Наталья Горбачева

Убийца по имени Ной

Глава первая

ЧУЖОЙ ГОЛОС

I

Около четырех часов Виктор должен был встретиться с Олей у памятника Горькому — это было излюбленное место их свиданий. Там они и встретились случайно год назад. Теперь дело шло к свадьбе: документы в загс поданы, день назначен, приличный костюм куплен, осталось найти платье для невесты. Так приятно искать платье невесте: обсуждать фасончик, рюшечки, плечики, в которых мужчины ничего не понимают, но с интересом толкуют об этом. Виктор предлагал за платьем ехать в Москву: из родного Сосновска — всего-то ночь на поезде, зато как символично… поцеловаться у столичного памятника пролетарскому писателю, который, можно сказать, соединил сердца двух влюбленных. Оля наотрез отказалась, заявив, что это блажь, только перевод денег. «Она, конечно, права», — улыбнулся своим мыслям Виктор.

Времени оставалось в обрез. Когда стал закрывать дверь, послышался далекий — в недрах запертой квартиры — телефонный звонок. Решил уж не подходить, но вдруг вернулся и поднял трубку.

— Але! Не приходи сюда! Я сама к тебе приеду… — И короткие гудки.

Хорошее настроение как рукой сняло. Оля так никогда не разговаривала. Что-то случилось… Что же делать и когда она приедет?

Виктор, не раздеваясь, опустился в кресло. Под рукой оказался пульт — включил телевизор, поперебирал программы. Везде было одно и то же: или обсуждали предвыборную платформу партийные функционеры, или вертели задами полуголые девицы. Интересно, берут ли таких замуж, а если берут, надолго ли? Хотя кому что нравится! Он вот в Олю влюбился, а почему — неизвестно.

Наконец затренькал звонок.

Она вошла хмурая и неулыбчивая, не поздоровалась, не смотрела на него, прошла на кухню, уперлась лбом в оконное стекло. Виктор тихо обнял ее за талию, положил голову на плечо.

Она резко повернулась и сказала, как отрезала:

— Наш брак будет несчастным. Нам нельзя жениться. Все!

— Ты не заболела? Ну-ка, как у тебя с температурой? — Виктор попытался обратить все в шутку.

— Мы должны расстаться.

— Вот так, прямо перед свадьбой? Нормально.

— Лучше перед свадьбой, чем… чем… — Оля вздохнула, — чем когда уже будет поздно.

Она по-прежнему не смотрела на него.

— Так. Ну-ка пойдем сядем, ты мне спокойно все объяснишь. Я сегодня из-за твоего платья очень нужную встречу отменил. С руководителем дипломного проекта, между прочим. Теперь придется за ним побегать!

Но Оля словно застыла.

— Не трогай меня. Мы чужие люди.

— Да? Интересно… А что же ты делаешь в моей квартире? Чужая?!

— Я пришла проститься с тобой, — сказала холодно. — Мы страдаем за грехи наших родителей. Счастья не будет. Больше я тебе ничего не скажу. Я ухожу, — и рванулась к двери.

Виктор грубо схватил ее за воротник пальто.

— Я сейчас психушку вызову! Что за фокусы? Оля! Что с тобой случилось, где ты была? Откуда весь этот бред? Ну где ты была? — Виктор тряс ее за плечи. — Мы неделю не виделись, где ты была? Почему ты так смотришь на меня?

Она внимательно выслушала, глядя ему прямо в глаза ледяным, пронзительным взглядом — не вырывалась, не противоречила. Актерски выдержав паузу, твердо сказала:

— Ты ничего не понимаешь. Ты на дурном пути. Тебя нужно вылечить. Я займусь этим, когда ты будешь готов. Сейчас ты покрыт грехами, как коростой. Убери руки!

— На каком еще дурном пути? Я что — наркоман, пьяница, голубой?

— Хуже.

— Чего хуже? — разъярился он и вдруг отпустил ее пальто и, сам не зная как, с размаху залепил ей пощечину. Она только пошатнулась немного, не выдав боли, а может, и не чувствуя ее, отчужденно произнесла:

— Я действительно права. Прощай!

— Прости, Оля! — закричал Виктор. — Я не хотел! Прости, пожалуйста! Я сейчас тебе компресс сделаю. Подожди!

Он бросился за бинтом, а когда вернулся на кухню — обнаружил, что Оли нет.

Наваждение. Или, может быть, розыгрыш?.. Розыгрыш или наваждение? Да и она ли это была? Тело вроде ее, ее голос, ее запах. Но была ли это она? Виктор захохотал.

Конечно, это розыгрыш. Актриса, вот так актриса! Странно, что в ГИТИС не попала! Вечером он позвонит ей — и все выяснится. Стало быть, решено — розыгрыш.

В марте темнеет уже после пяти. В это время он и позвонил первый раз. Олина мама вежливо ответила, что дочери дома нет. Виктор звонил еще несколько раз за вечер: подходили к телефону разные люди и все отвечали одно и то же: Оли нет. В телефон лезли громкая музыка, шумные голоса — это означало, что в доме вечеринка. Тоже ничего странного: родители еще молодые, Олин отец — бизнесмен, денег куры не клюют. Виктор решил больше не надоедать. В конце концов, ночует Оля всегда дома.

С утра Виктор поехал в институт. Там, в фойе второго этажа, увидел красочное объявление: и не захочешь, а в глаза бросится… Подошел и с удивлением прочитал: «Искусственный интеллект», «Знаем мы эти штучки!» — скептически заметил он про себя…

II

Вернувшись домой, Виктор опять позвонил Оле. Занято. Стал набирать непрерывно: занято. Потом сообразил, что, может, она к нему прозванивается. И от одной этой мысли стало радостно… Он и хотел бы разозлиться на нее за вчерашнюю проказу, за долгое отсутствие, но не мог! Не мог!

Когда зазвонил телефон, он благостно отозвался:

— Але!

— Витечка, где Оля? — с надрывом спросила Олина мама.

— А в чем дело? — напрягся Виктор. — Разве ее нет?

— Ой, нет, Витечка, — всхлипнула та. — Мы надеялись, что она у тебя. — Сказала и бросила трубку.

Виктор тут же вновь набрал номер, но было уже занято. Надо немедленно ехать.

Долго не подходил автобус, быстрее было добежать, но ноги отказывались повиноваться, словно предчувствие беды парализовало. Не может быть, не может быть, повторял он про себя, но сердце подсказывало совсем другое: может, может, именно может. И уже эта беда случилась — проморгал ты, братец, недоглядел… Самое невыносимое было то, что Виктор не представлял, что произошло.

В Олином доме встретили неласково. Мама Оли была заплакана, но держалась молодцом, по-светски предложила Виктору кофе, как это всегда и бывало. Чувствовалось, что она совершенно не намерена посвящать его ни в какие подробности.

— Витечка, давай пока, как вы это говорите, не будем гнать волну… Все образуется. Вадим Ильич принял все меры. Ты его знаешь, он сделает невозможное…

— Алла Петровна, вы просто обязаны мне все сказать. Вы, кажется, собирались отдавать за меня свою дочь… Я ее будущий муж…

— А! — махнула она рукой. — Кто там знает, что у нас в будущем…

— Алла! — услышал Виктор сзади себя строгий голос. — Хватит истерик. Выйди отсюда.

Вадим Ильич, отец Оли, сел за стол напротив. Он никогда не курил, так как был в прошлом спортсменом. Теперь он неумело пытался воспользоваться зажигалкой жены.

— Она мертва? — еле выговорил Виктор.

— Ну почему же мертва… — спокойно сказал Вадим Ильич. — Жива, только неизвестно где. Она не пришла домой ночевать. Дальше так. Сегодня утром позвонил какой-то гад и сказал, что мы ее больше не увидим — чтобы не разыскивали.

— Он назвался?

— Нет. И Алла сделала непростительную глупость: выдернула телефонный шнур — споткнулась, номер телефона сбился. Правда, она поняла, что звонили из автомата.

— И что же теперь? — обреченно спросил Виктор.

— Теперь надо ждать. Я думаю, они скоро позвонят и потребуют выкуп. Мы уже собираем деньги. Это рэкет.

— Рэкет? — обрадовался Виктор. — Но они ее не убьют?

— Да не должны… — задумчиво произнес Вадим Ильич. — Но странно…

— Вы сообщили в милицию?

— Виктор, давай поговорим с тобой по-мужски. Я могу понять твои чувства, но мы с Аллой решили пока не обращаться… И прошу тебя как будущего… родственника, — запнулся Вадим Ильич. — Родственника, понимаешь? Подождем несколько дней. Там будет видно. Сейчас скандал ни к чему, надо все сделать тихо, понимаешь?

— Не знаю! — Виктор недоверчиво покачал головой. — Надо что-то делать, время уйдет!

— Я делаю. Милиция все равно больше моего не сможет. И ты тоже — только усугубишь. Прошу тебя, Виктор, даже не говори об этом никому — так будет лучше. Ты не веришь, что мне родная дочь ближе, чем тебе? Ты еще не муж.

— Свадьба через месяц… — напомнил Виктор.

— Свадьбу можно отложить, еще ничего не закуплено. Виктор, я могу на тебя надеяться? — серьезно спросил Вадим Ильич.

— Вчера она приходила ко мне, вела себя очень странно. — Виктор сбивчиво рассказал о последней встрече с Олей.

— Понятно, — констатировал Вадим Ильич. — Тем более. Я думаю, моя версия верна. Они просто накачали ее наркотиком.

— А зачем ко мне ее пустили? Странно!

— Странно, — согласился Вадим Ильич. — Но это и радует. Значит, рэкетиры какие-то неумелые, быстро попадутся. Не переживай, — повеселел он. — Дело нескольких дней. Иди сейчас домой. И прошу тебя — никому ни слова и нам не звони: мы сами тебе позвоним.

На том дело и кончилось. Виктор вышел из дома будущих своих родственников точно оплеванный. Он представил, что все время будет так: ему ничего не позволят делать самостоятельно, каждый шаг будет под контролем клана. Виктор часто думал раньше, почему богатые родители Оли согласились на их брак, неравный по всем статьям: отца у Виктора нет, мать больна и бедна, живет по нескольку месяцев у каждого из четверых своих детей, разъехавшихся по разным городам. Вероятно, потому, что он, Виктор, очень покладистый. Уготована, видимо, ему уже определенная стезя. Ему про нее пока открыто не говорят, но намекают, что постепенно введут в дело — после свадьбы. Виктор никогда не воспринимал этого всерьез, потому что собирался жить самостоятельно, занимаясь любимым делом.

Что это — его любимое дело, он долго не мог определить. Виктор с десяти лет занимался бегом и прыжками в высоту, даже стал перворазрядником. Но потом у них в Сосновске открыли филиал педагогического института, и Виктор после окончания школы перестал регулярно тренироваться, решив посвятить себя педагогике. После защиты диплома ему предложили остаться на кафедре — деньги небольшие, но можно будет взять учеников…

Вернувшись домой, Виктор свет не включил, в темноте все думал и думал. Додумался уже до того, что, если с Олей что-то случится, он никогда не женится.

Именно в этот момент позвонил Вадим Ильич и бодрым голосом спросил:

— Ну ты как, мужик?

— Бдю, — усмехнулся Виктор.

— Ну, бди, бди, — довольно отозвался будущий тесть.

— Что-то узнали?

— Пока нет, но нащупываю концы, не переживай! Посиди эти дни дома, ладно?

— У меня диплом, с руководителем встретиться надо…

— Договоримся, не бери в голову, — перебил Вадим Ильич. — Тут знаешь какие силы подключились! Да и Алла позвонила экстрасенсу. Экстрасенс сказал, что Оля жива, не переживай! И тетка в Варнавино помолится своему Богу, свечку поставит.

— Что за нее молиться — она же некрещеная! — вырвалось у Виктора.

— Да какая разница — крещеная, некрещеная, — спокойно ответил Вадим Ильич. — Мне попы не нужны, сам кого хочешь окрещу! А вы, молодежь, давайте! Может, еще и повенчаетесь. А что? Сейчас все…

— Ладно! — угрюмо перебил Виктор. — Я устал. Позвоните, если что. Я буду ждать только три дня. Не больше.

— Виктор, у нас уговор.

— Три дня, — повторил Виктор и положил трубку.

III

Три дня Виктор был верен слову: в институт не ходил, ни с кем не говорил, сидел дома, писал диплом, стараясь сосредоточиться на нем. И даже совершил прорыв в работе — оказывается, плодотворны чрезвычайные обстоятельства…

Три дня никто не звонил, он тоже не беспокоил Олиных родителей. Надо было что-то делать, но идеи отсутствовали…

Сообщить в милицию? Нанять сыщика? Виктор всеми силами гнал от себя мысли о том, что могли сделать с его невестой. Результатом этих трех сумрачных, проклятых дней явилось твердое решение бороться до конца. Срок соглашения истек.

Ближе к ночи Виктор позвонил Майе, Олиной близкой подруге — они дружили с детства. Долго никто не подходил, потом трубку взяла мать. Усталым голосом сказала, что Майи нет, не вдаваясь в подробности.

Это было странно: обычно Вера Ивановна разговаривала не меньше часа — пока не обсудит всех политиков, цены и выплаты, облигации и курс доллара.

Через некоторое время раздался телефонный звонок — первый за три дня. Виктор схватил трубку и сразу не узнал: кто-то рыдал в ухо и бормотал бессвязные слова.

— Кто это? — рявкнул Виктор.

— Витя, это я… — всхлипнула Вера Ивановна. — Витя, ты знаешь?.. Они обе пропали, Витя…

— Когда?

— Третий день как, Витя! У отца давление, в больницу не хочет, подкосило его. Вот они, дети! Витя, ты только не говори, что я тебе звонила… Даст Бог, все устроится.

— Кому не говорить-то?! Пусть пропадают, что ли?! — заорал Виктор. — Вот они, родители…

— Витя, не сердись, милый! Вадим Ильич приказали, — по-деревенски сказала она. — Ему виднее, милый, он понимает в этом, а мы — чего ж? Спутались с какой-то компанией девки — теперь ищи ветра в поле.

— С какой компанией? — быстро спросил Виктор.

— Не знаю ничего, не знаю, милый! Витя, ты меня уж не подводи, а то, если Вадим Ильич откажется искать, нам не потянуть. Как в воду канули, наркоманками еще станут, до беды недалеко. Ладно?

— Ладно, — прекратил разговор Виктор.

Только он положил трубку, как раздался новый звонок.

— Виктор? — спросил Вадим Ильич. — С кем ты разговаривал?

— Ни с кем, — спокойно ответил Виктор.

— У тебя целый час было занято.

— Телефон отключал.

— Когда отключают — длинные гудки.

— Это допрос? — спросил Виктор. — У вас уже есть ордер?

— Ладно пустозвонить. Собирайся и приезжай к нам сейчас же!

— Есть новости?

— Есть кое-какие. Бери такси, я заплачу.

— Нашлась? — с надеждой спросил Виктор.

— Приезжай.

У подъезда драил до зеркального блеска свою «вольво» Пашка, парень без определенных занятий. Где он зарабатывал деньги — особенно не распространялся, но тратить их умел с шиком. Очень любил ночную жизнь: все бары, ночные рестораны, казино знал наперечет и гордился, что везде его считали своим, завсегдатаем. Когда он спал — неизвестно, но рожа у него была всегда круглая, лоснящаяся и довольная.

— Витек, хошь прокачу?

— Валяй! — обрадовался Виктор. — До Советской.

Пашка был влюблен в свой автомобиль, как в женщину: все рассказывал про легкость старта и бесподобную управляемость, потом вдруг про телок, которых так удобно трахать на заднем сиденье. Виктор не понимал, где речь про его ночных бабочек, а где — про машину. Сейчас он только думал про Пашку: мне бы его заботы.

Лихо проскочив на красный, Пашка победно посмотрел на Виктора:

— А мы вот так: ночью все наоборот! Ха-ха-ха!

— А вдруг авто свистнут — что делать будешь?

— Новую куплю, — не задумываясь, ответил Пашка и добавил; — Не, не свистнут.

— А вдруг?

— Не, я добрый! Всем помогаю. Вчера с Толиком «Индезит» купили, еле вперли в машину-то. Ну ничего, довезли. Бабка моя, царство ей небесное, как учила? Ты, говорила, внучок, добро людям делай, а Бог тебя больше наградит. Все точно, я тебе скажу! Ты к родственникам, что ль? Ольгу давно не видно…

— Работает. Тормози! Ну все, бывай! Ты мне, может, тоже скоро понадобишься! — вдруг сказал Виктор.

— Свистнешь — без проблем! — кивнул Пашка. — Только грязные и длинные вещи в салон не разрешаю, а так — все можно! Ольге привет!

— Мертвецов тоже возишь?

— Я ж тебе сказал: чтоб не грязный! — по-деловому сказал Пашка и укатил.

Неприятный все-таки дом: еще когда окна горят — ничего, а ночью, без света — как замок среди хрущоб. Одно слово — бывший доходный дом. В огромных подъездах воняет, стены обшарпаны; правда, двери все приличные — бронированные. Нет, все-таки богатые тоже плачут: тяжело им, бедолагам, сокровища при себе удержать…

Виктор был уверен, что Оля уже дома, — сердце чувствовало. Интуиция его никогда до сих пор не подводила.

Он не успел позвонить, дверь открыли — видимо, дожидались. Вадим Ильич махнул рукой в недра квартиры — мол, проходи. Алла Петровна стояла тенью в проеме Олиной спальни.

— Где она была? — вырвалось у Виктора.

— Проходи на кухню, — приказал Вадим Ильич.

На кухне молча сидел незнакомый мужчина, курил «Мальборо». При появлении Виктора он профессиональным взглядом оценил новопришедшего.

— Садись, — сказал Вадим Ильич.

— Где Оля? — спросил Виктор.

— Это ты у кого спрашиваешь? — сурово спросил Вадим Ильич. — Может быть, ты сам знаешь, где она?

— Так вы не нашли? — упавшим голосом произнес Виктор. — Зачем же звали? Ночью…

Он оглядел присутствующих: двое мужчин не спускали с него глаз, изучали, следили.

— В чем дело? — спросил Виктор.

— Из дома исчезли деньги и золото, — глядя в упор на Виктора, сообщил Вадим Ильич. — Ты не знаешь, кто мог быть вором?

Виктор оторопел.

— А при чем тут я?

— Получается, что ты последний видел Ольгу… После встречи с тобой она исчезла… А потом пропали деньги! — объяснил Вадим Ильич. — Ключи были только у дочери, жены и у меня.

— Так вы что — меня подозреваете? — взвился Виктор.

— Я только констатирую факты. Давай спокойно разберемся. В конце концов, ты скоро войдешь в нашу семью, и между нами не должно быть никаких недомолвок.

Да, дела были совсем никудышными: пропала Ольга. Мало того: рушились все представления, связи, отношения. Земля уходила из-под ног, мир перевернулся.

— Ты погоди, не нервничай, — словно сквозь туман услышал Виктор голос незнакомого мужчины. — Давай познакомимся. Я — Воронов Василий Львович. Полковник Воронов.

— Виктор, — механически сказал Виктор. — Гамаюнов.

— Ты понимаешь, какое дело, Виктор Гамаюнов, — из города стали исчезать молодые ребята и девушки. Мы этим заинтересовались — и вот, видишь, я к Вадиму Ильичу пришел, хотя он, кажется, не очень и рад моему приходу.

— Дочь я сам найду — я уже вам говорил, — досадливо произнес отец Ольги. — Меня волнует только пропажа ценностей, и об этом я готов сделать официальное заявление.

— Эх, вы! — со вздохом сказал полковник. — «Сам», «сам», а потом плачетесь. ФСБ, дескать, плохо борется с организованной преступностью! Что мы можем без помощи населения?

— Я лично готов вам помочь! — встрепенулся Виктор. — Что надо делать?

— Когда надо будет, я тебе скажу. — Видно было, что полковник говорит вполне серьезно. — Мы еще встретимся.

IV

До утра Виктор бродил по городу, заблудился и на каком-то пустыре грелся у костра с бомжами. Потом он долго шел по ночному проспекту и хотел одного: чтобы его сбила машина. Мертвый ночной город, мертвая душа, мертвый свет светильников. Теперь все казалось мертвым, казалось, что и Ольга мертва.

Виктор медленно шел по мосту. Можно было сейчас перемахнуть через парапет и — сразу затрет льдинами. Ледоход начался.

Виктор все никак не мог прийти в себя после допроса — не он ли, видите ли, убил собственную невесту, чтобы завладеть ключами, а потом похитить из квартиры всю наличную валюту, золото и бриллианты?! Сумма, вероятно, кругленькая исчезла…

Стой! — приказал себе Виктор. Мысли вдруг прояснились. Выходит, только Оля могла вынести из квартиры деньги. Она всегда говорила: у них такие замки, что воры могут и не пробовать — бесполезно. Система запоров такая сложная, что легче взорвать дверь, — иначе в квартиру не попадешь! Ключи имелись только у Оли, Аллы Петровны и Вадима Ильича. У него, Виктора, ключей никогда не было — значит… Значит, вчера Оля была в доме… Вот ведь кретины родители: только про пропавшие деньги долдонили, а что из вещей ее пропало — не сообщили, а может, просто не заметили! Ну уж теперь, понял Виктор, у них нечего выяснять.

Вернувшись домой, он свалился на диван, попытался заснуть — не смог. Виктор почувствовал себя беспомощным и никому не нужным; такого никогда в жизни не случалось — за все неполные его четверть века. Не это ли настоящее уныние, когда и глаза открывать не хочется?

В расслабленном состоянии он провалялся на диване целые сутки, не отвечая на звонки.

На второе утро Виктор выбрался на улицу. Дворник сбивал лед с водосточной трубы.

— Папаша, который час? — спросил Виктор. — Я что-то выпал из реальности.

— Из чего выпал? — не понял мужичок. — А, без разницы! Слышал, у вас вчера парня в подъезде избили чуть не до смерти? Говорят, с кем-то перепутали. Ты того, осторожней. Говорят, сектанты; обряд у них какой-то, во как…

— Да слушай больше — народ такого наговорит! Ну, прощай, папаша… — Виктор пошел было прочь, но вернулся и сказал: — Ты знаешь, а у меня невеста пропала!

— Во-во! — с жаром подхватил дворник. — К сектантам ушла.

— К каким еще сектантам?!

— Ты че, не знаешь? Секта у нас новая объявилась, народ прямо валом повалил туда.

— А! — махнул рукой Виктор. — Туда только чокнутые попадают…

— Не скажи, — перебил дворник. — Вон у меня у кумы дочь наслушалась всякого такого… Они ведь, сектанты, поначалу шабаши всякие устраивают. Считай, три недели по воскресеньям собирали народ в бывшем Политпросвете. Народ пер, как к Мавзолею Ленина. У них угощение бесплатное!

— Да в Политпросвете какие же сектанты? Там целители какие-то собирались. Нетрадиционная медицина — при чем здесь сектанты? — заспорил Виктор.

— Э, паря! — досадливо сказал дворник. — Ты, гляжу, не понимаешь: все это дела не Божьи. Все они сектанты. Дочка-то кумы что делает? Когда домой-то является, мать с отцом начинает проклинать, говорит: вы меня в грехе зачали, отрекаюсь от вас…

— Дура!

— Дура не дура, а вот отбилось дитя от рук… Матери-то какая немощь и расстройство, вот… — вздохнул дворник. — Так что ты молодой еще… судить об этом! Вот так…

Дворник развел руками, поднял с земли свой лом и пошел восвояси.

Виктора знобило, на языке вертелся вопрос, который он пытался сформулировать и не мог, хотя твердо, безоговорочно знал, что его нужно задать случайному человеку — к примеру, этому дворнику в кожаной старой ушанке.

— Эй, отец, погоди! — крикнул Виктор. — Ту дочку твоей кумы как зовут?

— Майкой! — ответил дворник, остановившись. — Имя-то вишь какое басурманское — чего от такого имени ждать…

— Почему же басурманское?.. — машинально возразил Виктор. — А куму твою как зовут?

— Куму зовут Вера. Вот по вере ей и случилось. А басурманское, потому что в святцах нет.

— А тебя как звать?

— Меня?.. Фадеичем зови. Все так зовут.

— Ну тогда прощай, Фадеич!

— Прощай или не прощай — Бог рассудит. А тебе мое почтение и до свидания.

V

Неужели это конец нити? Если так, то все просто: клубок пока не мог сильно запутаться. С этой мыслью Виктор наконец заснул. Проснулся он к вечеру, отдохнувший и свежий, как тот супермен с накачанными мускулами из рекламы туалетной воды «Олд спайс». Вот бы его сюда, чтобы одним только своим обаятельным взглядом размотал клубочек… Оля всегда так смешно пародировала рекламные трюки, создающие миф о красивой жизни… Не могла Оля со своим вполне здравым представлением о жизни попасть в какую-то секту, в которую, по его мнению, попадали только дураки. Дворник что-то напутал. А что касается его кумы Веры и дочери ее Майи — мало ли совпадений в жизни!

Руки сами набрали знакомый номер.

— Але! Вера Ивановна? Здравствуйте, Виктор… Ничего нового? Заехать к вам можно?.. Хорошо, сейчас буду.

Новый сюрприз ждал у родителей Майи. Вера Ивановна не стала отрицать информацию кума. Признала и его самого: да, действительно, Фадеич — кум — младшую дочку крестил.

— Отца в больницу отправили позавчера… Это после того, как она последний раз явилась — все равно что не в себе была. Стала сразу на отца налетать, похабности всякие ему говорила, ой-ой-ой! — Вера Ивановна схватилась за голову. — Не передать, Витенька, не передать… Глаза горят, а сама в таком виде… Уходила в свитерке — я ей денег собрала, на день рождения купила — такой пушистый, голубенький. А теперь свитерок тот — как из задницы вытащенный. И сама она… — Мать Майи заплакала. — Ты бы слышал, что она несла. Да на отца — я-то как-то в сторонке осталась. Она его первого как увидела — и давай! Срам! Что в грехе ее зачал, что спал с блудницей — это про меня… Гореть синим пламенем будем — и разошлась… Ирочку-то, сестру, увидела, схватила за руку, за собой потащила — отец в коридоре уже ее отбил. Что это, Витечка, — я и представить не могу. Сумасшедшая дочка стала. Я ей говорю: что, мол, с тобой, а она задирается, задирается, хочет побольнее чтоб сказать: и зачем мы ее растили — лучше бы аборт сделали. Тут отец не выдержал — отвесил ей со всей силы; она аж к шкафу отлетела, ударилась больно. Потом так встала и говорит: «Отрекаюсь от вас, сатанинские исчадия. От вас за Христа пострадала, за это простится мне долгая связь с вами» — и плюнула. Ирочка плакать стала, ее уговаривать, а она зашла в свою комнату, забрала там что-то, постель свою узлом завязала, еще комплект взяла — новый, Ирочкин… — Она вновь заплакала. — За что же это наказание? Ой, люди добрые…

— Что же вы ее не задержали?! — стукнул по столу кулаком Виктор. — Куда она ушла?

— Да ты попробуй ее задержи! К ней не подойдешь и не ухватишь — как змеюка какая! Вот-вот, точно, как змея из квартиры выползла, тяжеленную сумку как рюкзачок тощенький понесла. Откуда силища взялась?

— В милицию позвонили бы, в «скорую»… В психушку почему не позвонили? — допытывался Виктор.

— В «скорую» позвонили. С отцом плохо стало: он же сердечник, она же знала, тварь окаянная, что ему волноваться нельзя. Сейчас лежит, инфаркт у него. Я вот только из больницы пришла, завтра в шесть снова пойду. Если помрет отец, она виновата будет! В дом не пущу тогда — пусть под забором сдохнет, не пущу! — рыдала Вера Ивановна. И сквозь рыдания сыпала проклятиями на родную дочь: — Мне еще бабка одна, когда увидела младенца, сказала: порченый ребенок; лучше бы сейчас, сказала, помер — это когда Майке было семь месяцев. Я забыла те слова, а вот теперь вспомнила. Права была бабка: сглазили ребятеночка моего! Мы ночей недосыпали, работали, воспитывали: музыкальную окончила, на балет водили, профессию дали — а она? Все испоганила! Выродок она! — Тут Вера Ивановна перестала плакать. — После того что она наделала, нет ей моего родительского прощения. Пусть теперь сама как хочет! Умны больны все стали, ну пусть теперь…

— Да вы что!..

— А что? Погоди, они еще и до тебя доберутся. Невеста твоя с кем сейчас спит? Не знаешь? Моя-то и об этом доложилась. У них там знаешь какой порядок? Сегодня с одним, завтра с другим. Тьфу! Нет моего родительского прощения после этого.

— Что вы говорите?.. А если их насилуют?..

— Рассказывай! Без желания не снасильничают. У них там идея подо все подведена. И не хочу даже разбираться в ней: шлюху в своем доме не потерплю — у меня вон еще две невесты подрастают. Нет ей моего прощения! — повторила Вера Ивановна и сложила руки на коленях.

Виктор внимательно посмотрел на нее, словно увидел впервые: не старая еще женщина, но вся какая-то поникшая, хотя и взвинченная до предела. Невыразительное лицо, седые, неухоженные волосы, грязные ногти на натруженных руках.

— Чего молчишь? — напомнила Вера Ивановна о себе.

— Вы не понимаете, что говорите, — сказал Виктор, имея в виду это самое «непрощение».

— Ты много понимаешь! Что ж за невестой не усмотрел?

— Я найду ее, — твердо сказал Виктор.

— Найди, найди, — передразнила Вера Ивановна. — Ветер в поле. Ищи себе другую невесту. Та уже порченая.

— Дура! — вдруг крикнул Виктор и осекся.

Ему вдруг стало жалко ее: что она видела в жизни? Тяжелый труд в надежде на спокойную старость… Но спокойной старости не предвидится. Так и придется ей умереть в этой нищенской обстановке, среди обшарпанных стен, оббитых углов, выщербленного паркета, вечно текущих кранов и разномастной мебели…

— Щенок! — взвизгнула Вера Ивановна. — Вон из моего дома!

Виктор молча пошел к двери, оставляя за спиной рыдания. Почему она рыдает, когда надо спасать дочь?

— Забери эту дрянь! — услышал над собой Виктор голос Веры Ивановны, когда выбежал на улицу.

Сверху полетели листки. Виктор поднял несколько из них, просмотрел — листки были заполнены печатной галиматьей о конце света.

— Это Майя принесла! — крикнула Вера Ивановна. — Она давно это принесла и Иришку агитировала, а она нам про это не говорила. А вишь, как вышло… Слышишь меня?

— Вы все-таки позвоните, если что!.. — крикнул Виктор, задрав голову.

— Вот помрет отец — на похороны позовем, — еле слышно произнесла Вера Ивановна. Виктор скорее догадался, чем услышал, что она сказала. — А больше что ж…

Так и расстались.

VI

Снова ночь… Как притягательна, оказывается, ночная жизнь. Все как бы меняется местами. Если бодрствуешь ночью, то бег времени совершенно не тревожит: темно и темно. Ходишь из угла в угол и пытаешься разложить факты по полочкам, а они не раскладываются — вот уже и ночь на исходе.

Сколько ночей Виктор не спал? Сколько времени прошло с исчезновения Ольги? Год, месяц? Нет, всего около недели. Неужели? Как правильно кто-то придумал, разумно и справедливо — чередовать день и ночь. Для человека это спасение: пренебреги он этим законом — и что из него получится? Робот на автопилоте… Наверно, действительно, в таком состоянии подпишешь что угодно — любой приговор: хоть себе, хоть соседу, хоть матери родной… Все пытки на свете давно уже изобретены, последствия предсказуемы… Человек в какой-то момент перестает сопротивляться. Господи, неужели он, спортсмен и отличник Виктор Гамаюнов, оказался на деле таким слабаком? Кто поработил его тело, душу, мысли, волю? Неужели вся проблема в нескольких бессонных ночах? Нет, тут все гораздо серьезнее. Гораздо… Надо как-то разобраться с этим.

Ранним утром, едва забрезжил рассвет, Виктор выпил поллитровую кружку крепкого кофе. Эффект был единственный — заколотилось сердце. Усталость и сонливость не прошли, только еще больше заболели глаза, а им бы сейчас вовсе не смотреть на мир. Вот ведь состояньице: заворот мозгов.

Виктор услышал, как во дворе хлопнула дверца подъехавшего автомобиля. Он выглянул в окно и увидел Пашку, небрежно закрывающего «вольво». Странно, хоть бы погладил или похлопал любимое бордовое авто. И ни одной девицы — ни внутри, ни снаружи: один был Пашка, усталый и замученный на вид. И шаги его к подъезду не были легки и изящны, как обычно на людях.

«Что случилось? — удивился Виктор. — Может…»

Неприятная догадка осенила Виктора. Может, Пашка просто водил его за нос, притворяясь довольным хозяином ночи и победителем дня? Действительно, откуда у него берутся силы жить днем и ночью?

Дальше — больше. Страшная мысль заползла в голову Виктора: а вдруг он имеет отношение к исчезновению Ольги? Почему он так часто спрашивал о ней в последнее время? Почему был так льстив? Что за дурацкий разговор произошел у них о покойниках? Мол, он возит все, кроме грязных трупов… Нормальный человек разве может так говорить? Вообще он, Пашка, совершенно другой, чем пытается казаться днем. Это он только хвастается так, что шляется по ночным ресторанам и проституткам, но ведь никто не знает, что он на самом деле делает ночью. Все нормальные люди ночью спят.

Это открытие поразило Виктора: он вдруг настолько поверил в причастность Пашки к исчезновению Ольги, что готов был сейчас же броситься, схватить его за грудки и вытрясти из него всю душу вместе с признанием.

Виктор уже подскочил к двери. В этот момент Пашка как раз проходил его этаж: лифтов в хрущобах не предусмотрено — так же, как и звукоизоляции. Пашкины шаги были тяжелые, шаркающие. Виктор посмотрел в глазок: Пашка стоял, опершись на перила, спиной к двери. Долго он так стоял — заснул, что ли?

Виктор не выдержал, рванул дверь. Пашка испуганно обернулся и… мгновенно поменял на лице маску. Усталости и в помине не было.

— О, Витек! — хохотнул он. — Чего это ты не спишь?

— Не спится, — угрюмо отозвался Виктор.

— Нервишки шалят, Витек. Хочешь, я тебе таблетки хорошие дам?

— Отравить хочешь?

— Ты че?! Я тебе как другу. Не хочешь — как хочешь. — Он махнул рукой и бодро пошел наверх. — Не переживай — найдется!

— Кто?! — сорвался на крик Виктор. — Кто найдется?!

— Да Ольга твоя. Я ж понимаю, что так и свихнуться можно.

Виктор хлопнул дверью, прижался к ней, но не было сил стоять: ноги подкосились. Виктор растянулся на полу. Через некоторое время немного полегчало.

«Это он, это он, это он… — подсказывало разыгравшееся воображение. — Подонок, подонок, подонок…» Как будто кто-то посторонний забрался в глубь сознания и крутил одну и ту же пластинку. Откуда в нем, в Викторе, эта злоба? «Господи!» — вдруг воззвал Виктор из самой глубины души. И посторонний голос сразу исчез. Как будто и не было. Странно…

Виктор не знал, что делать дальше. Он включил радио в надежде услышать главную новость о том, что мир перевернулся, но ничуть не бывало. Новости были, но те же самые, что и до начала событий в его собственной жизни. В Чечне стреляли, зарплату обещали дать, преступников наказать, террористов поймать. Хоть бы кто-нибудь намекнул, что ему-то делать… Ему, единственному и неповторимому Виктору Гамаюнову.

Кстати, что он делал в такой час раньше? Он вставал, чистил зубы, пил кофе и ехал в институт. Кофе он выпил, но в институт ехать не хотел, как будто его уже отчислили. Ну и пусть… Ольги нет, он уже около недели ее не видел.

Как же она могла исчезнуть? Она умная, она должна была почувствовать любую опасность, любой подвох…

Неудержимая сила повлекла Виктора вон из квартиры, в те места, где он любил гулять с Олей. Он подумал, что встретит ее. Конечно, он обязательно встретит ее где-нибудь в одном из их укромных местечек. Она наверняка ждет его там!

Был час пик, и Виктор все время попадал в толпу и шел против течения. Его ругали, толкали, но он не замечал этого — так сильно было желание найти, увидеть наконец…

К десяти утра на улицах стало поспокойней, но потеря не обнаруживалась. Оли нигде не было. Виктор даже не встретил ни одной похожей на нее женщины или девушки.

Он сел на лавку у памятника Горькому и представил, что пришел на свидание, а Оля опаздывает, как это часто бывало. Но если подождать полчаса, она придет. Она обязательно придет. Виктор просидел целый час, не чувствуя холода ранней весны.

Она не пришла.

Он заставил себя подождать еще полчаса.

Она так и не появилась.

Надежда умирает последней. По всей видимости, она умерла. Виктор больше не думал, что Оля придет и вообще когда-нибудь еще появится в его жизни. Не придет, не появится…

И все-таки кто там постоянно внедряется в его сознание? Кто отдает приказы? И он идет… Внушает — и он, Виктор, слушается… Подает надежду — и он надеется… А потом все это вдруг куда-то бесследно исчезает…

— У вас проблемы? — вдруг услышал Виктор чей-то голос.

Он поднял глаза. Рядом с лавкой, на которой Виктор сидел и ждал, сам не зная чего, остановились двое прилично одетых парней. Оба так радостно улыбались, словно лучшему другу. Может, несколько преувеличенно, но располагающе. Ему невольно пришлось ответить:

— Нет проблем, ребята. Все о’кей!

— Мы видим, что вам плохо. И мы можем вам помочь, — сказал один из них, чуть повыше и постарше другого. — Можно присесть рядом с вами?

— Садитесь, не куплено, — пожал плечами Виктор и отвернулся. Говорить, по правде, не хотелось ни с кем. Во всяком случае — с этими парнями.

Те сели по обе стороны от Виктора.

— Я сам был в таком положении, как вы… — начал первый.

— В каком? — усмехнулся Виктор.

— У вас жизненный кризис. Это видно невооруженным глазом. Мы не будем настаивать, но можем предложить анкету. Вы сами себя протестируете. Она несложная, нужно отвечать только «да» или «нет». Просто сосчитайте и то и другое, а вот тут, внизу, по количеству этих «да» и «нет» дается описание вашего реального состояния. Это серьезный американский тест. Не было случая, чтобы он дал неправильный ответ, — закончил первый и уже разложил перед Виктором листки анкеты.

— Я замерз, — съежился Виктор.

— Вы можете взять эту анкету с собой, а завтра мы встретимся в любое удобное для вас время.

— Завтра не могу, — сказал Виктор.

— Тогда послезавтра, но лучше всего сегодня попозже. Поверьте, у вас критическая жизненная ситуация. Мы это чувствуем. Мы обязаны вам помочь, иначе Бог накажет нас.

— За что? — удивился Виктор.

— За то, что могли и не сделали.

— Не переживайте, я сам себе помогу.

— Вы не верите в Бога? — вдруг спросил первый, постарше.

— Ну… в Бога, не в Бога, но во что-то, конечно, верю. В судьбу, — сказал, чтобы отвязаться, Виктор.

— Судьбой управляет Бог. Все Им начало быть и ничего без Него не бывает. Оттого что люди этого не знают, не хотят знать, происходит очень много бед. Люди не читают священных книг и не могут понять, почему их жизнь никак не наладится. Мы призваны к тому, чтобы объяснять все это людям.

— А вы, собственно, кто такие? — спросил Виктор, вставая с лавки.

Они тоже поднялись.

— Мы верующие.

— Во что?

— В то, что добро победит зло. Надо знать законы этого мира — только тогда можно помочь себе и другим. И если ты, зная, не помогаешь, тогда ты сам становишься носителем зла.

— Это все как-то сложно, ребята. Я, пожалуй, пойду, — сделал шаг в сторону Виктор. — Считайте, что вы мне уже помогли.

— Бога не обманешь. Он смотрит в самые сердца, люди этого тоже не понимают. Возьмите анкету. Мы будем ждать вас завтра.

— Ладно, — согласился Виктор, сунул листки в карман и зашагал прочь, не оглядываясь. Навязчивость парней была с какой-то сумасшедшинкой. Может, в другой раз он и поговорил бы с ними, и поспорил, но теперь совсем не до них.

Через минуту Виктор забыл о существовании спасителей. Холод и голод требовали свое, и Виктор сунул руку в карман, достал несколько мелких смятых купюр и увидел, что на сосиску хватит.

Хватило даже на две — он жевал их, наверно, по полчаса: очень уж не хотелось выходить из уютной забегаловки. Потом подошел к стойке и взял еще кофе.

Вернувшись на место, Виктор обнаружил, что столик занят. Виктор перешел к соседнему. Там оказалось даже уютнее и можно было сквозь огромное окно наблюдать, что происходит на улице. Он подумал, что обязательно приведет сюда Олю и расскажет, какие унылые минуты провел здесь без нее. Она будет долго смеяться, а он возьмет ее за руку и…

— Вы потеряли анкету, — услышал Виктор знакомый голос.

Те, утренние, стояли за его бывшим столиком и снова обращались к нему, как к больному — ласково и настойчиво.

— Вам, наверно, стало лучше? И вы можете ответить на вопросы? — говорил теперь второй, помоложе.

— Вы что, следите за мной? — грубо спросил Виктор.

— Мы увидели вас в окно. Мы не можем вас бросить в таком состоянии.

— Слушайте, ребята, идите вы… в жопу! — смачно припечатал Виктор. — Нищим подавайте!

— Мы понимаем ваше состояние, — как ни в чем не бывало продолжал второй. — Вы потеряли близкого человека…

— Что?! — вскричал Виктор так, что на него обернулись все посетители забегаловки. — Вы кто такие?!

— Мы поможем избавиться от всех ваших бед и болезней. Можно перейти за ваш столик?

— Вы знаете, где Оля? — спросил Виктор.

— Пока не знаем, но мы знаем, как можно ее найти.

Оба подошли к Виктору, снова развернули перед ним листки анкеты. Первый достал ручку, услужливо протянул ее.

— Ситуация сложная, — все так же ласково говорил он. — Но чем раньше вы начнете, тем ближе избавление. Вот смотрите.

Они говорили, что в конце концов ничего предосудительного они не делают. В этом бездушном и равнодушном мире они нашли свой путь — подкреплять обезверившихся. То, что они так настойчиво внедряют свои идеи в чужие головы, говорит только о том, что они обрели свой путь, действительно обрели, иначе не говорили бы так уверенно. Кто сейчас в чем уверен? Виктор вступил с ними в контакт, а по-простому — стал беседовать. Он подумал: вот его, Виктора, уже целую неделю не видно на людях — кто-нибудь побеспокоился, что с ним? А они теперь возьмут заботу о его душевном здоровье на себя. Не они конкретно, а их церковь. У них там все: службы, молитвы, чтение священных книг, исповедь священнику, который называется гуру, то есть учитель… Дело ведь не в названии.

Виктор решил, что действительно он ничего не теряет, ответил на вопросы анкеты, и оказалось, что он находится «в пограничном, близком к помешательству состоянии», — разве не верно? Правильная анкета…

Ребята стали просто родными. Как можно так быстро сдружиться? И притом что они совершенно не фамильярничали, не спрашивали: «ты меня уважаешь?», не звали «оттянуться» с девочками или провернуть «крутое» дельце. Наконец кто-то в этом мире смог нарисовать радужную перспективу будущего — в отличие от средств массовой информации. И главное, что система у ребят была стройная — в первом приближении, конечно, но ведь чтобы познать основательно, нужно основательно и поработать.

И еще. По ходу разговора у Виктора исчезло ощущение, что парни — с сумасшедшинкой. Так казалось именно потому, что они занимались делом, не сулившим барыши, у них совершенно отсутствовал принцип современного дружества: ты — мне, я — тебе.

Да, действительно, все правильно: много грехов совершает человек, он ищет Бога, но не находит, потому что очень горд, под себя хочет Бога найти. А нужно стать как дети — и Бог сам войдет в сердце. Все правильно. А эти парни и правда уже стали как дети, и в нем, в Викторе, увидели такого же ребенка. Поэтому Бог и соединил их. И не нужны никакие попы, которые сплошь продались власть предержащим.

Тут Виктора немного покоробило. Ребята это чутко уловили и тут же исправились, сказали, что безгрешных нет вообще, а у попов особый путь, они тоже могут спастись. Служение в обычной, как сказали парни, церкви — это первая обязательная ступень их очищения. В их — истинной — церкви, в которую звали парни, есть гуру, который окончательно избавился от греха путем истинного очищения. И этот гуру — бывший поп.

Разговор длился больше часа. Подошла официантка и вежливо попросила всех троих покинуть помещение и продолжить свои дебаты в другом месте.

Виктор с ненавистью посмотрел на нее, на пришелицу из ужасного современного мира, где человек человеку волк. Парни же из истинной церкви были настолько миролюбивы и благожелательны, что после небольшого диалога с ними официантка стала извиняться и расшаркиваться, попросила перейти в укромное место — было такое для постоянных или богатых клиентов в небольшом зальчике под пальмой, где были уже не стойки, а столы со стульями.

— Я сама ее из финиковой косточки вырастила, — призналась девушка. — Я скажу хозяину, он вас не будет беспокоить.

Виктор был потрясен тем, как быстро все уладилось. Истинно эти два парня были словно дети. Виктору безумно захотелось стать таким же, прямо сейчас.

— Я не поверил вам сначала, — проникновенно сказал он и заметил, что все внимание парней переключилось на официантку. Виктор готов был расплакаться. — Простите меня! Я даже не спросил, как вас зовут.

Первый уже вручил анкету официантке, та заинтересованно спрашивала, что да как…

— Земное имя не имеет значения, — суховато ответил второй. — У всех будут другие имена, небесные. Мы обращаемся друг к другу «брат» или «сестра». Но это очень ответственное имя. Мы не даем его первым встречным.

— Я и не прошу… — растерялся Виктор.

— Все придет в свое время, — замял оплошность второго первый. — Сейчас можешь называть нас серафимами…

— Это имя? — удивился Виктор и мысль о сумасшедшинке снова вернулась к нему.

— Это наше олицетворение.

— Понятно… И что же мне делать дальше?

— Дальше с тобой нужно работать, — сказал первый, плавно перейдя в разговоре на «ты». — Ты избранный…

— Вы обещали помочь найти Ольгу, — перебил Виктор.

— Она сама найдется после того, как ты очистишь себя.

— Но это долго…

— Ребенок рождается через девять месяцев — как же ты хочешь нарушить закон? — Сухость появилась и в голосе первого.

— А пошли вы в жопу! — неожиданно для себя самого вновь ругнулся Виктор. Он поднялся с удобного стула и пошел к выходу, не оборачиваясь. Он уже знал, что стоит обернуться — они снова его обаяют.

— Брат, брат! — крикнул вслед, кажется, первый.

— Тамбовский волк тебе брат! — Виктор стиснул зубы и не обернулся.

VII

Солнце пригревало вовсю. В грязных и холодных лужах купались и чирикали воробьи. Трудно было не улыбнуться, глядя на них, а если бы еще подслушать, что они обсуждают… «Какую чудесную и глубокую лужу мы нашли, как легко дышится у воды, какая дружная у нас семья, какой огромный кусок булки обронил человеческий ротозей — тут и завтрак, и обед, и ужин!» В душе Виктора рождался вольный перевод воробьиного чириканья. Наивные! На этот кусок булки вдруг набросилась вся стая, а уволок его, конечно же, самый сильный. Оставшаяся без завтрака семейка отлетела на ближайшую березу.

Что было дальше, Виктор не видел: прошел и сразу все забыл. Мозг больше не вмещал никаких впечатлений. Упасть бы сейчас и заснуть и проснуться только тогда, когда снова все встанет на свои места: найдется Ольга, восстановится душевное равновесие, забудутся последние разговоры с родителями пропавших девушек. Пусть они, родители, займутся их поисками — он, Виктор, сыт по горло.

Зверь на ловца бежит. Остановился проезжавший мимо «жигуль», Виктора окликнул его дружок Женька. С ним были две девицы, выкрашенные в жгучий черный цвет. Как цыганки. Был у них какой-то праздник — то ли день рождения, то ли Восьмое марта. Да-да, Восьмое марта, Международный женский день — надо же, у Виктора из головы вон… У него ведь и подарок был припасен для Оли — агатовые бусы.

Поехали к одной из девиц. В процессе общения выяснилось, что нынче все-таки не восьмое марта, а десятое, но все равно женский день — не в международном, а в местном масштабе одной, отдельно взятой квартиры. Никому не запрещено устраивать такие праздники.

Сценарий был известный и давно отрепетированный. Сначала много пили, закусывали бутербродами с дорогой ветчиной и швейцарским сыром, хотя точно так же пошла бы и килька в томате, но ведь ее теперь поди найди! Только деньги из народа выколачивают — вокруг этой проблемы вертелись все разговоры. Девицы оказались большими знатоками по этой части. Не только в теоретическом, но и в практическом плане. Хорошо, что Виктор потратил свои деньги на сосиски с кофе. Были бы у него сейчас деньги, девицы распорядились бы ими в одно мгновение. Согласились девицы и в постель лечь, но не раньше, чем обобрали Женьку до нитки, — у него осталась бумажная мелочь на проезд в трамвае. «Жигуль» давно уехал — он был нанят.

Бросили жребий: кто с кем. Виктор и не помышлял ни о чем таком — просто напивался, чтобы забыться. Но сценарий требовал заключительного акта. И как известно, из песни слова не выкинешь…

Состоялся ли этот акт или он только предполагался — Виктор не мог себе ответить. Помнил, что прилепилось вдруг к нему что-то холодное, как лягушка, — тело голой цыганки, но уже не жгуче-черной, а блондинки. Парик, что ли, сняла вместе с одеждой?.. И это мертвенно-холодное тело хотело разжечь в нем страсть; говорило какие-то непристойности, целовало ярко-красными губами, обвивало молочно-белыми руками — ничего живого, теплого… Тело долго терзало его в надежде удовлетворить себя, но безрезультатно. Молочно-белая рука шлепнула его от злости по лицу, а нога пнула в живот — наверно, чтобы привести в чувство. Но чувство было одно — гадливости. Вернее всего, акт так и не состоялся.

Неожиданной была развязка. Когда наконец Виктор добрался до дома — снова ночью, он долго не мог войти в подъезд: почему-то стало страшно. Некоторое время он нерешительно топтался у двери, прислушиваясь к внутренней жизни дома и ожидая, чтобы кто-нибудь вышел.

В подъезде было темно, но в этом не было ничего странного: новые лампочки выкручивали, как правило, в течение недели. Виктор ощупью стал подниматься по ступенькам. И на втором этаже на него напали: кто-то схватил его за руки и заломил назад, и пока он не вырвался, другие сильные мужские руки нанесли ему несколько ударов под ребра, в шею — куда попало.

— Помогите! — заорал Виктор.

Он не знал, с кем борется и борется ли вообще, потому что и без того еле стоял на ногах. Его несколько раз толкнули в стену, не выпуская из цепких рук. Виктор понял, что его хотят не избить — скорее напугать…

— Не поможет тебе никто, — прошипел один из нападавших, и сразу послышался топот убегающих ног.

Виктор перевалился через перила, его рвало. Наконец он медленно пошел наверх.

На одной из площадок он столкнулся с Пашкой.

— Витек, это ты? Что это с тобой? — спросил тот удивленно.

— Избили.

— Кто? Чего на помощь не позвал?

— Кого? — усмехнулся Виктор. — Ладно, я пошел.

— Давай доведу, с фонариком вот…

— Не надо.

— Тебя ограбили, что ли?

— Оставь меня… — еле слышно произнес Виктор.

— Может, мне сегодня не ездить? — испугался чего-то Пашка. — Да нет… это какие-нибудь болваны дом перепутали. У нас тут никто такой не живет. Много их было-то?

— С тобой перепутали, — послышался голос Виктора со следующего этажа.

— Со мной не могут — все четко. Я всем плачу и добро людям делаю.

Ответа не было.

— Витек! Ты не помер?

— Оставь… — повторил Виктор. Он уже вставил ключ в замок. — Подонок!

Про подонка Пашка не слышал, но и он сделал свои выводы, брезгливо сплюнув:

— Чего заладил: оставь! Кому ты на хрен нужен, нищета трущобная.

Наступила еще одна бессонная ночь. Виктор рухнул на диван в чем был, не в силах сделать лишнее движение. Ему невыносимо хотелось спать. Но едва он закрывал глаза, лягушечье тело ощутимо обволакивало его, вызывая приступ гадливости. Он лежал без мыслей и без движений, словно бы умер. Физическая боль не шла ни в какое сравнение с чувством отчаяния и отверженности. «Это конец, — конец, конец!» — проснулся вдруг в нем чужой голос. Виктор не гнал его.

Он не только не гнал чужого в себе, но мало-помалу присоединился к нему. Слаженный дуэт получился: всему конец, конец жизни, конец… Виктор даже приободрился: оказывается, не один он во Вселенной. И так увлекся дуэтом, что и не заметил, как чужой — нет, другой — затянул новый куплет: «Прыгни в окно! Все равно конец — прыгни!»

Виктор встал, подошел к окну, открыл его, отодрав наклеенную на щели бумагу. Подставил табуретку и уже подошвой коснулся подоконника… И тут будто Олин голос прошептал:

— Витя…

Он обернулся и никого не увидел.

— Отойди, отойди от меня, сатана! — закричал Виктор.

Наваждение исчезло, чужой голос пропал, силы окончательно оставили его, и он рухнул без памяти на пол.

Сколько он так пролежал — неизвестно. Очнулся, когда на улице было светло.

Какой день, какой месяц, какой век на дворе? Чья это квартира? Почему окно открыто настежь?

Постепенно Виктор припомнил все ужасы ночи и удивился одному — что ему тепло, хотя холодный ветер гуляет по всей квартире. Возможно, все дело было в тепле от батареи, около которой он провалялся несколько часов, хотя, конечно, странно…

Виктор поднялся с трудом — тело было бесчувственное и непослушное, но голод — не тетка, заставил встать. В холодильнике лежала засохшая сосиска, но и ей он обрадовался, как близкому другу. И Виктор с удовольствием ее съел, запив кипяточком — чай давно кончился. Потом сел в кресло, задумался. Прислушался: нет ли в нем чужого голоса? Кажется, не было…

Виктор понял, что он стал другим человеком. Что изменилось в нем, он пока еще не осознавал. Только теперь явственно ощутил, что кто-то невидимый нагло входит в него без спросу и старается своевольно хозяйничать в его душе, мешает и сбивает с толку. Вместе с тем кто-то другой, неслышимый, стережет наглого захватчика и не дает ему окончательно распоясаться — и, бывает, выгоняет вон. И эта борьба идет постоянно. Виктор понял также, что пока совершенно не может встать на сторону своего помощника, так же как не в состоянии отогнать от себя чужого[1].

Виктор решил, что это типичный случай раздвоения личности. Понятное дело: он сильно волнуется, переживает — неудивительно, что психика дала сбой. Надо было бы обратиться к врачу, но Виктор знал, чем это ему могло грозить: поставят на учет, Бог знает сколько дней начнут проверять или, еще хуже, упрячут в психушку. А это пятно на всю жизнь. Но главное — он не может сейчас лежать ни в какой больнице, он должен искать Ольгу! Нет, с дурью в голове придется справляться самому!

По поводу ночного избиения Виктор решил, что его все-таки с кем-то перепутали. Впрочем, с кем — догадаться нетрудно: конечно же, с Пашкой…

Виктор приободрился, снова появилось ощущение, что скоро все встанет на свои места, тем более что за последнее время он приобрел неоценимый опыт мужественного стояния перед лицом опасности, людской тупости и непредвиденных обстоятельств. Виктор гордился собой: так держать.

До свадьбы меньше месяца. Он поклялся в душе, что не перенесет ее дату ни на день.

Он принял душ, побрился, выяснил, какое сегодня число, и собрался в институт. Был уверен, что обязательно встретится с руководителем диплома, объяснится с ним и продолжит работу. Надо брать себя в руки. Хватит дурака валять!

В почтовом ящике скопились газеты, рекламные листки, объявления — много макулатуры. Не хотелось с этим сейчас разбираться. Виктор поворошил бумаги: на мимолетный взгляд, ничего интересного. И вдруг сердце забилось — раньше, чем глаза увидели конверт со знакомым почерком. Письмо пришло с сегодняшней почтой — оно выпало из газеты. Адрес был надписан Олиной рукой. Почтовый штемпель отсутствовал. Стало быть, письмо бросила сама. Значит — жива! И свадьба состоится! Наверное, в письме извинения за причиненные хлопоты и беспокойства… Виктор заранее все простил и готов был ехать хоть на край света, чтобы сказать ей это! Какое счастье! — ликовал Виктор, извлекая из конверта листок. Это все равно что человек был мертв и воскрес — не меньше… Что-то, конечно, есть в новоизобретенном лозунге — как до сих пор считал Виктор: «Христос воскрес!» Тем, кому Он был дорог, конечно, радость великая. Ну а ему, Виктору, хватит и Ольги.

В письме никакого обращения не было. Сразу шла какая-то галиматья.

«1 июня 1996 года на земле наступил период Библейского Апокалипсиса, а 24 ноября 1999 года наступит Страшный суд, кончина мира. Между этим датами 1260 дней. Столько будет царствовать антихрист. Готовьтесь, 1 июня на земле воцарится антихрист. Мир погряз в грехах, блуде, воровстве, жестокости, обмане. Сегодня же надо отказаться от чувственных удовольствий, мясной пищи, курения и спиртного. Нельзя читать газеты, смотреть телевизор и слушать радио. Отовсюду уже идет энергия сатаны. Нельзя жениться — на это уже нет времени, еще опаснее заводить детей. В каждой беременной уже поселилась душа демона, и у нее родится враг рода человеческого. Нельзя общаться с фарисеями и книжниками, которые плетут свои сети позора в институтах и школах, — в них особый дух сатанизма. Неужели ты ослеп? Надо поститься всегда и во всем. Необходимо мало спать, ночью молиться, делать коленопреклонение, искренне креститься. Страстная молитва, множество поклонов, любовь к Кресту еще могут спасти. Надо служить Господу всем сердцем и всеми мыслями. Но нельзя ходить в церковь и принимать причастие — в нем микроб сатаны.

Для того чтобы люди не спутали антихриста с Христом, Господь Бог прислал на землю свою живую Мать Мира, как Утешителя и Мессию всего человечества. Это и есть Второй Приход Христа на землю. Ибо Мать и Сын сейчас — одно! И Господь дал Ей на земле все свои полномочия. А в день Страшного суда Иисус Христос, как Бог, проявится во всей Своей славе! Но только на Небесах!

Если не покоришься воле Господа, гордый человек, тебя сметет с лица земли и весь род твой тоже. Ты уже почувствовал гнев Божий. Он будет преследовать тебя, пока не покоришься. Аминь».

Глава вторая

КОЭФФИЦИЕНТ ИНТЕЛЛЕКТА

I

— Бред, бред — понимаете?! Это сущий бред! — кричал Виктор.

— Бред. Конечно, бред, — подтвердил Александр Борисович.

— Это хаос. Я не знаю, как бороться с хаосом.

— С хаосом можно только мириться — бороться невозможно!

— Но что же делать, дядя Саша?

— Что делать и кто виноват — два главных русских вопроса, — усмехнулся Александр Борисович. — Они, брат, вот так, с налету, не решаются.

— Я виноват, я! — орал Виктор. — Но что же теперь?!

— И ты виноват, и я виноват, и родители виноваты — весь род человеческий виноват, начиная с Адама и Евы.

— Все, я ухожу! — вскочил со стула Виктор. — Все только говорят, говорят!

— Сиди, — твердо сказал Александр Борисович. — Уйдешь, когда я разрешу. Имей терпение, наконец, мужчина!

Виктор устыдился, сел. Некоторое время прошло в молчании. Александр Борисович пыхтел трубкой, от которой в воздухе распространился родной, с детства знакомый запах «Герцеговины Флор». Отец часто брал с собой Виктора к своему другу детства Александру Борисовичу. Последний раз он был в этой огромной, заставленной книгами квартире за год до смерти отца — лет пять тому назад.

— Ну что, пообедаем? — спросил Александр Борисович. — Зинаида Васильевна прибаливает, на работе устает, но не сдается. Борщи еще варит. Почему же ты так долго не звонил?

— Не знаю, — пожал плечами Виктор. — Вы имеете в виду пять лет или последний месяц, когда пропала Ольга?

— И то и другое. Хотя сам я, конечно, тоже… Но, Витич, Зинаида Васильевна очень болела — инфаркт. Да… Погибала…

— Я бы вам все равно позвонил скоро. На свадьбу хотел пригласить. Да вот теперь… — махнул рукой Виктор. — А вы работу не сменили?

— Нет, преподаю все ту же историю. Именно ту же, Витич! Сейчас уже попривык, а первое время удивительно было, что можно больше не лгать, не прятаться, не ждать вызова в партком за антисоветчину. Сейчас говори, что хочешь!

— Здорово!

— Здорово-то здорово! Только вижу я, что мало кто этой историей интересуется. Раньше на тайной квартире лекции читал. Люди, рискуя жизнью, приходили. А сейчас — приходи, слушай, какая она, история страны. И представь, десятка слушателей не наберется — не поверишь!

— Поверю, я теперь чему угодно поверю!

— Это ты брось: чему угодно! Я жизнь положил на то, чтобы не верили люди чему угодно! Этот современный нигилизм или плюрализм, а скорее всего — сатанизм меня убивает! Народ действительно чему угодно верит! Мрак, неоязычество — понимаешь?

— Истины все равно никто не знает…

— Из людей — нет. Только Бог.

— Ой, дядя Саша, давайте не будем — это все очень сложно и непонятно. Расскажите лучше, чем у вас студенты интересуются?

