Александр Воинович

ОТЕЛЬ «ПАРК»

Повесть

Автор этой книги, генерал-майор югославской Народной армии, Александр Воинович — народный герой Югославии, участник народно-освободительной борьбы. В 1942 году был предан, схвачен оккупантами и брошен в концентрационный лагерь в Австрии. Фашисты и не подозревали, что он является одним из организаторов и исполнителем описываемого в книге налета на отель «Парк» в городе Нише, в результате которого было убито и ранено около 30 немецких офицеров. В противном случае Воиновичу грозила бы смерть.

Воинович бежал из лагеря и присоединился к словенским партизанам Похорья, с которыми воевал до победы в 1945 году. Перу Воиновича принадлежит несколько книг о народно-освободительной борьбе в Югославии: документальная повесть «Снова свободные» (1959 г.), роман «Кровь — еще не все» (1961 г.), документальная повесть «Белые склоны Похорья» (1963 г.).

Книга «Отель „Парк“», вышедшая в Югославии в 1958 году, повествует о героическом подвиге представителя югославской молодежи, самоотверженно боровшейся против немецких оккупантов за свободу своего народа.

Предисловие

Советский народ, вынесший на своих плечах главную тяжесть второй мировой войны, высоко ценит мужественную борьбу народов других стран против фашистских агрессоров, их большой вклад в разгром гитлеровской Германии и ее сателлитов.

Наша страна придает важное значение героической борьбе югославского народа против иноземных захватчиков и их внутренних приспешников в годы минувшей войны. Народы Советского Союза и Югославии, воины Красной Армии, партизаны и бойцы Народно-освободительной армии Югославии с первых дней нападения гитлеровской Германии на Советский Союз сражались против общего врага до полного его разгрома. С приходом войск Красной Армии на Балканы советские и югославские воины получили возможность плечом к плечу сражаться против фашистских оккупантов. Совместно пролитой кровью они еще больше скрепили братскую дружбу народов и армий наших стран.

6 апреля 1941 года немецко-фашистские войска при поддержке войск Италии и хортистской Венгрии внезапно напали на Югославию. В тот же день гитлеровцы подвергли варварской бомбардировке Белград.

Гнилость антинародного режима довоенной Югославии, пораженческие настроения ее государственного и военного руководства, предательство отдельных буржуазных группировок привели к тому, что в течение нескольких дней монархическая Югославия потерпела поражение, а ее армия была разгромлена и в значительной части пленена.

Заправилы фашистской Германии рассчитывали, что с победой над Югославией им удастся полностью подавить антифашистскую борьбу югославского народа, а страну, как и другие порабощенные страны Европы, — использовать в войне против первого в мире социалистического государства. Но гитлеровцы жестоко просчитались. Коммунистическая партия Югославии, боровшаяся против присоединения страны к Тройственному пакту (Германия, Италия и Япония), подняла народные массы на борьбу против фашистского нашествия. Она была единственной политической силой, способной организовать вооруженную борьбу с иноземными захватчиками.

Вскоре после вероломного нападения гитлеровской Германии на Советский Союз в Югославии начала развертываться вооруженная борьба с оккупантами. Вступление Советского Союза в войну расценивалось Коммунистической партией Югославии как событие, которое должно коренным образом изменить соотношение сил воюющих сторон и открыть перспективы победы над гитлеровской Германией и ее союзниками по агрессии. Действия югославских партизан с каждым днем приобретали все больший размах. Вооруженная борьба становилась общенародной.

В повести «Отель „Парк“» — одной из первых своих работ — Александр Воинович раскрывает процесс нарастания вооруженной борьбы югославского народа. Являясь непосредственным участником событий, автор описывает их красочно, с большой жизненной правдой. Читатель невольно увлекается переживаниями героя повести и проникает в социально-политическую сущность всего происходящего.

Вторая половина июля 1941 года. В Западной Сербии и других районах страны все новые и новые группы патриотов поднимаются на вооруженную борьбу с оккупантами. А вот на юге Сербии, в городе Нише, пока все спокойно. Здесь много гитлеровских солдат и офицеров. Они отдыхают, развлекаются и ждут, когда подойдет их очередь отправляться через Румынию на Восточный фронт. Югославских патриотов на юге все чаще волнует мысль, почему они не истребляют гитлеровских молодчиков, как это делают их братья в Западной Сербии. С этого начинается повесть Воиновича «Отель „Парк“».

Сюжет произведения несложен. Бывший учитель Селя встречается в городе Нише с героем описываемых событий, от имени которого ведется повествование, и договаривается с ним о выполнении боевого задания: в удобный момент бросить гранату в зал отеля «Парк», превращенного оккупантами в клуб немецких офицеров, и уничтожить как можно больше гитлеровцев. Герой повести соглашается выполнить это задание. На встрече с товарищами он уточняет детали задания и в назначенное время уничтожает несколько десятков офицеров вермахта, бросив в зал отеля гранату. Операция проходит успешно, патриоту-герою удается скрыться от преследования немецко-фашистских карателей и возвратиться к своим боевым товарищам.

Подготовка и осуществление этого смелого нападения занимают центральное место в произведении. Автору удалось воссоздать глубокие психологические переживания героя повести, показать становление характера молодого коммуниста. Описанные события взяты из действительней жизни.

Художественная выразительность и жизненная правда повести определяются тем, что Воинович изображает события в их непосредственных и многосторонних связях с самой жизнью, в духе социалистического реализма.

Читатель с интересом следит за тем, как зарождалась, росла и крепла лютая ненависть юноши к немецко-фашистским захватчикам. Он знал о жертвах и разрушениях Белграда, причиненных фашистскими стервятниками, видел собственными глазами, как после прихода гитлеровцев в стране воцарились хаос и смятение, как немецко-фашистские орды повсюду сеяли смерть, чинили грабежи, издевательства и насилие над югославами. Герой повести в первые же дни прихода гитлеровцев просил направить его добровольцем на фронт для борьбы с ненавистными фашистскими оккупантами.

В трудных условиях оккупационного режима проходит юноша-борец суровую школу мужества. Он увлекается героями романа Николая Островского «Как закалялась сталь», и ему хочется быть похожим на Павла Корчагина; восхищается бесстрашием революционеров России и Югославии, которые мужественно перенесли все лишения и испытания, а если требовалось, жертвовали жизнью во имя свободы и счастья своего народа.

Шаг за шагом Воинович вводит читателя во внутренний мир чувств и переживаний героя, и он предстает перед нами как патриот, человек возвышенных чувств и благородных идеалов. Чувство великого долга перед родиной влечет его на подвиг, и он без колебаний идет навстречу опасности, на борьбу с ненавистным врагом.

Воинович описывает нападение на немецко-фашистских офицеров в большом зале отеля «Парк» не как единичное, изолированное действие героя-одиночки. Он показывает, как в борьбе с иноземными оккупантами, располагающими большими силами, происходит нарастание массового, общенародного движения Сопротивления. Взрыв гранаты в отеле «Парк» явился сигналом к началу вооруженной борьбы югославских патриотов в Нише и на юге Сербии.

В образе своего героя автор раскрывает черты, присущие югославским патриотам.

Воинович помогает читателям понять, почему югославский народ, руководимый Коммунистической партией, поднялся на борьбу с врагом и, преодолевая неимоверные трудности, проявил несгибаемую волю, самоотверженность и героизм.

Любовь к родине явилась неиссякаемым источником сил югославских патриотов в их борьбе с оккупантами. Неодолимая сила Советского Союза, беспримерный героизм советского народа и его героической Красной Армии являлись для борющихся народов Югославии великим вдохновляющим примером, источником глубокой веры в торжество справедливого дела. Бывалые югославские коммунисты накануне важных событий рассказывали молодым патриотам о положении на Восточном фронте. В тяжелые минуты взоры югославских братьев обращались к России, к борьбе русских против гитлеровской Германии. Говоря о перспективах борьбы, югославские борцы связывали свою победу с Советским Союзом, с героической борьбой Красной Армии, с ее неизбежной победой над фашистскими ордами.

Повесть Воиновича «Отель „Парк“» — это правдивый рассказ о зарождении вооруженной борьбы югославских патриотов на юге Сербии. Автор не ставил перед собой цели отразить борьбу югославского народа на территории всей страны и на протяжении всей войны, но советские люди знают, что югославский народ, Народно-освободительная армия и партизанские отряды Югославии под руководством Коммунистической партии прошли тернистый, но славный путь борьбы и добились победы. Наперекор иноземным оккупантам и их местным приспешникам национально-освободительная борьба в Югославии изо дня в день, из года в год расширялась и крепла, превращалась в значительную силу общего фронта антифашистской борьбы.

Гитлеровское командование не раз стремилось в кратчайший срок задушить «повстанческое движение» в Югославии. Оно требовало от своих войск «необычайной жестокости», цинично заявляя, что «человеческая жизнь в таких странах часто ничего не стоит». За каждого погибшего гитлеровского солдата немецко-фашистские оккупанты расстреливали 50—100 югославских патриотов, но тем не менее освободительная борьба народов непрерывно нарастала. От отдельных выступлений патриотов в июльские дни 1941 года борьба переросла в действия партизанских отрядов, а затем бригад и дивизий Народно-освободительной армии Югославии. Вооруженная борьба охватила все районы страны, превратилась в подлинную всенародную войну против оккупантов и внутренних реакционных сил, сотрудничавших с врагом.

К концу 1941 года в партизанских отрядах Югославии насчитывалось уже около 80 000 вооруженных бойцов. Они освободили от оккупантов многие районы Сербии, Боснии и Герцоговины, Хорватии и Черногории. Через год народные вооруженные силы насчитывали 150 000 человек. Родившаяся в декабре 1941 года Народно-освободительная армия Югославии имела к концу 1942 года 38 бригад, сведенных в 9 дивизий. К осени 1943 года численность Народно-освободительной армии Югославии и партизанских отрядов удвоилась. К моменту выхода войск Красной Армии к границам Югославии (сентябрь 1944 года) на ее территории действовала мощная освободительная армия, насчитывавшая в своих рядах около 400 000 вооруженных бойцов; в ней имелось тогда уже 50 дивизий.

Особенно важным историческим событием в освободительной борьбе югославского народа была Белградская операция, проведенная совместно советскими и югославскими войсками при участии войск болгарской Народной армии, действовавшей на нишском направлении. Эта операция завершилась освобождением восточных районов Югославии и ее столицы Белграда.

Знаменательная победа в Белградской операции войск Красной Армии и Народно-освободительной армии Югославии символизировала собой скрепленный кровью боевой союз советского и югославского народов и их армий в годы борьбы с фашизмом. Она явилась одной из самых славных страниц в истории совместной борьбы народов наших стран против общего врага.

Завершающие операции по освобождению еще остававшихся в оккупации районов страны Народно-освободительная армия Югославии осуществляла в тесном взаимодействии с войсками Красной Армии. В это время она уже выросла в восьмисоттысячную армию, организационно перестроенную и получившую значительное техническое оснащение.

В годы второй мировой войны югославский народ понес огромные потери. Но его героическая национально-освободительная борьба завершилась победой. Освободившийся от иноземных захватчиков и внутренних реакционных сил югославский народ, руководимый Коммунистической партией, встал на социалистический путь развития.

Борьба югославского народа вместе с тем явилась большим вкладом в общее дело борьбы с немецко-фашистскими захватчиками и их союзниками по империалистической грабительской войне. Это была значительная помощь вооруженным силам Советского Союза, сыгравшим в годы минувшей войны решающую роль в разгроме агрессивного блока фашистских государств. Именно поэтому народы Советского Союза и Югославии по праву гордятся тем, что в годы тягчайших испытаний, когда решались судьбы всего человечества, они выступали в первых рядах борцов против фашистской агрессии.

Боевой союз народов и армий наших стран, закалившийся в огне второй мировой войны, совместно пролитая кровь и в наше время служат великому делу укрепления братской нерушимой дружбы и сотрудничества Советского Союза и Социалистической Федеративной Республики Югославии, интересам борьбы за мир, социализм и прогресс человечества.

Повесть Александра Воиновича «Отель „Парк“» проникнута любовью к борцам за народное дело и ненавистью к фашистским захватчикам. Она зовет к борьбе против империалистических агрессоров, за свободу и счастье народов.

Полковник А. РАТНИКОВ

Встреча с Селей

Я давно не видел Селю. Встретились мы, как бывало и прежде, случайно. Когда-то он был моим преподавателем в сельскохозяйственном училище. С тех пор прошло несколько лет, и вот сейчас мы стоим с ним возле памятника.

За это время мы виделись всего несколько раз, и при встречах я всегда рассказывал ему о себе. Он интересовался моими успехами, ведь я был его питомцем, он учил меня разводить сады, выводить новые сорта плодов и делать из них джем, варенье и мармелад. Мы дружно смеялись, вспоминая, как однажды жулики украли у нас из мастерской несколько банок с вареньем и джемом и, должно быть, полакомились на славу.

Наша новая встреча не походила на прежние.

— Зови меня просто Селя, — сказал он, когда у меня по привычке вырвалось «господин учитель».

«Ладно, это нетрудно запомнить», — подумал я, не совсем, однако, понимая, почему он так хочет.

— Как твои товарищи по школе?

— Разбежались все кто куда, — ответил я.

— И хорошо сделали. Теперь не время учиться. Сейчас на очереди другие заботы, поважнее.

Я был несколько удивлен: ведь раньше он постоянно твердил о необходимости учиться дальше, а сейчас толкует совсем о другом.

Постепенно мы перешли к разговору об оккупации страны, о предательстве министров, приходе немцев и борьбе с ними, которая уже начиналась.

Стояла вторая половина июля сорок первого года… В Западной Сербии уже летели головы оккупантов. Мои товарищи из Валевского сельскохозяйственного училища ушли в леса. В Белграде участились случаи нападения на немецких солдат.

Здесь же, в Нише, на юге Сербии, было тихо. Немцев пока никто не трогал. Они спокойно разгуливали по городу, пили по вечерам пиво и развлекались. На улицах Ниша их было полно. По существу, Ниш в то время служил перевалочным пунктом, где немецкие солдаты отдыхали на пути из Греции и Македонии в Румынию и Советский Союз. Здесь расположился большой гарнизон. Немцы встречались буквально на каждом шагу.

Меня удивило, как много Селя знает о моей работе. Когда я сказал ему, что недавно приехал из Валева, он буквально поразил меня словами:

— Ты удачно переправил гранаты. Я могу только радоваться тому, что ты сделал.

Он взял меня под руку, и мы направились к ресторану «Ястребац».

— Зайдем, — сказал Селя. — Там можно без помех поговорить и пообедать.

В ресторане было безлюдно. Мы сели в угол и принялись за обед. Селя стал откровеннее.

Я передал ему все, что слышал о боях возле Валева и в Шумадии. Взволнованный собственным рассказом, я с горечью заметил, что у нас все спокойно, и спросил:

— Чего мы ждем, почему не начинаем?

Селя на мгновение задумался, потом пристально посмотрел на меня.

— Ты умеешь бросать гранаты? — спросил он, не сводя с моего лица испытующего взгляда.

Я сразу же понял, что он имеет в виду и что кроется за этим вопросом. Секунду я колебался. Если скажу, что не умею, тогда, конечно, кто-то другой будет бросать гранаты в немцев. Ну, а если сказать, что умею? Хотя мне никогда прежде не приходилось бросать гранаты, теоретически я знал это дело до тонкости. «Выдергиваешь чеку, ударяешь о металл или какой-либо твердый предмет. Граната начинает шипеть, тогда ты считаешь до трех и бросаешь ее», — вспомнились мне слова бывалых солдат.

Я посмотрел Селе в глаза и твердо сказал:

— Умею!

И после этого с нетерпением стал ждать, что он на это ответит.

Селя оставался серьезным и задумчивым.

— У тебя хватит решимости бросить гранату в группу немецких солдат и офицеров? — спросил он, внимательно глядя на меня.

Я невольно вздрогнул: ведь это было моей мечтой! Однако я ничем не выдал охвативших меня чувств и с деланным равнодушием сказал:

— Разумеется, хватит!

Селя помолчал.

— Принято решение совершить налет на немецких офицеров здесь, в Нише. Ты согласился бы принять в этом участие?

Он не сводил с меня глаз, следя за выражением моего лица.

Мне стало жарко. Кровь бросилась в лицо. Не знаю почему, я поспешил ответить; видимо, боялся, что он передумает или скажет, что пошутил:

— Да, согласился бы!

— Задание это серьезное, но я уверен, что ты его выполнишь. Место удобное… Потом легко можно скрыться…

Я внимательно слушал. Меня охватило волнение. Наконец-то мы начнем! На мою долю выпадет честь первым начать борьбу. Я буду бросать гранаты!

— Сейчас мы туда пойдем. Это недалеко отсюда, — сказал Селя.

Он подозвал кельнера, расплатился, и мы вышли на улицу. Миновали памятник, затем свернули вправо, к мосту через реку Нишаву.

Я подумал, что это, по-видимому, где-то на окраине города. Любопытство не давало мне покоя.

— Где же это место? — наконец не выдержал я.

— Вон там, сразу за Нишавой. Сейчас повернем направо, и ты увидишь, — ответил Селя с нарочитой небрежностью, внимательно глядя по сторонам. Мне показалось, что он опасается, как бы его не узнали.

На углу, возле Народного банка, мы свернули.

— Ну вот мы и пришли, — сказал Селя. — Это отель «Парк». Немцы превратили его в свой клуб. Здесь каждый вечер собираются офицеры.

Я с интересом слушал. Неторопливой походкой прогуливающихся людей мы приблизились к самому дому. Селя продолжал объяснять, делая вид, будто рассказывает нечто очень интересное.

— Здесь большой зал ресторана. Но мне кажется, бросать гранату следует не сюда, лучше, пожалуй, в малый зал. Он расположен на другой стороне.

Мы дошли до угла и свернули вправо. Вход в малый зал был прямо с улицы. В зале стояло несколько столиков, за которыми сидели немецкие офицеры.

Я попытался представить себе, как буду действовать. Мне казалось, что выполнить задание не составит большого труда.

— Вон там, — говорил Селя, — слева, в угловом доме, находится немецкий караул, который может очень быстро подоспеть сюда. Поэтому лучше подходить с этой стороны: отсюда легче скрыться.

Чтобы не привлекать к себе внимания, мы не стали задерживаться у дома и продолжили прогулку по улице. Меня интересовали еще кое-какие подробности.

— Каким путем мне отходить? — спросил я.

— Об этом не беспокойся. Сейчас ты познакомился с местом, где будешь действовать, а детальный план нападения и отступления разработаешь дополнительно вместе с товарищами.

«Значит, буду не один», — подумал я, и мне сразу стало легче.

— Теперь ты видел место, — продолжал Селя. — Имей в виду: риск очень велик, и поэтому мне хотелось бы, чтобы ты еще раз все взвесил, прежде чем дать свое согласие.

Я на секунду задумался, потом решительно сказал:

— Смогу, не беспокойся!

Мы двинулись дальше.

— Это будет замечательно, — вполголоса, словно разговаривая сам с собой, продолжал Селя. — Палачи получат по заслугам. — И добавил с улыбкой: — Не хотелось бы мне оказаться в их шкуре.

— А когда это произойдет? — поинтересовался я.

Селя задумался, что-то подсчитывая в уме.

— Вероятнее всего, вечером второго августа. А тридцать первого июля ты приедешь в Прокупле.

— А где мне тебя найти?

— Поезд из Куршумлии приходит в Прокупле около полудня. Приезжай этим поездом. С вокзала пойдешь по дороге к Гаричу. Я буду ждать тебя возле первого моста. Если спросят, куда идешь, говори, что приехал навестить своего одноклассника. Я познакомлю тебя с товарищем, который поможет подготовить операцию. А сейчас хватит об этом. Помни: никому ни слова!

Мы расстались. Договорились встретиться в четыре часа на вокзале.

Перед отъездом я решил зайти к отцу, работавшему в городе. По дороге думал о предстоящем деле. Все произошло так быстро, так неожиданно! Я припоминал свой разговор с Селей, потом попытался представить, как буду выполнять задание.

«А ведь тут очень легко можно и голову сложить, — внезапно мелькнула мысль. — А я еще только начал жить, мне девятнадцатый год…»

Отказаться? Но что скажет мой учитель? Нет, ни в коем случае! Если вдруг я погибну, останутся жить другие, и они узнают обо всем.

Впереди — неделя ожидания. Она будет для меня долгой и мучительной. Мне бы хотелось выполнить задание сегодня же вечером. Но это невозможно. Необходимо набраться терпения и ждать.

Я вошел в кондитерскую и заказал лимонад. Внутри никого не было, кроме хозяина. Рой мух облепил столики. В помещении было прохладно.

Я сидел задумавшись. Мимо кондитерской прошли два немецких солдата. Один из них заглянул в дверь, и наши взгляды встретились. Я вздрогнул. Неужели это тот человек? Какое поразительное сходство! Мысли мои невольно обратились в прошлое, к апрельским дням, когда немцы бомбили Белград.

В то утро я разыскал Мишу, своего лучшего друга.

— Что теперь будем делать? — спросил я его.

Ответ последовал незамедлительно:

— Пойдем добровольцами!

С трудом нам удалось проникнуть к уездному начальнику. Он встретил нас неприветливо.

— Хотим записаться в добровольцы! — в один голос сказали мы.

Начальник медленно встал, подошел к нам. Его губы скривились в недоброй усмешке.

— Желаете в добровольцы?.. — начал он с издевкой и тут же завопил как бешеный — Я вам покажу добровольцев! Вон отсюда, сопляки! Нашлись защитники отечества! Этого еще не хватало! Вон!

Он орал на нас так, словно перед ним стояли его смертельные враги.

— Часовой! — крикнул он.

— Слушаюсь, господин начальник!

— Вышвырнуть этих щенков и впредь не пускать ко мне такую шантрапу!

Мы пулей вылетели из комнаты. Оказавшись на улице, посмотрели друг на друга. Может, мы и правда не внушаем ни малейшего доверия? Может быть, мы и правда еще дети? Все наши мечты стать добровольцами разлетелись в пух и прах, однако твердое намерение встать в ряды защитников родины не поколебалось.

Наступили пасмурные и холодные дни. Над городом низко плыли хмурые облака, моросил дождь. По улицам шли солдаты, торопившиеся на сборные пункты. Их провожали жены, дети, родители. Повсюду слышался плач.

В направлении Прокупле и Крушеваца двигались воинские части. Солдаты насквозь промокли. Лошади с трудом тянули тяжело груженные телеги. Я наблюдал все это и, вопреки дождю и воле уездного начальника, хотел бы вместе с этими частями оказаться в водовороте событий. Отдаться ему, пусть влечет куда хочет. Уж наверняка прибьет к тому месту, где я смогу надеть форму и получить винтовку.

Неподалеку от меня пожилой солдат с большими, стоящими торчком усами на круглом добродушном лице держал под уздцы двух лошадей и время от времени поглядывал на корчму. Казалось, он кого-то поджидал.

Я подошел поближе. Солдат оглянулся и, заметив меня, сказал:

— А ну-ка, паренек, добудь мне ракии.

Он сунул мне флягу и деньги, а когда я вернулся, спросил:

— Ты видел в корчме офицера?

— Их там много, они едят и пьют. А зачем он тебе?

— Да там мой командир, я жду его здесь, почитай, целый час.

Солдат показался мне добродушным человеком, и я, подстегиваемый желанием попасть в армию, стал расспрашивать его, как это сделать. Однако помочь мне он ничем не мог. Его самого мобилизовали, и вот он здесь.

Из слов солдата я понял, что его рота ушла в направлении к Блацу, а командир завернул сюда закусить.

— А примет меня твой командир, если я приду к вам? — спросил я.

— Конечно нет! Да и зачем это тебе? Сиди лучше дома. Дойдет очередь и до тебя.

— Если он меня возьмет, я помогу тебе управляться с лошадьми, — сказал я, надеясь завоевать его расположение.

Эта идея пришлась солдату явно по душе.

— Да, не худо было бы кого-нибудь иметь под рукой, — согласился он.

— Постараюсь догнать вашу роту, — оказал я и поспешил домой с твердым намерением уйти с армией.

Слезы и мольбы матери не могли удержать меня. Я натянул сапоги, сунул в старую отцовскую сумку немного белья и еды и, попрощавшись с матерью, ушел.

Дождь лил не переставая. Я устал, промок, но это меня не останавливало. Я торопился догнать часть, шедшую к Блацу, и разыскать усатого коновода.

Шел долго. Возле Блаца догнал какую-то часть, расположившуюся на ночлег, и присоединился к ней. Поужинал тем, что взял из дому, высушил промокшую одежду на костре, разложенном в саду, и уснул в каком-то хлеву. Однако утром я не нашел ни одного солдата. Мне сказали, что все они ушли к Блацу. Я миновал Блац и с попутным обозом двинулся в Крушевац. Своего знакомого нигде не встречал, хотя пристально вглядывался в лица встречных коноводов и всадников.

Во второй половине дня навстречу попалась колонна самокатчиков, двигавшаяся от Крушеваца к Блацу, а немного погодя с той стороны послышались звуки боя. Через час оттуда стали прибывать раненые: оказывается, самокатчики нарвались на немцев, прибывших из Ниша. Это никак не укладывалось в моей голове. Как могли там оказаться немцы? Ведь их ожидали с севера! Я впервые увидел раненых. У одного была забинтована голова, и по повязке расплывалось большое красное пятно, у другого были перебиты ноги, и он истошно кричал.

В Янковой Клисуре царил невообразимый хаос. Одни части шли к Крушевацу, другие — из него. Они никак не могли разминуться, началась паника. Возы сталкивались и летели в реку. Моему удивлению не было границ: немцев пока еще нет, а наши солдаты уже все бросают на произвол судьбы. Прежде у меня было совсем иное представление об армии, сейчас же я стал убеждаться в том, что стоит людям поддаться страху, как армия превращается в неорганизованную толпу.

К вечеру сгустился туман, стал падать снег. В воздухе послышался гул самолетов, но из-за густой пелены тумана их не было видно.

Толпа людей, одетых в военную форму, подхватила и понесла меня к Крушевацу.

Измученный до предела пришел я в Крушевац. Попытался записаться в какую-нибудь часть, но никто не захотел меня слушать. Из Крушеваца все бежали в Кралево, так как разнесся слух, что немцы захватили Сталач.

С трудом мне удалось раздобыть еду и немного передохнуть. На вокзале я забрался в вагон какого-то эшелона, следовавшего в Кралево, а от Кралева до Чачака шел пешком. В Чачаке меня ожидал новый сюрприз. Стало известно, что немцы в Валеве, и все торопились перейти в Боснию, где на Дрине предполагалось создать новый фронт. Меня снова понесло по течению. Это был мучительный путь. Я думал пробраться на фронт и сражаться там, а вместо этого у Ужицкой Пожеги встретил немцев. Они перерезали дорогу на Ужицу. Одна колонна вышла в направлении Чачака, другая — к Ужице.

От людей, которые уже видели немцев, мы слышали, что штатских они не трогают. Совершенно измученный и обессиленный, я присел на обочине дороги, чувствуя, что все рушится, все гибнет, окутываясь непроглядной тьмой.

Показались немцы на мотоциклах. Покрытые пылью, ощетинившиеся стволами пулеметов и автоматов, они промчались мимо. Потом потянулись набитые солдатами грузовики, легковые машины с офицерами и колонна танков.

Здесь, на этом перекрестке, мне надо было окончательно решить, куда идти. Немцы были всюду. Я принял решение пойти в Валево: там я учился, там у меня были знакомые.

Шагал я по обочине: дорога была забита войсками. Не успел отойти и нескольких километров от Ужицкой Пожеги, как стали попадаться перевернутые телеги, убитые лошади — печальное свидетельство нашего поражения. В долине валялись брошенные орудия и зарядные ящики. Беспомощно торчали кверху орудийные стволы. Рядом — разбитые винтовки, ящики с боеприпасами и прочее снаряжение. У моста немцы просто-напросто столкнули в реку все, что мешало им на дороге.

Слушая рассказы солдат-ветеранов, я проникся убеждением, что у нас сильная армия и теперь, видя хаос и всеобщее смятение не хотел верить своим глазам.

Заночевал в убогой хатенке, неподалеку от дороги. Пожилая женщина, пустив меня в дом, сначала решила, что…

<В оригинале отсутствует часть текста на страницах 27–28. Прим. авт. fb2.>

…Немцы сели на мотоцикл и укатили, а я все еще стоял на дороге… Ненависть к врагам и сознание только что пережитого унижения терзали мою душу. Мне хотелось, чтобы оккупанты вот так же валялись в грязи. Пусть как можно больше, как можно больше их будет убито!

Я вытер напачканную кровью руку о влажную траву и бросился бежать, но всю дорогу меня преследовали бесцветные глаза солдата в зеленом мундире…

Неужели того же немца, с такими же бесцветными глазами, я увидел в дверях кондитерской секунду назад? Не знаю… Но я убежден в одном: взгляды их похожи.

Голос хозяина кондитерской, закричавшего на своего ученика, вернул меня к действительности.

Время было позднее. Я расплатился и решил пойти к отцу, чтобы попрощаться с ним. Ведь возможно, что мне не придется больше увидеть его.

Отец занимал темную, бедно обставленную комнатушку. Там стояли кровать, старый расшатанный стол и два стула. Я присел на кровать. На ней было удобнее, чем на стульях, скрипевших при малейшем движении. Отец стал расспрашивать меня о матери, о брате и сестре. Я отвечал механически, продолжая думать о Селе и об отеле «Парк». Отец ни о чем не догадывался.

Я подумал о том, что бы он мне ответил, если бы я спросил у него разрешения. Вероятно, запретил бы, поступил бы, как большинство родителей. Нет уж, лучше промолчать.

