удобно.

Мама сидит за маленьким круглым столиком в углу. Перед ней две бутылки виски и стакан. Мама потирает щёку, потом отводит руку. Меня обжигает ярость.

Он её ударил. Опять. Щека у мамы красная. Вся в пятнах. Кожа под глазом уже начала отекать. Вот поэтому-то я и не могу переехать с Исайей и Ноем. Вот поэтому я вообще никуда не могу уехать. Я должна жить в двух кварталах от мамы.

– Элизабет! – мама шепелявит на букве «з» и пьяно машет мне рукой.

Она хватает бутылку виски и наклоняет её над стаканом, но из горлышка ничего не льётся. Это и к лучшему, потому что горлышко на добрый дюйм сбоку от стакана.

Я подхожу к ней, забираю бутылку и присаживаюсь за столик.

– Там пусто.

– О! – она удивлённо хлопает пустыми голубыми глазами. – Будь хорошей девочкой, принеси маме ещё.

– Мне семнадцать.

– Тогда и себе возьми что-нибудь.

– Идём, мама.

Трясущейся рукой она приглаживает свои светлые волосы, оглядывается по сторонам с таким видом, будто только что проснулась.

– Он меня ударил.

– Я знаю.

– Я дала ему сдачи.

Ни секунды не сомневаюсь, что она ударила его первая.

– Нам пора идти.

– Я тебя не виню.

Это заявление ударяет меня с такой силой, с какой ни один мужчина не смог бы. Я судорожно выдыхаю, лихорадочно ищу способ облегчить жгучую боль, но ничего не выходит. Тогда я беру вторую бутылку – к счастью, в ней что-то осталось, – наливаю стопку, опрокидываю. Потом наливаю снова, передаю ей.

– Нет, винишь.

Мама долго смотрит на виски, потом проводит своими немолодыми пальцами по краю стакана. Ногти у неё обгрызены до мяса. Разросшиеся неопрятные кутикулы. Кожа вокруг ногтей сухая и потрескавшаяся. Мне самой интересно, была ли моя мама когда-то красивой.

Она запрокидывает голову, пьёт.

– Правильно говоришь. Виню. Твой отец никогда бы меня не бросил, если бы не ты.

– Я знаю, – жжение во рту перебивает боль воспоминаний. – Идём.

– Он меня любил.

– Я знаю.

– А ты сделала такое… из-за этого он и ушёл.

– Я знаю.

– Ты погубила мою жизнь.

– Я знаю.

Она начинает плакать. Да, это пьяные рыдания. Те самые, что выплёскивают наружу всё: слёзы, сопли, плевки и жуткую правду, которую не стоит открывать никому.

Я морщусь, сглатываю, напоминаю себе, что нужно глубоко дышать.

– Я знаю.

Мама хватает меня за руку. Я не отстраняюсь. И не сжимаю её руку в ответ. Я позволяю ей делать то, что ей необходимо. Всё это мы с ней уже проходили, и не один раз.

– Прости, детка, – мама проводит рукой под носом. – Я не то имела в виду. Я люблю тебя. Ты же знаешь, я тебя люблю. Не бросай меня. Хорошо?

– Хорошо.

Что ещё мне остаётся сказать? Она – моя мама. Моя мама.

Её пальцы чертят круги на тыльной стороне моей ладони, но она не смотрит мне в глаза.

– Переночуешь у меня?

Вот это Исайя мне строго-настрого запретил. На самом деле он запретил мне даже больше: он заставил меня пообещать, что я буду держаться подальше от матери после того, как её нынешний приятель меня избил. Я типа держу это обещание, переехав к тётке. Но кто-то же должен заботиться о моей маме: следить, чтобы она ела, покупала продукты, оплачивала счета. В конце концов, это я виновата, что отец нас бросил.

– Давай-ка пойдём домой.

Мама улыбается, не замечая, что я не ответила на её вопрос. Иногда мне снится ночью, как она улыбается. Она была счастлива, когда отец жил с нами. А потом я разрушила её счастье.

Мама встаёт из-за стола, и у неё тут же подгибаются колени, но идти она может. Сегодня хорошая ночь.

– Ты куда? – спрашиваю я, когда она делает шаг в сторону бара.

– Заплатить за выпивку.

Ого! Она при деньгах.

– Я заплачу. Стой здесь, сейчас я отведу тебя домой.

Но вместо того, чтобы дать мне денег, мама прислоняется к задней двери. Отлично. Теперь мне придётся за неё платить. Хорошо, что парень из «Тако Белл» купил мне поесть и у меня есть чем рассчитаться с Дэнни.

Я расталкиваю толпу перед баром, Дэнни кривится при виде меня.

– Забери её отсюда, крошка.

– Уже забрала. Сколько она должна?

– Всё оплачено.

Кровь застывает у меня в жилах.

– Когда?

– Только что.

Нет.

– Кто это сделал?

Он отводит глаза.

– А ты как думаешь?

Вот чёрт. Я разворачиваюсь и несусь обратно, натыкаюсь на людей, расталкиваю их. Он уже ударил её. И сделает это снова. Я пулей вылетаю через заднюю дверь на улицу, но там пусто. В темноте – никого. И в свете уличных фонарей – тоже. Только сверчки стрекочут вокруг.

– Мама!

Со звоном разбивается стекло. Потом – ещё одно. Жуткие вопли эхом отлетают от маминого дома. Боже, он её убивает. Я точно знаю.

Сердце так страшно колотится в рёбра, что трудно дышать. Меня всю трясёт: руки, ноги. Перед глазами встаёт душераздирающая картина того, что мне предстоит увидеть на парковке: мама в луже крови, а над ней стоит её ублюдочный приятель. Горячие слёзы разъедают глаза, я сворачиваю за угол и падаю, в кровь обдирая ладони об асфальт. Плевать. Я должна её найти. Мою маму…

Мама замахивается бейсбольной битой и вдребезги крушит заднее стекло какого-то старого «Шевроле Эль Камино».

– Что… что ты делаешь?

Где, чёрт возьми, она раздобыла биту?!

– Он, – она размахивается и разбивает ещё одно стекло. – Он мне изменил!

Я моргаю, не зная, чего мне хочется больше – обнять её или прибить.

– Так брось его!

– Ах ты дрянь!

Из переулка между двумя домами на нас выбегает мамин приятель и с размаха отвешивает ей оплеуху. Удар его ладони по её щеке дрожью отзывается на моей коже. Бейсбольная битва выпадает из маминых рук и три раза подпрыгивает на асфальте. Каждый сухой деревянный стук бьёт мне по нервам. Наконец бита окончательно приземляется и катится к моим ногам.

Мамин ухажёр орёт на неё, материт на все корки, но его слова сливаются для меня в сплошной монотонный гул. В прошлом году он меня избил. Он бьёт маму. Но больше он нас не тронет.

Он заносит кулак. Мама выбрасывает вперёд руки. Пытаясь закрыть лицо, падает перед ним на колени. Я хватаю биту. Делаю два шага вперёд. Завожу биту за плечо и…

– Полиция! Брось биту! Лечь на землю!

Нас обступают трое копов в форме. Чёрт! Сердце тяжело колотится в груди. Я должна была это предвидеть, но не подумала, и эта ошибка дорого мне обойдётся. Знала же, что копы регулярно патрулируют этот жилой комплекс.

Ублюдок тычет пальцем в меня.

– Это она все устроила! Эта чокнутая дрянь разбила мою машину! Мы с её матерью пытались её остановить, но она совсем с катушек слетела!

– Брось биту! Руки за голову.

Я настолько ошеломлена этой наглой ложью, что забываю о бите, которую всё ещё держу в руках. Деревянная рукоять – шершавая на ощупь. Я роняю биту и опять слышу звонкий стук, с которым она отскакивает от асфальта. Завожу руки за голову, смотрю в упор на маму. Жду. Жду, что она всё объяснит. Жду, что она нас защитит.

Мама стоит на коленях перед своим ублюдком. Она слабо качает головой и одними губами шепчет мне: «Пожалуйста».

Пожалуйста? Что пожалуйста? Я делаю большие глаза, умоляя её объяснить.

И тогда она беззвучно произносит два слова: «Условный срок».

Полицейский ногой отшвыривает биту в сторону, быстро обыскивает меня.

– Что произошло?

– Это сделала я, – отвечаю я. – Я разбила его машину.

Райан

Пот капает у меня с головы, течёт по лбу, так что приходится снова и снова снимать бейсболку и вытирать его. Вечернее солнце печёт так, будто меня в аду жарят на сковороде. В августе играть хуже всего.

Ладони потеют. Бог с ней, с левой: она всё равно в перчатке. Зато правую, бросковую, приходится то и дело вытирать о штаны. Сердце грохочет в ушах, я подавляю приступ головокружения. От запаха подгорелого попкорна и хот-догов, наплывающего от ларьков, у меня судорожно сводит желудок. Напрасно я вчера засиделся допоздна.

Взглянув на табло, вижу, что температура поднялась с девяноста пяти до девяноста шести градусов[3]. А по ощущениям наверняка не меньше сотни. Теоретически при ста пяти градусах судья должен прекратить игру. Но это теоретически.

По правде говоря, будь оно хоть ниже нуля, мне было бы не легче. Желудок всё равно крутило бы. И руки так же потели бы. Это всё из-за напряжения, оно всё растёт и растёт, сводя мне всё внутри.

– Давай, Рай! – кричит Крис, наш шорт-стоп[4], со своего места между второй и третьей базами.

Его одинокий боевой клич подхватывают остальные игроки: и те, кто на поле, и сидящие на скамейке запасных. Впрочем, «сидящие» – это я зря. Они все стоят, вцепившись в ограждение.

Идёт вторая половина седьмого иннинга[5], у нас один ран[6], два аута[7], а я уже успел лохануться и позволил бегущему достичь первой базы. Проклятый кручёный мяч. С этим отбивающим я уже заработал один страйк[8] и два бола[9]. Так что больше ошибаться мне нельзя. Ещё два страйка и игра закончена. Два бола – и отбивающий займёт первую базу, выведя свою команду вперёд.

Зрители тоже включаются. Они хлопают, свистят и подбадривают меня. Но мой отец кричит громче всех.

Крепко сжимаю мяч, делаю глубокий вдох, потом завожу правую руку за спину и наклоняюсь вперёд, ожидая сигнала Логана. Напряжённое ожидание броска. Все хотят выиграть эту игру. Но я хочу этого сильнее всех.

Я не проиграю.

Логан занимает позицию позади отбивающего и вдруг делает нечто неожиданное. Он стягивает маску на затылок, опускает руку между ног и показывает мне средний палец.

Вот скотина.

Логан широко ухмыляется, отчего у меня инстинктивно расслабляются плечи. Это всего лишь первая игра осеннего сезона. Практически тренировочный матч. Я киваю, Логан натягивает маску на лицо и дважды показывает мне «пацифик».

Так, нужен фастбол[10].

Оглядываюсь через плечо на первую базу. Этот раннер за секунду угадывает направление будущего мяча, но сейчас этого ему будет маловато. Я завожу руку за спину и бросаю, вложив в бросок всю энергию и адреналин разом. Сердце делает два удара – затем я слышу восхитительный звук, с которым мяч врезается в перчатку Логана, и судья объявляет:

– Второй страйк.

Логан отдаёт мне мяч, и теперь я уже спокоен перед следующей подачей. Всё будет тип-топ. Моя команда вернётся домой с победой.

Логан скрещивает мизинец и безымянный палец. Я мотаю головой. Нет, я хочу закончить этот матч, поэтому никаких кручёных подач, только фастбол. Логан секунду колеблется, потом показывает мне «виктори». Молодец. Он знает, что я могу дать жару.

Держа руку между ног, он застывает, потом кивает в сторону от баттера, показывая, что мяч не должен вылететь за пределы зоны. Я киваю. Само собой, бросить надо аккуратно. Мяч вылетает из моей руки, ударяется прямо в середину перчатки Логана, но судья выкрикивает:

– Бол!

Я перестаю дышать. Это точно был страйк.

Ограда дребезжит под кулаками моих товарищей по команде, вопящих о несправедливости. Тренер орёт на судью, стоя на краю нейтральной зоны между полем и отсеком запасных. Зрители шумят и свистят. Моя мама сидит на трибунах с низко опущенной головой, погружённая в молитву, её рука стискивает жемчужное ожерелье.

Да провались всё. Я срываю с головы бейсболку, пытаясь успокоить кровь, бурлящую в венах. Несправедливое судейство бесит, но такое тоже случается. У меня ещё есть шанс всё исправить. Всего один…

– Это был страйк!

Мой отец спускается с трибуны и направляется к ограде позади судьи. Игроки и зрители притихли. Отец требует справедливости. Точнее, справедливости, как он её понимает.

– Вернитесь на трибуну, мистер Стоун, – говорит судья.

У нас в городе все знают моего отца.

– Я вернусь на своё место, когда у нас будет судья, который судит справедливо. А вы подсуживаете на протяжении всей игры!

Отец никогда не повышает голоса, однако сейчас его слышат все трибуны. Мой отец – человек властный, и весь город его обожает.

Стоя за оградой, он возвышается над толстеньким коротышкой судьёй и ждёт, чтобы положение, которое он находит неправильным, привели в порядок. Мы с отцом – точные копии друг друга: светлые волосы, карие глаза, длинные ноги, широкие плечи, сильные руки. Бабушка говорит, что такие мужчины, как мы с отцом, созданы для тяжёлого труда. А отец говорит, что мы созданы для бейсбола.

Наш тренер выходит на поле вместе с тренером команды соперников. Я думаю, это правильно. Судья неверно судил игру и той, и другой команды на протяжении всего матча, но забавно, что никому не хватило смелости заикнуться об этом, пока мой отец не возмутился.

– Твой старик – настоящий мужик, – говорит Крис, заходя на питчерскую горку.

– Ага.

Мужик. Я снова смотрю на маму и на пустое место, где раньше всегда сидел мой брат Марк. Его отсутствие царапает меня гораздо сильнее, чем я мог подумать. Я протягиваю руку в перчатке в сторону Логана, который стоит рядом с четвёркой мужчин, горячо спорящих по поводу судейства. Логан машинально передаёт мне мяч.

Крис обводит глазами зрителей.

– Видал, кто пришёл на игру?

Больно надо смотреть! Я и так знаю, что Лейси ходит на все игры Криса.

– Гвен, – говорит он с деланым безразличием. – Лейси слышала, будто она снова без ума от тебя.

Я машинально поворачиваюсь к трибунам, пытаясь разглядеть её. Два года назад Гвен и бейсбол были смыслом моей жизни. Ветер перебирает длинные светлые волосы Гвен, и, будто почувствовав мой взгляд, она смотрит прямо на меня и улыбается. В прошлом году я обожал её улыбку. Ведь она была предназначена мне одному. С тех пор прошло уже несколько месяцев. Мама до сих пор любит Гвен. А я даже не знаю, что чувствую к ней. Парень, сидящий рядом с Гвен, шарит взглядом по трибунам, потом обнимает её за плечи. Давай, поковыряй мои болячки, козёл. Без тебя знаю, что у нас с Гвен всё.

– Играем!

Это объявляет новый судья, стоящий на базе отбивающего. Прежний судья пожимает папе руку за оградой. Я же говорю, мой отец за то, чтобы всё было по-честному, и считает справедливость непременным качеством настоящего мужчины. Это правило распространяется на всех мужчин, кроме моего брата.

Когда отец возвращается на своё место, болельщики провожают его аплодисментами. Некоторые протягивают ему руки. Другие хлопают по спине. Вне поля мой отец – первый. А на поле хозяин – я.

Баттер делает несколько разминочных взмахов. Два страйка. Три бола. Этот парень знает, что я ещё могу всё изменить. Присвистнув, киваю Логану.

Крис ржёт за моей спиной. Он точно знает, что я не замышляю ничего хорошего. Логан подходит ко мне, сдвинув маску на затылок.

– Какие планы, босс?

– Рассказывай.

Вот как поступают хорошие кетчеры.

– Смотри, этот баттер был слегка приторможенный, но сейчас он передохнул и выложится по полной. Твой фастбол вылетит за площадку, и он это знает.

Я катаю мяч в пальцах.

– Значит, он ожидает фастбола?

– Будь я на его месте, я бы ждал именно это, – встревает Крис.

Я пожимаю плечом, мышцы протестующе ноют.

– Тогда попробуем чейндж-ап[11]. Он решит, что это фастбол, и не успеет правильно среагировать.

Улыбка пробегает по лицу Криса, он прижимает перчатку к губам.

– Ты его сделаешь!

– Мы его сделаем, – повторяю я, прикрывая рот перчаткой.

Я разворачиваюсь к полю, свистом привлекаю внимание команд. Крис возвращается на свою позицию, проводит ладонью по груди и дважды хлопает правой рукой по левой. Центральный принимающий схватывает на лету, второй бейсмен передаёт сообщение дальше. К тому времени, когда я сосредоточиваюсь на баттере, Логан уже передал наш план второму и третьему бейсменам.

Логан натягивает на лицо маску, занимает позицию и вытягивает руку в перчатке. Да, я сделаю эту игру.

– До вечера, чувак.

Крис пинает меня по ноге, проходя мимо. В одной руке у него чехол с битой, в другой – рука Лейси. Мы с Крисом познакомились с Лейси в шестом классе, когда наши школы объединили. Мне она понравилась в тот день, когда я увидел, как она сбивает коленки, гоняя в футбол с мальчишками. А Крис влюбился в неё в тот день, когда она пнула его за то, что он пытался вышибить её с бейсбольного поля. Они стали встречаться в десятом классе, сразу после того, как Крис набрался храбрости пригласить её на свидание.

Лейси стягивает резинку с запястья и закручивает каштановые волосы в небрежный пучок. Мне нравится, что она не похожа на других девчонок. Девушка, готовая встречаться со мной, Крисом и Логаном, не должна быть нежным цветочком. Только не поймите меня неправильно: Лейси – сногсшибательная красотка, но ей трижды плевать на то, что о ней думают.

– Мы сегодня идём на вечеринку. Хочу разговоров, общества и танцев! Ведь жизнь – это не только тренировки и пари.

Наши с Логаном пальцы застывают на шнуровках бутсов, мы одновременно вскидываем головы. Крис бледнеет.

– Ты с ума сошла, Лейси. Сейчас же скажи, что ты пошутила.

Логан, сидящий рядом со мной, суёт ноги в «найки», заталкивает бутсы в сумку.

– Ты просто не знаешь, что такое радость выигранного спора.

– Споры – это совсем не смешно, – говорит Лейси, и в её голосе отчётливо слышится упрёк. – Это просто безумие. Вы подожгли мою машину!

Логан предостерегающе поднимает руку.

– Стоп, я вовремя открыл окно. И вообще там только обшивка чуть опалилась.

Мы с Крисом фыркаем при воспоминании о том, как вопила Лейси, закладывая сорок миль в час на повороте. Краткое содержание: обёртка от гамбургера, зажигалка, секундомер и пари. Логан случайно уронил горящую обёртку, которая завалилась под сиденье Лейси. Однако достаточно одного фирменного взгляда Лейси «вот-сейчас-вы-так-огребёте-что-мало-не-покажется», чтобы мы заткнулись.

– Скорее бы ты завёл девушку, которая будет возить тебя, чокнутого идиота!

– Мне нельзя, – Логан комично шевелит бровями. – Я второй пилот Райана, я развлекаю подружек его подружек на свиданиях.

– Второй пилот, – цедит Лейси, потом тычет своим блестящим ногтем в нас с Логаном, однако задерживается почему-то на мне. – Кому-то из вас нужно поскорее найти себе девушку и поумнеть наконец! Я сыта по горло вашей тестостероновой дурью!

Между прочим, Лейси терпеть не могла всех девушек, с которыми я встречался этим летом. Она боится, что я подобью Криса её бросить, хотя это просто глупо. Крис молится на неё как на божество.

– Тебе же не понравилась моя последняя, – напоминаю я. – Так зачем снова затеваться?

– Затем, что ты можешь найти кого-нибудь получше той дуры.

Я понижаю голос.

– Гвен не дура.

Мы с Гвен расстались, но это не повод говорить о ней гадости.

– Легка на помине, – шепчет Логан.

– Привет, Райан.

Поворачиваю голову и вижу Гвен во всём её великолепии. Голубое хлопчатобумажное платье развевается вокруг её загорелых ног, обутых в ковбойские сапоги, которых я раньше на ней не видел. Колечки длинных светлых волос, завитых на кончиках, подпрыгивают в такт шагам. В окружении трёх своих лучших подруг Гвен идёт мимо, но её зелёные глаза смотрят только на меня.

– Гвен, – говорю я в ответ.

Дойдя до торговой палатки, она перебрасывает волосы через плечо и переключает вниание на что-то другое. А я всё смотрю на неё, пытаясь вспомнить, из-за чего мы расстались.

– Какая драма! – Лейси нарочно загораживает мне вид на задницу Гвен. – Эта девица всегда была ходячим театром! Помнишь, как ты сказал: «Лейси, в ней нет ничего настоящего»? А я тебе ответила: «Я знаю» – и с удовольствием добавила: «А я тебе говорила!». Вспомнил? Ты тогда сказал: «Не позволяй мне к ней вернуться», а я сказала: «Только попробуй, и я тебе собственноручно яйца откручу», а ты и говоришь…

– Нет.

Я сказал «нет» потому, что Лейси вполне могла привести свою угрозу в действие, а мне бы хотелось сохранить свои яйца в целости. Я в самом деле просил её напомнить мне о том разговоре, если вдруг дам слабину. В следующие выходные нам с Логаном нужно будет пригласить каких-нибудь девчонок в кино. Чёрт, если бы Скейтерша дала мне свой телефон, я бы, может, и набрал ей. Ей-богу, она была та ещё штучка, а когда дело касается Гвен, мне всегда помогает на кого-нибудь отвлечься.

– Пошли, Логан, – говорит Крис. – Я отвезу тебя домой.

Отец стоит, обняв маму за плечи, возле скамейки запасных. Они беседуют с нашим тренером и каким-то человеком, одетым в рубашку поло и брюки цвета хаки. Интересно, кто-нибудь, кроме меня, замечает, что мама слегка отстранилась от отца? Скорее всего, нет. Мама сегодня – само светское очарование, сплошь улыбки и смешки.

Отец бросает на меня взгляд через плечо, показывает, чтобы я присоединился к ним, одарив меня при этом одной из своих редких улыбок разряда «я тобой горжусь». Это меня напрягает. Да, мы выиграли, но мы часто выигрываем. Как и положено чемпионам штата. С какой стати сегодня лопаться от гордости?

Как я уже сказал, мы с отцом похожи, как два клона, с поправкой на возраст и цвет кожи. Годы, проведённые под дождём и солнцем, на ветру и холоде, наложили отпечаток на отцовское лицо. Владельцу строительной компании волей-неволей приходится много бывать на воздухе.

– Райан, это мистер Дэвис.

Мы с мистером Дэвисом одновременно протягиваем друг другу руки. Он высокий, худой, на вид примерно одних лет с моим отцом, хотя и не настолько обветренный.

– Зови меня Роб. Поздравляю с хорошей игрой. Твои фастболы – это нечто.

– Спасибо, сэр.

Всё это я уже слышал раньше. Мама говорит всем подряд, что я одарён самим Господом Богом, и хотя сам я ещё в этом не уверен, но не стану отрицать: игра мне по душе. Жаль, что нам с отцом пока не удалось заинтересовать профессиональных бейсбольных тренеров.

Я привык к встречам и знакомствам. Поскольку мой отец – владелец компании и член городского совета, у него повсюду есть связи. Не поймите меня неправильно: мой отец не из тех, кто рвётся к власти. Он несколько раз отказывался баллотироваться на пост мэра, хотя мама годами упрашивает его подумать об этом. Нет, мой старик на самом деле живёт жизнью нашего общества.

Роб кивает на поле.

– Сделаешь пару бросков для меня?

Мама, отец и тренер обмениваются многозначительными улыбками, а я чувствую себя так, будто кто-то только что пошутил, а я не понял, над чем все смеются. Может, надо мной?

– Конечно.

Роб достаёт из сумки радар и свою визитную карточку. Держит радар в левой руке, а правой протягивает мне карточку.

– Сегодня я приехал сюда, чтобы поглядеть на парня из другой команды. Честно говоря, на него зря потратил время, зато, как мне кажется, разглядел кое-какой потенциал в тебе.

Отец хлопает меня по спине, и это публичное проявление чувств заставляет меня поднять на него глаза. Мой отец не из сентиментальных. Наша семья не из такого теста. Я сжимаю в руке карточку и прикусываю язык, чтобы не выругаться от изумления прямо перед мамой. Мужчина, шагающий к сектору за домашней базой, – это же сам Роб Дэвис, агент «Цинциннати Редс»!

– Я же говорил, что весенние пробы были не последними! – отец жестом велит мне следовать за Робом. – Давай, покажи ему!

Бет

Пожилой тюремный охранник – тот, который добрый – идёт рядом со мной. Он не стал затягивать наручники очень туго, как тот, другой придурок. Он не сверлит меня взглядом, пытаясь напугать до смерти. Не пытается разыграть сцену из сериала «Копы». Он просто шагает рядом со мной, не замечая моего существования.

А я двумя руками за молчание, особенно после того, как всю прошлую ночь слушала вопли девчонки, у которой приключился неудачный трип от кислоты.

Или это было днём?

Понятия не имею, какое сейчас время суток.

Мне принесли завтрак.

Обсуждали обед.

Наверное, всё-таки утро. Или полдень.

Охранник открывает дверь в помещение, которое выглядит как комната для допросов. Эта комната совсем не похожа на камеру, где я сижу вместе с пятнадцатилетней девчонкой, после того, как меня задержали за порчу имущества. Охранник прислоняется спиной к стене. Я сажусь за стол.

Хочу курить.

Очень.

До чёртиков.

Руку бы себе отгрызла за одну затяжку.

– Что тебя так плющит?

Охранник смотрит на мои пальцы.

Я перестаю барабанить пальцами по столу.

– Курить хочу.

– Да, тяжело, – говорит он. – Я так и не смог бросить.

– Угу. Просто чума.

В комнату заходит коп, который арестовал меня прошлой ночью, то есть этим утром.

– Она заговорила.

Ага. Случайно вышло. Я поспешно закрываю рот. Прошлой ночью или сегодня утром – чёрт его знает, когда – я не сказала ни слова, когда они донимали меня вопросами про мою мать, её дружка и про то, как я живу. Я вообще ничего им не сказала, ни словечка, потому что боялась ляпнуть что-нибудь такое, из-за чего моя мать отправится за решётку. Этого бы я себе никогда не простила.

Я не знаю, что стало с ней и её дружком после того, как копы надели на меня наручники и усадили в патрульную машину. Если Господь услышал мои молитвы, то мама сейчас свободна, а этот подонок – в камере возле параши.

Коп похож на двадцатилетнего Джонни Деппа, и от него пахнет чистотой: мылом и чуть-чуть кофе. Это не тот, что пытался расколоть меня вчера ночью. Этот только арестовал меня. Он садится напротив меня, охранник выходит.

– Я – офицер Монро.

Я сверлю глазами стол.

Офицер Монро перегибается через стол, расстёгивает на мне наручники и швыряет их на свою половину стола.

– Может, расскажешь, что на самом деле произошло вчера ночью?

Всего одна затяжка. Боже, это в тысячу раз лучше, чем страстный поцелуй с реально крутым парнем. Но я не целуюсь с крутыми парнями, и у меня нет сигарет, потому что в настоящий момент меня допрашивают в предвариловке.

– Нам известно, что бойфренд твоей матери, Трент, – человек опасный, однако он далеко не дурак. Уже не первый раз нам не хватает доказательств, чтобы упечь его за решётку. Ты могла бы помочь себе и нам. Помоги нам засадить его в тюрьму, и он оставит в покое тебя и твою мать.

Я согласна: он – настоящий дьявол. Но помимо того, что Трент – никчёмный бывший футболист, променявший борьбу с мужчинами за мяч на безнаказанное избиение женщин, я могу поделиться с копами только слухами, которые ходят по улицам. Патрульные, работающие в южной части города, и так прекрасно знают все легенды о Тренте Паскуднике. Возможно, пикантная история о том, что этот ублюдок избивал меня и мою мать, могла бы обеспечить нас вшивой бумажонкой под названием «Судебный приказ о защите членов семьи», но семейные насильники обычно не задерживаются в тюрьме, не говоря уже о том, что Трент просто подтёрся бы этим приказом.

Его разыскивала полиция ещё до того, как моя мать с ним связалась, но он до сих пор разгуливает на свободе, ни дать ни взять ожившая нефть, которую никакими силами нельзя вернуть туда, откуда она вырвалась. Так что, помогая полиции, я только ускорю появление этой грязи и её поганой ярости у нашего порога.

– Он ведь живёт в том же доме, что и твоя мать, да? Разве не лучше будет, если вы с мамой снова будете жить вместе, забыв о Тренте как о страшном сне?

Понятия не имею, откуда ему известно, что я не живу с матерью, поэтому стараюсь не выдать себя взглядом. Не желаю признавать его правоту.

– Мы даже не знали, что он встречается с твоей матерью. Ведь он, хм-хм, проводит время с другими женщинами.

Я сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Скажите, какая новость!

– Элизабет, – говорит коп, не дождавшись ответа.

– Бет, – терпеть не могу своё имя. – Меня зовут Бет.

– Бет, у нас в вестибюле с пяти утра ждёт человек, на которого ты израсходовала право одного звонка.

Исайя! Я вскидываю глаза на офицера Монро. Стены, которые я возвела вокруг себя, осыпаются, следом тает ледяная холодность, за которой я пряталась всю ночь, и на их место приходит усталость. Следом спешат страх и боль.

Я хочу к Исайе. Я не хочу быть здесь. Я хочу домой.

Я смаргиваю, догадавшись, что жжение в глазах у меня от слёз. Вытираю лицо, пытаюсь найти в себе силы и решимость, но нахожу только тяжёлую пустоту.

– Когда я смогу вернуться домой?

Стук в дверь. Офицер Монро приоткрывает дверь, с кем-то оживлённо перешёптывается, потом кивает. Через секунду в комнату входит моя тётя – более пожилая и более ухоженная копия моей матери.

– Бет?

Офицер Монро выходит, затворив за собой дверь.

Ширли направляется прямо ко мне. Я встаю, позволяю ей меня обнять. От неё пахнет домом: затхлым сигаретным дымом и лавандовым кондиционером для стирки. Я утыкаюсь лицом в её плечо, мечтая о том, чтобы целую неделю пролежать в кровати в подвале её дома.

Ещё я мечтаю о сигарете.

– Где Исайя?

Я очень благодарна тёте, но настроилась увидеть лучшего друга.

– Снаружи. Он позвонил мне сразу же, как только поговорил с тобой, – Ширли крепко прижимает меня к себе, потом отпускает. – Какой кошмар!

– Да уж. Ты видела маму?

Она кивает, потом наклоняется и шепчет мне на ухо:

– Твоя мать рассказала мне, что произошло на самом деле.

Мышцы вокруг моего рта застывают, я пытаюсь унять трясущуюся нижнюю губу.

– Что мне делать?

Ширли проводит ладонями вверх и вниз по моим рукам.

– Держись своей версии. Они привезли Трента и твою мать на допрос. Если ты не проболтаешься, они не смогут их арестовать. Но твоя мать жутко психует. Если ты всё расскажешь, они упекут её за решётку за порчу имущества и нарушение в период условного срока. Она очень боится попасть в тюрьму.

Как и я, но мама просто не выдержит заключения.

– А что будет со мной?

Тётушка роняет руки, отгораживается от меня столом. Теперь нас разделяет всего несколько шагов, но они ощущаются как пропасть размером с каньон. В прошлом месяце мне исполнилось семнадцать. До вчерашней ночи я чувствовала себя взрослой: очень старой и очень большой. Но теперь я этого не чувствую. Сейчас я ощущаю себя очень маленькой и одинокой.

– Ширли!

– У нас с твоим дядей нет денег на адвоката. Исайя, Ной и даже девушка Ноя предложили всё, что у них есть, но мы с твоим дядей не на шутку перепугались, когда копы сказали, будто ты замахивалась битой на Трента. А потом у нас появилась одна мысль.

Моё сердце камнем падает вниз, как будто кто-то откидывает под ним крышку люка.

– Что ты сделала?

– Я знаю, ты не хочешь иметь ничего общего с семьёй своего отца, но его брат Скотт – очень хороший человек. Оставил бейсбол, ушёл в бизнес. У него есть адвокат. Известный.

– Скотт? – у меня падает челюсть. – Но как… что…

Я начинаю задыхаться, пытаясь уловить смысл в потоке слов, падающих из тётиного рта.

– Но это невозможно! Он уехал.

– Да, – медленно отвечает тётя. – Но в прошлом месяце он вернулся в свой родной город и позвонил мне, потому что искал тебя. Он хотел, чтобы ты жила с ним и его женой, но мы его послали. Когда он стал настаивать, твоя мать поговорила с ним и сказала, что ты в бегах.

Я чувствую, как у меня кривятся губы при одной мысли о том, что он где-то рядом.

– Хорошо придумали. Но зачем привлекать Скотта сейчас? Он нам не нужен. Мы сможем разобраться без него и его знаменитого адвоката!

– Копы сказали, что ты хотела ударить Трента битой, – повторяет Ширли, сцепляя пальцы рук. – Это очень серьёзно, и я подумала, что нам нужна помощь.

– Нет! Скажи, что ты это не сделала!

Я в аду. Или скоро там буду.

– Дорогая, мы бы непременно учли твоё желание держаться от него подальше, но когда всё это случилось… Короче, я ему позвонила. Послушай, он сейчас весь в шоколаде. Денег у него куры не клюют, но ему нужна ты.

Я смеюсь. Только это совсем не смешно. Ни капельки. Это самая печальная новость, которую я когда-либо слышала. Я падаю на стул, роняю голову на руки.

– Нет, не нужна.

– Он добился того, чтобы с тебя сняли все обвинения.

В голосе тёти нет и намёка на радость.

Я прячу лицо, не в силах посмотреть на неё и увидеть ту правду, которую она припасла для меня.

– Что ты сделала? – повторяю я.

Ширли опускается на колени рядом со мной, понижает голос.

– После того, как я позвонила твоему дяде Скотту, он приехал к твоей матери. И увидел то, что ему не следовало видеть. То, что может навредить твоей матери.

Я дёргаюсь в сторону, как будто меня ударило волной, в ушах раздаётся рёв океана. Мой мир с грохотом рушится вокруг меня. Он был в моей старой комнате. Мама запретила мне заходить туда после того, как я переехала к Ширли. С тех пор я там никогда не бывала. Есть вещи, о которых даже я не хочу ничего знать.

– Он ничего не рассказал полиции, – говорит Ширли.

Потрясённая её признанием, я осторожно выглядываю сквозь пальцы.

– Правда?

Ширли опускает уголки губ, потирает ладонью лоб.

– У твоей матери не было выбора. Он пришёл в участок со своим адвокатом и выдвинул требование: либо твоя мать передаёт ему право опеки, либо он рассказывает копам обо всём, что видел.

Тётя смотрит на меня в упор, её глаза бесстрастны.

– Она подписала документы. Теперь Скотт – твой законный опекун.

Райан

В спортивном комплексе есть душевые кабины, и после игры мне не нужно спешить домой. Вымывшись и переодевшись, я снова чувствую себя как в раю.

Все уже разъехались. Трибуны опустели. Ларёк закрыт. Со стоянки доносятся вопли Кенни Чесни[12], следовательно, Крис пропустил мимо ушей мои слова о том, что мы с ним увидимся позже. Крис по-настоящему хорошо делает три вещи: играет в бейсбол, любит свою девушку и знает, что мне нужно, лучше, чем я сам. Почти всегда.

Со стороны муниципального бассейна доносится восторженный детский визг, за которым сразу же следуют оглушительный плеск и звук трамплина. В этом бассейне мы с моим братом Марком проводили большую часть летних каникул. В остальное время мы играли в бейсбол.

Я стою на той же питчерской горке, только сейчас на мне синие джинсы и моя любимая футболка «Ред Сокс». Вечереющее небо меняет цвет с синего на жёлто-оранжевый. Жара спала, дует лёгкий южный ветер. Это моя любимая часть игры – одиночество после матча.

В крови у меня всё ещё бурлит восторг победы и успеха, ведь мною наконец-то заинтересовался агент. Лёгкие наполняются чистым кислородом, из мышц уходит напряжение, державшее меня в тонусе на протяжении всей игры. Я чувствую себя расслабленным, умиротворённым и живым.

Я смотрю на основную базу и мысленно вижу Логана, занявшего позицию, и баттера, отрабатывающего взмах. Мои пальцы сами собой сжимаются, будто я всё ещё стискиваю в руке мяч. Логан советует бросить кручёный, я соглашаюсь, но на этот раз…

– Я знала, что ты здесь.

Гвен в своих коричневых ковбойских сапогах и голубом платье проходит мимо ворот на скамейку запасных.

– Откуда? – спрашиваю я.

– Ты запорол тот кручёный.

Одним изящным движением она опускается на скамейку и хлопает ладошкой рядом с собой. Гвен, как всегда, играет. Чувствую, что проиграю, но ноги сами собой несут меня к ней.

Гвен выглядит хорошо. И даже лучше, чем хорошо. Прекрасно. Я сажусь рядом с ней в тот момент, когда она снова перекидывает через плечо свои белокурые локоны.

– Я помню, как однажды на этой скамейке ты растолковывал мне позиции в игре. Это был наш лучший разговор о бейсболе!

Я наклоняюсь вперёд, переплетаю пальцы рук.

– Наверное, ты прослушала добрую половину разговора, потому что я говорил не о бейсболе.

Гвен ослепительно улыбается.

– Я помню, но до сих пор с удовольствием вспоминаю демонстрационный момент.

Наши взгляды на мгновение встречаются, но я быстро отвожу глаза, чувствуя, как кровь медленно приливает к щекам. Гвен единственная, с кем у меня было нечто настоящее. Она всегда краснела, когда говорила о чём-нибудь, имеющем отношение к сексу, но сегодня всё не так. Накатывает тошнота. Чему же новому научил её Майк?

– Ты был на себя не похож во время игры.

Ткань её платья тихо шуршит, Гвен скрещивает ноги и слегка наклоняется в мою сторону. Теперь наши бёдра соприкасаются, вызывая жар. Интересно, она тоже это заметила?

– У тебя опять проблемы с отцом?

Сколько дней и вечеров мы с Гвен провели на этой скамейке? Она всегда знала, что, когда отец слишком давит на меня из-за судейства или у меня не идёт игра, я прихожу сюда, чтобы во всём разобраться.

– Нет.

– Тогда что не так?

Всё не так. Ссоры с родителями. Отсутствие Марка. Борьба за место в профессиональной лиге. Дружеские или недружеские отношения с Гвен. На какую-то долю мгновения мне хочется рассказать ей о Марке. Гвен, как и весь город, ничего об этом не знает. Я долго смотрю ей в глаза, пытаясь отыскать там ту девушку, с которой я познакомился в девятом классе. Та Гвен меня бы не подвела. К сожалению, я очень быстро превратился в её любимую игрушку.

– Я не готов к твоим играм, Гвен.

Гвен поднимает руку, накручивает локон на палец. Блеск крупного красного камня на её кольце обрушивается на меня как удар ледоруба. Я отодвигаюсь, чтобы наши бёдра больше не соприкасались.

– Майк подарил тебе шикарное кольцо.

Она роняет руку, накрывает её другой ладонью, как будто, спрятав кольцо, заставит меня забыть о нём.

– Да, – тихо отвечает она. – Вчера вечером.

– Поздравляю.

Я хотел бы сказать это ещё более гневно.

– А что мне оставалось делать?

– Не знаю, – с каждым словом я говорю всё громче. – Для начала не заигрывать здесь со мной.

Она пропускает моё замечание мимо ушей, но её голос становится резче.

– Майк – хороший парень, и он всегда рядом. Он никуда не пропадает, и у него нет тысячи разных обязательств, как у тебя!

Сколько бы мы с Гвен ни расставались в прошлом, мы никогда не ссорились. Никогда не повышали друг на друга голос. Раньше я бы никогда не стал на неё орать, но сегодня мне хочется только это.

– Я говорил, что люблю тебя! Что ещё тебе было надо?

– Быть на первом месте. А у тебя там всегда был бейсбол! Боже мой! Нет, неужели нужно было объяснить ещё понятнее? Я же бросила тебя в начале нового сезона!

Я встаю, потому что больше не могу сидеть рядом с ней. Как объяснить мне ещё понятнее? Наверное, с картинками и подробными инструкциями!

– Ты могла бы сказать мне о том, что чувствовала.

– А что бы это изменило? Ты бы бросил бейсбол?

Вцепляюсь руками в ограду, смотрю на поле. Как она может задавать такой вопрос? С какой стати девушка должна требовать от парня отказаться от того, что он любит? Гвен снова играет, и я принимаю решение сделать подачу, которая завершит этот иннинг.

– Нет.

Слышу, как она резко втягивает в себя воздух, и чувство вины за то, что я сделал ей больно, бьёт меня в живот.

– Но ведь это всего лишь бейсбол! – бросает Гвен.

Как заставить её понять? Вот за оградой ухоженное зелёное поле и протоптанные дорожки, ведущие к четырём базам. Только здесь я чувствую себя на своём месте.

– Бейсбол – не просто игра. Это запах попкорна, плывущий в воздухе, это стаи жуков, кружащих в свете прожекторов, и неровность земли под бутсами. Это ожидание, нарастающее в груди при звуках гимна, выброс адреналина во время удара биты по мячу и огонь в крови, когда судья объявляет страйк после твоей подачи. Это команда парней, чутко сопровождающих каждое твоё движение, и трибуны, подбадривающие тебя. Это… это жизнь.

Громкие аплодисменты справа заставляют меня вздрогнуть от неожиданности. Я поворачиваюсь и вижу мою преподавательницу английского, розововолосую и в розовом парео поверх купальника.

– Да ты поэт, Райан.

Мы с Гвен обмениваемся выразительными взглядами с подтекстом «какого чёрта» и снова поворачиваемся к миссис Роув.

– Что вы здесь делаете? – спрашиваю я.

Она приподнимает свою пляжную сумку, встряхивает перед моим носом.

– Бассейн закрылся. Я шла мимо, увидела вас с мисс Гарднер и решила напомнить, что в понедельник жду от вас эссе.

Гвен со стуком опускает ноги на землю. Месяц назад миссис Роув попыталась испортить всем каникулы, дав задание на лето.

– Мне не терпится прочитать ваши работы, – как ни в чём не бывало продолжает она. – Полагаю, вы уже закончили?

Даже не начинал.

Гвен стоит рядом, крутит кольцо Майка на пальце.

– Ну, мне пора.

И уходит, не сказав больше ни слова. Я глубже засовываю руки в карманы и раскачиваюсь на пятках, ожидая, когда миссис Роув последует за Гвен. Мне нужно завершить мой ритуал.

Но миссис Роув прислоняется плечом к кабинке запасных с таким видом, будто и не думает уходить.

– Я не смеялась над твоими словами, Райан. В прошлом году на моих уроках ты продемонстрировал незаурядный талант. С учётом того, что я сегодня услышала, можно с уверенностью сказать, что у тебя есть писательская жилка.

Я фыркаю. Спору нет, её уроки будут занимательнее, чем математика, но…

– Я бейсболист.

– О да, и, насколько мне известно, лучший из лучших, но кто сказал, что одно другому противоречит?

Миссис Роув вечно рыщет в поисках тех, кого можно обратить в книголюбов. В прошлом году она даже основала литературный клуб. Как вы понимаете, моего имени нет в списке членов.

– Меня друг ждёт.

Она бросает косой взгляд на пикап Криса.

– Будь добр, передай мистеру Джонсу, что его письменную работу я также жду в понедельник.

– Обязательно.

Я снова жду, когда она уйдёт. А она снова не уходит. Просто стоит, и всё тут. Сгорая от смущения, я невнятно прощаюсь и иду на парковку.

По дороге я пытаюсь избавиться от раздражения, царапающего шею, но не могу. Это время в одиночестве на горке – мой священный ритуал. Необходимость. Долг. Мама называет это суеверием. Пусть называет как угодно, мне всё равно, но, чтобы выиграть следующую игру, я должен постоять на горке – в полном одиночестве – и понять, как и почему я ошибся с тем кручёным мячом.

Если я этого не сделаю, жди неприятностей. С командой. С подачей. Или с моей жизнью.

Крис сидит в своём стареньком чёрном «форде», откинув голову назад и прикрыв глаза. Водительская дверь распахнута настежь. Крис вкалывал как проклятый ради этого пикапа. Целое лето пахал на дедовом кукурузном поле ради ржавой развалюхи, которую болтает из стороны в сторону, когда мы едем всемером.

– Я же сказал тебе ехать домой.

Он не открывает глаз.

– А я сказал тебе выбросить из головы тот неудачный бросок.

– Уже выбросил.

Мы оба знаем, что это неправда.

Крис оживает, закрывает дверь, включает двигатель.

– Залезай. Мы едем на вечеринку, там ты мигом обо всём забудешь.

– Я сам доеду, – я киваю на свой джип, припаркованный рядом с пикапом.

– Я намерен сделать всё, чтобы после вечеринки ты был не в состоянии сесть за руль, – он несколько раз газует, чтобы двигатель не заглох. – Поехали.

Бет

Я выхожу из туалета, и офицер Монро в тот же миг отрывается от стены.

– Бет.

Я не хочу с ним разговаривать, но меня ни капли не радует перспектива воссоединения с давно потерянным дядюшкой. Поэтому я приостанавливаюсь, скрестив руки на груди.

– Я думала, меня отпустили.

– Да, – офицер Монро виртуозно натренировался копировать щенячий взгляд Джонни Деппа. – Когда будешь готова рассказать о том, что произошло прошлой ночью, просто позвони мне, – он протягивает мне свою визитку.

Не бывать этому. Я лучше умру, чем отправлю маму за решётку. Я прохожу мимо Монро, слегка задев его плечом, и выхожу в вестибюль. Ослепительное солнце светит сквозь окна и стеклянные двери, бьёт по глазам. Проморгавшись, вижу Исайю, Ноя и Эхо. Исайя вскакивает с места, но Ной кладёт ему руку на плечо и что-то шепчет, кивая куда-то влево. Исайя застывает на месте. Его светло-серые глаза умоляют меня подойти. Я очень этого хочу. Больше всего на свете.

Два человека встают и загораживают от меня Исайю, в груди становится больно. Мама. Она, как потерянная маленькая обезьянка, цепляется за своего ублюдочного дружка. В её глазах отчаяние. Она втягивает щёки, как будто пытается сдержать слёзы. Этот подонок втянул мою маму в свою мерзкую, пакостную жизнь. Богом клянусь, я вытащу её оттуда!

Трент тащит маму к выходу. «Ничего ещё не закончилось, ублюдок. И не надейся».

Я хочу подойти к Исайе, но вдруг слышу:

– Привет, Элизабет.

Дрожь пробегает по моей спине. Этот голос так похож на голос моего отца.

Я поворачиваюсь лицом к человеку, мечтающему разрушить мою жизнь. Он и внешне очень похож на моего отца: высокий, темноволосый, синеглазый. Главное отличие в том, что у Скотта атлетическое телосложение, а мой отец весь высох от амфетаминов.

– Оставь меня в покое.

Он бросает беглый осуждающий взгляд на Исайю.

– Мне кажется, тебя непростительно долго оставляли в покое.

– Не прикидывайся, будто тебе есть до этого дело! Будто я не знаю цену твоим обещаниям!

– Почему бы нам не пойти отсюда, раз уж тебя освободили? Мы сможем спокойно обсудить всё дома.

Скотт берёт меня за руку и остаётся бесстрастным, когда я вырываюсь.

– Я никуда с тобой не пойду!

– Нет, – возражает он своим бесящим спокойным голосом, – пойдёшь.

У меня напрягается спина, как у шипящей от бешенства кошки.

– Ты будешь указывать мне, что делать?

Тёплые пальцы обхватывают моё запястье, несильно тянут влево. Исайя склоняется надо мной и тихо шепчет:

– Ты не забыла, что находишься в полицейском участке?

Я украдкой оглядываюсь и замечаю офицера Монро, который вместе с ещё одним копом внимательно наблюдает за нашим неординарным семейным воссоединением. Мой дядя с любопытством разглядывает меня и Исайю, однако не вмешивается.

Я до краёв наполнена гневом, яростью. Она заполняет мои лёгкие, бурлит в крови. А Исайя, значит, стоит тут и советует мне сдержаться? Я должна выплеснуть всё это, иначе меня разорвёт изнутри!

– Чего ты от меня хочешь?

И Исайя делает нечто такое, чего раньше никогда не делал. Дотрагивается рукой до моей щеки. Ладонь у него тёплая, сильная и надёжная. Я прижимаюсь к ней, и мой гнев испаряется от этого простого прикосновения. Часть меня возмущена тем, как легко я остываю. Но мне плевать. Я эмоционально истощена.

– Выслушай меня, – шепчет Исайя. – Поезжай с ним.

– Но…

– Богом клянусь, я о тебе позабочусь, но я не могу сделать это здесь и сейчас! Иди с ним и жди меня. Ты поняла?

Я киваю, когда до меня наконец доходит, что он пытается сказать мне без слов. Он за мной придёт. Надежда брезжит сквозь пустоту, я прячусь под защиту надёжных рук Исайи, и мы крепко прижимаемся друг к другу.

Райан

На заднем поле, которое граничит сразу с тремя фермами, уже вовсю гудит вечеринка. Обожаю вечеринки. Там всегда много девушек, которые пьют пиво и танцуют, и парней, которые мечтают переспать с девушками, которые пьют пиво и танцуют.

Сегодня Лейси хочется танцевать, Крис – отвертеться от танцев, я до сих пор никак не отойду после облома со Скейтершей, а Логан, как всегда, готов на любой дебош. Через десять минут Лейси уже танцует, а мы втроём затеваем новый спор, то есть это я затеваю. Вчера вечером я проиграл, а я никогда не проигрываю. Крис и Логан соглашаются за компанию.

– Эту ни за что не вытянуть.

Крис идёт рядом со мной к машинам, припаркованным ровной шеренгой. Полная луна заливает поле серебристым светом, в воздухе пахнет костром.

– Ты просто лишён воображения.

К счастью, я наделён им в избытке, поэтому сразу вспоминаю о парнях, которые будут рады подурачиться вместе с нами.

– Прикольно, – говорит Логан, когда я направляюсь к компании защитников-лайнбекеров, устроившихся в стороне.

У Тима Ричардсона гигантский пикап, гроза окружающей среды, – это и хорошо, потому что каждый из четверых парней, сидящих на раскладных стульях в кузове, весит не меньше 275 фунтов. Тим вытаскивает банку пива из переносного холодильника, протягивает мне.

– Проблемы, Рай?

– Да нет, – я ставлю холодную банку на задний откидной борт кузова. Пока никакой выпивки. У меня есть дело. – А почему вы не там, что-то не так?

Пикап Тима – одна из немногих машин, которые могут перебраться через гору на заднее поле.

– Там одна девчонка дико злится на меня, – признаётся Тим, понизив голос. – Как увидит меня, так просто не может держать язык за зубами.

Логан фыркает, а Крис отвешивает ему подзатыльник. «Злится» – это, конечно, очень мягко сказано. В школе болтают, будто бывшая Тима застукала его обжимающимся с её сестрой-близняшкой. Тим бросает грозный взгляд на Логана, потом снова смотрит на меня.

– Как твой брат? Команда на него в обиде. Он обещал поработать с нами на летних тренировках, когда вернётся домой из колледжа.

Я ненавижу эти расспросы, поэтому меняю позу и засовываю руки в карманы. Отец ясно сказал: мы не должны никому говорить о том, что случилось с Марком.

– Он очень занят, – чтобы сменить тему, я поскорей перехожу к делу. – Парни, вы не могли бы помочь мне… кое в чём?

Тим подаётся вперёд, его напарник хихикает.

– Ну, о чём поспорили на этот раз?

Я мотаю головой, будто хочу попросить их о сущей ерунде.

– Да ничего особенного. Поспорили с Риком, что переставим его тачку.

Тим пожимает плечами, потому что это в самом деле ерунда.

– Без ключа, – вставляет Крис.

Тим опускает голову, его грудь гудит от гулкого, раскатистого хохота.

– Вы психи, все трое – вы в курсе?

– Сказал парень, который тратит жизнь на то, чтобы отбирать мячик у других парней, – парирую я. – Ну что, поможете или как?

Тим встаёт, и складной стул поднимается вместе с ним. Когда Тим становится в полный рост, стул с громким лязганьем падает на дно кузова.

– Пошли.

Скрюченные пальцы беспомощно стискивают металл, спину и бёдра ломит от боли. Семеро парней, одна машина весом в 2400[13] фунтов и всего один дюйм до победы.

– На счёт три, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. – Раз…

– Три-и-и! – орёт Логан, я едва успеваю отцепить пальцы от бампера двудверного «Шевроле Авео», и шестеро парней роняют машину на землю. Корпус голубого автомобиля не сразу застывает, покачиваясь.

– Красота! – говорит Логан.

Моя футболка промокла от пота. Хватая ртом воздух, я наклоняюсь и упираюсь ладонями в колени. Восторг победы огнём пробегает по жилам, я хохочу во всё горло.

Логан любуется нашей работой.

– Шесть футов в сторону и идеальная параллельная парковка между двумя деревьями!

«Идеальная» означает, что «шевроле» упирается передним и задним бамперами в кору.

Грудь Тима вздымается так, будто у него инфаркт.

– Ты всё-таки ненормальный, Рай, – выдох. – Как, по-твоему, Рик высвободит отсюда свою железяку?

– Мы с Крисом и Логаном будем здесь. Как только Рик перестанет психовать, мы поднимем зад машины и подтолкнём, чтобы он смог выбраться.

Тим оглушительно хохочет, тряся головой.

– Ладно, увидимся в школе в понедельник.

– Спасибо, чувак.

– Обращайся! Пошли, парни. Я хочу пива.

Я сажусь на землю, прислоняюсь к дереву рядом с бампером. Крис медленно сползает по пассажирской двери, пока не шлёпается задом на землю. Мы оба смотрим на Логана, ожидая, что он присоединится к нам, но он продолжает внимательно изучать два дуба, между которыми зажата машина нашего третьего бейсмена.

В любой компании, куда не входим мы с Крисом и Лейси, Логан славится своим молчанием и постоянно скучающим видом. В данный момент этот якобы пресыщенный молчун в полном восторге, как младенец, дорвавшийся до сладкого. Забавно: в школе у меня репутация адреналинового наркомана из-за моего пристрастия к крутым спорам. Эй, люди, да я не гонюсь за кайфом – я просто люблю выигрывать. Зато Логан, наоборот, заводится от процесса. Обожаю таких, как он.

Не только я заметил нездоровый интерес Логана к дереву. Крис настороженно смотрит на него.

– Какого чёрта ты задумал, молодой?

Логан подмигивает мне.

– Сейчас вернусь, босс.

Он лезет на дуб. Мелкие сухие сучья ломаются под его весом и падают сквозь ветки на землю.

Крис нервничает. Он ни за что не признается, но его до смерти пугает высота, а ненормальное бесстрашие Логана – ещё больше.

– Вернись немедленно, мерзавец!

– Ага, сейчас, – отзывается Логан откуда-то сверху.

Я качаю головой.

– Зря ты это сказал.

Сверху доносятся треск веток, скрип и шорох листвы, как будто дерево треплет сильный ветер. Но это не ветер. Это Логан, и однажды он точно сломает себе шею. Взлетает фонтан пыли, следом раздаётся удар о землю. Логан шлёпается мне на ногу. Лёжа на спине, с волосами, усеянными крошевом листвы, он корчится от хохота. Видимо, сегодня сломать шею ему не суждено. Логан поворачивает голову, смотрит на Криса.

– Ну вот.

Я изо всей силы пинаю Логана и вытаскиваю свою ногу из-под его задницы.

– Это ты псих, а не я!

– Я псих? – Логан перекатывается на бок, садится. – Нет, это не я побежал за ненормальной девчонкой на парковку ради телефончика. Эти парни могли хорошенько тебя отделать. – Чёрт. А я-то надеялся, что они забыли.

– Я бы мог с ними помахаться.

Разумеется, я бы неслабо огрёб, но и им бы оставил пару синяков на память. Двое на одного – плохой расклад.

– Не стоило, – отвечает Логан.

– Кстати, раз уж такой разговор зашёл, – Крис стаскивает бейсболку, прижимает её к сердцу, – хочу обратить ваше внимание: я выиграл.

– А я выиграл сегодня. Так что мы опять квиты.

Крис снова натягивает кепку.

– Сегодня не считается.

Он прав. Не считается. Мы учитываем только те пари, которые заключаем друг с другом.

– Ладно, порадуйся пока. Скоро я снова тебя обставлю.

Мы замолкаем, и это здорово. Нам легко молчать. В отличие от девчонок, парням не нужно постоянно болтать. Время от времени до нас доносятся хохот и шум вечеринки. Крис периодически обменивается эсэмэсками с Лейси. Он с удовольствием даёт ей свободу, но не доверяет пьяным парням, вьющимся вокруг его девушки.

Логан играет длинной веткой, упавшей на землю.

– Сегодня утром мы с отцом ездили в Лексингтон, посмотрели университет Кентукки.

Я задерживаю дыхание в надежде, что разговор не повернёт в ненужную сторону. Логан давным-давно планировал эту поездку. Он у нас чёртов гений, через год за него будут драться все универы, включая кентуккийский.

– Ну и как?

– Видел Марка.

Я потираю затылок, пытаясь прогнать ноющую боль внутри.

– И как он?

– Отлично. Спрашивал о тебе, о твоей матери, – он делает паузу, выжидает. – И об отце.

– У него всё отлично? Кто бы мог подумать!

– Только не обижайся, но это было немного странно. Ты же знаешь, я нормально отношусь к твоему брату и к его выбору, но мне совсем не хочется играть роль вашего семейного психотерапевта, тем более что Марк был не один.

– Не один, – эхом повторяю я.

– Ага, – подтверждает Логан. – Наверное, со своим парнем.

Чувствую, как у меня сводит внутри – обычно это бывает только во время игры. Я прижимаю колени к груди, опускаю голову.

– С чего ты взял, что это его парень?

Логан морщится.

– Да не знаю. Просто он стоял вместе с другим парнем.

– Может, это был его друг, – встревает Крис. – Или этот парень был похож на гея?

– Марк тоже не похож на гея, придурок, – бросает Логан. – Кто бы мог подумать, что защитник-лайнбекер окажется таким? Да, тот парень вполне мог быть натуралом, доволен? Я почём знаю?

Слушать, как они препираются по поводу возможной гомосексуальности приятеля моего брата-гомосексуала примерно так же приятно, как снова и снова уверять мою мать, что я предпочитаю девушек и их отличительные признаки. Ничто не заставляет задуматься о будущих годах психотерапии так настойчиво, как необходимость произносить вслух слово «груди» перед матерью.

– Слушайте, может, сменим тему?

Я подумываю вернуться к пикапу Тима и забрать ту банку пива. Честно говоря, я надирался в хлам всего два раза в жизни. Первый раз, когда Марк сообщил семье о том, что он гей. А второй – когда отец после этого заявления выгнал его из дома. Между этими событиями прошло всего три дня. Получил следующие уроки: никогда не рассказывай папе о своей гомосексуальности и не надейся, что правда перестанет быть правдой оттого, что ты напился. Наутро будет раскалываться голова, только и всего.

Логан с громким хрустом переламывает ветку. Он собирается с силами, а значит, сейчас мне предстоит услышать нечто невыносимое.

– Марк говорил загадками, но сказал, что ты всё поймёшь. Он сказал, что не смог прийти, но надеется, что ты поймёшь, почему.

Шея деревенеет. Брату даже не хватило смелости сказать мне это самому. На прошлой неделе я отправил ему СМС. Грубо нарушил родительский запрет и написал ему. Я попросил его приехать домой на завтрашний ужин, а он мне даже не ответил. Отвертелся, как трус, спрятался за спиной Логана.

Этим летом отец поставил ультиматум: если Марк предпочитает парней, он больше не может считаться членом нашей семьи. Марк взял и ушёл, прекрасно понимая, что делает… Бросает маму, бросает меня. Он даже не попытался остаться дома и побороться за то, чтобы сохранить нашу семью.

– Он свой выбор сделал.

– Он скучает по тебе, – понизив голос, говорит Логан.

– Он ушёл, – огрызаюсь я.

Пинаю чёрную шину автомобиля. Злюсь. Злюсь на отца. На Марка. На самого себя. На те три дня, в течение которых Марк говорил со мной. Он снова и снова повторял одно и то же. Говорил, что он всё тот же Марк. Мой брат. Мамин сын. Он рассказывал мне, как мучился несколько лет, мечтая стать таким, как я. Таким, как наш отец.

Но когда я попросил его остаться, попросил настоять на своём… он просто ушёл. Сложил своё барахло и ушёл, оставив за порогом меня и нашу разрушенную семью.

– Хватит серьёзных разговоров, – говорит Крис. – Мы сегодня выиграли. Мы победили в весеннем и осеннем сезонах! Мы окончим школу победителями, а потом Райан уйдёт в профессионалы.

– Аминь, – завершает Логан.

Их бы слова да Богу в уши, но порой Господь предпочитает не слышать.

– Не факт. Сегодняшний агент запросто может оказаться однодневкой. На следующей неделе он найдёт новый объект восхищения и сделает мне ручкой.

Будто я не знаю, как это бывает! Достаточно вспомнить отборочные игры этой весной.

– Фигня, – заявляет Крис. – Сама судьба постучалась в твою дверь, Рай, так что подними задницу и открой ей!

Бет

Я уснула. Или мой добрый старый дядюшка Скотт накачал меня чем-нибудь. Нет, скорее всего, просто уснула. Скотт, конечно, тот ещё подонок, но он подонок с принципами: никаких наркотиков детям и всё такое. Мне ли не знать?! Однажды он приволок в мой детский сад красные ленты[14] и куклу полицейского в полный рост.

Какая ирония!

Лунный свет пробивается сквозь белые кружевные занавески, висящие на вычурном коричневом карнизе. Я сажусь, розовый вязаный плед падает вниз. Подо мной идеально заправленная кровать, я одета в ту же одежду, которая была на мне вечером в пятницу. Кто-то аккуратно поставил мои ботинки на деревянном полу рядом с кроватью. Я бы этого не сделала, находясь даже в твёрдой памяти. Я вообще ничего не делаю аккуратно.

Наклоняюсь, включаю лампу. Тихонько звякают стеклянные висюльки, болтающиеся под абажуром. В тусклом свете в глаза сразу бросается душераздирающе весёленькая розовая краска на стенах. Закрываю глаза, подсчитываю дни. Так, посмотрим. В пятницу вечером я гуляла с Исайей и Ноем и поставила на место красавчика из «Тако Белл». Утром в субботу мама чуть не угодила в тюрьму. В субботу днём Скотт разрушил мою жизнь.

В машине я притворилась спящей, чтобы не разговаривать со Скоттом, но расслабилась и уснула по-настоящему. Видимо, Скотт разбудил меня и перенёс в дом. Вот чёрт. Написала бы себе сразу на лбу: я лузер, помогите кто-нибудь.

Открываю глаза, смотрю на часы, стоящие на прикроватной тумбочке. Пятнадцать минут первого. Воскресенье. Начало воскресенья.

В животе урчит. Я же целый день ничего не ела. Впрочем, не в первый раз. И не в последний. Вылезаю из постели, всовываю ноги в свои псевдоконверсы. Настало время задушевного разговора с дядюшкой Скоттом. Если, конечно, он ещё не спит. Хорошо бы, он уже лёг. Тогда можно будет просто сбежать, тихо и без скандала.

Может быть, я добуду что-нибудь поесть, прежде чем звонить Исайе. Судя по этой комнате, дядюшка должен покупать фирменные хлопья.

В доме чувствовался ни с чем не сравнимый запах новой постройки и свежих опилок. За дверью спальни оказался не коридор, а просторный холл. Гигантская лестница – до сих пор я думала, что такие бывают только в кино, – поднимается на второй этаж. С потолка свисает модерновая люстра. Похоже, бейсболистам неплохо платят.

– Нет…

Женский голос доносится откуда-то из глубины дома. Я слышу, что она продолжает говорить, но уже гораздо тише. Он женился или продолжает бросаться на всё, что движется, как было во времена моего детства? Скорее всего, второе. Я однажды подслушала, как Скотт говорил моему отцу, что никогда не женится.

Иду на звук приглушённых голосов и застываю на пороге огромной гостиной. Вся задняя стена дома – простите, особняка – представляет собой одно огромное окно. Гостиная переходит прямо в кухню.

– Скотт! – в голосе женщины слышится остервенение. – Я на это не подписывалась!

– Месяц назад ты со всем согласилась, – говорит Скотт.

Я чувствую себя отчасти отомщённой. Наконец-то он утратил свою бесящую непрошибаемую невозмутимость!

– Да, но ты сказал мне только, что хочешь снова наладить отношения с племянницей. Согласись, есть разница между налаживанием отношений и вторжением в нашу жизнь!

– Ты не возражала, когда в прошлом месяце я позвонил из Луисвилла и сказал, что хочу забрать её к нам.

– Это было после того, как ты сказал, что она сбежала! – огрызается женщина. – Я же не думала, что ты её найдёшь! Когда ты рассказал, в каком гадюшнике она живёт, я решила, что она пропала с концами. Она же преступница! Неужели ты думаешь, что я могу чувствовать себя в безопасности, живя с ней под одной крышей?

Её слова переворачивают всё у меня внутри. Я не такая плохая! Нет, конечно, я не лапочка, но и не такая плохая. Опускаю глаза, осматриваю себя. Джинсы. Майка без рукавов. Чёрные волосы падают на лицо. Какая разница?! Эта женщина ещё не видела меня, а уже решила для себя, кто я есть. Проглотив обиду, я вхожу в комнату и даю волю своему гневу. Да пошла она.

– На твоём месте я бы к ней прислушалась. Я дико опасная.

Увидев их перекошенные лица, я почти перестаю жалеть, что оказалась здесь. Почти. Поджимаю губы, чтобы не расхохотаться над Скоттом. На нём брюки-чинос и рубашка с короткими рукавами. Полная противоположность тому, что он носил во времена моего детства: обычно это были рваные джинсы, из которых торчали трусы.

Женщина совершенно не похожа на девушек, с которыми Скотт встречался в восемнадцать лет. Натуральная блондинка, не крашеная. Худая, но это не измождённая алкоголическая сухощавость, и выглядит неглупой. Неглупой настолько, что, наверное, смогла окончить среднюю школу.

Она сидит перед большим островом посреди кухни. Скотт облокотился на стойку перед ней. Он бросает быстрый взгляд на женщину, потом обращается ко мне.

– Уже поздно, Элизабет. Иди-ка спать, а утром поговорим.

У меня сводит живот, головокружение лёгкой волной обволакивает мозг.

– У тебя есть что-нибудь поесть?

Он выпрямляется.

– Да. Что тебе сделать? Яичницу?

Раньше Скотт каждое утро готовил мне яичницу. Яйца – продукт, одобренный программой обеспечения дополнительным питанием для женщин и детей раннего возраста. Это воспоминание причиняет боль и в то же время вызывает новую волну тёплой дурноты.

– Ненавижу яйца.

– О!

О! Я смотрю, он мастер поддержать разговор.

– Хлопья у тебя есть?

– Конечно.

Он уходит в кладовую, а я плюхаюсь на табурет перед кухонным островом, выбрав место подальше от девушки Скотта. Она уставилась в одну точку прямо передо мной. Ха. Смешно. На расстоянии вытянутой руки от меня – деревянная подставка с арсеналом мясницких ножей. Могу представить, какие мысли проносятся в её гладком мозгу с одной извилиной.

Скотт ставит передо мной коробки с «чериос», «брэн флейкс» и «шреддед вит».

– Ты издеваешься, твою мать?

Где «лаки чармс», чёрт возьми?

– Какая богатая речь, – замечает женщина.

– Спасибо, – отвечаю.

– Это не был комплимент.

– Думаешь, мне не по фиг?

Скотт подаёт мне тарелку и ложку, отходит к холодильнику за молоком.

– Давайте успокоимся.

Я выбираю «чериос» и лью молоко до тех пор, пока несколько румяных колечек не выплёскиваются на стойку. Скотт садится рядом со мной, они оба в тишине разглядывают меня. Впрочем, какая тут тишина. Мой хруст по громкости может соперничать с ядерным взрывом.

– Скотт говорил мне, что ты блондинка, – произносит женщина.

Я глотаю, хотя это не так просто сделать, когда горло сжимается. Маленькая светловолосая девочка, которой я была когда-то, умерла много лет назад, и я ненавижу думать о ней. Она была милая. Она была счастливая. Она была… я не хочу о ней вспоминать.

– Почему у тебя чёрные волосы?

Садовые украшения, виднеющиеся за стеклом, определённо становятся невыносимо назойливыми.

– А ты вообще кто? – спрашиваю я.

– Это моя жена, Эллисон.

Колечко «чериос» застревает у меня в горле, я давлюсь и кашляю в кулак.

– Ты женат?

– Уже два года, – отвечает Скотт.

Тьфу. Он слащаво переглядывается с ней, совсем как Ной с Эхо.

Я отправляю в рот очередную ложку хлопьев.

– Сейчас доем, – хрум-хрум-хрум, – и пойду домой.

– Теперь твой дом здесь.

Опять этот спокойный тон!

– Ни фига.

Взгляд Эллисон мечется между мной и ножами. Правильно мыслишь, дамочка. За пару часов, проведённых в тюрьме, я проделала путь от разрушительницы чужой собственности до социопатки.

– Может, тебе стоит к ней прислушаться? – спрашивает она.

– Ага, – поддакиваю я с полным ртом, – тебе точно стоит ко мне прислушаться. Твоя жена опасается, что я типа выступлю в стиле Мэнсона[15] и перережу ей глотку, когда она уснёт. – Я улыбаюсь ей в лицо для закрепления эффекта.

Кровь отливает от её лица. Иногда я обожаю быть самой собой.

Скотт окидывает меня быстрым взглядом: начинает с чёрных волос, потом переходит к чёрному лаку на ногтях, к кольцу в носу и заканчивает одеждой. После этого он поворачивается к своей жене.

– Ты не могла бы ненадолго оставить нас?

Эллисон выходит, не сказав ни слова. Я загружаю в себя одну порцию хлопьев и нарочно говорю с полным ртом.

– Тебе пришлось покупать для неё строгий ошейник или он был в комплекте?

– Не надо говорить неуважительно о моей жене, Элизабет.

– Что хочу, то, блин, и делаю, дядюшка Скотт! – я пародирую его вальяжный тон. – Потерпи, сейчас я доем эти дурацкие хлопья, позвоню Исайе и свалю домой.

Он молчит. Я – хрум-хрум-хрум.

– Что с тобой случилось? – ласково спрашивает он.

Я проглатываю всё, что у меня во рту, кладу ложку и отодвигаю от себя полупустую тарелку.

– А ты как думаешь?

Скотт – мастер долгих пауз.

– Когда он ушёл?

Не нужно быть телепатом, чтобы догадаться, что Скотт спрашивает о своём придурочном брате. Чёрный лак на моих ногтях облупился по краям. Я соскребаю его ещё больше. Прошло восемь лет, а мне до сих пор тяжело об этом говорить.

– Когда я была в третьем классе.

Скотт меняет позу.

– А мама?

– Слетела с катушек, как только он ушёл.

Это должно произвести на него впечатление, поскольку мою маму и до ухода отца вряд ли можно было назвать образцом идеальной матери.

– Что у них случилось?

Не твоё дело.

– Ты не приехал за мной, как обещал.

И перестал звонить после того, как мне исполнилось восемь. Холодильник вздрагивает. Я соскребаю ещё немного лака. Скотт проникается осознанием того, какой он урод.

– Элизабет…

– Бет, – перебиваю я. – Я предпочитаю Бет. Где твой телефон? Я еду домой.

Копы забрали мой сотовый и отдали его Скотту. Когда мы ехали в машине, он сказал, что выбросил его в урну, потому что мне «больше не нужны контакты с прошлой жизнью».

– Тебе недавно исполнилось семнадцать.

– Неужели? Ну и ну, а я и забыла. Наверное, потому что никто не догадался устроить мне праздник.

Он пропускает мои слова мимо ушей и продолжает:

– На этой неделе адвокаты юридически оформят мою официальную опеку над тобой. До тех пор, пока тебе не исполнится восемнадцать, ты будешь жить в этом доме и подчиняться моим правилам.

Отлично. Раз он не даёт мне телефон, я сама его найду. Я вскакиваю со стула.

– Мне уже не шесть лет, и ты больше не центр моей вселенной! Ты вообще чёрная дыра!

– Я уже понял, что ты злишься из-за того, что я уехал…

Злюсь?

– Нет, я не злюсь. Тебя просто больше нет. Ты мне по фиг, так что дай мне побыстрее долбаный телефон, чтоб я могла уехать домой.

– Элизабет…

Нет, он не понимает. Ну и фиг с ним.

– Иди к чёрту.

В кухне телефона нет.

– Ты должна понять…

Я выхожу в его охренительную гостиную с охренительной кожаной мебелью и продолжаю искать его охренительный телефон.

– Засунь себе в задницу всё, что хочешь сказать.

– Я просто хочу сказать…

Я поднимаю руку и изображаю пальцами хлопающую пасть.

– Бла-бла-бла, Элизабет, меня не будет всего пару месяцев. Бла-бла-бла, Элизабет, я заработаю столько денег, что смогу вытащить нас обоих из Гровтона. Бла-бла-бла, Элизабет, ты никогда не будешь расти так, как я. Бла-бла-бла, Элизабет, я позабочусь о том, чтобы ты, мать твою, никогда не голодала!

– Мне было восемнадцать.

– Мне было шесть!

– Я не был твоим отцом!

Я всплёскиваю руками.

– Нет, не был. Просто была надежда, что ты будешь лучше! Поздравляю, из тебя вышла отличная копия своего никчёмного братца. Ладно, где этот долбаный телефон?

Скотт грохает обеими руками по стойке и орёт:

– Сядь, чёрт тебя возьми, и заткнись, твою мать!

Внутри я вся сжимаюсь, но годы жизни с маминым уродом-бойфрендом научили меня не показывать этого.

– Ого! Как говорится, можно вывезти мальчика из трейлерного парка и переодеть его в форму Главной лиги, но нельзя вывести трейлерный парк из мальчика.

Он делает глубокий вдох, закрывает глаза.

– Прости. Сорвалось.

– Проехали. Где телефон?

Ной однажды сказал, что у меня есть талант на грани суперзлодейства – умение доводить людей до исступления. Судя по тому, как Скотт делает ещё один прерывистый вздох и потирает лоб, на этот раз я крепко его приложила. Вот и славно.

Теперь Скотт опять говорит тем же противным спокойным тоном, но я отлично слышу пробивающееся раздражение.

– Хочешь говорить на языке трейлерного парка – изволь. Или ты будешь жить в моём доме и по моим правилам, или я отправляю твою мать в тюрьму.

– Это я разбила окна в той машине. Я, а не моя мать. У тебя ничего на неё нет.

Скотт прищуривает глаза.

– Хочешь поговорить о квартире твоей матери?

Меня бросает в сторону, кровь отливает от лица, перед глазами всё плывёт, я ощущаю покалывание во всём теле. Ширли меня предупреждала, но услышать это от него – совсем другое дело. Скотт знает то, чего я не хочу знать, – мамину тайну.

– Не доводи дело до того, чтобы я рассказал об этом в полиции.

Я пячусь назад, пытаясь устоять на ногах. Натыкаюсь на кофейный столик. Сажусь; я проиграла. Телефон лежит прямо передо мной, но, как бы мне ни хотелось, я не притрагиваюсь к нему. Скотт меня победил. Этот сукин сын обменял мамину свободу на мою жизнь.

Райан

Я прислоняюсь к закрытому борту отцовского пикапа и слушаю, как в трёх метрах отсюда мой отец во всех подробностях пересказывает группке мужчин, ошивающихся перед парикмахерской, нашу вчерашнюю встречу с агентом. Некоторые из них уже слышали эту историю сегодня утром в церкви. Большинство слушателей – потомственные фермеры, а такие новости можно и ещё разок послушать, даже если ради этого придётся стоять на августовской жаре, вдыхая вонь плавящегося асфальта.

Боковым зрением я замечаю мужчину, который стоит на тротуаре, разглядывая моего отца и кружок его слушателей. На туристов я внимания не обращаю, а будь этот тип местным, он бы подошёл к нашим. На туристов лучше вообще не обращать внимания. На них посмотришь – и они тут же заводят беседы.

Гровтон – маленький городишко. Для того чтобы привлечь сюда туристов, мой отец убедил других членов городского совета называть все старые каменные здания, построенные в девятнадцатом веке, историческими, и придумал добавить выражение «торговый район». Четыре отеля, а затем и экскурсии на завод по производству бурбона – и вот уже люди готовы свернуть с трассы, чтобы проехать пятнадцать миль по извилистой просёлочной дороге. Само собой, в выходные у нас теперь не припаркуешься, зато туризм даёт работу куче народа, тем более когда с деньгами туго.

– О чём болтают в городе? – спрашивает мужчина.

Он заговорил сам, я на него даже не смотрел. Довольно наглый для туриста. Я скрещиваю руки на груди.

– О бейсболе.

– Шутишь!

Что-то в его голосе меня задевает.

Я оборачиваюсь и чувствую, как у меня глаза на лоб лезут. Не может быть.

– Вы Скотт Риск!

В нашем городке все знают, кто такой Скотт Риск. Его лицо в числе других избранников глядит на учеников со Стены славы средней школы округа Буллит. Шорт-стоп школьной команды, он дважды приводил её на чемпионаты штата. Сразу после окончания школы он попал в Главную лигу. Но наибольшее его достижение, подвиг, сделавший Скотта Риска королём нашего маленького городка, – это его одиннадцатилетняя игра в «Нью-Йорк Янкиз». Короче, Скотт Риск – это тот, на кого хотят быть похожими все парни Гровтона и я – тоже.

Скотт Риск одет в брюки цвета хаки и синюю рубашку поло, у него добродушная улыбка.

– А ты кто такой?

– Райан Стоун, – отвечает за меня отец, откуда ни возьмись появившийся рядом. – Это мой сын.

Кружок мужчин, стоящих перед парикмахерской, с любопытством наблюдает за нами. Скотт протягивает руку моему отцу.

– Скотт Риск.

Отец пожимает его руку, не в силах скрыть самодовольную улыбку.

– Эндрю Стоун.

– Эндрю Стоун, член городского совета?

– Да, – с гордостью отвечает отец. – Я слышал, вы снова вернулись к нам?

Неужели слышал? Мог бы и мне рассказать.

– В нашем городке всегда любили посплетничать.

Скотт по-прежнему держится дружелюбно, но теперь его беззаботный тон кажется слегка натянутым.

Отец смеётся.

– Некоторые вещи не меняются! Я слышал, вы собираетесь купить недвижимость поблизости?

– Уже купил, – отвечает Скотт. – Прошлой весной я приобрёл старую ферму Уолтера, но попросил риелтора не распространяться об этом, пока мы не переедем в дом, который построили в дальней части владения.

Брови у меня ползут вверх, у отца – тоже. Это же та ферма, что прямо рядом с нами! Отец подходит ближе и чуть наклоняет спину, так что теперь мы все трое оказываемся в тесном кругу.

– Мой участок в миле от вашего. Мы с Райаном – ваши страстные поклонники. (Неправда. Отец уважает Скотта за то, что тот уроженец Гровтона, но презирает всех, кто играл в «Янкиз».) За исключением того периода, когда вы играли против «Редз»[16]. Домашняя команда – это святое.

– Разумеется, – Скотт переводит глаза на мою бейсболку. – Ты играешь?

– Да, сэр.

Что я мог сказать человеку, которого я боготворил всю жизнь? Попросить у него автограф? Спросить, как ему удаётся оставаться спокойным во время игры, когда на кону стоит всё? Наверное, я смотрел на него как идиот, потому что не мог найти подходящих слов.

– Райан – питчер, – сообщает отец. – Вчера вечером его игру смотрел агент из Главной лиги. Он считает, что у Райана есть потенциал после школы попасть в Младшую лигу.

Добродушная улыбка Скотта становится более серьёзной, он внимательно смотрит на меня.

– Это впечатляет. Должно быть, твои мячи летят со скоростью больше восьмидесяти миль в час?

– Девяносто! – отвечает отец. – Райан трижды подряд бросил мячи, которые летели быстрее, чем девяносто миль в час!

Безумный огонёк вспыхивает в глазах Скотта, мы оба широко улыбаемся. Я узнаю этот блеск и прилив адреналина, сопровождающий его. Мы со Скоттом одной крови, у нас общая страсть: бейсбол.

– За девяносто? И агенты только сейчас обратили на тебя внимание?

Я поправляю кепку.

– Прошлой весной отец возил меня в тренировочный лагерь, но…

Отец перебивает меня:

– Они сказали, что Райану необходимо подкачаться и набрать вес.

– Это, пожалуй, верно, – говорит Скотт.

– Я хочу играть в бейсбол.

Я уже на двадцать фунтов тяжелее, чем был прошлой весной. Бегаю каждый день, поднимаю штангу по вечерам. Иногда ко мне присоединяется отец. Эта мечта у нас общая.

– Нет ничего невозможного, – Скотт смотрит поверх моего плеча, но каким-то отсутствующим взглядом, как будто вспоминает о чём-то. – Всё зависит от того, насколько сильно ты этого хочешь.

Я хочу играть в бейсбол. Больше всего на свете. Отец смотрит на часы, потом снова протягивает руку Скотту. Ему нужно успеть забрать новые свёрла до ужина.

– Приятно было лично познакомиться.

Скотт пожимает его руку.

– И мне тоже. Не возражаете, если я ненадолго задержу вашего сына? Со мной живёт племянница, завтра у неё первый день в средней школе округа Буллит. Я подумал, что ей будет легче освоиться на новом месте, если кто-нибудь покажет ей, что к чему. Если, конечно, ты не против, Райан.

– Почту за честь, сэр.

И даже больше. Об этом я не мог и мечтать.

Отец одаривает меня многозначительной улыбкой.

– Найдёшь меня, если надо.

Отец направляется к хозяйственному магазину; толпа у парикмахерской расступается перед ним, словно Красное море перед Моисеем.

Скотт поворачивается спиной к толпе, подходит ко мне и проводит ладонью по лицу.

– Элизабет… – он замолкает, положив руки на бёдра, и начинает снова. – Бет… немного резковата, но она хорошая девочка. Ей бы не помешало завести друзей.

Я киваю, как будто понимаю, хотя на самом деле нет. Что значит немного резковата? Но я киваю, потому что мне всё равно. Она – племянница Скотта Риска, и я позабочусь о том, чтобы она была счастлива.

Бет. У меня почему-то тревожно скребёт внутри. Почему это имя кажется мне знакомым?

– Я познакомлю её с ребятами. Пригляжу, чтобы она освоилась. Мой лучший друг, Крис, тоже в нашей команде. (Да, я буду стараться упоминать Криса и Логана в каждом разговоре со Скоттом Риском.) – У него потрясающая девушка, я уверен, что вашей племяннице она понравится.

– Спасибо. Ты даже не представляешь, как много это для меня значит.

Скотт заметно расслабляется, как будто сбросил с плеч стофунтовый мешок с зерном. Звякает колокольчик над дверью магазина одежды. Скотт кладёт руку мне на плечо и показывает на магазин.

– Райан, я хочу познакомить тебя с моей племянницей, Элизабет.

Она выходит из магазина и скрещивает руки на груди. Чёрные волосы. Кольцо в носу. Худая фигура с намёками на изгибы. Белая рубашка, застёгнутая только на четыре пуговицы между грудью и пупком, модные голубые джинсы и глаза, вытаращенные при виде меня. В животе у меня всё обрывается, как будто я проглотил кусок свинца.

У меня, наверное, в жизни не было дня хуже.

Бет

– Приятно познакомиться, – говорит наглый парень из «Тако Белл», как будто мы с ним видимся впервые. Может быть, он меня не помнит? Спортсмены редко бывают умными. Мышцы заменяют им мозги.

– Да ты смеёшься, блин.

Я в аду. Без вариантов. В этой худшей версии кошмарного городка из фильма «Избавление»[17] ещё и жарко, как в преисподней. От жары в этой богом забытой дыре стоит удушливая дымка, которая обволакивает меня с головы до ног и сжимает лёгкие.

Скотт покашливает. Едва заметное напоминание о том, что слово «на хрен» больше не считается приемлемым для произнесения на людях.

– Я хочу познакомить тебя с Райаном Стоуном.

Когда-то давно различные варианты слова «хрен» были всего лишь прилагательными и наречиями в словаре Скотта. Теперь он разговаривает как богатый павлин, упакованный в деловой костюм. Ах да, он же такой и есть!

– Райан согласился завтра показать тебе школу.

– Только этого не хватало, – цежу я сквозь зубы. – Как будто мне и без того мало нагадили за последние двое суток.

Видимо, Господь решил, что ещё не пора прекратить издевательство. Ему показалось мало, что Скотт шантажом заставил меня поселиться здесь. Ему показалось мало, когда жена Скотта купила мне чудовищные, отстойные шмотки. Ему было мало, когда Скотт объявил, что определил меня в местную школу для деревенщин. Нет, всего этого ему показалось мало! Чёртова вишенка на этом торте стояла сейчас передо мной в виде этого напыщенного хлыща. Три, блин, ха-ха. Здорово повеселились.

– Шмотки мои верни.

– Что? – переспрашивает Скотт.

Ага, я могу выбесить его даже без мата.

– Вот он не одет как придурок, а я почему?

Я жестом указываю на свои дизайнерские джинсы и позорную накрахмаленную блузку ученицы католической школы. Подчиняясь требованию дядюшки Скотта вести себя вежливо с Эллисон, я вышла из примерочной, чтобы взглянуть на эту стыдобищу в большое зеркало. Когда я вернулась, моя одежда исчезла. Ничего, сегодня ночью я разыщу ножницы и хлорку.

Скотт выражает своё неодобрение, слегка качая головой. Я обречена целый год прожить с этим болваном, не имея возможности даже видеть ту единственную, которую пытаюсь защитить, – мою мать! Часть моего сознания дрожит в панике. Как она там? Вдруг этот скот снова её избил? Беспокоится ли она обо мне?

– Тебе здесь понравится, – говорит «Тако Белл», то есть Райан.

– Да уж, непременно, – тоном даю понять, что это место понравится мне примерно так же, как выстрел в голову.

Скотт снова откашливается, а я спрашиваю себя, не боится ли он, что люди подумают, будто он больной.

– Отец Райана – владелец строительной компании и член городского совета.

Смысл сообщения: не смей всё испортить.

– Конечно.