— Чем? Америкой и курсом доллара. Дипломов никто не пишет — ищут фирмы, где можно хорошо заработать. Девицы в секретарши норовят, а мужики… даже не знаю, куда они идут. На профессию всем наплевать. А ведь пять лет чему-то учились. Сейчас меня на каждой лекции спрашивают: менять или не менять сотенные купюры? Доллары, конечно, доллары!

— Правильно, у кого же спрашивать, как не у историка. Вы знаете причины и следствия, обязаны людей от ошибок предостерегать.

— Вот я и предостерегаю, дорогой мой! Вся история свидетельствует об одном: как только народ, люди нарушают заповеди Божии и начинают жить по своей воле — неминуемо следует наказание. Таков закон. Все эпохи падений и расцвета государств и отдельных человеков подчинены этому неукоснительному закону. Потоп был наведен на землю за тяжкие человеческие грехи и отвержение Бога.

— Это все мифы! Что-то, конечно, в этом есть, как в любой сказке, но в это невозможно поверить — слишком просто.

— Просто, — согласился Александр Борисович. — Только вот этой простоты люди не хотят понять. Преступление — наказание, преступление — наказание. Так установил Бог с сотворения мира.

— Жестокий этот Бог! — рассердился Виктор. — И закон глупый. Где же милосердие, сострадание, о которых талдычат христиане? Не поверю…

— Поверишь! — Александр Борисович затянулся и кивнул головой. — Смиришься и поверишь!

— Никогда! Никогда! Смиришься — значит что? Пусть пропадает моя невеста? Пусть зло торжествует? Пусть войны и убийства? Хорошенькая теория!

— Смиришься — значит, не будешь только по своей безоглядной воле жить. Божья воля главной станет. Дай-ка сюда листочки!

Историк перекрестился и брезгливо взял из рук Виктора пачку печатной продукции, которую выбросила из своей квартиры мать Майи. На верхнем листке было написано: «Новое Евангелие от Матери Мира».

Одна из глав называлась «Эпицентр Учения». В ней утверждалось, что «Господь Бог Небесный — это мужское и женское начало в одном лице. Христос — мужское начало Творца. Дева Мария — женское. Оба образа Бога являли себя два тысячелетия назад, как Богоматерь и Ее Сын индивидуально. После вознесения Иисуса и Матери в Небесное Царство оба духа пребывали в единении, как супруг и супруга».

— Господи, помилуй! Последние времена наступают, — в сердцах сказал он. — Чему угодно поверит одураченное племя.

«Только любящие Матерь Мира получат Божественную энергию и одухотворятся. Остальные люди получат демоническую энергию и очень скоро погибнут. Смерть их будет мучительна и произойдет от неизлечимых заболеваний… Только 144 тысячи избранных составят 7-ю расу по уровню сознания и войдут в Новый Иерусалим. Еще 600 миллионов менее активных избранных составят 6-ю расу преданных, которые после 1000-летней отсидки в чистилище заселят новую преображенную землю в новом теле пророков. Все остальные люди — демоны. Они враги Бога и пойдут в ад».

— Бедный мальчик, — вздохнул Александр Борисович. — Какие тяжкие испытания тебе предстоят… Бред.

«Три тысячи лет будет длиться эпоха Матери Мира. Через 1000 лет на новой земле, на территории 6-й расы преданных, воплотятся все грешники из ада для участия во 2-м Страшном суде, и те, которые снова не раскаются, будут уничтожены навсегда и попадут во Вселенские дыры, где будут в латентном состоянии вечно. Остальные — кто в чистилище, кто на новую землю. Через 2000 лет после второго суда исчезнут все чистилища, а те, кто созреет, приобретут высшее сознание; избранные 7-й расы сольются с Богом. Править миром будет Матерь Мира. Постепенно весь мир будет сливаться с Богом. Господь вдохнет в Себя весь мир».

— Избави Господи! Аминь, аминь! — отшвырнул от себя листок Александр Борисович. — Благослови, душе моя, Господа и вся внутренняя моя Имя святое Его, — тихонько запел он. — Витя! — настойчиво позвал он.

Виктор вышел из кухни, поднял голову, словно неимоверную тяжесть.

Александр Борисович ясно ощутил состояние своего крестного сына, которого потерял из виду на целых пять лет. Действительно — крестник, подумал он. На крест возведет его Господь — и тут ничего не изменишь… Его воля.

— Пойдем обедать наконец!

— Не хочу, — промямлил Виктор.

— Через «не хочу».

Они хозяйничали на кухне сами: разогрели борщ, переменили скатерть, поставили на кухонный стол два прибора из праздничного сервиза, фамильные ложки массивного серебра — как раньше, когда отец был жив…

Сели за стол. Александр Борисович разлил коньячок, чокнулись хрусталем.

— Со свиданьицем!

— Будьте здоровы! — ответил Виктор.

— Теперь-то уж я за тебя возьмусь. Давай еще, чтобы Ольга твоя нашлась! Ну, Господи благослови!

— Она предала меня. Не хочу за нее, — отодвинул бокал Виктор.

— У-тю-тю… Вот и приехали. Как там у вас говорят: и вся любовь! А я выпью. Не видал ее, но чувствую — хороша девка. Хороша?

— Ничего…

— Тогда пей. Пей, говорю! Спал с ней?

— Спал…

— Теперь с другой будешь спать?

— Один буду, — твердо ответил Виктор.

— Мерзавец ты, — спокойно сказал Александр Борисович.

— Почему?

— Твоя жена в беду попала…

— Она не жена мне! — крикнул Виктор.

— Но ты же с ней спал!

— Так что же?! На всех, с кем спал, жениться надо?

— Мерзавец! — повысил голос Александр Борисович. — И даже не понимаешь этого. Ты блудил, а она наказана.

— Она тоже блудила… как вы выражаетесь. И что?

— Закон такой в жизни: нарушил заповедь — будешь наказан. А ты даже не понимаешь, какую заповедь преступил.

— Ладно, дядя Саша! Нарушил и нарушил. Все, я устал. И откуда нам знать про эти заповеди? Сроду о них не слышал.

— Врешь! Отец твой всю жизнь с твоей матерью — в горе и радости, и только смерть разлучила. Я с Зинаидой Васильевной… одной прожил. А ты куда смотрел, у кого учился?

— У комсомола, — ответил Виктор.

— Где ж твой разум?

— А где ваш Бог?

— Знаешь, есть такая поговорка: «Если на одном конце деревни будут вешать, на другом конце не перестанут грешить, говоря: до нас еще не скоро дойдет». Так что делай сам выводы.

— Вы просто не знаете, что делать! — объявил Виктор.

— Знаю. Знаю, да только ты меня не послушаешь…

— Скажите!

— На волю Божью положиться. Каяться и молиться, чтобы спас твою невесту. Сам спас, понимаешь? А ты не сможешь ничего сделать.

— Ну, понятно! — махнул рукой Виктор. — От чего ее спасать? Где она вообще?..

— Полагаю, она попала в секту. Там, видимо, ее полностью лишили своей воли. Если ты даже найдешь ее и сможешь увести, она все равно может туда вернуться.

— Чепуха! Надо найти, где они обитают. Я не боюсь… Сами сказали, что она — моя жена! — возмутился Виктор. — И потом, они же говорят о милосердии — Христа даже приплели…

— В том-то и дело, что приплели. Еще апостол Павел писал, что настанут времена, когда люди не будут принимать здравого учения, но будут избирать себе учителей по прихотям своим. Учителя эти будут льстить слуху и отвратят людей от истины и обратят несчастных к басням. Восстанут лжехристы и лжепророки…

— Хватит! — заорал Виктор и стукнул кулаком по столу. От удара опрокинулся старинный бокал, покатился и, звонко тренькнув о кафель, разбился. — Зачем я только к вам пришел?! Вы ничего не знаете, вы бессильны. Я заплачу вам за бокал — сколько он стоит?

Александр Борисович, не обращая внимания на его слова и драгоценную потерю, встал из-за стола, распрямился, как пружина, схватил Виктора за руку.

— Витя, мальчик мой, я виноват перед тобой! Прости! Я бросил тебя на произвол судьбы, а этого нельзя, нельзя. Это грех мой, я все старался оправдаться болезнями… Прости!

— Да прощаю, — брезгливо отдернул руку Виктор. Перед ним стоял оскорбленный пожилой человек — не тот дядя Саша, которого Виктор знал с детства.

— Спасибо, мальчик мой, спасибо. Прошу тебя, Витя, не держи на меня зла, ни на кого не держи зла!

— Хорошо, хорошо! Передайте привет Зинаиде Васильевне. Не поминайте лихом!

— Да что ты, Христос с тобой! — облегченно вздохнул Александр Борисович и как-то распрямился, расправил плечи и тем приковал к себе взгляд удивленного переменой Виктора. — А что касается этой пропаганды… листков сектантских… знай: Христос один, на земле не будет другого Мессии. Все — самозванцы. Христос явится во второе Свое пришествие в неописуемой славе, а не так, как сегодняшние лжехристы. И что бы они про себя ни говорили — не верь!

— Я верю только себе!

— Не всегда нужно верить себе, — укоризненно сказал Александр Борисович. — Давай договоримся так: я посоветуюсь кое с кем, а ты через три дня ко мне придешь. Ничего не предпринимай эти три дня, хорошо?

— Вы все с ума сошли! Все! — Виктор скривил губы и выбежал за дверь.

Александр Борисович прислонился к стене, закрыл глаза.

— Господи! Все мы слепцы слепцов ведем! Не дай погибнуть крестнику моему Виктору! Направь его по правильному пути, не дай погибнуть! Не допусти искушений сверх сил!

В замке повернулся ключ, вошла Зинаида Васильевна.

— Саша, что случилось? Почему ты здесь стоишь? Плачешь?

— Витя был, Колин сын. Невеста у него в секту попала, сам он как потерянный.

— Ой, веришь: душа о нем все ноет и ноет. Нельзя так: парня бросили.

— Сегодня позвоню отцу Вадиму — что скажет…

— Позвони, Саша. Мы со своими болезнями всех забыли, так нельзя!

— Только бы он глупостей не натворил!

II

Виктора душила злоба.

Он был зол на всех. Никто, никто не хотел ему помочь! Предал даже Александр Борисович, его юношеский идеал благородного, умного и справедливого героя. По злобе Виктор обрушил на дядю Сашу миллион обвинений, как на заклятого врага. Кто-то подзуживал Виктора, сам бы он так не распалился! Ах вон что! Это же он с чужим голосом в себе разговаривает, образ врага вместе с ним создает!

— Заткнись, сволочь! — выругался он вслух.

На него оглянулись, а один мужик у виска покрутил. Оно и понятно: идет парень и сам с собою разговаривает.

«Ну что ж ты замолчал, гад? Что мне дальше делать? Дрянь всякую ты горазд предлагать, но что делать? Скажи, что делать? Что же ты молчишь? — спросил про себя Виктор и даже остановился, чтобы ответ поймать, не пропустить, не прослушать. — Говори, гад, не то я тебя уничтожу».

«В институт иди», — огрызнулся чужой.

«Что?» — переспросил Виктор, испугавшись, что неправильно понял. Ответа не было, но он действительно направился в институт. В самом деле, надо же наконец с руководителем диплома объясниться, а то передумают на кафедре оставлять. «Ну передумают — и передумают, — тут же решил Виктор, — напрашиваться не буду…»

Он поднялся на второй этаж и невольно оглянулся на доску объявлений. Там по-прежнему висело красочное объявление с названием «Искусственный интеллект». И манило к себе чем-то экзотическим, как ананас на базарном прилавке рядом с соленой капустой…

Виктор несколько раз прочел объявление, не в состоянии понять, к кому оно относится. Какой-то семинар интенсивного обучения с практическими занятиями. «Возможности человеческого интеллекта в свете последних достижений научного прогресса». Занятия каждую среду.

— Эй, Гамаюнов! — услышал он сзади. — Опоздал ты. Там все набраны. Группа пятнадцать человек; я тоже хотел, да тесты не прошел, — поделился неудачей парень из параллельной группы.

«А я пойду! — подумал вдруг Виктор. — Эй ты, гад! Пойти, что ли?»

Гад молчал: знал, наверно, что колесо судьбы уже повернулось.

Подошел к означенной аудитории Виктор вовремя: только-только собирались отобранные слушатели. Ждали маэстро.

Наконец он появился — немного нервный, взвинченный; объяснил благодарным своим единомышленникам, что долго не мог поймать машину, чтобы доехать до института. Его собственная сломалась. Сразу несколько студентов вызвались помочь с ремонтом. Маэстро окинул добровольцев одобрительным взглядом, задержавшись на каждом — как бы внутренне фотографируя, — и великодушно отказался от помощи. Он заметил сидящего в аудитории Виктора и уже несколько раз взглядывал на него в упор, но минут пять ушло на разговоры о его сломанной машине, и развязка отодвигалась. Виктор за эти пять минут понял, что все здесь непросто. Маэстро бьет в самое яблочко: у него нет ни одного непродуманного слова или жеста.

— У нас новенький? — спросил вдруг он. — Как вас зовут?

— Виктор.

— Виктор? О! Победитель! — значительно сказал маэстро. — А что же вас привело ко мне, Виктор?

— Сам не знаю. Любопытство.

— Я уже набрал группу. Мы занимаемся месяц, так что — сами понимаете… — мягко сказал маэстро, помолчав.

— А почему объявление висит? Я пойду сниму его, — встал из-за стола Виктор. — Извините за беспокойство.

— Ничего, вам простительно. Вы — победитель… Вы — победитель! — значительно повторил маэстро. — Не забывайте, что Виктор — победитель.

— Очень ценное напоминание, спасибо, — пятился к двери Виктор. — Все-таки извините.

— Подождите! — властно остановил маэстро. — Я не разрешаю вам снимать объявление. Вы должны подождать, пока закончится моя лекция. Я с вами поговорю. Мы ближе узнаем друг друга. А теперь идите. На лекции сейчас вы присутствовать не можете. Вы должны ждать, — ровным, усыпляющим, но властным голосом проговорил маэстро. — Вы должны ждать.

— Хорошо, — согласился Виктор и закрыл за собой дверь.

Он почувствовал, что хочет заснуть и забыться, отдаться чьей-либо воле, чтобы она провела его сквозь взбунтовавшееся житейское море. Те два часа, которые он провел в коридоре около аудитории маэстро, были, кажется, самыми спокойными и приятными за всю его жизнь. Такого покоя, ясности, уверенности в себе, а главное — ощущения важности происходящего никогда не было в душе Виктора.

Наконец дверь аудитории открылась, слушатели семинара один за другим — чинно, с достоинством — вышли в коридор. Последний из них попросил Виктора зайти к маэстро. Виктор вошел, несколько копируя походку слушателей.

— Проходите, не стесняйтесь, — сказал маэстро. — Садитесь. — Он указал на стул напротив себя. — Итак, что случилось?

— Необъяснимое…

— Вы попали точно по адресу, — широко улыбнулся маэстро. — Вам повезло. Я занимаюсь аномальными явлениями в жизни человека. Вы понимаете меня?

— Нет, — замотал головой Виктор. — Я не понимаю.

— Вы не понимаете слово «аномальный»? Это значит «отклоняющийся от нормы, неправильный, необычный». Расскажите мне, что такого необычного случилось у вас, — вкрадчиво попросил маэстро. — Доверьтесь мне. Я заведующий лабораторией искусственного интеллекта в Институте мозга. Кротов Феликс… Родионович. Как ваша фамилия?

— Гамаюнов.

Кротов достал из внутреннего кармана пиджака блокнот и записал что-то. Потом встал, подошел к окну и молча сделал несколько пассов руками.

— У меня пропала невеста, — неожиданно для себя тихо сказал Виктор. — Вдруг — ни с того ни с сего.

— Вы обращались в милицию?

— Нет.

— А родители невесты ищут ее?

— Не знаю.

— Как зовут вашу невесту? — быстро произносил, как на допросе, Кротов.

— Оля.

— И вы совершенно не представляете, где она может быть?

— Представляю. Говорят, что она попала в какую-то секту.

— О, это очень интересно! А что еще вы знаете?

— Меня избили, — запинаясь, начал Виктор и, уже не обращая внимания на последовательность событий, рассказал все, что случилось с ним с тех пор, как пропала Оля. Все домыслы, догадки, предположения родителей Оли, Майи, Александра Борисовича, дворника были извлечены на свет Божий и предложены чуткому слуху Феликса Родионовича Кротова. Властное лицо маэстро во время этого рассказа казалось каменным, Виктор не мог оторвать от него взгляда.

— Значит, в милицию вы не обращались, — подвел итог Кротов. — Зря, конечно, но теперь поздно. Я помогу вам. — Его голос вновь стал вкрадчивым и властным одновременно. — Я помогу, будьте уверены. Я помогу вам.

III

На следующий день, как договорились, Виктор ждал Кротова у своего подъезда. Кротов должен был заехать за ним к девяти, а уже двадцать минут десятого. Еще через десять минут Виктор решил, что Кротов забыл о нем. Какое, в конце концов, этому Кротову до него дело?! А он, Виктор, форменный идиот, что поверил в сочувствие постороннего человека, когда близкие — самые близкие — люди отказали ему в участии. Чудес не бывает!

— Виктор! — услышал он знакомый голос и обернулся.

Кротов махал рукой из салона иномарки — кажется, «шевроле». Виктор так обрадовался, что побежал вприпрыжку.

— Садись, поедем! — кивнул Кротов. — Я договорился в одном месте, чтобы тебя обследовали: энцефалограмма, внутричерепное давление, УЗИ и еще кое-что…

— Хорошо, — не понимая, зачем это нужно, согласился Виктор.

Кротов оказался лихим водителем, но к светофору подгадывал подъезжать на зеленый. Всегда на зеленый…

— Вы так странно сказали про обследование… А зачем оно мне? — сказал Виктор после большой паузы. — Я, наверно, большая обуза для вас.

— Нет. Если будешь меня слушать, то не будешь обузой, — четко произнес Кротов. — Для меня вообще не существует проблем — запомни. И не задавай никаких вопросов. Я все понял про тебя и знаю, как тебе помочь. Делай то, что говорю. Ты же сам этого хотел?

— Да… Да…

«Шевроле» уже катил по окраине города и вскоре выехал на шоссе. Дорожные указатели направляли к Москве, до которой было каких-нибудь семьсот километров.

IV

Ехали в молчании. Коричневый «шевроле» мчался среди полей. Жалкие рощицы начинали зеленеть, небо было ярко-голубым от края и до края. «Господи, хорошо-то как!» — подумал Виктор. А вслух произнес:

— Мне один знакомый сказал, что сейчас Великий пост идет, а через неделю будет Пасха. Теперь уже через несколько дней. Я на Пасху в церковь пойду. В этом году ранняя Пасха. Я, правда, не знаю, что это значит, но говорят, что к ранней весне. И правда… Весна ранняя.

Он осторожно посмотрел на Кротова. Увидел четко обрисованный неподвижный профиль. Кротов не отвечал, и Виктор продолжил:

— Сегодня среда? Нет, сегодня четверг на Страстной неделе. А в среду Христа распяли.

— На тебе есть крест? — вдруг спросил Виктора Кротов.

— Есть. Раньше не носил, а тут надел, — словно оправдываясь, сказал Виктор. — Дядя Саша, мой крестный отец, дал мне.

— Надо снять, — не поворачиваясь, сказал Кротов. — Хорошо, что ты напомнил. Сейчас будут такие обследования, что ничего металлического на теле не должно быть. Дай-ка сюда его, а то потом забудем. Давай-давай, подъезжаем. — Только тут он посмотрел на Виктора и протянул руку. Сопротивляться было глупо и бессмысленно: всю жизнь не носил креста, а тут на пару часов просят снять ради дела. Виктор отдал крест.

Впереди возник поселок из дорогих современных коттеджей. Именно к нему и подрулил Кротов.

Сторож открыл ворота и подобострастно поклонился водителю.

— Приехали! — подмигнул Кротов. — Сейчас кофейку попьем… Ох, как хочется чашечку крепенького. Любишь кофе?

— Люблю. На нем только и выжил.

— Сейчас, сейчас…

Коттеджей оказалось не больше двух десятков. Вокруг каждого был разбит палисадничек с молодыми деревьями.

«Шевроле», прошуршав по гравию, подкатил к воротам гаража. Когда вошли внутрь коттеджа, показалось, что он гораздо просторнее, чем выглядит снаружи.

Первый этаж был похож на офис. Элегантная секретарша встретила приехавших. Кротов попросил принести кофе и повел Виктора в свой кабинет, обставленный удобной стильной мебелью. Он пристально следил за каждым движением своего гостя.

Виктору все здесь очень понравилось.

— Это моя лаборатория, — объяснил Кротов.

В кабинет вошла секретарша.

— Светлана, предупредите, что мы сейчас придем. Пусть запускают весь комплекс, — распорядился Кротов. — Мы будем через двадцать минут. Кофе с сахаром?

— С сахаром, — кивнула она и перемигнулась с шефом.

Кофе был необыкновенным. Его аромат и вкус, а также тонкий фарфор антикварной чашечки в атмосфере делового уюта кабинета — все слилось воедино в растревоженном сознании Виктора. Феликс Родионович Кротов не пускал пыль в глаза, как любитель ночной жизни Пашка, или богатые, но жестокие родители Оли, или как искренний фанатик одной идеи, но бессильный когда-либо воплотить ее в жизнь, друг отца дядя Саша — просто Кротов на самом деле был хозяином жизни. Виктор ощутил нескончаемое блаженство, не передаваемую словами тихую радость.

— Как хорошо в вашем саду… — еле выговорил он.

— А где сад? — спросил Кротов.

— Сад везде… Деревья растут прямо на глазах…

— Сорви мне яблоко.

Виктор протянул руку, отломил невидимый плод, протянул Кротову.

Тот передумал:

— Съешь его сам. Будешь как Бог. Съешь, не бойся.

Виктор стал откусывать, жевать, двигать челюстями, глотать — и все с наслаждением и живостью.

— Я твой повелитель, — продолжал Кротов. — Ты всегда теперь будешь меня слушаться. Выбрось огрызок.

Виктор замахнулся и кинул, отряхнул руки.

— Деревья так быстро растут…

— Ты заблудился. Это дремучий лес, ты заблудился, — методично повторял Кротов. — Тебе страшно…

— Я в саду, — огляделся по сторонам Виктор.

— Тебе страшно, — выразительно сказал Кротов.

Виктор вдруг переменился, вжался в глубокое кресло, в котором до сих пор сидел, и закрылся руками.

— Выведите меня отсюда. — Он задрожал всем телом.

Кротов еще некоторое время «водил» Виктора по глухому лесу, где выли волки и медведи, каркали неведомые птицы, шипели змеи. Виктор в страхе искал, куда спрятаться, наконец узрел пещеру и залез под стол — под ноги Кротову, развалившемуся в своем кресле.

В пещере Виктор понемногу успокоился и никак не хотел покидать ее. Тогда Кротов нажал на кнопку переговорного устройства и пригласил кого-то войти.

Спустя минуту в кабинет вошла Светлана — совершенно голая, с длинными, до пояса, волосами и села в кресло Виктора, раздвинув ноги.

— Ева, вот твоя Ева, смотри! Она спасет тебя, — последовал навязчивый комментарий Кротова. — Смотри, она встала, идет к тебе! Протяни руки, открой ей свои объятия — она спасет тебя!

Самозваная Ева манила Виктора к себе, но он сиднем сидел под столом и не мог видеть, как возбудился сам Кротов. Тот перестал делать свои пассы над столом, схватил секретаршу за руку и повалил прямо на рабочий стол…

— Он не видел? — единственное, что спросила секретарша, поднимаясь.

— Черт с ним! — пробормотал Кротов. — Крепкий орешек, ему же хуже. Ну иди… — удовлетворенно вздохнул он. — Хорошо с тобой, умеешь… Девку накачай как следует.

Светлана мигом исчезла за дверью. Кротов привел себя в порядок, несколько минут расслабленно посидел в кресле, собрался с мыслями и ласково спросил:

— Адам, где ты? Выходи, почему ты не выходишь?

— Я боюсь, — послышалось из-под стола.

— Адам, скоро ночь, а ты все спишь! Просыпайся! Просыпайся, просыпайся. — Обошел стол и протянул Виктору руку. — Я твой повелитель — пойдем, пойдем.

Кротову удалось вызволить Виктора из-под стола и усадить в кресло. После этого Кротов вернулся на место и несколько минут сидел неподвижно, наблюдая за Виктором. Наконец произошло то, чего ждал Кротов: Виктор закрыл глаза, как спящий, а через несколько секунд открыл их. Он еще немного напоминал сомнамбулу, но заговорил вполне разумно и адекватно:

— Я, кажется, заснул?

— Было немного, — согласился Кротов. — Я не стал тебя будить: смотрю — замучился парень, устал. Отдохнул теперь?

— Да, только какой-то дурной сон снился.

— Какой? Расскажи, — попросил Кротов — весь внимание и любезность.

— Да ничего интересного, — отмахнулся было Виктор, но наткнулся на пронизывающий кротовский взгляд, требующий исполнения ласкового приказа. — В общем, сад был… нет, лес… дремучий лес со зверями. А потом вдруг… какая-то женщина… как змея извивалась, хотела меня ужалить… — Он замолчал.

— Какая женщина: молодая, старая? Как хотела ужалить, куда? Может, все-таки она не ужалить хотела? Говори, говори, пожалуйста, — это все очень важно, — сказал Кротов и даже открыл блокнот для записей.

— Ну… молодая была, красивая, — замялся Виктор. — Она хотела, в общем… соблазнить, потому что была совсем голая.

— Как Ева? — уточнил Кротов.

— Ну, наверное… Ее, кажется, так и звали… Кто-то сказал…

— Нуте-с, батенька, тут махровым Фрейдом попахивает. Женщина голая была, говоришь?

— Голая, — сознался, как в постыдном проступке, Виктор.

Кротов долго писал. Виктору стало отчего-то дурно, душно.

— Я открою окно? — спросил Кротова. Тот будто не слышал.

— Так ты мне скажи, у вас с ней все-таки было это?

— Это? В смысле — спали? Нет… Вообще-то не знаю… не понял, — замялся Виктор. — Какая разница, в конце концов!

— Как — какая? Надо же знать, как тебя лечить?

— Меня лечить? — удивился Виктор. — Я просил вас помочь найти мою невесту, Олю…

— Олю? А ты уверен, что она была? Твой сон говорит о том, что у тебя психический сдвиг на сексуальной почве. А Оля — это воплощение твоих сексуальных притязаний, — убедительно сказал Кротов. — Подумай, ведь это так. Оли реально не существует.

— Ну как же… — обалдело посмотрел на Кротова Виктор, уже сомневаясь в своих словах. — Она была. А потом… кажется… пропала…

— Хорошо. Мы сейчас выясним это научным методом. Приборы не соврут. Идем. Заодно проверим, какой у тебя коэффициент интеллекта… — Он улыбнулся. — Посмотрим, голова ты у нас или не голова…

Виктор пошел за Кротовым, как телец на заклание.

V

Лаборатория находилась в противоположном крыле коттеджа. Кротов надел белый халат, вымыл руки, сделал профессиональные распоряжения двум Своим ассистентам — людям средних лет с очень располагающей наружностью. Они делали все сосредоточенно, несуетливо, без лишних разговоров.

Чтобы определить КИ — коэффициент интеллекта, нужно было отвечать на разнообразные вопросы, достраивать заковыристые рисунки, определять необходимые слова в текстах — и все это бесконечно. И отвлекаться нельзя. Виктор чувствовал себя как марафонец, приближающийся к финишу: умри, но доползи. В общем, до финиша Виктор дошел.

Ему уже и не важно было, сколько очков набрал: главное — он победил.

А когда победил, то вспомнил об имени своем, которое по-латыни означает «победитель»; потом приплелись похвалы Кротова, который с начала их знакомства несколько раз красноречиво акцентировал это обстоятельство, что Виктор — именно победитель.

— Не может быть! — вдруг услышал он удивленный возглас Кротова. — Надо проверить.

— Давайте проверим, — корректно согласились оба ассистента и стали просматривать всю программу теста с самого начала. На это ушло минут пятнадцать.

В голове Виктора, в его усталых мозгах, вдруг появилось расслабляющее ощущение физического блаженства — как после вкусного обеда. В такие минуты притупляется бдительность, жгучие проблемы уходят на задний план — человек просто доволен.

Доволен и не бдителен. Не бдителен, а значит, может даже подписать себе приговор. Виктор смог переварить сложнейший американский тест и был теперь собою очень доволен.

— Невероятно! — воскликнул Кротов.

— Да, очень интересно, — подтвердили ассистенты.

Кротов развернулся к подопытному и сделал театральный реверанс в его сторону.

— Ты феномен, мальчик мой! Ты невероятно феноменальный человек. Твой КИ — 145!

— Это много или мало? — поинтересовался Виктор, хотя уже понимал, что это не важно: главное — он стал значим в глазах этих замечательных людей.

— Максимально можно набрать 160, но к этому и близко на моей памяти никто не подходил. У меня КИ — 130. Голова! Ты у нас голова… Нет, ты знаешь кто? Необработанный бриллиант. Тебя надо вставить в оправу, и ты засверкаешь, как «Голубой карбункул». Люди с таким КИ — исторические личности. Это я тебе говорю, — понизил голос Кротов. — Это судьба. Это просто невероятное стечение обстоятельств, что ты попал ко мне. Хотя… все не без причины. Мы должны были встретиться.

— Как хорошо… — улыбнулся Виктор от наплыва комплиментов.

— Теперь важно направить твой интеллект в нужное русло. Многие ведь имеют приличный ум, но распыляются, понимаешь? Сколько таких ранних гениев исчезает бесследно. Был, был вундеркинд, газеты о нем писали, телевидение снимало, а теперь — покажите мне этого вундеркинда! — распалялся от какого-то внутреннего беспокойства Кротов.

Он говорил сейчас несвойственным ему тоном — слишком возбужденным и в то же время испуганным — во всяком случае, говорил он не совсем обдуманно, как раньше.

— В общем, мы займемся тобой. Предстоит еще, конечно, много исследований. Но тут уж ничего не поделаешь! В нашей лаборатории — новейшее оборудование. Только две недели назад смонтировали одну штуку за полмиллиона долларов. Вот как тебе повезло!

— Спасибо, конечно… Но Оля… — слабо напомнил Виктор.

— Я не забыл. — Кротов перестал улыбаться. — Более того, теперь я точно знаю, как ее отыскать, — в прежнем режиме строгости и покровительства заговорил он. — Сейчас ассистенты проведут с тобой ряд экспериментов, а я подготовлюсь к последнему этапу.

Это был приказ, не подчиниться которому было невозможно.

Виктора усадили в специальное кресло, конструкция которого предполагала, что у сидящего в нем расслабляются все до малейшего мускулы. В таком кресле через пять минут сон приходит сам собой, но ассистенты, зная это свойство, просили Виктора сну не поддаваться ни под каким видом, а, наоборот, сосредоточиться. На него надели наушники, подключили провода и — понеслось. Свет в лаборатории то загорался, то гас, мигали лампочки, особенно раздражали красные — как в фотолаборатории, появлялись навязчивые звуки…

Сколько времени прошло — неизвестно. Тело не подчинялось, язык, может, что-то и говорил, но в наушниках ему самому это было не слышно. Кончилось тем, что Виктор просто потерял сознание.

— Просыпайся! Просыпайся! — откуда-то издалека услышал Виктор, и будто бы зазвонил будильник. По звону будильника он открыл глаза, надеясь, что несносный треск прекратится.

Будильника наяву не существовало. Виктор открыл глаза и увидел склоненного над собой Кротова. Виктор лежал на кушетке, в окно пробивался последний луч заходящего солнца.

— Где я?

— Ты у друзей, — ласково ответил Кротов. — Поднимайся! Все эксперименты окончены.

— Эксперименты? — задумался Виктор. — А Оля?

— Оля здесь…

— Где? Неужели вы…

— Нет, это не мы — ты сам. Ты привел нас к ней сам, — на одной ноте проговорил Кротов.

Виктор оглянулся: ассистенты исчезли, комната была другой, пейзаж за окном новый — густой лес. Такой начинается только километров за двести от его родного города.

— Где мы?

— Там, куда ты привел нас.

— Как? — протер глаза Виктор.

— Мы ввели тебя в состояние гипнотического транса, раскрыли подсознание. На подсознательном уровне, который в обычной жизни задавлен впечатлениями жизни, каждый человек вмещает всю Вселенную. Он знает все о каждом. Это теория. Но практически невозможно добраться до глубин подсознания. Во-первых, не позволяет малая мощность современных приборов, во-вторых… очень мало таких людей — медиумов, интеллект которых позволяет весь хаос внешних впечатлений привести в подсознании к общему знаменателю. А ты, Виктор, именно такой человек — ты уникальный человек! — с пафосом закончил Кротов.

— Я хочу ее видеть. После того как я ее увижу, я готов сделать для вас еще массу открытий! — смело сказал Виктор. — Я хочу ее видеть немедленно.

— Чуть позже! Она столько всего перенесла — сейчас встреча с тобой непосильна для нее. Потерпи… Совсем недолго. Тебе надо поесть — с утра ведь ничего не ел, — сказал Кротов. — Она в полном здравии. Она готова с тобой идти на край света, еще дальше, чем забрела сейчас. И она совершенно не жалеет о случившемся — хочет, чтобы ты знал это, — уверял Кротов.

— Но все-таки как вы… или я… нашли ее? — недоумевал Виктор.

— Потом, все потом. Сейчас ты уже больше не вынесешь: твой мозг устал. Поверь мне, победитель!

Виктор подошел к окну, присмотрелся: елки и сосны — густой лес. Господи, вздохнул он про себя, и вдруг на мгновение как будто спала пелена с глаз и он увидел прежний пейзаж. Виктор даже вздрогнул от неожиданности и тут же услышал ласковый, обаятельный голос Кротова, которому невозможно не подчиниться:

— Пойдем, дорогой мой победитель! От голода у тебя могут начаться галлюцинации. Тебе нужно усиленное питание!

И Виктор снова пошел за ним как привязанный. Он только чувствовал, что привязанность эта крепла и заполняла каждую его клеточку, словно Виктор был уже не Виктор, а двойник Кротова.

Они поели в незнакомой комнате за большим овальным столом: еда уже стояла на нем в ожидании их прихода, была вкусной и горячей. Снова пили кофе; Кротов расхваливал его достоинства, а Виктор, вполуха слушая его, пытался вспомнить, где он пил точно такой же густой ароматный кофе… И никак не мог вспомнить.

А потом и вовсе все забыл, потому что произошла смена декораций. Он как сидел за столом, так и оказался вдруг вместе с ним вверженным в какую-то жуткую катастрофу — наподобие крушения поезда. Какие-то люди вынесли его с места катастрофы и принесли в больницу, положили на низкую кровать лицом вниз. Виктору казалось, что от его тела ничего не осталось — только скелет…

Спасатели сказали, что сейчас будут его лечить, и брызнули на него из пульверизатора, отчего тело потеряло чувствительность, как при наркозе. После этого острыми ножами они стали срезать с его спины длинными ремнями кожу, мясо… Виктор лежал и только удивленно думал, где они нашли столько мяса на голых костях…

Спасатели вдруг удалились, а когда снова вернулись, то в категорической форме объявили, что сейчас Виктор умрет. Он пытался сказать им, что ему совсем не больно — зачем же умирать?! Но спасатели были неумолимы: они снова обильно побрызгали на Виктора из новой банки; наркоз был злее и активней, и уже через мгновение Виктор перестал ощущать свое тело, кости, даже мысли — только ужас, как если бы его — живого человека — зарыли в могилу…

Подобный ужас можно терпеть не больше мгновения. Когда оно прошло, Виктор попытался понять, жив он или нет. И на каком он свете: на этом или на том…

Наконец как бы луч света блеснул среди мрака, принеся с собой несказанную радость: жив, жив, жив и еще на этом свете, еще здесь нужен… И голос… Неземной сладостный голос сказал что-то ободряющее. Виктор слышал, но быстро забыл, что именно, потому что в этот момент отделил этот ангельский голос от чужого. Два голоса было в нем, и чужой был побежден — он и пикнуть не смел. Виктор вдруг уяснил, что чужой желал ему смерти. Спасатели чужим голосом говорили ему о смерти. Они говорили, а он, Виктор, даже не видел их лиц — теперь он не узнает их…

VI

Он открыл глаза.

Ничего подобного Виктор раньше никогда не видел и не представлял, что так может быть. Он лежал на широченной кровати на батистовых простынях, под шелковым стеганым одеялом. Одуряющий запах забивал, как надоедливая мошкара, нос. От такого густого запаха мутило и хотелось хоть глотка свежего воздуха. Но открыть окно было невозможно: все стены задрапированы бархатной тканью. В каждом углу комнаты из глиняных сосудов поднимался дымок: курились ароматы.

Виктор лежал не шевелясь. Комнату он осмотрел, глядя вверх, на зеркальный потолок. Он с трудом соображал, во сне все или наяву. Скорее всего, он лежит в богато убранном гробу, или в гробнице, или в пирамиде… Хеопса. Последнее больше всего было похоже на правду.

— Эй, Хеопс! — слабым голосом позвал Виктор.

— Я здесь, мой повелитель, — отозвался нежный женский голос.

— Сгинь! — махнул он рукой.

— Не пугайся, Сын мой…

— Кто ты?

— Я — Матерь Мира. Мы так долго ждали тебя, Сын мой. Наконец, ты сомкнул кольцо кармы и перевоплотился в Сына Божия. Посмотри на меня, Сын мой.

Рядом с ним под одеялом что-то зашевелилось и придвинулось к нему. Обнаженное горячее тело коснулось бедра.

Виктор резко повернулся и увидел прекрасное молодое лицо. Черные волосы восточной красавицы были убраны в сложную прическу. Ее рука легла на его живот.

— Не трогай меня — я голый! — испугался Виктор.

— Ты обнаженный, ты только родился, Сын мой, — тебе нечего стесняться, — продолжала она ровным голосом, а ее рука стала нежно гладить его живот.

— Как хорошо… — выдохнул он.

Не хватало сил сопротивляться. Красота женщины была какая-то неземная, идеальная, совершенная — такую и вообразить трудно. Странными казались ее слова, просто невероятной была ее благорасположенность к Виктору.

Тягучий запах вдруг превратился в райский аромат. Виктор откинул одеяло и увидел обнаженное тело женщины — ее точеную фигуру. Он почувствовал себя сильным, мужественным и желанным…

Невероятной силы разрядка, завершающая соитие, опустошила тело. Виктор зарычал от наслаждения, его захлестнула волна благодарности к лежащей рядом женщине. Он нежно целовал ее, пока, обессиленный, не опрокинулся навзничь рядом с ней.

Он смотрел вверх, в зеркальный потолок, в котором отражались их недвижимые тела. Запах почти перестал ощущаться, уже хотелось, чтобы он стал гуще и снова зарядил бы желанием.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Женщина не шевельнулась. Восточная красавица продолжала лежать с закрытыми глазами; можно было подумать, что жизнь оставила ее, но вот она подняла веки.

— Тебе было хорошо со мной? Скажи, как тебя зовут?

— Матерь Мира. Теперь мы одно целое. Мы вместе будем судить мир, который погряз в пороках, — бесстрастно сказала она.

— Пусть так… Мне все равно. Я хочу тебя. Я знаю, что я сплю и скоро проснусь…

— Ты не спишь, — перебила женщина.

— Сколько тебе лет? Я не могу определить…

— Я живу уже целую вечность.

— Ты очень красиво говоришь, ты — сама красота.

— Я Матерь Мира, а ты Христос, — снова повторила она. — Ты — Сын Божий. — Она повернула к нему лицо. — Твоя прежняя жизнь кончилась, ты вернулся на землю, но ты не знаешь еще, что надо делать. Я, Матерь Мира, имела несколько бесед с самим Отцом. И Господь Саваоф, Царь воинств небесных и чинов ангельских, говорил мне то, что не может сказать даже тебе, возлюбленному своему Сыну.

Женщина села на него верхом, ее груди свесились, и Виктор коснулся острых сосков, скорее почувствовал, чем увидел, как по телу женщины пробежала дрожь желания…

Слабым голосом она сказала, отстранив его руки:

— Если найдется сто тысяч человек в России и миллион людей во всем мире, которые присягнут мне, Матери Мира, этого будет достаточно для отмены Страшного суда. Так сказал Господь Саваоф. Это знаем только ты и я!

Она вдруг забилась в конвульсиях, как при падучей. Возбуждение Виктора исчезло, он огляделся в полутемной бархатной комнате.

Что за ее стенами? Что с ним произошло? Ему показалось, что в углу потолка установлена телекамера…

— Где Кротов?! — заорал Виктор. — Где моя одежда?!

Женщина, придя в себя, ловким движением закинула ему в рот несколько крошечных шариков, похожих на гомеопатические. От неожиданности Виктор закрыл рот и часть шариков проглотил. Его словно парализовало: сначала тело, а потом и сознание. Он перестал понимать, где сон, а где явь.

Он находился в той же комнате — в пирамиде Хеопса. Но драпировка сменила цвет. Кровать оказалась передвинутой. Он лежал поверх покрывала — одетый в светлый балахон, руки на груди.

Сейчас Виктору показалось, что он окончательно пришел в себя и наконец-то смог взглянуть на происходящее незамутненным взглядом. С ним, похоже, делают что хотят. Он не понимал, какая роль отведена ему, но ясно, что сценарий был написан заранее и теперь методично воплощался в жизнь. Пожалуй, в этой ситуации лучше всего прикинуться шутом, но так, чтобы никто не понял, что он играет эту роль. Нельзя допустить только одного: чтобы его опять угостили какой-нибудь гадостью. Быть на территории врага, находиться в его власти и при этом не знать, кто враг, — ситуация не из простых.

— Я воскрес! — громко заявил Виктор и выпучил для пущей важности глаза. — Ко мне, мои ангелы и архангелы!

— О, Сын мой! — воскликнула Матерь Мира, одетая в подобие тоги пурпурного цвета. — Я сама соткала тебе льняное полотно, Отец Небесный повелел облачить тебя в эту ткань, как было две тысячи лет назад…

— Да, я помню. Так и было, — сказал Виктор и встал.

Он внимательно осмотрел наряд женщины и ее новую неимоверно сложную прическу, на возведение которой потребовался, наверно, целый день. Но не мог же он целый день быть в отключке!

Женщина сидела на некоем троне в царственной позе, и любое движение ее тела было по-прежнему соблазнительно, но теперь Виктор не чувствовал к ней никакого влечения — скорее, легкое отвращение.

«Она не главная, — думал Виктор. — Кто же этот Отец небесный? Вот кто главный…»

— Что же ты молчишь, Матерь Мира? — спросил Виктор и чуть не засмеялся, но вовремя принял торжественную позу. — Что хочет от меня Отец небесный? Говори!

— Он хочет, чтобы ты принял крещение.

— Но я же крещен в церкви…

— Церковь — всего лишь ковчег спасения, но он тонет. Наступили последние времена, и каждый должен креститься небесным крещением.

— Хорошо, но я же Сын Божий, меня крестил Иоанн Креститель в Иордане — разве ты не помнишь? — собрал воедино свои скудные сведения Виктор. — Зачем еще раз?

— Ты должен креститься в надмирной купели Матери Мира, которая состоит из слез Богоматери — из моих слез. Без этого у тебя не будет сил на твое божественное служение. Ты жил в мире, не один раз перевоплощаясь и крестясь каждый раз заново. И эти тысячи крещений не помогли тебе. Только после небесного крещения я надену на тебя пурпурный хитон. Так сказал Отец небесный, — строго сообщила женщина.

— Так… а кровь пускать не будут? — почему-то спросил Виктор, вспомнив о вампирах из современных фильмов ужасов.

— Будут только слезы, мои слезы, пролитые о грехах рода человеческого. Драгоценную свою кровь ты уже пролил две тысячи лет назад.

Виктор успокоился, и тут его душу наполнило тихой радостью, а в воздухе словно бы возник крест.

— А зачем Кротов снял с меня крест, а? Ты не знаешь? — совершенно спокойно спросил Виктор.

Женщина напряглась, нить разговора была потеряна.

— Ты непослушный сын, — только и сказала она и взмахнула руками.

Тут же в нескольких местах раздвинулся бархат, и в комнату вошли несколько девушек в белых полупрозрачных хламидах. Они встали рядком и, глядя в пол, забормотали — монотонно и бесстрастно. Пять минут, десять, полчаса все оставались на своих местах. У Виктора заболела голова от навязчивых звуков.

— Матерь Мира — Божья Мать, Матерь Мира — Божья Мать… — безостановочно произносили девушки.

— Замолчите! — вдруг крикнул он.

Его крик возымел странное действие. Девушки, как по команде, начали кружиться на месте. Бормотание усилилось. Виктор посмотрел на Матерь Мира. Та, оставаясь на своем троне, запрокинула голову, закатила глаза и в этом положении тоже вращала телом.

— Дух святой, дух святой сошел на меня! — закричала она.

В тот же момент снова раздвинулся бархат, и явились мужчины в хламидах. Они начали сновать между девушками, не соприкасаясь с ними и не сталкиваясь в столь малом помещении.

— Сын мой, Сын Божий, избери себе невесту! Сегодня день брака! Духовным браком брачуешься, в духовную купель окунаешься! Смотри, Сын мой, смотри и выбирай невесту! — продолжала Матерь Мира, раскачиваясь на троне.

Кружение мужчин и девушек становилось вихреобразным. Они возбуждались от движения, бормотание превратилось в призывные вздохи и восклицания.

— Христосики, христосики родятся от этого брака! Не от похоти мужской, но от Бога! От Бога родятся, от наития духа святого! Дух сошел на вас всех!

Виктор почувствовал, что снова попал в какую-то ловушку. Ужас был в том, что казалось — еще чуть-чуть, и он ринется вместе с беснующимися крутиться, и прыгать, и выкрикивать непонятные и бессмысленные слова.

— Выбирай невесту, выбирай, Сын мой! — приказывала распорядительница действа.

Комната осветилась скрытыми в стенах светильниками. Прояснились лица, которые дотоле невозможно было разглядеть.

Мужчины начали срывать с девушек одеяния и по одной подталкивать к Виктору. Теперь стало понятно, что девушки находятся в трансе: они совсем ничего не понимают, а действуют лишь по приказу.

Одна подошла к Виктору, покрутила бедрами и отошла. Другая, третья… Он старался не смотреть на них, только отрицательно качал головой. Девушки принялись по две и по три подступать к нему, вовлекая в свой хоровод, шаря по телу Виктора возбужденными руками. Он зажмурил глаза. Они облепили его тело своими горячими прикосновениями, он стал отталкивать их в стороны, но девушек было много — не справиться! Через мгновение Виктор тоже остался голышом.

— Прими, прими свою небесную супругу! — приказывала Матерь Мира. На троне сидела уже какая-то другая женщина под белой вуалью. — Прими, Сын мой, свою небесную супругу!

Женщина на троне откинула вуаль.

— Оля! — взревел Виктор. — Господи! Оля… Это я.

Она только ласково улыбнулась ему и с королевским достоинством кивнула. Виктор бросился к ней, обхватил ее ноги.

— Оля! Оля!

— Сын Божий выбрал меня, — ровно сказала та. — Иди ко мне, я твоя.

— Что ты… что ты говоришь! Какой я тебе Сын Божий!

Она прильнула к нему и повела под руку к широкой кровати.

— Пойдем! Ангелы мои, отнесите нас на крыльях любви! — воскликнула она. К Чим подбежали.

— Брысь! Брысь! Не трогайте меня! — стал отбиваться Виктор.

Его невесту цапали чужие мужские руки, хватали за грудь, гладили по бедрам. Он, не долго думая, со всего размаха двинул в скулу одному, другому. От этих ударов, казалось, они испытали одно лишь наслаждение, быстро очухались и снова полезли…

— Что же тут творится? Убью, всех убью! — заорал в исступлении Виктор. — Стерва! — ударил он невесту по ребрам.

Но и она сделалась от этого удара необыкновенно счастливой.

— Бей, бог мой! Убей меня! Так ты снимешь с меня первородный грех. Ну, бей же!

— Оля, Оля, что с тобой? Отойдите от нее, твари мерзкие! Отойдите от нее — сейчас разнесу тут все к чертовой матери! — крикнул Виктор и огляделся.

В дальнем углу комнаты образовался маленький Содом. Голые тела лежали, стояли, копошились на полу в самых разнообразных позах.

— Тьфу! — сплюнул Виктор. — Твари! Мерзкие твари!

Хорошо бы, подумал он, сейчас туда маленькую гранату — сразу подорвать весь гадюшник. Когда Виктор обернулся к невесте, то увидел еще более отвратительную картину: она, его невеста, лежала на кровати между двумя мужчинами и занималась тем же, чем и все в этой комнате.

— Тварь! Стерва! — рванулся он к ней и стал колошматить эту троицу почем зря.

Они не чувствовали ударов. Но, может, в его руках не было сил? Все может быть. Он орал поганые слова и пытался отодрать тела друг от друга, но видел лишь наслаждение на их лицах. Виктор пришел в исступление. Наверно, он сошел бы с ума, если бы не сильнейший удар в спину. И он тут же потерял сознание.

Глава третья

КОЗЕЛ ОТПУЩЕНИЯ

I

Очнулся он от яркого и горячего света. Еще ничего не осознавая, он открыл глаза и вновь зажмурился в страхе. Он боялся, что опять очутится в пирамиде Хеопса, а скорее всего — в месте похуже…

Но долгое время ничего не происходило, а жарило неимоверно. Виктор одним рывком поднялся, от резкого движения закружилась голова, и он вновь упал.

Он лежал на небольшой поляне, до которой дошло в своем дневном шествии солнце. «Спасен!» — понял он.

— Спасен… — произнес он вслух и обрадовался, что голос не пропал.

Руки-ноги на месте. Он лежал в своей одежде в лесу, было жарко в свитере и куртке. Виктор на всякий случай ощупал свою мужскую гордость — вроде все на месте…

Но радость его была недолгой. Сильно заболела голова. Боль нарастала. Виктор больше не мог терпеть.

— Лучше сдохнуть! Господи, за что такие муки! Лучше сдохнуть! Господи!

И он снова потерял сознание.

Когда очнулся, солнца на поляне не было. Только заходящие лучи пробивались сквозь кроны деревьев. Виктор продрог до костей, лежа на сырой земле. Необходимо было действовать, чтобы ночь не застала в лесу.

Он осторожно поднялся. Со всех четырех сторон его окружал лес. Неподалеку слышался шум автострады. Виктор пошел на звук. Наконец лес расступился, Виктор оказался на краю скоростной магистрали. Огромное красное солнце касалось ее на горизонте. От этого зрелища захотелось жить как никогда, даже вдыхать бензиновые пары, словно лучшие духи.

Он стоял столбом на обочине дороги. Из столбняка его вывел резкий скрип тормозов. Остановился красный, как солнце, «КамАЗ», шофер крикнул:

— Эй, парень, тебе куда? Сколько даешь?

— Денег?.. Денег нет.

— Коз-зел! — «КамАЗ» резко взял с места.

Виктор принялся голосовать, но машины свистели мимо. Тогда он поплелся вдоль автострады, иногда поднимая руку. У машин теперь были включены фары, наступала ночь. Наконец усталость взяла свое: он рухнул на землю и остался лежать на обочине.

II

Поздно ночью он добрался до своего дома — зайцем на двух электричках до города и на автобусе почти до подъезда. Еще из автобуса он увидел, что в его квартире горит свет — этого только не хватало! Виктор сел у подъезда на лавочке и стал размышлять, что бы это могло значить… Его ищут — раз, его плотно обложили со всех сторон — два, никуда от них не скроешься — три. С какой стороны ни глянь — он попался! Он вляпался, но до сих пор не мог понять — во что. Кто его враги, кому и зачем он нужен — Виктор не понимал. А когда не понимаешь, что происходит, как можно бороться?

— О, Витек! — услышал он знакомый голос. — На тебя уже всероссийский розыск объявили! А ты сам нашелся…

Пашка вышел из своего «вольво», подошел к Виктору, похлопал по плечу.

— Правда, ты…

Виктор тоже вдруг обрадовался Пашке, как родному.

— А кто у меня в квартире?

— Как кто? Мать… Ждет жениха, а его нет.

— Она же к Пасхе хотела приехать! — удивился Виктор.

— Ты че? Пасха уж была, завтра первое мая. Ну ты чудило!

— Первое мая? Сколько же меня не было?.. Как же так можно? Наверно, недели три? — поразился Виктор.

— Ты что, на игле сидел или колеса глотал? — спросил Пашка. — Это же вредно для здоровья. — Он внимательно осмотрел внешность Виктора. — Точно, накачался. Ну, Витек, не ожидал…

— А мать как — не болеет? — перебил Виктор, испугавшись чего-то.

— А как ты думаешь?

Виктор позвонил в свою дверь.

За дверью потоптались, скрипнули половицы, щелкнул выключатель, потом раздалось испуганное:

— Кто там?

Виктор узнал голос матери.

— Это я, мама. Витя…

Дверь распахнулась, и мать повисла у него на шее, заголосила:

— Витечка! Родненький! А я и не чаяла, не думала… — Зарыдала в голос. — У-у! Думала, нет в живых. Витечка…

— Живой, живой, ма. Заходи, соседи соберутся!

— Со-седи только и спасли. Все время со мной сидели. То один, то другой. Пашка твой, Валериан с Милочкой. Добрые люди.

Они, обнявшись, прошли на кухню. Виктор усадил мать за стол, накапал валерьянки, заставил выпить лекарство.

— Вот что, — сказал он сурово. — Ни о чем меня не спрашивай. Я пойду спать.

— Хорошо, Витечка, спи. Олечка, говорят, уже погибла. С марта два месяца нет. Что ж ты мне не сказал? Дядя Саша звонил. Сказал, что Олечка в секту попала. Ты тоже там был, да?

— Замолчи! — заорал Виктор. — Замолчи. Кто говорит?

— Все. Хорошо, что тебя не обвиняют. А то не ровен час…

— Замолчи! — стукнул он по столу кулаком так, что чашка подпрыгнула. — Она жива. И больше ничего не говори!

— Не буду, — испуганно кивнула мать, — не буду. Мы на тебя в розыск подали. А ты, видишь, сам нашелся… Витечка… Ты хоть хорошо питался? Вроде не похудел…

Виктор ушел в свою комнату и, не раздеваясь, лег на диван. Мать за дверью долго плакала. От этого плача Виктор не мог заснуть, лежал с открытыми глазами, боясь, что заболит голова. Больше такого приступа он не выдержит. А к утру начались кошмары: ему все время представлялось, как насилуют его невесту — бывшую невесту. Она сопротивлялась, а может, не сопротивлялась — кто там разберет. Но Виктору представлялся непрерывный конвейер желающих попользоваться ее телом. Последним был Кротов. Он подошел к ней — голый, весь какой-то обрюзгший — и впился ей в горло зубами, как вампир.

От крика он проснулся и увидел рядом мать. Она смотрела на него с ужасом. На лбу у него лежало холодное полотенце. И рука матери была холодной.

— Витечка, сынок… Что же с тобой случилось?

— Я говорил что-нибудь?

— Ты кричал. Такие ужасные слова, сынок. — Она опустила голову, чтобы не смотреть на него. — Давай вызовем врача, ты заболел.

— Нет. Налей мне ванну, горячую.

— Хорошо, сынок, хорошо, — сказала почти беззвучно мать и, согнувшись, вышла из комнаты. — А в милицию звонить? — спросила она из-за двери.

Виктор вспомнил полковника Воронова, которому обещал помочь в розыске. Но что он расскажет полковнику? Чем докажет правоту своих слов? Нет, он сам будет бороться!

— Не знаю… Не звони.

Виктор с омерзением снял с себя все, что на нем было. Хотелось сжечь одежду и саму кожу, чтобы избавиться от грязного кошмара. Он так долго сидел в ванне, что мать забеспокоилась.

— Сынок! — постучала она в дверь. — Ты жив?

— Жив, ма, жив, — передернуло Виктора.

— Ее родителям сообщить? Я позвонила… Они сказали… — она снова зарыдала, — сказали, чтобы я им больше не звонила. Они нас знать не знают! Что же это такое?! Ведь уже свадьба была слажена. Сынок, что же это за родственники были бы?

— Я ничего не слышу, — сказал из-за двери Виктор. — Успокойся.

— Да как же успокоиться, сынок? Они ведь могут все на тебя свалить — у них деньги. Посадят тебя. Видишь, дочь родную не жалеют, чтобы грехи скрыть. Вить? Ты живой?

Виктор открыл дверь, встал на пороге, завернутый в махровое полотенце, как в тогу, и внушительно сказал:

— Я теперь живее всех живых. Жил, жив и буду жить, ма. А барахло мое, — он кивнул на гору снятой одежды, — сожги.

— Да как же, сынок, что ты! «Аляска» новая! И остальное года еще не носил — что ты!

— Можешь кому-нибудь отдать. Меня заколдовали — может, и одежду. Я не буду ее носить.

— Господи! — всплеснула руками мать. — Сглазили, что ли? Так надо к бабке съездить, порчу снять. Ишь ты, выбросить такие вещи!

— Делай как хочешь — я носить не буду. Хочу есть.

Мать с недовольным видом подобрала вещи, спрятала в дорожную сумку и, встав на табуретку, закинула на антресоли — чтобы сын сам что-нибудь с ними не учудил. Потом собрала на стол. Они сели друг против друга, уткнувшись в свои тарелки. Но мать исподтишка поглядывала на сына. Ей столько нужно было спросить у него — ведь события неслыханные. Свадьба расстроилась, невеста пропала, сам он где-то был… И почему у него теперь такой тяжелый немигающий взгляд, будто его и в самом деле сглазили…

— Вить, — не выдержала мать, — ну ты скажи хоть что-нибудь. Я дяде Саше позвонила — он сказал, что приедет…

— Ты уйди куда-нибудь, когда он приедет, — без эмоций сказал Виктор.

Мать заплакала, вышла из кухни, тихонько собралась и ушла.

Александр Борисович пришел часа в три, принес бутылку коньяка и крашеное яйцо.

— Христос воскресе! — радостно сказал он и троекратно поцеловал своего крестника.

— Угу, — ответил тот угрюмо и вдруг зарыдал.

У Александра Борисовича тоже вдруг задрожали губы.

— Давай выпьем, что ли, скорей! — сказал он. — И не рыдай, как баба! Праздник…

Александр Борисович налил два полных стакана коньяка, почистил яйцо, разделил на половинки и жестом показал, что сначала яйцо, а потом коньяк.

— С праздником!

— Первомая, — ухмыльнулся Виктор.

— Пасхи, — поправил Александр Борисович.

— Говорят, уже прошла…

— Сорок дней, до Вознесения, праздник Пасхи.

— Сорок дней будем пить? — Виктор усмехнулся и выпил стакан до дна.

— Как Бог даст. — Александр Борисович пригубил свой стакан.

— Ни в одном глазу, — спустя некоторое время сказал Виктор.

— Давай еще, — решил Александр Борисович и вылил Виктору остатки коньяка. — За возвращение.

— Из ада, — подсказал Виктор.

— На земле — это еще не ад. Не приведи, Господи, в настоящий ад попасть, куда грешники после смерти попадают.

— Мне достаточно и того, что было. — Виктор выпил еще стакан коньяка, как простую воду.

— Слушай, может, тебе нельзя сейчас пить? — сказал Александр Борисович. — Тебе давали что-то психотропное?

— Давали, — усмехнулся Виктор. — У них сам воздух… психотропный! Я как какой-то козел отпущения.

— А ты хоть знаешь, что это такое?

— Это на кого все шишки валятся. Я же спрашивал у вас, что делать. Спрашивал? — отчужденно спросил Виктор.

— Так когда ты спросил? Когда уже петля на шее? А я тебе что ответил? Три дня погоди, пока я не посоветуюсь… Ты подождал?

— Ничего бы не изменилось. Я все равно погибну, они найдут меня, я боюсь их!

— Не погибнешь — Бог милостив. Я звонил своему духовнику, отцу Вадиму. Он за тебя молится… Он велел тебе передать, чтобы ты ничего не боялся — правда на твоей стороне. И чтобы все время молился: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!», а Господь Сам все дела управит и к нему, к отцу Вадиму, в свое время приведет.

— В гробу на отпевание, да? — рассердился Виктор. — Откуда он знает?

— Прозорливый потому что, — уверенно сказал Александр Борисович.

— Все слова, игра воображения, — отмахнулся Виктор.

— Он сказал, что там крест с тебя сняли… Это так?

— Сняли… Я сам его снял — попросили, а потом не отдали…

— На вот, надень, Витенька. — Александр Борисович протянул блестящий медный крестик на шелковом шнурке. — И никогда не снимай его. Ни-ког-да! Бесы креста боятся. А невесту свою люби. Не переставай любить ее — и тогда спасешь. Разлюбишь — погибнет Оля твоя. И для этой жизни, и для вечной — так отец Вадим сказал. Большое тебе испытание, дружочек. Но, стало быть, видит в тебе Господь силы.

— Ничего не понимаю! Это все не из моей жизни! — перебил Виктор. — Вы бросаете меня! Опять бросаете, а ведь грех — сами сказали!

— Не бросаю — молюсь за тебя, чтобы Господь вразумил. А больше ничего тебе не скажу, а то отсебятина получается. Отец Вадим не благословил тебе советы давать — только молиться.

— Опять молиться! — разозлился Виктор. — Вам тут в уютном кресле сидеть, а мне погибать!

— Хоть об стену бейся, а будет так, как Богу угодно. История такая, что только Он один и управит. А больше ничего не скажу.

Твердость Александра Борисовича странным образом повлияла на Виктора. Он как будто пришел в себя, на душе полегчало.

— А в милицию сообщать? — спросил Виктор.

— Да что ж тут сообщать, если уже сообщили. И не поможет она. Тут духовная брань идет. Сам поймешь… постепенно. Ты, главное, люби свою Олю. А за твою великую к ней любовь Господь тебя полюбит, всему Сам научит, что делать. Любовь побеждает зло — запомни! Милиция тут бессильна!

