Дирк Гузманн

Ледовые пираты

Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга»

2017

Dirk Husemann

Die Eispiraten

© DepositPhotos.com / kobiela.tomasz@gmail.com, обложка, 2017

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Пролог

Снорхейм, март 794 г. от Р. Х.

Альрик с трудом пробирался по окровавленному снегу между скромными домиками Снорхейма. Начиналась ночь Торжества браслетов[1].

Раз в девять лет боги требовали девять голов самцов любого вида. На стенах домов со стороны улицы висели отрубленные головы козлов, кабанов и быков — домашних животных крестьян. Воины же и охотники поселения предпочитали жертву более опасную. Вон там, на безлистном вязе перед домом Альрика, болтаются на холодном ветру девять медвежьих голов. А его сосед и брат жены, Ситрик Шелковая Борода, убил девять волков. Домашний скот и дикие звери — все принесенные в жертву здесь были в равном положении: кровь и тех и других орошала пороги, на которые ступали люди, входившие в жилища и выходившие из них, разнося кровавое свидетельство древнего праздника по всему поселению. Все дома Снорхейма связаны теперь этой красной лентой. О´дин, жнец и мельник, мог быть доволен.

— Назначит ли меня наконец Суртур членом команды? — вполголоса проговорил Ситрик, идя рядом с Альриком, когда они уже приближались к цели на окраине поселка — Большому залу Суртура Черного, их предводителя и военачальника.

Альрик бросил взгляд на шурина. Тот выглядел маленьким тщедушным человечком, на всем облике которого явно сказался пережитый голод зимних месяцев. Свое прозвище Шелковая Борода получил по отличительной черте — редким тонким волоскам на подбородке. На щеках же борода и вовсе не собиралась пробиваться. Ситрик был хорошим охотником, это правда, но он вряд ли когда-нибудь сможет поднять меч, не говоря уже о том, чтобы пытаться как следует орудовать им. Альрик даже не был уверен, выдержит ли Ситрик плавание на корабле «Висундур» в открытом море без вреда для себя. Но Ситрик был той же крови, что и Катла, жена Альрика, а как же можно любить свою жену и не уважать ее брата?

— Все может быть, — ответил Альрик. — Но ты же знаешь, что Суртур — любитель мальчиков. Может статься, ярл возьмет тебя не на один из своих кораблей, а в свой Зал, где ты должен будешь прислуживать ему.

Ситрик рассмеялся. Но в его смехе слышались нотки страха. «Ситрик, Ситрик, — с грустью подумал Альрик, — как же ты мечтаешь когда-нибудь напасть на поселение франков, если боишься даже своего ярла?»

— А это правда? — напряженным голосом спросил Ситрик. — То, что Суртур отбирает себе мальчиков из числа пленных, насилует их, а потом убивает?

Облака пара от его дыхания висели в воздухе вокруг губ.

— Смотри-ка, — указал Альрик на огромное строение, уходя от ответа, — зал ярла уже в праздничном освещении!

Вокруг стен из массивных бревен в снег были вкопаны деревянные столбы. На них горели факелы, окружая Большой зал светом, отдающим перезрелыми опавшими плодами.

— Ответь, Альрик! — не унимался Ситрик. — Суртур — насильник мальчиков, да? Потому-то у него до сих пор и нет потомства. Ведь он…

— Замолчи, дурак! — прошипел Альрик. — Если тебя кто-нибудь услышит, ты закончишь свои дни вон как те, видишь?

Он указал на ворота, перед которыми был вкопан столб. Летом Суртур приказывал привязывать к нему медведей и заставлял своих лучших воинов бороться с ними. На спине Альрика осталось больше следов от медвежьих когтей, чем волосков в его черной бороде.

Сегодня к столбу были привязаны люди — девять молодых рабов, мальчиков для утех ярла, надоевших ему. Они еще были живы и пытались бороться с холодом, тесно прижимаясь друг к другу. Скоро мороз одолеет их, и, прежде чем закончится праздник, они будут бессильно и неподвижно висеть на своих путах, моля богов о смерти. Однако смерть придет не от холода, а от рук Суртура: он отрубит им головы, дабы окропить кровью самцов рода человеческого землю перед своим Залом, как того требуют боги на Торжество браслетов.

Проходя мимо молодых людей и не отрывая от них глаз, Ситрик едва не остановился перед леденящим тело и душу зрелищем, однако Альрик резко подтолкнул его вперед, к широко распахнутым дверям Зала, и они вошли.

Внутри пылал костер высотой в человеческий рост — искры разлетались во все стороны. Это Локи, бог огня, раздавал тумаки своим детям. Ряды скамеек вдоль стен были заполнены до отказа. Среди прочих гостей Альрик узнал экипажи кораблей «Висундур», «Штормовая великанша», «Золотая грива» и «Разрушитель рифов».

Были здесь и незнакомые лица, выжидающе рассматривавшие Альрика, — люди из других поселений, с других кораблей. Их пригласил ярл, чтобы приумножить свою славу. Таков обычай: глава самого могущественного поселения делал подарки соседям, чтобы те чувствовали себя обязанными ему. Вина и мяса было достаточно, чтобы гарантировать мир между селеньями, а браслетов из бронзы и серебра — чтобы купить и руку с мечом, и кровь того, кто носит этот меч.

Однако все это выглядело лишь жалкой подачкой по сравнению с тем, что подарил ярл Альрику два дня назад: зубчатый шлем, золотой флаг, кольчугу и восемь лошадей в разукрашенной упряжи с искусно отделанными седлами. Этой ночью Суртур объявит, что же он потребует за свою щедрость. И Альрику перед двумястами парами глаз придется поклясться ему в преданности.

Зал принадлежал мужчинам. Так же как и все жертвы этой ночи были мужского пола. Во всем остальном тоже не было ничего, связанного с женским: воины голосили басом, воздух казался жирным от пота и вони кишечных газов, а танцоры выплясывали как козлы. Даже древесина, пошедшая на постройку этого Зала, принадлежала бы не к женскому, а к мужскому роду, если бы деревья имели пол.

— Альрик здесь! — крикнул кто-то, отправляя в рот огромный кусок жареного мяса.

Шум стих. Альрик надеялся, что ему удастся опьянить себя хмельным медом, прежде чем Суртур заставит его дать клятву вассала, однако ярл жил и действовал так же, как и орудовал своим боевым топором, — бил быстро и точно в цель.

Темноволосый и мрачный хозяин Большого зала восседал на своей скамье у дальней стены. Сухая кожа на лбу отсвечивала красным. Перед ним стоял единственный здесь стол, на котором лежал перевернутый серебряный кубок, и его содержимое разлилось по поверхности стола — хмельной мед стекал на пол, собираясь в лужу. По бокам Суртура расположились двое юношей, прижимаясь к шкурам на плечах своего господина, и один из них слизывал бараний жир с его губ.

Хозяин поднялся и уперся кулаками в столешницу.

— Альрик! — прогремел он. — Где ты был так долго?

Суртур всегда использовал свою способность заставить человека почувствовать себя неловко.

Альрик подал знак Ситрику — и тот, немедля отступив назад, смешался с другими гостями.

Альрик подошел к двум опорным столбам и встал между ними. Четырехгранные балки от пола до потолка были украшены резьбой по дереву — картинами из «Саги о Сигурде», истории, которая так нравилась Суртуру, что он даже пытался изображать из себя потомка Сигурда.

Опершись рукой о столб и ощутив под ладонью рельеф одного из эпизодов, Альрик словно прожил его: Сигурд, вышедший в море на своем корабле, изо всех сил пытался вытащить из воды пойманную им змею Мильгарду. Но чудовище с такой силой тянуло в глубину, что в конце концов не рыболовные снасти, а корпус корабля не выдержал — ноги Сигурда проломили днище.

— Я лишь позаботился о том, чтобы мой ярл находился в безопасности, когда он отмечает праздник, — спокойно ответил Альрик. — По-другому распределил охрану кораблей, вместо пьяных постовых перед поселком поставил трезвых и погасил факелы у сараев, чтобы напившемуся до беспамятства конюху не пришлось проснуться в аду из горящей соломы. Пусть лучше останется в живых и примет наказание от твоих рук. Извини, что опоздал!

Он вскинул руку, опиравшуюся на столб, так, чтобы рукав спустился до самого плеча, обнажив предплечье, на котором засияли три витых браслета из золота и серебра. Подобно змеям, они обвивались вокруг руки Альрика, усмиряя игру мышц. Но, конечно, под кожей по-прежнему пульсировала жизнь — да так, что исход этой схватки был отнюдь не предрешен: мускулы или металл — вассал или сюзерен?

Суртур лишь бегло взглянул на браслеты, которые сам подарил Альрику год назад, когда они вернулись из Линдисфарна. Тогда Альрик был назначен верховным кендтманном флота Суртура. Сегодня он должен был продвинуться еще на шаг вперед.

— Альрик! — выкрикнул ярл так, что с его губ слетели мед и слюна, и в Зале все стихло. — Я видел, как ты управлял кораблем, на котором уже не было паруса и команды. Я слышал, как ты пел под щитами, поднятыми перед воротами осажденного города. Я подсчитал, сколько врагов ты убил во время одной-единственной битвы. Ты — лучший из моих людей!

Альрик опустил голову.

— Но самый ли ты верный? — продолжил Суртур. — Если я дам тебе власть, будешь ли ты и дальше служить мне, или мы загрызем друг друга, как два волка-вожака одной и той же стаи?

Альрик почувствовал, что поклясться Суртуру в верности в этот момент опасно, тот сразу заподозрит подвох.

— Молчишь… Значит, ты тоже разделяешь мои сомнения.

Ярл подошел к стене и выдернул из крепления один их боевых топоров. Дважды, словно готовясь воспользоваться им в бою, он рассек воздух мощными ударами.

— Но должен ли я поэтому лишиться такого кендтманна, как ты? Мои враги будут смеяться надо мной. Как и мои подданные. — Ярл выдержал паузу и объявил о своем решении: — Поэтому я отсылаю тебя отсюда. Ты знаешь империю Хорвика?

Еще бы Альрику ее не знать! Он сам завоевал эту империю от имени и во славу Суртура. Два года терзал ее, грабил, сжигал, пока у Хорвика не исчерпались силы для отражения очередной атаки. Когда Суртур величественно прошествовал в зал Хорвика, сапог Альрика уже прижимал поверженного старого князя к полу. Суртуру лишь оставалось дать правителю империи поцеловать тонкое лезвие своего боевого топора.