Я внимательно смотрел на отца, стараясь запечатлеть в памяти каждую черточку его лица. Как это ни странно, но почему-то в такие минуты становишься сентиментальным…

Пора было уходить. Я поднялся. Еще раз посмотрел на отца:

— Прощай, папа!

— До свидания! — ответил он. — Скоро опять увидимся…

Отец проводил меня до двери. Я пошел к трамвайной остановке. По дороге обернулся и увидел, что отец продолжал стоять в дверях, задумчиво глядя мне вслед. Еще несколько шагов — и я завернул за угол, смешавшись с толпой людей, ожидавших трамвая.

«Что везешь в чемодане?»

В четыре часа поезд из Ниша уходил на Прокупле. До отправления оставалось четверть часа. На станции — толчея. Рабочие нишских фабрик, живущие в окрестных деревнях и селах, разъезжались по домам. Выпачканные машинным маслом, усталые от тяжелого труда, они пробирались на перрон, торопясь поскорей вырваться из переполненного оккупантами города. В деревне как-то легче, свободнее, ненавистные зеленые мундиры не мозолят глаза. А здесь казармы и вокзал полны ими.

Три солдата с жетонами на груди расхаживали по вокзалу, презрительно посматривая на людей, спешивших поскорее забраться в поезд.

У кассы — давка. Мне удалось быстро купить билет, и я помчался на перрон. У входа двое солдат проверяли документы. Вместе с толпой я кинулся к поезду. В одном из вагонов меня ждал Селя. Он махнул в окно рукой. Я поднялся в вагон третьего класса — длинный, перегороженный на два отделения. В каждом из них было две двери.

Селя сидел серьезный и задумчивый. Под мышкой у него было зажато несколько газет.

— Слушай, — почти шепотом сказал он, хотя в вагоне и так никто бы его не услышал: такой стоял гвалт. — Видишь вон тот большой чемодан под сиденьем возле двери? В нем пропагандистские материалы и медикаменты. Я должен переправить их в Прокупле.

— Ну теперь-то ты переправишь, раз мы сели в поезд, — убежденно сказал я.

— Это не так-то легко, как ты думаешь. До сих пор поезда не осматривали, но, вполне возможно, теперь начнут.

— Что же тогда делать? — невольно вырвалось у меня. По всему телу пробежала нервная дрожь. Запылали щеки. «Спокойнее! Возьми себя в руки!» — подумал я сейчас же.

Селя изложил свой план:

— У меня с собой револьвер. Ты сядешь возле чемодана и будешь стеречь его. Я буду возле той двери. Если войдут в твою дверь и начнут проверку, беги ко мне. Если нужно, я буду стрелять, а потом выпрыгнем на ходу.

— А что, если они войдут в твою дверь?

— Пока они будут осматривать эту часть вагона, ты старайся пробраться ближе ко мне. Когда они подойдут к чемодану, мы сможем ускользнуть и выскочить без всякого шума.

— Ясно!

Селя подошел к окну, кивнул кому-то на перроне и отправился на свое место в конце вагона. Его кивок, видимо, означал, что все в порядке.

Я сел возле чемодана и углубился в книгу. Поезд тронулся. Искоса посмотрел на Селю. Тот чуть улыбнулся мне и слегка кивнул, будто желая сказать: «Ну, вот и поехали».

Я впервые участвовал в выполнении такого задания. Не знаю, был ли то страх или что-то другое, но мною овладело какое-то чувство неуверенности, вызванное, очевидно, тем, что я был без оружия. Неожиданно дверь отворилась, вошли два жандарма и сели напротив. Я посмотрел на них, и мне вдруг почудилось, будто им известно, что находится в чемодане и кому он принадлежит.

Однако все было спокойно. Скоро они разговорились со мной, назвали меня мальчиком и спросили, куда я. еду. Вопросы их звучали равнодушно. Им даже в голову не могло прийти, что «мальчик» везет что-либо недозволенное. Я обернулся и посмотрел на Селю. Он спокойно стоял у двери и читал «Ново време»[1]. Присутствие жандармов его не встревожило. До сих пор в этом поезде проверки не устраивали. Только провал и поиски чего-либо конкретного могли привести сюда немцев.

Путь до Прокупле был долог. Позади оставались станции Меджюриво, Белотинце, Долевац. В Долеваце жандармы сошли, и я с облегчением вздохнул. С моей души словно камень свалился. Пассажиры оживились, все почувствовали себя свободнее. Откуда-то со стороны до меня донеслось:

— Знаешь, что происходит в Шумадии и возле Валево? Наши дерутся!

Кто-то заметил:

— Пусть дерутся. Для нас время еще не подоспело. Вот погоди, Коста[2] примется за дело, тогда увидишь, что с ними будет.

Время от времени я поглядывал на Селю. Он по-прежнему спокойно читал газету. Чуть приметная улыбка трогала его губы, когда он смотрел в мою сторону.

Поезд приближался к Прокупле. Перед Ясеницами в вагон вошли немецкий солдат и жандармы. Началась проверка документов. Проверили документы у моих соседей, потом потребовали у меня. Я предъявил удостоверение. Солдат и жандармы торопились. Значит, это обычная проверка, ничего страшного. Подошли к Селе. Он невозмутимо сложил газету, так, чтобы патруль хорошо разглядел название, и вытащил из кармана документ. Все в порядке! Немец и жандармы проследовали дальше. У всех пассажиров отлегло от сердца.

Проехали Ясеницы. Сейчас будет Житородже, потом Подина, где нам выходить. Там нас должны ждать. Собственно говоря, здесь должен выйти Селя, я же поеду дальше. В вагоне никто не должен знать, что мы знакомы.

Еще немного, и чемодан окажется в верных руках. Но тут произошло нечто совершенно непредвиденное! Дверь открылась, и вошли два таможенных чиновника. Один из них, высокий, худой, с костлявым лицом и кривым носом, осмотрел отделение вагона и, не останавливаясь, проследовал дальше, бросив на ходу своему коллеге:

— Ты погляди здесь, а я пойду вперед.

Он прошел мимо Сели и захлопнул за собой дверь. Селя проводил его взглядом. Оставшийся чиновник, невысокий, коренастый мужчина с довольно добродушным выражением лица, повернулся к пассажирам:

— Прошу приготовить вещи для осмотра!

Пока он разговаривал с моим соседом, я растерянно смотрел в его спину, не понимая, почему производится проверка именно таможенниками, а не жандармами. Бросив взгляд на Селю, я увидел что он сунул газету под мышку и опустил правую руку в карман, пристально наблюдая за чиновником. Потом Селя посмотрел на меня. Наши взгляды встретились, и мне показалось, что он велит мне уходить, однако полной уверенности в этом у меня не было, и поэтому я медлил.

В этот момент кто-то спросил у чиновника, почему проводится осмотр.

— Ищем контрабандный табак, — ответил тот. — Контрабандисты настолько обнаглели, что стали провозить его в поездах.

На душе полегчало. Это лишь укрепило мое намерение не бросать чемодан. Люди раскрывали свои мешки, сумки и чемоданы. Дошла очередь и до меня.

— Это чей? — спросил чиновник, показывая на мой чемодан.

— Мой, — ответил я.

— Покажи, что в нем.

Я поставил чемодан на лавку, не имея понятия, что находится внутри. Мурашки побежали у меня по коже, но внешне я сохранял спокойствие. Краем глаза заметил, что Сел подошел ближе и напряженно следит за развитием событий.

В это время поезд остановился на станции Житородже. Пассажиры прильнули окнам. Одни выходили, другие входили. Началась сутолока, и никто уже не обращал на на внимания. Да и сам таможенный засмотрелся в окно. Когда поезд медленно тронулся, таможенник, вспомнив обо мне, отошел от окна и стал торопить меня:

— Ну быстрее показывай, что везешь.

Я открыл чемодан. Сверху лежали бинты, йод и какие-то лекарства.

— Мать у меня больна, — тихо сказал я, вот везу, чтобы было чем ногу перебинтовывать.

Чиновник окинул меня подозрительны взглядом. Было видно, что мое объяснена показалось ему неубедительным: уж слишком много бинтов и лекарств для одной больно ноги. Придерживая одной рукой крышку, о сдвинул бинты в сторону и увидел аккуратно сложенные листовки. Приподняв обертку, прочел: «Обращение ЦК КПЮ к народам Югославии».

Что делать? Я взглянул на Селю. Он по-прежнему стоял спокойно, не вынимая руки из кармана.

Чиновник накрыл листовки оберткой и пристально посмотрел мне в глаза. Я выдержал его взгляд. Правая моя рука лежала в кармане. Я хотел создать впечатление, будто у меня там что-то есть.

Момент был критический. Наши взгляды снова встретились. Мне казалось, что все зависит от моей выдержки. Впрочем, я был не один, рядом находился Селя. Итак, у кого первого сдадут нервы?

Решив действовать, я осторожно выдвинул вперед правую ногу и наступил на его ногу, по-прежнему глядя ему прямо в глаза. Он вздрогнул, побледнел, потом залился краской до самых ушей. Чувствовалось, что он колеблется, не зная, как поступить. Я же сохранял полное спокойствие.

Никто из пассажиров, кроме Сели, не замечал этого безмолвного поединка.

Наконец чиновник не выдержал. Он еще раз посмотрел на меня и, не меняя выражения лица, сказал:

— Все в порядке.

Затем он отвернулся и стал осматривать багаж другого пассажира.

Заметив недоуменный взгляд Сели, я ободряюще кивнул ему, давая понять, что все обошлось хорошо. Деваться нам было некуда. Поезд мчался. Прыгать на ходу не имело смысла. Еще немного, и будет станция Подина, где Селя должен выйти.

Закрыв чемодан, я оставил его на лавке. Меня терзали страшная усталость и тревога. Может быть, чиновник не решился действовать в одиночку и теперь только и ждет остановки, чтобы позвать на помощь патруль? Мне казалось, что поезд еле-еле ползет. Хоть бы уж поскорей приехать, выбраться из этого проклятого вагона! Пассажиры вокруг курили и разговаривали, даже не подозревая, что произошло рядом с ними.

Селя тоже не доверял чиновнику, хотя тот и сделал вид, будто ничего не обнаружил. Чиновник продолжал осматривать чемоданы, но делал это как-то рассеянно и нервно. Проверив багаж у последнего пассажира, он направился к двери, у которой стоял Селя. Когда он подошел к нему совсем близко, Селя начал его о чем-то расспрашивать. Из-за шума колес я не мог разобрать, о чем они говорили, но мне было ясно, что Селя его задерживает умышленно. Он затеял тонкую дипломатическую игру с целью выиграть несколько минут, чтобы добраться до Подины.

Чиновник несколько раз порывался выйти, но Селя не проявлял ни малейшего намерения освободить проход. Держа руку в кармане, он продолжал вести неторопливую, вежливую беседу.

Чиновник снова попытался выйти, но ему опять помешали. Видимо, только сейчас он осознал, что Селя намеренно не выпускает его. Будто вспомнив о чем-то, чиновник посмотрел на меня. В уголках его губ мелькнуло нечто вроде усмешки. Словно примирившись со своим положением, он вынул сигарету и закурил. Без каких-либо угроз, без применения оружия он попал, так сказать, в «плен». Он понял это и теперь вел себя так, будто разговор с Селей доставляет ему огромное удовольствие.

Поезд приближался к нашей станции. Скоро надо выходить. Чемодан ни в коем случае нельзя везти до Прокупле: при выходе там проверяют багаж. Все ближе и ближе маленький полустанок, прилепившийся к склону горы. Я не спеша поднял чемодан и стал пробираться к выходу. Селя продолжал разговаривать с чиновником, ожидая, пока я выйду из вагона.

Очутившись на платформе, я посмотрел в окно вагона. Селя все еще стоял, правда уже возле самой двери. Паровоз засвистел, поезд медленно тронулся. В момент, когда он стал набирать скорость, Селя спрыгнул на перрон. Из станционного здания вышли два молодых парня в крестьянской одежде и подошли к Селе. Он поздоровался с ними и сказал:

— Вот, забирайте.

Один из парней подхватил чемодан, и мы пошли к выходу. На вокзале не было ни немцев, ни жандармов: пассажиров проверяли только на больших станциях.

Итак, наше рискованное путешествие завершилось благополучно.

Мы вышли на проселочную дорогу. Я подошел к Селе. Он улыбнулся мне и, хитровато подмигнув, сказал:

— Ты удачно вывернулся.

…Стоял теплый июльский вечер. Мы медленно шли к деревне, откуда наш путь лежал дальше, в город.

«Гранаты бросают вот так…»

До операции оставалось всего четыре дня.

Мне казалось, что каждый новый день был прекраснее и интереснее прошедшего. Я старался запечатлеть в своей памяти как можно больше, чтобы ничто не осталось незамеченным, ничто не прошло мимо.

Я сказал Селе, что умею обращаться с гранатами. На самом же деле я еще ни разу не бросал гранат. Но ведь стоящая передо мной задача слишком серьезна, чтобы полагаться только на теоретическое знакомство с оружием. Впрочем, дело еще можно исправить. Надо было потренироваться. Но где? Куршумлия забита немецкими солдатами и жандармами, и взрыв неизбежно привлек бы их внимание. Оставалась лишь моя родная деревня. Она была расположена далеко от города, возле Копаоника, среди гор и лесов. Там легко можно было отыскать глухое ущелье или укромную долинку. Да, там удобнее всего будет научиться обращению с ручной гранатой. И наверняка кто-нибудь найдется, кто преподаст мне урок в этом деле. А кроме того, и в стрельбе из револьвера тоже не мешает поупражняться. Кто знает, что может произойти!

У Миши я одолжил старый револьвер и патроны. Гранаты заранее отправил в деревню. Синадин спрятал их в надежном месте. Он же меня всему научит.

В десять часов я вышел из города в направлении к Мирнице. Пройдя примерно половину пути, присел у Алексиного источника отдохнуть и напиться воды. Сколько раз мне приходилось бывать здесь! Я знал тут каждый камень, каждый кустик. Мальчишкой ходил из деревни в Куршумлию в школу: два часа туда, два — обратно. Ежедневно четыре часа проводил в дороге, вышагивая в перевязанных бечевкой опанках[3] с куском кукурузного хлеба в сумке.

Утомительный каждодневный переход имел свои преимущества. В дороге мы устраивали настоящие сражения. Не обходилось без разбитых носов и синяков, но на следующий день все забывалось. А как, бывало, мы отдыхали! Возвращаясь из школы, мы обыкновенно устраивали привалы возле Бачагловского кладбища, Алексиного источника или у Новин. Сколько раз мы рассаживались здесь, у родника, пили воду и играли в пуговицы! Кое-кому иной раз случалось проиграть все пуговицы, даже и со штанов.

Мы всегда старались пройти это место засветло. Старики рассказывали, что на этом перекрестке собираются вурдалаки и ведьмы…

Надо было поторапливаться. До деревни еще больше часа ходьбы. Я в последний раз глотнул студеной воды и тронулся дальше по извилистой дороге, то поднимавшейся в гору, то спускавшейся в долину.

Позади осталось Селиште. Мне всегда нравились жители этого села. Трудолюбивые, они умели сделать свою жизнь более сносной, чем она была в окрестных селах.

От Новин я свернул вправо, к дому старухи Йованы. Меня всегда тянуло к этой седой гордой женщине. Было в ней что-то такое, что всем внушало уважение. Она умела читать и писать, а в наших краях это было редкостью, особенно среди людей ее возраста.

Она учила ребятишек грамоте, учила терпеливо, буква за буквой, пока они не овладевали азбукой.

Было и еще одно обстоятельство, из-за которого меня влекло к этому дому. Когда-то мы жили по соседству с Йованой, но лет восемь назад мы переселились, а у Йованы остался наш пес Зелько.

Это была огромная, сильная овчарка со стоящими торчком ушами и умными глазами. Мы вместе росли и очень любили друг друга. Я неизменно делился с Зелько едой, из-за чего мне изрядно доставалось от матери. Мать частенько поколачивала меня, и по заслугам, но Зелько этого не понимал. И плохо ей приходилось, когда она учиняла расправу надо мной во дворе. Зелько несколько раз рвал ей юбку.

Когда ему удавалось отстоять меня, мы убегали подальше от дома, и садились на траву. Пес жался ко мне и сочувственно смотрел, как я ревел. Потом начинались игры…

Спускаясь по склону, я вспомнил историю, которая чуть не стоила Зелько жизни.

Это произошло морозной, зимней ночью. Я поздно лег спать. Меня разбудил вой и царапанье Зелько в дверь. Почувствовав, что с ним неладно, я быстро поднялся, вышел на кухню и снял засов. Зелько заскулил громче. Едва я приоткрыл дверь, как он вихрем ворвался в коридор.

Сквозь дверную щель совсем близко были видны два горящих глаза. «Волк!» — подумал я и поспешил затворить дверь. Странно, однако, что Зелько испугался одного волка. Уж с ним-то он бы наверняка справился, это ему не впервой. В таких случаях он обычно яростно лаял и бесстрашно кидался на волка Это был храбрый пес.

Я прошел в комнату. Встав на стул, посмотрел в окно. При свете луны снег переливался и сверкал, как хрусталь. Пейзаж был прямо-таки сказочным. Но меня волновало другое: почему испугался Зелько? Я посмотрел в одну, в другую сторону — никого. Вдруг из-за угла дома выскочил матерый волк, за ним другой, третий, четвертый. Несколько мгновений они стояли, глядя на дом, потом начали бегать, прыгать один через другого. Четвертой была волчица, она стояла в стороне. Внезапно, словно испугавшись чего-то, волки большими прыжками помчались к долине. Еще раз остановились, поиграли и исчезли в лесу.

Зелько эту ночь провел в комнате.

С той поры прошло много времени. Я даже опасался, что теперь пес меня не узнает и набросится, как на чужого, а шутить с ним рискованно.

Я подошел к дому и свистнул, чтобы не застать его врасплох. Вошел в калитку. Зелько нигде не было видно. Задремал, наверное, в холодке под каким-нибудь деревом. Однако я ошибся. Зелько оставался верным себе. С бешеным лаем он выскочил из хлева и бросился на меня.

— Зелько! — крикнул я, — Зелько!

Он застыл на месте как вкопанный, словно что-то вспоминая, а потом с радостным визгом кинулся ко мне. Его радости не было предела. Он прыгал вокруг меня, норовил лизнуть в лицо, с визгом мчался к двери и тут же возвращался назад. Потом, по старой привычке, принимался дразнить меня, чтобы я побежал за ним вдогонку.

Йованы дома не оказалось. Она пасла скот на склонах, поросших высокой зеленой травой и густым лесом.

Солнце уже склонялось к западу, когда я вместе с Зелько подошел к дому Синадина. Увидев меня, он не спеша пошел навстречу, покачиваясь на ходу. Это был еще молодой человек, но нелегкая жизнь состарила его, по меньшей мере, лет на десять, да и болезнь немало способствовала этому. Улыбаясь, он спросил:

— Ты откуда? Я уж и не надеялся увидеть тебя сегодня.

— И по делу пришел, и прогуляться захотелось, а главное, тебя повидать, — ответил я.

— А Зелько тебя не забывает, видишь, как смотрит.

Я посмотрел на дом. Оттуда уже высыпали ребятишки. Увидев меня, они подняли гвалт…

— Что нового в Куршумлии? — спросил Синадин, нарушив молчание.

— Ничего. Внизу немцы, жандармы им помогают, а скоро к ним и Коста присоединится.

— Неужели он с немцами заодно?

— Разумеется, и тут нечему удивляться, — сказал я, украдкой посмотрев на него.

Люди никак не хотели верить, что прославленный Коста Печанац, признанный вождь Топлицкого восстания, может стать предателем. Синадин, правда, думал о нем иначе, приблизительно так же, как и я.

— Уж если большинство офицеров трусливо оставили нас и разбежались кто куда, то почему бы и Косте так же не поступить, — проворчал Синадин.

— Ничего, найдутся у нас и другие люди, не чета Косте и остальным! — возразил я.

Синадин понял мой намек и спросил:

— Ты принес что-нибудь почитать? В прошлый раз мы с Милорадом по очереди читали. Он потом попросил у меня, другим дал.

— Есть кое-что новенькое. Тебе будет интересно.

Передавая ему материалы, я хотел разузнать, на кого мы могли бы рассчитывать в селе. Ведь каждый человек был на вес золота, за каждого шла борьба.

— Кто еще хочет читать? — спросил я.

— Кроме Милорада Петар Ленин, Мирослав и Драгослав Михаиловы, Радосав из Гадай и еще несколько человек.

Это были молодые, смелые ребята, бедняки, жизнь которых проходила в борьбе за кусок хлеба.

Время летело незаметно. Я решил перейти к главному, ради чего пришел сюда.

— Гранаты, что я тебе дал, в порядке?

— В порядке, — ответил Синадин и, помолчав, спросил: — Уже понадобились?

— Да. Ты должен показать мне, как с ними обращаться. Хочу бросить парочку.

— Покажу. Это нетрудно. Только будь осторожен. Не шути с этим, — посоветовал он.

Начать свои занятия вблизи от дома мы не могли: не было подходящего места. Если взорвать гранату на горе, грохот взрыва разнесется на несколько километров.

Мы пошли в долину. Метрах в пятидесяти от дома, возле гнилого дерева, Синадин остановился, вытащил из дупла четыре ручные гранаты и горсть револьверных патронов.

Теперь наш путь лежал вниз, к Грабовацу, где у Синадина был хороший сад. Небольшая речка, годами подмывая берег и унося с собой землю, образовала здесь нечто вроде большой ямы. Это было самое подходящее место. Склоны заглушали взрыв, а крутые откосы защищали нас от осколков. Все это Синадин обдумал заранее.

Он был хорошим солдатом и охотником. Сколько я его знал, у него всегда была винтовка. Впрочем, в наших краях трудно было найти человека без оружия (я имею в виду боевые винтовки и карабины, а не охотничьи дробовики). У Синадина хранилась русская винтовка, а у Ягоша Йованиного — старое сербское скорострельное ружье, доставшееся ему от отца. У Петара был кавалерийский карабин. Жандармы устраивали повальные обыски, но очень редко им удавалось что-нибудь обнаружить. А если и удавалось, то все равно пострадавший через несколько дней доставал новое.

Синадин был первым человеком, показавшим мне, как нужно обращаться с оружием. Первый свой выстрел я сделал из его винтовки, когда только пошел в школу.

Я всюду сопровождал его. Позднее он давал мне нести винтовку, когда отправлялся на охоту или шел вечером к соседям. Я очень гордился этим и важно шагал с винтовкой, которая была выше меня. Потом он научил меня обращаться с револьвером, и вот сейчас пришла пора заняться ручной гранатой.

Мы миновали сад. За ним тянулось поле, на краю его была речка и обрыв. Подошли к меже. Синадин подобрал большой плоский камень и положил его на землю. Солнце уже зашло за гору, но видно еще было хорошо. Синадин взял одну гранату и неторопливо стал объяснять.

— Первым делом выдергиваешь кольцо. Вот тут, видишь, капсуль, вроде тех, что на старинных ружьях. Потом надо ударить по твердому предмету, лучше всего по металлу. Капсуль сработает, и граната начнет шипеть. Сосчитай до трех и бросай. Как только бросишь, сразу ложись в укрытие, чтобы осколки не поранили.

Он заставил меня повторить, а потом продолжал:

— Главное, не бойся. Бывало, уронит солдат гранату, так всегда возле него капрал окажется и отшвырнет ее куда надо. А теперь бросим одну!

Он выдернул чеку. Стукнул по плоской поверхности камня. Граната зашипела. Он спокойно сосчитал до трех и затем швырнул ее в обрыв.

— Ложись!

Мы бросились на землю. В то же мгновение раздался взрыв. Мне показалось, что земля под нами вздрогнула. Эхо взрыва покатилось по долине Грабоваца и, отразившись от скал, возвратилось к нам. Зелько, лежавший неподалеку, вскочил и бросился прочь. Потом остановился, с недоумением глядя на нас.

— Ну теперь ты попробуй, — сказал Синадин, протягивая мне гранату.

Я взял ее и выдернул кольцо. Дрожь охватила все тело. «А вдруг я ее выпущу?» — пронеслось у меня в голове.

— Начинай! — крикнул Синадин.

Я ударил гранату об камень. Раздался треск, но шипения не было. Я не считал, ожидая, когда граната зашипит. Синадин наблюдал за мной. Вероятно, он вел счет про себя, потому что вдруг закричал:

— Бросай, чего ждешь?

— Да она не шипит!

— Бросай! — снова крикнул он и лег на землю.

Я швырнул гранату в обрыв. Тишина… Мы вопросительно посмотрели друг на друга.

— Граната неисправна, — сказал я.

— Этого никогда нельзя знать точно, — ответил Синадин. — Бывает, шипения не слышно, а все равно взрывается. Поэтому никогда не медли. Чуть стукнул, сразу считай до трех и кидай. Твердо запомни это, не играй со смертью… А ну, попробуй еще разок. — И он протянул мне другую гранату.

Я сделал все, как он меня учил. Граната зашипела. Сосчитав до трех, я кинул ее, и через мгновение раздался взрыв. Эхо взрыва разнеслось над склонами и долиной.

Уже сгустились сумерки, когда мы ушли из Грабована и через кукурузные поля подошли к дому Синадина…

Ночь я провел на сеновале. Было тепло, в сене возились мыши, верещал сверчок. Зелько спал у моих ног.

Когда я проснулся, уже взошло солнце. Стали видны разбросанные вокруг дома, удаленные друг от друга на километр и больше. Откуда взялось это название — Мирница? Про жителей этого села не скажешь, чтоб они были особенно миролюбивыми. Стоило делу дойти до межевых споров или просто мужикам хорошенько хлебнуть ракии в праздник, и разбитых голов не сосчитаешь. Рассказывали, правда, будто во времена битв с турками тут состоялось какое-то примирение с ними, оттого и пошло название.

Несказанно дороги были мне эти горы, глубокие долины, которые летом палило солнце и обмывали дожди, а зимой заметало снегом.

Здесь я рос, пас овец, играл. Я знал здесь каждую тропинку, каждый перелесок и каждое дуплистое дерево, где птицы вили себе гнезда. Отныне со всем этим, может быть, придется расстаться…

На пути в Куршумлию я свернул к Йоване. Она встретила меня подозрительно. Войны и битвы для нее были не в новинку. Отсюда всего три часа ходу до старой сербско-турецкой границы. Да и восстание семнадцатого года не забывалось. Вчерашние взрывы она связывала с моим приходом, угадав, что они прогремели возле Синадикова сада. Она тревожно глядела на меня и советовала поберечься.

Йована проводила меня до ворот, и здесь, как бывало прежде, я поцеловал ей руку. Мы разговаривали шепотом, боясь разбудить привязанного на цепь Зелько. Но едва только Йована закрыла за мной ворота, как он завыл и заскулил. До меня долетел грохот цепи. Это Зелько пытался освободиться. Я прибавил шагу, стараясь быстрее перебраться на другой склон. Мне хотелось как можно скорее уйти, чтобы не слышать жалобного воя, который все еще стоял у меня в ушах.

Знакомство с Микой

До моего отъезда оставался всего один день. Завтра мне предстояло съездить в Прокупле и в тот же день, после полудня, встретиться с Селей возле растовницкого моста. Время пролетело быстро, и я с толком его использовал.

В последний вечер я пришел домой задолго до начала комендантского часа. Мне хотелось подольше побыть с матерью, братишкой и сестренкой. Наш дом стоял на западном склоне горы и напоминал гриб, прилепившийся к крутой скале. По утрам солнышко появлялось у нас поздно, но зато по вечерам светило долго.

…Ночь давно уже наступила, но мы не спали. Я, не раздеваясь, долго сидел на кровати. Мать прикорнула возле. Мне хотелось быть рядом с ней, хотелось, чтобы она погладила меня по голове, как бывало, когда после работы, отругав как следует, она отпускала мне совершенные грехи. В эти минуты она говорила мне о том, кем бы ей хотелось меня видеть. Подобно всякой женщине, всю жизнь трудившейся не покладая рук, она мечтала в один прекрасный день женить меня и получить себе помощницу по хозяйству.

Теперь она молчала об этом. Вероятно, чувствовала, что сейчас об этом говорить не время.

Мне хотелось как-то подготовить ее, не открывая всего. Я знал, что, как и большинство матерей, она вряд ли согласится благословить меня на то, что я должен сделать.

— Мама!

— Что, сынок?

— Ты слышала, что немцы повесили наших?

— Слышала, сынок, — тяжело вздохнув, ответила она. — Только не говори мне об этом, а то я всю ночь не засну.

Ее пальцы судорожно сжали мою руку. Лица ее я не видел, только слышал учащенное дыхание. Наверное, в этот момент перед ее глазами возникла страшная картина казни.

Но я считал, что об этом надо говорить. Неожиданность всегда поражает сильнее. Лучше пожертвовать спокойствием одной ночи и по возможности уберечь мать от гораздо более сильного потрясения, которое ей, возможно, придется перенести.

— Каково-то теперь их матерям?

— Что и говорить, сынок. Родишь, вырастишь, а потом зарывай в черную землю родную плоть, — сказала она тревожно, и голос ее задрожал.

— Конечно, матерям тяжело, но ведь они и гордятся своими сыновьями.

— Какая тут гордость — смотреть на мертвое дитя! Это не гордость, это боль и тоска. Печаль и гордость вместе не уживаются.

— Ребят не за воровство повесили, — сказал я, — а за то, что они защищали свою землю. Я слышал, они подожгли гаражи.

— Тебе не понять материнского сердца, — возразила мать. — Ни одна мать не хочет терять своего ребенка, а если хочет — она не мать.