— Как можно любить шлюху?! Она же шлюха, последняя шлюха! — вдруг выкрикнул Виктор и почувствовал, как снова становится тяжело на сердце, что-то сдавливает его, образуется тот самый камень, тяжесть которого невозможно терпеть. — Я никогда больше не прикоснусь к ней! Господи, помилуй! — Виктор заплакал, и тяжесть как будто отступила.

Он вдруг страстно захотел научиться управлять той силой, которая по временам то выворачивала душу наизнанку, то отступала, давала продых. Если он научится этому, то станет неуязвим.

— Это правда? — бессознательно спросил Виктор Александра Борисовича.

— Правда, — ответил Александр Борисович. — Внимательно следи за собой… Господь входит только в чистые сердца. От других, заполненных страстями, Он отвращается и отдает во власть сатане. Таков закон!

— Но где он написан, этот ваш закон! — воскликнул Виктор.

— В Священном Писании, друг мой! В Библии. Там сказано: «Чистые сердцем Бога узрят».

— Как вы сказали? — обрадовался Виктор. — Кажется, я это уже слышал! Да, вероятно, именно эти слова… Мне приснился жуткий сон, как будто я умер. Нет, даже не умер, а меня живого закопали в землю. Это невыносимо жутко! А потом стало вдруг светло и радостно. И какой-то удивительный, добрый голос сказал эти слова: «Чистые сердцем Бога узрят». Но тогда я их забыл или не понял. А вот теперь вспомнил. Что это, дядя Саша?

— Думаю, что вещий сон, — улыбнулся Александр Борисович.

— Но я все равно не могу больше любить Ольгу. Пусть живет, как хочет, — спокойно сказал Виктор.

— Значит, ты ее никогда не любил, — вздохнул Александр Борисович. — Если любишь человека по-настоящему, разлюбить его невозможно.

— Возможно. Вы просто не видели…

— Решай сам! Тут никто тебе не советчик. Как решишь, так и будет!

— Ладно, — устало махнул рукой Виктор. — Я ее ненавижу… Сейчас ненавижу. — Он помолчал. — Расскажите мне лучше про козла отпущения.

— А, это пожалуйста! История интересная. У ветхозаветных евреев был особый обряд. В большой праздник — день очищения — приводили двух козлов и бросали жребий: который из козлов должен быть принесен в жертву, а который — отпущен в пустыню. Первого закалывали и приносили в жертву за грех, а на голову второго первосвященник возлагал свои руки, исповедовал над ним грехи всего народа, говорил: «И понесет козел на себе все беззакония их в землю непроходимую» — и изгонял козла в пустыню. — Александр Борисович вздохнул. — На тебя, мальчик мой, пали грехи наши, и ты понесешь их… Но не ужасайся: Господь с тобой! Ты мужественный и твердый человек, потому Бог и выбрал тебя!

— Не хочу! — рявкнул Виктор. — Хочу просто жить, любить, работать. Вы с вашим отцом Вадимом не за того меня приняли. Я знаю, что делать. Я снова начну ту самую жизнь, которую бросил. Это вернее всего. А на Ольге свет клином не сошелся.

III

После майских праздников Виктор пошел в институт. Кротовское объявление в фойе больше не висело. Да если бы и висело — Виктор приказал себе забыть все, что с ним случилось. Горел диплом. Руководитель диплома выслушал путаное объяснение о нервном срыве и не потребовал никаких подтверждений болезни. Собственно, болезнь Виктора была, что называется, на лице. Защиту перенесли на две недели. «Ну вот и сделан первый шаг к нормальной жизни, — решил он. — Нужно еще чуть-чуть усилий — и все встанет на свои места».

— Виктор! — вдруг услышал он за спиной знакомый голос, и душа ушла в пятки. — Так победители не поступают, — сказал Кротов, подходя и беря его за руку. — Куда же вы сбежали? — Он обнял его за плечи и повел к своей аудитории.

Виктор безвольно шел за ним. Он слышал, как Кротов объявил, что сегодня занятия отменяются, не сопротивлялся, когда тот завел его в аудиторию и посадил за стол напротив себя.

— Я не хочу вас видеть, — заявил Виктор, собрав последние силы.

— Почему? — вполне естественно удивился Кротов. — Я уж не говорю, что вы сорвали дорогой эксперимент. Зачем вы убежали?

— Где моя Ольга? — ответил Виктор вопросом на вопрос.

— В том-то и дело, что вы ее очень расстроили своим бегством — у нее теперь нервный срыв!

— Я сообщу о вас в милицию. — Виктор постепенно обретал уверенность в себе. — Прощайте! Вы за все ответите, а за ее совращение — особо ответите! Я лично отрежу ваши сраные яйца.

— Виктор! — возмутился Кротов. — Но это уже оскорбление! Совершенно незаслуженное. Я просто не понимаю, о чем вы говорите! Хотите, немедленно поедем к ней?

— Вы сообщили родителям? О том, что она у вас?

— Ну, конечно, — с интонацией ближайшего друга ответил Кротов. — Поехали, я специально ради вас только что отменил занятия. А у вас совершенно расстроены нервы. Надо подлечиться. Поехали!

И Виктор отправился за Кротовым, забыв обо всех своих обетах.

Они спустились по лестнице, сошли с широкого институтского крыльца. Виктор оглядел припаркованные машины: кротовской среди них не обнаружил. Словно услышав его мысли, Кротов сказал:

— Я тут машину поменял, удачный случай вышел. Блеск, а не машина! Могу пособить в покупке и вам…

— Да зачем! У меня денег-то таких сроду не было!

— Это дело наживное. Без машины сейчас просто невозможно. Удивляюсь, как вы обходитесь.

Кротов подвел его к серебристой иномарке.

— Нравится?

Его новая спортивная двухместная машина была похожа на летающую тарелку. От нее даже лучи исходили. Несомненно, они были естественного происхождения: снопы солнечного света били в полированную поверхность и отражались. Но облик машины так не вязался с солидностью Кротова, что Виктор спросил:

— Почему вы выбрали такую? Это же гоночная…

— Люблю с ветерком прокатиться. Прошу! — Кротов открыл дверцу.

Но будто какая-то сила отбросила Виктора от автомобиля. Нет, он остался стоять на месте, но уже ясно осознавал, что ни за что не сядет в нее. Кротов сел в машину и, ни слова не говоря, хлопнул дверцей и укатил. Виктор запомнил его зловещие глаза. Теперь единственный выход — бежать из города. Так он решил. Причем немедленно. Можно сказать матери, только матери.

Пока Виктор собирал вещи, нашел и место, куда поедет — к старшей сестре, а там видно будет. Здесь страшно, потому что ничего неизвестно. Может, конечно, он принял Кротова за другого, который вовсе не собирался его убивать. Ему просто надоело нянчиться с Виктором — вот он и уехал… Но тогда откуда этот страх? Он выглянул во двор из-за занавески — двор как двор, такой, как всегда. И вдруг раздался звонок.

Виктор схватил трубку, но не отозвался. И на другом конце молчали. Так продолжалось больше минуты. Он бросил трубку на рычаг с ощущением полной безнадежности.

Через некоторое время раздался новый звонок. Кому, кому он нужен? В голову пришло: а вдруг это Оля звонит? Что он тут накрутил на пустом месте! Кротов же сказал, что он сообщил о ее местонахождении родителям. Наверно, они ее забрали домой. Это она звонит!

— Але! — схватил он трубку. — Але, вас не слышно!

Сквозь шуршание Виктор услышал искаженный помехами голос матери:

— Витя! Витя, тут беда со мной приключилась. Машина сбила, я в областной больнице в травмоотделении. Приезжай за мной. Когда сможешь?

— Что с тобой? Господи…

— Да так, ничего — обошлось. Увидишь. Когда приедешь? Долго говорить не могу, — успела еще сказать мать, и послышались короткие гудки.

Виктор выбежал из квартиры. Перепрыгивая через несколько ступенек, выскочил на улицу.

До больницы Виктор добирался больше часа.

Мать сидела на лавочке в больничном скверике около выхода. Она первая увидела сына и окликнула его.

— Ма! — кинулся он к ней. — Ты жива?

— Жива, слава Богу, жива! Руку вот перевязали — сильный ушиб, но рентген сделали — трещин вроде нет. На лице вот мелкие порезы — и все! А люди и руки переломали, и ноги… Кто впереди-то сидел — коленную чашечку раздробило. Девушке одной щеку порвало!

— Что случилось-то?

— Села в автобус, а на Дзержинке автомобиль вдруг выскочил из переулка — и наперерез автобусу. Я не видела — люди говорят… Хорошо, что без жертв. — Мать, несмотря на ушибы, была возбуждена и говорила громко — видимо, получила шок.

— А с машиной что? Вы наехали, что ли, на нее?

— Машина скрылась — такая серебристая. А мы в столб врезались. Девушке щеку продрало стеклом или железякой какой-то!

— Этого не может быть! Откуда он знал?! — замотал головой Виктор. — Он не знал, что ты в этом автобусе.

— Кто? — спросила мать. — О ком ты, сынок? Шофер, конечно, подлюга, что скрылся. Но кто-то даже номер заметил.

— А на вид машина какая была — как тарелка? Иномарка?

— Да кто ж их разберет.

Виктор сидел, судорожно сжимая ребра лавки руками. Мать встала и, нервно суетясь около сына, пыталась привести его в чувство. Люди шли мимо — больница ведь, у каждого свой больной, свое горе. Кое-как они добрались до дома.

В квартире он долго стоял, прислонившись лбом к стеклу кухонного окна, — в такой позе он запомнил Олю. Мать сначала звала его, но потом оставила, ушла к себе, чтобы не тревожить — неизвестно, как с ними, с лунатиками, обходиться…

Виктор же просто не хотел ни с кем и ни о чем говорить. И если бы он обернулся, то мать огорчилась бы еще больше: сын плакал, по его лицу текли беззвучные слезы. Когда они сами собой иссякли — стало легче. Виктор выплакал свою затаенную боль, которую словами невозможно было выразить не только другим, но даже и себе.

Когда вечером позвонила старшая сестра по межгороду и, захлебываясь слезами, сообщила, что ее муж попал в больницу с инсультом, а младшая девочка заболела корью, Виктор не удивился и не расстроился, отметив про себя, что именно так и должно было быть. Просто нет ему туда, к старшей сестре, дороги. И вообще — дорога ему предстоит совсем иная.

Мать сразу кинулась пить валерьянку, а вслед за ней — все подряд успокаивающие средства, но не успокоилась, а довела себя до сердечного приступа. Виктор нашел очень разумные слова. И мать успокоилась именно оттого, что услышала эти разумные слова от полусумасшедшего сына. Стало быть, еще есть надежда и можно его оставить одного, а самой уехать туда, куда рвалось материнское сердце, — к дочери.

— За что же это наказание! Господи… — укоризненно, не зная за собой никакой вины, высказалась мать. — Другие вон как живут: воруют, убивают, врут напропалую, — хоть на правительство глянь — а живут как у Христа за пазухой!

— Откуда ты знаешь, как они живут? Они, может, еще хуже тебя живут, — огрызнулся Виктор, и мать не спустила:

— Похоже! Ты вообще что в жизни-то видел?! Мы хоть войну пережили…

— Ну, началось, — заткнул он уши и ушел к себе. — Выздоровеют оба — не переживай! — Вдруг высунулся из комнаты: — Давай бери билет и завтра же поезжай…

IV

Внезапный отъезд был разыгран как по нотам. И поезд удобный, и пенсию как раз перевели на книжку, и бинты с руки у матери сняли — ничего страшного там не было: синяк без опухоли. Мать при прощании хоть и говорила беспокойные слова о состоянии Виктора, но он понимал, что душа ее уже переместилась поближе к Елене, старшей дочери. Ему же легче — мать про него ничего не поняла и переживать не будет. А он сам как-нибудь со всем справится.

— Что Елене сказать про Ольгу-то?

— Пусть со своими делами разбирается, чего ей еще про Ольгу думать… Она ее и не видела — зачем?.. Привет им там от меня, — помахал на прощанье рукой Виктор. Вагон уже двигался, и проводница оттеснила мать от двери.

Виктор вышел на привокзальную площадь, сел на скамейку. Было жарко, тюльпаны на городской клумбе отцвели. Среди засохших цветов живописно разместилось цыганское семейство. Виктора тут же окружили цыганки, наперегонки предлагая ему узнать судьбу. Искус был огромный, но разум все же взял верх, и Виктор с трудом, но отбился от цыганского племени.

Кротов. Кротов… — заползло ненавистное имя в сознание Виктора. Он расставил ловушки, его сети раскинулись над городом. Их невозможно миновать: из одной паутины выбрался — тут же запутался в другой. Кротов хочет свести с ума. Ему это почти удалось. Виктор пошарил по карманам брюк — обнаружил, что цыганки вытащили ключи. «Зачем они им — они же не знают, где я живу», — ужаснулся Виктор. «Они не знают — Кротов знает», — сказал ему кто-то. Он оглянулся, но никого не обнаружил. Даже цыгане куда-то скрылись: только что были на клумбе — и нет их. Кротов знает много способов, бесконечное число способов, которыми можно погубить человека. Виктор недооценил его. «Кротов погубит — нет от него спасения», — снова сказал кто-то… И тут Виктор понял: чужой голос опять проснулся в нем и сбивает с толку. Ему важно, чтобы Виктор все время находился в страхе. Вот он, чертов голос, какой! Виктора передернуло. Он стоял как столб на самом краю тротуара, на повороте. Любой лихач без труда мог бы давно сбить его, но почему-то еще не сбил. Виктор отпрыгнул назад, к роскошной витрине, и услышал звонкий, веселый смех.

— Разрешите с вами познакомиться? — подошла к нему милая девушка. — Меня зовут Рита, я из Международного молодежного движения «Религиозное переустройство мира»… У вас проблемы?

— Здрасьте! — поклонился Виктор. — Вы не беспокойтесь! Рубашка вот порвалась… Цыганка дернула…

— Вы знаете, у нас тут недалеко клуб. Пойдемте туда, мы поможем вам! Девушка говорила искренне, с пионерской убежденностью, на которую только и можно ответить: «всегда готов!»

— Да не стоит, — сказал Виктор, а сам только и ждал, чтобы кто-то куда-то его отвел и утешил — вот хоть эту дурацкую рубашку зашил. — А я — Виктор.

— Виктор! — еще больше обрадовалась Рита. — Вы именно тот человек, в котором нуждается наше движение. Сразу видно, что вы очень добрый и открытый. Вы верите в Бога?

— Ну… кажется, да. Верю.

— Тогда пойдемте, вы не пожалеете. У нас вы найдете не только иголку с ниткой, но и самое главное — понимание таких же, как вы, молодых людей. Ведь вам этого не хватает? — напрямик спросила она и своими широко раскрытыми глазами подсказывала правильный ответ.

— Да ничего, я привык. Главное, чтобы ты сам себя понимал.

— Вы очень умный человек. Наверное, поэтому у вас масса проблем, которых не имеют другие. Не такие умные…

— Слушай, а ты не клеишься ко мне? — спросил Виктор.

— Глупый вопрос. Пойдем к нам, и ты увидишь, что у нас все такие, как ты, — не смущаясь, ответила она. — Там можно кофе выпить, поговорить о чем хочешь. Отвлечься от грустных переживаний. Ну, пойдем! — Рита смело взяла его под локоть и повела за собой. — Тебе ведь все равно сейчас нечего делать.

Виктор пошел за ней. Девушка была оригинальной — иначе не скажешь. Виктору даже польстило, что именно к нему она подошла на улице. Вид у него был не самый лучший для знакомства.

— Виктор, ты веришь, что существует смысл жизни? — спросила вдруг она. — Я думаю, что у всех людей общие идеалы и желания. Ты тоже так думаешь?

— Сомневаюсь, — запнулся Виктор.

— Вот именно это сомнение и губит человечество, — отрапортовала Рита. — Я очень рада, что познакомилась с тобой. Ты — соль земли, но уже подвержен сомнению. И если соль перестанет быть соленой, то ее только выбросить — ты согласен?

— Ну, тут дурак не согласится! — засмеялся Виктор.

— Вот видишь, ты уже смеешься. Я уверяю тебя, что у нас тебе будет очень хорошо. Мы пришли. — Рита остановилась около неказистого трехэтажного дома в узком переулке. — Нам сюда, — указала она на дверь в подвальное помещение.

Виктор внимательно огляделся, чтобы наверняка запомнить, куда его привели. Горький опыт подсказал сделать это: он до сих пор понятия не имеет, где находится лаборатория Кротова.

— Ну что же ты? — ласково, по-дружески потянула его за рукав Рита. — Не беспокойся, у нас не притон.

— Как называется ваше движение?

— Международное молодежное движение… Кстати, забыла спросить: ты язык хорошо знаешь? Английский, немецкий, французский — на выбор.

— Английский, со словарем.

— У нас бесплатно можно ходить на курсы.

— Да мне это, знаешь… Могу и заплатить, если надо. Скажи, пожалуйста, ты не знаешь такого — Кротова Феликса Родионовича?

— Первый раз слышу. А кто он такой?

— Человек, — ответил Виктор и внимательно посмотрел на Риту; она и глазом не моргнула.

— Ты очень расстроен, ты не знаешь, как выбраться из своих проблем. Пойдем же, не надо быть таким мазохистом. Полюби себя — ты достоин этого, может, как никто другой.

В ее глазах появились слезы. Они сверкнули на солнце как два бриллиантика и покорили Виктора.

— Ты не переживай, у меня все в порядке. Если тебе нужна помощь, ты скажи, — серьезно сказал Виктор.

— Пойдем же! — раздраженно сказала Рита. — Глупо, что мы здесь стоим.

Ступеньки вели вниз, потом заворачивали направо, налево, вверх, и уже невозможно было определить, на какой этаж они привели… Просторный уютный холл завершал каскад ступеней. У входа дежурили два молодых человека.

— Приветствую братьев! — кивнула им Рита. — Принимайте новенького. Отметьте мне — не забудьте, — победно сказала она.

— Поздравляем, — кисло ответили дежурные.

— Куда же ты?! — воскликнул Виктор, поняв, что Рита бросает его. — Рита, не уходи…

— В любой момент вы можете с ней переговорить. Но и без нее вам не будет здесь скучно, — любезно сказал один из молодых людей. Второй за это время достал журнал и столь же любезно попросил записать туда свое имя и адрес.

— Зачем? Я ведь могу и соврать, — сказал Виктор.

— Соврать нельзя. Любой лживый поступок увеличивает количество зла на земле. А наша организация борется со злом. Мы не можем допускать в свои ряды членов, которые своими действиями распространяют зло, — строго сказали Виктору.

— Нет, зачем — я не хочу распространять, — ответил он и машинально записал свои данные. — Вот. Что дальше?

Виктор поднял глаза и увидел, как радуются два дежурных, одаривая его полными любви взглядами.

— Ну вот, брат, ты и победил в себе зло…

— Так легко? — удивился Виктор.

— Преодолеть себя очень нелегко. Ты скоро сам это поймешь. — Один из молодых людей повел Виктора в боковую комнатку-кухоньку. Там поставил кофеварку. Потом они сели друг против друга и замолчали.

Виктор подумал, что ситуация глупейшая: два незнакомых человека почему-то пьют вместе кофе; это предполагает беседу, а беседовать не о чем. Лучше всего сейчас встать и уйти, чтобы не быть никому ничем обязанным.

Парень уловил это настроение Виктора мгновенно и пресек его в корне.

— Меня зовут Иосиф, — сказал он. — Я смогу ответить на все твои вопросы, если ты сейчас немного расслабишься и доверишься мне. Можешь задать любой вопрос. С этого начнется наша беседа.

— А ты кто — Господь Бог, что отвечаешь на все вопросы? — усмехнулся Виктор.

— Ты еще не расслабился, — мягко, беззлобно ответил Иосиф. — Ты генерируешь сейчас зло. После нашей беседы я предложу тебе прослушать поучительную лекцию, в которой рассказывается, как распространяется зло в мире. Его ухищрения замаскированы до такой степени, что поначалу можно не поверить, когда услышишь об этом…

— Не тебе говорить! Я сам могу тебе кое-что порассказать о его ухищрениях! — воскликнул Виктор.

— Вот видишь… Я знаю, что эта лекция тебе будет очень полезна. Ну а теперь можешь задать любой вопрос.

— Кучеряво живете! — сказал Виктор, окинув взглядом кухоньку, отделанную по европейскому стандарту. — На чьи трудовые копейки? Ответь, пожалуйста…

— Мы — благотворительная организация. Существуют люди, которые понимают важность нашей работы, — без смущения ответил Иосиф. — Мы сами тоже работаем, не гнушаясь никакими заработками. Только немного оставляем себе, остальное отдаем нашему движению. Те, кто приходит к нам и осознает значимость нашего общего дела, тоже жертвуют. У нас все на добровольных началах. Если ты не сможешь быть с нами, то всегда сможешь уйти.

— А вы сюда… в кофе, ничего не подсыпаете? Такого, что потом человек за себя не отвечает…

— Это зло и оно противоречит принципам нашего движения.

— Ну а вдруг кто-нибудь… предателем заделается? — не унимался Виктор. — Никто не застрахован. В любой организации…

— У нас он очень быстро разоблачит себя. Это непререкаемый закон.

— Неужели все так просто? Вот я пришел к вам — и вы мне откроете истину, которая безошибочно различает добро и зло? — завороженно спросил Виктор. — А как же Бог? Вы обращаетесь к Нему? Он вас слышит?

— Несомненно. Именно от Него мы получаем откровения. Ну что ж, я вижу, ты готов идти на лекцию, — удовлетворенно кивнул Иосиф. — Я уверен, брат, что наши знания не введут тебя в соблазн.

— Скажи еще… — остановил его Виктор. — Скажи вот что. Я сейчас, перед тем как попасть к вам, напоролся на цыганок. Они ключи стащили, но это не важно — у соседей запасные… Но они так ругались, проклинали меня… — Он внимательно посмотрел на Иосифа, но его лицо было совершенно бесстрастно. Виктор смутился, почувствовал, как глуп его вопрос. — Я понимаю, что плевать на их проклятья. Это ведь зло? Зло. Я не должен на него обращать внимания. Если не обращать, то оно и заткнется. Правильно? — почти заикался Виктор от непонятной неловкости.

— Истинно, брат. Именно так, — покровительственно сказал Иосиф. — Ты далеко пойдешь.

Они одновременно поднялись и вышли из кухоньки. Мимо пробежала радостная Рита. Она кивнула Виктору — и пропала. Но не навсегда. В зальчике на пару десятков мест они встретились снова. Рита сидела с какой-то растерянной на вид девушкой. Девушка, кажется, плакала, а Рита трогательно утешала ее. «Замечательная девушка, — еще раз подумал Виктор, — надо обязательно попросить у нее телефон».

Через некоторое время, когда зал заполнился наполовину, пришел лектор — пружинистый, обаятельный, улыбчивый. Он говорил больше часа и так, будто обращался конкретно к каждому, доходчиво и просто. Он посвятил свое выступление соотношению добра и зла в мире. Смысл был примерно такой, что добро и зло есть два самостоятельных, равнозначных начала. Добро и зло, доказывал лектор, равноправны и равно естественны для человека. И нечего стесняться, что зло действует в нем, — надо с ним просто бороться. Как бороться — он расскажет в следующий раз.

Концовка лекции была посвящена другой теме — нравственному идеалу. Человек сам по себе есть мера всего, и естественные человеческие порывы и склонности не подлежат лицемерному осуждению. Он именно так и выразился: «не подлежат лицемерному осуждению».

Виктор и слушал все это, и не слушал, с чем-то соглашался, с чем-то нет, намереваясь поспорить с лектором после лекции, как водится… Иосиф сидел всю лекцию рядом и в нужных местах ненавязчиво заставлял Виктора записывать в тетрадь важные тезисы. Виктор повиновался — отказать было неудобно: Иосиф перед лекцией подарил ему красивую тетрадь и дорогую ручку.

Лекция кончилась, и Виктор, подняв руку, спросил с места:

— Мне кажется, что добро и зло не равнозначны в мире. Добро сильнее. Если же это не так, тогда зло становится достойным почитания не меньше добра. А мы все-таки воспитаны на идеалах добра. Я, например, не слышал, чтобы существовал идеал зла. Но если добро и зло равны, должен быть идеал зла.

Лектор слушал его так внимательно, будто готовил про себя глубокий и убедительный ответ. Но он оказался на удивление сдержанным.

— У нас не принято высказываться до окончания полного курса лекций. Досрочные вопросы вредят усвоению материала, — сказал лектор, но так, что было совершенно не обидно. Виктор тем не менее почувствовал себя неловко и поспешно извинился.

Иосиф обратил все в шутку, записал в тетрадь Виктора расписание лекций — ежедневно, семь дней подряд. Потом они прошли в другую комнату, где был накрыт стол для пятичасового чая: бутерброды, пирожные, чай. Собрались, видимо, все, кто в это время находился в помещении движения. Сидели, пока не съели все угощение. Иосиф был рядом, Рита — напротив. Как-то так устроилось, что они говорили только втроем — шутили, смеялись, обсуждали моду, систему современного образования, распространение гербалайфа и множество других больших и малых тем. Виктору очень хотелось послушать, о чем говорят другие, спросить у новичков, как им понравилась лекция, но не пришлось…

Так втроем они провели вместе все время. Виктору никак не удавалось переговорить с Ритой наедине. Когда уже прощались — опять втроем, Виктор рискнул сказать:

— Ритуля, душевно рад встрече… Буду последним болваном, если не разживусь твоим телефончиком! Иосиф, брат, ты не против? Это же не умножает зло…

— Я замужем, — категорически ответила Рита.

— За Иосифом? За братом? — съехидничал от неожиданного ответа Виктор.

— Нет, я женат на другой, — спокойно ответил Иосиф и добавил: — Если хочешь, мы найдем тебе истинную невесту. Это будет на всю жизнь.

— Да ладно, чего там! Сколько я вам должен за угощение?

— Это была братская трапеза любви. Бесплатно, — ответила Рита.

— За все в этом мире нужно платить, — сказал Виктор. — Возьмите, — протянул им двадцатку. — Больше нет. Я пойду, спасибо.

— Мы не отказываемся от добровольных взносов и принимаем твои деньги как залог будущей совместной работы, — поклонился Иосиф. — Мы будем ждать тебя завтра в любое время. Лекция в три часа. Приятно было провести с тобой время, брат.

На том и расстались. Иосиф и Рита скрылись за коричневой дверью. Им было хорошо вдвоем — уйти туда, где их ждали…

V

Виктор вернулся туда, где его никто не ждал. Есть не хотелось — наелся бутербродов. Хотелось лечь и умереть. Последняя надежда вспыхнула и погасла. Хорошая девушка Рита, и она конечно же замужем…

Сейчас, сидя в любимом кресле, вдруг пожалел, что отправил мать к сестре. Совсем один остался. Что ж такое: он петляет, как заяц. Да, как заяц, бегает от охотников. Разве не так?

В дверь позвонили. Виктор поднялся из кресла и пошел открывать. Не спрашивая, распахнул дверь: ему было все равно, кто там. Скорее бы уж все кончилось. Пришедшего Виктор не узнал.

— Это я, Фадеич, дворник — не помнишь? — спросил кургузый мужичок.

— А… — разочарованно произнес Виктор. — Чего тебе? Выпить, что ли?

— Ага, — закивал головой дворник. — У меня с собой. Заходить?

— Заходи, Фадеич.

— Вот спасибочки. — Мужичок переступил порог и протянул бутылку. — Веришь, у меня горе, а по душам поговорить, кроме тебя, не с кем. Садись. Дверь-то мы закрыли?.. Давай стаканы. Выпьем. — Фадеич налил. — За преставившуюся рабу Майю. Давай, до дна.

— Майю? — вдруг дошло до Виктора. — В каком смысле преставившуюся?

— В обыкновенном. К Богу отошла. Душа по мытарствам отправилась. Вот сейчас, видно, сильно мучается. Давай еще. — Фадеич снова разлил. — Сейчас вот до девятого дня будут ей райские обители показывать, а уж после — до сороковин — за все грехи истязать душу-то будут. Страх Господень. Давай!

— Где истязать?

— Ну где! На мытарствах — разве не знаешь? По всей поднебесной прокатят. Ой, беда! Сегодня схоронили. Тело-то схоронили, а душа по мытарствам пошла, — снова повторил Фадеич.

Виктору было понятно это состояние до мельчайших подробностей. Фадеич не кричал, страдая, а страдал тихо.

— Марина, Мариночка — ах ты, Господи! Вишь как прибрал Господь… Муку мученическую приняла! Марина, Мариночка… — повторял он.

Так Виктор понял, что Майя, Олина подруга, мертва. Может, и Олю уже похоронили.

Виктор набрал номер телефона…

— Але! Вера Ивановна? Это Виктор… Никаких вестей нет? — осторожно спросил он.

— Майю убили. Майи нет больше, — сказала та чужим, неестественным голосом и положила трубку.

Виктору стало дурно: голова закружилась, в глазах потемнело, руки перестали подчиняться. Он упал и очнулся, только почувствовав токи свежего воздуха — это Фадеич открыл настежь двери и окна.

— Вот что значит водичка крещенская: покропил — и жизнь вернулась. Я с собой теперь всегда ношу. — Фадеич показал коричневый пузырек. — У тебя теперь крест на шее. Думаю, лучше водичкой… Ну, вставай! Или «скорую» вызвать?

— Нет, лучше… — простонал Виктор. — Вы почему ее Мариной зовете, Майю?

— Так под этим именем крестилась, под ним и записана у Бога в Книге жизни — это любой так. А Майя — будто Жучка какая! Нет такой святой. В газете вот заметку прочитал про нашу упокойницу. — Фадеич достал истрепанную газету из кармана. — Вот, мол, два месяца назад исчезла, а на 1 мая нашли, труп обнаружили. Все перепутали: где нашли, как нашли. Пишут, что непослушная была, от родителей сбежала. Разве о покойниках говорят плохо — только бесам на смех! Я вот тебе расскажу, что на самом деле вышло — об этом в газетах не пишут. Какие муки бедное дите приняло… В секте этой…

— Она вместе с моей невестой сбежала, — еле слышно произнес Виктор. — Это ее подруга…

— Что ты говоришь! — изумился Фадеич. — Да это ж… кто ж такое выдержать-то может! Милок, слыхано ли дело?!

После этого Виктор потерял счет времени. Он вдруг стал рассказывать дворнику, сбивчиво и не всегда ясно, все, что произошло с ним за последнее время. Фадеич слушал его настороженно, но и сочувственно, не перебивал: знал, что человеку выговориться надо…

— Ладно, давай еще выпьем, — проглотив ком в горле, напоследок сказал Виктор. — А то буду плакать…

— И поплачь, поплачь, Вить! В таком случае не стыдно. Оно, может, и полегчает, — засуетился Фадеич. — Ну хочешь, я уйду — один поплачешь… — Ответа не было. — Я потом приду.

— Не уходи, — наконец сказал Виктор. — Наливай! Все, прошло.

— Вот это по-мужски, — одобрил Фадеич. — Теперь могу рассказать, как Майю убили. На груди крест выжгли, на лбу вырезали три шестерки, а в сердце двенадцать игл вставили. Жертва сатане. А ночью подбросили к родительской двери. Кума утром за колхозным молоком рано собралась, открыла дверь — и чуть рассудка не лишилась. Дочь на стуле сидит. Тронула ее, а она мертвая. А они безнаказанно все делают, потому что в сговоре с самим сатаной. И следователь сказал: ритуальное убийство. Вот и думай теперь… И похороны были — все шито-крыто. Власти распорядились. Потому что ничего в этом не понимают… Выпить-то у нас ничего не осталось?

— Это конец — она следующая, — еле выговорил Виктор.

— Да погоди! Может, обойдется, — попытался утешить Фадеич. — Тут главное — не унывать. Мало ли что в жизни бывает! У кумы беда, а у тебя, Бог даст, радость.

— Да откуда ей-то взяться? — Виктор посмотрел на Фадеича исподлобья тусклым, мертвым взглядом. Подумав, взял телефон и набрал номер. На часах было шесть утра — нормально. — Але! Алла Петровна? Виктор… Да, не сплю. Про Олю что-нибудь известно?.. Понятно, никаких. Труба… А про Майю вы знаете?.. Слышали, что ее убили? Нет? Странно… Ее убили… Понятно. Вам своих проблем хватает. Ну ладно, извините. — Он положил трубку и зло проговорил: — Врет — все они знают.

— Знаешь, Вить, не переживай так. Как родному говорю. Всех Господь на чистую воду выведет. — Фадеич почесал лохматую макушку. — Надо знаешь что… покаяться у батюшки, что ты с этой Матерью Мира сотворил! Грех содомский. В блудилище попал, гадость какая! Покайся, а то на душе так же гадко будет! Господь Содом и Гоморру попалил огнем огненным, там теперь Мертвое море, никло не живет: ни рыба, ни птица. Страшно ведь, если так и помрешь без покаяния — в муку вечную!

— Да мне уже здесь мука вечная наступила! — обозлился Виктор.

— Как хочешь, только еще хуже будет, если не будешь каяться. Сатана над тобой власть полную возьмет.

— Да ладно, надоели мне эти страшилки — уже не боюсь!

— А я, пожалуй, пойду, Витя. Ночь просидел с тобой, — засобирался дворник. — Спасибо и тебе. Рано ты перестал бояться…

— В самый раз! — встал из-за стола Виктор и вскрикнул — ноги занемели от долгого сидения. — Весь день спать теперь буду. Ты, Фадеич, когда к Вере Ивановне пойдешь? Я с тобой схожу.

— Не надо, — решительно ответил тот. — Не следует…

— Ну, как хочешь, — с отчуждением сказал Виктор.

— Ты к ней и сам-то не ходи, только расстроишь еще больше — я уже вижу. Эх, Витя, Витя! Гляжу я: жизни ты еще не знаешь! Ну, Господь с тобой.

Фадеич поклонился на прощанье и ушел.

Виктор лег, но заснуть не смог. Он выпал из реальности, и для него вдруг потеряли силу законы жизни, в которой люди по-прежнему рождаются, влюбляются, женятся, работают, воспитывают детей. Да, надо признать это, решил Виктор. Признать, а следовательно — принять новые правила игры. И эту ненормальность считать самой что ни на есть нормой. Может, тогда мир для него снова перевернется и все встанет на прежние места. Это открытие его сильно утешило. Да, здесь, несомненно, выход из ситуации.

В дверь позвонили. Виктор пошел открывать в полной уверенности, что возвратился Фадеич.

— Здравствуй, брат. — На пороге стоял Иосиф.

— Здорово! — захохотал Виктор.

— Почему ты смеешься?

— Потому что ты явился из ненормальной жизни, которая теперь для меня становится нормальной!

— Я ехал мимо твоего дома и решил, что могу подвезти тебя.

— Да? — с интересом сказал Виктор. — Куда, если не секрет? И откуда ты знаешь мой дом?

— Ты оставил свой адрес. И ты обещал сегодня прийти на лекцию, — объяснил Иосиф.

— Обещал? Разве обещал? Я думал, это дело добровольное…

— Конечно! Но я решил, что тебе будет приятно, если я подвезу тебя. И Рита очень надеется, что ты придешь.

— Да? А лекция снова о добре и зле?

— Я полагаю, что да. Ты чем-то расстроен?

— Ночью я узнал, что зверски убили подругу моей невесты.

— Это действительно… грустно.

— Грустно?

— Да. Ты ведь ничего не можешь изменить в этой ситуации. На сегодняшней лекции речь будет идти об экстремальных ситуациях в жизни человека. Каждый через такие состояния проходит. Важно поскорее из них выбраться, — мягко, сочувственно ответил Иосиф.

— Пожалуй, ты прав. Значит, у тебя машина?

— Она принадлежит нашему движению. Сегодня моя очередь…

— Ладно, пошли, — перебил Виктор.

— Пожалуйста, захвати с собой паспорт!

— Это еще зачем?

— Возможно, мы предложим тебе интересную командировку.

Движению принадлежали «Жигули» выпуска десятилетней давности. Но машина исправная, ухоженная, чистая — как и все в движении. Это даже успокаивало, потому что кругом был бардак: грязь на улицах, вековая усталость на лицах пешеходов, обшарпанные дома и нищие. «Как много стало нищих! — вдруг подумал Виктор. — Как же это они дошли до такой жизни? Ведь у человека есть руки, которыми можно исполнять простейшую работу. Не всем же в институтах учиться. Почему они не работают?»

— Как ты думаешь: почему не работают нищие? — спросил Виктор у Иосифа, сидевшего за рулем.

— Они переступили черту, потому что не справились с экстремальной ситуацией, и уже не могут подняться, — объяснил Иосиф.

— Ты прав, — сказал Виктор, только чтобы не слушать дальше его правильных объяснений. Сам же подумал: нищие из ненормальной жизни — стало быть, теперь они должны его интересовать…

Лекция была малоинтересной, но, кажется, правильной. В этот раз лектор часто взывал к Богу, говорил про Бога, ссылался на Него, но так панибратски, как если бы Он был хорошим знакомым. «Но, может быть, это так и есть?» — решил Виктор.

Сразу после лекции, на которой Иосиф сидел неотлучно рядом, подошла Рита. Они очень мило поболтали на кухоньке за кофе. Только позже Виктор понял, что болтовня была больше похожа на импровизированный допрос, но он не обиделся — ему же предложили поехать в Грецию…

Глава четвертая

В ГРЕЦИИ ВСЕ ЕСТЬ

I

Маршрут следования предполагался такой: на поезде до Сочи, там небольшая техническая остановка. Далее на корабле до самых Афин. Техническая остановка требовалась для получения визы. Виктору обещали, что везде его будут встречать люди из движения и давать дальнейшие указания. Виктор все ждал, что ему поручат особое задание в Греции, но Иосиф при прощании на вокзале сказал, что эта поездка — поощрение и отдых в надежде на будущие великие успехи нового члена движения «Религиозное переустройство мира».

До Сочи катить двое суток. Купе чистое, попутчиков трое: мать с ребенком и мужчина средних лет. Виктор до самого конечного пункта так и не мог определить: семья это или мужчина едет отдельно. Главное — он оторвался от ненормальной жизни. Теперь вот отправился отдыхать — бесплатно.

Бывает же, убеждал он себя, когда в лотерею выиграешь круиз или много денег. Разве не так: он шел по улице, зашел куда-то, а там розыгрыш; он ухватил последний билет и именно он оказался счастливым.

Когда Виктор вышел на перрон в Сочи и начал озираться в поисках встречающих, с ним неожиданно заговорил мужчина из купе.

— Ну, теперь познакомимся. Сергей, — протянул он руку.

— Виктор… А вы…

— Я отведу тебя на квартиру и оставлю, потом сделаю визу.

— Хорошо…

Сергей прекрасно ориентировался в курортном городе, сразу повел на остановку автобуса, купил Виктору билет — как маленькому…

Ехали полчаса. Сергей показывал достопримечательности, советовал, куда ходить купаться. Сказал, что питаться Виктор будет на месте — естественно, бесплатно.

Виктору понравился частный домик с садиком и хозяйка — небольшого роста загорелая женщина лет тридцати пяти. Все удобства — во дворе, сад в полном его, Виктора, распоряжении, ключ от отдельного входа в кармане. Ешь, гуляй, веселись. Сергей выдал небольшую сумму на мелкие расходы и ушел, забрав паспорт Виктора.

Неужели море такое синее? До моря несколько минут ходьбы — и вот оно, ласковое… А от воздуха, свежего и прозрачного, даже голова с непривычки кружится. Довольство и покой растворены в воздухе: дышите глубже, не проходите мимо! Преимущественно этим Виктор и занимался в течение трех дней.

Хозяйку он почти не видел — только когда она приносила еду. Готовила она вкусно и разнообразно. Трехразовое питание доставлялось Виктору прямо в комнату, обставленную вполне прилично. Виктор облазил все окрестности: все улочки и переулки, лестницы и родники, базарчики и прочие достопримечательности. Оттого что не лежал часами на пляже, умудрился не сгореть на солнце. Он прекрасно выглядел…

Он думал: если сейчас так хорошо, что же в Греции будет? В Грецию не хотелось: его все устраивало и здесь. Еще пару-тройку недель побыть здесь — и домой. Убийство Майи, жалость к ней ушли из сердца, событие превратилось в миф: может — было, может — нет.

Стали приходить мысли об Оле. Очень хотелось, чтобы она нашлась… Можно было бы отдохнуть здесь вместе. А что? Вдруг бы все наладилось — одному грустно…

Почему мир так странно устроен? Неужели счастья не хватает на всех? Можно ведь быть счастливым от малого: от теплого ветерка на море, от прыгающих на горизонте дельфинов, от того, что ничего не болит. Это уже огромное счастье, когда душа и тело не болят и не ноют…

Виктор затосковал. От Сергея — ни ответа ни привета. И нет денег на обратную дорогу. Однажды он сидел в своей комнате и обдумывал ближайшие планы, собирался с духом, чтобы попросить хозяйку одолжить ему денег. Сгущались сумерки — на небе и на душе…

Хозяйка опередила их наступление. Постучав в дверь, она бесшумно проникла в комнату и застенчиво сказала:

— Сергей просил передать, что с визой задержка еще на день-два.

— Я уже никуда не хочу. Пусть отдаст мне паспорт. Передайте ему, если первая увидите.

— Он просил меня развлечь вас, чтобы вы не скучали… Сводить в бар или в ресторан — куда хотите…

— К сожалению, у меня нет денег на такие развлечения.

— О, не беспокойтесь, — с местным говором текла ее мягкая речь. — Сергей оставил мне деньги и очень перед вами извинялся. Ему будет приятно, если я развею вашу скуку. Вы стали так хорошо выглядеть, а то как приехали, я даже испугалась…

— Оттянуло! — улыбнулся Виктор. — Спасибо за ваши вкусные обеды и покой. И черешня у вас — исключительная. Я на всю жизнь наелся.

— Я тоже… Она вот падает уже, а я в этом году ни одной не съела. Мы можем через полчаса выйти из дома.

— Можем, — согласился Виктор. — Только вот что надеть — у меня только то, что на мне.

— Ну ничего, джинсы и свеженькую рубашечку можно… Хотя подождите… — Она ушла и вернулась, неся в руках стильный полотняный костюм. — Вот, наденьте — это моего сына. Модник страшный!

— Сына? — удивился Виктор. — Сколько же ему лет? Вы такая молодая…

— Мне пятьдесят, — застенчиво улыбнулась хозяйка.

— Не может быть! Тридцать, ну тридцать пять… — пригляделся Виктор.

— Что ж теперь — паспорт показать? — рассмеялась она. — Надевайте, через полчаса за нами заедут. У моего сына такого добра — море, он даже не заметит.

Совершенно обескураженный, Виктор быстренько привел себя в порядок, надел костюм — как на него сшитый, воспользовался дорогой парфюмерией, стоявшей в его комнате, и вышел во двор.

— Шик! — как девочка, обрадовалась хозяйка. — Просто нарасхват! Поверьте мне…

Подъехала машина, за рулем сидела подруга хозяйки, одетая в перламутрово-сизое платье. Ей было, кажется, за пятьдесят, но теперь Виктор не смог бы с уверенностью это утверждать. Может — целых сто, а выглядела на пятьдесят. Дама окинула Виктора оценивающим взглядом и одобрительно кивнула подруге. Виктор подумал: может, у них, у богатых, так принято. Законы ведь пока ненормальные: значит, все правильно.

Машина, миновав по дороге десятка два баров и ресторанов, остановилась у ночного клуба. Публика только-только начинала съезжаться. Ночной клуб назывался «Катерина», и вход был устроен как бы по Островскому: заходишь — и сотни маленьких прожекторов бьют в глаза, ослепляя. Катерина — луч света в темном царстве. Виктора так ослепило, что, очутившись в полутемном зале, он, чтобы не упасть, схватился за кого-то и попросил довести до какого-нибудь стула. Когда глаза пообвыкли, он обнаружил, что сидит за столиком с неопределенного возраста женщиной, а рядом хохочут его спутницы. Оказывается, они всегда зажмуриваются, когда идут по входному коридору, а ослепленных бедолаг ждет штраф — в течение вечера угощать своих спасителей спиртным. Влип, подумал Виктор, но его спасительница — Беата — милостиво отказалась от штрафа и даже, наоборот, вызвалась поить Виктора. На том и подружились: весь вечер сидели за столиком вчетвером и уже было непонятно, кто кого поил. Но обороты набрали как-то сразу. Были программа варьете, лихие пляски, приличный ужин… Виктор танцевал со своими соседками, чаще всего — со своей спасительницей; она же вызвалась его подвезти до дома в два или три часа ночи. Хозяйка с подружкой решили остаться до утра.

Виктор помнил, что они с Беатой ехали, ехали, о чем-то болтали — кажется, о современной авангардной литературе. Сошлись ли они здесь во вкусах — он не помнил, но в чем-то они явно не противоречили друг другу. Да и как могло быть иначе, если Виктор проснулся в ее постели. Сама Беата сидела в шезлонге на террасе голая и листала иллюстрированные журналы. Тело у нее было стройное, как у девушки: высокая грудь, впалый живот, тонкая талия, но лицо без макияжа выглядело лет на шестьдесят.

Виктор понял, что опять влип, но все же спросил как ни в чем не бывало:

— Беата, сколько вам лет?

— Что ты сказал, мой теленочек? — оживилась она, отбросила свои журналы и впорхнула в комнату. — Сейчас позавтракаем…

— Мне только кофе, — потянулся в кровати Виктор и огляделся в поисках своей одежды. Она была аккуратно сложена на кресле — удача. Теперь нужно выяснить, можно ли сигануть с террасы и сразу — в кусты. — Так сколько же все-таки вам лет?

— Не поверишь! Семьдесят. Только не вставай — я принесу тебе в постель кофе, киска.

— Вы только… оденьтесь, — спокойно согласился Виктор, но его затошнило: ночью он трахал старуху.

Чтобы проверить, так ли это, спросил:

— Хорошо мы провели время?

— Чудесно, котенок! Ничего подобного давно не было. Ух ты мой красавчик! Подожди секундочку, — сказала она и ушла — видимо, за завтраком.

Виктор, не теряя ни секунды, впрыгнул в костюм, белье засунул в карманы и в три прыжка оказался на террасе. До чего же красивый вид открывался — вот где пожить бы, да надо бежать. Он заглянул за бордюр и отшатнулся: терраса покоилась на скале, а где-то внизу, из-под скалы, тек ручей или источник — как в кино.

— Хочешь на террасе? — услышал он воркующий голос Беаты. — Я здесь очень люблю — давай здесь, мой повелитель.

Она принесла поднос с экзотическими фруктами, сыром и ветчиной: всего понемногу, но в разнообразии. Потом принесла другой поднос — с кофе и сладостями.

Они расположились за плетеным столом. Бабушка ухаживала за ним, как за внучком: делала бутерброды, очищала фрукты, резала на кусочки и своими руками с узловатыми ревматическими пальцами отправляла ему в рот. Виктор решил, что ей нет смысла давать ему отраву. У нее были другие, вполне определенные на него виды. Дело клонилось к тому, чтобы с этими планами не затягивать. Она стала его поглаживать и пощипывать, довольно и плотоядно засмеялась, когда обнаружила, что он без белья. Виктор подумал, что еще чуть-чуть — и он задушит ее, как гадину, решительно и бесстрастно.

Ее спас телефон, который запиликал на столе. Она отошла с трубкой к краю террасы, села на парапет.

— Да, да! — потянулась она. — Чуть не задушил… лапочка… борзой, очень… Как — штуку? Мы же договаривались…

Она отвернулась, и Виктор уже не слышал, что она говорит. А говорила она довольно долго и, судя по нервным движениям, — злобно. Наконец разговор закончился, и она вернулась, раздраженная и красная.

— Что, мусик? — развязно спросил Виктор.

— Надули! — стукнула она по столу кулачком. — Хоть расписки пиши. Ничего не докажешь. А я назло им одену тебя у Версаче, — капризно сказала она. — Ты ведь не откажешься, киска?

— Конечно, нет! — потрафил он бабушке. — Надо бы мне что-нибудь полегче, а то в костюме жарко.

Беата ушла одеваться и через полчаса вернулась вполне молодой женщиной — если смотреть издалека, но рядом она казалась набальзамированной мумией.

Вилла оказалась обширной, с прилегающим парком пирамидальных тополей. И везде клумбы с разноцветными розами. Беата сорвала полурасцветший бутон алой розы и всунула Виктору в петлицу.

— Какой ты славный…

Она лихо вела машину. Виражи и повороты горной дороги отлетали назад, словно сухие листья по ветру.

Виктор занервничал, совершенно не представляя, в какую сторону они движутся. И даже когда въехали в черту города — кто мог сказать, в какой город теперь занесла его судьба.

— Беата, а у вас есть дети? — спросил он после затянувшейся паузы.

— Нет, киска… — обратила она к нему свое лицо под толстым слоем грима. — Советую тебе хорошенько подумать… — Она положила руку на колено Виктора. — Если будешь меня любить, сделаю тебя наследником.

— Усыновите, что ли? — рассмеялся Виктор и тут же пожалел.

— Негодник! — воскликнула она и шлепнула правой рукой по щеке. — Сейчас высажу. — Отвернулась от него, показав гордый профиль. Все-таки в молодости она была красивая…

Пришлось бормотать какие-то извинения, с трудом осваивая незнакомую роль альфонса. Но вроде получилось. Беата наконец сменила гнев на милость. Тут, кстати, показалось здание сочинского вокзала. Обоим стало весело — по разным причинам.

— Куда же мы едем?

— К Версаче. — Беата потрепала его по щеке рукой. Виктор терпел из последних сил. Как только машина остановилась, он открыл дверь и прямо с подножки рванул наутек. Остановился только, когда стал задыхаться.

Кое-как Виктор нашел дорогу к хозяйке — несколько часов понадобилось. Полуденный зной давно спал. В это время хозяйка всегда уходила из дома, но тут, как назло, сидела во дворе со своей подругой. Они увидели его, как только он вошел в калитку. Издалека стали подтрунивать: мол, неужели он был у той старой тетки? И откуда у него роза в петлице?

Виктор бочком, с глупой улыбкой, прошел мимо, извиняясь:

— Я костюм почищу. Не знал, что он так быстро пачкается.

— Нет, не надо, — ласково запретила хозяйка. — Я сама. Выходите сейчас же к нам. Мы пьем кофе.

В своей комнате он сбросил с себя пыльный, пропотевший костюм, как старую кожу, выбежал на задний двор и окатил себя ведром ледяной колодезной воды. Потом еще, еще — пока не замерз. Вот теперь можно было пить кофе.

Он изумился, когда увидел за столом, рядом с хозяйкой, новое лицо — девушку глазуновской красоты с длинными волосами: огромные глаза, белая кожа, алый рот и весь облик — от сказочной святой Руси.

— Знакомьтесь — Вероника, — сказала хозяйка. — Прошу любить и жаловать…

II

Эти слова хозяйки стали эпиграфом к следующей главе Викторовой судьбы.

Вероника была неземная девушка, то есть она так не походила ни на одну из земных, что любые эпитеты: красивая, тихая, спокойная, ласковая — и даже все это, вместе взятое, — не смогли бы объяснить того, что видел в ней Виктор. «Ангел мой», — говорил он ей, когда вместе они забирались в укромные уголки побережья, сидели под тенью деревьев, наслаждаясь обществом друг друга. Они не говорили о своих чувствах, но и без слов было все ясно.

Виктор ничего про нее не знал — кроме того, что Вероника была дальней родственницей хозяйки и жила у нее. Они могли бы беспрепятственно проводить все ночи, но она не решалась — им хватало и дня.

В первый раз все произошло естественно и в естественных условиях. Ложем служила трава, а покрывалом — небо. Вероника и тут была тихая и ласковая.

Виктор благодарил судьбу, которая свела его с Вероникой и даже… убрала с его пути Ольгу. Ему теперь было бы страшно и подумать, что он мог не знать Вероники. Какое счастье, что все произошло именно так, а не иначе… В конце концов, Ольга сама избрала свой путь.

Вероника была сама нежность и преданность. Виктор радовался, оттого что чувствовал, что именно ему, и только ему, предназначалась эта нежность. Никогда между ними не возникало недоуменных пауз — с ней и молчать было наслаждением. Постепенно Виктор признал, что особенно нравилось ему в ней — женственность, которая не имела ни малейшего изъяна. Вероника никогда не носила брюк, не пила, не курила, не старалась казаться умной. У нее были такт, вкус — все, о чем только мог мечтать мужчина.

Виктор замечал, как она старается понравиться ему, и думал, за что ему такое счастье. Это счастье вот уже три недели было неотлучно при нем и не собиралось в дальнейшем исчезать… За три недели восхитительной близости они не только не надоели, но, судя по всему, привязались друг к другу навсегда. Виктор успокоился, решив, что эта награда ему — за пережитые раньше страдания. Да, он много пережил за последнее время. Наступила светлая, чистая полоса. Теперь каждый день он держал в объятиях чудеснейшую из женщин.

Сергей через хозяйку регулярно передавал, что визу задерживают, а Виктор, в свою очередь, просил передать ему, чтобы не беспокоился. Они за три недели умудрились ни разу не встретиться. Виктор считал, что и это знак судьбы, подарок длиною в жизнь.

— В Греции все есть? — спросил он однажды в шутку Веронику.

— В Греции? — потянулась она к нему с поцелуем. — Есть все.

— Нет, — отстранил он от себя ее вишневые губы. — Там нет тебя! Тогда зачем мне Греция? Выходи за меня замуж…

— У тебя есть невеста, Оля…

— Откуда ты знаешь?

— Ты во сне говорил про нее.

— И что же я… говорил?

— Что она изменила тебе, — просто ответила она.

— Да, — ухватился за спасительную соломинку Виктор. — Самым коварным образом она изменила мне — перед самой свадьбой.

— И ты не простил ее?

— Может быть, и простил… Но теперь у меня есть ты. Теперь я не представляю жизни без тебя, Вероника. Ты не должна ревновать. Скажи, что ты не ревнуешь.

— Это дурное чувство. Никогда его не испытывала.

— Какая ты хорошая. Иди ко мне! — Виктор снова изнывал от желания. — Я люблю тебя… Неужели так будет всю жизнь? — спросил немного спустя.

— Конечно, — не раздумывая, ответила Вероника.

— А где мы будем жить?

— Где хочешь.

— Какая ты хорошая! Ну как же это случилось, что такому остолопу, как я, достался ангел…

Хозяйка знала или, во всяком случае, догадывалась об их отношениях, но ни разу ни единым намеком не выразила своего неодобрения. Виктор был так благодарен ей за это. И еще за то, что не рассказала Веронике о злополучном приключении с Беатой.

В день, когда Виктор сделал Веронике предложение, они раньше обычного разошлись по своим комнатам. Оба очень устали.

Ближе к ночи к нему постучала хозяйка и предупредила, чтобы Виктор завтра не уходил никуда до обеда: должен прийти Сергей.

До обеда ждать не пришлось: Сергей явился часов в девять. Вид у него был официальный и торжественный. Виктор подумал: может, он уже знает о том, что они собираются пожениться с Вероникой? Она же не могла не сказать об этом своей дальней родственнице — хозяйке. А та — передала Сергею.

Но причина была другая и совершенно неожиданная.

Сергей, дождавшись, когда Виктор позавтракает за общим столом на открытой веранде, позвал его в комнату.

— Ну, как дела?

— На пять! — воскликнул Виктор. — И в Грецию не хочу.

— С Грецией ничего не получается. С визой трудно. Понадеялись на одного человека, а он подвел.

— Ну и не надо. Я скоро поеду домой.

— Нет, домой пока не поедешь. Пока… Из движения поступило задание. Завтра рано утром я отвезу тебя в горы — в один молодежный лагерь. Там нужно немного с ребятами поработать.

— Как — поработать?

— Ничего серьезного. Там учебный лагерь нашего движения. Курс лекций, практические занятия, трудовой десант. Недели на две.

— Дело в том, что я… — Виктор хотел сказал о Веронике, но раздумал. Он сам с ней договорится. Главное — решено, и пусть это будет теперь его тайной.

— Ты не хочешь ехать? Но ты же должен был читать устав движения, в котором говорится, что каждый член по мере возможностей должен помогать. Ты, кажется, немного отдохнул…

— Да нет, я не против. Я понимаю, что должен отработать эти прекрасные три недели. Я согласен, должен…

— Ты не переживай, там условия просто потрясающие — я имею в виду природу. Это, можно сказать, заповедник.

— Хорошо, хорошо, — согласно замахал руками Виктор. — Еду.

— Значит, так, — заключил Сергей. — Завтра на рассвете за тобой придет машина. Далее подчиняться будешь водителю. И еще. Хозяйке и девушке совершенно не важно знать, куда ты направляешься. Придумай что-нибудь… Что-нибудь романтическое…

Виктор придумал. Он сказал Веронике, что должен подзаработать, поэтому отлучается на пару недель в одно ближайшее селение, где предложили хорошую работу. Вероника согласилась и поклялась ждать его приезда, как Сольвейг.

— Но Сольвейг не дождалась — ее возлюбленный не вернулся, — рассмеялся Виктор.

— Ей не повезло, — уверенно сказала Вероника. — А я везучая.

Машина — зеленая «Нива» — действительно пришла на рассвете. Виктор не спал всю ночь, чувствуя себя как перед сложным экзаменом. Он был уверен, что сдаст — вытянет счастливый билет; и вообще, материал известный и времени на подготовку достаточно… Был уверен, что сдаст, но волновался. Наверно, из-за Вероники. На себя-то он надеялся, да и на нее — тоже. И все-таки — мало ли что. Только и успокаивал себя ее уверенностью в том, что везучая.

Водитель понравился: улыбчивый парень. Он посадил Виктора на заднее сиденье, дал сок и бутерброды и спросил, какую кассету ему поставить. Собрались как на пикник. Когда выехали из города, свернули к горам. Ехали сначала по асфальтовой дороге, потом по грунтовой. Потом и такая закончилась — остались лишь две колеи, уходящие плавно вверх. Когда пошел пятый час пути, дорога усложнилась. Порой она так круто взмывала вверх, что казалось, «Нива» перевернется. Лес по краям стал мрачным, непролазным. Такой лес, наверно, и называют чащобой. Виктор мертвой хваткой вцепился руками в переднее сиденье и уже готов был заорать водителю, куда его леший гонит…

Но машина внезапно выехала на плоскую горизонтальную площадку и остановилась.

— Приехали. Вылезай!

— Ничего себе завез меня… — с опаской огляделся Виктор. — Что-то мне это не нравится.

— А уж это меня не касается. Дальше другая программа. Ты уж извини. — Водитель отшвырнул недокуренную сигарету. — Вылезай. Дел по горло. Жди здесь, за тобой придут.

Виктор вылез, водитель тотчас развернул машину, помахал рукой и уехал. Шум машины еще долго доносился то с одной, то с другой стороны горы — так петляла дорога. Наконец все стихло.

— Брат Виктор? — услышал он знакомый голос. Виктор оглянулся, но Иосифа, как думал, не обнаружил. Перед ним стоял другой молодой человек. — Меня зовут Ной. Брат Ной.

— Ной? — удивился Виктор. — Разве есть такое имя?

— Ты разве не знаешь? Ной спасся от потопа.

— Да, только никто этого не проверит, — засмеялся Виктор.

— Ты не должен так говорить. Все, что написано в Библии, — правда, — сказал Ной.

В его интонации послышались снова знакомые нотки. Иосиф и Ной говорили одинаково бесцветными голосами. Но в городе это не было так заметно, как здесь, на фоне роскошной кавказской природы.

— Хорошо, как скажешь, — не стал спорить Виктор, прислушиваясь к своему голосу: он был живой и звонкий, а у Ноя — какой-то мертвый. — Брат Ной, ты не болен?

— Почему ты так спросил? — удивился Ной.

— Мне показалось… Ну, пошли в лагерь? Далеко еще? Неужели опять подниматься?

— Брат, сотворим молитву, — сказал Ной, рухнув на колени, и оглянулся, потому что не услышал хруста мелких камешков под коленями Виктора. — Брат, сотворим молитву — ты должен слушать меня.

— Да я в этом ничего не понимаю, — отнекивался Виктор. — Надо обязательно на колени? Я не знаю никаких молитв.

Ной потянул его вниз. Виктор опустился на колени рядом с ним. Ему было неудобно стоять так, он думал, как глупо это выглядит со стороны, — хорошо, что его никто не видит. Ной уже начал что-то бормотать, полузакрыв веки. Постепенно он стал раскачиваться и в такт движениям произносил одну и ту же фразу, смысл которой Виктор уловил не сразу.

— Голгофа распятого — смерть упырям… Голгофа распятого — смерть упырям…

Как только Виктору удалось понять эту странную фразу, он вскочил с коленей и отошел подальше, чтобы ничего не слышать. Ной не сразу это заметил, а когда заметил — не сразу прекратил свою молитву. Наконец он сложил руки в заключительном движении, поклонился до земли и враждебно спросил:

— Почему ты не молишься?

— Я не умею. И не хочу. Не понимаю, что ты говоришь… И вообще не люблю, когда из меня дурака делают. Пошли в лагерь. Если надо работать — я готов. Молиться не буду. Давай думай: или идем, или я сейчас ухожу, — издалека сказал Виктор.

Ной вполне безучастно сказал:

— Путь долгий. Напрасно ты не помолился. Пошли!

— Иди впереди, я — за тобой! Ну?

Жажда новых приключений, неуемный дух странствий овладели Виктором. Он вдруг понял, что ввязался в новое опасное предприятие, но остановиться уже не мог. Он слышал, что «афганцы», вернувшиеся с войны, видевшие неоднократно смерть в лицо, уже не могут жить без острых ощущений — потому часто и попадают в криминальные структуры. Теперь Виктор на себе ощутил, что нормальная жизнь совершенно перестала его интересовать: хотелось все новых и новых приключений, хотелось познать себя — на что способен.