— Да, ты ее знаешь! — перевел Суртур мысли своего верховного кендтманна. — Я отдаю ее тебе. Но править ею ты будешь, руководствуясь моими указаниями и как мой вассал. Ты хочешь сделать это для меня, Альрик Страдалец?

Как хотелось Альрику отрицательно покачать головой, дать понять Суртуру, что его дом здесь, в Снорхейме, где живут его друзья, семья. Что он скорее согласен умереть презренной «соломенной смертью»[2] в постели, чем покинуть свою родину. Но такой возможности не было.

— Клянусь десятью тысячами погибших в битве при Бравалле! Я буду твоим вассалом, — сказал он ледяным голосом. Его слова прозвучали безрассудно смело, а сам он дрожал, потому что знал, что последует за этим.

Гости в предвкушении возликовали, от нетерпения заерзав на скамейках и царапая ими пол. Суртур приблизился к Альрику. В правой руке он, словно играя, вертел рукоятку топора.

— Значит, ты заплатишь и цену за это? — спросил он голосом, не допускавшим возражений.

Альрик взглянул в глаза Черного Ярла. Они были еще не затуманены алкоголем и чрезмерным обжорством. Значит, Суртур сумеет нанести точный удар.

Не успел Альрик даже кивнуть, как ярл вонзил топор в столб, на который опирался его кендтманн. Тот не почувствовал боли: топор был острым, а удар — точным.

Но сдали колени, и через мгновение Альрик уже лежал на полу, у ног Суртура. Одного взгляда на руку было достаточно, чтобы понять, что потеряно два пальца. Что ж, могло быть и хуже, Суртур калечил своих подданных гораздо сильнее.

Со скамеек послышались смешки. Тут же кто-то поставил рядом с Альриком ведро со снегом, и он сунул туда свою руку. Холод погасил огонь, который обжег рану и начал уже распространяться по руке… Содержимое ведра быстро окрасилось в красный цвет.

Свободной рукой Альрик вытер нос — из него текла слизь. На ноги удалось встать лишь со второй попытки.

Суртур был мрачен, казалось, он вовсе не получил удовлетворения.

— Как я уже сказал — ты хороший воин, еще лучший кендтманн и умный стратег. И все равно — десять ли у тебя пальцев или только один, — я все равно тебе не доверяю.

Чего же еще хотел от него этот Черный? Альрик бросил взгляд на Ситрика: на бледном лице шурина резче обозначились морщины.

— Ты хочешь быть моим вассалом — ведь ты этого хочешь, ты сам только что признал! — а мне нужна надежность. Гарантия того, что ты не вступишь в союз с моими врагами, а будешь выполнять мои приказы и платить мне дань. Так что твои сыновья останутся у меня. — Последнюю фразу Суртур произнес, делая паузы между словами. — Ингвар и Бьор — так ведь их зовут? Они будут жить у меня и воспитываться как воины. А ты вдалеке отсюда будешь умножать мою славу и нести мое имя в дома моих врагов.

Сердце Альрика сжалось, и это было сильнее боли в руке. «Суртур! — раздалось где-то в глубине его существа. — Хитроумный бог Локи глупец по сравнению с тобой. — Он медленно вытащил пальцы из снега и уронил ведро на пол. — Если бы ты сказал мне это до того, как искалечил меня, я бы убил тебя не раздумывая. А теперь мне придется согласиться с тобой. По крайней мере, ты в это веришь».

Альрик опустил голову. Мысли смешались. Он никогда не отдаст Ингвара и Бьора насильнику мальчиков!

— Кендтманн, — требовал Суртур. — Скажи мне, что ты отдашь мне своих детей.

Зал накрыло тишиной, словно снегом, время остановилось.

Почувствовав, как из руки струится кровь, Альрик сдавил один из браслетов потуже, чтобы пережать артерию. Сможет ли он удержать меч в руке? Да еще против такого воина, как Суртур!

— Нет, — отрезал Альрик. — Моих сыновей ты не получишь.

— Я так и знал! — взревел Суртур, и своды Зала зазвенели. — Едва я освобождаю тебя от железного ошейника, как ты тут же хватаешь меня за горло. — Он бросил топор под ноги Альрику. В лезвии отражался огонь костра — казалось, оружие горит изнутри. — Значит, сегодня ночью один из нас переселится в Вальхаллу. Подними топор! Или я зарежу тебя, как свинью.

Альрик подумал о «Пожирателе трупов», своем лучшем мече, — тот остался дома, прислоненный к его кровати: носить оружие в доме ярла считалось святотатством. Но даже с привычным клинком в руке ему сейчас вряд ли удалось бы победить Суртура…

Он потянулся за топором и поднял его левой рукой. Эта рука привыкла держать щит и бить им врагов, но никогда не упражнялась в работе с оружием.

И тут кто-то бросился на Суртура и повалил его на пол. Ярл закричал. В клубке, в котором сплелись тела двух мужчин, мелькала желтая накидка Ситрика Шелковой Бороды.

— Беги, Альрик! — крикнул Ситрик, и чья-то рука с кинжалом мелькнула между телами борющихся. Раздался грохот падающих скамеек, гости вскочили на ноги, чтобы защитить своего вождя.

Оценив ситуацию, Альрик задушил в себе порыв броситься на помощь Ситрику: шурин был фактически без нескольких секунд мертв. Но Катлу и мальчиков он еще может спасти! Не дожидаясь, пока гости справятся с Ситриком и примутся за него, Альрик бросился прочь из Зала. Зажав искалеченную руку под мышкой, он пробежал мимо жертвенного столба, и на какой-то миг ему привиделась привязанной к нему вся его семья.

Холодный ночной воздух быстро прояснил сознание. В окрестностях поселка стояла полная тишина. За некоторыми ставнями еще виднелся свет, из-под дверей тянуло запахом горелого рыбьего жира, но никто не встретился одинокому беглецу на пути к дому. Когда Альрик по кровавому следу праздника на снегу подбежал уже к самой двери, он выдохнул с облегчением: за ней все было тихо. Суртур не догадался послать сюда своих воинов заранее.

Здоровой рукой Альрик толкнул дверь. Катла сидела на краю кровати и поправляла поленья в очаге. Мальчики спали, зарывшись в солому в своих деревянных ящиках, служивших кроватками. Какое-то время Альрик жадно впитывал в себя все, на что переводил взгляд. Пытаясь отдышаться, он понимал, что пройдет немало времени, пока у его семьи снова появится крыша над головой.

— Что случилось? — Катла вскочила с места и склонилась над рукой мужа, ее рыжие волосы коснулись его кожи, но он крепко держал ладонь под мышкой, не давая осмотреть.

— Дети… — с трудом произнес Альрик. Только сейчас он заметил, что горло было словно сдавлено. — Нам нужно немедленно исчезнуть.

Катла не стала задавать никаких вопросов. Она тут же схватила на руки Ингвара — мальчик был маленьким и легким — и стояла с ним уже в дверях. Альрик бросил прощальный взгляд на свой меч у стены: сейчас он мог рассчитывать только на одну руку, в которой надо было нести Бьора-крепыша, — Катла с трудом поднимала сына, даже когда тот был еще младенцем.

В следующее мгновение семья уже бежала в направлении пристани.

Часть I. Лед из огня

Январь 828 г. от Р. Х.

Глава 1

Ruves Altus[3], Palatium[4] дожа

В воздухе над лагуной повисло морозное дыхание января. Но руки дожа дрожали не только от холода, когда он вцепился ими в тяжелую шерстяную штору на окне, сквозь щелочку выглядывая наружу — на двор, на море лиц. С улицы тянуло несвежим воздухом.

— Что же будет, если они меня не примут? — Словно ища поддержки, он оглянулся в зал и вытер свой блестящий вспотевший лоб.

— Ничего не будет, Джустиниано, — сказал широкоплечий человек с бородкой, похожей на полоску, нанесенную птичьим пером. Выражение крайней озабоченности искажало черты его лица. — Выйдите, наконец, к ним! — повысил он голос. — Покажите себя народу, чтобы он мог подтвердить свой выбор! То же самое делали все ваши предшественники.

Остальные шесть трибунов, находившиеся в большом зале, окружили обоих знатных особ и кивали в подтверждение этих слов.

Однако высокий дож не двигался с места. Дрожание его рук передавалось складкам шторы, тяжелая кожаная окантовка тряслась над мозаичным полом. Ропот толпы, доносившийся с улицы, становился все громче.

— Вы лжете, Бонус, — сказал дож и судорожно сглотнул. — Все мои предшественники, все до одного, мертвы. Их ослепили, казнили или просто убили. Потому что народ их не любил. Разве не так?

Тот, к кому обращался дож, фыркнул:

— Если эта правда облегчит для вас попытку выйти к своим подданным, пока еще не поздно, то пусть она восторжествует. И тогда с вами, Джустиниано, все будет по-иному.

Не выдержав дальнейшего пребывания на задворках зала, Мательда протиснулась между собравшихся трибунов к своему отцу, особенно остерегаясь прикоснуться к пахнущему душистой водой Бонусу. Она всеми силами старалась сдержаться, чтобы не заключить отца в объятья и утешить: это немедленно разрушило бы авторитет дожа среди дворян и подавило его уверенность в себе.

— Твои предшественники были слабыми людьми, — умоляющим голосом обратилась Мательда к дожу. — Они думали лишь об одном — как обогатиться. Но ведь ты — Джустиниано Партечипацио! Ты сделаешь Риво Альто центром городов, расположенных вокруг лагуны, и покончишь со спором между франками и византийцами за нашу землю. Ты сможешь удовлетворить их запросы, и мы все станем свободными, и наши корабли будут привозить богатства из дальних стран в нашу лагуну. Выйди из дворца и скажи это своим подданным. И они полюбят тебя. Так же, как люблю тебя я.

Отец выпрямился.

— Из тебя, Мательда, вышел бы намного лучший дож, чем я. Намного лучший, — вздохнул Джустиниано. — Хорошо, я попытаюсь.

Одним движением он отодвинул штору и вышел на узкий балкон.

Толпа стихла. Взгляды сотен пар глаз устремились на дожа, рассматривая остроконечный соrno[5] на его голове, закутанную в желтый шелк худощавую фигуру и синюю ленту с цветочным орнаментом, перекинутую через левое плечо.

А в эти глаза сверху вниз всматривался дож, не будучи уверенным наверняка, что верноподданные не станут его палачами.

— Руки! — прошептала Мательда из-за шторы.

Джустиниано поднял руки с открытыми ладонями — исконный жест полной покорности.

— Обратись к ним, — продолжала подсказывать Мательда. — Вспомни, что я только что тебе говорила.