Она прижала меня к груди. Я почувствовал, как она дрожит. В ее душе происходило что-то непонятное. Я посмотрел ей в лицо, но в темноте ничего не разглядел, лишь почувствовал, как слезы потекли из ее глаз и упали мне на руку. Я не стал их вытирать — пусть думает, что я ничего не заметил. Как ни был тяжел начатый разговор, я продолжал его:

— Не бойся, мама. Я ведь здесь, с тобой, а не на виселице.

— Ты-то здесь, но мне жалко тех ребят и их матерей. Не надо было тебе рассказывать о них.

Я понимал ее. Она оплакивала наше общее горе. Я решил задать ей еще один вопрос:

— Ответь мне, мама, но только откровенно. Если бы меня убили или повесили, чего бы ты пожелала убийцам?

Она крепко прижала меня к себе, но ничего не ответила, видимо обдумывая, какая месть лучше всего подошла бы для убийц.

Лунный луч проник в комнату, и стали видны морщинки на ее преждевременно состарившемся лице. Блеснули две светлые дорожки слез. Она сидела неподвижно, как изваяние. Помолчав немного, произнесла холодным и суровым голосом:

— Смерти, смерти я бы им пожелала! Самой страшной, какая только есть на свете! — И замолчала, словно еще раз обдумывая сказанное.

— Да, мама, убийцам нужно мстить. И поэтому за тех, кто повешен, фашисты должны расплатиться своими головами.

— Что ты говоришь? — испуганно возразила мать. — Ведь это случилось далеко отсюда. Мы даже не знаем, кто их повесил.

— Нет, мама, они недалеко. И потом… в каком бы месте ни полетели головы фашистских солдат, это будет месть за смерть наших ребят.

— Но кто же им отомстит, если армия не смогла сделать этого?

— Армией руководили предатели, потому она и сдалась. А будь там честные офицеры, ты бы увидела, как досталось бы оккупантам.

— Ладно, оставь это. У нас пока спокойно, — сказала она.

— Вот ты сказала, что пожелала бы смерти моим убийцам. А была бы ты благодарна моим товарищам, если б они отомстили за меня?

Она снова задумалась, подыскивая ответ, и наконец сказала то, что думала:

— Да, я была бы благодарна им.

— Я знал, что ты так скажешь. Вот и матери повешенных ребят были бы благодарны тому, кто убьет вражеского солдата и отомстит за смерть их детей. Верно?

— Верно.

— Значит, мама, гитлеровцев нужно бить, нужно мстить за наших погибших товарищей.

— Что с тобой сегодня? Почему ты только об этом и твердишь? Ты что-нибудь задумал и заранее готовишь меня к плохому? — В голосе матери послышались тревожные нотки.

— Да нет же, я ничего не собираюсь делать, — успокоил я ее. — Просто времена такие. Нельзя знать, что принесет завтрашний день. Всякое может случиться. Поэтому ты должна быть готова ко всему.

Мы замолчали. Мать поняла меня и погрузилась в свои думы. Больше она меня ни о чем не спрашивала.

Брат и сестра спали. В комнате слышалось их мерное дыхание и тяжелые вздохи матери.

Последний день — тридцать первое июля — выдался теплым и солнечным. Мой уход никому не бросился в глаза, так как в конце месяца мне часто приходилось отправляться к отцу за деньгами. Перед домом возилась в песке сестренка. Она спросила меня, почему военные сменили мундиры. Мне пришлось долго объяснять, кто эти солдаты в зеленой форме.

Я решил уйти пораньше, чтобы не опоздать на поезд. Это было бы рискованно: где я потом найду Селю? Я подошел к матери. Выслушав все ее просьбы к отцу, стал прощаться. Для нее это прощание было обычным. Для меня же — нет.

— Прощай, мама!

— До свидания! Возвращайся поскорей, — ответила она.

— Как закончу дела, сразу приеду. Не беспокойся, — сказал я и побежал вниз по крутому склону. Мне было тяжело оставлять мать, поэтому я поспешил поскорее скрыться за холмом.

…Куршумлия осталась далеко позади. Мерно постукивали колеса поезда. Я устроился в углу вагона и принялся думать о друзьях, которых оставлял. Они тоже не знали настоящей причины моего отъезда в Ниш.

Поезд останавливался на станциях и снова продолжал путь. Пассажиры меня не интересовали. Еще немного, и мы будем в Прокупле. Вот мы вошли в туннель. В вагой хлынул дым. Спустя две-три минуты в окна снова ворвался свежий воздух и свет.

Вот наконец и Прокупле. Сколько раз я выходил здесь, когда учился в сельскохозяйственном училище! Не задерживаясь, я прошел через вокзал и направился к Гаричу.

Дорога была пыльной. Время от времени мимо проносился немецкий автомобиль, проезжала двуколка или тащилась телега. Немецкие машины по-прежнему свободно мчались по нашим дорогам, и никто их не останавливал. Но пройдет несколько дней, и здесь загрохочут выстрелы, запылают машины.

Я миновал поворот. Слева шумела река Топлица, справа высились отвесные скалы Пасьячи. Впереди показался мост. Летом, случалось, река пересыхала. Но осенью, в дождливую пору, она становилась бурной и стремительной. Где-то здесь, возле моста, меня поджидал Селя. Но где точно, я не знал. В голове мелькнула мысль: может быть, Селя передумал и поручил встретить меня кому-то другому? Я внимательно оглядывал склоны, всматривался в кусты, свистел, чтобы привлечь его внимание, однако ответа не было. Лишь по-прежнему слышался шум реки да завывание ветра.

У самого моста, на левом берегу реки, начиналась дорога, ведущая к Растовнице. Едва я прошел ее и вступил на мост, как кто-то за моей спиной крикнул:

— Эй!

Я обернулся. Над дорогой, на уступе скалы, стоял Селя и махал мне рукой.

— Лезь наверх!

Запыхавшись, я добрался до уступа, на котором он стоял.

— Я тебя давно поджидаю.

— Поезд только что пришел, — ответил я.

— Я так и думал.

Селя испытующе, с любопытством смотрел на меня.

— Ну, как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — коротко ответил я.

— Очевидно, ты все как следует обдумал. Если бы ты не пришел сюда, я не стал бы тебя упрекать. Это нелегкое дело.

— Как ты мог так подумать? — возмутился я.

— Не обижайся. Мне хотелось убедиться, что ты не раздумал.

Селя взял меня под руку и, не сводя с меня взгляда, повел в гору.

— Поднимемся чуть повыше. Я тебя познакомлю с одним товарищем.

— Кто он?

— Товарищ Мика. Мы с тобой видимся сегодня последний раз. В дальнейшем все вопросы, связанные с налетом на отель «Парк», ты будешь решать с ним.

Я удивленно взглянул на него. Мне стало как-то не по себе. Селя сразу почувствовал это.

— Не беспокойся, Мика хороший товарищ. В таких делах у v него побольше опыта, чем у меня.

Мы поднимались по склону уже минут десять. Справа тянулся лес. Вдруг Селя свистнул — два коротких и один длинный свисток. Из лесу вышел человек среднего роста, с русыми, начинающими редеть волосами.

— Вот товарищ Мика, о котором я тебе говорил.

Мика подошел ближе. Внимательно осмотрел меня с головы до ног. Я спокойно выдержал его взгляд.

Мы вошли в лес. По дороге Мика расспрашивал меня буквально обо всем. Его интересовали мои родители, дом, брат и многие другие мелочи. Я недоумевал: зачем ему это?

— Селя сказал, что ты согласен выполнить задание.

— Да, я его выполню, — твердо сказал я.

Мой ответ ему явно понравился.

— Да, швабским офицерам солоно придется, — улыбаясь, заметил Селя.

— Не сомневаюсь, — кивнул Мика. — Ты умеешь обращаться с оружием? — обратился он ко мне.

— Умею.

— А с гранатами?

— Тоже.

— Ты бросал их?

— Да, — ответил я и взглянул на Селю.

Беседа с Микой была своего рода экзаменом. Он хотел твердо знать, действительно ли я смогу выполнить задание. Я, со своей стороны, стремился быть как можно сдержаннее. Мне не хотелось слишком уверять его в своих способностях.

О деталях операции мы вообще не говорили: для этого еще не настало время. Надо было только договориться о времени и месте нашей встречи в Нише.

— Ты когда пойдешь на Ястребац? — спросил Мика Селю, на секунду отвлекшись от разговора со мной.

— Завтра вечером. Встреча назначена на третье августа. К тому времени у нас уже будет создан свой отряд.

Мика снова повернулся ко мне:

— А теперь договоримся с тобой. Сегодня ты поедешь в Ниш. Переночуешь в какой-нибудь гостинице. Об остальном условимся после.

— Где мы встретимся?

— Погоди, дай подумать… Давай завтра в восемь вечера. Знаешь, где Народный театр?

— Знаю.

— А сквер напротив него?

— Тоже знаю.

— Встретимся в сквере. А потом осмотрим отель «Парк» и конкретно договоримся о том, как ты будешь действовать.

— Неплохо бы вечером посмотреть, что творится у отеля, — заметил я.

— Успеем, — кивнул Мика.

— К отцу не ходи, — вмешался в разговор Селя, — пусть лучше вообще он не знает, что ты в Нише. А документы свои оставь у кого-нибудь перед операцией, чтобы в случае провала никто не знал, кто ты.

— А как с оружием? У меня с собой ничего нет, — вспомнил я.

— Товарищи завтра доставят в Ниш. Смайо им уже выделил все, что необходимо.

Имя Смайо я услышал впервые.

— На всякий случай нужно иметь две гранаты, — сказал я.

— Он прав, — поддержал меня Селя, — а пистолет надо хорошенько проверить.

— Ну, пускать его в ход тебе, наверное, не придется, — ободрил меня Мика.

— Кто знает, — откликнулся Селя.

Все, что нужно было решить, мы решили. Настало время разойтись. Мика протянул мне руку:

— Значит, завтра в Нише.

— Да, в восемь часов в сквере напротив театра.

Селя и я тронулись по той же дороге, по которой пришли. Возле уступа, где он ждал меня, Селя остановился.

— Вниз не пойду. Спускайся один. Увидимся после операции, а пока желаю успеха.

Я выбежал на дорогу и пошел назад, в Прокупле.

Оружие доставлено

Многое уже сделано, но многое еще предстояло сделать. Прошло немало встреч и совещаний. На одном из них, состоявшемся вблизи Прокупле, у растовницкой мельницы, снова шла речь об операции в Нише. Необходимо было решить вопрос о доставке оружия.

На эту встречу пришли товарищи из разных мест.

По лесистому склону Пасьячи, возвышавшейся над Прокуплем, спускался невысокий черноволосый человек. С первого взгляда трудно было определить его возраст. Суровость его худого лица подчеркивали черные усы. Двигался он очень осторожно, внимательно осматривая все кусты и тропинки. Повадки выдавали опытного подпольщика. Это был Смайо. Его еще до войны объявили вне закона. Но ему как-то удавалось избегать жандармских ловушек. Ночевал он у товарищей. Всегда был настороже. Война и капитуляция королевской Югославии не изменили его положения. Правда, теперь его и сотни его товарищей стали преследовать не только жандармы, но и гитлеровские солдаты и гестапо.

Временами на губах у него появлялась довольная улыбка. И тогда он поглаживал правой рукой пистолет, спрятанный под крестьянским гунем[4].

Пистолет был необходим в такие минуты. Но может ли холодок железа заменить человеческую душу? Конечно нет. Люди, их преданность, их готовность взяться за оружие — самое главное. Здесь-то и начинались его тревоги. На совещании в Нише было решено начать восстание и приступить к организации партизанских отрядов. На месте эту задачу возложили на него. Но как быть дальше? Станут Топлица и Ябланица, где Смайо работал годами, опорными пунктами реакции или опорными пунктами революции?

Имелись все основания задуматься над этим. Реакционеры считали район Топлицы и Ябланицы своим. И в самом деле, до войны во многих домах на стенах красовались фотографии близких или далеких родственников, служивших в жандармерии или в пограничной страже, ставших офицерами, чиновниками или полицейскими. Правда, Смайо, как никто другой, знал своих земляков. Эти люди служили реакции из-за бедности, но не по убеждению или ради удовольствия. Ему, родившемуся и выросшему здесь, была известна гордость этих людей, очень щепетильных в вопросах национальной чести. Они не любили оккупантов, кто бы они ни были, и ненавидели предателей, по вине которых в Югославии стали хозяйничать немецкие оккупанты. Здесь были живы традиции освободительных восстаний в Лесковаце и других городах.

Смайо был уже недалеко от места встречи. На какой-то миг он замер, прислушиваясь и всматриваясь, потом снова начал спускаться. Думал о предстоящей встрече. Она, по сути дела, была продолжением той, что состоялась в Нише. С той лишь разницей, что оставалось решить один конкретный вопрос.

Вот условленное место. Короткий свисток… Из лесу — ответный. Значит, все в порядке. Он еще раз посмотрел в направлении, откуда пришел, и свернул в лес.

К этому месту шли многие. Шагая от вокзала в Прокупле к Растовнице, Груйо думал: зачем Смайо велел ему прийти к растовницкой мельнице. Груйо предчувствовал, предвидел скорое начало выступлений. С первых дней оккупации он скрывался в подполье, в Шатре, глухой деревушке близ Куршумлии, где учительствовала его сестра. Это был надежный тайник, хорошая база для работы в окрестных селах. Теперь все это ушло в прошлое. Сейчас мысли Груйо были сосредоточены на встрече со Смайо. В Прокупле он приехал поездом.

К Растовнице он пробирался осторожно. Там, возле мельницы, нужно было разыскать Видака. Узнать его не составляло труда: он прихрамывал.

Груйо благополучно миновал контроль на станции. Дорогой хорошенько осмотрелся.

Время от времени поглядывал на часы, курил и по старой привычке принялся напевать македонскую песню, которая, напоминала ему о родном крае.

По другой дороге к растовницкой мельнице спешил еще один товарищ. Шагал он уверенно. Поглаживая пшеничные усы, изредка бормотал что-то по-словенски. И вряд ли можно было сказать, что он не в настроении: губы его то и дело растягивались в улыбке. Жандармский пост в Гариче он обошел окольными дорогами, которые, видимо, были ему знакомы.

Ему сообщили, что встреча будет важной, да он и сам это чувствовал. Все говорило за то, что в скором времени здесь вспыхнет давно ожидаемая борьба. Сам он для этого сделал немало. Его Словения была далеко отсюда, но здесь он как бы обрел вторую родину и встретил того же самого врага. Сердце его трепетало от радости. Он смотрел на вершины Пасьячи. Останавливаясь передохнуть, поворачивался к Ястребацу. На горизонте виднелась цепь горных вершин, освещенных лучами яркого солнца. Слободан знал, что через несколько дней он отправится туда. А оттуда возвратится в город, но уже свободным. А может быть, он останется на этих скалах? При этой мысли он махнул рукой и улыбнулся.

Вспомнилась мать. Она нелегально живет в Нише. Наверное, присоединится к отряду. Нужно только его создать. Начинать всегда тяжело. Потом будет легче. Он посмотрел на часы. Время еще есть. Можно передохнуть.

Миновал полдень. Солнце начало клониться к западу. В лесу, там, что у мельницы, укрылось пять человек. Это были Смайо, Мика, Груйо и Слободан. Поодаль от них сидел Видак из Растовницы. Он наблюдал за местностью. Ведь за Груйо или Слободаном могли следить, и тогда на встречу пришли бы непрошеные гости.

По обыкновению Груйо шутил и смеялся, заражая весельем окружающих. Они словно пришли развлечься и не замечали, как летело время. А его было в обрез.

Но вот, словно по команде, лица присутствующих стали серьезными. Смолк смех, и в лесу стало тихо. Первым заговорил Смайо.

Он рассказал о политической обстановке в мире, о положении на Восточном фронте. Говорил о силе партии и борьбе партизанских отрядов в других концах страны. А потом смолк на минуту, оглядел присутствующих и взволнованно начал:

— А сейчас, товарищи, пришло время выступать и нам. Все готово — люди, оружие, командные кадры. Сроки мы определили. Через несколько дней Ястребац уже не будет пустынным. Наш партизанский отряд начнет свое существование, и раздадутся первые выстрелы…

Смайо говорил с большим подъемом. Слова его западали в душу. Все слушали затаив дыхание.

— Вы увидите, товарищи, — продолжал Смайо, — очень скоро мы пройдем по этим местам и в один прекрасный день, который уже не за горами, придем в Прокупле.

Товарищи верили ему. То, о чём он говорил, было их давнишней мечтой. Смайо говорил так, словно свобода была уже близко и оставалось только принять ее. Потом он, понизив голос, продолжал:

— А сейчас обсудим некоторые вопросы, которые следует решить сообща. Итак, через два-три дня на Ястребаце будет сформирован Топлицкий партизанский отряд. Но до этого, в канун его формирования, мы наметили осуществить несколько операций. Одна из них будет проведена в Нише. Отзвуки ее разнесутся по всему краю. Начало, товарищи, должно прозвучать повсюду…

В душе Груйо разгоралось пламя. Теперь он понял, зачем его сюда позвали. Попытался представить себе эту операцию. Не двигаясь, ловил каждое слово Смайо, надеясь уловить его внутренний, скрытый смысл.

— Операцию в Нише разработал один из наших офицеров. Он учел все, и она наверняка пройдет удачно.

«Смотри ты, — подумал Груйо, — у нас уже есть свои офицеры!»

— Одновременно загремят выстрелы и у нас, и в Прокупле, и в Лесковаце. Пусть враг сразу почувствует нашу силу.

Он смолк. Потом посмотрел на Груйо и Слободана и сказал:

— Вы вдвоем доставите в Ниш необходимое оружие и передадите его товарищу Мике.

Мика, улыбаясь, закивал головой.

— Затем возьмете кое-какие материалы и… — он снова помолчал, словно хотел угадать их реакцию, — и потом… потом вернетесь в отряд.

Смайо замолчал. Груйо и Слободан посмотрели друг другу в глаза. Они будут первыми партизанами! Они будут вместе делить и победу и поражение! Послышались одобрительные возгласы.

— А какое оружие нужно переправить? — поинтересовался Слободан.

Мика, взглянув на него, повернулся к Смайо:

— Сейчас расскажу. Вы получите две гранаты и пистолет. Завтра после полудня это нужно доставить в Ниш. Явку ты знаешь, — обратился он к Слободану, — и знаешь место, где меня можно найти. Груйо подождет тебя в городе.

— Как мы пойдем? — спросил Груйо.

— Переоденетесь и под видом крестьян пешком пойдете в Ниш.

Смайо наблюдал за ними. Он видел на их лицах волнение и радость. Горячая волна охватила и его. Буквально на днях начнется годами подготовлявшаяся буря.

Груйо ерзал на месте, видимо, хотел что-то спросить. Ни Смайо, ни Мика не сказали, кто будет выполнять основное задание. Это его страшно интересовало: в глубине души ему хотелось быть этим человеком.

— Товарищ Мика, ты не сказал, кто проведет операцию.

Смайо и Мика переглянулись, уловив тайный смысл вопроса. Потом Мика ответил:

— Сейчас это неважно. Узнаете потом. А теперь еще одно. Вы не должны больше разлучаться. Оружие получите здесь. Слободан знает, где можно раздобыть одежду. Переодевайтесь — и в Ниш.

Расходились медленно.

— До завтра! — крикнул им вслед Мика.

— До встречи в Нише!

Немного погодя Смайо с Микой двинулись к Прокуплю. По крутым склонам Пасьячи спустились вниз. Некоторое время шли молча, мысленно следуя за Груйо и Слободаном. Первым нарушил молчание Мика:

— Значит, теперь увидимся в отряде?

— Разумеется, — ответил Смайо. — Явка в Прокупле есть. По ней найдешь нас. Ведь Ястребац велик.

— Мы вам сообщим о результатах операции в Нише.

— Не беспокойся. Если все пройдет удачно, мы сразу же услышим об этом. Эхо разнесется повсюду, — заметил Смайо, глядя с утеса на разбросанные внизу бедняцкие домики на окраине города. В одном из них ему предстояло ночевать.

— Я все время только об одном и думаю, — сказал Мика.

— О чем же?

— Боюсь, как бы не пострадал наш непосредственный исполнитель.

— Прими необходимые меры предосторожности. Будет очень скверно, если это произойдет в самом начале. Еще раз уточни с ним план. Конечно, без риска не обойдешься. Но. я уверен, что все будет хорошо.

Немного не доходя городской черты, они пожали друг другу руки… Мика в тот же вечер отправлялся в Ниш, а Смайо на следующий день уходил на Ястребац, к Айдоновицкому монастырю. Там было назначено место сбора отряда.

Миновал полдень, когда Груйо и Слободан вошли в Ниш. С палками в руках, небритые, грязные, усталые, они ничем не отличались от крестьян. Долгий путь из Прокупля до Ниша прошли пешком. На заре передохнули в соломе. За все это время их ни разу никто не остановил. Все шло по плану. И вот они в городе. Теперь уж недалеко и явка.

Дальше вдвоем нельзя было идти. Слободан пошел, а Груйо заглянул в корчму, самую обычную забегаловку, каких в Нише более чем достаточно. Любой бедняк всегда мог найти здесь чашку кислого молока и миску фасоли. Груйо должен был ждать Слободана здесь. Гранаты и пистолет оставались у него.

Подождав, пока Слободан скрылся за углом, Груйо вошел в корчму. Выбрав столик в углу, присел.

Плешивый хозяин окинул его недовольным взглядом. Не спеша подошел.

— Порцию фасоли.

После долгого и тяжелого пути фасоль показалась Груйо необыкновенно вкусной. Ничего лучше и быть не могло. Ел он не спеша, смакуя. Потом вдруг взглянул на часы. Охваченный нетерпением, стал ежеминутно смотреть на дверь. Слободана не было. Прошло минут десять — пятнадцать. «Уж не попался ли он?» — мелькнула мысль. Никто не удивился бы, если бы это произошло в Нише.

Есть Груйо больше не мог. Мимо окна прошли два жандарма. Затем дверь отворилась. Вооруженные винтовками и револьверами жандармы вошли в корчму. Груйо почувствовал, как по спине у него поползли мурашки. Одной рукой он стал поглаживать в кармане пистолет, другой принялся нащупывать гранату. «За мной? А почему винтовки на ремне? Сделают шаг вперед — буду стрелять. Важно опередить их», — думал он. Однако продолжал сидеть за столом и следить взглядом за жандармами. «Слободана наверняка схватили, теперь пришли за мной», — вертелось у него в голове.

Жандармы стали осматривать комнату. Народу было много. Что высматривают: его или свободное место? Вот они направились к его столу. «Стрелять?!» Потная рука стиснула рукоятку. Груйо попытался сохранить хладнокровие. Жандармы уселись на другом конце стола. Винтовки положили на колени. Груйо немного успокоился. Подошел хозяин.

Положение было не из приятных. Слободана нет. Рядом — жандармы. «Может, они притворяются, — мелькнула мысль, — выжидают минуту, чтобы схватить меня?» Сильное волнение снова охватило Груйо. Внешне он, конечно, был похож на мужика, но руки… На них не было мозолей. Поэтому он боялся вынуть их из карманов. Оставалось только одно — ждать. Расплатиться и уйти он тоже не мог: руки выдали бы его. Слободан не появлялся. Прошел уже целый час. «Что с ним?» — не покидала Груйо мысль. Но он должен был сохранять невозмутимость крестьянина, которого ничто в мире не интересует, хотя на самом деле внутри у него все кипело.

Жандармы, покончив с фасолью, расплатились и вышли. Груйо вздохнул свободнее. Значит, его не искали. Просто пришли поесть. Это придало ему силы. Видимо, у Слободана все в порядке. Груйо поднялся и, уплатив, вышел. Огляделся по сторонам, посмотрел вдоль улицы, по которой ушел Слободан. Убедившись, что ничего опасного нет, снова вернулся в корчму и сел за прежний столик. Прошло уже более полутора часов. Слободана не было. Что делать с оружием? Вернуться назад? А задание? Как его тогда выполнить? Сам он никого не знает. Связь поддерживал Слободан. Ничего не поделаешь, придется ждать еще. До каких пор — никому не известно. Может быть, до самого вечера.

Он уже предоставил все на волю судьбы, когда в дверях неожиданно появился Слободан.

— В чем дело?! — ощетинился Груйо.

— Не сердись, раньше никак не мог: ждал Мику. А уж раз я вошел в дом, где явка, пришлось сидеть: не мог же я выходить и снова приходить, — улыбаясь, ответил Слободан.

Груйо постепенно начал успокаиваться, удовлетворенный тем, что ожидание кончилось. Слободан вернулся. Это самое главное.

— Мику видел?

— Да. Он ждет материала. С головой ушел в дело. Нам надо поскорее убираться из города.

Груйо пристально посмотрел на него. Он по-прежнему не знал, кто будет выполнять задание. Но в душе еще теплилась надежда.

— А кто пойдет на задание? — спросил он наконец.

— Какой-то восемнадцатилетний юнец, — ответил Слободан.

— Один?

— Один!

Груйо с изумлением посмотрел на него.

— О чем они думают? Как можно доверять такое дело ребенку? — быстро зашептал он. — Я не верю, что все пройдет удачно. Напасть на сборище немецких офицеров не так-то легко.

— Не беспокойся, — утешал его Слободан, — все будет в порядке. Мика говорит, что он абсолютно уверен в успехе.

— А я нет, — упрямо твердил Груйо. — И чтобы все наши усилия не оказались напрасными, чтобы этот парень не пострадал без нужды… Короче говоря, у меня есть предложение.

— Какое? — Глаза Слободана сверкнули. Он угадал мысли товарища.

— Предложи Мике: мы с тобой вдвоем сделаем это и той же ночью вернемся обратно.

Слободан загадочно ухмыльнулся и посмотрел Груйо в глаза.

— Я тоже думал об этом и даже пытался уговорить его, но напрасно. Если хочешь, могу еще раз попробовать.

Оба вышли на улицу. День был теплый, солнечный. В шерстяных гунях было жарко.

Проходя мимо немцев, товарищи многозначительно переглядывались.

— Суматоха тут будет страшная, — шепнул Слободан.

— И шуму хватит. Да и пора им почувствовать, куда они попали.

Они уже подходили к тому месту, где их ждал Мика. Слободан отправился к нему. Возвратился очень быстро с двумя свертками.

— Передал?

— Да.

— Не согласился?

— Нет, — сердито ответил Слободан.

— А что у тебя в руках?

— Ботинки и медикаменты.

Они взяли по свертку и исчезли в водовороте улицы, которая вела к Ястребацу.

Еще один день

Когда я проснулся, солнце было уже высоко. Заснул я почти на рассвете. Всю ночь меня мучили кошмары. Нервы были напряжены до предела. Дважды во сне я выполнял операцию и дважды просыпался. Все мои усилия совладать с собой оставались тщетными. Перед глазами вертелись отель «Парк» и группы немецких офицеров, входивших и выходивших из него. Они представлялись мне какими-то страшными призраками. Вот они внезапно бросились за мной. Я хотел бежать, но не мог сдвинуться с места… Они стремительно приближались ко мне… Протянули руки, похожие на какие-то странные когти, угрожая схватить, но я подпрыгнул, как и всегда, когда мне снились кошмары, и поплыл по воздуху. Поплыл легко, беспрепятственно. Теперь меня никто не догонит. Призраки остались далеко позади и скоро совсем скрылись. Лететь было приятно. Я сам удивлялся той легкости, с которой выделывал в воздухе замысловатые цирковые трюки. Однако стоило мне опуститься на землю, как меня снова начинали преследовать.

Я проснулся. С осторожностью прошел по комнате. В грязном номере гостиницы было душно. Голова гудела, как при высокой температуре. Я смочил голову водой из кувшина. Открыл окно. В комнату хлынул свежий воздух. Я не мог понять, сколько было времени. Полночь, во всяком случае, прошла. Город спал мертвым сном. Или так только казалось?

Подул ветер, свежий, как студеная вода. Из окна виднелись крыши низеньких домов, грубо сколоченных лачуг. Каждый дом, каждая комната скрывали в себе одну или несколько жизней. Все окутывала таинственная пугающая тишина. И может быть, в этих убогих домишках люди тоже не могли уснуть. Вставали и в темноте подолгу стояли у раскрытых окон.

Жизнь! Все думают о ней. Только каждый по-своему. Сколько их, этих людей, которые размышляют о том, как сделать жизнь лучше, счастливее… А сколько людей существует только для того, чтобы есть и одеваться! Для них в этом смысл жизни.

Я долго стоял у окна, опершись на подоконник. Город был погружен в тишину. Потом мне почудилось, что на востоке заалела заря. Только тогда, охваченный усталостью, я уснул…

Вставать не хотелось. Я долго валялся в постели. Спешить было некуда. В одиннадцать часов на берегу Нишавы я должен был встретиться с Микой.

Накануне вечером на условленном месте, возле театра, мы встретились с Микой и сразу же пошли в город. Глаза Мики горели каким-то непривычным блеском. Он волновался. Еще засветло мы миновали дом офицеров, потом прошлись по улицам, по которым мне предстояло бежать, вплоть до самой переправы через Нишаву. Когда стемнело, часов около девяти, мы еще раз прошли по этому пути. Оба раза, проходя мимо дома офицеров, пытались представить себе картину будущей операции. Во второй раз от Народного банка мы шли уже той дорогой, какой я должен был идти на задание. В большом зале отеля, играла музыка.

— Сюда бросать не надо, — напомнил мне Мика. — Твоя цель — малый зал. Оттуда ты без труда сможешь уйти.

Мы миновали малый зал. Он был переполнен. С улицы через открытую дверь была видна группа пьяных офицеров. Мы видели их ровно столько, сколько требуется времени на то, чтобы пройти мимо двери.