Конечно. История всей моей уродской жизни. Этот Райан – богатенький мальчик, у которого есть всё. Его папочка владеет городом. Его папочка владеет бизнесом. А мальчик Райан считает, что это даёт ему право делать всё, что он пожелает.

Райан дружелюбно мне улыбается, и это действует на меня гипнотически. Как будто он сотворил эту улыбку только для меня. Замечательная улыбка. Идеальная. Безмятежная. С ямочками на щеках. Она обещает дружбу, смех и счастье и помимо воли вызывает желание улыбнуться в ответ. Мои губы сами собой растягиваются, но я резко обрываю улыбку.

Зачем мне это делать? Таким, как он, не нужны такие девчонки, как я. Мы для них – всего лишь забава, игра. А эти парни играют по одним и тем же простым правилам: улыбнулись, заставили поверить, будто ты им нравишься, и, использовав, немедленно бросили. Сколько их было, ничтожеств, с которыми я переспала только для того, чтобы горько пожалеть наутро? В прошлом году их было слишком много.

Но, слушая, как Райан с лёгкостью поддерживает со Скоттом разговор о бейсболе, я клянусь себе, что с меня хватит ничтожеств. Надо перестать чувствовать себя использованной. Довольно.

И на этот раз я не нарушу клятву, как бы мне ни было одиноко.

– Да, – говорит Райан, обращаясь к Скотту, как будто меня вообще здесь нет, – я думаю, в этом году у «Редз» есть шанс.

Боже, я ненавижу этого Райана. Стоит тут, весь такой безупречный, со своей безукоризненной жизнью, стройным телом и очаровательной улыбкой и притворяется, что впервые меня видит. Он поглядывает на меня краем глаза, и я вдруг понимаю, зачем он расточает своё обаяние. Райан хочет произвести впечатление на Скотта. Ну ладно. Тогда получи-ка и ты. С чего это я одна должна молчать?

– Он ко мне клеился.

Воцарившееся молчание разом убивает дурацкий разговор о бейсболе. Скотт протирает глаза.

– Ты только что с ним познакомилась.

– Не только что, а в пятницу вечером. Он клеился ко мне и при этом пялился на мою задницу.

Радость. Чистая радость. Ладно, не вполне чистая, зато первая, которую я ощутила с ночи пятницы. Райан сдёргивает с головы кепку, проводит рукой по взлохмаченным волосам песочного цвета, потом снова надевает бейсболку. Без неё он мне нравится больше.

– Это правда? – спрашивает Скотт.

– Д-да, – лепечет Райан. – Нет. То есть да. Я попросил у неё телефон, но она мне отказала. Клянусь, я вёл себя уважительно.

– Ты пялился на мою задницу. Всё время, – я поворачиваюсь задом и слегка наклоняюсь, чтобы наглядно проиллюстрировать свои слова. – Помнишь, у меня на штанах была дырка, как раз вот здесь? – я провожу пальцем по штанине сзади. – А потом ты купил мне тако и колу, после чего я сделала вывод, что увиденное тебе понравилось.

Я слышу приглушённые мужские голоса, смотрю на толпу мужчин, стоящих на тротуаре чуть в стороне от нас. Первая искренняя улыбка расплывается по моему лицу. Скотту понравится это представление. Может, если ещё поднажать, то я к ужину буду уже дома, в Луисвилле?

– Элизабет, – Скотт понижает голос до шипящего шепотка, характерного для обитателей трейлерного парка. – Встань как следует.

Красные пятна двадцати оттенков расцветают на щеках у Райана. Он даже не взглянул на мою задницу, он смотрит только на Скотта.

– Ладно… да, я предложил ей встретиться.

Скотт окидывает его цепким взглядом.

– Ты предложил ей встретиться?

Эй, ты! Чему тут удивляться? А что, собственно, такого? Что я, страшилище, что ли?

– Да, – отвечает Райан.

– То есть ты хотел пригласить её на свидание?

Опаньки. Скотт, кажется, на седьмом небе от счастья. Нет, чего-чего, а счастья его мне не надо.

– Да! – Райан вскидывает руки. – Я думал… я подумал…

– Что я такая доступная? – рявкаю я, а Скотт морщится.

– Что она забавная, – отвечает Райан.

Да уж конечно. Не сомневаюсь, что именно так он и подумал.

– По-моему, ты подумал, что будет забавно разок переспать со мной.

– Хватит! – рявкает Скотт.

Его прищуренные голубые глаза гневно смотрят на меня, а я поглубже засовываю руки в тугие карманы своих новых джинсов. Скотт наклоняет голову, трёт переносицу и только после этого снова возвращает на лицо свою фальшивую безмятежную улыбку.

– Я прошу прощения за поведение моей племянницы. У неё выдались тяжёлые выходные.

Я не желаю, чтобы он извинялся за меня перед кем бы то ни было! Тем более перед этим наглым кретином. Я открываю рот, но Скотт бросает мне взгляд парня из трейлера, и я поспешно затыкаюсь. Скотт тут же снова превращается в мистера Лицемера.

– Я пойму, если ты не захочешь помочь Элизабет освоиться в новой школе.

Лицо Райана принимает вежливое, но слегка невинное выражение.

– Не беспокойтесь, мистер Риск. Я с радостью помогу Элизабет.

Он поворачивается ко мне и улыбается. На этот раз улыбка у него не искренняя и не задушевная, а чертовски наглая. Ну-ну, валяй, спортсмен. Всё равно у тебя ничего не выйдет.

Райан

Стены нашей кухни раньше были бордового цвета. В детстве мы с Марком бежали домой от автобусной остановки, а когда врывались на кухню, нас встречал аромат свежей выпечки. Мама расспрашивала нас, как прошёл день, а мы макали горячее печенье в молоко. Когда папа приходил с работы, он первым делом сгребал маму в охапку и целовал. Мамин смех в папиных объятиях был столь же привычным, как наши с Марком постоянные подначки.

Не убирая руку с материнской талии, отец поворачивался к нам и спрашивал:

– Ну как мои мальчишки?

Как будто мы с Марком были единым целым, не существовавшими друг без друга.

После ремонта, который отец закончил на прошлой неделе, стены нашей кухни стали серыми. А после того, что мой брат сообщил этим летом, и папиной реакции на его слова самым громким звуком на нашей кухне стало звяканье вилок по тарелкам.

– Гвен приходила к тебе на игру, – говорит мама.

Она всего третий раз упоминает об этом за последние сутки.

Ну да, приходила. С Майком.

– Ну-ну.

Я засовываю в рот кусок тушёного мяса.

– Её мама сказала, что она всё ещё говорит о тебе.

Я прекращаю жевать и смотрю на маму. Она улыбается, довольная тем, что сумела вызвать отклик.

– Оставь парня в покое, – говорит отец. – Ему сейчас нельзя отвлекаться на девушек.

Мама поджимает губы, и мы проводим ещё пять минут под звяканье вилок и ножей. Это молчание жжёт… как лёд.

Наконец я откашливаюсь, не могу больше терпеть это напряжение.

– Папа рассказал тебе, что мы встретили Скотта Риска и его… психованную племянницу?

– Нет.

Мама нацеливается вилкой на помидорку черри, катающуюся по её тарелке. Она протыкает красный шарик и впивается сердитым взглядом в отца.

– У него есть племянница?

Отец выдерживает её взгляд с невозможным безразличием и подкрепляет это глотком пива из бутылки.

– Я дала тебе бокал, – напоминает мама.

Отец ставит бутылку, покрытую ледяной испариной, рядом с этим самым бокалом, прямо на деревянную поверхность стола, мимо картонной подставки. Мама ёрзает на своём стуле, как ворона, взъерошивающая перья. Не хватает только злобного карканья.

В последние месяцы мы с отцом ужинали в гостиной перед телевизором. После ухода Марка мама перестала готовить.

Несколько недель назад мама с отцом стали посещать семейного консультанта, хотя мне они об этом до сих пор не сказали. Потребность во что бы то ни стало быть безупречными не позволяет им открыто признать такой позор, как необходимость обратиться за посторонней помощью для спасения своего брака. Поэтому я узнал об этом тем же порядком, как узнаю обо всём, что происходит в этом доме: подслушал, как они ночью ссорились в гостиной, когда я был в кровати.

Так вот, на прошлой неделе семейный консультант посоветовал им попробовать какие-нибудь объединяющие семейные ритуалы. Два дня мать с отцом спорили из-за того, что бы это могло быть, и в конце концов остановились на воскресном ужине.

Поэтому-то я и пригласил Марка. Мы не ужинали вместе с тех пор, как он ушёл, и если бы он приехал, то, может быть, мы все вчетвером смогли бы найти способ снова быть вместе.

Я спрашиваю себя, ощущают ли мама с папой ту же пустоту, что и я, когда смотрю на пустующий соседний стул. Марк обладал особым даром удерживать моих родителей от ссор. Если они злились друг на друга, он рассказывал какую-нибудь историю или шутил, чтобы растопить лёд. При Марке в моём доме никогда не было этой арктической стужи.

– Да, у него есть племянница, – говорю я в надежде сдвинуть разговор с мёртвой точки и отвлечься от пустоты, поселившейся во мне. – Её зовут Элизабет.

И она превратила мою жизнь в ад – впрочем, не слишком отличающийся от этого мучительного ужина.

Я отламываю кусок хлеба, намазываю его маслом. Бет опозорила меня перед Скоттом, из-за неё я проиграл пари. Я роняю хлеб. Пари! Идея появляется у меня в мозгу. Мы с Крисом никогда не ограничивали время спора, а значит, я всё ещё могу выиграть!

Мама расправляет на коленях салфетку и прерывает мои размышления.

– Будь с ней дружелюбен, Райан, но держи дистанцию. В прошлом у Рисков была определённая репутация.

Ножки папиного стула пронзительно скребут по новому полу, он издаёт неприятный горловой звук.

– Что? – резко спрашивает мама.

Отец расправляет плечи и весь сосредоточивается на говядине, оставив вопрос без ответа.

– Ты же хотел что-то сказать, – не унимается мать, – так говори!

Отец швыряет вилку на тарелку.

– Скотт Риск обладает ценными связями. Вот я и говорю: подружись с ней, Райан. Помоги ей освоиться. Если ты окажешь услугу Скотту, я уверен, он в долгу не останется.

– Ну конечно! – вскидывается мама. – Я советую ему одно, а ты – совершенно другое!

Отец её перекрикивает, и их одновременно повышающиеся голоса отзываются у меня в голове пульсирующей болью. Потеряв аппетит, я отодвигаюсь от стола. Это просто пытка – слышать, как необратимо разрушается моя семья. Клянусь, на всей земле нет более страшного звука.

Но вот звонит телефон. Мои родители мгновенно смолкают, мы все смотрим на кухонный шкафчик и видим имя Марка, высветившееся на дисплее телефона. Зыбкая смесь надежды и боли тянет в горле и желудке.

– Не берите трубку, – шипит отец.

Мама встаёт на втором звонке, и сердце начинает грохотать у меня в ушах. «Подойди, мам, возьми трубку! Пожалуйста».

– Мы можем с ним поговорить, – говорит мама, не сводя глаз с телефона. – Скажем ему, что он может вернуться домой, если будет держать это в тайне.

– Да, – говорю я в надежде, что один из них передумает. Может быть, на этот раз Марк не бросит меня, а решит остаться и бороться. – Надо ответить.

Телефон звонит в четвёртый раз.

– Не в мой дом, – всё это время отец свирепо смотрит в свою тарелку.

Срабатывает автоответчик. Мамин жизнерадостный голос сообщает, что сейчас нас нет дома, поэтому будьте любезны оставить сообщение. Раздаётся звуковой сигнал.

Ничего. Никакого сообщения. Никаких помех. Просто ничего. Моему брату не хватило смелости даже оставить мне сообщение.

Я не дурак. Если бы он хотел поговорить со мной, он бы позвонил мне на сотовый. Это была проверка. Я пригласил его на ужин, а он позвонил, чтобы узнать, хочет ли его видеть кто-нибудь, кроме меня. Судя по всему, мы не прошли испытание.

Мама сжимает жемчужное ожерелье, и надежда, вспыхнувшая во мне, угасает. Марк ушёл. Он бросил меня на этих руинах семьи одного.

Я вскакиваю, мама поворачивается ко мне.

– Куда ты?

– Домашку делать.

Пробковая доска над моим компьютерным столом дрожит, когда я с грохотом захлопываю за собой дверь. Широкими шагами прохожу через комнату, прижимаю ладони к голове. Надо делать домашку, а я примерно так же спокоен и безмятежен, как лодочка, попавшая в шторм. Что мне сейчас действительно надо, так это выплеснуть куда-нибудь свой гнев, тягать штангу, пока мышцы не начнут гореть огнём, бросать подачи, пока плечо не отвалится.

А я должен написать четыре чёртовы страницы по английскому на тему «Я хочу».

Стул, стоящий перед столом, откатывается назад, когда я плюхаюсь на него. Одно нажатие кнопки – и монитор оживает. Курсор насмешливо подмигивает мне с чистой страницы.

Четыре страницы. Одинарный интервал. Поля в один дюйм. Моя училка слишком многого хочет. Вообще-то формально сейчас каникулы.

Пальцы стучат по клавиатуре: «Я играл в бейсбол с трёх лет».

Я прекращаю печатать. Бейсбол… – это то, о чём я должен написать. То, что я знаю. Но чувства внутри требуют выхода.

Отец и мать озвереют, если я напишу правду о том, как мы сейчас живём. Видимость – наше всё. Готов поспорить, они даже своему семейному консультанту не рассказали честно, из-за чего пришли.

Разобравшись, я немного успокаиваюсь. Я не смогу это сделать. Если кто-нибудь догадается, я пропал, но сейчас мне просто необходимо выплеснуть всё своё возмущение. Я стираю первую строчку и даю волю чувствам, рвущимся на свободу.

«Джордж проснулся со смутным воспоминанием о недавнем прошлом, но всего один взгляд влево принёс мучительное осознание того, во что превратилась его сегодняшняя жизнь. Точнее, во что превратился он сам…»

Бет

– А вдруг они меня помнят?

Понедельники – вообще полный отстой, тем более если это первый школьный день в американской глухомани. Я прислоняюсь к окну в кабинете школьного методиста и осматриваюсь. Обстановочка в стиле семидесятых годов прошлого века: панели из ДСП, столы и стулья, купленные на распродаже в «Волмарте». Стойкий запах плесени. Короче, деревенская школа во всей красе.

– В том-то и дело, Элизабет, – Скотт листает толстый буклет со школьным расписанием. – Твоя старая начальная школа в числе трёх других входит сюда. Ты многих ребят знаешь, сможешь восстановить старую дружбу. Как насчёт домоводства? Помнишь, мы с тобой пару раз пекли печенье?

– Бет. Меня зовут Бет. (Похоже, у бедняги проблемы с обучаемостью.) В последний раз, когда я что-то пекла, это были брауни, и я в них положила…

– Значит, домоводство вычёркиваем. Я предпочитаю имя Элизабет. Как звали твою лучшую подругу? Я ещё отвозил тебя к ней домой.

И мы играли в куклы. Снова и снова. Её мама разрешала нам брать настоящие чашки для кукольного чаепития. У них был настоящий дом с настоящими кроватями, и я обожала оставаться там на ужин. У них была горячая еда. Мне вдруг становится трудно глотать.

– Лейси.

– Точно. Лейси Харпер.

Дверь кабинета открывается, методист просовывает голову внутрь.

– Ещё пару минуточек, мистер Риск. Я разговариваю с иствикской средней школой.

Скотт выдаёт свою рекламную улыбочку.

– Не торопитесь. Скажите, Лейси Харпер учится в этой школе?

Как будто в меня стрельнули. Сейчас. В эту самую секунду.

– Да, конечно.

Обхохочешься. Скотт смотрит на меня.

– Смотри, как здорово!

Я изображаю нарочитую радость.

– Зашибись.

Скотт то ли предпочитает оставить мой сарказм без внимания, то ли искренне верит в мой восторг.

– Мистер Дуайер, вы не могли бы записать Бет в один из классов вместе с Лейси?

Мистер Дуайер чуть не падает на пол в приступе восторга.

– Мы сделаем всё возможное!

Он бочком выходит из своего кабинета и закрывает дверь.

– Тебя что, битой по голове били?

Я просто не могу поверить, что Скотт всерьёз собирается заставить меня ходить в эту школу.

– Только когда мне было три, но от зари и до зари, – бормочет он, продолжая листать буклет.

От его ответа у меня колет в груди. Я старалась изо всех сил заблокировать этот период своего детства. Дедушка, его отец, избивал до полусмерти обоих своих сыновей: и Скотта, и моего отца. Но Скотт не позволял ему поднимать руку на меня.

– А что ты думаешь насчёт испанского?

Я почти улыбаюсь.

– Мой приятель Рико научил меня нескольким испанским словам. Если парень распускает руки, я могу сказать…

– Вычёркиваем.

Вот чёрт. Это могло быть забавно.

– Серьёзно, Скотт. Ты что, правда хочешь, чтобы я здесь училась? Ты хорошо всё обдумал? Твоя кошечка с обручальным кольцом…

– Эллисон. Её зовут Эллисон. Давай-ка скажем вместе: Эл-ли-сон. Видишь, совсем не трудно.

– Неважно. Ей нравится, что тебя все боготворят. Угадай, как долго продлится её счастье, если все вдруг вспомнят, что ты – шпана из трейлерного парка, который в паре миль от Гровтона?

Он перестаёт листать каталог. Его взгляд не отрывается от страницы, но я знаю, что он больше не читает.

– Я больше не тот парень. Людей интересует только то, кто я сейчас.

– Как ты думаешь, сколько времени пройдёт, прежде чем эти люди вспомнят меня и мою мать?

Я хочу сказать это злобно, угрожающе, но получается жалобно, и я ненавижу себя за это.

Скотт смотрит на меня, и я с отвращением читаю сочувствие в его глазах.

– Они вспомнят тебя такой же, какой помню я: красивой девочкой, которая любила жизнь.

Взбешённая тем, что он продолжает обсуждать ту жалкую маленькую дурочку, я отвожу глаза.

– Она умерла.

– Нет, не умерла, – Скотт делает паузу. – Что касается твоей матери, то она приехала сюда, когда перешла в десятый, и очень быстро вылетела из школы. Никто её не помнит.

На меня накатывает тошнота, я прижимаю руки к животу. Скотта не было, когда полицейские пришли в наш трейлер, его не было рядом, чтобы вытереть мои слёзы. Они обещали не предавать огласке события той ночи, но я не сомневаюсь, что кто-нибудь всё же проболтался.

– А что будет, когда кто-нибудь вспомнит моего отца? – спрашиваю я. – После этого тебя перестанут обожать. Ты совершаешь большую ошибку, Скотт. Отправь меня домой.

– Мистер Риск, – методист из захолустья снова просовывает голову в кабинет.

Тревожные морщины бороздят его чересчур высокий лоб, в его побелевших пальцах зажат факс. Я сказала ему, что в Иствике меня постоянно оставляли после уроков за плохое поведение.

– Могу я поговорить с вами?

Я наклоняю голову, прекрасно зная, что сейчас поставлю мистера Дуайера в неловкое положение.

– В какой же класс вы хотите меня записать? – я барабаню пальцем по подбородку. – Может быть, с углублённым изучением английского?

– Сядь, Элизабет, – Скотт отлично намастырился отдавать приказания, не повышая голоса. – Да, мистер Дуайер, мы готовы обсудить расписание Бет.

Райан

Леди и джентльмены, держите за меня кулаки. Племянница Скотта Риска будет учиться в средней школе округа Буллит, и наш спор ещё не закончен. Я шагаю по запруженному коридору особенной, пружинистой походкой. Поражение – отвратительное слово. Но оно больше не про меня.

Моё настроение несколько ухудшается, когда я замечаю Криса, прижавшего Лейси к школьным шкафчикам. Его голова наклонена, её – чуть приподнята. Не лучший вариант, учитывая, что кабинет заместителя директора пустует, а сам он бродит где-то по школе. В прошлом году он прочёл нам лекцию о гормонах, плотских позывах и суровых последствиях, которые неизбежно наступят для тех, кто нарушит чужие телесные границы. В переводе на обычный язык: если вас застукают стоящим слишком близко к представителю противоположного пола, то оставят после уроков. А серия чемпионатов на первенство штата требует регулярных тренировок, а не отработок после уроков.

– Задние сиденья в машине никто не отменял, – я встаю сбоку от Лейси и Криса, чтобы загородить их от всевидящего ока замдиректора. – Пользоваться лучше за пределами кампуса.

Крис громко стонет, когда Лейси упирается ладонью в его грудь, и отстраняет на «приемлемое» расстояние. Она испускает сердитый вздох.

– Доброе утро, Рай.

– Вали отсюда, – добавляет Крис.

– Замдиректора вышел на охоту, и в этом году мы не будем переносить тренировки из-за того, что ты будешь сидеть в школе после уроков. Хватит с нас прошлого года!

Крис испускает вздох, неотличимый от вздоха Лейси.

– Тебе нужно срочно завести кого-нибудь.

– Вот именно! – всплёскивает руками Лейси. – Я уже давно это говорю! Только на этот раз – хорошую девушку. Хватит с нас исчадий ада! Мне надоело иметь при себе распятие. Я подумывала даже носить святую воду, но для этого нужно как-то пробраться в церковь и…

– Хватит, – обрываю я.

Гвен и Лейси всегда друг друга ненавидели, но Гвен была моей девушкой. И я не потерплю неуважительного отношения к ней.

Раздаётся первый предупредительный звонок, и мы все втроём направляемся на английский. В проходе между шкафчиками старшей и средней школ нас ждёт одинокий и скучающий Логан. Мы ходим вместе на все занятия, на какие только можно. Ради удовольствия. Ради товарищества. Ради того, чтобы Лейси и Логан помогали нам с Крисом с домашкой.

Поскольку Логан умнее Эйнштейна, а большинство учеников нашей школы тупее бревна, он ходит на уроки к старшеклассникам. В будущем году школа уже не сможет обеспечить нашему гению программу его уровня, поэтому Логана, наверное, заткнут в самый дальний угол библиотеки и забудут о его существовании.

Я окидываю взглядом фойе, пытаясь разыскать Бет.

– Кстати, что касается нашего незаконченного пятничного пари.

– Имеешь в виду то самое, позорно проигранное тобой?

Крис входит в кабинет английского и занимает наши привычные места у окна. Лейси остаётся в коридоре, чтобы потрепаться с девчонками.

– Нет, я имею в виду пари, которое я намерен выиграть.

Крис отвечает ослепительной недоверчивой улыбкой.

– Логан, ты слышишь, что он несёт?

Логан, сгорбившись, опускается на своё место.

– Ты проиграл, Райан. Вчистую.

– Да-а-а? – переспрашиваю я.

– Давненько я так не смеялся, – говорит Крис. – Нет, давайте вспомним, как это было. Рай такой: привет, меня зовут Райан, дай мне свой телефон.

Он протягивает руку Логану.

– Дай-ка подумать, – тянет Логан. – Эта девица так изысканно выражалась! Ах, да, мне кажется, она ответила: отвали, на хрен.

– Её зовут Бет.

– Мы забивались не на то, что ты узнаешь её имя, – Крис засовывает свою кепку в задний карман, полный решимости сберечь её от рук миссис Роув, которая в прошлом году отняла у него все бейсболки до единой. – Ты проиграл. Будь мужчиной, Рай. Подбери сопли. Или смирись с тем, что мы будем и дальше над тобой потешаться. Меня устроят оба варианта.

– Мне нравится над ним потешаться, – вставляет Логан.

Я перегибаюсь через проход и понижаю голос, чтобы меня могли слышать только Крис и Логан. Я сознаю, что мне надо пролезть через игольное ушко, и понимаю, что чем дольше в школе будут пребывать в неведении относительно дяди Бет, тем выше мои шансы заполучить её телефон. Скотт – бог нашей школы, что автоматически делает Бет полубогиней.

– Её зовут Элизабет Риск, и она племянница Скотта Риска.

– Бет.

Книги с грохотом падают на мой стол, мы трое разом вздрагиваем и поднимаем глаза. Чёрные волосы, кольцо в носу и облегающая белая блузка, неосмотрительно расстёгнутая почти до того места, куда заглядываются парни. По крайней мере, я туда заглянул. Боже праведный, она хороша!

– Я буду говорить медленно и кратко, чтоб ты смог понять. Если ты ещё раз назовёшь меня Элизабет, я позабочусь о том, чтобы у тебя никогда не было детей. Расскажешь ещё кому-нибудь, чья я племянница – и до конца жизни будешь дышать через трубку в глотке.

Крис разражается тем глубоким горловым смехом, который безошибочно сигнализирует о том, что дела совсем плохи.

– Приятно познакомиться. Райан как раз делился с нами тем, как он мечтает тебе позвонить. Правда, Рай?

Динь-динь, Крис даёт звонок второго раунда и грубо нарушает правила, вмешиваясь в ход игры. Однако он сыграл отлично, потому что на его месте я бы сделал то же самое, чёрт меня возьми!

– Я искал тебя утром, но секретарь сказал, что ты встречалась с мистером Дуайером.

Её голубые глаза впиваются в моё лицо, брови медленно ползут вверх. Молчание между нами становится мучительным. Крис ёрзает на стуле, Логан горбится ещё сильнее. Я хочу, чтобы её здесь не было, и в то же время она нужна мне, чтобы выиграть спор. Поэтому я думаю только о сохранении безмятежного выражения лица. Я не могу даже выдохнуть, чтобы Скейтерша не подумала, что взяла верх.

– Ну да, – наконец отвечает она. – Так я и думала. Чего ещё ждать от подхалима? Предлагаю сделку. Я тебя не замечаю, ты меня не замечаешь, а когда вечером дядя спросит, помогал ли ты мне сегодня, я захихикаю, как одна из тех жалких дурочек, которые стоят в коридоре, и расскажу сказочку о том, что такая зайка, как я, совсем пропала бы в этой огромной страшной школе, если бы со мной не было большого сильного Райана. Идёт?

– Ты умеешь хихикать? – спрашивает Логан.

Она злобно зыркает на него. Он пожимает плечами.

– Просто спросил. Ты не похожа на девушек, любящих хихикать, только и всего.

Проклятье, Логан тоже вступил в игру, а значит, он собирается поставить деньги на пари. Нужно срочно спасать положение.

– Это Крис и Логан. Они играют в бейсбол вместе со мной. У Криса есть девушка, я уверен, она тебе понравится. Если захочешь, можешь сесть с нами за обедом.

– Боже мой, да ты и в самом деле умственно отсталый!

Раздаётся звонок. Скейтерша направляется в противоположный конец класса и забивается там в угол. Что ж, всё прошло неплохо. Мои друзья сияют улыбками, из-за которых мне хочется их убить.

– Двадцать на то, что она выматерит тебя за обедом, – говорит Крис.

– Тридцать на то, что она убьёт тебя за обедом, – добавляет Логан.

– Я добуду её телефон.

Они заливаются хохотом, и руки мои каменеют при мысли о новом проигрыше. Я комкаю в кулаке тетрадную страницу.

– Неужели вы подумали, что я сдался?

– Тебе уже нечего ловить, – говорит Логан.

– Поглядим.

Краем глаза я вижу Бет. Сидит, низко опустив голову, так что длинные чёрные волосы скрывают её лицо, и что-то рисует в тетрадке, держа ручку в левой руке. Хм, она левша.

Крис качает головой.

– Прости, парень. Но появление Бет в нашей школе полностью меняет условия. Сам посуди: взять телефончик – это про девчонок, которых мы больше никогда в жизни не увидим. А теперь ты можешь окучивать её хоть до конца года! Если хочешь выиграть, то ставки повышаются – теперь ты должен добиться, чтобы она пошла с тобой на свидание.

– И это свидание должно быть в общественном месте и длиться не меньше часа, – вставляет Логан. – Чтобы всё было законно.

Ну нет. Если я облажаюсь, то могу здорово разозлить Скотта Риска… Но если у меня всё же получится, Скотт Риск будет есть у меня с руки. Вчера он чуть ли не умолял меня подружиться с этой ведьмой. Не говоря уже о том, что, откажись я сейчас, это будет означать, что я проиграл, а я не проигрываю.

– Отлично, – объявляю я. – Пари принимается.

Ну держись, Скейтерша. Игра началась.

Бет

Хочу курить; хорошо бы у кого-нибудь стрельнуть сигаретку. К сожалению, я не нашла никого подходящего за четыре часа, проведённых в подростковой версии «Исчезновения». Пока толпы учеников старших и средних классов устремляются на обед, я иду за двумя парнями с длинными волосами и в приспущенных джинсах. Надеюсь, что кто-то из них даст мне затянуться.

Они сворачивают за угол, я пережидаю пару секунд. Если подойти до того, как ребята закурят, они сделают вид, будто просто так стоят. И я никак не смогу убедить их, что не собираюсь стучать.

Я их понимаю. Новенькая девчонка в белой блузочке на пуговках!

Я просчиталась и ждала слишком долго. Сворачиваю за угол, собираясь посоветовать им расслабиться, но слова застревают у меня во рту. Парни исчезли.

За углом оказался короткий коридор с двустворчатыми дверьми, ведущими во двор. Я бросаюсь к окну и вижу, что оба моих парня, пригнувшись, бегут через парковку. С размаху стукаюсь лбом о дверь. Чёрт. Мне и в голову не пришло, что они прогульщики. В первый день! Сурово.

Раздаётся стук в дверь, и моё сердце едва не выпрыгивает из груди от страха, но при взгляде в окно оно тает, как масло. Это он. Я расслабляюсь с облегчением. Это в самом деле он. Я распахиваю дверь, и в ту самую секунду, когда тёплый солнечный луч падает мне на лицо, Исайя обнимает меня. Обычно я так не делаю: не прикасаюсь к нему так откровенно. Но сегодня мне всё равно. И даже больше – я всем телом прижимаюсь к нему.

– Всё хорошо.

Исайя целует мои волосы, гладит по голове, крепко обнимает. Он меня целует. Такие объятия должны меня насторожить, я должна его оттолкнуть. Мы так не делаем, когда не под кайфом. Но сегодня прикосновения Исайи лишь заставляют меня крепче прижиматься к нему.

– Как ты узнал? – лепечу я, уткнувшись в его грудь.

– Сообразил, что рано или поздно ты выберешься покурить. А здесь единственное место, где это можно сделать.

Его сердце бьётся сильно и размеренно. Несколько раз в поисках невесомости я заходила слишком далеко. Слишком много пила. Курила больше, чем нужно. Сближалась не с теми парнями. Я могла бы выйти за пределы невесомости, как воздушный шарик, которому перерезали ниточку, могла бы навсегда кануть в ужасающей пустоте. Но Исайя одним прикосновением умеет вернуть меня на землю. Его руки служат мне якорем, не позволяющим уплыть в никуда. Его мерно бьющееся сердце напоминает мне, что он никогда не подведёт.

Я нехотя отстраняюсь от него.

– Как ты узнал, что я буду в этой школе?

– Потом расскажу. Бежим, пока нас не поймали.

Он протягивает мне руку.

– Куда? – я подыгрываю ему, прекрасно зная, что он ответит. Но мне хочется помечтать, хоть минуточку.

– Куда хочешь. Ты как-то сказала, что хотела бы увидеть океан. Поехали к океану, Бет. Можем там жить.

Океан. Картина тут же оживает у меня перед глазами. Я в старых выцветших джинсах и майке без рукавов. Волосы развеваются на ветру. Исайя коротко стриженный и без майки, его татуировки отпугивают прогуливающихся туристов. Я сижу босая на тёплом песке и смотрю на волны, а Исайя смотрит на меня. Исайя всегда смотрит на меня.

Я обнимаю себя руками, стискиваю в кулаке полу блузки, чтобы не схватиться за его протянутую руку.

– Я не могу.

Он не убирает руку, но мои слова заставляют его вздрогнуть.

– Но почему?

– Потому что, если я сбегу, если нарушу правила Скотта, он отправит маму в тюрьму.

Пальцы Исайи сами собой сжимаются в кулак, рука падает вдоль тела.

– Да пошёл он.

– А мама?

– И она тоже. Нет, правда, зачем вообще пошла к ней в пятницу? Ты же обещала мне держаться от неё подальше! Она тебя била.

– Нет, это был её ухажёр. Мама бы никогда меня не ударила.

– Она позволила тебе прикрывать её, а сама сидела и смотрела, как её долбаный урод лупцевал тебя как грушу. Твоя мама – сущий кошмар.

На парковке громко хлопает дверца автомобиля, и мы поспешно вжимаемся в дверные косяки.

– Нам нужно поговорить, Бет.

Я согласна. Нужно. Я киваю на сосновую рощу.

– Пойдём туда.

Исайя высовывает голову наружу, оглядывается по сторонам. Потом машет мне рукой. Мы не бежим. Мы идём в полной тишине. Как только мы заходим поглубже в рощу, я оборачиваюсь, ожидая вопросов, которые наверняка переполняют его.

– Ты меня обманула, – Исайя засовывает руки в карманы джинсов и смотрит на бурые сосновые иглы, ковром покрывающие землю. – Ты сказала мне, что никогда не видела своего отца.

Ладно, это не вопрос, а обвинение, которое я заслужила.

– Я знаю.

– Почему?

– Я не хотела говорить о своём отце.

Он продолжает смотреть на хвою под ногами. Несколько лет назад я сказала Исайе ту же ложь, которую рассказываю всем, кто интересуется моим отцом. Но Исайя был настолько растроган, что рассказал мне о том, о чём никогда не рассказывал никому: что его мать понятия не имеет о том, кто был его отцом. Неправда, которую я сказала Исайе, привязала его ко мне на всю жизнь. Когда я догадалась, что наши отношения основаны на его вере в то, что у нас обоих стоят огромные вопросительные знаки в графе «отцовство», было уже слишком поздно открывать правду.

– Понимаешь, – я ненавижу себя за отчаяние, которое слышу в собственном голосе, – люди любят сплетни, а если что-то не так, они начинают копать, а я хотела навсегда забыть этого ублюдка! Когда я сказала тебе, что не знала своего отца, я понятия не имела о том, что ты – тоже. Я и подумать не могла, что именно из-за этого мы станем друзьями.

При слове «друзья» он зажмуривается и сжимает зубы, как будто я сделала ему больно. Но ведь мы и правда друзья. Он мой лучший друг. Мой единственный друг.

– Исайя… – я должна сказать что-то важное, что-нибудь такое, что позволит ему понять, как много он для меня значит. – То, что произошло с моим отцом… – мне больно дышать, – когда я училась в третьем классе…

Да скажи же наконец!

Взгляд Исайи встречается с моим. Доброта исчезает из его серых глаз, они становятся дикими.

– Твой отец где-то рядом? – хищной походкой пантеры он делает несколько шагов в мою сторону. – Тебе что-то угрожает?

Я качаю головой.

– Нет. Он ушёл. Дядя Скотт и мой отец ненавидели друг друга. Скотт даже не знал, что отец ушёл.

– Твой дядя?

– Он та ещё скотина, но он никогда до меня не дотрагивался. Клянусь.

Исайя моргает, дикость исчезает, но его мышцы всё ещё бугрятся от гнева.

– Я доверял тебе.

Тремя простыми словами он выворачивает меня наизнанку.

– Я знаю, – теперь я могу быть с ним честной. – Я бы хотела уйти с тобой.

– Так иди.

– Она моя мама. Я думала, ты понимаешь.

Это удар ниже пояса. Я стою молча, не шевелясь, выжидая, когда он справится с собой.

– Я понимаю, – с усилием выдавливает он. – Но это не значит, что я согласен.

Хорошо. Он меня простил. Чувство вины продолжает глодать меня изнутри, я немного расслабляюсь.

– Красивая блузка, – говорит Исайя, а я улыбаюсь в ответ на его игривый тон.

– Да пошёл ты.

– Узнаю мою девочку! А то я гадал, не изменили ли они для начала твою сущность.

– Ты почти угадал. (Время летит стремительно. Я так много потеряла в жизни. Я не могу потерять его.) Что будем делать?

– Чего хочет от тебя твой дядя?

– Не убегать, не видеться с тобой и Ноем.

По словам Скотта, он хочет, чтобы я полностью забыла свою старую жизнь. Видите ли, единственная возможность для меня начать всё с чистого листа – это вырвать все старые страницы, а если я не готова ампутировать своё прошлое, Скотт сделает это за меня.

Исайя морщится.

– Ещё?

– Не прогуливать школу. Не хамить его жене, учителям и другим людям.

– Ну ты попала.

– Пошёл ты ещё раз.

– Я тебя тоже люблю, солнышко.

Пропускаю его слова мимо ушей.

– Хорошие отметки. Не курить. Не употреблять наркотики. Не пить. И… не общаться с мамой.

– Хм. С последним пунктом я полностью согласен. Может быть, на этот раз у тебя получится?

Я злобно зыркаю на него. Он показывает мне средний палец. Боже, он меня бесит!

– Не материться. Быть дома вовремя.

Он вскидывает голову.

– Он тебя выпускает?

– Наверное, с GPS-маячком, вживлённым в лоб. Я должна отчитываться перед ним за каждую секунду, проведённую вне дома. О чём ты думаешь?

– Я думаю о том, что ты сообразительная девочка, которая сумеет у самого дьявола получить пропуск на выход из ада. Короче, ты выходишь из дома, я за тобой приезжаю. В любой день. В любое время. И в целости доставляю обратно вовремя.

Меня наполняет надежда, но этого мне недостаточно. Мне нужно больше, чем Исайя. Мне нужно кое-что ещё. Я тереблю полы блузки.

– Ты отвезёшь меня повидаться с мамой?

Он вздыхает.

– Нет. Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Он её убьёт.

– Ну и ладно. Она сама это выбрала.

Я отшатываюсь, как будто он меня ударил.

– Как ты можешь так говорить?

Его взгляд снова становится гневным.

– Как? Несколько месяцев тому назад она позволила тебе истекать кровью у неё на глазах. Как она могла вернуться к этому ублюдку? Как она могла позволить тебе взять на себя её вину? Так что не надо давить на жалость, ладно? Не морочь мне голову. Ты поняла?

Я киваю, чтобы успокоить его, но знаю, что найду другой способ. Исайя прав. Я смогу обмануть Скотта, оставить при себе Исайю и найти возможность позаботиться о маме.

Он вытаскивает что-то из заднего кармана и суёт мне. Это новенький блестящий мобильник серого цвета.

– Мы видели, как Скотт выбросил твой мобильник в урну, поэтому я купил тебе новый и включил тебя в свой тарифный план.

Я улыбаюсь.

– У тебя есть план?

– У нас с Ноем есть план, и мы подключили к нему тебя. Так дешевле.

– Как это… (Ясное дело, без Эхо тут не обошлось.) по-взрослому.

– Ага. Это в основном Ной.

– Но как ты узнал, что я здесь? В Гровтоне? В этой школе?

Исайя смотрит на деревья.

– Это всё Эхо. В участке она подсела поближе к твоему дяде и подслушала, о чём они говорили с твоей матерью. Потом Эхо уговорила Ширли рассказать нам остальное. Скотт посвятил Ширли в свои планы.

– Круто, – бурчу я. – Теперь я в долгу у этой чокнутой стервы.

Ещё не договорив, я уже чувствую укол раскаяния. Эхо не совсем чокнутая, но мы с ней в контрах. Она милая, она красивая, она делает Ноя счастливым, но она принесла с собой перемены… слишком большие перемены… С какой стати мне это должно нравиться?

Исайя переминается с ноги на ногу. Это не к добру.

– Что ещё, Исайя?

– Эхо продала картину.

Я приподнимаю брови.

– И?

Эхо продаёт свои картины с прошлой весны.

Он снова лезет в задний карман и вытаскивает пачку денег. Ого! Не пойти ли и мне в художники?

– Это была одна из её любимых картин. Одна из тех, которые она нарисовала для своего брата незадолго до его смерти. Ной страшно разозлился, когда узнал.

Исайя протягивает мне деньги:

– Это тебе.

Я взрываюсь:

– Да пошла она со своей благотворительностью!

Эхо сделала это не для меня! Она это сделала для Ноя и Исайи, но больше всего для того, чтобы я оказалась у неё в долгу, ведь она знает, что гордость – это то немногое, чем я дорожу и никогда не поступлюсь.

Исайя подходит ближе и засовывает деньги мне в задний карман прежде, чем я успеваю отстраниться.

– Возьми. Я должен знать, что у тебя есть деньги на крайний случай. С меня причитается.

Пачка денег тяжело оттягивает карман. Как бы сильно я ни хотела, чтобы этот год поскорее закончился, нельзя забывать о том, что жизнь – сплошное дерьмо. И лучше быть к этому готовой.

Раздаётся звонок, предупреждающий об окончании обеденного перерыва.

– Мне пора.

Когда я прохожу мимо Исайи, он берёт меня под руку.

– Ещё кое-что, – его глаза темнеют в тени. – Звони мне. В любое время. Клянусь, я всегда отвечу.

– Знаю.

Не сразу я решаюсь произнести нужные слова, но Исайя – мой лучший друг, и он заслуживает, чтобы я это сказала.

– Спасибо тебе.

– Не за что.

Исайя отпускает меня, а я возвращаюсь в школу, поглаживая пальцами руку, всё ещё горящую от его прикосновения. Он мой друг… мой единственный друг.

Я берусь за ручку двери, через которую выходила, и у меня обрывается сердце. Дверь заперта. Блин! Я нарушила главное правило прогульщиков: заранее подумать, как будешь возвращаться. Дёргаю ручку. Ничего. Кручу ручку другой двери. То же самое. Страх появляется под ложечкой, и в ту же секунду меня охватывает жуткая паника. Я не могу вернуться обратно, значит, на следующем уроке меня отметят как отсутствующую. Когда Скотт об этом узнает, его хватит удар.

Обеими руками снова вцепляюсь в проклятую ручку.

– Ну же!

Дёргаю. Дверь открывается. Из щели высовывается рука, хватает меня за локоть и втаскивает внутрь.

Я вскидываю глаза на своего спасителя и мгновенно таю, поймав взгляд сказочно прекрасных карих глаз. Но обладатель этих глаз всё портит, открыв рот.

– Не уверен, что твой дядя, когда просил помочь тебе освоиться, видел это таким образом.

– Блин, ну что за жизнь! – цежу я.

Это Райан. Ненавижу этот мерзкий городишко.

Райан

Скейтершу сейчас разорвёт. Она выдёргивает свою руку из моей и злобно сверлит меня немигающими голубыми глазами.

– Я не хочу, чтобы ты мне помогал!

Вкус победы упоителен. Божественен. Он заводит меня сильнее всего на свете. Напряжение и тревога, мучившие меня в последнее время, исчезли словно по волшебству. Победа расслабляет мои мышцы, заставляет поднять голову выше и даже, провалиться мне на этом месте, вызывает улыбку.

– Верю, но сейчас тебе без этого не обойтись.

Раздаётся второй звонок, и Бет бьёт меня кулаком по руке, срываясь с места. Ставлю двадцать баксов на то, что она решила, будто опоздала на урок.

– Это только второй звонок.

Она останавливается, её спина застывает.

– А сколько их всего?

– После обеда? – я как бы невзначай подхожу к ней. Всё складывается до того классно, что даже не верится. – Три. Первый – обед закончен. Через две минуты – второй, предупредительный. А потом – третий, для опаздывающих.

Она плавно выдыхает, напряжённые скулы расслабляются. Девочка – конечно, чистый секс, но настоящая оторва. Если бы не спор, я бы поставил флажок «держаться подальше» и забыл.

– Какой у тебя следующий урок?

– Пошёл к чёрту.

Бет бросается бегом по коридору, я неторопливо следую за ней.

Дверцы шкафчиков распахиваются и с грохотом захлопываются. В коридоре стоит гул голосов. Но все замирают, уставившись на шествующую Бет. «Шествует» – в данном случае самое подходящее слово. Бет высоко держит голову и идёт ровно посередине коридора. В прошлом году к нам перевелось всего несколько учеников, и первые несколько недель они все старались не отсвечивать. Но Бет не из таких. Плавное покачивание её бёдер приковывает взгляды всех парней, включая меня.

Бет смотрит на номера кабинетов: ищет класс, где у неё будет пятый урок. Я прибавляю шаг и нагоняю её как раз в тот момент, когда она извлекает из заднего кармана изрядно смятое расписание. Её палец ползёт вниз и останавливается на строчке «Здоровье и физическое воспитание».

Мои шансы на победу многократно возрастают. Потому что у меня сейчас то же самое.

– Я могу показать тебе, где это.

– Ты меня преследуешь? Тогда ты скоро получишь.

– От кого же? От того парня, с которым ты обжималась в роще?

Вряд ли человек такого статуса, как Скотт Риск, позволит своей племяннице встречаться с татуированным, скорее, можно предположить, что именно из-за него Бет перевели в нашу школу. Что ж, мужчина, проявляющий заботу о своей семье, заслуживает всяческого уважения.

– Не хочу тебя огорчать, но я могу за себя постоять.

Бет искоса бросает на меня убийственный взгляд.

– Ещё раз посмеешь угрожать Исайе, и я сама тебя отделаю.

Я фыркаю, представив, как эта черноволосая крошка молотит меня кулачками. Кролик, кусающий льва. Она поджимает губы, из чего я заключаю, что мой смех её взбесил. Ладно, хватит ерунды.

– Я просто пытаюсь помочь.

– Помочь? О, да, я вижу, что ты лезешь из кожи вон, чтобы помочь себе. Ты же по моему дяде сохнешь.

Чувствую, как у меня дёргается уголок глаза. Иногда кролики бывают разносчиками бешенства, а Скотт не зря предупреждал меня о том, что его племянница бывает резковата. Он только забыл уточнить, что язык у неё острее бритвы. Я открываю рот, чтобы спросить, в чём дело, но тут Лейси ловко вклинивается между нами. При этом она бросает на меня многозначительный взгляд. Спасибо, я оценил.

– Пошли, чувак, – Крис приподнимает бровь, и я понимаю, что он подослал Лейси помешать нам, вообразив, будто я близок к успеху. – Пора на урок.

– Да.

Урок. Я должен выиграть спор, но если я сорвусь, ничего не выйдет. Я иду следом за Крисом, радуясь возможности сбежать от Бет.

Бет

Как только Райан поворачивается ко мне спиной, я прислоняюсь к лиловому шкафчику. В нос бьёт едкий запах свежей краски. Блин, чёртов шкафчик только что покрасили, и теперь у меня вся задница лиловая.

Целый коридор незнакомых ребят пялится на меня, как на обезьяну в зоопарке. Я сглатываю, когда две девчонки хихикают, проходя мимо. При этом они обе поворачивают головы, чтобы получше разглядеть новое школьное посмешище.

Люди любят посплетничать. Сейчас они сплетничают обо мне.

– Ты раньше была блондинкой, – говорит Лейси.

Какое дело жителям этого городка до моих волос? Я едва узнала эту девчонку, которую когда-то называла подругой. Мы с ней состыковались на уроке английского, одновременно пытаясь сообразить, не принимаем ли друг друга за кого-то другого. Волосы у Лейси такие же каштановые, как в детстве. И такие же длинные, только не такие кудрявые. Зато очень густые. Она кивает Крису, другу Райана, давая понять, чтобы тот шёл в класс, и тот слушается.

– Ты и раньше тусовалась с крутыми ребятами, – говорю я.

Правый уголок её губ слегка приподнимается.

– Раньше я тусовалась с тобой.

– Я это и имела в виду.

Раздаётся звонок, и немногие запоздавшие ученики сломя голову несутся в класс. Сегодня мне особенно везёт: этот урок у нас с Райаном снова общий. Я отлипаю от стены, проверяю свою задницу и совсем теряюсь, когда Лейси тоже идёт со мной.

Стайки учеников разбегаются, как тараканы при включённом свете. Райан и несколько других парней развалились за столами возле дальней стены: ни дать ни взять подарок Бога всем женщинам. Дорогие джинсы и футболки с логотипами любимых команд яснее ясного говорят о том, что перед нами безнадёжно упёртые спортсмены. Я отдаю справку о своём зачислении учителю, погружённому в беседу с двумя другими качками. Они обсуждают бейсбол, футбол и баскетбол. Бла-бла-бла. Наверное, кидать мячик – это специфически мужская тема для разговора.

Лейси садится за пустой стол и ногой выдвигает стул для меня.

– Райан сказал, что ты предпочитаешь имя Бет.

Я плюхаюсь на стул и бросаю взгляд на Райана. Он быстро отводит глаза. Так он, оказывается, смотрел на меня? «А ну-ка хватит». Нечего выдумывать. «Разумеется, он на тебя смотрел! Чего ещё ты ждала? Ты же новый школьный уродец, не забыла?»

– Что ещё рассказал тебе Райан?

– Всё. О том, как встретил тебя в пятницу вечером. О том, как снова увидел в субботу вместе со Скоттом.

Вот дрянь.

– Значит, об этом знает уже вся школа.

– Нет, – задумчиво отвечает она.

Лейси смотрит на меня, и я кожей чувствую, что она пытается разглядеть ту жалкую девчонку, которой я была когда-то давно.

– Он рассказал только мне, Крису и Логану. Вон тот темноволосый парень, что сидит рядом с Райаном, – этой мой бойфренд, Крис.

– Тогда извини.

– Не за что. Так ему и надо, – она замолкает, думает. – В целом.

Четыре урока подряд никто не обращал на меня внимания. Я по мере сил способствовала этому, забиваясь в самый дальний угол каждого класса и испепеляя взглядом всякого, кто осмеливался взглянуть на меня. Лейси барабанит пальцами по столу. Две тонкие чёрные резинки для волос обвивают её запястья. Она одета в джинсы с низкой талией и зелёную винтажную футболку с бледным изображением четырёхлистного клевера.

– И многим ты рассказала? – спрашиваю я.

Дробь пальцев смолкает.

– О чём?

Я понижаю голос и принимаюсь соскребать с ногтей остатки чёрного лака.

– О том, кто я такая и почему уехала отсюда.

Я закидываю удочку. Несмотря на листок о зачислении, до сих пор никто не назвал меня по имени и не упомянул моего дядю. Похоже, сегодня я останусь анонимной, но сколько это может продолжаться? Я пытаюсь прощупать, о чём болтают в городе. Отец Лейси был офицером полиции, именно он первым вошёл в наш трейлер в ту ночь.

– Никому, – отвечает она. – Если захочешь, сама расскажешь всем о своём дяде. Всё это мерзость, конечно. До ежегодного первенства всем здесь было трижды плевать на Скотта. Теперь они поклоняются ему, как живому богу!

Стайка девочек заливается хохотом. На столах перед этими идеально ухоженными красотками лежат одинаковые сумочки. Нет, они, конечно, отличаются по цвету и размеру, но все одного стиля. Блондинка, смеющаяся громче всех, перехватывает мой взгляд, и я поспешно перекидываю волосы через плечо, отгораживаясь от неё как щитом. Я её узнала, но не хочу, чтобы она меня вспомнила.

– Гвен на тебя смотрит, – говорит Лейси. – Конечно, колёсико для хомячка, которое у неё вместо мозгов, не за один день провернётся, но рано или поздно она сообразит, кто ты такая.

Я бы по достоинству оценила эту шутку, не будь мои мысли заняты чёртовой блондой. Гвен Гарднер. Летом, перед тем как я пошла в подготовительный класс, мама Лейси предложила нам со Скоттом посещать библейскую школу вместе с Лейси. Я надела своё любимое платье (одно из двух, которые у меня были), натыкала в волосы столько бантиков, сколько уместилось, и вприпрыжку вбежала в класс. Когда я назвала своё имя, меня обступила стайка девочек в роскошных пышных платьицах. Под аккомпанемент их смешков и перешёптываний Гвен перечислила все дырки и пятна на моём праздничном наряде.

Это была вершина наших отношений с Гвен Гарднер. Дальше всё пошло вниз.

– Она всё такая же стерва? – спрашиваю я.

– Хуже, – Лейси понижает голос, – потому что все считают её святой.

– Представляю, что было в третьем классе!

Лейси фыркает.

– Ты лучше представь, каково было просуществовать рядом с ней всю среднюю школу и эпоху первых лифчиков! Честное слово, наша Гвен отрастила себе третий размер примерно между пятым и шестым классами. Слава богу, прошлой весной Райан наконец-то порвал с ней. Честное слово, я больше уже не могла её выносить!

Ну разумеется, Райан встречался с Гвен. Уверена, этот разрыв продлится недолго, скоро они поженятся и наплодят кучу маленьких безупречных исчадий ада, чтобы было кому терзать грядущие поколения таких, как я.

Меж нами повисает тяжёлое молчание. Разговаривать с Лейси немного странно. Когда-то мы с ней были вдвоём против всего мира. Потом я уехала. Выходит, без меня она стала одной из этих успешных безупречных девочек. Что ж, у Лейси были все возможности стать такой. Её родители богаты. Мама может купить ей любые шмотки. Лейси всегда была хорошенькой и забавной. Только по какой-то злой иронии судьбы она ненадолго связалась со мной, девочкой из трейлерного парка, у которой было всего два платья.

Я соскребаю последние остатки лака. Вчера Эллисон купила мне лак для ногтей мерзейшего розовато-лилового оттенка. Я – и розовое?!

– Что тебе рассказал отец?

Лейси часто-часто барабанит мизинцем по столу.

– Что его вызвали к вам домой, а потом ты переехала в другой город.

Я удивлённо вскидываю голову и заглядываю в её честные карие глаза.

– И всё?

– Все считают, что Скотт тоже был там и увёз тебя, чтобы спасти. Мой папа и другие люди, которые были там той ночью, никогда не говорили, что это не так, – Лейси щёлкает костяшками пальцев. – Но ведь так всё и было, правда? Ты всё это время жила со Скоттом?

Я скребу пальцем щёку, пытаясь скрыть от неё свою реакцию. Я могу солгать и ответить ей «да», но это будет выглядеть так, будто я стыжусь своей мамы. А я не стыжусь! Я люблю её. Я перед ней в долгу. Хотя иногда…

– Я проплакала три месяца после того, как ты уехала, – продолжает Лейси. – Ты была моей лучшей подругой.

Я тоже плакала. Очень долго. Из-за своего характера и своих идиотских поступков я разрушила мамину жизнь и сама осталась без лучшей подруги. Вот такая я и есть – ураган, оставляющий за собой лишь руины.

– Слушай, Лейси, лучше пойди пересядь к своим подругам. Со мной тебе ничего хорошего не светит.

– В этом классе у меня нет друзей, кроме тех двух парней, что сидят сзади, – Лейси снова принимается барабанить пальцами, – и тебя.

Я приподнимаю бровь.

– Если это так, то фигово тебе.

Она смеётся.

– Вовсе нет. Отлично.

Учитель требует, чтобы класс успокоился, и я слегка отодвигаюсь от Лейси. Грудь мою сдавливает как тисками. Нормальные люди меня сторонятся. Они не хотят со мной дружить, а эта… так легко предлагает мне дружбу.

Учитель начинает перекличку, а когда доходит до имени Райана, тот отвечает глубоким, мягким голосом:

– Здесь.

Улучив момент, я бросаю взгляд в его сторону и обнаруживаю, что он снова смотрит на меня. Без улыбки. Без гнева. Без насмешки. Просто задумчивый взгляд, в котором проглядывает растерянность. Вот он поднимает руку, чтобы почесать затылок, и я невольно любуюсь его бицепсами. Мой живот предательски сладко трепещет. Пусть этот парень и кретин, но он сложён как бог.

Но таким, как он, не нужны такие, как я. Только поиграться.

Я с усилием перевожу глаза на учителя, подтягиваю колени к груди и обхватываю их руками. Лейси бесцеремонно суётся ко мне и шепчет мне на ухо:

– Я рада, что ты вернулась, Бет.

Лучик надежды пробегает по стенам моего убежища, но я решительно затыкаю все щели. Эмоции – зло. Самое страшное – это люди, которые могут вызвать во мне чувства. Я спокойна только за каменными стенами, которые выстроила внутри. Раз я бесчувственная, то мне и не больно.

Райан

В ожидании начала воскресного обеда, я подмечаю много интересного со своего места на диване в гостиной мэра. Например, серьёзная складка отцовского рта и то, как он наклоняется к мистеру Крейну, свидетельствуют о том, что папа говорит о делах. О серьёзных делах. Мама, напротив, смеётся и улыбается, стоя рядом с женой мэра и женой пастора, но по тому, как она теребит свой жемчуг, я понимаю, что она волнуется. Значит, кто-то спросил о Марке.

Мама скучает по нему. Как и я.

Кстати, о таланте наблюдения. Он необходим для игры в бейсбол. Собирается ли раннер украсть следующую базу? Собирается ли баттер выбить мяч за пределы поля или же задумал пожертвовать очком, чтобы наверстать своё, добежав до третьей базы? Правда ли Скейтерша – та неприступная злючка, за которую я её принимаю?

На протяжении двух последних недель я неотступно наблюдаю за тем, как Бет ведёт себя в школе. Она любопытная. Совершенно не похожа на девушек, которых я знаю. В кафетерии сидит одна и съедает весь обед. Не салатик. Не яблочко. Целый обед. То есть первое, второе и десерт. Даже Лейси на такое не способна.

Бет сидит сзади на всех уроках, кроме занятий спортом, где Лейси раз за разом терпеливо заводит с ней разговор, больше похожий на монолог. Иногда Лейси удаётся вызвать у Бет подобие улыбки, но это случается очень редко. Хотя мне нравится, как она улыбается.

Не то чтобы мне не всё равно, счастлива она или нет.

Но самое интересное – что наша мисс Социопатка даже не думает избегать людей. Хотя в школе полно ребят, которые умеют быть незаметными у всех на виду. Они шмыгают в библиотеку перед началом занятий или во время обеда. Они в глаза посмотреть боятся и постоянно держатся в тени, как будто можно каждый день ходить в школу и оставаться невидимками. Но Бет не такая. Она своего не уступит. Никого не подпускает к себе и с вызывающей улыбкой смотрит на того, кто позволяет себе подойти слишком близко. Этой улыбкой она меня заводит.

– Готов к завтрашнему тесту?

Миссис Роув, моя учительница английского, присаживается на подлокотник дивана. По совместительству она также дочь мэра. Все остальные гости одеты в костюмы или строгие платья, а миссис Роув щеголяет в легкомысленном платьице в стиле хиппи с рисунком из ромашек. Сегодня волосы у неё фиолетовые.

Помня о скандалах из-за Марка в нашей семье, я часто гадаю, какие страсти бушуют за закрытыми дверьми этого дома. Впрочем, возможно, они сумели ужиться мирно.

– Да, мадам.

Чтобы отбить у неё охоту продолжать непринуждённый разговор, я засовываю в рот ролл из креветки с беконом.

Отец хочет, чтобы я присутствовал на этих еженедельных воскресных сборищах. Моё присутствие бывает весьма кстати, когда разговор заходит о спорте. Я был ещё полезнее, когда встречался с Гвен. Её отец – начальник полиции, а подруги моей матери дружно считали, что мы с Гвен – «прекрасная пара».

– В твоём возрасте я ненавидела такие посиделки, – продолжает миссис Роув.

Я сую в рот вторую креветку и киваю. Если она не врёт насчёт ненависти, то, наверное, не забыла, какие мучения причиняют все эти бесконечные разговоры ни о чём.

– Но папа заставлял меня присутствовать на каждом ужине, который он устраивал.

Я глотаю и вдруг понимаю, что за все четыре года, прошедшие с тех пор, как я дорос до чести представлять свою семью на общественных мероприятиях, я ни разу не видел на них миссис Роув. Я даже подумываю спросить, почему она изменила своему правилу сегодня, но вспоминаю, что мне нет до этого дела. Забрасываю в рот тефтельку.

– Я прочитала твою работу, – говорит она.

Я пожимаю плечами. Читать мои работы – это её работа.

– Хорошая работа. Даже можно сказать, что очень хорошая.

Я вскидываю на неё глаза и беззвучно ругаюсь, когда она улыбается. Чёрт, какая разница, хороша моя работа или нет? Я хочу играть в бейсбол, а не писать. Демонстративно отворачиваюсь и смотрю в другую сторону.

– Ты не думал о том, чтобы развить своё произведение в небольшой рассказ?

На этот вопрос у меня есть ответ.

– Нет.

– А стоило бы, – говорит она.

Я опять пожимаю плечами и озираюсь, ища повод свалить от неё. Хоть бы пожар какой-нибудь или что-то такое.

На лице миссис Роув появляется лукавая улыбка.

– Слушай, у меня отличные новости, и я просто счастлива, что можно не ждать до завтра и поделиться ими с тобой прямо сейчас! Помнишь тот писательский проект, над которым мы работали в прошлом году?

Такое не забывается. Целый год мы глотали книги и фильмы. Потом разбирали их на детали, как автомобили, чтобы посмотреть, как отдельные части работают вместе на создание сюжета. После этого миссис Роув щёлкнула бичом и велела нам написать что-нибудь своё. Проклятье, это был самый трудный класс в моей жизни, но я его обожал. И ненавидел тоже. Потому что каждый раз, когда я слишком увлекался или проявлял особую активность в классе, ребята из команды начинали надо мной насмехаться.

– Ты помнишь, как я предложила всем желающим принять участие в литературном конкурсе на первенство штата?

Я киваю, хотя на самом деле ничего не помню. Мне нравились те уроки, но это вовсе не значит, что я не пропускал мимо ушей ни одного её слова.

– И что? Лейси выиграла?

У неё получился офигительно хороший короткий рассказ.

– Нет…

Ещё одна тефтелька. Жаль. Лейси была бы на седьмом небе, если бы выиграла.

– Ты вышел в финал, Райан.

Тефтелька целиком проваливается мне в горло, и я давлюсь кашлем.

Сменив официальный костюм на тренировочные штаны и майку «Редз», я сажусь в кресло перед своим столом и смотрю на домашнее задание, которое сдал миссис Роув. Четыре страницы текста о том, как бедный Джордж просыпается и обнаруживает, что превратился в зомби. Больше всего мне нравится самое последнее предложение.

Глядя на свои руки – руки, которые однажды непременно кого-нибудь убьют, – Джордж свыкался с тошнотворным осознанием своей абсолютной беспомощности.

Не знаю, почему мне это так нравится. Но каждый раз, когда я перечитываю это предложение, во мне что-то отзывается, рождается какое-то ощущение подлинности.

Я провожу рукой по волосам; до меня никак не дойдёт, что я вышел в финал литературного конкурса. Если сегодня вечером ад покроется льдом, а у меня из задницы полетят ослики с крылышками – я не удивлюсь. Для меня это вещи одного порядка.

Я поворачиваюсь на кресле и обвожу взглядом свою комнату. Трофеи, медали и грамоты за игру в бейсбол занимают все стены и полки, громоздятся на комоде. Вымпел «Редз» висит над кроватью. Я знаю, что такое бейсбол. Я отлично играю. Иначе и быть не может. Я играю всю свою жизнь.

Я, Райан Стоун, – бейсболист, спортсмен, капитан команды. Но Райан Стоун – писатель? Я хмыкаю и беру со стола документы. В них детально расписано, как принять участие в очередном этапе конкурса, как победить. Я ни разу в жизни не пасовал перед вызовом.

Но это… это просто не про меня. Я отбрасываю бумаги. Мне нужно сосредоточиться на том, что для меня важно, а писательство – не тот случай.

Бет

Спортивный зал – это место, где чувство собственного достоинства разбивается вдребезги. Меняя белую блузку с оборочками на школьную спортивную форму, состоящую из розовой футболки «Средняя школа округа Буллит» и таких же шорт, я рассматриваю других девчонок. Они болтают, переодеваясь. Почти все причёсываются. Некоторые поправляют макияж. Все худые. Все подтянутые. Все красивые. Только не я. Я тоже худая, но некрасивая.

По странному совпадению все девчонки, которые меня бесят, щедро одарены Создателем: деньгами, внешностью и бюстами третьего размера. Гвен выделяется даже из их числа. Едва перешагнув порог раздевалки, она стаскивает с себя блузку и разгуливает в кружевном бюстгальтере, без слов напоминая всем нам о ничтожности наших вторых номеров.

Пулей вылетев из раздевалки, я с облегчением вижу, что зал пустует. В большинстве школьных помещений запрещено пользоваться телефонами, но в спортивном зале можно. Мне во что бы то ни стало нужно поговорить с мамой. Прошло уже две недели с тех пор, как я разговаривала с ней, и её последними словами был жалкий лепет «пожалуйста… условный срок» на парковке. Трент не позволил ей попрощаться со мной в участке. Боже, как я его ненавижу.

Прячусь под трибунами, вытаскиваю телефон из кармана шорт и набираю мамин номер. Я несколько раз за это время звонила ей, но она ни разу не ответила. В любом случае после четырёх она должна быть в баре. Мама как-то сказала мне, что алкоголик – это только тот, кто пьёт до обеда. К счастью для мамы, она никогда не просыпается раньше трёх часов дня.

В трубке раздаётся гудок, затем следуют три коротких звуковых сигнала, и включается запись. Спокойный, выводящий из себя голос зачитывает послание из преисподней: «Извините, номер, по которому вы звоните, временно отключён».

Я в отчаянии. В прошлом месяце я могла оплатить маминым пособием счёт либо за электричество, либо за телефон. Электрическая компания прислала предупреждение об отключении энергоснабжения. Я подумала, что телефон подождёт. И выбрала электричество.

Горло сжимается, глаза щиплет. Чёрт, чёрт, это же моя мама! Я всё испортила. Опять. Нет, вы только подумайте. Я должна была заплатить за телефон! Должна была что-нибудь придумать, как-нибудь выкрутиться. Могла взять дополнительные часы в магазине «Всё по доллару». Могла засунуть в задницу свою гордость и попросить денег у Ноя или Исайи. Могла сделать столько всего – и не сделала ничего. Почему, ну почему я такая бестолочь?

Мне вдруг нестерпимо хочется, чтобы сейчас было десять часов вечера. Каждый день в это время мы разговариваем с Исайей. Всего несколько секунд, не больше. Исайя не мастер говорить по телефону, но, когда я впервые позвонила ему, он попросил звонить каждый вечер, ну я и звоню. Его голос – то единственное, что не даёт мне сойти с ума.

Класс вбегает в зал, и я поспешно убираю телефон в карман. Они все болтают и смеются, не ведая о настоящих проблемах реального мира. Нужно придумать, как съездить в Луисвилл, и сделать это надо срочно. Острая боль пронзает мои виски и грозит обернуться настоящей мигренью, когда Лейси отходит от Криса и Райана и идёт прямо ко мне. Ну что пристала? Я не в настроении, по крайней мере, сегодня.

– Быстро ты переоделась, – говорит Лейси. – Ты в порядке? У тебя грустный вид.

– У меня всё прекрасно.

Но меня так и подмывает вытереть глаза. Почему-то они у меня на мокром месте, но я боюсь дотрагиваться до них при Лейси или ком-нибудь ещё. Я никогда не плачу и никому не дам повод думать, будто я способна на такой идиотизм.

– Пятиминутный сбор! – объявляет мистер Нокс, наш учитель.

У него на шее висит блестящий свисток.

– На доске объявлений висит список упражнений, которые вы должны выполнить, чтобы получить зачёт по моему предмету. Каждую неделю мы будем проводить три занятия в зале и два в классе. Часть упражнений вы можете выполнить самостоятельно. Остальные – только в команде. У каждого из вас есть две попытки произвести на меня впечатление, поэтому постарайтесь использовать своё время с умом и приходите за зачётом не раньше, чем в совершенстве отработаете каждое упражнение.

Мы молча смотрим на него. Мистер Нокс показывает большим пальцем себе за плечо.

– За работу!

Я плетусь за всеми, молясь про себя, чтобы большая часть упражнений оказалась в списке для самостоятельной отработки. Внутри у меня всё сжимается, когда я вижу, как ученики разбиваются на группки по двое и по трое, чтобы выполнять упражнения. Оставшись одна, я проскальзываю к доске объявлений и испускаю такой вздох, что приколотые кнопками листочки с шорохом взлетают. Мне, конечно, удастся убедить мистера Нокса, что смогу в одиночку выполнить акробатическую пирамиду-четвёрку.

– Ты можешь работать в паре со мной.

Моё сердце предательски вздрагивает при звуке голоса Райана. Чёрт возьми, за что мне такое наказание, почему мне нравится всё в этом парне? Его голос, его лицо, его бицепсы, его кубики на животе… Хватит! Прекрати! Я скрещиваю руки на груди и поворачиваюсь к нему.

– Я думала, мы договорились.

– Нет. Ты закатила истерику в первый школьный день. Это вряд ли называется «договорились».

Сейчас он без бейсболки, и мне это нравится. Оказывается, его светлые волосы слегка отливают золотом. Они уложены в продуманном беспорядке, в виде копны небрежных завитков, торчащих во все стороны. Соберись, Бет. Роскошные парни не для неудачниц.

– Отвали от меня.

Я ухожу от Райана, поскольку он явно не собирается от меня отходить. Спортивный инвентарь разложен вдоль противоположной стены зала. Среди четырёх упражнений, которые я в состоянии выполнить самостоятельно, есть прыжки через скакалку. Это мне по силам. Я же прыгала через верёвочку, когда была маленькая.

Я хватаю скакалку, и двадцать других моментально вываливаются из коробки следом. Все они перепутаны и сплетены в огромный комок. Гвен и её свита хихикают, наблюдая за мной. Интересно, будут они так же очаровательно хихикать, если я сейчас обернусь и отхлещу их этими чёртовыми прыгалками?

– Прыжок доверия.

Лейси как по волшебству материализуется рядом со мной.

Я поворачиваюсь к ней, не выпуская из рук моток скакалок.

– Чего?

– Прыжок доверия. Мы с мальчиками решили отработать это упражнение, и ты будешь с нами.

– Нет, не буду!

– Будешь. В правилах сказано, что в группе должно быть не меньше двух девочек.

Я хлопаю глазами.

– Слушай, иди пригласи одну из тех девиц, которые прихорашиваются друг перед другом, как мартышки!

– Это не девицы. Это стервятницы.

Крис и Райан смотрят на нас. Ещё один парень изучает скучающим взглядом полутораметровую платформу, с которой мы должны «падать».

– А что этот темноволосый тип делает в нашем классе?

На прошлой неделе я его не видела, но он был со мной на английском и даже осмелился пошутить надо мной в первый день. Ему повезло, что он тогда остался жив.

Лейси машет рукой.

– А, это Логан. Он сдал экстерном математику, поэтому для него составили индивидуальное расписание, но это всё неважно. Пошли!

Она тащит меня за руку, и я несколько шагов волоку за собой скакалки, пока не догадываюсь их бросить.

Лейси отпускает меня только около платформы. Райан снисходительно улыбается мне.

– Передумала? Не переживай, так все девчонки поступают, когда дело касается меня.

Жаль, что у меня нет куртки, чтобы запахнуться и спрятаться от всех. Но на нет и суда нет, значит, переходим к запасному варианту.

– Этих девчонок тебе тоже приходится подкупать тако или ты сделал исключение только для меня?

Крис и Логан фыркают, а Райан едва заметно разворачивает плечи прочь от меня. В дальнем конце зала Лейси пытается сдвинуть огромный поролоновый мат. Мальчики бросаются ей на помощь, поднимают гигантский мат как пушинку и бросают его на пол перед платформой. Паника обжигает мои лёгкие.

– Это зачем?

– На случай, если мы тебя уроним, – отвечает Логан.

– На случай чего?

Я в страхе смотрю на деревянную платформу, напоминающую мне трамплин для прыжков в воду в городском бассейне. Я не умею плавать и не прыгаю.

– Если мы тебя уроним, – охотно повторяет Логан.

Лейси отвешивает ему подзатыльник.

– Хватит! Никто никого не уронит.

Разумеется, потому что я не собираюсь прыгать. Я инстинктивно делаю шаг назад.

– Какой план, босс? – спрашивает Логан, глядя на Райана.

Я громко фыркаю, и Райан косится на меня. Ну конечно, они все смотрят в рот безупречному Райану, своему бесстрашному командиру!

Райан передвигает мат так, чтобы он оказался прямо по центру перед платформой.

– Каждый делает по одному тренировочному прыжку. Отработаем технику, а потом покажем тренеру. Логан, ты первый. Если мы что-то сделаем не так, то лучше уроним тебя, чем кого-то из девушек.

Крис, Райан и Лейси встают вокруг мата. Я не двигаюсь с места.

– Если ты босс, то почему не прыгаешь первый?

– Потому что Логан ненормальный, он прыгнет первый, даже если я попрошу его этого не делать. По крайней мере, сейчас его есть кому поймать.

– Это правда, – поддакивает Лейси. – Логан слишком умён, чтобы быть благоразумным.

– Чтобы бояться, – поправляет Логан, усаживаясь на краю платформы. Его ноги свешиваются с края. – Я слишком умён, чтобы бояться.

Лейси пожимает плечами.

– Называй, как хочешь, суть одна.

– Нет, не одна.

– Нет, одна!

– Прекратите, – говорит Райан. – Давай, Бет. Вы с Лейси встаньте со стороны его ног. А мы с Крисом подержим его спину.

– Хочешь, чтобы он врезал нам ногами по голове? Как это любезно с твоей стороны!

– Нет, – нарочито терпеливо объясняет Райан. – Логан весь состоит из мышц верхней части тела. Мы с Крисом берём на себя самую тяжёлую часть.

Логан, как горилла, колотит себя кулаками в грудь.

– Каменная стена, детка!

– Меньше слов, больше дела, – торопит Крис. – Поехали, ребята.

Я занимаю своё место напротив Лейси. Не спрашивая, она хватает меня за обе руки, и через мгновение мы ещё крепче вцепляемся друг в друга, потому что тяжёлые ноги обрушиваются нам на руки.

– Ну и скотина ты, малыш, – пыхтит Крис. – Ты должен был сосчитать до трёх, прежде чем прыгать! Бросайте этого мерзавца.

Ладно, как скажете. Мы с Лейси разжимаем руки, и Логан падает на маты. Он с хохотом поднимается на ноги.

– Вы и так меня отлично поймали!

– Теперь я! – Лейси перепрыгивает через мат и лезет на платформу.

Райан занимает её место напротив меня и протягивает мне руки. Я тупо смотрю на них.

Я не дотрагиваюсь до людей, и они не дотрагиваются до меня. Нет, Лейси только что это сделала, но она не в счёт. В конце концов, мы с ней когда-то дружили, пусть и в другой жизни. Мои ладони мгновенно потеют, я вытираю их о шорты и вкладываю руки в руки Райана. Его пальцы переплетаются с моими. От его кожи исходят одновременно сила и тепло, от его прикосновения у меня мурашки бегут по телу. Я провела две мучительные недели без курева и теперь изнемогаю от желания затянуться.

– Хорошо, Лейси, – говорит Райан своим глубоким, спокойным голосом. – Скажи, когда будешь готова.

Мы с Райаном держимся за руки уже пять секунд.

– А тут высоковато.

Лейси стоит на краю платформы. Огонёк, всегда живущий в глубине её глаз, вдруг потухает.

Райан озаряет меня своей ослепительной улыбкой – той самой, очаровательной и с ямочками. Клубящееся тепло разливается по моим жилам. О господи, мне нравится эта улыбка.

– Ты сможешь, детка, – говорит Крис.

Райан проводит большим пальцем мне по руке, и каждая клеточка моего тела превращается в живую электрическую розетку. Мы держимся за руки десять секунд.

– Я знаю, – а по её виду не скажешь. По-моему, она настолько же не уверена в своём прыжке, насколько я не уверена в том, что мы сможем её поймать. – Может, я после вас, парни?

– Лейси, повернись и падай спиной, – на этот раз Райан говорит мягко, но властно. Он обращается к Лейси, но его лучистые светло-карие глаза по-прежнему смотрят только на меня. Его большой палец совершает ещё одну электризующую прогулку по моей руке. – Ты знаешь, что сможешь, а мы тебя поймаем.

Интересно, что будет, если он меня обнимет? Неужели я почувствую себя такой же живой, как сейчас?

– Ты прав, – вздыхает Лейси. – Ладно, подождите ещё чуть-чуть.

Мои ладони снова потеют, но я больше не хочу воображать, как лежу рядом с ним, не хочу представлять, как его руки скользят по моей коже, не хочу надеяться, что его улыбка предназначена мне одной. Я вообще не хочу, чтобы кто-нибудь до меня дотрагивался! Тем более сильные, тёплые и красивые парни, которые заставляют моё сердце нестись вскачь. Я пытаюсь вырваться, но Райан крепче сжимает мои руки.

– Ты что?

– Она не сможет! – говорю я. – И не должна.

Несколько секунд Райан молча смотрит на меня.

– Конечно, сможет. Лейси сможет сделать всё, чего захочет.

Я снова пытаюсь вырвать руки, но Райан держит очень крепко.

– Это же глупо! – паника отключает мне мозги, я чувствую себя слегка не в себе. – Это всё просто глупо! Какой вообще в этом смысл?

– Смысл в том, чтобы научиться работать вместе, как одна команда, чтобы научиться доверять друг другу.

Голос Райана действует на мою панику как успокоительный бальзам, и это длится до тех пор, пока я не понимаю, насколько жадно слушаю его. Это нехорошо. Совсем нехорошо. Разве не так действуют все крысоловы? Тот тип тоже сыграл крысам что-то убаюкивающее, а потом они все утонули.

– Я не член твоей дурацкой команды!

– Я знаю, но давай на пару секунд притворимся, будто ты с нами.

– Она готова, – говорит Крис.

Миг – и «найки» Лейси оказываются в дюйме от моего лица. Лейси заливается хохотом, беззаботно растянувшись у нас на руках.

– Это было нечто! Хочу ещё!

Райан отпускает меня и помогает парням поставить Лейси на ноги. Я поспешно отхожу назад и пытаюсь вытереть об одежду все следы прикосновений Райана. Я не хочу, чтобы сильные руки сжимали мои ладони. Не хочу быть частью команды и уж точно не должна никому ничего доказывать, прыгая с края платформы!

– Теперь ты, Бет, – говорит Райан.

– Нет.

Ответ выскакивает сам собой.

– Рано или поздно всё равно придётся это сделать, так что давай прямо сейчас.

– Честное слово, это совсем не так страшно, как кажется, – Лейси подбегает ко мне. – Сначала я тоже вся такая «нет, ни за что», а Райан такой «ты сможешь», но я, конечно, подумала «не смогу», а потом подумала: «Эти ребята никогда меня не уронят» – и такая «ну, ладно» – а потом всё уже закончилось!

Логан и Крис настороженно смотрят на меня. Они меня уронят. Как и Райан, который точно меня уронит.

– Что ты затеял? – спрашиваю я Райана.

Он прищуривает глаза.

– Что, прости?

– Ты с помощью Лейси заманил меня сюда. Что ты задумал? Хотел заставить доверять тебе, а потом всем на потеху уронить меня на глазах у всего класса?

С каждым словом мой голос взлетает всё выше, а сердце в груди колотится ещё быстрее.

Райан качает головой.

– Нет.

Я поворачиваюсь к нему спиной и иду в раздевалку. Я готова вслух говорить о судорогах, крови, месячных и тампонах, я буду повторять слово «менструация» до тех пор, пока меня не отпустят с урока. Но когда я оказываюсь перед дверью раздевалки, передо мной вырастает могучая фигура Райана.

– Ты куда?

– Пошёл ты, – говорю я.

Он тычет пальцем мне в грудь.

– Ты в нашей команде и будешь помогать нам, пока мы не выполним задание.

– Нет! – огрызаюсь я. – Я не из вашей идеальной команды!

– Вернись на место.

– Знаешь, чем хороша Америка? Ты не можешь заставить меня сделать то, чего я не хочу!

Я пихаю его всем телом и, как в убежище, скрываюсь в раздевалке.

Райан

Тренер Нокс сегодня отправил нас в раздевалки пораньше, поэтому я торопливо переодеваюсь. Бет должна выйти одной из первых, поскольку она зашла раньше всех. Нам надо кое-что выяснить. Из-за неё моя команда села в лужу, не говоря уже о том, что она сорвала мой план пригласить её на свидание.

Она сидит одна на самом верхнем ряду трибун, прислонившись спиной к бетонной стене и вытянув ноги перед собой. Её чёрные волосы откинуты за спину, она что-то быстро печатает в телефоне. Лёгкая улыбка играет на её губах. Сейчас она такая, какой я её ещё никогда не видел… Почти безмятежная.

Подхожу к трибунам, поднимаюсь вверх, перешагивая сразу через два ряда. Гулкий звук моих шагов эхом разносится по пустому залу. Бет захлопывает телефон и прячет его в задний карман. Лёгкая улыбка и безмятежность мгновенно исчезают, я почти вижу, как она выпускает когти.

– По-моему, звёзды вроде тебя должны радовать своим появлением фанатов в раздевалке, а к нам, лузерам, не лезть.

– Нам нужно поговорить.

– Да что ты говоришь? А я предпочитаю одиночество.

Это я уже заметил, но её одиночество не поможет мне выиграть спор.

– Год покажется тебе бесконечным, если ты будешь продолжать отталкивать людей. Я правда могу помочь тебе освоиться.

Медленным сексуальным движением Бет заправляет свои шелковистые чёрные волосы за ухо.

– Понятно. Решил заняться благотворительностью? Как это мило, но я, пожалуй, обойдусь.

Не понимаю, как она это делает, но это её гипнотическое движение и сексуальный голос заставляют меня на несколько секунд забыть о том, почему она мне не нравится. Но потом я повторяю про себя её ехидные словечки. Сразу прекратив восторгаться её телом и звуком её голоса, я сажусь на трибуну рядом с ней.

Бет машет рукой.

– Пошёл вон, – говорит она мне, как собаке. – Кыш!

Сохраняй спокойствие. Я проделывал это десятки раз. Включи обаяние. Забудь, что она послала тебя, когда ты подкатил к ней на занятии. Сделай вид, что ты не подсылал к ней Лейси. Повторяй снова и снова, что тебе плевать на то, что она подвела твою команду.

– Хорошо выглядишь.

Бет смотрит на себя: чёрные брюки, стильные, подчёркивающие фигуру, и очередная белая блузка на пуговках, только на этот раз с пышными рукавами. Ничего общего с её нарядом во время нашей первой встречи. На Гвен этот наряд выглядел бы как на модели с модного показа. На Бет… странно, но вместо этой одежды я предпочёл бы видеть её в джинсах с дырками.

– Хорошо для клоуна в бродячем цирке. Ещё раз спрашиваю: что тебе надо?

Чтобы ты перестала меня бесить, чёрт тебя возьми!

– Давай встретимся где-нибудь?

– Ты хочешь трахнуть меня, чтобы порадовать моего дядюшку или своих дружков?

Моя челюсть непроизвольно дёргается, и всевидящие глаза Бет немедленно это подмечают. Кажется, я готов возненавидеть эту её мерзкую ухмылку. Будь милым, Райан. Будь милым, даже если она стерва. Если ты сорвёшься, то вряд ли сможешь выиграть. Не говоря уже о том, что на этот раз она почти угадала.

– В пятницу вечером у нас будет вечеринка на открытом воздухе. Неплохая возможность познакомиться с людьми, вместо того чтобы отшивать их.

Она наклоняется вперёд, и меня обдаёт отчётливым ароматом роз.

– Я открою тебе один маленький секрет. Мне нравится отшивать людей. Это вполне гармонирует с моим отношением к вашей школе. Знаешь, чего я вам всем желаю? Чтоб вы все захлебнулись в собственном тщеславии и сдохли!

Чёрт, да что с ней такое?

Бет снова откидывается на спинку.

– Повторяю свой вопрос: что ты затеял, качок?

– Ничего я не затевал!

Ответ прозвучал чересчур поспешно, поэтому я пытаюсь слегка притормозить. Двери раздевалок распахиваются, я слышу хохот ребят, вбегающих в зал. У меня есть всего несколько секунд на то, чтобы произвести на неё впечатление до того, как трибуны будут заполнены.

– Ты красивая, Бет.

Неожиданно мне становится трудно на неё смотреть. Она красивая. И даже больше, чем красивая. Я смотрю на свои кроссовки. Держись, Райан. Она – твой спор.

– Я красивая? – Бет повышает голос.

А я кошусь на рассаживающихся на трибунах. Их болтовня разом смолкает, они смотрят на нас. Нет, всё пошло совсем не так!

– Я красивая! – повторяет она так громко, чтобы было слышно всему залу.

Злобные огоньки, пляшущие в её глазах, говорят о том, что она наслаждается этим издевательством.

– И это всё, что ты смог придумать? Прости, но давай закончим этот никчёмный разговор, не трать моё время.

Она наставляет на меня свою ладонь, и хотя слова давно исчезли, я всё равно ясно вижу пылающий знак моего поражения: «НЕ МОЖЕШЬ».

Тим Ричардсон изображает свист падающей бомбы и руками показывает взрыв.

– Облом, Рай. Было приятно узнать, что у новенькой есть принципы. Эй, Бет, когда тебе надоест этот бейсболист – я всегда к твоим услугам.

– Отвали, Тим, – негромко, но вполне отчётливо предупреждаю я.

Издеваться надо мной – пожалуйста, но Бет не тронь. К девушкам нужно относиться с уважением.

– Не делай вид, что защищаешь меня! – глаза Бет превращаются в две узкие щёлки. – Ты просто бесишься, что я не падаю к твоим ногам, как все остальные в вашей уродской школе!

Смешки раздаются громче. Идиоты. Она ведь только что оскорбила их всех!

– Я тебе не по зубам, – шепчет Бет. – Ты мне ничего не можешь сделать. Так что держись от меня подальше, а то хуже будет.

Чёрта с два! Я могу всё, что захочу.

Тренер Нокс даёт свисток, и весь класс оборачивается к нему.

– И последнее на сегодня. Мы должны предложить по одной кандидатуре – старшеклассника и старшеклассницу – для выборов короля и королевы выпускного бала. Начнём с мальчиков.

Поднимается сразу несколько рук. Ничего не могу сделать? Она здорово ошибается.

– Поднимите руки, если голосуете за Тима Ричардсона.

Тренер кивает, пересчитывая поданные голоса.

Я король этой школы. Я могу выиграть любой спор, всегда, в любое время. Могу победить в любой игре. Если она хочет играть, что ж, мы сыграем. Бет не хочет, чтобы в школе узнали, что она племянница Скотта Риска. Скейтерша унизила меня перед всеми, и теперь ей предстоит узнать, что можно получить сдачи.

– Теперь девушки, – объявляет тренер.

Моя рука взлетает в воздух вместе со всеми остальными, но я не даю никому возможность назвать имя.

– Бет Риск.

Руки падают. Все взгляды перебегают с меня на Бет и обратно. Ноги Бет падают с лавки, сначала одна, потом вторая: бум, бум.

– Что ты сказал?

– Ты сказал – Риск? – переспрашивает Тим. – Как Скотт Риск? Бейсбольный бог, который недавно переехал в наш город?

Волна перешёптываний поднимается среди сидящих на трибунах, и в каждом приглушённом разговоре снова и снова звучит имя Бет. Я смотрю на неё, оставляя вопрос Тима без ответа. Её голубые глаза сверкают от злости. Ну, теперь кто кому не по зубам?