Она хотела повторить эти слова, но не успела: кто-то схватил ее за рукав и оттащил прочь от балкона. Это был Бонус из Маламокко, он возымел наглость прикоснуться к ней! Мательда вскрикнула и пнула его ногой. Он отпустил ее.

— Тихо, девчонка! — напустился на нее Бонус. На его черной накидке блестели серебристые узоры вышивки — цвета семьи Маламокко. — Как ты думаешь, что будет с твоим отцом, если чернь узнает, что государственные дела нашептывает дожу на ухо его собственная дочь?

— Если бы вы знали, что я думаю, трибун, вы лишились бы сна! — Мательда тщетно пыталась обойти Бонуса.

И тут ее отец начал свое обращение к толпе:

— Люди Риво Альто! — воскликнул он, и его голос задрожал. Мательда закрыла глаза, повторяя про себя слова, которые должны были последовать за этим: «Этот город станет центром островов лагуны. Византийцам, франкам и лангобардам недолго осталось повелевать вами…» Но на балконе было тихо. Что делал там ее отец?

Да, он всегда был робким человеком, но ведь он давно знал, что его ожидает этот момент — когда будет необходимо показаться перед народом. Много раз уже это традиционное для Венеции противостояние превращалось в вопрос жизни и смерти. Существовало правило: если народ хранил молчание, это означало, что он отклоняет своего дожа. Если же он ликовал, то новый глава города считался признанным. Триумф или поражение — это зависело от голосов солеваров, рыбаков, бондарей, каменотесов, золотых дел мастеров, ремесленников, изготовлявших колеса и телеги…

Когда с балкона, наконец, раздался голос Джустиниано, от его слов Мательда буквально оледенела.

— Что я могу сделать для вас, мои верноподданные? — спросил дож у людей, собравшихся во дворе. — Что бы это ни было, я позабочусь о том, чтобы вы это получили. Потому что я ваш новый дож, и вы должны любить меня.

В зале стихли все разговоры. Бонус из Маламокко смотрел на Мательду широко открытыми глазами. Двое из трибунов ринулись было к балконной двери, но тут же остановились, осознав, что для какого-либо вмешательства уже слишком поздно. Внизу, во дворе, сначала поднялся ропот, но затем предложение Джустиниано развязало толпе языки:

— Освободи нас от налогов! — выкрикнул кто-то.

— Вызволи Томазо из тюрьмы! — потребовал другой.

Еще кто-то попросил себе должность мастера-солевара. Множество людей настаивало: немедленно сюда эфиопских рабынь и голову императора Византии! Особенного успеха в народе удостоилась идея одного шутника, чтобы каналы раз в месяц наполнялись вином. Многие под балконом уже покатывались со смеху.

Джустиниано, оглянувшись в поисках помощи, искал взглядом свою дочь.

Отец всегда напоминал ей птицу, гордую хищную птицу, владыку воздушных просторов. А сейчас он так съежился, что превратился в ее глазах в воробышка с парализованными крыльями.

— Пропустите меня вперед! — Мательда сжала кулаки. — Пока они не утопили моего отца в лагуне.

Но Бонус уже ни на что не реагировал. Словно окаменев, он смотрел в сторону балкона — туда, где зарождалась очередная катастрофа венецианской политики.

Мательда уже не стала прятаться за шторой, она вышла на балкон и встала рядом с отцом. Из толпы раздался свист. Чей-то огрубевший от алкоголя голос высказал мнение, что новый дож, видимо, хочет подарить народу свою дочь.

— Что ты здесь делаешь? — не поворачиваясь к ней и стараясь не шевелить губами, спросил Джустиниано. — Неужели тебя покинул дух всех святых?

И тут лицо Мательды просветлело — святых! С элегантностью девушки, которая могла родиться только в лагуне, она помахала рукой толпе и послала ей воздушный поцелуй. Затем, подавшись так далеко вперед, как только могла, опираясь грудью на перила, стала всячески приветствовать жителей своего родного города, что-то обещать, выкрикивать, выкрикивать…

— Перевезти сюда святого? Да вы с ума сошли! — Голос Бонуса достиг такой высокой ноты, что он кричал, как птица. — Уж легче доставить нубийских рабынь и заполнить каналы вином! — Его лицо побагровело, на лбу запульсировала жилка.

Подгоняемое страхом катастрофы собрание поспешно перешло в зал Большого совета, где стены были украшены флагами городов лагуны, а раскладные стулья из орехового дерева и конской кожи, казалось, только и ждали, чтобы угодить седалищам благородных дворян.

Однако волнение снова и снова подрывало трибунов с мест, заставляя нервно метаться по залу. Один лишь дож, словно окаменев, оставался на своем месте. Он сидел, подперев голову рукой.

Мательда стояла позади отца, положив руки на его плечи.

— Вы ошибаетесь, Бонус, — спокойным голосом произнесла она. — Я обещала венетам не какого-то там святого, а совершенно особенного.

— Святой Марк, — простонал трибун Фалери, глава одной из трех самых могущественных семей городов лагуны. — Почему, ради всех святых, это должен быть именно святой Марк?

— Потому что он спасет жизнь моему отцу, — так же спокойно объяснила Мательда.

Дож коснулся руки дочери, и она замолчала.

— Как я уже всем вам говорил, — тяжело поднялся на ноги Джустиниано, — я не готов к тому, чтобы исполнять обязанности дожа. Для этого нужны такие государственные мужи, какими были римляне. А я — всего лишь венет. Лучше всего будет, если я отправлюсь в изгнание. По крайней мере, останусь в живых. Еще на какое-то время.

Некоторые из трибунов слушали его, потупив глаза. Бонус смотрел в окно.

Затянувшуюся паузу прервал Фалери:

— Это невозможно. Каждый из присутствующих здесь знает это.

— Ваш отец был дожем, теперь вы должны быть дожем, — поддержал Фалери Марчелло из династии Оро. — Только в том случае, если им будете вы, второй по очереди дож в роду, титул дожа наконец-то сможет стать наследственным.

— А следующим дожем потом станет один из ваших сыновей, — отмахнулся Джустиниано. — Тот, кто женится на моей дочери, а значит, и на титуле. И тем самым передаст его по наследству своей семье. Этому не будет конца…

В зале воцарилось тяжелое молчание. Со двора все еще доносились крики людей.

— Все-таки должен быть иной путь, — стоял на своем Бонус. — Другой святой, мощи которого мы действительно можем доставить сюда…

— Нет, Бонус, — покачал головой Фалери. — Вы ведь слышали, что кричал народ. Люди были в восторге от известия о том, что наши острова станут последним местом упокоения святого Марка. Вы же не хотите теперь выйти к ним и сказать, мол, вы, конечно, получите святого — мы же обещали! — но немножко не такого, а другого? Мы вот сначала прикинем и разузнаем, на какого мученика сейчас скидка в цене.

— Это будет либо святой Марк, либо никто! — подключился теперь еще и Северо — старший в семье Градениго. Он вытащил из-за пояса украшенный драгоценными камнями кинжал и положил его на пол в центре зала — металл зазвенел. — Кто придерживается другого мнения, пусть подарит Джустиниано быструю смерть. Других вариантов у нас не остается.

Бонус толкнул дверь с такой силой, что затрещали створки, ударившись о стену. В комнате за столом сидел его брат-близнец, держа в руке черное перо. Пахло влажными чернилами. Бонус постоянно восхищался тем, насколько Рустико был похож на него. Осознание того, что ты фактически занимаешь два места в мире, несколько успокаивало его.

— Ну что, как все прошло? — спросил Рустико. — Судя по тебе, не так хорошо, как мы надеялись, да? — Он просушил перо от чернил песком, бросил его в отверстие посреди стола и облокотился на спинку кресла.

Бонус широкими шагами прошел по помещению мимо настенных ковров, украшенных разноцветными химерами с остроконечными языками. Обычно он восхищался роскошью, которой имел обыкновение окружать себя его брат. Сегодня же не бросил на ковры ни единого взгляда.

— Партечипацио признали дожем. Толпа ликовала, — устало объявил он.

— Что ж… — Рустико надул губы. — Но это не объясняет твоего возмущения.

Бонус потряс головой, как будто выбрасывая из сознания все происшедшее, а оно еще стояло у него перед глазами.

— Чуть было не сорвалось, — выдохнул он. — Этот дож — самый неподходящий для такой задачи человек, которого только можно было найти. Но он нам пригодится еще не раз. — Опершись обеими руками о стол, Бонус наклонился к брату. — Представь, его спасла собственная дочь.

Губы Рустико растянулись в кривой ухмылке:

— Та самая, на которой ты подумываешь жениться? Чем же она тебя так взбудоражила — неужели вызвала дьявола?

— Дьявола? О, если бы дьявола! Она пообещала народу мощи святого Марка! — Он ударил по поверхности стола ладонью. Чернильница Рустико опрокинулась, по рукописи растеклась черная лужа.

Наморщив лоб, Рустико безучастно наблюдал, как погибает его работа.

— Святой Марк, говоришь? Это разумно. У нее светлая голова. Но радости тебе она не принесет, хороший мой.

Бонус всем своим весом рухнул на деревянную скамью. Мебель со скрипом запротестовала, на что венет ответил трехэтажным ругательством, в котором особо выделялись лучшие места папы римского.

— Я не понимаю твоего волнения, — сказал Рустико и начал платком промокать маленькое чернильное море. — Партечипацио является дожем. Но мы же сами этого хотели. Теперь ты заставишь красавицу Мательду выйти за тебя замуж. Или… — Он оторвал глаза от своего занятия. — Или она уже ответила тебе отказом?

Бонус заставил себя проглотить ответ. Какое дело брату до того, насколько успешными были его ухаживания за Мательдой?! Пусть бы сам попробовал волочиться за ней.

— Ты, — наконец обвел он взглядом ковры, — ты ничего не понимаешь, брат мой. Вообще ничего.

Такое, чтобы он называл Рустико братом, случалось крайне редко. Сейчас не время для шуток — так следовало понимать этот жест.

Рустико поднялся, протиснулся между столом и стулом и сел рядом с Бонусом на скамейку. Доска прогнулась почти до пола и затрещала.

— Тогда объясни мне все, брат, — тихо, почти шепотом попросил Рустико.

— Как мы достанем эти мощи? — Бонус тяжело вздохнул и покачал головой. — Святой Марк! Как будто до нас было мало попыток заполучить его! Это невозможно, — резюмировал он, словно это математическая аксиома.

— Пожалуйста! — настаивал Рустико. — Давай по очереди.