— В обоих залах всегда так много народу? — спросил я Мику.

— Всегда. Один из наших товарищей, ты его завтра увидишь, давно наблюдает за ними. В это время офицеры, видимо, ужинают.

Мы продолжали идти по полутемным улицам к Нишаве. Теперь ничего неясного и непредвиденного не осталось. Время операции определено. Способ ее проведения, путь отступления намечены. Лишь одно обстоятельство тревожило меня, но я никак не мог решиться спросить Мику.

Было темно. Мы не видели лиц друг друга. Не видели выражения глаз. Лишь где-то впереди, слабо освещая улицу, горел пыльный фонарь. Мы приближались к нему.

— Мы обсудили все до мелочей, — начал я внешне спокойно, — но меня волнует одна вещь. Допустим, я не смогу скрыться. Скажем, меня ранят или произойдет что-нибудь другое. Как мне поступить? Покончить с собой или позволить им взять меня в плен?

Мика остановился и пристально посмотрел на меня. Я ждал ответа.

— Это очень сложный вопрос, — начал он медленно, подчеркивая каждое слово. — На него сразу не ответишь. Я только могу тебе сказать, как мы на это смотрим.

Этот разговор возник не случайно. Мне нужно было знать, как поступить, ибо речь шла о моей жизни. С большим вниманием слушал я Мику.

— Самое дорогое, — начал Мика, — что можно принести в жертву своему народу, — это жизнь. Но тут же возникает другой вопрос. Имеем ли мы право, в какой бы сложной ситуации мы ни находились, сами лишать себя жизни?

Он умолк и посмотрел мне в глаза.

— Тебя когда-нибудь арестовывали? — спросил он.

— Нет.

— А ты слышал что-нибудь об арестах и пытках в тюрьмах?

— Слышал.

— Тогда ты знаешь, как обходится полиция с нашими товарищами. Ты знаешь, как умирали революционеры в Советской России и у нас?

— Я много слышал об этом.

— Тогда мне легче будет ответить тебе. С классовым врагом, с оккупантами нужно бороться всеми силами и до последнего дыхания. И умирать надо, как умирают коммунисты, — непобежденными…

Мика говорил со все возрастающим волнением. Я жадно глотал каждое его слово.

— На смерть нужно идти бодро, с песней, славя свободу.

Мы остановились. Мика рассказал мне, как погибали наши товарищи при расстрелах демонстраций, как их истязали в застенках, но они не произносили ни слова. Слова Мики рождали во мне гнев и ненависть.

— Знаю, — возразил я, — какие муки выдерживали наши товарищи. Но мне-то никогда не приходилось переживать ничего подобного. Я не знаю, что я способен вынести и что нет.

— Ты любишь своих товарищей и свой народ? — спросил Мика, глядя мне в глаза.

— Люблю.

— Если когда-нибудь тебя будут пытать, думай всегда о товарищах и помни, что они будут презирать тебя, если ты предашь их. Думай о своем народе, о своей чести…

Однако прямого ответа он мне не дал, а я хотел слышать его.

— Нет, ты скажи мне прямо, что я должен делать, если мне не удастся убежать?

Я видел, что своим вопросом поставил Мику в затруднительное положение. Он остановился и задумался, не переставая смотреть на меня.

— Если тебя схватят живым, наверняка расстреляют. Сейчас не то, что было раньше. Идет война. А прежде чем расстрелять, тебя наверняка будут пытать, чтобы ты выдал организацию, товарищей… Если ты уверен, — продолжал он, подчеркивая каждое слово, — что сможешь выдержать все это и ничего не сказать, тогда все пули из своего револьвера потрать на них. А если не уверен, оставь последний патрон для себя. Ты должен решать сам. — Он многозначительно посмотрел на меня.

Теперь Мика мне все объяснил. Итак, решать придется самому. Мы шли по разбитой мостовой. Над головой мигали фонари. Изредка навстречу нам попадались прохожие. Мика взял меня под руку, собираясь сказать еще что-то.

— Мне хотелось бы обратить твое внимание и на другую сторону вопроса.

— Что ты имеешь в виду?

— Я уже говорил тебе, что человек не имеет права сам лишать себя жизни. Она дана ему природой, и только природа может отнять ее.

— Но это недостаточно веская причина, если вспомнить то, о чем ты сейчас говорил, — заметил я.

— Нет. Это скорее теоретическая проблема. Если человек кончает самоубийством в тяжелую минуту, это своего рода помощь врагу.

Мика умолк.

Он чувствовал, что в душе моей зреет какое-то решение, и не хотел мне мешать.

— При чем же тут помощь врагу? — спросил я.

— Если ты окружен, у тебя безвыходное положение и ты стреляешь в себя, ты гибнешь, вместо того чтобы пустить последнюю пулю во вражеского солдата. А если ты не пустишь ее себе в лоб — ты жив. А убьет ли тебя враг, — это еще вопрос… До тех пор многое может произойти.

— Что, например?

— Побег, освобождение из тюрьмы и тому подобное.

— А если человек не в состоянии выдержать пытки?

— Тогда нужно поступить так, как я тебе говорил. Во всяком случае пытки не должны приводить к предательству.

Но такое объяснение меня не удовлетворило. Ведь все равно оставалось два выхода, а мне хотелось услышать вполне определенный ответ.

— Главное, не стать предателем, — снова начал я. — А потому все средства хороши. А как бы поступил ты, оказавшись в моем положении?

Мика тяжело вздохнул… Подумал… И крепко сжал мою руку.

— Как бы поступил я? — спросил он с чувством. — Об этом я тоже думал. Я бы выбрал смерть от руки врага и пошел бы на смерть с гордым вызовом!

— Ты бы выдержал пытки?

— Да! Меня уже арестовывали и пытали.

Вот центр города. Прохожих немного. Приближался полицейский час. Скоро улицы совсем опустеют и затихнут. Будет раздаваться лишь тяжелый топот и наглый смех фашистских солдат.

Мы простились.

Я неподвижно лежал на постели, вспоминая разговор с Микой. Солнце уже поднялось высоко, но в комнате было еще прохладно. Я лежал и смотрел в угол. Под потолком жужжали мухи. Согнав муху с носа, я перевернулся на другой бок. Теперь взгляд остановился на паутине в противоположном углу. В центре ее что-то чернело, видимо, паук. Мне было лень встать и посмотреть. Я продолжал лежа терпеливо наблюдать за ней. Вокруг носились мухи. Вот одна из них налетела на паутину. Завязла. Начала вырываться. В это мгновение паук проворно покатился к ней. Но неудача: мухе удалось вырваться. Она улетела. Немного погодя повторилось то же самое.

«Слабо тебе утащить муху в свое логово», — подумал я.

Время летело незаметно. Потом я встал, разогнал мух, разорил паучье гнездо и облегченно вздохнул.

Подошел к окну. Черные эсэсовские мундиры показались мне бесчисленными паучьими колоннами, повсюду растягивающими свои сети. Как там Мика? Как он провел ночь в оккупированном городе? Как он встретил это утро? Немало ночей провел он в этом словно уснувшем месте. Но те, довоенные, ночи сильно отличались от теперешних. После полицейского часа Ниш превращался в мертвый город. Все дома запирались. На окна опускались толстые занавеси. Гасился свет. По улицам расхаживали патрули, и откуда-то издалека долетали винтовочные выстрелы или отзвуки автоматной очереди.

И минувшей ночью, ничем не отличавшейся от остальных, Мика думал о предстоящей операции. Он долго ворочался с боку на бок, засыпал, просыпался, снова засыпал, но мысли неустанно возвращались к отелю «Парк».

…Все готово. Парень на месте. Оружие наверняка доставят. Проводник прибудет вовремя. План разработан. Предусмотрены все случайности. А может быть, нет? Что-то непонятное мучает его, не дает уснуть. Он чувствует, догадывается, в чем дело, но не хватает решимости осознать это. Самое главное — человек. Человек, который должен выполнить задание и остаться в живых. Самому, вероятно, легче было бы выполнить операцию. Справится ли один человек с таким заданием? Почему на первом совещании вместе со Смайо они не выделили нескольких человек? Нет, нельзя! Слишком неосторожно поручать такое дело нескольким товарищам. Лучше один! Но пока имеется возможность пойти на операцию самому.

Мика заворочался. Мысли не давали ему покоя. Наконец удалось задремать. Или ему только показалось, что он заснул?

В ночной тишине раздалась пулеметная очередь. Мика вскочил. Но все стихло. Слышался лишь слабый шум ветра. Сон был нарушен. И снова Мику охватило беспокойство: операция должна пройти успешно, и человек должен уцелеть. И то и другое наверняка. Однако и то и другое наверняка может не получиться.

Человек, смелый по природе, в состоянии многое сделать сам. Ему всегда легче самому пойти на задание. Он ничего не боится. Но когда то же самое нужно доверить другому, в нем рождается страх. Что произойдет с тем? Уцелеет ли он?

Лишь на заре, измученный бессонницей и тревожными мыслями, Мика смог успокоиться и задремать.

Последний день перед операцией. Что это: последний день жизни или просто канун операции? Возможно, и то и другое. А денек выдался на редкость ясный, солнечный. И не очень жаркий. На небе — ни облачка. По улицам гулял свежий ветерок. Старая, грязная гостиница, куда меня пустили на ночь без документов, осталась позади в узкой улочке. О ней я уже забыл. Редко найдется человек, который последнюю ночь перед гибелью проводит в белоснежной постели. Наши товарищи уходили на смерть из тюремных камер.

Как, однако, хорошо на улице! Люди смеются. В глаза бросаются всякие пустяки. Мне казалось, что до сих пор я не видел ничего подобного. Жаль, что раньше я не замечал этого. Сколько дел осталось незавершенными! Как чудесна жизнь, когда кажется, что она приходит к концу! А я любил жизнь. Ведь я только начинал жить. Правда, я любил другую жизнь. Свободную, без пауков и паучьих сетей.

Я не спеша шел по улице. На веранде ресторана сидели немецкие офицеры. Они ели и пили. Я подошел поближе. Мне хотелось видеть их глаза. Но они не удостоили меня своим взглядом. Им и в голову не могло прийти, почему я хочу их видеть. Они презирали нас, маленьких, обыкновенных людей, которые били их и которые в их воображении превращались в великанов.

У ограды толпились голодные босоногие цыганята. Они пожирали глазами груды жареного мяса и хлеба на столах. Лицом к ним сидел толстый офицер. У него были злые зеленые глаза, короткий нос и коротко остриженные волосы. Вот он кончил есть, налил себе пива и принялся рассматривать оборванных детей. Показав на них кивком головы, он что-то сказал другим офицерам. Те заулыбались. Потом он взял кусок хлеба и бросил его за ограду. Ребята поймали его на лету. Игру подхватили другие офицеры. Заводила стал швырять цыганятам обглоданные кости. Те ловили их. Офицеры раскатисто хохотали.

Меня душили злоба и стыд. Я зашагал дальше. «Хорошо бы этот толстяк с зелеными глазами оказался вечером в зале отеля „Парк“», — думал я.

Толпа мальчишек, размахивая плавками, мчалась к Нишаве. Это отвлекло меня от мыслей о цыганятах. Скоро на пляже я увижу Мику. Надо спешить. Барахтаться в Нишаве приятнее, чем шляться по пыльным городским улицам. Однако что-то удерживало меня.

Прощаться с городом, в котором мне так часто приходилось бывать и который в этот последний день показался таким прекрасным, было не так-то просто.

Но надо быть точным. Неудобно заставлять Мику ждать. Путь к реке проходил мимо дома, где жил и работал мой отец. Я не рассчитывал встретить его, но все-таки пошел по той стороне улицы, где стоял дом.

Наверное, он сейчас дома. Мне захотелось увидеть его, но войти я побоялся. «Довольствуйся тем, что тебе удалось пройти мимо дома, где он живет», — подумал я. Вот и его дверь. Что-то шептало мне: «Войди, придумай какой-нибудь предлог». Но предлога не было. Борясь с желанием войти и чувством долга, я прошел мимо.

Мика ждал меня на пляже, в условленном месте. Народу было много. Молодежь, пожилые люди… Многие пришли целыми семьями. Мика загорал. Ему это редко удавалось, но в тот день пляж был лучшим убежищем. Мика расположился рядом с шумной компанией: юноши и девушки купались в ближайшей бухточке, неподалеку от нас.

— А я уже начал беспокоиться, не случилось ли чего с тобой, — бросил Мика.

— Давно ждешь? — спросил я и сел рядом.

— Нет, не так давно, — ответил он с улыбкой.

— А местечко ты нашел неплохое. Можно спокойно отдохнуть.

Я стал рассказывать ему, как провел ночь. Услышав мой рассказ о цыганских ребятишках и фашистских офицерах, он помрачнел. На скулах заиграли желваки.

— Для этих людей нет ничего святого, — проговорил он.

— До каких же пор так будет? Наступают в России, заняли всю Европу.

— Недолго. Красная Армия сильна. Она «заманивает» их, чтобы разбить на своей территории. Не волнуйся, через несколько месяцев русские подойдут к Берлину.

Говорил он тихо, но горячо. По его словам, Красная Армия разгромит немцев. Победа ее несомненна. Но и другие народы должны подняться на борьбу с фашистами и сражаться за свою свободу.

— Если каждая европейская страна привяжет к себе по десять немецких дивизий, что тогда останется на русском фронте? Ничего. А ведь борьба уже началась. В Норвегии народ не покоряется. В Польше бьют немцев. Вот увидишь, борьба начнется в скором времени в Греции и Албании.

Я слушал Мику, и мне казалось, что свобода уже не за горами. Так бы вот взял да и спросил первого встречного оккупанта: «Чего ты тут ждешь? Почему не уходишь? Неужели не видишь, что война проиграна?» Вспомнилась предстоящая операция, и мне стало досадно погибать. Ведь скоро придет освобождение.

Мика говорил вдохновенно. Я жадно ловил каждое его слово. Какое-то необъяснимое чувство переполняло мою душу. Почувствовав это, Мика вдруг замолчал, посмотрел на меня и расхохотался.

— Раздевайся, чего ждешь. Такой день не стоит тратить на серьезные разговоры.

Я разделся.

Мы бросились в воду. Плескались с удовольствием. Топили друг друга. И странное дело, мне казалось, будто я знаю Мику уже много лет.

На отмели я встал. Мимо проплыла красивая девушка, привлекавшая на пляже всеобщее внимание. Я долго следил за ней, глядя, как она разрезает зеркальную поверхность воды взмахами сильных рук. Через какое-то время поплыл к ней. Чтобы обратить на себя внимание, принялся выделывать в воде замысловатые трюки, но она не удостоила меня даже взглядом. Видимо, кроме нее самой, ее ничто не интересовало. Я отплыл подальше, продолжая наблюдать за ней. Вдруг кто-то с силой окунул меня, и я наглотался воды. Послышался женский хохот. Смеялась озорная черноглазая девушка.

— Ишь уставился, — шутливо бросила она, но в тоне ее я уловил ревность и обиду. Она еще раз взглянула на меня и поплыла дальше.

В этот момент чья-то рука легла на мое плечо. Это Мика звал меня из воды. Мы вышли на берег и легли на песок. Немного погодя, выступая, словно принцесса, из воды вышла красавица. Она улеглась напротив нас. Я смотрел в ее сторону, но думал о своем.

Мика словно прочел мои мысли. Он был старше меня и понимал, на что я шел. Вопрос о том, что может произойти, мы уже обсудили. И теперь, вероятно, думали об одном и том же.

— У тебя есть девушка? — мягко спросил он.

Я вспыхнул. Мне стало стыдно. В мои годы ребята в селах уже женились, а в училище во всю хвастали своими любовными подвигами.

— Нет.

Мика помолчал, посмотрел в сторону красавицы и продолжал:

— А ты кого-нибудь любил?

— Нет, никогда, — быстро проговорил я, словно стыдясь этого разговора. И, задумавшись, добавил — А что такое любовь?.. Встретишь иной раз девушку, загоришься, а сам не знаешь, любовь это или нет.

— Нет, это молодость, а не любовь, — ответил Мика.

Наша соседка беспрерывно вертелась, явно стараясь обратить на себя внимание.

— А ты любил? — спросил я Мику.

— Да, — с грустью ответил он.

— А где она сейчас?

Он глубоко вздохнул, повернулся ко мне и еле слышно проговорил:

— Ее нет в живых.

— Что же с ней случилось?

— Ее убили в полиции.

— За что?

— За что?! — Моя наивность удивила Мику, но тем не менее он терпеливо ответил: — За то же, за что они убивают всех тех, кто не хочет мириться со своей судьбой, с оккупацией. Это была необыкновенная девушка. Ее пытали до самой последней минуты. Она погибла, ни в чем не признавшись.

Я пожалел, что задал Мике этот вопрос. Он загрустил и мыслями унесся далеко. Я пододвинулся к нему поближе. Он молча пожал мою руку. Потом, продолжая думать вслух, неожиданно произнес:

— Вот так-то. Бывает, что человек еще и не начинал жить или сделал в жизни только первые шаги, а ему уже приходится умирать.

— Почему?

— Ответить на этот вопрос в нескольких словах трудно. А суть вот в чем: молодежь не хочет мириться с судьбой.

— Но ведь не вся молодежь такая.

— Верно, не вся. Но большинство таких. Одни борются, идут впереди, а другие следуют за ними.

Я слушал Мику с большим вниманием. Весь его разговор был рассчитан на то, чтобы я понял, что нет слишком большой жертвы в борьбе за свободу. Даже если речь идет о жизни. Во время войны потерять ее очень легко. И эта жертва тем более легка, чем яснее понимают люди ее цель.

Никогда раньше мне не доводилось вести таких откровенных разговоров. Мика заговорил об исторических личностях, вспомнил Синджелича[5]. В его рассказе я уловил дух Челекулы[6].

— Народ не забывает героев.

Красивая девушка снова завертелась.

— Ничего не скажешь, красива, — начал Мика. — А что у нее в голове? Наверное, дочка какого-нибудь нишского богатея. Сытая, холеная. Мозолей и в помине нет.

Мике не нравились ее манеры. Меня же она заинтересовала.

— Пошли в воду! — крикнул Мика.

Мы поплыли и сразу же обо всем забыли. О молодежи, загоравшей на солнышке, о времени, улетавшем и быстро, и медленно. Вода приятно освежала. Природа словно хотела поразить нас своей красотой. Люди приходили сюда, чтобы хоть на короткое время забыть о трудностях, о голоде, нищете, оккупации.

Не знаю, долго ли мы пробыли в воде. На берегу нас ждал сюрприз: под нашим раскидистым деревом сидело двое мужчин. Один был в широких штанах, серой рубахе и легких ботинках. Другой одеждой походил на крестьянина. У него была густая черная шевелюра. Бросались в глаза мохнатые брови.

— Это наши гости, — шепнул мне Мика, — долгожданные гости.

Мика дружески поздоровался с ними. Оба с любопытством поглядывали на меня.

— Вот, Мия, тот самый товарищ, — проговорил Мика, обращаясь к первому и показывая глазами на меня.

Мия крепко пожал мне руку, окинув взглядом с головы до ног. Что-то, видимо, смущало его.

— Товарищ Черный, — пояснил мне Мика, показывая взглядом на второго.

Двадцатилетний паренек с блестящими черными глазами пристально посмотрел на меня.

— Мы вам обед принесли, — произнес Мия.

Ели мы с аппетитом. Черный тем временем отошел в сторону и стал раздеваться.

Мика задал Мие несколько вопросов. Тот коротко ответил на них.

— Все готово?

— Да. Встретимся на старом месте. Там же будем ждать результатов.

— Я думаю переселиться туда на некоторое время, — заметил Мика.

Я слушал. Разговор был обрывочный, малопонятный, однако кое-что я все же уловил.

— Зачем? — спросил Мия озабоченно.

— Похоже, что вчера вечером меня провожали. И какие-то подозрительные типы вертятся вокруг дома.

— Ну ладно, несколько дней можешь провести там. А я тем временем подыщу еще два-три места, — проговорил Мия.

— Скоро еще один товарищ прибудет. Придется и его устраивать. Документы готовы?

— Нет фотографии, а без нее ничего не сделаешь, — ответил Мия, посмотрев в мою сторону.

— Ладно, хватит пропуска. Он уже сегодня может пригодиться.

— Неужели уже сегодня? — вмешался я в их разговор.

— Да, — ответил Мика.

— Неплохо было бы следы замести. Твоим родителям туго придется, если немцы пронюхают, кто ты.

— Я не возьму с собой никаких бумаг, — проговорил я.

— Запасной документик не худо было бы иметь при себе, — возразил Мия.

— Как хотите. Но мне кажется, что он не нужен.

— Печать готова? — Мика расспрашивал о всех деталях.

— Готова. С трудом можно отличить от настоящей. Для пропусков пригодится. Надо только бланки подготовить. Твой сделаем к завтрашнему дню. Будешь беженцем.

— Да я и есть своего рода беженец, хоть мой Крагуевац недалеко отсюда. — Мика засмеялся.

Разговор на мгновение оборвался. Оба задумались о чем-то. Первым заговорил Мика:

— Всем сообщили о сегодняшней операции?

— Да. После половины девятого на улицах никого не будет. Часть людей за городом.

— Это вы хорошо придумали. Могут начаться обыски и облавы. Я вчера отправил товарищей в отряд. Хорошие ребята. Так и рвутся в бой. Кое-кто из них участвовал в белградских диверсиях.

Услышав об отряде, Мия улыбнулся. Ему хотелось что-то сказать, но он колебался.

— А мы когда к ним? — спросил он наконец, глядя на Мику и улыбаясь уголками губ.

— Всем нельзя. Здесь предстоят трудные дела. Но не горюй. Иногда будем ходить к ним в гости. Это тоже неплохо.

Мия вздохнул и заметил:

— Связного подготовь в Белград.

— Когда ехать?

— Лучше всего завтра вечером: к тому времени у нас будут все сведения. Товарищи об радуются.

— Еще бы! Первое донесение о борьбе в Нише!

Мия собрался уходить. Вставая, он сказал Мике:

— Я еще разок загляну сюда. К тому времени все, что осталось, доделаем.

— Хорошо. Мы будем здесь.

— Вы не беспокойтесь: тут есть несколько скоевцев[7]. Если что подозрительное заметят, предупредят.

— Ладно.

Мия не спеша пошел к огородам, тянувшимся вдоль Нишавы. Мика проводил его грустным взглядом.

— Будь у нас с десяток таких, мы без труда заняли бы Нищ, — произнес он.

К нам подошел Черный. Он только что вышел из воды.

— Мы тебе оставили перекусить, — обратился к нему Мика.

— Я уже ел, но после купанья, пожалуй, можно еще.

Мика долго смотрел на нас, потом прокашлялся и стал что-то чертить на песке.

— Ну ладно, теперь давайте все обговорим.

Мы придвинулись ближе. Он перешел на шепот и спросил Черного:

— Что тебе сказали товарищи?

— Сказали что кого-то нужно будет проводить из Ниша в Ясеницу, а оттуда этот человек или на поезде поедет в Прокупле, или пойдет со мной в село.

— Больше ничего?

— Ничего.

— Тогда перейдем к делу. Вот это тот самый товарищ, которого ты должен вывести из города, — сказал Мика, показывая на меня. — Сегодня вечером он совершит налет на фашистских офицеров, потом придет к тебе, и вы пешком пойдете в Ясеницу.

Черный не знал, что в Нише готовится такая операция. Мика первый сказал ему об этом. Черный был потрясен и молча переводил взгляд с Мики на меня.

— А я ничего не знал, — произнес он дрожащим голосом.

— Значит, не нужно было, — заметил Мика с улыбкой.

На противоположном берегу наискосок от нас находилась текстильная фабрика Ристича. Мика задумчиво глядел на нее, в то время как Черный рассматривал меня.

— Я считаю, что вам лучше всего встретиться где-нибудь здесь и перейти Нишаву чуть повыше фабрики…

— А там уж легко, — подхватил Черный. — Перейдет Нишаву и Мораву где-нибудь в направлении Мрамора, а потом полями — к Ясенице.

— Было бы хорошо, если б вы оба изучили эти места и присмотрели местечко поудобнее для переправы, а я пока схожу в город, — сказал Мика.

Мы встали и пляжем пошли вверх по Нишаве. Вначале разговор не клеился. Мы. отошли уже на несколько сот метров выше текстильной фабрики. На противоположном берегу виднелись какие-то кусты. Посредине реки, на островке, росла ветвистая ива.

— Здесь, наверное, удобнее всего будет, — заметил я.

— Верно. Ива — хороший ориентир. А если тут еще и неглубоко, то лучшего места и не найдешь, — согласился Черный, осматривая противоположный берег.

— Попробуем, — предложил я.

Мы вошли в воду. В самом глубоком месте она доходила до колен. На берегу, сразу за кустарником, начиналась кукуруза, а чуть подальше — фруктовые сады и виноградники. Домов поблизости не было. Мы встали лицом к Нишу. Там, где остался Мика, росли высокие деревья. От них к городу тянулись огороды и лачуги.

Мы несколько раз перешли Нишаву вброд. Река везде была мелкой. Итак, с переправой нам повезло.

— Я думаю, тебе лучше всего ждать меня у кустов, — предложил я Черному.

— А может быть, лучше на этом берегу, под деревом?

В его словах сквозило желание быть поближе ко мне в случае опасности.

— Нет, не нужно. Отсюда все хорошо видно. Нишаву я и сам перейду А если что — дам знак, и ты подойдешь.

— Как хочешь, — согласился Черный. — Только как я тебя узнаю?

— Когда подойду, свистну соловьем.

Для пробы я несколько раз свистнул. Черный внимательно слушал. Потом он начал рассказывать о дороге, по которой нам предстояло идти. Он знал ее как свои пять пальцев. А через некоторое время мы двинулись в обратный путь.

Солнце уже давно клонилось к западу. Длинные тени деревьев протянулись к востоку. Народ с пляжа начал расходиться.

У тополей нас ждал Мика. Видимо, дело в городе заняло у него немного времени.

— Договорились? — спросил он, обращаясь к нам.

— Все в порядке, — ответил Черный. Потом, подумав, добавил: — Только вот время не уточнили.

— Жди полчаса. Ведь отсюда до отеля пятнадцать минут ходу быстрым шагом, — сказал я.

— Мало, — возразил Черный, — я буду ждать час с момента взрыва.

— Хорошо.

Мика в уме что-то подсчитывал:

— Если не будет взрыва, — жди до десяти. Услышишь взрыв — жди до одиннадцати. Если не придет к тому времени, возвращайся один.

Мы переглянулись.

— Не беспокойся, один не пойдешь, — с усмешкой проговорил Мика, обращаясь к Черному.

Черный начал подробно рассказывать, как мы пойдем. Мика внимательно слушал. Изредка вставлял свои замечания. Время летело быстро. Мы даже не заметили, как село солнце. Лишь немногие продолжали купаться. Красавица, загоравшая возле нас, давно переменила место.

Подошел Мия. Он явно был чем-то озабочен. Сел рядом с нами. Положил на песок завернутый в чистую бумагу пакет.

— Все в порядке? — спросил Мика, с тревогой глядя на него.

— Полиция ищет женщину, приехавшую из Белграда, — взволнованно проговорил Мия.

— Что? Ее арестовали? — Мика нахмурился. Глубокие морщины появились у него на лбу. Он перестал рисовать на песке, с нетерпением ожидая ответа.

— Нет. Ее не оказалось дома. Два агента устроили ловушку, — неторопливо рассказывал Мия.

— Какие меры приняты?

— Один человек пошел к месту явки искать ее. Двое других перекрыли улицу с обеих сторон. Если она появится, ее предупредят, что домой идти нельзя.

Мы замолчали. Мысль о товарище, которого каждую минуту могут арестовать, не давала нам покоя.

— Что еще можно сделать, чтобы ее предупредить? — спросил Мика.

— Больше пока ничего. У меня нет людей. Я сам пойду ей навстречу. Это все, что можно предпринять.

— Хорошо. — Мика глубоко вздохнул.

Мия, улыбаясь, протянул мне пропуск.

— Не думаю, что он понадобится. Но пусть будет на всякий случай…

Я стал смотреть пропуск, оформленный на имя хорватского беженца.

— Разве только если меня ранят и я не смогу бежать, тогда он наведет их на ложный след, — заметил я. А внутренний голос твердил: «Не нужен он тебе». Но тем не менее я положил пропуск в карман.

— Остальное в порядке? — спросил Мика, когда мы кончили наш разговор.

— Да, — ответил Мия и развернул свой пакет. — Это моя мать приготовила. Для кого — она не знает, но я просил ее сделать повкуснее. А когда уходил, она сказала: «Не забудь спросить товарищей, понравилось ли им».

На мгновение вспомнилась мне мать. Она далеко. Думает, что я в безопасности, у отца. Спокойна. Меня до слез растрогала забота незнакомой женщины, которая к товарищам сына относится, как к своим детям. От волнения я не находил слов. Поняв это, Мия крепко обнял меня.

Пока мы ели питу[8], к Мие подошел плечистый парень. Мия отошел с ним в сторону, обменялся несколькими словами и вернулся.

— По берегу идут трое немецких солдат, — произнес он, садясь.

— Ищут кого-нибудь? — спросил Мика.

— Кажется, нет. Похоже, гуляют.

— Тебе лучше уйти. Револьвер с тобой?

— Да.

— Тогда иди. Вечером, без четверти девять, встретимся, где договорились, — сказал Мика, поглядывая туда, откуда могли показаться солдаты.

— Хорошо. — Мия встал и повернулся ко мне. Он был выше меня на целую голову. В странном взгляде его черных глаз я прочел и затаенную печаль, и горячее пожелание успеха, и искреннее одобрение. Он обнял меня за плечи.