– Я предлагаю твою кандидатуру, Бет Риск, для выборов королевы выпускного бала.

– Нет! – она судорожно мотает головой. – Нет, ты не можешь.

– Да, – обожаю выигрывать. – Могу.

– Поддерживаю, – произносит Гвен, сияя натянутой улыбкой.

Звякает тревожный звонок. Гвен мечтает о короне королевы выпускного бала с тех пор, как ей исполнилось три.

Бет вскакивает и топает ногами по трибуне, как капризный ребёнок.

– Нет, не смей! Не смей! Себя выдвигай!

– Не волнуйся, – воркует Гвен. – Меня уже номинировали, на втором и третьем уроках.

– И меня тоже, – я приподнимаю бровь, глядя на Бет. – Мы с тобой сможем пойти на бал вместе. Представляешь, как будет здорово?

Бет застывает с приоткрытым ртом, руки с растопыренными пальцами судорожно прижаты к бокам. Наконец-то я обломал девчонку, которая уже несколько недель проделывала это со мной.

Тренер Нокс хлопает в ладоши, привлекая внимание класса.

– Кто за то, чтобы предложить кандидатуру Бет для выборов королевы выпускного бала, поднимите руки!

Все одновременно поднимают руки, не сводя глаз с Бет. Все, кроме Лейси. Она смотрит на меня таким взглядом, будто хочет прожечь дырку в моей футболке, однако не произносит ни слова.

– Кто против? – спрашивает тренер Нокс.

– Я! – орёт Бет.

Я улыбаюсь. Обожаю выигрывать.

– Поздравляю, – равнодушно произносит тренер Нокс. – Ты выдвинута.

– Вы что, все охренели на фиг?

Тренер Нокс тычет в неё пальцем.

– Сядь на место и следи за своими выражениями.

Звенит звонок. Бет хватает свой рюкзак и оборачивается ко мне.

– Всё, тебе конец, на хрен!

Бет

Наглый тип, он своё получит. Чёрт. До чего же бесит, как они все смотрят ему в рот! Райан то. Райан сё. Райан – бог. Райан – чёртов ублюдок. Знаю я таких, как он. Чёрт, с одним я даже спала. Точнее, это он выносил мне мозги, а потом бросил. Но я больше не та глупая маленькая девочка, я отучилась западать на всё, что красиво выглядит.

Учительница алгебры с начёсом в стиле восьмидесятых разглядывает нас сквозь свои гигантские очки.

– Сейчас кто-то выйдет к доске и напишет решение задачи, – она скользит взглядом по притихшему классу. – Морган Адамс, Сара Джейнс, Гвен Гарднер и Бет Риск.

Я ударяюсь затылком о бетонную стену сзади. Чёрт. Это всё из-за Скотта! Тот придурочный школьный консультант говорил ему, что я не справлюсь с программой этого класса, но Скотт настоял, чтобы меня записали к отличникам. Вечером за тофу с зелёной биомассой, которое его жена упорно называет «ужином», Скотт объяснил мне, что это должно чудесным образом повысить мою самооценку.

– Значит, это правда, – говорит кто-то с первого ряда. – Твоя фамилия Риск?

Звяк-звяк. В голове эхом отдаётся звон цепей, туго стягивающих мне лёгкие. После маленького представления, которое Райан устроил на тренировке, меня повсюду сопровождает шёпот, но на этот раз причина не в том, что я новый школьный уродец. Она гораздо страшнее. Завистливые оценивающие взгляды преследуют меня потому, что люди хотят познакомиться со мной – вернее, с моим дядей.

– Ты – родственница Скотта Риска? – спрашивает какая-то девушка с короткими каштановыми волосами.

Весь класс смотрит на меня. У меня снова потеют ладони.

– Мисс Риск? – подгоняет учительница. Не понимаю, чего она добивается: чтобы я вышла к доске или чтобы ответила на вопрос? Я утыкаюсь взглядом в свою пустую тетрадь. Паника пускает сердце вскачь, оно гулко колотится в рёбра. Что мне делать?

Губы учительницы растягиваются в мерзкой улыбочке.

– Почему бы вам не выйти к доске и не удовлетворить любопытство своих одноклассников?

В мой первый учебный день Скотт лично встретился с каждым из моих учителей, ведь ему хотелось убедиться, что он «оставляет меня в самых надёжных руках». Эта ведьма вовсю кокетничала с ним, пока Скотт не дал ей автограф. Наверное, она набила его портрет у себя на заднице.

Перед глазами всё плывёт, волосы над шеей взмокли от пота. Хватит с меня всего этого – перемен. Я потеряла маму. Потеряла Исайю. Потеряла свой дом. Я устала. Правда устала. Меня достало бродить по коридорам, как экспонат-социопат в шоу уродов. Я должна что-то ответить, и этот ответ в очередной раз всё изменит.

– Да.

Разговорчики и шепотки проносятся по классу, как ветер перед грозой. Зато наша учительница сияет, радуясь непонятно чему.

– Я уверена, что Бет с радостью ответит на все ваши вопросы после урока. А теперь, мисс Риск, может быть, вы соизволите выйти к доске и написать своё решение сегодняшней задачи?

– Нет, – не задумываясь, отвечаю я.

Нет – на оба её заявления. Я не буду отвечать ни на какие вопросы и не соизволю написать своё решение. После моего ответа в классе воцаряется мёртвая тишина.

– Простите? – спрашивает учительница.

Я снова опускаю глаза на пустую страницу тетради. Ни за что в жизни я не выйду к этой чёртовой доске, чтобы опозориться перед всей школой и показать, что племянница великого Скотта Риска – полная идиотка.

– Я не буду писать решение.

Раздаётся звонок, а выражение лица учительницы алгебры с новой стороны раскрывает мне значение слова «разгневанный». Ещё несколько фунтов стальных цепей оседают у меня в желудке. Что я наделала? Только что я публично нарушила одно из главных правил Скотта. Как я могла так поступить с мамой?

– Мисс Риск, – подзывает учительница из-за своего стола в то время, когда все тянутся к выходу. – Давайте обсудим некоторые школьные правила.

Она «обсуждает» эти правила бесконечно долго, а когда наконец позволяет мне уйти, я со всех ног бросаюсь вниз по лестнице. Скотт строго-настрого запретил мне опаздывать на школьный автобус. Вереница автобусов приветствует меня через окно, когда я несусь на первый этаж. У меня всего несколько секунд, чтобы успеть.

Пронзительный свист заставляет меня повернуть голову. Райан с самодовольной ухмылкой привалился плечом к последнему шкафчику. Он поднимает левую руку и поворачивает её ладонью ко мне. Там написаны слова, от которых меня выворачивает наизнанку.

«МОГУ».

Автобусы выезжают с парковки. Райан опускает руку и выходит из школы.

Райан

Громкий раскатистый смех сотрясает стены школьного тренажёрного зала, когда Крис срывает бумажку с надписью «Стукни меня», которую Логан приклеил ему на спину. Хохот усиливается, когда Крис комкает бумажку, швыряет её в Логана и показывает ему средний палец.

– Тихо, девочки, – тренер хлопает ладонью по металлической дверце шкафчика, чтобы привлечь наше внимание. – Итак, у меня в руках список отработок за эту неделю.

Смех сменяется дружным стоном. Тренер очень серьёзно относится к нашей успеваемости. Каждую неделю он берёт у наших учителей ведомость, и, если наши успехи хоть немного отстают от желаемого, дело заканчивается отработками в комнате для самостоятельных занятий. Я вытираю руки полотенцем, приготовившись лечь на маты и закончить упражнение. Я, конечно, не Логан, но стараюсь учиться прилично.

– Аллен, Найлс и Джонс.

Крис со стоном запрокидывает голову назад.

– Чёрт бы побрал естествознание!

Я шлёпаю его полотенцем.

– Не скучай там.

Сегодня ничто не может испортить мне настроение. Наконец-то я сделал Бет. Наконец-то. Ещё никто никогда не переигрывал меня так долго.

– Да пошёл ты, Райан.

Крис уходит, даже не оглянувшись.

– Стоун! – объявляет тренер.

– А?

Тренер как-то странно смотрит на меня и показывает большим пальцем в ту сторону, куда только что ушёл Крис.

– В кабинет самоподготовки.

– За что?!

С отметками у меня всё нормально.

Тренер пожимает плечами.

– Учительница английского хочет тебя видеть.

Пререкания будут стоить мне дополнительных отжиманий или кругов по залу, поэтому я проглатываю все возражения, выхожу из зала и плетусь по пустым коридорам. Когда я переступаю порог кабинета самоподготовки, меня встречает радостное ржание Криса. Он откидывается на спинку стула, позабыв о лежащем перед ним учебнике естествознания.

– А жизнь-то налаживается!

Если бы не учителя, я бы рассказал ему, куда он может отправиться вместе со своей жизнью.

– Сюда, Райан!

Миссис Роув машет мне рукой, как на стадионе. Сегодня волосы у неё слегка зеленоватые. Я отвечаю кивком подбородка и иду к её столу.

Сажусь рядом с ней.

– Я прошёл тест и сдал все работы.

Она беспечно взмахивает рукой.

– Ах, я пригласила тебя сюда вовсе не из-за твоих отметок!

Прищуриваюсь, чувствуя, как напрягаются мышцы.

– Тогда зачем?

Она роется в пачке бумаг, ищет что-то. Наверное, свои мозги.

– Тренер сказал, что в учебных целях мы имеем право в любое время снимать тебя с тренировки. Честное слово, у меня очень уважительная причина. Так что нет причины делать такое унылое лицо.

Унылое?

– Я пропускаю силовую тренировку.

– Ну да, – подтверждает она, вытаскивая из пачки мой рассказ про зомби Джорджа. – Ты не представил свою работу на литературный конкурс! Сейчас ты должен переживать не из-за тренировки, а из-за того, что можешь потерять шанс получать университетскую стипендию! Если ты выиграешь конкурс, то получишь столько денег, что сможешь выбрать любой университет штата! Конечно, это не полная стипендия, но уже что-то.

– Я не буду поступать в университет, – спокойно отвечаю я.

Она застывает и смотрит на меня как на собственную смерть.

– Но почему?

Я показываю на свою футболку. Она что, серьёзно?

– Я бейсболист. Я буду играть в бейсбол.

– Ах, в бейсбол можно играть и в университете! Райан… – она запинается, вздыхает, потом кладёт перед собой мою работу. – Поверь мне, это самый лучший текст, который я когда-либо получала от ученика средней школы! Самый. Неужели ты не понимаешь, что твои таланты не ограничиваются бейсболом?

Я открываю рот, чтобы ответить, но на ум ничего не приходит, поэтому рот приходится закрыть. В голове у меня пусто. Я бейсболист. И чертовски хороший. Разве этого мало?

– Ты хотя бы прочитал брошюру о конкурсе, которую я тебе дала? Райан, три года я наблюдаю за тобой и знаю, как ты зациклен на победе. Почему же ты совсем не хочешь победить сейчас?

Я молчу, но краснею до корней волос. Миссис Роув только что пристыдила меня, и она имела полное право это сделать. Я не читал её брошюру. Я даже ни разу не вспоминал о конкурсе с того самого вечера, когда она сказала мне, что я вышел в финал.

– У меня сложилось впечатление, что тебе нравилось писать эту работу. Она слишком хороша для того, чтобы это было не так.

Она снова угадала. Мне это нравилось. Подыскивать нужные слова, жить в голове Джорджа… Я смотрю на распечатанные страницы… Это было сродни освобождению. Точно такое же чувство я испытываю, когда поднимаюсь на питчерскую горку перед началом игры и приходит азарт. В тот миг, когда в целом мире есть только я, мяч и перчатка, в которую нужно бросить.

И ещё он гадал, что сталось с окружающим миром. Он тоже провалился в хаос? Возможно, всё вокруг перестало быть прежним, подобно тому, как его жизнь вдруг взяла и спикировала в никуда? Или остальной мир продолжает жить, как жил, поскольку по большому счёту он никогда не занимал в нём никакого значимого места?

Я с грустью смотрю на эти слова. Ноющая боль сжимает внутренности. Я горжусь этими словами, и отказаться от конкурса для меня – всё равно что отказаться от части самого себя. Перед монитором у меня не было никаких секретов, никаких сомнений и сложностей – только я и мир, который мне подчинялся.

– Если хочешь рассчитывать на награду, – продолжает миссис Роув, – то должен развить это эссе в короткий рассказ и сдать его за неделю до конкурса. Твоё присутствие на мероприятии обязательно, поскольку, во-первых, там ты получишь отзывы на свою работу, а во-вторых, встретишься с преподавателями профильных факультетов различных университетов штата. Это всего один день, Райан. Одна суббота.

В моей голове раздаётся голос отца.

– По субботам я играю, – я бросаю косой взгляд на Криса, который настороженно сверлит меня глазами. Как много он сумел подслушать? – Моя команда на меня рассчитывает.

Миссис Роув хлопает ладонью по страницам, лежащим передо мной.

– Давай начнём с малого, хорошо? Переделай этот четырёхстраничный набросок в полноценный короткий рассказ. Я могу снимать тебя с каждой тренировки – или же ты дашь мне слово, что всё сделаешь дома. Выбор за тобой.

И это называется выбор?

– Я всё сделаю дома.

– Отлично! – её глаза радостно вспыхивают. – Но сегодня я всё-таки задержу тебя на часок. Я хочу, чтобы ты приступил немедленно.

Бет

Эллисон ездит на «мерседесе». Кожаный салон. Снаружи весь чёрный. Исайя возбудился бы не на шутку из-за всякой фигни, напиханной под капотом. Эллисон стремительно несётся по сельским дорогам, и пару раз у меня ёкает в животе, как на аттракционах.

– От тебя пахнет табаком.

Эллисон сегодня в красном деловом костюме и чёрных туфлях на шпильках. Светлые волосы она зачесала в немыслимо тугой пучок. Может, она из-за этого такая дёрганая?

Дожидаясь, пока Эллисон доедет из своего Женского комитета планировния, я выкурила одну из сигарет, которые выклянчила у какого-то чучела перед скандалом на алгебре. Я надеялась, что это поможет мне прийти в себя после стычки с Райаном. Не знаю, почему, но я чувствовала себя полным ничтожеством из-за того, что наорала на него. Примерно так же я себя всегда чувствовала, когда ссорилась с Исайей.

– Тебе почудилось.

– Ты возвращаешься из школы, и от тебя пахнет табаком. Возможно, Скотт решит закрыть на это глаза, но он определённо не будет закрывать глаза на твою выходку в школе.

Эллисон останавливается на широкой подъездной дорожке, со всех сторон окружённой деревьями, и засекает косой взгляд, который я украдкой бросаю на неё.

– Да-да. Твоя учительница уже звонила.

Вот чёрт. Понятия не имею, как я буду выкручиваться.

Скотт и Эллисон живут в двухэтажном белом доме, опоясанном террасой. Типа такого, какие показывают в фильмах про Гражданскую войну и богатых плантаторов. Одна часть дома окружена лесом. Другая выходит на выгон с амбаром.

Эллисон паркуется перед гаражом на четыре машины и хватает меня за руку прежде, чем я успеваю удрать.

– Ты хоть представляешь, как мне было стыдно уезжать с собрания из-за твоего звонка? Это маленький городок! Твои учителя – члены нашей церковной общины. Как ты думаешь, скоро ли весь город узнает, чего от тебя можно ожидать? Я не позволю тебе разрушить нашу жизнь!

– Руки убрала от меня!

Я смотрю на её пальцы, сомкнутые на моём запястье, потом впиваюсь взглядом в её глаза. Никто не смеет ко мне прикасаться!

Эллисон отбрасывает мою руку, как будто обжёгшись.

– Почему ты не уедешь? Даже Скотт понимает, какое ты ничтожество!

Готова поспорить, Скотт понимает и то, что она тоже ничтожество. Никогда в жизни не могла бы представить его рядом с такой, как она. Ухоженной. Элегантной. Бессердечной.

– Ты, наверное, удивилась, когда поняла, что его так просто окрутить?

– Что?

– Когда ты сказала ему, что… – я изображаю пальцами кавычки, – забеременела, то, видать, не ожидала, что он тут же сделает тебе предложение? Скотт всегда был без ума от детей. Иначе с чего бы он на тебе женился?

Она заливается краской до самых ключиц и инстинктивно хватается руками за шею.

– О чём ты? – она откашливается – сразу видно, что занервничала. – Скотт вовсе не без ума от детей.

Она вообще когда-нибудь разговаривала с человеком, за которого вышла замуж?

– Если бы не моя мама, твой Скотт женился бы на половине девчонок, залетевших в нашем трейлерном парке!

А ведь он даже не был отцом ни одного из этих детей!

Её руки медленно опускаются на колени, по-моему, у неё дыхание перехватило.

– Что ты сказала?

– Что слышала.

Её губы поджимаются в мерзкий оскал.

– Убирайся.

– Да с радостью!

Я открываю дверь её машины, с грохотом захлопываю её и повторяю то же самое с входной дверью. Но, прежде чем я успеваю ретироваться в гостевую спальню, которую Скотт выделил мне, Эллисон врывается в дом и хлопает дверью почти так же сильно, а то и сильнее, чем я.

Скотт распахивает дверь своего кабинета – он расположен как раз напротив моей спальни. На нём накрахмаленная рубашка. Вот же блин. Как назло, именно сегодня он раньше обычного вернулся домой со своей работы «в продажах» на фабрике бит в Луисвилле. Скотт сдвигает брови.

– Что тут происходит?

Эллисон тычет пальцем в меня.

– Выгони её!

Скотт подбоченивается.

– Эллисон…

– От тебя беременели девушки в трейлерном парке?

Справедливости ради стоит заметить, что я этого не говорила, однако сейчас мне хватает ума прикусить язык. Лицо Скотта краснеет, потом становится лиловым.

– Нет.

Эллисон хватается руками за голову, её идеальный пучок распускается.

– Бог с ним, с трейлерным парком. Но как ты мог рассказать ей? Ты же обещал, что никому не расскажешь!

Её рука непроизвольно ложится на живот.

Чёрт. Я оказалась права, отчасти. Она сказала ему, что беременна, только я не думала, что это была правда. Она была беременна и потеряла ребёнка. Если бы я знала, то никогда не сказала бы ничего такого. Меня мутит от стыда и раскаяния.

– Постой, Эллисон. Я ничего ей не говорил!

Скотт бросается к Эллисон, но его рука повисает в воздухе, потому что она отстраняется. Он снова протягивает руку, на этот раз Эллисон застывает на месте, и Скотт обнимает её обеими руками, крепко прижимает к себе. Он наклоняется к её уху, но я не слышу, что он шепчет. Плечи Эллисон начинают дрожать, а я чувствую себя мерзавкой, подсматривающей в щёлку интимную сцену.

Я на цыпочках проскальзываю в свою комнату и закрываю дверь, стараясь сделать это бесшумно. Солнце ослепительно светит в обе стеклянные стены. Забравшись в кровать, я поджимаю колени и обхватываю себя руками. Ненавижу этот дом. Здесь слишком много окон. Огромных окон, от пола до потолка. Открытых. Прозрачных. Из-за них я чувствую себя… беззащитной.

Райан

Я стою в гараже, перед дверью в отцовский кабинет, и готовлюсь к предстоящему разговору. В левой руке крепко сжимаю документы на участие в литературном конкурсе. Собравшись с силами, дважды стучу в дверь, и отец приглашает меня войти.

В этой комнате всё, кроме рабочего кресла, сделано руками отца: хромированный стол и такой же стеллаж, стойка для принтера, большой чертёжный стол с пачкой проектов для нынешних клиентов. Отец собственноручно подстрелил двух оленей, головы которых украшают стену. Кондиционер работает на полную мощность, бумаги, лежащие на полу под ним, трепещут и шуршат.

Отец поддерживает свой кабинет в идеальном порядке, у него всё под контролем. Он взглядывает на меня и снова переводит глаза на инструкцию, лежащую перед ним. Галстук он уже снял, но остался в белой рабочей сорочке.

– Чем могу помочь, Райан?

Я сажусь на стул напротив него и подыскиваю слова. До отъезда Марка мне никогда не было трудно говорить с отцом. Слова лились сами собой. Но теперь они даются очень нелегко. Я опускаю глаза на бумаги, зажатые в моей руке. Это всё неправильно. С тех пор как Марк уехал, только написанные слова делают мою жизнь более-менее терпимой.

– Ты помнишь прошлогодний проект по литературе?

Отец непонимающе смотрит на меня и чешет затылок.

– Ты ещё огорчался из-за того, что он пришёлся как раз на весенний плей-офф, – подсказываю я.

Включается лампочка, отец кивает и снова утыкается в инструкцию.

– Кажется, ты писал о питчере, который восстал из мёртвых, или нечто в этом роде?

Вообще-то это был рассказ о питчере, который продал душу дьяволу за победу в сезоне, но я здесь не за тем, чтобы спорить.

– Учительница английского осталась недовольна? Слишком много крови?

Во рту вдруг становится сухо, я с усилием сглатываю.

– Нет. Я… м-м-м… я вышел в финал конкурса.

Это привлекает его внимание.

– Ты участвовал в литературном конкурсе?

– Нет. Миссис Роув представила работы всего класса на литературный конкурс штата. Это был конкурс для учащихся средней школы, за исключением выпускников. Летом комиссия прочитала все работы, и я вышел в финал.

Отец моргает, его улыбка задерживается, но в конце концов нехотя появляется.

– Поздравляю. Ты уже рассказал маме? Она всегда радуется твоим успехам в учёбе.

– Нет, сэр, ещё не рассказал. Я хотел сначала сказать тебе.

Я бы предпочёл сообщить им обоим сразу, но после отъезда Марка моих родителей очень редко можно было застать в комнате одновременно.

– Непременно расскажи ей, – улыбка исчезает, он отводит глаза. – Это её порадует.

– Обязательно, – я втягиваю в себя воздух. Ничего, я справлюсь. – Через несколько недель в Лексингтоне начнётся второй этап конкурса. Чтобы выиграть, я должен буду присутствовать там.

– Миссис Роув устроит поездку или же школа позволит тебе ехать самостоятельно?

– Это будет в субботу, поэтому я могу сам доехать.

– В субботу, – повторяет отец. – Миссис Роув огорчилась, когда ты сказал ей, что не сможешь? Если возникли какие-то сложности, то я сам с ней поговорю. Хотя я не понимаю, с чего бы ей расстраиваться. Отправят кого-нибудь другого.

Он откидывается на спинку стула, складывает руки на животе.

– Кстати, вчера я видел на твоей игре Скотта Риска. Он не мог задерживаться надолго, но он видел твой бросок, и могу сказать, что ты сумел произвести на него впечатление. Он упомянул о тренировочном лагере «Янкиз», который, возможно, будет организован осенью. Знаю, знаю, ты хочешь сказать: «Только не “Янкиз”», но с чего-то надо начинать. Когда ты хорошо себя зарекомендуешь, то сможешь сам выбирать команду.

Голова у меня идёт кругом. Скотт Риск приходил на мою игру. Это одновременно и грандиозно, и странно. Грандиозно, потому что Скотт знает многих нужных людей, в том числе агентов. Странно, потому что Бет, конечно же, нажаловалась на меня дяде.

Но это неважно. То есть важно, но не сейчас. Я пришёл сюда, чтобы поговорить о литературном конкурсе. О конкурсе, к которому мой отец никогда не относился всерьёз.

– Я думаю, мне стоит принять участие в конкурсе. Я могу сыграть в четверг и попрошу кого-нибудь из наших питчеров сыграть вместо меня в субботу.

Лоб отца собирается складками.

– Но зачем это? Все стоящие команды играют именно по субботам!

Я пожимаю плечами.

– Миссис Роув сказала, что на финал конкурса приедут рекрутеры из разных университетов и что финалисты получат стипендии. Я подумал, что по окончании школы смогу рассчитывать на какую-нибудь спортивную стипендию, а если добавить к ней стипендию, которую я выиграю в случае победы в конкурсе, то тебе не придётся много доплачивать за моё обучение.

Отец поднимает руку.

– Стоп, стоп. Помедленнее. Рекрутеры из университетов, стипендии. С каких пор тебя это интересует?

До разговора с миссис Роув вообще не интересовало.

– И ты, и Марк – вы учились в университете. Да, мы никогда это не обсуждали, но я подумал, что это неплохой шанс, и почему бы…

Лицо отца багровеет, следующие слова он не говорит, а выплёвывает в меня:

– Он – другое дело! В НФЛ нельзя попасть прямиком из школы. Поэтому ему пришлось сначала поступить в университет. Но ты можешь прямо из школы попасть в младшую лигу. Бог мой, Райан! Ты можешь попасть сразу в Главную лигу!

– Но Марк говорил…

– Никогда больше не произноси при мне его имя! Слышишь? Ты не будешь участвовать в конкурсе. Всё, закончили.

Нет, папа. Не закончили.

– Папа…

Он хватает со стола конверт и бросает мне.

– Полная оплата за машину, по двести долларов в месяц, чтобы ты мог ездить на игры и тренировки!

Конверт падает мне на колени, у меня перехватывает дыхание.

– Страховка, деньги на добавки, на форму, дорожные расходы, взносы в лигу…

– Отец… – я хочу его прервать, но он не останавливается.

– Бензин, отдельные занятия с тренером… Я содержал тебя целых семнадцать лет!

Гнев ударяет мне в голову.

– Я уже говорил, что пойду работать!

– Бейсбол – вот твоя работа!

Отец ударяет кулаком по столу, как судья, завершающий прения сторон в зале заседаний. Стопка бумаг, лежащая с краю, падает на пол.

Тишина. Мы смотрим друг на друга, не мигая, не шевелясь. Воздух сгущается от тяжёлого напряжения.

Отец опускает глаза на стол, делает глубокий вдох.

– Неужели ты хочешь бездарно потратить четыре года жизни на университет, вместо того чтобы выходить на поле и играть за деньги? Ты посмотри на Скотта Риска! Он пришёл из ниоткуда и, видишь, кем стал! А ты начинаешь не с нуля, Райан. У тебя такие возможности, каких у него никогда не было. Задумайся о том, что ты можешь сделать со своей жизнью.

Я с такой силой сжимаю в кулаке бумаги, что они хрустят. Разве это справедливо? Пусть речь идёт всего об одной игре, но разве я имею право плевать на то, ради чего мои родители столько трудились и стольким пожертвовали?

И потом, это же бейсбол! Бейсбол – это моя жизнь, мой выбор. О чём мы вообще спорим?

– Райан… – голос отца прерывается, он проводит рукой по лицу. – Райан… прости меня. Прости за то, что кричал на тебя, – он снова замолкает. – Это всё… проблемы на работе… проблемы с твоей матерью…

Мы с отцом никогда не ссорились. Наверное, это странно. Я знаю кучу парней, у которых большие сложности с отцами. Но только не у меня. Отец никогда не требовал, чтобы я был дома к определённому времени. Он считает, что у меня достаточно ответственности, чтобы самостоятельно решить, какие неприятности я хочу получить на свою задницу, и достаточно ума, чтобы найти выход из положения. С бейсболом он поддерживал меня на каждом шагу. Делал гораздо больше, чем другие родители. Он заботился обо мне и подстраховывал всю жизнь. И теперь… теперь он опять заботится обо мне.

Я несколько раз киваю, прежде чем заговорить, будто соглашаюсь с чем-то, сам не знаю, с чем. С чем угодно, лишь бы прекратить эту ссору.

– Да ладно. Это моя вина, – я сминаю бумаги в руке. – Ты прав. Это… – я поднимаю скомканные листы, – это пустяки. Ерунда какая-то.

Отец натянуто улыбается.

– Вот именно. А теперь иди расскажи маме. Она будет в восторге.

Я встаю, чтобы выйти, и стараюсь не обращать внимания на странную пустоту в груди.

– Райан, – говорит отец.

Стоя у двери, я оборачиваюсь к нему.

– Будь так добр, не рассказывай маме о финале конкурса. Она в последнее время вся на нервах.

– Конечно.

Какой смысл ей рассказывать? Мама всегда догадывается, когда я лукавлю, а я не хочу убедиться в том, что сказал отцу неправду.

Бет

На часах девять сорок пять, а Исайя приходит с работы в десять. У меня уже онемел палец, прижатый к кнопке быстрого набора номера. Солнце наконец-то село, в комнате темно. Я так и не вылезла из постели. Скотт ко мне не заходил. Как и Эллисон. Никто не пилил меня за школу, за скандал с Эллисон и даже не позвал ужинать.

Я дважды влипла. Теперь Скотт отправит маму в тюрьму. Наверное, он уже звонил в полицию. Знаете, что самое смешное в этом кошмаре? То, что я старалась. Я старалась – и облажалась. Представляете?

В десять я позвоню Исайе и попрошу его приехать за мной. Мы уедем к океану. Сбежим. Жаль, что я не смогу уговорить маму уехать с нами. Мы с Исайей могли бы забрать её до того, как это сделают копы.

Я поднимаю голову, волна надежды захлёстывает меня, перед глазами всё плывёт. Я смогу уговорить маму! Мы сбежим ото всех – вместе.

В дверь стучат. Я прячу телефон под покрывало.

– Да.

Скотт входит в комнату и включает свет. Сейчас на нём чёрная футболка и синие джинсы. Впервые за это время я вижу в нём что-то от того парня, который заботился обо мне, когда я была маленькой, и моё глупое сердце тут же откликается. Я слезаю с кровати. Я должна попросить у него прощения.

– Скотт…

Он обрывает меня, не поднимая глаз от ковра.

– Я не собираюсь выслушивать твои оправдания. Если ты ещё раз позволишь себе так разговаривать с Эллисон, ты об этом пожалеешь. Она моя жена, и я её люблю.

Я киваю, но Скотт этого не видит, потому что не смотрит на меня.

Он вынимает бумажник и швыряет на тумбочку визитную карточку. На ней имя и телефон маминого инспектора по надзору.

– Я разговаривал с ним сегодня вечером. Приятный мужик. Ты знаешь, что твоей матери грозит десять лет, если она не выдержит условный срок? Десять лет. И это без учёта того, что ей предъявят, если я расскажу полиции всё, что знаю. Выбор за тобой, Элизабет. Или ты живёшь здесь до тех пор, пока тебе не исполнится восемнадцать. Или же… От тебя зависит, сядет твоя мать в тюрьму или нет.

Облегчение с такой силой прокатывается по моему телу, что у меня подгибаются ноги. Он не отправил маму в тюрьму. По крайней мере, пока. Я всё ещё могу всё обстряпать. Мой мозг вскипает от множества задач. Я должна придумать, как добраться до Луисвилла, как уговорить маму бежать со мной, а потом нужно будет всё уладить с Исайей…

– Последний шанс, – прерывает мои размышления Скотт. – И на этот раз я хочу, чтобы всё было идеально.

Он снова хлопает ладонью по тумбочке, и последняя сигарета, которую я стрельнула, выкатывается из папки и падает прямо на пол. Вот чёрт.

Скотт наклоняется и рассматривает сигарету, прежде чем поднять её. Он ведёт себя так, будто это косяк, а не табак. Чёрт, чёрт. Как будто это шприц с героином.

– Дай я объясню.

Вообще-то нет. Но однажды я слышала, как Ной сказал так Эхо и тем самым выиграл время.

Скотт выпрямляется, и я вижу, что у него дрожат руки. У папы тоже тряслись руки.

– Прекрати врать! Я привёз тебя в свой дом, – он с усилием подбирает слова, и я понимаю, что он с трудом сдерживает ярость. Меня пугает то, что он на меня не смотрит. – Я дал тебе дом, а тебе не хватает совести даже попытаться следовать моим правилам.

Тихий гнев пугает меня сильнее всего на свете. Пьянчуги, придурки и прочие, легко впадающие в ярость, – с ними я умею обращаться. Я знаю, когда нужно потихоньку исчезнуть. Но те, кто сдерживает свой гнев, мужчины, которые размышляют над тем, что и как они делают, – вот они внушают мне настоящий страх. Именно от них нужно ждать беды. Тоненький голосок, похожий на мой детский голос, тихо шепчет мне на ухо, что Скотт никогда меня не обидит. Он был нашим защитником.

Да, был. Когда-то. Но этого человека я не знаю.

– Я старалась, – шепчу я.

– Врёшь! – Скотт орёт так громко, что хрустальные подвески на люстре начинают дребезжать. Я морщусь и отступаю назад. – Ты приложила все усилия, чтобы сделать нас с Эллисон несчастными!

Я судорожно сглатываю. Трент, мамин ухажёр, тоже с этого начинал. Он входил в квартиру весь такой спокойный и терпеливый, сдерживая ярость, клокотавшую внутри. Дальше он начинал орать, а потом бить.

Папа срывался так же. И дедушка. Моё сердце пускается галопом, когда Скотт сминает сигарету в кулаке. И тут он впервые поднимает глаза на меня.

– Боже, да ты дрожишь!

Он шагает ко мне, я пячусь назад. Врезаюсь спиной в окно, инстинктивно взмахиваю руками, ища что-нибудь, что угодно, чтобы защититься.

– Пошёл вон!

«Он больше не сердится», – кричит мне маленькая девочка, но я её не слышу. Она умерла вместе с моей любовью к платьям, ленточкам и жизни. От неё остался только призрак.

– Прости, – медленно произносит Скотт и отходит от меня. – Я не понял, что напугал тебя. Я разозлился. Эллисон очень расстроилась, я не могу видеть, как она плачет, а тут ещё твоя учительница позвонила… Но я спокоен. Честное слово.

Я старалась. Нет, правда. Я старалась – и полюбуйтесь, чем это закончилось. Заперта в комнате со сплошными окнами, с человеком, похожим на моего отца. Тот тоже говорил, что он спокоен, но чёрта с два.

– Пошёл вон!

– Элизабет…

– Во-он! – я выставляю руки перед собой, гоню его прочь. – Убирайся!

Глаза Скотта делаются неестественно огромными.

– Ты что? Я тебя не трону.

– Это всё из-за тебя! – ору я.

Мне хочется остановиться, но если я остановлюсь, то расплачусь. Непривычная влага жжёт глаза. Губы сделались такими тяжёлыми, что сами собой трясутся. Я не могу расплакаться. Я не заплачу. Вне себя от бешенства, я снова открываю рот. Будь он проклят, если заставит меня плакать!

– Это ты притащил меня сюда! Мало тебе было забрать меня из дома? Тебе надо ещё унижать меня в школе?

– Унижать? Элизабет, что ты такое говоришь?

– Я тебе не Элизабет! Посмотри на меня!

Одной рукой я комкаю на себе одежду, второй хватаю с тумбочки учебник алгебры и запускаю прямо ему в голову. Скотт пригибается, и тяжёлая книга с громким стуком врезается в стену.

– Ты хочешь сделать из меня кого-то другого! Ты не хочешь, чтобы я была собой! Ты такой же, как отец! Ты хочешь, чтобы меня не было!

Моя грудь судорожно вздымается, я хватаю ртом воздух. Тишина, повисшая между нами, так тяжела, что грозит раздавить меня.

– Это не так, – Скотт делает паузу, как будто ждёт, что я отвечу.

Он поднимает учебник, кладёт его на тумбочку рядом с визитной карточкой маминого инспектора.

– Ложись спать. Утром поговорим.

Нет, не поговорим. Скотт уезжает на работу раньше, чем я просыпаюсь. Скотт осторожно закрывает за собой дверь. Я бросаюсь через всю комнату, запираюсь, выключаю свет, потом срываю с кровати покрывало и хватаю телефон. Дрожащими пальцами набираю номер. Сердце колотится в ушах в такт с именем человека, который мне необходим. Исайя. Удар сердца. Исайя. Гудок. Исайя.

– Привет.

При звуке его спокойного голоса я приваливаюсь спиной к запертой двери.

– Я уже стал волноваться. Время – пять минут одиннадцатого. Ты опаздываешь.

Чтобы губы перестали трястись, я закрываю глаза и приказываю слезам убраться обратно. Но всё напрасно. Если я заговорю, то расплачусь, а я никогда не плачу.

– Бет? – в голосе Исайи слышна тревога.

– Я тут, – шёпотом отвечаю я.

И эти два слова совсем опустошают меня. Мы с Исайей не разговариваем по телефону. И никогда не разговаривали. Мы смотрели телик. Тусили. Сидели рядом. Просто существовали. Как всё это можно сделать по телефону? Но сейчас мне необходимо именно это. Мне нужно, чтобы Исайя просто был.

– Бет… – он запинается. – Этот тип… Райан… он опять тебя доводил?

Я проглатываю рвущийся всхлип. Я не заплачу. Не заплачу.

– Типа того.

И ещё Эллисон, и дядя, и школа, и вообще всё, а ещё мне кажется, будто стены смыкаются вокруг меня и лавина вот-вот обрушится мне на голову.

Исайя молчит.

Я закусываю губу, слеза медленно сползает по моему лицу.

– Не трогать тебя? – Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт – я не заплачу. – Я ведь знаю, ты всё равно ничего не скажешь. То есть мы. Мы с тобой. Мы же вообще не разговариваем.

Я еле слышно матерюсь. Голос дрожит. Теперь Исайя поймёт, что я на грани. Он всё узнает.

Молчание. В трубке потрескивает. Как только Исайя оставит меня, я мгновенно рассыплюсь на части. Мне будет не за что ухватиться. Никто и ничто меня не удержит. Я стану тем, чем все хотят меня сделать, – ничем.

– Я могу помолчать, Бет.

Я по-прежнему в том же доме, в комнате со сплошными окнами. Снова выставлена на всеобщее обозрение, беззащитная – и живу в аду. Но у меня есть Исайя, и он удерживает меня на плаву. Я сползаю по стене и сворачиваюсь в комок на полу.

– Ты мне нужен.

– Я здесь.

Мы сидим и молчим.

Райан

Сидя в кровати, я перечитываю СМС. Сначала ссора с отцом, потом в десять вечера Гвен вдруг присылает мне вот это: «Бет Риск?!».

Она ждёт ответа. В бейсболе я хотя бы могу ловить мячи, брошенные в меня. Но отец и Гвен – они из меня душу вытрясут.

Я могу не отвечать Гвен. Могу притвориться, что не читал её сообщение. Она любит драматизировать. Я люблю бейсбол. Она ненавидит мои игры, я ненавижу её. Мы перестали целоваться, обжиматься и встречаться, однако, судя по разговору на трибунах, не смогли перестать играть.

Я набиваю ответ: «А что?».

Она не отвечает, кажется, целую вечность. Я отвожу взгляд от телефона, как будто от этого она ответит быстрее. Этим летом, после отъезда Марка, мама перекрасила мою комнату в голубой. Если папина страсть – строительство, то мама обожает переоформлять интерьер. Раньше они всегда всё делали вместе, но это было до того, как наш мир рухнул.

Ответила: «Ты мне расскажи».

Ненавижу писать СМС. Никогда не угадаешь, что твой собеседник хочет тебе сказать на самом деле. Ладно, рискну. Хотя понимаю, что если она не согласится, я окажусь полным идиотом, пляшущим под её дудку.

Пишу: «Позвони мне».

Моё сердце замирает. Согласится или откажется? После нашего разрыва мы не раз играли в обмен сообщениями, но звонил всегда я.

Телефон звонит, и я улыбаюсь. Отвечаю после третьего звонка.

– Гвен.

– Стоун, – не слишком ласково отвечает она.

– В чём дело?

Это очень неуклюжий танец. Терпеть его не могу. Раньше мы с Гвен часами болтали по телефону, а теперь всё больше молчим, взвешивая и оценивая каждое своё слово.

– Ты с самого начала знал, кто она такая.

В её голосе слышится упрёк.

Я притворяюсь, будто не понимаю, в чём дело.

– И что?

– Ты должен был рассказать мне.

Я смотрю на плакаты моих любимых команд. С чего бы я должен был рассказывать Гвен о том, что Бет – племянница Скотта Риска? Они ходят на одни занятия. Они даже учились вместе в начальной школе. Могла бы и сама с ней поговорить.

– Зачем ты предложил её кандидатуру? – спрашивает Гвен.

Слышу шорох в трубке. Он означает, что Гвен откинулась на подушки. У неё на кровати их целых пять, и она спит на всех. Я представляю себе её разметавшиеся золотые волосы.

– Ты же знаешь, что значит для меня титул королевы выпускного! – говорит Гвен.

Знаю. Раньше я постоянно слушал, как она щебетала о своей мечте получить сверкающую корону. Честно признаться, сначала я притворялся, что мне интересно, потом притворялся, что слушаю.

– Ты же меня поддержала.

– А что мне оставалось делать? Если бы я этого не сделала, то выглядела бы жалкой неудачницей, а теперь мне может не хватить голосов! Было бы намного проще, если бы ты сразу сказал мне, что она племянница Скотта Риска. Правда, Райан, я думала, мы друзья.

– Да какая тебе разница? Её всё равно никто не знает, а она явно не стремится завести друзей.

Она раздражённо вздыхает, и у меня мгновенно напрягаются мышцы.

– Ах, Райан. Она же местная знаменитость. Кроме того, некоторые почему-то находят её крутой. Ты открыто предлагаешь её кандидатуру, вся школа знает, что ты приглашал её на свидание, а значит, ты укрепляешь её авторитет! Если бы ты сразу сказал мне, кто она такая, я бы смогла заранее что-то предпринять. Подружилась бы с ней и всё такое. А теперь из-за тебя у неё есть шансы победить!

Мы расстались, а значит, меня это больше не касается. Поэтому я прибегаю к старому проверенному приёму.

– Прости, что испортил тебе жизнь, Гвен. В следующий раз, когда я захочу что-нибудь сделать, то непременно спрошу у тебя разрешение.

И тут она взрывается.

– Она не в твоём вкусе!

Я моргаю.

– Что?

– Бет немного, как бы это сказать, фрик. Нет, её можно назвать даже симпатичной, если, конечно, кого-то тянет на извращённую красоту типа «моя жизнь – тёмный чулан». Пойми, ты же всё равно не сможешь уделить ей столько внимания, сколько ей нужно. Сам знаешь, у тебя на первом месте бейсбол. Короче, я хочу сказать… кто угодно, только не она!

Не она.

От злости у меня сводит живот. Итак, мы вернулись к главной теме давешнего разговора на трибунах: бейсбол разрушил наши отношения.

– Гвен, мы расстались, и ты теперь с Майком.

Я слышу, как она улыбается.

– Но ведь ты обещал, что мы останемся друзьями. Я поступаю как хороший друг.

Друзья. Ненавижу это слово.

– Ты права. Бет красивая.

– У неё кольцо в носу! – из голоса Гвен мгновенно исчезает всякий намёк на улыбку.

– По-моему, это сексуально.

– Я слышала, она курит.

– Она пытается бросить.

Это я, правда, только что придумал.

– Говорят, у неё татуировка на пояснице.

А вот это уже интересно.

– Так далеко я ещё не заходил, но, когда увижу своими глазами, непременно расскажу тебе, если, конечно, мы останемся друзьями.

Я представляю, как приподнимаю блузку Бет на спине, а она улыбается в ответ на моё прикосновение. Кожа у неё, наверное, нежная, как лепесток. У меня чешутся пальцы от желания прикоснуться к Бет, кровь вскипает, когда я воображаю, как она шёпотом произносит моё имя. Чёрт. Эта девушка меня по-настоящему заводит. Я провожу рукой по волосам, пытаясь отогнать эти мысли. Какого чёрта?

– Райан, я не шучу: она тебе не подходит.

– Хорошо, тогда скажи, кто мне подходит!

Я не хотел показывать, что разозлился, но эта игра мне до смерти надоела.

– Только не она, хорошо? – просит Гвен.

Мечты о прикосновении к Бет распаляют и смущают меня в одно и то же время. Раздаются три быстрых удара в дверь – сейчас войдёт мама.

– Мне пора.

– Спокойной ночи, – разочарованно отвечает Гвен.

Мама одета в синий пуловер и юбку того же цвета. Сегодня она ходила ужинать с женой мэра.

– Я помешала?

– Нет, – я швыряю телефон на тумбочку.

– Мне кажется, ты чем-то расстроен, – мама подходит к моему комоду, любуется своим отражением в зеркале, поправляет жемчужное ожерелье. – Я услышала твой голос в коридоре.

Я качаю головой.

– Просто разговаривал с Гвен.

Мамина рука застывает на шее, уголки губ приподнимаются в улыбке.

– Вы снова вместе?

– Нет.

Маме так нравилась Гвен, что наш разрыв, похоже, огорчил её сильнее, чем меня.

Она продолжает прихорашиваться перед зеркалом.

– Подумай об этом. Я слышала, что вас с Гвен обоих выдвинули на роль короля и королевы выпускного бала?

В нашем городке новости распространяются со скоростью света.

– Угу.

– Ты знаешь, что нас с твоим отцом тоже выдвигали? И на осенний сезон, и на зимний!

– Ага.

Она об этом говорила. Миллион раз. Как и о том, что они оба раза стали победителями. Но если бы мама вдруг перестала напоминать мне об этом грандиозном событии, то висящие в гостиной фотографии, на которых мои родители танцуют с коронами на головах, не дали бы об этом забыть.

– Я слышала, племянницу Скотта Риска тоже выдвинули?

– Да.

Если мама и так всё знает, зачем спрашивает?

– И что ты думаешь о его племяннице? Её тётя, Эллисон Риск, попросила, чтобы я предложила её в члены церковного комитета по организации мероприятий.

А, вот оно что. Респектабельность. Если Бет – школьная пария, то её опекуны будут признаны плохо исполняющими свои обязанности. Мама хочет поднять свой престиж, выдвинув кандидатуру жены Скотта Риска, но не хочет оскандалиться, выдвинув кандидатуру попечительницы «плохой девочки». Семьи моих родителей были уважаемыми членами городской общины на протяжении сотен лет, с первых дней основания этого города и церкви. Стоуны – часть исторического наследия.

– Она интересная.

Мама оборачивается ко мне.

– Интересная? Что это значит?

Я пожимаю плечами. Это значит, например, что Бет – моя возможность выиграть спор. Что она испытывает моё терпение. Что я хочу увидеть её татушку.

– Интересная.

Мама недовольно трёт лоб.

– Замечательно. Она интересная. Если вдруг подберёшь другое слово, ты знаешь, где меня найти.

Ещё бы не знать. На людях – возле отца. Дома – как можно дальше от него. Возле двери мама вдруг задерживается.

– Кстати, Райан, я сегодня разговаривала с миссис Роув.

Я опускаю голову и на мгновение зажмуриваюсь. А вот это нехорошо. Совсем нехорошо.

– Угу.

– Она интересовалась, когда ты перепишешь свою работу для финального этапа конкурса в Лексингтоне.

Чёрт. Я поднимаю голову, но, когда я смотрю на маму, плечи горбятся сами собой.

– Я не буду участвовать. В день конкурса у меня игра.

Мама застывает.

– Это ты решил или отец?

– Я! – отвечаю моментально.

Только не очередной скандал, тем более из-за меня.

– Ну конечно, – говорит мама, пренебрежительно отмахиваясь от меня.

И тогда в голове у меня что-то щёлкает.

– Логан видел Марка в Лексингтоне несколько недель назад. Он спрашивал про нас.

Мама цепенеет.

– Мам, Логан всё знает. И Крис – тоже.

Она вся вспыхивает.

– Если отец узнает, что ты кому-то рассказал… Если в городе узнают…

– Они никому не расскажут.

Она на несколько секунд закрывает глаза, потом шумно выдыхает.

– Пожалуйста, не забывай, что всё происходящее в этом доме не должно покидать его стены. Крис и Логан – твои друзья. Но они не твоя семья.

Жгучая злость обжигает меня изнутри. Как она может взять и вычеркнуть старшего сына из жизни?

– Ты скучаешь по Марку?

– Да, – сразу отвечает мама, и я теряюсь. – Но это может обойтись слишком дорого.

– Что это значит? – не понимаю я.

Мама обводит глазами мою комнату. Задерживается взглядом на плакатах.

– Пожалуй, нужно будет перекрасить твою спальню. Голубой определённо не твой цвет.

Бет

Бум, бум, бум. Мои глаза сами собой распахиваются, сердце колотится в ушах. Копы. Нет, это мамин ухажёр. Иногда он нарочно колотится по утрам, чтобы я спросонья открыла дверь. Моргаю, увидев тень на оконных занавесках. Занавески. Нет, я не дома. Шумно выдыхаю, порция свежего воздуха смешивается с адреналином, кипящим в жилах. Верно говорят: старые привычки очень живучи.

– Элизабет, – раздаётся из-за двери голос Скотта, – вставай.

Чёрт. Шесть утра. Почему он не может оставить меня в покое? Автобус приходит только в половине восьмого. Полчаса мне за глаза хватит, чтобы собраться. Вылезаю из кровати, шлёпаю босыми ногами к двери. Яркий свет из коридора режет глаза, поэтому я жмурюсь и не сразу понимаю, что Скотт суёт мне в руки какую-то сумку.

– Вот, я привёз твои вещи.

Я сонно хлопаю глазами. Скотт одет в те же футболку и джинсы, что и вчера вечером.

– Какие вещи?

Он отвечает мне свирепым, «мне не до шуток», взглядом, и мои губы сами собой растягиваются в улыбке. Именно так Скотт смотрел на меня, когда я была маленькой и капризничала над тарелкой с овощами или просила почитать мне сказку.

Скотт не сразу улыбается мне в ответ.

– Я заехал к твоей тёте и забрал твою одежду. Парень по имени Ной показал мне, где твои вещи. Прости, если я что-то забыл. Скажи, если там осталось что-то важное, я тогда попробую съездить ещё разок на неделе.

Я смотрю на сумку. Мои вещи. Он привёз мне мои вещи и разговаривал с…

– Как там Ной?

Он нерешительно улыбается.

– Мы с ним не беседовали по душам. Элизабет, это не означает, что мои правила хоть в чём-то изменились. Я хочу, чтобы ты прижилась в Гровтоне и оставила старую жизнь в прошлом. Доверься мне в этом, хорошо, малыш?

Хорошо, малыш? Так он всегда говорил мне раньше, и я машинально киваю. Привычка, оставшаяся с детства, когда я верила, будто Скотт повесил на небо луну и командует солнцем. Теперь уже глупая привычка. Отставить кивать.

– Мне можно носить мою одежду?

– Тело должно быть прикрыто и никаких прорех в неподобающих местах. Будешь перечить – сожгу все тряпки вместе с сумкой, – Скотт кивает в сторону кухни. – Через полчаса жду на завтрак.

Я прижимаю сумку к груди, как младенца. Мои вещи. Мои.

– Спасибо.

Благодарность получается натянутая и неуклюжая, но я горжусь собой – всё-таки смогла.

Я влезаю в светло-голубые джинсы с заниженной талией и невольно вздыхаю от удовольствия. Как же я скучала по вам, мои старые друзья! Идеальные джинсы, сидящие самую малость тесновато. С едва заметными складочками на бёдрах. Зато другие джинсы, самые любимые, с прорехами под ягодицами, Скотт точно обольёт бензином и сожжёт. Поэтому я аккуратно вешаю их в шкаф.

Впервые за две недели я чувствую себя самой собой. Чёрная футболка, плотно облегающая талию. Серебряные серёжки-колечки в ушах. Я меняю колечко в носу на псевдобриллиантовый пуссет. Осматривая себя перед зеркалом, я наслаждаюсь ощущением невесомости, потому что знаю: оно исчезнет, как только я переступлю порог кухни.

Ровно в шесть тридцать я вхожу на кухню. Красная полоса рассвета пылает в небе. Скотт жарит бекон, запах стоит такой, что у меня текут слюнки. Эллисон, к счастью, отсутствует.

Я сажусь за стойку перед стаканом апельсинового сока и тарелкой. Второй стул, очевидно, предназначен для Скотта. Между тарелками высится стопка истекающих маслом тостов и жареной колбасы.

– Это тофу, индейка или нечто другое, что вы пытаетесь выдать за человеческую еду?

В этом доме едят здоровую пищу. Я беру тост, обнюхиваю его. Хм: белый хлеб, и определённо он пахнет маслом. Высовываю язык и пробую на вкус, чтобы не ошибиться. Скотт хохочет. Смутившись, я убираю язык и жмурюсь от наслаждения. М-м-м. Настоящее масло!

– Нет, это не индейка. Всё настоящее. Мне надоело смотреть, как ты ничего не ешь, – он вываливает яичницу-болтунью с беконом на стоящую между нами тарелку и садится. – Хотя если бы ты попробовала стряпню Эллисон, то убедилась бы, что она не так уж плоха.

Я откусываю кусок тоста и говорю с полным ртом:

– В том-то и дело! Еда не может быть не так уж плоха. Она должна быть хороша.

Скотт оценивает мой внешний вид, потом перекладывает на свою тарелку большую ложку болтуньи с беконом.

– Мне нравится этот пуссет. Когда ты проколола нос?

– Когда мне исполнилось четырнадцать.

Я беру бекон и сосиски, не сводя жадных глаз с яичницы. Когда я была маленькая, Скотт умопомрачительно готовил яичницу. Зачем я только сказала, что ненавижу яйца?

– Твоя мама тоже хотела это сделать. Она много раз говорила, что непременно съездит в Луисвилл и проколет нос.

В те времена, когда Скотт меня растил, мама любила с ним болтать. Она переехала в дедушкин трейлер сразу после того, как мой отец её обрюхатил, а родная мать вышвырнула из дома. Когда я родилась, Скотту было двенадцать.

У меня сжимается сердце. Мама никогда не рассказывала мне, что хотела носить колечко в носу. Она даже не заметила, что я проколола нос. Сама не понимаю, почему меня это так задевает. Мама о многом мне не рассказывает. Я постукиваю вилкой о стойку. Да пошло всё. Я люблю яйца. Кто знает, когда мне снова удастся поесть по-человечески? Скотт самодовольно ухмыляется, глядя, как я нагребаю на тарелку яичницу.

– Это такая бейсбольная фишка? – интересуюсь я.

– Что?

– Райан вот так же многозначительно улыбается, когда думает, будто сумел меня обставить.

Скотт отпивает глоток апельсинового сока.

– Вы с Райаном общаетесь в школе?

Я пожимаю плечами. Общаемся, ага. Бесим друг друга до трясучки. Но можно и так сказать.

– Типа того.

– Он хороший парень, Элизабет. Тебе будет полезно подружиться с такими ребятами, как он.

Ной – хороший парень. Исайя – самый лучший, но вряд ли Скотт хочет это услышать.

– Я предпочитаю Бет.

Он делает вид, будто не слышал, и задаёт следующий вопрос.

– Как дела в школе?

– Я не справляюсь.

Он перестаёт жевать, а я поспешно отправляю в рот порцию еды. Это молчание мне совсем не нравится.

– Но ты стараешься? – спрашивает Скотт.

Я обдумываю ответ, пережёвывая кусок бекона. Прожевав, решаю сказать правду.

– Да. Но ты, конечно, можешь не верить.

Он бросает салфетку на пустую тарелку и смотрит на меня ясными голубыми глазами. У нас обоих дедушкины глаза. У отца тоже были такие, только отец никогда не выглядел добрым.

– Я не особо толковый парень, Элизабет. Я умею бросать мяч, ловить мяч и бить по мячу. Этим умением я заработал большие деньги, но умным быть всё-таки лучше.

У меня, к сожалению, нет ни того, ни другого. Ни ума, ни ловкости.

– Эллисон умная, – продолжает Скотт и предостерегающе вскидывает руки, когда я закатываю глаза. – Она правда очень умная. У неё степень магистра по английскому. Она могла бы тебе помочь.

– Она меня ненавидит.

Скотт снова погружается в долгое молчание.

– Ладно, предоставь это мне. А ты думай об учёбе.

– Как скажешь.

Я смотрю на часы: без четверти семь. Мы ухитрились проговорить без скандала целых пятнадцать минут.

– Разве тебе не пора на работу?

– Сегодня я работаю дома. Завтракать теперь так будем каждый день. Встаёшь в шесть, а в половине седьмого я жду тебя здесь.

Что ж, если он собирается готовить, я не дура, чтобы спорить.

– Ладно.

Скотт собирает посуду и направляется к раковине.

– Что касается вчерашнего вечера.

А ведь всё шло так хорошо…

– Давай не будем говорить о вчерашнем вечере.

– Ты вся дрожала.

Я вскакиваю, непонятно отчего занервничав.

– Мне ещё нужно рюкзак собрать!

– Тебя кто-то обижал… физически?

Посуда же! Посуду нужно загрузить в посудомойку. Я хватаюсь за тарелки.

– Мне, правда, нужна помощь с алгеброй. Я хочу её сдать.

Зачем я всё это говорю?

Скотт забирает у меня посуду, оставляя меня с пустыми руками. Он ставит тарелки на стойку и складывает руки на груди.

– Что случилось после того, как я уехал из города? Мой отец умер, его похоронили. Я правильно понимаю, что мой брат стал таким же ублюдком?

Я снова трясусь всем телом. А может, в Гровтоне случилось землетрясение? Моя голова сама собой откидывается назад, когда, как многотонная фура, на меня обрушивается осознание того, какую глупость я сделала. Дура, дура! Скотт ловко обошёл мою защиту.

– Пошёл ты на хрен.

Я жду, что Скотт взбесится или прочитает мне нотацию. Но он только фыркает.

– Ты такая же упрямая, какой была в четыре года. Беги, собирайся в школу. Сегодня я сам тебя отвезу.

Ненавижу его.

– Я поеду на автобусе.

Скотт поворачивается ко мне спиной и начинает загружать посудомойку.

– Завтра утром испеку блинчики.

– Я не буду есть!

Он снова смеётся.

– Ещё как будешь. Сегодня на ужин Эллисон грозилась приготовить жаркое с тофу и козьим сыром.

Райан

Я въезжаю на стоянку для учеников и паркую свой джип рядом с машиной Криса. Сам он ждёт, привалившись к бамперу, а Лейси стоит в трёх футах от него, возле капота. Она прижимает учебники к груди, а когда я выключаю двигатель, молча демонстрирует мне своё возмущение, отворачиваясь в сторону школы. Это плохой признак. Делаю глубокий вдох и готовлюсь к худшему. Характер у Лейси – огонь. В прошлый раз, когда я с ней поцапался, у меня потом два дня звенело в ушах.

Крис кивает мне, когда я открываю дверь.

– Она на тебя злится, чувак.

– Уже вижу.

Лейси оборачивается ещё до того, как я успеваю подойти к ней.

– Спор, значит? Ты вчера унизил Бет из-за какого-то дурацкого спора? Я пытаюсь с ней подружиться, а вы с Крисом и Логаном вот так взяли и поспорили на неё?

«Чтоб тебя, Крис!»

– Ну, тебя, наверное, припёрли к стенке?

– Прости, – виновато отвечает Крис. – Она допрашивает с пристрастием. Ей бы хорошо в морскую пехоту.

Лейси бросается между нами и взмахивает руками.

– Ничего смешного! Как вам не стыдно потешаться над этим? Вы же не знаете Бет! Вы не знаете, какая у неё была жизнь. Не представляете, что она для меня значила. Вы только всё портите!

Я смотрю на неё в полнейшем изумлении. Глаза Лейси наливаются слезами. Она не просто злится. Она чуть не плачет.

– Это всего лишь спор, Лейси. Я пригласил её на свидание. Она может согласиться или отказаться, как ей захочется. Я никого ни к чему не принуждаю и никого не обижаю.

– Нет, обижаешь! – она отворачивается и смотрит в сторону. – Меня!

С этими словами девочка, которая всегда была одним из моих лучших друзей, срывается с места и убегает в школу.

– Я побегу за ней, – говорит Крис.

– Конечно.

Само собой.

– Она всё неправильно поняла. Не переживай, я думаю, у неё просто ПМС.

Ну да. Лейси порой заносит, но неприятное ощущение в животе подсказывает мне, что на этот раз она права.

– Райан?

Мы с Крисом одновременно оборачиваемся и смотрим на Бет. Сердце у меня замирает. Это она, та Скейтерша из «Тако Белл». Модная одежда исчезла. Вернулся прежний стиль. Тесно облегающая чёрная футболка, джинсы с дырами. Сплошные изгибы тела, от которых у меня подгибаются коленки. Она выглядит так же сногсшибательно сексуально, как в тот вечер, когда я впервые её увидел.

– Мы не могли бы поговорить?

Её нежный и соблазнительный голос ласкает и завораживает мой слух. Видимо, эта девушка – настоящая ведьма.

– Конечно.

Я жду, пока Крис вспомнит, что ему давно пора бежать к своей девушке, но мой друг настолько поглощён разглядыванием задницы Бет, что совершенно не замечает, насколько он тут лишний. Приходится грубо вернуть его к реальности.

– Тебя ждёт Лейси.

– Ага, – медленно произносит Крис, словно выходя из транса. – Лейси. Увидимся, чувак. До скорого, Бет.

Она нетерпеливо барабанит пальцами по бедру. Крис плетётся в школу, а я пытаюсь угадать, что случилось. Вчера она готова была меня убить. Сегодня утром она вся – сплошной секс и дружелюбие. Бывают же такие перепады.

Во мне шевелится чувство вины. Вчера я унизил её перед всем классом. Пожалуй, самое время извиниться.

– Вчера в спортзале…

– Проехали, – обрывает меня Бет. – Я подумала и решила, что ты прав. Мне нужно обзавестись друзьями, и я была бы рада, если бы ты мне в этом помог.

Могу!

Подавляю улыбку, уже готовую просиять на лице. Не стоит наступать на больное. Хотя жаль, что Лейси не видит нас сейчас.

– Ты сходишь со мной куда-нибудь в пятницу?

– Да, но есть одна сложность.

– Какая сложность?

Наверное, при слове «сложность» следовало бы насторожиться, но Бет прикусила нижнюю губу, и я забыл обо всём на свете. Мне нравятся её губы.

– Мой дядя немного двинут на контроле, и он хочет сначала поговорить с тобой.

Этот день с каждой минутой становится всё лучше! Я выиграл пари и очень скоро буду разговаривать со своим кумиром. В качестве бонуса я проведу время с Бет. Может быть, Лейси всё-таки права. Может быть, Бет – не просто спор.

– Конечно. В пятницу я могу заехать за тобой пораньше.

Бет поправляет лямку рюкзака, висящего у неё за спиной.

– Знаешь, на самом деле я хотела спросить, не мог бы ты приехать прямо сегодня вечером и поговорить с ним? А потом, если всё пройдёт гладко, мы бы сходили куда-нибудь.

Жизнь прекрасна. Эта девушка сама приглашает меня на свидание.

– Да, конечно.

Чёрт. Шестерёнки в моём мозгу начинают бешено вращаться, когда я вспоминаю о своих планах.

– Нет, погоди. Я бы с радостью, но сегодня у меня командная тренировка, а позже, вечером – тренировка питчеров в Луисвилле.

Она опускает голову.

– А, ну ладно. Ну, не можешь, значит, не можешь, но сегодня единственный вечер, когда Скотт дома.

Нет, такая смена милости на гнев меня не отпугнёт. Если она похожа на Лейси, то настроение у неё должно меняться каждые три минуты.

– Слушай, я могу заехать после тренировки, поговорю с твоим дядей, а потом ты можешь поехать со мной в Луисвилл. А после тренировки сходим куда-нибудь перекусить. Если, конечно, ты согласишься подождать часок, пока я кидаю мячик.

Она вскидывает голову и одаривает меня ослепительной улыбкой.

– Конечно! Если ты не против.

Против? Да я хочу этого сильнее всего на свете! Ещё бы, ведь я только что выиграл спор.

Стоя на крыльце дома Скотта Риска, я поправляю козырёк бейсболки и вытираю руки о спортивные штаны. Ну вот и всё. Сейчас я войду в дом моего кумира. Два удара – и дверь распахивается. Он смотрит на меня, одетый в футболку и джинсы. Скотт Риск.

– Добрый вечер, Райан.

Он слегка приподнимает брови, как будто удивлён.

– Добрый вечер, – я потираю затылок, потому что шею сводит от напряжения. – Ммм… а Бет дома?

Искренняя улыбка озаряет его лицо.

– Надеюсь, что да, но я только что здорово её разозлил. Так что, наверное, будет очень кстати сходить и проверить, не сбежала ли она через окошко.

Я сую руки в карманы, не понимая, что должен отвечать. Скотт хохочет.

– Просто мы с Элизабет не очень хорошо справляемся с её домашним заданием. Входи. Она говорила, что у вас есть планы на вечер, но я должен был убедиться, что Элизабет не морочит мне голову.

– Она готова, мистер Риск? – потрясённый и благоговеющий в присутствии великого человека, я переступаю порог.

Ничего себе, какой огромный дом!

– Зови меня Скотт, – говорит он и орёт во всю глотку: – Элизабет!

Что-то с тяжёлым грохотом врезается в стену прямо перед нами.

– Да пошёл ты на хрен!

Я тяжело вздыхаю, ощущая, как набухает напряжённый узел между моими лопатками. Судя по всему, маятник настроения снова качнулся в противоположную сторону. Похоже, у нас снова приступ безумия. Жду не дождусь, какой будет пятница!

– К тебе гости!

Молчание. Потом дверь со скрипом приоткрывается.

– Привет, Райан.

Бет упирается бедром в дверной косяк, и у меня подпрыгивает сердце. Она сменила футболку на чёрную майку без рукавов, демонстрирующую намёк на соблазнительную ложбинку между грудей.

– Видал? Я же тебе говорила, что он на меня пялится!

Чёрт. Это правда. И что ещё хуже – я пялился на неё на глазах у Скотта Риска.

Скотт хлопает меня по спине.

– Да брось, всё нормально. Но в будущем при мне постарайся так не делать. В какой-то момент мне это может перестать казаться милым, и я могу распустить руки. Кстати, Элизабет, слово «на хрен» запрещено для использования.

Она пожимает плечами, давая понять, что плевать хотела на запреты.

– Собирайся давай, – говорит ей Скотт. – Я хочу немного поговорить с Райаном, а потом можете ехать куда хотите.

Бет смотрит на свою одежду.

– Я готова.

– Слишком много голого тела. Приходи, когда будет меньше.

Она вздыхает и этак медленно поворачивается. И уходит в свою комнату, так небрежно покачивая бёдрами, что я ничего не могу с собой поделать и снова пялюсь.

– Вчера я раздобыл нечто такое, что тебе непременно понравится! – Скотт широким шагом пересекает коридор и манит меня в комнату, расположенную прямо напротив спальни Бет.

Я переступаю порог его кабинета – и застываю в благоговении. Бейсбол. Повсюду. Футболки в рамках. Мячи. Биты. Карточки в стеклянных шкафчиках. Скотт достаёт ящик со стеклянной стенкой и подаёт мне. У меня падает челюсть.

– Бейб Рут[18]. У вас есть… бейсбольный мяч, подписанный самим Бейбом Рутом?

– Да! – Скотт улыбается мне особенной улыбкой.

И я сразу понимаю, что этот кабинет – священное место. И тут на огромном столе из красного дерева начинает звонить телефон.

– Извини, подожди минутку.

Я киваю и пячусь к дверям, но Скотт меня останавливает.

– Брось, останься. Я быстро.

Я обожаю этого человека! Я мог бы пропасть в этом кабинете на сутки, восторгаясь этим богатством. Скотт говорит по телефону сухим деловым тоном и безукоризненно правильным языком. Я залипаю над битой, подписанной Ноланом Райаном[19]. Однажды у меня будет такой же кабинет, как у Скотта. То есть нет! Однажды я сам буду таким, как Скотт.

В противоположном конце кабинета стоит стол, заставленный фотографиями в рамках. Скотт и Пит Роуз[20]. Скотт и Альберт Пухольс[21]. Каждое следующее лицо в рамке славнее и прекраснее предыдущего. Добравшись до середины ряда, я вижу свадебную фотографию Скотта и его жены, и моё уважение возрастает до небес. Этот человек ценит свою семью.

Я хмурюсь, замечая маленькую фотографию размером 4×7. Какой-то ребёнок и Скотт. То есть мне кажется, что это Скотт. Я беру фото в руки. Совсем молодой Скотт выглядит немного по-дурацки в старой бейсбольной форме средней школы округа Буллит. На руках он держит девочку. Маленькую, лет пяти, не больше. Длинные светлые волосы девочки перевиты и утыканы множеством розовых ленточек. Белое пышное платьице делает её похожей на маленькую принцессу. Она крепко обнимает Скотта за шею, ослепительно улыбается, а глаза у неё голубые-голубые, как океан, совсем как у…

– Элизабет обожала ленточки, – говорит Скотт, вырастая у меня за спиной. – Я покупал их ей тоннами, при любой возможности.

Не может быть.

– Это… Бет?

Он берёт фотографию у меня из рук и бережно ставит её на место, в самый центр стола.

– Да.

В его голосе звучит печаль о прошлом. Чёрт возьми, его можно понять! Бет сейчас совершенно не похожа на счастливую девочку с фотографии.

Через мгновение Скотт говорит своим обычным беззаботным тоном:

– Вчера вечером я забирал Эллисон после ужина и столкнулся с твоей мамой. Она сказала, что ты вышел в финал литературного конкурса.

Я инстинктивно отвожу глаза. Представляю, как обрадуется отец, узнав, что слухи уже распространились по всему городу!

– Д-да.

– Твой отец говорил, что после школы ты собираешься пойти в профессиональный спорт, но поверь моему слову: университеты выстроятся в очередь, чтобы заполучить питчера с твоим потенциалом! Тем более если ты делаешь такие успехи в учёбе.

– Спасибо.

Что ещё мне остаётся сказать?

– Не поделишься со мной, какие у тебя отношения с моей племянницей?

Я цепенею. Вот это подача так подача! Беззаботная улыбка сбегает с лица Скотта, и только теперь я замечаю, что у них с Бет одинаковые глаза. И такой же немигающий взгляд. Ну что ж, надо ответить.

– Я пригласил Бет на свидание. (Потому что таково условие спора.) И сегодня она согласилась. Но предупредила, что сначала вы хотите встретиться со мной.

– И куда ты её поведёшь сегодня?

– Сначала на тренировку, а потом поедим где-нибудь, на её выбор. Например…

«В “Тако Белл”», – едва не срывается у меня с языка, но я вовремя спохватываюсь.

– …В «Макдоналдс» или в «Эпплби».

Скотт кивает с видом нейрохирурга, обдумывающего операцию на головном мозге.

– А куда ты её пригласишь в пятницу?

– Это здесь, неподалёку. На границе между нашим и вашим участками. Мой лучший друг живёт с другой стороны от вас, и мы собираем вечеринку.

Он прячет улыбку и одновременно слегка напрягается.

– Иными словами, ты поведёшь мою племянницу на вечеринку под открытым небом.

Я сглатываю.

– Я родился и вырос в пятнадцати милях от Гровтона, – говорит Скотт. – Так что я знаю, что это за вечеринки, да и сам не раз бывал на них.

Кажется, я попался.

– Я подумал, Бет будет полезно провести время с моими друзьями.

Скотт потирает подбородок.

– Даже не знаю.

Понятно, этого мало. Нужно что-то ещё. Что-то большее.

– Мне нравится Бет. Она красивая. (Да, это чистая правда.) И не просто красивая. Она не похожа ни на одну из девушек, которых я встречал раньше. С ней не соскучишься. Рядом с ней я никогда не знаю, что будет дальше, и это… (Что? Восхитительно. Возбуждающе.) здорово.

Скотт не отвечает, и я рад этому. Потому что слова, которые я только что сочинил, чтобы произвести на него впечатление, неожиданно для меня оказались чистой правдой.

И тут раздаётся слишком хорошо знакомый сексуальный голос, от которого мой желудок сначала подскакивает, как на американских горках, а потом камнем падает вниз. Бет слышала весь наш разговор.

– Да ты смеёшься!

– Подслушивать невежливо, – Скотт стоит к ней спиной, не сводя глаз с меня.

– Я же не сказала смеёшься на хрен, – возражает она.

Скотт слегка наклоняет голову вправо, как будто принимая во внимание этот веский аргумент.

– Когда?

– Что когда? – переспрашиваю я.

– Когда ты заедешь за ней в пятницу?

– В семь.

– Я хочу, чтобы сегодня она была дома не позже девяти. В пятницу – не позже полуночи.

– Да, сэр.

Скотт наконец поворачивается к Бет:

– Что ты будешь делать, пока он будет тренироваться?

– Смотреть.

Скотт недоверчиво качает головой.

Бет испускает тяжёлый вздох.

– Ладно, буду делать уроки. Стану всезнайкой, добавлю к своей репутации школьного фрика дополнение «жирная скучная ботанка». Ты же этого хочешь, да?

– Просто мечтаю. Идите. Хорошего вечера.

Он выходит в коридор, а губы Бет складываются в коварную улыбку.

Чёрт побери, во что я ввязался?

Бет

Время от времени судьба улыбается мне. В это, конечно, трудно поверить, но сегодня как раз один из таких редких дней. На прошлой неделе Лейси сказала мне, что Райан по средам ездит в Луисвилл на тренировки, а вчера она проболталась, что стадион находится в южной части Луисвилла, всего в полумиле от моего дома.

Возле огромного металлического ангара Райан вытаскивает из багажника джипа здоровую сумку, набитую всяким бейсбольным барахлом, а я изо всех сил стараюсь не приплясывать от нетерпения. Нервы натянуты так, что мне трудно устоять на месте. Я всё-таки добралась до мамы, она так близко, что я почти чувствую дым её сигарет. «Спокойствие, Бет. Эту партию нужно разыграть ювелирно».

– Сколько идёт тренировка?

– Около часа, может, чуть дольше.

Райан закидывает сумку на плечо. Честное слово, у него самые широкие плечи из всех старшеклассников, которых мне доводилось видеть. Сегодня на нём облегающая футболка, и у меня сладко сосёт под ложечкой, когда она слегка задирается снизу, обнажая живот.

Я вздыхаю и отгоняю глупые мысли. Роскошные и порядочные парни не для меня. Пусть Райан тот ещё гад, но он… он порядочный. И не нужно больших мозгов, чтобы догадаться, что я поступаю с ним очень плохо.

Плохо, но так нужно.

Тем более что всё, происходящее между нами, – это какая-то игра. Просто я до сих пор не раскусила, какая. Но это уже неважно. Сегодня вечером Райан возненавидит меня навсегда, и Скотт – тоже. Вот Скотта мне ни капельки не жалко. Он сам во всём виноват. Это он заварил всю эту кашу, и без меня ему будет только лучше. Уже через час я доберусь до мамы, позвоню Исайе, и мы все вместе укатим из этого города. Времени мало, но мы всё успеем.

– Куда хочешь сходить поужинать? Здесь неподалёку есть «Эпплби» и «Ти-Джи-Ай-Фрайдис». Надеюсь, за ужином нам удастся поговорить больше, чем по дороге, – он замолкает, ждёт. – Если хочешь, можно и какую-нибудь уличную еду. Я же знаю, как ты любишь тако.

Холодный ветерок пробегает по парковке, мои руки покрываются гусиной кожей. Через час я буду ехать к океану.

– Бет, я сказал та-ко. Где же твоя коронная присказка на букву «х»?

Я смотрю на него, моргаю. Я смогу. Я это сделаю. Я вот-вот сбегу.

Брови Райана сходятся на переносице, он подходит ко мне ближе, закрывает собой от ветра… Или меня согревает тепло, исходящее от его тела?

– Бет, ты в порядке?

– Да, всё отлично.

Он выше меня. Намного. Я больше никогда его не увижу, поэтому могу позволить себе рассмотреть получше. Он сногсшибательно хорош – такой широкоплечий, с литыми мышцами, с трогательными светлыми вихрами, торчащими во все стороны из-под бейсболки, и прекрасными, добрыми карими глазами. На какую-то долю секунды я представляю, что ласковый взгляд этих глаз непритворен и предназначен мне одной.

Но потом ветер задувает снова, на этот раз сильнее, и несколько прядей волос падают мне на лицо. Райан смотрит на мои волосы. Потом его пальцы касаются моей щеки, спускаются чуть ниже, скользят по шее и осторожно убирают пряди волос мне за плечи. Его прикосновение обжигает и щекочет одновременно.

Жар приливает к лицу, я инстинктивно закрываю руками щёки. Что со мной? Чёрт меня возьми, я краснею! Я же не краснею из-за парней. Да и зачем им вгонять меня в краску? Пристыженная своей реакцией, я пячусь назад и лезу в карман за сигаретой, которую стрельнула в школе.

– Я постою тут немного, ладно?

– Если соскучишься сидеть в фойе и захочешь посмотреть на тренировку, я попрошу тренера…

Я трясу головой.

– Нет-нет!

Райан поджимает губы и идёт к входу. Я смотрю вслед его удаляющейся фигуре, и у меня почему-то портится настроение. Хватит! Плевать на этот странный неловкий эпизод, он ничего не меняет. Райан интересуется такими, как Гвен, он жёстко обламывает таких, как я. Судьбу не перепишешь. Такое бывает только в дурацких сказках.

И всё-таки мне его жалко. Сегодня вечером Скотт его убьёт.

– Райан!

Он оборачивается через плечо. Что я ему скажу? С тобой было прикольно цапаться, но я должна спасти маму? Прости за то, что когда ты вернёшься в Гровтон, мой дядя Скотт оторвёт тебе яйца, а тётя Эллисон приготовит их на ужин с гарниром из водорослей!

– Спасибо.

Какой мерзкий привкус у этого слова.

Он снимает бейсболку, приглаживает рукой волосы, потом снова напяливает кепку. Я отворачиваюсь, чтобы чувство вины не прикончило меня на месте.

– Прости, – говорит он.

Я моргаю, не понимая, за что он извиняется, но не решаюсь переспросить. Я сказала своё слово. Он – своё. Теперь мы в расчёте.

Какой-то подросток выходит на улицу и придерживает Райану дверь. Он входит внутрь, а парень поигрывает ключами от машины. Спасибо, судьба, за то, что сегодня ты на моей стороне. Я убираю сигарету в задний карман и улыбаюсь парню так, чтобы он подумал, что может на что-то надеяться.

– Не подбросишь?

Желудок колотит нервной дрожью, я стараюсь дышать как можно глубже. Я вдыхаю и вдыхаю, но никак не могу вдохнуть как следует. Господи, пожалуйста, ну пожалуйста-препожалуйста, пусть сегодня этого ублюдка не будет дома! И ещё, пожалуйста, ради всего святого, сделай так, чтобы Исайя не отказал мне, когда я заявлюсь к нему вместе с мамой.

Сначала я хотела честно рассказать ему о своём плане, но потом передумала. Исайя ни за что не согласится брать с собой мою маму. Он считает её виноватой во всех моих неприятностях, но я же знаю Исайю! Когда я приду к нему вместе с мамой и попрошу увезти нас отсюда, он ни за что мне не откажет. Он увезёт нас, обеих.

«Последняя остановка» пустует, но через пару часов в баре будет не протолкнуться. Даже днём в этой дыре темно, как в подземелье. Дэнни, одетый в неизменные джинсы и клетчатую рубашку, сидит за стойкой, склонившись над ноутбуком, отбрасывающим голубоватый свет на его лицо. Боковым зрением он замечает меня.

– Слышал, твою мамашу лишили родительских прав?

– Угу.

Он отхлёбывает глоток пива из стакана.

– Мои соболезнования, детка.

– Как она?

Во рту пересыхает, мне приходится собрать все силы, чтобы сделать вид, что ответ меня не слишком интересует.

– Ты точно хочешь знать?

Нет. Не хочу.

– Сколько я тебе должна?

Он захлопывает крышку ноутбука.

– Нисколько. Возвращайся туда, откуда приехала. Хуже, чем здесь, нигде быть не может.

Я иду к заднему ходу. Это самый короткий путь к маминой квартире. Ночью этот район кажется тёмным и зловещим. Но днём облезлый многоквартирный дом выглядит просто уныло и жалко. Недавно управляющая компания выкрасила стены из оранжевого кирпича семидесятых годов белой краской, чтобы замазать граффити. Напрасный труд. На следующую же ночь дети младшего школьного возраста разукрасили белые стены самыми страшными из известных им ругательствами.

Большая часть стёкол давно выбита, поэтому жители заделывают свои окна листами картона, приклеивая их скотчем. Есть ещё окна с рычащими кондиционерами, из которых вода капает, как из крана. У нас с мамой никогда не было такой роскоши. Мы никогда не были настолько богаты или удачливы.

Ублюдок Трент живёт в доме через парковку от нашего. Сейчас на его парковочном месте красуется только чёрная масляная лужа, натёкшая из-под его раздолбанного автомобиля. Отлично. Я шумно выдыхаю, и дрожь внутри стихает. Отлично.

После ухода отца мама перебралась в Луисвилл, и мы официально превратились в бродяг, меняя жильё каждые шесть-восемь месяцев. Некоторые квартиры были настолько плохи, что мы съезжали из них сами. Из других нас выгоняли, когда мама переставала платить аренду. Трейлер в Гровтоне и подвал тёти Ширли были единственными постоянными домами в моей жизни. А квартирка неподалёку от дома тёти Ширли оказалась единственной, в которой мама задержалась так надолго, и мне горько думать, что это всё из-за Трента.

Я негромко стучу.

Дверь грохочет: это мама отодвигает бесчисленные засовы и щеколды, но, следуя моим наставлениям, оставляет цепочку, чтобы дверь открылась не шире, чем на дюйм. Мама щурится, словно никогда не видела солнечного света. Она выглядит бледнее, чем обычно, светлые волосы на её макушке стоят дыбом, как будто она неделю не причёсывалась.

– Чего надо? – рявкает она.

– Мам, это я.

Она трёт глаза.

– Элизабет?

– Впусти меня.

И позволь вытащить тебя отсюда.

Мама снова закрывается, звенит цепочкой, и наконец дверь распахивается настежь. В следующее мгновение она обнимает меня. Её ногти больно впиваются в мою голову.

– Детка! Ах, Боже ж ты мой, детка моя! Я думала, что больше никогда тебя не увижу.

Она дрожит всем телом, всхлипывает и шмыгает носом. Я кладу голову на её плечо. От неё пахнет странной смесью уксуса, травки и алкоголя. Из этого лишний только уксус. Часть меня счастлива, что она жива. Другая часть вне себя от бешенства. Почему она опять под кайфом?

– Чем ты закинулась?

Мама отстраняется и быстрыми суетливыми движениями проводит рукой по моим волосам.

– Ничем.

Но я уже вижу её покрасневшие глаза и расширенные зрачки, поэтому качаю головой.

– Ах, да ладно, всего лишь немного покурила, – она улыбается сквозь слёзы, бегущие по её лицу. – Хочешь чуть-чуть? Идём, у нас новые соседи, они рады поделиться! Идём же!

Я быстро хватаю маму за руку и толкаю в глубь квартиры.

– Собирайся, быстро.

– Элизабет! Не смей!

– Какого чёрта?

В квартире царит страшный разгром. Но не обычный, привычный разгром. Это нечто большее, чем груды немытой посуды, покрытый грязью пол и упаковки от уличной еды на всех поверхностях. Диванные подушки валяются на вытертом ковре, обе почему-то распоротые. Кофейный столик теперь годится только на растопку. Внутренности маленького маминого телевизора горкой валяются возле крохотной кухоньки.

– К нам вломились.

Мама закрывает дверь в комнату, задвигает засов.

– Врёшь! – я смотрю ей в лицо. – В дома вламываются к тем, у кого можно что-то украсть, а что у тебя красть? И чем, чёрт возьми, здесь воняет?

Однажды в детстве мы со Скоттом красили пасхальные яйца, и после этого в нашем трейлере неделю пахло уксусом.

– Я прибиралась, – отвечает мама. – Мыла ванную. Меня тошнило утром.

У меня подкашиваются ноги. Рвота может быть признаком передоза. Это один из моих самых страшных кошмаров, связанных с мамой.

– Что ты принимала?

Она качает головой, издаёт нервный смешок.

– Да говорю же тебе, покурила чуток. Слегка залакировала пивком. Меня даже не зацепило как следует!

Чёрт, чёрт.

– Ты не беременна?

Меня трясёт оттого, что она задумывается над ответом.

– Нет. Не-ет. Я же принимаю таблетки. Ты умница, что смогла договориться, чтобы мне присылали эти лекарства по почте.

Я с силой нажимаю ладонями на глаза, пытаясь собраться с мыслями. Всё это неважно. Сейчас неважно.

– Собирай вещи. Мы уезжаем.

– Почему? Мне не присылали уведомление о выселении.

– Мы же бродяги, помнишь? – с напускной весёлостью говорю я. – Мы никогда подолгу не задерживаемся на одном месте.

– Ах, нет, Элизабет! Это у тебя цыганская душа, а не у меня.

Это заявление застаёт меня врасплох, и я жду пояснений. Вместо этого мама начинает раскачиваться из стороны в сторону. Ладно, это тоже неважно. Она под кайфом, но у меня нет на это времени. Я перешагиваю через обломки кофейного столика.

– Исайя предложил мне уехать к океану, ты едешь с нами. Мы заляжем на дно до лета, пока мне не исполнится восемнадцать, а потом будем свободны как ветер.

– А как же Трент?

– Он тебя бьёт. Тебе не нужен этот вонючий ублюдок!

Я замечаю сваленные в углу пластиковые пакеты. Отлично, это подойдёт. У мамы не так много вещей, которые стоит брать с собой.

– Элизабет! – мама пинает ногой обломки кофейного столика и бросается ко мне. Она с силой хватает меня за руку. – Стой!

– Что? Мама, мы должны побыстрее уйти. Ты же знаешь, если Трент вернётся и застанет меня здесь…

Она прерывает меня, снова судорожно гладит по волосам.

– Он тебя убьёт! – её глаза наливаются слезами, она опять шмыгает носом. – Он тебя убьёт, – повторяет она. – Я не могу уехать.

Из меня как будто выходит воздух, всё тело оседает. Это похоже на молниеносное прояснение после кайфа.

– Ты должна!

– Нет, детка. Я сейчас не могу. Дай мне пару неделек, хорошо? У меня есть кое-какие дела, которые нужно решить, а потом мы с тобой уедем, обещаю. Честное слово!

Дела? Какие у неё могут быть дела?

– Мы уезжаем. Немедленно.

Её пальцы зарываются в мои волосы, сжимаются, больно тянут. Она наклоняется и прижимается лбом к моему лбу. Обдаёт меня пивным перегаром.

– Обещаю, детка. Обещаю, что уеду с тобой. А теперь послушай меня. Мне нужно обрубить кое-какие хвосты. Доделать дела… Дай мне пару недель, а потом мы уедем.

Дверная ручка поворачивается, и моё сердце начинает стучать как пулемёт. Он вернулся.

Мама до боли впивается в мою руку.

– В мою спальню!

Она тащит меня через всю квартиру и едва не падает, споткнувшись о груду разбитой мебели.

– Лезь в окно!

Желчь подкатывает к горлу, я начинаю дрожать.

– Нет. Я не уйду без тебя.