Вероника пусть ждет; это удел всех женщин от века — ждать мужа. Верность испытывается разлукой. Чем длиннее и опасней разлука — тем горячее любовь, если она есть. Это вдруг стало важным для Виктора: истинна ли любовь — Вероники к нему и его к Веронике. Эту разлуку им Сам Бог послал…

— Господи, благослови! — тихо, неожиданно для себя, сказал Виктор за спиной у Ноя и неумело перекрестился.

Так он ступил на едва приметную тропинку. Ной словно язык проглотил — ни на один вопрос Виктора не ответил.

Пока тропинка поднималась в гору — все силы уходили на подъем. Потом ступили на относительно горизонтальную поверхность, и Виктор запел. «Взвейтесь кострами» спел, потом попурри из других пионерских песен… Ной не обращал внимания. Когда он остановился, Ной сразу это почувствовал и обернулся.

— Ты что, братик? Хоть бы поинтересовался — может, я уже сдох, — сказал Виктор и, мокрый от пота, повалился в высокую траву.

— Лежать нельзя. Пойдем, осталось немного, — ответил Ной.

— Сколько? Мы уже два часа топаем.

— Хорошо, — согласился Ной. — Помолимся.

— Только без меня!

— Ты должен меня слушаться, — спокойно сказал Ной.

— У нас свобода совести, — встал напротив него Виктор. — И потом… Я к тебе не нанимался.

— Ты пришел к Богу, а не ко мне — будешь служить Богу, а не мне. Ты должен служить ему со страхом и трепетом, — металлическим голосом произнес Ной.

— Я никому ничего не должен, — решительно заявил Виктор. — Я ухожу, потому что ты мне надоел. Ищи дураков в другом месте. Адью! — Он сделал шаг назад по тропинке.

— Эй, брат! — услышал он за спиной и обернулся.

Удар носком ботинка пришелся ему прямо в солнечное сплетение. Виктор вскрикнул и повалился в траву.

III

Когда Виктор открыл глаза, декорация сменилась. Так уже было… когда-то… Малейшее шевеление приносило страшную боль в животе. Он застонал. На стон подошел парень в тренировочном костюме с дырками на коленях.

— Прости, брат, за чужой грех. Удар был предназначен другому, но злая воля направила его на тебя, Мы преклоняемся перед тобой, брат. Мы сделаем все, чтобы ты стал здоров. — Парень поклонился и ушел.

— Не уходи, — захрипел Виктор, попробовал повернуться и от боли снова потерял сознание. Но постепенно боль из живота ушла, а внутри чувствовалось приятное тепло и успокаивало, и убаюкивало.

Когда Виктор открыл глаза, то увидел, что какая-то женщина склонилась над ним и водила руками над его животом. Виктор никогда не пробовал подобное лечение, но тут пришлось признать, что оно действенно.

Потом женщина, плавно раскачивая руками, обошла вокруг топчана, на котором лежал Виктор. Остановившись, посмотрела на него внимательно — и снова обошла. Она видела его прекрасно — лежащего и только что вернувшегося из небытия. Он же не мог видеть ничего, кроме ее рук: она была одета в светлые одежды, а лицо закрывало подобие чадры с прорезями для глаз. Одежды от легкого ветерка развевались, и это умиротворяло…

Действо закончилось тем, что она кругообразными поворотами кистей перед его глазами просто заворожила Виктора, потом отступила на несколько шагов, взглянула на него последний раз и стала удаляться.

Она ушла, избавив его от боли, а в память своего посещения оставила в душе Виктора смешанное чувство вины и благодарности, которое ослабило его волю. Теперь он готов благодарить каждого и перед каждым чувствовать свою вину. В чем эта вина заключалась — понять было невозможно, но если бы кто-то назвал ее — Виктор признал бы. На него можно было сейчас свалить все беды мира… Что сделала эта женщина? Каким образом вызвала она в нем это чувство покорности? Оно не в его характере, но в этом чувстве сейчас — спасение. Так думал Виктор.

Фея прилетала к нему — фея, а не женщина, — похожая, как показалось Виктору, на Ольгу. Почему так — он не знал.

— Брат, — услышал он, — теперь ты можешь встать. Пойдем, я покажу тебе наше обиталище, — говорил парень в спортивном костюме и, сам не ведая того, усугубил настроение Виктора. — Мы живем совсем близко от Бога. Он собрал здесь нас, грешных, чтобы мы смогли покаяться на его глазах. Он дал нам последнюю возможность, брат Вол…

— Я не вол… — удивился Виктор.

— Мы дали тебе это имя, брат. — Парень стал отходить от топчана, на котором покоился Виктор. И он, покорный и благодарный, пошел вслед за ним.

— Почему такое имя? Я ведь по гороскопу не Вол.

— Мы не пользуемся гороскопами. В Библии запрещено гадать. Мы живем по Библии, по десяти заповедям Моисея, который получил их от Бога на горе Хиров. И мы живем на горе Вирох.

— Разве мы находимся на горе?

— Вернее сказать, на плоскогорье. Выше нас только Бог.

— Все-таки скажи: почему вы дали мне такое имя?..

— Вол — чистое животное по закону Моисея. Сильное и выносливое, ценное животное при земледельческих трудах. На нем возили тяжести, он помогал молотить хлеб — главную нашу еду. Насущный хлеб… Волы, как чистые, употреблялись для жертвоприношений и составляли богатство древних патриархов. Во время земледельческих трудов волов хорошо кормили. Закон Моисеев говорит: «Не заграждай уста волу молотящему». Еще пророк Исайя заметил, как верны волы хозяину своему: «Вол знает владетеля своего».

— Да… — согласился Виктор. — Только… Только… как бы это сказать… Говорят ведь: пашет, как вол. Я не хочу так вкалывать.

Некоторое время они шли молча, потом парень сказал внятно:

— Волы всегда служили символом сильного противника или соперника. Может, это тебя успокоит?

— Ладно, — согласился Виктор. — Мне нравится вол. Пусть… Скажи, как тебя зовут?

— Ной, — ответил парень.

— Как — Ной? И тот… тоже был Ной.

— Теперь у него другое имя — он лишился имени Ноя.

— Но почему?

— Потому что, как свидетельствует Библия, «Ной обрел благодать пред очами Господа, он был человек праведный и непорочный в роде своем и ходил пред Богом». Разве может человек, который чуть не убил другого, носить имя праведника?

— Не знаю, — пожал плечами Виктор.

— Здесь у нас, совсем близко от Бога, такого не бывает. Человек носит то имя, которое он заслуживает.

— Значит, ты заслужил имя Ной? У вас много Ноев?

— У нас один Ной, — значительно сказал Ной. — И этот костюм переходит от одного к другому.

Виктор окинул взглядом залатанный и дырявый трикотажный костюм и понял, что именно такой костюм должен носить праведник. И вообще все на земле должно быть устроено так, как говорит Ной. Виктор еще ничего не знал о лагере, но уже чувствовал, что здесь он наконец найдет истинное успокоение. Он пожалел лишь об одном: что сразу не взял сюда Веронику.

— Значит, ты теперь самый главный праведник? — уважительно спросил Виктор у Ноя и посмотрел на него совсем по-другому — как на героя.

— Если ношу это имя — значит, так оно и есть. «Всех же дней Ноевых было 950 лет, и он умер», — нараспев цитировал Ной.

— Неужели так было?

— Это и есть так. Всегда — ныне и присно и во веки веков, аминь. «Ему было 500 лет, и родил Ной трех сынов: Сима, Хама и Иафета». Ной всегда рождает Сима, Хама и Иафета и всегда переживает потоп. Скоро снова будет всемирный потоп, но те, кто взойдет в ковчег Ноя, спасутся, не сомневаясь, — с восторгом говорил Ной. Его восторг передавался и слушателю.

— Я хочу спастись с тобой, Ной! Ты так много знаешь — я чувствую… Знаешь то, о чем я понятия не имею.

— Да, я знаю всю Библию наизусть, весь Ветхий завет, — уточнил Ной.

— А я, сколько ни пытался, ничего там не понял. Сколько раз брался… И Евангелие…

— Евангелие — это позднейшая вставка. Библия не нуждается в дополнениях. В Ветхом завете все сказано, — категорически заявил Ной. — Ты будешь ходить на наши занятия — сам все поймешь. Я не сомневаюсь, что ты спасешься. Ты все правильно понимаешь.

— А вот крест?.. Вы носите крест? — спросил Виктор и пощупал у себя на груди. — Где же мой крест? Когда я ехал на машине, крест был на мне, — испугался он.

Тут Виктор понял, что после удара первого, неудачливого Ноя до появления женщины-феи прошло достаточно времени — может быть, несколько дней. И его лечила не только женщина… «Ну и что же? Хорошо, что вылечили», — умиротворенно подумал он.

— Зачем тебе крест, брат Вол, если мы живем под покровительством Бога? — спросил Ной. — Ты видишь, что у нас никто не носит креста, потому что Моисей ничего не говорил про то, что нужно его носить. Мы не носим талисманов, потому что нам нечего бояться. Над нами Бог. Талисманы носят люди там, на земле.

— А мне говорили по-другому…

— Кто? — спросил Ной.

— Не помню…

Виктор шел вслед за Ноем и слушал, как первоклассник выпускника. Действительно, ничего подобного он не знал, не чувствовал. Душа жаждала каких-то новых знаний, ощущений, ведь она — жительница вечности. Наверно, только здесь, под небесами, на горе, становится явным присутствие Божие — на земле это как-то слабо ощущается, если ощущается вообще…

Они уже несколько раз прошли вокруг забора — от ворот до ворот. Но спроси сейчас Виктора — из чего этот забор, вряд ли бы он ответил. Единственное, что ощущалось подсознательно, невидимо — людей в лагере нет, кроме них двоих. И даже порой казалось, что они и на Земле одни. Ну и конечно, Бог. И хотя Ной и утверждал, что Он — над ними, но Виктору стало казаться, что Он — везде, Он слышит, что они говорят, что делают, что думают…

И эта мысль не давала покоя — вместе с непонятно откуда взявшимся чувством вины. Он все время хотел спросить об этом у Ноя — чувствует ли он такое? — но стеснялся, потому что Ной вел слишком серьезный разговор, а его, Виктора, вопрос казался ему глупым, незначительным и слишком личным. Ной рассказывал о ветхозаветных праведниках, начиная именно с Ноя: про Авраама, Исаака и Иакова, часто цитировал наизусть Библию.

Слушая о том, когда и как жили эти праведники, Виктор начал думать о спасении — в широком смысле: здесь ли, на земле, там ли, на небе, но непременно нужно спастись. Нужно спастись. Хотя он и не понимал, что это означает, но… Нужно спастись — без этого жизнь бессмысленна. Иначе как же? Родился, жил, умер — и лопух на могиле? Желание спастись стало неимоверно жгучим, захотелось немедленно начать спасаться — здесь и сейчас.

Наконец Виктор не выдержал и невпопад спросил у Ноя:

— Скажи мне, а они, эти праведники, спаслись?

— Праведники всегда спасаются.

— Как же мне-то спастись? — с отчаянием в голосе схватил за руку Ноя Виктор.

Тот, словно испугавшись, отдернул руку.

— Трудно, брат Вол, трудно! — воскликнул Ной, выйдя из своего бесстрастия. — Но если ты получишь у нас имя какого-нибудь праведника — считай, что спасся!

— Но мы же теперь совсем близко от Бога! — напомнил Виктор.

— Кто близко, а кто — еще очень-очень далеко, — отрезал Ной. — Запомни такую вещь, брат Вол… Чтобы спастись, нужно соблюдать иерархию, подчиняться мудрейшим. И так, восходя по ступенькам послушания, можно надеяться на спасение. Анархия — удел земли. Нам, небесным, нужно только обмениваться опытом. Старшие передают опыт младшим — по духовному возрасту. Ты только пришел к нам — ты младенец. Как пойдет у тебя дело спасения, зависит только от тебя, от твоего послушания. Самый большой грех — самомнение и непослушание.

— Я понял, понял! — воскликнул Виктор. — Я готов, я должен слушаться, потому что в моей жизни действительно наступила полная и окончательная анархия.

— Благодарю Бога, что ты понял это! — вдруг в порыве молитвенного экстаза вознес Ной руки к небу. — Теперь идем.

Лагерь был расположен на естественной поляне, окруженной забором из жердей с такими же воротами. В одном месте скучились фанерные домики — штук десять, не больше. Сочная зелень неведомых доселе Виктору деревьев манила к себе, хотелось уйти в ее прохладу и тень…

Ной подвел Виктора к шатру посреди лагеря и значительно сказал:

— Это наша скиния, наш храм. Здесь мы молимся…

— Там, наверное, прохладно. Ной, я хочу пить — в горле пересохло. Где бы напиться? — спросил Виктор, и снова невпопад.

— Мы пьем только рано утром и после захода солнца — запомни, — строго ответил Ной. — Ты находишься около скинии, это святая святых. Здесь можно думать только о вечном.

— Хорошо, — покорно сказал Виктор. — Я потерплю.

— Ты должен сейчас встать на колени вот тут… В скинию заходить запрещается. Кто зайдет самовольно, того поразит тяжкая болезнь. Вставай на колени, — повелел Ной, и Виктор повиновался. — Твоя постоянная молитва должна быть такая: «Голгофа распятого — смерть упырям». На первый раз ты должен произнести ее три тысячи раз — на это потребуется два часа. После этого, по великому снисхождению к твоей первоначальной немощи, ты получишь стакан воды. Повторяй за мной: Голгофа…

— …распятого — смерть упырям, — подхватил Виктор, медля.

— Ну, ну… Заметь время. Семнадцать ноль пять. В девятнадцать ноль пять я подойду к тебе. Повторяй, — сказал Ной и отошел, чтобы понаблюдать.

Виктор несколько раз произнес фразу и обернулся:

— Брат Ной, скажи мне — только не сердись…

— Говори, — повелел Ной.

— Кто такие упыри?

— За этот вопрос я могу добавить тебе еще тысячу повторений, — сказал Ной так, как будто тысяча означала удары.

— Нет-нет, я буду молиться, — испугался Виктор.

Ной остался доволен и, уходя, бросил как бы невзначай:

— В свое время тебе откроется все. Можешь стать в тень.

Это было великое снисхождение. Виктор был так благодарен своему учителю. Он быстро поднялся с коленей и перешел в тень скинии.

IV

Первые десять-пятнадцать минут Виктор старательно повторял фразу. Но потом язык как будто онемел и стал отказывать. Виктор заставлял его, но безрезультатно. На него вдруг навалилась такая тоска и скука, что хоть беги. Виктор с большим усилием уговорил себя не делать этого, потому что по собственному опыту знал, что любое новое дело вызывает вначале скуку. Необходимы великие труды, чтобы оно пошло. Он стал произносить фразу про себя. Но потом началась новая борьба с самим собой. Фраза, по существу, была дикой и непонятной…

— Господи, за что же мне наказание такое! — вдруг взмолился он. И это прозвучало — слух уловил произнесенное.

Виктор в испуге обернулся, но никого кругом не было. Тогда он осмелел, полушепотом разговаривая с Богом, который начинался с большой буквы.

— Господи, может, я опять что-то не так делаю? Ты подскажи мне. Может, Ты объяснишь, что это за фраза? Не оставляй меня, Господи, — погибаю. Господи, уже совсем ничего не понимаю. Любил Ольгу, теперь Веронику. А может, вообще никогда никого не любил.

Долго так Виктор изливал свою душу неведомому своему Богу скорее всего, все оставшееся время. На душе стало спокойнее, и Виктор пролил слезы умиления.

За умилением пришел ответ на молитву. Душа неведомыми путями уяснила, что Бог никогда не оставляет молящегося — искренне молящегося, как получилось вдруг у Виктора. Он только испугался: а вдруг у него больше никогда так не получится? Но и на это последовал ответ: получится, если захочешь.

Тень, в которую он первоначально нырнул, переместилась. Солнце уже не палило, как днем… Виктор увидел, как к нему кто-то приближается — в рваном спортивном костюме. Да это же Ной! Сейчас он начнет ругать его. За что? Ах, да — Виктор не произнес три тысячи раз ту фразу. Он инстинктивно, как бы защищаясь, вложил ее в свой язык:

— Голгофа распятого…

Виктор стал произносить фразу механически, не вдумываясь в смысл и значение, — и обманул-таки бдительность Ноя. Тот постоял некоторое время рядом, а потом довольно сказал:

— На сегодня достаточно. Я вижу, ты прилежный ученик. Ты заслужил свой обед. Вставай, пошли!

Виктор встал и покачнулся: колени онемели. Он стал растирать их. Потребовалось довольно много времени, чтобы привести себя в порядок. Ной не стал дожидаться, ушел, сказав, чтобы Виктор подошел к крайнему домику.

Около дома стояла лавка — простая, сбитая из неотесанных досок. Виктор сел на нее с наслаждением и стал дожидаться обеда. Через некоторое время из домика вышел Ной и сунул в руки Виктора большой ломоть полузасохшего хлеба и стакан воды.

— Хлеб наш насущный, — сказал Ной. — И вода, живая вода.

— Спасибо! — обрадовался и этому Виктор.

— Не меня благодари — Бога.

— Не знаю — как, — пожал плечами Виктор.

— Подумай и сам реши! Неужели за столько времени у тебя не возникло с Богом никакой связи? — строго спросил Ной.

— Возникло…

— Вот и благодари сам! Давай! — намекал на некоторую самостоятельность Ной. — Скоро братья придут. Жди их здесь. И делай то, что они будут делать.

— Хорошо… А добавки не будет?

— Вечером будет ужин, — сказал Ной и ушел в домик.

«Зачем я спросил про добавку? — мысленно ругнул себя Виктор. — Ведь я не хочу есть — только Ноя разозлил своим бестактным вопросом».

Он размачивал хлеб в воде и ел, боясь потерять и крошку. «Спасибо Тебе, Господи!» — мысленно поблагодарил Виктор и стал ждать, что будет дальше.

Долго ничего не происходило: он сидел один в лагере, становилось прохладно, потому что солнце ушло. Ни о чем не хотелось думать, хотелось пожить простой, животной жизнью — как трава, как дерево, которое пьет воду и подставляет крону лучам солнца и тихо себе радуется жизни. Почему человек так не может? Почему придумывает себе сложности, ставит сам себе препятствия, а потом мужественно их преодолевает?..

Но, слава Богу, наконец нашлось пристанище — совсем близко от Бога, и пока он, Виктор, не поймет про жизнь что-то важное, он не уйдет отсюда. А Вероника пусть ждет, потому что если он поймет для себя — значит, он поймет и для двоих.

Виктор поймал себя на том, что его желания всего за несколько месяцев сильнейшим образом изменились. Чего он хотел раньше? Хорошую работу и хорошую зарплату, хорошую жену… А где она, несостоявшаяся жена? Теперь хотелось только покоя — покоя дерева: стоит себе на одном месте и не жаждет никаких перемен, никому не помогает, но никто и ему не мешает. От ветра качается, под дождем мокнет. Но ничего не меняется — дерево остается деревом. И все время на воздухе, на природе — красота!

Что же сделала с ним та женщина в белых одеждах? Избавила от жуткой боли — несомненно, но при этом изменила направление его воли. Еще утром он был полон внутренних сил и жажды деятельности, а вечером мечтает о деревянном покое. Его воля, кажется, подавлена. Подавлена, решил Виктор. Ну и что? Так хорошо жить, подчиняясь кому-то умному, знающему, уверенному; делать, как он скажет, и то, что скажет. Это настоящий отпуск от будней собственных страстей, неудач и хаоса жизни.

Виктор понял, что он сам себе надоел, со всеми своими поисками и находками, он уже не мог сам себя терпеть. Выход один — спустить все на тормозах. С какого бока ни зайди — видимость одна и та же: подчиниться сильному и знающему, тому, кто объяснит этот мир…

В сумерках в лагерь стали возвращаться обитатели. Они приходили поодиночке и небольшими группками, мужчины и женщины — слетались, как пчелы в свой улей. Некоторые из них прилетали с добычей — с огромными, но, видимо, легкими мешками. Другие, как трутни, брели налегке. Но всех их объединяло одно, и это Виктор сразу понял: они возвращались, чтобы, забыв свои дневные труды, тоже подчиниться кому-то, кто скажет, что делать завтра, через месяц, через год… Эти люди были братьями, поистине его, Виктора, братьями и сестрами по главному признаку: они отреклись от своей негодной воли и получили взамен облегчение — общую веру, связывающую их всех, таких разных… Виктор окрестил их своими братьями, потому что ему стал дорог путь каждого из них к прозрению. У него не было сомнений, что каждый из них когда-то начал поиски смысла жизни и они привели сюда, на гору.

Братья и сестры шли мимо него, уставшие и хмурые. Виктор кивал им, и редко кто отвечал взаимным приветствием. Познакомиться же с ним не захотел никто. Это не смутило Виктора, потому что он уже знал, как труден путь.

Обитатели лагеря собрались у домика Ноя в ожидании. Их было человек пятьдесят, все не старше сорока, но в основном молодежь двадцати — тридцати лет. Виктор встал со своей лавки, потому что иначе получалось, что все взоры были обращены на него, и ему даже показалось, что братья и сестры ждут от него какого-то сообщения. Виктор встал и пристроился сзади собравшейся толпы. Тогда ему стали слышны некоторые тихие разговоры.

— Опять разделить никак не может, — говорил один.

— Стемнеет — снова будем искать куски свои по земле, — говорил другой.

— За водой сегодня ходили?

— Нет, опять трехдневную будем пить, — говорил еще кто-то, но все произносилось беззлобно и с пониманием.

Виктор заметил, что почти каждый, кто сказал хоть слово, обернулся на него. Он подумал, что, может, они хотят, чтобы и он заговорил с ними. Но он пока совершенно не знал, о чем говорить. Сейчас он хотел только слушать.

Наконец из домика вышел брат Ной и сделал повелительный жест, который поверг всех на колени, и быстро произнес молитву-заклинание, чтобы хлеб стал насущным. После этого он вынес из домика большой таз с ломтями хлеба. Люди, не толкаясь, стали подходить к Ною, и тот каждому давал кусок.

Вдруг раздался истерический девичий вопль:

— Мне опять маленький кусок достался! Почему каждый раз мне дают маленький кусок?

— Сестра Мина, сегодня твое достоинство 40 сиклей. Выбирай, в какой карман тебя положить… — спокойно сказал Ной, не прекращая раздачи хлеба. — Ты сегодня совсем негодная монета. Я думаю, что 40 сиклей медью или оловом. Выбирай!

— Я сегодня всю поляну обобрала, — вдруг тихо, обиженно заплакала сестра Мина. — Почему же мне такой маленький кусок?

— Ну, хорошо, — подобрел Ной. — Освобождаю тебя от ночной молитвы. Твой кусок такой же, как у всех.

Больше инцидентов не было. Мина быстро успокоилась и с удовольствием стала жевать свой хлеб. Ели его прямо здесь, у дома Ноя. И Ной ел вместе со всеми. Кто-то вынес бак с водой, и каждый получил по стакану воды.

За это время стало темно. Над лагерем чернела ночь с ясными звездами, и Млечный Путь высветился от края и до края неба. Электричества здесь не было. Ной вышел из дома с зажженным факелом и повел за собой народ к скинии. На месте ужина остались лежать несколько человек. Они заснули, и никто их не беспокоил.

Ной вставил факел в держатель и зашел внутрь шатра. Остальные расположились вокруг. Началась молитва.

Виктор не разбирал слов, только старался повторять все движения молящихся — снова на коленях, возводя руки к небу, кланяясь до земли. Иногда братья и сестры подхватывали произнесенное Ноем и тогда долго повторяли какую-нибудь фразу, постепенно убыстряя темп и громкость. Виктору казалось, что эти моления собираются воедино и восходят вверх, к Богу. В какой-то момент ему почудилось, что разверзлись небеса и оттуда на землю заструился свет. Он толкнул в бок соседа, чтобы спросить, видит ли он этот свет, но сосед весь обратился в молитву.

Виктор почувствовал, как ему вдруг стало тепло, даже жарко внутри, хотя до этого он стал уже замерзать от горной ночной свежести. По-видимому, многие были в таком же состоянии внутреннего жара. Общее молитвенное воодушевление под открытым небом приближалось к своему апофеозу — торжественному завершению. Люди стали рыдать, выкрикивать разные слова, заклятья, умолять о чем-то, смеяться, и все это слилось в фантастический беспрерывный гул.

Виктор тоже что-то выкрикивал, в чем не отдавал себе отчета; он делал как все, и это было так естественно, и невозможно было не поддаться общему порыву…

Факел уже догорал, и вместе с ним утихало моление. Кто-то совсем замолк, кто-то упал ничком на землю. Были такие, которые остались с неясной фразой на губах и повторяли ее, все время раскачиваясь.

Ноя давно не было слышно из шатра. Казалось, все о нем давно забыли. Он вышел, предварив тот момент, когда факел совсем погаснет. Он взял его и направился к своему домику. За ним молча потянулись братья и сестры. Факел удалялся, и пространство вокруг скинии покрывалось мраком — только звезды на небе выделялись в черноте.

Виктор знал, что во мраке остались многие, но это было понятно. Он сам после моления почувствовал состояние блаженства, отрешенность от всех жизненных забот и стремлений. Ему еще не удалось достигнуть слияния с божеством, но пример оставшихся говорил о том, что это состояние достижимо.

Подходя к фанерным домикам, Виктор вдруг лишился блаженного состояния, почувствовав ночной холод, но он поклялся себе, что научится так молиться, чтобы целыми ночами стоять на коленях около скинии, приняв в себя божество.

Ной отделился от братьев и сестер около своего домика, внес внутрь факел, и стало темно — хоть глаз выколи. Мина вошла вслед за Ноем, и Виктор решил идти за ней, но ему не дали переступить порог.

— Иди со всеми, — прошептал Ной и закрыл перед его носом дверь.

После всего пережитого у Виктора осталось единственное недоумение — в какой домик податься: мало того что их уже не различишь в темноте, но неизвестно, какой из них женский, какой — мужской. Ощупью добрался он до первой стены, пошел вдоль, не отрывая рук от фанеры. Наконец обнаружил дверь, толкнул ее — она со скрипом открылась. Внутри было невозможно что-либо разглядеть. Виктор почувствовал вдруг неимоверную усталость и понял, что не в состоянии больше двигаться. Он вошел в домик, спотыкаясь о тела, лежащие прямо на полу вповалку, нашел пустое место на тонкой подстилке. Не раздумывая больше, занял это место и заснул сразу же, как только прилег.

V

Он проснулся оттого, что через него перешагивали. Виктор сел на подстилке и стал спросонья тереть глаза. Он увидел, что почти все встали. Тут были и братья, и сестры. Они спали в том, что носили днем. Уходя со своих мест, ничего не убирали. На подстилках и матрасах комом валялись грязные простыни и одеяла. Никакой мебели в большой комнате не было. Какой-то голос монотонно произносил знакомую фразу:

— Голгофа распятого — смерть упырям…

— Который час? — спросил Виктор, потому что своих часов на руке не обнаружил. — И куда идти?

— Иди за всеми, — ответила женщина с усталым лицом.

— Как вас зовут? — спросил Виктор.

— Сестра Лиса, — ответила женщина. — Иди быстрей со всеми. Если опоздаешь, не получишь завтрака.

— А я — Вол, будем знакомы, — улыбнулся он.

— Будем, — бесстрастно ответила она. — Если Бог даст.

— Но почему же Лиса?

— Потому что хитрая и лукавая, — объяснила она. — Это мои главные грехи. Иди, меньше разговаривай!

— А где умыться?

— Иди со всеми: за воротами роса. Опоздаешь — росы не станет. Иди-иди и не спрашивай!

— А Мина почему? — продолжал Виктор.

— Потому что — деньга. На деньги покупается — такой грех. Слышишь, что нам повторять надо? — Она показала на работающий магнитофон, из которого раздавалось заклинание о Голгофе. — Вот и повторяй, а больше ни во что не вникай, если хочешь спастись.

— А кто тут самый старший?

— Ты знаешь, — сказала женщина и отвернулась, не желая больше разговаривать.

Виктор вышел на крыльцо последним. В домике оставалась только сестра Лиса. Он увидел, что многие возвращаются из-за ограды лагеря через ворота.

Виктор побежал за ворота и увидел, как люди умываются росой. Капли росы были крупные и переливались на солнце, как бриллианты, — жаль было разорять такое великолепие. Виктор засунул голову в пахучие травы, обильно смочив лицо. Стало сразу веселей.

Уже из ворот стало видно, что все снова собрались вокруг скинии и молятся.

Виктор пристроился к братьям и сестрам. Утром молились, возводя руки к небу. Он ожидал, что моление снова приведет к нирване, но все молились вяло — свет мешал, что ли? Виктор вообще не мог понять слов, потому что у него в голове неотвязно крутилась фраза: «Голгофа распятого…» Сколько времени так прошло — неясно; часов не было, только длинная утренняя тень переместилась градусов на тридцать и стало сильно припекать.

После моления все снова собрались у домика Ноя, и тот выдал по куску хлеба и по вареной картофелине. Соли не полагалось. Запили завтрак стаканом воды.

У Виктора только аппетит разыгрался от такой скудной трапезы. Но он видел, что никто не желает есть больше.

Далее по распорядку дня была лекция. Когда шли к крайнему, самому просторному домику, Виктор с удивлением заметил, что несколько человек остались вокруг скинии и продолжали молиться, раскачиваясь из стороны в сторону. Возможно, это были те, которые ночью достигли нирваны и до сих пор продолжали блаженствовать… В просторном доме ночью тоже спали, сейчас же все сели на матрасы рядами, приготовившись слушать.

Лекцию читал Ной. Он тоже сидел в какой-то необычной позе и серьезно излагал библейскую историю об Иосифе Прекрасном, любимом сыне ветхозаветного патриарха Иакова, который особенно любил его за невинность и простосердечие. Иаков в отличие от других сыновей сделал Иосифу богатую разноцветную одежду. Иосиф пас стада своего отца вместе со своими братьями и видел иногда чересчур легкомысленное их поведение, о чем, надо полагать, незамедлительно сообщал отцу. За это и за предпочтение Иосифа отцом перед всеми другими детьми братья возненавидели его. Ненависть их еще более усилилась после двух снов, виденных Иосифом и предвещавших, что его братья будут ему кланяться до земли. Почему-то братья Иосифа решились убить его, но затем тайно продали купцам из проходящего мимо каравана. После этого они закололи козленка, омочили в его крови снятую с Иосифа одежду и возвратились к Иакову со словами: «Мы это нашли, посмотри, сына ли твоего эта одежда или нет?» Иаков узнал ее: «Это одежда сына моего, хищный зверь съел его; верно, растерзан Иосиф»…

Брат Ной рассказывал вдохновенно, захватывающе, с красочными деталями, живым языком — можно заслушаться. Главное, когда он говорил, не возникало сомнения в истинности истории. Да, действительно, жил Иаков, жил Иосиф — все происходило в действительности… На самом интересном месте Ной свою лекцию закончил. Виктору стало так обидно за Иосифа: во-первых, потому, что так вероломно поступили с ним братья, а во-вторых, хорош же и отец — праведник Иаков! Поверил только разодранным одеждам! Почему не пошел на место мнимой гибели сына? Почему не потребовал более веских доказательств? Виктор хотел спросить об этом у Ноя, но понял, что это делать не принято. Люди выслушали, поверили, отложили в памяти и ждут продолжения. Ной сказал вчера ему: делай как все. Виктор решил повременить с вопросами, хотя так жалко было бедного Иосифа…

Ной встал, за ним поднялись все остальные.

— Смерть упырям! — сказал он.

— Смерть упырям! Голгофа распятого… — зазвучало несколько десятков голосов. Так продолжалось довольно долго, но никто не беспокоился, не сопротивлялся фразе. Виктор незаметно оглядел соседей и увидел, что губы у всех, как блоки слаженного механизма, шевелились в едином порыве. И этот порыв передался и ему. Сердце не хотело, а губы шевелились…

— Ушли в себя! — наконец скомандовал Ной, и постепенно голоса смолкли. Фраза осталась крутиться в мозгу у каждого. — Сегодня задание остается прежним. Можно идти дальше, но темпов не уменьшать. Моисей повелел так. Он сказал мне, что скоро цветы завянут — осталось только два-три дня.

После этого сообщения братья и сестры один за другим стали выходить из домика, друг за другом потянулись к жилищу Ноя. Там повторилась известная процедура раздачи хлеба и картофелин. Получившие отходили в сторону и дожидались, пока дойдет очередь последнего.

— Да поможет вам Моисей, друг Божий! — преподал благословение Ной и указал рукой к воротам.

Виктор решил пойти вслед за всеми. У самых ворот его неожиданно нагнал Ной и сказал:

— Брат Вол, ты останься — у тебя будет другое задание.

— Я что-то не так сделал? — испугался Виктор.

— Нет, просто у тебя другой путь — так сказал Моисей. Он сказал мне, что у Бога особые планы на тебя, — категорически сказал Ной. — Пойдем со мной.

Ной отвел Виктора на поляну среди леса — минутах в десяти ходьбы от лагеря. На поляне были раскинуты огромные светлые полотнища. На некоторых из них сушились травы. Они лежали идеальным тонким слоем: розовые, белые, голубые, желтые.

— Работа несложная — разобрать вот эти две горы трав. Цветочки от стеблей осторожно оторвать и разложить, как видишь тут, — водил руками Ной. — Вот на этих простынях.

На краю поляны возвышался целый стог травы с голубыми и розовыми цветочками — вчерашний сбор всего лагеря.

— Руки будут работать, голова тоже должна, — продолжал Ной. — С каждым днем ты будешь все ближе и ближе к Богу, ты будешь яснее слышать его голос, различать его среди тысяч других голосов. Но и Бог должен как-то отличать тебя от других созданий, которых миллиарды и миллиарды. Если ты будешь повторять все время какую-нибудь важную фразу, Бог запомнит тебя по ней. Ты привыкнешь к этой фразе, а Бог привыкнет различать тебя по ней — так сказал Моисей. Ты должен знать, что, как только ты произнесешь эту фразу, эту малую молитву, в тот же миг Бог услышит тебя, заглянет в твое сердце и исполнит любое твое искреннее желание. Бог смотрит в сердца — важно только, чтобы он все время слышал твой голос.

— Да… — согласился восторженно Виктор. — Я что-то такое уже чувствовал.

— Ты далеко пойдешь, — удовлетворенно произнес Ной. — Моисей не ошибся в тебе.

— Но я не знаю, какую фразу я должен говорить!

— Самые преступные — самые удачливые. Это твоя мантра.

— Мантра? — удивился Виктор. — Это что-то из буддизма…

— Моисей повелевает из всех религий брать лучшее. Повторением мантр спаслись уже многие — это даже не подлежит обсуждению.

— Хорошо, — не возражал Виктор. — Но эта самая мантра… она какая-то непонятная.

— Разве это неправда, что самые преступные — самые удачливые? Это так и тоже не подлежит сомнению. Я мог бы тебе сейчас не говорить, но…

Ной внимательно посмотрел на Виктора, ожидая чего-то от него — поступка ли, слова, движения. Виктор застыл в напряжении, не зная, что предпринять, чтобы Ной открыл ему сейчас великую тайну. Он жаждал этой тайны, он бы сейчас все мог отдать за нее… Именно это нужно было Ною, и он добился своего.

— Скажи! — схватил за руку Ноя Виктор. — Я хочу знать.

— Это знание эзотерическое… Тайное, скрытое, предназначенное исключительно для посвященных. Ты еще не посвящен.

— Я хочу этого!

— Наступит день, брат Вол! Я верю, что наступит такой день, когда тебе будет подвластно тайное знание. Но до этого ты должен пройти степени беспрекословного послушания. Я задал тебе мантру. Повтори ее.

— Самые преступные — самые удачливые, — сказал Виктор.

— Правильно. Это первая ступень.

Над Виктором вдруг на мгновение сомкнулся голубой небосвод; ему показалось, что он находится в средневековом замке среди рыцарей, закованных в латы, потянуло даже запахом горелой пакли из факелов, и какой-то главный рыцарь надел на него железную медаль на веревке. Виктор дотронулся до своей шеи — никакой веревки не было, но сердце кольнуло.

— Ты можешь идти — не беспокойся, брат Ной, — сказал болезненным голосом Виктор. — Я все понял. Если я буду произносить эту мантру, она будет обманывать зло, она не позволит самым преступным быть самыми удачливыми.

— Ты правильно понял, — сказал Ной, и от этого боль в сердце у Виктора прошла: он ощутил, что сам все понял… Это настоящая победа над собой. — Запомни: ты можешь возвратиться в лагерь только после захода солнца. Обед с тобой — не забудь поблагодарить Бога за насущный наш хлеб.

Говорить было больше не о чем… Теперь надо было только работать. Виктора не страшила работа. Теперь с ним его мантра, его опознавательный знак, с помощью которого он сможет уменьшать зло в мире. Невыразимо радостно, даже блаженно сознавать, что ты — именно ты, затерянный в пространстве, вознесенный над землей — можешь сделать для этой земли самое главное: искоренить на земле зло. Его много, необычайно много — в разных видах, но это не важно. Важно много работать, важно непрерывно произносить мантру — и зло будет исчезать.

Солнце вошло в зенит, палило нещадно, но Виктор не прекращал работу: обрывал розовые и голубые цветочки и аккуратно раскладывал на свободных простынях. Трудно было не это; усталость и жажда были ничто по сравнению с огромной духовной работой: уничтожать зло в мире. Виктор обливался внутренним потом от насилования себя мантрой. Это был действительно адов труд…

Но этот адов труд стоил душевного пота: он чувствовал, что значительно уменьшает зло в мире.

— Самые преступные — самые удачливые, самые преступные — самые удачливые. — Весь мир для Виктора сосредоточился в этой фразе. Так же, видимо, чувствовали свою миссию во Вселенной остальные братья и сестры: все вместе они уничтожают зло…

На подъеме Виктор держался до тех пор, пока тени деревьев заметно не удлинились. День стал клониться к вечеру. Он решил съесть свой обед и немного передохнуть — от стогов почти ничего не осталось. Как только он прилег на траву, сон охватил его. Засыпая, он подумал, что это и есть сладкий сон праведника…

Глава пятая

ПРАВЕДНИКИ

I

Проснулся он глубокой ночью. Темень была кромешная, только звезды указывали, где низ, где верх Вселенной. Полнейшее безветрие навело Виктора на мысль о том, что зла действительно стало гораздо меньше. Захотелось немедленно сойти с этой горы и взглянуть на мир — как он там? Люди наверняка стали жить лучше, веселее, счастливее — без зла…

Но невозможно было не только спуститься с горы, но даже искать дорогу в лагерь — не видно ни зги. Не было ни страха, ни обиды, что никто не побеспокоился прийти за ним, ни желания оказаться в эту чудную ночь с людьми — только с Богом.

Однажды он уже провел ночь в лесу, когда вырвался от Кротова; тогда было страшно, а сейчас — привычно. Кстати, где теперь этот мерзавец? Может, теперь зло в мире настолько ослабело, что гнусный Кротов умер?

От этой мысли Виктору стало радостно. Теперь он ясно осознал, что Кротов явился причиной всех несчастий в его жизни, начиная с исчезновения Ольги.

— Господи! — взмолился Виктор. — Пусть он больше не злобствует! Не давай ему, Господи, губить души! Буду молиться тебе до тех пор, пока не узнаю, что он сдох, как собака! Господи, он не должен жить, он мерзавец — неужели Ты не видишь? Хорошо, что я попал сюда, встретил Ноя — благодарю Тебя, Господи, за Веронику благодарю Тебя! Пошли, Господи, и бывшей моей невесте, Ольге, хорошего мужа, который не будет знать, что она натворила!

Он пролил тихие слезы и снова забылся сном.

Горячий луч, как и тогда на поляне, куда его выбросил Кротов, разбудил Виктора. Солнце встало и приказывало людям пошевеливаться, встречать день…

Виктор прибежал в лагерь как раз к раздаче хлеба. Никто, кажется, не обратил внимания на его отсутствие. Утренняя молитва была совершена, братья и сестры направились на лекцию. Ной снова сел перед собравшимися и начал говорить. Виктор ожидал, что он окончит историю с Иосифом Прекрасным, но речь велась теперь совершенно о другом.

Ной стал рассказывать про Авраама, которого Бог призвал из дома отца своего в страну неведомую, которую Он ему укажет. Это Божие повеление сопровождалось обещанием Аврааму, что его потомство сделается великим народом и что «в нем благословятся все племена земные». Повинуясь Божественному призванию, Авраам со своей женой Саррою и прочими родными отправился в землю Ханаанскую. Сарра его оказалась бесплодною, и Авраам родил сына от своей служанки Агари. Но Бог еще и еще раз подтверждал свое обетование, что родится законный сын от Сарры. И вот когда Аврааму было около ста лет, Сарра действительно родила сына Исаака.

На сей раз кульминацией лекции был рассказ о том, как Авраам взял своего единственного законного сына Исаака, в котором были заключены все обещания Божии, и отвел на отдаленную гору, чтобы принести его в жертву Богу. Виктор смутно помнил эту историю из Библии. Там дело кончилось тем, что, когда Авраам занес свой нож для заклания сына, ангел воззвал к нему с неба и приказал не поднимать руку на отрока. Ной об этом не сказал, и весь рассказ его получился про то, какой жестокий был Авраам, что даже единственного своего сына не пожалел.

Распорядок дня в лагере был жестким: после лекции — раздача обеда — и на работу с куском хлеба и картофелиной.

В этот раз Ной снова остановил Виктора у самых ворот, повел его на другую поляну. По дороге, не ругая и не хваля, Ной выведал у Виктора, как он провел предыдущую ночь. Ной нашел такие слова и такой тон, что вогнал своего подопечного в состояние, почти забытое к тому моменту, — виновности перед всеми и вся. Ной добился от Виктора покаяния в самонадеянности, в ошибочном истолковании данной ему свободы. Виктор обещал, что больше никогда не будет устраивать индивидуальных молений и всегда будет возвращаться на ночь в лагерь. Ною удалось довести до его сознания, как важна пред Богом совместная ночная молитва братьев и сестер.

Виктор был раздавлен тяжестью своего ночного проступка.

— Ты пойми, брат Вол. За каждое преступление заповеди с неизбежностью следует наказание. Ты мне нравишься, я не хочу, чтобы ты лишний раз страдал, — смягчил концовку разговора Ной, почувствовав сильное смущение Виктора. — В самый зной, когда солнце в зените, ты должен уходить в тень и не работать, иначе будешь никуда не годным работником. Сегодня у тебя новая мантра.

— Почему? — удивился Виктор.

— Потому что ты все еще не подчиняешься Моисею всем сердцем своим и не можешь чисто произносить свой космический код — мантру. Бог не может слышать тебя, пока ты двоедушен в путях своих, — доходчиво объяснил Ной. — Я молился всю ночь о тебе, и вот что сказал мне Моисей: «Страдать легко — спасаться тяжко». Это будет твоя новая мантра. Повтори.

— Страдать легко — спасаться тяжко…

— Прочувствуй всю глубину этой истины. Эта мантра станет твоей, если врежется тебе в самое сердце.

— Но как узнать об этом? — страстно спросил Виктор.

— Моисей скажет мне, — охладил его страсть Ной. — Ты можешь прийти в лагерь чуть раньше захода солнца.

— Хорошо, — сказал Виктор. — Я сделаю так.

— Мы пришли. — Ной остановился перед новой поляной. — Здесь трава высохла. Ты должен руками осторожно растирать сухие листья и цветы. Каждый цветочек не меньше десяти раз — и в корзину. Если ты правильно разотрешь, то с двух простыней получается одна корзина — ни больше ни меньше. Ты не имеешь права нарушать технологию, это преступление заповеди, — сурово закончил он наставление.

— Я не понимаю, покажи, — взмолился Виктор. — Я боюсь, что не смогу.

Он с ужасом оглядел огромную поляну с десятками простыней.

— Все очень просто, смотри, — сказал Ной, подойдя к простыне с розовыми цветками. — Вот, берешь несколько цветков, кладешь на ладонь и тремя пальцами правой руки растираешь. Стра-дать-лег-ко-спа-сать-ся-тяж-ко… Девять раз растер и бросаешь в корзину. Снова берешь и снова повторяешь, — объяснял, как дебилу, Ной.

Виктору было стыдно, что он в его глазах выглядит именно дебилом. Но что же делать, если он действительно дебил? Виктор схватил цветки и под бдительным надзором Ноя повторил операцию.

— У тебя все получится, — чуть тронула улыбка губы Ноя.

От этой похвалы Виктор почувствовал к Ною неизъяснимую благодарность. Он непроизвольно упал перед ним на колени и заплакал.

— Я так… так люблю тебя, брат Ной! Только не оставляй меня, пожалуйста, я пропаду без тебя! — со всхлипами произнес Виктор, и такая преданность звучала в его словах, что Ной тоже не удержался и потрепал его по голове.

— Ничего, брат Вол, ничего. Тяжело в учении, легко в бою. Ты будешь праведником.

— Повтори, повтори еще раз! — в экстазе потребовал Виктор.

— Если захочешь, ты очень скоро станешь праведником, — почти улыбнулся Ной. — Вставай! Я не Бог, чтобы падать на колени передо мной. Моисей не велел своему народу творить кумиров.

Виктор встал, тяжело дыша от волнения; опять стало стыдно, почему он такой… плаксивый. Ведь праведники — люди мужественные. Чтобы как-то переменить тему, он спросил:

— Кому нужна эта трава?

— Наше движение, брат Вол, занимается распространением очень нужного людям на земле лекарства. Мы делаем уникальный русский гербалайф. Он действительно подходит нашим соотечественникам. Американский гербалайф для нас — отрава. Очень важно, что мы делаем лекарство с молитвой. На всех стадиях производства эффективнейшего целебного препарата люди молятся. Нет цены такому лекарству, — доверительно сказал Ной. — У нас великолепные отзывы.

— И что, оно продается в аптеках… или еще где-то?

— Да, конечно. И о нем необходимо говорить всем. Оно называется «Антеридий».

— Красивое название! — поразился Виктор.

— Красивое, — подтвердил Ной. — Ты чуткий человек, очень чувствительный… тонко чувствуешь красоту. Я полагаю, что тебе нужно изменить имя. Ты перерос Вола. Сейчас тебе, пожалуй, подойдет имя Олень.

— Олень? Да, я люблю оленей… хотя никогда в жизни их не видел живыми.

— Их нельзя не любить. Их подвижность, ловкость, величественные рога, стройность во всем теле, красота огромных глаз часто воспеваются в Библии. Это чистое животное по Моисееву закону. Но главное, брат Олень, даже не это. Царь Давид в своих псалмах с силою и крепостью оленьих ног сравнивает свои ноги, получая от Бога помощь против своих врагов. На нашем пути будет много врагов, с которыми придется безжалостно расправляться, — запомни это! Теперь за дело, — как всегда, без сантиментов распрощался с Виктором Ной.

Виктор был горд новым именем. Ной сумел задеть потаенные струны его души, о которых, может, сам Виктор не всегда отдавал себе отчет. Он был романтиком и жаждал героики, душевных подъемов и свершений во имя идеального общества, стремился к совершенной любви, рыцарству… Душа Виктора тосковала по идеалу, и Ной как будто приоткрыл завесу в мир идеальных переживаний, о которых в нормальной будничной жизни не приходится даже мечтать.

Мысли на эту тему захлестывали Виктора во время кропотливой, нудной работы, и он постоянно забывал о своей мантре. Потому что, думая о ней, невозможно было удержать в мозгах, в изменчивой своей памяти столь любезные сердцу мысли о спасении человечества путем распространения русского гербалайфа, а также о борьбе с неизвестными врагами средствами общей молитвы.

Через несколько часов он уже не мог смотреть на мелкие сушеные цветочки, стал раздражаться, почему так медленно наполняется корзина, к тому же почувствовал вдруг звериный голод и сильную жажду.

«Я должен это перетерпеть, — стал внушать себе Виктор, — должен, иначе я ничего не стою…» Он ушел в тень, приказал себе с наслаждением съесть кусок заплесневелого хлеба и подтухшую картофелину.

Виктор вспомнил страдания героев и мучеников всех времен и народов; последними из этой череды были герои Брестской крепости, которые умирали, но не сдавались. Виктор вообразил себя на войне, когда кончились все боеприпасы и вода, а о еде забыли еще неделю назад. Но был приказ — выстоять! Приказ — великая вещь…

— Брат Олень! — вдруг услышал он. — Где ты, брат Олень?

Виктор с удивлением и опаской выглянул из своего теневого убежища. Какая-то девушка звала брата Оленя. Она приближалась к нему… Виктор узнал в девушке сестру Мину.

— Мина, я здесь! — позвал Виктор радостно, потому что пришло подкрепление.

— Я принесла тебе обед. Брат Ной послал к тебе. Возьми. — Она протянула полиэтиленовый пакет.

— Спасибо… — улыбнулся Виктор.

— Садись и ешь! — вздохнула Мина. — Можно я побуду здесь?

— Конечно, побудь! Садись вот рядом…

— Нет! — отпрыгнула Мина. — Разве ты не знаешь, что я продажная?

— Не знаю, садись. Что тут у нас? — вопросил Виктор и вывернул содержимое пакета на землю. — Консервы, еще консервы, джем. Как же открыть все это? Ножа нет?

Она достала из-за пазухи открывалку. Виктор ловко открыл банки: рыба, оливки, паштет.

— Я пойду, — с невыразимой тоской сказала сестра Мина.

— Давай пообедаем, я столько не съем! — потянул ее за руку Виктор.

— Нет! — заверещала она и отбежала на край поляны.

Виктор несколько раз предлагал ей поесть, приступая к новой банке; она издалека визжала свое: нет! В конце концов он насытился и доедал все с большим трудом — впрок. Вдруг, как коршун, Мина кинулась к нему и выхватила прямо из рук банку с макрелью. Виктор и глазом не успел моргнуть, как Мина уже скрылась из виду. Он встал и обнаружил ее не так далеко — за ближайшей простыней. Как загнанный звереныш, она доставала из банки рукой содержимое и запихивала в рот.

— Мина, тут вот оливки остались, — как можно мягче сказал Виктор, но она закричала:

— Не подходи!

— Возьми хоть хлеба…

Она доела и запустила банку в его сторону, сама растянулась на пустой простыне и затихла.

— Мина, Мина! — позвал Виктор. — Как хоть тебя звать?

Она не отвечала. Виктор встал и осторожно направился к ней.

— Теперь он убьет меня, — приподнялась и она. — Слышишь, он убьет меня! Не подходи, ты хоть не подходи! — закричала она в отчаянии. — Попробуй скажи ему — он тут же меня прибьет.

Ее начинала бить мелкая дрожь.

— Кто убьет? Никто не убьет… Что ты такого сделала?

— Я съела священный обед. Нам запрещено есть… Только хлеб.

— Почему же запрещено? — подбирался к ней Виктор. — Когда спустишься на землю, будешь снова все есть.

— Нет! — заорала она. — Не спущусь! Не буду! Ничего не буду!

И у нее началась истерика. Мина билась головой о землю, рвала простыню в исступлении, по-звериному завывала…

Виктор от неожиданности растерялся: как в такой ситуации действовать — он не знал. Но Мина расходилась все сильнее и сильнее. От ее криков, казалось, мертвые встанут, а уж из лагеря прибегут — точно. Докажи потом, что это не ты довел ее до истерики. Эта мысль и заставила Виктора действовать решительно. Он упал на нее всем телом, заломил назад руки, прижал своей ногой ее ноги. Она вырывалась, но силы все же были на его стороне. Через некоторое время конвульсии прекратились, но она еще вскрикивала, стонала, смотрела на него безумными глазами.

— Мина, Миночка, ну что с тобой, успокойся! Успокойся и никого не бойся, — стал уговаривать Виктор. — Я с тобой, с тобой, успокойся… Ну что же это с тобой такое случилось? Мы же с Богом, мы совсем близко от Бога…

Мина затихла.

— Не говори ему, что я ела, — всхлипнула она. — Тяжело как…

Виктор не понял, что она имеет в виду. Может, ей тяжело оттого, что он придавил ее собой? Он отвалился, и Мина снова забеспокоилась, зашевелилась.

— Никому я ничего не скажу, успокойся, — сказал Виктор и обнял Мину как маленькую девочку, крепко прижал ее к себе. — Тебе сколько лет-то?

— Пятнадцать… будет. Или уже есть, я не знаю, — жалобно сказала она.

— Пятнадцать? — удивился Виктор и внимательно всмотрелся в черты ее лица. — Неужели?.. Я думал, тридцать. Почему же ты так старо выглядишь? Что ты сделала с собой? Глаза — ну-ка? Правда, молодые. Почему ты такая? — забеспокоился он.

— Это за грехи мои. Я продажная. Я за деньги знаешь что могу сделать? — всхлипнула она. — Брат Ной сказал, что я не спасусь. И я все время хочу есть. Видишь, какая я стала худая, а была пятьдесят второго размера. Не спасусь я. Я уже не могу работать, потому что нет сил. Но мне уже все равно…

— Что ты! — поцеловал ее давно не мытые волосы Виктор. — Я скажу ему — почему же он не видит…

— Он все видит. Это ты ничего не видишь! Беги отсюда! — зарыдала она. — Беги! Ты слышишь меня? Я тебе правду говорю.

— Ну, успокойся, успокойся… Зачем же мне бежать, мне тут нравится. Почему ты не бежишь? — заинтересованно спросил Виктор. — Может, ты специально меня подговариваешь, может, ты предательница? Отвечай!

Он с силой схватил ее за плечи.

— Мне некуда бежать, — спокойно, удивительно спокойно после такой сильной истерики, сказала Мина. — Да и незачем. Это ты предатель. Ты теперь все расскажешь ему.

— Слушай! — вдруг разъярился Виктор. — Пошла вон отсюда! Истеричка! Давай поднимайся и улепетывай!

Она бессильно поднялась, постояла, покачиваясь в своих грязнущих джинсах, и пошла прочь.

— Меня зовут Нина, а мина — это старинная серебряная монета. А ты — дурак, — утомленно проговорила она, оглянувшись.

— Больше не подходи ко мне! Мерзавка! — крикнул Виктор ей вдогонку.

«Бедный Ной! — откуда ни возьмись, явилась ему мысль. — С кем ему приходится иметь дело! Действительно, как грешны люди, насколько больны и совершенно не могут себя вести. А ведь всех их нужно спасать…»

Виктор с рвением взялся за работу — после сытного обеда и небольшой разрядки. Стра-дать-лег-ко-спа-сать-ся-тяж-ко.

II

Поздно вечером, когда все собрались в лагере, ход событий был нарушен непротокольным отступлением. Во время общего моления вокруг скинии, ближе к концу, Мина вдруг повалилась с коленей на землю и стала биться в истерике. Никто не обращал на это внимания до тех пор, пока Мина не поднялась с земли. С воплями и безумными криками она стала бегать вокруг скинии, натыкаясь на братьев и сестер, падала, вставала, кружилась на одном месте… Потом вдруг вбежала внутрь шатра-скинии и там, видимо, набросилась на Ноя. Некоторое время оттуда неслись звуки борьбы, и наконец Ной выволок Мину наружу, держа за длинные волосы. Силою он посадил ее на землю, запрокинув голову вверх так сильно, что едва не свернул ей шею.

Ной с трудом сдерживал ярость. Он некоторое время ничего не говорил, чтобы не обнаружить этого. Все замерли…

— Это моль, это едкая моль… — Голос его дрожал, и Ной дал себе еще времени, чтобы успокоиться. — Это ничтожное и разрушительно действующее насекомое… Вот во что превратилась наша непослушная сестра Мина. «Если ты обличениями будешь наказывать человека за преступления, то рассыплется, как от моли, краса его» — так сказано в Библии. Там же жизнь нечестивого человека сравнивается с одеждою, изъеденною молью. Если мы и дальше будем терпеть безумие и грехи сестры Мины, она изъест до ветхости все наше тело, расстроит все наши планы. Ее грехи вопиют к небу об отмщении! — говорил, как оракул, Ной.

Действо происходило при свете факела в кромешной тьме наступившей ночи. Отблески ставшего вдруг зловещим пламени играли на его лице.

— На мне нет грехов! — закричала вдруг Мина. — Ты сам все придумал! Отпусти меня, изверг! Изверг, ты настоящий изверг!

Все молчали. Виктор совершенно не понимал, что происходит, но делал как все. Как будто кто-то запечатал его уста: он, если и захотел бы, не смог бы произнести ни слова. В этот момент внутренне Виктор был на стороне несчастной девчонки… Но Ной вдруг заговорил про преступление Мины против него, Виктора.

— Эта моль, эта ржа сегодня днем пыталась совратить брата Оленя. Она отняла у него обед, продажная душа.

— Неправда! — крикнула Мина. — Он сам мне…

— Теперь ты будешь молчать, — грозно прервал Ной и с силой ударил ее в затылок. Она вскрикнула, но не упала, потому что Ной продолжал держать ее за волосы. — Мина сама обо всем рассказала, но не сразу. Только после того, как я, помолившись, услышал от Моисея голос, который требовал исповедовать ее.

Ной сделал значительную паузу. Братья и сестры что-то зашептали — видимо, то, что принято шептать в подобных случаях.

Виктор не знал традиции, хотел сказать, что все неправда про Мину, но гаденький страх вдруг заполз в душу: причин для него, кажется, не было, но все же лучше было бы остаться в стороне от любых пересудов. «Делай как все», — сказал однажды Ной, а Мина нарушила это предписание. Кто знает, может, действительно она приходила соблазнить его. Грязная девчонка!

Ной, совершенно оправившийся от выходки Мины, снова заговорил:

— Эта грешница больше недостойна носить и такого поносного имени, как Мина. Теперь ее имя Моль — ничтожное насекомое. Недостойно для праведника даже касаться ее. Вон отсюда! — оттолкнул ее от себя Ной.

Мина отлетела за границу света, который исходил от факела. После этого Ной упал на колени около входа в скинию и стал произносить молитвы на непонятном Виктору языке.

Все последовали примеру Ноя, бормоча и закатывая глаза.

— Господи, ничего не понимаю, что творится… Что творится — не понимаю, — стал приговаривать Виктор — от страха, что он тоже в любой момент может оступиться, сделать недолжное, противозаконное.

Ему казалось, что после Мины — его очередь. Страшно попасть во тьму кромешную…

Он вздрогнул, когда Ной коснулся его плеча и сделал знак выйти перед всем обществом. Ноги дрожали, язык присох к гортани: вот оно, началось…

— Брат Олень оказался на недосягаемой высоте. Он не поддался соблазну. Он поступил, как Иосиф Прекрасный, тот Иосиф, которого зловредные братья продали каравану купцов… — заговорил Ной, и никто никогда не знал, к чему приведет он свой рассказ. — Купцы ехали в Египет и продали там его начальнику телохранителей фараона. Этот царедворец сначала сделал молодого невольника слугою в своем доме, а потом, увидав его честность и деятельный характер, доверил ему управлять всем своим домом. «Иосиф же был красив станом и красив лицом», и вот его красота и молодость прельстили сладострастную жену царедворца. Но Иосиф не поддался соблазну. Тогда мерзкая женщина оклеветала его в покушении на ее честь. Иосифа заключили в темницу с царскими узниками — отребьем рода человеческого.

Сегодня брат Олень не поддался великому соблазну и стал настоящим праведником. Теперь имя ему — Иосиф.

От огромного напряжения во время слушания этой речи Виктор чуть не лишился сознания. Он не упал только потому, что Ной поддержал его.

— Я недостоин, — пробормотал Виктор.

— Этого ты не решаешь, — спокойно и мягко ответил Ной. — Так сказал Моисей. За один день ты два раза перевоплотился — это несомненная принадлежность праведника. Еще немного — и Моисей разрешит тебе войти в скинию и сотворить тайную молитву о всем роде человеческом. Сейчас ты можешь сказать что-нибудь своим братьям и сестрам, — настоятельно посоветовал Ной. — Ты можешь дать им новую мантру.

— Я не знаю… Я вас всех люблю… Я хочу, чтобы все спаслись, потому что нам это легко — совсем близко от Бога. Мне очень жаль Мину. Надеюсь, и она спасется. Мне кажется, что человек не может быть… ни большим праведником, ни неисправимым грешником, — говорил Виктор. Он чувствовал себя как человек, вступивший в реку с неизвестным дном. — Все произошло совершенно случайно…

— Братья и сестры! — перебил Ной. — Мы все знаем, что ничего случайного в этой жизни не бывает. Брат Иосиф поступил праведно. На утренней беседе мы поговорим еще об этом.

Виктору стало чрезвычайно приятно, что так хорошо все обошлось. Ему польстили необыкновенная расположенность к нему Ноя, бессловесное внимание сестер и братьев к его персоне. Но более всего — неожиданно открывшиеся перспективы роста. Сколько их, праведников, из которых один праведнее другого… Неизвестность пугает, но удачное начало необыкновенно вдохновляет — оно приведет прямо на небо…

Распорядок дня в лагере после посвящения Виктора в Иосифы никоим образом не нарушился. Утреннее умывание росой, раздача хлеба, лекции, мантры, записанные на магнитофон и звучащие постоянно, работа, молитва — все монотонно и без перемен. Мины в лагере больше не было; никто не интересовался, куда она пропала. Приходили новые люди и постепенно присоединялись к братьям и сестрам, приспосабливались к лагерной жизни естественным образом, растворяясь в общей массе. Те, кто не мог приспособиться, претерпевали проработки, наказания, лишение пищи, перемену имен, лишение сна, самую тяжелую работу, из которых тяжелейшей был поход за водой, на расстояние нескольких километров, к роднику. За водой ходили, как правило, несколько наказанных.