— Желаю удачи, — сказал он. — Увидимся на Ястребаце!

— Обязательно, — ответил я. Он похлопал меня по плечу, попрощался с Черным и исчез в зарослях кукурузы.

По берегу Нишавы разгуливали трое немецких солдат. Один из них прутиком постукивал по сапогам. Все трое глазели на женщин и что-то с жаром обсуждали. На ремнях у них висели пистолеты. Мы искоса наблюдали за ними.

— Кажется, на уме у них нет ничего плохого, — решил Черный.

— Да, видимо, их интересуют только бабы. Но в то же время самая опасная собака та, что не лает, — возразил Мика.

Немцы прошли мимо нас. Дальше на пляже никого не было, и они не спеша повернули назад. Вот они совсем близко от нас. Черный потянулся к одежде.

— Зачем? — спросил Мика, хитро улыбаясь.

— Доверять им нельзя. Надежнее, когда все под рукой.

— Какой системы? — поинтересовался Мика.

— Нашей.

Немцы так же медленно прошли мимо нас. Они уставились на одну из девиц и даже не обратили на нас внимания.

— Посмотри, как идут, — заметил Мика.

— Вижу. Только не долго им осталось так разгуливать. Не беспокойся, мы еще увидим, как они будут драпать, — проговорил Мика, глядя вслед солдатам.

Я случайно посмотрел на огороды. На краю одного из них, наблюдая за солдатами, стоял Мия. Когда они скрылись за деревом, он перевел взгляд на нас. Заметив, что мы смотрим на него, он засмеялся, махнул рукой и исчез в зарослях.

Солнце уже приближалось к горизонту… Мысли мои все чаще возвращались к отелю «Парк» и его посетителям. Мика, словно чувствуя это, стал чаще поглядывать на часы и на редких купальщиков, что еще сидели на берегу. Нам они не мешали. Наоборот, было бы лучше, если б их осталось побольше.

— Еще немного — и мы совсем одни останемся, — сказал Черный.

— Ну, скоро и мы разойдемся. Я пойду за оружием, — ответил Мика.

Он хотел еще что-то добавить, но потом, видимо, раздумал.

— Если что случится, сообщите отцу. Но только в том случае, если я погибну, — попросил я.

— А если останешься в живых?

— Сам знаешь, каковы родители, — продолжал я развивать свою мысль. — Погубят и себя и остальных без всякой нужды.

— Я уверен, что отцу ничего не придется сообщать. Все кончится хорошо.

Мика знал, что это была моя первая встреча с вооруженным врагом. Встреча лицом к лицу. И понимал, что значит моральная подготовка. Поэтому он снова стал рассказывать о борьбе, о людях беспримерного мужества. Говорил о том, как преобразится наша страна, став свободной. Будущее рисовалось прекрасным. При одной мысли о том, что я его не увижу, мне становилось не по себе.

Черный молчал, переводя взгляд с одного на другого. В разговор он не вступал, но, как и я, ловил каждое слово Мики.

— И самое главное то, — говорил Мика, — что твой первый удар будет нанесен по фашистским офицерам, эсэсовцам. Это не люди. Это преступники, по чьим приказам убивают невинных и жгут наши города и села.

— Это скажется и на немецких солдатах. Они упрямы. До них все доходит с трудом, — заметил Черный.

— Мы их еще как следует не знаем, — возразил Мика. — Поглядим — увидим, что они такое. — И снова обратился ко мне — До вечера ты останешься один. Из наших товарищей поблизости не будет никого. Ты должен надеяться только на самого себя и действовать согласно создавшейся ситуации. Не спеши. Сначала все хорошенько обдумай, потом действуй. Бросишь гранату — и как можно скорее к Черному.

— Только бы удалось незаметно подойти к гостинице. Все остальное чепуха. После взрыва они растеряются… — вторил я.

— Следи за часовыми у дома напротив отеля. Попроворней отскакивай от двери, чтобы самого не задело. Несколько метров — и ты в безопасности. Все пройдет хорошо!

Мика словно воочию видел мои действия. В то же время он, казалось, проявлял еще большее нетерпение, чем я. К операции готовились давно. Все предусмотрели, рассчитали. Моя операция являлась частью мощного движения в Прокупле, Лесковаце и других местах.

— Завтра немцы обезумеют. Могут начаться аресты.

— А что будет, если они начнут мстить?

— Этим они и вовсе ничего не добьются: народ возненавидит их еще больше. А если бояться репрессий, то лучше сидеть дома. Немцам же только того и надо.

Взглянув на меня и помолчав, Мика продолжал:

— Все будет хорошо. Гордись тем, что партия доверяет тебе такое дело.

Он встал. По спине у меня побежали мурашки.

Мы стали одеваться. Оставшиеся купальщики тоже собирались уходить. Последний день перед операцией близился к концу. Несколько часов, и я начну действовать. Иногда самое трудное — ожидание. Оно утомляет. Пройдет положенное время — и раздастся взрыв. Успех или неудача? Я верил в первое.

Мика уже оделся и молча наблюдал за нами.

— Обо всем договорились?

— Да.

— Значит, в восемь часов я передам тебе пистолет и гранаты. — Он повернулся к Черному: — С тобой мы больше не увидимся. Задача тебе ясна. Дождешься его и поведешь на место, как договорились.

— Все будет в порядке, — ответил тот.

Мика попрощался с нами и исчез в огородах.

Я посмотрел на Черного.

— Давай пройдемся по берегу. Время еще есть, — предложил он.

Отель «Парк» был пуст

Солнце зашло, начали сгущаться сумерки.

Лишь на западе в кронах деревьев горел розоватый отсвет. Я быстро шел по узкой тропинке через огороды и заросли кукурузы к нишской крепости. Здесь мне предстояло встретиться с Микой и получить от него две ручные гранаты и пистолет.

Я поднялся на стену. Мики не было. Стена уходила в сторону. Только тут я вспомнил, что мы точно не определили место встречи. Меня охватило волнение. Видимо, Мика не представлял, как все выглядит. Иначе он точно указал бы место. Я пошел вдоль стены. Набрел на две-три лачужки метрах в трехстах от того места, где поднялся наверх. Мики не было. Пройдет еще немного времени, станет совсем темно. Что тогда делать? Минута летела за минутой, но Мика не появлялся. Я повернул обратно. Что будет, если мы не встретимся? Неужели все должно пойти прахом из-за какой-то глупости? Я начинал злиться. Пробежал по стене. Никого. Во дворике одной из лачужек старуха запирала поросят.

Я устал и ослаб. Стало совсем темно. Я снова повернул назад, к Нишаве, туда, откуда пришел. Сначала шел быстро. Потом замедлил шаги.

«Куда спешить? Успокойся и подумай», — убеждал я самого себя.

Постепенно я начал успокаиваться, хотя гнев еще кипел в душе. Если бы сейчас встретился Мика, я осыпал бы его ругательствами. Неужели нельзя как следует договориться?

«Вернуться к Черному? Может быть, Мика с ним? Пожалуй, правильнее поступить так, если мы не встретимся».

И я снова на прежнем месте. Возвращаться обратно нет смысла. Неужели это конец? Не оставалось ничего другого, как направиться к Черному.

На небе уже поблескивали звезды. Я опять был в нерешительности.

Идти к Черному или пройтись еще разок? Где вероятнее всего можно встретиться? В конце концов я стал гадать, как ребятишки: выйдет — не выйдет, встречу — не встречу. Внезапно послышался шорох. Наверное, ветер качнул стебли кукурузы. Но вот он повторился снова. Громче, отчетливей. Мика? Сердце заколотилось. Еще мгновение — и на стену поднялся Мика. Не могу передать, что я испытал в ту минуту. И злость, и радость. Я готов был наговорить ему бог знает что. И в то же время мне так радостно было видеть его! Конец неизвестности… Он здесь. А с ним и оружие. Тяжело дыша, он поднялся на стену.

— Что с тобой? — спросил я.

— Не мог раньше. Всего не предусмотришь.

— Что случилось?

— Ничего особенного. Мне кажется, что в городе что-то происходит. Поэтому будь осторожен.

— Я несколько раз обошел всю стену, — проговорил я.

— Надо было ждать вот здесь, в самом начале.

— В другой раз надо точнее договариваться.

До начала операции оставалось достаточно времени. Несколько минут у нас было в запасе — ровно столько, сколько нужно, чтобы проститься. Мы медленно пошли по стене. Оба молчали… В огородах стрекотали сверчки. Ночная жизнь, таинственная и полная неизвестности, вступала в свои права.

Мика молча протянул мне гранату, большую и тяжелую.

— Когда-то такие гранаты носили пограничники и жандармы, — сказал он.

Я погладил холодную рубчатую сталь. Сколько будет осколков, когда она разорвется! Кольцо выдергивалось легко. Через несколько секунд Мика протянул мне еще одну, такой же величины. Я взвесил их на руках. Обе по весу были одинаковые.

— Чего ты их взвешиваешь?

— Та, что потяжелей, пойдет для цели посерьезней.

— Обе одинаковые. А тебе понадобится только одна. Вторую береги про запас и не бросай ни в коем случае.

Я положил гранаты в карманы. Они сильно оттягивали их, словно два огромных яблока.

Потом Мика протянул мне большой, чуть тронутый ржавчиной револьвер.

— Заряжен. Патрон в стволе. Сам проверял.

Я спрятал и его. Итак, оружие в порядке.

— Это все, что я должен был тебе передать, — сказал Мика, держа меня под руку. — Остальное тебе известно. — Мне показалось, что рука его дрожит.

Оставалось проститься. Потом каждый пойдет своей дорогой.

— Ну, пора двигаться. Мне еще надо зайти к Черному, — сказал я, глядя в глаза Мике.

Он посмотрел на часы.

— Мне тоже пора. Как раз до дому доберусь. — Он помолчал секунду, словно подыскивал слова. Потом спросил: — Значит, обо всем договорились?

— Кажется, да.

Он посмотрел на меня, положил руку на плечо и сказал:

— Придерживайся плана, и все будет в порядке. Выполнишь задание, Черный отведет тебя в Ясеницу, а оттуда на поезде доберешься до Куршумлии.

— Когда мы увидимся? — спросил я.

— Об этом не беспокойся. Я сам разыщу тебя или товарищи помогут. В Куршумлии будет известно, где ты.

Время шло. Пора было трогаться в путь, но что-то удерживало меня на месте. Мику я видел дважды. Первый раз в Прокупле. А сегодня мы провели вместе целый день. Но казалось, что мы давно знакомы и нас связывают общие интересы. Мне было жалко расставаться с Микой. О своем недавнем раздражении я уже позабыл. На душе у меня было тяжело, и я не торопился протягивать ему руку. Весь день Мика приучал меня к мысли спокойно идти в неизвестность, может быть, на смерть, а теперь я тянул. И не потому, что я вдруг чего-то испугался. Просто мне хотелось еще хоть минуту провести с ним. Ведь, прощаясь с ним, я прощался со всеми товарищами. Я смотрел на Мику и вспоминал своих друзей из Куршумлии, школьных друзей. Вспомнил Селю и многих других…

«Еще минуту — и все», — подумал я. Потом протянул Мике руку.

— Ну, пора!

Он сжал ее. Левую руку положил мне на плечо. Глаза его горели каким-то необычным блеском. Он явно хотел что-то сказать мне.

— Гордись! — начал он тихим прерывистым шепотом. — Сегодня вечером все твои товарищи, все честные люди мысленно будут с тобой.

— Не беспокойся. Я постараюсь сделать все как нужно, — ответил я.

Мы обнялись. И хотя больше никто из нас не сказал ни слова, каждый понимал, что эта встреча могла быть последней. Может быть, уже завтра одного из нас не будет в живых.

— Пора идти, — проговорил я.

— Пора, — согласился Мика и снова сжал мою руку. — Желаю удачи!

— Не беспокойся.

Я быстро пошел по стене. Прежде чем сойти с нее, посмотрел на Мику. Он стоял на том же месте и глядел мне вслед. Увидев, что я обернулся, махнул рукой. Я побежал к Черному, который меня ждал на берегу Нишавы, чтобы проститься и с ним. Он стоял на берегу, прислонившись к дереву.

— А я уже начал беспокоиться: что-то долго тебя не было, — сказал он, опуская в карман часы.

— Все в порядке. Мика немного запоздал.

— Оружие получил?

— Да.

Я показал ему револьвер. Он взял его в руки. Оглядел со всех сторон. Попробовал. Покачал головой:

— Не очень-то за ним ухаживали.

Потом вынул свой пистолет и протянул его мне:

— Бери. Этот надежнее. Я несколько раз стрелял из него. Пока ни разу не подвел. Здесь запасная обойма. А твой я себе оставлю. Мне он, вероятно, не понадобится.

Он словно хотел о чем-то спросить меня и медлил. Мне же надо было двигаться. Я вынул из кармана документы и все остальное, что должен был оставить ему.

— Я тут все время думал об одной вещи, — начал он медленно.

— О чем же?

— Может, мне пойти с тобой? Дело будет вернее.

Такое мне и в голову не приходило. Вспомнился Мика и наш план. Стоит ли идти двоим? Предложение заманчивое, но запоздалое. Что скажут товарищи? Подумают, что испугался и повел с собой другого?

— Нет, — решительно возразил я. — Оставайся здесь и делай то, о чем договорились. Сейчас ничего менять нельзя.

Мы сегодня впервые увидели друг друга, а он уже готов был прийти мне на помощь.

Черный внимательно осмотрел гранаты.

— Порядок!

Я протянул ему свое удостоверение, ученический билет и все остальное.

— Получай. Если что случится, будешь знать, с кем имел дело. И матери сообщишь.

Он взял документы. Мы обнялись и крепко пожали друг другу руки.

— Буду ждать тебя, как договорились.

— Если не приду в течение часа, уходи.

— Мика велел ждать до одиннадцати.

— Мы изменили время. Делай так, как я сказал.

Я быстро зашагал по знакомым улицам к отелю «Парк». Позади остались неосвещенные кварталы. Кое-где уже стали попадаться фонари. Я шел к центру. Миновал театр. Слева остался ресторан «Ястребац». У первого прохожего спросил, сколько времени.

Пожилой мужчина, вынув из кармашка жилета часы, ответил:

— Без двадцати девять.

Я отдышался. До отеля «Парк» было недалеко. За оставшиеся двадцать минут хотелось успокоиться, прийти в себя.

Я замедлил шаг. На трамвайной остановке, возле памятника, стояла толпа. Повсюду в ресторанах и кофейнях за столиками сидели люди. Они пили и ели. На улицах было полно гуляющих. Среди них немало молодых людей.

Мне почему-то вспомнилось, как несколько дней назад молодежь из лётичевской организации[9] отправилась к немецкому коменданту с просьбой разрешить им танцы и гулянье. Рассказывали, что немец презрительно посмотрел на них и сказал:

— Неужели вам не стыдно просить об этом? Вы же Оккупированы!

— Нас это не касается, — ответил ему глава делегации, — мы молоды и хотим развлекаться.

Разрешения они не получили, но зато каждый вечер до изнеможения шлялись по улицам. Один вид этой беззаботной толпы, громогласно хохочущей и попусту растрачивающей свои силы, вызывал во мне ярость.

А вот и памятник. Он должен символизировать славное прошлое. Однако ни один человек из этой толпы даже не взглянул на него.

Гремела музыка. Звучали легкомысленные песенки. Толстые нишские обыватели восседали за столами. Я подошел поближе, чтобы лучше разглядеть их. Пиво и чевапчичи[10] поглощались в огромных количествах. Какой-то пьяница совал ассигнацию в смычок скрипача. У этих людей не было родины.

В кабаре скрипучим голосом пела певица. Я пошел дальше. Злоба душила меня. «Надо отомстить вам за все это», — думал я. Я дорого заплатил бы за то, чтобы иметь возможность своими глазами увидеть дикую панику и животный страх, который охватит этих людей после взрыва.

Пора… В запасе оставалось еще десять минут. Я направился к мосту, ведущему в крепость. Не доходя до него, на углу, возле Народного банка, нужно было свернуть вправо. Я не спешил. В такие моменты десять минут растягиваются в бесконечность, и в то же время они слишком коротки, чтобы человек мог что-то обдумать. В голове у меня был сумбур. Не хотелось ни о чем думать. Однако мысли куда-то влекли, манили. Вспоминалось прошлое, которое иногда кажется каким-то необыкновенным, рисовалось будущее. В голову стали лезть мысли о смерти. Уж не трушу ли я? Что со мной? Все еще слышались всхлипывания джаза и скрипучий голос певицы. Перед глазами возникли лица людей, слушавших песню. За небольшим исключением это были отвратительные жирные рожи.

— Неужели за этих вот биться? — спросил я самого себя.

Вспомнились слова Мики: «Все честные люди сегодня вечером будут с тобой».

Однако все они далеко. Никого из них нет рядом. Я здесь совсем один. Мои товарищи сейчас в маленьких, убогих домишках. Многие из них сегодня, наверное, прощаются со своими близкими, чтобы завтра отправиться в отряд.

Мне захотелось поскорее сделать свое дело. Ожидание убивало меня. Почему бы мне не начать без десяти девять? Ведь это никому не помешает. Но, кто знает, что намечено на этот час. Может быть, еще не все наши товарищи скрылись. Может быть, Мика еще не добрался до дому.

Я находился в каком-то странном состоянии, от которого хотелось поскорее избавиться. На тротуаре ребятишки играли в салки. Я подошел к ним поближе. Уж очень весело они играли. Мне даже захотелось присоединиться к ним. Я стал подбадривать одного из малышей. Минуты шли… Я опомнился. Пора! Как бы не опоздать! Я еще раз посмотрел на детей. Что с ними будет? Не придет ли немцам в голову стрелять и в них? Как увести их отсюда? Это показалось мне самым важным заданием на свете. Следовало что-то предпринять. Но что?

— А ну домой: полицейский час! — крикнул я им первое, что пришло в голову. Все посмотрели на меня. Поднялся невообразимый шум.

— Идем во двор, там поиграем, — крикнул один из мальчиков. Ребята бросились за ним. Ворота со скрипом затворились. Улица опустела.

Оставалось две-три минуты. Я пошел к банку. Не спеша вынул предохранители и, чтобы они не гремели, положил их в карман пиджака. Шли последние минуты. Впереди — самое трудное.

Я подумал о Мике и других товарищах. Мика, наверное, смотрит на часы. Вспомнился офицер, швырявший оборванным и голодным цыганятам обглоданные кости. Увижу ли я его там?

На углу я остановился. У отеля — ни единого человека. Вдали темнели силуэты каких-то штатских. Ни солдат, ни офицеров не было. Надо идти. Но я чего-то ждал. Все ли продумано? Я искал какой-нибудь предлог, чтобы еще хоть мгновение постоять на месте. Когда тронусь, пути назад не будет. Где-то били часы. Это сдвинуло меня с места.

Пора! Вперед! Словно по команде, я повернул направо и медленно пошел по улице. Шел ровным, размеренным шагом, не оглядываясь и не останавливаясь. Вспомнил остекленевшие глаза наших солдат, немца, заставившего меня снять часы с руки убитого. Почувствовал на руке холод. Нет! Это не холодная кровь, смешанная с родной землей. Это граната. Пальцы вонзились в ее ребра. Еще мгновение… Вокруг — никого. Зловещую тишину нарушал лишь отдаленный бой часов.

Я очутился у террасы. С улицы сквозь распахнутую дверь было видно лишь пять-шесть офицеров, сидящих за столиками. Вчерашнего оживления не было и в помине. Где же остальные? Почему опустел огромный зал? Сердце у меня екнуло. Не пронюхали ли они что-нибудь? Уж не поджидают ли меня за углом солдаты с автоматами на груди? А что, если оттуда раздастся очередь? Я прошел мимо двери. Моя цель — малый зал за углом, а не большой. Он-то, наверное, полон народу. Глухо звучали шаги. Откуда-то издали доносился неясный шум, но здесь, возле отеля, никого не было. Люди стороной обходили это место, словно заклятое. Особенно девушки.

Я выпустил гранату. Освободил онемевшие пальцы. При слабом свете фонарей на руке виднелись четырехугольные следы ребер гранаты. Ощупал пистолет. Плотно притянутый ремнем, он был незаметен.

Меня охватила дрожь. Кровь бросилась в лицо. В висках застучали молоточки. Стало жарко. На лбу выступил пот. Я на углу. Медленно поворачиваю… Здание напротив ярко освещено. Здесь — караульные. Не спеша подхожу к малому залу. Еще шаг — и все будет в порядке. Вокруг — ни души. Все словно по заказу. Я снова начал размышлять. Большой зал пуст. Почему? Неизвестно. А что, если и в малом зале никого нет? Что тогда делать? Мысли мчались с быстротой молнии. Я продолжал идти вперед. Расстояние уменьшалось. Десять шагов, восемь, пять, три, два… Здесь! Правой рукой я снова сжал гранату. Посмотрел на бетонный косяк двери, о который мне предстояло ее ударить. Он совсем рядом. Еще два шага вперед… Ударю о второй косяк… Что это? Страх или боязнь, что в зале никого не окажется?

Двери были широко распахнуты. Повсюду горел свет. Тишина. Проходя по улице мимо двери, я успел заметить за столом только двух немцев.

«Мало», — мелькнула в голове мысль.

«Не бросай!» — автоматически последовало решение.

Не задерживаясь возле двери, я продолжал свой путь все тем же размеренным шагом. Ничего подозрительного нет. Первая попытка не удалась. Гранату я не бросил. Часы пробили девять. На первый взгляд ничего не изменилось. Вдруг я почувствовал страшную усталость. Тело налилось тяжестью. Захотелось присесть, выпить стакан холодной воды. На лбу выступили крупные капли пота Я судорожно глотал слюну. Губы стали гореть. Хотя бы каплю воды, холодной воды!.. Поблизости, как назло, не было даже колонки. Я машинально направился к улице, где проходила трамвайная линия. Хотелось прежде всего напиться, а потом уж обо всем подумать.

Время шло. Я вышел на улицу, по которой ходил трамвай. Жуткая жажда мучила меня. Каплю воды! Я зашел в первую попавшуюся кондитерскую. В ней пахло пирожными и цветами.

— Дайте стакан воды! — попросил я человека в белом переднике, с синяками под глазами.

— А к воде чего возьмешь? — небрежно бросил он.

— Ничего. Только воды.

— Воду мы не продаем. Возьми пирожное — получишь воду.

Только теперь до меня дошел смысл его слов. «Свинья», — подумал я и сунул руку в карман. И только тут вспомнил, что у меня с собой нет ни гроша. Все осталось у Черного. На прилавке, как назло, выстроились в ряд стаканы с чистой холодной водой. Стакан, глоток, каплю… Хозяин не сводил с меня глаз. Ясное дело, он хотел вытряхнуть из меня последний динар.

— У меня нет ни гроша, а в горле пересохло. Дайте мне стакан воды, ведь это ничего не стоит, — прохрипел я, с трудом ворочая языком.

— Не могу. Я тебе не даровой водонос! — ответил опухший тип, злорадно глядя на меня.

Мне кажется, что я никогда в жизни ни на кого не смотрел с такой ненавистью, как в тот момент на него. Я готов был растерзать его. Но вспомнил о своем задании и, не сказав ни слова, повернулся и вышел на улицу. Я снова оказался неподалеку от памятника. Но теперь я позабыл обо всем и думал только о стакане воды. Она представлялась мне целительным средством, которое могло вернуть мне силы. Но ее не было. Медленно побрел вдоль террасы ресторана. Внутрь войти не решился. Вполне возможно, что и там мне не дали бы воды. Осмотрел столы. Возле одного из них стоял кельнер. Он рассчитывался с клиентами. На столе была грязная посуда, бутылки из-под вина и сифоны. Вдруг сердце у меня забилось сильнее: я увидел графин с чистой водой. Не раздумывая, я поднялся на террасу. Клиенты вышли. Кельнер тем временем перешел к другому столу. Я быстро подлетел к столу, где стоял графин, налил полный стакан воды и залпом выпил. Почувствовал прилив сил и сразу успокоился. Не спеша налил второй стакан. Кельнер суетился у другого стола… Второй стакан я пил с еще большим удовольствием. Воды в стакане почти уже не было, когда кто-то неожиданно схватил меня за руку, в которой я держал стакан. Это был кельнер. Я переложил стакан в другую руку и допил воду до дна.

— Убирайся отсюда! — закричал кельнер.

Я посмотрел на него. Ненависти, как тот кондитер, он во мне не вызвал.

— Почему? — спросил я.

— Ты думаешь, ресторан для того и существует, чтобы по нему шлялись бездельники?

— Я только выпил воды. Страшно хотелось пить.

Он оставил меня и стал убирать со стола грязную посуду. Я успокоился: жажда меня больше не мучила.

Уходя из ресторана, я спрашивал самого себя: «Неужели я в самом деле произвожу впечатление бездельника? Смешно!» И вот я снова на улице, лицом к лицу со своими проблемами.

Непонятная усталость и какая-то слабость не покидали меня. Неопределенность угнетала и терзала. Я попытался проанализировать создавшееся положение. Почему я не бросил гранату? Решение принял сразу, не раздумывая? Только теперь я мог поразмыслить над этим. А может быть, решение созрело раньше и подсказало его желание добиться лучшего результата? Ведь в малом зале было всего два офицера. В большом немногим больше.

Я шел по улицам, тупо глядя на прохожих и пытаясь решить, что делать. Отказаться от задания или выполнить его любой ценой? Я успокоился и попытался хладнокровно все взвесить. Время против меня. Оно бежит неудержимо. А в такие моменты — быстрее обычного. Девять часов уже пробило.

«Товарищи ждут, — думал я. — Затрачено столько усилий. Сегодня вечером прогремят выстрелы в Прокупле и Лесковаце. Какой позор, если основная операция сорвется! Ведь здесь должны погибнуть фашистские офицеры.

Не простые солдаты, а те, кто посылает их на преступления, кто несет ответственность за гибель бесчисленного множества невинных людей».

«Но, — шептал какой-то другой голос, — товарищи не предвидели ситуации, возникшей сегодня. В ресторане не оказалось офицеров. Их видели там каждый вечер. Оба зала бывали битком набиты. Но стоит ли бросать гранату в двух офицеров? Напрасная трата боеприпасов. Сегодня осуществлять операцию не имеет смысла».

Я стал думать, не страх ли склоняет меня к такому решению. С первого взгляда оно выглядит вполне обоснованным. Но поймут ли меня товарищи? Кто поверит мне завтра, что все обстояло именно так, как я говорю? Завтра вечером зал снова будет полон. Товарищи могут подумать, что я трус, паникер.

«Почему я не позволил Черному идти со мной, — укорял я себя. — Он бы все видел. Двоим бы поверили, что задание не выполнено по уважительным причинам». Теперь поздно. Черный далеко. Мика тоже. Он наверняка нервно расхаживает по комнате и злится, как злился я, стоя на крепостной стене. Если б хоть знать, где он. Я пошел бы к нему. Пусть сам убедится, что офицеров нет. Но и это невозможно: связи с ним нет. Он сказал, что сам меня найдет. Все товарищи в Нише с нетерпением ждут взрыва. А я чего-то медлю, мучительно думаю, рассуждаю сам с собой. Злюсь на себя. Сейчас был бы уже на Нишаве. Вместе с Черным. Но случай упущен. «Неужели я испугался?» — спрашивал я себя. — «Нет, нет!» — отвечал мне другой голос. Я дрожал как в лихорадке. Все это очень напоминало обыкновенную трусость. Я чувствовал себя так, когда десятилетним мальчишкой увидел волка в нескольких метрах от себя. Тогда я плакал, звал мать, кричал. А теперь я не плачу, не зову мать: она мне не поможет. Нет! Все-таки это не трусость. Я хотел бы видеть сейчас своих товарищей, но не для того, чтобы они помогли мне, а для того, чтобы они собственными глазами убедились, что офицеров нет. Столько людей вокруг, а я одинок. Не с кем посоветоваться, некого призвать в свидетели. Зачем? Чтобы оправдать трусость, подтвердить, что я не преувеличиваю? Но мне не было страшно, когда я проходил мимо двери ресторана. Я наверняка бросил бы гранату, окажись внутри побольше офицеров. Я засомневался, проходя мимо большого зала, когда увидел, что там почти пусто. Никогда мне не было так тяжело, как в тот вечер.

Постепенно дрожь прошла. Меня уже не обливал пот. Горло не жгла жажда. Я понял, что эта ночь — единственная и последняя возможность совершить операцию.

Завтра полицейский час начнется в восемь часов. Будет еще светло. На улице останутся одни оккупанты. Ночь уже не сможет быть союзником. А днем совершить налет на ресторан и скрыться почти невозможно. Время было против того, чтобы откладывать операцию. Если даже товарищи подумали бы, что я испугался, я следующей ночью разуверил бы их. Ради того чтобы добиться лучшего результата, я согласился бы прослыть трусом. Ведь это только на один день. И я бы выдержал все, если бы завтра можно было выполнить задание. Но такой возможности не оставалось.

Ясно одно: задание необходимо выполнить этой ночью, пусть даже граната разорвется в пустом зале. Если же немцы пронюхали об операции и намеренно ушли, операцию нужно провести в другое время. Но если бы они знали о готовившемся налете, они никого не оставили бы внутри, предприняли бы необходимые меры… Прежде всего стали бы хватать каждого проходящего мимо человека.

Задание нужно выполнить. Но как? Согласно старому плану произвести налет предполагалось на малый зал. Но там всего два человека. И сейчас они, наверное, уже ушли. А может быть, пришли другие? Большой зал заманчивее. Там больше офицеров.

Я не знал, что делать. Мысли, словно молнии в черных тучах, быстро сменяли одна другую.