Оставить маму здесь – это всё равно что смотреть на песок, убегающий из песочных часов, будучи прикованной цепью к стене. В один прекрасный день Трент не сможет сдержаться, и дело кончится не просто синяками или переломами. Он её убьёт. Время, проведённое с Трентом, – наш смертельный враг.

– Скай! – орёт Трент, входя в квартиру. – Сколько раз тебе говорить, чтобы запирала дверь?

Мама крепко обнимает меня.

– Беги, детка, – шепчет она. – Беги, а через пару недель приезжай снова.

Она отрывает от окна картон, и я в ужасе отпрыгиваю назад, когда в образовавшийся проём просовывается рука.

– Давай её сюда.

Исайя всовывает голову внутрь и хватает меня обеими руками. Я перестаю дышать, вдруг понимая, что один из этих ребят собирается меня убить.

Райан

Я выбрасываю руку вперёд. С глухим стуком мяч отлетает от оранжевой коробки, примотанной к чёрной брезентовой сумке, служащей нам мишенью. Сегодня я никак не могу сосредоточиться как следует. Бросать мяч – это главное. Если Логан говорит «в корзину» – бросаю в корзину. Если он командует «за пределы» – бросаю за пределы. Если просит прямо в мишень – я должен сделать и это, без вопросов.

Но я всё думаю о Бет. Она выглядела такой невыносимо маленькой и потерянной, что мне захотелось обнять её и загородить от всего мира. Никогда не думал, что смогу испытать нечто подобное по отношению к Скейтерше. Ладно, за ужином выясню, что с ней такое. Я сыт по горло играми в молчанку.

Я вращаю плечом, пытаясь почувствовать мышцы, но ничего не выходит. Битый час я швырял мяч, а мышцы в руке дряблые, как желе.

Зал у нас совсем простой: обычный ангар с покрытием из искусственной травы и кондиционером на потолке. Кондиционер уныло жужжит над головой, каждые несколько секунд раздаётся удар биты по мячу.

Джон, мой тренер, отодвигает ограждение.

– Отлично, но ты по-прежнему бросаешь мяч только рукой. Не забывай, мощь и вектор броска должны идти от всего тела, от ног! Как рука?

Устала. Бет, наверное, здесь не понравилось. Унылый ангар, набитый парнями, которые отбивают мячи в сетки или забрасывают в сумки. Какая-то часть меня испытывает досаду. Она даже не зашла посмотреть!

– Могу бросить ещё пару раз, если хотите.

– Ты даёшь отдых руке, как мы договорились?

– Да, сэр.

Правда, не слишком усердствую. Сейчас я точно знаю, где находится вращательная манжета моего плеча: примерно в двух дюймах книзу от верхушки плеча, там, где болит.

– Давай на этом закончим.

Я катаю мяч в руке. Бет не единственное, что отвлекало меня во время тренировки, и, как бы я ни гнал от себя эти мысли, они всё равно возвращаются.

– Можно задать вопрос?

– Валяй.

– Если бы вы могли выбирать между тем, чтобы играть в бейсбол за команду университета, или тем, чтобы сразу после школы уйти в профессионалы, то что бы вы выбрали?

Джон скребёт щёку, глядя на меня со смесью удивления и растерянности.

– Ты хочешь поступать в университет?

Я не знаю.

– Так что бы вы сделали, будь у вас выбор?

– У меня не было выбора. Играть в бейсбол за университет было моей единственной возможностью.

– Но если бы?

– Пошёл бы в профессионалы.

Я с размаху шлёпаю перчаткой по мячу. Вот и ответ! О чём я только думаю? Все эти разговоры об университете и литературном конкурсе только отвлекают меня от главного!

– Спасибо.

– Вопрос не в том, что сделал бы я. Вопрос в том, чего хочешь ты.

Бет

Исайя крепко обхватывает меня за пояс и вытаскивает из окна. Взгляд блёклых голубых маминых глаз разрывает мне сердце. Она в последний раз провожает меня взглядом, потом захлопывает окно и ставит на место кусок картона.

– Нет!

Я бросила её. Опять.

Исайя ещё крепче сжимает руки, и чем больше я брыкаюсь, пытаясь снова вскарабкаться на подоконник, тем сильнее он тащит меня прочь. У меня разбивается сердце, по-настоящему. Иного и быть не может, потом что боль в груди такая, будто меня насквозь проткнули осколком стекла.

Я обвиваю ногами ноги Исайи. Он крепко обхватывает меня за бёдра, потом легко приподнимает и несёт прочь от моей мамы. Я пытаюсь встать на землю, я пинаю его ногами, молочу коленками.

– Исайя! Отпусти! Там Трент! Он её убьёт!

– Идём отсюда, – орёт он мне на ухо.

– Ты меня слышишь?

Наверное, нет. Мой Исайя никогда не бросит меня умирать, а значит, он не может бросить в беде мою маму! Единственного человека, который мне нужен.

– Да.

Он крепче прижимает меня, и я не могу ему противостоять. Нет! Я отвожу назад локти и обеими ладонями бью его в грудь. Моё сердце содрогается от боли при звуке удара. Я ударила Исайю, ударила своего лучшего друга.

И я сделаю это снова, если он меня не отпустит.

– Ненавижу тебя!

– Вот и славно, – отвечает Исайя.

Его ноздри раздуваются, он слегка встряхивает мои бёдра.

– Значит, я не буду терзаться угрызениями совести, когда переброшу тебя через плечо и отнесу в нашу чёртову машину.

Мои ладони, всё ещё горящие от недавнего удара, прижимаются к его груди. Его сердце колотится как ненормальное, в глазах опять появляется знакомый безумный блеск. Он не шутит. Он сделает так, как сказал.

Как и я.

– Я никуда не уйду без неё!

– Сядь в машину, пока я не затолкал тебя туда силой.

Его руки напрягаются. Это предупреждение. Угроза. Лёгкие у меня сжимаются, я не могу вздохнуть. Не могу думать.

– Он её бьёт!

Я говорю так, будто это тайна. Потому что так оно и есть. Это моя тайна. Мой секрет от всего мира. Секрет, за которым прячется мой самый страшный секрет: Трент и меня бьёт. Исайя об этом уже знает, но слова значат совсем другое. Я произнесла это вслух. Значит, сделала настоящим. Значит, попросила его спасти меня. Попросила спасти её.

Исайя наклоняется, его лицо оказывается невыносимо близко от моего.

– Он больше никогда тебя пальцем не тронет.

У меня перехватывает горло, голос превращается в тоненький писк.

– Я бы согласилась, если бы это спасло её!

Дрожь пробегает по его телу, он разжимает руки, отпускает меня. Мой друг Исайя превращается в кирпичную стену. Он широко расставляет ноги и складывает руки на груди, молчаливо бросая мне вызов.

Я делаю шаг в сторону. Исайя делает шаг вместе со мной. Шагаю в другую. Он – тоже; как зеркало.

– В машину, Бет. Живо.

– Уйди с дороги!

Он не двигается с места, и тогда я превращаюсь в кошку, запертую в коробке. Я бросаюсь на него, царапаю ногтями его грудь. Толкаю. Бью. Визжу. Ору. Матерюсь. Потом просто молочу его кулаками, снова, снова и снова.

Раздавленная. Злая. Преданная.

Но вот его руки пробиваются сквозь град моих ударов, тёплые ладони ложатся на мои щёки. Он вытирает моё мокрое лицо. Понятия не имею, откуда взялась вся эта влага. Я отшвыриваю его руки.

– Если бы ты был моим другом… Если бы тебе было не всё равно… ты бы мне помог!

– Чёрт тебя побери, Бет! Я делаю это потому, что люблю тебя!

Моё сердце делает один удар и замирает, потому что весь мир вокруг вдруг делается пугающе неподвижным. Я вижу по его глазам, что он сказал правду. Я трясу головой.

– Как друга, – беспомощно шепчу я. – Ты любишь меня как друга!

Мы смотрим друг на друга. Наши груди судорожно вздымаются и опадают.

– Скажи, Исайя. Скажи, что любишь меня как друга!

Он молчит, и я чувствую, что у меня сейчас взорвётся мозг.

– Скажи!

Я не желаю иметь с этим дело. У меня нет на это времени. Я обхожу его кругом.

– Ладно, сейчас я её приведу.

– Хрена с два, – шипит он и наклоняется.

Его плечо вдруг оказывается под моей талией, а в следующую секунду моя голова уже болтается за его спиной, а ноги отчаянно молотят воздух. Захлёбываясь визгом, я смотрю сквозь застилающий глаза туман, как он всё дальше и дальше уносит меня от мамы.

Дверь машины с грохотом распахивается. Исайя спускает меня с плеча, пригибает мне голову и, пользуясь тем, что он больше и сильнее, заталкивает меня на заднее сиденье, не давая выскочить обратно. Дверь захлопывается, Исайя мёртвой хваткой держит меня за руку. Я рывком поворачиваю голову влево. Вторая дверь! Заперта. Я выкручиваю руку, пытаясь освободиться и распахнуть вторую дверь, но Исайя лишь крепче сжимает пальцы.

Машина сдаёт назад, двигатель с рёвом оживает.

– Ты вообще, твою мать, что-нибудь соображаешь, Бет?

У меня выкатываются глаза. Ной оборачивается ко мне, не снимая руку с руля. Он и не думает дожидаться моего ответа.

– Исайя всё время говорил, что ты вернёшься за своей матерью, но я думал, у тебя хватит ума держаться отсюда подальше. Чёрт побери, хорошо, что мы знаем тебя как облупленную! Думаешь, мы забыли, что ты всегда заглядываешь в этот вонючий бар перед тем, как идти к матери? Кстати, Исайя, напомни мне заплатить Дэнни вдвое за то, что он сразу позвонил нам.

Дэнни. Вонючий предатель. Значит, это он стукнул Исайе и Ною о том, что я приехала за мамой.

– Как ты добралась до Луисвилла? – интересуется Исайя зловеще бесстрастным голосом.

– Пошёл ты!

Он сказал, что любит меня. Я покрываюсь холодным потом, меня бьёт дрожь. Мой лучший друг только что сказал, что любит меня. Мама. Он заставил меня бросить маму.

– Ты уговорила этого придурка Райана, который портит тебе жизнь, подбросить тебя сюда?

Я кошусь на Исайю, он негромко матерится. Я злобно дёргаю руку.

– Отпусти меня на хрен!

Гнев вспыхивает в глазах Исайи, и, будь это не он, я бы испугалась. Исайя тоже умеет злиться тихо. Он держит свой гнев под контролем. Но если давить достаточно долго и достаточно настойчиво, такой гнев может вырваться на свободу.

– Отпущу, когда увижу, что ты опомнилась и перестала вести себя как полоумная идиотка. Сегодня ты едва не погубила себя. Трент вот уже несколько недель похваляется в баре, что он вырвет тебе руки и ноги, если увидит ещё раз. Через неделю после того, как ты переехала в Гровтон, к нему на квартиру нагрянули копы, и Трент считает, что в этом виновата ты. Он предпочитает не думать о том, сколько у него врагов вокруг.

В голове у меня что-то громко щёлкает, всё тело дёргается, как от удара током. Мы с Исайей разговаривали каждый вечер, но он ни разу не упомянул об этих слухах. Узнай я раньше, я бы действовала быстрее. Если Трент винит во всём меня, значит, он винит и маму, а он и так повадился избивать её без всякого повода. Исайя увёз меня от мамы, он бросил её наедине с этим ублюдком!

Рука Исайи продолжает крепко сжимать моё запястье, но я не хочу, чтобы этот вероломный иуда ко мне прикасался! Я рывком подтягиваю колени к груди и с визгом молочу Исайю ногами.

– Отпусти! Меня! Не! Прикасайся!

Он выпускает меня, чтобы отстранить от себя мои ноги.

– Да что с тобой такое?

– Ты бросил её там умирать!

Исайя в бешенстве бьёт кулаком по спинке кресла Ноя и обессиленно откидывается на сиденье. Его голова запрокидывается назад, он закрывает глаза и надавливает себе на веки большим и указательным пальцами.

Когда в радиоприёмнике раздаются громкие резкие звуки Nine Inch Nails, я забиваюсь в угол и подтягиваю колени к груди. Эти песни разрывают мне сердце. Эти стихи навсегда встроены в мою душу, потому что в них говорится о людях, которых ты любишь, а потом… потом они уходят.

Исайя увёз меня от мамы, он не помог мне спасти её… Он сказал, что любит меня. То, что я считала самой лучшей, самой крепкой дружбой в своей жизни, превратилось в лист, засыхающий на увядшей ветке.

Как и всё в этой жизни.

Райан

Через десять минут я выхожу из зала и обнаруживаю, что она сбежала.

Пока я стоял посреди парковки, сходя с ума и гадая, что же мне теперь делать, Бет оттягивалась со своими приятелями. Я паниковал, я боялся, я не мог решить, куда звонить: Скотту, в полицию или своему отцу. Я думал о том, как будет горевать Скотт, как рассердится отец, узнав, что я умудрился потерять племянницу нашей городской знаменитости.

Но сильнее всего я беспокоился за Бет. Я приходил в ужас при одной мысли о том, что её могли похитить. Я молил Бога, чтобы её не обидели и не напугали.

А теперь я чувствую себя круглым дураком.

Несколько минут назад они прикатили на парковку, и теперь Бет ругается с тем татуированным панком, с которым я её видел раньше. Я не смею пошевелиться, чтобы не дай бог не сорваться и не вырвать у Бет все её чёрные волосы. Привалившись к своему джипу, я молча наблюдаю за тем, как Бет и татуированный продолжают свой жаркий спор.

Бет обманула меня так, как меня ещё никто никогда не обманывал. Я совершил чудовищную ошибку. Я пытался отнестись к Бет с симпатией. Да пошла она. Пусть пускает свою жизнь под откос, мне-то что. Она согласилась пойти со мной на вечеринку в пятницу. Я выиграл пари. Всё.

Бет выскакивает из ржавой развалюхи.

– Бет! – татуированный хватает её за ремень джинсов. – Нет, ты никуда не уйдёшь. Только не так.

Я морщусь, но заставляю себя оставаться на месте. Она хотела быть с этим парнем. Она сбежала от меня, чтобы быть с ним.

– Тогда сдержи своё обещание, Исайя! Увези меня. Сегодня, сейчас же.

Бет впивается в него глазами, её лицо искажается таким отчаянием, что мне делается неловко наблюдать за этой сценой. Уж не знаю, что она хотела найти в лице татуированного, но ясно вижу, что её надежды не оправдались. Татуированный отворачивается и опускает глаза. Второй парень закрывает водительскую дверь и медленно подходит к ним, деликатно соблюдая дистанцию.

Отлично, снова двое против одного. Если мне охота вмешиваться. А мне неохота.

Исайя смотрит на второго парня.

– Ты же сама всегда говорила, что мечтаешь о доме, теперь ты его получила.

Бет хлопает глазами.

– Это не тот дом!

Я выпрямляюсь. Высокомерие, делавшее её величиной мирового масштаба, исчезает. Она маленькая. Совсем маленькая. Особенно сейчас, когда стоит перед двумя опасного вида парнями. Она выглядит не просто маленькой, а очень… несчастной.

– Потерпи до окончания школы, Бет. Всего несколько месяцев. Мы с Ноем много говорили об этом, мы…

Услышав имя Ноя, Бет резко вскидывает голову, в её голубых глазах полыхает бешенство.

– Ты обещал!

– Бет, – второй парень – видимо, это и есть тот самый Ной – говорит тем спокойным, терпеливым тоном, который, как я уже успел узнать, быстрее всего выводит Бет из себя, – твоё место в Гровтоне.

Чёрным вихрем она срывается с места и подскакивает к Ною. Её рука взлетает в воздух, она с размаху хлещет Ноя по лицу. Звук пощёчины звонко отдаётся от стен ангара. Грудь Бет вздымается, она судорожно ловит ртом воздух.

– Пошёл ты!

Я отрываюсь от джипа. Какого чёрта? Ной с опаской ощупывает свою щёку, потом слегка наклоняет голову, как будто пытается справиться с напряжением.

– А я-то, грешным делом, уже почувствовал себя не при делах после твоего шоу там.

– Это ты во всём виноват! – визжит Бет. – Ты, твоя Эхо и ваша проклятая новая жизнь! Ты настроил Исайю против меня, потому что боишься быть настоящим! Ты хочешь быть насквозь фальшивым, как твоя подружка!

Татуированный – Исайя – берёт Бет за руку и оттаскивает её от Ноя. Чёрт возьми, нет. Не знаю, панк он или не панк, но, если девушка его ударит, мало ей не покажется, а парни никогда не должны поднимать руку на девушек. Мои пальцы сами собой сжимаются в кулак, я отрываюсь от джипа и иду к ним.

– Отойди от неё.

– Гровтон, – говорит Исайя, как будто меня тут нет, – дом твоего дяди – вот самое подходящее для тебя место.

Он машет рукой на юг, в противоположную сторону от Луисвилла, по направлению к дому:

– Тот мир может дать тебе то, чего никогда не смогу дать я. Не навсегда, Бет. Просто подожди до окончания школы.

– Если бы ты говорил правду, – рычит Бет, – то сдержал бы своё слово сейчас!

Мне кажется, будто тёмная тень окутывает Исайю, и я ускоряю шаг.

– Сказано тебе, оставь её в покое.

Моё сердце тяжело колотится в рёбра. Двое против одного. Плохой расклад, но я их сделаю.

– Не смей упрекать меня в этом, – отвечает Исайя, потом отрывает взгляд от Бет и смотрит на меня. – Тебя это не касается, чувак, так что отвали на хрен.

– Ещё как касается. Она приехала сюда со мной и уедет домой тоже со мной. Всё, что с ней происходит в этот отрезок времени, имеет самое непосредственное отношение ко мне.

Он разворачивается ко мне.

– Ты так говоришь, будто она твоя!

– Исайя, – шепчет Бет.

Нас разделяют всего два фута, но я делаю ещё один шаг вперёд, все мои мускулы готовы к драке.

– Она станет моей, как только ты тронешь её пальцем.

Он тоже шагает ко мне, теперь мы стоим нос к носу. Его лицо всего в дюйме от моего. Ярость волнами исходит от его тела.

– Она не твоя. Она моя, и мне не нравится то, как ты к ней относишься!

Маленькая рука протискивается между нами.

– Исайя, – говорит Бет, – хватит.

– Как я к ней отношусь? Мне не показалось, что она хочет остаться с тобой.

– Райан, прошу тебя, хватит.

Я никогда раньше не слышал, чтобы Бет о чём-то просила, мне очень хочется взглянуть на неё и убедиться в том, что эти невозможные слова в самом деле слетели с её губ, но я не решаюсь. Я не свожу глаз с придурка, стоящего передо мной.

Он растягивает губы в кривой безумной улыбке.

– А ты вообразил, что она хочет быть с тобой? Ты так решил, да? Думаешь, ты тот, кто ей нужен, потому что издеваешься над ней в школе? Потому что выбалтываешь её секреты? Потому что унижаешь её? Думаешь, ей нужен парень, который доводит её до слёз?

– Исайя! – орёт Бет.

Его рука отлетает назад, моя – тоже. Но тут крупная фигура вырастает слева от меня, и вместо удара, который я уже приготовился принять, Исайя отлетает к машине. Ной заталкивает его внутрь.

– Хорош, бро.

– Как ты мог?

Я приготовился встретить немигающий осуждающий взгляд Бет, но она смотрит не на меня, а на Исайю. Всё её тело бьёт крупная дрожь, она судорожно растирает правой кистью свою левую руку. Трёт, трёт и трёт.

– Как ты мог проболтаться ему?

Исайя моргает, гнев мгновенно оставляет его.

– Бет…

Она бегом бросается к моему джипу.

– Едем отсюда!

Меня не нужно просить дважды. Я вставляю ключ в зажигание, захлопываю дверь и вылетаю с парковки. Вырулив на шоссе, пристёгиваю ремень безопасности и вижу, как Бет прислоняется головой к пассажирскому окну.

Я раздуваю в себе прежний гнев, я хочу обвинить её во всём. Это она сбежала от меня. Это она предпочла провести время с этими парнями. Но я не могу думать ни о чём, кроме упрёка, который только что бросил мне Исайя.

Я довел её до слёз.

Бет

Жить – это значит лежать прикованной ко дну мелкого пруда с открытыми глазами и без глотка воздуха. Я вижу мелькающие картины света и счастья, я даже слышу отдалённый смех, но это всё там, наверху, а я лежу на дне, корчась от удушья. Если смерть – противоположность жизни, то я надеюсь, что умереть – это как всплыть.

Я ещё никогда не ссорилась так страшно с Ноем и Исайей. Я никогда не думала, что Исайя может меня предать, но он это сделал. Я доверяла своему лучшему другу свои тайны – тайны, которые не рассказывала ни единой живой душе. Он знает о моём отце, он знает о моей матери, он знает, сколько раз мужчины били меня наотмашь по лицу… Он знает, как мне больно из-за того, что Райан предлагает мне дружбу, а я понимаю, что это только игра.

Прижимаясь лбом к холодному стеклу пассажирского окна, я смотрю на проносящиеся мимо белые линии разметки. На двухполосной дороге, ведущей к дому моего дяди, Райан обгоняет трейлер, легко выжимая шестьдесят миль в час. Я почти жалею, что у меня никогда не хватит храбрости открыть дверь и вывалиться на дорогу.

Будет больно, но боль закончится, когда я умру. Вся боль закончится. Невыносимая теснота в груди, тяжесть в голове, твёрдый комок в горле – всё пройдёт.

Мы едем в молчании. Я не могу сказать, что это тяжёлое молчание, потому что я почти ничего не чувствую. Я хочу окоченеть. Хочу напиться до потери сознания.

Джип сворачивает налево, мы катимся по длинной подъездной дорожке. У меня урчит в животе. Мы ведь так и не поели.

Когда мы подъезжаем к дому, Райан паркуется и выключает двигатель. Ненавижу деревню. Вдали от городских огней, в полной темноте, поля и леса становятся декорацией моих ночных кошмаров. У меня мурашки бегут при мысли о демонах, поджидающих меня в темноте, чтобы превратить в ничто.

Райан может сделать многое. Может заорать. Может войти в дом и рассказать Скотту обо всём. Последний вариант как раз для честных и ответственных молодых людей, среди которых так хочет видеть меня Скотт. Заодно это разрушит последние остатки моей жизни. Скотт отправит маму в тюрьму.

А я? Я просто хочу умереть.

Четыре часа назад гордость ни за что не позволила бы мне произнести эти слова, но сейчас внутри у меня всё выгорело дотла.

– Прости.

Лягушки квакают возле ручья, проходящего по границе владения Скотта. Райан не отвечает, и я его не виню. Что он может сказать такой, как я?

Он рассматривает ключ, зажатый в его руке.

– Я тебе был нужен затем, чтобы съездить в Луисвилл.

– Да.

Если бы мой план сработал, я бы сбежала, а мой дядя во всём обвинил бы Райана.

– Ты с самого начала хотела встретиться с тем парнем, вместо того чтобы быть со мной.

– Да.

Он заслуживает честности, а это самый честный ответ, какой я могу ему дать.

Он крутит ключ на пальце.

– С той самой секунды, когда ты вошла в «Тако Белл», ты была всего лишь предметом спора. Мы с Крисом и Логаном забились, что я возьму у тебя телефон. А потом – что приглашу тебя на свидание.

Это больно, но я не позволяю боли проникнуть внутрь. А чего я ожидала? Райан – это всё правильное в этом мире. Я – всё неправильное. Таким, как он, не нужны такие, как я.

– Я чуть не подрался из-за тебя.

– Я знаю, – и снова произношу это невозможное слово, – прости.

Райан вставляет ключ в зажигание, заводит двигатель.

– Ты у меня в долгу. Я заеду за тобой в пятницу в семь. Но на этот раз без обмана. Один вечер. Мы съездим на вечеринку. Потусуемся там часок. Я выиграю спор, потом отвезу тебя домой. И ты снова будешь смотреть на меня как на пустое место. А я – на тебя.

– Отлично.

Я должна быть счастлива, но почему-то совсем не радуюсь. Я думала, это то, чего я хочу. Но под скорлупой бесчувствия ждёт боль, уже приготовившаяся терзать меня. Я открываю дверь джипа и, не оглядываясь, закрываю её за собой.

Райан

Закон штата запрещает мне играть чаще, чем в течение пятнадцати иннингов в неделю. Поэтому я играю по четвергам, только если два наших других питчера освобождают мне место. Три иннинга тому назад, когда тренер выпустил меня на поле, мы были в беспросветной заднице. И дождь, как вы понимаете, не улучшает наше положение.

Дожди идут две недели подряд. Две недели отменённых игр. Две недели сорванных вечеринок. Две недели мы с Бет игнорируем друг друга.

Все ждут, что завтра дождь всё-таки прекратится, и долгожданная вечеринка наконец-то состоится. Я тоже жду с нетерпением – скорее бы выиграть спор и наконец вычеркнуть Бет из моей жизни.

Конец седьмого иннинга, у нас ничья, а значит, я должен во что бы то ни стало не дать последнему баттеру возможность заработать дополнительный иннинг. Моросящий дождь приятно холодит шею сзади. Тяжёлые капли капают с козырька моей бейсболки. Мяч скользкий. Рука – тоже. Ненавижу играть под дождём, но парням из Главной лиги приходится это делать регулярно.

Дождь усиливается. Я с трудом различаю знаки, которые подаёт мне Логан. Вопреки обыкновению украдкой бросаю взгляд на раннера, но ни хрена не вижу. Разворачиваю корпус, и в этот миг исход игры решает сигнал самой природы: гром и молния.

– Все с поля! – провозглашает судья.

Я иду к трибунам, чавкая кроссовками по грязи. Сегодня игра откладывается из-за дождя в третий раз. Четвёртого уже не будет. Игра закончена.

– Молодцы, ребята! – тренер по очереди хлопает нас всех по мокрым спинам. – Всё, поезжайте по домам. Игра отменена из-за плохой погоды.

Дождь барабанит по крыше. Какой смысл в крыше, если всё внутри промокло насквозь? Кресла. Скамейки. Снаряжение. Наши сумки. Я лихорадочно переодеваюсь, шнурую «найки» туже и быстрее, чем всегда.

Крис, знающий меня лучше всех, опускается всем своим немалым весом на скамейку рядом со мной.

– Мы не проиграли.

Это понятно, отменённый из-за дождя матч не засчитывается.

– Но и не выиграли.

– Ты бы нас вытащил.

– Возможно, – я встаю и забрасываю сумку на плечо. – Как узнаешь?

Остальные члены команды болтают друг с другом, переодеваются и ждут под трибунами, когда ливень хоть немного ослабеет. Сегодня я не в настроении общаться, к тому же промок до нитки. Поэтому иду на парковку, а дождь хлещет меня по спине.

– Эй! – Крис бегом догоняет меня. – Что с тобой, чувак?

– Ничего.

– Брось, меня не проведёшь, – орёт он, перекрикивая дождь. – Ты вот уже две недели ходишь как в воду опущенный.

Я открываю дверь джипа, забрасываю сумку на заднее сиденье. Бет. Вот что со мной, но я не могу рассказать об этом Крису. Ничего, я распрощаюсь со своим похоронным настроением завтра, когда дождь прекратится и Бет пойдёт со мной на вечеринку.

– Может, он мне расскажет, – Лейси стоит рядом с Крисом, промокшая, с прилипшими к лицу волосами, она сейчас похожа на мокрую крысу. – Отвези меня домой, Райан.

Меньше всего на свете мне сейчас хочется оказаться в запертой машине наедине с ней.

– Я не твой парень, Лейси.

– Нет, – орёт она одновременно с раскатом грома. – Ты мой друг!

Лейси чмокает Криса в щёку и ныряет на пассажирское сиденье. Я смотрю на Криса, он кивает.

– Ей надоело на тебя злиться.

Я запрыгиваю в джип и включаю двигатель. Лейси ведёт себя в своём стиле: немедленно включает печку, настраивает магнитолу на свою любимую радиостанцию, потом убирает звук.

– Вы с Бет поругались?

Я выезжаю с парковки, дворники громко скрипят на большой скорости. Я молчу, прикидывая, как много может знать Лейси. Я никому не рассказывал о том, как мы с Бет ездили в Луисвилл.

– Это она тебе сказала?

– Нет. Но на прошлой неделе я наконец-то заполучила номер её телефона, и её дядя сказал, что вы типа ездили в город.

Я прикидываю, как это может отразиться на нашем пари.

– Ты рассказала Крису?

– С какой стати? Это не моё дело. Ты возил Бет в Луисвилл ради спора?

– Да.

– Значит, пари завершено и ты выиграл. Ты поэтому смотришь на неё как на пустое место?

Молчание. Почему Лейси заставляет меня чувствовать себя полным дерьмом? Это Бет меня поимела. Это она во всём виновата.

– Лейси, она обращается с тобой как с куском дерьма. Почему ты так переживаешь за неё?

Лейси живёт неподалёку от муниципального стадиона. Я останавливаюсь на подъездной дорожке и долго смотрю, как ветер раскачивает декоративные папоротники, свисающие с крыльца её дома.

– Она была моей подругой.

– Была! Она была…

Лейси машет на меня обеими руками.

– Стой, подожди! Выслушай меня. Я не такая, как ты, Райан. И никогда такой не буду. Ты можешь попасть в любую ситуацию, и всё будет идеально. А я не идеальная. И никогда не буду.

Чёрт возьми, что она несёт? Если бы она только знала, в каких руинах лежит моя семья, если бы знала, как мы медленно умираем после ухода Марка…

– Я не идеальный.

– Ты заткнёшься когда-нибудь? Просто сил никаких нет! Я постоянно слушаю, как вы, парни, несёте всякую фигню, но каждый раз, когда я хочу СКАЗАТЬ что-то важное, вы меня перебиваете! Заткнись, понял?

Я жестом прошу её продолжать.

– Райан, меня никто никогда не любил. Папа перевёз нас в Гровтон, когда мне было четыре, и я уже тогда знала, что меня никто не любит. Мамуля знакомила меня с разными детьми, организовывала бесконечные совместные игры, записала меня в детский сад, но всё было бесполезно. Я оставалась парией. Я – не ты. И не Логан. И не Крис. Я не могу проследить свою родословную до отцов-основателей! В воскресенье после церкви я не хожу на обед к бабушке, потому что моя бабушка живёт не на соседней ферме, а за три штата отсюда!

Я потираю затылок, не понимая, можно ли уже что-то сказать, и если можно, то что именно. До сих пор мне казалось, что Лейси плевать на то, что о ней подумают.

– Мы всегда относились к тебе как к одной из нас.

Лейси тяжело вздыхает.

– А ты думаешь, почему я дружу с вами с шестого класса? Неужели ты думал, что я так уж люблю бейсбол?

Я не могу удержаться от смеха.

– Только не проболтайся об этом Крису!

– Я люблю Криса, – отвечает Лейси, и я понимаю, что она хочет сказать. Лейси любит то, что любит Крис. – Короче, я говорю всё это к тому, что Бет меня любила. Когда Гвен меня обижала…

Я открываю рот, чтобы остановить её, но Лейси тычет в меня пальцем и прищуривает глаза.

– Не вздумай ничего говорить! Во-первых, я велю тебе заткнуться, а во-вторых, это я говорю, а не ты. Ну и, в-третьих, Гвен – стерва. Так о чём я говорила? Ах да, когда Гвен бывала самой собой и отходила от сценария «прикинусь зайкой, чтобы весь мир меня обожал», она превращала мою жизнь в ад. Меня стали считать чокнутой ещё до того, как я пошла в детский сад, но Бет меня любила.

Когда Гвен доводила меня до слёз, Бет брала меня за руку и говорила, что любит. Когда подружки Гвен не подпускали меня к качелям, Бет прогоняла их и говорила, что качели мои. Бет научила меня тому, что значит дружба. Понятия не имею, что произошло с ней после третьего класса, но я у неё в долгу. Теперь главное. Я люблю тебя и люблю Бет, но Богом клянусь, что поколочу тебя, если ты её обидишь!

Лейси вывалила на меня столько информации, что у меня голова идёт кругом, поэтому я хватаюсь за самое понятное.

– Ты меня поколотишь?

Она криво улыбается.

– Ладно, не поколочу, но страшно разозлюсь, а я ненавижу на тебя злиться.

Я тоже не люблю, когда она на меня злится.

– Бет пойдёт со мной на вечеринку.

Лицо Лейси вытягивается.

– Это свидание или спор?

– Спор, – я никогда не вру друзьям. – Но Бет об этом знает.

– Знает? Но разве это не нарушение правил?

Я пожимаю плечами.

– У нас нет установленных правил.

На крыльце вспыхивает свет, входная дверь распахивается. Сквозь завесу ливня я смутно различаю фигуру матери Лейси. Она машет нам рукой.

– Мама думает, что мы с Крисом только и делаем, что обжимаемся в машине!

Лейси сердито взмахивает рукой, ставя точку в разговоре о себе, Крисе и обжиманиях в машине, чему я искренне рад.

Лучше я буду думать о Бет. Кто же она такая? Девочка, которую Лейси считает своей лучшей подругой. Девочка со светлыми волосами, которая любила ленточки и пышные платья. Девочка, которая влезла мне под кожу и не думает уходить. Девочка, которой хватило сил сказать мне в глаза всё, что она обо мне думает. Девочка, которая порой выглядит такой маленькой и беззащитной, что я не понимаю, как она может выжить совсем одна в этом мире. Наверное, Лейси возненавидит меня за эти слова, но они должны быть сказаны.

– Возможно, Бет не та, кем ты её считаешь.

– Смешно, – отвечает Лейси. – Я только что собиралась сказать тебе то же самое.

Бет

Когда дорожное покрытие заканчивается, Райан переключает передачу, и колёса его джипа шуршат по гравию. Ветер треплет мне волосы, швыряет их на лицо и шею, щекочет, жалит, как крохотные щупальца медузы. Солнце опускается ещё ниже, Райан включает фары, и обступающий нас лес погружается в темноту.

За исключением натянутых приветствий, которыми мы с Райаном обменялись под бдительным взором тёти Эллисон, мы за всю дорогу не сказали друг другу ни единого слова. Мне до сих пор больно от признания, которое он сделал мне две недели назад: о том, что на меня всего лишь поспорили.

Все предложения дружбы, улыбки и милые слова – это всё было сплошное притворство. В глубине души я всегда это знала, но почему-то надеялась на большее. Я позволила себе надеяться. Глупая Бет совершила очередную глупую ошибку. Краткая история всей моей жизни.

– Знаешь, невежливо писать сообщения на свидании, – Райан оставляет одну руку на руле и недовольно отодвигается к своей двери. – Тем более после того, как я тебя спас.

Я никак не реагирую и продолжаю смотреть на экран своего телефона. В уплату долга я согласилась провести с ним час на вечеринке. Но не давала согласия поддерживать разговор.

Джип постоянно подпрыгивает и трясётся так, что я никак не могу прочесть сообщения от Исайи. Сегодня я впервые набралась смелости открыть их. Все сообщения об одном и том же: прости, мне жаль.

Мне тоже. Мне жаль, что я доверяла ему. Жаль, что он предал меня. Жаль, что я вообразила, будто смогу прочесть его сообщения – и моё сердце не будет содрогаться, как будто его жалит целый пчелиный рой. Я хочу, чтобы тяжесть исчезла. Хочу, чтобы боль прошла. Но как я могу простить его после того, как он выдал Райану мою тайну? Как я могу простить его после того, как он силой заставил меня бросить маму?

И главное – как я смогу разговаривать с ним после того, как узнала, что он меня любит, а я знаю, просто знаю, что не испытываю к нему ничего похожего? Моё горло судорожно сжимается. Исайя – моя безопасность. Так было всегда. Он убежище, в которое я прибегала, когда весь мир летел к чёрту. Признаю, временами я думала, что мы с Исайей можем стать чем-то большим, но потом… потом внутри у меня всё стыло. Мы с Исайей могли быть только друзьями, а теперь я потеряла единственного друга.

Телефон в моих руках оживает. Как будто Исайя почувствовал, что я наконец вышла на связь.

Позвони мне. Напиши мне. Пожалуйста.

Я швыряю телефон на пол джипа. Отвечать – только делать больнее. Нам обоим.

Райан не сводит глаз с дороги, с головой погрузившись в свои мысли. Я бы хотела жить его жизнью. Никакой боли. Никаких проблем. Только свобода, свет и счастье.

– Всё нормально?

Он перехватывает мой взгляд. Я напоминаю себе, что искренность, растворённая в глубине его карих глаз, насквозь фальшивая. Качки – вообще мастера притворяться. Сегодня он надел бейсболку козырьком назад, его светлые волосы торчат вихрами. Он снова переключает передачу, мышцы на его руке перекатываются. Довольно-таки сексуально. Нет, не довольно-таки – Райан очень сексуальный.

– Почему мы едем по земле? Или здесь кончается цивилизация?

– Это не земля, а грунтовая дорога, – отвечает Райан. – Она ведёт к моему дому.

К его дому. Приплыли! Подонок Люк из моей старой школы тоже однажды «показал» мне свой дом.

– Я не буду с тобой спать.

– У тебя дивная манера разговора. Уверен, все парни в Луисвилле были от тебя без ума, – он несколько раз сжимает и разжимает пальцы, потом снова берётся за руль и невозмутимо сообщает: – Это самый короткий путь к месту вечеринки.

Райан меня ненавидит, и я не могу его за это винить. Я сама себя ненавижу. Но сейчас я больше всего ненавижу ту часть себя, которой нравится Райан. В Луисвилле он заступился за меня, как настоящий принц в сказках, которые Скотт читал мне, когда я была маленькая. Я, конечно, не принцесса, зато Райан – настоящий рыцарь. Просто он не для меня.

– Точно всё нормально? Что-то ты бледная.

– Всё отлично!

Зачем я сказала это так резко? Грандиозно. Я опять на него наорала. Теперь буду чувствовать себя полным дерьмом ещё и за это.

Кажется, мы проезжаем мимо дома Райана – огромного одноэтажного здания с пристроенным рядом большим гаражом, потом Райан снова переключает передачу, и мы съезжаем на траву. Джип срывается с места, меня отбрасывает назад и вжимает в кресло, как на американских горках. Я хватаюсь за ручку над своим окном, Райан хохочет. Шальная улыбка озаряет его лицо, и я снова как дура зачарованно любуюсь им.

Райан больше не отстраняется от меня, он сидит прямо, одной рукой держит руль, другой переключает скорости – и вот уже мы летим с горы в ручей. Джип разгоняется, как снежный ком, несущийся перед лавиной. Что-то будет. Удар. Вода. Пробуксовывание. Грязь. Сердце в моей груди бьётся всё быстрее, впервые за эти недели я чувствую себя… живой.

Мотор ревёт, Райан сильнее выжимает газ. Джип спрыгивает на камни. Мы с Райаном орём и улюлюкаем, когда вода вылетает из-под колёс и ударяет в ветровое стекло, ненадолго ослепляя нас. Райан разгоняет джип ещё быстрее, летит через ручей, по камням. Я хочу, чтобы он никогда не останавливался, хотя не вижу, что творится впереди.

Дворники оживают, приходят в движение, сметают воду, и Райан резко поворачивает руль, чтобы не врезаться в раскидистое дерево. Он выезжает на поляну, выключает двигатель. Я слышу смех и со свистом втягиваю в себя воздух, когда до меня доходит, что это смеюсь я… и Райан. Мы вместе. Звучит очень мило. Почти как музыка.

Райан снова улыбается своей особенной улыбкой. Той самой, искренней, от которой у меня ёкает внутри. Он так же улыбался в «Тако Белл». И когда Скотт нас знакомил. Он делает это так легко и непринуждённо, что на мгновение я снова верю, будто эта улыбка предназначена мне.

– Ты улыбаешься, – говорит Райан.

Я отрешённо дотрагиваюсь до своего лица, как будто не могу поверить.

– Делай это почаще. У тебя красивая улыбка, – он замолкает. – Ты красивая.

Моё сердце опять как-то странно трепещет. Как будто замирает и оживает в одно и то же время. Жар медленно ползёт вверх по шее, разливается по лицу. Что за фигня? Неужели я снова краснею?

– Извини.

Райан продолжает улыбаться, только теперь его улыбка делается немного виноватой, он смущённо опускает глаза.

– Нет, было весело.

Я уже не помню, когда в последний раз так веселилась. Кажется, на ясную голову это было… Я роюсь в памяти, но там пустота. На ясную голову жизнь – боль.

– Да, – он смотрит куда-то вдаль, улыбка не сходит с его лица, но становится немного натянутой. Потом он моргает, и искренность возвращается. – Ну да. Ручей. Я должен был предупредить тебя, что он внизу. Или ехать помедленней.

Не знаю, почему я не могу смотреть ему в глаза дольше секунды. Эта небывалая для меня застенчивость заставляет чувствовать себя слегка неадекватной и немного… по-девчачьи. Я переплетаю пальцы и смотрю на свои руки.

– Нет, правда. Всё нормально. Мне понравилось.

– Бет, – он колеблется, – давай начнём всё сначала?

Я разглядываю его – с головы до ног. Мне ещё никто никогда не предлагал начать сначала. Наверное, никто не считал, что я того стою. Внутри у меня всё натягивается, это странное напряжение заставляет меня улыбнуться. Но я слишком хорошо знаю, что в жизни всё проходит, поэтому не удивляюсь, когда улыбка быстро гаснет. Тем не менее я соглашаюсь.

– Давай.

Нас отвлекают раскаты хохота. Чуть в стороне от нас пикапы выстроились большим кругом, в центре которого горит костёр. Кругом полно народу из нашей школы, он повсюду. Что я здесь делаю?

– Готова? – спрашивает Райан.

Нет, но опыт подсказывает, что, когда я пытаюсь убежать, бывает только хуже.

– Вроде да.

Нельзя сказать, что вечеринки для меня в новинку, но на лесной вечеринке с костром я точно никогда раньше не бывала. Какая-то компания танцует перед огромным ржавым джипом. Остальные болтаются возле костра или сидят в кузовах пикапов. Всё это напоминает сцену из «Повелителя мух». По крайней мере, фильм по книге.

Мы с Райаном бредём по колено в траве, она шуршит под моими фейковыми «конверсами». Высокие стебли щекочут меня, хлещут по голой коже, высовывающейся из дырок в джинсах. Ненавижу деревню.

Чем ближе мы подходим к вечеринке, тем медленнее я иду, а Райан вынужден тащиться рядом. С каждым шагом он сокращает расстояние между нами, и несколько раз его пальцы касаются моих. Легкокрылые бабочки порхают у меня в крови, а глупая девчоночья часть меня хочет, чтобы он делал это снова и снова.

Зато другая часть меня убьёт его на месте, если он посмеет.

– Ты не любишь вечеринки? – спрашивает Райан.

– На них я чувствую себя как Даниил, входящий в ров со львами.

Я пытаюсь скрыть улыбку, когда слышу удивление в его голосе.

– Ты знаешь эту историю?

Благодаря недолгому посещению воскресной школы вместе с Лейси я могу цитировать Библию – как Ветхий, так и Новый Завет – и даже помню на память несколько разрозненных отрывков.

– Даже дьявол знает, кто такой Бог.

– Ты не дьявол, Бет.

– Ты уверен?

И опять эта улыбка расцветает на его губах.

– Нет.

Я смеюсь. Это хороший смех. Такой смех, который пробирает до кончиков пальцев ног и щекочет изнутри. Но ещё приятнее слышать его смех, вторящий мне.

– Идём! Даю слово, они тебя не съедят. Половина девушек, которых ты здесь видишь, называют себя вегетарианками, а парней я возьму на себя.

И тут он делает то, на что я втайне надеялась и чего боялась: крепко сжимает мою ладонь и тащит меня за собой.

Мне нравится прикосновение его руки. Оно тёплое. Сильное. И я всего на несколько секунд позволяю той части меня, которая любит ленточки, сплести свои пальцы с его. Если я чему-то и научилась в библейской школе, то только вере в то, что воскрешение из мёртвых всё-таки возможно.

Райан идёт к пикапу, в кузове которого сидят Крис и Логан. Они громко хохочут, но умолкают при виде меня. Лейси, сидящая меж колен Криса, приветливо улыбается мне.

– Свинья грязь найдёт, да, Райан? – смеётся Лейси.

Он фыркает в ответ.

– Ага.

Грязь? Откуда Лейси знает… Я смотрю на свою одежду. Вся в грязи. Зашибись.

– Чёрт, – говорит Крис. – Ты всё-таки уговорил её устроить представление. Ты и телефон ему дала?

Я моргаю.

– Что?

– Ты, блин, держишь его за руку!

Так и есть. Держу. Дура, какая же дура. Пари! Сначала телефон. Потом свидание. Поездка на джипе настолько сбила меня с толку, что я временно потеряла память. Боль пронзает сердце, и я поспешно загоняю маленькую девочку с ленточками в самый тёмный закоулок своей души. Есть вещи, которым лучше не воскрешаться. Я вырываю руку из руки Райана. Вот тебе и предложение начать всё сначала.

– Не позволяй ему навешать лапши тебе на уши, – говорит Крис, скользя пальцами по руке Лейси. – Наш Райан – известный ловелас.

Ной тоже вот так же прикасался к Эхо. Я ещё в школе поняла, что Крис обожает Лейси. Одни парни прикасаются к девушкам, которых любят. Другие прикасаются к девушкам, которыми пользуются. Самые плохие прикасаются к девушкам, которым причиняют боль. Я смотрю на Криса и собираюсь сказать ему, чтобы он пошёл на хрен. Но не могу найти в себе ни капли злости. Я сама как дура, по своей воле попала в это положение.

– Не позволяй Крису тебя доставать, – говорит Райан. – Он бесится, потому что полностью облажался.

Крис заразительно хохочет. Райан обнимает меня за плечи и ведёт прочь от своих друзей. Ну уж нет! Только что я купилась на его руку, но теперь – всё.

– Убери руку, а то я её оторву к чёртовой матери!

Мы идём к костру. Под его тяжёлой рукой я чувствую себя совсем маленькой, совсем девочкой, и эта беззащитность меня напрягает. Но вместо того, чтобы послушаться, Райан молча прижимает меня к себе.

– Слушай, когда ты целуешься с парнями, они не умирают от яда, который капает у тебя изо рта?

– К сожалению, нет, иначе я бы уже давно поцеловала тебя! Я не шучу, убери руку!

– Нет.

Нет?

– У тебя есть последнее желание?

Райан проходит мимо костра, и меня охватывает настоящая паника, когда он тащит меня прямо в самую гущу танцующей толпы.

– Ты должна мне час, не забыла?

Рэп так громко шарашит из пикапа, что земля дрожит у нас под ногами. Вокруг все танцуют, трясутся, подскакивают, хохочут, двигаются в гипнотическом ритме. Тело к телу. Кожа к коже.

Мой желудок содрогается, к горлу подкатывает тошнота, меня сейчас вывернет наизнанку.

– Пошёл ты! Ни за что.

Райан встаёт прямо передо мной, преграждает мне путь.

– Давай заключим сделку? Один танец – и ты мне больше ничего не должна.

– Я не умею танцевать!

Это правда. Я никогда в жизни не танцевала с парнем.

Он недоверчиво вскидывает бровь.

– Ты не умеешь танцевать?

– Нет.

Отсветы костра играют на загорелом лице Райана, придавая его коже красивый бронзовый оттенок. Золото сверкает в его волосах. Он просто ослепительный. Правда, он именно такой, и он хочет со мной танцевать. Какой кошмар.

Райан подходит ближе и улыбается той всезнающей улыбкой, которая делает его очаровательным, а меня – безвольной. Я ненавижу его и ненавижу себя за то, что жду его прикосновения.

Музыка переключается на что-то медленное. Мощный ритм вторит лихорадочному стуку моего сердца. Райан кладёт руку мне на бедро, тепло его тела просачивается под мою кожу, растворяется в крови. Он приближает губы к моему уху, его тёплое дыхание щекочет мою шею.

– Потанцуй со мной, Бет.

– Нет.

Всё, я точно больная. Я ответила ему шёпотом. Шёпотом! С тем же успехом могла проорать «да!». «Это ошибка, Бет. Огромная, страшная ошибка. Беги отсюда! Просто сбеги!»

Райан кладёт вторую руку мне на талию, притягивает к себе, прижимается своим сильным телом к моему. Я с наслаждением вдыхаю запах тёплой земли и летнего дождя. Райан пахнет… восхитительно.

– Будет ещё лучше, если ты ко мне прикоснёшься, – говорит он.

Я безвольно кладу руки ему на плечи. Однажды я видела, как это делала Эхо, когда Ной вытащил её из постели, чтобы потанцевать. Мурашки бегут по коже. Дотрагиваться до Райана, боже ты мой, – это же так… так интимно.

– Я с тобой танцую только потому, что обещала отдать долг.

– Вот и славно.

Райан в такт раскачивает бёдрами. Его рука опускается на дюйм ниже и мягко нажимает на моё бедро, побуждая раскачиваться вместе с ним. Наши ноги ни на секунду не отрываются от земли, но клянусь всеми святыми – я лечу.

Райан снова шепчет мне на ухо:

– А я танцую с тобой только потому, что мне нравится выражение твоего лица.

Могу понять.

– Нравится смотреть, как я выставляю себя полной дурой?

– Нет. Мне нравится видеть ту девочку, которой тебя помнят Скотт и Лейси.

Он смотрит на меня так, словно видит насквозь, и моё сердце пускается стучать так сильно, что Райан непременно должен его услышать. Мои нервы становятся как оголённые провода. Райану как-то удалось меня разглядеть, и теперь я совершенно беззащитна, как будто стою голая перед огромным открытым окном. Мои руки падают с его плеч, но, когда я хочу отстраниться, он крепко обхватывает меня за талию.

– Райан! А я уже давно тебя высматриваю!

От звука этого слишком хорошо знакомого голоса меня шарахает током с такой же силой, как однажды в четыре года, когда я сунула палец в розетку. Моё тело съёживается и отстраняется от Райана.

Гвен одета в алое открытое платье с белыми цветочками. Её губы презрительно кривятся при виде моих фейковых кед, поношенных джинсов и чёрной футболки. Она нежно берёт Райана под руку.

– Ты не будешь возражать, если я на минуточку украду у тебя Райана? Нам с ним нужно кое-что обсудить.

Они чудесно смотрятся вместе. Идеальная пара. Всё как положено.

– Да пожалуйста.

Райан

Только что между мной и Бет было что-то такое… особенное, какая-то связь. Я видел это в её глазах. Что-то настоящее. Но теперь всё исчезло. Бет отворачивается от меня и идёт туда, где остались Лейси, Крис и Логан.

– Бет! Постой!

Она снова смотрит на меня, но продолжает пятиться назад – прочь от меня.

– Не беспокойся, – говорит она с едва заметным намёком. – Я не исчезну.

– Пусть идёт, – говорит Гвен. – Ты ещё успеешь с ней поболтать.

И я отпускаю её, но только потому, что знаю, насколько настойчивой может быть Гвен. Она будет преследовать меня, пока не добьётся своего.

– Ну?

– Совсем не обязательно грубить, – воркует Гвен.

– Я не грублю.

Возле деревьев я вижу Тима Ричардсона и Сару Джейнс. Сара нетвёрдо стоит на ногах и слишком громко хохочет.

– Нет, грубишь.

Бессмысленный разговор. Ещё одна причина, по которой мы расстались.

– Сара перебрала?

Гвен мельком смотрит через плечо на Сару, потом снова впивается глазами в меня.

– Ну да. Она была в хлам ещё до того, как мы приехали. Слушай, я думаю, на выпускном вечере мы с тобой должны выйти на футбольное поле вместе. Люди обожают идеальные парочки!

– Мы с тобой не пара, – Тим кладёт руку на задницу Сары, она резко перестаёт смеяться. – Между Сарой и Тимом что-то есть?

– Да нет же! Она считает его полным ничтожеством, но сейчас она пьяна в дым, а Тим… ну, Тим есть Тим. Ладно, вернёмся к нам. Мы были вместе, и, может, нам надо попытаться начать всё сначала. Когда ты закончишь свои эксперименты с Бет. Я полагаю, тебе не обязательно ходить на все тренировки подряд, правда же? Райан… Райан? Что ты там разглядываешь у меня за плечом?

Сара упирается руками в грудь Тима и отпихивает его. Он не реагирует, значит, это сделаю я.

– Прости, – бросаю я Гвен.

Она преграждает мне путь, и я вынужден остановиться, крайне раздражённый её вмешательством.

– Что?

– Ты слышал, что я сказала?

Что-то насчёт выпускного и Бет.

– Прости, давай поговорим об этом потом? – Сара снова отталкивает Тима. – Твоей подруге нужна помощь.

Гвен отходит в сторону, я быстрым шагом иду к лесу. Тим наседает на Сару, она колотит его.

– Эй, Тим, – говорю я, – мне кажется, Сара хочет вернуться на вечеринку.

– Нет, у нас всё путём, – отвечает Тим.

Сара сбрасывает с себя его руки.

– Отцепись от меня!

– Тим, – я понижаю голос.

Я готов подкрепить свои слова делом, и Тим это знает.

Он отпускает Сару, его грудь тяжело вздымается, когда он провожает взглядом её шатающуюся фигуру. Я приготавливаюсь, шире расставляю ноги. Репутация Тима держится на двух китах: беззаветной преданности своей футбольной команде и агрессивности в пьяном виде.

– Что тебе надо, Райан?

– Уже ничего, раз ты оставил Сару в покое.

Он криво тычет в меня пальцем, пошатывается.

– Это из-за тебя она решила, что ей со мной плохо!

– Хватит, Тим. Пойдём на вечеринку.

Он разминает плечи. Ему хочется подраться. Мне – нет.

– Знаешь, что я думаю? – спрашивает он.

– Я думаю, нам стоит вернуться.

– Я думаю, что у тебя проблемы с девчонками.

Чувствую, как у меня каменеет спина.

– Что ты сказал?

Его губы растягиваются в пьяной ухмылке.

– Ага, – кивает он, – точно, у тебя проблемы с девчонками. Ты отшил Гвен, а она – роскошная цыпочка. Ты голубой, чувак?

Я прихожу в бешенство, мышцы напрягаются, готовые к броску, но тут тонкие пальчики обвиваются вокруг моей руки.

– Он этого не стоит, – тихо говорил Бет.

Крис и Логан мгновенно встают между мной и Тимом – живая стена кожи, мышц и костей между мной и парнем, которого я хочу втоптать в землю.

Но Тим продолжает насмехаться надо мной.

– Настоящих мужиков девки не спасают!

– Ты пьян, – констатирует Логан своим привычным скучающим тоном.

Тим потрясает кулаками из-за его спины.

– Иди сюда, Райан, ну, давай! Докажи, что ты мужик!

Кулаки у меня сжимаются, я делаю шаг к нему.

– Я готов, Тим. Ты сам напросился.

Крис толкает меня в грудь, но все его усилия не могут заставить меня сойти с места. Тогда он орёт на Бет.

– Уведи его отсюда!

Она переплетает свои пальцы с моими, её тихий, нежный голос каким-то чудом пробивается сквозь мою ярость.

– Пойдём.

Я бегло смотрю на неё.

– Райан, – произносит она, – пожалуйста.

Это её единственное пожалуйста пробивается сквозь хаос, затуманивающий мой разум, заставляет шагнуть прочь от Тима. Я сжимаю руку Бет в своей и тащу её к своему джипу, не забыв по пути прихватить из переносного холодильника упаковку из шести банок пива.

Она держит меня за руку всё время, пока мы молча идём через высокую траву. Возле джипа я первый отпускаю её, и мы забираемся внутрь. Моё сердце обливается кровью, ярость течёт по венам. Я включаю двигатель и выезжаю с поляны.

Мой брат уехал.

Мой брат – гей, он уехал навсегда и больше никогда не вернётся. Мой отец делает вид, будто у него никогда не было старшего сына. Моя мать несчастна. Мои родители – люди, когда-то обожавшие друг друга, – замкнулись в ненависти.

Я долго еду вдоль ручья, выискивая брод. Хватит, сегодня я достаточно мучил Бет. Всей этой поездкой. Своим присутствием. Исайя сказал, что я доводил её до слёз. Я до боли сжимаю пальцы на руле. Бет права: я придурок.

Ладно, сейчас я отвезу её домой, а потом вернусь к себе. И напьюсь. В одиночку. Возможно, алкоголь не отменит случившееся, но, по крайней мере, поможет забыть о нём на несколько часов.

Когда шум ручья сменяется тихим журчанием, я резко выворачиваю руль влево. Мы переезжаем ручей почти посуху, но, как только оказываемся на другом берегу, я сразу понимаю, что влип. Проклятая грязь.

Её слишком много. И она очень глубокая. Я выжимаю газ и до отказа выкручиваю руль вправо в попытке дотянуть передними колёсами до твёрдой земли прежде, чем задние намертво увязнут, но уже слишком поздно. Задние колёса громко воют и кладут конец всем моим стараниям.

– Твою мать! – я с досадой хлопаю рукой по рулю.

Я знаю, что чем больше буду дёргаться, тем сильнее увязну, поэтому выключаю двигатель. Всё, я попал. Срываю с головы бейсболку, швыряю её на пол. Отличный итог вечера – я в полном дерьме, по уши.

Нога по щиколотку погружается в грязь. Несомненно, Бет найдёт самые выразительные слова, когда я скажу ей, что добираться домой придётся пешком. Чёртова грязь ведёт себя как медленно застывающий цемент, идти почти невозможно. Джинсы шлёпают по грязи, натирают ногу, но я не позволю Бет окунуться в эту грязь.

Я не был джентльменом по отношению к ней. Скорее, наоборот. Впрочем, её чересчур яркая индивидуальность не слишком облегчала мою задачу. Я открываю дверь и протягиваю руки.

– Иди сюда.

Она непонимающе морщит лоб.

– Что?

– Я перенесу тебя через грязь.

Она недоверчиво вздёргивает бровь.

– Представление окончено, бейсболист. Тебе больше не нужно притворяться.

Но сейчас я не в настроении выслушивать её подколки и возражения, поэтому просто подхватываю её под коленки и поднимаю с кресла. По крайней мере, она не будет всю дорогу пилить меня за то, что я угробил её ботинки.

– Погоди!

Бет выкручивается у меня из рук и лезет обратно в джип.

Неужели она не может позволить мне сделать хоть что-нибудь хорошее?

– Чёрт побери, Бет, дай же мне помочь!

Она пропускает мои слова мимо ушей и роется под пассажирским сиденьем. Майка на её спине задирается, обнажая гладкую кожу и цепочку китайских иероглифов, вьющуюся вдоль позвоночника. Я скольжу глазами вниз по строчке до того места, где она исчезает под джинсами. К сожалению, Бет слишком быстро снова устраивается у меня на руках, прижимая к груди две упаковки пива по шесть банок каждая.

Я перевожу глаза с пива на Бет. Она пожимает плечами.

– Шести может не хватить.

Для меня более чем достаточно. Сегодня мне не нужен собутыльник, но даже если бы он мне вдруг понадобился, я бы выбрал точно не Бет. Я ногой закрываю дверь и бреду через грязь. Бет лёгкая. Фунтов сто, не больше. Ну, сто пять, если мокрая.

– Тебе просто нравится меня щупать, – говорит она.

Я подбрасываю её, чтобы заткнулась. Пивные банки весело клацают, когда она перехватывает их, чтобы не уронить. Встряска не заткнула Бет, зато теперь её голова оказалась близко к моей. Я смотрю прямо перед собой, стараясь не думать о нежном запахе роз, плывущем от её волос.

– Тебе просто нравится меня щупать. Ты бы мог уже сто лет назад поставить меня!

Я так глубоко ушёл в свои мысли, что не заметил, как мы добрались до участка её дяди.

– Извини.

Я ставлю Бет на ноги, забираю у неё из рук обе упаковки и поворачиваю к её дому. Насчёт алкоголя Скотт выразился предельно ясно, только что не развесил вдоль дороги плакаты, напоминающие, что «спиртное категорически исключается».

К счастью для Бет, я ехал вдоль ручья в сторону участка Скотта. Иначе дорога домой превратилась бы в сущий ад – для неё. Что-то мне подсказывает, что Бет не слишком любит природу.

Она держится в нескольких шагах позади меня, и я рад идти в тишине. Осенние сверчки стрекочут в траве, ветерок шелестит в листве деревьев. Сразу за следующим холмом начинается выгон Скотта и его амбар. Ветка громко хрустит за моей спиной, Бет торопливо подбегает ко мне.

– Куда мы идём?

– Я отвожу тебя домой.

Она несильно хватает меня за предплечье.

– Чёрта с два!

Я останавливаюсь, но не потому, что она меня удержала, а потому что меня вдруг развеселила её попытка остановить меня силой.

– Ты выполнила своё обещание. Ты пришла со мной на вечеринку, а теперь я провожаю тебя домой. Мы в расчёте. Теперь я могу о тебе забыть. И ты можешь забыть обо мне.

Она прикусывает нижнюю губу.

– Я думала, мы начинаем сначала.

Какого чёрта? Разве не она всеми силами добивалась одного – чтобы я оставил её в покое?

– Ты меня ненавидишь.

Бет молчит, не отрицая и не подтверждая мои слова, а у меня вдруг сжимается сердце при мысли о том, что это правда. К чёрту. Хватит, я не обязан её понимать. Она мне вообще не нужна. Я поворачиваюсь к ней спиной и шагаю вперёд – через высокую траву выгона, к красному амбару.

– Ты когда-нибудь напивался в одиночку? – спрашивает она.

Я застываю. Не дождавшись ответа, она продолжает:

– Это хреново. Я попробовала однажды, когда мне было четырнадцать. От этого чувствуешь себя ещё хуже. Становится жутко одиноко. Мой друг… – она запинается. – Мы с моим лучшим другом договорились, что больше никогда не будем напиваться в одиночку. Мы пообещали подставлять друг другу плечо.

Мне настолько непривычно слышать эти откровения от Бет, что часть меня хочет, чтобы она снова стала угрюмой и грубой. Так её можно считать менее человечной.

– И зачем ты мне об этом рассказываешь?

Трава шуршит – это она пожимает плечами.

– Шесть из этих банок мои, а у меня ещё больше четырёх часов до комендантского часа. Я подумала, что мы могли бы заключить перемирие на сегодняшнюю ночь, и тогда никому из нас не придётся быть одному.

– Твой дядя Скотт меня четвертует.

– Если не узнает, то не четвертует.

Я кошусь через плечо и смотрю, как она пробирается ко мне через траву.

– Поверь, я рискую потерять гораздо больше, чем ты. Он ничего не узнает.

Её лицо забрызгано грязью, волосы и одежда тоже в грязи. Часть этой грязи она собрала по дороге на вечеринку. Надо было сказать ей об этом до того, как мы приехали, но она так смеялась. Улыбалась. И я, как последний эгоист, захотел продлить это подольше.

А главное – Исайя сказал, что я заставил её плакать. Я смотрю на маленькую красавицу, стоящую передо мной. В ней есть нечто большее, я точно знаю. Я видел это в её глазах, когда она смеялась вместе со мной в джипе. Я чувствовал это в её прикосновении, когда мы танцевали.

Наверное, я схожу с ума.

– Ладно. По одному пиву.

Бет

На соломе очень мягко лежать.

Немного колется.

Уютно.

Отлично для состояния невесомости.

Она пахнет плесенью, пылью и землёй. Уголки моих губ сами собой приподнимаются от мимолётной радости. Плесень. Пыль. Земля. Эти слова отлично сочетаются друг с другом. Глядя на тени, падающие от переносного фонаря, который Райан отыскал где-то в углу амбара Скотта, я делаю глубокий вдох. Наконец-то я захмелела.

Но не от травки. Райан для этого слишком правильный. Накачалась алкоголем, так будет точнее.

Три пива. Исайя бы хохотал до слёз. Три пива – и я поплыла. А чего вы хотите, сами попробуйте несколько недель подряд проходить трезвой как стёклышко.

Исайя.

Снова болит грудь.

– Мой лучший друг злится на меня, а я злюсь на него, – я первая прерываю молчание, которое до сих пор нарушали только хлопки откупориваемых пивных банок да шорох и воркотня птиц под стропилами. – Мой единственный друг.

Райан медленно поворачивает голову ко мне. Он сидит на земляном полу, привалившись спиной к тюку сена. Его светло-карие глаза слегка остекленели. Надо отдать ему должное. После шести пива я буду под столом. Точнее, под тюком сена.

– Который?

– Исайя, – отвечаю я, и моё сердце сжимается, – тот, который с татуировками.

– Значит, второй – твой бойфренд?

Я хочу рассмеяться. Но у меня выходит нечто среднее между фырканьем и икотой. Райан хохочет надо мной, но я парю в такой невесомости, что мне всё равно.

– Ной?

– Ной? Нет, он по уши влюблён в одну психическую девицу. И вообще мы с Ноем не друзья. Мы, скорее, как брат и сестра.

– Правда? – я чувствую его недоверие. – Но вы с ним совсем не похожи.

Я торопливо машу на него рукой.

– Да нет же! Мы не кровные родственники. Ной меня не переваривает, но любит. Всегда впрягается за меня. Как брат.

Любовь. Я в таком отчаянии, что нарочно стукаюсь затылком о землю. Исайя сказал, что любит меня. Я снова рыщу по затянутым паутиной коридорам своих чувств, пытаюсь вообразить, что смогу полюбить его в ответ. Но всё напрасно, я ощущаю только гулкую пустоту. Неужели это и есть любовь? Пустота?

Райан сощуривает глаза, его лицо принимает выражение глубочайшей задумчивости, но если принять во внимание шесть банок пива, выпитых за час, то он, скорее всего, просто мертвецки пьян.

– Получается, у тебя нет бойфренда?

– Не-а.

Райан откупоривает ещё одну банку. Сначала я хочу возмутиться тем, что он нагло посягает на мою долю, но передумываю. Моя цель – невесомость, а не пьяная блевота. Через три часа я должна вернуться к Скотту, не утратив способности к связной речи.

– Почему Исайя на тебя злится? – спрашивает Райан.

– Он меня любит, – не задумываясь, отвечаю я, и тут же жалею о своих словах. – Ну и по другим причинам.

– А ты его любишь?

Это самый быстрый отклик Райана с тех пор, как он прикончил вторую банку.

Я тяжело вздыхаю. Люблю?

– Я бы бросилась под автобус, чтобы вытолкнуть его из-под колёс.

Если бы этим я могла его спасти. Если бы этим я могла сделать его счастливым. Что же это такое, если не любовь, правда?

– Я сделал бы это ради большинства своих знакомых, но это не значит, что я их люблю.

– Да?

О. Ну вот. Тогда я просто не знаю, что такое любовь.

– А что за другие причины? – допытывается он.

Другие причины? Ах, да, Райан спрашивает, почему Исайя на меня злится. Я качаю головой из стороны в сторону, сено громко шуршит подо мной.

– Ты всё равно не поймёшь. Мои проблемы… то есть моя мама. Слушай, моя семья далеко не идеальна. У нас проблемы.

Райан хмыкает, отхлёбывая пиво.

Я приподнимаю бровь.

– Что тут смешного?

Он запрокидывает голову, и я смотрю, как шевелится его горло, когда он глотает. Райан сминает пустую банку в кулаке.

– Идеальная. Семья. Проблемы. Братья-геи.

Так, теперь мы точно говорим не обо мне и не об Исайе.

– Ты напился.

– Вот и хорошо.

Он пьян, но из его глаз по-прежнему смотрит боль, омрачавшая его взгляд, когда он нёс меня из увязшего джипа. Она никуда не исчезла.

– Ты поэтому набросился на того придурочного футболиста? – спрашиваю я. – Из-за того, что твой брат – гей?

Райан швыряет банку в груду пустых и трёт глаза.

– Да. Но, если ты не против, я не хотел бы об этом говорить. И вообще говорить.

– Отлично.

Я могу и помолчать. Я закидываю руки за голову и растягиваюсь на соломе. Исайя позволил бы мне говорить. Я бы болтала обо всём на свете: о ленточках и платьях… А он успокаивал бы меня, когда я спрашивала бы о том, не слишком ли я груба с Ноем. Иногда я задумываюсь над тем, какой была бы наша жизнь, если бы Ной и Эхо расстались. Я же не слепая и вижу, что Эхо делает Ноя счастливым и что Исайе она тоже нравится. Если честно, иногда она бывает ничего.

– Ты всё время говоришь, – произносит Райан. – Ты вообще не умолкаешь с тех пор, как закончила первую банку.

Я моргаю и закрываю рот. Понятия не имею, сколько я всего наговорила.

Чёрная птица хлопает крыльями где-то вверху, тени мечутся по потолку. Меня преследуют видения о мстительном архангеле, пришедшем уничтожить всех нас. Птица волнуется всё сильнее, другие птицы перелетают на стропила в противоположном конце амбара. А эта продолжает метаться, она взлетает в воздух, бьётся о стену, камнем падает вниз, пролетает через весь амбар и врезается в дальнюю стену. Каждый удар отзывается у меня в сердце. Расширенными глазами я слежу за птицей, у меня трясутся руки.

– Мы должны ей помочь!

Я вскакиваю и нетвёрдой походкой ковыляю к двери. Стараясь не упасть, я с усилием распахиваю одну из скрипучих дверей. Потом приваливаюсь к косяку и жду, когда птица, продолжающая калечить себя, наконец-то догадается улететь.

– Ну же! Лети! Улетай отсюда!

– Закрой дверь, – говорит Райан. – Птицы глупые. Если ты хочешь, чтобы она улетела, её придётся поймать и выпустить.

Я бешено машу руками в чёрную ночь за дверью.

– Но ведь дверь открыта!

– Ну да. Но птица настолько перепугалась, что всё равно этого не увидит. Всё, чего ты добьёшься, – это заставишь своего дядю прийти сюда и увидеть нас. Так что, если не хочешь идти домой, закрой дверь.

Птица снова врезается в стену и перелетает на ближайшую балку. Она испуганно топорщит перья, потом устало опускает крылья, чтобы передохнуть. Мучительная судорога сводит мой живот. Почему птица не видит путь к спасению?

– Кто такая Эхо? – спрашивает Райан.

– Но птица… – лепечу я, не отвечая на его вопрос.

– Не понимает, что ты хочешь ей помочь. А возможно, видит в тебе врага. А теперь скажи, кто такая Эхо.

Я делаю глубокий вдох и закрываю дверь. Я хочу, чтобы птица нашла путь на свободу, но пока не готова вернуться к Скотту. На подгибающихся ногах я не то бреду, не то валюсь обратно на сено. Чёртова птица. Почему всё так сложно?

– Девушка Ноя.

– Странное имя, – говорит Райан.

– Она сама странная, – хихикаю я. Но быстро перестаю хихикать, вспомнив, как Ной смотрит на Эхо, так, будто она – единственный человек на земле и вообще единственная, кто имеет значение. – Но Ной её любит.

Наверное, это и есть любовь: когда весь мир может катиться к чертям, а тебе будет наплевать, пока один-единственный человек будет рядом с тобой. Исайя всё напутал. По многим причинам. Он меня не любит. Не может он меня любить! Начать хотя бы с того, что он никогда не смотрит на меня так, как Ной смотрит на Эхо. К тому же я не заслуживаю такой любви.

Птица прячет голову под крыло. Я вполне понимаю её желание сделать так, чтобы весь мир исчез. Будь у меня крылья, я бы тоже пряталась под ними.

– Это же птица, Бет. Рано или поздно она догадается, как выбраться отсюда.

Но что-то тёмное, тяжёлое и потаённое, живущее во мне, подсказывает, что это не так. Она не догадается. Бедная птица погибнет в этом чёртовом амбаре и больше никогда не увидит голубое небо.

Сено шуршит, и Райан, подняв тучу пыли, усаживается рядом со мной. Он неуклюже переворачивается на бок, чтобы заглянуть мне в лицо. Его тёплое тело прикасается к моему, глаза смотрят с непонятной настойчивостью.

– Не надо, не делай так.

Сердце переворачивается у меня в груди. Райан так и не надел бейсболку, и мне это нравится гораздо сильнее, чем нужно. Его вихры смешно торчат на затылке, придавая мальчишеское очарование лицу мужчины.

– Как не делать? – переспрашиваю я, умирая от стыда за свой чуть срывающийся голос.

Его брови сходятся на переносице, он протягивает руку к моему лицу. Когда его рука застывает, я перестаю дышать. Райан долго смотрит на мои губы, потом всё-таки гладит меня по щеке.

– Ты всё время так делаешь, – его палец медленно поднимается к уголку моего рта. Кожу покалывает от его прикосновения. – Выглядишь грустной. Я не могу на это смотреть. У тебя опускаются уголки губ. Щёки теряют цвет. Ты сама теряешь всё, что делает тебя… тобой.

Я облизываю губу и вижу, что он смотрит. Его пальцы на миг замирают и не сразу начинают новую будоражащую прогулку по моей щеке. Моё сердце бьётся быстрее, жар медленно растекается по всему телу. Его прикосновение – Боже, Боже – это так хорошо. А я хочу, чтобы было хорошо. Очень хочу.

Но не хочу Райана. По крайней мере, я так думаю.

– Ты за мной следишь?

Его губы расплываются в ослепительной улыбке, он убирает руку.

– С возвращением!

– Это ещё к чему?

Райан делает это снова – снова улыбается. Той улыбкой, от которой у меня всё обрывается внутри.

– Ты мне нравишься, – говорит он.

Я приподнимаю бровь. Чёрт, он всё-таки курнул на вечеринке или это всё стероиды? Стоп, как это называется у качков? Ах, да, допинг! Ну точно, он под допингом. И ещё пьян.

– Я тебе нравлюсь?

Он качает головой, получается какая-то нелепая, неуклюжая смесь «да» и «нет» одновременно. Да он в хлам!

– Не знаю. Мне нравится, как ты говоришь. Как ты себя ведёшь. Бывает, я точно знаю, чего от тебя ждать, и вдруг – бац! – и получается всё наоборот. То есть ты непредсказуемая, но при этом я знаю, что в каждом своём поступке ты настоящая, понимаешь, нет?

Чтобы дать ему понять, что представление окончено, я демонстративно забираю у него оставшиеся банки пива и прячу их в сено. Своим последним заявлением насчёт «нравишься» Райан доказал, что упился до чёртиков, а я никак не смогу дотащить его до дома.

– Ты хочешь сказать, тебе нравится сознавать, что любой наш разговор закончится тем, что я пошлю тебя на хрен?

Он хохочет.

– Точно!

– Ты придурочный.

– Ты тоже.

Точно, здесь он меня поймал.

– У тебя есть хоть одно непроколотое место?

Райан разглядывает мой пупок. Наверное, майка задралась, открыв красный камешек, сверкающий на моём животе. На моё шестнадцатилетие Исайя оплатил мне пирсинг пупка. А когда мне исполнилось семнадцать, он заплатил за мою татуировку. И оба раза заручился «согласием» моих опекунов. Исайя, он такой хитрющий!

– Может, да. А может, и нет.

Райан вскидывает на меня глаза, и я вижу, что он понял намёк. Я хохочу, глядя, как он краснеет.

– Кто ты такой, Райан?

– Ты хочешь знать, какой я?

Я киваю.

– Почему такой качок, как ты, сидит в амбаре вместе со мной и надирается пивом, вместо того чтобы трахать половину учениц школы? Ты как-то не так себя ведёшь, как тебе бы положено!

Он пристально смотрит мне в лицо, пропускает вопрос мимо ушей.

– Что означает твоя татуировка?

– Напоминание.

Она означает свободу. То, чего у меня никогда не было. Моя судьба была предопределена задолго до того, как я сделала первый вздох.

– Вот, ты опять так делаешь, – говорит Райан.

Он снова дотрагивается до меня. На этот раз он прикасается к моему животу, но смотрит по-прежнему в глаза. Его пальцы бережно изучают моё пупочное колечко с камешком. Щекочут. Завораживают. Пьянят всё сильнее и сильнее. Это именно то, что мне нужно: захмелеть ещё сильнее, чтобы зацепило.

– Что ты скажешь, Райан, если я признаюсь тебе, что не хочу быть одна?

Его пальцы скользят по моему боку, тёплая ладонь ложится на изгиб моей талии, медленно-медленно вознося моё тело к небесам.

– Я скажу, что тоже не хочу быть один.

Райан

Фонарь мерцает, бросает тени на лицо Бет. Ошибки быть не может, я вижу предложение в её затуманенных голубых глазах, чувствую приглашение в кончиках её пальцев, скользящих по моему плечу. Сейчас, когда её чёрные волосы разметались по золотому сену, она напоминает мне современную Белоснежку: губы алые, как розы, кожа белая, как снег.

Сможет ли поцелуй вернуть Бет к жизни? Сегодня вечером она несколько раз позволила мне на миг увидеть ту девочку, что в ней прячется. Может быть, я смогу выманить её снова? Может быть, если я её поцелую… Нет, не поцелую. Я не принц, а это совсем не сказка.

Я тру лоб, пытаясь вернуть способность рассуждать здраво.

– Всё нормально? – спрашивает она.

– Да.

Нет. Мысли вздымаются и опадают в голове, как волны в океане. Уследить за ними всё труднее и труднее.

– Всё хорошо, – голос Бет становится вкрадчивым, как будто она насылает чары. – Ты слишком много думаешь. Просто расслабься.

– Нам нужно поговорить, – торопливо говорю я, пытаясь не упустить очередную мысль, но моя рука уже описывает медленный круг по животу Бет. Её тело оживает под моим прикосновением, это дрожь удовольствия, а я так хочу угодить ей.

– Нет, не нужно, – отвечает она. – Разговоры – это лишнее.

Я киваю, но одна мысль не отступает: мы должны поговорить. Я боролся с этой мыслью всю ночь, я боролся с тех пор, как впервые её увидел, но мне нравится, когда Бет говорит, потому что тогда она становится настоящей – её становится больше. А мне нравится, когда её много. Она мне нравится.

Но больше всего мне нравится, как её гладкая кожа светится под фонарём и какая она нежная под моими пальцами. Бет снова облизывает губы, я выжидательно наклоняюсь к ней. Её губы блестят, я любуюсь безупречной формой её рта, воображая, как эти губы прикоснутся к моим.

Сено шуршит под Бет, когда она приподнимает голову. Меня обволакивает запах роз.

– Поцелуй меня, – просит она.

Всего один поцелуй – и тёмные чары, которыми она опутала себя, чары, которые днём и ночью опутывают её, будут разрушены.

Бет

Моя майка задирается ещё выше, когда Райан гладит мой голый живот. Он наклоняется ближе, я чувствую себя крохотной рядом с ним. Кровь вскипает от возбуждения.

– Ты такая нежная, – шепчет он.

Я зарываюсь пальцами в его волосы, притягиваю его голову к себе.

– Ты слишком много болтаешь.

– Да, – соглашается он, и его губы наконец-то прикасаются к моим.

Сначала это совсем невинный поцелуй. Соприкосновение мягких губ, бережное нажатие, пробуждающее медленный жар. Такой поцелуй дарят тому, кто что-то значит. Такой поцелуй не тратят на таких, как я. Но я всё равно не отпускаю его, я затягиваю его, я прикусываю его нижнюю губу и прикасаюсь к его лицу.

На какую-то долю секунды мои чувства оживают. Тогда я позволяю себе поиграть и представляю, что я небезразлична Райану. Стоит мне поверить, будто я достойна такого поцелуя, как я завожусь сильней, ещё сильней – и я с усилием отстраняюсь.

Райан шумно сглатывает и смотрит на меня. Я снова прижимаюсь к нему губами, на этот раз совершенно невинно, а потом просовываю язык между его губами. Молния, искры – и мы мгновенно отрываемся друг от друга, охваченные жаждой большего. Буря обжигающих поцелуев и звуков блаженства. Мы непрерывно насыщаем друг друга, но буря разыгрывается всё сильнее – это настоящий шквал, готовый в любой миг взорваться.

Мои руки блуждают по его спине, комкают ворот его футболки, им не терпится попробовать на ощупь роскошные мышцы, скрытые под ней. Райан на лету схватывает и ускоряет темп. Прохладный воздух касается моей спины, когда он просовывает руку и через голову стягивает с меня майку.

После этого он ненадолго останавливается. Поймав его нерешительный взгляд, я тут же подставляю ему губы. Он откликается, но как-то вяло. Он снова задумался, и если он не отключит голову, то я могу распрощаться с надеждой на удовольствие.

Тогда я провожу рукой вниз по его спине – едва касаясь, в медленном танце, который начинается с его поясницы, пересекает бедро, а когда мои пальцы, кружась, спускаются ещё ниже, Райан с громким стоном включается в игру. Мои губы раскрываются под его поцелуем.

Мне нравится, как он стонет. Мне нравится, как его руки снова и снова ласкают мою талию и робко опускаются ниже, к бёдрам. Мне нравится, что мы оба поплыли. Мне нравится плыть. Мне нравится невесомость.

Мы переворачиваемся, я помогаю Райану стянуть футболку. Через мгновение наши ноги сплетаются. Мои руки впиваются в его, Райан щедро осыпает горячими поцелуями изгиб моей шеи. Он становится всё смелее, вот уже он стягивает лямку бюстгальтера с моего плеча. Я вознаграждаю его смелость.

Мы перестаём соображать – быстро, так быстро, что от плаванья сразу переходим к полёту. Я жадно глотаю воздух: всё вокруг пахнет Райаном, нежным запахом летнего дождя. У меня так кружится голова, что я едва сдерживаю смех – наконец-то я забалдела. Сильнее, чем когда-либо в жизни без травы, сильнее, чем с любым другим парнем, сильнее, чем…

Райан берёт в руки моё лицо, его тёплые ладони дотрагиваются до моей щеки. Затем он наклоняет голову – и вот уже мы оба часто дышим, когда он прижимается лбом к моему лбу. Потом Райан медлит, и мне это не нравится. Любая потеря темпа – это мысли.

– Ты красивая, – говорит он.

Его руки продолжают меня изучать, его губы по-прежнему нежно прижимаются к моей коже. Может быть, он вовсе не медлит? Может быть, он… что? Что он делает? Его тело говорит одно, а губы – совсем другое!

– Молчи!

Я не хочу разговаривать. Я хочу кайфовать. Я хочу ещё, ещё больше.

Райан убирает волосы с моего лица, моё сердце подскакивает и трепещет.

– Ты мне нравишься, – шепчет он мне на ухо. – Ты мне нравишься, Бет.

Всё застывает, когда уголки моего рта ползут вверх в улыбке. Я ему нравлюсь. Я нравлюсь ему, он нравится мне, и… Весь воздух разом выходит из моего тела, лёгкие мучительно содрогаются, не в силах вздохнуть. Мои пальцы сами собой сжимаются в кулаки, я пихаю Райана в грудь.

– Пусти меня!

Но он прижимает меня ещё крепче. Его глаза мгновенно проясняются, он быстро оглядывает моё лицо, пытаясь понять, что случилось.

– Что не так?

– Отпусти меня! – ору я, и он тут же меня отпускает.

Я на четвереньках отползаю прочь от него… от себя… просто прочь, прочь. Я дура. Такая дура. Я не нравлюсь Райану. Этого не может быть. Как я могла позволить себе эмоции? Почему не смогла просто словить с ним кайф?

Я хватаю майку и бросаюсь к двери. Слышу, как за спиной у меня шуршит сено, это Райан с трудом пытается встать.

– Бет, подожди! Прости меня! Пожалуйста!

Возле самой двери я вдруг останавливаюсь. Другие парни, которыми я пользовалась, чтобы хоть что-нибудь почувствовать, никогда не извинялись. Они никогда не просили меня остаться. Я осмеливаюсь быстро глянуть через плечо, и внутри у меня всё переворачивается, когда я вижу его искажённое болью лицо.

Райан протягивает ко мне руку.

– Пожалуйста. Поговори со мной.

Разговоры, всё из-за них. Это из-за них ничто, которое и должно быть ничем, стало чем-то. Часть меня умоляет послушаться и остаться – поговорить. Но я выбегаю в ночь. Если я останусь, мне будет больно – и значит, надо бежать.

Райан

Сегодня мы выиграли, хотя я совершенно не понимаю, как. Всю игру солнце слепило глаза. Голова раскалывалась в диком, мучительном ритме. Два раза я отходил блевать в перерывах между иннингами. Играть с похмелья – это ещё один круг ада. Даже сейчас я с трудом справляюсь с желанием съехать на обочину, уронить голову на руль и чуть-чуть вздремнуть. Но я не могу.

Она мне нравится. Мне нравится Бет, правда. Я понял это в ту секунду, когда она улыбнулась мне в джипе после переправы через реку. Да, она жёсткая и закрытая, но в то же время совсем не такая. Вчера ночью стены, которые она возвела вокруг себя, дали трещину.

Когда я обнимал Бет во время танца, то увидел её – красивую девочку, которая любила бантики. Когда она переплела свои пальцы с моими, чтобы удержать от драки с Тимом, я увидел девочку, которая защищала Лейси в начальной школе. В амбаре я долго слушал её болтовню об Исайе, Ное, Эхо и далёких океанских берегах. В этих рассказах открывался человек, бесконечно преданный тем, кого любит. Тогда я впервые увидел без маски девушку, которая всё прячет в себе.

И я увлёкся. Очень сильно. И сам всё испортил, когда дотронулся до неё. Как я мог быть таким ослом?

Вечернее солнце пробивается сквозь кроны деревьев, обступающих дорожку, ведущую к дому Скотта Риска. Я прокручиваю в голове слова, которые произнесу, когда Скотт откроет мне дверь. Честно признаться, у меня немного поводов увидеть Бет. И правда мне тоже вряд ли поможет. Как это будет выглядеть? Привет, вчера вечером я увёз из дома вашу племянницу, напился в хлам и тискал её в амбаре до тех пор, пока она не убежала, но я хочу принести свои извинения и попросить её дать мне второй шанс.

Ага. Душевный разговор получится.

Бет сидит на ступеньках крыльца, уронив голову на руки. Я вздрагиваю. Это моя вина. Это я сделал с ней такое. Бет следит за мной сквозь упавшие на глаза волосы, пока я паркуюсь перед гаражом. Потом она выпрямляется и обхватывает себя руками.

– Привет, – говорю я, подходя к ней. – Как ты себя чувствуешь?

– Хреново.

Она сидит босиком, одетая в тёмно-лиловую хлопчатобумажную майку, туго обтягивающую талию, и поношенные рваные джинсы. Из-под съехавшей с плеча майки торчит чёрная лямка бюстгальтера. Я заставляю себя отвести глаза. Вчера ночью я имел счастье слишком близко познакомиться с этим сводящим с ума бюстгальтером.

Я останавливаюсь на нижней ступеньке крыльца и засовываю руки в карманы. Она чувствует себя хреново из-за похмелья или потому, что жалеет о произошедшем?

– Голова целый день раскалывается.

Бет делает глубокий вдох и медленно выдыхает, отдувая пряди волос с лица.

– Зачем ты пришёл?

– Вчера ты так быстро убежала.