— Для начала, — Бонус левой рукой отогнул один палец на правой руке, — реликвии святого Марка находятся в Александрии, в Египте. Эта страна уже не является частью Византии. Как ты знаешь, она захвачена сарацинами.

Рустико кивнул.

— Во-вторых, — еще один палец выпрямился на правом кулаке Бонуса, — то, что осталось от христианской общины в Александрии, принадлежит православной церкви. Копты вряд ли ни с того ни с сего подарят нам своего самого важного святого.

— Я на это и не рассчитывал. Его придется похитить.

— О, нет ничего проще! — Бонус отгибал палец за пальцем. — Незаметно зайти под парусами в порт Александрии. Прогуляться в церковь и, прихватив с собой труп, вернуться назад на корабль. Затем оторваться от преследователей, удрав на толстобрюхом корабле-дромоне[6]. Смотри, у меня пальцев не хватает!

— И, видимо, головы тоже.

— Что-что? — Бонус подумал, что ослышался, но, зная брата, уже понимал, что тот скажет в следующий момент.

— А то, что ты сам решишь эту задачу, хороший мой. — Рустико покровительственно положил руку на затылок брата.

— Я? Но я ведь только трибун, а такое дело — задача для… для…

— Для человека, который станет дожем, — продолжил за него брат. — Подумай! Джустиниано должен доставить народу святого Марка. Иначе народ его свергнет — в своей оригинальной, но ставшей уже традицией манере.

Бонус скривил улыбку.

— Каждый из трибунов, — разъяснял Рустико, — хотел бы жениться на Мательде, не так ли? Либо женить на ней своего сына. Но чье предложение она вынуждена будет принять? Предложение того, кто спасет ее отца, форму правления дожей и, таким образом, весь наш жизненный уклад. — Он сделал значительную паузу и хлопнул брата по плечу. — Тебя!

— Тьфу ты! — Бонусу пришлось взять себя в руки, чтобы не плюнуть на ковер. — Да ты просто не имел возможности познакомиться с ней поближе, с этой змеей. Признаю, — кивнул он, — Мательда красавица. Но что мне с того, если арабы отрежут мне яйца и посадят на кол?

Рука Рустико с силой сжала плечо брата.

— Я никогда, слышишь, никогда не потребовал бы, чтобы ты сам отправился в пещеру арабского льва. Найди кого-нибудь, кто выполнит эту задачу за тебя, — понизил он голос. — Когда реликвия попадет сюда, все, слышишь, все будут любить тебя. Или вынуждены будут любить тебя.

Хлопья снега, словно пух, опускались в сумерках на землю. На замерзшей воде большого канала уже лежал снег, испещренный следами сапог. Посредине мастера`-солевары проделали фарватер, по которому последние рыбаки этого дня, неторопливо отталкиваясь шестами, направляли свои лодки домой.

«Все в этом городе такое медленное, — подумал Бонус, — даже корабли». Завернувшись в шубу из соболей, он стоял под арочными воротами портового склада, стараясь не попадать под освещение небольшого фонаря на улице. Никто не должен был видеть, как он плетет свою паутину.

— Извините, синьор. — Начальник порта Пьетро изучал расписанный мелом кусок дерева, на котором надсечек было больше, чем морщин на его лице. Это был список кораблей Риво Альто. — Самыми быстрыми кораблями, которые я внес в список за последние несколько месяцев, были те, чья команда очень торопилась выйти на берег.

Его изможденная фигура согнулась, словно в ожидании удара.

«Шутник! — пробормотал себе под нос Бонус. — Может, мне немного согреться, отделав этого простака кулаками…»

— Тогда придумай что-нибудь. — Он откашлялся. — Я важный человек в этом городе. «И следующий дож», — добавил он про себя. — Если ты сделаешь для меня одно дельце, то можешь стать управделами моей флотилии.

Глаза начальника порта расширились.

— А я ведь знаю вас! Вы Бонус из Маламокко.

Трибун невольно отшатнулся назад, в тень. Коль уж начальник порта узнал его, значит, он может рассказать об этой встрече и другим людям. А слухи, и это знал каждый ребенок в лагуне, растекались в Риво Альто быстрее воды в каналах.

— Я с удовольствием хотел бы помочь вам, синьор, — с жаром заговорил начальник порта, — но чем?

— Тем… — Бонус вздохнул и выдержал паузу. — Тем, что ты, к примеру, разыщешь быстрый корабль в сухом и теплом доке, пробудишь команду от зимней спячки и надаешь им пинков под их теплые задницы.

Начальник порта удивленно уставился на него. В его взгляде не было ничего, кроме пустоты. Этот парень, казалось, вмиг замерз — весь, вместе с разумом. Бонус вытащил две монеты из своего кошелька и бросил их на землю. И, прежде чем они прекратили свой металлический звон, наступил на них ногой. Собеседник впился взглядом в сапоги Бонуса и хриплым голосом произнес:

— Может быть, в Равенне…

Теперь наступила очередь Бонуса удивленно таращиться на собеседника. Ему и в голову не могла прийти мысль искать помощи в ненавистном ему городе на юге страны.

— Равенна, говоришь? А что там может быть такого, чего нет у нас?

— Я кое-что слышал о чужом корабле. Он возит туда лед.

— Лед, — словно эхо, повторил Бонус. — Но ведь везде полно льда. Ты знаешь, что это означает, — носить сов в Афины[7]?

— А, так вам быстрый корабль нужен для этого? — наивно поинтересовался начальник порта и потер свои покрасневшие от мороза уши.

Бонус поморщился.

— Так что же такого в Равенне? — повторил он свой вопрос.

— Там есть благородные господа, так они без ума от каждой новой сладости из Аравии.

Бонус слышал об этом.

— Ты имеешь в виду саххарум? Поговаривают, что они делают сладкие блюда из него, а? Из дерьма сарацинов. Тьфу, черт!

— Вы правы, трибун Бонус. Но люди говорят еще, что для этой сладенькой вещицы нужно иметь лед в большом количестве. Лед, который можно есть, а не эту замерзшую мочу. — Он указал рукой на каналы.

— И зачем для этой цели быстрый корабль? — размышлял вслух Бонус, пока начальник порта пытался оторвать взгляд от ноги трибуна, под которой таилось такое богатство. — Лед вроде бы доставляют из Сицилии, с Этны…

И тут Бонуса осенило: корабль, который доставляет лед до Равенны так быстро, что тот не успевает растаять, — да он летать должен!

— Ты знаешь, когда этот корабль снова будет в Равенне? — уже заинтересованно посмотрел он на чиновника, предоставившего такие нужные сведения.

Над головой начальника порта ветер со скрежетом раскачивал фонарь.

— Нет, синьор. Никто этого не знает. Он появляется внезапно, как туман. И так же быстро снова исчезает. У него голова дракона, а вместо паруса — крылья, а еще…

Бонус не стал слушать дальше эти сказки. Он быстро убрал ногу с монет, тем самым заставив начальника порта замолчать.

— Да будет так! — пробормотал Бонус, и, когда этот слабый перед блеском чеканного металла, наивный и нелепый человечек потянулся вниз за своей оплатой, вытащил из-за пояса кинжал, прицелился и вонзил ему клинок в затылок.

В темной воде канала плавал труп. За ним плыла какая-то доска. А от стен домов ночного города отбивали свое стаккато быстро удаляющиеся шаги.

Глава 2

Сицилия, вершина Этны

Этот кусок скалы двигался сам по себе. Он медленно полз по снегу. Так медленно, что его движение было бы невозможно заметить человеческим глазом, если бы он не оставлял за собой явно видимый след, продавливая его в снегу своей массой.

Альрик поднял руку, и шедшие за ним остановились.

— Почему ты встал? — спросил идущий рядом с отцом Ингвар и убрал с носа маленькую сосульку.

Альрик молча рассматривал склоны вулкана. Вершина Этны была окутана снегом. Из щелей среди камней выбивался пар — черный пар, с тревогой уточнил про себя Альрик.

— Если мы сейчас же не продолжим путь, то нам придется вкалывать до самой ночи, целовать мне тролля! — вспылил Ингвар.

— Только смотри, на этот раз начни с правильного конца, — усмехнулся Бьор.

Старший из сыновей Альрика стащил с головы капюшон. Ветер играл его длинными светлыми волосами, набрасывая их ему на глаза. Одной рукой крепкий норманн тащил за собой двое саней с прочными деревянными ящиками, такими большими, что даже сам мог бы улечься в них. Пока что ящики были пусты.

Альрик внимательно осмотрел ущелья и стены скал. Он знал все эти признаки, не в первый раз он отнимал у вулкана лед.

— Вон тот камень — он словно катится вверх. — Он указал на необычное явление.

— Может быть, это какое-нибудь животное? — вставил Бьор.

Ингвар фыркнул:

— Я убью его топором, и тогда мы точно узнаем, кто это.

— Нет. Это гора. Просто она трясется, — продолжил Альрик. — Мы можем это уловить глазами, только не можем почувствовать. Пока что. — Он стащил рукавицу с трехпалого правого запястья, опустился на колени в снег и с усилием прижал к нему ладонь. Быстро, пока ладонь от холода не утратила чувствительность, он постарался прислушаться к ощущениям. Легкая дрожь. И звук, похожий на рычание собаки.

— Вулкан просыпается. У нас осталось мало времени. — Он встал и отряхнул снег с руки.

Немного погодя все трое добрались до небольшого кратера на склоне горы. Сквозь мелкий щебень просачивался и поднимался пар. Охлаждаясь на воздухе сицилийской зимы, он снова опускался на камни. Так на горе´ нарастал слой льда.

— Вот здесь он хорош, — заметил Бьор и, не теряя времени, опрокинул одни сани. Несколько ломов со звоном скатились в снег. Ингвар раздал инструменты.

— Эх, — выдохнул Бьор, — надо было взять с собой нубийца и сарацина. — Облака пара вылетали у него изо рта.

— Чтобы их убило раскаленными камнями и они сгорели? — отозвался Ингвар.

— Тогда наконец на корабле наступил бы покой.

— И с кем бы ты по вечерам молча стоял на палубе, как ты это любишь? Смотреть в пустоту и громко портить воздух. — Альрик уперся острием лома в лед, проверил направление и удовлетворенно кивнул. Свободной рукой он отстегнул молоток от своего пояса и ударил по лому. Лед застонал.

Когда солнце нарисовало длинные тени на снегу, Альрик уже весь взмок от пота, а сыновья не проявляли никаких признаков усталости. В ящиках на санках лежали две огромные глыбы льда.