«По плану предусматривалось нападение на малый зал. Швыряй туда гранату, и задание будет выполнено», — уговаривал я себя.

«Нет, это неверно. Там пусто. Нет смысла! — возражал я самому себе. — Атакуй большой зал! Там больше народу. Выбирай. Если настоящая причина для откладывания операции — не страх, выбирай большой зал. Чего ждешь?»

В висках громыхали молоты. Надо было решать. Внутренний голос шептал:

«Чего ты ждешь? Малый зал безопаснее! Несколько шагов — и ты в безопасности. Легче удрать. Выполняй задание точно по намеченному плану! Не твоя вина, что их всего двое. Впрочем, кто это увидит? И голову сохранишь, и задание выполнишь!»

Совет был заманчив. В голове гудело. Тем временем я начал различать силуэты прохожих, услышал какой-то неясный шум. Снова пошел к памятнику, никого не видя перед собой.

— Чего рот разинул? — заорал на меня хорошо одетый высокий мужчина.

Я налетел на его огромный живот. Не отлети я вовремя в сторону, — схватил бы хорошую пощечину. Мы обменялись взглядами уже на приличном расстоянии друг от друга.

«Ничего, сбросишь килограммчик-другой, после того как побегаешь нынче ночью», — подумал я.

Я снова вернулся к мучившему меня вопросу. В какой зал бросать гранату?

«Смелее. Ты один. Только ты один будешь знать всю правду. Ведь ты хочешь, чтобы погибло больше офицеров. В большом зале их больше. Почему же ты тогда не хочешь выполнять задание? Иди в большой зал. Не медли. Это не так уж опасно, — лихорадочно думал я. — По улице до первого укрытия метров восемьдесят — сто. Ты молод, не бойся, успеешь удрать».

Что делать?! Необходимо немедленно что-то решить. Время уходит. Скоро, наверное, десять часов. Я посмотрел на часы в витрине магазина. Десять минут десятого. Прошло всего десять минут, а мне они показались вечностью.

Я продолжал колебаться. Раздумывал… Мысли витали бог знает где в поисках новых доводов. Неизвестность мучила, убивала. Промедление хуже бездействия. Надо что-то решить, и тогда не будет другого выхода, кроме одного — осуществить принятое решение.

Но почему я должен нападать как раз там, где больше немцев? Откуда труднее скрыться?.. Снова вспомнилась дорога из Ужице в Валево, убитые солдаты… Я посмотрел на свои руки. Сейчас они были чистыми. Однако в ушах звучал злорадный смех немца, которому я отдал часы.

«Надо идти к большому залу. Только туда! Отомстить за невинных! Там наверняка сидит тот самый офицер, который бросал кости детям. Может быть, там и тот, с дороги, с глазами преступника. Все они фашисты. Чем больше их погибнет, тем лучше. Не будь трусом! Иди, не медли! Иди к большому залу!» — шептал внутренний голос.

«Ладно, пусть будет так, — решился я наконец. — Совершу налет на большой зал». Я всегда любил дерзать. Хотелось взвесить на весах собственной совести свои возможности. Решение раззадорило меня. Силы снова вернулись ко мне. Вялость исчезла. Все мысли сосредоточились на задании. Вместе с силами я обрел и спокойствие. Руки больше не дрожали. Вернулось хорошее настроение. Совесть подсказывала: «Ты поступил правильно. Только вперед, не робей! Вперед, к большому залу!»

Время шло. Надо было действовать немедленно. Только теперь я увидел, что происходило вокруг.

В кафе по-прежнему звучала музыка. Звуки стонали, словно находились при последнем издыхании. Кто-то запел пьяным голосом. На улицах еще чернел людской поток. Все столы в кофейнях были заняты. Расходились лишь те, кто жил далеко от центра.

Цыганка просила милостыню. Кто-то грубо гнал ее. Я сунул руку в карман. И снова вспомнил, что я без денег. Оказалось также, что со мной нет и «липового» пропуска. В спешке я отдал его Черному вместе со всеми остальными документами. Усмехнулся, подумав, что, скорее всего, он мне не понадобится.

И вот я снова шагаю к отелю «Парк». Памятник остается позади. Как обычно, я иду к мосту, чтобы возле банка свернуть вправо.

Поворачиваю вправо, потом влево. Ребятишек, игравших на мостовой, уже нет. Видимо, они разошлись по домам, послушались меня. Хоть кто-то пошел в эту ночь навстречу моим желаниям! Я стиснул зубы, вспомнив про кондитера. Воспоминание снова вызвало жажду…

Цель уже близка. Я смотрел прямо перед собой, держа руки в карманах. Только вперед!

Задание выполнено

Я снова на углу, у Народного банка. Послышался какой-то шум. Я стал прислушиваться. В какой-то момент у меня перехватило дыхание: поток офицеров вытекал из Неманиной крепости и, пройдя мост, вливался в большой зал «Парка».

Я смотрел на этот бурлящий поток и не верил своим глазам.

— Откуда они идут? — не выдержав, спросил я пожилую женщину.

— Представление в цирке кончилось. Там, за мостом, чешский цирк, — ответила она.

И тут мне стало ясно, почему пустовали оба зала. Я почувствовал, как во мне растет волна радости. Усталость, раздумья, разговоры с самим собой, сомнения! Все это ушло в прошлое. Теперь все ясно.

Офицеры группами по пять — десять человек проходили мимо меня. Они шутили, смеялись, громко разговаривая между собой. С края тротуара я хорошо видел их лица. Меня охватило ледяное спокойствие. Я терпеливо наблюдал, как они торопились в ресторан. Еще бы им не торопиться! Там их ждет музыка, обильный ужин, вино и, вероятно, женщины. В оккупированных странах, и особенно там, где нет партизан, нужно пользоваться положением. Развлечься. Ведь завтра можно оказаться на Восточном фронте. Там, правда, дела пока идут хорошо, но погибнуть и там можно. Да и в Югославии уже летят головы с плеч! Только здесь, в Нише, пока спокойно. Надо торопиться! И они торопятся. Торопятся в ресторан, где сейчас грянет музыка. Большинство офицеров через террасу проходили в большой зал. За угол к малому залу никто не сворачивал. Это показалось мне подозрительным. В самом деле, в малый зал никто не идет. Странно… Почему они туда не идут? Как быть?

За несколько минут до этого я решил бросить гранату в большой зал, но тогда была другая ситуация. Сейчас все изменилось. Наверное, они заполнили и малый зал. Все идет так, как предвидели товарищи. Само собой разумеется, нужно действовать по намеченному плану. Я снова принялся размышлять.

«Чего тут думать? — говорил я себе. — Бросай в малый зал. Там наверняка есть офицеры. Это вернее. Легче будет скрыться!»

Ожили прежние доводы, казавшиеся теперь значительно более оправданными и убедительными.

Однако внутренний голос, более решительный и склонный к риску, снова выдвинул свои контрдоводы:

«Не трусь! Смотри, все офицеры идут в большой зал. Там будет битком набито. В малом же зале всего три-четыре стола. Там наверняка будет меньше людей. Попробуй! Скрыться здесь труднее, но зато интереснее!»

Мысль о таком решении сильно взволновала меня.

Офицеры гурьбой валили в большой зал. Сколько их там окажется? Граната, брошенная в такую толпу, многое может сделать. Снова нерешительность… Я снова начал раздумывать, разговаривать сам с собой. Хорошо, что я стоял не под фонарем: люди обратили бы на меня внимание и подняли бы на смех.

Такая внутренняя борьба была мне не в новинку. Я часто так беседовал с самим собой, ругал или хвалил себя, отправлялся в страну сказок или играл в войну, на которой, отпустив вожжи фантазии, совершал чудеса. Но все это были детские мечтания. Сейчас же я имел дело с действительностью. Со мной не было волшебного меча, которым, как в сказке, можно снять сразу двадцать голов.

С моста сходили уже меньшие группы офицеров. Еще немного — и, вероятно, все пройдут. Улица опустеет. На ней не останется ни одной живой души. Нужно спешить. Но куда? Малый зал или большой? Я по-прежнему был в нерешительности. Словно эти муки доставляли мне удовольствие. Раньше о том, как поступить, я и не думал. Селя и Мика сказали, что гранату нужно бросить в малый зал, и я принял это решение без особых раздумий. Но сейчас… Совсем другая ситуация. А товарищей со мной нет. Посоветоваться не с кем. Надо решать самому.

За моей спиной прошли два немецких офицера с молодой женщиной. Она что-то болтала по-немецки. Я сразу понял, что она не немка.

Однако незнание языка не мешало ей пленительно смеяться. Спешат, наверное, на ужин и танцы… Вот еще один офицер с женщиной прошел мимо меня. По соседней с отелем улице редко ходят штатские. Лишь изредка промелькнет одинокая фигура. Но пока здесь полно гуляющих. До полицейского часа еще минут сорок. Но это никого не волнует. Люди гуляют, выпивают в ресторанчиках. Гремит музыка. Время от времени гармоника перекрывает все остальные инструменты.

Ночь удивительная, ясная, без единого облачка на небе.

«Хорошо будет удирать, — подумал я. — А вдруг не придется?» Нервная дрожь пробежала при этой мысли по всему телу. Люди говорят неправду, утверждая, что им не страшно умирать. Конечно, можно сознательно поставить свою жизнь на карту, если видишь, что цель, за которую умираешь, стоит жизни. Но и тогда жалко расставаться с ней. Ведь смерть обрывает всякую связь с действительностью. Оттуда уже никто не возвращается. Может быть, японским самоубийцам легче умирать: они верят, что после такой смерти очутятся в раю, где наступит новая жизнь, более прекрасная, чем на земле. Для нас, коммунистов, нет рая. Нас, неверующих, святой Петр не пустит туда. Потому что и святого Петра не существует. Материалистическое понимание природы вытеснило его из нашего воображения. Для нас единственный рай, каким бы он ни был, здесь, на земле. Только его можно строить, и только он может быть тем раем, в котором человек почувствует себя человеком. Во имя такого рая, который нужно построить для остающихся жить, люди и идут на смерть. Можно умирать с песней, но это не значит, что человек умирает с радостью.

Последние группы немцев подходили к отелю… Сейчас я, как никогда, любил жизнь. Хотелось видеть, что будет потом. Хотелось еще раз увидеть товарищей, которые дали мне это задание, радостный блеск их глаз. Я еще не знал жизни, не знал любви, которая пьянит и заставляет мечтать день и ночь. Для меня это было таинством. Путь, по которому следовало идти дальше, чуть виднелся в тумане. Мне хотелось увидеть его и пройти по нему.

И все-таки во мне тлела искорка стремления к тому, что опаснее. Может быть, в этом было что-то авантюристическое. Казалось, что жить тем интереснее, чем больше испытаний и искушений будет на твоем пути.

Однако в данном случае стремление к опасности не имело никакого отношения к авантюризму. Это была необходимость. Сам смысл задания требовал именно такого выполнения. Если уж я решил бросить гранату в большой зал, то зачем менять решение? Будет так, как решено. Те же условия, только лучше результат. Решение созрело окончательно: налет на большой зал. Конец раздумьям! Я ждал, пока войдут последние офицеры. Пора кончать!

Снова вспомнились Мика и Черный. Оба наверняка волнуются. Бог знает что думают. Прошло больше двадцати минут, а взрыва нет. Мика, наверное, считает, что я испугался и раздумал. А может быть, в голову ему приходят и другие мысли. Арест и тому подобное. Я попытался представить себя на его месте, но не мог: слишком увлечен был своей ролью. Черный будет ждать до десяти. Успею. Пора приступать к делу…

Последние офицеры перешли мост и спешили к отелю. Улица пустела на глазах. Кажется, все в порядке. Но иной раз глупые случайности могут сорвать все.

По улице проехала машина. Она остановилась у подъезда. Из нее вышел офицер и направился внутрь здания. Машина осталась открытой. Шофер тоже вышел и стал прогуливаться по тротуару. Я задыхался от злости и проклинал его. Надо же было подъехать как раз в эту минуту! И кто знает, как долго он пробудет здесь. У него наверняка был пистолет, а в машине определенно лежали винтовка и автомат. Что делать? Проскользнуть трудно. Выстрелить сначала в него, а потом швырнуть гранату? Невозможно. Выстрел взбудоражит всех, и все пойдет прахом.

«Малый зал! — мелькнуло в голове. — Это единственная возможность, ведь вход в него с другой стороны. Но тогда невозможно отступление по намеченному пути. Придется бежать по улице, за которой наблюдают часовые. Единственный выход — свернуть на другую, незнакомую улицу. Там — неизвестность, но лучше это, чем провал операции». Меня снова охватила тревога. И надо же было ему подъехать именно в этот момент! Всю свою злобу я охотно сорвал бы на шофере, который упрямо продолжал прогуливаться.

Время шло. Скоро все офицеры войдут в зал. Я наготове. Пора! Вдруг я увидел, как шофер засуетился, кинулся открывать дверцу. Вышли двое, судя по предупредительности шофера, офицеры. Уселись на заднем сиденье. Шофер захлопнул дверцу, включил мотор, машина тронулась и скрылась за углом. Страшная тяжесть свалилась с сердца. Никаких препятствий. Я решил поторопиться. Опыт есть опыт. Если подъехала одна машина, то почему не может подкатить и другая?! У моста людей больше не видно. Улица почти совсем опустела…

Последние офицеры уже в дверях. Я начал собираться с силами. Однако в тот вечер случаю было угодно еще раз испытать мое терпение. С противоположной стороны, из темной улицы, вышла женщина с двумя маленькими ребятишками, которых она вела за руки. Я осмотрелся по сторонам. Вокруг ни души. Офицеры в ресторане. Улица совершенно пуста. Редкий случай. Но женщина! Идет себе не спеша. Ей и в голову не приходит поторопиться. Вот она напротив отеля. Улица перед ним и терраса хорошо освещены. Все видно как на ладони. Можно действовать. Но женщина и дети! Что произойдет после взрыва? Ведь они далеко не уйдут. Разъяренные немцы убьют их на месте.

«Стой! Детьми рисковать нельзя», — приказал мне холодный строгий голос. Ничего не поделаешь. Надо снова ждать, а женщина, как нарочно, начала поправлять ботинок на ноге ребенка. Снова двинулись. Идут еле-еле… Что с них возьмешь?.. Неужели нельзя идти побыстрее? Каждую секунду может произойти что-нибудь непредвиденное. Подойдет автомобиль или отряд солдат. Возникнут новые осложнения. Но ничего не поделаешь. Надо ждать. С моста сошли два солдата, прошли мимо и исчезли в толпе у памятника.

Минуты бежали. Сердце тревожно колотилось.

Больше никто не появлялся. Женщина почти поравнялась со мной.

— Поторопись, скоро полицейский час! — крикнул я.

Она вздрогнула, взглянула на меня и, подняв на руки младшего, пошла быстрее.

Все во мне задрожало. Сильное волнение вновь охватило меня.

«Сейчас или никогда! Прямо в большой зал!» — приказал я себе.

И тут за моей спиной раздались звонкие женские голоса.

— Ты думаешь, мы его там найдем? — спросила женщина.

— Наверняка. Он в это время всегда в отеле, — ответила другая.

Я оглядел их с головы до ног. На них были красивые, нарядные платья. Они прошли мимо, направляясь ко входу в ресторан.

— Будет очень мило, если мы его найдем, — проговорила первая женщина.

Ночную тишину разорвал звонкий смех.

«Ведь они идут в отель, к офицерам, — сообразил я. — Надо идти за ними. Они прикроют меня». Я пошел за женщинами, шагах в десяти от них. Слышал их голоса, но понять, о чем они говорят, не мог. Говорили они вполголоса, время от времени разражаясь громким смехом.

«Погодите! Посмотрим, как вы будете смеяться через несколько минут», — подумал я. Я даже испытывал удовлетворение оттого, что они шли в ресторан. Пусть подрожат от страха вместе со своими хозяевами!

Они шли под руку и без конца смеялись. Вполне возможно, что они смеялись в последний раз…

Улица была хорошо освещена. На террасе тоже горел свет. А стеклянная стена отеля светилась отраженным сиянием. Слева от меня тянулся парк, огражденный от улицы проволочной оградой метра в полтора-два высотой. Он был темным и таинственным. Оттуда не доносилось ни звука. Наверное, там никого не было. Люди уже давно разошлись по домам.

Вероятно, было уже около половины десятого. Я опоздал больше чем на двадцать минут. Товарищи, наверное, волнуются, не могут понять, что случилось. При мысли об этом я усмехнулся.

«Потерпите еще минутку, не пожалеете!» — подумал я.

Медленно, сохраняя дистанцию, я шагал за женщинами. Путь, казалось, удлинился. Мне даже захотелось ускорить шаг, чтобы быстрее оказаться у дверей. Теперь я уже не раздумывал, в какой зал бросить гранату. Не думал и о жизни. И, наверное, к лучшему. Ведь инстинктивно человек всегда цепляется за жизнь.

«Не теряй хладнокровия и четкости мысли. Не надо закрывать глаза перед смертью. Смотри опасности в лицо. Если зажмуришься— пропал!» Это слова Мики. Они звучали у меня в ушах в течение всего дня. Подобные операции имеют свои особенности. Чем они смелее и невероятнее, чем труднее представляются воображению врага, тем легче удаются. Какая-то доля авантюризма должна в них быть. Остальное зависит от подготовки и исполнителя.

Дерзость и отвага — союзники успеха. Колебания же ведут к провалу и гибели.

Я беззаботно насвистывал какую-то нехитрую мелодию. Неопределенную, неясную, вероятнее всего сложившуюся только что. Хотелось выглядеть спокойным и беззаботным. На самом же деле я был как натянутая струна. Каждый нерв, каждый мускул напряглись до предела. Казалось, коснись меня сейчас кто-нибудь, и я зазвучу. Напряжение усиливалось по мере того, как я приближался к залу.

От угла до входа было сравнительно недалеко. Это расстояние можно пройти за несколько секунд. Тем не менее множество самых разнообразных мыслей молнией пронеслось в моей голове. Это была какая-то напасть. Вспомнились школа, товарищи, учителя, отец… Мне пришлось приложить много усилий, чтобы отогнать поток мыслей.

В то же время я не переставал думать о зале.

Пальцы все крепче сжимают гранату. Иногда я слегка отпускаю их, чтобы они не онемели.

Послышалось гудение мотора. Я вздрогнул. Навстречу ехала машина. Фары ярко освещали улицу.

«Остановится перед отелем или нет?» По спине пополз холодок страха. «Бежать? Нельзя». Я еще раз проклял случайности, от которых иногда зависит все. Предусмотреть их невозможно. Они налетают неожиданно, как буря, и нередко разбивают все планы. Черт бы ее побрал, эту машину! Не исключено, что придется еще раз делать круг и ждать, пока она уедет.

А машина, словно нарочно, двигается медленно, не прибавляя скорости. Вот она уже проезжает мимо отеля. Фары нащупывают меня. Я остановился на секунду, пережидая, пока она проедет. Свет фар скользнул дальше. За это время женщины ушли вперед. Я поспешил за ними. Оглянулся вслед автомобилю. Он ехал по мосту к Неманиной крепости. Меня затрясло от радости, что и эта непредвиденная помеха исчезла. Исчезла столь же быстро, как и возникла. Я тотчас же забыл о ней. Нервы напряглись настолько, что я испытывал лишь одно, единственное желание: как можно скорее покончить с делом, от которого я уже так устал. Больше для меня ничего не существовало. Я ничего не видел и не хотел видеть, кроме освещенного зала. А он был очень близко. Я чувствовал запахи ресторана, чувствовал жизнь, кипевшую внутри и выплескивавшуюся наружу сквозь распахнутую дверь. До меня доносились звуки музыки, голоса и громкий смех.

Женщины были уже в дверях. Вот они вошли внутрь. Я следил за ними взглядом. В зал через террасу они не пошли, а скрылись в вестибюле, где был вход в отель. Я был доволен, что они пошли туда, хотя их вина заслуживала более сурового наказания — презрения соотечественников. Я следил за ними до тех пор, пока они не скрылись из виду.

Но и этому внешнему спокойствию пришел конец. Я стоял у дверей. Ничто не мешало мне. В вестибюле, у входа в отель, никого не было. На террасе тоже. Улица свободна. Сердце сильно стучало…

Наступил решающий момент. «Только спокойно», — уговаривал я себя. Сделал несколько шагов. Слева — ступеньки на террасу. В нескольких метрах впереди — стеклянная стена. Ее раздвигают, и тогда зал соединяется с террасой. Из открытых дверей несется шум и немецкая речь. Я на террасе. Несколько шагов — и я у дверей.

Одним взглядом я охватил зал. Там было полным-полно народу. Гитлеровские офицеры почти вплотную друг к другу сидели за столиками. Некоторые ели и пили стоя. Кое-кто танцевал. Музыка, побеждая все остальные звуки, вырывалась наружу. Что это за музыка, я не знал. В ушах у меня грохотало. В висках стучало. Жилы, казалось, вот-вот лопнут от напряжения. Правая рука, сжимавшая гранату, вспотела. Я смотрел на толпу убийц. Лица их были беззаботны. Пирам и веселью всегда предшествовали преступления.

Меня охватило сильное желание хорошенько рассмотреть лица сидевших в зале. Неизвестно, как долго глядел бы я на них, если бы ноги не действовали автоматически. Они неумолимо сокращали расстояние, приближая меня к врагу. Путь к отступлению отрезан. Я у цели. На какое-то мгновение я даже перестал различать лица. Глаза застлал туман. Передо мной была бесформенная зеленая масса. Я встряхнул головой. Посмотрел вправо, влево. Никого. Значит, никто не помешает. Можно действовать.

«Давай, давай! Смелее!»

Я больше не смотрел в глубину зала. В голове гудело. Я уже не различал ничего, кроме мраморной колонны возле двери. Гладкий сверкающий мрамор… Об него нужно ударить гранату… От этого теперь зависит все… Зашипит ли она? Я вспомнил о тех гранатах, что не сработали во время моих упражнений в Мирнице. На секунду стало холодно. Но проверять некогда. Сверкающая мраморная колонна передо мной. Возле нее дверь… А вдруг оттуда кто-нибудь выйдет? Машинально я ощупал левой рукой пистолет. По-прежнему — никого. Только звон в ушах.

«Где часовой?» — мелькнула мысль.

Последний шаг. На следующем нужно выхватить гранату. Мгновение — и я выхватил ее правой рукой. Капсуль направлен прямо на мраморную колонну. Сработает ли он? Полшага, последние полсекунды, — сильный взмах руки, удар гранатой по колонне… Послышался треск, и я увидел вспышку капсуля. Следующего мгновения я ждал как манны небесной. Ничтожно малая доля секунды показалась вечностью. Капсуль сработал. Теперь надо дождаться шипения горящего фитиля. Секунда — вечность. Я подумал о другой гранате. Но вот послышалось слабое шипение. Оно было для меня приятнее всякой музыки. Снова вспомнились уроки Синадина. Шипит! Значит, все в порядке… Надо бросать. Я повернулся в сторону зала. Считая до трех, сделал три шага вперед, переступив порог зала. Я в логове. На втором шаге снова охватил взглядом весь зал. В центре самая настоящая толчея. Возле двери сидели какие-то офицеры и изумленно, растерянно глядели на меня. Они явно не сознавали, что происходит. Застыли как статуи. Мои глаза встретились со взглядом одного из них. Граната шипела… Я досчитал до трех, широко размахнулся и швырнул ее в самую гущу, проследив траекторию, которую она описала. Падения ее я не дождался. Двумя прыжками достиг двери, выскочил на террасу, встал за мраморную колонну. В тот момент мне надо было спрятаться от осколков гранаты. В то же мгновение, почти машинально, я выхватил пистолет. Еще шаг…

Все произошло молниеносно. До сих пор я не думал о жизни. Основное — выполнить задание. И вот оно выполнено! Теперь главным становится другое — надо выбраться отсюда живым.

Сколько прошло времени? Наверное, доли секунды.

Вдруг здание отеля вздрогнуло. Почва под ногами словно закачалась. Стеклянная стена разлетелась на куски. Свет в зале погас. Стоны, крики, вопли… Все смешалось… Кто-то вылетел на террасу сквозь разбитую стеклянную стену и упал. Мне почудилось, будто зал превратился в бурлящий котел…

В момент взрыва я на мгновение застыл. Приятное тепло разлилось по телу. Вспомнились товарищи… Слышали ли они взрыв? Но уже в последующую секунду я подумал о происходящем. Теперь мне захотелось поскорее выбраться отсюда. Собственная жизнь вдруг стала бесконечно дорогой.

Оставался ли я на месте, пока гремел взрыв и его эхо разносилось повсюду, или все это я пережил, убегая? Не знаю. Мне казалось, будто я стою на месте. Теперь все в порядке. Только вперед! Только вперед! Скорее! А что впереди — неизвестно. Любой путь в таких ситуациях кажется ужасающе длинным.

У входа в отель пронзительно завизжала женщина. Мне показалось, что она кричала: «Вот он, держите его!» За спиной неожиданно послышался топот сапог. Это еще больше подстегнуло меня, заставило мчаться что есть сил. Вот-вот за спиной загремят выстрелы. Мускулы на спине напряглись, словно собираясь отразить возможные пули. Но это продолжалось мгновение. Еще одно усилие — и я на улице. Моментально свернул вправо. Впереди — широкая светлая улица. Бежать предстояло по ней. Слева оставался парк. Самое важное — преодолеть эту часть пути и повернуть влево. Потом будет легче. Я стрелой мчался по улице. Ноги словно не касались земли. Тело стало легким, ноги — сильными и крепкими. Но это ощущение продолжалось недолго.

Из отеля по-прежнему неслись крики и вопли, слышался звон разбитого стекла. Пока ничто не препятствовало мне. Но вот я взбежал на поперечную улицу. И тут произошло нечто неожиданное, ошеломившее меня. Парк ожил. Из его глубины понеслись человеческие возгласы. Где-то в глубине прозвучали команды.

Шум, крики. Словно нечистая сила носилась по парку. Я глянул в темноту и замер. Кровь застыла в жилах. Со всех сторон ко мне бежали люди.

Зал остался далеко позади. Мне грозила новая опасность. Только быстрота могла спасти меня. Я помчался быстрее. Но не успел я сделать двух-трех шагов, как произошло нечто непонятное. Ноги отяжелели. Словно свинцом налились. В груди закололо, я начал задыхаться.

И тем не менее я продолжал бежать дальше, правда, как мне казалось, очень медленно. Должно быть потому, что мне хотелось как можно скорее оказаться вне опасности.

Я терял последние силы.

Конец? Я увидел солдат, бежавших к ограде. Как раз в тот самый момент, когда я доберусь до конца парка, до поворота, который ведет к Нишаве, они достигнут ограды. Их много, и потому я ничего не смогу сделать. Бессознательно я принялся подсчитывать, сколько патронов в пистолете. Шесть-семь в обойме и один в стволе. Сколько солдат можно убить? Шесть или семь? Шесть. А седьмой? Кому он предназначен — мне или седьмому солдату? Решить это еще есть время. Решение придет на оставшихся тридцати шагах. Пока отложим его.

Вспомнились лица товарищей. Только теперь мне стало ясно, почему они настаивали на малом зале. Они все предвидели. Они хотели, чтобы со мной ничего не случилось.

Крики в парке усиливались. Они смешивались с криками, доносившимися из малого зала и из дома напротив. Кто мог предполагать, что там окажутся немцы? Из малого зала выбегали люди, крича что-то непонятное. Из большого зала по-прежнему неслись стоны и вопли. Несколько человек, вылетев на террасу, обезумело метались по ней.

«Сам виноват, — ругал я себя, — хотелось убить побольше. Вот теперь получай. Торопись, беги быстрей». И я бежал изо всех сил, бежал до изнеможения. Но откуда брались силы, если казалось, что они на исходе? И все же я продолжал бежать…

Еще два-три шага, и я буду в конце парка, где надо повернуть на улицу, ведущую к Нишаве. Успею ли? Солдаты уже близко. Они наверняка перепрыгнут через проволоку, прежде чем я успею ускользнуть. Вот и улица! В глубине ее не было света. Что там? Неизвестно. Ведь по плану я должен был уходить в другом направлении. Надо свернуть влево, вдоль парка, изменить направление. А может, побежать прямо и нырнуть в темноту, незнакомую и таинственную?

«Да, туда. Это лучше всего», — твердил я себе. Впереди никого не было. Шум у отеля усиливался. Он достиг максимума, когда я был на перекрестке. Тут я увидел группу людей в зеленых мундирах. Заметив меня, они заорали еще громче. Вернее, это был уже не крик, а дикий, безумный рев. Тишина августовской ночи делала его еще более ужасным. Эти две группы предполагали соединиться и отрезать мне путь к отступлению. Но у меня было перед ними одно преимущество: еще немного, и я окажусь на той стороне, на темной улице.

Правда, они ринутся вслед, но уже есть надежда улизнуть.

Однако надежда пропала, не успев окрепнуть. Прямо передо мной, в глубине улицы, по которой я намеревался удирать, засветились автомобильные фары. Навстречу шла машина.

«Конец», — подумал я, сжимая пистолет. Указательный палец лежал на спусковом крючке. По-моему, я даже поднял пистолет к виску.

«Погоди, неужели ты испугался? Спокойно поищи выход», — приказал я себе. Но выхода не было. Круг замкнулся. Куда бежать? Справа — офицеры. Впереди — машина. Из парка несется толпа. Позади — хаос и пекло. Еще немного — и они настигнут меня. Ограда парка довольно высокая. На преодоление ее требуется время. У меня только одно преимущество: улица, по которой я решил бежать, раскопана. Днем здесь ремонтируют трубы. Машине по ней не проехать. Здесь они не смогут преследовать меня.