Виктор несколько раз ходил встречать машину. Знакомый веселый водитель привозил наверх хлеб, вареную картошку, иногда — лепешки. Бывало, на машине приезжали новый брат или сестра. Виктор служил им проводником к лагерю. Ему совершенно неинтересно было слушать их разговоры по дороге о том, что творится в мире. Виктор умер для мира, втянулся в монотонную лагерную жизнь, тем более что она не изнуряла его, как других. Он часто получал от Ноя консервы, оставался в лагере на беседы с ним, когда другие уходили из лагеря в поисках трав. Он был в привилегированном положении, потому что носил имя праведного Иосифа. Больше никто в лагере не удостаивался звания праведника…

Постепенно Виктора стали раздражать многие сестры: они часто жаловались на голод, усталость, сонливость — это была любимая тема их разговоров. Редко проходили два-три дня, чтобы кто-нибудь из сестер не впадал в истерику. Виктор понял, что женщине очень трудно спастись, а может, и невозможно.

Ной подвел ему под это откровение теоретическую базу: через Еву пал Адам, а за ним и весь род человеческий.

Виктор в душе нашел свою Еву. Его Ева — бывшая невеста Ольга, через которую он, Виктор, пал, запутавшись в таких жутких жизненных катаклизмах, что до сих пор — мурашки по коже. Потом была Вероника — тоже соблазнительница; она вообще довела Виктора до того, что чуть было не сковала его по рукам и ногам цепями. О каком браке может идти речь, когда нужно спасаться!

Все свои сомнения Виктор доверял Ною, и тот разрешал их быстро, четко и ясно. Когда однажды Ной спросил Виктора, помнит ли он свое бывшее земное имя, где он родился, кто его родители, откуда он родом, тот с большим трудом вспомнил свои биографические данные и прибавил, что теперь для него это не имеет никакого значения.

— Хорошо, — удовлетворенно произнес Ной и первый раз впустил Виктора в свой домик. Внутри располагались широкая кровать, стол со стульями, буфет с посудой, походная газовая плита, плотные шторы на окнах, которые не пропускали света, когда ночью Ной зажигал электрическую лампу, работающую от аккумулятора. Но сейчас стоял день, и на окнах была легкая защита — полупрозрачная фольга.

— Здесь ты молишься… — почтительно сказал Виктор и внимательно, как будто стараясь запомнить навсегда уголок величайшего праведника, осмотрел помещение. На полке лежали Библия, другие книги, названия которых разобрать не удалось.

— Да, здесь является мне Моисей, — подтвердил Ной и предложил жестом сесть в удобное кресло. — Прошлой ночью он повелел мне открыть тебе тайное знание нашего движения. Готов ли ты к этому?

— Готов, — сказал Виктор. — Я ждал этого.

— Ты должен скрепить свою готовность кровью.

— Да, конечно, — спокойно ответил Виктор, будто речь шла о меню предстоящего ужина или о прогулке вдоль берега реки.

— Но сначала ты должен дать обет, после которого ты станешь постоянным членом нашего движения. Я буду перечислять пункты, а ты на каждый должен отвечать: обещаю. Встанем лицом к западу. Сосредоточься… Итак! Будучи на горе Вирох, я желаю выполнить волю Бога и осуществить цель творения, возлагая на себя ответственность, которую препоручил мне Бог для достижения мною совершенства, создавая для него славу и радость. Обещаю.

— Обещаю, — повторил Виктор.

— Желаю полностью быть в воле Бога и мужественно штурмовать лагерь его врагов, пока не поражу их всех. Обещаю.

— Обещаю.

— Я горд владычеством, горд народом, горд языком и культурой, в центре которых — Бог. Я горд тем, что участвую как работник в построении совершенного мира. Я буду бороться за это, вкладывая всю свою жизнь в осуществление идеалов совершенного мира. Я отвечаю за исполнение своего долга и своей миссии. Обещаю и клянусь.

— Обещаю и клянусь.

— Дай руку! — повернулся к Виктору Ной.

Виктор протянул ему свою ладонь, желая искреннего братского рукопожатия после обета. Но Ной вдруг полоснул по его запястью острием ножа. Выступила кровь. Потом он протянул Виктору бумагу с отпечатанным текстом и указал на место внизу листа.

— Что? — спросил Виктор. — Ставить крест?

— Да! Ты станешь сильным и могущественным, тебе будет все подвластно, ты выйдешь из разряда простых людей, которым суждено только родиться, работать и умереть. Ты сможешь наконец-то сказать про себя: человек — это звучит гордо! — с напряжением в голосе говорил Ной.

«Подписывай, другого случая не представится, — услышал внутри себя Виктор. — Не представится… Ты сможешь всех спасти…»

Он, подчиняясь внутреннему насилию, обмакнул указательный палец в бугорок крови, поставил крест на бумаге. Внутренний насильник мгновенно отложил в душе, подобно тараканьим яйцам, слова: «Чадо мое» — и исчез.

— Ты сделал правильный выбор, — сказал Ной. — Запомни: если ты изменишь клятве, то семь предыдущих и семь последующих поколений твоего рода подпадут под власть сатаны. Ты должен ждать нового откровения, а пока будешь жить в моем доме, в маленькой комнате. С этого дня ты не должен ни с кем общаться в этом лагере. Больше спи, но усиль молитву.

После происшедшего Виктор не почувствовал себя ни могущественным, ни более сильным. Его стал смущать подписанный кровью договор, и в душе он уже сто раз отрекся от него, но потом, опасаясь за судьбу целых четырнадцати поколений рода, снова мысленно подписывал его. Виктор измучился, хотел поговорить с Ноем, но тот избегал его. Они жили в одном доме, имея разные входы в свои комнаты, и общения стало еще меньше, чем раньше.

Наконец Виктор не выдержал и после раздачи хлеба самовольно зашел в комнату Ноя. Тот как будто ждал его.

— Ной, мне не по себе… — начал Виктор. — Не знаю, чем объяснить. Понимаешь, я не чувствую никакого могущества и думаю, зачем оно мне…

— Как ты можешь судить об этом? — строго спросил Ной и сделался вдруг смиренным и покорным. — Я теперь к тебе подойти не могу — такая сила от тебя исходит…

— Правда? Неужели ты так чувствуешь? — удивился Виктор, в глубине души радуясь этому. И все сомнения исчезли. Он воскликнул: — Но ведь тогда надо что-то делать!

— Да, — согласился Ной. — Моисей повелел идти на землю и проповедовать.

III

До выхода на проповедь оставалось три дня. В эти-то три дня Ной открыл Виктору тайную доктрину движения. Главное, что движение — это настоящая церковь Апокалипсиса. Она названа так потому, что объединяет людей, верящих, что скоро наступят конечные времена и надо спасаться. Привлекается в церковь в основном молодежь до двадцати пяти лет. Взрослым она не поможет, потому что до кончины мира они умрут своей собственной смертью. Смысл спасения молодежи в том, чтобы отрывать ее от родителей, которые не дают ей спасаться.

Взрослых, переживших коммунистический режим, бесполезно переубеждать, они сплошь и рядом отрицают Бога — так рассказывал Ной. Он не был голословен, а обильно цитировал Библию и именно сейчас все рассказы про праведников подвел к одному знаменателю: все они — даже праведники — ненавидели своих детей. Авраам хотел принести сына в жертву, Иаков поверил своим негодным детям, что Прекрасного его Иосифа растерзали звери. Иаков, стало быть, вообще не мог воспитывать детей. Это может делать только церковь. Церковь Апокалипсиса, церковь конечных времен. Круг замкнулся.

Когда уходили из лагеря, Виктор подумал, что никогда больше сюда не вернется. Судя по всему, открывалась новая страница в его жизни: он, достигнув праведности, выходит к людям с проповедью спасения. Какой глупый он был раньше: учился, писал никому не нужный диплом и ничего не знал о жизни. Виктор исподтишка благодарно взглянул на своего истинного учителя и с грустью окинул взглядом окрестности, эту благословенную местность, которая помогла ему отрешиться от мира.

— Ной, а кто же будет теперь в лагере… праведником?

— Не беспокойся, — первый раз за все время засмеялся Ной. — Свято место пусто не бывает. Есть там люди…

— А остальные братья и сестры… Сколько им еще там работать? Ведь им же тоже нужно спасаться!

— Они и спасаются. Единицы становятся праведниками, остальные работают… Мы ведь только проповедуем, а решает каждый сам. Это главный принцип, запомни: насилием ничего не добьешься, — снова засмеялся Ной.

Виктор удивился такой его перемене: будто маску сбросил. И порванного спортивного костюма больше не было на нем: джинсы и ветровка.

— Мне кажется, Ной, что люди в лагере недоедают и очень сильно устают, — вдруг сказал Виктор.

— Нам надо обязательно сбрить свои бороды — молодежь не поймет, — не слушая Виктора, заговорил Ной. — Не знаю, как твое настоящее, то есть… первоначальное имя. Все-таки мы же на землю спускаемся. Не забыл?

— Виктор, — ответил он и зачем-то прибавил: — Победитель. Скажи, а куда делась Мина?

— Мина? — удивился Ной. — Ах да, Мина… Вознеслась. Смотрит теперь на нас сверху и радуется! Ты вот что… молчи. Путь у нас долгий, береги силы. Проповедь тоже адская работа!

Без проводника Виктор ни за что не выбрался бы из той благословенной местности. Только пройдя многочасовой путь, он понял, в какой глуши находился лагерь, — никто никогда не найдет. Они подошли к поляне, от которой начиналась дорога. Это была не та поляна, на которую привез его веселый водитель. Здесь их никто не ждал.

После небольшого привала и обеда двинулись дальше. Дорога была едва заметна. Красота природы уже не действовала возбуждающе, скорее — раздражающе: деревья, деревья, деревья, зелень всех оттенков! Где бы увидеть хоть какое-нибудь яркое пятно, чтобы зацепиться взглядом и стремиться к нему. Все как в бескрайней снежной пустыне, только там все белое, а тут — зеленое. Никогда, никогда этот лес не кончится…

— Хочу в баню! — крикнул Виктор ушедшему вперед Ною.

— Будет тебе баня, все тебе будет, — ответил он, не сбавляя шага. — Небо в алмазах будет!

Наконец они достигли подножия плато, названного Ноем горой Вирох. Всюду, куда хватало взгляда, тянулись виноградники — наверно, целые километры виноградников, лозы гнулись к земле от тяжести гроздий. Километры виноградников — тонны винограда: кто же сможет убрать все это?

— Теперь займемся виноградом! — воскликнул Ной. — Работы — завал. Но Бог поможет нам — справимся, а?

— Странно ты сказал… — ответил Виктор. — Как будто мысли мои прочел. Почему у меня не получается читать чужие мысли?

— Не всем это полезно, друг мой праведник! — довольно ответил Ной. — Ты у нас еще праведник неопытный! Присматривайся к старшим. — Он указал большим пальцем на себя. — А тебе хочется читать чужие мысли? Это как чужие письма — нехорошо…

Виктор не заметил иронии Ноя и серьезно ответил:

— Иногда человеку плохо, он даже высказать этого не может — нет таких слов, понимаешь… А когда прочитаешь его мысль… когда другой сможет прочесть его мысль, то уже будет знать тот, кто эту мысль прочел, как помочь в беде. Или наоборот! Кто-то замышляет преступление, а ты уже все знаешь…

— Заткнись! Заткнись сейчас же! — вдруг заорал Ной. — Что ты о себе вообразил!

— Ничего… — застыл в недоумении Виктор. — Я что-то не так сказал? Я… я же не сказал, что читаю мысли, — я только хочу.

— Ладно, все! — строго, но спокойно сказал Ной. — Я все понял. Ты забыл главную мантру, поэтому и лезут в голову всякие глупые мысли. Смерть упырям, смерть упырям, смерть упырям! Давай вместе!

Виктор стал повторять за Ноем это словосочетание. Так они миновали виноградники и вышли к шоссе. Ной остановил легковушку и договорился с водителем.

Ной сидел на переднем сиденье, внимательно оглядывал виноградники по обе стороны шоссе. Между прочим выяснил у водителя политические новости местного и международного масштаба. Виктор был удивлен, насколько Ной оказался в курсе текущих событий. Откуда он мог знать о том, что творится в мире, если по крайней мере несколько недель пребывал вдали от него?

— Ничего странного, — повернулся к нему Ной. — В истинной молитве дух открывает состояние мира. Надо больше молиться.

— Да… — поразился Виктор. — Ты точно читаешь мои мысли.

Между тем Ной достал из своего рюкзачка аппаратик с антеннкой. Под его пальцами заверещали кнопочки. Ной поднес аппаратик к уху, и только когда он заговорил, Виктор понял, что в руках у праведника радиотелефон.

— Але! Да, Ной. Мы на финишной прямой, да… До города километров пятьдесят… В какой? — переспросил Ной. — В центральной? Нет, не пойдет, далеко до дансинга. Давай другую. — В образовавшуюся паузу Ной достал из того же рюкзачка часы и передал Виктору. — Какая? «Молодежная»? Годится! Бронь на меня… Понял. Ждите! Да, але, але! Человек хочет в бане попариться! Все, понял! О’кей!

— Откуда у тебя мои часы? — Только это интересовало Виктора. — Я думал, что потерял их.

— А я нашел, видишь! Будет тебе баня!

— Да? Но я уже привык обходиться без часов!

— Тебе нужно хорошо попариться, чтобы мозги встали на место, — говорил каждый о своем.

— Радиотелефон — он ведь очень дорого стоит! — зацепился за другую тему Виктор.

— Мне его подарили. Давным-давно. Хочешь, я подарю его тебе?

— Как часы? — спросил удивленно Виктор.

— Часы твои. Тебя что, укачало? — стал злиться Ной. — Шеф, езжай помедленней.

Когда пересекли черту города, он назвал место назначения.

Судя по всему, городок был небольшой — вероятно, районный центр, с улицами, застроенными из конца в конец добротными одноэтажными домами. Как и везде теперь, попадались дома-замки за кирпичными оградами, сложенными тоже с большой фантазией…

— Тормозни! — воскликнул Ной и внимательно посмотрел на рекламный щит, мимо которого проезжали. На нем висело несколько объявлений: про кино в Доме культуры, про автосервис, дешевый сахар и про… церковь Апокалипсиса. — А теперь на всех парах до «Молодежной»! — улыбнулся он.

За одноэтажными домами показались панельные многоэтажки — совсем новый район. Поскольку подобных больше не было, то назывался он просто — микрорайон. В центре его — гостиница «Молодежная»…

Когда Ной расплачивался с водителем, Виктор осматривался; он уже был полон любви к каждому горожанину, к каждому дереву и травинке, к своре бездомных собак, расположившихся на нестриженом газоне.

Он только сейчас ощутил себя по-настоящему могущественным и все больше укреплялся в этом чувстве, по мере того как осознавал свое инкогнито. Он приехал в этот город, не открывая своего имени, с великой миссией… Да, он любил этот город! Может, это было похоже на любовь отца к своему сыну? В какое-то мгновение Виктор почувствовал, что действительно все люди — братья. И всем необходимо любить друг друга, как братья и сестры в большой семье. Потом всплыло смутное воспоминание о своей семье, где никто никого не любит… Надо любить, решил Виктор, надо полюбить своих родственников — потом, когда окончится его миссия здесь.

— Але! Виктор! Не спи в машине! — окликнул его Ной. — На кровати будешь спать.

У стойки администратора Виктора вдруг обдало холодным потом: ведь у него вместе с часами в лагере пропал и паспорт. Сейчас Ной спросит его — что же он скажет?..

— Иванов Василий Иванович, да… И Гамаюнов Виктор Степанович. Да, два одноместных, — услышал он голос Ноя.

Администратор вернула ему два паспорта, свой Виктор узнал по кожаной обложке.

— Откуда у тебя мой паспорт? — поразился Виктор.

— Оттуда, где ты потерял. За тобой глаз да глаз нужен, пророк, — усмехнулся он, отводя Виктора в сторону. — Голова еще цела? Не потерял?

— Голова?.. — потрогал макушку Виктор и улыбнулся: еще одна проблема разрешилась — нашелся паспорт. — Голова на месте. Ты меня только сразу проповедовать не посылай — я должен… понять, научиться, что ли…

— Не пошлю — что же я, самоубийца? — сказал Ной. — План такой. Вот карточка, берешь у дежурной по этажу ключ и бросаешь вещи в номере тридцать семь. Не расслабляешься. Выходишь сразу и идешь вниз, к ресторану, ждешь меня у дверей. Мы ужинаем, потом идем в баню. Или наоборот? Сначала идем в баню, а потом ужинаем? — Ной говорил все это очень серьезно, как военную тайну. Виктор так и воспринял.

— Там нас будут ждать люди?

Ной вгляделся в лицо Виктора так внимательно, словно решал в уме головоломку, даже подвел его ближе к свету.

— Ты придуряешься или в самом деле свихнулся? — наконец спросил он строго, в самом деле строго…

— Я?.. А ты… — растерялся Виктор. — Ты… ты шутил, что ли? Я думал, правда…

— Что — правда?

— Что… что… А! Я все понял, — отлегло от сердца у Виктора. — Ты когда говорил про баню и ресторан, я думал, что ты что-то другое под этим подразумеваешь, в смысле говоришь метафорически, со скрытым уподоблением… в переносном смысле, понимаешь? Я никак не мог понять, что за этим скрывается…

— А сейчас понял?

— Понял, — кивнул Виктор.

— Что?

— Как — что? — опять засомневался Виктор. — Ресторан и баня. Правильно?

— Правильно, — констатировал Ной.

Они стали подниматься по лестнице на свой этаж.

— Блаженный ты, брат Иосиф, блаженненький… Ну ничего, какую-нибудь стезю мы тебе подберем. Ну так ты мне не ответил: в ресторан или в баню?

— Я устал, Ной! Мне бы до кровати добраться и забыться — ничего больше не хочу, — сказал Виктор.

— Значит, сначала баня. Завтра проповедь. Мы должны быть в полном порядке.

У Виктора сердце замерло от такого известия — баня после лагеря, как глоток воды в безводной пустыне…

— Силикатный заводик остановился, консервный затоварен, сбыта нет, дубильный цех прогорел — в буквальном смысле: года два назад ночью сгорел дотла, вонь по городу стояла целую неделю. Кто-то спрятал концы в воду. Все, конечно, знают — кто, но молчат. Не пойман — не вор, — тараторила дежурная. Ей все не хотелось оставлять постояльцев: их всего было пять человек на этаже да плюс эти двое. — Скоро и гостиницу придется закрыть: работы совсем нет в городе, молодежь от скуки дуреет, старики моду придумали разводиться, собственные дома делят — как с ума посходили…

— Мы торопимся, — сказал Ной. — Где у вас сауна?

— Внизу, в подвале. Не знаю только — наверное, не топили, давно никто не пользуется. Сеанс сто тысяч стоит, — доложила дежурная. — Хотите, пойду скажу. За услугу три тысячи, — не отставала она от Ноя.

Он вставил ключ в замок, она все чего-то ждала. Ной вытащил из кармана десять тысяч, сунул ей в карман и сказал:

— Разбудите завтра в восемь утра. И чтобы чай с лимоном.

— Конечно, конечно. — Дежурная схватила Ноя за рукав и, понизив голос, сказала: — Можете девочек привести — я не возражаю…

Ной достал из кармана еще десять тысяч и сунул ей в руку.

— Мать, вот тебе, чтобы ты нас больше своими глупостями не беспокоила. Ясно?

— Ясно, ясно, — согласилась дежурная. — Ребята, а вы из секты какой-то, что ли? — простодушно спросила она.

— С чего взяла, мать? — огрызнулся Ной. — Тебе же дали — иди!

— Нет, какие все-таки вы странные! Чего бороды отрастили? А этот твой напарник… — кивнула дежурная на Виктора. — Чего он шары свои на меня вылупил? У вас чего — запрещено с девками-то?

— С девками, мать, у нас не запрещено. Только… не стоит у нас, понимаешь? Облученные мы, из Чернобыля, — проникновенно шепнул ей на ухо Ной. — Иди, мать, не трави раны.

Дежурная стала охать и ахать, причитать, жалея «бедняжек». Ной, оставив свою всегдашнюю решительность, слушал этот плач.

— Вот что, мать, — наконец резко остановил он ее на полуслове. — Я вижу, ты добрый человек. Пожалуй, подкину тебе подходящую работенку.

— Да что ты! — Плач приобрел мажорное звучание. — Ой… А вдруг я не справлюсь? Я что — только дежурной могу…

— Ну это ты брось — дежурной… У тебя хорошо банным листом получается!

— Как это? — оторопела «мать». — Издеваешься?

— Да нет! Как прилипнешь — так не отлипнешь, мне такие нужны, — подытожил Ной. — Когда дежуришь?

— Через сутки. Но ты только скажи, я в любое время…

— Дай адрес. К тебе придут, скажут: от бородатого. — Ной задумчиво потрепал свою жиденькую русую бороденку. — Так говоришь, мы на сектантов похожи?..

— Да Бог с тобой! — замахала руками дежурная. — Это я так, сослепу… Адрес я тебе сейчас запишу!

IV

Ни сауна, ни ресторан не смогли вывести Виктора из состояния нервного ожидания. Он все время думал, как они встретятся с людьми, как будут проповедовать — ведь нужно сразу расположить к себе максимальное количество народу. Ной с удовольствием парился, с наслаждением выбирал в меню фирменные провинциальные блюда, пытался растормошить Виктора — все без успеха. Виктор повторял один и тот же вопрос:

— Что мне делать?

Ной отвечал: парься, ешь, посмотри направо, пей, возьми ключ, спи, пойди погуляй. Виктор, как робот, производил все названные действия. Ной вел себя совершенно естественно, и Виктор завидовал ему и немного злился, что в самую ответственную минуту Ной не может или не хочет его успокоить.

Роковой час приближался. Ной велел Виктору сбрить бороду, свою же несколько облагородил, тщательно поработав ножницами.

Сектантством больше не пахло. Когда же оба надели светлые строгие костюмы с галстуками, то весь их облик принял законченный, респектабельный вид. Виктор посмотрел на себя в зеркало и наконец оттаял.

— С таким человеком, по крайней мере, есть о чем поговорить! Я думаю, наша проповедь будет иметь успех. Я верю себе!

Около шести они вышли из здания гостиницы и направились к культурно-спортивному комплексу. По дороге длиной не более трехсот метров через каждые пятьдесят метров были расклеены объявления, призывающие молодежь подумать о своем будущем и уже сейчас, в настоящем, заложить фундамент своего спасения в церкви Апокалипсиса. За этими туманными фразами следовали фактические реалии: где, когда, с кем. И получалось, что сегодня — именно сегодня, в субботу, — в культурном центре будут проходить два, на первый взгляд взаимоисключающих мероприятия: дискотека и проповедь приверженцев церкви Апокалипсиса.

— Все пойдут на дискотеку, — вздохнул Виктор.

— Это именно то, что нужно! — с удовлетворением сказал ему Ной. — Твое дело — заражать людей верой! Индивидуально. Ты должен быть корректен, любезен, находчив и несгибаем. Действовать по обстоятельствам. Обстоятельства диктую я. В этом городе нашим движением успешно проведена предварительная работ. По данным анкетного опроса, самая болезненная проблема — безработица. Мы предлагаем интересную работу вместе со спасением души. Ни одна церковь этого не предлагает — вот на чем надо делать акцент. И еще. Мы работаем с молодежной аудиторией. Ей нужно объяснять все попроще. Слишком серьезные разговоры могут оттолкнуть ее. Понял?

— Значит, про Моисея, про Библию ничего не говорить? — удивился Виктор.

— Об этом я сам скажу. Ну а ты… Ты же умный человек, ты же все понял, — пристально посмотрел на Виктора Ной. — Спасение в работе — вот главная идея!

За этим разговором они прошли полпути, и Виктору вдруг послышался странный звук: то ли колокольный звон, то ли набат.

— Ты слышишь?! — вскрикнул он. — Что это?! Пожар?!

— Ничего нет, тебе послышалось…

— Нет, я ясно слышу! Это колокол, церковный колокол!

— Нет. Здесь поблизости нет никаких церквей, только разрушенный монастырь. Прекрати придуриваться! — зло приказал Ной.

— Все-таки странно…

— Запомни раз и навсегда! Так называемая православная церковь отжила свое в семнадцатом году. И если ты когда-нибудь выразишь этому сочувствие, то автоматически считай себя отступником, еретиком! А с еретиками знаешь что делали? Их сжигали на кострах. Инквизиция была, есть и будет. Потому что, если не уничтожать еретиков, они испортят все стадо. Так написано в законе Моисеевом.

— Но ведь трудно понять, еретик ты или нет! — сказал Виктор. — Я не могу отвечать за правильность своих мыслей.

— Не переживай! Более опытные друзья тебе всегда подскажут… Так постепенно ты достигнешь праведности Ноя. И тогда сам сможешь судить о других, правильны ли их мысли. Запомни: главное — мысли, а от них уже исходят дела. Правильные мысли — праведные дела, и наоборот. Спасение — правильная мысль. Спасение в работе — истина, с которой трудно не согласиться, — вразумлял Ной на подходе к месту скопления молодежи.

Нельзя сказать, чтобы ее было очень много — стоявшей, сидевшей, отиравшейся у входа в бетонный клуб, или, что то же самое, культурно-спортивно-просветительский центр. Во всяком случае, народ собирался, видимо, и из близлежащих селений — на мотоциклах, мотороллерах и велосипедах. Девушки в сторонке хихикали, кивая на подходящих. Парни, нарочито приподнятые, подвыпившие, сразу же сбивались в группы. И эти группы бросали друг на друга не совсем дружелюбные взгляды, петушились. Молодежь в основном была до двадцати лет.

Приход Ноя и Виктора не остался незамеченным.

— Исусики пришли! — заржали в одном месте. — Смотри, сейчас вознесутся! Айда, хлопцы, померяем их белые штаны!

— Баб наших портить явились! Надо им физии расписать — больно благостные! — крикнули из другой группы.

Ной, сделав толпе дружественное приветствие правой рукой, победителем вошел в здание клуба.

— При всех обстоятельствах сохраняй полное спокойствие, — шепнул он Виктору. — Повернись и сделай поклон!

Виктор развернулся в дверях и поклонился. Поднимая голову, он заметил, как в него летит камень. В одно мгновение он увернулся от него, и камень пролетел мимо левого уха и шлепнулся где-то в фойе. Виктор еще раз поклонился. Послышались одобрительные восклицания. В этот момент что-то внутри подсказало ему, что успех — будет! Все-таки Ной имеет потрясающее чутье на обстоятельства…

Внутри клуба справа был вход в обширный зал, где устраивалась дискотека. Рядом за столом сидела женщина, продававшая входные билеты. Ной направился налево — в конференц-зал, который был заполнен рядами красных плюшевых кресел. Они с Виктором сделали кое-какие приготовления: прикрепили на видном месте знакомое объявление о церкви Апокалипсиса, разложили по спинкам кресел листовки про скорые конечные времена, когда обновится весь мир. Виктор должен был сидеть за столом у входа в конференц-зал и раздавать интересующимся брошюрки, разъясняя, что к чему…

Вся печатная продукция была кем-то заранее принесена в конференц-зал в картонных коробках. Именно то, что кто-то невидимый — или невидимые — участвует в деле спасения, придало Виктору смелости. Они с Ноем не фанатики-одиночки! Церковь Апокалипсиса — серьезная организация.

— Эй, Исусик! Айда к нам на танцы, — загоготал кто-то над его головой. — Чего время теряешь — ты нашим девкам понравился!

— Рад буду с ними познакомиться! Где они — пусть заходят. — Виктор показал на вход в конференц-зал.

Парень отошел к трем подружкам и передал им приглашение. Девушки замялись, потом оторвались от стены и демонстративно прошли в конференц-зал. Их примеру больше никто не последовал. В течение двух или трех часов Виктор на своем посту терпеливо наблюдал, как веселится молодежь. Из дискотеки неслась убойная музыка, в раскрытые настежь двери видно было, как колыхалась толпа в полутьме зала, оттуда доносились визги и крики.

Виктор несколько раз заглядывал к Ною и с умилением наслаждался первой жатвой: девушки оживленно разговаривали с ним, проявляя полное понимание.

Перемену обстоятельств Виктор прошляпил — это когда все стали вываливать из зала на перерыв. Лица как из бани: красные, потные. Половина дискотеки развалилась в плюшевых креслах конференц-зала — Виктор не успел никому дать брошюрки.

Ной приказал Виктору закрыть дверь и никого больше не впускать. Потом, не теряя драгоценного времени, заговорил о спасении и, видимо, сразу же взял нужный аккорд — заинтересовал слушателей.

Молодежи, которая в захолустном, умирающем городке катастрофически быстро теряла надежду на какой-либо прогресс в будущем, он стал рассказывать сказку о быстром спасении в церкви Апокалипсиса. Надежду он убил наповал, объяснив, что город наказан медленным вымиранием за грехи отцов и матерей. Единственный выход — покинуть его, оставив предков на произвол судьбы, которую они заслужили. Оставить необходимо как можно скорее, потому что, по всем предсказаниям, наступили конечные времена, то есть стал действовать принцип: спасайся, кто может!

У большей части аудитории его аргументированная речь нашла сочувствие. Были, конечно, скептики, но их никто не удерживал в зале и не старался переубедить. Ной излагал взгляд на положение вещей, и каждый был волен принять или не принять его.

До окончания перерыва он успел еще рассказать про ветхозаветного Авраама, который отдал своего сына на заклание, и незаметно перешел к современным событиям. Выходило, что и теперь родители сплошь и рядом отдают своих детей на заклание и от них необходимо бежать. Одним словом, родители — это настоящие упыри, которые пьют кровь собственных детей.

Тут три подружки, которые первыми переступили порог конференц-зала, выскочили из него как ошпаренные, хотя, по идее, должны уже были быть апологетами, то есть защитниками учения. Ной и глазом не моргнул: он четко придерживался главного принципа — свободы совести.

— Да эти куклы — маменькины дочки! — отреагировала оставшаяся в мягких креслах молодежь.

После ухода подружек аудиторию словно прорвало: посыпался шквал неистовых обвинений в адрес родителей, разгоряченные головы старались перещеголять друг друга откровениями ненависти к надоевшим предкам. Ной безуспешно призывал к порядку и тишине, но фонтан мог заткнуться только сам собой.

Дожидаясь этого момента, Ной изменил тактику: он вызывал каждого оратора на сцену. На сцене было неуютно — не то что в общей массе. Виктор в который раз убедился в Ноевом виртуозном владении техникой: обстоятельства в конечном счете всегда работали на него. Молодежь, излив со сцены лишь малые ручейки брани, мало-помалу успокоилась, и ребром встал вопрос: что делать дальше?

Перерыв на дискотеке кончился, снова врубили оглушительную музыку. После этого в конференц-зале осталось не более десятка человек, но этих уже можно было назвать стойкими оловянными солдатиками церкви Апокалипсиса. Виктор вдруг вспомнил, что оставил снаружи ящик с брошюрами, и выглянул из зала, чтобы забрать их. К его удивлению, почти вся печатная продукция была разобрана. Нельзя сказать, чтобы стопроцентно — в целях изучения, потому что в фойе там и сям валялись разодранные листки. Но, несомненно, кто-нибудь да унесет домой, да еще родственникам и знакомым покажет, а те поймут, что надо спасаться… Проповедь возымела свое действие. Какое счастье!

Когда он снова вернулся в конференц-зал, оловянные солдатики вместе с Ноем скандировали:

— Голгофа распятого — смерть упырям!

Дожидаться окончания дискотеки не имело больше смысла. Ной распустил собрание, немногочисленным членам которого был назван адрес завтрашней явки.

По этому адресу — в каменный одноэтажный дом с приусадебным участком по улице Воровского — явились за несколько минут до назначенного срока. Хозяев не было видно. Ной оставил Виктора у калитки, сам направился в недра большого сада за домом. Туда же повелел направлять и пришедших.

В течение пятнадцати минут явились семь человек: четыре парня и три девушки; все поодиночке, как просил Ной.

Начала разговора Виктор не слышал, потому что еще с полчаса ждал пришельцев, но никто больше не пришел.

Когда он присоединился к компании, то увидел такую картину: все, во главе с Ноем, стояли на коленях вокруг обильно плодоносящей груши и, закрыв глаза, молились. Виктор понял, что каждому дана собственная мантра и молодежь вполголоса повторяет свой космический код, то есть то словосочетание, по которому, как говорил Ной, Бог узнает своих.

Так продолжалось минут пятнадцать. Ной первым встал с коленей, за ним последовали остальные, но не сразу. Трое или четверо вошли в небольшой транс и продолжали произносить мантру до тех пор, пока Ной, коснувшись плеча, не вывел медиумов из транса…

— Хорошо, дорогие мои братья и сестры! — подытожил молитвенную часть второго собрания Ной. — С этого момента вы стали посредниками между людьми и миром духов. Это первая ступень посвящения в церковь Апокалипсиса.

При этих словах одна из девушек вдруг зарыдала.

— Это сходит благодать! — вдруг, не ожидая от себя сам, сказал Виктор и коснулся ее плеча. Она чем-то была похожа на Веронику — такая же красивая, только по-своему…

— Это так, — подтвердил Ной. — Успокойся, сестра, тебе Бог готовит особый путь… Теперь, дорогие мои братья и сестры, Бог повелевает вам дать ему клятву верности. Предупреждаю, что священнодействия могут быть совершены только в здравом уме, твердой памяти и с полного согласия каждого из вас. Вы должны подумать и сделать свой выбор: да или нет. Только знайте, что за нарушение клятвы следует немедленное наказание…

Лица парней и девушек были напряжены, Ной тоже не был спокоен: Виктор заметил, как у него играют желваки на скулах. Он понимал, что эта клятва — может быть, самая важная часть посвящения, от которого зависит вся дальнейшая судьба посвящаемого. Да, это судьбоносное мгновение, хотя вряд ли кто это поначалу понимает…

— Я вижу… что вы все приняли правильное решение, — проговорил Ной, внимательно вглядываясь в лица. — Все…

— Я ухожу! — вдруг сказал один из парней. — На хрена мне ваш детсад! Вань, пошли отсюда! — сказал он своему приятелю.

— Иди, я останусь, — исподлобья глянул Ваня. — Я голос слышал, чтоб остаться! Ты иди, иди… Я останусь!

— Ну смотри, Вань, пожалеешь! Отколешься от компании, потом не примем…

— Иди! Голос был, говорю, — чтоб остался. Никому не говори, где я. Голос был — понял?

— Дурак ты, Ваня! Как был дураком, так и остался! — махнул рукой парень, злобно посмотрел на Ноя и пошел прочь.

— Вот из-за таких — с раздвоенными мыслями — мы и вынуждены давать клятву, — успокоенно сказал Ной и всех утешил. — Еще есть время, чтобы каждый решил, с кем он остается: с этим грешным миром или с церковью, чтобы спастись от грехов.

Ной оставил молодежь и ушел в глубь сада. Виктор тоже отошел в сторону, чтобы как-нибудь не повлиять на их решение.

— Я вижу, вы все остались с церковью, — констатировал Ной, вернувшись минут через пятнадцать. — Теперь я читаю клятву, а вы, внутренне настроившись на нее, отвечаете: клянусь. На каждое слово: клянусь, клянусь, клянусь.

Далее он прочел небольшой текст, в котором говорилось о запрете своевольных действий, разглашения тайн церкви, ее местонахождения, тайной доктрины, то есть магического учения, которое могут знать только посвященные. В конце клятвы утверждалось, что нарушивших ее ожидает самое беспощадное наказание. Молодежь бормотала: клянусь, клянусь, клянусь. Ной внимательно следил за каждым, как будто проникал в душу: искренна ли клятва, серьезны ли побуждения? Подписи собственной кровью пока не требовалось. Виктор умиленно подумал про новичков: сколько им еще предстоит понять и прожить до этого ответственного момента. Ведь только единицы проникают в тайная тайных доктрины церкви Апокалипсиса. Он, Виктор, уже праведник, который расписался своей кровью…

Глава шестая

НЕБО В АЛМАЗАХ

I

В этом степном провинциальном городке они прожили еще с неделю. Дискотека работала в среду, пятницу, субботу и воскресенье, и все эти дни не прекращалась работа по привлечению в церковь Апокалипсиса новых членов. Каждый раз, когда Ной с Виктором отправлялись на дискотеку, у Виктора в ушах звучал колокольный звон, что пугало его и путало мысли, поэтому никакой проповеди за четыре раза ему произнести не удалось. Ной даже стал высказывать неудовольствие. Только богатый, как он говорил, улов снимал его раздражение.

К первой группе посвященных постепенно присоединилось еще человек десять. Тайные сборища церкви Апокалипсиса проходили всякий раз в разных местах: за городом в каменоломне, в заброшенном саду, в пустом доме…

Занятия по изучению тайной доктрины церкви Апокалипсиса сопровождались работами на ее благо. Собрав всех членов, Ной раздал им по полиэтиленовой сумке с пакетиками сушеных трав. Сбор назывался «Антеридий». Виктор понял, что он составлен именно из тех трав, которые собирали в лагере на горе Вирох. Ной объяснил действие этого травяного сбора. По его словам, уникальность препарата в том, что он не только нормализует все физические функции организма, но и действует на него в духовном плане, как бы очищая душу. После курса лечения «Антеридием» — три пакетика по десять тысяч рублей каждый — человек начинает испытывать необыкновенный физический и душевный подъем.

Члены церкви должны были распространять «Антеридий» по двум причинам. Во-первых, для поддержания финансового положения церкви, а во-вторых, и главным образом потому, что лекарственный сбор труднодоступных, экологически чистых трав способствовал распространению идей церкви Апокалипсиса.

Ной сказал, что способ распространения сбора — любой, кто как сможет, но норма жесткая: пять пакетиков в день на брата и четыре — на сестру. Выполнение нормы незримо знаменует духовную победу над собой.

За все семь дней нормы никто не выполнил, и в рядах членов церкви возникло некоторое уныние, гасить которое Ной призывал и Виктора. Каждому говорилось о трудностях духовного роста, о препятствиях на пути преодоления греховной природы человека.

Деньги, вырученные за распространение препарата, сдавались Ною. Он исключил одного парня из членов церкви за то, что тот по пьянке потерял сумку с травой.

Еще одна девушка, Галя, выбыла потому, что запуталась в своем вранье, пытаясь утаить деньги. Ной был суров и непреклонен. Он запугал нарушителей такими ужасающими карами, что никакой нормальный человек не выдержал бы подобного. Нормальный человек посоветовал бы обличителю обратиться к психиатру. Но в церкви Апокалипсиса все было иначе. Изгнанники, не прекословя, удалились восвояси.

На следующий после изгнания день оставшиеся члены церкви явились на собрание чересчур возбужденными. Они рассказали, что с Галей случился странный припадок. Придя домой, она впала в состояние, близкое к эпилептическому: каталась по полу, изрыгала проклятья, кричала. Несколько мужчин еле-еле сумели связать ее — такая силища была в ее теле во время этого приступа. Родные страшно напуганы и не понимают, в чем дело.

Ной выслушал сообщение с нескрываемым удовлетворением. Для него ситуация была ясна. Он захотел проверить, ясна ли она Виктору, поэтому сказал:

— Брат Иосиф сейчас объяснит вам, что произошло.

Виктор вздрогнул. Отвечать не хотелось, потому что в этот момент перед его взором стояла другая картина — как билась в истерике Мина там, высоко в горах. Этих девушек было очень жалко, они не вынесли испытания, а потому их постигло наказание.

Их было очень-очень жалко…

— Они нарушили клятву, — вздохнув, сказал Виктор. — Обе нарушили клятву и поплатились за это.

— Оба… Оба нарушили клятву, — поправил Ной. — Наши бывшие — теперь уже бывшие — брат и сестра преступили закон. Наказание последовало немедленно. Я надеюсь, что происшедшее явится для вас серьезным уроком.

Лица и без того напуганных братьев и сестер стали еще более унылы — совсем как в воду опущенные. Ной при этом торжествовал: свершилось! Обещанное возмездие настигло преступников быстро и явно. Теперь только полный дурак не устрашится!

— Вы не должны унывать и отчаиваться! — с жаром заговорил Виктор, обращаясь к молодежи. — Для того, кто останется верен клятве, нет предела совершенству, тот все выше и выше восходит к самим небесам! Того ждет величайшая награда! — со страстным воодушевлением закончил он.

— Да-да, конечно! — подхватил Ной. — Именно так! И вы уже обрели награду, потому что церковь Апокалипсиса приняла вас в свои недра как любимых чад. Она спасет вас!

Дело происходило в заброшенном колхозном саду за городом в закатный час, когда вся природа засыпает… Здесь же росла надежда на бесконечное бодрствование. Все было таинственно: возвышенные разговоры, клятвы, гипнотическое воздействие Ноя, блаженные речи Виктора словно бы навеяли на всех чудный сон наяву, уводящий от безнадежной будничности. Наконец-то повеял легкий ветерок из другого, счастливого мира, из мира сказок раннего детства, где добро всегда побеждает зло, где эти понятия четко разделены, чего давно нет в реальной жизни, но душа все равно требует идеалов…

Тогда же Ной назначил последнее собрание на родной земле, после которого братья и сестры должны были присоединиться к своим единоверцам в «земле обетованной».

В тот вечер Ной намекнул двум братьям, что им, возможно, придется остаться в родном городе на неопределенное время, потому что они будут спасаться распространением препарата «Антеридий» в близлежащих селениях. У этих братьев действительно все очень хорошо получалось. Увидев, что братья колеблются, Ной слегка поощрил их, обещав через пару недель прислать им замену, а их забрать к себе. Закатное собрание закончилось полным миром и довольством. Для поддержания этого состояния Ной призвал к сугубому, то есть усиленному, молению. Оно продолжалось до полной темноты: братья и сестры стояли на коленях вокруг Ноя и произносили разные мантры, часто повторяя главную: «Голгофа распятого — смерть упырям»…

Ночью после собрания Ной объявил Виктору, что теперь тот становится праведником Ноем, главным праведником вновь организуемого трудового лагеря в нескольких десятках километров от городка.

— Ты уедешь отсюда сразу после нашего последнего собрания и сделаешь все приготовления к приезду братьев и сестер. Все дальнейшие указания будешь получать через меня.

— Значит, мы расстанемся? — испугался Виктор.

— Мы будем встречаться. Так часто, как того потребует дело… спасения. Теперь помолись и ложись спать.

Ной вышел из номера Виктора. Он лег и в темноте стал молиться:

— Господи! Хоть Ты не оставляй меня! Я ничего, ничего не понимаю в этом учении. Или сделай так, чтобы я понял, — ведь мне надо спасать этих новых братьев и сестер, Господи!

Утром, как обычно, дежурная принесла стакан крепкого сладкого чая с лимоном, свежей домашней сдобы и жирной сметаны с творогом. Она была до противности любезна и словоохотлива.

— Виктор, а… скажите, мне часто будут этот «Антеридий» привозить? Я не поняла, а ваш дружок строгий — не переспросишь!

— Я не знаю, — строго сказал Виктор. — И ведь он просил вас держать все в тайне!

— Да, да! — замахала она руками, испугавшись. — Я-то думала, что вам можно сказать, — вы же заодно, из одной шайки-то!

— Что?! — вскрикнул Виктор.

— Ой! — закрыла рот рукой дежурная. — Не буду, больше ничего не буду, — говорила она, пятясь задом к двери номера. — Мил человек! Ты только не говори ему, а то работы лишусь. Все буду делать, как скажет, молчать буду — хоть пусть пытают. Денег знаешь как не хватает! Дочка безработная, муж на пенсии! Не скажешь, а? Язык мой поганый! С тоски чего только не скажешь! Не говори ему!

— Иди, мать! — выпроводил Виктор дежурную и первый раз вспомнил о своей матери. Что она там сейчас о нем думает? И не знает она, что ее сын работает и для ее спасения. Когда-нибудь он объявится и обрадует ее несказанно! Вместе обнаружатся: и сын, и спасение…

Последнее собрание приверженцев церкви Апокалипсиса происходило в необычайно живописном месте — на берегу неширокой речушки с плачущими ивами по берегам.

Как всегда, первым делом Ной собрал деньги за распространяемый товар. Объем продажи раз от раза возрастал.

Последнее собрание, словно заключительный аккорд в пьесе, придало учению церкви Апокалипсиса законченный вид. Всю неделю велась подготовка, чтобы наконец сказать, что конкретно нужно делать. Нужно, по словам Ноя и по учению церкви Апокалипсиса, немедленно оставить своих родителей, семью, родственников и знакомых, которые, как упыри, мешают спасению. В последнее время их влияние стало настолько сильным, что, находясь рядом с родными, спастись невозможно. Необходимо уйти, не оглядываясь на свое прошлое. С тем, кто повернет голову назад, случится то, что произошло с женой праведника Лота, — она превратилась в соляной столб.

Виктор, присутствуя на этом собрании, незримо примерял на себя все манеры, поведение, речи, тон разговора Ноя. Через несколько дней ему предстояло быть именно таким. Сможет ли он? Сможет ли довести вот эти одиннадцать душ до тихой гавани спасения?

Пока он так размышлял, в словах Ноя появилось нечто новое.

— Каждый из вас может вспомнить смертельную обиду, нанесенную родителями. Со временем она затаилась, но совсем уйти не могла. Обида легла тяжелым камнем на дно души, изранила ваше существо, мы только не видим этих ран. Но любая ваша негативная реакция тогда — убить их или себя, или сделать им ответную обиду, или убежать из дома, отравиться, повеситься, — все это в вас осталось. Подобное в этом мире лечится подобным — это закон природы. Ваша душа исцелится от ран, если вы нанесете обидчику такую же по масштабам обиду. Зло должно быть наказано. Вы понимаете меня?

Ной, как всегда, очень внимательно всмотрелся в лицо каждого, ища подтверждения последним своим словам. Его взгляд действовал как детектор лжи, ни один не мог соврать под его пристальным взглядом. Одна сестра вдруг зарыдала.

— Я не могу, я так не могу! Мне страшно. Я хочу уйти от вас, но я боюсь. Я боюсь тебя! Мне страшно!

— Меня не надо бояться… — ласково сказал Ной. — Нужно бояться только возмездия.

— Я все равно уйду! — рыдала девушка. — Мне страшно, страшно!

Больше никто не выражал никаких эмоций, все были словно замороженные. Ной сделал как можно более ласковое лицо и сказал:

— Ты права, сестра. Тебе страшно, потому что ты лишняя. Без тебя здесь будет десять человек, это совершенное число — ты просто лишняя. Иди с миром! Твой срок еще не пришел. Иди и не бойся.

— Как? — всхлипнула она. — Но как же наказание?..

— Наказания не будет. Тебе не будет никакого наказания. Забудь все и никому ничего не рассказывай. Просто живи и ничего не бойся. Иди с миром, ничего не будет — ты лишняя, — успокаивающе, как с больной, говорил Ной. — Ты пока не готова.

Девушка сначала даже не поняла, что ее отпускают и не требуют взамен никаких обязательств; она стояла как вкопанная, глядя то на Ноя, то на Виктора, ожидая подвоха. Ной сам развернул ее в сторону города и чуть подтолкнул. Она медленно пошла, потом побежала. Наконец она пропала из виду — как в воздухе растворилась. Скорее всего, спряталась где-то в ивовых зарослях. Она не верила, что ее так просто отпустили…

— Ну вот, — сказал Ной. — Теперь, я уверен, все в порядке. Остались только те, кто действительно готов спасаться. Такие, как она, неисправимы и будут в дальнейшем большой обузой. В том месте, где вы будете работать и спасаться, наверняка будут скрытные личности, подобные этой. Вы должны бдительно присматриваться и выявлять просочившихся негодных и сообщать об этом старшему. Одна паршивая овца может испортить все стадо. Такая овца может завести все стадо в пропасть.

— От нее даже жених ушел! — вдруг злобно выкрикнула одна из сестер. — Она отбила его у подруги перед самой свадьбой, а он ее взял и бросил.

— Похоже на то! — соглашаясь, кивнул Ной. — Будьте бдительны, обо всех своих подозрениях обязательно рассказывайте старшему. — Ной кивнул на Виктора. — Через три дня наступит решительный час. Ровно в двенадцать пополудни здесь будет ждать машина, которая отвезет вас на место. Ваша обязанность прийти вовремя, захватив только самые необходимые вещи — не больше вот такой сумки.

Еще раз скажу про родителей, которые нанесли вам смертельную обиду… В качестве компенсации за нее вы должны забрать из дома ценные вещи: золото, валюту, деньги. Столько, насколько вы считаете себя обиженными. Это излечит душевные раны. А кроме того, эти ценности будут вашим приношением церкви Апокалипсиса, так называемая десятина, которую, по закону Моисея, должен давать каждый верующий. На эту десятину содержится церковь. Принеся ее, вы уже не будете заботиться о вашем завтрашнем дне — эту заботу берет на себя церковь.

Ной все время шарил глазами по братьям и сестрам, замечая малейшее изменение их настроения. Сейчас вроде недоумений не было. Он сделал значительную паузу, чтобы каждый прочувствовал и примерил к себе сказанное… Кажется, всем пришлось впору, все согласны.

— Итак, последнее: больше мы с вами не увидимся до среды. Все свои приготовления ведите втайне, чтобы никто не понял ваших намерений. Есть вопросы?

— А на работе что сказать — взять отпуск за свой счет?

— Возьми, — повелел Ной. — Только не называй истинных причин. Все, кто связан какими-то обязательствами в этом городе — работа, учеба и так далее, — освободитесь в эти три дня от всякой внешней зависимости. Но только для всех это должна быть тайна за семью печатями. Внутреннее преображение верующего человека — тайна за семью печатями…

— Значит, я должна бросить своего ребенка? — спросила сестра; до нее только сейчас дошел смысл внутреннего преображения.

— Ты не бросаешь его, ты уходишь молиться о его спасении — пусть смертельно обидевшие тебя родители заботятся о нем. Ты можешь не приносить десятины.

Виктор под влиянием речей Ноя стал тоже вспоминать все обиды. Он вспомнил, как однажды отец обещал купить ему велосипед, и он уже всем рассказал во дворе… Но отец почему-то не купил. Дворовая братия тогда подняла Виктора на смех и облила таким презрением, что до сих пор… нет, это была смертельная обида! Стоит только вспомнить о ней, как сердце сжимается, будто все было только вчера.

Прав, тысячу раз прав Ной!

II

Виктор уехал из городка на следующий день. Рано утром к гостинице подкатила «двадцать первая», еще с оленем на капоте, «Волга», приняла на «борт» пассажира и покатилась по той дороге, по которой он с Ноем сюда приехал. Радостно было снова увидеть километры виноградников, лозы которых ломились от гроздей, — роскошь! И все это теперь будет служить спасению. Спасение, только спасение, единственно спасение занимало мысли Виктора.

Он настолько был одержим этой идеей, что, проехав вместе с водителем несколько часов, не смог бы сказать, каков из себя этот водитель, сколько ему лет, был ли он вообще или баранка крутилась сама по себе…

Оставив в стороне автотрассу, попетляв по проселочным дорогам, «Волга» подкатила к одиноко стоящему лагерю за невысоким деревянным забором.

Из ворот навстречу приехавшим вышел парень — высокий, худой и желчный. Он так и разговаривал — злобно, выплевывая слова, как какую-то гадость изо рта. Он принял у водителя из машины ящики, мешки, коробки, отдал ему свой похожий груз, на этом и распрощались.

Ни о каком оборудовании лагеря речи не шло: он давно был оборудован, даже электрические столбы стояли. И домики были посолидней, чем в горах, имелись навесы от солнца, даже деревья были посажены. И собственная артезианская скважина имелась на краю лагеря — парень все это показал. Потом отвел Виктора в отдельную комнату в домике, дал поесть разогретой тушенки с макаронами и разрешил отдыхать.

— А как тебя зовут? — поинтересовался Виктор.

— Меня зовут Ной, — злобно сказал парень.

Явно у него что-то болело — он просто не хотел в этом признаваться.

— Ной? Но я тоже Ной…

Парень оглядел его с ног до головы и вдруг напрягся.

— Ну, это мы еще посмотрим, кто тут Ной, а кто не Ной. Отдыхай, завтра рано вставать. В шесть выезд.

— Куда? — недоумевал Виктор.

— На плантации. Пока Ной здесь я, а ты подчиняешься мне — понял?

— Я, конечно, могу, но это какое-то недоразумение — мне давали совершенно другие инструкции…

— Кто тебе их давал, у того и бери! Ты здесь порядков новых не устанавливай! Не дорос еще — понял?

— Ну, хорошо, хорошо… — не стал спорить Виктор, зная, что через три дня приедет настоящий Ной. Тогда все выяснится. — Послушай… Ной! Может, меня не туда привезли — может быть такое?

— Туда привезли, не переживай, — слегка смягчился парень, услышав, что его признали. — Отдыхай, завтра разбужу.

Солнце палило нещадно, от жары невозможно было спрятаться. Окна были распахнуты настежь, но ветер гнал через комнату горячий воздух. Виктор в конце концов даже разозлился: нашли где лагерь строить.

Он несколько раз выбегал и обливался на улице водой из скважины. Она была ледяная, но надолго от жары не спасала.

— Ты это брось! — заметил ему новый Ной. — У нас так дурики на тот свет отправлялись с крупозным воспалением легких.

— Что, в больнице не смогли вылечить? — удивился Виктор.

— В какой больнице! — рявкнул новый Ной. — Все в руках Божиих! И тебя никто в больницу не повезет — береги здоровье!

Виктор подумал, что парень просто издевается над ним, злость на нем свою вымещает. И неудивительно — на такой-то жаре весь день.

Распорядок дня в лагере был примерно тот же, что и в горном. Поздно вечером крытый грузовик привез братьев и сестер. Они были такие усталые, что не могли даже принять душ — из старой цистерны, водруженной на перекладинах. Загородки не было. Но на голых никто и не глядел — лишний раз голову повернуть не хватало сил. Ужин был гораздо сытнее: в лагере оставалась повариха, варила похлебку.

Все собрались под навесом за длинным столом, новый Ной оделил всех едой. Порции были мизерные, и на несколько десятков человек хватило пятидесятилитровой кастрюли. Да и эту порцию не все доели, хотя вид у братьев и сестер требовал усиленного питания. Худы были братья и сестры.

— Опять винограда переели! — рявкнул новый Ной.

Несколько человек вдруг встали из-за стола и с разных сторон бросились на нового Ноя. Они сумели его повалить и придавить к земле двумя скамейками. На подмогу подошли сестры, которые сели по краям скамеек, не давая пленнику пошевелиться.

Потом они стали жестоко избивать его: озверевшие братья и сестры пинали человеческое тело, не обращая внимания на его вопли. Пощады несчастный Ной не просил, а потом совсем затих — после сильного удара по голове. Все произошло очень быстро: двое братьев подтащили третью скамейку и со всего размаху кинули ее на окровавленное лицо.

— Что вы делаете! — орал Виктор, оттаскивая нападавших, но когда оттащил и увидел… то лучше бы он этого не видел: голова превратилась в кровавое месиво.

— Вознесся или нет? — спросил кто-то из нападавших.

— Еще дышит, — ответили ему.

— Я добью его, гада! — отчаянно крикнул белобрысый брат. В его руке сверкнул нож. Все расступились, и нож стал мелькать в воздухе… Тело несколько раз дернулось и затихло.

Виктор был потрясен: на его глазах свершилось убийство. А братья и сестры чувствовали, кажется, неимоверное облегчение: ни слова, ни вздоха сожаления.

«Они не могут спастись после такого зверства, не могут, не могут», — твердил себе Виктор, бессильно опустившись на землю возле забора.

Виктор сидел и наблюдал завершение возникшего, как вихрь, безумного действа. Братья и сестры, вооружившись — на всю толпу — несколькими ножами, ринулись за ограду лагеря. В сотне метров от него они вырыли неглубокую ямку, притащили за ноги убитого и бросили в нее, как падаль. Землю над ним утрамбовали ногами.

Погребение произошло в точности, как предписывал закон Моисеев. В жарком климате хоронили в день смерти до захода солнца. Только не получил умерший последнего целования, не обмыли его тело, никто не закрыл его глаза, потому что глаз больше не существовало. Не обвили тело пеленами с ароматами и не плакали по нему несколько дней и ночей…

Далее, примерно через час, жизнь пошла своим чередом. Красное солнце уже закатилось за горизонт, оставив багровым полнеба. Обратившись на запад, братья и сестры на коленях молились. Она благодарили своего Бога за избавление от тирана.

Никакого раскаяния не было в их сердцах. Они были радостны и единодушны. Взбунтовавшийся народ не учинил беспорядков: провизию не тронули, лагерь по щепкам не разметали, революционного правительства не создали. Тихо, мирно разошлись продолжать согласную с учением церкви Апокалипсиса жизнь.

Рано утром приехал крытый грузовик. Братья и сестры, захватив с собой хлеба и сырой картошки, уехали на плантации.

Виктор по отдельным репликам понял, что они собирают виноград. На него как будто совсем не обращали внимания: лагерь функционировал как заведенный механизм.

Первый раз за время знакомства с Ноем Виктор не хотел с ним встречаться. Он боялся, что придется отвечать за учиненное братьями и сестрами безобразие, но что он мог сделать? Он не в силах был остановить разъяренную толпу, иначе сам бы стал жертвой. Два ужасных дня и три ночи провел Виктор в лагере. Днем страшная жара, ночью — тяжкие думы…

Наконец в полдень, в самое пекло, у лагеря вновь остановился знакомый грузовик. Виктор подумал — и сердце в пятки ушло, — что вернулись обитатели лагеря, натворив еще каких-нибудь бед. Но из грузовика вылезли несколько человек из городка. Их было не десять, а всего шестеро: четыре девушки и два парня. Одна девушка была незнакомая, которая, видимо, влилась в ряды верующих в отсутствие Виктора. Он сразу обратил внимание на ее красоту. Но он тут же отругал себя за это, потому что для спасения эти мысли вредны и неестественны.

Из кабины выпрыгнул довольный Ной.

— Смерть упырям! — поприветствовал он Виктора; у того и дух вон, ноги подкосились. — Как спасаемся?

— Спасаемся… — пробормотал он.

— Располагайтесь в домиках, — обратился к приехавшим Ной. — Ну пойдем, расскажешь, как принял вахту, — позвал он за собой Виктора.

— Я… я никакой вахты не принимал, ты мне ничего не говорил об этом, — упавшим голосом ответил тот. — Тут такое…

Ной нахмурился: ему не понравился вялый тон Виктора. Они снова заговорили, когда укрылись от внешнего мира за дверью домика. Ной сразу пошел в комнату убитого.

— Я все знаю, — сказал Ной, просматривая вещи бывшего владельца. — Печально, но такое бывает. Он сам виноват. Собственно, его дни были сочтены, ему готовилась замена.

— Откуда ты… Что значит — сочтены? — задавал Виктор разные вопросы. — Но за что же? Я не знал, что делать!

— Ты все сделал правильно.

— Я только наблюдал, как его убивали!

— А разве до этого ты никогда не присутствовал при убийствах? — буднично, как о завтрашней погоде, спросил Ной.

— Я? При убийствах? О чем ты говоришь…

— Разве не убивают люди друг друга каждую секунду своей ненавистью, злобой, подозрением? Отчего у людей инфаркты, инсульты? Разрыв сердца? Шизофрения? Ты сам повинен в десятках, а то и сотнях подобных смертей.

— Нет! — крикнул Виктор. — Не вешай на меня это! Это другое!

— Это то же самое: тут смерть мгновенная, за такую смерть прощаются все грехи. А люди все — преступники, потому что медленно убивают друг друга. Они преступники и садисты, потому что им нравится убивать друг друга, — это составляет цель и смысл их жизни. Ты счастливчик, ты выбрался из этого порочного круга непрекращающихся убийств, попав в нашу церковь. Запомни: такая мгновенная смерть переселяет человека прямо на небеса. Каждый должен желать и молиться о такой смерти. Если ты этого еще не понял — значит, ты не понял нашего учения.

— Да, я не понял, я ничего не понял… — устало проговорил Виктор и опустился на кровать, обхватив руками голову.

Ной похлопал Виктора по плечу, а сам уже напряженно оглядывал комнату бывшего Ноя в поисках чего-то очень важного. Комната была небольшой, предметов обстановки было немного. В углу был прибит к стене перевернутый крест. Под ним стояла табуретка — обычная, какую запросто встретишь в любом доме. Ной отсоединил от табуретки сиденье и извлек из тайничка пузырек с темной жидкостью. Капнув этой жидкости в стакан с водой, Ной дал выпить ее Виктору. Пахла жидкость валерьянкой.

— Успокойся и полежи. Можешь лечь прямо здесь.

Ной заботливо помог Виктору укрыться одеялом, поправил подушку.

— Улетаю… Уле-та-ю… уле… — проговорил Виктор заплетающимся языком и… улетел.

III

Судьба еще раз дала ему разрешение на приземление. Он очнулся в полной темноте, пошевелил рукой, чуть отвел ее в сторону и наткнулся на теплое тело.

— Я знала, что ты жив, — услышал Виктор знакомый голос; кто-то по-родному прижался к нему.

— Я умер, иначе не может быть, — пробормотал Виктор и от этого малейшего усилия жить снова потерял сознание.

Когда он второй раз пришел в себя, то обнаружил, что лежит на матрасе в полутемной комнате. В углу на столике стояла лампа с кремовым абажуром. В ногах на матрасе сидела девушка, подогнув колени и обхватив их руками.

— Кто ты?

— Вероника.

— Ты же умерла… Где я?

Девушка легла рядом и нежно обняла Виктора за шею.

— Я рада, что мы снова встретились, — прошептала она, и повеяло запахом чистых волос. Этот запах оживил Виктора, подействовал на какие-то рецепторы, которые передали раздражение в мозг, и мозг заработал.

— Вероника! — вскрикнул он. — Где же ты была столько времени? Я думал, ты умерла…

— Посмотри на меня! И говори тихо… — закрыла ему ладонью рот Вероника. — Вспомни все, что у нас было. Как ты мог подумать, что я умерла! Если ты так думаешь — значит, ты уже сумасшедший…

— Я все вспомнил, Вероника, — начал неуверенно Виктор. — Мы были с тобой на море, а потом… Вероника, не отпускай меня больше никуда… А как ты меня нашла?! — вскрикнул он. — Ты никак не могла меня найти, Вероника!