Бьор похлопал по ним и улыбнулся:

— Сразу два! Да за эти деньги мы, пожалуй, сможем купить пару новых весел для нашего «Висундура». А для наших собственных весел — пару девок, — добавил он мечтательно.

— Пока еще лед не в Равенне. — Альрик очистил ломы, закрепил их на санках и наконец стащил с запястий рукавицы. Руки распухли от сильного холода и болели. Увеличившись, как казалось, вдвое, они отливали пугающе-пунцовым цветом. С одного из пальцев сошел ноготь. Альрик выдернул его зубами и выплюнул в снег. — И с горы мы пока еще не спустились. — Он поискал взглядом блуждающий кусок скалы. — Смотрите!

Камень все еще «катился вверх». Однако сейчас его движение уже можно было разглядеть вполне отчетливо. Даже с такого расстояния.

В следующее мгновение Альрик уже лежал лицом вниз. Поднявшись на локте, он выплюнул снег и вытащил свои длинные седые волосы изо рта. Из внезапно обрушившейся на них горы снега появились лица Бьора и Ингвара, с их голов сыпался снег.

Первым на ноги поднялся Ингвар.

— Клянусь всеми великанами штормов и града, что это было? — воскликнул он.

Альрик тоже поднялся и стоял в тревожном ожидании следующего сотрясения горы. Однако ничего не случилось.

— Быстро садитесь на сани, мы немедленно исчезаем! — скомандовал он.

— На сани? Что ты придумал? — в один голос спросили ничего не понимающие сыновья.

И тут послышался резкий звук рвущегося полотна, затем раздался грохот где-то под ногами, в самой утробе вулкана, и наконец — взрыв! Что-то со свистом пролетело по воздуху и упало в снег на расстоянии в два человеческих роста от Альрика и сыновей.

— Собираетесь прогуляться пешком под камнепадом из вулкана? — Альрику пришлось кричать, потому что шум не прекращался.

Снова послышался какой-то свист.

— Но ледяные блоки! Мы их потеряем. — Бьор втянул голову в плечи.

— Лед слишком тяжелый, — запротестовал Ингвар. — Мы не сможем управлять санями.

Камень величиной с кулак упал рядом с ним, и взметнувшийся снег осыпал его худощавую фигуру. Ингвар отпрыгнул назад.

— Дорога ведет вниз. Нам достаточно этого направления. — Альрик схватил парней за капюшоны и потащил к саням. — Вперед!

Они подчинились не его силе, а его воле.

«Я все еще ваш командир, — сказал Альрик сам себе. — И ваш отец». Это осознание своей ответственности придавало ему сил и уверенности всегда, в самой опасной ситуации.

Пока Бьор вытаскивал тормозные палки, а Ингвар проверял крепление ледяных глыб, Альрик внимательно рассматривал склон у себя под ногами. На вершине Этны не было видно гребней и ущелий. На протяжении столетий вулкан выбрасывал свою лаву и заполнял неровности горячим камнем. Они вполне могут попытаться съехать вниз, до границы деревьев, не перевернувшись и не получив по голове камнем. А с неба все чаще и чаще падали уже даже не камни, а целые куски скалы.

Вдруг их накрыло пронесшимся мимо черным облаком гари — Альрик едва не задохнулся. Он судорожно закашлялся. А когда дым рассеялся, перед ними открылся свободный вид вниз, до самого моря. Вон там их корабль — маленький, как снежинка, «Висундур», их драккар[8]. Но сейчас там было что-то еще. Альрик прищурил глаза под седыми кустистыми бровями. К берегу, пока еще на глубокой воде, шло несколько кораблей. Он не смог рассмотреть цвета их парусов, но, кажется, это были дромоны.

— Там, внизу, нас ждут гости, — крикнул он и нагнулся, чтобы поднять на сани последние тормозные палки. Град мелких камней посыпался с неба на его плечи. — Давайте не испытывать их терпение!

Когда сани поддались силе тяжести, трое норманнов запрыгнули на полозья.

Бонус прислушивался к отдаленным взрывам. Впереди, словно флаги, развевались черные клубы дыма, поднимавшиеся вверх со склона Этны. Отсюда, с побережья, была видна только часть вулкана, и потока лавы он не заметил, а все-таки лучше бы им поскорее убраться отсюда. Страшные легенды, повествующие об этой горе, дошли и до Риво Альто. Проверять их достоверность в планы Бонуса не входило.

Помимо этой очевидной опасности, была и другая: Сицилия находилась в руках арабов. Если хозяева острова заметят чужой корабль, они устроят такое, что тоже будет очень похоже на извержение вулкана.

Под сапогами скрипел песок. Трибун с отвращением скривил лицо: это трение песчинок он терпеть не мог, оно причиняло ему почти физическую боль. Поэтому он старался двигаться как можно меньше, лишь со стороны наблюдая, как его люди захватывают диковинный корабль.

Тот раскачивался на волнах всего лишь на расстоянии 5 человеческих ростов от берега. Никогда раньше Бонус не видел ничего подобного, что бы плавало в море. У этого корабля не было глубокой осадки, борта возвышались над уровнем воды лишь на несколько футов. При сильном волнении он должен был бы набрать воды и пойти ко дну. Тем не менее это суденышко плавало в открытом море. Причем так быстро, что успевало доставить лед с Этны в Равенну, на побережье Адриатики, прежде чем тот растекался в лужу.

К нему поспешным шагом приближался Гисульф, капитан самого большого дромона Маламокко.

Сапоги Гисульфа так перемалывали песок, что Бонус заскрипел зубами, но все-таки взял себя в руки и попытался сделать вид, что все в порядке.

— Кажется, что за этим не скрывается ни особое искусство, ни даже волшебство, господин, — сказал Гисульф. Он почесал свои щетинистые волосы и скривился. — Но что-то в этом корабле есть такое… такое, чего я никогда не встречал.

— Конечно есть, — процедил сквозь зубы Бонус. — Иначе зачем бы мне тащиться за ним до самой Сицилии и арестовывать его команду?

Он бросил взгляд на приблизительно двадцать фигур, стоявших в окружении его людей под прицелом направленных на них копий. Среди них был высокий человек экзотической наружности, затем карлик с длинной рыжей бородой, один темнокожий, араб и еще два лангобарда, которых можно было узнать по характерной одежде. Кроме этих, Бонусу показалось, что он слышит ругательства какого-то византийца, а еще один носил прическу на манер франкских дворян. Кто же собрал этот нелепый экипаж? Люди выглядели, как товар с корабля работорговцев.

Гисульф раздавил ногой краба в песке, и по спине Бонуса словно прокатилась волна ледяной воды.

— Твои люди смогут управиться с ним? — с трудом выдавил он.

— С кораблем-то? Похоже, он устроен довольно просто. Всего лишь простой парус да куча весел. Мы можем сейчас же выходить в море.

Бонус облегченно вздохнул: корабль, который летел, словно ветер, был в его руках. Ничего больше не препятствовало похищению мощей святого из Александрии. И ничто не стояло на его пути к званию дожа городов вокруг лагуны. Мательда была всего лишь прекрасным дополнением. Пожалуй, он будет делиться ею со своим братом.

— А что делать с командой? — ждал приказа Гисульф.

— Убейте их! — с удивлением выпалил Бонус. — Вас же больше.

— У нас нет лучников, господин. А в бою один на один чужаки могут ранить некоторых из наших людей. — Он помедлил и тихо добавил: — Но это ваше решение, господин.

Бонус застонал.

— Убей их как-нибудь, — махнул он рукой. — Парой человек больше или меньше в наших рядах — это не важно. Только обеспечь мне, чтобы никто не повредил корабль, — поставил трибун главную задачу.

Стараясь не вызывать отвратительный скрип под ногами, Бонус осторожно пошел по песку к морю и наконец зашел в воду.

Когда он добрался до своего трофея, волны уже били его в живот. С любопытством вытянув шею, Бонус заглянул через борт внутрь драккара. Все выглядело, как и сказал Гисульф: не было видно никакого секретного привода — только скамейки для гребцов, весла, несколько бочек с провиантом да пожитки команды. Мачта, сделанная из толстого высокого дерева, располагалась в центре. Рядом с ней лежал свернутый парус из шерстяной ткани. Все сводилось к очень простому принципу: когда поднимался подходящий ветер, работали мачта с парусом, в безветренную погоду — команда на веслах. Все понятно. Непонятно было одно: сам принцип был известен еще римлянам — так в чем же секрет этой конструкции?

Погруженный в свои мысли, Бонус провел рукой по фальшборту. На пестро разрисованном дереве нарос целый слой зеленых водорослей, который теперь приклеился к его рукам. Вдруг что-то ударило его по голове. Трибун закачался и схватился за весло, чтобы не упасть в воду.

— Убери руки от моего корабля, ты, медуза! — прогремел чей-то голос за спиной.

Ощупывая свою голову, Бонус развернулся в сторону крика. Три человека поспешно приближались к берегу. Впереди бежал высокий мужчина, чья седая борода удлиняла его худощавое лицо. Под кустистыми бровями блестели глаза цвета горной воды, текущей по камням. За ним следовал парень еще большего роста, его светлые волосы свисали до плеч. Короткая борода обрамляла полные губы. Третий был меньше ростом по сравнению со своими спутниками, его голову украшали черные волосы, заплетенные в короткие косы. Мужчина с косами? Кто были эти люди? Почему их лица черны от сажи? Бонус буквально пролаял приказ, и пятеро из его копьеносцев встали на пути троих чужаков.

Для того, что случилось потом, у Бонуса могло быть лишь одно объяснение: безумие. Безумие, должно быть, затмило разум этих людей. Не обращая ни малейшего внимания на копья, седобородый мужчина кинулся на венетских воинов. Другой же, с косичками, стал бросать камни в охрану, одной рукой прижимая груду булыжников к животу. Вероятно, он заранее набрал их.

Теперь Бонус понял, что попало ему в голову. Но его людям пришлось еще хуже. Они согнулись под градом камней величиной с кулак и не могли выпрямиться какое-то время, которого хватило, чтобы седовласый человек оттолкнул копья в сторону и проскочил между охраной. Забежав в воду, он схватил Бонуса за вышитую шелковую жилетку.

Вдруг трибун почувствовал, что потерял опору под ногами. Одним рывком его выдернули из морских волн, а в следующее мгновение голова уже оказалась под водой. У него перехватило дыхание. И тут его снова вытащили наверх.

Рот и глаза заливала морская вода. Перед затуманенным взором появилось лицо седовласого.

— Еще раз притронешься к «Висундуру», и рыбы будут откладывать икру в твоих глазницах. — Голос чужака был всего лишь шепотом, его греческий язык звучал странно, ломано, но слова были вполне понятны.