Я продолжал искать выход. Сдаваться не хотел. Еще не все потеряно. Надо использовать любую возможность. Решаю, в какую сторону бежать. Из группы офицеров, столпившихся у отеля, вдруг отделился сильный высокий человек и побежал ко мне.

— Хальт! Хальт! — кричал он.

Я поглядел в его сторону. Целиться у меня не было времени. Машина стремительно приближалась. За высоким офицером кинулось еще несколько человек. Сквозь ограду парка я различал силуэты людей, находившихся почти у самой проволоки. Я выскочил на перекресток. Окруженный со всех сторон быстро приближавшимися преследователями, я решительно свернул на изрытую улицу и побежал по правой стороне. Преследователи заметили, куда я свернул. Поднялся дикий вой. Они словно чувствовали, что добыча ускользает из их рук. Особенно громко вопил высокий офицер.

— Хальт! Хальт! — неслось за мной.

«Кричи, кричи», — думал я про себя. Однако офицер бежал быстро и почти настигал меня. Я вытянул по направлению к нему руку. Он на мгновение застыл. Не выстрелив, я помчался дальше. Между тем не он представлял главную опасность. Гораздо опаснее была группа, приближавшаяся из парка. Сколько их? Двадцать, тридцать, пятьдесят человек? Я не знал. Некоторые уже подбежали к проволоке и готовились перепрыгнуть через нее. Они были передо мной. Сзади и сбоку приближались другие. Мостовая и проволочная ограда разделяли нас. Я уже видел руки, судорожно хватавшиеся за проволоку. Еще секунда, мгновение— и они перепрыгнут ограду. И тогда — прощай, жизнь!

«Конец?» — переспросил я себя. «Нет, не конец!» — внушал мне какой-то другой голос. Я побежал еще быстрее. Но тут неожиданно я увидел впереди каких-то людей, двигавшихся мне навстречу. Они были еще далеко. Прежде чем они подоспеют, я сверну в первую улицу направо. Но главная опасность, грозившая мне из парка, продолжала нависать темной тучей.

Я бежал из последних сил, облегчая свой бег взмахами свободной левой руки. Вдруг споткнулся о доску. Чуть не упал. Больно ушиб руку. Но тут же испытал настоящую радость. Кажется, я спасен. Посмотрел на злорадно улыбавшихся солдат и в то же мгновение принял решение. В левом кармане у меня оставалась еще одна граната. Я выхватил ее. Ощутил холодок стали. Времени не было. Быстрей. Дорога каждая секунда. Вокруг — ничего твердого. Не было мраморной колонны. Но ведь у меня есть пистолет. Я сжал рукоятку. Остановился и изо всех сил ударил пистолетом по капсулю гранаты, которую держал в левой руке. Послышался треск. Вспыхнул огонек фитиля. Не оставалось и секунды, чтобы переложить гранату в правую руку. Я снова побежал вперед, на ходу считая до трех. Солдаты были уже совсем рядом. И тогда левой рукой я швырнул гранату. Она перелетела ограду и упала в самую гущу солдат. В то же мгновение я бросился в траншею, выкопанную для канализационных или водопроводных труб.

Едва я грохнулся на землю, как раздался взрыв. Тотчас же выскочил наружу. Обернулся. Преследовавший меня офицер лежал на мостовой. Никто больше не пытался перелезть через проволоку. Послышались крики о помощи. Никто теперь не бежал за мной. Мощный взрыв остановил всех, кто пытался поймать меня. Смолкло «Хальт! Хальт!» И лишь от отеля по-прежнему доносились крики о помощи. На меня пахнуло пьяняще приятным запахом пороха и взрывчатки.

Где-то вдалеке, в районе отеля, прогремел пистолетный выстрел. Потом второй, третий… Опасность пока не миновала. На мгновение я остановился, чтобы увидеть страх и беспомощность оккупантов.

Несколько шагов — и я добрался до угла улицы, где предстояло свернуть вправо. С угла осмотрел ее. Далеко внизу горели фонари. Все было спокойно.

Тишину парка пронизывали ужасающие крики раненых. К ним пока никто не спешил на помощь. Чужой город, окутанный ночной мглой, внушал оккупантам страх, заставлял ждать из-за каждого угла новых ударов.

Радость заполнила мою душу, а по телу разлилась усыпляющая слабость. Несколько секунд назад я судорожно считал патроны в пистолете, прикидывая, сколько из них потратить на фашистов. Окруженный со всех сторон, я находился в почти безвыходном положении. И вдруг такой поворот! Опасность исчезла, словно по мановению волшебной палочки. Задание выполнено. Операция, которой я подчинил все свои мысли, всю волю и силу, проведена. Я остался жив!

Теперь впереди как будто бы никаких препятствий. На какой-то миг я почувствовал облегчение. Однако такое состояние продолжалось одно мгновение. Выстрел за спиной вывел меня из состояния блаженства. Где-то вдалеке завыла сирена.

«Уходи как можно быстрее! Сейчас начнется облава», — мелькнула мысль. Я нырнул в неосвещенную улицу, которая должна была привести меня к Черному. Теперь можно было идти медленнее. Опасная зона осталась позади, а слишком поспешный шаг мог вызвать подозрения. Постепенно глаза привыкли к полумраку. Я крался, как кошка. Ведь каждый дом мог стать засадой или преподнести неприятный сюрприз. Пистолет в правом кармане брюк. Рука, сжимающая рукоятку, — снаружи. Где-то промчалась машина. Причем в том же направлении, куда двигался и я. Надо поторапливаться. Остается пройти еще одну улицу, ведущую к мосту.

Из окон и дверей выглядывали головы любопытных. Взрывы, выстрелы и крики у отеля «Парк» никому не давали покоя. Они дразнили и давали волю фантазии. В воротах, мимо которых я проходил, стояли старик и пожилая женщина. Женщина коснулась рукой моего плеча.

— Сынок, что там происходит? — спросила она. От неожиданности я вздрогнул.

— Не знаю, мать. Вам лучше всего сидеть дома и не выходить на улицу, — ответил я, не останавливаясь.

Я ускорил шаг. Пересек улицу. Переходя ее, увидел, как вдали мелькали какие-то тени. Но поблизости от меня было спокойно. Я один шагал по словно вымершей улице. Еще немного— и я перейду главную улицу. Если и эго удастся, можно считать, что все в порядке. Сейчас она — основное препятствие на пути моего отступления. Улица была ярко освещена. Поблизости находилась какая-то корчма. Вокруг нее толпился народ.

Я уже был недалеко от нее, шагах в пятидесяти. И вдруг застыл как вкопанный. Через мгновение инстинктивно прижался к воротам. Сердце забилось, кровь бросилась в лицо — на перекрестке показалась машина. В свете фар трудно было разглядеть, кто сидел в ней. Мотор гудел. Фары слепили глаза.

Что такое? Облава? Неожиданно машина остановилась. Через полуоткрытую калитку я заглянул во двор и увидел невысокий дом. Света в окнах не было. Куда идти? Позади — солдаты. Лучше всего, пожалуй, свернуть в сторону. Но там тоже могли стоять машины с солдатами. Мышеловка? Охотник каждую минуту может схватить попавшего в ловушку зверька. Но вправо, туда, где перед этим я видел двигавшиеся фигуры, как будто можно улизнуть. Надо решать. Всякое промедление грозило стать роковым.

«Чего медлишь?! Решай!»

Зашумел мотор. Сердце забилось сильнее. Машина тронулась. Но куда она поедет? В каком направлении? Фары сверкнули ярче — и свет побежал по стенам домов. Я нырнул в подворотню. В тот момент у меня не было другого выхода! К счастью, ворота не были заперты. Я чуть толкнул створки, и они заскрипели. В щель я следил за машиной, свет фар которой медленно скользил по улице к воротам. Мотор гудел. Узкий пучок света подпрыгивал в ямах и выбоинах мостовой. Я ждал. Машина, казалось, двигалась с черепашьей скоростью. И чем ближе подъезжала она к воротам, тем медленнее ехала. Казалось, она вот-вот остановится перед ними. Я с трудом держал себя в руках. Яростно сжимал рукоятку пистолета, помня, что не осталось у меня ни одной гранаты… Оставалось ждать. Из своего укрытия я продолжал наблюдать за машиной. Она по-прежнему шла невероятно медленно. Почему водитель не прибавит газу? Вот она поравнялась с воротами. Пучок света скользнул мимо. Теперь я мог все разглядеть. Это был открытый грузовик. В кузове сидело несколько солдат. Я задрожал всем телом. Грузовик не остановился. На той же скорости он пополз дальше. Я высунулся, чтобы посмотреть туда, откуда он пришел. Там было тихо. На перекрестке никого не было. Машина продолжала ехать с черепашьей скоростью. Красный огонек был уже далеко от меня. Еще мгновение — и я продолжу свой путь.

Вдруг послышался какой-то шорох. Я молниеносно оглянулся и инстинктивно выставил вперед пистолет. Передо мной стояла девушка лет двадцати в черном платье. Замер, не зная, что сказать.

— Не бойся, — прошептала она. — Я наблюдаю за тобой с той минуты, как ты появился в воротах.

— Что ты тут делаешь? — спросил я только для того, чтобы хоть что-нибудь спросить.

— Ничего, — ответила она. — Я здесь живу. Услышала взрыв, погасила свет и вышла во двор посмотреть, что происходит.

— И что ты видела? — спросил я с непонятным мне самому раздражением.

— Тебя и ничего больше, — проговорила она спокойным голосом и, немного помолчав, добавила — Опусти пистолет, а то еще выстрелит.

Я вздрогнул, совершенно забыв о том, что стою, направив на нее пистолет.

Она все видела, и мне было как-то неловко разговаривать с ней. Сознавая свое превосходство, она наблюдала за мной.

— Что за взрывы в городе?

— Не знаю, — сердито ответил я. — Во всяком случае тебе лучше сидеть дома и не вылезать.

— Я так и делаю, только вот что будет с тобой, — заметила она не без ехидства.

Болтовня эта надоела мне. Я посмотрел вслед удалявшейся машине. Вот она подъехала к перекрестку и, не останавливаясь, прошла дальше. Незачем терять время. Следовало уходить как можно быстрее.

— Обо мне не беспокойся, — бросил я девушке и вышел на улицу. Вслед услышал лишь одно слово: «Счастливо!» Оно прозвучало мягко и ласково. Но времени оборачиваться не было. Я поспешил вперед. Предстояло перейти еще одну улицу. Я торопился. По тротуарам сновали люди. У корчмы галдели пьяные. Минута — и я на улице. Перехожу дорогу. Казалось, прохожие смотрели только на меня. Я ждал крика: «Держите его!» В ушах еще звучали вопли: «Хальт! Хальт!» Но шага я не ускорил. Той же спокойной походкой перешел на другую сторону и углубился в темную улицу, которая вела к Нишаве.

Впереди не было ни одного огонька. Сюда немцы не заглядывали. Иногда совал нос случайный жандарм. Да и то редко. По обеим сторонам улицы тянулись убогие домишки. Оставалось лишь перейти Нишаву. Приятная усталость валила с ног. Я ни о чем не мог думать.

Резкий вой сирены вывел меня из состояния оцепенения и напомнил, что опасность еще не миновала. Что это? Тревога? Или заревела санитарная машина, спешившая на место происшествия? Вой сирены усиливался. По мосту громыхала машина. Вот она замерла у столба. Потом еще несколько машин. Некоторые из них останавливались. На мостовую выпрыгивали солдаты и выстраивались на улице.

Облава!

Опоздали. В оцепленном квартале вам никого не найти. Все надежно укрыты. Только запоздалым гулякам да подвыпившим посетителям ресторанов придется поспешить, если они хотят избежать ареста. Я злорадно ухмыльнулся, подумав о них. В ушах звучала дребезжащая музыка и пьяные песенки. Как было бы здорово, если б я мог превратиться в птицу, взмыть на крыльях и покружить над городом, чтобы увидеть, что происходит у отеля. Было бы еще лучше, если бы нашлась возможность заглянуть в души фашистских офицеров и термометром измерить величину их страха. Страх заставляет их цепенеть. Это единственное средство, с помощью которого их можно образумить и привести в чувство.

Товарищи сейчас, наверное, радуются. Удивляются только, почему раздалось два взрыва. Ведь договаривались только об одном. В городе выли сирены. Рев моторов заглушал крики. Все сливалось в какой-то странный, необычный шум. С каждым шагом он ослабевал. Как можно дальше от него! Как можно дальше отсюда! Как можно глубже зарыться в теплую августовскую ночь. Нырнуть в нее, потонуть в ней. Только вперед! В ночь!

От Ниша до Куршумлии

Таинственна и чудесна ночь на берегу Нишавы! Трудно распознать все причуды этой реки. Беспокойна она. Там, где вчера было песчаное дно, сегодня может появиться омут. Их немало в Нишаве. Много народу они поглотили. Рокот воды перекрывал городской шум. Последние бедняцкие домишки остались позади. Люди гасили свет, запирали двери. Взошла луна. Через реку и огороды протянулись длинные тени высоких тополей и ив. Эти темные прогалины действовали на меня успокаивающе.

Я присел в тени ивы, чтобы разуться и передохнуть. Только теперь я ощутил страшную усталость, которая одурманивала и клонила ко сну. Заснуть бы хоть на минутку! Или хотя бы выпить стакан воды. Но воды, кроме как в Нишаве, поблизости нигде нет. А речную воду пить нельзя. Нишава никогда не бывает чистой. Она всегда несет с собой красноватую муть и еще бог знает что.

«Может быть, по ту сторону найдется, — подумал я. — Там Черный. Он наверняка ждет меня. У него должно быть все: вода, еда, безопасность».

В кустах что-то зашуршало. Не громко и не тихо, но достаточно сильно, чтобы вывести меня из состояния покоя. Я машинально направил в ту сторону пистолет. Тишина… Несколько минут я прислушивался, не сводя глаз с куста. Ничего. Ночной мир продолжал жить своей жизнью. Я заторопился: на той стороне будет безопаснее.

На месте моей переправы Нишава не углубила русла и не вырыла новых омутов. Я, не торопясь, переходил на другой берег. Остановился посредине. Вода отливала серебром. Эти переливы были особенно заметны в мелких местах, где лежали крупные камни. Студеная вода освежала и придавала бодрости. Усталость и сонливость исчезали. Кровь побежала быстрее. Вот и противоположный берег. Воды совсем мало. Под ногами песок.

Я свистнул. С берега донесся ответный сигнал, и темная фигура бросилась ко мне. Черный даже не стал ждать, пока я окончательно выйду на сушу. Подскочил ко мне. Мы обнялись.

— Как долго пришлось ждать! — прошептал он.

— Быстрее не мог.

— Время тянулось так медленно, что мне показалось, будто прошло-два или три часа.

Вопросы сыпались один за другим.

— Погоди, дай обуюсь. Дорога предстоит долгая. Потом расскажу все по порядку.

Пока я отряхивал песок с мокрых ног и обувался, мы молча смотрели на город. Справа от нас возвышалась текстильная фабрика. Впереди — Нишава. За нею — Ниш, над которым горело зарево.

— Что-то там теперь делается? — задумчиво произнес Черный, глядя на город.

— Наверное, суматоха.

Снова наступила тишина. Я спешил обуться. Нам нужно было еще перейти шоссе и железную дорогу. Как можно скорее в горы!

Черный задумался.

— Что делают наши? — спросил он, поворачиваясь ко мне.

— О них не беспокойся. Все будет в порядке.

Мы тронулись в путь. Текстильная фабрика осталась слева. Вокруг царила тишина.

Черный перешел первым. За ним побежал я. Вскоре перед нами появились кусты и плодовые деревья. В гору поднимались молча. Справа тянулись виноградники и небольшие домики.

Сверху освещенный город казался сказочным. Мы присели отдохнуть. Меня начала мучить страшная жажда. Губы пересохли и даже припухли. Рот горел. Я попытался утолить жажду зеленым виноградом. Но бесполезно.

— Ну теперь мы далеко от города, — начал Черный, — рассказывай все, как было…

Невыносимо хотелось пить. Во рту пересохло. Губы потрескались. И все же я нашел в себе силы рассказать Черному о событиях минувшей ночи.

— Другие, наверное, тоже выполнили свои задания. Завтра на Ястребаце будет отряд, — с восхищением проговорил Черный. Он немного помолчал, потом хлопнул меня рукой по плечу и продолжал:

— Представь себе, у нас будет своя армия, свои партизаны!

Взглянув на часы, он повернулся к западу и показал рукой:

— Вон в том направлении, вдоль этих гребней и через ущелье нам нужно идти.

Вдалеке в лунном свете угадывались мачты радиостанции.

Время шло. Следовало спешить. За ночь нам предстояло перейти дорогу Ниш — Белград. Я не имел ни малейшего представления о том, сколько на это уйдет времени.

Мы двинулись в путь. Жажда продолжала мучить меня. Хотя бы каплю воды! Но ее не было. В домах просить было рискованно. Каждый из них полагалось незаметно обходить. Впереди я видел только спину Черного. Я дремал на ходу. Черный словно чувствовал тяжесть давившей на меня усталости. Время от времени останавливался. Брал меня под руку, и тогда мы вместе шли через виноградники по сжатым полям или по неокопанной кукурузе. Впереди — дорога и ночь, которая, казалось, не походила ни на одну предыдущую. Никогда я не чувствовал ночь, как сегодня. Таинственная и чарующая! Она укрывала людей. Наше ночное путешествие было началом долгих маршей. Этой ночью я испытал частичку новой, неизвестной и манящей жизни. Жизни, полной борьбы, походов, страданий, поражений и побед. О будущем можно было только гадать.

Давно уже прошла полночь. Усталость все сильнее напоминала о себе. Ноги поднимались и опускались механически. Колени подгибались. Мучила жажда. Большая часть пути осталась позади. Справа над нами, на горе, виднелись высокие мачты радиостанции. Слева тянулось ущелье. Оно переходило в окутанную дымкой долину, по которой проходила наша дорога. А еще дальше виднелись расположенные в этой долине села. Они были окутаны туманом. Раскидистые ивы и фруктовые деревья прятали их.

Впереди, на склоне, вырос загон с пастушьей хижиной. Мы переглянулись, подумав об одном и том же.

— Зайдем? — спросил Черный.

— Конечно. Может, есть вода.

Мы ускорили шаги в надежде утолить жажду. В такие минуты самая обыкновенная вещь превращается в неоценимую драгоценность.

Ноги ступали по невысокой мягкой траве. Луга были давно скошены.

Из пастушьей хижины с лаем выскочили два пса. В руке у Черного была палка, и поэтому их лай не очень волновал нас. В загоне ночевали овцы. Изредка на шее какой-нибудь из них позвякивал колокольчик. Собаки лаяли все яростнее.

— Эй, есть кто внутри? — крикнул Черный.

— Чего нужно ночью? — отозвался голос.

По быстрому ответу можно было судить, что пастух уже давно проснулся. Почти в то же мгновение он вышел. Это был пожилой человек. Босой, в рубахе и портах, в меховой шапке. В руке он держал крепкую дубину. Собаки, подбодренные его появлением, кинулись к нам, но он успокоил их суровым окликом. Смотрел он на нас с недоверием. Времена ведь были смутные, переменчивые. Всякое могло случиться. А он, стоявший далеко от всего этого, не очень тревожился. Берег лишь своих овец, и ничто другое его не интересовало. Однако подобные визиты не сулили ничего приятного.

— Чего тут шастаете? — спросил он.

— Заблудились мы, — начал Черный, — но дело-то даже не в этом. Дорогу ты нам покажешь. А вот водички у тебя не найдется?

Чабан с подозрением посмотрел на нас, держа дубину наготове.

— Нет у меня воды.

Меня словно треснули по голове этой дубиной. Значит, снова нужно идти вперед, и кто знает, когда мы напьемся. Чабан, удивленный нашим огорчением, молчал. Потом сказал:

— Молоко есть. Может, напьетесь.

Глаза у меня загорелись. Мысленно я уже пил его.

— Дай нам сколько можешь. За все заплатим, — проговорил Черный.

Старик вошел в хижину. Возился. Стучал чем-то. Гремели ложки. Через некоторое время он снова появился в дверях, держа в руках кусок прои[11], ложку и большую корчагу молока.

Я пил и снова начинал чувствовать силу. Выпил почти половину. Потом протянул корчагу Черному. Он тоже долго не мог оторваться от нее. Старик не сводил с нас глаз.

— Пейте. Молока хватит. А коли захотите, можно и кислого найти.

Однако мы уже утолили жажду. Чабан был гостеприимен.

Немного погодя он вынес нам крынку кислого молока. Мы накрошили туда прою. И пока мы ели, старик пристально наблюдал за нами. Сидел он чуть в сторонке, держа дубину поблизости. Крынка быстро пустела. Одновременно у нас менялось настроение. Силы возвращались.

— Вы не из города случайно?

— Нет, — ответил Черный, — из Матеевца идем.

Старик прокашлялся и завозился.

— Вечером в городе были взрывы. Интересно, что там произошло? — спросил он.

— Удивляться нечему. Пока немцы здесь, многое может случиться, — объяснил Черный.

— Дьявол с ними! Я от них далеко. Целыми днями одних овец и вижу…

— Не так уж ты далеко. Все мы близко от этой напасти, — ответил Черный.

Собаки успокоились, улеглись в сторонке и смотрели, как мы едим. При каждом взмахе ложки они поворачивали головы, провожая ее взглядом. Оставшийся кусок прои Черный бросил собакам. Один из псов поймал его на лету.

Старик рассказал нам о своем стаде. Он стал чуть помягче. Подозрительность его исчезла. Наконец он пододвинулся к нам вплотную.

Разговор с Черным явно заинтересовал его.

— Что же с нами будет, сынок? — спросил он.

Черный задумался. Видимо, подыскивал слова.

— После зимы весна приходит. Верно, старик?

— Верно.

— Ну а после рабства наступает свобода.

— Несчастная наша свобода! Кто нам ее даст? Вот один мой сынок служил в армии, а теперь в плен попал. Второй еле ноги унес.

Старик разговорился. Он был проницателен и, видимо, многое понимал. Когда он умолк, Черный принялся объяснять:

— Спрашиваешь, кто даст нам свободу? Ее нам никто никогда не давал. Всегда у нас брали. Свободу мы должны добыть себе сами. А сама по себе она не придет. Люди у нас еще есть.

— Побьют нас, сынок, фашисты. Голыми руками ничего не сделаешь.

— Всех не побьют! Весь народ не побьешь!

Старый чабан вздохнул. Кто знает, что ему вспомнилось. Может быть, молодость, войны. Или просто он подумал о кочевой пастушьей жизни.

— Вы еще молоды, ребята. Не знаете, что такое война. Потерянную свободу нелегко воротить.

Черному настроение старика пришлось не по душе.

— Запомни, старик, свобода сама не приходит. Мы должны за нее бороться. И другие нам помогут, если мы сами себе помогать начнем. Русские уже дерутся. А будем сидеть сложа руки — только хозяин переменится.

— Эх, Россия, Россия, — вздохнул старик. Я не понял, что означал его вздох и какую Россию он имел в виду.

Сидели мы долго. С гор потянул свежий ветерок. Как раз то, что было нужно. О плате старик и слышать не хотел.

— У меня такие гости редки, да еще в ночную пору, — сказал он.

Старик попрощался с нами за руку и пожелал счастливого пути. Собаки некоторое время прыгали вокруг нас, потом вернулись назад. Мы обернулись. Посреди загона, глядя нам вслед, стоял старый пастух. Мы махнули ему рукой. Он ответил.

— Забыли дорогу у него спросить, — вспомнил Черный, и мы дружно рассмеялись.

— Почуял старый, что мы знаем, куда надо идти, — ответил я.

Мы спускались по склону. В ночной тишине стрекотали цикады и глухо перезванивались овечьи колокольцы. Черный после долгого молчания сказал:

— Хороший старик.

— Ничего, — согласился я. — Долго вспоминать будем эту ночную встречу и молоко.

Я погрузился в свои думы. Мы спешили к дороге. Жажда нас больше не мучила, но усталость давала о себе знать. Веки тяжелели. Одолевал сон. Колени подгибались. Только вперед! Железная дорога и шоссе — наша следующая цель. Они уже недалеко.

Поезд прогудел где-то под нами. Стук колес словно придал нам силы. Да и близость дороги требовала осторожности. Редкие кусты, через которые мы шли, плохо прикрывали нас.

Вот и насыпь. Черный шел первым, слегка согнувшись, с пистолетом в руке. Вот он пригнулся еще ниже. Долго прислушивался. Потом мы снова двинулись вперед. На опушке, откуда уже хорошо было видно полотно, он замер. Встал на корточки и стал вслушиваться в звуки, доносившиеся справа. Шум нарастал, превращаясь в неясный гул. Из-за поворота к нам мчалась дрезина. Мы легли на землю, притаились в кустах. Не уменьшая скорости, она прогромыхала по направлению к Нишу. Времени на размышления не оставалось. В несколько прыжков мы достигли полотна. Слева и справа пустынно. Мы помчались вперед и в мгновение ока оказались на той стороне. Преодолели еще одну небольшую насыпь. Наконец все осталось позади. Впереди расстилались кукурузные поля и жнивье.

Мы снова тронулись в путь. Надо как можно скорее отойти подальше от дороги.

Летели часы. Мы уже были достаточно далеко от того места, где перешли полотно, и с трудом волочили ноги. Копны снопов, разбросанные по полю, так и манили. Я догнал Черного.

— А что, если немного вздремнуть? — я показал на копны.

Он повернулся. Глаза у него были совсем сонные. Он стал думать. Я продолжал уговаривать его.

— Ладно, — согласился он. — Все равно до рассвета реку не перейти.

Мы развалили копну. Прижавшись друг к другу, попытались заснуть. Тяжелые веки опустились сразу, но сон не приходил. Одолевали мысли. Трудно сказать, сколько длилось это состояние. В конце концов сон взял свое.

Спали мы долго. Я проснулся, разбуженный первыми лучами солнца и негромкими людскими голосами. Не шевелясь, приоткрыл глаза. Солнце ударило прямо в них. Отвернулся. Чей-то говор и непонятный шум заставили меня вздрогнуть. Не за нами ли? Залаяла собака. Это еще больше встревожило меня. Может быть, идут по следу? По телу пробежала дрожь. Рука автоматически потянулась за пистолетом. Черный безмятежно спал. Ему не мешали ни солнце, ни шум. Я слегка приподнялся и посмотрел в ту сторону, откуда доносились лай и голоса. Неподалеку двое крестьян и девушка накладывали на воз снопы. Вокруг них с лаем носилась собака. Они о чем-то толковали и ловко бросали снопы на телегу. Еще несколько «крестов», и они, наверное, подойдут к нам.

Я тихонько толкнул Черного. Но он продолжал спать. Я толкнул чуть посильнее. Он открыл глаза и, не двигаясь, стал прислушиваться. Потом вдруг сразу стал серьезным. Моя улыбка удивила его.

— Мужики снопы возят, — успокоил я его, кивком показывая туда, откуда доносились голоса. Он усмехнулся, зевнул и потянулся, напрягая каждую мышцу своего сильного тела. По лицу его пробежала улыбка, словно он вспомнил о чем-то приятном. Потом снова стал серьезным. Мельком взглянул на меня, хлопнул по плечу и проговорил:

— Мы заслужили этот чудесный отдых. Мне кажется, я ни разу в жизни не спал так сладко.

Голоса приближались. Уже ясно различался скрип телеги, ехавшей к очередному «кресту». Это напомнило нам, что мы не одни. Очищая друг друга от соломы, мы поднялись и под прикрытием снопов двинулись в путь.

Собака с лаем кинулась за нами. Мы были уже на порядочном расстоянии. Повернулись. Люди смотрели нам вслед.

— Что вы делаете на моем поле? — крикнул один из них.

Черный нахмурился: вопрос ему явно не понравился.

— Не бойся, не съедим твое поле, — резко бросил он и что-то пробормотал себе под нос.

Мы пошли к ближайшему селу. День был чудесный. На небе — ни одного облачка. Начало припекать. Пели птицы, и слышались голоса людей. Только песен не было слышно. Не разносились они больше по полям вдоль Нишавы и Моравы.

Шли быстро. Пока не возникало никаких осложнений. Никакой опасности не предвиделось. По крайней мере так нам представлялось. Почувствовав себя в безопасности, мы беззаботно болтали, рассказывая друг другу всякие истории.

Прошло уже два-три часа, а может и больше, с тех пор, как мы ушли с поля.

Трудно только было переправляться через Мораву. На старом пароме, скрипевшем так, словно он каждую минуту собирался рассыпаться, мы переехали на ту сторону. Навстречу часто попадались люди. Кое-кто с любопытством поглядывал на Черного. Чаще всего девушки. Сильный, хорошо сложенный, с буйной черной шевелюрой, парень явно нравился им.

— Вот пройдем Мрамор, и тогда все будет в порядке, — начал Черный, когда паром и девушки остались позади.

В Мраморе находился жандармский пост. Село следовало обойти стороной. Идти через него не было никакой необходимости. Однако, увлеченные разговором, мы не заметили, как вошли в него. Дома стояли тесно один к другому. Никто нами не интересовался, и мы никого не встречали. Да и что тут могло произойти?

Мы с Черным даже не заметили, как из боковой узкой улицы навстречу нам вышли два жандарма.

Слова застряли у меня в горле. Не отрываясь, смотрел я на две приближавшиеся фигуры. За спиной у них висели винтовки. Не сбавляя шага, я шепнул Черному:

— Посмотри вперед!

Рука у меня лежала в кармане на пистолете.