— Тихо! Сейчас ничего невозможно изменить… Они говорят, что у тебя необычайно здоровый организм! Ни о чем меня не спрашивай, мы должны сейчас расстаться, но я найду способ, чтобы вырваться, — быстро шептала она. — Мне с тобой очень хорошо. Только не противоречь им — этого нельзя…

— Вероника, где мы? Как ты меня нашла? — настороженно спросил Виктор. — Мы что — в ловушке?

— Не спрашивай меня, у меня сейчас глаза на мокром месте. — Она старалась говорить спокойно. — Я случайно тебя увидела и попросила их… Ты был как мертвый. Ничего больше не спрашивай: сейчас нельзя! Не противоречь им. Я должна идти. — Она встала с ложа и пошла к двери. — Не противоречь им!

— Вероника! — потянулся Виктор за ней и от слабости рухнул.

Через некоторое время в комнату вошли два человека. «Это смерть моя, — подумал Виктор. — Сколько раз она приходила ко мне и не забирала. Но теперь должна». Он закрыл глаза и затаил дыхание. Один человек взял его руку, нащупал пульс, стал считать. Другой приладил тонометр, померил давление. Потом они переговорили на латыни и сделали укол Виктору. Хорошо, что Вероника не увидит его смерти…

Эти два медбрата показались Виктору знакомыми, но он подумал, что теперь это не важно. Перед смертью все равны: знакомые и незнакомые, братья и сестры, больные и здоровые, убитые и раненые.

Смерть все не приходила и не приходила… Более того, он оживал. Через некоторое время снова зашли те же знакомцы, снова сняли показания и сделали еще укол.

Облегчение участи вызвало у Виктора умилительные слезы: вот ведь как все устроено в жизни: только что умирал — и снова воскрес. Лживый друг отравил, но нашлись люди, которые спасли… Появись сейчас Ной — что бы он с ним сделал? Зачем он пытался его отравить? Нет, он не мог этого сделать нарочно, иначе… Иначе все — бред. Церковь Апокалипсиса, мантры, спасение.

И Вероника… Как она могла отыскать его — это невозможно!

— Иосиф… — тихо позвал его кто-то.

Виктор вскочил со своего ложа. Голова закружилась, но он перетерпел и тошноту, и темень в глазах — постоял, держась за стенку. Потом посмотрел на дверь: никого не было.

— Иосиф… — услышал он откуда-то снизу и опустил глаза.

На матрасе сидел Ной и смотрел на Виктора.

— Что ты сделал со мной? — Снова закружилась голова, и Виктор тихо повторил: — Зачем ты отравил меня?

— Ты мужественно перенес испытание, ты достоин самой высокой награды, — поднявшись с матраса, сказал Ной. Он положил руку на плечо Виктору. — В жизни бывают такие роковые ошибки по высшему предначертанью. Я не должен был, но перепутал лекарство. Я хотел дать тебе валерьянку, ты был очень расстроен.

Виктор с трудом вспомнил, чем он был расстроен: зверским убийством, но теперь оно не казалось столь исключительным и душераздирающим событием — после собственной смерти.

— Что же ты мне дал? — жестко спросил Виктор.

— Исследователи занимаются этой проблемой. У того человека в арсенале было много чего такого… Мы не зря хотели заменить его. Мы хотели заменить его тобой — ты первый и пострадал. Ты не должен думать, что я отравил тебя!

Ной был тот же и так же убедительно с ним разговаривал.

Виктор почувствовал, как его сердце смягчается.

— А откуда взялась Вероника? — спросил он Ноя.

— Какая Вероника? — удивленно вскинул брови тот.

— Та девушка, которая недавно была здесь. Мы хотели с ней пожениться. Я оставил ее на море, а теперь она здесь.

— Ты ошибся, — непререкаемо заявил Ной. — Это была твоя галлюцинация.

— Неправда! Я ощущал ее запах, я слышал ее голос, я трогал ее тело. Это была та девушка, Вероника. И она меня тоже узнала, — настаивал на своем Виктор.

— Я тебе говорю — это галлюцинация. Если хочешь, мы можем дать тебе мизерную дозу того лекарства, и все повторится.

Виктор задумался. Нужно было признать, что кто-то из них двоих — сумасшедший. Дальнейшие пререкания ни к чему не приведут: Ной никогда не меняет своих убеждений.

Виктор вдруг вспомнил свою «галлюцинацию», как она сказала ему: «не противоречь». Это, пожалуй, лучший выход…

— Хорошо, пусть так, — согласился он. — Что дальше?

— Дальше? — как бы удивился Ной. — Дальше надо быть верным клятве и постепенно восходить все выше и выше по лестнице праведности. Что ты хочешь сейчас? Есть, спать, молиться?

— Не знаю… Ничего не хочу, — сказал Виктор и улегся на свой матрас.

Он закрыл глаза и долго так лежал, думая, что Ной ушел.

Но он не ушел. Он стоял над Виктором, двигая руками.

— Я молюсь о твоей душе. Ты дал войти в нее сомнениям — это гибельный путь, — закончив свои упражнения над головой Виктора, объяснил Ной. — Теперь я уйду. Ты поправишься!

Виктор после ухода Ноя заснул и сквозь сон чувствовал, что в комнату снова приходили люди, что-то с ним делали, а напоследок всадили шприц в руку.

В полусне он думал, что все это уже было с ним. Он бегает по какому-то порочному кругу и никак не может вырваться из него.

И когда он встал и пошел куда-то — в сопровождении Ноя, то цепко держал эту сонную мысль: надо вырваться.

Виктору казалось, что он поднялся с этого матраса только для того, чтобы навсегда покончить с порочным кругом. Он был уверен, что уже сделал шаг к этому и все, что сейчас ни случится, будет способствовать его бегству из плена. Сознание его раздвоилось; он стремился вырваться и не противоречить, а в жизни происходило что-то сумбурное, но Виктору казалось, что это и есть настоящее бегство.

Ной ввел Виктора в большую комнату, освещенную только свечами. Мертвенность излучали лица собравшихся, одетых в костюмы из черной кожи. Все лица были незнакомые, зловещие отсветы свечей играли на них. Нет, это были не лица, это были застывшие мерзкие личины. «Вот сейчас прорвусь сквозь них — и там будет свет», — подумал Виктор.

Кто-то говорил:

— Я ненавижу природу, я хочу расколоть эту планету, нарушить ход ее орбиты, остановить звездные системы, низвергнуть земной шар в космос. Мне хочется все хулить в моих делах. Когда-нибудь нам удастся захватить Солнце, оторвать его у космоса и использовать для того, чтобы зажечь весь мир. Это было бы настоящее преступление…

Голос смолк, и ему сдержанно похлопали.

— Кто это? — спросили.

— Маркиз де Сад, — ответил тот же голос.

— Теперь Генрих Гейне, — вступил другой голос. — Я желал бы иметь перед домом пару красивых деревьев. Мое счастье будет совершенным, если я увижу на этих деревьях вздернутыми шесть-семь моих врагов. С сочувствующим сердцем я готов тогда после смерти простить и все злое, что они сделали мне при жизни. Да, мы должны прощать врагам нашим, но не прежде, чем они окажутся на виселице.

— У-у! Где наш повелитель?

— Господа, может, Прудон вас устроит?

— Гони! — завякали господа.

— Приди к нам, сатана, оклеветанный низкими царями, Бог — это безумие и трусость, лицемерие и фальшь, тирания и нищета, это зло, слуга царя и священников: будь проклят везде, где человек склонится перед алтарем. Ты — Бог, не больше, чем палач моего разума, жезл над моей совестью. Бог — зло, потому что человек, его творение, насквозь порочен.

— Наше, наше! — загоготали люди в черных кожаных костюмах.

Через мгновение часы пробили двенадцать.

— Полночь! — провозгласил зловещий голос.

Ной сжал руку Виктора; тот обернулся на него и увидел такую же личину, что и у других. «Господи, что я тут делаю?!» — воззвал Виктор; ему стало страшно. Так страшно, что такого и представить невозможно, как будто он спустился в саму преисподнюю. Каждая живая клетка дрожала от парализующего страха.

— Наша месса, — сладострастно объявил Ной Виктору. — Сегодня причастишься…

— Господи, Господи, страшно, погибаю, — пошевелил губами Виктор, и вдруг все происходящее отошло от него, как будто невидимая преграда разделила присутствующих на два полюса: на одном он — в показавшемся вдруг свете, а на другом они — в кромешной тьме.

Во время всего сатанинского действа Виктор, как за соломинку, хватался за имя Божие.

— Господи, помилуй! Господи, не оставь меня! Господи, спаси!

Действо же пародировало Божественную Литургию в православном храме. Там — священник, здесь — жрец в ризе наизнанку. Жрец читает молитвы из молитвенника — наоборот. Алтарем служит тело обнаженной девушки, на животе которой лежит Библия. Распятие висит вниз головой и в определенный момент бросается на пол и с ожесточением попирается ногами. Потом на глазах у всех Библия сжигается, а присутствующие клянутся совершить семь смертных грехов и никогда не делать добрых дел.

Ной заставлял клясться и Виктора. Тот шевелил губами, но не уставал повторять: «Господи, помилуй!»

Жрец вдруг подошел к Виктору с намерением надеть на него перевернутый крест, но он только чуть отклонился в сторону, и крест упал на пол. В темноте было невозможно его найти. Ной снял с себя подобный крест и тоже попытался накинуть веревку на шею Виктору. Он наклонил голову в другую сторону, и снова — неудача. Ему даже стало смешно, как будто в игрушки играли.

Тем временем действо докатилось до самого страшного кощунства. Жрец вынес в корзине просфоры, украденные в церкви, и объявил:

— Это есть тело мое, за вас отдаваемое, делайте это в воспоминание обо мне.

Все присутствующие по очереди стали подходить к «причастию».

Ной потащил за собой Виктора, он не сопротивлялся. Но когда дело дошло до принятия «причастия», Виктор увидел, что на освященной просфоре приклеена бумажка с наименованием «сатана». В тот момент, когда он ясно увидел это при приближении оскверненной святыни, Виктор почувствовал непреодолимый позыв к рвоте. Его и вырвало — прямо на алтарь. Последовало непредвиденное замешательство. Он наклонился, чтобы попробовать как-то скрыть следы своей оплошности — девушка неподвижно лежала в блевотине, — но его грубо оттолкнули к стене и сразу как будто забыли про него…

Происшествие с Виктором накалило атмосферу до высшего градуса. Давно уже чувствовалось, что всем хотелось перейти к каким-то более активным действиям.

Сигнал был подан. Кто-то еще продолжал читать молитвы навыворот, другие постепенно впадали в транс, третьи стали сдирать с себя кожаные одеяния. Девушке влили что-то в рот, и она очнулась, приподнялась с пола, униженная и оплеванная. Ей не дали встать во весь рост, ее придавили к земле, и началось групповое изнасилование. Она не могла даже кричать, потому что и рот у нее был занят…

Действо закончилось грандиозной оргией: мужчины и женщины по обещании смертных грехов не стали откладывать совершение их в долгий ящик. Из всех содомских грехов не было, быть может, только самого неестественного разврата — совокупления с животными. Все остальное — в грандиозном масштабе.

Целую ночь длился общий свальный грех. Виктору невозможно было вырваться из этой дикой мерзости. Ему пришлось испить чашу до дна. Он никогда даже не представлял себе, до какого падения может дойти человек. Как он ни оборонялся, но сила была на стороне беснующихся. Два дюжих мужика скрутили его и сделали с ним то, что несовместимо с достоинством нормального мужчины.

IV

После того как совершилось бесстыдство, он немедленно решил, что единственный и необходимый выход из ситуации — самоубийство. Оставалось только найти хоть какую-то одежду — не голым же из окна выпрыгивать! Среди груды разнообразно сплетенных тел Виктор стал искать свои джинсы.

Ной ни на секунду не выпускал его из виду. И как только увидел Виктора вспрыгнувшим на подоконник, тут же дернул за тяжелую портьеру — она упала и погребла под собой Виктора.

Далее все было делом техники. Беспомощного Виктора стащили с подоконника и стали пинать через портьеру. Ной отогнал всех, ему лично доставляло огромное удовольствие избивать его — блаженного, который ни в огне не горит, ни в воде не тонет.

Виктор только тяжко кряхтел, но не просил пощады. Ему хотелось, чтобы его забили насмерть, чтобы больше никогда не вкушать от древа познания добра и зла. Как оказалось, на земле добра почти нет, а зло — неисчерпаемо. Такое положение вещей терпеть больше невозможно. Зло хорошо научилось прикидываться добром и под видом добра заморочило всю землю. Зло непобедимо — это была последняя мысль Виктора перед тем, как он потерял сознание.

В который уже раз без его ведома распорядились его бесчувственным телом. Виктор снова очутился в комнате с кремовым абажуром. И снова невозможно было определить, сколько он в беспамятстве провалялся на матрасе. Окон в комнате нет, дверь заперта.

На столике стоял графин с водой, но Виктор к нему не притрагивался, опасаясь нового подвоха. Несколько раз он подползал к графину — пить хотелось каждой клетке, — но начинал считать, уговаривая себя, что если досчитает до ста и не коснется графина, значит, жажда его терпима. Потом он считал до двухсот, трехсот и тысячи и отползал обратно на матрас.

Он думал только об одном: в чьих же руках его жизнь? Навсегда ушло сознание того, что он сам, Виктор Гамаюнов, — творец своей жизни. Он не распоряжается ею самовольно, как привык думать. Его жизнь подчинена чьей-то воле: иногда она злая, иногда — добрая.

Виктор пришел к выводу, что два начала — доброе и злое — постоянно борются в нем, и несомненно, существуют законы этой борьбы — такие же незыблемые, как закон земного притяжения… И знать законы борьбы добра со злом — самое важное знание в этой жизни. Может быть, всегда побеждает зло — так сначала думал Виктор, и от этого хотелось хлебнуть из графина в надежде, что там — отрава и она решит все дело…

Но с течением времени мысль, что побеждает зло, стала ослабевать, и на ее место пришла другая. И даже не мысль, а уверенность, что это не так. Виктор сказал себе: хочу, чтобы добро было все-таки сильнее…

Чтобы проверить это… нужно еще пожить. Нужно выяснить действие этих главных законов… Только если добро сильнее зла, имеет смысл жить — так думал он вопреки очевидному своему поражению. Теперешняя вероятность выжить равна почти нулю…

Ключ в замке повернулся, дверь открылась, и вошел Ной.

— Как ты себя чувствуешь, брат Иосиф? — осторожно спросил он.

— Хорошо, — сказал Виктор и сам испугался своего голоса — настолько он был слаб. Он прибавил громкости, мучительно собирая последние силы. — Очень хорошо. Я никогда себя так хорошо не чувствовал.

— Это… — Ной запнулся, удивившись ответу. — Это делает тебе честь. Это Моисей дал тебе силы, — нашелся он, и его голос окреп.

— Наверно, — согласился Виктор. Его язык не ворочался от жажды.

— Ты теперь можешь встать?

— Если попью…

— Вот графин — почему ты не пил?

— Не мог дотянуться.

— Я дам тебе, — сказал Ной и подал ему стакан с водой из графина.

«Не умру, еще не умру», — подумал Виктор и с жадностью выпил. Потом засмеялся:

— Не отравлено?

— По вере вашей да будет вам, — засмеялся и Ной.

— Однозначно! — подтвердил Виктор. — Всем будет по вере… Теперь я могу встать. Что прикажешь делать?

— Я больше не могу тебе приказывать. Ты посвящен в высокую степень духовности. Мы равны.

— Но я же должен что-то делать…

— Должен. Вставай, я отведу тебя к тому, кто главнее меня.

Они вышли из комнаты с кремовым абажуром и по обшарпанным коридорам двинулись к новой цели. По всей видимости, сейчас они находились в заброшенном двух- или трехэтажном доме. В окна видны были тополя, их зелень загораживала всю перспективу. В мертвом доме раздавались мертвые звуки: где-то хлопала на ветру дверь или ставня, дребезжало треснутое стекло.

Они прошли дом из конца в конец и спустились этажом ниже. Здесь все было еще гаже: и стены, и пол оказались в сквозных выбоинах, идти надо было крайне осторожно. Пол скрипел и прогибался под ногами, в дыры залетал ветер, нагоняя тоску. Ной снова повел Виктора из конца в конец. Виктор подумал, что проще было бы сразу спуститься на твердую землю или взобраться на крышу… чем ходить по разрушенному этажу, рискуя переломать ноги. Но, видимо, в этом был определенный смысл. Вся его, Виктора, жизнь стала похожа на хождение по аварийному дому. Очевидно, можно было обойтись без этого, но в то же время нельзя было этого и избежать — парадокс! Все последующее в жизни проистекает из предыдущего. Виктор не оказался бы здесь, в мертвом доме, если бы когда-то в прошлом не сделал ошибку в выборе пути. Но раз он совершил ее, то с неотвратимостью последовала перемена его участи. Виктор ясно понял, что этот мертвый дом есть следствие его ошибки, роковой ошибки. И теперь необходимо ее понять. Он не может умереть, не поняв…

— Вот она! — воскликнул Ной.

Виктор оторвался от своих дум и проследил за взглядом Ноя. Он смотрел в комнату без двери, и там вроде бы ничего не было. Но стоило поднять голову кверху, как Виктора пронзил самый настоящий ужас: под потолком, на крюке от люстры, висела на веревке та самая голая девушка, служившая «алтарем»…

— Как же это она!.. — сдавленным голосом произнес Виктор. — Надо снять… Она не могла сама…

— Она вознеслась, — с некоторым даже умилением ответил Ной. И Виктор вспомнил, что точно так же он когда-то сказал про Мину.

Он понял, что не должен выдавать своего ужаса — надо вести себя как раньше. Но он вдруг забыл, как он вел себя раньше и как отреагировал бы на это ужасное событие. Он смотрел на Ноя и ждал, что тот скажет. Ной же сверлил его взглядом.

— Кто она? — как можно спокойней спросил Виктор.

— Она избранница. Смотри, какая красивая фигура.

«Он сумасшедший, — подумал Виктор, — а я… кто же я? Зло все-таки победило…»

— Ее нужно похоронить… — сказал он.

— Она сама постепенно исчезнет, — завороженно сказал Ной.

Виктор сделал несколько шагов в комнату, они были сродни полету над бездной — дух захватывало и нечем было дышать. С близкого расстояния на теле были видны трупные пятна, но лицо девушки еще можно было разглядеть. Это была та самая красивая девушка, похожая на Веронику, из степного городка. «Какая страшная участь! За что?!» — возопил про себя Виктор. И он, он сам бы повинен в этом. Он участвовал в ее совращении из нормальной жизни — и вот результат! Никогда, никогда не загладить ему своей вины перед этой мертвой девушкой. Вот что такое ад — жить с чувством огромной вины и даже не надеяться на прощение. Да, это ад на земле, настоящий ад… И из него уже никогда не вырваться. Виктор стоял, глядя на мертвое лицо, но не видел его, потому что из глаз лились обильные слезы, и он не понимал, кого больше жалко: самого себя или эту оборванную жизнь. Приступ дикой злобы вдруг нахлынул на него после слез. Виктор вспомнил, что сзади стоит настоящее исчадие ада — праведник Ной; он-то и есть первопричина случившегося.

Вероника сказала: не противоречь. Что с ней, Господи? Так хотелось напрямик спросить о ней у Ноя — он ведь знает, что с ней. Он врал тогда, что Вероники не было, а была галлюцинация… Хотя, может, действительно галлюцинация, потому что с ним все это время происходило нечто неестественное или сверхъестественное, одним словом — галлюцинация. И лучше всего не говорить этому мерзавцу ничего про Веронику, а то и ее возьмут в заложницы, если еще не взяли.

— Неужели она так и будет висеть? — спросил Виктор. — Моисей повелевал хоронить своих умерших.

— Слышу речь не мальчика, но мужа, — одобрил Ной. — Моисей повелел это сделать тебе. У тебя есть час времени.

— А что потом?

— Через час отправляется рейсовый автобус на ее родину, в тот город. Ты поедешь туда, чтобы объявить людям, что город теперь чист от грехов. Из его среды нашлась единственная праведница, которая забрала на себя все грехи жителей и, удалившись из города, унесла эти грехи с собой.

— Как козел отпущения?

— Именно, — подтвердил Ной. — Я рад, что ты теперь все хорошо понимаешь.

— И что же дальше? Что делать этим жителям теперь?

— Вступать в церковь Апокалипсиса, чтобы больше не отступать от истины и вместе с ней окончательно и бесповоротно спастись.

— Где ее можно похоронить?

— Ты сам выберешь место, когда выйдешь из этого дома, — объявил Ной.

— Но ты поможешь мне снять ее и выкопать могилу?

— Нет. Мне нет такого повеления. Я ухожу, а через час буду ждать тебя у ворот кладбища, — сказал Ной и оставил Виктора наедине с трупом.

«Не хватало, чтобы меня застали на месте преступления, — подумал Виктор. — Может быть, самому сейчас рвануть в милицию и сделать чистосердечное признание? В чем? — остановил сам себя Виктор. — В том, что убил эту девушку, и сразу получить пятнадцать лет или вышку? Кто поверит, что это было организованное преступление, где свидетели? Пока будут разбираться, эти монстры продолжат доводить людей до самоубийства, и все — шито-крыто».

Нет, надо похоронить девушку — по-человечески предать земле. Это единственное, чем он сейчас может хоть немного загладить вину перед ней.

Виктор вышел из дома и обнаружил, что мертвый дом стоит на краю заброшенного старинного кладбища с поваленными и покосившимися крестами. Тут же неподалеку стояла разрушенная церковь. Самого купола и колокольни в помине не было. Значит, вот где был шабаш… Но неужели так?

Он вошел через пролом в стене внутрь оскверненного храма, и первое, что увидел, — огарки свечей повсюду. Пол был подметен и являл собой удивительным образом сохранившийся плиточный орнамент. Тогда, в ту черную ночь, в темноте, он не мог разглядеть его. Черная месса происходила именно здесь, в разрушенном храме.

Но самое жуткое воспоминание явилось, когда Виктор увидел ничем не защищенный от любого поругания алтарный свод. Так вот где стоял «алтарь», от которого осталось лишь мертвое тело.

— Господи! — рухнул на колени Виктор. — Что же я наделал! Господи… как же ты допустил?.. — рыдал он. — Разве можно меня когда-нибудь простить за это? Господи, лучше убей! Как же я буду жить дальше?

Сколько прошло времени, Виктор не знал и не понимал. Он забыл обо всем, оставшись наедине со своим собственным горем. Душа разрывалась на части. И не было средств исцелить ее.

Вдруг кто-то как будто тихо толкнул Виктора в бок, и он сразу вспомнил об отведенном ему часе и о повешенной — да, он теперь твердо знал, что ее повесили…

Снаружи к стене церкви была прислонена саперная лопатка. Времени оставалось в обрез, час был на исходе. Ноя сейчас злить — все равно что приговор себе подписать. И наверняка за ним следили — убежать, стало быть, невозможно, надо дождаться более благоприятного случая.

Когда Виктор добрался до комнаты, то понял, что снять с крюка девушку будет очень трудно — слишком высоко и не на что подняться. Он старался не смотреть на голое тело. И хотя мертвые сраму не имут, но повесить ее голой… «Мерзавцы, какие же они мерзавцы! — кровью обливалось сердце Виктора. — Миллион самых жестоких казней будет им малым наказанием…» Вслух ли он говорил это или про себя — пока рыскал по дому, пытаясь найти, на что можно было бы встать, — но только вдруг услышал глухой стук, от которого, кажется, содрогнулся весь дом. Или так были напряжены его нервы…

Виктор заспешил назад. Случайно или не случайно, но веревка развязалась, и тело упало на пол. Застывшее, оно лежало в неестественной позе. Виктор подумал, что раньше он побрезговал бы даже прикоснуться к нему, теперь же, одевая его в собственную рубашку, вглядывался в расплывающиеся черты и думал: вот тело, которое оставила душа, поэтому оно мертво. Нет более другой причины смерти, кроме оставления душой тела. Тело вот оно, осталось на земле и подвержено закону тления, а где же душа? Душа — это нечто такое, что не может умереть… Куда она ушла? Неужели — на небо? Конечно, она ведь легкая. Виктор усмехнулся: так можно договориться до чего угодно, например, что облака состоят из душ. Нет, тут есть какой-то закон, непременно есть закон, как… как закон Ньютона.

Виктор все не мог просунуть негнущуюся левую руку девушки в рукав. И, поднимая ее руку, он заметил едва приметные следы от каких-то уколов вокруг левой груди девушки. Сосчитал их — оказалось двенадцать. Виктор вспомнил вдруг Олину подругу Майю и дворника, который сказал про ритуальное убийство. Значит, вот оно что… Ритуальное убийство, а потом повесили, мерзавцы! Нет, это не мерзавцы, это сатанисты — вот кто…

Виктор оставил тело девушки у алтаря. Глушь и тишь на заброшенном кладбище стояли такие, что невозможно было предположить, чтобы кто-нибудь решился прийти сюда. Казалось, люди совершенно вычеркнули из памяти место упокоения предков.

Он шел все дальше и дальше, нигде не решаясь остановиться и рыть могилу. Кое-где оставались ограды. Деревья, когда-то посаженные на огороженной территории, давно выросли и переплелись ветвями с соседними, молодая поросль образовала непроходимый кустарник. Могильные холмы почти сровнялись с землей.

Он решил, что зашел слишком далеко, и повернул назад, только другим путем. Сколько же людей жило на земле! Рождалось и умирало — и где они теперь? Не поймешь даже, где чья могила. И никому эти могилы теперь не нужны. Нет, такого не может быть, не может, не может, иначе это слишком… страшно. Люди — не трава. И кому-то они нужны. Их Творцу, вот кому… — обрадовался такому открытию Виктор. Ной… этот мерзавец, цитировал Библию, а там сказано, что и волосы у человека на голове сочтены, — так неужели души потеряны в пространстве и времени? Не может быть! Нет!

— Нет! — заорал Виктор во весь голос.

«Здесь!» — шепнул ему кто-то. Виктор оглянулся и увидел подходящее место — широкое, между двух оград. Они были приметные, и таблички на крестах сохранились. Виктор орудовал саперной лопаткой — земля оказалась до странности мягкая — и повторял фамилии, чтобы запомнить, где место последнего упокоения той девушки, имени которой он не знал.

К кладбищенским воротам Виктор шел спокойно, хотя уже опаздывал. Что-то говорило ему: последний поступок — похороны убиенной — ослабил силы противника, а ему, Виктору, прибавил мужества.

V

Остановка была сразу у ворот, на противоположной стороне накатанной проселочной дороги собрался народ. Стало быть, автобуса еще не было. Виктор спокойно перешел дорогу, осматривая окрестности, — вдалеке виднелся большой поселок, на полпути к нему — то ли деревня, то ли продолжение того поселка.

Ной стоял на остановке и заметно нервничал: все время оглядывался. Когда увидел Виктора, демонстративно от него отвернулся. «Для конспирации», — подумал Виктор. Он подошел к нему и как ни в чем не бывало окликнул:

— Привет, Ной!

Люди, естественно, повернулись к обладателю столь необычного имени, с интересом осмотрели пришельцев: все ведь друг друга знают в таких местностях…

У Ноя заиграли желваки на скулах.

— А… Ваня, — обернулся он к Виктору, а в глазах была неистовая злоба.

«Как я раньше не замечал! — подумал Виктор. — Это его обычный, будничный взгляд».

— Поехали со мной!

— Поехали, — согласился Виктор. — Отойдем?

Они отошли в сторону и заговорили — как два случайно встретившихся приятеля. Виктор понял, что Ной одобрил эту его линию поведения, и спустя некоторое время, когда люди на остановке потеряли к ним интерес, он в общих чертах обрисовал задание. Оно несколько меняется. Ной объявил, что в тот городок уже послан брат, который объявит о том, что город чист от грехов. Виктору же надлежало ехать на автобусе в другой городок — Новоспасск, находящийся неподалеку от того, и проповедовать учение церкви Апокалипсиса, привлекать новых сторонников. Виктор должен был остановиться в местной гостинице, автобус как раз едет мимо нее. Место забронировано, плакаты о собраниях развешаны.

Подошел автобус. Ной открыл чемоданчик, который держал в руках, и достал фирменную светлую футболку. Протянул Виктору, приказал:

— Надень!

Виктор надел: рубашки-то на нем больше не было. Действительно, хорош проповедник в порванных, испачканных землей джинсах.

— Тут есть во что переодеться? — кивнул Виктор на чемоданчик, зная, что он предназначался ему.

— Тут все есть, — сказал Ной и передал чемоданчик новому владельцу.

В автобус они поднялись последними, но места еще оставались, даже два рядом были — в самой середине.

Так они и ехали — среди огромных скошенных и перепаханных полей. Снова в неизвестность, думал Виктор. Но это стало правилом его жизни. Надежду давала лишь азбучная истина: нет правил без исключения.

Примерно через полчаса автобус остановился у другого поселка, и Ной остался там. Выходя, он сказал Виктору, что все дальнейшие инструкции он будет получать у него.

Как только место рядом с Виктором освободилось, сзади на него пересел молчаливый, недружелюбный на вид парень. За пару часов соседства он не ответил ни на один вопрос Виктора, не отвлекся ни на один пейзаж…

По дороге наткнулись на аварию и видели, как растаскивают столкнувшийся трактор и грузовик. Все, конечно, стали обсуждать случившееся, гадать, кто прав, кто виноват, насмерть или увечье. Парень рядом с Виктором даже головы не повернул. Виктор решил, что он крутит в голове мантру, — другого объяснения такой отрешенности просто нет…

Потом Виктор стал сам впадать в сильнейшую задумчивость. Ему показалось, что когда-то подобная ситуация была в его жизни. Только где и когда? Это необходимо вспомнить. Жизненно необходимо… Оба задумались не на шутку.

— Тебе выходить, — толкнул вдруг парень Виктора в плечо. — Гостиница.

— Уже Новоспасск? — удивился Виктор. — Тогда выхожу, спасибо, — кивнул он парню. Тот встал и пропустил Виктора на выход.

Он спрыгнул с подножки автобуса, и тут его осенило! Конечно, такое уже было, когда он ехал в Сочи в одном купе с Сергеем. Потом этот Сергей привел Виктора к хозяйке, после чего все и закрутилось. Виктор испуганно оглянулся, но автобус тронулся, парень уехал. Что оставалось думать? Странно, что он знал, где ему выходить… Но может, случайно подслушал разговор с Ноем?..

В гостинице была бронь на имя Гамаюнова. Он заполнил анкету, забрал ключи и заперся в своем одноместном номере.

Первое, что он сделал, — перерыл и перетряс чемоданчик, перелистал чуть не каждую брошюру с учением. Денег не было. Ни рубля. Даже в буфет сходить не с чем. Тем более куда-нибудь уехать. Можно, конечно, как-то договориться, но сейчас он не сможет, нет — он, кажется, забыл все способы человеческого общения. Нет-нет, он еще слишком под впечатлением этого богомерзкого учения. Виктор чувствовал, что оно именно богомерзкое, но объяснить этого не мог. Пока не мог… Пока он только вляпался по уши, по макушку. И даже не представляет, как из этого дерьма выбраться.

Он лег на кровать, чтобы подумать, но думать не получалось: в глазах стояла мертвая девушка. Вспоминая события, он никак не мог найти тот момент, когда он сделал первую и главную ошибку.

В дверь настойчиво постучали. Виктор как ошпаренный вскочил с кровати. «Начинается…» — обреченно подумал он. Рявкнул:

— Кто там?

— Дежурная, — ответил любезный женский голос. — Откройте, пожалуйста.

— Что надо? — грубил он.

— Примите, пожалуйста, ужин.

За дверью стояла дежурная в голубом халате и держала поднос. «Все повторяется…» — снова сжался Виктор. Чай с лимоном и дежурная, похожая на ту, в гостинице «Молодежная». Может даже, это она и есть. Он не помнит, он теперь ни за что не отвечает.

— Надо спасаться, — вдруг сказал он. — Весь мир в грехах.

— Да? — удивилась она и отшатнулась, пролила чай на подносе. — Вы возьмите, мне еще заказывали…

Виктор забрал поднос, и женщина побежала от него, как от чумного.

— Сколько я вам должен? — закричал ей вслед Виктор.

— Уплочено, уплочено, — махнула она рукой и скрылась за какими-то дверьми.

Кто платит? Чего это она побежала? Гамлетовскими показались Виктору обыденные, в сущности, вопросы. Кто платит — ясно, церковь.

А вот почему побежала… Что-то такое увидела в нем странное или страшное. Что? Виктору пришла в голову жуткая мысль: в его зрачках отпечаталась мертвая девушка. Он читал, что так бывает. В глазах убитого отпечатывается образ убийцы. Или наоборот? В глазах преступника запечатлевается образ жертвы. Но он, Виктор, не убивал девушку — ее убили другие, он только похоронил ее по-человечески… А может, все-таки он убил?

Виктор подскочил к зеркалу. И так глядел, и эдак, поднимал пальцами веки — безрезультатно. Наверно, это видно только посторонним, — пришел он к неутешительному выводу.

«Я схожу с ума», — испугался Виктор и лег на кровать. Вот, оказывается, в чем настоящий ужас: от них убежал, от себя-то куда денешься? От себя не убежишь — даже на Северный полюс или в пустыню Гоби. Он лежал точно парализованный. Он не убивал девушку, но он все равно соучастник, крутилось в голове. Кому каяться, кто поймет, если он и сам ничего не понимает? Он понял, что, если сейчас, немедленно, не предпримет каких-то действий, его просто разорвет на части то внутреннее напряжение, которое копилось долгие месяцы. Он думал, что спасается, а оказалось, что губит себя…

Виктор вышел из номера и побрел вдоль длинного полуосвещенного коридора с одинаковыми дверьми — не на чем взгляду задержаться. В таком коридоре, наверно, приводили приговор в исполнение.

Вдруг на одной двери табличка — «Дежурная». Он постучал, ответа не было. Тогда Виктор толкнул дверь и увидел прикорнувшую около настольной лампы дежурную. Она сидела, поджав под себя ноги, на диване, и попробуй догадайся — спит или нет.

— Простите… — Виктор кашлянул. — Скажите… Товарищ дежурная!

— А! — Она скинула ноги на пол и сразу попала в шлепанцы.

— Скажите, почему вы от меня убежали?

— Что? Ты кто? — Она встала и оглянулась — все ли на месте.

— Я из пятнадцатого номера. Помните, когда вы принесли мне ужин, то потом так поглядели на меня и побежали. Почему? Во мне что-то странное, да? Вы… вы это заметили?

Дежурная спросонья ничего не могла понять.

— Пожалуйста, это для меня очень важно. Я вам сказал: надо спасаться, а вы так посмотрели на меня и побежали. Почему?

— Тьфу ты, зараза… А, ты из пятнадцатого! Ты что, не видел, как ларьки горели — прямо против твоих окон!

— Ларьки горели? — удивился Виктор. — И вы… что… увидели, как они горят?

— Да пламя-то столбом стояло, ты что — не видел? — в свою очередь удивилась дежурная. — Парень, ты иди спать. Странный какой-то!

— Значит, пожар! — засмеялся Виктор. — Вы меня… утешили! Нет, вы меня просто спасли! — Он вдруг подскочил к дежурной и обнял ее внушительный бюст.

— Тю, дурной! — обалдела она. — Пусти! Пусти, сейчас милицию вызову, — оторвала-таки от себя Виктора. — Ты че, парень?

— Я сам пойду в милицию. Где она у вас? — смеялся он.

— Ты, что ли, ларьки-то поджег? — прищурила глазки дежурная.

— Не, это не я! Я — другое. Где милиция?

— Ночь сейчас, спать иди, — выталкивала из дежурки она. — Весь сон перебил, дурной. Завтра весь день квелая буду.

Он пошел к выходу, но и там все двери были заперты. Тут уж и светать стало. Виктор выглянул в окно и увидел — действительно, несколько коммерческих киосков сгорели дотла.

Виктор открыл балконную дверь, выглянул наружу: второй этаж советской постройки — высокий, но рискнуть все-таки можно. Внизу — трава по пояс.

— Господи, помилуй! — сиганул Виктор вниз прямо с широкого балконного заграждения. — Земля, встречай героя!

И он пошел бродить по городку, чем-то похожему на предыдущий; скорее всего, не внешне — здесь было много каменных домов старинной постройки и все как-то основательней. Но атмосфера заброшенности, неприкаянности, убожества незримо отравляла жизнь улиц. В предрассветный час без жителей город словно вымер. Да и жители — много ли духа прибавят? В больших городах все это незаметно, но в глубинке…

Вот они, родимые… «Церковь Апокалипсиса приглашает на свое собрание…» — все заборы оклеены, как будто София Ротару приезжает. А что бездушному городу: София ли, премудрость Божия или церковь Апокалипсиса как «новая духовная реальность» — все одно. Если бы старую духовность не потеряли, прорвалась бы разве «новая»?

Виктор стал срывать плакаты, но тут дворничиха из подворотни выскочила — и давай метлой махать, как Баба Яга.

— Да я тебе сейчас, старая карга, знаешь что сделаю? — завелся с пол-оборота Виктор. — Ну-ка говори сейчас же: где милиция?

— Щас я тебя туда сдам! — завизжала бабка. — Не ты вешал — хрен срываешь?!

Виктор схватил старуху за шиворот и втолкнул в ворота, закрыл створку.

— Только сунься сюда! — проскрежетал он. — Только сунься, поганка! Внуков своих на Голгофу отправляешь!

— Чего? — насторожилась она. — Пусти, не хулигань! Обзываться надумал на старую бабушку, — присмирела она.

— Ты, бабка, знаешь, что здесь напечатано? — ткнул он в висящее объявление о церкви Апокалипсиса.

— Плохого теперь не повесят. У нас демократия. А че написано точно — не знаю, потому как неграмотная. Мне ить восемьдесят годков. Как раз родителя мово сослали, когда грамоте детей учут. Уразумел? Но, слава Богу, — бабка перекрестилась, — все выжили и потом повертались домой из Сибири-то! Я печатное люблю. Букв не знаю, а печатное люблю, — похвалилась бабка.

— Ладно, — сказал Виктор и отдал бабке орудие производства — метлу. — Вижу, что ты не ведьма, а только заблуждаешься.

Бабка от таких слов снова ополчилась на Виктора, заверещала:

— Ах ты, грамотей писаный! Да как же ты меня так смеешь! Нехристь! — Бабка плюнула в сторону Виктора и пошла от него.

— Нехристь, говоришь? А ты-то сама кто? У тебя под носом секта гнездо вьет, а ты и ухом не ведешь!

— Какая такая секта? — обомлела бабка. — У нас батюшка, отец Вадим, этих сектантов в город не допускает. Проповедь против них завсегда говорит. Но люди мало слушают. Какая секта скажи, мил человек, я ему передам!

Она сделалась растерянной и такой милой, точно ребенок.

— Вот, смотри! — Виктор тихо подвел бабку к объявлению. — Церковь Апокалипсиса называется.

— Нет такой церкви! — твердо сказала бабка.

— Нет? — смущал он ее, потому что сам был в огромном смущении, сам не знал, есть или нет, может ли быть… — Нет, говоришь?

— Ты, мил человек, вот что скажи, — стала рассуждать бабка. — Ты Символ веры наш знаешь?

— Ну… положим, знаю, — соврал Виктор.

— А коль знаешь — че там сказано? Верую… во едину святую соборную и апостольскую церковь, а? А про другую ничего не говорится. Стало быть, правильно — секта. Ах, мил человек, — кинулась она к нему. — Вот ведь Бог тебя послал, надоумил. Скажи хоть, как звать тебя?

— Виктором звать.

— Вот и помоги тебе Господи, Витюша, родненький. Буду теперь тебя поминать. Вишь, молодой, а какой грамотный да верующий. А у меня внуки ходют мимо, хоть бы прочли бабке, че рядом с домом повесили. — Она стала с ожесточением срывать объявление. — Я чую, что-то не то. Веришь, хожу мимо объявлений, а меня будто кто крутит так, крутит. Вот и на тебя набросилась, а ведь и мухи не обидела во всю свою жисть, — сокрушалась старуха. — Ты уж меня прости, мил человек. Простишь?

— Да что там! — махнул рукой Виктор. — Давай-ка на лавочке посидим. — Он увлек ее за собой на лавку около дома. Из палисадника алые мальвы торчали, будто нарисованные, такие ладные да красивые. И город вроде бы на глазах оживал, потому как душа живая объявилась. — Мать, ты мне скажи: значит, нет церкви Апокалипсиса? А ведь они про Бога говорят.

— Да про какого Бога! Про обезьяну его, про этого… даже называть не буду — грешно. Он — отец лжи и ложь плетет, понял?

— Это ты про… дьявола? — понизил голос Виктор.

— Не произноси! Он тут как тут — только назови.

— Мать, пойду в милицию о них объявлю — как думаешь? — спросил Виктор.

— Это ты как знаешь! — Старуха сидела, опершись на свою палку, и думала о чем-то своем. — Нет полезности в том!

— Ну как же? — удивился Виктор. — Они знаешь что творят? Людей убивают.

— Да это ведь у кого какая судьба. Влез, куда не надо, — там че хошь случится. Говорил нам батюшка, отец Вадим, про эту… «Белую братству». Сколько людей испоганили. И опять говорю: не лезь куда не надо. Стоит наша церква — иди туда, гонениев нету! Так, вишь, демократия поспела: во что хошь, в то и верь. А Господь наш Иисус Христос один, и церква у него — одна. Все остальное — секта, понял? А обезьяна-то Бога знаешь каким хитростям научился с сотворения мира? Не знаешь. Любую милицию обхитрит. То-то и беда, что люди думают, что нету его, черта этого, прости Господи. А он есть и над Фомами неверующими смеется, да еще как! Вот тебе мой сказ, а делай, мил человек, как знаешь. На то и разум Господь дал.

— Мать, откуда ты все так знаешь — ты же неграмотная, — поразился Виктор.

— Вот оттуда и знаю — Господь просвещает. А насчет секты я поняла. Я все поняла, как крутило-то меня. Пойду пооборву печатное. Ты, Витюша, делай свое, как знаешь, только Бога почаще спрашивай, туда ли идешь. А я, старая, на свой лад распоряжусь. Батюшка наш, отец Вадим, сослужит молебнов, так они и близко к нам не подойдут, антихристы эти. — Старушка решительно поднялась с лавки. — Скоро народ подниматься начнет, надо до того… чтоб не соблазнялся… Ну и Христос с тобой. — Она по-православному три раза поцеловала Виктора и заспешила по своим делам.

— Мать, — крикнул ей вдогонку Виктор, — а у тебя отчество не Фадеевна?

— Нет, мил человек, — обернулась она. — Вспомнил, что ль, кого?

— У меня во дворе… в городе, где я живу… жил, — запинался Виктор, — дворник — в точности на тебя, мать, похож. Разговаривает так же.

— Верующий? — просто спросила старушка.

— Да вроде… Я подумал: не брат ли твой, мать?

— А мы все похожи, кто с Христом живет, — все братья и сестры. Потому как от Адама и Евы произошли все народы. Ты в милиции поосторожней, Витюша, на рожон не лезь! Храни тебя Бог!

Виктор побрел дальше. Отделение милиции он обнаружил на соседней улице, прием граждан — с девяти. Было раннее утро…

— Господи, как я устал, — вздохнул Виктор, сидя на лавке у здания милиции.

Нужно выспаться. Старуха сказала: поосторожней. Надо обязательно выспаться.

И Виктор вернулся в гостиницу.

Глава седьмая

ЛИРИКИ И ЦИНИКИ

I

Виктор проснулся бодрым, принял душ, с аппетитом съел то, что принесла новая дежурная. Волею судеб он вляпался в такое… но унывать нельзя! Он еще может оказаться победителем. Кротов Феликс Родионович не зря обратил на него внимание и первый назвал его победителем.

— Спасибо, Феликс Родионович! — поклонился в зеркало Виктор. — В вас, в вас, дорогой, таилась главная опасность. Вы направили меня по ложному следу.

Виктор радовался маленькой победе. Ему показалось: он обнаружил свою ошибку. Действительно, как только он связался с Кротовым, все и началось.

Коэффициент интеллекта, новое американское оборудование, мысленно хлестал по щекам Кротова Виктор. Но вскоре энтузиазм иссяк, Виктор устыдился. Хорошо, пусть Кротов соблазнил его, но ведь потом он вырвался из его лап. Дальше он, Виктор, сам отдал себя на растерзание, и никто, кроме него, в этом не виноват. Поначалу у него была какая-то идея, правильная, как казалось, мысль. А сейчас он ее не помнит, — вот чудеса! Кажется, мысль была — спасаться! Но это правильная мысль.

Что же неверно? Неужели вот эта случайно встреченная старуха не спасается? И от чего спасаться? Он ведь до сих пор так и не уяснил, от чего надо спасаться. От самого себя или от окружающих? У Ноя ведь как было: спасаться — и все. «Какие же мы все-таки все совки! — впал в минор Виктор. — Потому что бросаемся куда ни попадя, лишь бы необычно было после годов застоя. А что, если сначала бы подумать…» Но чтобы о чем-то думать, надо знать! А он ничего не знает про то, куда со своей идеей о спасении бросился! Вот и замкнулся круг. Совки и невежи, а туда же — спасаться! Да еще других спасать хотят!

По мере приближения к зданию милиции решимость Виктора убывала. Если бы все было так просто, их давно бы уже всех переловили. Неужели за это время никто не сбежал от Ноя и не сообщил в милицию? И что изменилось? Ни-че-го. И сейчас он пойдет и сделает очередную глупость, герой…

У милиции Виктор сел на скамейку неподалеку от выхода. Буквально через минуту он увидел того парня, который ехал с ним в автобусе. Это могло быть совпадение, но не слишком ли их стало много?..

Парень, как бы гуляя, зашел в здание милиции. Виктор вскочил со скамейки и побежал за ним, но того и след простыл.

— Эй, тебе чего? — услышал окрик Виктор и, обернувшись, увидел милиционера, пожилого толстяка.

— Я к начальнику! — выпалил Виктор.

— Начальника нет — я за него! Тебе, парень, что надо-то?

«Ну как, как рассказать этому бегемоту обо всем, — сосредоточенно глядя на него, думал Виктор. — Нет, невозможно. Этот старый пень только все испортит — у него весь ум в пузо ушел».

— Нет, мне к начальнику. К любому начальнику. У вас еще отделение в городе есть? — нашелся Виктор.

— Тебя что — обокрали? — спросил толстяк.

— Обокрали, — согласился Виктор, внутренне ужасаясь тому, что кто-то снова толкает его на ложную дорогу.

Опять чужой голос прорезался — что ему надо? «Смутить, смутить тебя, — пришел ответ, — не поддавайся!»

— Эй, очнись! Много, говорю, украли? — спрашивал толстяк.

— Много… то есть нет! Я лучше потом приду, когда начальник появится.

Виктор осторожно обошел толстяка и направился к выходу.

Погони не было, но до самой гостиницы он бежал не останавливаясь, скованный необъяснимым ужасом. Он заперся у себя в номере и не откликался ни на какой стук. Два-три раза беспокоила дежурная с ужином, но потом стали стучать посторонние, не называясь. Виктор слышал, что пытались открыть замок, но у него был вставлен с внутренней стороны ключ.

К ночи он ясно осознал, что эти посторонние были посланниками церкви Апокалипсиса. Этим вечером должно было состояться первое знакомство молодежи города с церковью Апокалипсиса. Собрание назначено в Клубе железнодорожников, и с самого утра Виктор должен был к нему готовиться. Теперь он вне закона, потому что нарушил все клятвы, договоры и заповеди, какие только возможно. И не посторонние стучали к нему в номер, а сама смерть. Непонятно только, почему она медлила с окончательным приговором, выжидала что-то… Но впереди — целая ночь, любимое ею время.

Виктор, движимый остатками чувства самосохранения, решил спасаться немедленно! Он повторил свой прыжок с балкона в траву. Приземлившись, Виктор притаился, чтобы убедиться, что слежки нет.

Ночь была лунная, теплая, и приятно было лежать в траве. Бархатно-черное глубокое небо, которое бывает только на юге, и мириады ярких звезд успокаивали и умиротворяли, наводя на мысль о величии вечного и смехотворности временных невзгод и переживаний.

Но мысль еще не есть дело…

Виктор услышал, как стукнула его балконная дверь и открылась. Кто-то вышел на его темный балкон, глянул вниз. К первому подошел второй, они о чем-то тихо переговорили и скрылись в комнате.

Дурак, идиот, надо было все-таки заявить в милицию! А теперь что? Сколько их? Устроят облаву и поймают, как куренка!

Он понял, что нужно отбежать от того места как можно дальше. Виктор пересек небольшую площадь и спрятался за сгоревшими киосками. Уже оттуда он наблюдал, как те двое обходили гостиничное здание — не торопясь и оглядываясь. Видимо, они все-таки заметили его сверху, удовлетворенный своей находчивостью, подумал Виктор. Ну и где же они будут искать его дальше? Трудно сказать точно, но один из двоих был, кажется, тот самый парень, который сопровождал Виктора в автобусе. «Ишь, какая я у них важная птица! Что такого они во мне нашли?»

Когда парни скрылись за углом, Виктор решил сейчас же, немедленно, сообщить в милицию — любому дежурному, пусть хоть в камеру посадит, там они не найдут…

В чужом городе ночью добраться до нужного места трудно, особенно если скрываешься от погони. Пока плутал, Виктор не встретил ни единой души, даже собаки или кошки.

Выйдя наконец к зданию милиции, он заметил два знакомых силуэта. Удача была в том, что Виктор первым заметил их и смог спрятаться. Они тоже прятались, но его не видели.

«Ждите, ждите, козлы, — развеселился Виктор, — к начальнику я все равно первый…»

Так прошло два часа: Виктор в засаде и те двое — тоже.

Виктор выждал, когда один из противников вышел из кустов, отошел подальше и рванул к зданию.

И тут его обдало горячим потом: а вдруг дверь милиции закрыта? Почему он ни разу не подумал об этом?

Остались последние три прыжка, уже сзади слышно шлепанье по гравию двух пар ног: кто — кого? Кто — кого? Кто — кого?

Виктор схватился за ручку двери, она поддалась. Он шмыгнул внутрь и там заорал как резаный:

— Помогите, убивают!

В дежурке сорвался с места милиционер и выскочил в коридор с пистолетом. Это был тот самый толстяк.

Виктор стоял против него и тяжело дышал. Толстяк держал его на прицеле. Спустя время опустил руку и презрительно сказал:

— Идиот!

— Где можно сделать заявление?! — рявкнул Виктор. — Это важно. — Он прислонился к стене и стал сползать вниз. — Сейчас упаду… это они колдуют, — еле выговорил и рухнул на пол.

Очнулся он от вылитого на него ведра холодной воды. Открыл глаза, пошевелил руками:

— Где я? Кротов, это ты? А… это вы, товарищ капитан. Помогите, я поднимусь. Мне холодно.

Толстяк взял Виктора под мышки и поставил на ноги.

— Тут через сквер больница. Тебя довести или сам дойдешь?

— Нет. Мне бы чайку попить, согреться. Меня нельзя выпускать на улицу — убьют, — сказал Виктор.

— Понятно. Утром ограбили, а теперь — убьют…

— Я Виктор Гамаюнов, вот мой паспорт. Я хочу сделать заявление, — дрожал Виктор.

— Делай, — разрешил капитан.

— Сказал же: согреться надо. Если я сейчас заболею, то это может быть надолго, и вы ничего не узнаете о том, куда пропадают люди. Я замерз… Люди пропадают — понимаете?

Капитан взял Виктора за локоть.

— Пошли.

Он довел его до конца коридора, там была небольшая камера за решеткой. Капитан открыл замок и втолкнул в камеру Виктора.

— Сейчас принесу бумагу, заявление напишешь, отдашь начальнику. Здесь тебя не убьют?

— Могут. Запросто войдут и пристрелят сквозь решетку — ахнуть не успеете. Где у вас охрана?

— Где надо, — ответил капитан. — Ладно, выходи, отведу тебя наверх.

— И чайку бы горяченького, — взмолился Виктор. — Холодно.

— Бабу под бок не хочешь? Паспорт давай! Слушай… — вдруг разозлился толстяк. — Ты, может, думаешь, что здесь гостиница?

— Да я убежал оттуда. Позвоните, проверьте. И согреться…

— Сейчас проверю, — сказал с угрозой капитан, подошел к телефону, набрал номер. — Василий Петрович? Не спишь? Иванов. Проверь там… Виктор Гамаюнов у вас… Что? Взломали? Хорошо, утром придем разберемся, — и положил трубку.

— Эх, отец… Полчаса никак не въедешь… А мог бы звездочку получить, — вздохнул Виктор.

II

В восемь утра толстяк разбудил Виктора и представил пред светлые очи начальника отделения майора Агапенко.

Виктор, опуская множество подробностей, сделал акцент на единственном событии своей одиссеи. Он рассказал о том, что церковь Апокалипсиса обманным путем вовлекла в свою секту множество людей и использует их в качестве бесплатных рабов на всякого рода сельскохозяйственных работах. Местоположение одного из таких лагерей он может постараться вспомнить, если ехать из того города, где он жил в гостинице «Молодежная». Названия этого города он не знает, но он где-то здесь, неподалеку.

О том, что он был проповедником, Виктор умолчал, но признался, что сам попал в сети этой церкви и бежал.

У майора Агапенко не было слов: такого в его практике еще не случалось. Он и верил, и не верил Виктору, вопросов не задавал, а только рефреном повторял иногда:

— Ну ты найдешь лагерь? Что творят, что творят… Найдешь?

— Должен, — пожимал плечами Виктор.

Толстяк, печатавший на машинке протокол, кряхтел и беспрестанно отирал пот со лба: ну дела…

— Это Красносоветск, — догадался капитан. — Красносоветск, где «Молодежная». Километров с полста, но другой район. Им раскрытие пойдет… — вздохнул он.

— Ничего, нас тоже отметят, — уверенно ответил майор.

— Вы последите у себя. У вас тут тоже плакаты были расклеены, вчера собрание должно было быть в Клубе железнодорожников, — натолкнул на мысль Виктор.

— Батюшки! — всплеснул руками капитан. — Девка-то моя вчера пришла с танцулек этих… в клубе и говорит матери: зачем, говорит, ты меня в грехе родила, теперь вот я мучаюсь. Жена звонит мне сюда, плачет, а я ничего не пойму! Теперь все ясно!

— Их почерк, — подтвердил Виктор. — Значит, все-таки собрание было. Вы за дочкой-то последите: уйдет запросто — и следов не найдете. Это я ответственно заявляю!

— Ладно, — оборвал Агапенко. — Ты, Иванов, отведи парня домой, покорми как следует, а я выясню кой-чего. Ровно в десять чтобы здесь — как штык. Распорядись насчет машины — поедем, Или ты не спал?

— Я поеду, поеду! — поспешно сказал капитан, а у Виктора спросил: — Ты с дочкой поговоришь? Про дурь-то ее?

— Нет, нет, нет, — замахал руками Виктор. — Потом, потом когда-нибудь. У меня у самого невеста так пропала.

— Да ну? — удивились оба милиционера.

Майор добавил:

— Ишь, какая зараза, а так не подумаешь: церковь и церковь — значит, про Бога, а тут вон чего. Надо будет у настоятеля консультацию просить. Нет, ну надо же так… Я видел эти объявления, но неужели секта? Это вот раньше были баптисты там, пятидесятники… Помню, сажали — было дело. Но они скрывались, их еще найти надо было. А эти — объявления пишут. Сколько развелось: не одни, так другие — поди разбери, чего проповедуют.

— Да, вот и я поэтому влип, что не разобрался сразу, — добавил Виктор. — Вы не представляете, как это ужасно. — Он закрыл глаза, содрогнулся, вспоминая.

— У них, стало быть, разрешение есть на свою деятельность. Ну ладно, разберемся. А ты, Виктор, не того?.. Не врешь про все это?

— Я? — обалдело глянул на майора Виктор. — Да я вам такое могу порассказать. Если сразу, так голова с катушек слетит. Но вы можете мне не верить — ваше дело. Я все равно найду к кому обратиться, — если не убьют, конечно… У них с отказниками строго… Вот что! — добавил он. — Мать ничего обо мне не знает… Сегодня какое число?

— Двадцать шестое… августа, — подсказал Иванов.

— Господи!.. Три месяца. Мне нужно срочно ей сообщить, что я жив!

— Три месяца? — поразился Иванов. — И где ж ты все время был? В том лагере?

— И в том, и в другом, и в третьем.

Капитан многозначительно переглянулся с майором.

— Ладно, звони. Ты код знаешь? — пододвинул к нему телефонный аппарат майор. — А паспорт твой мы пока заберем. Пока будешь на казенном довольствии. У капитана супруга так готовит — сам уйти не захочешь. Ну, звони… И дочка — красавица. Она как увидит тебя — отпадет! Во жених, да?

— Как хотите… — усмехнулся Виктор. — Этим меня не удержишь…

— Ну, ну, — покровительственно сказал майор. — В твой Сосновск можно по автомату. А ты сказал «удержать» про что: про дочку или про паспорт?

— Про то и другое! — отрезал Виктор.

Он набирал цифры кода, и вдруг волнение прорвалось наружу: жилка на виске задергалась…

— Мама? Это я, Виктор! Мама, я живой, не переживай! Живой… Ну не плачь, потом поплачешь, мама! Ольга не нашлась? Что?.. Убили?.. Вадима Ильича убили?.. Утром?.. — Он не стал слушать дальше, в изнеможении положил трубку на рычаг. — Какой ужас… Это месть, это за меня месть. — Он опустился на стул.

— Что, что?!

— Ее отца убили… Сегодня машина сбила.

Зло навалилось тяжеленным грузом, отчаянием и неверием ни в какое спасение… Мафия бессмертна. Секта — это мафия новой формации, с ней невозможно бороться — она опутала сетями все пространство.

Почему он связал убийство отца Ольги со своей изменой учению — он не знал, но чувствовал, что иначе просто быть не может.

Иванов довел под руку Виктора до своего дома. Там его хорошо накормили. Щебетание, охи и ахи дочки капитана, смазливенькой пухляночки, заставили Виктора внутренне собраться. Он смотрел на дочку, а видел повешенную. Та ведь тоже была живая и, наверно, так же мило щебетала. Виктор вдруг сказал:

— Если узнаю, что ходишь на подобные сборища, голову оторву — поняла, дура?

— Хорошо, — испугалась дочка и, обиженная, выскочила из-за стола. — Сам дурак! — крикнула из соседней комнаты.

— Правильно, правильно, Витенька, — похвалила его обиженная на дочку мать. — Распустилась молодежь. Кто же нас в старости кормить будет? Лучше б я абортов не делала. Было б сейчас много детей, хотя бы один приличный вышел. А это что…

— Виктор, пошли! — поднялся из-за стола капитан. — Вот… вот из-за них все! А ты заверни нам с собой что-нибудь.

«Интересно, как бы они сейчас заговорили, если б на том кладбище я зарыл их дочку? Идиоты, все идиоты! — думал по дороге в отделение Виктор. — Чего все делят, ищут виноватого, когда существует смерть и никто не избежит ее?» Бедная Оля. Бедная, бедная… Как хочется ее сейчас увидеть — но только ту, прежнюю. А какая она была прежняя? Виктор забыл. И Вероника… Какое она имеет отношение к его жизни? Ах да, он жениться на ней хотел.

Там, в горном концлагере, в самом начале его пути на Голгофу, к нему являлась она, Оля. Она, и никто другой, и что-то такое она с ним сделала — мозги запудрила. А потом, хоть и отнекивался Ной, но в дом на заброшенном кладбище приходила Вероника и уговаривала его не противоречить. Обе они сыграли какую-то роковую роль в его судьбе. Неужели они связаны между собой: Оля и Вероника, две невесты?

Нет, так не бывает. Кому рассказать — не поверят. Жил себе тихо, спокойно, никого не трогал, писал диплом…

— Эй, проснись! — потряс за плечо Виктора Иванов. — Садись в машину, на переднее сиденье — будешь Сусаниным.

— А вдруг я не вспомню дорогу? — спросил Виктор. — Больше у меня никаких зацепок нет. — Он вопросительно посмотрел на капитана.

— Вспомнишь! — заявил толстяк. — А не вспомнишь — заставим, — засмеялся он натужно.

До Красносоветска ехали на милицейской «Волге» около часа. В город въехали как раз со стороны того микрорайона, где находилась гостиница «Молодежная».

— Да, да, это тут! — вскричал Виктор. — Узнаю.

— А как ты сюда попал? — спросил вдруг Агапенко.

— Сюда? — запнулся Виктор. — Сюда — из другого лагеря, в горах, но его я ни за что не найду. Это все Кавказские горы надо прочесать…

— Так, так… — серьезно заговорил Агапенко. — А ты знаешь, что ваша церковь увела из этого города уже шесть душ? Все пропали без вести. Четыре девушки и два парня — от шестнадцати до двадцати.

— Почему «наша»? Я не имею к этой церкви никакого отношения. Меня самого одурачили — вы понимаете? У меня невеста пропала, я захотел найти ее — и сам… Понимаете?

— Понимаем, — сказал майор. — Как не понимать! Ну, вот твоя «Молодежная». Куда дальше?

— Сейчас мимо вон того культурно-спортивного комплекса в город, к центру, и дальше…

— Вась, слышал? — обратился Иванов к водителю. — Только через мэрию двигай — там тормознешь.

Водитель оказался уроженцем Красносоветска и знал окрестности как свои пять пальцев. Он попытался выяснить, по какому пути двигаться от города, но Виктор мог ориентироваться только визуально.

Около мэрии, бывшего горкома партии, их ждали два грузовика с омоновцами, а из здания мэрии вдруг вышел — Виктор не поверил своим глазам! — полковник Воронов.