Чужак сказал что-то еще, но в ушах Бонуса шумела вода, а в голове бушевала ярость. Он ладонью ударил седобородого прямо в лицо и моментально снова очутился под водой. На этот раз противник прижал колено к его груди, и Бонус осознал, что ему уже не вырваться на поверхность. Напрасно он старался освободиться, с таким же успехом он мог пытаться сдвинуть в сторону Этну…

Его снова вытащили на поверхность. Наглотавшись воды, он зашелся кашлем. Крепкие руки все еще держали его за одежду.

«Где же люди Гисульфа?» — мелькнуло в голове.

— Чего ты хочешь? — прохрипел Бонус в надежде выиграть время, и соль в желудке вызвала сильную рвоту.

— Отпусти мою команду! — услышал он.

С бороды чужака стекала соленая вода, а глаза, казалось, метали искры.

Бонус повернул голову. А вот и они, Гисульф и его люди, согнувшиеся под градом камней, которые швыряла в венетов уже вся пленная команда.

Одни из его людей просто уклонялись. Те, у кого были щиты, подняли их над головами, словно обороняясь против великанов. Были и такие, что, несмотря на каменный град, бежали в направлении чужаков с мечами наголо. И что же? Эти нелепые противники, казавшиеся обреченными на гибель, просто убегали от нападавших, а на тех со всех сторон обрушивался град камней. В конце концов венеты, с лицами, покрытыми кровью и ссадинами, вынуждены были отступить.

Внутри у Бонуса все пылало от гнева. «В следующий раз, — поклялся он себе, — да, в следующий раз я возьму с собой лучников».

Нос драккара рассекал волны, и пена разлеталась в стороны от штевня. «Висундур» трещал. Альрик наслаждался морским ветром, развевавшим волосы, поскрипыванием досок под ногами, криками воронов в клетках и хриплым пением команды. Нигде на свете не было ничего столь бодрящего, чем рассекать волны на сильном корабле, — ни на севере, где мороз обвешивал ледяными сосульками рею, ни на востоке, ни на юге, где моря были теплыми.

Альрик обеими руками крепко держал румпель. Перед ним на скамейках сидела его команда и работала веслами. Две дюжины спин сгибались как одна, и вдвое больше рук обхватывали деревянные весла, а над их головами шерстяной парус только и ждал, чтобы наполниться ветром. Альрик собственноручно нанес на материал красные полосы и чаек, которые украшали парус словно арабески.

Оба ледяных блока лежали посредине судна, защищенные от солнца ящиками. Из-под них уже понемногу вытекала талая вода и смешивалась с морской, которая брызгала в лодку через борт. Пока что лужа из-под тающего льда была совсем небольшой, но скоро она увеличится, и команде придется постараться, чтобы вовремя доставить свою добычу в Равенну. Эта стычка на пляже стоила им времени. Грузный толстяк, пытавшийся украсть у них «Висундур», со связанными на животе руками сидел на корточках рядом с бочкой со свежей водой. Его дорогие одежды свисали с него, мокрые и помятые.

— Признаюсь, пара дней на веслах пошла бы тебе только на пользу, жирдяй, — крикнул ему Альрик. — Но я не потерплю крыс на своем корабле.

Не отпуская руля, Альрик вытащил из-за пояса кинжал, отобранный у пленного, и принялся внимательно его рассматривать. На клинке виднелись волны дамасской стали, на рукоятке блестели драгоценные камни. Альрик вцепился зубами в эту рукоятку — одна за другой из оправ стали выпадать драгоценности. Он выплевывал их себе в руку и складывал в свою кожаную жилетку. Очистив кинжал от всего, что чего-то стоило, он резко придвинул его к пленному клинком вперед.

Лицо того побледнело. Альрик с презрением посмотрел на трясущиеся губы мужчины, затем перерезал пеньковые веревки, которые, подобно умирающим змеям, упали вниз, и выбросил кинжал за борт.

— Как тебя зовут? — спросил Альрик, вытаскивая рубин из своих зубов.

— Бонус, — прозвучало в ответ. — Бонус из Маламокко.

— Зачем тебе мой корабль?

Бонус презрительно фыркнул:

— Я хотел не украсть его, а предложить тебе за него хорошую цену.

— Для этого тебе нужно было взять в плен мою команду? Понимаю, — иронично улыбнулся Альрик и бросил взгляд через плечо на запад. Там, над самым горизонтом, висело солнце, а три корабля-дромона уменьшились до размера едва различимых точек.

— Можешь идти, Бонус, ты свободен!

— Ты хочешь высадить меня где-нибудь здесь? — поинтересовался пленник. Он осмотрел горизонт. — Ты видишь где-нибудь побережье? — вернулся к нему привычный тон вельможи.

— Нет. Но до какого-нибудь определенно добраться можно. — Альрик разгладил свою бороду. — Я смотрю, не успел я подарить тебе жизнь, как ты возомнил себя капитаном этого корабля. Да с такой манией величия ты должен быть сыном бога.

— Чей я сын, ты скоро узнаешь! — воскликнул Бонус. — Я благородный дворянин из Риво Альто и скоро буду самым могущественным человеком на Адриатике. А ты всего лишь… — Какое-то время трибун пытался подыскать подходящие слова. — Ты — ледовый пират! И скоро отведаешь плетей.

— Сначала кое-кого попробуют акулы, не так ли? Бьор! Выбрось этого придворного лизоблюда за борт.

Высокий здоровяк, вышедший из рядов гребцов, ловко подскочил к Бонусу.

— Покормить рыб вот этим? — уточнил Бьор, ухватив Бонуса своими крепкими руками гребца за пах и за воротник. Поднеся барахтающегося трибуна к борту, он с заботой в голосе заметил: — Боюсь, как бы бедным рыбкам от него не стало плохо! — и выбросил комок, в который превратился досточтимый Бонус из Маламокко, за борт.

— Надеюсь, мы никогда больше его не увидим, — поморщился Бьор, брезгливо вытирая ладони о свои зашнурованные шерстяные штаны.

— Я тоже на это надеюсь, — согласился Альрик.

Он оглянулся назад, увидел танцующую на волнах голову, и что-то заставило его усомниться в сказанном — какое-то смутное предчувствие, что они еще встретятся.

Гисульф принес сухие полотенца и кружку вина. Бонус только ухватился за них, как тут же брезгливо отшвырнул то и другое за борт. Борт у дромона достаточно высок, так что полотенце повисло на нем и стало развеваться над палубой, а вино вылилось на палубную надстройку.

— Что это такое?! — злобно кричал Бонус. — Что это за тряпки и моча моряков?! Принеси мне настоящего вина и полотенце, которое заслуживает того, чтобы прикасаться к моему телу.

Опустив глаза, Гисульф тихо удалился. Бонус злобно топнул ногой, из его сапога донесся чвакающий звук. Морская вода все еще стекала с его одежды, жгла ему глаза и заливала уши. И все же его корабли оказались рядом с ним раньше, чем акулы. Хотя Гисульф и пытался успокоить его, заверяя, что в этом районе вообще не бывает хищных рыб, Бонус об этом даже слышать не хотел, ведь он лично только что чудом избежал смерти. Такое не забудешь. Как только он прибудет в Риво Альто, тут же всему городу расскажет о своей встрече с такой акулой — всем акулам акула! И таким образом, возможно, ему удастся хоть как-то обратить эту историю на пользу себе.

Гисульф принес новое полотенце. Оно было белым, словно китовая кость. Одному богу известно, где можно было раздобыть такую ткань. Бонус вырвал полотенце из рук капитана и вытер свои волосы. Морской ветер прошелся холодом по голове.

— А вот лучшего вина у нас на борту нет, — тихо признался Гисульф. — Простите, господин.

Бонус чванливо хрюкнул и протянул под столом ногу вперед, к Гисульфу, чтобы тот освободил ее от мокрого сапога. Хотя это была команда для рабов, капитан без возражений ее выполнил.

— Откуда, как ты думаешь, взялись эти люди? — стал размышлять Бонус, пока Гисульф выливал воду из первого сапога.

— Один был араб — наверное, из Сицилии. Остальные же… — Капитан пожал плечами.

— Я сам знаю, откуда берутся сарацины, франки и лангобарды, — перебил трибун. — Я спрашиваю тебя об этих высокорослых моряках, которым явно принадлежит корабль. Они появились с двумя огромными глыбами льда с извергающегося вулкана и безо всякого оружия победили наших людей. Это одна из тех историй, о которых слагают легенды и рассказывают потом у охотничьего костра. Только мы в этих байках будем выглядеть как дураки с мозгами улиток.

Гисульф натолкал соломы в сапоги Бонуса и поставил их на солнце.

— Ходят слухи о воинах с севера. — Он провел рукой по своим волосам. — Они якобы великаны. В реках империи франков их корабли появляются словно ниоткуда. А через несколько мгновений исчезают, оставляя деревни и монастыри по обоим берегам опустошенными. Видимо, они действительно возникают и скрываются невероятно быстро, не давая людям, на которых нападают, опомниться и организовать оборону.

— Ты думаешь, что один из этих кораблей заблудился и попал в Mare Nostrum[9]? — Бонус вдруг ощутил, как его злость растворяется по мере общения с Гисульфом. Судя по всему, этот капитан еще может ему пригодиться.

— Этого я не знаю, господин. О нападениях на наши побережья я ничего не слышал. Но я также никогда не видел такого корабля, как этот. С такой мелкой осадкой он может выплывать на любой берег практически до линии прибоя.

Бонус кивнул.

— А ты обратил внимание, как они отчаливали?

Гисульф наклонился к Бонусу и прошептал ему заговорщицким голосом:

— Им даже не пришлось разворачивать корабль. Его корма — полная копия носа. Достаточно гребцам развернуться на своих скамьях, и они тут же могут плыть в противоположном направлении.

В задумчивости Бонус приложил ладонь к подбородку.

— Ты, конечно, попытался догнать этот «Висундур»?

— Как я уже сказал, прежде чем мы сели в лодки, а потом пересели в дромоны, корабль уже исчез в открытом море.

Бонус окинул взглядом горизонт — судна нигде не было видно. Унижение, испытанное трибуном, было для него болезненнее некуда, но он также чувствовал, что находится на правильном пути к цели.

— Да, действительно, корабль словно испарился, — проговорил он. — Но мне кажется, я знаю, где он теперь появится. Капитан Гисульф, — скомандовал Бонус, — возьми-ка курс на Равенну. И пообещай гребцам по куску серебра, если мы будем там завтра к обеду.