Перед моими глазами проносятся картины вчерашней ночи. Её руки, стягивающие с меня майку, путающиеся в моих волосах, её горячие ладони на моей коже. Я вспоминаю прикосновение своих губ к её шее и сладкий вкус её кожи. Изгибы её тела под моими руками. Её ногти, дразнящие мою спину.

– Я хотел убедиться, что ты в норме.

– Я в норме, – говорит она.

Бет снова спряталась за свои кирпичные стены. Закрылась. Зацементировала все эмоции. Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. Я не знаю, что ей сказать. Вчера ночью это было даже не свидание. Это была сделка. Она не была моей девушкой, которую я медленно вёл шаг за шагом. Она не была девушкой, которую я несколько раз водил ужинать, а потом целовал чересчур часто и чересчур долго. С Бет я разом перешагнул все границы, которые никогда не переходит настоящий мужчина.

– Мне жаль.

– Что жаль?

Под её гневным взглядом я чувствую себя как на эшафоте.

– Что…

В самом деле, за что я прошу прощения? О чём сожалею? О том, что снял с неё майку? О том, что целовал её, пока не почувствовал, что схожу с ума? О том, что трогал её? Ощущал её? Наверное, за свою жизнь я сделал много такого, о чём стоит пожалеть, но только не об этом. Не об этом.

– Прости, что воспользовался твоим состоянием.

Правый уголок её рта чуть приподнимается, потом опускается и тут же поднимается снова.

– Вчера у нас не было секса.

Кровь бросается мне в лицо, я опускаю глаза на свои кроссовки.

– Я знаю.

Я в чём-то благодарен Бет за то, что она ушла. С того самого мгновения, когда мои губы коснулись её тела, мы очень быстро превратились в извергающийся вулкан. Горячий и стремительный. Слишком стремительный. Настолько, что я едва не отдал Бет свою девственность.

– Так за что ты просишь прощения?

Я собираю всю свою решительность и смотрю ей в лицо.

– Ты ушла. Убежала. Очень быстро. То, что я сделал… Мы напились. Вообще я не пью и с девушками так себя не веду. Ты ушла расстроенная. Я перешёл границу, и то, как ты ушла… Прости меня.

Бет откашливается.

– Райан… – она произносит моё имя очень медленно, как будто собирается с мыслями. – Это же я вчера воспользовалась твоим состоянием.

Я застываю.

– Нет, это неправда. Девушки так не делают. Так поступают только парни.

Её губы сжимаются и кривятся, она качает головой.

– Чушь. Я отлично помню, как сказала тебе, что не хочу быть одна.

– Вот! И после этого я должен был встать и уйти.

– Но я не хотела, чтобы ты уходил.

– Но я должен был. Так поступают уважающие себя парни. Особенно с девушками, которые им нравятся.

Бет тычет в меня пальцем.

– Вот, вот в этом-то всё дело. Я тебе не нравлюсь.

Почему она делает моё извинение таким невыносимо трудным? Почему с ней вообще так тяжело?

– Нет, нравишься.

– Нет, не нравлюсь! Ты просто внушил себе это.

Она сводит меня с ума. Как она сумела так глубоко проникнуть в меня?

– Это чушь какая-то.

– Ты просто чувствуешь себя виноватым из-за того, что обжимался со мной, и, чтобы не мучиться, внушаешь себе, что я тебе нравлюсь, хотя на самом деле это не так.

– Что… – чем больше она говорит, тем сильнее у меня заплетаются мозги. – Ты мне нравишься. Ты. Нравишься. Мне. Да, ты меня и в самом деле часто бесишь. Иногда ты просто выбешиваешь меня, но только ты можешь по-настоящему дать мне отпор. Когда ты смеёшься, мне тоже хочется смеяться. Когда ты улыбаешься, я улыбаюсь вместе с тобой. Чёрт возьми, я хочу, чтобы ты улыбалась мне! А ещё ты красивая. И сексуальная, а вчера ночью мы…

– Стоп! – она поднимает руку. – Ты хороший парень, Райан, и тебе неприятно думать, что ты можешь плохо себя вести, да? Но то, чем мы занимались вчера ночью, – вовсе не плохое поведение. Согласна, это было не вполне прилично, но не так уж и плохо. Так что не выдумывай лишнее.

Её красивые голубые глаза смотрят на меня с мольбой. С мольбой! Она хочет, чтобы я с ней согласился.

– Но если ты правда так чувствуешь, то почему убежала?

Парадная дверь распахивается, и Скотт оглядывает меня с головы до ног недобрым прищуренным взглядом. Бет оборачивается и смотрит на него в упор. Скотт уходит, оставив дверь открытой. Я чувствую, как мне сводит лопатки. Это недобрый знак.

– Тебе лучше уйти, – говорит Бет.

Наверное, но я не могу. Только не теперь, когда Бет сказала, что она мне не нравится. Только не теперь, когда она искренне в это верит.

– Давай сходим куда-нибудь ещё раз – на этот раз это будет настоящее свидание.

– Что?

Я поднимаюсь на три ступеньки, сажусь рядом с ней. Прошлой ночью мы были так близки. Кожа к коже. Сейчас между нами всего несколько дюймов, но кажется – многие мили. Моя рука тяжелеет от желания дотронуться до неё, успокоить. Я поднимаю руку. Снова опускаю. Ну же, ведь вчера это было так легко. Я снова поднимаю руку и накрываю её ладонь.

Бет замирает под моей рукой. Моё сердце ударяется в грудь, мне больно. Я не хочу, чтобы ей было противно моё прикосновение.

– Мы начнём всё сначала, совсем по-другому. Ты мне нравишься. Давай попробуем.

– Встречаться с тобой? – уточняет она.

– Встречаться со мной.

– Как друзья… – Бет изображает гримасу отвращения, – в расширенной версии?

Я снова чувствую её тело под своим и с усилием отгоняю воспоминание. Она не поверит, что нравится мне, если я попробую повторить вчерашнее.

– Нет. Как друзья, которые ходят куда-нибудь вместе. Я расплачиваюсь. Ты улыбаешься. Иногда мы целуемся.

При слове «целуемся» она скептически вздёргивает бровь, и я тут же сдаю назад.

– Но сначала просто встречаемся… какое-то время. Как друзья, которые нравятся друг другу и хотят встречаться.

– Я не говорила, что ты мне нравишься.

Я хмыкаю, тепло разливается по моим жилам при виде её тихой улыбки.

– Но и не говорила, что ненавидишь меня.

– Друзья, которые встречаются, – повторяет она, будто пытается отыскать в этих словах какой-то скрытый подвох.

– Друзья, которые встречаются, – повторяю я и сжимаю её пальцы.

Она напрягается и отдёргивает свою руку.

– Нет!

Она встаёт босыми ногами на ступеньку.

– Нет. Так не бывает. Такие, как ты, не встречаются с такими, как я. Что ты задумал? Это опять какой-то спор?

Её слова мне неприятны, но я это заслужил. Вчера вечером я слишком далеко зашёл. Я был неуважителен с ней. Она вполне может мне не доверять, но я хочу, чтобы она мне поверила.

– Нет. Спор окончен.

– Потому что ты вчера выиграл?

Нет, я не выиграл. По условиям спора, мы с Бет должны были провести вместе целый час. А мы не остались даже не четверть часа.

– Всё, Бет. Я не играю с людьми, к которым хорошо отношусь.

Целый вихрь эмоций проносится по её лицу, словно она сражается одновременно с Богом и дьяволом.

– Ты точно врёшь. Если это на спор, так и скажи.

– Я уже сказал. Спор окончен.

Я сказал Лейси, что наши пари никого не обижают. Тем более это. Как я мог быть таким дураком? Я думал, Бет ушла с тренировки, чтобы меня унизить. Я думал, она хотела, чтобы из-за неё моя команда проиграла. Идиот! Бет не стала прыгать, потому что не доверяла мне, а этим проклятым спором я прикончил остатки её доверия!

– Так ты выиграл? – Бет упорно цепляется за это. – И на что вы поспорили потом? На то, что ты переспишь со мной? (Мне уже не больно, теперь я в панике.) Чёртов ублюдок, ты меня обманул, да? Вся школа уже знает? Ты пришёл сюда за бонусами? Вот, значит, как всё было! Попытайся трахнуть девку, расскажи обо всём своим дружкам, а потом уговори её довести дело до конца?

– Нет! – я ору на неё, но быстро спохватываюсь и беру себя в руки.

Стоп. Я сам заронил в ней эти сомнения, когда рассказал о пари.

– То, что у нас было вчера, никакого отношения не имеет к спорам. Я не планировал это, Бет. И, само собой, ничего никому не рассказывал.

– Значит, я – твой секрет? Мы будем встречаться тайком, чтобы никто не видел? Нет. Спасибо!

Чёрт. Не получается. Я тру лоб.

– Я хочу быть с тобой, Бет. Здесь. В школе. Везде. Я не играю с тобой и не обманываю. Правда.

Бет отстраняется от меня. Кажется, слово «доверие» ей отвратительно. И тогда я в отчаянии выпаливаю:

– Хорошо! Попроси о чём угодно, я всё сделаю. Испытай меня, и я докажу, что мне можно доверять.

Она окидывает меня оценивающим взглядом: сначала кроссовки, потом синие джинсы, красную футболку и только после этого лицо.

– Отвезёшь меня ещё раз в Луисвилл?

На меня снова накатывает приступ тошноты. Что угодно, только не это.

– Бет…

– Я больше не сбегу. Подвезёшь меня кое-куда. Даю слово, что буду там, где ты меня оставишь, в то время, которое ты назначишь. Ты просишь, чтобы я тебе доверяла… Ну вот, сначала ты поверь мне.

Это несправедливо, но о справедливости говорить не приходится с тех пор, как я дотронулся до неё вчера вечером. А может быть, с того момента, как я принял пари в «Тако Белл».

– Я тебе доверяю, – я закрываю рот, внутри меня всё леденеет. Каждое слово горчит на языке. – Я рассказал тебе о моём брате.

Бет прикусывает нижнюю губу.

– А это секрет?

Я киваю. Я не хочу говорить о Марке.

Её лоб прорезают тревожные морщинки.

– Пьяные признания – это не настоящее доверие.

Я тяжело вздыхаю. Что ж, она снова права.

– Ладно. Через две недели у меня игра в Луисвилле, но, чур, ты сидишь на трибунах до окончания. Это моё последнее условие. Или ты его принимаешь, или всё отменяется.

Лицо Бет расцветает в ослепительной улыбке, её голубые глаза сияют ярче солнца. Внутри у меня всё тает. Это чудесная минута, и я не хочу, чтобы она закончилась. Ведь это я заставил её улыбаться.

– Правда? – спрашивает она.

Что – правда? Что я хочу, чтобы она пришла на мою игру? Хочу иметь шанс доказать ей, что я не какой-то там безмозглый спортсмен?

– Да. Не обманывай меня, Бет.

Потому что я уже влюбляюсь в тебя, и гораздо сильнее, чем нужно, и если ты снова просто хочешь мной воспользоваться, мне будет нестерпимо больно.

Улыбка гаснет, Бет становится очень серьёзной.

– Не обману. Но в Луисвилле мне понадобится час времени на свои дела.

Час. На дела. Какие дела? Увидеться с Исайей? Наверное. Я только что предложил ей встречаться со мной. Боюсь, она сбежит, если я произнесу слово «отношения», но я действительно не собираюсь встречаться ни с кем, кроме неё. Вчера вечером я слишком поторопился. На этот раз я не буду спешить.

– Договорились. У тебя будет час в Луисвилле. А потом у нас будет настоящее свидание – и точка.

Бет садится на ступеньку рядом со мной. Её колени прикасаются к моим, мы погружаемся в молчание. Обычно молчать с девушками меня напрягает, но с Бет я об этом даже не думаю. Ей не нужно ничего говорить. И мне – тоже. Я ещё не хочу уходить, а она, похоже, не хочет меня отпускать. Среди всех моих знакомых одна Бет может прямо сказать, чего она хочет или не хочет.

Она первая прерывает молчание.

– Как мне снять свою кандидатуру на эту дурацкую королеву выпускного? Что для этого нужно сделать? Собрать две трети голосов или просто написать заявление директору?

Я не на шутку пугаюсь.

– Зачем? Не снимай.

– Нет. Ни за что.

– Брось, будем там вместе. Не бойся, я всё время буду рядом.

Когда я выдвигал кандидатуру Бет, то просто хотел её позлить, но теперь мне хочется, чтобы она осталась там – вместе со мной.

– Это твой мир. Не мой.

Но это может стать её миром, если она захочет.

– Слушай, до выпускного ещё куча времени. Давай сделаем вот что: если за месяц я сумею произвести на тебя впечатление, ты останешься, а если нет, я помогу тебе снять кандидатуру.

Она молчит, обдумывая моё предложение.

– Иными словами, ты предлагаешь мне поспорить на то, что я скажу «ах!»?

Даже я расслышал иронию.

– Типа того.

– А ты помнишь, что прежде тебе не очень везло в спорах, когда дело касалось меня?

Я выпрямляюсь.

– Я не проигрываю.

Скотт стучит в дверь, показывает пальцем на свои глаза, потом тычет в меня. После этого он удаляется. Чёрт.

– Слушай, ты вчера пришла домой пьяная?

В прошлый раз мы со Скоттом очень мило разговаривали. Что же изменилось?

– Нет, но ты оставил мне вот это.

Бет перекидывает волосы через плечо и демонстрирует фиолетово-красный синяк на шее. Мне хочется провалиться сквозь землю. Я оставил ей засос. Клянусь, такого со мной никогда прежде не бывало!

– Теперь он меня ненавидит, – говорю я.

– Типа того, – смеётся Бет.

Бет

Забыв обо всём, я всё сильнее надавливаю руками на его грудь. Запястья болят, но я должна во что бы то ни стало поддерживать биение сердца. Должна! Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать.

– Дыши! – ору я.

Лейси наклоняется и дышит ему в рот. Грудь вздымается, потом опадает. Лейси начинает выпрямляться.

– Нет, Лейси, проверь жизненные показатели!

Она прижимается ухом к его груди, потом к носу. Я жду. Лейси прикладывает пальцы к артерии на шее. Я снова жду. Лейси качает головой. Ничего.

– Теперь ты, – говорю я.

Я боюсь, что у меня уже не хватит сил на второй заход. Лейси перебегает к груди, я занимаю место возле головы. Она громко отсчитывает нажатия.

Со стороны команды, работающей рядом с нами, доносится громкий прерывистый звук.

– Прямая на кардиографе, – сообщает мистер Нокс.

– Да! – восклицает Крис. – Это у нас!

Сегодня на уроке оказания первой помощи мы с Лейси перед всем классом выступаем против команды Райана и Криса. Райан складывает ладони крест-накрест и начинает ритмично нажимать на грудь манекена.

– Дыши! – кричит Лейси.

Я выдыхаю воздух в рот манекену, проверяю жизненные показатели и вдруг замираю. Под моими пальцами, прижатыми к шее манекена, что-то прощупывается. Совсем слабо, но определённо! Лейси жестом просит меня делать нажатия, но я качаю головой. Наш манекен ожил!

Парни снова начинают массаж сердца, но из их монитора доносится отвратительный звук. Мистер Нокс отключает манекен.

– Парни, вы забыли проверить жизненные показатели.

Крис ругается, а Райан плюхается на пол. Так вам и надо, парни! Привыкайте проигрывать.

Мистер Нокс смотрит на меня.

– Поздравляю, Лейси и Бет. Вы единственные смогли сохранить жизнь своему пациенту. Молодец, что не забыла проверить жизненные показатели, Бет.

Молодец, что не забыла проверить жизненные показатели. Мистер Нокс поворачивается и отходит, будто ничего не случилось, как будто это не самое невероятное событие во всей моей жизни. Я сделала что-то правильно. Я спасла жизнь. Пусть не по-настоящему, но я же спасла манекен! Я смогла всё сделать правильно. Это просто нельзя выразить словами, это нечто ошеломляющее, такое чувство… нет, не знаю. Я никогда не испытывала ничего подобного… Это такая… радость? Удовольствие? Не знаю, как называется это чувство, но оно переполняет меня целиком. Всю.

Я – Бет Риск – сделала что-то хорошее.

Лейси показывает на Криса, потом на Логана, стоящих над своим дохлым манекеном.

– Мы победили! – она сидит на полу и трясёт плечами в диком ликующем танце. – Мы победили! Победили! Победили!

– Твоя девушка не привыкла побеждать, – меланхолично говорит Логан, подходя к нам.

– Это круто, детка, – улыбается Крис. – Надеюсь, теперь, когда ты сама испытала этот восторг, ты рискнёшь почаще заключать с нами пари?

Лейси хохочет.

– Я боюсь спорить. Это Бет смелая.

Логан и Крис утвердительно кивают мне. Я пожимаю плечами. Всю неделю мы потихоньку приглядываемся друг к другу. Лейси разговаривает со мной. Райан разговаривает со мной. Иногда я тоже говорю с ними. В понедельник они меня уговорили, и теперь я сижу за обедом вместе с ними. Когда Райан набирается храбрости, он берёт меня за руку. Когда я совсем смелею, то не отдёргиваю её.

При упоминании о пари я достаю из рюкзака чёрный маркер. Перед тем как мы приступили к сердечно-лёгочной реанимации, Райан похвалялся, что мы с Лейси ни за что не выдержим соперничества со звёздной командой в составе его и Криса. Я пишу на своей ладони два самых красивых в мире слова и показываю Райану: не можешь.

Он прислоняется к стене, ослепительно улыбается и качает головой. Тёплый туман разливается по моему телу. Мне нравится его улыбка. Пожалуй, даже слишком нравится.

– Не-а, не ах, – говорю я.

Прошло уже целых четыре дня, а Райан до сих пор не сделал ничего, чтобы меня потрясти.

Его улыбка становится дерзкой, и я вынуждена признать, что она мне тоже нравится.

– Я не тороплюсь.

Скотт сидит напротив меня и смотрит, как я отправляю в рот очередную ложку «лаки чармс».

– А потом я нащупала пульс, а Лейси подумала, что нужно снова массировать сердце, но я, такая, качаю головой: нет, уже всё!

– И что же было дальше? – спрашивает Скотт.

Я чувствую, что вот-вот взорвусь от восторга.

– Мы победили! Мы спасли нашего манекена, а мистер Нокс сказал, что я молодец!

Я сделала что-то правильно. До сих пор не могу в себя прийти.

– Не может быть! Ты слышала, Эллисон?

На часах восемь вечера. Эллисон сидит в дальнем углу барной стойки и даже не думает хотя бы для вида оторваться от новой игрушки, которую Скотт купил ей на прошлой неделе, – электронной книги.

– Не может быть, – вторит она таким голосом, что сразу становится ясно: она вовсе так не думает.

Я засовываю в рот ещё одну ложку хлопьев, чтобы не говорить, что я думаю по этому поводу. Конечно, нужно было рассказать Скотту обо всём за завтраком, когда мы с ним остались бы вдвоём, но я просто не смогла утерпеть.

– Так вот, значит, что такое быть медсестрой? – спрашиваю я у Скотта. – Чувствовать, что всё в твоих силах и ты всё можешь?

И ещё рядом должен быть кто-то, кто скажет, что я всё сделала правильно. Я лихорадочно обдумываю неожиданные перспективы. Может быть, я стану медсестрой. Кровь меня не пугает. Испражнения – тоже. Я прихожу в такое возбуждение, что не могу усидеть спокойно и начинаю стучать ладонями по стойке. Нет, правда, я смогу!

– Чтобы стать медсестрой, нужно хорошо учиться, – произносит Эллисон усталым, нудным голосом. – А судя по последнему табелю, у тебя с этим проблемы.

Я вся краснею, как будто она отвесила мне пощёчину. Надо было бы ответить как-нибудь поязвительней, но иногда лучше сказать чистую правду.

– Ну ты и стерва.

– Прекрати, Элизабет, – говорит Скотт. – Эллисон, её отметки стали лучше.

Ничего себе, Скотт поставил её на место! Ха! Эллисон наконец-то отрывает глаза от читалки. Можно было бы сполна насладиться этим моментом, но я уже давно решила, что эта блонда не стоит моего внимания. Я поворачиваюсь к Скотту. Всё, хватит мечтать. Нужно решать реальные проблемы.

– Мне нужна чёрная краска для волос.

– Зачем? – спрашивает Скотт.

Он что, слепой? Я встряхиваю волосами и наклоняю голову, чтобы он мог получше разглядеть корни. Корни. Светлый оттенок лезет из-под угольной черноты, как чёртовы утренние лучи солнца. Я перекидываю волосы через плечо.

– Купишь мне?

Если я сама куплю краску на те деньги, что дал мне Исайя, Скотт сразу что-то заподозрит и прицепится ко мне, как муха к дерьму. А я пока не готова признаваться, что у меня есть заначка. Кроме всего прочего Скотт вечно хочет сделать для меня что-нибудь – вот пусть и сделает.

– Нет, – отвечает он.

М-м-м… я что, ослышалась?

– Нет?

– Нет.

– Я не собираюсь быть блондинкой!

– Но ты блондинка. Зачем портить такую красоту?

– По-твоему, только блондинки красивые?

Скотт закрывает глаза.

– Я этого не говорил.

– Тогда купи мне краску.

Он открывает глаза и долго рассматривает меня, погрузившись в своё фирменное молчание.

– Я куплю тебе краску, которая будет соответствовать твоему натуральному цвету.

– Я не хочу быть блондинкой!

– Приведи какую-нибудь вескую причину.

– Мне нравится чёрный цвет!

– Это не веская причина.

Тогда я нарочно в упор смотрю на Эллисон.

– Ненавижу блондинок!

– И это – тоже.

Я складываю руки на груди и перевожу взгляд на Скотта. Я тоже умею подолгу молчать.

– Видишь, Элизабет? Ты хочешь перекраситься в чёрный. Просто хочешь, и всё. У тебя нет никакой причины. Ты хочешь потому, что хочешь.

– Ага.

Мне не нравится его тон и то, что его голубые глаза слишком пристально разглядывают меня.

– Когда ты в первый раз покрасилась? – спрашивает Скотт.

– В восьмом классе.

Не к добру это всё.

– Зачем?

Горло перехватывает, я быстро отвожу глаза.

– Затем.

– Зачем затем, Элизабет?

Затем, что очередной мамин ухажёр принял меня за неё среди ночи.

– Расскажи мне, – Скотт смотрит так, будто видит меня насквозь. – Скажи, зачем ты перекрасила волосы.

Исайя знает. Я рассказала ему однажды, когда больше не могла удержать язык за зубами. Мамин приятель припёрся в нашу единственную спальню среди ночи. Сел на пол около моего дивана. Поднял мою руку, поцеловал и назвал меня маминым именем. Он дал мне пощёчину, когда я заорала, а потом ещё одну, когда понял, что обознался.

Воспоминания накатывают потоком, я не могу их отогнать. Мне нужно срочно всё забыть. Мне нужен кто-то, кто удержит меня в настоящем. Кто-то, кто сотрёт плохие воспоминания. Я не простила Исайю за предательство. Я ни разу не разговаривала с ним с тех пор и не уверена, что готова это сделать.

Но даже если вынести за скобки наше недавнее прошлое, я не уверена, что мне нужен Исайя. По какой-то необъяснимой причине меня тянет к кому-то другому… И это меня пугает, а страх лишь усиливает тяжёлые воспоминания.

Я снова слышу голос того ублюдка. Снова чувствую на себе его руки. Пальцы сами собой растопыриваются над головой, как когти. «Уйди, уйди, уйди!» Я встаю так резко, что стул накреняется и с грохотом падает на пол.

– Пошёл ты в задницу, Скотт! Я сама куплю себе краску.

Райан

Джордж посмотрел на эту девушку новыми глазами. Нет, не новыми, скорее, глазами из прошлой жизни. Попытался понять её не головой, а сердцем.

Её улыбка ласкала его, как будто она проводила пальцами по его руке. Она постоянно поражала его – человек, захотевший подружиться с зомби. Полная противоположность ему, которая вдруг придала смысл его пугающей новой жизни. Но больше всего его поражало то, что она великодушно подарила ему второй шанс.

Довольный собой, я откидываюсь на спинку кресла и складываю руки на груди. Джордж и представить себе не мог, какие повороты готовит ему жизнь! Сначала он проснулся зомби. Потом оказалось, что другие зомби хотят видеть его своим вожаком, а ещё через какое-то время он с ужасом понимает, что ему нравится его новое могущество.

А потом появляется девушка.

Девушки всегда всё осложняют. Я невольно улыбаюсь, вспомнив Бет. Да, они всё осложняют, но по-хорошему.

Мой телефон оживает, я смотрю на экран. Номер незнакомый, поэтому я не отвечаю, жду, когда включится автоответчик. Через несколько секунд телефон звякает, сигнализируя о получении сообщения. Хватаю телефон и улыбаюсь.

Друзья, да? – Бет.

Отвечаю: Да.

– Тогда впусти меня, – сексуальный голос Бет раздаётся прямо из-за моего окна.

Я смотрю на часы – одиннадцать. Мама и отец уже легли. На всякий случай я запираю дверь своей спальни, прежде чем поднять раму и выставить противомоскитную сетку.

– Что ты здесь делаешь?

Бет закидывает в мою комнату сначала одну ногу, потом вторую, проделывая это с такой лёгкостью, что я сразу понимаю: ей это не впервой.

– Соскучилась.

– Могла бы позвонить.

Поставить сетку на место совсем не так просто, как вытащить.

– Я звонила.

Бет рассматривает мою комнату. Берёт бейсбольный мяч с комода, подбрасывает в воздух и с трудом ловит.

– Ты не ответил.

– Ты звонила тридцать секунд назад.

Она кладёт мяч на комод.

– Но звонила же.

Реальность происходящего доходит до меня, только когда она наклоняется и включает люминесцентную лампу, которая скоро год как не работает. Её майка задирается, обнажая гладкую кожу с татуировкой. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь отвлечься на что угодно, лишь бы не дотронуться до неё.

– Твой дядя знает, что ты здесь?

– Нет, – Бет подходит к компьютеру. – Что делаешь?

– Задание по литературе.

Она роняет голову и щиплет себя за губу.

– Чёрт! А нам это задавали? Это обязательно? Чёрт, чёрт, Скотт меня убьёт! А я-то думала, что наконец-то стала прилично учиться!

Вот засада. Я до сих пор никому об этом не рассказывал.

– Нет, это не обязательное задание. Это типа… ну, скажем, дополнительная работа. Миссис Роув попросила меня сделать.

Плечи Бет заметно расправляются, как будто ей только что отменили смертную казнь.

– Можно прочитать?

Кроме учительницы, никто никогда не изъявлял желания прочитать мою писанину, поэтому я молчу… так долго, что Бет приподнимает брови. Ну что ж, если кто-то и прочтёт это, то пусть это будет она. Что-то мне подсказывает, что она поймёт.

– Конечно.

– Распечатай мне.

Бет плюхается на мою кровать и сворачивается клубочком в подушках.

Она разглядывает меня своими голубыми глазами, изводит меня своим задумчивым взглядом. В джинсах у меня становится тесно, мне нестерпимо хочется оказаться с ней рядом, но я проявляю похвальную сдержанность, пусть даже она меня прикончит.

– Собираешься побыть у меня?

– А у тебя другие планы?

Нет.

– Да, хотел скоро ложиться. Завтра в школу.

– Последние два года я спала вдвоём на койке, которая была гораздо у́же твоей. Можешь мне поверить, я мастер спать без контакта, если тебя это так волнует. Так что давай распечатывай скорее.

– С кем это ты спала… без контакта?

Бет хихикает и мотает головой.

– Ага, ревнуешь? Ты же вроде хотел что-то напечатать.

«Терпи, Райан». Подобно всем хищникам, Бет обладает способностью чуять страх. Не говоря ни слова, я распечатываю свой текст, и Бет нетерпеливо выхватывает листы у меня из рук. Я смотрю на неё. Она смотрит на меня.

– Я не смогу читать, если ты будешь подглядывать. Это странно.

– Ты у меня в комнате, Бет. Ты прошла пешком полмили, чтобы сюда прийти. Среди ночи. Сама.

Вот что такое странно.

– Мне уйти?

– Нет.

Не уходи. Почему-то её приход кажется мне самым правильным поступком на свете.

И опять эта колдовская улыбка.

– Я первая девушка в твоей постели?

Да. Я глубоко вздыхаю и отворачиваюсь к компьютеру. Я встречался с девушками. С несколькими из них у меня были особенно близкие отношения, но я всегда был достаточно сдержан, чтобы неторопливо двигаться шаг за шагом. До некоторых шагов я так и не добрался. Девушка в моей постели – один из них. Если Бет твёрдо решила остаться там, значит, я приму это и не покажу, что нервничаю. Пожалуй, мой Джордж нашёл девушку, которую он любит и хочет придушить в одно и то же время.

– Это здорово, Райан.

Далёкий голос Бет вытаскивает меня из рассказа, мои пальцы замирают над клавиатурой.

– Спасибо, – отвечаю я.

Бет лежит на животе, опираясь на локти. Ложбинка в вырезе её майки смотрится потрясающе. Я опускаю глаза в пол.

– Нет, правда, просто здорово. Прямо как в настоящей книжке. Я полностью понимаю этого парня.

Да, я тоже.

– Я вышел в финал литературного конкурса на первенство штата.

Я говорю об этом как бы между прочим, как будто в моих словах нет ничего такого.

Бет шуршит листами.

– И я отлично понимаю, почему. Они там совсем обдолбались, видать, раз не присудили тебе первое место.

Сейчас небо рухнет на землю. Что это было? Неужели Бет сделала мне комплимент?

– Победитель ещё не объявлен. Через две недели состоится второй тур конкурса.

– Ого! – говорит Бет. – Тогда я уверена, что ты выиграешь.

В животе у меня всё сжимается, и я поспешно отворачиваюсь к компьютеру. Да, я написал короткий рассказ, но до сих пор не отправил его на конкурс. Как я могу это сделать? У меня же матчи и отец…

Я не додумываю эту мысль до конца. Я отказался от состязания, от конкурса, который могу выиграть. Интересно, победить в литературном конкурсе так же приятно, как выиграть матч или пари? Похоже, этого я никогда не узнаю.

Когда я оборачиваюсь, Бет уже лежит на спине, откинувшись головой на подушки. Она сбросила башмаки и скрестила руки на животе. Колечко пирсинга на её пупке сверкает в свете лампы. Листы с моим рассказом она аккуратно сложила стопочкой на тумбочке.

Мы – друзья. Друзья, которые встречаются и в конечном итоге непременно поцелуются. Интересно, четыре дня – это уже итог? Нет, я не такой дурак, чтобы в это поверить.

– Я ложусь спать, – говорю я, давая ей возможность уйти.

– Ты обычно спишь в одежде? – интересуется Бет.

Нет. Обычно я сплю без майки.

– Так спокойнее.

– Ладно.

Ладно. Я выключаю свет и забираюсь в кровать. Как Бет, ложусь поверх покрывала. Жар её тела согревает меня. Она права. Она может лежать в постели, не касаясь меня. Я вдыхаю её нежный запах, он обволакивает меня.

В прошлом году наш учитель естествознания развеял миф о том, что мысль о сексе приходит в голову парням каждые несколько секунд. Он, похоже, неправ. Пальцы покалывает от желания погладить нежную кожу Бет. Я хочу шептаться с ней, приблизив губы к её губам.

– Так вот, этот мой друг, – говорит она в темноте, – Исайя. Ты его видел.

– Угу.

Мои мышцы напрягаются, соблазнительные картины её тела, двигающегося вместе с моим, мгновенно исчезают. Я знаю, что означает наш с ней уговор, и понимаю, что она может видеться с другими парнями, но мне совсем не нравится, когда она обсуждает этих парней, лёжа в моей кровати.

– Он меня предал, и теперь я не знаю, что мне делать. В Луисвилле он был моим единственным другом, а когда я переехала сюда, он купил мне этот телефон. Мы с ним каждый вечер разговаривали или посылали друг другу эсэмэски, он и теперь каждый день звонит мне и написал уже миллиард СМС. Я не отвечаю и думаю, что нашей дружбе конец, но сегодня я разговаривала со Скоттом, и разговор получился совсем не такой, как я ожидала.

У меня мурашки бегут. И не только оттого, что Бет лежит так близко со мной. И не оттого, что желание и влечение раздирают меня изнутри. Бет готова открыть мне что-то важное. Она готова выйти из-за своей стены. И я подталкиваю её.

– Чего ты не знаешь?

– В Луисвилле всё было гораздо проще, – тихо отвечает она. (Трудно не заметить грусть, звучащую в её голосе.) – Мне не хватает той простоты.

– После игры я тебя отвезу, куда скажешь. (Мне невыносима эта мысль, но я готов сделать всё, чтобы завоевать её.) А потом мы сходим куда-нибудь поужинать или в кино. Ну как?

Я слышу, как она сглатывает.

– Пожалуй, я не против.

Я делаю глубокий вдох. Полный глоток свежего, чистого воздуха ощущается так остро, словно это мой первый вдох за долгие дни.

– Иногда, – начинает Бет, потом надолго замолкает. (Я ощущаю тяжесть этого молчания, я хочу ей помочь, утешить её.) – Иногда я просто хочу…

Чего она хочет? Я знаю, чего хочу я: убедить её поверить мне, почувствовать то, что чувствую я. Но сейчас, в эту секунду, я хочу только, чтобы ей стало хорошо. Я протягиваю руку в сторону Бет, стараясь не прикасаться к ней.

– Если я тебе нужен, то я здесь, рядом.

Один удар сердца. Второй. Бет лежит в темноте так неподвижно, что я невольно спрашиваю себя, не приснилось ли мне всё это.

Раздаётся шуршание покрывала, Бет шевелится. Сдвигается на дюйм в мою сторону. Пауза. Потом ещё на один дюйм. Моя кровь вскипает от нетерпения. Это сказочная минута. Я предложил ей опереться на меня, и она фактически согласилась.

«Ну же, Бет, ты можешь мне доверять!» Наконец одним быстрым движением она кладёт голову мне на грудь и сворачивается клубочком рядом. Меня охватывает острое желание, и если бы Бет опустила руку чуть ниже, она бы сразу об этом узнала. Я хочу дотронуться до неё, но боюсь всё испортить. Её дыхание щекочет мою грудь, она тихо шепчет:

– Ты мне нравишься.

Я закрываю глаза, наслаждаясь каждым словом. Я ей нравлюсь. Нравлюсь.

– Ты мне тоже нравишься.

Очень.

Я хочу её, но не позволю своему естеству решать за меня. Медленно, осторожно я обнимаю её одной рукой, а вторую кладу себе на живот, рядом с ней. Пожалуй, это лучшее прикосновение, допустимое для «друзей, которые встречаются».

На самом деле я мечтаю ласкать её нежную кожу. Пылко воображаю, как возьмусь рукой за её подбородок и слегка запрокину её голову, чтобы поцеловать. Я давлю в себе эти мысли. Целоваться, может быть, – очень здорово. Мне бы так нравилось целовать её пухлые губы, мне бы нравились её тихие стоны. Я мог бы целовать её так, чтобы она и не думала о своём Исайе. Я мог бы целовать её до тех пор, пока сам не забыл бы о своей девственности. Я крепче сжимаю её плечо. Она меня убивает. Я сам себя убиваю.

– Сэнди Куфакс был левшой, как и ты. Он был самым молодым питчером, включённым в Зал славы бейсбола.

– Это самое дикое, что я от тебя слышала, – шепчет Бет.

Так и есть, зато это помогло мне не поцеловать тебя.

– Загадками говорю не я один.

– Вот тут ты меня поймал.

Тело Бет расслабляется, тает рядом с моим. Молчание длится, секунды превращаются в минуты, и я спрашиваю себя, не уснула ли она. Часть меня хотела бы уснуть. Во сне я перестану воображать, как дотронусь до неё, как поцелую или как прикоснусь ещё смелее. Но при этом мне не хочется спать. Мне нравится лежать как сейчас – обнимая её.

– Райан, – шепчет Бет.

– Что? – шёпотом откликаюсь я.

– Можно я останусь у тебя? Я поставлю будильник на четыре утра и вернусь до того, как Скотт меня хватится.

Я рассеянно поглаживаю её спину, она ещё теснее прижимается ко мне.

– Да.

Бет зарывается лицом в мою грудь, сворачивается клубочком, как кошка. Её рука прижимается ко мне, и я на миг сдаюсь – собираю её волосы в кулак, целую её в макушку. Конечно, я всегда могу сказать, что для «друзей, которые встречаются», это допустимо, но сейчас уже слишком поздно, и я слишком устал, чтобы врать самому себе.

Бет

Полчаса, которые Райан ёрзал на диване под грозным взором моего опекуна, показалось Скотту достаточной платой за разрешение отвезти меня на игру в Луисвилл. В конце концов он позволил мне поехать с Райаном, пригрозив убить его своими руками, если я вернусь домой с отметинами на теле.

Вряд ли я когда-нибудь признаюсь в этом Райану, но сегодня лучшая суббота за всё время моего заточения в этом аду. По дороге в Луисвилл Райан объяснял мне правила игры в бейсбол. Большую часть я и так знала, но он каким-то образом сумел меня заинтересовать. Бейсбол вдруг ожил, когда он объяснил, что игра – это нечто большее, чем бита, мячик и базы. Оказывается, бейсбол – это ещё командное взаимодействие и доверие.

И вот теперь, сидя на трибунах и наблюдая за игрой, я могу по достоинству оценить изящество игры команды Райана, сложную сеть сигналов, взглядов и безмолвного понимания.

Но больше всего меня восхищает сам Райан. Жёсткая напористость его движений. Сила его широких плеч и мощь, рвущаяся из его тела, когда он кидает мяч. Райан – сплошная чистая сила. Эта сила притягивает меня, и притяжение клубящимся теплом разливается по моему телу. Руки у него такие сильные, что могут меня удержать, и при этом такие нежные, что могут заставить трепетать.

Мы – друзья. Просто друзья. Я вздыхаю. Даже в друзья он заслуживает кого-нибудь получше, чем я. Но он, похоже, всерьёз внушил себе, что я ему нравлюсь. Всерьёз внушил себе, что мы должны встречаться. Зачем? Чего ради ему встречаться с девчонкой, которая больше никому не нужна?

Крис бросает мяч на левое поле, и вторая команда ловит его. Райан встаёт со скамейки запасных и подмигивает мне перед тем, как выйти на поле. Я невольно улыбаюсь ему в ответ. «Бет, ты сама нарываешься на то, чтобы тебе сделали больно». Как тогда, когда я в пятнадцать лет связалась с Люком. Он называл меня хорошенькой. Говорил всякие правильные слова… Но ведь Люк никогда не приглашал меня в публичные места типа этого стадиона.

Может быть, Скотт всё-таки прав. Я начала с чистого листа. Может быть, это мой шанс. Возможно, нужно просто получать удовольствие от всего этого. В конце концов это всё скоро закончится и мы с мамой уедем отсюда. Каждый день, который она проводит с Трентом, приближает её к смерти. Сегодня после игры мы с мамой составим план бегства, но до этого я буду просто наслаждаться моментом.

Я нравлюсь Райану – или он так думает. Так зачем же я буду торопиться искать себе другого, который будет относиться ко мне как Люк или не дай бог как Трент относится к маме?

Вместо этого я могу стать той, что научит Райана кое-чему. Той, что не будет смеяться, когда он краснеет. Я могу стать той, которую когда-нибудь потом, в счастливом будущем, когда Райан женится на правильной девушке и обзаведётся тремя ребятишками, он вспомнит с улыбкой. А потом посмотрит на свою жену и возблагодарит Бога, что я вовремя сбежала. Возблагодарит Бога за то, что не остался со мной.

– Ты – девушка Райана?

Высокий парень садится на скамейку рядом со мной и смотрит, как Райан кидает мяч. Этот чувак сел близко. Слишком близко. Не совсем вплотную, но явно куда ближе, чем обычно придвигаются незнакомые люди.

Мои руки покрываются гусиной кожей.

– А ты кто?

Он поворачивает голову и улыбается мне улыбкой, очень похожей на улыбку Райана. Строго говоря, он и сам очень похож на Райана, только чуть старше.

– Марк. Его старший брат.

Привет. Неужели это тот самый брат, о котором Райан говорил в амбаре? Но недолгое любопытство быстро сменяется тревогой. Я ещё никогда не имела дела с родственниками парней, поэтому не знаю, как нужно себя вести.

– Приятно познакомиться.

Так, что ли, говорят воспитанные девушки?

– Точно? А по тебе не скажешь. Даже червяк на крючке выглядит веселее, чем ты.

Мои губы сами собой расползаются в улыбке.

– Меня зовут Бет, и мы с Райаном просто друзья.

Вообще-то мы друзья, которые встречаются, но зачем я буду об этом рассказывать?

– Хм, – тянет Марк. – Райан никогда не приглашает друзей на свои игры. Он считает, что они только отвлекают.

Не зная, что на это ответить, я смотрю на поле. Марк чуть понижает голос.

– Я тебя смущаю?

Что ж, я тоже умею быть откровенной. Тем более что долго изображать респектабельность у меня всё равно не получится.

– Меня всегда смущают парни, которые бесцеремонно вторгаются в моё личное пространство, но я тебя не виню. У Райана тоже проблемы с чужими границами. Видимо, у вас это семейное.

Марк заливается таким оглушительным смехом, что на нас оглядываются все вокруг, включая Райана, стоящего на питчерской горке. Взгляд Райана мечется между мной и братом. Глядя на Марка, он мрачнеет. Мне не нравится, когда ему плохо, поэтому я с напускным оживлением машу ему рукой, а он отвечает мне улыбкой, от которой замирает сердце. Волна жара поднимается вверх по моей шее, проступает на лице.

– Ну-ну, – говорит Марк. – Вы с ним просто друзья.

– Не твоё дело, – шиплю я.

Марк снова хохочет, но на этот раз не так громко.

– Наверное, моя мама тебя ненавидит.

Кажется, я должна оскорбиться, но ничего подобного. Он прав. Если мама Райана когда-нибудь меня увидит, то точно не полюбит.

– Понятия не имею.

– Забудь. Ты мне нравишься.

– Ты меня не знаешь.

Марк показывает на табло.

– У нас в распоряжении несколько иннингов, чтобы это исправить. Так что давай выкладывай, как ты познакомилась с моим братом.

Райан

Я расшнуровываю кроссовки, не сводя глаз с трибун. Там Марк, и он разговаривает с Бет. Нет, он даже смеётся с Бет! Ревность гложет меня изнутри, я злюсь на них обоих. Я несколько месяцев писал и звонил Марку, но ему было плевать. А Бет стоило разок улыбнуться – и вот он уже болтает без умолку, как на ток-шоу! И ещё: вишенка на торте – Марк поговорил с ней всего двадцать минут, и она уже хохочет с ним! Мне понадобилось несколько недель, чтобы заставить её смеяться со мной.

Я с силой ударяю подошвой по скамейке, чтобы сбить грязь. Марк – мой брат, но даже он не отберёт мою девушку. Тем более что он предпочитает мужчин. Несколько парней косятся на меня, когда я снова ударяю кроссовкой о скамейку. Логан приподнимает бровь. Я качаю головой, давая понять, что меня не надо трогать.

Я упираюсь ладонями в колени и пытаюсь быть адекватным. Бет – не моя девушка. Мы – просто друзья, которые встречаются, потому что я с самого начала всё испортил.

– Райан!

Тренер делает мне знак подойти к нему. Я быстро сую ноги в «найки» и забрасываю на плечо сумку. Знаю, ему есть что мне высказать. Я вытянул эту игру, но из-за меня мы заработали два рана в последнем иннинге. Мне мешало воркование Марка и Бет.

– Да, сэр.

Тренер кивает на стоящих рядом с ним мужчину лет тридцати и женщину. Они оба одеты в стиле кэжуал: джинсы и нарядные рубашки.

– Познакомься с Питом Карсоном и его женой Вики.

Я пожимаю протянутые руки, сначала мистера Карсона, потом его жены.

– Приятно познакомиться.

– Пит – рекрутер университета Луисвилла.

Я смотрю на тренера и пытаюсь скрыть своё удивление. Он же знает, что мы с отцом думаем, что после школы я пойду в профессионалы. Мистер Карсон откашливается.

– Райан, я занимаюсь предварительным отбором и уже успел убедиться, что ваше имя у всех на устах. Вы не думали о нашем университете?

– Нет, сэр. После окончания школы я хочу пойти в профессионалы.

– Это будет огромная потеря! – решительно заявляет жена рекрутера.

Мы все смотрим на неё, она нервно смеётся.

– Прости, но это чистая правда! Мне следовало сразу представиться: я – доктор Карсон, декан факультета английского языка и литературы университета Спалдинг в Луисвилле.

– Ого.

Да уж, исключительно глубокий и грамматически правильный ответ. Почему я чувствую себя загнанным в угол?

– Миссис Роув, твоя преподавательница английского, – моя хорошая подруга. Она показала мне твою работу. Райан, ты очень талантлив. Как на поле, так и за его пределами. В университете Спалдинг есть потрясающий учебный курс писательского мастерства, многие наши студенты продолжают совершенствоваться и получают магистерские степени в области изящных искусств…

Мистер Карсон накрывает рукой руку своей жены.

– Вики, ты его уговариваешь! Мне казалось, я выиграл жребий…

– Сам виноват, ты слишком медленно говорил! – она похлопывает по руке мужа. – Между прочим, в Спалдинге есть и бейсбольная команда.

Все смеются, и я смеюсь неестественным смехом, но внутри у меня нарастает тревога. Стоя здесь, слушая все эти разговоры, я чувствую себя предателем. Как будто я предаю своего отца.

Мистер Карсон перехватывает инициативу у жены.

– Спалдинг – учебное заведение третьего дивизиона. Университет Луисвилла – первого. Несколько наших игроков продолжили свою карьеру в профессиональном спорте. У тебя есть талант, которому не нужно учить, однако мы сможем подсказать, как улучшить твои подачи и координацию. Мои тренеры поработают над качеством твоих подач. Мы подготовим тебя для профессионального спорта, плюс к этому ты получишь степень.

– Вы предлагаете мне стипендию?

– Спалдинг предлагает, – вмешивается миссис Карсон и невозмутимо улыбается в ответ на недовольную гримасу мужа.

Мистер Карсон настороженно переглядывается с тренером.

– Я должен знать, насколько тебе интересно моё предложение. У меня в команде есть место питчера, и я хочу найти кандидата на получение стипендии к ноябрю, когда будут подаваться первые заявления.

К ноябрю. Это означает, что если я хочу поступать в колледж, то у меня остаётся чуть больше месяца на принятие решения. Никакого давления, никакой спешки. Мистер и миссис Карсон пускаются рассказывать о прелестях студенческой жизни, я делаю вид, что слушаю. Что скажет отец, когда узнает? Они оба (к большому сожалению мистера Карсона) вручили мне свои визитные карточки, попрощались и оставили нас с тренером наедине.

Дождавшись, чтобы Карсоны отошли на достаточное расстояние, я задаю вопрос, который не даёт мне покоя:

– Вы разговаривали с миссис Роув?

– Мы беседовали в прошлом месяце. Мне кажется, в твоих интересах использовать все шансы.

– Вы не думаете, что я смогу стать профессионалом?

Всё это время он поддерживал меня почти так же сильно, как отец!

– Не в этом дело, – медленно отвечает тренер. – Я верю, что ты можешь, но я также вижу, что отец давит на тебя. Твой отец – очень хороший человек, но для меня ты всё равно что родной сын, и я не мог не организовать эту встречу.

Мой мир пошатнулся. Отец и тренер всегда были заодно. Что же изменилось?

– Я не буду участвовать в конкурсе.

– Райан, – тренер устало вздыхает. – Поговорим об этом потом. Тебя ждут.

Он смотрит куда-то поверх моего плеча, и внутри у меня всё холодеет.

Марк ждёт меня под трибунами, а Бет остаётся сидеть наверху. Я быстро оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что никто из жителей нашего города нас не увидит.

– Привет, – говорит Марк. – Ты отлично играл.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь нащупать почву под ногами. Марк уехал. Отец посмотрел ему в глаза и предложил выбор. Мой брат выбрал не меня. Я просил его остаться и бороться за семью – он отказался. Я просил его приехать домой – он отказался. А теперь он думает, что может просто прийти сюда и всё снова будет хорошо? Знаете, что? Ни фига это не хорошо.

– Что ты здесь делаешь?

Марк – лайнбекер в команде университета Кентукки. За первый год обучения он нарастил фунтов двадцать пять мышц. Теперь он просто огромный.

– Я хочу поговорить, Рай.

– По-моему, ты уже всё сказал, когда молчал всё лето.

Я прохожу мимо него и машу Бет, чтобы спускалась. Нам пора.

– Рай, я хотел с тобой связаться, но так и не смог. Я всё время думал о маме и об отце, мне нужна была свобода.

Свобода! Почему бы сразу не врезать мне коленом под дых?

– Теперь ты получил всё, чего хотел, да?

– Рай, всё может быть по-другому! – Марк говорит так громко, что немногие оставшиеся зрители могут нас услышать.

– Ну нет, – бросаю я, продолжая идти. – Всё будет именно так.

Бет спускается вниз какими-то медленными широкими шагами, словно во сне, её подошвы стучат по металлическим трибунам.

– Что ты делаешь?

– Нам пора. Ты просила час, не забыла? А потом сходим поужинать.

– У нас есть время. Пойди поговори с братом.

– Всё нормально, Бет, – отвечает Марк за меня, как будто извиняясь. – Я рад нашему знакомству. Удачи! Не позволяй Гровтону совсем задушить тебя.

Она награждает его такой редкой искренней улыбкой, что мне хочется по чему-нибудь стукнуть, и посильнее.

– Удачи в матче на следующей неделе!

Марк засовывает руки в карманы джинсов и уходит.

– Когда будешь готов, Рай, ты знаешь, где меня найти.

Бет смотрит ему вслед до тех пор, пока он не исчезает из виду.

– Что за вожжа тебе под хвост попала?

– Ты не поймёшь.

Я иду на парковку, швыряю сумку в джип. Бет с грохотом захлопывает пассажирскую дверь, я в таком же бешенстве грохаю своей.

– Говори, куда тебя отвезти.

– К супермаркету, он в полумиле, не доезжая до твоего стадиона.

Я резко поворачиваюсь к ней. Знаю я это место, оно рядом с гетто.

– Я не оставлю тебя там одну.

– Я тебя не спрашиваю! Мы договорились, ты обещал. Либо ты держишь слово, либо нет.

Её ледяные голубые глаза впиваются в меня.

Я со злобой дёргаю козырёк бейсболки и выезжаю на шоссе. Она злится. Я злюсь. Мы молчим все полчаса, пока едем на другой конец города. Между нами проскакивают такие разряды, что машина запросто могла бы ехать без бензина. Одно слово – и мы взорвёмся к чертям.

Но Бет явно любит играть с огнём.

– Твой брат из тех, кто может быть лапочкой с посторонними, а с близкими ведёт себя как козёл? Он что, по утрам перед завтраком плевал тебе в кашу?

– Нет, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. – Он был хорошим братом.

– Тогда в чём дело? Он сказал, что вы три месяца не общались и вот сегодня он приехал с тобой увидеться. Что такое случилось, что ты не можешь найти три секунды, чтобы поздороваться?

Я включаю радио. Она выключает. Я ударяю кулаком по рулю.

– Я думал, тебе не терпится заняться своими делами в Луисвилле.

– От меня не убудет, если я подожду пятнадцать минут, пока ты разговариваешь с братом. Давай начнём сначала. В чём дело?

– Он гей.

Бет моргает.

– Ты говорил. Я спрашиваю, почему ты ведёшь себя как кретин?

Я не кретин. Я собирался потратить весь этот чёртов день, чтобы доказать ей, что я не кретин!

– Он сбежал, ясно? Сбежал и дал понять, что никогда не вернётся.

Она поворачивается ко мне:

– Только не говори, что он сделал это по своей воле!

Чёрт. Бет ничего не рассказывает мне о своей семье, но лезет судить мою!

– Мой отец выгнал его, но Марк даже не попытался проверить, что будет, если он останется. Всё! Теперь довольна?

– Нет. Значит, твой отец – гомофоб и придурок. А ты?

Я взрываюсь.

– Что я должен был сделать, по-твоему? Пойти против отца? Он запретил нам с мамой разговаривать с Марком. Он – мой отец, Бет. Что бы ты сделала на моём месте?

Я не стал говорить ей, что пытался связаться с Марком, но он не отвечал мне и не откликался… до сегодняшнего дня. А теперь уже слишком поздно.

– Отрастила бы пару яиц, вот что бы я сделала! Господи, Райан, ты просто лопух! Твой брат – гей, а ты вычеркнул его из своей жизни, потому что у тебя кишка тонка спорить с отцом!

Я подъезжаю к супермаркету и паркуюсь на задней стоянке. Дрянное место. Возле автопрачечной какой-то парень в майке-алкоголичке орёт на девушку с выбеленными волосами, которая держит на руках малыша. Парни, по виду мои ровесники, курят и пялятся на девушек, входящих и выходящих из магазина. Неплохо бы обучить их хорошим манерам.

Бет выскакивает из джипа. Волосы развеваются у неё за спиной, когда она решительно направляется к супермаркету. Почему эта девчонка постоянно от меня убегает? Я бросаюсь за ней, хватаю за руку, разворачиваю лицом к себе. Когда-то мне казалось, что я взбесил Бет, предложив её кандидатуру в королевы выпускного. Но сейчас её глаза сверкают совсем другим бешенством. Она должна выслушать меня и понять моего отца, понять мою семью.

– Марк нас бросил.

– Бред собачий! Это ты его бросил! – она тычет пальцем мне в грудь. – Я не буду с тобой ни за что! Ты из тех, кто бросает. Мой отец меня бросил. Святой Скотт меня бросил, но больше никто и никогда меня не бросит!

Да нет же, это она всегда меня бросает. Она вбегает в супермаркет и исчезает в бакалейном отделе. По дороге в Луисвилл она сказала мне высадить её, а потом забрать через час. Я не хотел её отпускать, но её слова меня потрясли.

Неужели она права? Неужели я бросил Марка?

Бет

Я влетаю в супермаркет, пробираюсь через него и бегу в «Последнюю остановку», стараясь держаться подальше от компаний скейтбордистов. Я боюсь за деньги Эхо, которые жгут задний карман моих джинсов. В этих местах карманники встречаются гораздо чаще, чем выпускники средних школ.

При виде меня Дэнни с размаху хлопает ладонью по стойке.

– Иди отсюда, детка.

Биллиардные шары стукаются друг о друга, какой-то тип в джинсах и кожаной жилетке играет сам с собой. Двое мужчин постарше, оба в синих рабочих комбинезонах, потягивают пиво за стойкой. Остатки надежды, которую я лелеяла по дороге из Гровтона, покидают меня, когда я вижу белокурое несчастье за угловым столиком. Стараясь держаться уверенно, я подхожу к стойке.

– Не знаю, сколько тебе платит Исайя, но я заплачу вдвое, чтобы ты держал язык за зубами.

Дэнни мрачно хмыкает.

– Он предложил мне то же самое насчёт тебя. Так что иди и играй со своим парнем, и держись подальше от моего бара.

– Исайя – не мой парень!

С мерзкой, самодовольной улыбочкой Дэнни вытаскивает из раковины мокрый стакан и начинает натирать его полотенцем.

– А ему ты об этом сказала?

Не дождавшись ответа, Дэнни кивает на мою маму.

– Она сегодня в горе. Вчера ночью копы арестовали Трента за вождение в пьяном виде и эвакуировали её машину. Так что забери её отсюда и посиди с ней немного.

Чёрт, чёрт, чёрт. Исайя выбыл из игры, значит, мне нужна машина, а мамино ржавое дерьмо – наш единственный пропуск из Луисвилла. Но есть и хорошие новости: сегодня мне не придётся беспокоиться о том, что Трент нас прикончит.

– В следующий раз, когда ты заявишься в мой бар, я позвоню Исайе и попрошу выставить тебя вон, – говорит Дэнни, – даже если она будет вся в пьяных соплях.

Мама сидит, уронив голову на руки, перед наполовину пустой бутылкой текилы. Она похудела. Эмоции захлёстывают меня с такой силой, что голова кружится. Это жалкое, несчастное создание – моя мама, а я опять её подвела.

– Идём, мам.

Она не шевелится. Я убираю волосы с её лица. Несколько прядей остаются у меня в руках, падают на пол. Господи, она вообще что-нибудь ест? Вся левая сторона её лица покрыта жуткими желтовато-бурыми пятнами. На правом запястье у неё чёрная повязка. Я осторожно тормошу её.

– Мама, это Элизабет.

Её веки вздрагивают, приподнимаются, пустые голубые глаза смотрят куда-то вглубь.

– Детка!

– Это я. Идём домой.

Мама протягивает руку, как будто я призрак. Она вяло дотрагивается кончиками пальцев до моей ноги, потом рука бессильно падает.

– Ты мне снишься?

– Когда ты последний раз ела?

Она разглядывает меня, не поднимая головы.

– Ты всегда покупала мне еду и готовила, правда же? Бутерброд с ветчиной, сыром и горчицей, всё сложено в холодильнике. Правда же? Ты всегда так делала.

Внутри у меня всё вянет, как цветок без воды. О чём она думает? Кто, она думает, должен о ней заботиться? Я закрываю глаза, думаю, как быть дальше. Жизнь со Скоттом меня изнежила. Мне нужно поскорее вернуться в реальный мир – ради себя и ради мамы.

– Идём.

Я обхватываю её под лопатки, рывком приподнимаю.

– Ну же. Вставай. Я не могу тащить тебя до дома.

– Терпеть не могу, когда ты орёшь, Элизабет!

– Я не ору.

Но я буду стервой. С мамой, чтобы она слушалась, надо говорить строго, как с ребёнком. К сожалению, она, как ребёнок же, с готовностью слушается дрянных людей.

– Нет, орёшь, – бормочет она. – Ты всё время злишься.

Я поддерживаю её, но она всё равно раскачивается из стороны в сторону. Дверь чёрного хода заперта. Чёрт. Значит, мне придётся тащить её через весь бар к выходу. Даже крошечные шажки даются маме с огромным трудом, и я с ужасом прикидываю, сколько времени нам понадобится, чтобы добраться домой. А мне нужно столько всего успеть до встречи с Райаном: сбегать в магазин, выяснить, как выкупить машину со штрафной стоянки, назначить день побега.

Когда мы выходим на свет, мама спотыкается. Она пытается прикрыть глаза рукой, но это простое движение так сильно нарушает её и без того шаткое равновесие, что мне приходится обеими руками удерживать её в вертикальном положении. Она права. Я всегда злюсь, потому что внутри меня кипит настоящий вулкан.

– Что ещё ты принимаешь?

– Ничего! – слишком быстро отвечает она.

Правильно. Ничего.

– Бутылка текилы была наполовину полна. С каких это пор ты стала выступать в лёгком весе?

Она молчит, и я отстаю от неё. Есть вещи, о которых лучше не знать. Я тащу маму по тротуару, время от времени она приподнимает ноги, чтобы помочь мне. Компания парней, с которыми я вместе училась в школе, с гиканьем пролетает мимо нас на скейтбордах. Двое свистят мне и спрашивают, надолго ли я вернулась. Третий…

Он спрыгивает со скейта и достаёт из кармана десятидолларовую купюру.

– Опять поиздержалась, Скай? Отсоси мне прямо сейчас, а?

Стыд обжигает моё лицо, но я заставляю себя выпрямиться во весь рост и потащить маму дальше.

– Пошёл в задницу.

– Я тоже по тебе скучал, Бет, но без тебя с твоей мамой стало гораздо веселее.

Он вспрыгивает на свой скейт и уезжает. Да, жизнь со Скоттом сделала меня слишком нежной, каждый такой случай воспринимается теперь в миллион раз больнее. Зачем Скотт влез в мою жизнь? Почему он не оставит меня в покое?

– Мы переедем во Флориду. (Мы медленно тащимся по тротуару.) Там белые-белые песчаные пляжи. Всегда тепло. Волны с плеском накатывают на берег. (Моя мама не шлюха. Нет. Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы это была неправда.) Там мы поставим тебя на ноги, мы найдём работу…

– Работу? Какую же?

– Будем где-нибудь работать. (Официально я всё ещё буду находиться под опекой Скотта, поэтому нам придётся быть очень осторожными.) Мы уедем к океану. Назначь дату, и мы сбежим.

– Сначала нужно вытащить из тюрьмы Трента, – шепчет мама. – И выкупить машину.

– В гробу я видала твоего Трента. Пускай там и подохнет.

– Нет, я не могу!

Мама хватает меня за волосы, чтобы не упасть, и мне хочется заорать от боли. Но я только закусываю губу. Кричать нельзя: на нас будут смотреть.

Мы добираемся до конца тротуара. Мама не замечает бордюр, заваливается вперёд и падает на мостовую.

– Вставай, мама!

Мне хочется сесть на землю и разрыдаться, но я не могу. Только не сейчас, когда на нас смотрят. Только не при маме.

– Вставай!

– Я её возьму.

При звуке этого низкого, спокойного голоса у меня замирает сердце и останавливается дыхание. Исайя с лёгкостью поднимает мою мать на руки. Потом, не дожидаясь меня, несёт её к дому.

Исайя.

Я хлопаю глазами.

Мой лучший друг.

Моё сердце делает два удара – один больней другого.

Мама отключается на руках у Исайи. Когда мы доходим до входной двери, я снимаю с её шеи ключи на верёвочке, которые я носила как ожерелье всю начальную школу.

Перехватив взгляд Исайи, я поспешно отворачиваюсь, чтобы не видеть боль в его глазах. На нём форменная куртка автосервиса, в котором он работает. Синяя ткань покрыта пятнами грязи и машинного масла. На протяжении всех этих трёх недель Исайя каждый день звонил и писал мне, но я не отвечала. Я подавляю чувство вины. Это он меня предал, а я ни в чём перед ним не виновата, поэтому не буду реагировать и сейчас.

Когда я открываю дверь, на меня обрушивается ужасный тухлый запах. От страха у меня подгибаются ноги. Я не хочу ничего знать. Не хочу, и всё. Мы уедем во Флориду. Мы сбежим отсюда.

Исайя входит следом за мной и матерится. Не знаю, на что: вонь, разгром, мусор. Здесь ничего не изменилось с прошлого раза, только пустой холодильник стоит нараспашку.

– Ты забыла заплатить уборщице? – спрашивает Исайя.

Я криво улыбаюсь его шутке. Он знает, как я ненавижу, когда чужие люди видят мамино жильё.

– Уборщица берёт только наличными, а мама требует всюду расплачиваться картой, чтобы накапливать премиальные мили для будущих авиаперелётов.

Перешагивая через мусор и обломки мебели, я веду Исайю в мамину спальню. Здесь он бережно опускает её на кровать. Исайя уже не в первый раз помогает мне с мамой. Когда нам было по четырнадцать, он помогал мне вытаскивать её из бара. Исайе не привыкать к трещинам на стенах, заплёванному зелёному ковру и приклеенной к разбитому зеркалу фотографии, на которой мы с мамой сняты вместе.

– Подожди чуть-чуть, – прошу я. – Потом я схожу в магазин.

Он мрачно кивает.

– Подожду в гостиной.

Я снимаю с мамы обувь, сажусь на кровать рядом с ней.

– Мама, проснись. Расскажи, что у тебя с рукой.

Как будто и так не знаю.

Она приоткрывает глаза и сворачивается клубочком.

– Мы с Трентом поссорились. Он не хотел, это случайно получилось.

Ну конечно. Как обычно.

– Чем быстрее мы отсюда выберемся, тем лучше.

– Он меня любит.

– Нет, не любит.

– Нет, любит! Вы с ним просто плохо друг друга знаете.

– Спасибо, мне достаточно.

Например, я знаю, как бывает больно от кольца на его пальце, когда он бьёт меня по лицу.

– Ты уедешь со мной, правда? Иначе я не смогу заботиться о тебе.

Я хочу, чтобы она как можно скорее ответила «да». Но она молчит, и каждая секунда её молчания причиняет такую боль, будто кто-то наматывает мои кишки на руку. Наконец она открывает рот.

– Ты не понимаешь, детка. Ты бродяга.

А ты пьяна в дым.

– Ты уедешь со мной?

– Да, детка, – лепечет она. – Поеду с тобой.

– Сколько нужно денег, чтобы забрать машину со штрафстоянки?

– Мне нужно пять сотен, чтобы вытащить Трента из тюрьмы.

Пусть твой Трент сдохнет в тюрьме.

– Мама, машина. Сколько стоит забрать машину? Я не могу постоянно приезжать в Луисвилл, поэтому не смогу заботиться о тебе, если мы не уедем отсюда.

Она пожимает плечами.

– Пару сотен.

Она закрывает глаза и затягивает старую песню, которую дедушка всегда пел, надираясь до беспамятства. Я тру лоб. Нам нужна эта грёбаная машина, а мне нужен грёбаный план. Если бы не Исайя, мы с мамой сбежали бы несколько недель назад. Окно возможностей быстро закрывается, я не знаю, как долго мама сможет прожить одна.

Я вытаскиваю пачку денег, полученных от Эхо, кладу половину на тумбочку. Мама прекращает петь и смотрит на деньги.

– Выслушай меня, мама. Ты должна прийти в себя и забрать машину. Ещё я прошу тебя заплатить за телефон. Мы скоро уезжаем. Ты меня понимаешь?

Мама тупо смотрит на деньги.

– Это Скотт тебе дал?

– Мама! – ору я. Она вздрагивает. – Повтори, что ты должна сделать.

Мама вытаскивает из-под подушки моего старого плюшевого мишку.

– Смотри! Я сплю с ним, когда скучаю по тебе.

С этим мишкой я спала до тринадцати лет. Это единственная вещь, подаренная мне отцом. То, что мама её сохранила, рвёт мне сердце. Теперь я не могу сосредоточиться. Не могу собраться. Но мне нужно, чтобы мама запомнила, что она должна сделать. От этого зависит её жизнь.

– Повтори, что я сказала.

– Забрать машину. Заплатить за телефон.

Я встаю, но мама хватает меня за руку.

– Не уходи! Не бросай меня одну! Я не хочу быть одна.

Её просьба лишь усиливает моё чувство вины. У каждого из нас есть свои страхи. Призраки, которые живут в самых тёмных уголках нашего сознания и безжалостно терзают нас. Они есть у мамы. А чего больше всего боюсь я? Расстаться с ней.

– Надо купить тебе еды. Приготовлю сэндвичи и оставлю в холодильнике.

– Не уходи, – хнычет она. – Посиди, пока я не усну.

Сколько ночей в детстве я вот так же умоляла её посидеть со мной? Я ложусь на кровать рядом с мамой, глажу её по волосам и запеваю песню с того слова, на котором она остановилась. Это её любимая песня. Про птиц, свободу и перемены.

Я разрезаю последний сэндвич пополам и убираю полную тарелку в холодильник вместе с остатками сыра и ветчины, которые Исайя купил, пока я баюкала маму. Исайя убирает в шкаф коробки с крекерами и хлопьями. Он купил маме такую еду, которую не нужно готовить.

– Ну что, достаточно меня наказала? – спрашивает он.

Цепи, днём и ночью тянущие меня к земле, становятся ещё тяжелее.

– А если нет? Ты снова закинешь меня на плечо и унесёшь отсюда?

– Нет, – отвечает он. – Все знают, что Трент в тюряге. Самое плохое, что может случиться с тобой здесь… – он выразительно смотрит на запертую дверь моей бывшей спальни. – Возможно, мне стоит забросить тебя на плечо, Бет. Здесь тебя не ждёт ничего хорошего.

– Знаю.

Именно поэтому я хочу сбежать отсюда… с мамой. И всё-таки мне немного любопытно, что Исайя знает то, чего не знаю я. Конечно, я могу хоть сейчас открыть дверь и увидеть всё своими глазами, но… нет. Я прогоняю эту мысль. Не хочу ничего знать. Совсем не хочу.

– Тебе на работу надо, – говорю я.

Исайя уже успел переодеться в свои любимые чёрные джинсы и футболку, а значит, решил остаться. Я не хочу, чтобы из-за меня он потерял любимую работу. Гараж, в котором он трудится, находится прямо напротив супермаркета, вот почему он так быстро примчался.

– Я освободился ещё час назад. Просто оставался после работы. Всё возился с новеньким «мустангом», который кто-то оставил у нас. Ласточка, а не машина! Тебе бы она точно понравилась.

Я скучала по этому. По ежедневным рассказам Исайи о том, как прошёл его день, по увлечённому тону, которым он всегда говорит о машинах. Серые глаза Исайи разглядывают меня с головы до ног. Я соскучилась по нему. По его голосу. По татуировкам, покрывающим его руки. По его неизменному надёжному присутствию. По этому я скучала сильнее всего. Исайя был единственной привязанностью, в которой я никогда не сомневалась. Единственной привязанностью, про которую я точно знала: она не изменится, когда я проснусь утром.

Я делаю два шага и обхватываю его руками. Исайя обнимает меня. Мне нравится слушать стук его сердца. Такой мерный. Такой сильный. На несколько секунд мои цепи ослабевают.

– Я скучала по тебе, – говорю я.

– Я тоже по тебе скучал.

Исайя прижимается подбородком к моей макушке. Поднимает руку, кладёт мне на затылок. Его пальцы скользят по моей щеке, и я вся напрягаюсь. За последние четыре года мы много и часто прикасались друг к другу. Но только когда были под кайфом. После моего ареста Исайя дотрагивается до меня как-то слишком по-серьёзному.

Однажды ночью, когда мы оба были под кайфом, мы зашли слишком далеко. Типа как мы с Райаном. Только, в отличие от нас с Райаном, мы с Исайей сделали вид, будто ничего не было. Если бы не Райан, я, наверное, тоже постаралась бы забыть ту ночь в амбаре.

И тут я вспоминаю… Исайя сказал, что любит меня!

– Как только ты окончишь школу, клянусь, я увезу тебя отсюда.

– Ладно, – отвечаю я, прекрасно зная, что сбегу задолго до окончания школы.

Я высвобождаюсь из его объятий и в который раз спрашиваю себя, могла ли я неправильно понять Исайю. Может быть, он вовсе не говорил мне, что любит меня. Или говорил, но это неважно.

– Тебе опять позвонил Дэнни?

– Да, и он будет всё время так делать. Лучше звони мне сама перед приездом, и всем будет проще. Если тебе нужно повидаться с матерью, пусть я буду рядом, чтобы прикрыть тебя в случае чего. Я убью Трента, если он ещё раз до тебя дотронется, но не хотел бы садиться в тюрьму из-за этого ублюдка.

– Конечно.

Я никогда ему не позвоню. В следующий раз я приеду в Луисвилл только для того, чтобы забрать маму и уехать навсегда.

– У Рико сегодня вечеринка, – продолжает Исайя. – Ной тоже там будет. Обещаю, мы отвезём тебя к дяде до того, как он тебя хватится.

Тянущая чёрная дыра разверзается в моей душе. Я ударила Ноя.

– Он на меня злится?

Исайя качает головой.

– Он злится на себя. Как и я. Конечно, нам обоим не следовало так вести себя с тобой, но мы примчались сразу после Трента. Мы боялись, что он снова тебя изобьёт.

Я вытаскиваю телефон, смотрю на время. У меня осталось пять минут до встречи с Райаном. Провожу рукой по волосам, прикидываю, как поступить. Я хочу увидеться с Ноем и побыть с Исайей. Мне хочется толкнуть Райана под автобус за то, как он поступил со своим братом. Моё сердце рвётся на части. На самом деле мне больше всего хочется, чтобы Райан улыбнулся мне своей фантастической улыбкой и сказал, что совершил страшную ошибку.

Что со мной такое?

Я прикусываю губу и смотрю на Исайю.

– Сначала мне нужно поговорить с Райаном.

Райан

Бет выходит из обшарпанного дома, Исайя ни на шаг не отстаёт от неё. В голове у меня крутится одна и та же мантра: я не потеряю Бет. Я её не брошу. Я так просто не сдамся.

Я мог бы заехать за ней раньше, но решил проявить уважение и придерживаться первоначального плана: съездить на стадион, принять душ, переодеться и через час забрать Бет. Я изменил только один пункт плана: решил забрать её там, где видел в последний раз. Час назад я видел, как Бет вошла в этот дом вместе с Исайей, который нёс на руках какую-то женщину.

Дать Бет свободу, зная, что она с ним, а не со мной, оказалось одним из самых трудных испытаний в моей жизни. Но я твёрдо решил удержать Бет. Несмотря на то что я наговорил ей, она всё равно – моя девушка.

Бет застывает на месте, увидев меня, стоящего перед дверью моего джипа. Её глаза широко раскрываются, кровь отливает от лица.

– Что ты здесь делаешь?

– Мы собирались поужинать.

Она моргает, Исайя напрягается за её спиной. Возможно, ему хочется подраться, но у меня другие планы.

– Мы можем поговорить, Бет, – я в упор смотрю на Исайю, – наедине?

– Я уйду, только если она меня попросит, – Исайя держится со спокойным бесстрастием, почти дружелюбно, но всё это напускное.

– Исайя, – говорит Бет, – мне нужно с ним поговорить.

Исайя кладёт руку ей на плечо, целует в макушку и смотрит на меня поверх её головы. Чувствую, как к горлу подкатывает желчь. Единственное, что удерживает меня от того, чтобы врезать ему, – это лицо Бет. Её потрясённые глаза распахиваются на пол-лица. Хорошая девочка. Мне нравится, что она не ожидала такой выходки от своего Исайи.

Исайя забирается в ржавый старый «мустанг» и злобно смотрит на меня перед тем, как завести двигатель. Машина оживает с диким рычанием. Исайя сдаёт назад и вылетает с парковки.

Бет прижимает к глазам сжатые кулаки. Миллион вопросов крутится в моей голове, но сейчас главное – спасти нас обоих.

– Я сожалею.

Она медленно опускает руки.

– О чём?

О том, что это обшарпанное, гнусное место – её прошлая жизнь. О том, что она не доверяет мне настолько, чтобы позволить помочь с её проблемами. О том, что был настолько глуп, что считал её обыкновенной избалованной хамкой, живущей за счёт своего дяди. О том, что был таким идиотом несколько недель назад.

– Марк был моим лучшим другом, – говорю я вслух. – Когда он уехал, я чувствовал себя так, будто он увёз с собой часть меня. Когда отец выгнал его, я не мог понять, почему он не может остаться и побороться – если не за себя, то за меня.

Я никогда никому не говорил об этом. Даже Крису или Логану. Бет первая, кто смог выжать из меня нечто настолько важное – настолько личное. Я в полной мере заслужил гнев, который сейчас на меня обрушится.

С тяжёлым вздохом Бет опускается на разбитый бордюр.

– Да я поняла.

Она снова выглядит маленькой и потерянной, и моё сердце рвётся от жалости.

Я сажусь на бордюр рядом с ней, и всё в мире становится правильным, когда она кладёт голову мне на плечо. Обняв её за плечи, я на секунду закрываю глаза, когда она придвигается ко мне своим тёплым телом. Вот это настоящее место Бет – у меня под боком.

– Ты всё время вёл себя как свинья по отношению к Марку, – говорит она.

– Ну да, – запоздалое раскаяние грызёт меня изнутри. – Но что я мог сделать? Это война между ним и отцом. Это они разошлись по разные стороны и ждут, кого я выберу. А мне нужны они оба.

Молчание. Нежный ветерок кружит над парковкой.

– Это моя мама, – говорит Бет с той же грустью, которую я слышал в голосе Скотта, когда он говорил о детстве Бет. – Если тебе вдруг интересно.

– Конечно.

Но я не собираюсь на неё давить. Я легонько провожу пальцем по руке Бет и готов поклясться, что она придвинулась ко мне ближе. Как бы я хотел поцеловать её прямо сейчас. Но не тем поцелуем, от которого оживёт её тело. А таким, который покажет ей, насколько мне не всё равно, поцелуем, в котором отзовётся моя душа.

Бет поднимает голову, и я убираю руку. Ей нужна свобода – значит, мне придётся научиться давать ей свободу.

– Хреново мы с тобой встречаемся, – говорит она.

Я фыркаю. Хреново. Я думал выбрать момент и за ужином вручить ей то, что привёз с собой. Но чему Бет успела меня научить, так это тому, что лучшее – враг хорошего, а подходящий момент никогда не наступает. Поэтому я сую руку в карман, вытаскиваю полоску атласа и кручу ею перед Бет.

– Это мой подарок. Я хотел, чтобы ты сказала «ах!».

Бет смаргивает, потом медленно наклоняет голову влево, не сводя глаз с ленточки. Как парни это делают? Как они дарят подарки девушкам, к которым неравнодушны, и не сходят с ума? Я хочу поразить её настолько, чтобы она осталась на выпускной бал, но ещё больше… я хочу этим подарком доказать, что знаю её, что вижу нечто большее, чем чёрные волосы, пирсинг и рваные джинсы. Я вижу её настоящую – вижу Бет.

– Ты купил мне ленточку, – шепчет она. – Откуда ты узнал?

У меня пересыхает во рту.

– Я видел твою детскую фотографию в кабинете Скотта, и ты сама говорила… тогда, в амбаре.

Её как загипнотизировали.

– Ленточки, – произносит она далёким, отрешённым голосом. – Я и сейчас люблю ленточки.

Плавным, медленным движением Бет протягивает мне руку.

– Завяжи мне.

– Я парень. Я не умею завязывать девочкам бантики.

Бет улыбается озорной улыбкой.

– Просто повяжи мне на руку. Ты, может, не заметил, но я давно не ношу бантики.

Я обматываю длинную атласную ленту вокруг её запястья, с трудом завязываю более-менее приличный узелок, а потом набираюсь смелости и спрашиваю:

– Ну что, ах?

Её молчание меня убивает.

– Да, – отвечает она, замявшись, – ах.

Бет награждает меня редчайшим подарком: её голубые глаза нежны, как море, а улыбка безмятежна, как небеса.

– Поехали ужинать? – спрашиваю я.

Выражение её лица становится чересчур невинным. Она прикусывает нижнюю губу, и я не могу оторвать взгляд от этих губ. Мне невыносимо хочется ещё раз попробовать их на вкус. Где-то глубоко в сознании звенит тревожный звоночек, но мне плевать. Я сделаю всё что угодно, лишь бы она всегда смотрела на меня вот так, как сейчас.

– Вообще-то, – говорит Бет, – у меня есть другая идея.

Отъехав на два квартала от супермаркета, мы оказываемся на несомненной территории уличных банд. Я слышал сплетни насчёт южной части города, но никогда им не верил. Мне казалось, это всего лишь городские страшилки, о которых болтают девчонки на своих пижамных вечеринках. Я сотни раз бывал с друзьями на главных улицах этого района. Ел в ресторанах фастфуда, ужинал с родителями в солидных заведениях. Мне и в голову не приходило, что за красивыми фасадами и ухоженными лужайками вдоль главных улиц лежит мир одинаковых домов-коробок и эстакад, расписанных граффити.

На веранде перед домом Исайя хохочет с двумя латиносами, потом кивает на мой джип, остановившийся на улице позади его «мустанга». Компания разом перестаёт смеяться. Я их отлично понимаю. Я тоже не вижу тут ничего смешного.

– Это дрянное место.

– Они мои друзья, – говорит Бет. – Скотт увёл меня отсюда и даже не дал попрощаться. Ты посиди в машине, ладно? Мне нужно минут двадцать, максимум полчаса. А потом поедем куда-нибудь. Честное слово.

Чёрта с два я отпущу её сюда одну. Я вижу, насколько опасны парни на веранде и вообще весь этот район.

– Я не смогу защитить тебя здесь.

– И не надо. Ты сказал, что подождёшь…

Я перебиваю её:

– Я согласился подождать, когда ты сказала, что хочешь заехать попрощаться с друзьями. Но этот парень – бандит.

Она откидывает голову на подголовник.

– Райан, я, может, больше никогда их не увижу. Пожалуйста, дай мне просто попрощаться.

Только слова «попрощаться» и «больше никогда их не увижу» заставляют меня продолжать:

– Тогда я пойду с тобой.

– Отлично.

Она выскакивает из машины, я иду за ней. Бет может выдумывать что угодно, но я вижу, что здесь она не в большей безопасности, чем я, и буду драться до последнего, прежде чем кто-нибудь её обидит. Мы доходим до веранды, и тут я вижу, что Исайя исчез. Пожалуй, было бы глупо надеяться, что он пошёл спать?

Внутри дом оказался ещё теснее, чем я думал, а я не думал ничего хорошего. Парни и девчонки сидят повсюду: на мебели, на полу, на подоконниках. Некоторые просто стоят у стен. Комната утопает в дыму. Сигаретный дым. И не сигаретный.

Почти все они смотрят на меня, но при этом все продолжают свои разговоры. Парни смотрят оценивающе. Девушки обращают внимание на ширину моих плеч. Некоторые откровенно пялятся на то, что ниже. Бет берёт меня под руку, проводит своим нежным пальчиком по моей щеке, чтобы я наклонил к ней голову.

– Держись поближе ко мне, – шепчет она. – Ни с кем не говори и не пялься. На заднем дворе будет гораздо лучше.

Несколько дней я мечтал о том, что мы с ней снова будем так близки, но сейчас я не могу думать ни о чём, кроме глаз, пристально следящих за каждым нашим движением. Бет отворачивается, крепче сжимает мою руку и ведёт меня через комнату к задней двери кухни.

Рождественские гирлянды развешаны между тремя чахлыми деревьями в узком дворе. В дальнем углу зеленеет клочок газона. Остальной участок – просто земля, поросшая сорняками. Облезлые садовые кресла расставлены в кружок, в центре которого Исайя о чём-то разговаривает с Ноем. Рыжеволосая девушка сидит между Ноем и одним из тех латиносов, которых я видел на веранде.

Увидев Бет, Ной отходит от своей компании. Она отпускает мою руку и падает в его распахнутые объятия. Они шепчутся. Мне не нравится, как он её обнимает, а ещё меньше нравится, что это продолжается так долго. На мой взгляд, это не похоже на проявление братской любви. Я смотрю на девушку. Какого чёрта она сидит тут и радуется, когда её парень обнимает другую?

Отпустив Бет, Ной протягивает мне руку.

– Как дела?

Я беру его руку и с силой пожимаю.

– Ничего. А у тебя?

Когда я сжимаю его руку, Ной с улыбкой сжимает мою в ответ.

– Расслабься, бро. Бет сказала, что ты хороший парень, значит, мы тоже хорошие.

Бет обнимает латиноамериканца и громко смеётся, когда он начинает что-то игриво нашёптывать ей на испанском.

– Это Рико, – говорит Ной. – Расслабься. Мы тебя прикроем.

– Я беспокоюсь за Бет. Ни к чему ей быть здесь.

Ной мгновенно утрачивает свой беззаботный вид.

– Да, – говорит он, – ни к чему.

Бет оборачивается на нас и улыбается мне счастливой улыбкой – я всего несколько раз видел, чтобы она так улыбалась.

– Что это у неё, ленточка? – недоверчиво спрашивает Ной.

Я гордо отвечаю:

– Это я подарил.

– Охренеть, – цедит Ной и почему-то смотрит на Исайю. – Но это ненадолго.

Он возвращается к своей компании и пересаживает свою девушку в гамак, натянутый между двух столбов, врытых в землю. Гамак медленно покачивается туда-сюда, когда они ложатся в него вдвоём. Ной приподнимается на локте и смотрит на девушку.

– Эхо, это Райан. Райан, это моя девушка.

Я понял. Смотри не лезь к моей девушке – а то мало не покажется.

– Приятно познакомиться.

Эхо садится, но Ной обхватывает её за талию и укладывает обратно.

– Бет привела с собой воспитанного парня, – поддразнивает его Эхо. – Видишь, это совсем не сложно.

Ной откидывает её волосы за спину, проводит пальцем вдоль её руки.

– Я тоже воспитанный, детка.

– Нет! – она шлёпает его по руке и смеётся. – Ты невоспитанный!

Меня передёргивает от отвращения, когда я понимаю, что вижу. Руки Эхо покрыты шрамами. Я провожу рукой по лицу. Что с ней случилось? Ной продолжает дразнить Эхо, она продолжает хохотать, но, когда Ной обращается ко мне, я отчётливо слышу в его голосе угрозу.

– Получишь от меня, если будешь так пялиться!

– Ной! – тут же одёргивает его Эхо. – Прекрати.

Бет поворачивается ко мне:

– Я же тебе говорила не пялиться!

– Прошу прощения, – говорю я Эхо.

Она улыбается.

– Вот видишь? Воспитание!

– Ладно, – говорит Бет. – Давай найдём тебе пиво, пока ты не подрался с кем-нибудь.

Бет

Я соскучилась по смеху.

В обычные дни я могу над чем-нибудь слегка улыбнуться. Иногда, гораздо реже, я могу даже усмехнуться. Но я соскучилась по смеху. Настоящему смеху. Когда хохочешь до боли в животе, когда грудь разрывается от хохота, а лицо устаёт от улыбок.

Для большего эффекта Рико встаёт в центр круга, образованного садовыми креслами, и медленно разыгрывает для зрителей историю о том, как этим летом мы с Исайей спасли его от ареста за распитие алкоголя несовершеннолетним тем, что отвлекли двух копов, разыграв нелепую пантомиму.

– Я, такой, сижу под кустом, и если бы копы сделали шаг назад, они бы наступили мне прямо на башку! А Бет стоит прямо передо мной, – Рико давится от смеха. – И, такая, держится рукой за плечо и раскачивает локтем туда-сюда, как маятником. Коп перетрухнул и спрашивает, не нужна ли ей помощь. Решил, что у неё судороги.

Все, включая меня, надрываются от хохота. Отсмеявшись, Рико собирается с силами, чтобы закончить историю.

– А она этак нехотя прерывает молчание и говорит: «Я мим, придурок. А ты думал, зачем я кривляюсь тут?».

Все так и ложатся от хохота, а когда смолкают, хватая ртами воздух, Рико смотрит на Райана.

– Incluso el nino blanco se esta riendo[22].

Я не сильна в испанском, но знаю достаточно, чтобы вычленить слова «белый мальчик» и «смех». Моё сердце трепещет, когда вижу, что Райан в конце концов тоже смеётся. Он вообще очень красивый, но когда смеётся, становится просто неотразимым.

Рико подносит к губам банку пива, пьёт, потом швыряет её через весь двор.

– У меня всё.

Исайя наклоняет кулер.

– У всех всё, чувак.

– Исайя, пошли сходим за добавкой.

Исайя встаёт, а Рико пинает меня по ноге, проходя мимо.

– Ты же с нами, Бет?

Мне легче умереть, чем отказаться.

– Я должна быть дома вовремя.

Я украдкой кошусь на Райана. Сегодня он узнал обо мне что-то такое. Улыбка сбегает с моего лица, когда я вспоминаю истории, о которых тут только что говорили. Вот чёрт. Меня тошнит. Приводы в полицию. Тусовки. Он сидел и слушал это всё. Я чувствую спазм в желудке. Теперь он знает, кто я такая.