— Видишь, — сказал он, — я же говорил, что встретимся.

— Я могу не найти лагерь, — промямлил Виктор. — Это далеко…

— Будем искать, пока не найдем! — заверил Иванов.

Агапенко на Виктора теперь не обращал внимания, сосредоточив его на Воронове. Они тихо переговаривались сзади. «Волга» миновала город и вырвалась на простор. На расстоянии двигались грузовики.

Воронов несколько раз обращался к Виктору, спрашивая о лагере и его обитателях. Все ответы, видимо, подтверждали его догадки. Во всяком случае, давали большую надежду на успешное завершение операции.

III

Конечно, вероятность того, что Виктор найдет тот лагерь в степи, была ничтожна. Можно было надеяться только на чудо. Как выяснилось, он совершенно не помнил дорогу. Вот уже и виноградники проехали, начались один за другим придорожные поселки… Этого точно не было. Вернулись назад.

Водитель углядел боковую, без указателей, дорогу, сказал, что не знает, куда она ведет. Ехали по ней с полчаса — никаких признаков. Еще свернули, потом еще — все по инициативе водителя. Прошло около четырех часов, блуждали по степи без толку.

— Ну что, Сусанин: три дороги, развилка, — сказал водитель и остановил машину. — Две дороги еле видны, тупиковые… Куда едем?

— Не знаю! Не знаю! — заорал Виктор. — Я не следил за дорогой и камушков не кидал. Что вы так на меня смотрите?! Хотите — расстреливайте, хотите — закопайте здесь живым! Я не знаю. Я не помню дорогу!

— Погоди! — сказал Иванов. — Ты нам живой нужен.

Виктор открыл дверцу и пошел по еле заметной дороге — по двум колеям на иссохшей траве. Он отошел довольно далеко, милиционеры уж подумали, не бегство ли это…

— Сюда! Сюда! — вдруг закричал Виктор.

На земле крест-накрест лежали две дохлые гадюки.

— Гадюки — это их знак. Дьявол в Священном писании называется древним змием. Дьявол, приняв образ змия, явился Адаму и Еве в раю и обольстил их. В этой церкви делают то же самое. Я уверен, что теперь мы на правильном пути. Несомненно… Это их знак, их дорожный знак. Мы найдем их.

Ехали медленно, грузовики — много дальше «Волги». Виктор глядел только вперед и первым заметил знакомые очертания степного лагеря. За несколько сот метров до него проехали мимо еще одного знака: две гадюки лежали параллельно. Воронов махнул рукой из окна машины, и грузовики стали увеличивать скорость. Обогнав «Волгу», они помчались к цели.

Один остановился перед воротами лагеря, другой, обогнув забор, стал напротив — с другой стороны. Из грузовиков посыпались как горох омоновцы.

Но воевать было не с кем. Лагерь оказался пуст. Судя по всему, эвакуация происходила в большой спешке. На земле валялись тут и там алюминиевая посуда, одеяла, одежда. Все, что падало, не подбирали.

Бойцы стояли в оцепенении, а милицейские чины тщательно обыскивали домик за домиком, комнату за комнатой. Ноевы апартаменты были пусты: ни книжки, ни бумажки, ни той знаменитой табуретки, из которой была извлечена жидкость, пахнущая валерьянкой, которую хлебнул Виктор и отключился.

— Странно… — заключил Виктор, когда все собрались под навесом за столом.

— Странно, — подтвердил полковник. — Кто-то предупредил. Кто? — глянул он на Виктора.

— Так быстро… мгновенно… — все еще удивлялся Виктор. — Не знаю. А может, они еще вернутся? Они ведь с работ приезжали только к ночи, а с тех пор как убили Ноя этого лагеря, я не знаю, есть ли у них начальник.

— Кого, ты говоришь, убили? Ноя? Это что — кличка?

— Это должность, — ответил Виктор. — Типа главного… — Он задумался, потом решился сказать: — Я знаю место, где его зарыли.

— Понятно… — произнес полковник. — Покажешь.

Виктор понял, что ему шьют дело.

— Я не участвовал в убийстве, — сказал, словно поклялся, Виктор. — Я в этом не виновен. — А про себя молился: «Прости, Господи! Не знал, что так кончится! Господи, прости!»

Все пошли осматривать скважину.

— Дорогое удовольствие, — сказал Воронов. — В степи — скважина. И с умом сделано. Толковые ребята.

Вечером в лагерь никто не возвратился. Ночь прошла спокойно. Начальство совещалось. Виктор лежал, ничего не предпринимая, положившись на волю Божию. Если надо — и так спасет. А суждено под суд идти — ну что ж, значит, заслужил. Виктор не узнавал себя. Он стал совершенно другим. Он не узнавал ни своих прежних мыслей, ни чувств, ни желаний.

Прежний Виктор умер и устроил себе пышные похороны: за ночь перед его мысленным взором прошли все его близкие, родные и знакомые; с каждым из них он попрощался, простил всех и у каждого попросил прощения. И вот какая интересная история получилась: многие из его прежних знакомых тоже как бы умерли для него. Другие, которых было совсем мало, вдруг проявились по-новому. И в это опасное и неведомое приключение именно их он взял бы с собой. Потому что эти немногие… настоящие, на них можно положиться в любой ситуации, они не продадут и не предадут, не оставят погибать раненого на дороге. Он вдруг затосковал по этим людям, а ведь еще неизвестно, когда он встретится с ними и встретится ли вообще…

Удивительно, что среди настоящих оказалась и его бывшая невеста Оля. Роковое стечение обстоятельств разъединило их, сделало не похожими на самих себя. Все в прошлом… Нужны ли они теперь друг другу? Тем более после Вероники. Виктор старался совсем не думать о ней, потому что, оказывается, он так и не постиг ее сути. Все так запуталось, что и не хотелось ничего распутывать. Вероника была словно с другой планеты, неведомо каким образом занесена на грешную землю. Ей, кажется, нечего было на ней делать. У нее не было корней на этой земле, под утро пришло в голову Виктору. Странное открытие, удивился он сам себе.

Весь следующий день — изнурительно жаркий — Виктора не трогали и как будто не замечали. Был произведен тщательнейший досмотр лагеря, но ничего существенного не обнаружили. Омоновцы не отходили от скважины — обливались ледяной водой из единственного оставшегося ведра. Здоровые ребята, и нервы крепкие, втайне завидовал им Виктор. Много бы дал он сейчас, чтобы вот так, как они, жизнерадостно хохотать.

Еще одна ночь прошла спокойно и без приключений — для оперативников. Виктор после вчерашних своих похорон стал потихоньку воскрешать себя. Но дело двигалось туго. Он никак не мог понять, почему он поверил во всю эту галиматью. Вот ведь сейчас лежит он на той же кровати, что и несколько дней назад, и никаким праведником стать не мечтает. Более того, ему стыдно за всю ту глупость, которую он сотворил. Если бы только глупость! Между двумя посещениями этого лагеря лежала дикая смерть той девушки, имени которой он так и не знает. Господи, что же это было? Неужели так же заморочены все те братья и сестры, которые, как настоящие религиозные фанатики, могут спать на голой земле, питаться одним хлебом, молиться… Стоп, а кому же они молятся? Ведь не тому Богу, которому молятся в русских церквах — открыто…

Они прячутся, придумывают что-то свое, настаивают на каком-то личном опыте, как будто не было опыта поколений, впадают в экстаз. Неужели они молятся… самому сатане? Да, вот откуда это дьявольское выражение лица у Ноя, вот откуда слепой фанатизм и бесчеловечность, которую Виктор принимал в ослеплении за плоды веры. Собственно, бесчеловечность и есть действительный плод их веры, их служения сатане. И сатана их слышит. Это ужасное откровение повергло Виктора в ужас: он вместе с ними участвовал в их шабашах! Виктор чувствовал, что близок к разгадке происшедшего, но ему теперь совершенно необходимо поговорить со знающим человеком… со священником.

Да, но сейчас это вряд ли возможно: Виктор понял, что в ближайшем будущем ему придется говорить только с милиционерами. Зачем полез на рожон — в милицию?! Надо было как-то самому потихоньку распутать дело… И не убили бы его те двое в Новоспасске — они просто пугали его. Сколько раз его могли бы уже убить, но для чего-то хранит его Бог.

Рано утром его разбудил Иванов, изнемогший от жары и усталости походного быта, и велел показать могилу… Это место Виктор мог показать точно…

Омоновцы, вооружившись лопатами, стали раскидывать землю. Вскоре наткнулись на нетронутый пласт. Тела не было.

— Воскрес! — предположил товарищ полковник.

— Они его с собой забрали… — растерянно сказал Виктор, а сам вдруг подумал: а было ли убийство?

Тут Воронов, не сдерживая гнева и не выбирая выражений, задал жару всем: всех заставил немедленно проинспектировать окрестности лагеря на предмет поиска возможной другой могилы. Виктор попытался было убедить его, что у обитателей лагеря не было времени для перепрятывания трупа, но это только распалило руководителя операции.

— Пока не найдем труп — не уедем! — рявкнул он.

Приказ есть приказ — весь наличный состав принялся за его исполнение, пока солнце стояло низко.

В течение получаса нашли две женские могилы. Полковник был удовлетворен.

После того как фотограф запечатлел находки во всех видах, трупы завернули в брезент и закинули в грузовик. Последовал приказ оставить пустой лагерь.

Снова впереди поехала «Волга», а следом за ней два грузовика. Они ехали и ехали по едва заметной колее, но развилки со змеями все не было видно.

— Товарищ полковник, — испуганным голосом доложил водитель, — этой дороги раньше не было. Чертовщина какая-то.

— Поворачивай назад, ищи развилку, — скомандовал полковник. — Без паники!

Водитель развернулся, поехал в противоположную сторону и совсем сбился с пути. От одной колеи отходили другие. Развилки со змеями не было в помине.

Крутились часа полтора.

— Бензин кончается, — сказал водитель. — Будто бес крутит.

— Давай вперед, не сворачивая! Куда-нибудь да выедем! Сейчас вертолет вызову! — Полковник достал из кармана радиотелефон. Но связи не было — помехи.

— Кто может — молитесь, — сказал Виктор. — Помоги, Господи!

Все сразу замолчали. Никого не радовала перспектива провести день в степи под палящим солнцем.

Только через два часа они наткнулись на потерянный знак развилки. От него уже выехали к шоссе без приключений. Метров сто машина проехала по шоссе и остановилась.

IV

К вечеру добрались до Красносоветска. Все были до предела измотаны. Виктора отправили в КПЗ.

— Ничего, парень, скоро все выяснится. Мы ведь о тебе заботимся! Ведь если тебя поймают эти… черти твои, они же тебя освежуют. Понимать должен. Ты же для них кто? Предатель. Так что сиди пока…

Виктор и сидел. Вернее — лежал в одних плавках. Его одежда после похода была мокрая от пота. А в камере стояла страшная духота. Одно хорошо — это была одиночка.

Виктор сколько раз слышал: от сумы и от тюрьмы не зарекайся. Но все как-то мимо сознания пропускал: мол, у других может быть — только не у меня. Ан так и вышло. Это, конечно, весьма печально.

Но существует и другая пословица: не пойман — не вор. Его, Виктора, не поймали — он сам пришел, поэтому не получится у них пришить ему дело.

Утром принесли завтрак, днем — обед. К вечеру пришли двое конвойных в штатском и повели его куда-то. Виктору было все равно куда. Шли садами и огородами — видимо, чтобы не привлекать ничьего внимания.

Около здания городской больницы состоялась новая встреча с полковником. Тот похлопал Виктора по плечу, не скрывая своего хорошего настроения.

— Найденные трупы опознали. Две молодые женщины были в розыске два года. Слушай, неужели они там так два года и прожили? Лагерь оборудован даже раньше. Ты видел, как их убили? — Он вел Виктора по коридорам больницы.

— Нет, не видел, — ответил Виктор. — Я был в лагере только трое или четверо суток. А куда мы идем?

— Предварительное заключение — они умерли от сердечного приступа. Как ты думаешь — почему? — снова спросил полковник, будто и не слышал вопроса Виктора.

— От религиозного экстаза…

— Как это? — удивился полковник.

— Или от безысходности. — Виктор тоже сделал вид, что не слышал, о чем спрашивает полковник. — Или от тяжелой работы. Это уже ненормальные люди, понятно? Это зомби, рабы — я же говорил! Они так преданы своему учению, что готовы умереть за него или убить инакомыслящего — им только внуши! Вы не понимаете, кого вы ищете и кого найдете, если обнаружите…

— Умен ты, я вижу. — Полковник остановился перед дверью главврача. — Мы так подумали: если ты так долго находился у них, может, тебя надо полечить? Ты же сам говоришь, что бесследно это дело не проходит…

— Да скажите уж, что освидетельствовать хотите, — я не обижусь!

— Нет, хотим помочь тебе. — Полковник распахнул дверь.

И Виктор пошел по рукам врачей: сначала сделали экспресс-анализ крови, потом терапевт прослушал сердце, легкие, помял живот, следом осмотрели его отоларинголог, окулист, хирург, еще кто-то.

Виктор расслабленно лежал на застеленной клеенкой кушетке.

— Встаньте, пожалуйста, — услышал он вдруг до боли знакомый голос и не поверил ушам: откуда? Тогда он открыл глаза…

— Кротов! — воскликнул Виктор.

— Тихо, — испугался тот, приложив палец к губам. — Виктор, что вы натворили?

— Что вы тут делаете?

— Меня вызвали из Москвы как специалиста по… неважно. Как невропатолога.

— Неужели? — съязвил Виктор.

— Я не понимаю вашей иронии, дорогой. Но я чувствую, что вы здорово влипли!

— Я сейчас сделаю так, что влипнете и вы! — громко сказал Виктор.

— Виктор, поостерегитесь так говорить. Подобными заявлениями вы только повредите себе. Я поставлю вам плохой диагноз, и вас отправят на лечение. Что вы, в самом деле… Я удивлен! Как вас занесло сюда?

— Вашими молитвами, — презрительно сказал Виктор.

— Я действительно много о вас думал. Вы подавали такие надежды! Ну скажите, что вы натворили?

— Разоблачил секту!

— Скажите пожалуйста! — восхищенно сказал Кротов. — Какой вы молодец! Я всегда — слышите, всегда — верил в вас!

— Сдается мне, что вы из той же самой секты! — презрительно сказал Виктор.

— А мне кажется, что у вас, Виктор, все же нелады с головой! По счастливой случайности я оказался рядом с вами в столь опасный для вас период жизни… Я могу помочь вам. Я просто знаю, что такое попасть в руки так называемого правосудия. Это как минимум сломанная судьба, а как максимум… О! Тут тоже множество возможностей! Я краем уха слышал, что вас вот-вот должны перевести в московскую Бутырку, а там вами займутся специалисты. Вам инкриминируют убийства, посягательство на права и свободу граждан и кое-что еще. Я рискую своей карьерой, разговаривая с вами. Но я уверен, что ничего такого вы не совершали! — патетически-взволнованно закончил Кротов и, понизив голос, добавил: — Я могу помочь вам бежать.

— И что же вы потребуете взамен? — ухватился, пока еще не крепко, Виктор за новую возможность. Тут конечно же есть обман, но нет времени раздумывать, чтобы совсем не потерять эту возможность. — Вы так рискуете…

— Вы помните, Виктор, — ваш коэффициент интеллекта достаточно высок, чтобы правильно оценить всякую ситуацию. Я преклоняюсь перед такими людьми, потому что сыт по горло человеческой тупостью и глупостью. Такие люди, как вы, встречаются чрезвычайно редко — это достояние нации. Милиционеры этого никогда не поймут. Это могу понять только я.

— Вы знали, что я здесь?

— Нет. Это удивительная случайность; я потерял вас из виду и очень, очень рад встрече! Мы тогда не поняли друг друга, но теперь, надеюсь, поймем. Я сделаю для этого все! Я искренне, искренне рад встрече! — Кротов, кажется, даже пустил слезу. — Мы объяснимся, все недоразумения исчезнут. Но только на свободе. В Бутырке я ничего не смогу для вас сделать!

Виктор и верил, и не верил ему: опять та же история! Что же это за человек? Тем временем в комнату вошел еще какой-то врач, стал раскладывать на столе свои инструменты.

Кротов сказал:

— Завтра придется назначить новое обследование.

А глазами показал на окно: мол, согласен бежать?

— Пожалуйста, — развязно ответил Виктор.

Когда Виктора возвращали в камеру, он вдруг заорал и стал упираться:

— Не имеете права! Отпустите! Буду жаловаться! Приведите ко мне адвоката! Отпустите меня — я ни в чем не виноват!

— Пошел! — толкнули его конвоиры.

Виктор заметался внутри, как тигр в клетке. Когда первая волна гнева утихла, Виктор обессиленно сел на нары.

«Господи, на все Твоя воля», — смиренно подумал он и лег. И решил ни о чем не думать: ни о своем положении, ни о Кротове, ни о его удивительном появлении — все равно всего не учтешь и до истины не докопаешься.

— Господи, пусть будет завтра так: если мне надо бежать с Кротовым — пусть удастся этот побег. Если же нужно оставаться под следствием — пусть сразу же ничего не получится с этим побегом! — с детской верой тихо сказал он вслух, чтобы Бог действительно услышал. Потом закрыл глаза и сразу же заснул.

— На выход!

Утром железная дверь открылась.

— Свобода? — игриво спросил Виктор у конвоира.

— Угу, фабрика такая есть, — усмехнулся тот. — Молчать!

Виктора вновь привели в больницу, где его опять ждал полковник. Тот чем-то был сильно озабочен и, введя его в знакомый кабинет главврача, велел дожидаться.

«Если б ты только знал, чего заставляешь дожидаться, — усмехнулся Виктор, — не был бы так самодоволен и уверен в себе. О звездочке новой уже думаешь? Не будет тебе звездочки!»

По-деловому в кабинет вошел Кротов, поздоровался с главврачом, кивнул Виктору, зашел в соседнюю комнату и крикнул:

— Гамаюнов, зайдите!

— Иди — и без глупостей! — строго сказал ему главврач.

Виктор пристально посмотрел на него, как бы прощаясь и давая шанс понять, что он сейчас убежит и ему, главврачу, придется отвечать… Но главврач бы уверен, что никуда Виктор не денется. Значит, он освободил себя от всякой моральной ответственности за побег. Уплыла золотая рыбка — только хвостом вильнула!

Виктор зашел в комнату к Кротову. Тот четко и негромко изложил план побега: сейчас он его осмотрит, потом его выведут на крыльцо больницы. У него будет не более трех минут, чтобы впрыгнуть в стоящий серый «жигуль» 24–42: задняя левая дверца будет открыта.

Именно так и было разыграно действие — как по нотам. «Жигуль» рванул с места и сразу же завернул за угол больницы, прямо на глазах конвоиров исчезнув из виду. Следующий маневр «жигуля» был гениален. Он не стал уходить от погони, а, миновав перекресток, на следующей же улице въехал в раскрытые ворота. Ворота закрылись, машина въехала в гараж.

Только спустя несколько минут мимо промчалась милицейская машина с сиреной. Но уж теперь она понеслась искать ветра в поле…

— Слава Тебе, Господи! — выдохнул Виктор, собираясь поблагодарить и водителя.

— Моисей помог тебе, запомни! — безразлично ответил водитель. — Теперь иди в дом. Моя миссия закончена…

Виктор осторожно выбрался наружу — через дверь в воротах гаража. На пороге дома стояла Вероника.

— Сюда, сюда, быстрее, — звала она его.

Виктор кинулся ей навстречу и заключил в объятья.

— Вероника, чудо мое… Чудо! Откуда ты?

— Идем в дом, все в доме, — не отрывалась она от него.

Так, обнявшись, они и вошли внутрь. Внутри — ничего особенного: обычный провинциальный интерьер. Стол посредине, телевизор, огромный старый шкаф и диван… Вот к нему-то и повел Виктор Веронику.

— Хочу тебя, чудо! Какая ты красивая… — целовал он ее.

— Погоди, не надо! У нас мало времени…

— Это ты спасла меня, милая? Люблю тебя… — не выпускал ее из своих объятий Виктор и уже повалил на диван.

Ей трудно было бороться с ним, потому что хотелось того же, что и ему. Виктор чувствовал это и был настойчив.

— Мы не одни, нельзя! — все-таки смогла оттолкнуть его Вероника. — Потом… Сначала давай о деле.

Виктор отсел от нее на другой конец дивана. Она оправила платье, подобрала волосы у зеркала — специально медленно, чтобы дать возможность ему остыть.

— Ну вот, все. — Вероника села напротив него на стул. — Мы должны серьезно поговорить… Мы в ловушке.

— Выберемся! Главное, ты опять со мной, — ответил он, все еще не глядя на нее.

— Ты не понимаешь! Нужно окончательно решать: или ты с ними, или тебе конец! — с надрывом сказала она.

— Ни то ни другое. Мы сейчас встанем и выйдем из этого дома, и никто не посмеет нам помешать. Я люблю тебя, — заявил он.

— Нет, ты ничего не понимаешь… — заплакала Вероника. — От них никуда невозможно скрыться. Они спасают тебя, чтобы потом еще больше погубить.

— Кто — они?! — закричал Виктор. — Ты что — тоже в этой шайке?!

— Не кричи, прошу тебя, — плакала она. — Я должна уговорить тебя, или… или мы больше никогда не увидимся.

— А если уговоришь? — исподлобья спросил Виктор.

— Тогда у нас будут безопасность, деньги, работа.

— Работа на погибель невинных душ… — произнес Виктор. — Я знаю их работу. Нет. Ни за что. Никогда.

— Ты слишком много знаешь — они уничтожат тебя. Если согласишься, у тебя будет все. Ты им нравишься. Они говорят, что у тебя хорошие мозги и уникальная способность выходить из любой ситуации. Они говорят, что ты умный, по-настоящему умный человек… И ты никогда не займешь достойного своему уму положения. Только они могут тебе в этом помочь, — с жаром говорила Вероника.

— Да, я умный, я все понял про них… — усмехнулся Виктор. — А ты? Что тебя с ними связывает? Ты уже согласилась?

— Это ты меня втравил во все это! — крикнула она.

— Я?

— Ты! Ты все прекрасно знал… А теперь я влипла!

— Что я знал? Куда я тебя втравил?

— Я беременна! — сообщила она с вызовом.

— От кого? — схватил ее за руку Виктор и привлек к себе на диван. — От кого ты беременна?

— От тебя!

— Это же здорово! Надеюсь, у тебя хватит ума не делать аборт, а?

— Нет, я не сделаю… Я продам ребенка.

— Что? — не понял Виктор. — Продашь? Ты чокнулась?

— За большие деньги. Это ходовой товар.

Виктор залепил ей пощечину.

— Стерва! Как же ты до этого дошла… Я собственными руками задушу тебя, гадина. — Он вцепился ей в шею, но руки не слушались, тряслись. — Скажи, что ты пошутила. Вероника, скажи…

— Другого выхода теперь нет.

— Я найду выход. Ты любишь меня? — заглянул ей в глаза Виктор, но увидел там пустоту, космическую пустоту…

— При чем здесь это! — вскрикнула она. — У нас есть шанс жить вместе, если ты не будешь таким идиотом, понимаешь?

— Понимаю, понимаю, — попытался успокоить ее Виктор. — Тебе ведь нельзя волноваться теперь?

— Нельзя! Потому что мой ребенок дорого стоит. Чем красивее и здоровее он будет, тем дороже он будет стоить, — спокойно сказала Вероника.

— Ты вообще здорова? Ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь? Это, в конце концов, и мой ребенок… Как ты можешь его продать? — осторожно говорил Виктор.

— Я заключила договор. У меня нет другого выхода.

— Хорошо. После того как ты его продашь, что ты собираешься делать? — снова заглянул ей в глаза Виктор и увидел потепление.

— Мы можем пожениться. И завести своих детей…

— Которых не будем продавать… — подсказал Виктор.

— Да. Я больше не буду заключать таких договоров.

— И сколько же, интересно, ты получишь за этого ребенка?

— Не знаю. Я поднимаю цену. Сначала… В самом начале, еще в том городе, где я жила, они вскружили мне голову, что я, такая красивая, должна рожать для спасения нации красивых детей и отдавать их движению, чтобы оно воспитывало их как следует… За это мне обещали полное материальное обеспечение. Они указали мне, что я должна забеременеть от тебя, а потом я кое-что поняла в их движении и стала требовать деньги. Я случайно узнала, что ребенок вовсе не для движения, а для богатых семей в Америке. Они хотят усыновить его — понимаешь? Он попадет в хорошие руки. Ему там будет лучше. Ну что ты молчишь? — Она стала трясти его за руку. — Мне дадут приличные деньги… Нам надолго хватит!

— Стерва! — Виктор дал ей пощечину.

— Я стерва? — вдруг возмутилась она, и лицо ее стало злое. — А ты кто? Сколько тебе заплатили, чтобы… осеменить меня? Ты же сам им продался! Или ты веришь в их галиматью?

Рука Виктора потянулась еще ударить, избить ее, уничтожить: как она посмела сказать, что он продался! Это клевета, она себя хочет выгородить. Он бы избил ее до смерти, если б вдруг сам не почувствовал укор совести: он тоже не без греха. Но, во всяком случае, наглая ложь, что ему заплатили за это… Он действительно был влюблен в нее и сейчас попытался посмотреть на Веронику теми влюбленными глазами. Но ничего не получалось: перед ним сидел чужой человек. Чужой, но скованный с ним одной цепью. Виктор немедленно порвал бы эту цепь, если б не ребенок.

— Послушай, а ты не врешь про ребенка? — спросил он.

— А как ты думаешь? — усмехнулась она. — Ты трахался со мной почти три недели и не предохранялся…

— Я надеялся, что ты сама… — пожал плечами Виктор.

— Сама! — передразнила она. — Я сама, а ты тут ни при чем? Что же теперь руками машешь? Да ты по уши в дерьме! Я, рискуя жизнью, упросила их привести к тебе… там, на кладбище. Они решили уже убрать тебя, но я уговорила.

— Ты уговорила? — удивился Виктор. — Значит, они считаются с тобой? Чем же ты так угодила?

— Тем же, чем и ты…

— Не понимаю! — ждал разъяснений Виктор.

— Ты же подписал договор… своей кровью!

— Это чушь! Я не верю в этот договор! Мало ли что можно подписать с запудренными мозгами!

— Это не важно, какие мозги. Главное — подписал, теперь ты в их власти. Существуют только два выхода: смерть или быть с ними заодно.

— Смерть! — воскликнул Виктор. — Я выбираю смерть, только не с ними!

— А я еще хочу жить — ясно? — огрызнулась она. — И я буду с ними. Я лично ничего плохого не делаю. Я рожу ребенка, и мне для этого создали великолепные условия!

— Дура! Они не отстанут от тебя! Ты вырастишь одного, потом заставят растить другого, третьего, — убеждал Виктор. — И всех детей будут продавать.

— Ну что ж, значит, у меня такая судьба. Это я раньше жаловалась, какая несчастная у меня жизнь, теперь не жалуюсь. И благодарю их, что они вытянули меня со дна. Знаешь, где они нашли меня? В больнице… Я сделала аборт, и мать узнала. Она сказала мне, что не пустит меня на порог. И все отвернулись от меня. Это долгая история. Я должна была погибнуть, но они вытащили меня!

— Но я не отвернулся от тебя, Вероника! Да, мы оба сделали ошибку, но теперь ее надо исправлять! Тем более ребенок…

— С ребенком решено, — сухо ответила она. — Я обещала им. Если ты не хочешь быть с ними — твое право.

— Ты даже представить себе не можешь, что они творят! — еще и еще уговаривал Виктор. — Я видел такое…

— Ты не только видел, но и сам творил, — сказала она насмешливо. — На моих глазах.

— Про «осеменение» я уже слышал. Что еще? — вспыхнул Виктор.

— Еще? Беата, эта старая карга, — усмехнулась Вероника.

— Какая Беата?

— С которой ты провел ночь на вилле. Ты принес нашему движению тысячу баксов. Жалко, что тебе не понравилось это занятие!

— Какое занятие? — Виктор пытался откреститься от прошлого греха — по крайней мере, скрыть его от Вероники. Она не могла о нем знать, хотя…

— Занятие очень прибыльное! Удовлетворять старушек, богатеньких одиноких старушек. Ты тогда не захотел, чтобы она переписала свои сокровища на твое имя, — и был дурак. Все равно ведь нашли мальчика… — едко улыбнулась Вероника.

— Что ты несешь! Что ты несешь, мерзавка! — Виктор был вне себя от ярости. — Значит, ты все знала и легла со мной в постель?!

Виктор толкнул ее, и Вероника вместе со стулом упала.

— Да, мне сказали, что ты настоящий половой гигант! — не плакала она, а издевалась.

— Тварь! Мерзкая тварь! — Он хотел пнуть ее, но вместо этого закричал: — Я сейчас, сейчас устрою тебе аборт, тварь!

— Вот твоя любовь! — Она разлеглась на полу, раздвинув ноги. — Я готова. Делай!

Виктор был потрясен ее цинизмом. Цинизм в таком красивом, совершенном теле… Мир перевернулся, он даже представить не мог, что такое бывает в жизни. Он не знал, как реагировать на подобный цинизм.

— Ты и в самом деле подписала договор с дьяволом…

Он отходил от нее все дальше и дальше.

— Нет. Только с движением. Для дьявола я слишком труслива. А ты не использовал свой шанс! Ты — отработанный материал, тебе незачем больше жить.

Виктор до последнего мгновения надеялся, что она разыгрывает его, зло шутит, бьется в тихой истерике от безысходности, но когда дело дошло до последней фразы… Такую фразу и в таком человеконенавистническом тоне мог сказать только Ной. Стало быть, он, Ной, и Вероника — одного поля ягода, лидеры одного и того же движения… В последнем варианте оно называлось «церковь Апокалипсиса».

— Значит, ты подписала мне смертный приговор?

— Ты сам это сделал. Я предлагала тебе выбор. Прощай!

Глава восьмая

ЭЛИКСИР ЖИЗНИ

I

Перемахнув через забор, Виктор бежал по улицам Красносоветска, сам не зная куда. Он понимал, что за ним охотятся: разыскивает милиция, приговорила к смерти церковь Апокалипсиса. Когда он выдохся, рухнул на газон в каком-то сквере. Надо было убежать из милиции, чтобы такое узнать… Лучше бы он отмотал любой срок, чем… Надо было убить ее, убить на месте… Может, вернуться, может, он чего-то не понял?.. Мысли перебивали друг друга, противоречили сами себе, сердце колотилось, разум отказывался понимать происходящее. Почему он не спросил про Ольгу — может, Вероника знает о ней что-нибудь… Правда ли, что Вероника беременна? Виктор, сам не замечая того, жевал траву, земля скрипела на зубах. Мрак… Ни одному их слову нельзя верить.

— Бежим скорее, пятнадцать минут осталось — может, успеем, — услышал он вдруг взволнованный девичий голос недалеко от себя.

— Все равно не успеем на эту электричку, — возражал другой.

— Но эта последняя!

Виктор поднялся с травы и воскликнул:

— Бежим, успеем!

Благодаря утроенным усилиям добежали до вокзала быстро. На перроне толпился народ. Виктор зорко оглядывался по сторонам. Девушкам было лестно внимание такого клевого парня, они хохотали, болтали без умолку.

— А куда едем? — спросил Виктор.

— В Новоспасск! — с удовольствием сообщили девушки. — Можем захватить с собой!

— О! Это то, что нужно! — обрадовался Виктор.

— Что, жена выгнала?

— Ага! Даже две. Сначала одна, потом вторая!

— Тю! — захохотали обе. — Мы подберем! Нас тоже двое…

— А родители не заругают? За совращение совершеннолетнего?

— Не! — не переставали смеяться девушки. — Им все равно! А мы дома всегда ночуем.

Тут подошла электричка. Какая удача — противники потеряли его из виду, а в Новоспасске он как-нибудь перебьется у той старушки дворничихи.

За полтора часа девушки извели Виктора своей несмолкаемой болтовней. Они выболтали все, вплоть до жалобы на классную, которая запрещает ходить в школу в коротких юбках.

— Но мы знаешь как решили с ней бороться? — спросили они.

— Как?

— Мы сделаем такие вот длинные юбки — прямо до пола. Будем ходить, спотыкаться и падать — представляешь? Посмотрим, как она запоет. Все будут спотыкаться и падать прямо перед ней!

— Класс! — оценил Виктор. — Вы лучше вообще без юбок ходите!

— Как это? — не поняли подружки.

— Молча, — ответил Виктор. — Что смотрите. Молча не надели и…

— Да ну тебя! А еще знаешь что можно сделать? К нам такая приезжает… провидица Ольга! Да, а че ты удивляешься? Вот объявление в газете местной. — Одна из подружек достала из сумочки свернутую газету и стала читать. — «Посетив уникальные по силе воздействия и эффективности встречи, вы узнаете, как повысить умственную и физическую работоспособность и половую активность…» — Девушки усмехнулись в кулачок. — Ну там дальше неинтересно… А вот: «полностью избавиться от порчи и сглаза, узнать свое будущее, избавиться от одиночества, восстановить семью». Представляешь? Мы пойдем — это к тому же бесплатно.

— Слушайте, ну и дуры же вы набитые! — остановил Виктор подружек. — Чем у вас только голова забита!

— А ты че — не веришь в экстрасенсов? Провидица — это ведь экстрасенс? — спросили они.

— Башками своими подумайте: как можно навсегда избавиться или приобрести, а? А если вы навсегда приобретете СПИД — вы не захотите от него навсегда избавиться? — Виктор постучал кулаком сначала по лбу одной, потом другой подружки. — И кто даст гарантию, что вы узнали истинное будущее, а? А вдруг эта провидица ошибется, а вы поверите и окончательно сломаете свою судьбу? К кому тогда претензии? Только к себе! И вообще, я вам по секрету скажу… — Он наклонился к ним и понизил голос: — Нет никакой гарантии ни в чем — только в настоящей минуте. Я могу точно сказать, что сижу с вами в электричке и выметаю мусор из вашей головы. Что будет через минуту — я не знаю, и никто не знает, ясно?

— Через час мы выйдем в Новоспасске и отведем тебя к нам домой — переночуешь, а потом поедешь домой, с женой мириться, — серьезно ответила одна.

— И мы вовсе не собирались тебя соблазнять, — усмехнулась вторая. — Тоже мне — вообразил о себе. Все ходят к экстрасенсам, а ему, видишь ли, не нравится. От жизни отстал. Ты вообще уже старый — какое у тебя будущее!

— Значит, старшие для вас не авторитет? — спросил Виктор.

— Не-а! Отжили свое, сморчки трухлявые, и другим жить мешают. Мы вот че в Красносоветск ездили… Подружка у нас одна была, на пять лет старше. Такая красивая, стройненькая — все хотела в модели пойти, а мать не разрешала. Ну и что? Она назло ей пошла в какую-то церковь… апо…аполипса какого-то… и пропала — даже записки не оставила. Знаешь, в Красносоветске шесть человек пропали. Родители теперь волосы рвут, а милиция найти их не может. А Надьке этой мать все время говорила, что модели все проститутки, а сейчас орет: лучше б проституткой была, но живая. Чует, говорит, мое сердце, что убили ее. Представляешь? Нам ее так жалко. Надька нас тоже звала с собой, но мы хотели этой провидицы дождаться, чтобы она про будущее рассказала, — а ты говоришь!

— Значит, Надежда… — еле выговорил Виктор и в памяти всплыла та убитая красивая девушка. Несомненно, это была она, Надя.

— Ты че, знал ее? Парни вообще от нее прямо с ума сходили, наперебой жениться предлагали — теперь все локти кусают. А она вообще нам всегда говорила, что ни за одного здесь не выйдет. А модели себе знаешь каких мужей находят! Она бы запросто нашла. Ты че, заснул? — потеребила его вторая подружка.

— Послушайте… Я расскажу, где ее могила… Я видел, как ее зарывали…

— Да ты что!

— Ну ладно, девочки, пошутили и забыли, — махнул рукой Виктор и отвернулся к окну, задумался; забыл, где, с кем он, какая у него цель. Болтается по жизни, как собака бездомная. Так хочется домой — к матери, к сестрам, к родным и знакомым. Сейчас бы все отдал, чтобы оказаться вновь в своей квартире и чтобы все забыть…

— Эй, чудик! — трясли его за плечи подружки. — Мы верим тебе, не думай! Мы просто сразу испугались. А тетка Нина сегодня только говорила: чует мое сердце, что нет ее в живых и никогда не узнаю, где ее могила. Если хочешь, мы не пойдем ни к какой провидице — это тетка Нина просила… узнать, что с Надькой.

Виктор не поворачивался к ним — не хотел, чтобы подружки видели, что в глазах у него стоят слезы.

— Ты только скажи — мы все сделаем, как скажешь!

— Вы знаете здесь где-то заброшенное кладбище с разрушенной церковью? Километров пятьдесят отсюда, а может, сто.

Подружки удивленно переглянулись, стали обсуждать, где бы это могло быть.

— Ты скажи еще какие-нибудь приметы, — потребовали они.

И Виктор стал вспоминать все детали, просил хорошо запомнить. Подружки обещали. Потом он рассказал, как найти место, где он похоронил Надежду.

— Между двух могил в ограде. Запомните: Клименко и Кошеваровы — там хорошо видно. А между ними она…

— Кошеваровы? — удивились подружки. — Так у Надьки тоже фамилия была Кошеварова. Я вспомнила! — закричала одна. — Она говорила, что на том заброшенном кладбище дед с бабкой ее похоронены.

— Вот и свиделись они с внучкой, — усмехнулся горько Виктор.

Подружки разом с обеих сторон прислонились к Виктору и заплакали у него на плечах. Утешать их не было ни сил, ни слов — он только дал им время выплакаться. Когда объявили, что электричка прибывает в конечный пункт — Новоспасск, Виктор сказал:

— И последнее. Хорошо запомните: полковник Воронов из ФСБ. Завтра же вы должны вернуться в Красносоветск, обратиться в милицию и попросить, чтобы они связались с Вороновым. Расскажете все ему про кладбище и про меня, Виктора, — он поймет… Скажете, что так было лучше для всех, чтобы я сам занялся поисками… Милиция пусть ищет в доме при заброшенном кладбище. Запомнили?

— Запомнили. Воронов. А Надькину фамилию мы знаем.

— А теперь вот что… — сказал Виктор, глядя в окно. Электричка тормозила у высокой платформы. — Ага… Внимательно смотрите вот на этого человека. Запомните его: кличка — Ной, опишите его полковнику. А сейчас брысь отсюда, чтобы ни слуху ни духу. Вы меня не знаете. Что бы ни происходило на платформе, ни во что не вмешивайтесь — только запоминайте, расскажете в милиции.

— Тебя убьют! — заскулили подружки.

— Брысь, говорят! Еще встретимся, — попытался улыбнуться он.

В электричке уже распахнулись двери, пассажиры вышли и рассеялись в вокзальном пространстве. Подружки прямо с платформы прыгнули на свободный путь и стремглав бросились в заросли акации. Виктор видел, что они оттуда наблюдают за происходящим.

— Я рад встрече с тобой, брат, — как всегда спокойно, сказал Ной. — У тебя, надеюсь, все в порядке?

— Слава Богу, — кивнул Виктор и внезапно понял: если он хоть на секунду выкажет свой страх, тогда пропал — окончательно и бесповоротно. — Я не могу без вас. Я хочу стать настоящим праведником.

Ной слегка смутился — видимо, не ожидал такого поворота.

— Ну что ж! Это делает тебе честь… Пойдем! — кивнул он.

Они спустились с высокой платформы, и тут, как призраки ночи, из-за деревьев вышли братья… Их было трое или четверо, все в черной одежде. Кажется, это были те, кто присутствовал на шабаше на заброшенном кладбище. Но Виктор уже знал, что устрашают они лишь пугливых. Сильных духом тронуть — не в их власти.

Пан или пропал, решил Виктор и под охраной чернорубашечников направился к привокзальной площади. Если пан — то будем считать их почетным эскортом для сопровождения важного официального лица, усмехнулся Виктор. Ну а если пропал — пусть отдадут воинские почести при погребении заслуженного воина — борца за победу добра над злом в одном, отдельно взятом, районе земного шара.

— А я смогу носить такую же форму? — прикинулся Виктор.

— Саван тебе больше подойдет, — невозмутимо ответил Ной.

— Но это еще как знать, — усмехнулся Виктор. Краем глаза он заметил, что подружки, как заправские пинкертоны, с безопасного расстояния наблюдают за происходящим.

II

Все это уже было: таинственность, мистика, неизвестность в самых обычных проявлениях человеческой жизни. Раньше подобное завораживало Виктора, теперь откровенно раздражало. Ему стоило огромных усилий не послать куда подальше Ноя, этого надутого, самодовольного индюка, паразитирующего на придуманном духовном учении. Он так вошел в роль, что никогда уже, наверное, из нее не выйдет. Эта роль стала его натурой… Вот о чем думал Виктор, пока его куда-то везли.

Виктор позволил себе совершенно расслабиться.

— А куда делся тот лагерь в степи? Неужели все вознеслись?

— Моисей повелел оставить то место, оскверненное убийством, — отвечал Ной.

— Мудрое решение, — согласился Виктор. — А сколько спасающихся мы имеем на сегодняшний день? Я имею в виду — призванных трудиться в поте лица своего на благо нашей церкви?

— Число их катастрофически падает… Моисей недоволен. Он настолько недоволен, что грозит жестокими наказаниями! Ты — главная причина катастрофы!

Ной взглянул в лицо Виктору.

Ничего хорошего эта фраза не предвещала. Ною нравилось играть в такие игры: удав, парализующий своим взглядом кролика.

Виктор сидел на заднем сиденье стремительно мчащейся в неизвестность машины, зажатый с двух сторон братьями-чернорубашечниками. Ной сидел впереди.

— Я знаю, как предотвратить катастрофу! — сказал Виктор.

Почетный эскорт понимающе переглянулся: блефует…

Ной усмехнулся.

— Говори, брат Иосиф!

— Нет, только самому главному.

— Я самый главный, — повернулся Ной к Виктору.

— Нет, не ты.

Ной удивленно посмотрел на него. Злоба и пренебрежение отпечатались на лице вице-праведника.

— Ты предал дело нашей церкви. Я могу тебя немедленно отправить к праотцам, но пусть состоится суд над предателем — чтобы другим неповадно было, — бесстрастно сказал Ной.

— Ты не сможешь этого сделать. Помолись, брат Ной, — и Моисей ответит тебе, что я знаю то, что вам неизвестно… — бесстрашно произнес Виктор. — Моисей назвал меня победителем. Он очень мудрый человек…

— Человек? — воскликнул протестующе Ной. — Моисей — ветхозаветный праведник, почти бог. Мало того что ты предал — ты еще и кощунствуешь!

— Я верю тому, что написано в Библии. Но я говорю о человеке, который возглавляет нашу церковь, которому мы молимся…

Ной заерзал на переднем сиденье — всего несколько секунд был вне себя, но Виктору было достаточно, чтобы понять: бьет именно в ту точку.

— Это твое кощунство в сотни раз хуже любого предательства, — наконец произнес он. — Тысячи самых жестоких казней не смоют его.

— Я знаю, что Моисей меня любит и уважает, — продолжал юродствовать Виктор. — Он даже помог мне бежать из адских недр, я имею в виду — из милиции. Я бесконечно благодарен ему за все, за все, что он для меня сделал. И только ему я расскажу, как предотвратить надвигающуюся катастрофу.

— Останови! — приказал Ной водителю-чернорубашечнику.

Машина остановилась.

— Я прошу тебя, брат Ной: не делай необдуманных поступков — Моисей не простит тебе этого, — как можно спокойней сказал Виктор, хотя понимал, что надежды почти нет.

— Выведите его! — приказал Ной охране.

Дверца распахнулась, и ребята в черных рубашках повели Виктора в лесок при обочине. Лесок был жидковат, но, во всяком случае, они выехали из степной зоны. Теперь они были гораздо севернее, — в лесостепи.

— Скажите брату Ною, что он очень пожалеет о содеянном.

Виктор все еще держался спокойно. Он шел впереди, за ним следовали чернорубашечники. И что они могли сейчас сотворить с ним — одному Богу известно.

— Стой! — крикнул Ной. — Говори!

— Нет, только главному.

— Последний раз предлагаю!

— Нет.

Несколько мгновений все молчали.

— Отбой! — наконец крикнул Ной. — Возвращаемся!

Ноги у Виктора подкосились, и он стал падать. Чернорубашечники втащили его в автомобиль. Потом Виктору завязали глаза по специальному знаку Ноя. Тот приказал водителю:

— На запасной!

«Неужели на аэродром? — удивился Виктор. — Надо же — все схвачено! Вот куда идут денежки несчастных облапошенных. Столь искусно раздуваемая ненависть к родителям-упырям, зачавшим детей в грехе, имеет, оказывается, вполне материальное обоснование. Сначала возбудить ненависть, а потом приказать тащить из дома ненавистных родителей все, что поценнее. Так было и с Ольгой, так же — с Майей, Олиной подружкой. Почерк один и тот же. Если на улице кто-то к тебе подойдет и скажет: давай родительские деньги — ты, пожалуй, заявишь в милицию. А здесь, в этой чертовой церкви, говорят то же самое — и люди с удовольствием подчиняются. Ты сам, идиот, поверил. Почему? Ты поверил, потому что возгордился, — подписал сам себе приговор Виктор. — По гордыне же и понесло тебя в праведники. Так потихоньку становился все праведнее и праведнее, глядь — уже и к самому главному праведнику везут. Вот теперь, Витя, победитель дорогой, спасай себя, чтобы неповадно было спасать других…»

Машина резко затормозила. Ной с кем-то начал говорить на неизвестном Виктору языке. Виктора вытащили из машины — сразу обдало воздушной волной — и забросили внутрь вертолета. Видимо, не все из почетного эскорта были взяты в воздушное путешествие. Когда взлетели, Ной крикнул в ухо Виктору:

— Где-нибудь ты все равно споткнешься!

— Наверняка, — подтвердил Виктор. — Это болезнь роста, брат… Ты сердишься на меня и потерял спокойствие. Это вредит нашему делу. Запомни, брат Ной: ты сделал для меня очень много — и я никогда не перейду тебе дорогу. Ты самый настоящий праведник. Но, может, и я когда-нибудь им стану. Я не спешу.

— Ты спешишь… На тот свет, — произнес в ответ Ной.

Кончается когда-нибудь самая длинная дорога на земле, а о короткой и говорить не стоит — особенно если по воздуху да напрямик. «Наверно, километров двести, — прикидывал Виктор. — И что же, не могли они меня по земле довезти? Нет… тут дело в другом — в недоступности местности». Виктор был уверен, что прав. Как жалко, что глаза завязаны…

Ему развязали их только после того, как вертолет приземлился. Виктор спрыгнул на землю и сразу определил, что местность очень похожа на ту, где располагался первый лагерь, — на горе Вирох. Такое же плато, смешанный лес, мощные деревья загораживают горизонт. И если не знать — ни за что не догадаешься, что ты на горе, на самой ее вершине. Виктор тоже было засомневался, но оглянулся на вертолет и отогнал сомнения… Только все равно он не знает, где гора эта расположена. Вертолет, приземлившийся на поляне, уже превратился в стрекозу — так далеко увели от него Виктора чернорубашечники. Ной скрылся за поворотом впереди. Побежал докладываться — понял Виктор. Кому? Кротову, Моисею, главному праведнику? Все же не верилось, что всем этим адом заправляет Кротов. У него и ума на это не хватит. Но вполне возможно, именно он встретит его, Виктора, как всегда, с распростертыми объятиями, а сам в это время начнет плести новую паутину! Господи, что же делать? От одного воспоминания о Кротове у Виктора гнев поднялся со дна души — так бы и задушил его сейчас, эту гадину с интеллигентными манерами…

Виктор был так поглощен мыслями, что громко спросил:

— Кто ты?

— Что ты сказал? — обернулся чернорубашечник, шедший впереди.

— Свихнулся, блаженный, — рассудил задний. — Шеф сейчас лечить будет…

III

Деревья расступились, и, как на переводной картинке, появился домик… Этажа три. Подобные дома показывают по телевизору в качестве рекламы дорогого отдыха в Швейцарских Альпах. Этот дом, так же как в рекламе, стоял на возвышении: впереди — лужайка, сзади — лес. Стандартная красота. Недалеко от дома высились две цистерны для воды.

Дальше все было совершенно неинтересно. В лифте они поднялись на третий этаж, прошли по коридору в конец дома и остановились перед закрытой дверью. Чернорубашечник нажал на едва заметный выступ в стене, и дверь открылась. Виктор думал, что это — резиденция, но очутился в некоем однокомнатном гостиничном номере с маленькой кухонькой и санузлом, но без окон.

И здесь Виктор провел несколько дней. Холодильник был набит продуктами.

Получилось так, что он ускорил встречу с главным праведником. Однажды под вечер он стал тщательно обследовать свою квартирку, буквально сантиметр за сантиметром. Дело требовало времени, и с утра он продолжил. К полудню Виктор обнаружил портативную телекамеру, прикрепленную в незаметном на первый взгляд месте — под декоративной полкой с книгами. На полке, кстати, стояла и Библия. Став обладателем секрета, Виктор сел на кровать, раздумывая, что делать дальше. И придумал.

Он замазал объектив густой сметаной, подумав удовлетворенно про себя о том, что дорогая аппаратура несомненно нуждается в усиленном калорийном питании.

Через полчаса за Виктором пришли: бесшумно открылась дверь, и на пороге появился Ной. Выражение лица у него было самое благорасположенное, но Виктор уже давно перестал доверять ему. Однако ничего другого не оставалось, как только принимать их правила игры, и он тоже натянул на лицо довольную улыбку.

— Твои молитвы услышаны. Моисей принял твою жертву, — сказал Ной. — Он повелел тебе сосредоточиться и рассказать обо всем, о чем надо рассказать в интересах нашего дела.

— Я готов, — ответил Виктор, хотя слово «жертва» его смутило.

Они пошли коридорами, поглощавшими всякий звук — как в безвоздушном пространстве. Ной шел впереди, Виктор за ним. Ной объявил:

— Сегодня ты будешь присутствовать на заседании высшего совета. Если тебе надо будет говорить, тебя спросят. Все остальное время тебе запрещается разговаривать. Некорректное поведение строго наказывается.

Ной легонько толкнул пальцами массивную дверь, и она, как в сказке, сама собой раскрылась. Внутри было нечто похожее на университетскую аудиторию: внизу кафедра с преподавателем, а по окружности уходящие вверх места для слушателей. Несколько человек сидели спиной к дверям, устремив взгляд на лектора внизу. Лектор стоял спиной к слушателям и говорил очень знакомым голосом…

Виктор сел рядом с Ноем на одну из скамеек и стал слушать. За все время лектор так и не повернулся лицом к аудитории. Он говорил голосом Кротова:

— Наконец-то нам удалось создать самый настоящий эликсир жизни, над которым в течение веков трудились философы, алхимики, ученые. Этот напиток мы получили из рук самого Бога. Начав его пить, невозможно остановиться. Этим напитком мы спасем народ. Мы будем продавать его повсюду, а вырученные деньги будем отдавать нашей церкви. Люди не смогут обходиться без напитков, они станут тратить на них колоссальные деньги. Мы скажем им, что они могут внести свой вклад в спасение нации, если выберут наш эликсир жизни. Для начала вы приходите в дом и даете бесплатно хозяйке три бутылки. Наш эликсир имеет очень приятный вкус. Хозяйка непременно даст попробовать детям и мужу, а потом своим соседям. Новость распространится сама собой. В этот ответственный момент наши люди, агенты эликсира, должны будут созвать, каждый применяясь к сложившимся обстоятельствам, своих подопечных и объяснить еще раз, какую силу имеет эликсир. При этом крайне важно рассказать о своей собственной судьбе. Каждый агент обязан донести до слушателей, какое важное сейчас время — время кардинальных перемен. Ради работы на эти перемены каждый агент бросил мужа или жену, детей, матерей — и вот продает этот чудесный эликсир жизни.

Людям надо объяснить, что мы продаем этот напиток, чтобы получить деньги на наши проекты. Вы должны знать, что наш напиток — ячменный, поэтому способствует быстрому приращению тканей, и человек постоянно испытывает голод, так что ему приходится больше есть. Но мы не будем об этом рассказывать, потому что на этом голоде будет построена следующая наша акция. В наших лабораториях близится к завершению работа над новым белковым продуктом, который условно назван «Антеридий-2». Как вам известно, антеридий — это мужской половой орган мхов, папоротников и хвощей, в нем вся сила живого. Мы забросаем планету «Антеридием»!

Аудитория слушала не шелохнувшись — видимо, все были предупреждены о том, что некорректное поведение наказывается.

«Сумасшедшие, — не один раз сказал про себя Виктор, — их место в психбольнице, а они разгуливают на свободе… Сколько же этих сумасшедших!» — поразился он и на время потерял нить повествования лектора. Включился, когда лектор сменил тему.

— …Наши агенты будут ездить на транспорте церкви и должны объехать всю страну, начиная с небольших провинциальных городов. План таких поездок уже разработан, и каждый получит его. В последнее время оскудел поток от наших сборщиков. Эта ситуация требует особого рассмотрения. Вы прекрасно знаете, что сбор средств — это форма медитации, это возможность встретиться с живым Богом. Верховный совет церкви выдвинул новый девиз: повысить для каждой из команд сборщиков сумму сбора до тысячи долларов ежемесячно. Мы проверили — это реальная цифра, просто наши сборщики обленились либо не до конца прониклись идеями спасения в нашей церкви. Верховный совет призвал всех обратить на это особое внимание. Иначе… вы не оправдываете звания настоящих праведников. Пять человек легко могут собрать за месяц тысячу долларов. У нас примерно тысяча команд. Только имея по миллиону ежемесячно, мы сможем создать наконец царство небесное не земле. Всем нужно царство небесное именно здесь, на земле, потому что никто не хочет здесь страдать. Запомните: теперь — это самая главная наша идея. Люди больше не верят в то, что существует загробная жизнь, — мы должны их утешить только тут! Тут, только тут!

Лектор вдруг стал подпрыгивать у кафедры, поэтому последние его слова прозвучали дребезжаще и невразумительно. Потом он остановился, вытянулся в струнку, после чего тело его мелко завибрировало.

Виктор, глядя на его телодвижения, испугался. Ему показалось, что у лектора начинается приступ эпилепсии, но никто не стремился его предотвратить. Лектор стал выкрикивать непонятные слова, махал в воздухе крестообразно руками и вдруг убежал в боковую дверь. Все спокойно сидели на своих местах, ожидая продолжения. Виктору вдруг пришло в голову, что все происшедшее действо было похоже на моление с мантрами в горном лагере. Там люди тоже сначала долго говорили бессвязные тексты или повторяли одну и ту же фразу-мантру, распаляя себя, и в определенный миг становились одержимыми: плакали, рыдали, бессвязно что-то бубнили, расстилались по земле, тряслись всем телом.

Лектор долго не выходил. Виктор посмотрел на Ноя. Тот сидел погруженный в транс, чуть раскачиваясь, глядя вперед и ничего вокруг себя не замечая. Тогда Виктор стал присматриваться к другим слушателям. Ему показалось, что и они в таком же трансе едва заметно покачивают туловищем…

В таком состоянии они могут пробыть долго — по опыту знал Виктор. Тогда… ничто не мешает ему покинуть аудиторию и там… как Бог даст. Он стал осторожно передвигаться к краю скамейки — Ной не реагировал. Потом он поднялся и направился к двери. Вышел в коридор — никто не окликнул.

«Сонное царство», — подумал Виктор и осмелел, пошел по коридору. На всех дверях висели загадочные значки, разгадывать которые сейчас не было времени. Виктор хотел узнать лишь одно — местоположение странного дома. Он спустился на первый этаж и остановился у стеклянной входной двери, толкнул ее, но дверь не открывалась. Сделав еще несколько безуспешных попыток открыть дверь, Виктор решил вернуться в зал заседаний. Ничего другого не оставалось.

Он вошел в аудиторию так же незаметно, как и вышел, сел на прежнее место. Некоторые слушатели вышли из транса, они показывали друг другу какие-то записи в тетрадях. Виктор понял, что сверяли цифры, — бабки подбивали, одним словом. Сейчас, наверно, этот главный выйдет и начнет их проверять и чихвостить за маленькие сборы…

Но лектор не вышел, а неожиданно потух свет и внизу, за кафедрой, высветился экран. Пустили фильм-агитку. Сначала диктор объяснил достоинства «Антеридия-1», который был тем самым травяным сбором, заготовлявшимся в горном лагере и распространявшимся в Красносоветске. Потом перешли к достоинствам эликсира жизни. Тут даже актеры разыграли сценку, будто агент приходит в дом и предлагает эликсир хозяйке. В общем, был показан фильм о том, как дурить народ.

Сразу после фильма очнувшийся Ной сделал Виктору знак следовать за ним, довел до двери без опознавательных знаков и встал перед ней, как бедняк перед вельможей, который может казнить, а может помиловать.

Долго они так стояли — молча и не шевелясь… Вдруг дверь сама собой открылась, и Ной пропустил Виктора вперед. Когда он оглянулся, Ноя не было, а дверь была уже закрыта.

IV

Виктор оказался в комнате, начиненной всевозможной электронной аппаратурой: компьютеры, экраны, пульты — точно операционный зал атомной станции в уменьшенном масштабе.

— Здравствуй, победитель, — услышал он за собой голос Кротова.

— Вот это встреча… — обернулся Виктор и сделал до того удивленное лицо, что Кротов, кажется, поверил.

— Видишь, я оказался прав. Мы нуждаемся друг в друге, — говорил Кротов любезным голосом и сам весь был — одно обаяние.

— Да… А я не понимал сначала этого…

— Ты прошел, дорогой победитель, через огонь, воду и медные трубы.

— Да, трудновато было, — подтвердил Виктор совершенно искренне. — Как только выжил…

— Выжил, выжил, — дружественно похлопал Кротов Виктора по плечу. Виктор еле сдержался, чтобы не показать, как противно ему это змеиное прикосновение. — Я повторяю: у тебя большое будущее.

— Например? — спросил Виктор, как бы открыв этим вопросом торг.

— Например? Например, из тебя можно сделать великолепного политика. Будешь заседать в Думе или вырвешься в помощники Президента. Все будет зависеть только от тебя и твоей лояльности, верности, тем людям, которые откроют для тебя это будущее.

— То есть верности церкви Апокалипсиса? — переспросил Виктор.

— Ну… сейчас она называется так, потом будет называться иначе. Дело ведь не в названии, — улыбнулся Кротов.

— Конечно, — согласился Виктор. — Дело в принципе.

— Правильно, — кивнул Кротов. — Наш принцип — спасать от самой себя нацию, которая находится в состоянии, когда метастазы распространились по всему народному телу. Больные члены, как раковые клетки, пожирают сами себя…

— Благородное дело. А вы считаете, что народ еще можно спасти? То есть я хотел сказать, рак — излечим?

— Да, — твердо ответил Кротов. — Физические средства тут не помогут, оперативное вмешательство бесполезно… Причина смертельной болезни — духовная, поэтому духовны должны быть и способы борьбы.

— Я понимаю. И что вы к ним относите?

— Многое ты уже видел, но не все… Духовность — дело тонкое, к ней нельзя относиться как к физическим упражнениям.

— Да, физические упражнения — из области материального, — подтвердил Виктор.

— Правильно, — радовался успехам ученика Кротов. — В духовном мире знания и силы передаются от учителя к ученику по ступеням. Постепенно идет накопление и вступает в силу закон перехода количества в качество путем…

— Посвящения, — подсказал Виктор.

— Да, путем инициации.

— Я так понимаю, что уже посвящен в какие-то высокие степени? Договор кровью я подписывал…

— Ты сейчас на средних ступенях… — осторожно сказал Кротов. — Ты мог бы быть гораздо выше по своим природным данным, но сам и тормозишь дело. Ты очень свободолюбивый человек, не слушаешь старших…

— Это плохо?

— Это не очень хорошо. В нашем деле без послушания нельзя. Духовность как яд: на каплю больше — и смерть, а в гомеопатических дозах яд — это лекарство, — терпеливо объяснял Кротов. — Запомни: за нами будущее и господство, может, на большей части земного шара, что налагает на нас огромную ответственность. Промах смерти подобен.

— Да, мне хочется поскорее исправиться, — заверил Виктор.

— Это правильное решение, — после паузы ответил Кротов. — Ты хотел бы стать политиком с мировым именем? Мы поняли, что ты не простой исполнитель решений совета, как Ной… Ему не хватает того, что у тебя в избытке. Хочешь знать, о чем я говорю?

— Ной незаменим на своем месте. Он профессионал высокого класса. Мне кажется, он просто виртуоз в своей области. И именно его нужно готовить в большие политики, — серьезно высказался Виктор.

— Да, он виртуоз, но слишком догматик. У него нет того творческого отношения к жизни, как у тебя. Он преданный и верный наш приверженец — это необходимо, но недостаточно.

— Он очень многому меня научил…

— Это зачтется ему, не беспокойся. Я доведу до его сведения твою похвалу. Твое слово будет скоро очень много значить. Я надеюсь на это, победитель!

— Благодарю.

Виктор благородно наклонил голову. Так делали актеры в кино, когда хотели изобразить благодарность высокородного подчиненного своему высокопоставленному шефу.

Во время всего разговора Виктор и Кротов стояли посреди электронной комнаты друг против друга, как два быка. Об этом Виктор подумал в самую последнюю минуту. Все-таки эти сумасшедшие — хорошие психологи. Недаром Ной дал Виктору первое имя — Вол. Вол силен и вынослив, терпелив и работоспособен. Теперь Виктор может так сказать про себя… Ко всему прочему, Вол служит символом сильного соперника или противника. И это правда. О верности и привязанности Вола к своему господину говорится в Библии, где каждое слово — истина: «Вол знает владетеля своего». Но сейчас самое главное задание для Вола — приручить хозяина, то есть выпрыгнуть из собственной шкуры, изменить свою природу…

— О чем ты сейчас думал? — без прежней любезности неожиданно спросил Кротов.