Только после этого трибун начал спокойно сбрасывать с себя мокрую одежду.

Глава 3

Равенна, порт

Альрик подал знак, и второй ледяной блок с грохотом упал на пол склада. Бьор и Ингвар, тяжело дыша, сняли с плеч мокрые ремни и вытащили их из-под блока. Кожа звонко загудела.

Деревянные балки склада потрескивали от холода. Перед ледяными блоками стоял равеннец-складской в шубе из блестящего серого бобрового меха. Правда, шуба была местами побита молью и пахла таверной, а красные глаза мужчины выражали некоторую степень алкогольного отупения.

— Сейчас намного меньше льда, чем в прошлый раз, — покачал он головой.

— А если ты еще поторгуешься со мной, Лойденгизель, то ото льда вообще ничего не останется, — заметил Альрик.

Каждый раз одно и то же! Эти равеннцы воображали о себе, будто они хорошие коммерсанты, при этом переговоры с ними всегда сводились лишь к ругани и скряжничеству.

— Где вас носило так долго? Вон, люди ждут этой поставки с восхода солнца. — Лойденгизель показал большим пальцем себе за спину. Там перед двумя чанами стояли четверо бородатых мужиков в кожаных фартуках на животах. У деревянных ванн лежали наполненные полотняные мешки, из одного вытекала коричневая масса.

— Это та самая сладкая штука, о которой все говорят? — спросил Ингвар и, не обращая внимания на возражения Лойденгизеля, подошел к мешкам, взял в руки немного этой массы и положил ее себе в рот.

— Нас задержали, — возразил Альрик. — Но мои люди гребли так, словно за нами гнались великаны. Мы прибыли почти вовремя.

Где-то позади него уже плевался и ругался Ингвар.

— «Почти вовремя» меня не устраивает. — Купец нащупал кожаный кошелек, вытащил его из складок своей шубы и взвесил на ладони. Послышался звон монет. — Лед предназначен для князей. Смешанный с сахаром, он вечером должен стать вершиной пиршества на празднике смены года. А теперь мы вряд ли справимся с переработкой к назначенному часу. Мне и так пришлось нанять дополнительно двух поваров, чтобы компенсировать ваше опоздание. Это придется учесть. — Он потянул за маленькую тесемку, открывая кошелек, и высыпал монеты на ладонь с такой осторожностью, словно это были сырые яйца. Вернув три монеты назад в кошелек, он отдал Альрику пять и словно в насмешку добавил:

— Вот вам!

Как хотелось Альрику ударить по этой руке и набить льдом рот этого пугала! Но ему нужно было заплатить своей команде, да и торговля с Равенной была прибыльным делом. Так что в этой ситуации мог помочь только язык торговцев.

— Этого недостаточно, — запротестовал Альрик. — Если ты не будешь платить достойно, нам придется поискать других покупателей.

— Тогда и я воспользуюсь услугами кого-нибудь другого, кто будет доставлять лед в Равенну, — возразил Лойденгизель.

— Чушь! — процедил сквозь зубы Альрик. — Никто не сможет плыть по этому теплому морю так быстро, чтобы довезти лед с вулкана до рта дворян из Равенны. Никто, кроме «Висундура» и его команды.

— Эй! Тебе лучше послушаться нашего отца, — вмешался в разговор Бьор и сделал шаг в сторону купца. Тот испуганно отпрянул назад.

Альрик остановил Бьора рукой, ощутив ладонью, что его грудь была все еще холодной ото льда.

— Правильно, Бьор. Но, может быть, у нашего друга припасен еще какой-нибудь подарок для нас?

Лойденгизель смотрел на светловолосого великана выпученными от ужаса глазами, под его седой бородой судорожно дергалось адамово яблоко, но он все равно заверещал свое:

— Угрожайте, не угрожайте — больше пяти я вам не заплачу!

— Что ж, ладно, — решил не пугать до смерти своего покупателя Альрик. — Клянусь Варой, хранительницей уговоров, сделка осуществлена! По крайней мере, на этот раз. Но за это ты окажешь нам одно одолжение. В конце концов, мы ведь торговые компаньоны, верно?

— Для одолжений у меня нет времени. — Лойденгизель все еще старался скрыть последствия ночной алкогольной гулянки. — Вы же видите, лед тает.

Он нетерпеливо кивнул поварам. Те подошли и забрали глыбу льда. Путь ледяных блоков, начавшийся на склонах пробуждающегося вулкана, закончился в деревянных чанах.

— Тебе это будет стоить ровно столько времени, сколько требуется, чтобы щелкнуть языком, — сказал Альрик. — Мне нужно кое-что разузнать.

— Ну ладно, только ради успеха наших сделок, — согласился торговец. — Так о чем речь?

— Бонус из Маламокко, — произнес Альрик, — тебе знакомо это имя?

И, пока повара разбивали лед и перемешивали его со сладкой массой в чанах, купец из Равенны рассказал о странном городе, расположенном на побережье немного севернее, — о городе, который плавал на воде.

«Висундур» качался на волнах в порту Равенны, а над ним вьюжила снежная буря: дул холодный ветер со стороны Адриатики. Команда наполняла бочки свежей водой и загружала вяленую рыбу, некоторые накинули на плечи тяжелые шерстяные одеяла. Клетки с воронами тоже были прикрыты от ледяного ветра плотными накидками. Джамиль, маленький араб, продрог больше всех. Тем не менее он упорно отказывался от кружки с тыквенным элем, которую команда пустила по кругу.

Несмотря на мороз, никто из команды не захотел идти в таверну: все хорошо помнили, как совсем недавно чуть не потеряли «Висундур». Да и Альрик не давал забыть. Время от времени он бил кулаком по ладони так, что эти хлопки не отличались от ударов волн о молы порта.

— Как же так могло случиться, а? Корабль чуть не увели у вас из-под задниц!

— А что мы могли поделать? — попробовал возразить франк Килиан, упрямо выдвинув вперед свой квадратный подбородок. Из-под его капюшона выглядывали коричневые локоны. — Ты ведь сам запретил нам носить оружие.

— Я тоже не ношу никакого оружия, — раскинул руки Альрик. — Разве это помешало мне отбить наш корабль?

— Только благодаря нашей помощи, — задрал свой подбородок еще выше Килиан.

— Килиан прав, — поддержал его Ингвар. — Без оружия мы такие же беспомощные, как король Дании.

Команда рассмеялась. Только лицо Альрика омрачилось.

— Если хотите носить оружие, отправляйтесь на военный корабль, — отрезал он. — Мы торговцы, мирные купцы. Наше оружие — это наш корабль, и с ним мы более могущественны, чем любой вонючий франк.

Килиан, которого еще мальчиком похитили из империи франков и продали в рабство, стал кусать губы.

— Твои приказы меняются, как погода, Альрик, — нервно начал он, скрестив руки на груди. — Всего год назад мы были личными охранниками византийского императора. Мы загоняли болгарам холодную сталь в их задницы. Тогда нам это не вредило, верно? А сейчас ты вдруг начинаешь проповедовать мир.

— Определенно, христианский бог плюнул ему прямо в мозги, — заметил Ингвар и сопроводил свои слова здоровенным плевком.

— Хотя у вас вместо мозгов пчелиный воск, — покачал Альрик головой, — но вы точно знаете, почему мы отказались от стали. Наши мечи приносили нам только смерть. Сначала на этом корабле плавали норманны, и каждый из них держал в руке боевой топор, а некоторые — даже два. А теперь посмотрите — в живых остались только Штайн, Грид и Магнус!.. Я уважаю вас сегодня так же, — продолжал Альрик, — как уважал раньше моих земляков. Когда нам пришлось покинуть Константинополь, вы последовали за мной добровольно. Или я кого-то насильно заставил присоединиться ко мне и стать торговым моряком?

Некоторые едва заметно покачали головами. Уже через минуту и Килиан опустил свой гордый подбородок и уставился в пол.

— Каждый из вас — свободный человек. Можете идти, куда хотите. Но на корабле, кендтманном которого являюсь я, будут действовать мои правила.

Команда ответила молчанием. Даже Ингвар и Бьор не позволили себе открыть рот, хотя сыновья всегда были первыми, кто пытался оспорить мнение старого волка-вожака. Однажды, и Альрик знал это, они вытеснят его с позиции, но этот день еще не настал.

Команда стояла в тишине, погруженная в воспоминания, а снег сыпался на корабль, как время падает повсюду на мир, постепенно погребая под собой все, что было когда-то.

Альрик закашлялся. Только этого недостаточно, чтобы изгнать воспоминания из головы. Вот, он вроде бы здесь, на палубе своего прекрасного корабля, однако в мыслях — за тысячу миль отсюда. В Норвегии, северной стране, родине своих предков. Вот и тогда, в тот самый злополучный вечер, на землю сыпался снег и мороз пощипывал людей за ноги. «Наверное, — подумал Альрик, — норны[10] заранее знали, что случится в Снорхейме, поэтому задумали погрести его под снегом еще раньше».

«Да, — не отпускали его тяжелые мысли, — если бы я тогда вовремя распознал этот знак судьбы, я бы сразу забрал с собой Катлу и сыновей и бежал бы с ними куда угодно, хоть в самые мрачные леса».

Он поднял голову. Люди из его команды все еще стояли на палубе, глядя на своего кендтманна. У некоторых за это время на капюшонах выросли белые шапки снега.

Альрик подумал, достал из своей длинной темной накидки монеты, вырученные за лед, и бросил их на палубу.

— Здесь ваша оплата. Забирайте ее и исчезайте.

Монеты, засиявшие под лунным светом, оживленно запрыгали по дереву, будто ища, в каких щелях и под какими сиденьями для гребцов исчезнуть. Но никто не смотрел на них. Все взгляды были прикованы к кендтманну.

Альрик посмотрел на черное лицо нубийца Яа, корабельного плотника, который мог построить лодку даже из сосновых лучин. Рядом с ним сидел лесник Грид, которого все называли Скрежещущий Зубами. Дальше стоял Штайн, умевший читать руны[11], но его предсказания мало кто понимал из-за хриплого голоса. На руль облокотились Дариос и Эриос, братья из Византии. Еврейский стихоплет Абрахам из Трира, Химир Мечтатель и карлик Магнус — все они были такими же разными, как, например, собаки и коты. Но когда работали веслами, они сливались в единый организм.