– Бет, – говорит Исайя. Он ждёт, пока я не подниму на него глаза. – Останься ещё не на долго. До дома ты будешь как стёклышко.

– Исайя, – останавливает его Ной.

Исайя никогда не сделает мне ничего плохого. Если он сказал, что я приду в себя через час, значит, так оно и будет. Он знает, как я истосковалась по тусовкам. Из дома доносится оглушительный грохот. Я знаю этих людей. Райан – нет. Я не могу оставить его здесь без присмотра.

– Нет, я пас.

– Как хочешь.

Рико уходит в дом. Исайя продолжает смотреть на меня со странным блеском в глазах. Потом он резко разворачивается и, не говоря ни слова, уходит следом за Рико.

В гамаке Ной принимается целовать Эхо. Теперь эти двое растворятся друг в друге до конца вечера, а Исайя вернётся минут через десять, не раньше. Вечерок получился забавный, но при этом у меня такое ощущение, будто меня втянули в невидимый поединок. Райан – по одну сторону от меня. Исайя – по другую. Довольно странно очутиться между своим лучшим другом и парнем, который мне по-настоящему нравится.

Почему Исайя не понимает, что мы с ним – просто друзья? Только друзья. Надо будет поговорить с ним до отъезда. Нужно всё выяснить и расставить все точки над «и». По правде говоря, я просто хочу услышать, что он ничего такого не имел в виду и всегда будет моим лучшим другом.

Райан встаёт, потягивается и идёт к дереву, растущему в дальнем конце участка. Я оглядываюсь через плечо на дом. Целый вечер я старалась, чтобы Исайя поменьше обращал внимания на Райана, но нужно подумать и о Райане. Тем более что Исайя ушёл и вернётся ещё нескоро. Рико никогда не торопится.

Я иду за Райаном.

– Необязательно уходить из-за Ноя и Эхо. Их сложно смутить.

Сотни рождественских огоньков свисают с дерева. Загорелая кожа Райана красиво сияет в их свете.

– Я ушёл не из-за них.

Я приподнимаю бровь.

– Тогда из-за чего же?

Он наклоняет голову, его взгляд нежно скользит по мне.

– Ты красивая, когда смеёшься.

Кровь приливает к моим щекам, я отвожу глаза. Райан протягивает руку и дотрагивается до меня. Его пальцы касаются моей шеи, под их лёгким прикосновением моя кровь закипает.

– Тебе нужно чаще смеяться, – говорит он.

Я сглатываю ком.

– У меня не так уж много поводов для смеха.

– Я смогу это изменить.

Райан вторгается в моё личное пространство и всем телом прижимается ко мне.

Я глубоко вдыхаю восхитительный запах земли после дождя.

– Ты так хорошо пахнешь.

Его руки скользят вдоль моей спины, зарываются в волосы. Мурашки возбуждения пробегают по моему телу.

– Ты тоже. От тебя пахнет розами.

Сначала я громко фыркаю при мысли о том, что от меня может так нежно пахнуть, потом поспешно прикусываю губу, чтобы не вести себя как глупая девчонка.

– Такого мне ещё никто не говорил.

Райан улыбается своей восхитительной улыбкой с ямочками, и я чувствую сладкое покалывание во всём теле, до самых кончиков ног. Эта улыбка для меня, только для меня.

– Я хочу сказать тебе ещё очень много всего, Бет. И я очень хочу быть первым, кто скажет тебе это.

Его глаза блестят от желания. Я не раз видела такие взгляды у других парней, но с Райаном всё иначе. Его взгляд гораздо глубже, значительнее, как будто он смотрит мне в душу.

– Я хочу тебя поцеловать, – шепчет он. – А ты хочешь?

Моё сердце колотится ещё быстрее. О, Райан умеет целоваться. Той ночью я долго не спала, снова и снова вспоминая прикосновение его губ. Его поцелуи сильные, как он сам, властные и требовательные. В амбаре Райан говорил мне приятные слова, он прикасался ко мне так, как я только мечтала, чтобы однажды кто-нибудь ко мне прикоснулся… Мои пальцы зарываются в его густые волосы.

– Да.

Райан наклоняет голову, я закрываю глаза. Кажется, что воздух наэлектризован – так нас тянет друг к другу. Сейчас. Сейчас я поцелую Райана, и не под кайфом.

– Блин, Бет! – выплёвывает Исайя из-за моей спины.

Я резко оборачиваюсь и едва успеваю увидеть, как он вылетает через заднюю калитку в переулок. Ной спрыгивает с гамака и бежит за ним. Мне нужно бежать за Исайей, а не за Ноем. Я делаю несколько шагов, но останавливаюсь как вкопанная, услышав доносящийся из дома хохот. Я не могу бросить Райана здесь одного.

– Ной!

– Иди домой, Бет, – бросает он, быстрым шагом направляясь через сад к калитке. – Возвращайся в Гровтон и больше не приезжай.

Мы с ним об этом договорились. Когда мы обнимались и просили друг у друга прощения, Ной разрешил мне остаться на вечеринке с тем условием, что потом я уеду и больше никогда сюда не вернусь. Мне было нетрудно дать ему слово, ведь через несколько недель я свалю отсюда навсегда.

– Я не могу так его оставить.

Потому что сегодня я вижу Исайю последний раз в жизни.

– Вали отсюда, – говорит Ной.

– Нет! – я хватаю его за руку и забегаю вперёд. – Нет! Он на меня злится! Я знаю, ему не нравится, когда я встречаюсь с другими, но Райан не просто случайный парень. Я должна это ему объяснить, он поймёт.

И ещё я должна объяснить Исайе, что он вовсе меня не любит.

– Но я не могу побежать за Исайей и оставить Райана здесь. Ты же знаешь, что будет, если Рико или его дружки увидят его тут без меня.

Ной трёт глаза. Да, знает. Райан не из наших, и, значит, ему тут же наваляют. Ной машет, чтобы я шла за Исайей.

– Пятнадцать минут, Бет. Ты слышала? Это всё. Потом ты вернёшься в Гровтон и навсегда покончишь со здешней жизнью.

Я оборачиваюсь и ищу глазами Райана, который стоит неподалёку, засунув обе руки в карманы. В его карих глазах, всего несколько секунд назад светившихся обещанием, теперь стоит боль.

– Райан, – торопливо бормочу я. – Он мой лучший друг, он огорчён и…

– Иди к нему, – Райан скрещивает руки на груди. – Только не морочь мне голову и не ври, если на самом деле ты хочешь быть с ним.

– Что? – я отчаянно трясу головой. – Нет! Исайя и я… Да нет же, у нас с ним совсем не то…

Но я не могу стоять тут и спорить с Райаном из-за его дурацкой ревности, когда моему лучшему другу так плохо! Я пробегаю мимо Ноя и несусь в переулок. Я успеваю пробежать всего несколько шагов в кромешной тьме, когда меня хватают сильные руки.

Я набираю воздух, чтобы заорать, но меня останавливает знакомый голос.

– А ты изменилась.

В подтверждение своих слов Исайя трясёт у меня перед лицом моей рукой, перевязанной розовой ленточкой Райана.

– Ты тоже. Тот Исайя, которого я знала, уехал бы со мной и с моей мамой, если бы я попросила! А ты бросил мою маму с Трентом, и он сломал ей руку! Я тебя не узнаю. Раньше ты всегда обо мне заботился!

Кровь грохочет у меня в ушах, я вырываюсь из рук Исайи.

Уличный фонарь на столбе моргает, и с каждой вспышкой света я вижу смесь гнева и печали на лице Исайи.

– Раньше ты позволяла мне заботиться о тебе. Теперь ты нашла какого-то грёбаного качка, который выполняет твои приказы.

Слепящая вспышка бешенства пронзает меня.

– Не смей впутывать сюда Райана! Это ты психуешь, как девчонка перед месячными. Сначала ты хотел сбежать со мной. Потом вдруг отказался. Потом обещал сбежать со мной после того, как я окончу школу. Потом талдычил, что я должна жить в Гровтоне. А потом сказал, что любишь меня, хотя мы оба прекрасно знаем, что это не так!

Моё сердце чуть не выпрыгивает из груди, когда Исайя вдруг разворачивается и начинает дубасить кулаками по сетчатому забору. Металлическая проволока дребезжит под его ударами.

– Чёрт тебя возьми, Бет!

Он вцепляется руками в сетку и сгибается пополам, как будто его сейчас вырвет. За все четыре года нашего знакомства я ни разу не видела его таким. У меня руки трясутся.

– Я не понимаю, Исайя.

Он тихо матерится себе под нос.

– Я люблю тебя.

У меня кровь стынет в жилах. Он сказал это – снова.

– Нет, не любишь.

Исайя стремительно оборачивается и берёт в руки моё лицо. Но я не чувствую тепла. Я ощущаю только ледяной холод. Холод и смущение. Он наклоняет голову, приближает своё лицо к моему.

– Я люблю тебя с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать. Я не решался признаться тебе, поэтому появился этот скотина Люк. Ты была настолько не в себе после него, что я поклялся защищать тебя до тех пор, пока ты не сможешь меня выслушать. Скажу сейчас: я тебя люблю.

У меня сводит дыхание. Боже, я не могу вздохнуть. Помоги же мне, помоги мне дышать.

– Ты – мой лучший друг.

– А ты – мой. Но я хочу от тебя большего и прошу… я умоляю тебя о большем.

В горле першит, я чувствую, как оно медленно опухает.

– Но ты же мой лучший друг.

Его пальцы нежно скользят по моей щеке.

– Если ты хочешь уехать – я уеду с тобой. Я увезу тебя прямо сейчас. Сядем в мою машину, заберём твою мамашу и никогда не оглянемся назад. Хочешь? Как ты хочешь. А не как я. Я сделаю всё, что ты хочешь. Всё, что тебе нужно. Только скажи мне эти слова. Пожалуйста, скажи.

Я люблю его.

Вот эти слова. Я прижимаю ладони к груди Исайи. Его сердце бьётся всё в том же спокойном ритме, от которого давно зависит моя жизнь. Исайя – моя скала. Канат, который держит меня, когда я готова рассыпаться на части. Якорь, который не даёт мне уплыть, когда я захожу слишком далеко.

– Я тебя люблю.

Исайя упирается подбородком в грудь, а я с трудом делаю вдох, когда он откашливается.

– Скажи это всерьёз.

Я хочу вытереть подступающие слёзы, но не могу, потому что Исайя не выпускает из рук моё лицо. Мы с ним не разговаривали несколько недель, но в глубине души я всегда знала, что эта ссора только на время. Сейчас я чувствую это с особой силой, а значит, наше прощание должно быть настоящим. Я не могу его потерять. Не могу.

– Я говорю всерьёз. Я тебя люблю.

Как друга. Как моего лучшего друга. До Гровтона я не знала, что такое любовь, но теперь… я и теперь не понимаю этого. Но я точно знаю, что это не пустота и не потакание парням, которые всего лишь хотят меня… Ещё я знаю, что любовь бывает разная и моё отношение к Исайе… оно совершенно не похоже на то, что я испытываю к Райану.

Исайя прижимается лбом к моему лбу.

– Скажи, что любишь меня, как его. Скажи, что любишь меня так же сильно, как его.

Райан. Неужели я его люблю? От этой мысли меня бросает в панику. При одном звуке его имени моё сердце подпрыгивает в груди. Мне нравятся ощущения, которые пробуждает во мне Райан. Нравятся его слова. Нравится, как он касается меня. Нравится даже то, как я краснею под его взглядом.

Но скоро мне придётся бросить Райана, чтобы защитить мать. Если я произнесу нужные слова, Исайя уедет со мной.

– Исайя, я…

Как-то раз я всерьёз подумала, что влюбляюсь в Исайю. Однажды Эхо обняла его, а он радостно обнял её в ответ. Я сама не ожидала, что это вызовет у меня такую мучительную вспышку ревности. Но я ошиблась. Это была не любовь. Я просто боялась Эхо. Боялась перемен, которые она принесла в нашу жизнь. Я слишком поздно поняла, что эти перемены всё равно случились бы, даже без Эхо.

Я смотрю в его серые глаза. Исайя ошибается, он меня не любит. По крайней мере, так, как он думает. Правда здесь – в его глазах. Он не смотрит на меня так, как Ной смотрит на Эхо или Крис на Лейси. Он не смотрит на меня так, как Райан…

– Я тебя люблю…

Я люблю его надёжность, его спокойствие. Люблю его голос и его смех. Люблю его постоянное, неизменное присутствие рядом. Но если случится конец света, то я бы хотела встретить его не с ним. Я люблю его так сильно, что понимаю: он достоин девушки, чьё сердце будет замирать от каждого его взгляда. Он достоин девушки, которая полюбит его по-настоящему.

– …как друга. Так же, как ты меня любишь.

Исайя мотает головой, как будто от этого мои слова перестанут быть правдой.

– Ты ошибаешься.

Он прикасается губами к моему лбу. Я комкаю в кулаке его майку, чувствую, как у меня дрожит нижняя губа. Я его теряю. Я теряю своего лучшего друга.

– Нет, – отвечаю я. – И однажды ты сам это поймёшь.

– Если ты передумаешь…

Он произносит это так безнадёжно, что часть меня умирает от боли за него. Он снова дотрагивается губами до моего лба, на этот раз дольше и жарче. Потом он отворачивается и уходит, растворившись в темноте.

– Я не передумаю, – шепчу я.

Потом закрываю глаза и от всего сердца желаю, чтобы поскорее настал тот день, когда передумает Исайя.

Райан

Бет попросила дать ей время. Сколько ей понадобится? День? Неделя? Несколько часов? Любой срок покажется вечностью, если у девушки, в которую влюблён, стоят слёзы в глазах. Я не видел её со вторника. Завтра у нас родительское собрание. Сегодня воскресенье, и мои родители устраивают барбекю для мэра, членов городского совета и других друзей нашей семьи. Я приоделся и идеально исполняю свою роль.

Идеальный.

Лейси обозвала меня идеальным, когда объясняла, почему никогда не могла по-настоящему прижиться в Гровтоне.

Идеальный.

Бет швырнула это слово мне в лицо, когда на спортивном классе отказалась делать прыжок доверия.

Идеальный.

Гвен только что произнесла это слово, рассказывая, как ей хочется, чтобы мы с ней вместе вышли на поле в выпускной вечер.

Идеальный.

Глядя на наш задний двор, я не вижу ничего, кроме тоскливой идеальности. Идеально подстриженная трава – ровно три дюйма высотой, не больше и не меньше. Кусты в идеальной форме идеальных шаров. Горшки с осенними хризантемами расставлены по периметру патио на идеальном расстоянии, в один фут друг от друга. Идеальные люди, которые выросли в этом городке и идеальной поступью следуют по стопам своих идеальных родителей.

На другом конце стола мама едва заметно кивает в сторону Гвен. Я мгновенно схватываю намёк и поворачиваюсь к моей «даме». Гвен награждает меня улыбкой, которая пополняет бесконечный список всего идеального в нашем патио.

– Разве это будет не потрясающе, Райан?

Нет, я не вижу ничего потрясающего в том, чтобы в выпускной вечер выйти на поле под руку с ней. Я хочу разделить этот вечер с Бет.

– Не думаю, что нам стоит обсуждать, с кем идти на вечер.

Гвен пропускает мои слова мимо ушей.

– Ты не нальёшь мне воды?

Я беру кувшин, стоящий в центре стола, и исполняю её просьбу. В этом заключаются мои обязанности, мой долг перед родителями. Сегодня я должен наполнять стакан Гвен, заменять её тарелки и развлекать её за ужином. Меня охватывает пугающее ощущение дежавю. Именно так мы с Гвен когда-то начали встречаться.

Мать Гвен отпивает глоток вина. Её лицо выглядит ещё более подтянутым, чем прошлой осенью.

– Нам нужно принять решение относительно Эллисон Риск и церковного комитета.

Мама теребит жемчужное ожерелье. Она ненавидит принимать неприятные решения.

– Эллисон – очень милая молодая женщина.

– То есть ты высказываешься за её кандидатуру, Мириам? – спрашивает мать Гвен.

Мама наливает себе вина в пустой стакан для воды, что совершенно необычно для неё.

– Даже не знаю. Риски всегда считались людьми опасными. Ты же помнишь родителей Скотта? Его отец был запойным алкоголиком, да и мать ничуть не лучше.

– Но Скотт – это не его родители, – говорю я.

И все за столом поворачиваются ко мне. Мама бросает на меня предостерегающий взгляд, но отец накрывает своей рукой её руку, прося не вмешиваться. Мама выдёргивает кисть.

Я продолжаю:

– Он стал лучшим бейсболистом, который когда-либо играл за «Янкиз» в последние двадцать лет. Разве справедливо наказывать жену Скотта за ошибки его родителей?

На последней фразе отец чуть прищуривает глаза. Это предостережение, совет мне не заходить слишком далеко.

– Скажу откровенно, – говорит мать Гвен. – Я обожаю Эллисон, но меня очень беспокоит её племянница.

– Почему же? – спрашивает мама, а я цепенею. – Ты слышала о ней что-то?

– О да. Я слышала, что она курит, проявляет неуважение к учителям и сквернословит. Мы не можем потворствовать такому поведению, а включение Эллисон в комитет неизбежно скажется на жизни всей нашей церковной общины. Всё это чрезвычайно печально, ведь Эллисон просто прелесть, но её племянница… – мать Гвен перебирает пальцами в воздухе, – настоящая дикарка. Теперь понятно, что эта девочка вопреки нашим ожиданиям не уехала со Скоттом после инцидента с её отцом, и видите, к чему это привело?

Я мгновенно настораживаюсь. Люди, сидящие за нашим столом, знают о том, что произошло с Бет. Я разрываюсь пополам. Одна часть меня хочет встать на защиту Бет. Второй не терпится узнать, что же случилось с ней в детстве. Если я сейчас открою рот, то потеряю возможность узнать правду.

– Лиза, – вмешивается отец Гвен, – я не могу допустить, чтобы здесь распускали сплетни о ребёнке.

Миссис Гарднер вспыхивает до корней волос и натужно улыбается.

– Я не сплетничаю, к тому же она уже давно не ребёнок! Церковный комитет – это лишь часть гораздо более серьёзной проблемы. Меня очень тревожит влияние этой девочки. Я боюсь, все настолько попали под обаяние её знаменитого дяди, что не видят угрозы, возникшей перед нами. Ты же не хочешь, чтобы твоя дочь сквернословила, курила и дерзила учителям?

– Не думаю, что такое возможно, – отзывается мистер Гарднер.

– Почему же? – парирует его жена. – Старшеклассники уже выдвинули кандидатуру Бет в королевы выпускного бала, а Райан так вообще встречается с ней!

Я каменею. Мне и в страшном сне не могло присниться, что мои родители узнают об этом вот так.

– Что? – резкий и раздражённый вопрос моей матери заставляет всех притихнуть.

Я бросаю быстрый взгляд на Гвен. Бледная, с широко открытыми глазами, она сидит совершенно неподвижно и смотрит на остатки кордон-блю на своей тарелке.

Её мать с трудом прячет торжество за бокалом вина.

– Ах, дорогая Мириам, я была уверена, что Райан тебе всё рассказал, – она накрывает рукой руку Гвен. – Прости меня, милая. Я же не знала, что это был секрет!

Мама кладёт салфетку на стол.

– Кому предложить десерт?

Я встаю, мне нужно немедленно унести отсюда ноги.

– Я принесу.

Мама кивает и снова опускается на своё место. Но тут Гвен неожиданно вскакивает со стула и бросается ко мне.

– А я помогу!

Я не могу смотреть на неё, поэтому резко поворачиваюсь и иду на кухню. Торопливый цокот каблучков Гвен сообщает, что она ни на шаг не отстаёт от меня.

– Райан! – говорит она, как только мы скрываемся в доме от всех любопытных ушей. – Райан, прости меня. Я и подумать не могла, что моя мама так унизит тебя! Но поверь, это не моя вина. Откуда я могла знать, что ты держишь Бет в секрете?

– Я не держу! – рявкаю я.

Гвен кажется мне незнакомкой на этой кухне. Может быть, потому, что я никак не привыкну к серым стенам, гранитным столешницам и шкафам из красного дерева. А может быть, потому, что я никогда не знал её на самом деле.

Она скрещивает руки на груди, её красное платье без рукавов колышется от этого жеста.

– Вот только не надо мне сказки рассказывать! Опомнись, Райан, твои родители никогда её не примут – и будут правы.

– Ты не знаешь Бет.

Да, я в полной мере осознаю иронию ситуации. Те же самые слова Лейси однажды сказала мне.

Гвен мгновенно теряет весь свой идеальный лоск и делает нечто совершенно нехарактерное для себя: обессиленно опирается на кухонную стойку.

– Я знаю гораздо больше, чем ты думаешь. И уж точно больше, чем знаешь ты.

Она замолкает и принимается нервно ломать пальцы. В чём дело? Гвен никогда не нервничает.

И тут я замечаю пустое место на её пальце. Кольцо Майка исчезло.

– Я люблю тебя! Я всегда тебя любила, – Гвен не отрывает глаз от серого кафельного пола. – Но ты по какой-то нелепой причине бегаешь за ней. Я думаю, ты был прав тогда, на поле: я сама не разобралась в том, что мне нужно от тебя. Возможно, мы расстались только потому, что я плохо старалась.

Я морщу лоб. Если бы она сказала это шесть месяцев назад… Я трясу головой. Нет, это всё равно ничего не изменило бы. То, что я чувствую к Бет, в сотни раз сильнее того, что я когда-либо испытывал к Гвен.

– У нас всё равно ничего бы не вышло.

Гвен выпрямляется и вздёргивает подбородок.

– Ты вообще всё и всех неправильно понимаешь! Меня. Бет. Всё! Я думаю, ты сам чувствуешь, что вы с Бет не подходите друг другу, вот почему ты не стал рассказывать о ней родителям. Но не волнуйся, Райан. Я уже поняла, в чём была неправа, и можешь мне поверить: второй раз это не повторится.

Быстрым грациозным движением Гвен хватает со стойки пирог и выплывает из двери кухни. Я шумно выдыхаю и откидываю голову. Я ей-богу понятия не имею, что это было, но всем своим существом чувствую: ничего хорошего в этом нет – и скоро мне представится возможность убедиться в этом на собственной шкуре.

Бабушка оставила маме в наследство стенные часы с маятником. Сейчас они висят на стене за спиной у мамы. Часы тикают с каждым взмахом маятника. Сейчас девять вечера. Последние гости ушли час назад. Наверное, сейчас мне следует гадать, зачем родители позвали меня сюда, тем более что ради такого случая они оба согласились находиться в одном помещении. Но вместо этого я гадаю, о чём сейчас думает Бет.

Мама сидит за кухонным столом напротив меня, а отец прислонился спиной к двери, ведущей в столовую. Температура, как всегда, приблизительно около точки замерзания.

– Миссис Роув всё ещё рассчитывает, что ты примешь участие в литературном конкурсе, – говорит отец.

Я поднимаю на него глаза.

– Я думаю об этом.

– Тут не о чем думать! В эти выходные ты играешь с «Иствик», и эта игра имеет решающее значение для рейтинга команд на весенний сезон.

«Иствик» – единственная команда, которая выиграла у нас в прошлом весеннем сезоне.

– В понедельник мы играем с «Нордсайтом», у них нет ни одного поражения в этом году. Думаю, тренер захочет, чтобы я играл.

– Возможно, – соглашается отец. – Думаю, ты сможешь сыграть пару иннингов и в понедельник тоже. Но я считаю, что в выходные ты должен выиграть.

Мама выпускает из пальцев ожерелье.

– Я разговаривала с миссис Роув на прошлой неделе. Она считает, что Райан исключительно талантлив.

– Так и есть, – говорит отец. – В бейсболе.

– Нет! – огрызается мама. – Как писатель!

Папа трёт рукой глаза.

– Райан, объясни своей матери, что тебя не интересует вся эта писанина.

– Райан, передай своему отцу, что говорит миссис Роув. Расскажи ему, как ты любишь её уроки.

Я чувствую, как мои плечи сами собой напрягаются от гнева. Терпеть не могу их постоянные ссоры. Терпеть не могу, что сегодня я стал причиной их ссоры. Терпеть не могу, что они ссорятся из-за меня. Но больше всего я не могу терпеть, когда кто-то решает за меня.

– Я люблю бейсбол.

Папа громко выдыхает.

– И люблю писать. Я хочу принять участие в конкурсе.

Отец еле слышно ругается и идёт к холодильнику. Я поворачиваюсь на стуле в его сторону.

– Раньше ты никогда не позволял мне отказываться от состязаний, я сам не хочу сдаваться без боя. Я пропущу всего одну игру. Тем более что это игра в перерыве между сезонами. Будь сейчас весенний сезон, разговор был бы другой!

Отец открывает бутылку пива и поворачивается ко мне.

– Что будет, если ты выиграешь этот конкурс? Ты собираешься променять возможность стать питчером лучшей команды штата на какой-то жалкий клочок бумаги с поздравлениями?

– Я просто хочу узнать, чего я стою.

– Боже мой, Райан! Зачем? Какая разница, хорошо ты пишешь или нет?

– Мне предложили возможность получить спортивную стипендию и играть за команду университета.

Отец в упор смотрит на меня, посудомойка включается на полоскание.

– Ты ведёшь переговоры с рекрутерами за моей спиной?

Да. Нет.

– Рекрутер говорит здравые вещи. Он сказал, что университетские тренеры помогут мне с техникой, покажут, как улучшить подачи. Они оплатят моё обучение, так что я буду тренироваться бесплатно. А после четырёх лет учёбы и тренировок я уйду в профессионалы.

Отец всплёскивает руками, пиво выливается из бутылки.

– А если ты получишь травму? А если вместо того, чтобы улучшить, ты просто-напросто загубишь свой дар? Ты – питчер, Райан. И сейчас лучшее время для того, чтобы добиваться исполнения своей мечты.

– Но если…

Он решительно пересекает кухню и с грохотом ставит своё пиво передо мной.

– Мне напомнить тебе, сколько денег мы с матерью вложили в тебя? Думаешь, твой тренер, которому мы платим вот уже несколько лет, обходится нам дёшево? Думаешь, твоя экипировка, джип и всё прочее – это всё бесплатно?

Меня обжигает боль, как будто он меня ударил.

– Нет. Я не думаю, что это бесплатно. Я предлагал найти работу.

– Я не хочу, чтобы ты искал работу, Райан! Я хочу, чтобы ты нашёл применение своему таланту! Я хочу, чтобы ты прославил имя нашей семьи. Я хочу знать, что годы, на протяжении которых мы с твоей матерью приносили финансовые и эмоциональные жертвы, не были потрачены впустую!

Мама спокойно кладёт руки перед собой на стойку.

– У него есть талант, Эндрю. Тебя злит, что он хочет не то, чего хочешь ты. Ты злишься, что он выбирает нечто иное.

– Бейсбол – вот чего он хочет! – отец с такой силой стискивает рукой спинку стула, что костяшки белеют.

– Ты понятия не имеешь, чего хотят в этой семье!

Голос отца начинает дрожать.

– Чего же ты хочешь, Мириам? Скажи мне, что наконец сделает тебя счастливой? Ты всегда хотела, чтобы я выставил свою кандидатуру на пост мэра, – отлично, я это сделал. Ты всегда хотела, чтобы я расширял свой бизнес, – я это делаю. Я делаю всё, чтобы ты была довольна! Просто скажи мне, чего ты хочешь!

– Я хочу вернуть свою семью! – вскрикивает мама.

В последние месяцы мама держалась с отцом грубо или насмешливо. Но за все семнадцать лет своей жизни я ни разу не слышал, чтобы она кричала.

Лицо отца искажается от шока.

– Но это невозможно! Ты хочешь, чтобы наши друзья узнали, что твой сын – гей? Ты хочешь, чтобы в церкви узнали, что твой сын – гей?

– Но мы могли бы поговорить с Марком. Возможно, если он согласится держать это в тайне…

– Нет! – ревёт отец.

Я откидываюсь на спинку стула, сейчас они оба мне противны. Я сам себе противен. После отъезда Марка я был настолько оглушён тем, что он нас бросил, что никогда не прислушивался к тому, о чём говорили родители. Но сейчас я понял, что и Марка я тоже не слушал. Неудивительно, что он уехал. Разве можно жить среди такой ненависти?

Меня охватывает тошнота, голова идёт кругом. Неужели Марк мог подумать, что я думаю так же, как и они?

Отец с грохотом задвигает стул под стол, решительно поворачивается к двери.

– Марк сделал свой выбор. Сегодня ты хотела поговорить с Райаном – отлично, говори. Я буду у себя в кабинете.

Мама тоже встаёт.

– Он должен услышать это от тебя.

Отец останавливается в дверях, оборачивается и смотрит на меня.

– Весной я начинаю свою кампанию по выдвижению на пост мэра. Мы с твоей матерью категорически против того, чтобы ты встречался с Бет Риск. Дружи с ней в школе на здоровье, но сейчас нам меньше всего нужна дурная репутация, а эта девочка может создать проблемы. Ты меня понял?

Я честно пытаюсь осознать услышанное. Отец баллотируется на пост мэра. Мама хочет, чтобы Марк вернулся домой. Я предал своего брата. Они оба хотят, чтобы я бросил Бет.

– Ты всегда говорил, что не хочешь быть мэром.

Но этого хочет мама. Её отец был мэром. Её дед был мэром. Это традиция, которую моя мама всегда мечтала продолжить.

Мама с папой не смотрят друг на друга, судя по всему, ни один из них не собирается обсуждать со мной это решение.

– Что касается Бет… – начинаю я.

Но отец не даёт мне договорить.

– Мы категорически запрещаем тебе с ней встречаться.

– Тебе стоит возобновить отношения с Гвен, – говорит мама. – Её отец согласился поддержать твоего отца.

Я встаю, стул летит в сторону, мама морщится от грохота. Я смотрю на родителей, ожидая, что кто-нибудь из них сейчас объяснит мне, что всё это значит. Они оба молчат, и я наконец-то понимаю, почему Марк уехал.

Бет

У меня нет куртки. И никогда не было. Я всегда говорила Исайе и Ною, что температура тела у меня автоматически повышается, когда температура воздуха падает. Но в Кентукки осенняя погода бывает стервозной. Днём жара. Вечером холод. Сегодня утром скользкая утренняя роса на выгоне у Райана промочила мне кеды насквозь. Ничего нет хуже, чем холодные мокрые ноги.

Я резко одёргиваю себя и останавливаюсь. Хуже – потерять лучшего друга. Я пережидаю боль и иду дальше. Когда-нибудь Исайя поймёт, что мы с ним – только друзья. Когда-нибудь он меня разыщет, даже на берегу океана. Такая дружба, как у нас, так просто не умирает.

Сегодня в школе родительское собрание, и я не знаю лучшего способа занять свободный день, чем провести его с Райаном. Честно говоря, я не знаю лучшего способа провести любой день. Время, отведённое нам с Райаном, стремительно тает, и я хочу быть с ним как можно чаще.

Бум. Я впервые услышала этот звук, когда вошла в лес. Он повторяется каждые несколько секунд. Бум. Вместо того чтобы направиться прямиком к дому Райана, я решаю пойти на звук и с радостью убеждаюсь, что поступила правильно, когда вижу прекрасное бронзовое тело, сияющее на солнце. Райан, одетый в одни спортивные штаны, разворачивается и бросает мяч в красную мишень, нарисованную на доске. Бум. Мяч попадает точно в середину мишени.

– А ты ещё удивляешься, почему люди считают спортсменов тупыми, – говорю я.

Райан оборачивается и широко распахивает глаза, а я продолжаю:

– На улице пятьдесят градусов[23], а ты без рубашки.

Холодный ветер гуляет по выгону, мои руки давно покрылись гусиной кожей. Да, приветствие получилось так себе, ведь теперь я не могу даже потереть их, чтобы мои слова не показались лицемерием или насмешкой.

Райан поднимает с земли майку и идёт ко мне. Утреннее солнце рельефно освещает тугие шоколадные плитки мышц на его животе. Моё сердце трепещет, как птица, отряхивающая крылья от воды. Боже, он просто великолепен. Сексуальный. Ослепительный. Мечта. Слишком идеальный для такой, как я.

– Решил остыть немножко, – говорит Райан.

Я так загляделась на его тело, что не сразу вспоминаю, о чём говорила. Райан лукаво улыбается мне, а я, к своему стыду, тут же заливаюсь краской. Что со мной такое? Почему я всё время краснею?

Райан откровенно любуется моими пылающими щеками, и моё сердце снова пускается вскачь.

– Обожаю, когда ты так делаешь, – говорит он.

«Соберись, Бет! Ты здесь не за этим». За последние два месяца Райан узнал обо мне достаточно всякого дерьма, но почему-то продолжает смотреть на меня как на принцессу. Он настоящий принц. Но я никакая не принцесса. Я не принцесса, зато я могу помочь ему стать счастливым, пусть даже потом навсегда исчезну из его жизни.

Райан убирает руку, но по-прежнему стоит мучительно близко ко мне – и по-прежнему без майки.

– Ты никогда не устаёшь от своего бейсбола? – спрашиваю я.

– Нет, – Райан наконец-то натягивает майку. – Каждое утро я просыпаюсь в шесть, пробегаю две мили, потом бросаю мяч. И мне никогда не надоедает.

Этот распорядок ему подходит. Идеально. Но потом я вспоминаю, как он сидел за компьютером. Его пальцы, порхающие по клавиатуре. Его глаза, обращённые в мир, существующий в его воображении.

– Ты пишешь каждую ночь?

Райан зарывается пальцами в мои волосы, приподнимает пряди. Ласка, от которой у меня обычно сладкие мурашки бегут вдоль позвоночника, теперь пугает. Райан прищуривает глаза, разглядывает корни моих волос, и я точно знаю, что он видит: полдюйма светлого золота.

Он отводит глаза и старательно делает вид, будто не заметил никакого уродства.

– Ты имеешь в виду тот короткий рассказ для конкурса? Да, пишу каждую ночь, – он пожимает плечами и смотрит себе под ноги. – Знаешь, я думаю, что буду делать это и после того, как допишу рассказ. Наверное, возьмусь за другой.

Здорово. Вот это воспоминание я увезу с собой: Райан, кидающий мячи по утрам и уходящий с головой в мир прекрасных слов по ночам. Я ковыряю землю носком ботинка.

– У тебя есть планы на сегодня?

– Есть, но только для нас обоих.

Я пытаюсь спрятать улыбку, но у меня ничего не получается.

– Иди переоденься и заезжай за мной через час.

Пальцы Райана скользят по моей руке, гладят розовую ленточку, всё ещё повязанную на запястье.

– Слушаюсь, мэм.

Райан

– Ты трусишка, – моя черноволосая беда рыщет по территории кампуса университета Кентукки. – Ты можешь ехать на машине через выгон, но не можешь повидаться с родным братом!

– Это разные вещи, – уточняю я. – По выгону я ехал на спор.

На территории кампуса студентов-спортсменов я всё время пытаюсь загородить собой Бет, которая разыскивает комнату моего брата. Сегодня на ней хлопчатобумажная майка, которая не только туго облегает её стройное тело, но и заканчивается на полдюйма выше пояса её джинсов с заниженной талией. Учитывая, как её гладкая кожа будоражит меня в самых правильных – то есть, простите, неправильных – местах, я готов поспорить на свой джип, что наряд Бет вряд ли получил одобрение Скотта. Не поймите меня неправильно, мне он нравится, но меня напрягает, что моё мнение разделяют все парни, снующие по кампусу. Бет – моя девушка, и я хочу быть единственным, кто не может отвести от неё глаз.

Моя девушка. Пока неофициально, но сегодня утром, садясь в мой джип, Бет сказала три главных слова.

– Я рассталась с Исайей.

Это значит, теперь она со мной, а не с ним. Сегодня днём я попрошу Бет признать это.

Она тычет пальцем в книгу.

– Есть! – Бет записывает номер комнаты Марка на своей ладони. – Спорим, тебе слабо́ поговорить со своим братом?

– Что ты понимаешь в спорах?! – говорю я, прожигая взглядом какого-то наглеца, засмотревшегося на талию Бет. – Ты не можешь вызвать меня на «слабо», если я не отказался от предыдущего спора.

Она изгибает бровь.

– Хочешь поговорить о семантике?

Я кладу руку на её бедро и прижимаю к стене.

– Это слишком умное слово, Бет. Может, объяснишь?

Она лукаво улыбается, в её глазах появляется откровенное желание, но вместо того, чтобы раствориться во мне, как я готов раствориться в ней, Бет отталкивает меня и подныривает под мою руку. Какой-то парень выходит из корпуса, и Бет бросается к двери, чтобы успеть войти прежде, чем она снова захлопнется.

– Тут и объяснять нечего! Ты, наверное, дурачок, если надеешься выпутаться с помощью болтовни.

Она жестом указывает мне на вход, я вхожу.

– Я надеялся не на болтовню. Я рассчитывал на поцелуи. Ты хоть знаешь, как давно мы не целовались?

– Поговори со своим братом, и я тебя поцелую. Ещё как.

– Может, перейдём сразу ко второй части, без первой?

Она пропускает мои слова мимо ушей, уставившись в схему корпуса, висящую на стене.

– Я официально вызываю тебя на спор! Слабо поговорить с братом?

Я складываю руки на груди и выпрямляюсь. Теперь дело серьёзное. Бет по всем правилам бросила мне вызов.

– Отлично. Что мне будет, если я выиграю?

Она наклоняет голову, её чёрные волосы водопадом падают вниз. В глазах блестят озорные искорки.

– А чего ты хочешь?

Тебя. Но я ни за что не позволю себе сказать это вслух.

– Хочу быть с тобой до конца дня. Никаких телефонов. Никаких друзей. Только ты и я.

– Забились.

Бет виртуозно разводит охранника, сидящего перед входом на этаж Марка. Я бы назвал его идиотом, если бы не помнил, что точно так же она не так давно развела меня на поездку в Луисвилл. К моему ужасу, Бет решительно подходит к комнате моего брата и стучит, даже не спросив, готов ли я. Последняя надежда на то, что Марк сейчас на занятиях, испаряется, когда дверная ручка поворачивается и в проёме вырастает огромная фигура.

Бет ослепительно улыбается.

– Как делишки, Марк? Как сыграли с Флоридой?

Он нерешительно улыбается, переводит глаза с меня на Бет и обратно.

– Я дважды снёс квотербека. Ты что, не смотрела новости?

Бет пожимает плечами.

– Не-а. Я просто сделала вид, что меня интересует футбол, – надо же было с чего-то начать. Ладно, я жду в коридоре.

Она разворачивается и неторопливо удаляется туда, откуда мы только что пришли. Я продолжаю смотреть ей вслед даже после того, как захлопывается дверь. Бет притащила меня сюда, но я до последнего не верил, что она бросит меня одного в самый ответственный момент.

Марк отходит от двери и натужно улыбается.

– Заходи.

– Ага.

Я подражаю его тону. До этого лета нам с Марком никогда не приходилось притворяться.

Комната Марка выглядит так же, как в прошлом году. Судя по висящим на стенах постерам «Звёздных войн», и сосед у него остался прежний.

– Где Грег?

– На занятиях. Чего-нибудь выпьешь? – он открывает холодильник. – Воды, «гаторэйд»?

Во рту у меня сухо, как в пустыне, но я не хочу продолжать эту комедию.

– Нет.

Марк захлопывает холодильник и садится на нижнюю койку. Натянутая улыбка сходит с его лица, я засовываю руки в карманы. Все эти хождения вокруг да около неприятны и мне, и ему. Я хочу, чтобы всё было как раньше. Марк был первым, кому я рассказал, как впервые «кинул ноу-хиттер»[24], собрал свою первую звёздную команду и поцеловал девушку. Сейчас я даже не могу придумать, что сказать дальше.

– Как мама с папой? – спрашивает Марк.

Как мама с папой? На этот вопрос я могу ответить. Я сажусь на диванчик около кроватей.

– Нормально. Папа работает. Расширяет бизнес, собирается баллотироваться на пост мэра.

– Ого!

– Ага.

Ого.

– А мама?

– Как всегда, вся занята своими клубами и разными общественными мероприятиями. Обеды. Ужины. Чаепития, – я замолкаю, обдумывая, как сказать то, что я собираюсь ему сказать. – Она по тебе скучает.

Марк откидывается назад, опускает руки между коленями, сцепляет пальцы.

– Отец обо мне вспоминает?

На лице Марка проступает такая надежда, что мне больно на него смотреть. Я могу ответить «да», попусту обнадёживая его, или сказать правду. Но я не хочу ни того, ни другого.

– Ты когда-нибудь хотел заниматься чем-нибудь, кроме футбола?

Марк трёт костяшками пальцев подбородок, потом берёт с кровати книгу и бросает мне. Я ловлю её в воздухе. «Программа занятий по физическому воспитанию».

– Я специализируюсь на физвоспитании.

– С каких пор?

– С… – Марк барабанит сцепленными пальцами. – Да всегда.

Я с напускным интересом пролистываю книжку и бросаю её обратно.

– Я думал, ты учишься на доктора.

– Это отец так хотел. Он рассматривал моё обучение в университете как всего лишь ступень на пути в Национальную футбольную лигу. По его плану, медицинское образование было страховкой для меня на случай травмы. Мама всегда хотела, чтобы один из нас стал доктором. А папа вот так угождает ей.

Стол Марка выглядит так же, как в прошлом году: ноутбук, док-станция для айпода. После первой игры Марка в университете мама попросила кого-то сфотографировать нас всех на поле. Эту карточку Марк повесил на стену рядом с расписанием. Некоторые вещи не меняются. А другие – меняются.

– Ты ненавидишь футбол?

– Нет. Я люблю футбол и хочу играть. Вообще-то я хочу стать футбольным тренером в средней школе. Папа знает об этом, хотя не одобряет. Раньше я думал, что если буду играть, если и дальше буду притворяться… – он осекается и замолкает.

Я приехал сюда. Я начал этот разговор. И я смогу закончить эту фразу за моего брата.

– Тогда они примут тебя таким, какой ты есть?

Марк кивает.

– Да.

Мы оба молчим. В животе у меня всё сжимается и переворачивается, как будто я плыву на лодке, которая вот-вот пойдёт ко дну. У меня была идеальная жизнь, я наслаждался каждым днём. Два коротких слова Марка: «Я – гей» – перевернули мой мир вверх дном. Возможно, я понимаю, почему он уехал. Возможно – нет. Но в любом случае мой гнев никуда не делся, и раз уж я начал это дело, то закончу.

– Ты меня бросил.

– А что, по-твоему, мне оставалось делать? – с обидой отвечает он. – Я не могу изменить себя!

Мне нужно вскочить. Двигаться. Ударить что-нибудь. Швырнуть. Я встаю.

– Что тебе оставалось делать? Что угодно, только не бежать! Ты сказал, что раньше притворялся. Почему ты не захотел притворяться дальше? Или почему не захотел остаться и бороться, почему ты даже не попытался уговорить маму и отца разрешить тебе остаться?

Марк спокойно смотрит, как я меряю шагами его маленькую комнату. Потом откашливается.

– Когда-нибудь ты сам поймёшь, что отец и мать всю жизнь управляли и манипулировали нами. Ты увидишь, как они с самого детства заставляли нас верить в то, что их мечты – это наши мечты. Они контролировали каждый наш вздох. Попробуй ответить себе на один простой вопрос: ты знаешь, кто ты такой сам по себе, без мамы с папой?

Вчера за ужином мама сидела напротив Гвен и настойчиво просила меня ухаживать за ней весь вечер. Точно так же она попросила меня позаботиться о Гвен, когда мне было пятнадцать. После того первого ужина мама мягко посоветовала мне пригласить Гвен на свидание – я так и сделал.

Но бейсбол – это мой выбор. Моя жизнь. Так было всегда. Отец понимает эту игру. Именно поэтому он контролирует каждый шаг моей бейсбольной карьеры: тренеры, игры, лиги. Чёрт побери, ради меня он даже спорит с судьями! Он делает это всё только для меня!

Ведь правда же?

Забота родителей, их тревога, настойчивость – всё это делается только из любви ко мне. Но вчера они оба совершенно спокойно запретили мне встречаться с Бет, даже не поинтересовавшись моими чувствами к ней. Они просто приказали, не ожидая ничего, кроме послушания.

– Ты так мне дырку в ковре протрёшь, – говорит Марк.

Нет, Марк ошибается. Он должен ошибаться!

– Я хороший бейсболист.

Это так. Я лучший.

– Да, конечно. Отец всё сделал с умом. Он не заставлял нас заниматься тем спортом, к которому у нас нет способностей. Он не спеша присматривался к нам и выбрал для каждого тот вид спорта, в котором мы могли добиться успехов. Вопрос в другом: для кого ты играешь, Райан? Для себя или для отца?

Я застываю в тесном пространстве между дверью и койкой.

– О чём ты?

– Отец требует совершенства. Подумай над этим. Он хочет, чтобы всё выглядело идеально и все бы это видели. Мама такая же. Им обоим наплевать, что мы рвёмся на куски изнутри, главное – чтобы снаружи всё было красиво и все бы нам завидовали.

Все в Гровтоне считают маму и отца идеальной парой. Королева выпускного вечера вышла замуж за блестящего квотербека. Но за закрытыми дверьми нашего дома отец и мама ненавидят друг друга. До сих пор я думал, что это временно. Но теперь…

– Я многое понял, играя за команду университета, – продолжает Марк. – Поверь, все твои успехи в средней школе здесь не стоят ничего. Ты можешь быть лучшим бейсболистом в своей школе, в округе или даже штате, но когда ты поступаешь в университет, то оказываешься в компании пятидесяти других парней, которые ничем не хуже тебя. Более того, среди них будут те, кто сильнее тебя, быстрее и лучше, а играть тебе придётся против лучших команд. Короче, всё изменится, когда ты уедешь из Гровтона.

Когда я уеду из Гровтона. Перед этим нужно принять множество решений: профессиональный спорт или университет, литературный конкурс, стипендия.

– Зачем ты мне всё это говоришь?

– Я бы хотел, чтобы кто-то мне об этом рассказал, но вот до всего пришлось доходить самому. Ты не один, Рай.

– Нет, я один.

Глаза щиплет. Я быстро зажмуриваюсь и задерживаю дыхание. Марк уехал. Брак моих родителей разрушается, всё, что я знал и любил в жизни, превращается в прах.

– Я никогда тебя не бросал.

– Ты ни разу не приехал домой. Ты ни разу не ответил на мои сообщения.

Голос, произносящий эти слова, мне незнаком. Он натужный. Сиплый. Дрожащий. Вот-вот сорвётся.

– Прости, но пойми, что я не могу приехать до тех пор, пока отец или мать не позовут меня. Да, я их оставил. Я уехал. Но теперь я многое понял. Я был неправ, что забыл о тебе. Я должен был приложить гораздо больше усилий к тому, что касалось тебя. Я должен был звонить. Должен был отвечать на письма. Должен был с тобой встретиться. Я наломал дров, но поверь мне: я никогда тебя не бросал!

Я снимаю бейсболку, приглаживаю рукой волосы. Он никогда меня не бросал. Бет права: это я его бросил. У меня перехватывает горло.

– Я скучал по тебе, – я трясу головой, собираясь с силами произнести следующие слова. – Мне неважно, что ты гей, но важно… что ты уехал.

– Ну да, – ворчливо говорит он. – Я знаю. Всё хорошо, Рай. Между нами всегда всё будет хорошо. Мы вместе.

Марк встаёт, и это застаёт меня врасплох. Мы – Стоуны, а Стоуны не привыкли к нежностям, но когда Марк накрывает рукой мою руку робким, вопросительным жестом, я не отстраняюсь и позволяю ему обнять меня. На какую-то долю секунды наши руки крепко переплетаются. Я крепко зажмуриваюсь, чтобы сдержать слёзы, а потом мы разнимаем объятия и поспешно расходимся по разным углам комнаты.

– Ну, – Марк откашливается и сцепляет руки, – расскажи мне про Бет.

Бет

Я сделала доброе дело. Я, Бет Риск, сделала доброе дело. Я могу с полным правом записаться в грёбаные гёрлскауты и заслужить значок с надписью: «Помирила своего типа бойфренда-качка с его геем-братом-качком». Пусть только попробуют не помириться! Когда-нибудь, лет через двадцать, Райан оглянется назад и вспомнит не девчонку, что сбежала, не попрощавшись. Нет, он вспомнит девчонку, которая вернула ему родного брата.

Я смотрю на серые облака, несущиеся по небу. Мы с Райаном лежим на берегу большого пруда в дальней части участка его отца. Идеальное место – как всё, связанное с Райаном. И день идеальный.

Приподнявшись на локте, Райан заправляет выбившуюся прядь волос мне за ухо, по шее у меня бегут тёплые мурашки от его прикосновения. Сегодня я твёрдо решила наслаждаться жизнью. Буду смеяться. Буду улыбаться. Сброшу цепи, которые тянут меня вниз. Райан – замечательный парень, и по какой-то нелепой причине он всерьёз увлёкся мною. Точнее, он всерьёз поверил в то, что сам выдумал.

– Ты красивая, – говорит он.

– Ты тоже.

И это настоящая правда. Я поднимаю руку и стягиваю с его головы бейсболку, которую он надел козырьком назад. В бейсболке он прекрасен. Без неё он просто неотразим. Его непослушные волосы песочного цвета рассыпаются на ветру.

Как только я выпускаю из рук кепку, Райан сильной рукой берёт мои пальцы. Сильная – это мягко сказано. Эта рука может бросить мяч так, что он полетит быстрее машины. От прикосновения этой руки тепло разливается у меня по всему телу.

– Ну вот… – глядя в сторону, говорит Райан с напускным безразличием. (На обратном пути из Лексингтона он дал мне прочитать новые страницы своего рассказа. Теперь ему не терпится услышать моё мнение.) – Я думаю, Джордж и Оливия будут вместе.

Пять минут. Он не выдержал и пяти минут после того, как мы вышли из джипа. Я хочу спрятать улыбку, но у меня ничего не выходит. Райан замечает, что я улыбаюсь, и морщит лоб.

– Что такое?

Я пожимаю плечами.

– Ничего. Ты чудесный, когда волнуешься.

– Я не волнуюсь.

– Это прекрасно. (В нём вообще всё прекрасно.) Райан, твой рассказ просто очень хорош. Честное слово. Я не могла от него оторваться, но при этом, к сожалению, у меня другое мнение. Джордж и Оливия не будут вместе.

– Почему?

– Они не просто живут в разных мирах, они сами совершенно разные существа. Он – зомби, а она – нет.

– Но он её любит, – упрямо возражает Райан. – А она любит его.

– По-твоему, ради неё Джордж откажется от возможности быть первым среди своих друзей-зомби? – спрашиваю я. – Открой глаза, Райан, ты заставил его так сильно хотеть стать вожаком, что ради этого он даже рассорился со своим лучшим другом! И, потом, неужели ты всерьёз веришь, что Оливия бросит свою семью, чтобы быть с ним?

– Её семья – полный отстой, – с видом победителя сообщает Райан.

Мне так больно, как будто он ударил меня под дых.

– Да, но семья есть семья. Вряд ли мне понравится, если Оливия бросит родных. Что бы ты сказал о человеке, который может так поступить?

– Сказал бы, что этот человек хочет жить своей собственной жизнью.

Канадские гуси, громко перекликаясь, ровным клином летят над нашими головами, спеша на юг до весны. Я тоже скоро отправлюсь в ту же сторону, но буду ли я так же свободна, как они?

– А по-моему, она поступила бы эгоистично. Как она может бросить своего отца? Она нужна ему!

– Он её использует.

Я снова пожимаю плечами. Сколько можно переливать из пустого в порожнее? Не люблю бессмысленные разговоры. Райан оставляет в покое мои волосы и переключается на ленточку, повязанную на моём запястье. Он заметно нервничает, и что-то подсказывает мне, что на этот раз дело уже не в рассказе.

– В чём дело?

Моя тревога усиливается, когда вместо ответа он продолжает гладить пальцем ленточку.

– Я хочу, чтобы у нас с тобой всё было серьёзно, – говорит он. – Мне не нравится, что ты можешь встречаться с другими парнями.

Меня охватывает паника, настоящий приступ клаустрофобии. Я уезжаю. Очень скоро. Как только мама выкупит свою машину со штрафной стоянки. Мои ладони становятся влажными, я поспешно отодвигаюсь от Райана. Мне нужен воздух. Много, очень много воздуха. И места.

На подгибающихся ногах я иду к пруду и спохватываюсь только у самого края, чуть не свалившись с полуметровой высоты в воду. Сом плавает около самой поверхности. Всё бесполезно, как бы я ни старалась, я всё равно не могу избавиться от цепей. Напрасно я думала, что смогу хотя бы сегодня не чувствовать, что тону.

– В чём дело? – спрашивает Райан за моей спиной.

– Ни в чём, – отвечаю я.

– Бет, – он умолкает, потом начинает снова. – Бет, ты мне по-настоящему небезразлична, и я надеюсь, что и я тебе – тоже.

Капля дождя падает в пруд, круги разбегаются по гладкой воде. Он не может испытывать ко мне ничего серьёзного. Просто не может, и всё. Увлечение – это одно, но чувства – совершенно другое. Таких планов не было. Нет. Всё должно было быть совсем не так.

Я прижимаю кулаки к глазам. «Чёрт тебя побери, Бет, а как, по-твоему, всё должно быть? Как? Ты отлично знаешь, что влюбилась в него, но он… он не должен в тебя влюбляться!» Но слова Райана вдруг сделали всё реальным. Чересчур реальным. Я оборачиваюсь и бросаю ему в лицо упрёк, который уже давно твержу как мантру.

– Такие, как ты, не влюбляются в таких, как я.

– Что? Ты хочешь сказать, что я не могу влюбиться в бойкую на язык девушку?

Он ничего не понял!

– Я шлюха.

Голова Райана отдёргивается назад, как будто я его ударила. Я вздёргиваю подбородок, притворяясь, будто мне всё равно, что он обо мне подумает. Сказки, конечно, случаются, но только не со мной. Настало время сказать принцу, что он спас не ту девушку.

– Два года назад один парень, по которому сохли все девчонки в школе, вдруг положил глаз на меня. Он убедил меня в том, что я особенная. За неделю до начала учебного года он сказал, что любит меня, и я лишилась с ним девственности. А когда начались занятия, он рассказал всем своим друзьям, что я потаскуха.

Райан протягивает руку, но я отстраняюсь. Есть боль, которую нельзя ни с кем разделить. Я была дурой, когда поверила Люку. Я была дурой, потому что искренне поверила, будто меня можно полюбить.

– Он тобой воспользовался, – я слышу в голосе Райана гнев. – Это не ты шлюха, это он подлец.

Он опять ничего не понял!

– Я пила. Я курила травку. До переезда в Гровтон я каждый день была под кайфом. Я не та, с которой тебе стоит заводить серьёзные отношения. Ты не видишь, какая я на самом деле.

– Я видел, как ты отказалась курить травку в субботу. Я слышал, что ты отшила парней из нашей школы, которые постоянно курят эту дрянь. Я знаю, что ты позволяешь себе гораздо меньше, чем большинство в нашей школе. Не знаю, кем ты притворялась в Луисвилле, но сейчас я вижу тебя настоящую.

Он смотрит на меня так, будто просто не в силах посмотреть куда-то ещё. Его взгляд пронзает меня насквозь, как будто он видит мою душу, и эта мысль приводит меня в ужас. Он не может в меня влюбиться. Не может.

– Думаешь, ты единственный парень, с которым я целовалась только для того, чтобы почувствовать хоть что-то?

– Я – совсем другое дело, – уверенно отвечает он.

Я сглатываю, отвожу глаза и вру.

– Нет, не другое.

Райан делает шаг ко мне, я пячусь назад. Он неправильно ведёт себя. Ему должно быть противно. Должен уйти, не подходить близко.

Его лицо озаряется надеждой.

– Из всех моих знакомых только ты одна способна разговаривать с человеком, всё время глядя ему в глаза и ни разу не отвернувшись. Но только если ты говоришь правду. Посмотри мне в глаза, Бет, и скажи правду. Ты влюбилась в меня той ночью, в амбаре.

Я вскидываю на него глаза и матерюсь про себя, увидев его улыбку.

– Вот почему ты сбежала.

Как он может так радоваться, когда мне так плохо? Неужели он не понимает, что это всё добром не кончится?

– Ты почувствовала ко мне что-то, что не входило в твои планы. Ты рассчитывала на обычное бездумное развлечение, но что-то пошло не так.

Я вижу в его глазах воспоминания о той ночи, и у меня перехватывает дыхание. Он вот-вот узнает правду. Брови Райана взлетают вверх.

– Ну конечно! Ты сбежала, когда я прошептал твоё имя. Вот тогда что-то в тебе зашевелилось, да?

Моя голова, как маятник, качается из стороны в сторону, губы шепчут:

– Нет. Нет.

Радость смягчает черты его лица, надежда приподнимает уголки губ.

– Ты влюбилась в меня так же, как я в тебя. Вот почему ты так упрямо гнала меня от себя.

– Оставь меня в покое!

Я разворачиваюсь, чтобы немедленно бежать прочь. Бежать! Если я смогу бежать очень быстро, то воспоминания меня не догонят, а красивые слова Райана не успеют проникнуть в мою душу. Сердце бешено колотится у меня в горле, я срываюсь с места. Пруд. Я визжу от ужаса. Сильные руки обхватывают меня и втаскивают обратно на землю.

Я откидываюсь на грудь Райана, мёртвой хваткой вцепляюсь в его руки. Мои ногти впиваются в его кожу, как когти. Если я упаду, то утону. Цепи, опутавшие меня, так тяжелы, что сразу потянут на дно. Мне не спастись.

Я судорожно втягиваю в себя воздух, а когда делаю последний вдох, Райан приближает губы к моему уху.

– Как ты?

– Отлично!

– Ты вся дрожишь. У кого всё отлично, те не дрожат.

– Я не умею плавать, но у меня всё отлично!

– Ты не умеешь плавать, – повторяет он.

– Нет!

Капля дождя падает мне на макушку, стекает по голове. Пора идти. День всё равно испорчен. Сейчас дождь пойдёт.

Райан отпускает меня, потом вдруг подбрасывает в воздух и прижимает к груди. Моё лицо очень близко от его. Я несколько раз моргаю.

– Что ты делаешь?

Вместо ответа он прыгает в пруд.

На меня накатывает головокружение, кровь грохочет в висках. Вода взлетает вверх, плещет мне в лицо, на волосы, одежду. Я судорожно хватаюсь за шею Райана. Я не хочу утонуть!

– Я тебя держу, – спокойно говорит он. – Всё хорошо.

Райан глубже заходит в холодную воду. Сейчас он не удержит меня, и я упаду в воду. Я задохнусь с открытыми глазами. Мои руки сами собой всё сильнее впиваются в его шею.

– Вытащи меня отсюда!

Вода пропитывает мои кеды, джинсы, майку сзади. Она уже плещется у меня выше живота, я чувствую, что становлюсь всё тяжелее и тяжелее. Холодная влага дразнит кожу, вызывает мерзкое подобие смеха. Я утыкаюсь лицом в его шею. Я не хочу умирать. Не хочу.

Он останавливается и шепчет мне на ухо:

– Посмотри на меня.

Но у меня нет сил поднять голову. Я только перекладываю её на плечо Райана и открываю глаза.

– Я научу тебя плавать.

Я вцепляюсь в него ещё сильнее.

– Ты меня убьёшь!

– Доверься мне.

– Я не могу, – шепчу я.

Я доверяла Скотту, маме и отцу. Я доверяла Люку, тёте и Исайе. Всем, кто меня предал. Всем, кто ушёл, не обернувшись, и растаял в темноте. Моё сердце много раз рвалось в клочья, и каждый раз я справлялась сама. Но всему есть предел, и я знаю: если кто-то поступит так со мной ещё раз, у меня просто не хватит сил снова выкарабкаться.

Настойчивость согревает его карие глаза, он бережно прижимает меня к себе.

– Ты сможешь.

Я судорожно втягиваю воздух. Райан не обманывает. Он смотрит на меня теми же глазами, какими Крис смотрит на Лейси. Так же, как Ной смотрит на Эхо. Может быть, я в самом деле смогу. С бешено бьющимся сердцем я вытягиваю руку и хватаю Райана за волосы, вьющиеся над самой шеей.

– Не бросай меня!

– Не брошу.

Он говорит это так ласково, так твёрдо, что я почти готова ему поверить. Может быть, я могу ему поверить. Он меня не бросит. Он меня удержит. Он не обманет.

– Давай попробуем.

Один вздох. Второй. Он меня не отпустит. Я разжимаю пальцы, и Райан тут же опускает руки. Вода заливает тело, плещется над грудью. Я вытягиваю голову и колочу ногами, поднимая тучи брызг, чтобы удержаться на поверхности. Паника сжимает лёгкие. Райан выше меня, значит, я не смогу здесь встать!

– Отнеси меня обратно!

Райан прижимается лбом к моему лбу. Его тёплое дыхание обдувает моё лицо.

– Я никогда тебя не брошу.

Он меня не бросит. Не бросит.

– Ладно.

Райан проводит носом по моей щеке, у меня мурашки выступают на шее. Он отстраняется. Я с трудом заставляю себя не цепляться за него. Райан сказал, что не бросит меня, и он сдержит слово. Он меня не бросит.

В воде мои волосы делаются невесомыми, щекочут мне щёки. Сильные руки Райана подтверждают его слова.

– Запрокинь голову назад, – говорит он.

Я выдыхаю и делаю, как он сказал. Вода заливается в уши, я вся сжимаюсь от страха. Но руки Райана всё так же надёжны.

– Раскинь руки в стороны и немного выгни спину. Расслабь ноги, пусть они лежат на воде.

Когда я медленно делаю, как он сказал, Райан отступает в сторону. Я в ужасе кидаюсь к нему.

– Райан!

Он качает головой.

– Я тебя не отпущу. Я просто даю тебе место. Не поднимай голову, держи её на воде.

Голова запрокинута. Руки и ноги раскинуты в стороны. Кровь грохочет в ушах. Голос Райана теперь слышен плохо, но я читаю по его губам.

– Расслабься. Дыши.

Расслабиться. Запрокинуть голову. Руки и ноги раскинуть в стороны. Дышать. Я смотрю на тучи над головой, на деревья, склонившиеся над прудом. Расслабиться. Запрокинуть голову. Руки и ноги раскинуть в стороны. Дышать.

Две птицы кружат в небе. Порхают в весёлом танце. Птицы расправляют крылья и отдаются лёгкому ветру, который носит их вверх и вперёд. Вниз и кругом. Господи, если бы я могла быть свободна. Я закрываю глаза и представляю, что я птица. Моё тело расслабляется. Вода ритмичной музыкой плещет в ушах. Туда-сюда. Туда-сюда.

Я – птица, я плыву в потоке ветра. Тихий голос в голове подсказывает, что мне уже знакомо это чувство. Я знаю его много лет. Но откуда? Что означают эти покачивание, колыхание, покой? Я плыву. Сквозь воду до меня доносится прекрасный приглушённый голос Райана.

– У тебя получилось!

Я открываю глаза и вижу его ослепительную улыбку. Улыбку, предназначенную только мне. Мне одной. Я хочу улыбнуться ему в ответ и вдруг понимаю, что уже давно это делаю. Я улыбаюсь.

Судорога сводит живот, цепи возвращаются. Боже, нет. Нет. Я влюбилась в него. Я это сделала. Я отдала ему власть над собой.

Райан

Бет – прекрасное плывущее видение. Её чёрные волосы плывут по воде, на губах играет безмятежная улыбка, которую я так люблю. Её глаза утратили свой настороженный блеск. Теперь они тихи и глубоки, как океан. Впервые за всё это время Бет позволила мне увидеть её душу, и если до сих пор у меня ещё оставались какие-то сомнения, то теперь они исчезли. Я влюблён в Бет Риск.

Бет моргает, улыбка сбегает с её лица. Несколько капель дождя падают в пруд, звук приближающейся грозы прокатывается по кронам деревьев. Бет уходит под воду, и я едва успеваю подхватить её.

– Пусти меня!

Когда я несу её на берег, она больше не держится за меня так крепко, как раньше. Лёгкий дождь превращается в ливень, мои волосы мгновенно намокают. Я ставлю Бет на ноги, и у меня опускается сердце. Она снова захлопнула свои двери.

Она вскакивает на ноги и бежит в сторону леса на участке Скотта. Только что Бет доверяла мне в воде. Я ей небезразличен. Теперь я это знаю. И своё обещание я дал ей раз и навсегда: я её не отпущу. Поэтому я бросаюсь за ней, догоняю, хватаю за пояс, прежде чем она скроется в лесу.

– Бет, чёрт тебя побери! Стой! Прекрати от меня убегать.

Кровь толчками бежит по жилам. Она убегает от меня с тех самых пор, как я впервые её увидел. Как бы сильно я ни старался её удержать, она всё равно находит способ улизнуть.

Но с меня хватит. Только не сегодня.

Вода стекает по её лицу, мокрые волосы прилипли к голове. Она дрожит всем телом под тёплым осенним дождём. Я растираю ей руки.

– Пусти меня! – орёт она, перекрикивая дождь.

– Нет.

Я подношу руку к её щеке. Глаза, которые совсем недавно выглядели такими безмятежными, сейчас полны безумной паники. Я хочу, чтобы она мне доверяла. Хочу, чтобы она чувствовала то же, что чувствую я.

– Я люблю тебя.

– Нет! Пожалуйста, нет. Не надо!

Её нижняя губа дрожит, она безуспешно пытается сбросить мою руку, лежащую на её талии.

– Скажи, почему ты меня отталкиваешь? Чего ты боишься?

Она больно впивается ногтями в мою руку.

– Ничего я не боюсь!

– Я люблю тебя, – повторяю я.

И паника Бет стремительно нарастает. Она бьётся в моих руках. Эти слова её пугают. Она боится любви.

– Я люблю тебя, Бет.

Она запрокидывает лицо, теперь её глаза пылают гневом.

– Перестань так говорить!

– Почему? – я, не думая, встряхиваю её совсем легонько. Мне как будто хочется, чтобы её слова вернулись обратно. – Я тебя люблю. Скажи, почему мне нельзя это говорить?

– Потому что ты меня бросишь! – кричит она.

Её грудь вздымается, как от быстрого бега. Я ещё крепче держу её. Дождь хлещет по поверхности пруда, по деревьям, заключает нас в кокон, непроницаемый для всего остального мира.

– Я не смогу.

Никогда. Бросить её было бы равносильно тому, чтобы оторвать себе руку. Я ещё никогда не был влюблён. Я только думал, что люблю, но это было не так. Вот это всепоглощающее, непреодолимое чувство – это и есть любовь. В ней нет ничего идеального, она чертовски сложная и пугающая. Именно такая, какая мне нужна.

Бет отскакивает назад, под проливным дождём мне трудно удержать её мокрые руки, но я стараюсь изо всех сил. У меня болит сердце. Бет опять делает это. Уходит. Отчаяние сводит мои мышцы. Если она уйдёт, я потеряю её навсегда, а я не могу. Только не теперь, когда я только что её нашёл.

– Не уходи от меня.

– У меня бродяжья душа, – Бет вырывает свои руки и пятится назад. – У нас всё равно ничего не получится.

Почему она всегда утекает сквозь пальцы?

– Бет, это ты меня бросаешь. Ты, а не я.

Она сгибается пополам, обхватывает руками свой живот и продолжает пятиться.

– Прости.

Слепая ярость поднимается откуда-то изнутри и в мгновение ока овладевает мной. Я не проиграю, я не потеряю её. Бет поворачивается и бежит в лес. Она быстра, но я быстрее. Я хватаю её за ремень, разворачиваю к себе лицом, запускаю пальцы в её мокрые волосы и целую.

У неё вкус дождя, от неё пахнет смятыми лепестками роз. Мне неважно, что она не отвечает на мои поцелуи. Я ищу её губы своими губами, прижимаю её тело к своему. Я люблю Бет, и она должна это знать. Знать разумом. Но что ещё важнее – знать сердцем.

Её пальцы легко дотрагиваются до моей шеи, я чувствую вкус её тёплых губ. Она откликается не сразу, но вскоре робко целует мою нижнюю губу. Потом Бет наклоняет голову, и мы оба открываем губы. Её язык прикасается к моему, и мир вокруг нас взрывается в ослепительной вспышке. Её пальцы зарываются в мои мокрые волосы, она вжимается в меня всем телом. Бет шарит руками по моей спине, а мои пальцы жадно ласкают нежные изгибы её талии, спускаются ниже, скользят вдоль её бёдер. Я её не брошу. Я её не отпущу. Никогда. Я её люблю.

Бет хрипло хватает ртом воздух, потом обеими руками наклоняет мою голову к себе. Я осыпаю поцелуями её шею, наслаждаюсь волшебным вкусом её кожи.

Но вот её руки падают с моей груди, сжимаются в кулаки. Бет с силой отталкивает меня и делает шаг назад.

– Я не могу это сказать!

И она убегает от меня в дождь.

Я смотрю на монитор компьютера с десяти часов. Сейчас одиннадцать, а я всё смотрю. Курсор мигает. Слова не приходят. Я должен принять решение. Чем закончится история зомби Джорджа и человека Оливии? Они полюбят друг друга и будут вместе или Бет права? Неужели я втянул своих героев в нечто настолько невозможное, что ни один читатель в это не поверит?

Снова вибрирует мобильный. Я с надеждой смотрю на него. Может быть, это Бет? Устало оседаю на стуле. Это Гвен. Опять.

Почему не отвечаешь?

Потому что я не влюблён в тебя. А ты не привыкла, чтобы тебя отвергали. Я тоже не привык отвергать, поэтому своим непрекращающимся потоком звонков и сообщений Гвен безжалостно проворачивает нож, воткнутый мне в шею. Я люблю другую девушку, а она меня не любит.

Часть меня хочет ответить Гвен и вернуть свою прежнюю жизнь. Тогда всё было просто. Не было боли, не было ничего непонятного. Всё было ясно распланировано. Идеально.

С виду – да. Но разве я могу забыть, что внутри всё было в полном раздрае? Мои родители. Марк. Мы с Гвен. Лейси. Интересно, у Криса всё тоже в раздрае? А у Логана? Сколько вокруг людей, прячущихся за фальшивыми фасадами? Сколько людей притворяется не теми, кто они есть на самом деле? Или даже так: скольким из нас хватает мужества быть собой, несмотря на мнение окружающих?

Я выключаю монитор и верхний свет, стягиваю майку и ложусь в кровать, хотя знаю, что не усну. Сильные чувства тоже имеют свою обратную сторону – они несут боль, которая сейчас пожирает меня без остатка. Тупая мучительная боль пульсирует в висках.

Дождь монотонно барабанит по крыше. Грозовой фронт, который должен был накрыть нас только завтра, пришёл сегодня и обрушился на город. В глубине души я не хочу, чтобы дождь кончался. Это был наш дождь – мой и Бет.

– Можно войти?

Я вскакиваю при звуке нежного голоса Бет, доносящегося из-за открытого окна. Дрожащими пальцами выставляю москитную сетку, она ударяется о стену и падает на землю. Я протягиваю руку и помогаю ей перекинуть через подоконник сначала одну ногу в насквозь промокших джинсах, потом вторую.

Тусклый дисплей моего будильника бросает таинственный голубой отсвет на Бет, дрожащую около окна. Мокрые волосы облепляют голову, одежда прилипла к телу. Капли дождя стекают по её лицу, зубы выбивают дробь.

– Я д-должна б-была т-тебя ув-видеть.

– Вот, вытрись этим.

Я набрасываю на неё одеяло, смотрю, не в силах отвести глаз, боясь поверить, что она в самом деле здесь. Потом бросаюсь к комоду, роюсь в ящике. Вытаскиваю футболку и спортивные штаны, протягиваю ей и быстро отворачиваюсь.

– Переодевайся. Я не буду смотреть, честное слово.

Хотя мне очень хочется. Она здесь, и я сделаю всё, чтобы она снова не сбежала. Бет сама похожа на дождь. Неизменная и постоянная, но стоит мне подойти ближе, чтобы поймать каплю, как вода убегает у меня между пальцев.

Я слышу скрип мокрой ткани, с трудом скользящей по её коже, затем шорох хлопчатобумажной майки, натягиваемой через голову.

– Ну вот, – еле слышно говорит она.

Я делаю глубокий вдох и подавляю стон. Господи, да что же это! Моя футболка заканчивается на середине её голых бёдер.

– Ты не хочешь надеть штаны?

Бет пожимает плечами.

– Они с меня падают.

Ну да, конечно. Я с усилием поднимаю глаза.

– Я рад, что ты пришла. Я беспокоился о тебе.

О нас.

Бет нервно теребит подол футболки.

– Я так сказать не могу.

Всё во мне рушится.

– Но хочу.

Надежда. Единственный тонкий лучик, он всё ещё существует, и только он поддерживает в нас жизнь.

– Потому что ты хочешь меня полюбить или потому, что любишь?

Она выпускает из рук футболку, приглаживает волосы.

– А если да? Что, если так?

Я не тороплюсь, я жду, когда эти слова дойдут до моего сердца. Бет меня любит. Моё сердце сразу встаёт на место, и я снова становлюсь самим собой.

– Потому что если я… – она запинается, и я спрашиваю себя, отчего она дрожит: от холода или от переполняющих её чувств. – А ты… – Бет делает глубокий вдох, потом вскидывает голову и с мольбой заглядывает мне в лицо. – Я не могу это сказать, но я… я хочу быть здесь… с тобой.

Мы всё ещё стоим на зыбучем песке – я и Бет. Если я сделаю хоть один неверный шаг, она снова убежит. Дождь усиливается, грохочет по крыше. Моя ленточка всё ещё обвивает запястье Бет. Моя Бет не верит в то, что нельзя увидеть глазами. Ей нужно осязаемое подтверждение моих слов.

Я обвожу глазами комнату и вижу на комоде то, что нужно. Прохожу мимо Бет, хватаю прозрачный флакончик и выливаю за окно остатки одеколона.

– Что ты делаешь? – спрашивает она таким тоном, как будто я сошёл с ума. Кто знает, может, так и есть.

Я подставляю флакон под дождь и смотрю, как непрерывный поток медленно наполняет его. Когда воды набирается достаточно, ровно столько, чтобы Бет её увидела, я завинчиваю крышечку и вручаю флакон ей.

Она скептически вздёргивает бровь, но берёт мой подарок.

– Это наш дождь, Бет.

Она в замешательстве слабо качает головой, а я чешу в затылке, набираясь храбрости.

– Я признался тебе в любви под дождём, поэтому каждый раз, когда ты усомнишься в моих словах, ты посмотри на этот флакон.

Бет морщит лоб и смотрит на мой подарок.

– А я… – начинает она. – Мне нечего тебе подарить.

– Ты здесь, – говорю я. – Это всё, что мне нужно.

Она крепче сжимает в руке склянку.

– Я всё равно не могу это сказать.

– Ну и ладно.

Бет забирается на мою кровать, я ложусь рядом с ней, как в тот раз, когда она впервые очутилась в моей комнате. Если ей нужно пространство – я отодвинусь. Но на этот раз Бет сразу кладёт голову на меня. Моей груди холодно от её мокрых волос, но я стараюсь не дрожать и не морщиться. Я не хочу оттолкнуть Бет.

Её рука ложится мне на живот, в кулаке зажата моя бутылочка с дождём.

– Я боюсь, – говорит Бет.

Неужели она так и будет убегать? Неужели я отдал своё сердце девушке, которая его разобьёт? Я не хочу думать об этом, вместо этого я крепче обнимаю Бет и притягиваю к себе.

– Я тоже. Но всё будет хорошо. Обещаю.

– Ты можешь сделать мне очень больно, если захочешь.

– Но я никогда этого не сделаю.

– Скажи ещё раз, – шепчет она, и беззащитная искренность в её голосе говорит мне всё, что я хочу услышать.

Моё сердце взрывается, и мощный поток тепла разбегается по жилам. Она меня любит. Теперь я это знаю.

– Я тебя люблю.

Я целую её в макушку. Я ещё никогда не чувствовал себя таким живым и цельным.

– Можно мне остаться? – спрашивает Бет.

– Да.

Она с готовностью прижимается ко мне всем телом. Мы обнимаемся, и я закрываю глаза, готовый уснуть. Бет здесь, она моя, и я молча даю себе клятву, что никогда её не отпущу.

Бет

Мы сидим в кузове пикапа Логана. Райан усадил меня между коленей, руками обхватил за бёдра. Его толстовка болтается на мне как платье-мини, жар его тела защищает от осенней прохлады пятничного вечера. Райан спрятал меня в тёплом маленьком коконе. Щёлкают и потрескивают дрова в костре, густой запах дыма помогает расслабиться. Я прижимаюсь к Райану, ровный, глубокий звук его голоса убаюкивает меня, наполняет покоем. С ним уютно, как будто под тёплым одеялом, только что вынутым из сушилки.

Он запускает руку в мои волосы, шепчет на ухо:

– Ты засыпаешь. Отвезти тебя домой?

– Нет, я не сплю!

Я бы хотела, чтобы он вот так держал меня целую вечность. Сегодня я звонила маме. Как обычно, хорошие новости идут рука об руку с плохими. Мама выкупила машину со штрафстоянки, но, кроме того, она вытащила из тюряги своего Трента и – вот сюрприз! – обнаружила, что заключение нисколько не изменило его буйный нрав. Мама попросила меня приехать за ней через понедельник, сразу после того, как к ней придёт проверка из службы социального обеспечения. Значит, мне осталось провести с Райаном всего десять дней.

Райан целует меня в макушку и возвращается к обычному обеденному разговору с друзьями – что-то насчёт выхода в плей-офф. Лейси сидит напротив меня, в той же позе в ногах у Криса. Она делает глоток из бутылки с пивом.

– Я просто счастлива, что вы с Райаном вместе. Ты не представляешь, как здорово, когда рядом есть хоть кто-то, от кого никогда не услышишь слово «бейсбол»! – Лейси отхлёбывает ещё глоток и трясёт головой. – Нет, прости, конечно же, ты не хоть кто-то! Я рада, что это ты. Я рада, что ты вернулась.

Она напилась. А я – нет. Это странное для меня ощущение: присутствовать на вечеринке и не накидаться до беспамятства. Впрочем, эти две недели вообще были очень странными. После того как Райан во всеуслышание заявил о наших отношениях, его друзья стали относиться ко мне как к своей, а я до сих пор никак к этому не привыкну. Но они же все спортсмены. Все парни, стоящие вокруг или сидящие в кузове пикапа, – это огромные, здоровенные качки, без умолку говорящие о бейсболе. Но при этом ни один из них ни разу не дал мне повода чувствовать себя лишней или не такой, как все. Они совершенно не похожи на Люка и его дружков, которые напивались в хлам при любой возможности. Сегодня вечером ни один из этих парней даже не притрагивается к спиртному. У Райана и его друзей завтра утром матч, и они хотят быть в форме.

Лейси протягивает мне руку и пьяно машет ею, пока я не отвечаю на пожатие.

– Я так счастлива, что моя лучшая подруга снова со мной!

– Ну всё, – Крис сгребает Лейси, подхватывает её на руки. – Моя девочка болтает всякий сентиментальный вздор, значит, пора потанцевать!

Лейси заливается неудержимым хохотом, а Крис несёт её в толпу танцующих вокруг костра.

Райан дразнит губами мочку моего уха, сладкие мурашки разбегаются по моему телу.

– Прогуляемся?

Куда угодно.

– Давай.

Он выпрыгивает из кузова, а когда я встаю на откидной борт, обхватывает меня руками за бёдра и помогает спуститься на землю. Мне не надо помогать. Я прекрасно могу слезть сама, но мне нравится прикосновение его рук. Его тепло обжигает меня даже через одежду.

Райан приподнимает меня, моё тело медленно скользит по его телу. Я хочу поцеловать его, и, судя по голодному блеску его глаз, он – тоже. Райан берёт меня за руку и ведёт прочь от костра, прочь от людей, в лес, в мир, где мы будем только вдвоём.

Серебристый свет луны и лепет ручейка создают ощущение таинственности. Рядом с Райаном даже темнота не кажется такой страшной. Рядом с ним так легко поверить, будто я прекрасная принцесса в венке из цветов и лент, а он – мой принц, поклявшийся защищать меня от ужасов ночи.

Райан выпускает мою руку и переворачивает бейсболку козырьком назад: наверное, собирается меня поцеловать. Внутри у меня всё трепещет в ожидании. Но Райан вдруг теряет свой обычный самоуверенный вид, глубоко засовывает руки в карманы и переминается с ноги на ногу.

– Я не собирался участвовать в литературном конкурсе, но теперь передумал. Сегодня я поговорил с тренером и сказал ему, что не буду играть в следующую субботу.

– Почему ты не хотел участвовать в конкурсе?

Я ничего не понимаю. У Райана есть талант. Почему он отказывается от него?

– Мой отец… он не хотел… – Райан подавленно качает головой. – Ладно, это всё неважно. Ты на многое открыла мне глаза, и я хочу, чтобы ты знала: без тебя ничего этого не было бы.

Он пожимает плечами, и я впервые вижу Райана неуверенным в себе. Очень непривычное поведение для человека, который до сих пор всегда и во всём был на сто процентов идеальным.

– У тебя всё получится.

Есть люди, у которых получается всё, за что бы они ни взялись. Райан – один из них. Я – нет. Не думаю, что я ему в чём-то помогла, но, по крайней мере, у него останется ещё одно доброе воспоминание обо мне. У меня в запасе всего десять дней на то, чтобы подготовить как можно больше таких воспоминаний для нас обоих на будущее. Я не хочу, чтобы он ненавидел меня до конца своих дней. Я хочу, чтобы он вспоминал время, проведённое со мной, с доброй улыбкой.

Райан шумно вздыхает, его неуверенность нарастает, и я начинаю всерьёз беспокоиться.

– Мои родители завтра уезжают на неделю. Их не будет в городе до воскресенья.

Вот это подарок.

– Мне можно будет входить через дверь?

– Да. Если захочешь. Только не пойми меня неправильно, я хочу, чтобы ты пришла… То есть я хочу, чтобы ты со мной спала… то есть… – Райан окончательно запутывается и негромко ругается. – Я хочу видеть тебя в своём доме, если, конечно, ты тоже этого хочешь.

Если бы кто-нибудь другой вот так запинался передо мной от смущения, я бы расхохоталась ему в лицо, но это Райан, поэтому я подавляю смешок.

– Ты хочешь заняться со мной сексом?

Он широко распахивает глаза.

– Нет, что ты! Я никогда о таком не попрошу! То есть нет, конечно… Конечно же, я попрошу, но… Не сейчас. Когда-нибудь. Я бы и сейчас попросил, если бы мог, но… Нет. Нет. Мы подождём. Чёрт побери, Бет, прости меня! Я задолбался быть таким идиотом. Скажи, я совсем тупица, да?

Я улыбаюсь на слово «задолбался», и Райан это замечает. Я впервые слышу от него слово, которое до сих пор слетало только с моего языка. Щёки Райана вспыхивают, он заливается краской – и я моментально краснею в ответ. Господи, мы с ним ведём себя как два девственника!

По правде говоря, мы всю последнюю неделю ведём себя как девственники. Этот неуклюжий танец продолжается с той самой ночи, когда я заявилась к нему в спальню и залезла в постель. Теперь Райан не торопится меня целовать, как бы я ни намекала. А когда мы всё-таки целуемся, то пламя между нами вспыхивает в сто раз жарче адского пекла. Мы оба дошли до некоторого предела, и ни один из нас не решается первым перешагнуть его. Я привыкла к тому, что парни всегда берут инициативу в свои руки. Торопят события. Пожалуй, я могла бы сделать это, но я боюсь. Мне так стыдно за эту жалкую детскую щепетильность, что хочется надавать себе пощёчин. Можно подумать, я никогда в жизни не видела мужского члена!

Райан снимает бейсболку, а я наклоняю голову набок, потому что вдруг понимаю, какая мука искажает его красивое лицо.

– Ты девственник!

Я мысленно матерюсь, видя, как Райан поспешно нахлобучивает кепку и с силой надвигает козырёк на лицо. «Давай, Бет, не останавливайся! Смути его ещё сильнее! Не стесняйся, спроси, не маленький ли у него член». К разговору о том, кто совсем облажался, а кто – нет. Это совсем не то воспоминание, которое я бы хотела оставить Райану, однако только что сделанное открытие позволит мне дать ему то, что он точно никогда не забудет: его первый раз.

Я шагаю к нему. Райан цепенеет, когда я обнимаю его и прижимаюсь щекой к его груди.

– Мне это неважно. Честно говоря, из-за этого ты становишься только идеальнее.

Райан громко вздыхает, но его тело расслабляется в моих объятиях.

– Я не идеальный, Бет.

– Нет, идеальный.

– Райан! – доносится из-за деревьев оглушительный вопль Криса. – Тащи сюда свою задницу! Логан вызывает нас на спор!

– Кто бы мог подумать! – цедит Райан. Он обнимает меня за плечи и ведёт обратно на выгон.

Логан стоит рядом с Крисом и улыбается до ушей.

– У тебя в джипе есть трос?

– Да, – с некоторой заминкой отвечает Райан.

В глазах Логана вспыхивает восторг, который пугает даже меня.

– Отлично! Идём.

Крис и Логан идут к припаркованным машинам. Я подталкиваю Райана в их сторону.

– Иди!

Он чертит пальцами круги на моей руке.

– Я всего на несколько минут.

– Да иди же! Я не против, чтобы ты потусовался с друзьями.

Он смотрит на меня с искренней заботой.

– Но ведь я оставляю тебя одну.

– Ты, может, заметил, что я иногда люблю побыть одна.

Райан переворачивает бейсболку, наклоняется, и его поцелуй согревает меня там, где я не укрыта толстовкой. Потом он отрывается от моих губ, снимает бейсболку и надевает мне её на голову. Райан заразительно хохочет, когда козырёк падает и накрывает мне лицо. Я не хочу, чтобы он забирал свою кепку обратно, поэтому переворачиваю её козырьком назад.

– У тебя огромная башка!

– А вот и нет, – говорит он. – Это просто ты маленькая.

Я с гордостью смотрю, как он идёт через поле. Райан – настоящий атлет: высокий, широкоплечий, с сильными руками. Моё сердце поёт и танцует. Он мой – на целых десять дней.

– Как ты позволила Райану надеть на себя эту кепку? Она же потная!

Гвен выступает из темноты – наверное, я не напрасно боялась демонов, поджидающих во тьме, готовых схватить меня и утащить во мрак ночи.

– Меня это не смущает.

– Неудивительно. Будь я на твоём месте, мне бы тоже хотелось спрятать свои волосы, – говорит Гвен, подходя ко мне очень близко.

Видимо, я совсем потеряла хватку, раз она позволяет себе разговаривать со мной в таком тоне. Наверное, Эллисон она бы понравилась. У них обеих отвратительный вкус в одежде.