Черный вздрогнул, но на лице его ничего не отразилось. Оно только посуровело, а глаза впились в жандармов, которые находились шагах в тридцати от нас.

— Что делать? — шепнул он. Рука его тоже скользнула в карман.

Мы сближались. Винтовки у жандармов по-прежнему оставались за плечами. Но ведь в мгновение ока они могут взять их наизготовку. Я искал выхода. Бежать нельзя. Да и куда побежишь? По сторонам заборы. Мы шли как в туннеле. Сзади другая улица, и ворота повсюду заперты.

— Идем навстречу, — прошептал я. — Вроде бы ничего подозрительного нет.

— Мне тоже так кажется, — ответил он. — А если что-нибудь заметим, постараемся опередить.

Жандармы спокойно разговаривали. До нас долетали отдельные слова, фразы. Мы не сводили глаз с винтовок и рук, которые они по старой солдатской привычке держали на винтовочном ремне. Не перекинут ли они винтовки молниеносным движением вперед с криком «Руки вверх!»? Может быть, они только прикидываются такими безобидными? Перед глазами у меня возникла картина детства. К нам в село нередко приходили жандармские патрули. Я любил смотреть на их оружие. Среди них был один пожилой, которому предстояло уходить на пенсию. Он давал мне незаряженную винтовку и показывал, как с ней обращаться. Из всего этого мне запомнилось только одно: как лихо брал он винтовку на плечо и с плеча наперевес…

Мы уже различали лица жандармов. Один был постарше. Второй — молодой, холеный. Я искоса посмотрел на Черного. Лицо его было спокойным. Ни один мускул не дрогнул, словно оно было высечено из камня. И только правая рука в кармане время от времени вздрагивала.

Еще несколько шагов, и мы разойдемся. Напряжение достигло своей вершины. Они продолжали болтать, не обращая на нас никакого внимания.

— Не будь таким серьезным! Улыбнись! — шепнул я Черному.

И несмотря на то что жандармы о чем-то оживленно беседовали, мы оба находились в таком напряжении, словно они собирались арестовать нас. Нам казалось, что им все известно. Тем не менее они были спокойны. Два шага разделяли нас. И только тогда пожилой жандарм посмотрел на Черного. То же самое сделал второй. Оба внимательно оглядывали его. Прервали свой разговор. Мы сблизились. Разошлись. На меня они даже не взглянули, и я спокойно мог наблюдать, как они пожирали глазами Черного. Не оборачиваясь и не ускоряя шага, мы продолжали свой путь.

За нашей спиной глухо отдавались их шаги. Потом они затихли. Наверное, жандармы остановились. Из-за нас? Мне стало казаться, что они смотрят нам вслед. Я ждал окрика «Стой!» Вероятно, они сняли с плеча винтовки. Значит, мы вызвали у них подозрение. А может быть, они остановились по какой-нибудь другой причине?

Черный посмотрел на меня. Он был взволнован.

— Спокойно иди вперед, — шепнул я. Напряжение росло. Пока мы двигались навстречу друг другу, можно было видеть их руки, винтовки за плечами. Сейчас же мы были лишены и этого преимущества.

Слава богу! Позади снова зазвучали шаги. Послышались голоса. Мы переглянулись. С какой охотой мы пустились бы бежать!

Постепенно стали приходить в себя.

— А почему они тут оказались? — вырвался у меня вопрос.

— Наверное, патрулируют в этом районе и хотят переправиться на пароме.

— Или стерегут его, — добавил я и тут же вспомнил о чабане. «Нет, он ничего не мог сообщить, — возразил я самому себе. — А мужики в поле? Тоже не то». Я задавал себе вопросы и сам отвечал на них.

Мы отошли достаточно далеко. Метров сорок-пятьдесят разделяло нас. Стало легче. Еще немного — и узкая улица пересечет ту, по которой мы шли. Из нее вышли жандармы. Теперь мы свернем туда.

Голосов за нашими спинами не слышно. Снова воцарилась тишина. Повинуясь какому-то странному инстинкту, мы одновременно обернулись назад. Жандармы стояли и глядели нам вслед. Толковали о чем-то. Заметив, что мы обернулись, они, видимо, решили что-то предпринять.

— Эй, вы! Стойте! — крикнул один из них, махнув рукой. Оба разом двинулись к нам.

Я взглянул на Черного. Он нахмурился. И неожиданно крикнул:

— За мной!

Пружиной отскочив от земли, он помчался к перекрестку. Я побежал за ним, позабыв о жандармах. Несколько прыжков, и мы оказались на перекрестке. Позади глухо раздавались вопли:

— Стой! Стой! Стреляю!

Черный свернул за угол. Там были какие-то сады, огороды. Мы мчались стрелой. Позади раздавалось: «Стой, стой!» Прогремел выстрел. За ним второй. Это придало нам силы.

Черный снова свернул налево. Юркнул в открытые ворота. Я за ним. За домом виднелись сад и кукурузное поле. Мы пролетели по двору, инстинктивно держа пистолеты в руках. В дверях дома заметили женщину. Она с изумлением смотрела на нас. Куры разлетались из-под ног в разные стороны. Обходить их не было времени. Быстрее добраться до кукурузы. За спиной что-то кричали. Раздался еще один выстрел… Послышался топот сапог. Мне почудилось, что жандармы преследуют нас по пятам. Выстрелы утроили наши силы. Мы стремительно бежали вперед, следя, чтобы никто из нас не отстал.

Миновали двор. Впереди — запертая калитка. Перепрыгнули ее. Я растянулся во весь рост по ту сторону ограды. Черный остановился, но увидев, что ничего серьезного не произошло, побежал дальше. Мы влетели в высокую кукурузу. Побежали по ней. Острые листья больно хлестали по лицу. Трава и плети тыквы опутывали ноги…

Бежать было тяжело. Тогда мы переменили тактику, побежали вдоль борозд. Теперь листья мешали меньше. Выбрались на противоположную сторону кукурузного поля. Миновали сад, огород. Снова началась кукуруза. Мы уже достигли подножия горы. Впереди склон. На нем — сад и снова кукуруза.

Миновали густые заросли. Впереди открывалась долина. Бежать не было сил. Мы пошли быстрым шагом. Выбрались на гору. Внизу расстилалась равнина, покрытая садами и полями зеленой кукурузы. Немного левее лежало село. Мы пулей промчались через него. Черный окончательно выбился из сил. Он посмотрел на меня и проговорил:

— Присядем на минутку. Они далеко.

Мы повалились на землю. Сердце готово было выскочить наружу. Внутри все содрогалось и трепетало. Черный утирал пот. Потом, словно вспомнив о чем-то, ударил себя рукой по лбу.

— Ну и дураки же мы! Ведь их можно было разоружить. — Он с любопытством уставился на меня, ожидая моего ответа.

Перед глазами у меня снова возникли лица наших преследователей в тот момент, когда они проходили мимо. Черный был прав. Разоружить их можно было сравнительно легко. Я почувствовал, как по лицу у меня пробежала ироническая усмешка, усмешка раскаяния.

Времени у нас было в обрез, и долго отдыхать мы не имели права: жандармы могли незаметно подкрасться к нам. Повсюду тянулись сады и кукурузные поля. Да и преимущество оставалось на их стороне: у них были винтовки. Поэтому скоро мы снова тронулись в путь. Вот слева остался Мрамор. Впереди опять открылись кукурузники и виноградники. А позади тихо. Ни шума, ни выстрелов.

Постепенно мы начали успокаиваться. Появилась жажда. Она была нашим постоянным спутником, и ее увеличивало сознание того, что поблизости не было воды. Ни ручейка, ни источника. И домов не видно. Странным показалось и то, что людей на полях мы тоже не замечали. Вокруг царило непривычное безмолвие.

Мы шли то по стерне, то по кукурузе. Черный молчал. Но я знал, что ему страшно хотелось пить: его лихорадочный взгляд искал что-нибудь такое, что помогло бы утолить жажду. Неожиданно парень остановился. Стал всматриваться в долину. Солнце светило нам в спину и не мешало разглядывать окрестности. В голову мне пришло самое худшее:

— Что, жандармы?

Нет, — последовал бодрый ответ. И, бормоча что-то, Черный быстрыми шагами пошел вперед. Я шел рядом. И чем быстрее он шел, тем скорее, казалось, улучшалось его настроение. «Чего он так заспешил?» — раздумывал я. Вскоре мне все стало ясно.

Мы вышли из кукурузы. Впереди открылась бахча с небольшой соломенной хижинкой, где спал сторож. Вокруг зеленели арбузы. Мы ускорили шаг.

— Лучшей влаги нам и не нужно, — заметил Черный.

Мы приблизились к сторожке. Внутри никого не было. На земле валялась старая подстилка. Возвышался ворох соломы. Черный осмотрелся. Сторожа нигде не было. Наверное, он ушел в село. Но, не утолив жажды, мы не могли идти. Кто знает, сколько еще пришлось бы шагать, пока мы нашли бы источник.

Черный поглядел на меня, словно ожидая моего разрешения. Я смотрел на арбузы и молчал. Это было молчаливое согласие. Черный нагнулся и поднял огромный арбуз.

Под ножом он лопался. В нос ударил чудесный аромат. Мы по уши погрузились в скибки.

Миновал полдень. Солнце начало клониться к западу. Мы обходили села, пробираясь через кукурузу. Справа показались отроги Ястребаца. Мне вспомнились слова товарищей. Я остановился и взял Черного за руку.

— Там уже наши, — я показал на горный массив.

— Кто знает, — возразил он, — а может, они там, — он махнул рукой в сторону Пасьячи, вершины которой виднелись вдалеке. Задумавшись, застыл на мгновение.

— А мы скоро туда?

— Точно не знаю, но, наверное, скоро.

Странное чувство охватило меня. Там, в горах, находились наши бойцы. Это было началом чего-то нового. Партизаны! Это слово я повторял много раз! Кто знает, сколько их в лесу! Жаль, что я не договорился с товарищами о встрече у Ястребаца.

Когда мы пришли на железнодорожную станцию Ясенице, солнце стояло над самым горизонтом.

На станции ждать пришлось недолго, но вполне достаточно, чтобы успеть выслушать «абсолютную правду» о событиях в Нише. Сын одного из железнодорожников утверждал, что все происходило именно так и не иначе. Эта «первая правда» дала повод многочисленным басням и пересказам. Всякий, кого мне довелось слышать, уверял, что все было именно так, как он рассказывает.

Мы, конечно, сделали вид, будто впервые слышим об этом событии. С вниманием выслушали рассказ о том, как минувшей ночью к отелю «Парк» подкрались одетые в штатское люди, как они бросили десять гранат в немецких офицеров, сидевших в зале. Потом подъехала машина. Они уселись в нее и скрылись во мраке. Немцев погибло наверняка человек сто.

Я украдкой взглянул на Черного. Лицо его выражало крайнее изумление. Кончив рассказ, парень посмотрел на нас, чтобы увидеть, какое впечатление он произвел. Черный не выдержал и спросил:

— Кого-нибудь арестовали?

— Не знаю.

Неожиданно послышался резкий паровозный гудок. Через несколько минут я расстанусь с Черным. Мы провели вместе два дня и одну ночь. Но и этого было много. Иногда людям достаточно мгновений, чтобы сблизиться и полюбить друг друга.

Поезд с грохотом приближался. И чем ближе он подходил, чем громче стучали колеса, тем больше нервничал Черный. Он не хотел расставаться со мной.

— Мне кажется, тебе лучше всего пойти со мной в село, — начал он быстро. Я посмотрел на него. Мне показалось, что он боится за меня.

— Не беспокойся. Главное позади. В поезде ничего не случится. Бумаги у меня в порядке — утешал я его.

Показался паровоз. Поезд замедлял ход. Дыхание пара и скрип тормозов оглушили нас. Пришлось говорить громче. Черный настаивал, чтобы я остался. Поезд остановился. В ответ я протянул ему руку. Недолгое крепкое объятие — и я вскочил в вагон. На подножке стоял до тех пор, пока поезд не тронулся. На перроне, постепенно уменьшаясь, упрямо махала рука друга.

Я вошел в вагон. Пассажиров было много. Я сел на свободное место. Люди разговаривали, обсуждая недавние события. Снова я услышал рассказ о том, что произошло в Нише. На сей раз говорил какой-то мужчина средних лет, который сидел рядом со мной.

— На немцев напали с нескольких сторон, — рассказывал мой сосед. — Никто не знает, сколько их было. Нападавшие были вооружены гранатами и пулеметами. У немцев много убитых. А у нападавших двое раненых, да и тех унесли.

Я посмеивался про себя и ликовал. Странное чувство испытывает очевидец событий, когда о них рассказывают окружающие. Пассажиры внимательно слушали. Среди них было немало крестьян, и поэтому интерес проявлялся большой. Они задавали вопросы и требовали ответов.

— Значит, никого не поймали, — задумчиво проговорил сидевший справа от меня пассажир.

— Поймать не поймали, а похватали народу много. В тюрьме человек двести сидит. Я поэтому и смылся оттуда. Дома надежнее.

Эта новость взволновала меня. Она не давала мне покоя всю дорогу, хотя я понимал, что без жертв не обойтись, что без них победа невозможна. Однако людей я жалел. Вспомнилась ночь перед операцией. Гуляющие, музыка и песни. «Если б хоть попались те пьяницы, — пришла в голову мысль. — Тот жирный, что пожирал чевапчичи». Я слушал разговоры, но мысли мои были далеко. Закрыв глаза, я снова переживал события недавнего прошлого.

Поезд тем временем мчался вперед. Солнце уже достигло хребта Пасьячи, который вздымался за Прокуплем, на правой стороне Топлицы. В вагоне было спокойно. Никто не входил и никто не проверял билеты. В Прокупле стояли недолго. Но здесь нас ждал сюрприз. Люди входили и молча усаживались на свои места. Они выглядели испуганными. На перроне стоял усиленный караул из жандармов и немецких солдат. Они проверяли багаж у каждого выходившего со станции пассажира.

Ждать объяснений долго не пришлось: люди ведь с трудом хранят новости.

Самый нетерпеливый нашелся сразу. Поезд еще не успел тронуться, а он уже спрашивал только что вошедшего пассажира, пожилого мужчину:

— Что нового в Прокупле?

Тот посмотрел на него и покачал головой. Откашлялся. Видимо, он не доверял собеседнику.

— А ты что, ничего не знаешь? — спросил он и добавил: — Уездного начальника убили.

Я обрадовался. Значит, здесь тоже началось. Все шло по плану и завершилось в первую ночь, как предусматривалось.

На самом деле в тот вечер в Прокупле тяжело ранили уездного начальника. Сразу четко обозначились масштабы борьбы. В Нише убиты вражеские офицеры, в Прокупле и Лесковаце разделались с местными предателями.

Я знал, что операцию в Прокупле должен был совершить Гоце. Он родился в Дреноваце. Там же, где и Черный. Люди рассказывали, что в тот вечер начальник был очень занят: совещался с немцами. Обычно он часов в десять возвращался домой, но в тот вечер задержался. Гоце, спрятавшись в кустах напротив его дома, спокойно наблюдал за прохаживавшимся поблизости часовым. Шевельнуться он не мог. И, как назло, его душил кашель. Он кусал губы, старался думать о чем угодно, только не о кашле, который, к несчастью, душил его все сильнее. Было уже около одиннадцати, когда показался начальник. Не доходя до калитки, он попрощался с тем, кто его провожал. Не спеша пошел к дому. В руках у Гоце была граната. «Еще немного», — думал он, подсчитывая, сколько шагов должен сделать офицер. Щелчок капсюля заставил начальника вздрогнуть. На мгновение он остановился, но тут же зашагал дальше. Часовой ничего не слышал. В следующую секунду Гоце швырнул гранату. Она попала офицеру в спину и покатилась по земле. Не понимая, что происходит, тот повернулся и заорал:

— Это кто камнями кидается, мать твою…

Послышался оглушительный взрыв, оборвавший последнее ругательство офицера. Часовой дико завопил, бросил винтовку и скрылся в темноте. Поднялась страшная суматоха. Заорали соседи. Загремели моторы примчавшихся немецких автомобилей. Гоце темными переулками незаметно выбрался к кукурузе.

Об этом событии в тот день я тоже услышал самое невероятное. Впрочем, это было не так уж важно. Однако все версии содержали в себе зерно истины. Все они основывались на реальных фактах. Только каждый человек по-своему переживал их. Люди со страхом ждали завтрашнего дня, но тем не менее большинство из них испытывало удовлетворение. Люди понимали, что народ поднялся на борьбу и на юге Сербии. Земля горела под ногами оккупантов. И первая же сильная вспышка обожгла их.

Мне показалось, что народу в поезде полным-полно. Предчувствия никогда не обманывали меня. Мне не нравилось присутствие немцев и жандармов. Наверняка что-то готовилось. И на самом деле — дверь отворилась, и вошла большая группа солдат и жандармов. Я вспыхнул. Правая рука машинально потянулась к карману. Но только на мгновение. Уже в следующий момент я был спокоен.

Проверяли документы. Всматривались в каждый паспорт, в каждую справку. Я протянул свое удостоверение. Жандарм долго рассматривал его. Потом вдруг спросил:

— Зачем ездил в Ниш?

— У меня там отец работает. К нему я и ездил!

Видимо, этот довод показался ему убедительным. Он вернул мне документы и пошел дальше.

Проверка продолжалась еще некоторое время. Потом поезд тронулся. Стал набирать скорость. Я облегченно вздохнул. Прислонившись к стене, забылся в каком-то странном полусне, несмотря на сильную тряску. Думал о товарищах, оставшихся в Нише.

Что с Микой и другими? Что произошло на нишских улицах после взрыва?

Перед нападением на отель «Парк» в нишской партийной организации были приняты всевозможные меры предосторожности. Те, у кого оказались не в порядке документы, своевременно укрылись в надежных местах. В половине девятого все члены партии должны были уйти с улиц города. Все были взволнованы… Ждали чего-то, но чего — никто не знал.

Мия и несколько товарищей, осведомленных об операции, встретились около половины девятого. Мика пришел немного погодя. Ему потребовалось немало времени, чтобы от крепостной стены, где он передал мне оружие, добраться до дому. Он спешил…

Разговаривали тихо. Старый будильник на комоде медленно отсчитывал минуты. Словно не доверяя ветхому будильнику, Мия время от времени поглядывал на свои наручные часы. Было без десяти девять. Все переглянулись. Десять минут иногда могут казаться очень долгими. Начали болтать о разной чепухе, но все думали об одном.

Время еле ползло. Разговор стал принужденным и вялым. Потом вовсе заглох. Глядя на часы, Мика спокойно произнес:

— Еще пять минут.

И этим он словно подвел черту. Больше никто ни о чем не спрашивал. Воцарилась тишина, странная и напряженная. Глаза всех были устремлены на часы. Стрелка приближалась к девяти. Еще секунда, мгновение — и прогремит взрыв.

— Сейчас, — произнес кто-то. Но взрыва не последовало. Тишина… Минуты уходили… Ожидание начало переходить в нервозность. Первым тревожное молчание нарушил Мия:

— Пять минут десятого.

Ему никто не ответил. Все по-прежнему молчали. И только Мика нервно заходил по комнате, сверяя свои часы с будильником.

— Что же случилось? Ведь намечено было на девять часов, — твердил он, шагая по комнате и озабоченно покачивая головой.

— Все пропало!

— Должно быть, испугался. Больше ничего не могло помешать ему.

Другие молчали, погруженные в свои мысли. Разбить мучительное молчание, завести разговор о будничных делах не удавалось. Мика решил выйти во двор. С непонятной иронией заулыбался, стал снимать засов. Он всегда спешил в оценке людей. Осуждал их поспешнее, чем следовало бы.

Он сдвинул засов и открыл дверь. Но скрипа старых, разболтанных дверей не услышал: ночную тишину расколол сильный взрыв.

Словно по команде все вскочили на ноги. Радость осветила лица. Люди бросились друг к другу. Стали целоваться. Послышались возгласы:

— Вышло!

— Все сошло хорошо!

Неожиданно всеобщую радость нарушил новый взрыв. Но он вызвал тревогу и озабоченность.

— Что такое? — проговорил Мика. — Мы же договаривались об одной гранате.

Ответа не последовало. Все молча прислушивались. Глухо прозвучало несколько выстрелов. Мия больно сжал чью-то руку.

— Наверняка что-то случилось!

В глазах его была тревога. Про себя он подумал: «Парня мы больше не увидим».

В эту первую боевую ночь товарищи испытали двоякое чувство: чувство радости, оттого что в Нише началась борьба с оккупантами, и чувство грусти, оттого что, как они полагали, я погиб.

А на улицах тем временем царил невообразимый хаос. Льотичевскую молодежь, шлявшуюся по улицам, охватила паника. Пьяные быстро трезвели. Музыка прекратилась. Каждый спасался, как мог. Люди натыкались друг на друга, падали, кричали. В дверях ресторанов, кондитерских возникали пробки. Люди топтали друг друга, поднимались и снова бежали.

Немцы нагрянули со всех сторон. Зловеще завыли сирены. Залились свистки. Бешено звонили телефоны. Загремели команды. Отовсюду стали выскакивать автомобили, мотоциклы, чтобы преградить путь бегущим, блокировать целые кварталы. Это только усилило панику. Люди бежали сломя голову, куда глаза глядят. Теряли шляпы, ботинки, портфели, плащи. Казалось, что по улицам пронесся ураган или прошла огромная демонстрация, кончившаяся столкновением с полицией.

Всех охватил безумный страх и паника.

К отелю «Парк» примчались санитарные машины. Засуетились врачи и сестры, оказывая первую помощь раненым. Сколько же человек было убито и ранено на самом деле? Этого никто не знал. Немцы молчали, словно набрав в рот воды[12].

Еще раз к отелю «Парк»

Прошло два дня с тех пор, как я возвратился. Люди рассказывали необыкновенные вещи об операции в Нише. Я, конечно, прислушивался. Версии были самые различные, причем их оказалось столько, что я поневоле задался вопросом: откуда все это идет? Над некоторыми небылицами оставалось только смеяться. Да и что такое правда? Каков же действительный результат всего. Уже в первый день возвращения во мне стало зарождаться какое-то непонятное желание. Заманчивое и в то же время опасное. Желание, которое на первый взгляд казалось неосуществимым и туманным, но которое постепенно усиливалось, становилось все более определенным, заставляло неотступно думать о нем. Оно стало еще сильнее, когда я услышал рассказ о цепи часовых, которую немцы выставили вокруг отеля «Парк», и о панике, которая среди них поднялась. Оккупанты теперь уже не выглядели такими гордыми, как прежде. Они оглядывались на каждого и боялись собственной тени. Мне захотелось еще раз пройти к отелю «Парк», увидеть перепуганных часовых. Это желание крепло. У меня уже не хватало сил бороться с ним. Я прекрасно понимал, что поездка в Ниш опасна, что меня могут узнать и тем не менее ничего не мог с собой поделать. Хотелось еще раз увидеть все своими глазами.

Правда была известна только мне, но я не имел права рассказывать о ней. В те дни она была тайной, доступной лишь небольшому числу посвященных. На другой день пронеслась весть о том, что немцы развесили по городу объявления, в которых обещали вознаграждение в сто тысяч динаров тому, кто выдаст или поможет обнаружить преступника. Это еще сильнее расщекотало мне нервы. Захотелось самому прочитать объявление, увидеть, как оно выглядит.

Стремление еще раз увидеть Ниш стало настолько сильным, что я наконец уступил и решился еще раз побывать в тех местах.

Противиться этому желанию я не имел сил. Оно манило, как зеленый луг с душистыми цветами. Начать рискованное путешествие решил вечером второго дня. А коль скоро решение было принято, я хотел осуществить его как можно скорее. Но так скоро сделать это было нельзя. На одном желании далеко не уедешь. Поезд на Ниш шел лишь утром следующего дня.

Минула беспокойная, полная противоречивых, мечтаний ночь. Наступило солнечное утро, третье с того дня, когда я выполнил задание. Еще несколько часов, и я увижу желаемое.

Поезд мчался от Куршумлии к Нишу. Я сидел в купе и думал о странности и необъяснимости своего поступка. Может быть, в душе я лелеял надежду где-нибудь в Нише случайно встретить Мику? Может быть, мне хотелось побольше разузнать о том, что произошло позже? Или своими глазами посмотреть, не начали ли немцы применять репрессии по отношению к мирному населению? При одной мысли об этом руки у меня судорожно сжимались в кулаки и желание мстить охватывало с еще большей силой.

Был полдень, когда поезд остановился на Нишском вокзале.

Итак, через десять минут я буду на месте, которое меня так притягивает. Сильное волнение охватило меня. Мне показалось, что все знают, зачем я иду. Но это продолжалось одно мгновение. Уже после первых шагов я стал успокаиваться. Вокруг было спокойно. Люди шли по своим делам. Никто не обращал на меня никакого внимания. Тревога улетучивалась, но вместе с ней исчезало желание побыстрее подойти к отелю «Парк». Времени было достаточно. До захода солнца и полицейского часа, который начинался в восемь часов, я мог не спеша все осмотреть. Поэтому пошел пешком. Чем ближе подходил я к главной улице и памятнику, тем живее были воспоминания. Народу на улицах было немного. Но мне чудилось, что уже темно, что горят фонари и слышится рев пьяных голосов, музыка и песни.

Площадь возле памятника была пуста. Отдельные фигуры, не задерживаясь, проходили по мостовой. Чаще попадались немецкие патрули. Теперь они состояли из двух-трех солдат.

На груди военных полицейских поблескивали металлические жетоны.

За памятником была кондитерская, где мне отказали в стакане воды. Я горько усмехнулся при одной мысли о ее хозяине. Вот и кафе, из которого в тот вечер неслись песни и музыка. Теперь здесь тихо. Внутри несколько человек. Вокруг тихо, но в ушах у меня раздавались голоса, подобные тем, что я слышал тогда. Перед глазами все рельефнее возникали детали происшедшего. Вот угол возле банка. Справа — отель. Я повернул к нему. Лицо пылало. Необъяснимое чувство охватило меня. Словно я еще раз шел на операцию. Миновал террасу.

Через каждые десять метров стояли люди в штатском. Они были без оружия и походили на почетный караул погибшим оккупантам. Но, по существу, это был почетный караул грядущему. Они выстроились в честь нашей борьбы. На перекрестках и у подъездов торчали эсэсовцы с автоматами на груди.

Я шел медленно, в своих узких брючках и ученической фуражке на голове. Теперь я был одет иначе, чем в ту ночь. Штатские агенты меня не интересовали. Внимание привлек часовой-эсэсовец. Хотелось подойти поближе к нему, рассмотреть его. Он тупо уставился на меня. Кто знает, о чем он думал в эту минуту? Но одно, конечно, не приходило ему в голову и не могло прийти — то, что перед ним стоял паренек, два дня назад бросивший гранату в отель «Парк».

Я пошел дальше. Стал осматривать здание. Стеклянная стена отеля была почти целиком разбита. Изнутри ее чем-то завесили. Приблизился к тому углу, где толпа фашистских солдат пыталась перепрыгнуть через ограду. Земля здесь была опалена взрывом. Трава измята. Повсюду валялись обрывки бинтов.

Сейчас все тихо. Музыка больше не играла. Не раздавалось «Лили Марлен».

Я остановился около дома, где работал отец.

На стене красовалось большое объявление. Я вздрогнул. Как это я не заметил его до сих пор! Немцы предлагали вознаграждение сто тысяч динаров тому, кто выдаст или поможет обнаружить живым или мертвым преступника, напавшего на отель «Парк».

Погрузившись в чтение объявления, в котором немцы подробно перечисляли приметы, я и не заметил, как ко мне кто-то подошел. Почувствовав на плече тяжелую руку, вздрогнул. Передо мной стоял отец.

— Ты чего здесь делаешь? — нахмурившись, спросил он.

— Пришел вот…

— Нашел время приходить, — оборвал меня он, — и рот разевать! Уходи отсюда!

И в тот же вечер я пошел навстречу новой жизни.

Примечания

1

Газета «Ново време» выпускалась в годы оккупации Сербии профашистским правительством генерала Недича. — Прим. ред.

2

Имеется в виду командир националистических сербских отрядов воевода Коста Печанац, которого на первом этапе борьбы население считало патриотом. — Прим. ред.

3

Опанки — кожаная мягкая обувь сербских крестьян.

4

Гунь — верхняя одежда (типа домотканого кафтана) сербских крестьян.

5

Синджелич — один из руководителей восстания сербов против турок в начале XIX века. Героически погиб в 1809 году близ Ниша. — Прим. ред.

6

Челекула — трагический памятник сербской истории в Нише. Здание было построено в XIX веке турками. В стену его для устрашения были вмурованы черепа погибших сербских повстанцев. — Прим. ред.

7

Скоевцы — члены молодежной организации СКОЮ «Савез комунистичке омладине Jугославиjе»). — Прим. ред.

8

Пита — пирог из пресного слоеного теста.

9

Речь идет об одной из профашистских националистических групп, возглавлявшейся Лётичем. — Прим. ред.

10

Чевапчичи — национальное блюдо из рубленого мяса.

11

Проя — кукурузный хлеб.

12

Рассказывая на V съезде КПЮ об организованных партией выступлениях против оккупантов, Драги Стаменкович сообщил, что во время нападения на отель «Парк» в Нише было убито и ранено около 30 немецких офицеров («Стенограмма V съезда КПЮ»).

Content

Александр Воинович
ОТЕЛЬ «ПАРК»
Повесть

Предисловие

Встреча с Селей

«Что везешь в чемодане?»

«Гранаты бросают вот так…»

Знакомство с Микой

Оружие доставлено

Еще один день

Отель «Парк» был пуст

Задание выполнено

От Ниша до Куршумлии

Еще раз к отелю «Парк»

Примечания