— Я думаю, почему не удалась акция нашей церкви в Новоспасске. Мне кажется, я знаю причину неудачи, — как ни в чем не бывало ответил Виктор.

— Об этом мы еще поговорим. Теперь мне хочется показать тебе кое-какие видеоматериалы. — Он подошел к видеомагнитофону и включил запись.

Виктор увидел, как он ходит по каким-то коридорам. Где, когда — он не мог понять. Кротов сам подсказал:

— Это было час назад, когда ты выходил из аудитории. Что ты тут искал — выход? Впрочем, это пустое, я не это хотел показать тебе.

Новые кадры запечатлели Виктора на заброшенном кладбище: вот он тащит мертвую девушку к месту погребения, опускает и закапывает. Кротов перемотал еще назад — к оргии в доме при кладбище. Лица было трудно разобрать, но среди общих планов всей этой мерзости мелькал Виктор. Но и это было, оказывается, не то, что хотел показать Кротов. Мелькнули еще какие-то кадры, о происхождении которых Виктору не удалось по ходу дела вспомнить. Наконец, пошла запись бурной ночи со старушкой Беатой. Тогда Виктор был настоящим роботом — видимо, что-то подсыпали в еду, и он ничего не соображал и не помнил. Однако никуда не денешься: что было, то было… И пленка — ясное тому подтверждение. Виктору стало до того мерзко и гадко на душе от этих кадров, что захотелось блевануть прямо на палевый кафель электронной комнаты.

«Да, теперь из меня можно делать политического деятеля», — усмехнулся Виктор, как только приступ прошел.

— Надеюсь, ты не думаешь, что мы снимали это, чтобы завести на тебя компромат, — с едва заметной ехидцей сказал Кротов.

— Конечно, нет, — старался говорить спокойно Виктор. — Все это просто болезни роста…

— Отчасти это так, — согласился Кротов. — Но скажи-ка мне, победитель: ты заметил, что тело этой восьмидесятилетней женщины подобно плоти невинной девушки, а? — игриво закончил он свою фразу.

— Ну, положим, не невинной, но так… лет тридцати, — собрал волю в кулак Виктор, чтобы успокоиться и говорить обо всем этом как о веселом пикнике. Иначе ему просто не жить…

— Но это тоже прекрасно: в восемьдесят на тридцать! А вот этой дамочке сколько лет? — Кротов отмотал пленку к тому моменту, когда состоялась встреча с Вероникой за столом в саду у первой хозяйки. — Ей шестьдесят. — Кротов ткнул пальцем именно в нее.

— Да… — упавшим голосом сказал Виктор. — Удивительно…

— Ничего удивительного. Мы создали омолаживающий препарат. Он стоит чрезвычайно дорого, но есть люди, которые готовы платить за него любые деньги. Пока еще он находится в стадии апробации. Эти твои знакомые употребляют его всего несколько месяцев, а какой эффект — не правда ли? — с гордостью за дело произнес Кротов.

— Да, эффект потрясающий…

— Я надеюсь, что в будущем можно будет наладить производство этого препарата в массовом масштабе и понизить цену. Это ноу-хау нашего дела. Представляешь, какие открываются перспективы! Мы оздоровим нацию не только духовно, но и физически.

Виктор с ужасом почувствовал, что опять ощущает раздвоение сознания, как раньше. Мерзавец Кротов стал превращаться в порядочного человека, воплощающего в жизнь глобальную идею. На пути к осуществлению этой идеи он уже создал целую империю подсобных и подручных предприятий, организаций, собрал вокруг себя преданных людей и шаг за шагом, кирпич к кирпичу, возводит здание своего проекта. И у него — благородная цель… Он же, Виктор, как комар по весне, жужжит и кусается безо всякой идеи — лишь бы досадить…

— Простите, я не слышал, что вы сейчас сказали, — спохватился Виктор, испугавшись, что Кротов снова уличит его в невнимании.

— Я предлагаю перейти в другие апартаменты. Ты ведь любишь хороший кофе? — по-приятельски спросил Кротов.

— Да, это сейчас очень кстати.

Пока они шли по коридорам, к Виктору стала возвращаться острота мысли. А откуда у тебя, мерзавец, денежки на новейшие технологии? Может, конечно, ты сосешь какое-нибудь министерство — военное, например, и выполняешь секретные исследования. Но скорее всего на тебя, урод, работают тысячи рабов.

«Надо объяснить, как я оказался в милиции», — подумал Виктор.

— Я обратился в милицию только потому, что за мной охотились два каких-то парня. Они даже в мой номер залезли, — пожаловался Виктор. — До сих пор не могу понять, кому я понадобился!

— Нам сюда, — пригласил Кротов, не отвечая. — Располагайся поудобнее.

Новая комната была обставлена с роскошью. На низком столике стоял целый кофейный сервиз.

Они сели в кресла. Кротов налил в чашечки кофе из кофейника. Кофе был обжигающе горячим и терпким. Кротов наслаждался процессом его поглощения, наслаждался властью, богатством и влиянием на сознание людей. Виктор всего этого словно не замечал; он с болью в сердце думал о том, что несчастное тело Надежды, возможно, подверглось новому надругательству — его могли перезахоронить, чтобы уже никто и никогда не нашел…

— Нет ничего тайного, что не стало бы явным, — изрек Кротов. И опять — будто заглянул в мысли Виктора: — Ты напрасно увлекся Вероникой — она не стоит твоего ногтя.

— Вероникой? — переспросил Виктор и весь внутренне сжался.

— Она выполняет у нас одно специальное задание…

— Она беременна!..

— Да, это и есть ее задание. Видишь ли, мы нашли ее в больнице — она собиралась делать аборт. Мы уговорили ее за хорошее вознаграждение оставить ребенка — она согласилась…

— Чтобы продать его богатым американцам?

— У нас прекрасный отечественный рынок — зачем же американцам? — сказал Кротов.

— Значит, продать соотечественникам?

Кротов выдержал глубокомысленную паузу, как бы собираясь обнаружить нечто архиважное.

— Я уже говорил тебе о препарате, который омолаживает организм. Так вот, компоненты для этого эликсира — мечта всех средневековых алхимиков — извлекаются из пяти-шестимесячного зародыша человека. Нельзя осуждать Веронику: по своей молодости она попала в дурную компанию. Она все равно не хотела этого ребенка, мы дадим ей возможность избавиться от него не через два месяца, а через шесть — и она снова будет готова, так сказать, к труду и обороне. Хочешь выпить? Мартини, виски с содовой?

— Водки! — отрезал Виктор.

Он не шевелился, боясь, что любое движение выдаст его душевное состояние. Подобного он не ожидал даже от Кротова. В душе Виктора как будто образовалась черная дыра, которая мгновенно поглотила все силы, чувства, эмоции, сделав душу мертвой и пустой.

Одно чувство все-таки осталось — омерзение… вместе с единственным желанием — раздавить гадину раз и навсегда, чтобы не плодила она гаденышей, которые в скором времени расползутся по всему свету и избавиться от них будет уже невозможно. Виктор балансировал на грани срыва: еще чуть-чуть — и он бросился бы на Кротова и задушил его.

— Вот, настоящая «Смирновская», — предложил Кротов. — И балычок свеженький. Рыба, как известно, не бывает второй свежести, — шутил он. — Всем хочется хорошо жить, но без усилий — ничем не жертвуя и только наслаждаясь. Наслаждение — это праздник, все остальное время — будни и работа. Не так ли? — окончил тост Кротов. — Ну что, будем здоровы и работящи? — провозгласил он, потянувшись чокнуться с Виктором.

— Будем, — задел край его бокала Виктор. — Дай нам Бог!

Кротов с удовольствием выпил, крякнул, закусил балычком и икоркой, налил по второй. Виктор следил лишь за тем, чтобы и себе и ему — из одной бутылки и ничего не подсыпал бы, как водилось за ним прежде. Они выпили и по второй, и по третьей, но у Виктора — ни в одном глазу, точно воду пил, хотя жидкость обжигала и дух захватывала.

— Хочешь пообщаться с Вероникой? — вдруг спросил Кротов.

— Она здесь?

— Здесь ли, там ли — какая разница. Скажи — и она придет к тебе.

— Нет, не хочу. Она сделала свой выбор — зачем же смущать ее? — как можно более жестким голосом сказал Виктор; сам же внутренне обливался слезами.

— Ну что ж, ты правильно рассудил. Как всегда, правильно — это бесценное твое качество! Ну, еще по одной?

— Нет, что-то не идет. Слишком много информации получил — перевариваю, — притворяясь смущенным, ответил Виктор. — Может, приступим к делу?

— Ты пока еще не готов к нему. Да и о самом деле не знаешь!

— Я имел в виду… когда же мы поговорим о причинах срыва?..

— Потерпи еще немного, сынок, — улыбнулся Кротов. — Я хочу рассказать, блудный ты наш сынок, что церковь простила тебя за твое чистосердечное раскаяние и приняла снова в свое лоно. В знак примирения мы поручаем тебе ответственный участок работы. Ты становишься главным организатором, покровителем, генералом, так сказать, перспективной идеи с условным названием «Эликсир». Можем присвоить тебе звание магистра или министра, но главное, что вместе со званием ты получишь полномочия, власть, силу министра.

— Но… Спасибо, конечно, за доверие. Я человек ответственный, должен знать свои обязанности. — Виктор совсем осмелел. — Вы же знаете: я слов на ветер не бросаю.

— Да, сынок… Разреши мне тебя так называть. Хоть ты и остаешься победителем, но сынок — как-то роднее… А что касается дела, то ты его уже почти освоил. Ты прекрасно ладишь с женщинами, ты понимаешь их, сочувствуешь, нравишься им, в конце концов. Твое министерство будет поставлять компоненты для нашего омолаживающего эликсира. Если работа пойдет успешно, то, думаю, в начале третьего тысячелетия мы выйдем на промышленное производство препарата для омоложения…

«Ценой жизни неродившихся малюток», — докончил в уме Виктор фразу Кротова.

— Да, я согласен, — сказал Виктор. — Это действительно очень перспективное дело. Наша страна стоит на первом месте по числу абортов, и убедить женщину чуть подождать с этим не составит труда.

— Я восхищен! Я восхищен тобой, сынок! Как только я увидел тебя, я понял, что у тебя — большое будущее. Я уверен, что ты станешь политиком международного класса! В тебе, сынок, — наша надежда!

«Все вранье! — подумал Виктор. — Он никогда не бывает искренним. Ложь, одна ложь! Ложь стала его натурой».

V

В тот раз Виктор все-таки напился. Это был единственный способ избавиться от гнетущего напряжения. Избавляться от напряжения было трудно, потому что по мере избавления развязывался язык. Виктор понял, что весь этот пир тоже был неспроста. Кротов ждал, что он проболтается. И тогда — конец.

Виктор дал себе установку говорить только на политические темы: тут можно болтать сколько хочешь и не согрешишь…

Утром Виктор проснулся в своей комнате. Он спал на кровати раздетый и особого похмелья не было — что значит качественные напитки и хорошая закуска. И здоровый организм…

Далее наступила полоса «прекрасного ничегонеделанья». За завтраком с Кротовым интимно вспоминали вчерашнее возлияние. Виктор, кстати, спросил, что делать с образованием, — ведь он не защитил диплом. Кротов ответил, что проблем нет: нарисуют любой диплом. О делах Кротов принципиально говорить отказывался. Виктор понял, что это — особая тактика, целью которой было окончательно приручить его, постепенно привить вкус к богатой, комфортной жизни будущего политика международного класса.

В доме весь нижний этаж был приспособлен под спортзал, бассейн и сауну. Виктор с удовольствием размялся, как следует вымылся, потому что не делал этого несколько месяцев. Распаренное тело помассировал дюжий молодец, так что каждый мускул заиграл и очухался. Потом — обед. На сладкое Кротов предложил оттянуться с красоткой. Виктор сказал, что за последнее время привык спать один и не хочет менять привычки, которая экономит много энергии. После полуденного сна его прекрасно постригли в небольшом парикмахерском салоне.

Вечером — прогулка по окрестностям. Виктор пошел один в надежде сделать разведку. Через каждые пять минут натыкался на охранника, но его пропускали. Местность была однообразно одинакова: куда ни посмотри — лес. В конце концов он наткнулся на ограждение из колючей проволоки высотой метра полтора. По проволоке был пущен ток. Виктор еще и еще раз удивился размаху вложенных в «швейцарский домик» средств. Как борзо должны были вкалывать нижние чины этой пирамиды под названием «церковь Апокалипсиса», чтобы ее верхушка купалась в роскоши и ни в чем себе не отказывала.

Сначала «учителя» запудривают мозги своим учением, потом внушают, что жизнь в грешном мире больше невозможна, дальше — дело техники. Под разными предлогами несчастного оболваненного заставляют продать собственность, которая, естественно, для спасения не нужна. Деньги нужны для «перспективных проектов»… Подобно Буратино, который поверил лисе Алисе и коту Базилио и зарыл свои денежки на поле чудес в ожидании золотых плодов, человеки находят своих котов и лис, толкующих о том же самом поле чудес. Но Буратино — безмозглая деревяшка, а люди имеют разум… Или уже не имеют? Пропили, прокурили.

Да, есть о чем подумать: вот серьезная тема для диплома гуманитария, человека, занимающегося общественными науками. Как дошли до такой жизни — вот это тема!

Виктор, сам того не заметив, стал намечать план диссертации.

Кротов за ужином предупредил: Виктор обязан подчиняться дисциплине. Кротов снова и снова втолковывал, что церковь Апокалипсиса — прежде всего железная дисциплина и подчиненность младших старшим.

— Но я ведь почти уже министр, — наивно возразил Виктор.

— Тем более должен подавать пример дисциплины. И, например, охрана — в твоих же интересах, — строго ответил Кротов.

— Значит, и на воле за мной будут следить?

— На воле… по твоему неудачному выражению, тебя будут охранять, — объяснил Кротов. — Ты даже не заметишь этого, так что необходимая предосторожность тебя совершенно не будет обременять.

Виктор уже был знаком с подобным методом, Кротов только подтвердил его догадки. Ну что ж — нет ничего тайного, что не стало бы явным! Так или иначе, Кротов все более и более вводил Виктора в курс дела.

Виктор был доволен результатами многомесячного своего расследования. Начиная его, он ставил другую цель, но так уж вышло… Нельзя отчаиваться: все его ошибки обернулись постижением все новых и новых секретов тайной организации, погубивших уже огромное количество людей. И началом всему была пропажа Ольги. Сердце все еще не забыло ее. Да, это правда, он еще верит в радость — в этой вере он до сих пор черпает силы. Без этой веры все бессмысленно. Тогда нужно лечь и умереть. Или сказать Кротову, что ни в какие посулы он не верит и не хочет становиться политиком международного класса — он просто притворяется. Кротов найдет способ, как от него избавиться.

— Хрен тебе! — мысленно воскликнул Он.

Несколько дней Виктор провел в том же режиме: сон, еда, массаж, сауна, разговоры с Кротовым. Эти разговоры так надоели Виктору, что он слушал их вполуха. Все одно и то же: ты должен подчиняться, слушаться, советоваться и т. д. Кротов гипнотизировал Виктора, закладывал в подкорку код поведения, очень старался, часто повторяя, видимо, какие-то ключевые фразы, на которые нужно было подсознательно реагировать. Виктор слышал, что человека можно так зомбировать, что если он услышит по радио или телевидению эту самую ключевую фразу, то пойдет делать, что приказано: убивать, грабить, насиловать. Раньше он не придавал значения подобным сообщениям, относя их к области научной фантастики.

Вот и досталось за неверие.

Виктор долго был примерным учеником, ни разу не выдав себя, — это было трудно, невыносимо трудно. И капля камень точит: Кротов наконец призвал его в свой кабинет для серьезного разговора.

— Вот что, сынок, — начал он ласково. — Мы будем признательны, если ты изложишь свой взгляд на то, почему в Новоспасске не удалась акция нашей церкви. Мы тянули не потому, что не доверяли тебе… — Кротов говорил о себе во множественном числе, Виктор уже привык. — Мы доверяем тебе во всем. Мы хотели сами разобраться и найти причину неудач, но… увы! Дела пошли еще хуже. Мы не понимаем почему… Мы бросили в этот городишко лучшие свои силы, но безрезультатно. Мы обеспокоились, потому что наши экстрасенсы не смогли изменить ситуацию к лучшему. Что скажешь?

Виктор готовил эту фразу больше недели: подбирал слова, интонацию, выражение лица, чтобы сказать наверняка.

— Дело в том… дело в том, что… Дело в том, что местный священник служит молебны против секты и это лишает нашу церковь сил!

— Бред! — стукнул кулаком по столу Кротов. — Такого быть не может. Я запрещаю тебе так говорить о нашей церкви — никто не может лишить ее сил! Наш покровитель гораздо могущественней их Бога.

— Я не знаю, — пожал плечами Виктор, огорчившись, что не так сказал или не то… — Но я случайно познакомился в Новоспасске с несколькими верующими; они в один голос заявили, что это именно так. Их местный священник так боролся и с «Белым братством»…

— Так, тихо… — Кротов помолчал и через некоторое время сказал: — Это похоже на правду… Это правда. Там действительно существует восстановленный монастырь, и наглый поп запросто может наколдовать. Ух, как я ненавижу этих обжор и пьяниц — вот где они у меня сидят… — Кротов полоснул ладонью по горлу. — Православной церкви приходит конец: она выдохлась за две тысячи лет, только обманом она привлекает еще к себе людей. Есть еще, конечно, отдельно взятые сильные личности и среди всякого сброда. Возможно, этот местный поп — из тех…

— Его надо изолировать, — подсказал выход Виктор.

— Его надо просто уничтожить, чтобы никогда больше не вонял! — с дикой злобой прокричал Кротов.

— Я сделаю это, — твердо сказал Виктор.

— Молокосос! — рявкнул Кротов. — Что ты о себе думаешь! Этих упырей… Смерть упырям! Уничтожить такого — целое дело!

— Я знаю как! Наверняка! — воскликнул Виктор, безумно рискуя. Больше он не мог ничего сделать: от ужасного открытия в горле пересохло, язык прилип к нёбу. Вот, оказывается, кто упырь. Мантра — ключевая фраза. Уже существуют сотни, а может, тысячи людей, которые готовы устроить избиение.

— Мы подумаем над твоим предложением — нам надо подумать, — кровожадно сказал Кротов. — Я сообщу тебе.

Эта фраза означала, что необходимо покинуть кабинет.

Глава девятая

ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО СЫНА

I

Еще несколько дней Виктора не трогали. Кротова он не видел, продолжались массажи, сауны и бассейны. Виктор был уверен, что Кротов не совещается с советом — он сам и есть этот совет. Выказанная им ненависть к православным священникам могла излиться в черной мессе, в которой, к большому несчастью, однажды пришлось участвовать и ему, Виктору.

С тех пор как Виктор ввязался во всю эту историю, у него было много напряженных до предела часов и дней. Но самые последние из них, после того как он «подкинул идею» Кротову, оказались архинапряженными. Казалось, человеку этого просто не выдержать. Виктор ожидал и боялся, что его вновь притащат на эту мессу и теперь-то заставят проглотить «причастие». И тогда он окончательно свихнется.

Только бы день простоять да ночь продержаться — привязались к нему слова Мальчиша-Кибальчиша, словно мантра: день простоять, ночь продержаться… Вроде и правильная мысль, но если бесконечно повторять ее — крыша поедет.

Мантра к этому и призвана. В молитве к Богу обращаешься, а в мантре — неизвестно к кому. Хотя почему неизвестно? Теперь известно — к дьяволу!

— Господи, выведи меня отсюда! — взмолился Виктор. — Сам я только еще в худшие дебри влезу.

Наконец появился Кротов и вызвал в свой кабинет Виктора. Он шел по однообразно красивым коридорам, как преступник на оглашение приговора суда: казнить или помиловать, казнить или помиловать?

С этой фразой он и вошел в кабинет.

— Казнить или помиловать? — устремил Виктор внимательный взгляд на смурного Кротова.

— Казнить, — смурно ответил он.

— Казнить? — переспросил Виктор.

— Не слышал, что ли?! — грубо выкрикнул Кротов.

— Слышал, слышал, — кивнул Виктор и возликовал: победа!

— Вот так-то, сынок… — Кротов повел безумным взглядом. — Моисей повелел.

— Кому поручил? — осторожно спросил Виктор.

— Тебе, сынок, тебе! Это будет твое боевое крещение.

Дальше будто бы отматывали назад прокрученную пленку. Виктору завязали глаза, вывели из дома, довели до вертолета, помогли сесть и во время всего полета он не представлял, с кем имеет честь… Когда вертолет приземлился, его пересадили в машину и везли несколько часов…

Наконец машина остановилась, и ему сняли повязку.

— Это ты, Ной! — радостно воскликнул Виктор. — Я всегда чувствовал именно твою поддержку. Я так и думал, что это ты меня сопровождаешь.

— Радоваться будешь потом, — оборвал тот его. — На задание тебе дается ровно три дня, начиная с завтрашнего утра. Сегодня пятница, утром во вторник ты должен быть на этом же месте — в ста метрах от дорожного указателя «Новоспасск». Вот этим ножом ты совершишь казнь. — Ной показал длинное блестящее лезвие широкого ножа. — Оставишь его на месте казни.

— А можно… каким-нибудь другим способом? — нерешительно спросил Виктор.

— Нет, — отрезал Ной. — Только в самом крайнем случае… А как ты еще можешь?

— Как? — задумался Виктор. — Пожалуй, больше никак… Хорошо, спасибо за совет. — Прозвучало, конечно, глупо, но главное — правдиво.

— И запомни: предательство тебе больше не простится. Ты знаешь: мы тебя из-под земли достанем, — спокойно сказал Ной.

— Когда это я кого предал? — рассердился Виктор совершенно натурально. — Надо было мне сразу все сказать как есть, а то за нос водили-водили…

— Заткнись! — презрительно оборвал Ной. — Твое дело — исполнять, а думать, как надо, будут другие.

Виктор понял, что его презрение — бессилие поверженного и обойденного. Кротов, верховное божество, не его, а Виктора приблизил к себе. Ной, наверно, сто раз уже пожалел, что не убил своего соперника раньше, когда столько было возможностей.

— Жди повышения, Ной, — спокойно ответил Виктор. — Моисей расспрашивал меня о тебе. Я дал ему самые лестные рекомендации.

— Заткнись! — не сдержался Ной во второй раз. — Исполняй, что приказано!

— Хорошо, а где мне жить эти три дня? — поинтересовался Виктор.

— Где хочешь! У тебя не будет времени на «жить»: три дня — маленький срок. Не уложишься — пеняй на себя. Выходи из машины и иди не оборачиваясь, — приказал Ной и отдал Виктору сумку с ножом. — Тут доллары, можешь подкупить ими упыря, втереться к нему в доверие или найди другого исполнителя — только чтобы он был казнен этим ножом! Пошел!

— До свидания, Ной…

— Пошел, тебе говорят! Запомни: из-под земли достанем!

Виктор вылез из машины и зашагал не оборачиваясь.

Можно было, конечно, сразу попытаться бежать, но тогда история навсегда останется незаконченной… В милицию он уже обращался — спасибо, не надо. Оставалось одно — идти к священнику. Во-первых, его надо предупредить об опасности, которую сам же и навлек на него. Во-вторых… надо же хоть кому-нибудь рассказать, что с ним было, и спросить, что теперь с ним будет. О собственной безопасности Виктор не думал больше — как-нибудь!

Так он шел, не разбирая дороги, только перед знакомым зданием милиции вдруг остановился и вспомнил об опасности: если сейчас его увидит капитан или майор… «Какой же я все-таки болван! Ну так же нельзя!» — обругал себя Виктор. Надо идти к той старушке дворничихе, только вот… как бы не засекли ее деятели из секты — наверняка сейчас следят за ним.

Чувство обретенной — хотя бы и на три дня — свободы опьяняло. «Да пошли они все! — решил Виктор. — Сейчас такую гонку устрою — голова закружится у сектантиков…»

И он пошел куролесить: из улочки в улочку, через дворы, ни на кого не обращая внимания и не останавливаясь ни перед одним забором — посетил местный музей, втерся в доверие к пацанятам гуляющего детсада, постоял у пивного ларька. Соглядатаев не обнаружил. В конце концов он выбрел на дорогу на окраине города. Его заинтересовали старушки в платочках, группками куда-то уходившие по этой дороге.

— Куда путь держим, бабушки? — спросил он.

— В церкву, милый, — отвечали ему.

— Это к отцу Вадиму, что ли?

— К нему, милый, к нему… — поднимали к высокому Виктору глаза старушки.

— А что, служба когда окончится?

— А пойдем с нами — сам узнаешь! Завтра праздник престольный наш — Преображение, Спас!

— Нет, не могу, — промямлил Виктор; ноги его сделались как ватные. — Я потом… А служба что — всю ночь будет?

— Да нет, куда! Да восьми…

Издалека донесся удар колокола и затих. И так — три раза, три мерных удара. Старушки заторопились, оставили Виктора посреди дороги. Стоял он, как колосс на глиняных ногах: ударь по ним — рухнет на землю.

Нет, надо к дворничихе идти, пусть представит священнику — самому страшно, а то опять вляпаешься во что-нибудь…

Он побрел назад, в город. Опять надо прятаться и вместе с тем искать выход… Как давит на психику этот нескончаемый поток проблем! И конца им не видно. Отчаяние вливалось в душу. Ноги отказывали, не хотели двигаться. Виктор прислонился к забору и закрыл глаза.

Вдруг его точно обожгло, он отпрянул и повернулся к забору лицом: на него смотрела Ольга… Да, это, несомненно, она, ее фото красовалось на афише…

Неужели все-таки жива? У Виктора даже дух захватило от подобного открытия! Пусть хоть кто — лишь бы жива была, — сразу всплыла в памяти неизвестная мать убитой Надежды. Виктор смотрел на любимое лицо и никак не мог справиться со слезами, а потому не в состоянии был прочесть афишу…

«Кто с Господом в душе и мукой в сердце, приди ко мне!» — было написано над ее портретом. Потом жирно: провидица Ольга, Внизу — форменная галиматья: «После встречи с провидицей Ольгой отступят сердечные заболевания, неврозы, восстановятся зрение, слух, выйдут камни из почек, желчного пузыря, наступит избавление от одиночества, вновь восстановятся семьи. Массовые сеансы: вторник, четверг, суббота в 18 часов. Вход бесплатный. Приходите в Дом культуры железнодорожников. Индивидуальные беседы и пророчества: понедельник, среда, пятница в бывшем красном уголке ДЖ. Билеты у входа».

«Да, — вздохнул тяжко Виктор, — незавидная роль у этой артистки!» Но ее заставили — в этом нет теперь никакого сомнения. Сегодня — пятница, индивидуальный прием. Сердце стучало.

Странно устроен человек: вот он стоит у цели своего долгого, изнурительного, опасного поиска — и не рад, что поиск этот наконец увенчался успехом. Но, может, утешал себя Виктор, дело в том, что искал-то он одно, а обнаружил совсем другое… Надо испить чашу до дна, чтобы потом не кусать локти: мол, был рядом, а не зашел.

Найти Дом культуры железнодорожников было не трудно. У входа — та же самая афиша, только большая, выполненная рукой художника. Виктор твердой походкой вошел в фойе.

На столике у кассирши стояла табличка: «На сегодня все билеты проданы». У дверей стояла очередь. Но вот уж чудо так чудо: Виктор присмотрелся к кассирше и вдруг узнал ее: дежурная из гостиницы «Молодежная»…

— Анна… Григорьевна, вы меня помните? Я Виктор — помните?

— А? Ты кто? — строго спросила она и тут даже в лице переменилась: испугалась и обрадовалась одновременно. — Виктор, ты? Вы?.. Какими судьбами, благодетель ты мой?..

Она привстала из-за стола, готовая броситься целоваться.

— Тихо! — приказал он. — Без эмоций — строгая конспирация. Сейчас проведете меня к Ольге — только чтобы народ не шумел.

— А как же! Да ваше слово — закон… — лебезила она. — Товарищ Ной так помог мне, так помог! И экстрасенс теперь знакомый есть: чуть чего — к ней. Все правильно говорит, все правильно. Мне — бесплатно. Витюша… Вот ведь как обернулось, а то хоть караул кричи, с сумой по свету… А Оленька, провидица наша…

Бывшая дежурная провела Виктора к боковой двери. И настала минута, когда он увидел Ольгу. Она сидела в удобном кресле, рядом стояло другое. В небольшой, убранной живыми цветами комнате звучала тихая, умиротворяющая музыка.

— Оля! — позвал Виктор. — Я нашел тебя!

— Пожалуйста, сядьте в кресло, — ответила она спокойным голосом. — Займите удобную позу, расслабьтесь, — произнесла заученные фразы. — Подумайте минутку и четко сформулируйте, что вас интересует. Пожалуйста… Из прошлого, настоящего или будущего.

Виктор сел. Кресла стояли так, что был виден только ее профиль. Ольга находилась в оцепенении: казалось, ей трудно было даже повернуть голову. Лицо ее стало бледным и осунувшимся. Жалость к ней залила все существо Виктора. Он достаточно насмотрелся на такие бесцветные и безжизненные лица в обоих лагерях. Но то были незнакомые люди, а тут — родной человек. Они сидят почти рядом, но между ними непреодолимая преграда. И он ничего не может сделать… Ни-че-го! Он может ее только любить. Любить на расстоянии — в надежде, что когда-нибудь разрушатся чары и она очнется, как царевна в сказке о спящей красавице. Весь вопрос в том, сможет ли он так любить ее? Он попробует — наверно, сможет. Вот сейчас он увидел ее и понял, как ему не хватает ее.

— Пожалуйста, я слушаю вас!

— Оля… — сказал он и замолчал, потому что перехватило дыхание. — Как же так все случилось? Оля, неужели ты не узнаешь меня?

— Вашу жену зовут Оля, — ровным голосом ответила она. — Вы хотите знать, где она и что с ней…

— Да! — обрадовался Виктор.

— Забудьте о ней, — не поворачиваясь, сказала Оля. — Найдите себе другую жену. Возвращайтесь к себе домой. Больше ничего не могу вам сказать… Ваше положение ложно. Теперь уходите.

— Оля, посмотри на меня! Это я, Виктор!

— Вам нужно немедленно ехать домой: ваша мать в опасности.

— Что ей угрожает?

— Смерть.

Виктор вскочил с кресла.

— Оля, родная! — Он схватил ее за плечи, стал трясти, потом поднял ладонями ее лицо. — Я увезу тебя отсюда, Оля! Мы уедем далеко-далеко — нас никто не найдет. У меня есть деньги!

— Деньги фальшивые, не надейтесь на них, — бесчувственно выдавала информацию Оля.

— Почему моей матери грозит смерть? Говори, Ольга!

— Вам нужно спрятать ее — через три дня будет поздно, — сказала она и замолчала, углубившись в себя. Она действительно не узнавала Виктора — так искусно притворяться было невозможно!

— Что случилось с твоим отцом? Его убили?

— Сядьте в кресло, я теряю нить разговора. Или уходите.

Виктор вновь сел в кресло, и тогда она сказала:

— Он наказан справедливо.

— За что он наказан?

— Он нарушил договор.

— Какой договор? Кто убил его?

— Он не стал распространять эликсир жизни для спасения всей планеты. Такие люди не могут жить, — сказала она.

Он, не оглядываясь, выбежал из комнаты. Опомнился уже на улице. Гнев душил его, он не знал, как с ним справиться. Спасло то, что он увидел колонку. Виктор подбежал к ней, нажал на рычаг и, извернувшись, сунул голову под струю ледяной воды.

Мокрый и взъерошенный, он вернулся к кассирше.

— Что с вами, миленький вы мой?! Сейчас тряпочку вот дам, она чистая… Что? Предсказала чего-то? — Кассирша протянула ему старенькое полотенце, заглядывая в глаза с нескрываемым любопытством. — Как скажет — так и будет!

— Как там она — ничего? — в свою очередь спросил Виктор.

— Нормально… — удивилась она. — А что случилось-то?

— Вот вам… — Виктор сунул ей в руку несколько долларовых купюр. — Никому — слышите?! Никому не говорите, что я был у нее!

Анна Григорьевна глянула и обалдела: пятьсот долларов! Она быстро сунула их в карман и сделала руками жест: мол, могила! От привалившего счастья она и говорить не могла…

Виктор шел по городу, не разбирая дороги, и думал о том, что еще одно звено цепи восстановлено. Вадим Ильич, отец Ольги, занимался поставкой лекарств. Видимо, с Кротовым он был знаком давно и они сотрудничали. Потом почему-то повздорили… Дальше Кротов занялся Ольгой: оторвал ее от дома; наверно, шантажировал Вадима Ильича, но тот не сдавался. Тогда они его убили. Да, это очень правдоподобная версия. Может, наоборот? Сначала в их сети попалась Ольга, от нее узнали про отца-бизнесмена. Он оказался необходимым в их хозяйстве, как посредник. Стали его шантажировать. Далее — по схеме.

II

Виктор вернулся на дорогу, ведущую к церкви. Большей частью она пролегала по пустырю. Справа тянулся длинный и глубокий овраг, заросший орешником.

— Эй, остановись! — окликнул Виктора знакомый голос.

Виктор обернулся и увидел, как со стороны оврага к нему направляется Ной в сопровождении двух охранников.

— О! Какая встреча! — деланно удивился он, а внутри все замерло: значит, вот оно как… Кошки-мышки, детская игра.

Пока они подходили, Виктор думал: какой же он дурак, надо было сразу сюда, а он распетюкивал, идиот. А теперь они передумали и устроят на ночь глядя жертвоприношение: место — лучше не придумаешь! Прощай, жизнь!

— Ты не торопишься… — сказал Ной, остановившись рядом.

— Ну почему? У меня впереди три дня, — ответил Виктор.

— Нет. У тебя только сутки. Завтра, в их праздник, ты все сделаешь.

— Это ты сам придумал? — возмутился Виткор. — Слушай, ты кто такой? Ты что, издеваешься надо мной? Я расскажу обо всем Кротову, то есть Моисею, — запнулся Виктор.

Охранники не спускали с него глаз. Они, как цепные псы, готовы были броситься по первой команде.

— Это его приказ. Завтра, в их праздник, — безапелляционно заявил Ной. — После этого мы будем ждать тебя в этом овраге ближе к городу. Моисей готовит тебе повышение, — закончил он любезно.

— Я рад… Ну что, я пошел?

— Иди. Смерть упырям! — провозгласил Ной.

И они разошлись. «Да, удавка накинута, — подумал Виктор. — Осталось только вышибить из-под ног подставку».

Дорога подходила к широкому проему на месте утраченных ворот бывшего монастыря. Виктор вошел в него как раз в тот момент, когда на колокольне начался праздничный трезвон. Раньше внутри монастыря было несколько церквей, которые совершенно теперь потеряли свой облик, потому что не раз перестраивались под хозяйственные нужды. Восстановить смогли лишь главный собор, там и проходила служба. Вернее, служба уже заканчивалась, потому что на паперть из собора выходили верующие.

И первой, кого увидел Виктор, была та самая дворничиха.

— Бабушка! — кинулся он к ней, чуть с ног не сбил.

— Вить, ты?

— Я, я! — Он обнял старушку за плечи.

— Вить, веришь… Всю службу меня как звал кто из храма. Я грешным делом подумала, что утюг не выключила, — сорвалась пораньше. А это ты звал меня. Ты… — прижалась она к нему.

— Я все хотел вас найти…

— Ну вот, ну вот, родненький. На вот яблочко — святили сегодня. — Старушка достала из узелка румяное яблоко и протянула Виктору. — А мы уж за тебя горюем, горюем… Батюшка наш, отец Вадим, за тебя самолично молится — говорит, в беде он. Родненький ты мой!

— В опасности ваш отец Вадим, бабушка, — убить его хотят. Пошли к нему, — торопил Виктор. — Надо что-то делать немедленно!

— Ой, страсти какие! — испугалась старушка и потащила его за собой внутрь. — Вот как на него бес-то ополчился, да еще в праздник. Стой, сейчас из алтаря выйдет. Он тебя, голубчик, знает…

— Как знает, откуда? — удивился Виктор.

— Как, как! Очень просто. Ты в этом живешь… в Сосновске?

— Да.

— И крестный у тебя — Александр?..

— Да, Александр Борисович, — обалдело посмотрел на старушку Виктор. — Да как же это? Это он в милиции узнал?

— Какой там милиции! — махнула рукой старушка, потом сделала жест, чтобы Виктор наклонился, и шепотом сказала на ухо: — Прозорливец он у нас — понял? Господь ему, по его строгой жизни, дар такой отмерил — понял? Только ты не распространяйся… Он про тебя только мне рассказал. Ну что, правда?

— Вроде сходится… Так это отец Вадим?.. — вдруг осенило Виктора. — Отец Вадим?

— Ну! Что ж тут такого… Отец Вадим, — подтвердила старушка.

— Он еще весной сказал моему крестному… Александру Борисовичу, что я сам к нему приду! Неужели он? Вот я и пришел…

— Ну, — подтвердила старушка. — А вон он сам. Говори ему все без утайки — понял? Он все равно тебя насквозь видит, — припугнула она. — Батюшка, задержись около нас!

— Погоди, Матвеевна. — Священник прошествовал мимо к штукатурам, которые ждали на лесах благословения на дальнейшую работу.

— Василий, слезайте! — крикнул вверх отец Вадим. — Я же говорил, что в праздник работать не будем!

— Да че там, отец Вадим, поработаем… — высунулся лохматый бригадир. — И ребята сегодня трезвые — поработаем!

— Слезай, сегодня всю ночь молиться будем, — сказал отец Вадим.

Тем временем Виктор разглядел его: высокий, полный, с бородой и хорошим цветом лица — как у младенца. Лет ему было за пятьдесят, а глаза молодые и светящиеся. Лицо было строгое, а глаза смеялись. «Как так?» — удивился Виктор. И рабочие послушно стали слезать с лесов.

— Ну что, Матвеевна, нашлась пропажа? — Отец Вадим кивнул на Виктора.

— Все по твоему слову, батюшка! Вот это и есть Витюша…

— Хорош! — одобрил отец Вадим. — Орел!

Батюшка перекрестил Виктора и кивнул в сторону двери.

Они вышли из храма.

— Отец Вадим, простите, но вас хотят убить! — еле выговорил Виктор.

— Кто это меня без воли Божьей убить собирается? — остановился он.

— Пойдемте куда-нибудь, я вам все расскажу! Это очень серьезно. У меня и вещественные доказательства есть!

Они вошли в двухэтажное здание: в нем тоже была разруха, но одна комната оказалась оборудованной.

— Вот мое обиталище, — вошел, перекрестившись на образа, батюшка. — Марья Филипповна, чайку бы нам с сухариками!

На его призыв из соседней комнатки вышла пожилая женщина.

— Самовар готов, батюшка, — поклонилась она.

— Спаси, Господи! — поблагодарил батюшка. Потом он снял висевший на стене нательный крестик и надел на Виктора. — Вот теперь ты христианин.

Отец Вадим, обратившись к красному углу, сотворил молитву, потом перекрестил стол и сел. Виктор ни одной молитвы не знал, вести себя в такой обстановке не умел, чувствовал себя дурак дураком, тем более что сразу не смог правильно обрисовать обстановку, чтобы отец Вадим понял, какая в самом деле ему угрожает опасность. Они молча хлебали чай с сухарями и вареньем. Отец Вадим ушел в себя и как будто вовсе не замечал Виктора.

Виктор исподтишка разглядывал его лицо. В него нельзя было не влюбиться с первого взгляда: мужественное, волевое и в то же время доброе — разительный контраст с уголовными харями, которые окружали Кротова.

— Ну давай показывай свои вещественные доказательства, — наконец произнес он.

Виктор достал из сумки нож и молча подал его отцу Вадиму. Он внимательно осмотрел нож и сказал:

— Серьезно… Так кто же все-таки должен был убить?

— Я… — выдавил из себя Виктор.

— Но ты же не будешь меня убивать? — спросил отец Вадим.

— Нет.

— Стало быть, вопрос исчерпан? — спокойно спрашивал батюшка.

— Вы не думайте, что я на самом деле собирался вас убить, — я понятия не имел о вас. Я сморозил им такую глупость, а они поверили — я сам не ожидал. Я им обещал что угодно, лишь бы вырваться оттуда… Вы верите мне?

— Почему же я не должен тебе верить! Ты меня еще ни разу не обманул — это раз. Я хочу, чтобы ты совершенно успокоился, — это два. Дело уже получило широкую огласку… То, что ты вырвался от них, — это Божья милость. Ты умный, мужественный и смог заморочить им голову. Я, признаться, очень беспокоился… Побывать в аду и вернуться невредимым! Нам нужно о многом с тобой потолковать, но это потом…

— Они прячутся в овраге, я боюсь их! Вы не понимаете, на что они способны! — с жаром заговорил Виктор. — Я их сейчас по дороге к вам встретил. И потом, я боюсь за свою мать: они могут ее убить.

— Насчет матери не беспокойся! С нею теперь милиционеры ждут гостей. Ты такое осиное гнездо разворошил!

— Господи!.. — обхватил голову руками Виктор, а потом лег грудью на стол, заплакал. — А я думал — конец!

— Ну до конца-то еще долго, — заметил отец Вадим и вздохнул: — Надежду-то нашли… Теперь жди, когда похоронить дадут, — забрали на опознание в область. Мать чуть разума не лишилась… Что ж теперь волосы рвать, коль не воспитала дочь в страхе Божьем. Отсюда и беды! Заочно отпели ее, Наденьку. А тело до сих пор земле не предали — шутка ли сказать!

— Значит, девчонки все-таки не испугались, рассказали! — воскликнул Виктор. — Ой, молодцы!

— Потом все подробней расскажешь! — остановил Виктора батюшка. — Чудны дела Твои, Господи! Девчонки эти двоюродными племянницами Матвеевны оказались, прибежали к ней сперва. А Матвеевна им сразу: каков из себя? Ну, портрет тот же самый — опознала тебя. Вот как Господь тебя с нею свел, да… Ну давай, зови ее сюда — потолкуем, как дальше жить.

Виктор уже открыл дверь, как услышал:

— Постой-ка, друже! Что же я тебя про главное не спросил! — Батюшка подошел к нему и коснулся нежно плеча. — Ты в Бога веруешь ли?

— Верю!

— Ну тогда нам нечего и бояться! Господь своих хранит.

III

Старушка Матвеевна стояла во главе других старушек снаружи храма. Старушки галдели: что да почему? Матвеевна кинулась к Виктору.

— Вот гонец идет, сейчас все объяснит. Витюша, ну что батюшка?

— К себе просит!

Подойдя к келье отца Вадима, Матвеевна постучала, спросила:

— Благослови войти!

— Аминь, — послышался из-за двери голос батюшки.

Батюшка разговаривал по телефону:

— Да, другой дорогой идите, не через овраг. Пешком, только пешком! Ну, Господи, благослови! — Он повесил трубку. — Ну как там у тебя, Матвеевна?

— Двенадцать человек осталось, вместе с младенцем. Может, отпустить младенца-то с матерью?

— Не надо, — добродушно ответил батюшка. — Его-то молитва самая чистая и будет.

— Оно так. А родные забеспокоятся? — спросила Матвеевна.

— Хорошо, что забеспокоятся. Надо же когда-нибудь начинать! Глядишь, в храм и прибегут — посмотрят, как у нас. Ты, Матвеевна, всех накорми в трапезной, дай часик отдохнуть, а потом в храм веди — будем молебен служить.

— Ты толковей объясни, что случилось-то. Галделки объяснений требуют, — не отступала Матвеевна.

— Вот убить меня хотят на престольный праздник, — выйдя к собравшейся пастве, сказал батюшка, — бесу в жертву принести.

— А! Царица Небесная и вся крестная сила! — всплеснула руками стоящая впереди всех Матвеевна и испуганно посмотрела на Виктора, три раза перекрестилась. — Да как же это! Это нельзя…

— Нет в тебе покорности, Матвеевна, воли Божией чего так испугалась? За Христа пострадать случай представился, а ты, может, отговаривать будешь? — серьезно спросил священник и внимательно посмотрел на нее. Ему было важно, что она ответит.

Она поняла это, подумала, снова перекрестилась и сказала спокойно:

— Слава Богу за все! Но ты нам, батюшка, еще живой нужен!

— Придется тебе убить меня, — вздохнул отец Вадим.

— Да вы что! — ужаснулся Виктор. — Нет…

— Надо, друже, устроить спектакль. Другого выхода нет. Не дошел ты еще до Голгофы… не донес креста. Христос тоже падал под его тяжестью, когда вели Его на распятие. Но нашелся человек, Симон Киринеянин, который помог донести. Мы все будем твоими Симонами Киринеянинами, — серьезно сказал батюшка. — Согласен?

Виктор сжался от таких страшных слов. Хотелось лечь и не шевелиться.

— Как это… благословите, — выговорил он непривычное слово. — У меня мало сил.

— Силы появятся, Господь даст для правого дела — не сомневайся! Ночью буду тебя исповедовать. Знаешь свои грехи?

— Вся жизнь — сплошной грех, особенно в последнее время: сколько душ погублено в секте этой. А ведь Христом прикрываются.

— Запомни, друже, и никогда больше не соблазнись. Второе пришествие Господа нашего Иисуса Христа будет в великой славе и сразу по всей Вселенной! Это знает любой истинный христианин. Его пришествие будет подобно молнии, поэтому тот, кто проповедует скрывающегося в их секте Христа, — лжец и обманщик и самый настоящий слуга дьявола. Понял?

— Начинаю понимать…

— Благослови тебя Господи, заблудший раб Божий Виктор! Теперь такой план. Через час-полтора явится твой знакомый — полковник Воронов…

— Да он не понимает, с кем борется! — воскликнул Виктор.

— А мы ему объясним.

— Батюшка, у меня еще к вам вопрос. У вас в городе находится такая провидица Ольга. Эта провидица — моя бывшая невеста, из-за которой весь сыр-бор и разгорелся. Что посоветуете сделать? Она в их компании.

— Вот это беда так беда, — покачал головой батюшка.

Так ничего и не ответив, он вдруг повернулся и ушел к себе в кабинет, оставив Виктора в полном недоумении.

Вернувшись, отец Вадим сказал:

— Ты можешь отдохнуть пока… до приезда Воронова. А мне всю ночь надо бодрствовать и молиться. Великая ночь сегодня — накануне праздника Преображения. Господь во время Своей земной жизни явился любимым ученикам преображенным — в великой Божественной славе. До этого же ученики Его видели Его только как человека. Было это почти две тысячи лет назад… И будет во время второго пришествия. И тогда Господь придет судить всех человеков, живых и мертвых. Он уже сказал об этом: в чем застану, в том и сужу. Понимаешь? Понимаешь ли ты теперь, какая милость к тебе Господа: сто раз, наверно, ты был на краю смерти. И если б убили тебя, то так и пошла бы душа по твоим грехам прямо в ад! По великому милосердию привел тебя Бог в храм Свой да накануне величайшего праздника…

Виктор опустил в смущении голову.

IV

Полковник Воронов прибыл в штатском и одет был просто, как обычный прихожанин. В окошко Виктор увидел, что, перекрестившись, он вошел в храм, в котором отец Вадим служил молебен. Спустя некоторое время они оба вышли. Батюшка указал на свои окна, а сам вернулся внутрь.

Виктор пошел навстречу полковнику, они столкнулись в дверях второго этажа. Полковник протянул Виктору руку.

— Рад тебя видеть.

— Я тоже… рад.

— Давай сразу так: кто прошлое помянет — тому глаз вон!

— Давайте уж сразу оба, чего там…

— Молодец, — похвалил Воронов. — Слушай, Виктор, айда к нам в ФСБ работать! Классного спеца из тебя сделаем!

— Щас… — скривил губы Виктор. — Мне предлагают политику международного класса. Буду я с вами связываться!

— Кто? — серьезно спросил полковник и, поняв, захохотал. — Ты мне все-таки скажи, кто тебе побег устроил? Мы себе головы сломали!

— Да ваш консультант, невропатолог из Москвы.

— Кротов? Феликс Родионович? — поразился Воронов.

— Кротов, он же Моисей, — подтвердил Виктор.

— Да ты что!.. Кто же мне его порекомендовал? — Полковник задумался. — Узнаю… Это, значит, у нас их человек работает.

— Это вы уж сами разбирайтесь.

— Ты меня огорчил, — вздохнул полковник. — Огорчил. Теперь операцию нужно немедленно проводить. Немедленно.

— Не раньше утра. Точка, — твердо сказал Виктор. — Без покаяния на тот свет не хочу!

— Тут каждая секунда дорога, ты что, не понимаешь? — занервничал Воронов.

— Волос на голове без воли Божьей не падает. Вы еще, кстати, не спросили, хочу ли я ради ваших звездочек жизнью рисковать!

Воронов дал себе минуту, чтобы успокоиться: ишь, как заговорил…

— Ну и что же? — наконец спросил он. — Хочешь?

— У меня есть условие, — сказал Виктор.

— Слушаю, — настороженно произнес полковник.

— Может так случиться… — Виктор тщательно подбирал слова. — Вполне возможно, что во время операции будет арестована одна девушка — Ольга Вадимовна Нестеренко. Это моя невеста. Сейчас она выступает в какой-то странной, глупой роли провидицы Ольги. Она жертва той же самой секты. Я полагаю, что над ней производили какие-то опыты.

— Так-так-так… Мы уже взяли ее на заметку. Да, вляпался ты, парень!

— Так вот. Я прошу вас ее освободить. Она больна и нуждается в лечении и уходе.

— Постараюсь, но обещать, к сожалению, ничего не могу, — подумав, ответил полковник. — А где нож?

— Нож у Виктора — что же вы не посмотрели? — сказал вошедший в эту минуту отец Вадим.

— Вы ему оставили нож?! — изумился полковник. — Вы что, батюшка?! Это… это крайне неосмотрительно.

Обиженный Виктор взял со стула сумку Ноя и бросил к ногам полковника. Тот подхватил ее, порылся в ней, извлек нож и пачку долларов.

— Это еще что такое?

— Они дали на подкуп. А я отдаю отцу Вадиму на восстановление монастыря, — торжественно заявил Виктор.

— Нет, — отступил на шаг батюшка. — Таких денег не возьму. На кровавые деньги доброго не построишь! Забирайте, товарищ полковник, в качестве вещественного доказательства.

— Разумеется, — сказал тот. Он, достав из внутреннего кармана пиджака лупу, рассматривал купюры. — Фальшивые, — сказал уверенно. — И фальшивомонетчиков накроем!

— Вы взгляните на нож. Видите на острие три шестерки? Число антихриста. Сатанинская секта, задумали ритуальное убийство в честь праздника устроить, — грустно сказал батюшка.

Виктор рассказал все, что счел нужным, про Ноя, Кротова и дом на горе. Полковник внимательно слушал, черкал в своем блокноте, уточнял детали. Наконец стал советоваться с батюшкой о начале операции.

— Литургию утром отслужу — и проводим с Богом разведчика нашего.

— Это, значит, во сколько?

— Часов в двенадцать…

— Хорошо, — тяжко вздохнул Воронов. — Теперь тебе, Виктор. — Полковник достал металлическую коробочку, извлек из нее толстую пуговицу размером со старый металлический рубль. — Передатчик. По его сигналам мы сможем с точностью до трех метров определить твое местоположение. Вот еще тебе снадобье. Видишь, упакованно как пакетик чая — вряд ли обратят внимание. В критической ситуации разорвешь его и сыпанешь подальше от себя — вызывает мгновенный сон. Все ясно? Передатчик прикрепишь к внутренней стороне кармана джинсов. Я думаю, они устроят тебе карантин где-нибудь неподалеку, чтобы наверняка узнать, совершилось ли задуманное. Естественно, они быстро узнают правду. До этого мы должны взять их.

— Сориентируюсь! — сказал Виктор. — Да… вот что я вспомнил. Ту гору, на которой расположен лагерь, они называли Вирох.

— Вирох? — переспросил батюшка. — Постойте, постойте… Вирох? Хиров… Это перевернутое название горы Хиров — знаменитой горы в пустыне Аравийской, на которой Моисей получил скрижали завета — десять заповедей от Господа народу израильскому! Это истинно сатанинский прием вывертывать наизнанку имена и названия…

— Да уж, — вздохнул Виктор. — Праведники у них — убийцы.

Они сверили часы, и полковник ушел. В полукилометре от церкви его ждала машина.

— Батюшка, у меня голова кругом идет… Но только один вопрос: почему Бог терпит эти секты на земле?

— За долголетнее безбожие попустил Господь сатане такую власть над людьми. Оскудела любовь, а когда она совсем исчезнет, тогда и считай, что настали последние времена. Все стали Павликами Морозовыми. И секты на том строятся — на психологии Павлика Морозова: ради идеи человек предает родного человека. И саму идею человек сам же и придумывает. Ужасно, что именем Христа ложные идеи прикрываются, а слабые люди попадаются на эту удочку. Христос заповедал любить друг друга. Надо читать Евангелие, чтобы знать и отличать правду от лжи. Апостол Павел сказал: «Дух же ясно говорит, что в последние времена отступят некоторые от веры, внимая духам обольстителям и учениям бесовским». Вот и хлынуло бесовское учение: магия, колдовство, экстрасенсы, секты…

— Ну что же делать? — нетерпеливо спросил Виктор.

— Что делать? Что и всегда: каяться в грехах своих и исправлять жизнь по евангельским заповедям. А заповеди две: люби Бога и люби ближних, как самого себя. А ближний — тот, кто ежедневно тебе встречается на жизненном пути. А если кто-то проповедует другое — не верь: от лукавого такое учение! В таинстве исповеди Господь грехи прощает, а в причастии Тела Своего и Крови — помощь подает к исправлению.

— Да, наука проста…

— Только поначалу делать сложно.

— Замечаю… — улыбнулся Виктор.

V

Всю ночь старушки поочередно читали перед алтарем Псалтирь, поминая о здравии раба Божия Виктора на каждой Аллилуйе…

На душе у Виктора было спокойно, как будто со вчерашнего дня прошли целые годы. Нет больше повода унывать, потому что сегодня все окончится — в праздник.

Перед исповедью в храме батюшка вынес крест и Евангелие, положил на налой и, перед тем как прочитать молитвы к таинству исповеди, сказал Виктору:

— Говори все, что мучит совесть, в чем раскаиваешься, что хотел бы никогда не повторять. Не утаивай ничего. Господь невидимо стоит и приемлет исповедание твое. Грех, который с раскаянием назвал, из бесовской хартии вычеркивается и снимается с тебя. Отречение от Бога — сугубый грех, но, по милости Божией, и он прощается. Блуд, гордость, объедение и пьянство с наркоманией — смертные грехи. Аборт — убийство, тоже смертный грех, и виноваты в нем оба: мужчина и женщина. В старые добрые времена за смертные грехи на много лет отлучали от церкви. Помоги тебе Господи!

Виктор уже сто раз обличал свои грехи — про себя, но оказалось, что перед священником — это тяжко и страшно. Ноги не держали, из подмышек вдруг побежал пот. Отец Вадим наверняка знал, что так может быть, поэтому помог деликатными вопросами. Исповедь продолжалась больше часа. В особо ответственных местах батюшка строго спрашивал: «Каешься?» Виктор виновато кивал.

Постепенно он рассказал обо всех своих преступлениях Божьего закона за всю жизнь и за последние четыре месяца особо, так что лоб батюшки покрылся испариной… Именно в момент исповеди, называя свои грехи, Виктор понял, в каком он был бедственном положении. Действительно: погибни он в секте — гореть бы ему в адском огне веки вечные, особенно за то, что своей собственной кровью подписал отречение от Бога.

Наконец отец Вадим накрыл Виктора епитрахилью и прочитал разрешительную молитву, показал, чтобы он в знак примирения с церковью поцеловал крест и Евангелие. После этого батюшка сказал:

— Тяжки твои грехи, сын мой! Епитимья за них по уставу — суровая. Буду молиться у чаши, допустить ли тебя до причастия… Может, Господь за чистосердечное раскаяние помилует тебя, как разбойника, распятого на кресте. И ты молись, чтобы Господь помиловал. Вот так всю литургию и молись: «Господи, помилуй».

К восьми храм наполнился до отказа: народ пришел яблоки святить — тащили целыми корзинами. Виктор стоял у свечного ящика в самой толчее. Слезы не переставая текли из его глаз. Одна мысль сверлила мозг: если не допустят до причастия, тут ему и наступит конец — самый что ни на есть последний и окончательный. И настроение его до того омрачилось, что хотелось бежать вон из храма. Уже открылись царские врата, отец Вадим вынес чашу с причастием и стал произносить молитву:

— Верую, Господи, и исповедую, яко Ты воистину Христос — Сын Бога Живаго, пришедый в мир грешные спасти, из них же первый есмь аз…

В волнении Виктор услышал:

— Причащается раб Божий Виктор Тела и Крови Христовых во исцеление души и тела и в жизнь вечную…

— Рот открой! — суфлировала где-то рядом Матвеевна.

После причастия она же и поздравила:

— С принятием святых Христовых тайн!

Народ остался на молебен, поэтому у батюшки было мало времени — он служил один, даже диакона не было…

У ворот он благословил Виктора и сказал:

— Ничего не бойся — Бог с тобой!

— Спасибо, отец Вадим, за все!

— Давай! Ангела тебе в дорогу! — сказал он и еще что-то, чего Виктор не расслышал, потому что завизжала циркулярная пила и сразу же раздался истошный крик. Батюшка побежал к лесопилке, Виктор — за ним.

В темном сарае ревел дюжий детина, подняв кверху указательный палец. Отец Вадим выключил пилу и вывел парня на свет: из глубокого пореза били струйки крови.

— Что же ты… — укорил батюшка. — Ведь не благословил в праздник работать! Вот тебе и наказание.

Повинуясь неожиданно возникшей мысли, Виктор подставил ладонь под кровавую струю и плеснул себе на рубашку. Потом повернулся и выбежал вон, не глядя, как батюшка будет помогать раненому.

Весь народ был в храме — лучшего момента придумать невозможно. И кровь! И растерянность во всем облике, и спотыкающийся бег по дороге к городу… Показался овраг. Возможно, за ним следили в бинокль, потому что из оврага неожиданно появился Ной. Они побежали в противоположную от оврага сторону. Вдалеке виднелся лесок. Там оказалась машина. Через час с небольшим они въехали в Красносоветск со стороны гостиницы «Молодежная». Виктор, сидя в машине, ощущал под собой передатчик. А вдруг не сработает? Он всеми силами старался об этом не думать. Покрутившись по городу, въехали в ворота знакомого дома, в котором состоялся последний разговор с Вероникой. Вот кого бы он не хотел сейчас… и никогда видеть! Он вдруг с ужасом вспомнил, что на груди у него крест.

«Погиб!» — пронеслось в голове.

Ной ввел Виктора в знакомую комнату, но на столе вместо сервировки лежали орудия пытки: длинные иглы, штыри, нож с антихристовой печатью. В углу спиной ко всем сидела девушка. На шум она не повернулась. Ной спросил:

— Вот пришел Иосиф. Он угодил Моисею?

Знакомый и родной голос ровно произнес:

— Он обманул вас. Пусть пройдет очищение. Или извергните его вон!

Ольга вдруг завалилась на бок, и если бы не стол, она упала бы на пол. Виктор увидел ее тонюсенькую шею и острый подбородок. Она истощена до предела, понял он.

— Помогите же ей! — вскрикнул он и сам бросился поднимать.

— Неси ее на диван! — приказал Ной.

Виктор повиновался — в Ольге не чувствовалось дыхания, и она была невесома. Он все понял… Ольга больше не нужна им, она отработала свой срок. Его же, Виктора, нужно испытать, а заодно научить протыкать сердце: он должен уметь убивать жертву. Он оглянулся и увидел позади себя Ноя и других уголовников: их было человек семь. Все стояли, скрестив на груди руки, — в ритуальной позе.

Как хорошо, что он положил пакетик в нагрудный карман рубашки. Виктор незаметно вытащил его и надорвал сверху. Он только чуть вдохнул — все вокруг уже закружилось. Тогда он с пол-оборота сыпанул на стоящих сзади.

«Господи, не подведи!» — была его последняя мысль перед тем, как он упал. Что творилось с остальными, он не знал — во всяком случае, падать ему никто не помогал.

У него были видения или галлюцинации, но сквозь пелену пробивалось нечто светлое.

— Ну, молодец — живой… — Это был голос батюшки.

Виктор силился что-то сказать, но язык не слушался. Наконец он выговорил:

— Ольга…

Милиционеры расступились, и он увидел лежащую рядом на топчане Ольгу.

— Жива?

— Дышит, — сказал неизвестный бодрый голос. — Сейчас отправим ее в больницу.

— Я с нею, — окрепшим голосом сказал Виктор и поднялся на ноги.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

По техническим причинам разрядка заменена жирным шрифтом (Прим. верстальщика)

Content

Наталья Горбачева
Убийца по имени Ной

Глава первая ЧУЖОЙ ГОЛОС

I

II

III

IV

V

VI

VII

Глава вторая КОЭФФИЦИЕНТ ИНТЕЛЛЕКТА

I

II

III

IV

V

VI

Глава третья КОЗЕЛ ОТПУЩЕНИЯ

I

II

III

IV

V

Глава четвертая В ГРЕЦИИ ВСЕ ЕСТЬ

I

II

III

IV

V

Глава пятая ПРАВЕДНИКИ

I

II

III

IV

Глава шестая НЕБО В АЛМАЗАХ

I

II

III

IV

V

Глава седьмая ЛИРИКИ И ЦИНИКИ

I

II

III

IV

Глава восьмая ЭЛИКСИР ЖИЗНИ

I

II

III

IV

V

Глава девятая ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО СЫНА

I

II

III

IV

V

Примечания