– Я помню, как однажды в начальной школе опрокинула тебя на землю и заставила реветь в три ручья за то, что ты издевалась над Лейси.

– А я помню, что ты всё время ходила в одном и том же уродском рваном платьишке и вся увешанная жуткими ленточками, – Гвен смотрит на моё запястье, потом переводит глаза на джинсы. – Я вижу, твой вкус не изменился.

– Да, – кротко отвечаю я. – Зато у Райана изменился.

Гвен краснеет до корней волос, а я улыбаюсь. Чёрт побери, до чего же здорово быть самой собой! Надо отдать должное Гвен: она быстро включается в игру.

– Послушай, я просто пытаюсь тебе помочь. Вся школа знает, что Райан связался с тобой только на спор. Они с друзьями очень серьёзно относятся к своим спорам, поэтому Райан будет ухаживать за тобой, пока не выиграет. Не пойми меня неправильно, он хороший парень, но он парень, и этим всё сказано. Мне будет больно смотреть, какое разочарование тебя ждёт после окончания спора.

Внутри у меня всё застывает. Это правда. Он пригласил меня на свидание из-за пари, но это всё в прошлом. Я больше не предмет спора. С этим покончено.

– Ну и ну, Гвен! Спасибо тебе за заботу. Как я понимаю, теперь-то мы с тобой подружки не разлей вода, да? Будем расчёсывать друг дружке волосы и сплетничать о мальчиках, с которыми вот-вот перейдём к самому главному?

Гвен накручивает свой золотой локон на палец. Нужно было привести её Скотту в качестве второй причины того, почему я ненавижу блондинок.

– Я лишь пытаюсь быть твоей подругой, Бет.

– Если бы ты хотела быть моей подругой, то вряд ли попыталась бы засунуть свой язык в глотку Райану, когда поймала его в прошлый вторник после тренировки.

Кровь отливает от её лица, а я злорадно смеюсь, растравляя её раны. Не ждала, что Райан мне всё расскажет?

– Ну что, только на спор, да?

– Почему ты до сих пор не передумала насчёт королевы выпускного? На следующей неделе нас как раз будут фотографировать для выпускного альбома, по-моему, для тебя это отличная возможность уйти без позора.

– Я не передумаю.

Я скоро уйду навсегда, но не передумаю. Райан заставил меня сказать «ах!», я проиграла пари. У меня осталось десять дней, чтобы сдержать своё слово.

Гвен холодно рассматривает меня.

– Мне казалось, ты не обрадовалась, когда тебя номинировали.

Я пожимаю плечами.

– Ну и что?

– Тебе не пройти, – говорит Гвен. – Некоторые тебя не выносят.

Я расправляю плечи.

– Я похожа на человека, которому не по фиг, что обо мне думают?

– И совершенно напрасно, – говорит Гвен. – Потому что Райану не всё равно. Если он тебе дорог, ты уйдёшь сама.

Гвен не дожидается моего ответа. Она перекидывает через плечо свои дрянные жёлтые волосы и удаляется походкой королевы. После её ухода демоны без приглашения врываются в моё сознание, дразнят, снова и снова повторяют её слова. Всего лишь спор. Райан меня не любит. Я ему не пара. Я порчу ему жизнь.

Возможно, Гвен права. А может, и нет. Это всё неважно. Мне осталось провести здесь всего десять дней, кроме того, у меня есть бутылочка дождя, чтобы доказать, как она неправа.

Райан

Мы с Крисом проходим мимо женщины с тремя орущими ребятишками и старика, сторожащего магазинные тележки. Сейчас вечер вторника, и по настоянию Криса мы приехали в Луисвилл, чтобы что-то купить в здешнем «Волмарте».

– Может быть, ты наконец объяснишь, зачем мы сюда притащились? – спрашиваю я.

У нас есть свой «Волмарт» на шоссе перед поворотом на Гровтон, правда, гораздо меньше и на тридцать лет старше.

– Мы знаем всех, кто работает в нашем «Волмарте». Но гораздо важнее то, что наши родители знают всех, кто там работает.

Крис сворачивает направо, мимо продуктового отдела, прямиком в аптечную секцию.

– И что?

– Ты же не хочешь, чтобы твои родители узнали о Бет?

Я морщусь, когда он так говорит, но в целом это правда. Я хочу, чтобы Бет по всем правилам была моей девушкой, но сейчас мне приходится экономить силы. Мне нужно принять участие в литературном конкурсе, сделать выбор между университетом и профессиональным спортом, а потом признаться, что я не порвал с Бет.

– Какое это имеет отношение к «Волмарту»?

Крис сворачивает в проход и показывает рукой на стеллаж, стоящий прямо перед ним.

– Вот такое.

Презервативы. Повсюду. Я чешу в затылке и соображаю, что бы на это сказать, но никакие слова не сделают эту ситуацию менее неуютной.

– Тебе нужны презервативы, – подсказывает Крис.

Мы с Крисом заполняем собой весь тесный проход перед аптекой. Женщина средних лет с тремя детьми зорко разглядывает нас, проходя мимо.

– Мы с Бет не торопимся.

– Поверь мне, то, как я вас застал вчера, говорило о прямо противоположном. Я счастлив, что ты счастлив, но никто из нас не обрадуется, если из этой девчонки вдруг полезут маленькие Бет и Райаны.

Ясно. Мы не торопимся, но лучше быть готовым ко всему.

– Ты какими пользуешься?

Крис пожимает плечами.

– Да обыкновенными. Так ты что, всё-таки твёрдо решил? Насчёт конкурса?

– Да.

Обыкновенными, значит. Точнее не скажешь. Я изучаю выставленный ассортимент. Разноцветные, ребристые, с лубрикантами, а помимо этого – как будто этого, прости господи, мало – у них ещё есть размеры!

– Ты нам нужен в игре против «Иствика», – бесстрастно продолжает Крис. – Мы на одну игру отстаём от «Нордсайда», поэтому нам нужны две победы, чтобы занять первое место. Если в субботу мы не выиграем у «Иствика», будет уже неважно, продуем ли мы в понедельник «Нордсайду» или выиграем.

– Я в любом случае не смогу полностью сыграть обе игры. Ты не забыл о законе насчёт количества допустимых иннингов?

Откуда, чёрт возьми, я могу знать свой размер? Можно подумать, я только и делаю, что хожу и разглядываю чужие пенисы! Вряд ли у меня маленький, но даже если бы это было так, я бы ни за что не купил такие презервативы. У мужчины должна быть гордость.

– Но ты можешь в субботу сделать «Иствик», а в понедельник выйти на последних иннингах против «Нордсайда». Ты и раньше вытягивал нас из задницы в последних иннингах, и если мы облажаемся в понедельник, ты сможешь нас спасти. Возьми светящиеся. Мне кажется, Бет любит всякую прикольную фигню.

У меня сводит живот.

– Бет не любит прикольную фигню.

– Я видел её татуировку. Она точно любит такое. Слушай, я понимаю, что ты не хочешь отказываться от конкурса, даже если он писательский, но врать я тоже не готов. Ты пугаешь всю команду. Ты наш капитан, чувак, а что это за капитан, если ему плевать на игру? Парни уже чешут репы: не сдулся ли ты.

Я в упор смотрю на Криса.

– Что это значит?

Крис не отводит глаза, и я понимаю, что он тоже чешет репу на этот счёт.

– Я никогда в жизни не видел, чтобы ты отказывался от спора, но ты отказался от того, с Бет. Просто сдался, и всё.

– Я не сдался. Я в неё влюбился.

– Вот именно. Ты легко мог бы выиграть это грёбаное пари, придя с Бет на следующую вечеринку, но ты сдался и поднял лапки кверху, как только связался с ней. Эта Бет тебя заарканила, и я хотел бы верить, что она того стоит.

Мне совершенно не нравится ни тон, ни тема этого разговора, поэтому я с вызовом скрещиваю руки на груди.

– Что ты хочешь этим сказать?

Мышцы на руках Криса набухают, он придвигается ко мне.

– Ты изменился с тех пор, как она приехала в Гровтон, и я не уверен, что мне это нравится. Раньше у тебя были только мы и бейсбол, больше тебе ничего не было нужно. Но вот появилась она, и теперь в твоей жизни есть мы, Бет, писательство и иногда бейсбол. Ты раньше никогда не говорил, что собираешься в колледж, а теперь хочешь отказаться от профессионального спорта. Кто ты вообще такой, чёрт тебя возьми?

Кто я такой, чёрт меня возьми? Кто такой этот парень, что стоит передо мной? Я отступаю на шаг и впервые в жизни хочу как следует врезать своему лучшему другу.

– Кто я такой? Я тот же самый грёбаный чувак, который год за годом возглавляет нашу команду, я тот же самый грёбаный чувак, который заставил тебя пригласить на свидание нашу лучшую подругу. Я не виноват, что ты никогда не интересовался мной настолько, чтобы увидеть – я могу быть чем-то большим, чем просто приложением к мячу и бите.

Мы смотрим друг на друга. Не моргая. Не шевелясь. До тех пор, пока Крис не разжимает кулаки и не тычет пальцем в коробку с пупырчатыми презервативами.

– Возьми эти. Они тоже прикольные.

Я поглубже натягиваю бейсболку. Что за чертовщина? Часть меня хочет его ударить. Другая часть хочет спросить, что у нас случилось. Я выбираю самый простой путь и оставляю Криса в покое.

– Покажи, какие ты берёшь.

Что если Бет в самом деле любит прикольную фигню? Что если она предпочитает ребристые. А с лубрикантом зачем? Я даже думать не хочу о тех, на которых написано, что они вызывают ощущение морозного покалывания.

– У неё случайно нет аллергии на латекс? Потому что, если есть, это может быть жуть что такое. Я читал истории о девушках, которые раздувались, как рыбы-собаки и их приходилось прямо из койки везти в неотложку.

У меня останавливается сердце.

– Правда?

– Нет, я просто прикалываюсь, но на твоём месте я бы спросил у неё про аллергию, прежде чем надевать резинку.

По проходу идут две девушки. Одна пьёт колу и поигрывает волосами. Они переглядываются и прыскают. Я чувствую, как мою шею сзади опаляет жаром.

– Я ведь не ты, Рай, – говорит Крис, когда девушки скрываются за углом. – Я не иду в университет, и агенты из профессиональных команд не обивают пороги моего дома. Выиграть первенство штата – это мой предел, но для этого мне нужен ты. Дай мне слово, что не позволишь ничему на свете помешать этому.

С тех пор как мне исполнилось семь, я всегда смотрел направо и видел Криса, прикрывающего меня между второй и третьей базами. Сколько раз он спасал игры, которые я запарывал своими плохими подачами. Я холодею, потому что до меня вдруг доходит: какое бы будущее для себя я ни выбрал, Крис больше не будет стоять справа.

– В субботу вы сделаете «Иствик» без меня, и ты сам отлично это знаешь. Нам нужны все силы против «Нордсайда». Весной мы выйдем на первенство штата. Я пропущу всего одну игру, субботнюю, но я бы никогда этого не сделал, если бы не знал, что вы справитесь без меня.

Несколько секунд Крис смотрит на меня, а я молча прошу его понять меня. Он мой лучший друг, мне необходимо, чтобы между нами всё было в порядке. Наконец Крис протягивает мне руку, и я шумно выдыхаю.

– Поклянись, чувак.

Я хлопаю его по руке.

– Клянусь.

Его лицо озаряется счастливой улыбкой.

– Ладно, выбери что-нибудь, и идём отсюда.

Я предпринимаю последнюю попытку.

– Ну скажи же, какие ты берёшь.

Крис кладёт руки на бёдра.

– Я ещё ни разу в жизни не покупал презервативы. Лейси хочет подождать до окончания школы.

Бет

Вечер пятницы. Я набираю в лёгкие побольше воздуха, прежде чем постучать. До отъезда осталось три дня. Райан достоин большего, чем я, но сегодня я притворюсь, что я хорошая. Дверь открывается, и моё сердце сначала делает один удар, потом замирает и подпрыгивает, потому что Райан улыбается мне своей ослепительной улыбкой, той самой, с идеальным балансом тепла и ямочек.

– Привет, – говорит он.

От одного звука его голоса у меня сладкие мурашки ползут.

– Привет.

«Сегодня я буду заниматься с тобой любовью». Внезапно застыдившись, я отвожу глаза, и мне хочется дать себе по шее. Куда подевалась девушка, умевшая одним взглядом припугнуть футболистов?

– Ты рано.

Райан закрывает дверь и прямиком направляется в свою спальню. Он дважды пытался уговорить меня посидеть в любой другой комнате, но я отказалась. Во всех других уголках его идеального дома я чувствую, насколько я не подхожу ему.

– Скотт и Эллисон сегодня рано легли.

Я прислоняюсь к дверному косяку в его комнате и пытаюсь справиться с тысячами страхов, разгулявшихся у меня в животе.

– Крис сегодня не заглянет?

– Нет. Он знает, что вечером я с тобой, а завтра рано утром у меня конкурс.

Райан обнимает меня за талию. Его большой палец пробирается под мою майку, описывает круги на моей коже.

Я замечаю на его кровати пачку листов, перевязанных двумя розовыми ленточками.

– Что это?

Райан слегка отстраняется, но переплетает свои пальцы с моими.

– Окончательный вариант «Джорджа и Оливии». Он твой. И ленточки тоже.

– Круто.

Так и есть. После окончания школы Райан сможет добиться успеха в чём угодно.

– Посмотри на титульный лист, – Райан отпускает меня, и я мгновенно начинаю скучать по его рукам.

Я сажусь на кровать, развязываю ленточку и широко открываю глаза. «Посвящается моей любимой девушке: Бет Риск». Я машинально провожу пальцами по странице, как будто, погладив буквы, смогу сделать их ещё более живыми. Джордж был коротким рассказом для школьного урока. Оливия появилась потому, что Райан не мог перестать думать об этой истории. Он посвятил рассказ мне, потому что… потому что действительно меня любит.

Острая боль вспыхивает в груди. Я могла бы быть счастлива здесь, в Гровтоне. Скотт совсем не плохой. На самом деле мне даже нравится просыпаться по утрам и рассказывать ему обо всём, что случилось в школе. Мне нравится, как Скотт кивает, пока я говорю, и задаёт вопросы, когда я замолкаю, показывая, что внимательно слушал. Мне нравится сидеть на уроках рядом с Лейси и слушать, как она болтает о всякой чепухе. Мне нравятся занятия спортом и, что бы там ни говорила Эллисон, мне всё больше нравится естествознание. Я люблю наблюдать за тем, как Логан, Крис и Райан постоянно подначивают друг друга. Я люблю… люблю…

Я снова провожу рукой по странице. Я люблю Райана. Я по уши в него влюблена. Я люблю, как он улыбается. Люблю, как он двигается. Люблю его руки на моём теле, люблю его губы на моих губах. Люблю, как он смеётся. Люблю, как он заставляет смеяться меня. Я люблю то, как он умеет сгладить любую неловкость и позволяет мне чувствовать себя достойной любви.

– Это прекрасно.

Райан

Сидя на моей кровати, Бет в третий раз дотрагивается до титульной страницы моего рассказа. Ей понравился подарок. Мучительная тревога, целый день терзавшая меня, исчезла. Когда я сажусь рядом с Бет, матрас прогибается. Алые пятна пылают на её щеках, я бережно провожу пальцем по её коже. Неужели это та самая девушка из «Тако Белл»? В тот вечер Бет была грубой и неприступной. Девушка, сидящая на моей кровати, нежна и доверчива.

Внешний контраст не менее разителен. Я провожу рукой по её гладким, шёлковым волосам, и Бет слегка отстраняется. Она терпеть не может то, на что я смотрю, а мне нравится. Целый дюйм светло-золотистого пробивается над чёрным. Золотистый оттенок подчёркивает чёрный. Мне нравится чёрный. Мне нравится светлый. Я не хочу, чтобы хоть один цвет исчез. Странно, но ей идут оба.

Я забираю рукопись из рук Бет и кладу на тумбочку. Её руки слегка дрожат, она прикусывает нижнюю губу. Она нервничает, но я не понимаю, почему.

– Всё нормально?

Она кивает, но по-прежнему не смотрит мне в глаза.

– Я бы хотела быть идеальной для тебя.

– Ты и так идеальная для меня.

Бет кладёт руку на внутреннюю часть моего бедра, её пальцы медленно скользят вдоль шва моих джинсов. Огонь пробегает по моему телу, жадное пламя обжигает места, находящиеся под её пальцами. Бет делает это снова.

– Нет, я бы хотела…

Она умолкает.

Всем своим существом я хочу, чтобы она не останавливалась, но неимоверным усилием воли заставляю себя накрыть её руку своей. Когда Бет с трудом подбирает слова, это значит, что она собирается сказать мне что-то очень важное. Она растеряна, она боится своих чувств. Но, может быть, сегодня она наконец наберётся храбрости сказать мне те слова, которые я так хочу услышать.

– Я бы хотела… – она вздыхает. – Я бы хотела, чтобы у меня ничего не было с Люком. Я бы хотела столько всего исправить, но это невозможно. Я бы хотела быть достойной тебя.

Бет в моей постели. Её тело рядом со мной, её пальцы прикасаются ко мне, но что-то в её голосе заставляет меня почувствовать, что она снова ускользает от меня.

– Я не идеальный, – говорю я. – И я не хочу, чтобы ты была другой. Мне нужна ты – такая, какая ты есть.

– Я хочу, чтобы ты был счастлив, – говорит она, сидя рядом со мной, но я смотрю в её глаза и вижу, как она снова возводит невидимую стену между нами.

Бет закидывает на меня ногу, садится верхом. Теперь её тело прижимается к моему, и огонь, вспыхнувший в нас, с каждой секундой грозит превратиться в адское пламя. Бет запускает пальцы мне в волосы, дрожь пробегает по моей шее, спускается вниз по позвоночнику. Её губы ласкают мочку моего уха, потом она нежно прикусывает её. Тёплое дыхание щекочет моё ухо.

– Дай мне сделать тебя счастливым.

Мои мысли путаются, а внутренний голос отчаянно кричит, что она уходит. Но этого не может быть! Вот же она, здесь, прямо передо мной, она сводит меня с ума, прижимаясь ко мне всем своим телом. Мои руки сами собой обхватывают её ритмично движущиеся бёдра, чтобы крепко удержать рядом с собой. Бет хватается за мою футболку, я позволяю ей стащить её с меня. Её ногти скользят по моему животу, и я окончательно перестаю соображать, когда она спускается ниже.

Мы переворачиваемся и падаем на кровать. Бет продолжает двигаться вместе со мной. Я не могу сдержать стон, когда её волосы падают мне на грудь, и она приникает поцелуем к моей шее. Она улыбается, прижимаясь ко мне. Мои руки шарят под её майкой. Её тело пылает под моими руками, мне нестерпимо хочется, чтобы её кожа прильнула к моей. Я стаскиваю с неё майку и наконец-то целую вожделенную ложбинку между грудей.

Бет хватает ртом воздух, и я больше не хочу, чтобы она останавливалась. Я хочу этого. Хочу быть тем, кто сделает её счастливой. Хочу доставить ей удовольствие. Обхватив её за талию, я перекатываюсь и кладу её на спину. Какое это наслаждение – чувствовать её под собой.

Бет переплетает свои ноги с моими, её пальцы запутываются в моих волосах, тянут вниз. Я провожу рукой вдоль изгиба её талии и хочу поскорее дотронуться до тех мест, которые заставят её двигаться в одном ритме со мной. Мои пальцы спускаются к её животу и замирают, наткнувшись на колечко в её пупке.

В моём разгорячённом мозгу вдруг оживает воспоминание о нашей первой ночи в амбаре. Тогда я задал ей вопрос, на который она так и не ответила. Я высвобождаюсь из её объятий, хотя её руки умоляют меня остаться.

– Что означает твоя татуировка?

Бет

Что означает моя татуировка? Пять секунд назад моё тело пылало в огне, но эти четыре слова заморозили меня, как порыв арктического ветра. Райан отбрасывает волосы с моего плеча и наклоняет голову набок, ожидая ответа.

Я смотрю ему в глаза, и дьявол, живущий во мне, побуждает рассказать Райану то, что я ещё никогда никому не рассказывала.

– Она означает свободу.

Он меняет позу, его тело соприкасается с моим. Мышцы его пресса колышутся от этого движения. Боже мой, он просто нереально хорош, я лежу без майки в его постели – а он хочет разговоры разговаривать! Иногда Райан бывает таким… таким несносным!

– Почему ты выбрала такую татуировку?

Я отвожу взгляд и выпускаю воздух сквозь сжатые губы. Есть тайны, которые принадлежат мне, и только мне. Почему Райан не хочет мне подыграть? Почему не позволяет мне подарить ему эту ночь? Я приподнимаюсь и целую его в губы. Райан отвечает, но недолго. Я разочарованно плюхаюсь обратно на кровать.

– Ты вообще натурал?

Он фыркает.

– Ещё какой, – в доказательство он, прочертив пальцем дорожку между моих грудей к животу, заставляет меня от наслаждения поджать пальцы ног. – Я просто умираю от желания.

Чтобы проучить его, я пересиливаю себя и не закрываю глаза от удовольствия. Надеюсь, за это мне дадут ещё один скаутский значок.

– Тогда почему мы разговариваем?

– Что ты знаешь обо мне?

Я пожимаю плечами.

– Много всего.

– Расскажи мне хоть что-нибудь.

Ла-а-адно.

– Ты любишь бейсбол и творчество. Твой брат-гей может одной левой справиться с кем угодно.

Он смеётся, а я улыбаюсь. Обожаю, когда он смеётся. Его смех – как музыка.

Глаза Райана темнеют от невысказанной боли, его рука перестаёт играть с резинкой моих трусов.

– Ты знаешь гораздо больше.

– Да.

Я переплетаю свои пальцы с его пальцами, мне хочется забрать его боль. Я знаю, что его родители ненавидят друг друга, и это путешествие стало очередной попыткой спасти их брак. Они не разводятся, они пытаются заново разжечь погасшее пламя. Ещё я знаю, как тяжело Райану наблюдать распад своей семьи.

Но, кроме этого, я знаю нечто гораздо более важное. Несмотря на всю боль, которую он носит в себе, я знаю, что всегда могу заставить его улыбнуться, и знаю, что он меня любит.

– Я почти ничего не знаю о тебе, а хочу знать всё.

Вот теперь хватит.

– Ты знаешь достаточно.

И довольно об этом. Я отворачиваюсь и хватаю свою майку, валяющуюся на подушке за головой Райана. Он вырывает её у меня из рук и швыряет через всю комнату.

– Ты больше от меня не убежишь, Бет.

Бешенство огнём разбегается по моим жилам.

– Я не убегаю. Просто я думала, что сегодня ночью мы будем наслаждаться друг другом, но ты, как оказалось, не в настроении.

– Расскажи мне о своём отце.

Райан лежит, небрежно растянувшись на кровати, а я сижу, прислонившись спиной к подушкам. Неужели он настолько самоуверен, что думает, будто может позволить себе такие вопросы?

– Это тебя не касается.

Это вообще никого не касается.

– Ну же. Расскажи мне что-нибудь. Расскажи мне о своей маме.

Я слышу насмешку в его голосе и подтягиваю колени к груди.

– Её зовут Скай.

Ну вот, теперь он доволен?

– Ты можешь лучше, Бет, – теперь в его терпеливом тоне отчётливо проступает гнев. – Расскажи мне, почему Скотт не разрешает тебе видеться с ней. Расскажи мне хоть что-нибудь. Что угодно. Однажды ты сказала мне, что ничего не боишься. Видимо, ты соврала, потому что сейчас ты просто в ужасе.

Я вскидываю голову.

– Пошёл ты на хрен!

Он даже бровью не повёл.

– Расскажи мне, почему ты вернулась в Гровтон. Почему не осталась в Луисвилле, с матерью?

– Меня арестовали, доволен?

Кровь толчками стучит во мне. Ну вот и всё, да? Последний удар, который оттолкнёт его от меня? Три дня. У меня осталось всего три дня до отъезда, и эта ночь должна была пройти совсем не так!

Райан сдвигает брови, он явно не ожидал такого ответа. Тошнота подкатывает мне к горлу. Он меня осуждает. Я это знаю. Райан хватает меня за ногу прежде, чем я успеваю спрыгнуть на пол.

– Ты отлично знаешь, как я отношусь к бегству. За что тебя арестовали?

Я вся покрываюсь потом. Я представляю, о чём он сейчас думает, и уже слышу его окончательный вердикт.

– Это имеет значение?

Он отпускает мою щиколотку, его пальцы медленно поднимаются вверх по моей ноге, массируют мою икру через ткань джинсов.

– Мне неважно, какой ты была в Луисвилле, потому что я люблю тебя такую, какая ты сейчас.

Люблю! Стоило ему произнести это слово, как моё сердце снова трепещет, а голова раскалывается от боли.

– Тогда почему ты хочешь это знать?

– Потому что я хочу, чтобы ты мне доверяла.

Ха! Доверие.

– Райан, я сижу полуголая в твоей постели. Как ты думаешь, мы не могли бы заняться чем-нибудь другим?

Правый уголок его губ слегка приподнимается в улыбке.

– Пожалуй, если ты расскажешь мне об этом, мы могли бы перейти к чему-нибудь другому.

Я занавешиваю лицо волосами. Что ему рассказать? Официальную версию или реальную историю? Райан рассказал мне о своём брате и о родителях. Я могу ему довериться.

– Моя мама разбила окна в машине своего ублюдочного хахаля, потому что он её избил. Он хотел снова её избить, но я подобрала биту и только успела замахнуться на него, как приехали копы. У моей мамы идёт условный срок, поэтому я взяла вину за повреждение имущества на себя. Моя тётя позвонила Скотту и попросила его вытащить меня из тюрьмы… – я взмахиваю рукой в воздухе. – Вот так я очутилась здесь.

Молчание. Ненавижу молчание. Молчание означает размышление, а размышление заканчивается осуждением.

Райан придвигается ближе ко мне, убирает волосы с моего лица.

– Ты позволила полицейским арестовать тебя вместо твоей матери?

Сейчас мне очень пригодилась бы майка. Я подтягиваю колени к груди.

– А ты бы так не сделал?

– Бет, – я слышу в его голосе замешательство, – то, что ты сделала, достойно восхищения, но это неправильно. Ты не должна брать вину матери на себя. Ты не должна хвататься за биту, чтобы защитить её… или кого бы то ни было.

Он выпрямляется, и я вижу, что наша поездка в Луисвилл предстаёт перед ним в истинном свете.

– Ты вообще не должна была беспокоиться о своей матери. Ты ведь знала, что она будет в баре, да? Ты знала, с чем столкнёшься. Это извращение какое-то! Твоя мать должна беспокоиться о тебе, а не ты о ней.

У меня перехватывает дыхание. Он так ничего и не понял.

– Но я беспокоюсь о ней! Она не может без меня.

Райан проводит рукой по лицу, встаёт с кровати. Он принимается расхаживать взад-вперёд по комнате, и всё его тело пульсирует опасной энергией.

– О чём ты спорила с Исайей в тот вечер на парковке?

– Ни о чём.

Наверное, я ответила слишком поспешно, и пристальный взгляд Райана говорит о том, что мне не удалось его обмануть. Он знает, что я скрываю от него правду.

Он продолжает расхаживать по комнате.

– Я слышал, как он сказал тебе, что твоё место в Гровтоне, и после этого ты взбесилась. Ты решила сбежать той ночью, да? Вот почему ты так разозлилась на Исайю. Ты хотела сбежать, а он тебе помешал.

Меня охватывает паника, я выскакиваю из кровати. Куда он зашвырнул мою майку? Нужно бежать, пока он не догадался обо всём. В углу валяется чёрный комок. Есть! Я бросаюсь туда, но сильные руки обхватывают меня за талию.

– Я уже сказал тебе, что ты никуда не убежишь, – светло-карие глаза Райана смотрят в мои глаза. – Как только я влюбился в тебя, меня не оставляло ощущение, будто ты всё время ускользаешь от меня. Иногда ты целуешь меня так, будто хочешь попрощаться. Всё это время я говорил себе, что мне это только кажется. Я убеждал себя, что ты боишься меня полюбить, поэтому всё время убегаешь. Но дело не только в этом, правда? Скотт не разрешает тебе видеться с матерью, поэтому ты решила сбежать вместе с ней?

Десять минут назад я хотела только одного – чтобы его тело было поближе к моему. Но теперь эта близость меня угнетает. Мне нужно вырваться, но я не могу пошевелиться.

Пальцы Райана впиваются в мою кожу.

– Когда?

Во рту у меня всё пересыхает, я упираюсь взглядом в пол. Эта ночь должна была быть совсем другой. Райан повышает голос, он орёт на меня.

– Когда?

Я не хочу ему врать.

– Скоро.

Он убирает руки с моих бёдер, обнимает меня, прижимает к своему телу. К телу, которое всего несколько секунд назад было закаменевшим от гнева. Он побеждён, но моё сердце разбивается на куски от горечи его поражения. Райан прижимается лбом к моему лбу, запускает руки мне в волосы.

– Останься, Бет.

Я закрываю глаза, прижимаюсь к нему. Мне будет этого не хватать: силы Райана, его тепла, его любви.

– Я люблю тебя, Райан, – еле слышно шепчу я, втайне надеясь, что он не услышит.

Почему всё это так чертовски больно?

Его тело застывает, и моё сердце перестаёт биться. Наверное, он всё-таки услышал. Райан кладёт руки мне на плечи, нежно отстраняет от себя. Его глаза пробегают по моему лицу.

– Я никогда не проигрываю. Ты меня слышишь? Я не проигрываю, а в этот раз проигрыш означал бы потерять тебя. Мне надоело, что ты держишь меня в неведении. Надоело, что ты прячешься от меня. Надоело, что ты постоянно ускользаешь. Ты не уйдёшь от меня, Бет. Я люблю тебя, и ты меня любишь. Ты остаёшься.

Райан говорит так, как будто это легко! Как будто я могу снять с себя ответственность. Как будто можно так просто освободиться от цепей, которые душат меня на протяжении долгих лет.

– Я не могу.

Гнев и смятение исчезают с его лица, на их место приходит спокойная уверенность, которую до сих пор я видела у него только на питчерской горке.

– Я тебя не отпущу.

Я моргаю. Как будто он может меня остановить!

– Ты меня не отпустишь?

– Да, я тебя не отпущу. Ты моя, а я не проигрываю.

Он упирает руки в бока, и я узнаю в нём нахального парня из «Тако Белл», как будто велеть мне бросить родную мать на погибель ничем не отличается от того, чтобы попросить мой телефон.

– Это не игра, в которой можно выиграть или проиграть. В моей жизни есть обстоятельства, которые были предопределены задолго до моего рождения. В этом у меня нет выбора.

– Чушь собачья! Выбор есть у каждого, и я свой сделал. Ты никуда не уедешь.

Он говорит так уверенно, что часть меня готова ему поверить.

– Нет?

– Нет. Три месяца назад у тебя здесь не было корней, но сейчас они есть.

– Корни.

– Корни, – повторяет Райан. – Тебя предложили на роль королевы выпускного, ты стала хорошо учиться в школе. Мои друзья тебя любят. Ты сблизилась со Скоттом. У тебя есть лучшая подруга, Лейси.

Голова у меня идёт кругом, я едва могу дышать. Оказывается, я прижилась здесь, в Гровтоне. Я могу здесь жить. Мне нравится эта жизнь. Райан притягивает меня к себе. Он наклоняет голову, его пальцы прокладывают обжигающую дорожку по моей щеке.

– У тебя есть я.

Меня бросает в дрожь от того, как он это говорит. Я могла бы попытаться отгородиться стеной, но он смотрит так пристально, что становится понятно: и сквозь стену разглядит. Мы молчим. Тянутся бесконечные секунды. Губы Райана находятся в опасной близости от моих, но он не касается меня. Его тёплая рука лежит на моей щеке, его нос трётся о мою шею, и я судорожно хватаю ртом воздух, чтобы успокоить бешеный стук сердца.

Райан запускает пальцы в шлёвки на поясе моих джинсов и ведёт меня обратно в постель. Он берёт меня за руку, укладывает рядом с собой. Пояс его джинсов начинается прямо под косточками на его бёдрах, и я шумно сглатываю.

Я люблю его. Сегодня ночью я собиралась оставить ему память о себе. Я была уверена в себе, у меня всё было под контролем. Но моё сердце дало сбой. Я потеряла контроль. Потеряла уверенность. Моя рука дрожит, когда я дотрагиваюсь до голой груди Райана.

– Я хочу, чтобы ты доверяла мне.

Райан проводит рукой по моей руке, и я вся трепещу. Я чувствую его, и у меня нет никаких сомнений. Иногда ты просто знаешь, что стоишь на пороге великого события, которое запомнишь на всю жизнь. Вот такой момент сейчас настал для нас с Райаном. Я не соблазняю его. И он меня не соблазняет. Мы просто оба выбрали путь быть вместе.

Я набираю воздуха и тороплюсь выпалить заветные слова, пока не растеряла храбрость.

– Я тебе доверяю.

Только, пожалуйста, пожалуйста, не используй это против меня.

– Я тебя люблю, – шепчет он.

– Ты боишься? – спрашиваю я.

Потому что я боюсь. Ужасно. Раньше я волновалась, но не боялась. Но сейчас я дарю ему не воспоминания. Я дарю ему своё сердце.

– Я не хочу сделать тебе больно. Скажи, если что-то не так, и мы остановимся.

Райан проводит большим пальцем вдоль моей нижней губы. Рождает тепло, от которого тает страх.

Не в силах выдавить ни слова, я киваю. Медленно, мучительно медленно Райан приближает голову ко мне и накрывает моё тело своим. Его губы нежно прижимаются к моим, я жадно глотаю ртом воздух и на одном дыхании повторяю три заветных слова.

– Я тебя люблю.

Райан

Я никогда в жизни ни с кем не был так близок. Кожа к коже. Руки и ноги плотно переплетены. Бет лежит в моей постели, прильнув к моей груди, и медленно водит ноготками вверх и вниз по внутренней стороне моей руки.

Я снова целую её в макушку, вдыхаю сладкий аромат роз и борюсь с желанием закрыть глаза. Все мои мышцы спят, мысли лениво блуждают, но я хочу продлить эту минуту.

– Бет, я точно не сделал тебе больно?

Я уже спрашивал её об этом, но тревога всё равно точит меня изнутри. Бет взглядывает на меня из-под длинных тёмных ресниц.

– Всё нормально.

Мне становится ещё тревожней. Значит, от «всё прекрасно» мы перешли к «всё нормально»?

– Я сделал тебе больно? Скажи мне правду.

– Немножко саднит, но всё в порядке. Ты был совсем… – она умолкает.

Мучительный жар опаляет мои лицо и шею. Я был в ней совсем недолго.

– Я исправлюсь. Немного тренировки – и нам обоим будет хорошо.

Бет прыскает, её счастье прогоняет мою тревогу.

– Тренировки? Ты когда-нибудь выключаешь режим качка?

– Мы можем составить план. Наверное, надо начать с растяжки.

Она громко смеётся, и от этого прекрасного звука у меня сжимается сердце. Бет так редко позволяет себе быть счастливой, вот и сейчас, словно по команде, она тяжело вздыхает. Её тело сразу становится тяжелее, и я крепче прижимаю её к себе. Бет глубоко заблуждается, если думает, что может от меня сбежать.

– Я вот думаю… – её пальцы снова скользят по моей руке, но на этот раз она прикасается ко мне скованно и как будто с опаской, – может, мне стоит поговорить со Скоттом о маме? Может быть, он поможет мне с ней?

Я снова целую её в голову, закрываю зудящие веки и откашливаюсь. Я удержу её. Мою Бет.

– Отличная мысль.

– Ты должен поспать, – сонно бормочет она в мою грудь. – У тебя завтра конкурс.

– Я тебя люблю, – шепчу я ей на ухо.

Бет теснее прижимается ко мне, а я вдруг понимаю, какой скотиной я был. Как только родители вернутся домой, я расскажу им о Бет, и в выпускной вечер я выйду на поле рука об руку с ней. Плевать мне, что думают мать и отец. Плевать на весь город. Плевать на безупречность. Эта девушка – моя.

Бет

Я просыпаюсь под звуки весёлого птичьего пения, под лучами солнца, в которых танцуют пылинки. Красный кардинал сидит на ветке куста за окном моей спальни в доме Скотта. Вот он захлопал крыльями и улетел в небо – на свободу. Я вспоминаю птицу в амбаре: сумела ли она улететь?

Запах бекона и лука плывёт в воздухе. Сегодня на завтрак Скотт обещал сделать картофельные оладьи. Я вскакиваю с постели и поражаюсь своему отражению в зеркале. Я улыбаюсь. И не только. Я вся другая. Прошлая ночь сделала меня другой. Мои глаза сияют, как глаза Скотта, когда он рядом с Эллисон. Честно говоря, моё лицо просто светится, а ещё я голодная. Страшно голодная. Я хочу есть, но ещё больше я хочу спросить Скотта, сможет ли он помочь маме. Надежда переполняет меня, кружит голову, как под кайфом. Наверное, я смогу подсесть на надежду.

Я собираю волосы в узел и иду на кухню. Скотт косится на меня, стоя у плиты.

– Доброе утро, Элизабет.

– Доброе утро, Скотт, – я едва сдерживаю смешок, слыша свой неестественно счастливый голос.

Я чуть не прыснула, как девчонка. Это само по себе смешно.

Скотт пристально разглядывает меня, когда я усаживаюсь за стойку, и его лицо расплывается в возмутительной, всезнающей улыбке.

– Уж не знаю, с какой ноги ты сегодня встала, но советую тебе вставать с неё каждый день.

– Очень смешно.

Эллисон внимательно смотрит на меня с дальнего края стойки, но на её лице нет и следа привычного неодобрения. Мне кажется, она хочет что-то сказать, но в последний момент передумывает и утыкается в газету.

У Скотта звонит мобильный. Он лезет в задний карман, прижимает телефон плечом, чтобы ответить, продолжая переворачивать оладьи.

– Да.

Его лицо мрачнеет, он переставляет сковородку на незажжённую конфорку, потом выключает плиту. Он оборачивается, его встревоженные голубые глаза останавливаются на мне.

– Сейчас приедем, – говорит он.

Райан

Аудитория заполняется, отовсюду слышится негромкий гул голосов. Сегодняшний день оказался радостным и мучительным одновременно. Я встретился с университетскими профессорами, и все они дали потрясающие отзывы на моих «Джорджа и Оливию». Я прослушал лекции по творческому письму, узнал кое-что новое для себя и провёл целый день, потея в ожидании того, что сейчас произойдёт.

Я бы с большим удовольствием провёл этот холодный, дождливый день на питчерской горке, чем сидя здесь в воскресном костюме в ожидании, пока объявят, достаточно ли хорош мой рассказ.

Я сижу на откидном стуле в университетской аудитории, сложив перед собой сцепленные руки. Мои ноги беспрестанно двигаются под столом. Единственное, что помогает мне окончательно не сойти с ума, – это воспоминания о вчерашней ночи. Как только выйду отсюда, куплю две дюжины роз и сразу поеду к Бет. Докажу ей, что я не тот сукин сын, который порвал с ней на следующий же день. А тот, кто останется с ней навсегда.

Миссис Роув откидывает соседний стул, садится рядом.

– Нервничаешь?

Я смотрю на неё и потираю ладони. Меня пугает, насколько сильно я этого хочу. Но ещё сильнее меня пугает мысль о том, что будет, если я в самом деле стану победителем. Если я проиграю, тут всё ясно: профессиональный бейсбол. Но если я выиграю… тогда откроется перспектива. Возможность, что я могу больше, чем играть в бейсбол, что и писать я могу тоже. И тогда мне придётся делать выбор.

– Очень жаль, что твои родители не смогли присутствовать сегодня, – говорит миссис Роув. – Представляю, как они сейчас переживают!

– Да.

Скорее всего, они переживают из-за того, что вынуждены находиться вместе. Я не слишком надеюсь, что неделя отпуска поможет родителям наладить отношения. Развод, конечно, не обсуждается, тем более теперь, когда отец принял решение баллотироваться на пост мэра. Наверное, мне следует этому радоваться, но я просто не знаю, сколько ещё смогу выносить их ледяное молчание.

– Они наверняка тобой гордятся, – продолжает миссис Роув.

– Конечно.

Хотя они даже не знают, что я здесь.

Перекрывая шум аудитории, женщина в чёрном костюме призывает всех к тишине. Затем она начинает многословно благодарить нас за наши работы, а миссис Роув наклоняется ко мне и шепчет:

– Неважно, победишь ты или нет, ты должен гордиться тем, что вышел в финал.

Я киваю. К сожалению, она не понимает, что я не люблю проигрывать.

– …и теперь мы готовы объявить победителей!

Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. До последнего тура дошли пятьдесят человек. Мы все вышли в финал, но призовых мест только три, а меня, по правде говоря, интересует только первое.

– Третье место заняла Лорен Лоуренс.

Аудитория аплодирует, я откидываюсь на спинку стула, взвинченный ещё сильнее, чем раньше. Девушка выходит вперёд ужасно медленно, а сидящие на сцене ещё медленнее вручают ей награду.

Ведущая откашливается и продолжает.

– Второе место…

Часть меня мечтает услышать своё имя, другая часть – нет. Первое лучше. Первое место – это то, чего я хочу больше всего на свете, но сегодня я впервые в жизни понимаю, что могу удовлетвориться и вторым.

– …Тоня Майлс!

Зал снова взрывается аплодисментами. По крайней мере, эта девушка всё делает быстрее. Я снова весь подаюсь вперёд, гадая, как смогу пережить такое поражение. И второе было бы нормально. Может, даже и третье. И еще… я наконец-то понимаю, что не хочу простого пути. Я хочу иметь выбор. Я хочу получить возможность поступить в университет.

Или нет. Не знаю. Но я твёрдо знаю одно: я хочу победить.

– …и наш победитель… – ведущая делает паузу для большего драматического эффекта. (Я опускаю голову, внутри у меня всё сводит от напряжения. Неужели я всё-таки не так уж хорош?) – Райан Стоун!

Выброс адреналина в крови. Я поднимаю голову и смотрю на сцену. Зал аплодирует, миссис Роув машет рукой в сторону сцены, говорит мне какие-то слова, которые я не понимаю. Я шагаю вперёд, гадая, не ослышался ли. Это правда? Это происходит на самом деле? Неужели я правда победил?

На сцене ведущая пожимает мне руку, вручает почётный знак и диплом победителя. Я чувствую в руках их приятную тяжесть. Это удивительно. Я сделал это. Я победил в конкурсе писательского мастерства.

Миссис Роув вскакивает со своего места. Вместе с ней встают и те профессора, которые читали мой рассказ. Их аплодисменты мне приятны, но в горле вдруг вырастает тяжёлый ком. Моих родителей здесь нет. Даже если бы они знали о конкурсе, они всё равно не приехали бы.

Я киваю аудитории, потом поворачиваюсь, чтобы вернуться на место. Аплодисменты стихают, только с заднего ряда продолжают доноситься оглушительные хлопки. Потом раздаётся гулкий, громкий крик, от которого сердце готово выпрыгнуть из груди.

Я застываю на сцене, Марк улыбается до ушей. Он прикладывает ладони ко рту и что есть мочи орёт:

– Молодец, Рай!

Как я мог быть таким слепым? Марк никогда меня не бросал. Мой брат – он никогда меня не бросит.

Бет

Есть воспоминания, которые сохранились в моей памяти настолько ярко, что, если постараться, я смогу почти оживить их. Я помню ярко-синее небо и двух голубей, сидевших на крыше дедушкиного трейлера, в тот день, когда Скотт учил меня бросать мяч. Я помню холодную тяжесть руки отца Лейси, когда он вёл меня к полицейскому внедорожнику. Помню, как мама купила мне кекс в первую ночь после нашего переезда в Луисвилл.

В этих картинах запечатлелось то, благодаря чему я буду помнить их вечно. Когда Скотт учил меня играть в бейсбол, время остановилось. Я нарочно держала мяч в руке дольше, чем нужно, чтобы запомнить его шероховатую поверхность. Я замешкалась, когда отец Лейси сказал мне залезать в машину, потому что хотела запечатлеть в памяти наш трейлер. Я полчаса обкусывала глазурь на кексе, зная, что мама отдала все свои деньги нашему новому домовладельцу.

Как только я вбегаю в раздвижные двери, время в отделении скорой помощи становится таким же тягучим. Скотт проходит мимо меня, о чём-то разговаривает с медсестрой за стойкой. Кровь грохочет у меня в ушах. Уборщица проходит мимо, смотрит на мою голову. Я не причесалась. Я вообще ничего не сделала.

Медсестра отрывается от компьютера и показывает на запертые двери отделения. Огромные буквы с таблички приказывают не входить, но разве они могут меня остановить, если там моя мама? Рука болит от удара о крутящуюся дверь, словно издалека я слышу голоса, выкрикивающие моё имя. По обеим сторонам коридора тянутся помещения, отгороженные занавесками. Пищат какие-то приборы, негромко переговариваются люди.

По коридору удаляется огромная фигура, терзающая меня в ночных кошмарах. Я бросаюсь вдогонку. Трент. Безумная ярость охватывает меня, гонит вперёд. Мимо больничных коек. Мимо медсестры, спрашивающей, не нужна ли мне помощь. Мимо всего разумного, рационального.

В конце длинного пустынного коридора он останавливается и входит в какую-то комнату. Отсеки по обеим сторонам от неё пустуют. Ни медсестёр, ни врачей – никого. Трент стоит над постелью моей матери. Он меня не видит, как не видит кулак, летящий ему в лицо и врезающийся в челюсть.

– Твою мать!

Костяшки пальцев ломит, боль пронзает запястье, но это меня не остановит. Перед глазами всё плывёт. Моя рука взлетает снова и снова. Трент наотмашь хлещет меня по лицу, тащит за волосы, я кричу, когда он бьёт меня коленом в живот. Он отшвыривает меня как тряпичную куклу, я врезаюсь в стену, мне не хватает воздуха.

Я пытаюсь собраться, хочу снова броситься на него. Если я не сделаю это прямо сейчас, он снова меня ударит, и я уже не встану. Нельзя лежать на полу перед Трентом. Он любит бить ногами. Раздаётся звук удара, потом я вижу Трента, оседающего на пол.

– Элизабет, ты цела? – Скотт стоит спиной ко мне и держит руки перед собой в ожидании ответного удара. – Элизабет!

– Да! – я выхожу из ступора. – Я в порядке.

Кровь хлещет из носа Трента. Молодец, Скотт! Он сломал ему нос. Трент злобно смотрит на меня, но Скотт загораживает меня собой.

– Только тронь мою племянницу – и я тебя убью.

Трент не обращает внимания на Скотта, как будто не слышит, этот лысый урод продолжает смотреть на меня.

– Я знаю, что ты хотела забрать у меня моё. Посмеешь ещё раз вложить ей в голову эту дурь – и никакие врачи её уже не спасут.

– Ты грёбаный сукин сын! – я бросаюсь к нему, но Скотт обхватывает меня обеими руками за пояс и почти приподнимает над полом, не пуская меня дать в рожу Тренту ещё разок. – Жаль, что я не врезала тебе битой в тот раз! (Жаль, что я тогда не успела замахнуться.) Чтоб ты сдох!

– Убирайся отсюда, пока я не вызвал охрану! – орёт Скотт на Трента.

Глаза Трента потухают, он криво ухмыляется и идёт к двери. Скотт крепче обхватывает меня, чтобы я на того не бросилась. Трент не простит мне то, что я хотела сбежать вместе с мамой. Он захочет отомстить, и если не сможет достать меня, то отыграется на маме.

Скотт отпускает меня и загораживает собой выход.

– Что, чёрт возьми, тут происходит?

Я взмахиваю рукой и показываю в сторону коридора.

– Он бьёт её! Он и меня бил! Он грязный наркодилер, он использует мою маму, и, если бы не ты, не твои уродские правила и не твой уродский шантаж, она бы никогда здесь не очутилась! Я была бы там, и я бы её защитила!

В дверях появляется медсестра, поэтому я отворачиваюсь от обоих мужчин.

– Какие-то проблемы? – быстро и негромко спрашивает сестра, и по её тону сразу становится ясно: она отлично знает, что в этой палате все хороши.

– Всё в порядке, – отвечает Скотт.

Он говорит что-то ещё, но его голос и голос медсестры отступают куда-то вдаль, когда я вижу жалкое создание, лежащее на больничной койке. Несколько часов назад в моём мире всё было правильно. Райан обнимал меня, и я убедила себя, что всё будет хорошо. Вот что бывает, когда позволишь себе надежду. Карма – это карма.

Я сажусь на кровать и дотрагиваюсь до холодных маминых пальцев. Вот так выглядит смерть.

– Она умрёт?

Разговор за моей спиной смолкает.

– У неё была остановка дыхания, – отвечает медсестра. – Но врачи дали ей налоксон, он нейтрализует действие героина.

Героин. Сердце у меня останавливается, дыхание перехватывает. Героин.

Я провожу пальцем вдоль трубки капельницы, старательно обходя следы уколов, испещряющие её руки.

– И долго она на нём?

Манжета тонометра шуршит, когда сестра снимает её с маминой руки. Сестра вздыхает:

– Мы не знаем.

– Когда вы отпустите её домой?

– Сейчас она спит. Доктор осмотрит её, когда она проснётся, и, если всё будет нормально, её отпустят. – Медсестра что-то шепчет Скотту. Тот шёпотом отвечает ей.

– Элизабет, – говорит он, – мне нужно заполнить кое-какие бумаги.

Это значит, что он оплатит счета. Нынешние. Как я могла прежде не замечать следы от уколов у неё на руках?

В палате становится очень тихо, слышен только мерный звук маминого кардиомонитора. С той самой минуты, когда тётя Ширли позвонила Скотту, мне кажется, будто я кручусь на какой-то жуткой карусели из парка аттракционов. Если бы я могла, то уползла бы с неё в никуда и исчезла бы навсегда. Господи, я так устала, я хочу только одного – прекратить это безумное кружение.

– Кто из вас отделал Трента? – спрашивает Ширли из-за моей спины.

– Мы оба. Хорошо же ты заботишься о своей сестре! – я крепко сжимаю мамины пальцы.

Знает ли она, что я здесь? Наверное, нет. Мама не всегда замечает, что я рядом, даже когда находится в сознании.

– Где ты была?

– Выходила покурить, – Ширли заходится в кашле прожжённой курильщицы, мама вздрагивает во сне. – Как думаешь, кто нашёл твою мать и вытащил её на улицу, прежде чем набрать 911? Если бы копы вошли к ней в квартиру, мы все были бы в гораздо большем дерьме, чем сейчас!

Мама шевелится. Мне хочется, чтобы она проснулась и сама рассказала мне, что случилось.

– Спасибо, что позвонила Скотту.

– У него есть деньги. Кто-то же должен оплатить счёт!

Лёгкими шагами Ширли приближается к маминой кровати, кладёт руку мне на плечо. Я не свожу глаз с мамы, я боюсь, что, если отвернусь хоть на секунду, она исчезнет.

– Два дня назад твоя мать рассказала мне одну забавную сказочку. Типа тех, что начинаются со слов «жили-были…», – говорит Ширли. – Она сказала, что ты скоро приедешь и заберёшь её отсюда. Беда в том, что твоя мать рассказала эту сказку не только мне, а всему бару, и кто-то пересказал её болтовню Тренту. Он, надо думать, слегка вышел из себя.

Слегка вышел из себя? Вся правая сторона маминого лица покрыта свежими кровоподтёками. Судя по всему, ей потребовался героин, чтобы забыть об избиении и заглушить боль.

– Ты же знаешь, я не верю в сказки.

Я не должна была оставлять маму одну. Никогда. Ни за что. Я должна была придумать способ сбежать раньше. Ещё несколько недель назад. Это я во всём виновата.

– Стыдись, – говорит тётя Ширли, – потому что я бы даже заплатила, чтобы эта сказка сбылась.

Я резко оборачиваюсь и смотрю на неё.

– Наличными, – продолжает Ширли. – Потому что если всё будет продолжаться, как сейчас, она долго не протянет. Решать тебе, детка. Мать – это твоя ответственность.

С этими словами она выходит из палаты. Я пытаюсь вздохнуть, но страшная тяжесть не даёт мне расправить лёгкие. С тех пор как мне исполнилось восемь, ответственность за маму полностью легла на меня. Я заботилась о ней. Отводила и приводила. Кормила. Следила, чтобы она ходила на работу, или помогала ей её искать. Но сейчас, в эту минуту, я хочу только одного: чтобы моя мама позаботилась обо мне. Я устала быть взрослой. Я хочу хоть на несколько минут стать ребёнком. Я хочу свою маму. Просто хочу маму.

Я чувствую бесплотное прикосновение к своей руке.

– Не грусти, Элизабет, – лепечет мама.

Я всхлипываю.

– Я не грустная.

– Ты мне снилась. Ты и твой папочка. Я так по нему скучаю, – её пальцы слабо сжимают мне руку. – Я скучаю по тебе. Ты была такой красивой малышкой.

– Почему? – тугой клубок гнева, боли и счастья свивается в моей душе, душит крик, уже готовый вырваться из горла. Она жива, но она чуть не умерла. – Почему с тобой всё всегда так трудно?

– Иди ко мне. Лучше будь грустной. Я не могу, когда ты сердишься, – она тянет меня за руку, не обращая внимания на мой вопрос. – Иди сюда, я хочу обнять мою деточку.

Как будто мне снова пять лет, я забираюсь к ней на кровать и кладу голову на её плечо. Мамины пальцы слабо перебирают мои волосы.

– Ты родилась во вторник.

Я закрываю глаза и прошу, чтобы боль ушла. Но она не уходит, она пронзает меня снова и снова. Я так устала. Так чертовски устала. Я не хочу думать о Тренте, о героине, о побеге и об ответственности, от которой попыталась избавиться.

– Это был ужасно жаркий день. Ты была такая хорошенькая, но такая маленькая, просто крошка… Доктор целые три недели не разрешал мне взять тебя на руки, ведь ты родилась раньше срока. Твой папочка тогда так тебя любил! Он два раза приходил в больницу, прежде чем твоя бабушка не привезла нас домой. Ах, Скотт был так счастлив впервые взять на руки младенца!

Её костлявые птичьи пальцы застывают на моей голове, а я хочу, чтобы она сказала, что любит меня, потому что я её люблю. Пусть она наркоманка и алкоголичка, пусть даже шлюха, но она моя мама. Моя мама.

– Я обожала брать тебя с собой в супермаркет. Люди останавливали меня и говорили, до чего же ты хорошенькая! Я даже разрешала им подержать тебя, а они пытались угадать, как тебя зовут… Ты была такая прехорошенькая и никогда не плакала. Ты была моя собственная куколка!

Я обнимаю её рукой и содрогаюсь, нащупав рёбра, выпирающие из-под кожи. Мама вздыхает и продолжает говорить:

– Я назвала тебя в честь моей мамочки, я надеялась, что если сделаю так, то она изменится, передумает и полюбит нас обеих. Моя мамочка бросила меня, Элизабет, но я тебя не бросала! Никогда!

Нет, моя мама ни разу меня не бросила, поэтому я у неё в долгу. Я с детства знала, чем она пожертвовала ради меня. Я стискиваю зубы и сдерживаю дыхание, чтобы не разрыдаться. Я нужна маме, а значит, я больше не имею права быть слабой. Это я отправила её на больничную койку. Это из-за меня она здесь. Я бросила её.

– Ты же приедешь за мной, правда, Элизабет? В понедельник?

Райан

Скотт, одетый в мятую рубашку поло и джинсы, стоит, привалившись к стене в конце больничного коридора. При виде меня он вздёргивает бровь, но тут же опускает её. Он так устал, что ему не до меня.

– Откуда ты узнал, что она здесь?

– Мне сказала ваша жена.

Сразу после конкурса я прямиком поехал к Скотту, чтобы поделиться новостью с Бет и подарить ей розы. Мой мир рухнул в тот миг, когда Эллисон произнесла четыре страшных слова: у матери Бет передоз.

Я заглядываю в больничную палату и тут же отвожу глаза. Наблюдать за Бет, свернувшейся клубочком на койке рядом с матерью, слишком интимно для посторонних глаз, даже моих.

– Давно она здесь?

– Порядком, – Скотт растирает глаза кулаками, совсем как Бет, когда не может справиться с чем-то. Я узнаю много от Бет в Скотте. – Как твой литературный конкурс?

Совсем как Бет, он делает вид, будто всё в порядке.

– Я занял первое место.

Не будь Скотт так вымотан, его улыбка выглядела бы непринуждённой.

– Поздравляю. А как твои парни сыграли с «Иствиком»?

– Тоже выиграли.

Я в этом не сомневался. У нас отличная команда, и я горжусь, что я один из них.

– Здорово.

Знаете, в чём разница между мной и Рисками? Я не закрываю глаза, если что-то не в порядке.

– Как мама Бет?

– Жива.

Я молчу.

– А Бет?

Скотт качает головой. Мы погружаемся в молчание, но одновременно поворачиваем головы в сторону палаты, когда оттуда доносится сдавленное рыдание. Бет разбивает мне сердце, и, судя по тому, как искажается лицо Скотта, с ним то же самое. Из палаты несутся всхлипы, и у меня чешутся руки от желания обнять Бет и как-то исправить её мир. Я не дам ей из-за этого сбежать. Я поговорю с ней, я заставлю её понять, что теперь настало время подключать Скотта.

– Элизабет говорит, что ты никак не можешь выбрать между университетом и профессиональным спортом, – говорит Скотт.

Я киваю. После того как я выиграл конкурс, этот выбор стал ещё сложнее.

– Ты позволишь дать тебе непрошеный совет? – спрашивает Скотт.

Я киваю.

– Буду признателен.

– Подумай, что значит для тебя бейсбол. Потому что если ты хочешь играть ради денег, то тебя ждёт жестокое разочарование. Только ничтожный процент набранных игроков получает шанс хотя бы один раз сыграть в Главной лиге, и ты точно больше заработаешь в «Макдоналдсе», чем в младших лигах.

Медсестра проходит между нами, я откидываю голову и прислоняюсь затылком к стене.

– Но вы стали профессионалом.

– Когда мне было восемнадцать, у меня не было никаких шансов, кроме бейсбола. Судя по тому, что мне рассказывает Элизабет, у тебя другая ситуация. Если бейсбол – это всё, чего ты хочешь в жизни, то он стоит любых жертв. Но если профессиональный спорт для тебя – лишь средство на пути к цели, то, поверь моему слову, у тебя мало шансов.

В глазах Скотта вспыхивает безумный огонёк. Огонёк, который я узнаю и очень хорошо понимаю.

– Если бейсбол – это всё, чем ты живёшь, дышишь и ради чего готов умереть, то мой тебе совет: поспеши, пока не выдохся.

– Спасибо, – благодарю я.

Совет Скотта услышан и принят к сведению, но он мне не помог. Я по-прежнему ни на шаг не приблизился к принятию решения. Я украдкой заглядываю в палату. Бет ловит мой взгляд.

– Побудь с ней, – говорит Скотт. – Но домой Элизабет вернётся со мной.

Бет

Рука Скотта, лежащая на моей спине, подталкивает меня вперёд, а я стою и смотрю, как тётя Ширли увозит маму. Кажется, уже поздно. Солнце село. Звёзды мерцают в небе. Райан приехал и уехал, хотя я видела, что ему не хотелось меня оставлять. Он меня любит. Я знаю. Может быть, его любовь – единственное, что удерживает меня от потери рассудка.

– Поехали домой, – говорит Скотт.

Домой. Моя комната с моей одеждой и коробкой «лаки чармс» в кухонном шкафу. Дом. Наверное, это место может стать моим домом, если Скотт поможет маме. Красные стоп-сигналы машины Ширли исчезают за поворотом, когда она выезжает на шоссе.

Я с шумом выдыхаю и поворачиваюсь к Скотту.

– Нам нужно поговорить.

Он кивает и обхватывает меня за плечи. Три месяца назад я бы врезала ему, чтобы не смел до меня дотрагиваться. Сейчас я рада его объятию. От усталости у меня подгибаются колени, и я повисаю на дяде.

– Завтра поговорим, – Скотт ведёт меня к машине. – Ты на ногах не стоишь.

На полпути к машине Скотта меня охватывает ощущение дежавю. Как будто я вижу что-то, что уже видела раньше, какое-то медленно прокручивающееся воспоминание. Я резко поворачиваю голову направо и понимаю, что это не воспоминание, а реальность.

Я останавливаюсь как вкопанная, Скотт замирает рядом.

– Что случилось?

– Исайя, – говорю я не Скотту, а себе.

Мой лучший друг здесь.

Исайя стоит перед капотом своего чёрного «мустанга» и разглядывает нас со Скоттом. Заметив, что я смотрю на него, он кивает головой. Я делаю шаг к нему, но Скотт хватает меня за руку.

– Нет, Элизабет.

Я мотаю головой.

– Только на секунду. Всего на одну секундочку. Пожалуйста.

При слове «пожалуйста» его пальцы разжимаются. Когда Скотт отпускает меня, я пошатываюсь. Я полностью выжата, физически и эмоционально, но мне нужно найти силы. Я должна поговорить с Исайей.

Исайя не трогается с места, он даже не утруждается сделать шаг мне навстречу, но заговаривает первый, не дожидаясь, когда я подойду.

– Ширли сказала мне насчёт твоей матери. Ты в порядке?

Его вопрос заставляет меня остановиться за машину до него. Исайя смотрит на меня с обидой, его тело напряжено. Я вижу, что моя близость причиняет ему боль, и это открытие обрушивается на меня как удар по лицу.

– Да, – отвечаю я, потом спохватываюсь. – Нет. Она подсела на героин.

Исайя отводит глаза, и я чувствую, как тяжёлый свинцовый шар падает на дно моего желудка.

– Ты знал.

Он снова смотрит мне в глаза.

– От твоей матери лучше держаться подальше, Бет. Ты её не изменишь.

Она изменится. Скотт мне поможет. Я знаю.

– Как ты?

– Потихоньку, – Исайя смотрит в ночное небо, потом резко отрывается от своей машины. – Ладно. Живи хорошо.

– Исайя… – лепечу я, не в силах сделать лучше. – Это же не прощание.

– Это оно, – отвечает он, открывая водительскую дверь. – Оно самое.

– Если бы ты в это верил, то не был бы здесь сейчас! – у меня открывается второе дыхание, когда я вижу, что мои слова доходят до него. – Мы же друзья. На всю жизнь.

Он проводит рукой по лицу, потом садится в машину, захлопывает дверь и заводит злобно взревевший двигатель. Краткий прилив энергии оставляет меня, сначала уходит из головы, потом утекает из кончиков ног. Мне больно сознавать, что я причинила Исайе боль, но я знаю, что в один прекрасный день он влюбится и поймёт, что мы с ним всегда были только друзьями.

Я открываю глаза и матерюсь. Я оскандалилась вдвойне: сначала уснула в машине, а потом позволила Скотту внести меня в дом. Как и в первую ночь в этом доме, я заботливо укутана одеялом, а мои кеды аккуратно стоят перед кроватью. В комнате темно, поэтому я даже не смотрю на часы. Я откидываю одеяло, вылезаю из постели и бегу в коридор.

На кухне Скотт сидит за стойкой, уставившись на столешницу. Я сажусь на мягкий кожаный диван. Вот удивительно: я прожила в этом доме три месяца, но ещё ни разу не сидела на нём.

– Классный диванчик.

– Да уж, самое время в этом убедиться, – отвечает Скотт.

Он одет в джинсы и футболку «Янкиз». Скотт всё время держится так солидно, что порой я забываю, что ему ещё нет и тридцати. Он слезает с табурета и садится рядом со мной.

– Не хочешь рассказать мне, кто такой Трент?

– Нет.

– Ладно, давай так. Расскажи мне, кто такой Трент.

Скотт ударил этого ублюдка. Я вытираю сонные глаза и подбираю самое простое и короткое определение.

– Это грёбаный ублюдок, отродье дьявола и урод, которому нужно забить в грудь осиновый кол, порезать на куски, а потом сжечь на костре.

– Или проломить ему голову бейсбольной битой?

– Можно и так, – я слабо улыбаюсь.

Скотт так же вяло улыбается в ответ. Я сказала Райану, что останусь. Я провожу пальцем по гладкой ленточке, завязанной на моём запястье.

– Почему ты нас бросил? Ты же бросил не только меня. Ты бросил маму.

– Ты готова обсуждать это спокойно или хочешь устроить очередной скандал?

– Хочу поговорить.

Наверное.

– Когда я уезжал из Гровтона, то собирался сдержать своё слово. Я твёрдо решил вернуться за тобой. Я понимал, что я ещё совсем молод, но я любил тебя как собственную дочь.

И я любила его как отца. Я подтягиваю колени к груди, обхватываю их руками.

– Почему же ты не вернулся?

– Потому что… – он несколько раз пытается заговорить и умолкает, как будто слова застревают у него в горле. – Потому что тогда я бы ни за что не смог вырваться. Я не мог увезти тебя с собой неизвестно куда, а если бы я выбрал тебя, мне пришлось бы забыть о бейсболе. Если бы я остался в Гровтоне, то, конечно же, превратился бы в своего отца. Твой папа однажды поклялся мне, что никогда не станет таким, как отец, но после окончания школы он очень быстро превратился в такого же сукиного сына, как наш папаша. Я не хотел трейлерных парков, не хотел накачанных наркотой девушек, не хотел до конца своих дней причинять боль людям, ближе которых у меня никого нет. Если бы я остался, то превратился бы в своего отца и однажды сделал бы больно тебе.

Я мотаю головой. Это невозможно. Скотт никогда бы не обидел меня. Он был на это неспособен.

– Я так чертовски боялся всего этого, что когда пустился в бега, то уже не мог остановиться. Я боялся снова увидеть тебя. Боялся, что если увижу тебя, то останусь и превращусь в своего отца.

Скотт негромко матерится и складывает ладони вместе, как будто для молитвы. Я закусываю губу, когда его голос срывается.

– Когда ты только переехала сюда, то каждый раз при взгляде на тебя я видел своего старика. Я видел его ярость в твоих глазах. Видел его ожесточение, глубоко въевшееся в тебя. Как бы сильно я ни проклинал себя за то, что покинул тебя, я ни секунды об этом не жалею. Если бы я остался, то никогда не смог бы освободиться и сейчас носил бы в себе груз гнева и ожесточения, которые я вижу в тебе.

Я знаю, о чём он говорит. Гнев и ожесточение – это цепи, которые опутывают меня, не дают подняться и грозят утопить. По крайней мере, так было до тех пор, пока я не встретила Райана. Но одного телефонного звонка от Ширли оказалось достаточно, чтобы цепи вернулись и ещё туже обвили моё горло.

– Везуха тебе. Ты освободился, а я оказалась по уши в дерьме.

Скотт наклоняется вперёд.

– Я понимаю, так это выглядит со стороны, но я освободился и ради тебя тоже. Я облажался. Мне нужно было вернуться за тобой, как только я подписал контракт с «Янкиз». Я должен был забрать тебя с собой в Нью-Йорк. Я этого не сделал, это моя вина, но сейчас я здесь, и всё это… – он разводит руки, показывая на свой дом, – твоё. Это твой шанс, малыш. Это твой бейсбол. Всё, что от тебя требуется, – это поверить мне и принять это. У тебя будет всё, чего ты захочешь, но ты должна оставить прошлое позади.

Скотт говорит о надежде, но надежда – это миф. Он говорит так, будто это просто – бросить маму. Как будто я могу вот так легко справиться с демонами своих ночных кошмаров и без усилий, по мановению волшебной палочки всё сразу станет хорошо.

– А мама?

Он отвечает не сразу. Вместо ответа он долго смотрит на шрам, белеющий на его левой руке, – след ножа, которым дедушка порезал его, когда Скотт был ребёнком.

– Это не моя ответственность, да и не твоя тоже.

– Нет! Вот в этом ты ошибаешься! Мама – моя ответственность. Это я виновата, что она несчастна.

– Ты заблуждаешься.

– Неважно! Я вот тут подумала… Ты не мог бы дать ей немного денег? Мы бы положили её в какой-нибудь реабилитационный центр, а когда её там почистят, мы бы перевели её в место получше. Мама раньше работала, мы нашли бы ей какую-нибудь работу. Она так долго жила в нищете, Скотт! Я знаю, она держится за этого Трента только потому, что у него водятся деньги. Я знаю, если ты ей поможешь, она сможет выкарабкаться.

– Я не могу.

Моя голова откидывается назад, как будто он меня ударил.

– Что значит – не можешь?

Я же сделала это! Я попросила его о помощи. Я доверилась ему, а он швыряет моё доверие мне же в лицо?

– Я дал Эллисон и себе много разных обещаний, когда мы переехали в Гровтон и, самое главное, когда я вернул тебя в свою жизнь. Твоя мать – это черта, которую я не могу пересечь.

Нет. Нет, нет, нет. НЕТ! Не так мы должны были разговаривать!

– Но ты должен!

Комната вдруг начинает давить на меня, я вскакиваю. Мне нужно выйти отсюда. Но всюду, куда ни повернись, здесь или окно, или проход в другую комнату. Неужели в этом огромном грёбаном доме вообще нет двери наружу?

– Элизабет, – медленно говорит Скотт, – может быть, ты сядешь?

– Ты должен ей помочь! (Потому что я этого сделать не могу и схожу с ума от этой мысли.) Отправь её в реабилитационный центр! Помоги ей избавиться от зависимости. Она сразу станет другой, вот увидишь. Ты просто не понимаешь. У неё никогда в жизни не было шанса. У нас с ней никогда ничего не было. Нам никто никогда не помогал.

– Я посылал ей деньги, – негромко говорит Скотт.

В моей голове раздаётся оглушительный гул, я застываю на полпути. Я стою на кухне, но понятия не имею, как я здесь очутилась.

– Что ты сказал?

Скотт подходит к кухонному острову.

– Каждый месяц я присылал твоей матери деньги. Я открыл банковский счёт на её имя, и каждый месяц она снимала с него всё до цента. Мне не хватало мужества позвонить тебе, но хватало сполна, чтобы платить за свои ошибки. Несколько месяцев назад Эллисон узнала об этом счёте и решила, что у меня связь на стороне. Я привёз её сюда, в Гровтон, чтобы доказать, что не вру насчёт тебя и твоей матери, но мне совсем не понравилось то, что я здесь узнал. Мы остались, но я дал Эллисон слово, что прекращу переводить твоей матери деньги. Было ясно, что мои деньги не идут на пользу ни ей, ни тебе.

– Ты врёшь! – ору я и с силой ударяю рукой по столешнице. – Ты врёшь, твою мать!

Он врёт, врёт, он не может не врать!

– Если хочешь, я могу показать тебе выписку со счёта.

Я не могу дышать. Не могу… не могу дышать. Не могу.

– Элизабет, – говорит Скотт, – сядь.

Я пытаюсь вздохнуть, но не могу. Вцепившись в край стойки, я складываюсь пополам, пытаясь сделать хоть глоток воздуха. Скотт говорит неправду. Это не может быть правдой. Мама никогда не поступила бы так со мной. Никогда. Почему я не могу, блин, дышать?

– Элизабет!

Скотт отбрасывает стоящий между нами табурет и подхватывает меня, когда я оседаю на пол. Он сидит рядом со мной, я роняю голову на руки.

– Просто дыши, – приказывает Скотт.

Мои вдохи похожи на хрипы, я чувствую, как мой разум раскалывается пополам.

– Всё нормально, – говорит Скотт.

Но нет. Всё совсем не нормально.

Райан

Бет не пришла прошлой ночью. Что ж, это понятно. Мои родители вернулись в Гровтон, к тому же Бет весь день и вечер провела в больнице, ей нужно отдохнуть. И всё-таки я надеялся, что она придёт. В субботу я видел её всего несколько секунд, да и то под бдительным оком Скотта. Она выглядела разбитой. Мне нужно поговорить с ней, мне нужно сказать ей, что я её люблю, и услышать это в ответ.

Ничего, я перехвачу её до начала уроков и целый день буду из кожи вон лезть, чтобы она улыбнулась. Лейси, Крис и Логан тоже помогут. Вчетвером мы сумеем её растормошить!

Я открываю холодильник, беру бутылочку «гаторейда», хватаю со столешницы ключи от машины и отступаю в сторону, чтобы не столкнуться с мамой.

– Извини. Увидимся на игре.

Там же я официально представлю Бет своим родителям. Я же знаю, что они ни за что не закатят сцену на публике.

– Ещё рано. Сядь, – мама проходит мимо меня.

Она с утра при полном параде. Нарядные брюки. Пуловер в тон. Жемчуг. Сегодня у неё обед в клубе. Отец выходит на кухню из столовой, на маму он даже не смотрит. Предполагалось, что неделя отпуска сможет спасти их брак. Вчера ночью мои родители спали в разных комнатах.

Ключи звякают у меня в кулаке.

– У меня кое-какие дела перед уроками. Может, потом поговорим?

Вместо ответа мама садится за стол и жестом показывает мне на свободный стул. Я с вызовом прислоняюсь к дверному косяку.

– Хорошо, – мама разжимает правую руку, и пачка презервативов, раскрывшись, как гармошка, падает на стол. – Не изволишь объяснить?

Ключи больно впиваются в мою руку, когда я пытаюсь сдержать гнев.

– Ты обыскиваешь мою комнату?

– Мы – твои родители. Мы имеем право знать.

Я смотрю на отца, который спокойно разглядывает меня из противоположного угла кухни. К панике примешиваются тошнота и всплеск адреналина, но будь я проклят, если позволю им увидеть это на моём лице. Как много они уже знают? Они уже нашли диплом победителя конкурса? Они рылись в моём компьютере? Они нашли мои рассказы? Точно так же они повели себя с Марком, когда он в первый раз приехал из университета на каникулы. После этого он сказал им, что он гей.

– Я их пересчитала, – продолжает мама. – Одного не хватает.

Я никогда в жизни не испытывал ненависти к маме, но сейчас… сейчас – да.

– Что тебе надо?

– Кто эта девушка?

– Я тебе не скажу.

Только не сейчас, когда мама осквернит Бет, превратив её всего лишь в девушку, с которой мне понадобился презерватив. Мама может самые прекрасные вещи сделать грязью одним своим прикосновением.

– Это была девушка? – интересуется отец.

Я ещё сильнее стискиваю в руке бутылку «гаторейда».

– Что ты такое говоришь?

Отец напрягается и отходит от двери. Мама вскакивает со своего стула и бросается между мной и отцом.

– Вчера, во время ужина, до нас с твоим отцом дошли кое-какие слухи. Я была уверена, что это неправда, потому что ты никогда не нарушил бы наш запрет. Я хотела поговорить с тобой об этом ещё вчера, но тебя не было дома. Поэтому мне пришлось разбираться самостоятельно.

– Ты могла дождаться меня, мама, а не рыться в моих вещах.

– Ты встречаешься с Бет Риск? – спрашивает она.

– Или ты с ней только развлекаешься? – уточняет отец.

Мама вихрем оборачивается.

– Эндрю!

– А что такого? С одними девушками встречаются, с другими спят. Так делают все парни.

– Я в курсе твоего поведения в школе! – шипит мама. – Но мой сын не такой, он не будет на людях встречаться с одной девушкой, а тайком спать с другой! Гвен заслуживает лучшего. Я тоже заслуживала лучшего!

– Прекратите!

Как же я устал от их ссор.

– Это была всего одна ночь, Мириам! – орёт отец. – Двадцать пять лет назад!

Я швыряю бутылку «гаторейда» через всю кухню. Стекло со звоном разбивается о китайский буфет, мама в ужасе закрывает голову руками.

– Вы вообще слышите себя? Вы слышите, что вы говорите? Вы хоть раз в жизни потрудились выслушать Марка? Вы меня слышите? Я не встречаюсь с Гвен, и не впутывайте сюда Бет!

– Райан! – ревёт отец, а мать вскидывает руки, чтобы заставить его замолчать.

– Райан, – тихо и медленно говорит она. Её руки снова теребят жемчужное ожерелье. – Райан, Бет Риск не та, за кого ты её принимаешь. Гвен очень тревожится из-за того, что ты продолжаешь с ней встречаться, несмотря на наш строжайший запрет, поэтому была вынуждена обратиться к своим родителям… снова.

Я еле слышно проклинаю Гвен. Она просто не понимает, что натворила!

– Не сердись на Гвен, – продолжает мама. – Она переживает за тебя и поступила совершенно правильно. Видишь ли, отец Гвен знает всю правду о Бет Риск. Она не переехала в Нью-Йорк вместе со Скоттом, как все мы думали. Все эти годы она жила не со своим дядей. Её отец попал в тюрьму, а её мать вместе с ней переехала в Луисвилл. Мать Гвен знакома с сотрудницей из администрации школы, в которой Бет училась в Луисвилле. Мне горько это говорить, Райан, но некоторым детям на роду написано стать копией своих родителей. Бет – наркоманка. Она была под арестом, а её репутация в старой школе…

Я больше не желаю ничего слышать.

– Гвен об этом знает?

Потому что раньше она этого не знала. Иначе она выложила бы мне все эти ценные сведения, чтобы заставить порвать с Бет.

– Конечно. Её родители при ней рассказывали нам об этом.

Сжимая в кулаке ключи, я поворачиваюсь к маме спиной.

– Райан! – кричит она из кухни. – Райан, вернись!

Слишком поздно. Я бегу в гараж, завожу джип и вылетаю с подъездной дорожки. Если Гвен знает, значит, она расскажет всей школе.

Бет

Скотт подъезжает к входу в школу и ставит машину на парковку. Мы приехали рано. За завтраком мы почти не разговаривали. Я ничего не ела. Скотт – тоже.

– Ты уверена, что хочешь сегодня пойти в школу? – в десятый раз спрашивает он. – Я не возражаю, если ты проведёшь денёк дома. Мы с Эллисон слышали, как ты ходишь внизу, я знаю, что ты почти не спала последние несколько ночей. Эллисон беспокоится за тебя, и я – тоже.

Я слишком устала, чтобы закатить глаза в ответ на его откровенную ложь по поводу Эллисон. Тревожится она за меня, как же! Сегодня мы с мамой должны были уехать. Я собиралась пропустить школу и на такси доехать до Луисвилла. После этого мы с мамой должны были сбежать. Я чувствую себя так, будто внутри у меня всё избито, растоптано и растерзано. Как будто Трент добрался до меня. Но страшнее всего спазм в лёгких, ощущение, что я тону.

Я дотрагиваюсь до ленточки на своём запястье.

– Нет, я хочу пойти в школу.

Мне нужно увидеть Райана. Он сказал, что у меня здесь есть корни. Мне нужно услышать, как он скажет это ещё раз. Мне нужно посмеяться вместе с Лейси. Я хочу улыбаться, слушая, как Крис и Логан подкалывают друг друга. Я хочу убедиться, что не совершаю самую страшную ошибку в своей жизни, бросая маму.

Мой рюкзак лежит на полу под сиденьем, а учебник естествознания я прижимаю к груди. Я хорошо учусь по естествознанию. Нет, правда. И учительница меня любит. Вместо того чтобы заорать, когда однажды во время ответа у меня случайно вырвалось крепкое словцо, она только рассмеялась и подмигнула мне. А после урока оставила меня в классе и попросила следить за моим грёбаным языком. Я получила четвёрку за последний доклад, а на прошлой неделе учительница сказала, что я близка к пятёрке. Я, Бет Риск, могу получить пятёрку!

– Я вообще не хотел рассказывать тебе про деньги.

Я качаю головой, и Скотт умолкает. Лучше об этом даже не думать. Слишком больно. Я пытаюсь отогнать мысли о маме, о деньгах и о том, что я бросаю маму наедине с Трентом. Лучше я буду думать о Лейси. Она называет меня своей лучшей подругой и пригласила прийти к ней в гости с ночёвкой на следующей неделе. С восьми лет, с тех пор как я уехала из Гровтона, я больше ни разу не ночевала у подруги. И подруг у меня тоже не было. Лейси сказала, что мы будем смотреть кино и есть мороженое. Теперь у меня есть лучший друг – подруга.

– Ты плохо выглядишь, малыш.

Вчера я ударила Трента, значит, он опять изобьёт маму. Я хриплю, пытаясь вздохнуть. Как я могу так поступить? Как я могу её бросить?

– Мама давала мне слово, что никогда не сядет на героин.

– Мне жаль, – обыденно говорит Скотт.

Как будто он разговаривает с ребёнком, который наконец понял, что Санта Клауса и пасхального зайца не существует. Ему, конечно, жаль, что сказки кончились, но в то же время он рад, что дитя вступает в реальный мир.

Мама не сможет дать отпор Тренту, когда он опять начнёт её избивать. Мне нужно ехать в Луисвилл.

– Отец ширялся героином. И торговал им.

Скотт резко выключает двигатель.

– Я не знал.

Я бросаю родную мать, хотя я всем ей обязана. Она никогда меня не бросала.

– Он был незлой, когда кололся. Чаще всего просто спал. Я боялась шприцев. Мама очень нервничала, когда я играла рядом с ними.

– И что случилось потом?

Почему мама сама ему не рассказала? Или Ширли? Почему это должна делать я?

– Отец меня не хотел.

– Твой отец был слишком молод. Он сам не знал, чего хочет. Ты ни при чём.

Верно. Когда я родилась, моему отцу было семнадцать. Маме – пятнадцать. Отец знал, что хочет мою маму. Он взял её и сделал меня. Но Скотт не понимает…

– Он сам мне это сказал, потому что я… я… совершила страшную ошибку.

Я сама – страшная ошибка.

Скотт смотрит на меня знакомыми голубыми глазами. Они гораздо мягче, чем глаза моего отца, и гораздо более живые, чем глаза моей мамы. Я не хочу, чтобы мои глаза были злыми и ожесточёнными. Я хочу быть другой.

– Когда я училась в третьем классе, к нам в трейлер пришёл какой-то тип. Сначала всё было нормально, но потом они с папой вдруг начали ругаться. Этот тип полез в задний карман своих джинсов и вытащил пистолет.

Меня начинает бить дрожь. Я лихорадочно обвожу глазами всё, что вижу перед собой. Я вижу рюкзак, автомобильный коврик под ногами и автомагнитолу, но моё тело всё равно реагирует так, будто я снова вернулась в трейлер.

– Он наставил пистолет на папу, а когда тот только расхохотался, он приставил пистолет к моей голове. Очень близко.

Так близко, что я почувствовала металлический холод на лбу. Мама завизжала, тёплая моча потекла по моим ногам на пол.

– Элизабет, – мягко предостерегает Скотт.

– Они продолжали ругаться, и тогда этот тип взвёл курок.

Раздался ужасный звук – клик-клак. Я потираю руки, покрывшиеся гусиной кожей. Я знала, что сейчас умру, и помню, что молилась, чтобы это было небольно. Мама всё кричала, кричала и кричала.

– Отец бросил ему пачку денег. Тогда этот тип убрал пушку.

А я побежала. Мимо мамы, которая билась на полу в рыданиях. Мимо отца, который выгонял своего гостя. Мимо уборной, в спальню родителей.

– Я залезла под кровать и вызвала полицию.

Скотт качает головой, глядя через окно на крыльцо моей школы.

– Сколько героина было в доме?

– Не знаю, – шёпотом отвечаю я. – Мама нашла меня с телефоном в руке и догадалась, что я натворила. Отец ещё пытался спустить героин в унитаз, когда отец Лейси надел на него наручники.

Они и на маму надели наручники, а она так страшно кричала, что тряслась всем телом. Всё время, пока полиция обыскивала трейлер, мои родители стояли на коленях в гостиной.

– Элизабет.

Это мольба, но я не понимаю, о чём Скотт меня просит.

Элизабет умерла, Скотт. Пожалуйста, не называй меня так.

– Я помню, с какой ненавистью отец смотрел на меня, когда отец Лейси выводил меня из трейлера. В тот момент я умерла для него.

Маму приговорили к условному сроку. Отцу дали полгода. Когда он вышел из тюрьмы, он приехал в Луисвилл, чтобы увидеть меня. Он встал на колени, посмотрел мне в глаза и сказал, что я – самое плохое, что когда-либо было в его жизни. Потом он встал. Посмотрел на маму и спросил, едет ли она с ним. Но мама решила остаться со мной. А потом он уехал.

А мама не уехала, потому что она выбрала меня. Она любила моего отца, но осталась. Я у неё в долгу.

Скотт снова заводит двигатель.

– Поехали домой.

– Нет!

Мне нужно получить пятёрку по естествознанию. Нужно увидеть Райана, поехать с ним на матч и поверить, что я приняла правильное решение. Теперь у меня есть жизнь здесь, в Гровтоне, и я должна смириться с тем, что оставляю маму.

– У меня сегодня контрольная, а после уроков у Райана матч. Позволь мне пойти.

– Если хочешь, иди. Но мы поговорим обо всём этом, когда ты вернёшься домой.

Домой. Я понятия не имею, что это слово значит.

Я вбегаю в школу вместе со звонком и иду по запруженному коридору. Моя кожа как будто не моя. Как будто она стала слишком тесной и её нужно сбросить. Четыре года я как могла прогуливала школу, а сегодня умоляла Скотта отпустить меня на занятия. Что со мной творится?

Какая-то девочка врезается мне в плечо и прыскает от смеха, увидев, с кем столкнулась.

– Это она! – громко шепчет её подружка.

Волосы у меня на загривке встают дыбом. Это я. Что это значит? Я продолжаю идти по коридору, при виде меня компании парней умолкают и провожают меня взглядами. Я прижимаю к себе учебник как щит. Столько внимания мне не уделяли даже в первый школьный день.

Да пошли они все. Я хочу поскорее найти Райана и пойти на естествознание. Вчера Райан выиграл литературный конкурс, а сегодня вечером у него последний матч. Я его даже толком не поздравила. Я сворачиваю за угол и застываю, увидев толпу перед моим шкафчиком.

Какая-то младшеклассница кивает в мою сторону.

– Идёт!

Шёпот и смех стихают, толпа расступается, освобождает мне дорогу к шкафчику. Я в ужасе, и мне не на что больше надеяться. На дверце моего шкафчика написано слово, которого я боюсь больше всего на свете.

Шлюха.

В пятницу ночью я спала с Райаном.

Шлюха.

Но вчера, в субботу, он приехал в больницу. Он писал и звонил мне в воскресенье, но я была слишком измучена, чтобы ответить. Райан за меня переживает.

Шлюха.

Я поворачиваюсь и бросаюсь бегом по коридору – прочь от моего шкафчика, прочь от смеха и шёпота за спиной. Я сворачиваю за угол и врезаюсь в подружку Гвен.

– Ах, смотрите, это же Бет Риск! Это правда, что тебя арестовали в Луисвилле?

Я рассказала об этом только одному человеку на свете – Райану.

– Иди к чёрту.

Подружки заливисто хохочут и улыбаются.

– А ведь Гвен тебя по-хорошему предупреждала. Райан и его друзья очень серьёзно относятся к своим спорам. А ты правда поверила, что была ему нужна для чего-то ещё?

Райан дал мне пузырёк дождя. Он сказал, что любит меня. Он бы никогда никому не рассказал, что мы спали вместе и что меня арестовывали в Луисвилле. Он бы никогда не назвал меня шлюхой.

– Я не предмет пари.

– Правда? Почему же тогда родители Райана не знали о том, что вы встречаетесь? Скажу тебе больше – его мама сказала моей маме, что они ещё несколько недель назад запретили ему встречаться с тобой.

Ледяной осколок вонзается мне в сердце, лишает дара речи. Я молча пячусь назад, но даже бегство меня не спасает. Подружка Гвен переглядывается со своей свитой и пригвождает меня к месту прищуренным взглядом.

– Конечно, ты была не только предметом пари. Ты была маленькой грязной тайной Райана.

Райан

Я паркую свой джип позади пикапа Криса и спрыгиваю на землю. Мне нужно найти Бет и нужно найти Гвен. Я соглашусь пойти с Гвен на выпускной. Я скажу ей, что мы с Бет не будем пытаться стать королём и королевой выпускного, если только она пообещает держать язык за зубами. Крис и Логан стоят возле кузова и улыбаются мне. Сегодняшний день будет кошмаром для Бет, и мне понадобится помощь друзей.

– Вы не видели Бет?

Они отрицательно качают головами.

– Ты не видел Лейси? – спрашивает Крис. – Мы с ней должны были встретиться здесь.

Я окидываю взглядом парковку и вижу Лейси, выбегающую из дверей школы.

– Да вот же она!

Крис выпрямляется, глядя на бегущую к нам Лейси.

– Что-то случилось.

Лейси пробегает мимо Криса, подскакивает ко мне и наотмашь бьёт по лицу. Чертовски больно, но ещё больнее видеть слёзы, бегущие по лицу Лейси.

– Как ты мог?! – выкрикивает она сквозь рыдания.

Лейси ещё никогда меня не била. Она вообще никогда ни на кого не поднимала руку.

Крис бросается между мной и Лейси, а Логан орёт на зевак, собравшихся поглазеть на представление.

– Какого чёрта, Лейси? – спрашивает Крис.

Лейси отпихивает его, толкает ещё сильнее, она вот-вот ударит его.

– Какого чёрта? – орет она. – Какого чёрта ты такое сделал? Как ты мог? Я думала, вы её друзья!

Логан подходит к ней сзади, обхватывает руками.

– Успокойся, Лейси. Расскажи нам, что случилось.

Лейси поднимает на меня залитое слезами лицо.

– Как ты мог? Ты же обещал мне, что не обидишь её. Ты дал мне слово, что вы на неё больше не спорите!

Бет. Она говорит о Бет.

– Мы не спорим. То есть мы спорили, но ты же знаешь, что я перестал.

Лейси вырывает свои руки из хватки Логана, но он остаётся стоять рядом с ней на случай, если она снова кинется в драку.

– Все говорят, что Крис и Логан предложили тебе на спор переспать с Бет. Они говорят, что ты выиграл спор во время последней вечеринки, когда увёл Бет в лес. Они говорят, что ты переспал с Бет, и она рассказала тебе о своём прошлом! Теперь вся школа знает о том, что с ней было в Луисвилле. Все знают!

Гвен. Я ударяю кулаком по кузову пикапа.

– Ты видела Бет?

Лейси мотает головой.

– Скажи мне, что ты этого не делал! Ну скажи, пожалуйста!

Крис бережно дотрагивается до её щеки.

– Нет, малыш. Наш спор прекратился в ту ночь, когда Райан влюбился в Бет.

Лейси вытирает слёзы.

– Кто-то написал на её шкафчике «шлюха»!

Логан проводит обеими руками по лицу, Крис матерится.

Кошмар только начался.

Я обегал все коридоры в поисках Бет, но её нигде нет. Раздаётся первый предупредительный звонок, Лейси отрицательно качает головой с другого конца коридора. Чёрт. Они тоже её не нашли!

Логан дотрагивается до моего плеча.

– Она только что вошла в класс.

Наконец-то! Я несусь по коридору и вбегаю в класс вместе с третьим звонком. Лейси, Крис и Логан влетают следом за мной. Крис хлопает меня по спине, и мы направляемся к своим местам. Кто-то шикает, заставляя смолкнуть смешки и шепотки, весь класс смотрит на меня. А я смотрю на Бет.

Место около меня, где Бет сидела все последние недели, пустует. Она снова пересела в дальний угол класса.

Как и в первый школьный день, она сидит, занавесив лицо волосами, и что-то рисует в своей тетради. Моей ленточки на руке у неё нет.

Какая-то незнакомая преподавательница громко откашливается. Наверное, у нас сегодня замена.

– Будьте любезны, займите своё место.

Бет вскидывает на меня глаза и тут же снова утыкается в тетрадку. Я чувствую себя так, будто проглотил нож. Она слышала все сплетни и поверила им.

Безупречность. Идеальность. Вот чего все ждут от меня. Займи своё место. Сделай домашнее задание. Иди на тренировку. Играй в бейсбол. Держи всё в себе, пускай внутри всё гниёт, лишь бы снаружи выглядело идеально.

– Бет.

Она не поднимает головы, потом заменяющая учительница вырастает передо мной, загораживает Бет.

– Или вы немедленно займёте своё место, или вам придётся остаться после уроков.

– Райан, – говорит Крис. – У нас игра.

Игра против «Нордсайда». Я дал Крису слово, что больше не пропущу ни одной игры, и только это обещание останавливает меня. Я нехотя сажусь на своё место и смотрю на Бет, умоляя её обернуться.

– Мы перехватим её после урока, – шепчет мне Крис через проход.

Как только раздаётся звонок, начинается соревнование, кто скорей выбежит из класса. Бет оказывается у двери раньше меня, а благодаря маленькому росту она без труда прошмыгивает и пробирается через толпу, запрудившую коридор. Следующий урок у меня в противоположной стороне от той, куда она бежит, но какое это имеет значение?!

Бет бежит к кабинету истории, и я успеваю схватить её за руку за мгновение до того, как она скроется за дверью кабинета. Я наклоняюсь и смотрю ей прямо в глаза.

– Ты знаешь, что я тебя люблю.

Её глаза скользят по моему лицу, она выглядит такой же несчастной и раздавленной, как два дня назад в больнице.

– Ты трахал меня только на спор?

Я подавляю желание хорошенько встряхнуть её.

– Я не трахал тебя, я тебя любил. Не делай так, Бет. Не превращай то прекрасное, что у нас было, в грязь.

Её глаза наполняются слезами, и моё сердце разбивается на миллион кусков. Бет не из плаксивых, а я заставил её плакать. Я думал, что, занимаясь с ней любовью, я докажу, как сильно её люблю. Докажу, что она может мне доверять, но теперь… Я не могу даже подумать о том, что эта ночь теперь может нас разлучить.

– Я дал тебе слово, что спор кончился. Почему ты мне не веришь? Разве я когда-нибудь тебя обманывал?

– На крыльце дома Скотта ты дал мне слово, что не будешь встречаться со мной тайком!

Я стою перед ней и нарушаю все школьные правила, прижимая её к себе. Как она может думать, что я лгу?

– Я всей школе рассказал о тебе. Я приходил с тобой на вечеринки. Я привозил тебя на свои игры. Ты всюду ходила со мной и с моими друзьями.

– Тогда скажи мне, что рассказал о нас родителям! Скажи, что, когда твои родители не одобрили твой выбор, ты сказал им, что мы вместе!

Мои объятия невольно ослабевают, Бет выдёргивает свою руку. Откуда она узнала? Из-за плеча Бет я замечаю Гвен, стоящую в конце коридора. Она быстро взглядывает на меня, потом отводит глаза. Пропади она пропадом.

Бет трёт глаза сжатыми кулаками.

– Я снова влюбилась в подонка. Но хуже всего то, что я сама подсказала тебе, как меня обмануть. Убедить, что ты меня любишь, и я сама прыгну к тебе в постель. Я такая грёбаная дура.

Раздаётся первый звонок, я в ужасе смотрю, как Бет поворачивается ко мне спиной. Нет. Она не может говорить это всерьёз. Она не может в это верить.

– Я люблю тебя.

Бет замирает в дверном проёме, и я молюсь, чтобы она мне поверила.

– Нет, не любишь. Ты просто не хочешь чувствовать себя подлецом из-за того, что выиграл спор.

Она поворачивается и уходит в класс. Звенит второй звонок.

Ко мне подходит учительница Бет.

– Иди на свой урок.

Дверь захлопывается перед моим лицом.

Оглушённый, в полном оцепенении я поворачиваюсь, чтобы идти на урок. Я занимался любовью с Бет и потерял её. Я сглатываю, глаза щиплет. Я сделал это слишком рано. Она ещё не совсем доверяла мне. То, что мы сделали, было слишком велико для нас, мы поторопились. Я провожу рукой по волосам, пытаясь понять, как весь мой мир вдруг перевернулся.

– Райан! – окликает меня Гвен сзади. – Райан! Подожди, пожалуйста.

Ярость проносится по моим жилам, я резко оборачиваюсь и делаю шаг к ней.

– Довольна теперь, Гвен? Поздравляю, ты получила свой выпускной. Надеюсь, это того стоило.

Она распахивает глаза и пятится назад.

– Я сделала это не ради выпускного!

– Тогда зачем? Зачем ты сделала мне так больно?

Она непонимающе моргает.

– Больно тебе? Я ничего не говорила про тебя!

– Если ты сделала больно Бет, значит, сделала больно мне. Я люблю её.

Лицо Гвен белеет.

– Тебе кажется, что ты её любишь! Я просто… я просто кое-кому рассказала. Только для того, чтобы эти слухи дошли до тебя, потому что меня ты не хочешь слушать! Я не знала, что они назовут её шлюхой! И про шкафчик тоже ничего не знала. Клянусь тебе, Райан. Я тоже ужасно себя чувствую. Я и подумать не могла, что всё зайдёт так далеко.

Я отстраняюсь от неё, но Гвен протягивает ко мне руки.

– Пожалуйста, ты должен мне поверить! Райан…

Я делаю шаг назад, и рука Гвен, повиснув в воздухе, падает вдоль её тела.

– Она тебе не пара. Я думала, что если ты узнаешь всё от других, то увидишь, какая она на самом деле, и тогда…

Тошнота подкатывает к моему горлу.

– Что? Что, ты думала, я сделаю тогда?

Глаза Гвен наполняются слезами, она пожимает плечами.

– Вернёшься ко мне.

Я бью себя по шее, чтобы расслабиться, но это не помогает.

– Между нами всё было кончено задолго до того, как Бет пришла в эту школу. Если ты этого так и не поняла, Гвен, то попробуй понять вот что: я её люблю. Я люблю её.

Я поворачиваюсь к ней спиной и спешу в свой класс. Наша школа не такая уж большая, поэтому Бет не сможет долго прятаться от меня.

Бет

Я знала этот материал на прошлой неделе. Точно знала. Я зубрила тему каждый вечер, а Скотт проверял меня по утрам. Но сейчас в голове у меня пусто. Слова прыгают перед моими глазами, листы тестов остаются пустыми. Звенит звонок.

– Прошу вас, сдавайте тесты, – говорит миссис Хайес. После того как все отдают ей свои работы и выходят из класса, она подходит ко мне. – Вы в порядке?

– Нет.

Я дура и шлюха. Я хватаю свой рюкзак, оставив пустой лист на столе.

– Я не в порядке.

Я выбегаю из класса. Гровтон – это ошибка. Я – ошибка. Райан мне врал. Он меня использовал. Я была всего лишь на спор. Я всего лишь глупая шлюха, которая делает ошибку за ошибкой, ошибку за ошибкой. Как моя мама.

Все смеются мне вслед. Они осуждают меня – так мне и надо. Мне здесь не место. Мне нигде не место. Я не могу пойти на обед, я не смогу выдержать урок физкультуры. Я не хочу слушать, как Райан будет изворачиваться и врать; не хочу слушать, как Гвен будет хохотать, потому что я оказалась тем ничтожеством, каким она всегда меня считала; не хочу слушать, как Лейси будет просить меня поговорить с ней.

Райан сворачивает за угол, а я поспешно ныряю в тот коридор, откуда я увидела Исайю в свой первый школьный день. Господи, я всё протупила! Я потеряла лучшего друга, потому что влюбилась в глупого качка, который меня не любит. Я запускаю пальцы в волосы и дёргаю изо всех сил, чтобы почувствовать боль. Дура, дура, дура.

Почему я не могу сделать хоть что-то правильно? Если бы я сбежала с мамой несколько недель назад, ничего этого не случилось бы!

Я не могу дышать. Но пока могу идти. Я ещё на прошлой неделе сложила в сумку остатки денег и смену одежды. Рюкзак пригибает меня к земле. Учебники можно оставить в шкафчике. Остальные вещи, которые я хранила как воспоминания, тоже нужно оставить, но только не здесь. Я знаю, где я их оставлю, когда буду сбегать из города.

Райан

Хлоп. Мяч врезается в мою перчатку. Конец шестого иннинга, и пока ничья. Я разминаю пальцы бросковой руки, чтобы они не немели от холода. На дворе конец октября, сегодня самый холодный день в году. Играя в такой холод, чувствуешь себя довольно странно. Ледяной ветер обжигает лицо и руки, но при этом я потею от жара, скопившегося под воротом форменного свитера.

– Давай, Райан! – кричит отец с трибун.

Мама в привычной роли идеальной жены и матери сидит рядом с ним, укутав ноги флисовым пледом. Я в который раз обвожу глазами трибуны. Бет не пришла и не придёт.

Громкий свист доносится с основной базы. Новый баттер тянет время, я подозреваю, он рассчитывает хорошенько проморозить меня перед третьим броском. Логан делает шаг влево из базы отбивающего и даёт мне знак бросать. Он хочет, чтобы я шевелился, не давал мышцам окоченеть. Но я не в себе, поэтому делаю самую дерьмовую подачу в жизни. Моя рука заходит назад, летит вперёд – и я матерюсь, увидев, как мяч пролетает в двух футах левее перчатки Логана.

Логан сдвигает маску катчера на макушку и идёт ко мне.

– Мы её найдём, – говорит Крис, подходя ко мне справа. – Лейси уже повсюду её ищет, а после игры мы все вместе сделаем всё, чтобы заставить её выслушать тебя.

Бет ушла с урока. Я должен был сразу броситься за ней, но тогда тренер не допустил бы меня до игры.

– Я не могу сосредоточиться.

– Ещё как можешь, – говорит Крис. – Когда ты на питчерской горке, у тебя в жилах ледяная вода, а не кровь. Вернись на место, и всё будет хорошо.

Как ему объяснить, что у меня никогда не бывает ледяной воды в жилах, когда я бросаю? Нет, на питчерской горке я чувствую только непрестанное жгучее давление, грозящее загубить мой бросок, даже когда я не отвлекаюсь!

– Всё зависит от твоего броска, – говорит Логан, возвращаясь на горку. – Брось как следует, и быстрее найдёшь её.

Он прав. Я это сделаю. Крис негромко матерится, я перехватываю его взгляд и смотрю за ограждения. Там стоит Лейси с рюкзаком Бет за плечом.

Логан смотрит мне в лицо.

– Один бросок. Всего один бросок.

– У нас ещё один иннинг! – протестует Крис.

Логан выразительно смотрит на него.

– Один бросок.

Они возвращаются на свои места, баттер крепче упирается ногами в землю. Один бросок – за Бет. Логан показывает мне два «пацифика» подряд. Я киваю, бросаю взгляд за левое плечо и замечаю какое-то движение. Завожу правую руку влево, бросаю мяч на первую базу и слышу прекраснейший в мире приговор судьи:

– Аут!

Трибуны ревут, я убегаю с поля, влетаю в отсек запасных, мчусь на трибуны. Лицо Лейси искажено паникой, она протягивает мне рюкзак Бет.

– Я не знаю, что думать!

Я раскрываю рюкзак, а Лейси продолжает тараторить:

– Я поехала к ней домой, но её там не было. Тогда я объехала весь город, но тоже без толку. Я вернулась домой, думала, может быть, она заезжала или звонила на домашний, и нашла вот это.

Сжатая пружина внутри меня раскручиваетя, когда я вытряхиваю содержимое рюкзака на землю. Я хватаю бутылочку с дождём, перевязанную розовыми ленточками, и с шумом втягиваю в себя воздух, развернув засунутую под ленточки записку.

«Я думала, что смогу, но не могу».

Чёрт. Её мать. Бет поехала за матерью, и за это время уже могла добраться до Луисвилла. Я бросаюсь на скамейку запасных, хватаю свою сумку.

– Райан? – тренер окликает меня из отсека запасных.

– Прошу прощения. У меня неотложное дело. Выпустите вместо меня Уилла.

Я бросаю бутылку воды в рюкзак, закидываю его за плечо. И тут Крис крепко хватает меня за руку.

– Куда ты бежишь? У нас ничья, и остался всего один иннинг! Уилл не справится с этими баттерами так, как ты!

– Бет сбежала. Если я не остановлю её, то потеряю навсегда!

Крис крепче сжимает мою руку.

– Ты обещал, что больше не пропустишь ни одной игры.

Вот теперь мои вены действительно заполняет ледяная вода, о которой недавно говорил Крис.

– Пусти меня. Лучше отпусти по-хорошему.

– Значит, она тебе важнее, чем мы?

Логан встаёт между мной и Крисом.

– Пусти его, Крис. Он бы никогда не осудил тебя, если бы ты предпочёл Лейси игре.

– Это другое дело! – орёт Крис. – Я люблю Лейси!

– Тогда посмотри на него, – Логан показывает на меня. – Он любит Бет. Не одни вы с Лейси можете любить.

Крис смотрит на меня, в его глазах злость. Он срывает с головы бейсболку и поворачивается ко мне спиной. Я подвёл его, но я должен найти Бет! Логан кивает мне, я благодарно киваю ему в ответ.

Трибуны гудят, когда я выбегаю со скамейки запасных. Я низко опускаю голову, стараясь не обращать внимания на провожающие меня взгляды и отдельные возгласы. Да-да, идеальный Стоун совершает совсем не идеальный поступок, и ему плевать, что вы об этом думаете! За спиной я слышу грохот металлических трибун под тяжёлыми шагами. Если мне повезёт, я добегу до джипа раньше, чем отец перехватит меня на парковке.

Но сегодня явно не мой день. Нет, мне не повезло.

– Райан!

У меня нет времени. Я распахиваю дверь джипа, швыряю сумку на заднее сиденье. Отец хватается рукой за дверь.

– Что ты творишь? У вас ничья, а впереди всего один иннинг!

– Бет в беде, я должен ехать за ней!

– Нет, ты никуда не поедешь. Ты вернёшься на поле и закончишь игру.

Лицо отца багровеет, он упирает руку в бок. Если я продолжу жить, как жил до сих пор, то через двадцать пять лет стану полным клоном своего отца. Всю свою жизнь я хотел только одного – быть похожим на него. Забавно поворачивается жизнь.

– Если я не верну её, она уедет!

– И пусть уезжает. Это только к лучшему. С тех пор как она вторглась в твою жизнь, ты отвлёкся от главного. Ты подводишь свою команду, Райан. Ты собственными руками губишь свою бейсбольную карьеру! Губишь всё, во что я вложил столько усилий!

Странная смесь льда и жара растекается по моим венам, я делаю шаг к отцу.

– Это не ты прилагал усилия, отец. Это делал я. Это моя жизнь. Не твоя. Если я захочу играть в бейсбол, я буду играть. Если я захочу поступить в университет, я поступлю в университет. Если я захочу поговорить с братом, я сделаю это. И если я хочу разыскать Бет, я её разыщу. Ты больше не будешь принимать решения за меня.

Слюна брызжет изо рта отца, он орёт на меня.

– Ты собираешься погубить свою жизнь ради этой никчёмной наркоманки?

Страшная сила вскипает во мне, мой кулак врезается в лицо отца. Весь дрожа от выброса адреналина, я смотрю, как он отшатывается назад.

– Никогда больше не говори так о ней.

Я запрыгиваю в джип, завожу двигатель и выжимаю газ. Я не проигрываю, и я не потеряю Бет.

Бет

Я растираю ладони и в сотый раз дую на окоченевшие пальцы. Спрятавшись в переулке за баром, я слежу за маминой квартирой. Трент вошёл туда сразу после моего приезда и торчит там уже три часа. Мне не остаётся ничего, кроме как ждать. Он убьёт меня, если увидит.

Наконец дверь распахивается, и лысый ублюдок вываливается на улицу. Охренеть, до чего мне везёт сегодня. Он не в себе, а значит, готов рвать, топтать и калечить. За время нашего совместного проживания я хорошо научилась различать его состояния.

Навалившись всем телом на дверь машины, Трент роется в карманах в поисках ключей, достаёт их, роняет и сгибается в три погибели, чтобы подобрать. Да, козлина, самое время сесть за руль. Может, впечатаешься в стену и сдохнешь.

Его машина заводится не сразу. Мотор скулит и глохнет, Трент запускает его снова. Ну же, давай. На третий раз двигатель со стоном оживает. Машина трясётся и дребезжит, Трент сдаёт назад и выруливает на шоссе.

Я перебегаю через парковку и колочу в мамину дверь, одновременно поворачивая дверную ручку. Дверь заперта, но мама уже гремит цепочками с другой стороны. Она открывает дверь и машет мне рукой.

– Элизабет!

Я вбегаю внутрь.

– Ты собралась?

– Нет, – отвечает она. – Детка, я думаю, не стоит нам это делать.

Боже, этот урод ещё и свинья. Его шмотки валяются повсюду вперемешку с пустыми пакетиками из-под мета. Я хватаю мешок для мусора и бегу в ванную.

– Что тебе понадобится?

Мама идёт за мной, потирая свою голую руку. Папа делал так же, я помню. Это означает, что ей нужна доза. Похоже, бегство с мамой будет тем ещё геморроем.

– С тех пор как меня выписали из больницы, Трент ухаживает за мной. Он такой заботливый. Он говорит, что раскаивается в том, как со мной обходился, и хочет начать всё сначала.

– Твой Трент – дерьма кусок.

Я швыряю в мешок мамину расчёску и зубную щётку, потом замираю при виде маленького коричневого пакетика, засунутого за коробочку с тампонами.

– Что это?

– Не знаю, – мама снова и снова растирает руки. – Ширли оставила это здесь, когда привезла меня домой.

Я хватаю пакетик.

– Кажется, ты говорила, что за тобой ухаживает Трент.

– Детка, я хотела сказать, что он заехал сегодня утром.

В коричневом пакетике лежит пачка пятидесятидолларовых банкнот и купленный по рецепту флакон наркотика, необходимого маме, чтобы снять зависимость от героина. «Спасибо, Ширли!» Я стараюсь не думать о том, что она продала или сделала, чтобы раздобыть эти деньги. Главное – деньги здесь, они мне нужны, и пока этого достаточно. Я швыряю пакетик в мешок и выбегаю в спальню. В шкафу выбирать почти не из чего, я бросаю в мешок наименее грязные и нерваные шмотки.

– Элизабет, – тоненько скулит мама. – Элизабет, давай отложим отъезд на денёк-другой?

– Нет, мы уезжаем прямо сейчас. Где ключи от машины?

– Я… я не знаю!

Значит, знает.

Я замахиваюсь мусорным мешком с барахлом и сшибаю бутылки со спиртным с её тумбочки. Стекло со звоном бьётся о стену.

– Вот так твой Трент однажды поступит с твоей головой. Мы уезжаем отсюда!

Охваченная отчаянием, я выхожу и бросаю взгляд на свою пустующую комнату. Дверь в неё в кои-то веки открыта, и я прирастаю к полу.

– Твою мать, ты издеваешься?

Я прислоняюсь лбом к дверному косяку. Удар слишком силён, у меня всё плывёт перед глазами, я не могу устоять на ногах. На старом кофейном столике, который я когда-то нашла около мусорных баков, разложены пакеты с белым порошком. Мелкие пакетики кучей свалены на полу.

Я с трудом выдавливаю из себя слова.

– Ты торгуешь героином.

Мама выталкивает меня в коридор и захлопывает дверь.

– Нет. Это всё Трент. Иногда я разрешала ему оставлять у меня товар на ночь, но после того, как ты выбила окна в его машине, полиция плотно села ему на хвост, поэтому он перенёс всё сюда, от греха подальше. Я же должна была ему помочь!

Я судорожно сжимаю и разжимаю кулаки.

– Это ты разбила окна в машине Трента! Я взяла вину на себя, чтобы тебя не отправили за решётку!

– Сделай вид, что ты ничего не видела, Элизабет. Ты же знаешь, как рассердится Трент! Он считает, что это ты сдала его полиции.

– Что с тобой такое, твою мать? – ору я ей в лицо. – Ты помнишь, чем закончился ваш последний эксперимент с героином? – я складываю из пальцев пистолет и приставляю к своему виску. – Мама, этот тип хотел меня убить! Мне было восемь лет! Он приставил пушку к моей голове и взвёл грёбаный затвор!

Мама мелко трясёт головой и никак не может остановиться.

– Нет, детка, он бы этого не сделал! Твой папа сказал, что он просто хотел нас напугать. Твой папа сказал, что нам ничего не угрожало. Ты просто всё неправильно поняла. Твой папа дал мне слово!

Как она может так легко обманывать себя? Как она может снова и снова прятаться от правды? Я вижу, как мама снова трёт руки. У меня подкашиваются ноги, я ударяюсь о стену. Боже, разве я чем-то лучше? Все эти недели, если не месяцы, все признаки употребления героина были у меня перед глазами, но я предпочитала ничего не замечать.

Но теперь с меня хватит. Я больше не буду закрывать глаза на правду.

Я выхожу на кухню и начинаю сбрасывать весь хлам со столешницы, чтобы побыстрее отыскать ключи. Если понадобится, я вытащу её отсюда за волосы. Ручка входной двери поворачивается, моё сердце сжимается и падает. Я провозилась слишком долго, и теперь Трент меня убьёт.

Райан

Бет часто-часто моргает, когда я вхожу в квартиру. Она стоит на крохотной кухне, сжимая в руках мешок для мусора. Никогда в жизни я не испытывал такого облегчения при виде кого бы то ни было. И никогда в жизни мне так сильно не хотелось вытрясти из кого-то душу.

– Собралась куда-то?

Я стараюсь оставаться спокойным. Насколько я успел узнать, Бет принимает в штыки любые угрозы, гнев или попытки помешать ей исполнить задуманное.

Она поворачивается ко мне спиной и продолжает швырять на пол какие-то бумаги и прочий мусор.

– Вали отсюда.

– С удовольствием. Поехали. Мы с тобой дважды приезжали в Луисвилл на ужин, но всё как-то не складывалось. Пора наконец устроить настоящее свидание.

Бет выходит из кухни и начинает рыться на карточном столике. У неё трясутся руки, а лицо выглядит неестественно бледным на фоне чёрных волос.

– Я не шучу, Райан. Мы с мамой сегодня уезжаем. Это было давно решено, помнишь?

– Было.

Я быстро окидываю взглядом захламлённое помещение, пытаясь понять, чего так боится Бет. Адреналин кипит в моей крови, готовит меня к встрече с невидимой пока угрозой.

– Но в субботу ты передумала.

В комнату входит женщина. Болезненно худая. Жёсткие, как пакля, светлые волосы. Я впервые вижу мать Бет так близко.

– Ты кто такой? – спрашивает она.

Я заставляю себя посмотреть в её пустые светлые глаза. Они того же цвета, что у Бет, только совсем тусклые.

– Меня зовут Райан. Я бойфренд Бет.

Бледные губы женщины растягиваются в подобии улыбки.

– У тебя есть мальчик, Элизабет?

Бет швыряет на пол пустую пластиковую двухлитровую бутылку.

– Это мой бывший. Он меня трахнул, а потом рассказал всё своим мамочке и папочке, и они меня возненавидели. Мама, где эти долбаные ключи?

Моё спокойствие заканчивается.

– Я этого не делал. Если ты согласишься меня выслушать, я объясню тебе всё насчёт моих родителей.

– Мама! – орёт Бет, и её мать вздрагивает от испуга. – Клю-чи. Быстро!

– Хорошо-хорошо, – лепечет женщина и уходит в коридор.

Бет поворачивается ко мне, её ноздри раздуваются.

– Вали отсюда, Райан.

– Я никуда не уйду без тебя.

Она сжимает кулаки и бьёт себя по ноге, подчёркивая каждое слово.

– Моя. Мать. Алкоголичка. Моя. Мать. Наркоманка. Она сидит на героине. Любимое развлечение её ухажёра – избивать меня до беспамятства, а если меня нет поблизости, он без колебания вымещает свою злобу на моей матери. У меня в запасе всего несколько минут на то, чтобы вытащить её отсюда и сбежать, пока он не вернулся и не убил нас обеих.

Меня охватывает зловещее спокойствие. Никто не смеет прикоснуться к моей девушке.

– Он тебя бил?

– Да, Райан. Он меня бил, он отвешивал мне пощёчины, он пинал меня ногами. Я была его персональной видеоигрой повышенного уровня жестокости. Если я не вытащу отсюда мою маму, он её убьёт. А если это не сделает он, то её прикончит героин.

Наверное, Бет говорит чистую правду, но, честно говоря, меня мало волнует её мать. Все мои мысли только о Бет.

– И что произойдёт, если я позволю тебе выйти отсюда вместе с твоей матерью? Ты всерьёз веришь, что если сядешь в машину и переедешь в другой город, то всё изменится к лучшему?

Бет

– Да! – машинально отвечаю я, хотя тихий голос в моей голове отчаянно кричит «нет». – Должно измениться.

Райан в своей бейсбольной форме выглядит совершенно неуместно в этой квартирке, он такой огромный, что заполняет собой всю гостиную.

– Знаешь, что я думаю?

– Я думаю, что ты мне врал!

Он мне врал, врал. Я изо всех сил цепляюсь за эту мысль.

– Я был неправ. Я не идеален. Да, я не рассказывал о нас своим родителям, но это уже в прошлом. Я признался им, что встречаюсь с тобой. Они знают, что я тебя люблю.

Это хорошие слова, правильные, но…

– Слишком поздно!

– Чушь! – в его глазах вспыхивает гнев. – Всё это время я думал, что ты самый смелый человек, которого я когда-либо знал. Ты никогда не стыдилась быть собой, но сейчас, стоя тут перед тобой, я вижу, что ты трусиха. Ты так боишься позволить себе чувствовать, что готова отказаться от всего хорошего, что есть в Гровтоне, ради ощущения безопасности.

Я резко дёргаю головой и сощуриваю глаза.

– Безопасности? Я стою посреди грёбаного наркопритона и пытаюсь спасти свою мать от её хахаля, который с радостью убьёт меня, а потом будет измываться над ней. Где ты увидел здесь безопасность?

– Это и есть твоя безопасность. Ты скорее готова мучиться здесь, в этой жизни, чем быть счастливой в Гровтоне, – Райан обводит глазами мамину квартиру. – Потому что в этой жизни тебе не надо ничего чувствовать, Бет. В Гровтоне твои чувства оживают, и это превращает тебя в трусиху.

Я роняю мешок и подношу трясущуюся руку ко лбу. Райан говорит неправду. Он ошибается. Конечно, ошибается! Я убегаю совсем не поэтому. Я должна спасти маму, потому что если не я, то кто?

Райан преодолевает разделяющее нас расстояние. Моё сердце замирает, когда он кладёт руку на мою талию.

– Я бы хотел думать, что ты бежишь от меня, но, к сожалению, это не так. Я не обладаю такой властью над тобой. Ты убегаешь с тех пор, как я впервые тебя увидел, и я готов поспорить, что ты так делала и раньше. Ты похожа на ту птицу в амбаре. Ты так боишься навсегда оказаться взаперти, что не видишь открытой двери. Ты снова и снова бьёшься о стены. Но дверь открыта, Бет. Прекрати бегать по кругу, просто выйди на свободу.

Другой рукой он убирает волосы с моего лица, и я чувствую, как у меня дрожит нижняя губа.

– Если я брошу её, она умрёт.

У меня сводит всё внутри, глаза щиплет.

Райан берёт моё лицо в руки, и я вся отдаюсь его прикосновению. Райан такой, он всегда так делает: заставляет меня ощутить себя в безопасности. Он продолжает говорить.

– А если ты останешься с ней, это убьёт тебя. Возможно, не физически, но ты умрёшь внутри. Если я тебе не нужен, я дам тебе свободу, но подумай, как много всего ты можешь построить в Гровтоне даже без меня! Откажись от меня, откажись от всех нас, если тебе так нужно, но не отказывайся от самой себя!

Инстинкт приказывает мне бежать. Но вопреки ему я судорожно вцепляюсь в руки Райана. Меня терзает страх, меня приводит в ужас то, насколько беззащитной он делает меня.

– Я боюсь!

Райан прижимается лбом к моему лбу.

– Я тоже, но я буду бояться гораздо меньше, когда мы отсюда уедем.

Входная дверь распахивается. Яркий солнечный свет врывается внутрь, порыв холодного воздуха возвещает о приходе дьявола. Огромная фигура Трента появляется в гостиной. Я мгновенно теряю контроль над своим телом, мои руки безвольно падают, сердце прыгает в горло. Райан загораживает меня собой.

Трент с грохотом захлопывает за собой дверь и радостно хмыкает при виде меня. Его цепкий взгляд падает на мусорный мешок, валяющийся у меня под ногами.

– Напрасно ты сюда вернулась.

За своей спиной я слышу тихий голосок моей матери.

– Элизабет уже уходит.

Райан подталкивает меня к двери, сильнее надавливает на мою спину. Мой разум истошно кричит: беги! Но мои ноги приросли к полу. Неважно, шевельнусь я или нет, Трент всё равно не позволит мне выйти за дверь.

– Отпусти Райана.

Это звучит как мольба, и Трент самодовольно ухмыляется. Я впервые прошу его о чём-то, и сукин сын это оценил.

Трент открывает пачку сигарет, вытаскивает одну, засовывает в рот и зажигает. Не сводя с меня глаз, он делает длинную затяжку и выпускает струю дыма. Я содрогаюсь, глядя на горящий кончик сигареты. В последний раз Тренту очень понравилось, как я кричала, когда он прижигал мне руки сигаретами.

– Шагай, парень. Вали. К тебе у меня претензий нет.

– Я не уйду без Бет, – голос Райана дрожит от ярости.

Несмотря ни на что, я люблю Райана, а здесь он оказался только из-за меня. Я упираюсь обеими руками в его грудь и толкаю в сторону двери.

– Уходи!

Райан меряет взглядом Трента, тот делает то же самое.

– Выйди за дверь, Бет, – говорит Райан. – Он тебя не тронет.

Трент смеётся. Райан крепкий, сильный и молодой. Трент выше и старше, он злобный и жестокий ублюдок. В прошлом году Исайя и Ной попытались схлестнуться с ним и остались живы только благодаря тому, что мой дядя пригрозил Тренту пушкой. Но сейчас дяди здесь нет, а пушкой мне не посчастливилось разжиться.

Райан подталкивает меня к двери. Он ни на миг не спускает глаз с Трента.

– Идём.

Кровь стучит у меня в ушах. Может быть, мы сможем уйти.

– Мама!

– Только попробуй дёрнуться, Скай, – говорит Трент.

Я протягиваю руку к маме.

– Пойдём с нами.

Райан истошно выкрикивает моё имя, его руки взлетают передо мной. Боль пронзает голову. Пол летит мне в лицо. Свет и тьма мелькают за моими закрытыми веками. Все звуки сливаются в сплошное пронзительное жужжание, что-то тёплое течёт с моей брови на переносицу. Я облизываю губы и морщусь от солёного вкуса крови.

Мои веки вздрагивают, я через силу заставляю их подняться. Комната качается и кружится перед моими глазами. Мучительно стараясь сфокусироваться, я вижу на полу перед собой осколки разбитой вдребезги маминой лампы.

Жужжание стихает, и я поворачиваю голову на звуки борьбы. Райан обхватил Трента за пояс и тащит его к двери. Трент бьёт его в живот.

Я ползу к ним, осколки впиваются мне в руку.

– Прекрати.

Мой голос звучит слабо и хрипло. Райан отшатывается, но блокирует удар и выигрывает несколько секунд, врезав Тренту в челюсть. Я изо всех сил напрягаю ноги, пытаюсь встать, но падаю.

Мама, свернувшись в клубочек, сидит на другом конце комнаты и раскачивается из стороны в сторону. Я сглатываю и выдавливаю слова из своего опухшего горла.

– Помоги Райану, мама.

– Я не могу.

– Он нас убьёт!

Мама опускает голову на колени и продолжает раскачиваться.

– Мама! – кричу я. – Пожалуйста!

Мама громко напевает какой-то мотив, и моё сердце раскалывается. Она никогда не изменится. Что бы я ни делала. Как бы ни старалась. Моя мама навсегда останется вот таким жалким ничтожеством. Я не стану такой, как она. Я не могу. Я хватаюсь за опрокинутый стул и с усилием поднимаюсь на ноги. Трент бросается на Райана, они оба с грохотом падают на пол.

– Отвали от него!

Трент поднимается на колени, бьёт Райана в лицо, и Райан снова падает на пол. Меня охватывает паника. Он убьёт Райана у меня на глазах. Грёбаный ублюдок отнимет у меня всё, что я люблю.

Я бросаюсь на Трента, бью его, колочу, царапаю. Он хватает меня за запястье и страшно выкручивает мне руку. С хрустом ломаются кости. Боль ослепляет меня, дикий вопль рвётся из груди.

Трент отпускает меня, и я падаю на колени. Мои крики стихают, когда железные пальцы смыкаются на моём горле. Я хриплю и пытаюсь втянуть в себя воздух. Не получается. Мысли безумным вихрем проносятся в голове. Воздух. Мне нужен воздух. Он меня убьёт. Я дотягиваюсь до пальцев, ломающих моё горло, но не могу оторвать их.

Он сильнее меня, он больше, он победит.

Трент дёргается всем телом, его пальцы разжимаются. Райан держит его стальным захватом за шею, а я падаю на пол и судорожно глотаю ртом воздух. Потом поднимаю руки к шее и закрываю отметины его пальцев.

– Детка! – мама ощупывает моё горло. – Ты в порядке?

Оглушённая, я только киваю.

Мама хватает меня за руку и тянет, пытаясь поднять на ноги.

– Идём.

Райан матерится, я снова оседаю на пол.

– Мама, помоги ему.

Райан второй рукой хватает Трента за горло и орёт:

– Уходи, Бет!

Трент пытается оторвать Райана от себя, лицо Райана напрягается, он изо всех сил сжимает хватку.

Мама сокрушённо качает головой.

– Идём отсюда. Поскорее. Он меня побьёт.

Трент локтем бьёт Райана в живот, разворачивается и наносит ему удар в лицо. Райан падает.

– Нет! – умоляющий вопль вырывается из моей груди.

Лицо Райана залито кровью. Трент встаёт и с размаха бьёт его ногой в живот. Я истошно кричу от боли, пытаясь опереться на левую руку, чтобы встать.

– Мама, помоги ему!

– Нам надо уходить, Элизабет, – язык у мамы сонно заплетается. – Я хочу уйти. Теперь я готова поехать с тобой.

Я поворачиваю голову и смотрю на этот жуткий призрак моей матери. Её глаза с суженными зрачками глядят сквозь меня, как будто я всего лишь тень её дочери. Мама снова хватает меня за руку. Впервые за всё это время она не потирает предплечья.

Прижимая левую руку к животу, я опираюсь на стол и встаю.

– Ты вмазалась?

Когда я встаю, мама оседает на пол. От стыда? От усталости? От кайфа? Не знаю.

Она не хочет смотреть, как умирает Райан, она не хочет смотреть мне в глаза, она накрывает голову руками и принимается раскачиваться из стороны в сторону.

Кровь заливает мне глаз, перед глазами всё плывет, меня ведёт в сторону. Под руку мне попадает мамин телефон, валяющийся на краю стола.

Героин.

Девять лет назад он разрушил мою жизнь, единственный телефонный звонок стоил мне отца.

Героин.

Если я позвоню, маму посадят в тюрьму.

Героин.

Мои пальцы пробегают по клавишам, и, как и девять лет назад, я слышу в трубке сначала один гудок, потом второй и третий. Мир делается чёрным, потом сжимается, превращается в туннель с размытыми краями. У меня подгибаются колени, но я заставляю себя ещё на несколько секунд остаться в сознании.

– Девять-один-один. Что у вас случилось?

Райан

Я выставил звук своего мобильного на максимальную громкость, положил телефон на грудь и откинулся на подушку. Сегодня Бет должны выписать из больницы, и по этому случаю я отказался принимать обезболивающее. Я хочу услышать её голос в телефоне, зная, что она всего в миле от меня, а не в Луисвилле, в получасе езды отсюда.

И тогда, впервые за эту неделю, я смогу уснуть спокойно.

Всё моё тело превратилось в сплошную пульсирующую боль. Все раны дёргает в такт с биением сердца. Сломанные рёбра, кровоподтёки по всему телу, порезы. Но эти раны, все до одной, были лишь малой ценой за спасение Бет.

– Ты можешь мне объяснить, почему.

В комнате раздаётся голос отца.

Я открываю глаза, поворачиваю голову и вижу, что он стоит у окна, опустив глаза в пол. Это первые слова, которые отец сказал мне после того, как я его ударил. Он всё время был рядом. Был рядом, но молчал. Я не обижаюсь, потому что сам с ним не разговаривал… до этого момента.

– Что почему?

– Почему ты всем рисковал ради этой девушки?

– Потому что я её люблю. И её зовут Бет.

Тишина. Порой я сомневаюсь, знает ли он, что такое любовь.

– Скотт звонил, – натянуто сообщает отец. – Он хочет тебе напомнить, что теперь вводятся новые правила. Скотт очень рассержен на вас обоих и в ближайшее время вряд ли разрешит ей выходить из дома.

Я снова перевожу глаза на потолок. Ничего, с правилами я разберусь, лишь бы Бет была со мной. Скотта переполняет благодарность, смешанная с гневом. Оглядываясь назад, я понимаю, что, наверное, должен был позвонить ему, как только нашёл записку Бет, но вряд ли она послушалась бы Скотта. Ей нужен был я.

– Я не думаю, что тебе стоит продолжать видеться с ней, – говорит отец.

– По-моему, я не спрашивал разрешения.

Между нами снова повисает тишина, а когда я снова перевожу глаза на окно, отца там уже нет. Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь восстановить то, что разрушено.

Мой сотовый гудит, и внутри у меня всё обрывается, когда я вижу имя Бет над текстовым сообщением. Она обещала позвонить.

Друзья, да?

Я невольно фыркаю. Такое сообщение она прислала мне в первый раз.

Навсегда.

В дверь звонят, я протираю глаза. Я слишком измучен, чтобы принимать гостей, но они всё равно приходят и приходят: мои друзья, члены бейсбольной команды, тренеры, учителя, родители моих друзей.

Мама и папа говорят на повышенных тонах, видимо, спорят о чём-то, но я даже не хочу знать, о чём. Я жду, что они продолжат перебранку, но неожиданно возле двери в мою комнату раздаётся громкий голос мамы.

– Потому что я так сказала!

Она бросает испепеляющий взгляд в коридор, потом поворачивается ко мне.

– Райан, у тебя гости.

Прежде чем я успеваю открыть рот, в мою комнату входит Бет с рукой на перевязи. Я перестаю дышать. Она здесь. Забыв о своих травмах, я порываюсь сесть – и морщусь. Запах роз обволакивает меня, я поднимаю глаза и вижу стоящую рядом со мной Бет.

– Жутко выглядишь. Ты вообще отдыхал?

Правый уголок моего рта вздёргивается вверх.

– Я тоже рад тебя видеть.

– Я серьёзно!

Тревога ей не идёт, меня беспокоит её искажённое болью лицо.

Я хватаю её за здоровую руку, которой она пытается уложить меня обратно, подношу к своим губам и целую в ладонь. Господи, как же я по ней соскучился!

Раздаётся покашливание, и я впервые замечаю Скотта, стоящего в дверях вместе с моей матерью.

– Несколько минут, Бет. Потом мы сразу едем домой.

Бет кивает, а я смотрю на маму, хочу понять, как она относится к девушке, вошедшей в мою комнату. Мама изучает нас взглядом человека, рассматривающего картину, которую не может до конца понять. В её глазах нет ни тени злости, только любопытство.

– Я оставлю дверь открытой.

– Спасибо, – серьёзно говорю я.

Мама старается всё изменить – и не только со мной, но и с Марком. За это я должен сказать спасибо Крису. Он позвонил Марку, когда меня на «скорой» привезли в больницу. Пока я был на рентгене, мама с Марком впервые поговорили. Они оба молчат об этом разговоре, но главное – они снова говорят друг с другом. Это уже начало.

Когда мама уходит, Скотт кивает ей вслед, а потом выразительно смотрит на Бет.

– Следи за своим поведением.

Она закатывает глаза.

– Ну конечно! Как только ты выйдешь, мы тут же набросимся друг на друга, как голодные дикие звери! Я тебя умоляю, – она показывает на свою руку. – Сломанные кости и синяки жутко заводят, правда?

Скотт неодобрительно качает головой и следом за мамой удаляется в гостиную, а Бет копирует его жест. Интересно, они замечают, что похожи друг на друга как две капли воды?

Бет садится на мою кровать и смотрит на меня. Мне не нравится, как она выглядит. Даже если не принимать во внимание синяки и порезы, покрывающие всё её лицо и голову, она чересчур бледная, с чёрными кругами под глазами. Может быть, она мне только снится? Я протягиваю руку, беру прядь её волос, перебираю пальцами. Волосы у неё шелковистые, настоящие. Я выпускаю прядку и смотрю в глаза Бет.

– Как ты?

Мне больно видеть, как морщинки прорезают её лоб, а лицо искажается болью. Бет быстро закрывает глаза.

– Прости меня. Это я во всём виновата.

– Нет, и я не желаю это слышать, – я хватаю Бет за руку и притягиваю её к себе на постель.

Она сопротивляется.

– Нет, твоя мама…

– Что мама? Я изранен. Ты изранена. Мы оба страшно устали и прилегли отдохнуть. Я хочу обнять тебя. Неужели ты не можешь хотя бы раз в жизни не спорить со мной?

– Ай-ай-ай. Кто тут капризничает?

– Я, чёрт возьми.

Но пружина внутри меня потихоньку начинает ослабевать, когда Бет с опаской ложится рядом со мной. Она устраивается рядом очень осторожно, предварительно убедившись, что не причинит мне боль, я тоже обнимаю её нежно, стараясь не потревожить её сломанную руку.

Когда наконец мы устраиваемся, я закрываю глаза и выдыхаю. Долгих семь дней я грезил об этом. Возможно, это и сейчас мне только снится. Но если это всего лишь сон, может быть, Бет сделает что-нибудь такое, что так нелегко даётся ей наяву: например, ответит на мои вопросы.

– Почему ты поверила Гвен, а не мне?

Бет

Я ёрзаю, теснее прижимаюсь к Райану, готовая отстраниться при малейших признаках того, что делаю ему больно. Я слышу стук его сердца, его дыхание. Если бы я не была так чертовски измучена, я бы заплакала. Я думала, что потеряла его там, в квартире своей матери.

Райан проводит рукой по моим волосам, я облизываю губы, пытаясь набраться храбрости. Он заслуживает ответа. Если не потому, что рисковал жизнью, спасая меня, то хотя бы потому, что я его люблю.

– Я тебе не доверяла.

Его сердце делает несколько ударов, прежде чем он задаёт новый вопрос.

– Почему?

Потому что была дурой.

– Я не знаю…

Я не Райан, у меня нет его дара слова. Слова вообще даются мне с трудом. Через силу. Особенно те, что связаны с эмоциями.

– Наверное, мне было проще поверить в то, что ты меня использовал, чем в то, что ты меня любил. Честно говоря… я и сейчас этого не понимаю. Почему такой, как ты, хочет быть с такой, как я?

Райан приподнимает пальцем мой подбородок, заставляет посмотреть ему в глаза.

– Потому что я тебя люблю, Бет. Ты всё, чего мне недостаёт. Ты то, чего я хочу. Ты живая, ты умеешь жить без страха и раскаяния. Я бы никогда не занимался с тобой любовью, если бы думал, что ты мне не доверяешь… что ты меня не любишь. И я никогда не сделал бы этого, если бы не доверял тебе и не любил тебя.

Я приподнимаюсь на локте, и моё сердце готово вырваться из груди при виде боли, глядящей из его глаз.

– Я люблю тебя и хочу тебе доверять… Просто… просто… я стараюсь… но…

Блин. Я ударяю здоровой рукой по кровати. Почему я не могу ничего объяснить? Почему я такая тупая?

– Эй.

Его властный голос заставляет меня поднять глаза. Моё сердце застывает, когда Райан проводит пальцем по моей щеке, я чувствую, как моя кожа пламенеет от его прикосновения. Я скучала по этому. Скучала по Райану. Может быть, я ещё не всё испортила?

– Дыши, – приказывает Райан. – Всё хорошо. Не торопись, просто говори, не молчи.

Не молчи. Я морщусь от досады и высовываю язык, Райан прячет улыбку. Не будь он так избит, я бы хорошенько врезала ему по руке. Я шумно выдыхаю и пробую ещё раз.

– Не знаю… наверное, я просто… не доверяю самой себе…

Я моргаю, Райан тоже, мне страшно, я чувствую себя беззащитной, признаваясь в чём-то настолько сокровенном. Райан гладит меня по руке, побуждает продолжать, но я не знаю, как продолжать. Хрень какая-то. Я не хочу продолжать. Но сейчас речь идёт не о том, чего я хочу или не хочу. Речь идёт о гораздо более важном – о нас с Райаном.

– Я больше не хочу принимать неправильные решения, – я вскидываю на него глаза в надежде, что мои слова имеют смысл, потому что я сама в этом совсем не уверена. – Просто я привыкла думать, что любые решения одинаково плохие, потому что их принимаю я, а я ничего не могу сделать хорошо… Но потом я встретила тебя, и ты такой замечательный и чудесный, и я тебя люблю, и я так страшно боялась, что всё опять испорчу…

Я крепко зажмуриваюсь, у меня дрожит нижняя губа.

– Так и получилось. Я опять всё испортила.

Райан кладёт руку на мою щёку. Я приникаю к нему, открываю глаза.

– Я рад, что всё так получилось, – говорит он.

– Я думала, тебе просветили мозги на МРТ.

Весёлые огоньки пляшут в его глазах.

– Конечно. Ответь мне только на один вопрос: до того как появился Трент, ты готова была уехать со мной?

Я сглатываю и киваю раньше, чем успеваю открыть рот.

– Да.

– Почему?

Я прищуриваюсь, пытаясь понять, о чём он спрашивает.

– Нет, Бет. Не задумывайся. Просто ответь первое, что приходит тебе в голову. Почему ты хотела уехать со мной?

Я вскидываю на него глаза и открываю рот. Нет, это невозможно, потому что если это правда, то со мной это впервые в жизни.

Надежда, которую я столько раз видела на лице Райана, вновь зажигается в его глазах. Неужели он знал это с самого начала?

– Скажи, Бет.

– Я тебя люблю.

Раньше произносить эти слова было очень тяжело, но сейчас всё стало гораздо легче. Я прерывисто выдыхаю.

– Неплохо, – говорит Райан. – Но это не всё. Скажи другое.

– Райан… – у меня пересыхает во рту, пот выступает под волосами. – Я боюсь.

– Я знаю, – он заправляет волосы мне за ухо. – Но всё хорошо. Скажи.

Его пальцы медленно скользят по моей руке, по перевязке, кончиками пальцев он прикасается к моей ладони. Тепло разливается по моему телу, оно зарождается в сердце и с кровью разбегается по жилам. От этого тепла рождается немыслимое ощущение, будто мои цепи размыкаются, и я освобождаюсь. Как будто плыву.

– Я тебе доверяю, – говорю я. – Я собиралась уехать с тобой, потому что я тебе доверяю.

Райан молчит, но легкая, добрая улыбка на его лице заставляет меня улыбнуться в ответ. Интересно, похожи ли наши улыбки? Я доверяю ему. Доверяю Райану. Это немного страшновато, но совсем не так, как я думала. Возможно, это и есть то начало, о котором столько твердил Скотт, – тот самый пресловутый чистый лист, с которого открывается новая жизнь.

– Было очень трудно? – спрашивает Райан.

– Да.

Райан снова дотрагивается до моих волос. Как будто ему необходимо убедиться в том, что я не призрак.

– Ты должна потихоньку учиться доверять себе.

Я откидываюсь назад, кладу голову на подушку рядом с головой Райана. Он медленно поворачивается. Наши лица так близко, что мы почти касаемся друг друга носами. У меня начинает болеть рука, и я знаю, что очень скоро сюда придёт Скотт, потому что он забил в свой телефон схему приёма моего обезболивающего.

– Ты не возражаешь, если я сначала подлечусь, а потом займусь давно забытыми эмоциональными проблемами?

Райан поворачивает голову, и я беззвучно ругаюсь. Похоже, мы ещё не закончили.

– Скотт сказал, что Исайя приходил к тебе в больницу? – начинает он.

Я киваю, хотя мне смертельно не хочется говорить об этом сейчас… и вообще когда-либо. Ной навещал меня несколько раз: однажды с Эхо и ещё пару раз один. Он сказал, что Исайя ходил туда-сюда по коридору, пока не услышал, что со мной всё будет в порядке, а потом уехал. Мой лучший друг уехал.

– Я подумал, мы должны об этом поговорить.

Я пытаюсь согнуть пальцы левой руки, но вспышка острой боли не позволяет мне сжать кулак. Я шиплю от боли, и Райан мгновенно придвигается ближе.

– Всё в порядке?

– Да! – огрызаюсь я. – Просто… просто я уже говорила тебе, что у нас с ним всё совсем по-другому.

– Я тебе верю.

Я хочу приподнять бровь, но морщусь, почувствовав, как натягиваются швы. Чёрт возьми. Кажется, я уже никогда не смогу шевелиться как раньше.

– Тогда зачем снова об этом говорить?

Райан делает глубокий вдох, и я понимаю, что этот разговор для него мучителен ничуть не меньше, чем для меня.

– Ты собираешься снова с ним видеться?

Нет. Да.

– Если он мне позволит. Но он уехал из больницы, даже не повидав меня. Я не знаю, что это значит. (Да и не собираюсь разбираться.) Да, конечно, я ещё увижусь с ним. Мы с Исайей друзья, и он должен это понять, даже если мне придётся взять дубину, чтобы вложить ему это в голову.

Райан выглядит так, будто разрывается между вздохом и улыбкой.

– И после этого ты ещё удивляешься, что я волнуюсь!

– И что это должно означать?

– Согласись, что жизнь, которую ты вела в Луисвилле, сильно отличается от здешней. Я боюсь, что до тех пор, пока у тебя есть куда и к кому бежать, ты снова это сделаешь, если здесь что-то опять пойдёт не так. – Райан перебирает пальцы моей левой руки, которые потихоньку начали разжиматься. – Всегда найдётся кто-нибудь, кому захочется нас осудить, и я никогда не смогу быть спокоен, если ты всё время будешь убегать.

– Больше никаких побегов, клянусь, – чтобы сказать следующие слова, мне придётся перешагнуть через свою гордость, а это причиняет почти физическую боль. – Ты был прав там… в Луисвилле… насчёт того, что у меня теперь есть жизнь в Гровтоне. У меня есть ты… и ещё Скотт, и Лейси в школе. Мне нравится то, какая я здесь.

– Мне тоже, – Райан говорит это так, как будто я только что подтвердила его правоту.

– Но нас с Исайей связывает так много, что я не могу его бросить. Я здесь. Душой. Сердцем. Телом. Гровтон – мой дом, но я никогда не брошу своего друга, тем более лучшего друга, – я смотрю на одеяло, на котором мы лежим. – Ты должен с этим смириться, потому что в этом я не уступлю.

Молчание. Через несколько секунд я осмеливаюсь взглянуть на Райана. Наконец он сдаётся.

– Хорошо. Он твой друг. Если ты доверяешь мне, значит, я тоже должен доверять тебе.

Я сбрасываю обувь, трусь пальцем ноги о его ступню. Это лучшее, что я могу сделать со сломанной рукой.

– Договорились. Я люблю тебя и… – я глотаю страх и произношу: – Я тебе доверяю.

– Здорово, – мышцы Райана заметно расслабляются, веки опускаются.

– Здорово, – повторяю я и тоже затихаю рядом с ним. – Но мне хочется услышать это ещё разок.

Райан придвигается ближе, обнимает меня за талию и закрывает глаза.

– Я тебе доверяю.

– Хорошая попытка, – я с огромной предосторожностью изображаю, будто шутливо пихаю его локтем своей загипсованной руки. Господи, как же хорошо снова шутить с ним! – Другое. Скажи.

– Я тебя люблю.

Согретая его силой и теплом, я прижимаюсь к нему и закрываю глаза.

– Ещё.

– Я тебя люблю, – шепчет он.

– Ещё.

Но на этот раз моё сознание угасает сразу же после того, как я слышу это тихое признание. Я хотела попросить его сказать ещё раз, но моя голова уже устроилась на груди Райана. Его сердце ровно бьётся под моим ухом, и зачем мне другой ответ? Мы с Райаном растворяемся друг в друге и засыпаем.

Райан

Год назад моя жизнь была просчитана и распланирована до мелочей. Но, как говорится, хочешь рассмешить Господа – расскажи ему о своих планах. Я просовываю руку в рукав и кручу плечами, чтобы пиджак сел как надо. Синяки и порезы исчезли, но рёбра ещё болят к концу дня. Особенно если я не слишком берегу себя.

– Галстук перекосился, – мама стоит в дверях и неодобрительно качает головой, глядя на мою шею. – Иди-ка сюда.

Я отхожу от комода, мама развязывает мой галстук.

– Отлично выглядишь, – говорит она.

– За исключением галстука.

Мама улыбается и расправляет концы галстука, чтобы отмерить нужную длину.

– За исключением галстука. Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

Тревожные морщинки собираются под её глазами, улыбка становится натянутой.

– Я знаю, что доктор разрешил тебе вернуться к тренировкам, но я бы подождала ещё недельку-другую. Только для того, чтобы убедиться, что всё заживает как надо.

Мама умело завязывает узел и подтягивает его к моему горлу. Несколько секунд она придирчиво осматривает результат, потом дотрагивается до моей щеки – редкий жест для нас обоих.

– Я рада, что ты поправился.

Мама убирает руку.

– Сегодня утром я разговаривала с твоим братом. Он спрашивал, как у тебя дела.

Марк отлично знает, как у меня дела. С тех пор как меня выписали из больницы, мы с ним каждый день разговариваем по телефону. Должно быть, Марку до сих пор неловко разговаривать с мамой, поэтому он выбирает самые простые темы. Я принимаюсь возиться с запонками.

– Что ты ему сказала?

– Что ты такой же упрямый, как твой отец, и ни за что не скажешь мне, если тебе больно.

– Да всё отлично, мам.

Мама теребит жемчужное ожерелье.

– Если бы мы прислушались к тебе в то утро… Если бы прислушались ещё раньше, за несколько недель до этого… Если бы я пошла наперекор твоему отцу, когда Марк нам рассказал… ничего этого не случилось бы.

– Всё нормально.

Мне бы тоже хотелось, чтобы они услышали меня в то утро, когда Бет сбежала. Мне бы хотелось, чтобы они услышали меня за несколько недель до этого, когда я сказал, что она мне небезразлична. Мне бы хотелось, чтобы мама не поддержала отца и оставила бы Марка дома, но всё случилось иначе. Впрочем, даже если бы всё было сделано правильно, вряд ли это предотвратило бы надвигавшийся кошмар. Бет сбежала потому, что её страшила жизнь в Гровтоне. Она сбежала бы всё равно, что бы ни произошло между нами, а поскольку я её люблю, то помчался бы за ней.

Мама вздыхает и вновь переходит на светский тон.

– Марк приедет на ужин в воскресенье. Думаю, устроим всё просто, по-домашнему. Только я, ты, Марк… и, будем надеяться, твой отец.

– Здорово!

Даже при том, что мы с мамой прекрасно знаем: отец уедет в город на весь вечер, который Марк проведёт в нашем доме. Он до сих пор отказывается признавать его существование. Брак моих родителей тоже не изменился к лучшему. Мама выбрала меня и Марка, а отец отказался от планов баллотироваться в мэры. Однако он всё ещё живёт с нами, и они с мамой продолжают ходить к семейному консультанту. Как я уже сказал, никто не знает, что нас ждёт в будущем.

– Не забудь бутоньерку, – мама выходит из моей комнаты.

Я хватаю ключи от машины, коробочку с красной розой, которую Бет приколет на запястье, и бегу в гараж. Краем глаза замечаю отца, сидящего за столом в своём кабинете. Мы с ним не разговаривали с того дня, когда он пришёл в мою спальню, и я не думаю, что сегодня кто-то из нас нарушит молчание.

Открыв дверцу джипа, я слышу за спиной скрип двери и звук шагов по бетонному полу. Отец подходит к верстаку и принимается перебирать коробки с болтами и гайкам.

– Твоя мама сказала, что ты подписал контракт и будешь играть за команду университета Луисвилла.

Мои мышцы напрягаются в ожидании скандала. Документ должны подписать родители, поэтому я попросил маму.

– Да, сэр.

– Мама сказала, что ты собираешься поиграть год за университетскую команду, прежде чем окончательно решить, готов ли ты уйти в профессионалы.

Я потираю затылок, чувствуя себя совершенно голым без привычной бейсболки. Конечно, я могу пойти самым простым путём и ответить ему «да», но я смертельно устал говорить и делать то, что понравится моему отцу.

– К концу первого курса я решу, достаточно ли я хорош для профессионального спорта. Кроме того, я буду учиться писать. Я люблю бейсбол и люблю писать, поэтому хочу попробовать и то и другое.

Отец выдвигает ящик с гвоздями, снова закрывает его и кивает головой.

– Ты не забыл бутоньерку? Девушки любят цветы.

Прозрачная коробочка зажата в моей руке. Я поднимаю её повыше, чтобы папа видел.

– Да. Ты меня этому научил.

Бет

Спальня Скотта и Эллисон слишком весёленькая на мой вкус. Голубые шёлковые занавески и повсюду безделушки вроде цветов и картин с изображением цветов. Кровать просто гигантская. Если Скотт и Эллисон когда-нибудь поссорятся, им даже не нужно будет расходиться по разным комнатам – достаточно просто перекатиться с боку на бок, чтобы очутиться по разным адресам.

Я сижу на чересчур мягком кресле перед трюмо Эллисон и смотрю, как она закалывает мои волосы. Я терпеть не могу высокие причёски, но жаловаться не приходится. Час назад Эллисон собственноручно выкрасила мне в чёрный шесть прядей волос. Теперь мои волосы на дюйм золотистые у корней, иссиня-чёрные до плеч, а полностью чёрные пряди выравнивают всё это дело.

– Скотт взбесится.

– Ещё как, – говорит Эллисон. – Но это я возьму на себя.

Я улыбаюсь, Эллисон смотрит на моё отражение в зеркале и тоже улыбается. С тех пор как я вернулась из больницы, у нас с Эллисон установилось хрупкое перемирие, и я теперь всё время боюсь сказать или сделать что-нибудь неправильное и снова её разозлить.

– Почему ты так хорошо ко мне относишься?

Эллисон хватает щипцы для завивки и награждает меня свирепым взглядом, когда я позволяю себе поморщиться. Она ловко завивает несколько прядок, которые никак не хотят вести себя так, как она хочет.

– Потому что Скотт тебя любит.

Хм. Он любил меня и раньше, но это не мешало ей ненавидеть меня. Впрочем, я и сама много сделала для этого.

– Прости, что я сказала, будто ты его окрутила.

Щипцы больно тянут меня за волосы, я прикусываю губу. Эллисон отпускает мои волосы, и маленькие локоны весело подпрыгивают над моей шеей. Ладно, я это заслужила – и дёрганье за волосы, и локоны. Пожалуй, теперь мы квиты.

Эллисон откладывает щипцы на столик.

– Прости… да, прости меня. Я не хотела, чтобы ты жила здесь.

Я моргаю. Что ж, это звучит довольно грубо, зато честно.

– Скотт рассказал мне о твоём прошлом, но, до тех пор пока ты не появилась здесь, для меня это была всего лишь история. Я предпочитаю жизнь простую, ясную и чистую. Ты сделала Скотта сложным.

– Скотт всегда был сложным.

Эллисон брызгает на меня лаком для волос.

– Теперь я это знаю.

Скотт громко откашливается, и мы с Эллисон дружно оборачиваемся. Он входит в комнату. Я встаю, и Скотт широко улыбается при виде моего чёрного платья до колен, с открытыми плечами. Но потом его взгляд падает на мои волосы, и он хмурится.

– Это я сделала, – без тени раскаяния говорит Эллисон.

Скотт округляет глаза.

– Ты?

– В прошлые выходные ты разрешил ей надеть эти ужасные кеды с платьем, помнишь? Я тебе обещала, что ты об этом пожалеешь!

Я съёживаюсь, глядя на свои фирменные «конверсы».

– Но я же надела колготки.

Это была огромная уступка с моей стороны.

– Надень свитер, – говорит Скотт.

– Она не будет надевать свитер! – набрасывается на него Эллисон. – Это будет выглядеть просто ужасно!

– Мне нет дела до того, как она выглядит! Меня заботит то, насколько она заголилась!

Эллисон прижимается к Скотту, он целует её в губы. Я отворачиваюсь. После того как я вернулась из больницы, они стали делать это гораздо чаще. Они не просто целуются, а по-настоящему, с чувством. Они целуются, потому что любят друг друга. Потом Эллисон выходит из комнаты, а Скотт засовывает руки в карманы.

Я подавляю желание почесать заживающий висок.

– Эллисон замазала мой порез.

– Я уже заметил, – Скотт кивает на мою левую руку. – Как рука?

Я пожимаю плечами.

– Нормально.

Чёрная гипсовая повязка – это только временно. Трент раздробил мне кучу костей в кисти, запястье и локте. Через две недели мне предстоит новая операция. Я барабаню здоровыми пальцами по ноге. Мне казалось, что я смогу не спрашивать, но теперь выясняется, что не смогу.

– Как идёт мамин процесс?

Вчера состоялись предварительные слушания по делу мамы и Трента. Я сказала Скотту, что не хочу знать, что там будет, но любопытство терзает меня.

– Вполне естественно, что ты хочешь знать.

Он смотрит мне в глаза, а я подавляю миллион противоречивых чувств, разрывающих меня.

Я киваю, и Скотт продолжает:

– Твоя мать согласилась на сделку о признании вины, поэтому её приговорят к шести годам заключения. Трент, вопреки совету своего адвоката, настаивает на своей невиновности. Окружной прокурор считает, что ему дадут пятнадцать лет.

Тревога клубком сворачивается у меня в животе, я обессиленно опускаюсь на стул.

– Значит, будет суд.

Скотт кивает. Мы все надеялись этого избежать.

– Да.

Если состоится судебный процесс, нам с Райаном придётся увидеть Трента во время дачи показаний. Я судорожно вздыхаю, пытаясь успокоиться.

– Ты говорил с мамой? – спрашиваю я.

Скотт качает головой, а я даже не знаю, что чувствую. Сейчас я вообще не знаю, что чувствую к маме. Шесть лет. Моя мама сядет в тюрьму на шесть лет, и это устроила я.

– Ты поступила правильно, малыш.

– Я знаю, – тихо отвечаю я.

Да, я это знаю, но от этого мне ничуть не легче. Раздаётся звонок в дверь, и тревога уходит. Райан пришёл.

Добродушная улыбка расплывается на лице Скотта.

– А вот и принц Очарование.

– Слушай, Скотт…

Он знаком предлагает мне продолжать.

– Послушай, как ты узнал про героин? Это же страшная тайна. Я понимаю, тебе нужно было чем-нибудь меня шантажировать, но я подумать не могла, что это окажется героин!

Скотт чешет за ухом.

– Я как раз занимался наймом частного детектива, чтобы разыскать тебя, когда мне вдруг позвонила твоя тётя. Когда я приехал в участок, то сразу решил, что ты уедешь домой только со мной. Мне было достаточно один раз взглянуть на твою мать, чтобы понять, насколько всё плохо, – он вздыхает. – Она так страшно нервничала при виде копов, что я понял: ей есть что скрывать. Я бы сказал что угодно, чтобы удержать тебя здесь. Но я никогда не произносил слово «героин» ни при тебе, ни при твоей матери, я вообще ни разу не был в её квартире. Я просто догадался, что у неё есть тайна, и блефовал.

Ну вот, теперь я чувствую себя идиоткой. Счастливой идиоткой, но тем не менее.

– Умно, ничего не скажешь.

Скотт ухмыляется.

– А то!

Во время двухминутного ожидания мои ладони покрываются липким потом, в том числе и та, что в гипсе. Бабье лето в штате Кентукки заставляет в разгар ноября чувствовать себя как в июле. Когда мы выходим на футбольное поле, Райан держит меня за руку, как будто не замечая, до чего она липкая и холодная. Толпа кричит и беснуется на трибунах, а ведущий громко сообщает всем присутствующим, что наш с Райаном выход первый и десятый. Одному Богу известно, что это значит.

Остальные пары, из которых будут выбирать короля и королеву, выстраиваются около софитов, но я забиваюсь в самый дальний ряд, и Райан вместе со мной.

– Гвен можешь не опасаться, – говорит он.

– Я знаю.

Он прав. Она меня больше не обидит. С тех пор как мы с Райаном вернулись в школу, Гвен заметно растеряла свой обычный самоуверенный вид и ведёт себя тише воды, ниже травы. Она извинилась перед нами обоими. Я приняла её извинения, но это вовсе не означает, что теперь мы с ней подруги или что-то в этом роде. Идеально ухоженная и ослепительная Гвен стоит чуть в стороне от основной группы участников. Мне её даже немного жалко. Чувство вины – жуткое дело, мне ли не знать.

– Нужно подойти поболтать с Брентом и Карли, – поддразнивает меня Райан. – Карли тебя просто обожает.

Я закатываю глаза.

– Мы с Карли сегодня работали в паре на лабораторной.

– Вот видишь! Теперь вы лучшие подруги. Представляю, как взбесится Лейси! Она терпеть не может, когда кто-то вторгается на её территорию.

– Этого она может не опасаться, – саркастически замечаю я.

– Карли миленькая.

– Она трещотка.

– Это одно и то же.

– Нет! Миленькая – это миленькая. А трещотки бесят.

– Я думаю, нам стоит сходить с ними куда-нибудь.

Мои глаза чуть не вываливаются из орбит.

– Ты что, издеваешься? Я готовлюсь выйти на это поле и выставить себя на посмешище перед всем городом, а ты предлагаешь мне думать о том, чтобы пойти куда-нибудь с мистером и миссис Трещотки? Ты совсем с ума сошёл?

Райан фыркает, потом подмигивает мне.

– Я просто хотел посмотреть, как ты взбесишься.

– Ты отвратительный тип.

Он выпускает мою руку, обнимает меня за талию и притягивает поближе к своему сильному телу.

– А ты красивая.

Я невольно улыбаюсь и здоровой рукой обнимаю его за шею.

– Когда же я наконец смогу обнять тебя обеими руками?!

– Так странно, что у тебя перевязана другая рука, – говорит Райан.

Я вся дрожу, когда он гладит пальцами нежную кожу на руке над гипсовой повязкой, потом спускается к талии. Игривое и радостное тепло растекается по всему моему телу.

– Я её больше никогда не сниму!

– Мне так не хватает тебя в постели, – еле слышно шепчет Райан мне на ухо.

Я улыбаюсь ещё шире, а Райан краснеет до корней волос.

– Я не про то! Я хотел сказать, что скучаю… что хочу спать с тобой рядом.

Я отлично понимаю, что он имеет в виду.

– Знаешь, довольно затруднительно лазить в окна со сломанной рукой.

Он прижимается лбом к моему лбу, ещё крепче прижимает меня к себе.

– Прости, что я не сумел защитить тебя.

– Райан, прекрати! Если бы не ты, меня бы уже не было на свете.

– Всё уже позади, – шепчет он мне в губы.

Я нетерпеливо приоткрываю губы в ожидании поцелуя.

– Да.

– Мистер Стоун, мисс Риск, – одёргивает нас заместитель директора, – будьте так любезны, держитесь чуть подальше друг от друга и обращайте побольше внимания на церемонию. Вам пора на поле.

Я громко выдыхаю и опираюсь на поданную руку Райана, чтобы вместе с ним выйти под ослепительный свет прожекторов. Я хотела, чтобы Райан меня поцеловал. Мне нужно, чтобы он меня поцеловал.

По громкоговорителю объявляют наши имена, и Райан ведёт меня по пятидесятиярдовой дорожке. Трибуны кричат и бушуют, но самые громкие вопли несутся из той секции, где мы оставили Лейси, Криса и Логана.

– Когда ты победишь, – говорит Райан, – не забудь, что пообещала весь день носить корону на своей хорошенькой головке.

Я распахиваю глаза, сообразив, каким образом могу получить желаемое. Когда мы останавливаемся посреди поля, я поворачиваюсь к Райану.

– Поцелуй меня! И не просто чмокни, а по-настоящему. Слабо?

Райан косится на заполненные трибуны.

– Что?

– Я, Бет Риск, говорю, что тебе слабо поцеловать меня на глазах у всех!

Глаза Райана сияют, а на лице появляется та ослепительная надменная улыбка, от которой моё сердце трепещет и тает.

– Мне кажется, ты забыла правила пари. Чтобы вызвать меня на «слабо», ты должна выиграть у меня предыдущий спор.

Я закатываю глаза.

– Хорошо. Я спорю, что ты не можешь меня поцеловать!

– А если поцелую?

– Тогда если я стану королевой бала, – но это вряд ли, конечно, – то буду носить эту чёртову корону целую неделю не снимая!

Он берёт моё лицо в ладони. Его губы легко касаются моих губ, и я изнываю в ожидании его поцелуя. Умом я с отчаянием понимаю, что Райан никогда этого не сделает, но вот он нежно прихватывает губами мою нижнюю губу. Его рот раскрывается, и наши губы жадно набрасываются друг на друга.

В перерывах между судорожными вздохами мы слышим, как нас провозглашают победителями. Я чувствую, как губы Райана раздвигаются в улыбке, а потом он произносит всего одно слово.

– Могу.

Благодарности

Господу – Книга пророка Исайи, 61.1

Посвящается Дейву – потому что я до сих пор храню бейсболку, которую впервые увидела на тебе

Спасибо…

Кевину Лайону. У каждого за спиной должен быть такой человек, как ты. Твои советы и наставления были чрезвычайно важны для меня. Спасибо. Я никогда не забуду, что всё это началось с тебя.

Марго Липшульц. Спасибо за то, что ты любишь моих героев так же сильно, как и я. Ты абсолютно гениальна, благодаря тебе я стала писать лучше.

Всем, кто имел отношение к моим книгам в команде Harlequin Teen, особенно Наташе Уилсон. Ребята, вы сделали этот опыт незабываемым!

Мэтту Болдуину и Майку Болдуину из «Будущих профессионалов». Спасибо за то, что позволили мне заглянуть в закрытый от посторонних глаз мир спортивных тренировок, и за то, что не жалели своего времени, отвечая на мои вопросы о бейсболе.

Анджеле Анналаро-Мерфи. Спасибо за то, что ты первая полюбила мою Бет. Твои вера и дружба побуждали меня писать.

Шэннон Майкл. Сколько раз я сидела на твоём заднем крыльце, уронив голову на руки, гадая, в правильную ли сторону движется сюжет моей истории? Спасибо за твой смех и за дружбу.

Кристену Симмонсу. Я бы не сделала этого без тебя. Страшно подумать, сколько смеха и слёз мы разделили с тобой со дня нашей первой встречи! Эта книга – для тебя.

Колетт Баллар, Келли Крейг, Бетани Гриффин, Курту Хэмпу и Биллу Вулфу. Ребята, вы не просто критики. Вы стали моей семьёй. Келли и Бетани, спасибо за то, что вели меня за руку на протяжении всего моего дебютного года. Курт и Билл, спасибо за то, что не стеснялись прямо говорить: «Этот парень так не поступит». Колетт, спасибо за бесконечные часы смеха, поддержки и дополнительных вычиток.

«Луисвилл Романс Райтерс». Ребята, это вы впервые подтолкнули меня к публикации. Спасибо, что продолжаете озарять мой путь.

И снова огромное спасибо моим родителям, моей сестре, моей семье Вашингтон и моим некровным родственникам… Я люблю вас всех!

Самое огромное спасибо я хочу сказать всем фантастическим авторам, с которыми свела меня жизнь, продавцам книг, библиотекарям, учителям, книжным блогерам и моим читателям. Спасибо за то, что не жалеете времени рассказывать о прочитанном своим знакомым, спасибо за сообщения, твиты и письма, которые вы пишете мне. Вы каждый день напоминаете мне о том, почему я взялась за писательство.

Спасибо А., Н. и П. Вы знаете, кто вы такие, и знаете, что я люблю вас больше жизни.

Плейлист к «А тебе слабо?»

Главная тема: Dirt Road Anthem, Джейсон Олдин, F**kin’ Perfect, P!nk

Пари в «Тако Белл»: Summertime, Кенни Чесни, U + Ur Hand, P!nk

Мать Бет в баре: Farmer’s Daughter, Кристал Бауерсокс

Бет просыпается в доме Скотта: Heart Like Mine, Миранда Ламберт

Райан в городе: Back Where I Come From, Кенни Чесни

Исайя предлагает Бет бежать: Somewhere with You, Кенни Чесни

Исайя предаёт Бет и увозит её от матери: Hurt, Nine Inch Nails

Райан приводит Бет на вечеринку: My Kinda Party, Джейсон Олдин

Райан танцует с Бет: “ust a Dream, Нелли

Бет остаётся на ночь у Райана: Don’t You Wanna Stay, Джейсон Олдин и Келли Кларксон

Бет поёт матери, чтобы та уснула: Free Bird, «Линэрд Скиндрэд»

Бет пытается отпугнуть Райана правдой: Don’t Let Me Get Me, P!nk

Райан учит Бет плавать: Broken Arrow, Род Стюарт

Краткое счастье Бет и Райана: Teenage Dream, Кэти Перри

Последняя встреча Бет с матерью: 25 to Life, Эминем

Интервью с кэти макгэрри

Что побудило вас написать «А тебе слабо?»

В школе мы с моей лучшей подругой по вечерам колесили по городу на её машине с открытыми окнами и музыкой, включённой на полную громкость. И каждый раз мы каким-то чудом оказывались в работающем допоздна ресторане фастфуда. Так получилось, что одни из самых волнующих событий в моей жизни происходили между порциями жирной неполезной еды.

Эти воспоминания вдохновили меня на написание первой главы «А тебе слабо?», после чего Бет и Райан обрели плоть и кровь и стали полноценными героями, требующими продолжения рассказа.

Действие вашей первой книги, «Раздвигая границы», происходит в городе и пригороде. Почему вы решили перенести большую часть событий «А тебе слабо?» в сельскую местность?

Я выросла на окраине большого города. У нас имелись почтовый индекс и все прочие признаки большого населённого пункта, но при этом, отъехав на несколько миль к югу, можно было попасть в настоящие сельскохозяйственные угодья. Благодаря этому я выросла в окружении самых разных друзей. Одни мои знакомые ездили на машинах с низкой посадкой и гидравликой, а другие рассекали на пикапах высотой с меня.

Бет – абсолютно городская девушка, и мне показалось очень заманчивым полностью перевернуть её мир, поместив её в совершенно иную среду. А следом за этим на свет появился Райан!

Какие исследования Вы провели при написании «А тебе слабо?»

С тех пор как я познакомилась со своим мужем, я проводила большую часть летних пятничных вечеров на бейсбольном поле, наблюдая за его игрой. Это невероятное ощущение – следить за тем, как команда парней слаженно работает, а порой не работает на поле.

Я с самого начала знала, что Райан будет играть в бейсбол, и, хотя я очень много знала об этой игре от своего мужа, мне хотелось глубже понять проблему подростка, выбирающего между профессиональной карьерой и спортивной стипендией в университете. Я посетила крытый спортивный комплекс, где проходят тренировки бейсболистов, и поговорила с местными тренерами. Кроме того, я много беседовала с подростками и их родителями, стоящими перед тем же выбором, что и Райан.

Все, с кем я разговаривала, оказали мне неоценимую помощь, их ответы и жизненный опыт помогли мне глубже раскрыть ситуацию, в которой оказался Райан.

Почему Вы решили, что Бет и Исайя всё-таки не будут вместе?

Думаю, вы не удивитесь, если я скажу, что в процессе написания «Раздвигая границы», где Бет и Исайя появляются как второстепенные персонажи, я видела их будущей парой.

Но когда я стала более пристально рассматривать характеры Бет и Исайи, то поняла: чтобы обрести мир, каждый из них должен встретить кого-то другого. Бет и Исайя очень похожи, к тому же Исайя полностью потакает поведению Бет. Им обоим предстоит большая работа над собой. Когда я взялась за разработку сюжета, то поняла, что эти двое не смогут вырасти как личности, если останутся вместе.

Я люблю Бет и Исайю, как настоящих живых людей, и я искренне желаю им счастья. К сожалению, я не вижу их по-настоящему счастливыми вместе. В то время как Райан, на мой взгляд, – идеальный партнёр для моей Бет.

Бет не видит и не понимает себя, а поскольку Райан ничего не знает о ней, он может посмотреть на неё беспристрастно. Разумеется, он всем сердцем влюбляется в прекрасную личность, скрытую за внешним обликом Бет. Но поскольку Бет продолжает упрямо цепляться за прошлое, которое не может изменить, Райан должен помочь ей расстаться с прошлым и научиться смотреть в будущее.

Признаюсь вам, что одной из многочисленных цепных реакций, запущенных написанием истории Бет и Райана, стала радость сочинения истории Исайи, которая будет называться «Влюблён в тебя». Во время написания «А тебе слабо?» моё сердце обливалось кровью за Исайю, поэтому я не могу передать, как завидую моим читателям, которым скоро предстоит узнать, с кем же останется Исайя и как этот выбор навсегда изменит его жизнь.

Даю слово: вы не будете разочарованы!

Сноски

1

Кетчер – в бейсболе игрок обороняющейся команды, который находится перед судьёй, за домом и спиной баттера, и принимает мяч, поданный питчером.

2

Goodwill – сеть магазинов секонд-хенд в США.

3

То есть с 35 °C до 36 °C.

4

Шорт-стоп (shortstop) – игрок обороняющейся команды, занимающий место между второй и третьей базами. Шорт-стоп – одна из самых важных оборонительных позиций в бейсболе, поскольку игрок страхует сразу две базы.

5

Иннинг (англ. inning) – период бейсбольного матча, в ходе которого обе команды по разу играют в защите и нападении. Как правило, матч состоит из девяти иннингов.

6

Ран (англ. run) – очко, заработанное командой нападения.

7

Аут (англ. out) – игровая ситуация, означающая, что игрок команды нападения выведен из игры в данном иннинге.

8

Страйк (англ. strike) – штрафное очко.

9

Бол (англ. ball) – мяч, поданный питчером вне зоны удара и не отражённый битой отбивающего. После каждой подачи судья объявляет число болов и страйков. После четырёх болов питчера в одном иннинге отбивающий занимает первую базу и становится раннером.

10

Фастбол (fastball) – прямая подача, наиболее распространённая в бейсболе, упор делается на скорость мяча.

11

Чейндж-ап (англ. changeup) – подача по замаху и началу движения похожа на фастбол, но мяч бросается с меньшим ускорением, вводя в заблуждение баттера.

12

Кенни Чесни (Kenny Chesney) – американский исполнитель кантри-музыки.

13

1088,62 кг.

14

Красная лента – символ борьбы с употреблением наркотиков; в американских школах проводятся недели красной ленты.

15

Чарльз Миллз Мэнсон – американский убийца, лидер коммуны «Семья», члены которой в 1969 году совершили серию жестоких убийств.

16

«Красные» – неофициальное название бейсбольной команды «Бостон Ред Сокс» (англ. Boston Red Sox), базирующейся в Бостоне, штат Массачусетс. Противостояние «Янкиз» – «Ред Сокс» является самым длительным и острым в профессиональном спорте. Команды ведут соперничество уже более 100 лет.

17

«Избавление» (англ. Deliverance) – кинофильм режиссёра Джона Бурмена, вышедший в 1972 году. История четырёх городских мужчин, считающих себя отважными покорителями природы, которые во время путешествия по реке в штате Джорджия сталкиваются с агрессией местных жителей и совершают поступки, которые навсегда изменят их жизнь.

18

Джордж Херман «Бейб» Рут младший (George Herman «Babe» Ruth, 1895–1948) – профессиональный американский бейсболист, выступавший 22 сезона в Главной лиге бейсбола (с 1914 по 1935 г.). Имел прозвища «Бамбино» и «Султан удара». Рут начал свою карьеру в «Бостон Ред Сокс» на позиции питчера, однако наибольшую славу приобрёл во время игры за «Нью-Йорк Янкиз» на позиции аутфилдера. Рут стал одним из первых пяти бейсболистов, введённых в Национальный бейсбольный зал славы.

19

Линн Нолан Райан младший (Lynn Nolan Ryan, Jr., род. в 1947 г.) – американский профессиональный бейсболист, выступавший в Главной лиге бейсбола. В настоящее время является главным исполнительным директором клуба «Техас Рейнджерс».

20

Питер Эдвард «Пит» Роуз (Peter Edward «Pete» Rose, род. в 1941 г.) – американский профессиональный бейсболист по прозвищу Чарли Хастл (Charlie Hustle). Выступал в Главной лиге бейсбола вначале как игрок с 1963 по 1986 год, а позже как менеджер с 1984 по 1989 год.

21

Хосе Альберто Пухольс Алькантара (José Alberto Pujols Alcántara, род. в 1980 г. в Санто-Доминго) – доминиканский профессиональный бейсболист, выступающий за клуб Главной лиги бейсбола «Лос-Анджелес Энджелс из Анахайма». Считается одним из лучших бейсболистов современности, в 2008 году по результатам опроса менеджеров 30 команд лиги был признан самым лучшим отбивающим в Главной лиге бейсбола. Трижды, в 2005, 2008 и 2009 годах, признавался самым ценным игроком Национальной лиги.

22

Даже белый малыш смеётся (исп.).

23

10 °С.

24

В бейсболе ноу-хиттер (англ. no-hitter) – игра, в которой команда атаковала как минимум девять иннингов, но не смогла сделать ни одного хита. Питчер, предотвративший достижение противоположной командой хита, «кидает ноу-хиттер».

Content

Кэти Макгэрри
А тебе слабо

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Райан

Бет

Благодарности

Плейлист к «А тебе слабо?»

Интервью с кэти макгэрри

Сноски