— Ну что ж, — резко поднялся Альрик. Он опустил свои глаза вниз, скрывая радость от того, что никто даже не посмотрел в сторону монет, и разглядывая воду порта — как она серебрится между досками причала в лунном свете… — Ну что ж, — повторил кендтманн, — коль уж никто из вас не хочет исчезнуть, мы еще раз совершим плавание вместе. Только на сей раз это будет не лед и не вулкан. Может быть, — он поднял голову к звездам, — нас ожидает богатство, по сравнению с которым померкнут даже серебряные залы Асгарда[12].

— Надеюсь, нам для этого не придется путешествовать в сам Асгард, — пошутил Джамиль. В отчаянной попытке согреться араб держал масляную лампу прямо возле своего измученного насморком носа. — Мне и так слишком холодно.

— Нет, — сказал Альрик, — на этот раз нам вообще ничего не придется делать, только ждать. Если я не ошибся в нашем недавнем попутчике, этот Бонус вот-вот появится здесь и предложит нам сделку. И мы получим столько серебра, что никому из нас больше не придется орудовать ни мечом, ни веслом.

Наступило утро. Экипаж «Висундура», улегшись между скамейками для гребцов, еще спал. Несмотря на то, что моряки натянули парус над палубой, чтобы хоть как-то защититься ночью от снега и ветра в этой «палатке», иней блестел на их одеялах, одежде и волосах. Спать в лодке с ледяной водой под килем — такое не каждый выдержит.

И тем не менее никто не стал искать другого убежища. Все знали: «Висундуру» угрожает опасность — и не хотели, чтобы у них снова отняли корабль.

Один Альрик не спал. Он сидел на круглой крышке корабельного сундука и вырезал рыбацким ножом руны на куске бересты, наблюдая за тем, что происходит в порту.

Только что начали заходить первые рыбацкие лодки, чтобы разгрузить улов. Один равеннец нес на вытянутой руке каракатицу к камням на берегу. Несмотря на холод, он снял с себя и накидку, и тунику и, обнажив тело до пояса, начал бить каракатицу о камни, держа свою добычу за концы щупалец. Каждый раз при этом раздавался характерный шлепок. Это было весьма мучительное занятие — убивать каракатиц. Альрик знал, что этот ритмичный звук еще долго будет сопровождать его ожидание.

Солнце неохотно поднималось над зимним горизонтом, и люди так же лениво пробуждались от холодного сна. Когда Бьор и Ингвар начали варить на моле горячий суп из рыбьих голов, на юге появились паруса. По их черно-белой окраске Альрик узнал дромоны.

— Даже дерево растет быстрее, чем они ходят под парусом, — язвительно заметил выпрыгнувший из своей бочки карлик Магнус.

Бьор подал Альрику деревянную миску. От нее поднимался пар.

— Мы еще можем успеть исчезнуть отсюда, — как бы между прочим проронил Бьор. — Мы можем водить их за нос вдоль и поперек через моря, пока их корабли не распадутся сами собой.

В какой-то момент Альрик даже готов был согласиться с этим предложением: то, что он задумал, таило опасность. Но все же это могло принести им больше денег, чем целый год перевозки льда. А потом пусть каждый из его людей возвращается на свою родину. Да хоть пропадет пропадом — все равно, пусть идут, куда хотят.

— Мы остаемся, — объявил Альрик.

На берегу рыбак с той же силой и упорством бил каракатицу головой о камни.

Перед самой гаванью дромоны спустили паруса. Самый большой корабль выпустил за борта свои весла, словно ноги водяного паука, и стал постепенно приближаться к городу. Но вместо того чтобы отправиться к причалу, огромный корабль тяжеловесно встал поперек гавани, заблокировав выход из нее. Теперь уже, даже если бы Альрик и захотел убежать на своем «Висундуре», было поздно.

Бонус из Маламокко велел доставить себя на сушу в шлюпке и вскоре предстал перед Альриком, который все еще сидел на сундуке и вырезал руны.

— Именем Джустиниано Партечипацио, дожа Риво Альто, я конфискую этот корабль и объявляю вас, ледовых пиратов, пленными, — заявил Бонус. Его сопровождали некоторые из охранников. В их руках были все те же копья, которые уже однажды не помогли им в Сицилии.

Магнус оторвал взгляд от своей миски. По его рыжей бороде стекал суп.

— Видимо, акулам таки не понравился твой запах, — процедил он.

Альрик поднялся.

— Вам понадобилось слишком много времени, чтобы догнать нас, — сказал он с едва заметной улыбкой. — Последний раз я видел так медленно плывущий корабль, когда жирный византийский император спускался на нем вниз по обмелевшей реке.

— Ваши насмешки будут отражаться от стен тюрьмы, в которой вы будете гнить! — начал выходить из себя Бонус. — Передайте нам корабль, или мы захватим его силой.

— От корабля тебе не будет никакого толку. Знаешь, как он называется? «Висундур». Это означает — буйвол. Ты когда-нибудь ездил верхом на буйволе?

— Мне придется отдать приказ убить этого буйвола, если вы сейчас же не передадите нам корабль. — Бонус ударил ногой в борт, однако «Висундур» держался на воде, как скала, и даже отказался качаться.

— Если моему кораблю будет причинен хоть какой-то ущерб, я привяжу тебя под килем, — сказал Альрик совершенно спокойно. — Но это не понадобится. Верхом на буйволе могут скакать только настоящие мужчины. Сейчас мы посмотрим, удастся ли это тебе.

Альрик подал условный знак, и его моряки друг за другом вышли на причал и встали вокруг котла с супом. Некоторые перешептывались.

— Вот тебе наш корабль. — Хоть Альрик и старался, чтобы его голос звучал равнодушно, эти слова дались ему с трудом. — Но учти, я не буду тебя спасать, если буйвол воспротивится тебе. А он норовистый.

Бонус наморщил лоб:

— Ты думаешь, что можешь запугать меня? Ты на это надеешься? Ошибаешься! — Повелительным жестом он приказал экипажу дромона приблизиться.

Вскоре после этого подплыли моряки на лодках и забрались в «Висундур». Когда Альрик увидел чужаков на своем корабле, ему показалось, что рыбьи головы в его животе ожили. Ему пришлось собрать всю свою волю и чувства в кулак.

Кендтманн снова принялся нарезать руны, сидя на палубе своего корабля, — они уже отчетливо просматривались. Альрик окинул бересту внимательным взглядом, ощупал руны пальцами, сдул стружку, затем бросил резьбу на палубу и последовал за своей командой на берег.

Никогда ранее Бонус так не радовался ледяному ветру зимней Адриатики. Наконец-то он стал обладателем самого быстрого корабля на Mare Nostrum, а может быть, и во всем мире! И это оказалось так легко! Варвары без боя просто передали ему своего «буйвола». Но, конечно, так было лучше для них самих: еще раз забросать себя камнями Бонус не позволил бы.

Он втянул живот и потуже затянул ремень. Сегодня у него свадьба с «невестой» из досок, киля и весел, а вскорости — и заключение брака с невестой из плоти и крови.

От радости и предвкушения еще большего удовольствия Бонус потирал руки, хоть те и были в шерстяных рукавицах.

Когда он запрыгнул в драккар, то почувствовал, что корабль начал тихо раскачиваться. Гисульф последовал за ним.

— Кажется не особенно устойчивым, — заметил капитан и на всякий случай потопал ногой по днищу, когда его команда уже расселась по скамейкам гребцов.

— Ему незачем таранить торговые корабли, он должен лишь обгонять ветер, — крикнул ему возбужденный донельзя Бонус.

Когда Гисульф взялся за руль на корме, Бонус отодвинул его назад:

— Это я возьму в свои руки.

— Но этим кораблем наверняка не так-то просто управлять, господин. При слишком резком развороте он может легко зачерпнуть воду.

— Ты не доверяешь мне управление кораблем? — Бонус оттолкнул Гисульфа в сторону. В нем вспыхнула злоба, усиливаемая туго затянутым поясом. — Тогда будешь у меня простым гребцом. За весла!

Гисульф уступил и без особого рвения отправился исполнять приказ. Уже со скамейки гребца капитан обеспокоенно оглянулся на Бонуса.

Вот он — решающий момент! Он, Бонус из Маламокко, стал хозяином моря. Громким голосом он прокричал команду на свой дромон, чтобы тот освободил выход из гавани, а затем отдал приказ выбрать канаты. Один из моряков отвязал пеньковые канаты от причала и запрыгнул обратно на палубу. Снятый с привязи, «Висундур» немедленно стал игрушкой волн.

И снова Бонуса ждал сюрприз. Корабли таких размеров считались не особо прыткими, но этот экземпляр реагировал на волнение воды так, словно был маленькой весельной лодкой в открытом море. Ничего, он, Бонус, конечно же, сумеет навязать этому строптивцу свою волю!

Пока что на всякий случай он не будет поднимать парус. Тот был зашнурован и лежал посреди корабля — пусть там и лежит. Бонус вальяжно положил руку на румпель и отдал команду отчаливать.

Молы с двух сторон охватывали акваторию порта, словно щипцы. Уже в следующее мгновение «Висундур» стрелой пронесся между ними. Здесь, в открытом море, ветер усилился, от него из глаз Бонуса потекли слезы, которые тут же замерзли на его узких, обрамляющих рот усах и короткой бородке. Едва море обнаружило на себе корабль, как тут же начало теребить его за киль. Корпус судна накренился на правый борт. Для нормального корабля, такого как дромон, это было обычным делом при совершении маневров. Но борт драккара не превышал садовой ограды. Вода тут же захлестнула корабль. Когда Адриатика протянула свои ледяные пальцы к венетам, команда закричала.

От рывка румпель вылетел из руки Бонуса. Он поспешно поймал его, однако этот кусок дерева дико дернулся и посмел ударить трибуна в грудь! После некоторых усилий тот все-таки сумел взять румпель под контроль, только держал он его уже не одной рукой, как ложку за обедом, а схватил изо всех сил обеими руками, к тому же навалившись на него всем своим корпусом.

Палуба стала скользкой, и у Бонуса не было достаточной опоры, чтобы сопротивляться ударам руля. Днище корабля успело заполниться водой настолько, что ноги некоторых моряков уже скрылись под ней. Бортовая качка, с которой не мог справиться Бонус, быстро привела к тому, что внутри «Висундура» образовался целый пруд. Стало ясно: если Бонус сейчас же не выведет корабль на курс, то контроль над ним будет утрачен окончательно.

— Гисульф! — крикнул Бонус. Румпель снова дернулся и больно ударил его под мышку. — Гису-у-ульф, сюда!

Однако капитан, казалось, не слышал его. Он изо всей силы работал веслом, как ему было приказано, и неотрывно смотрел прямо перед собой.

Злоба Бонуса уже давно уступила место отчаянию: если корабль утонет, то с ним пойдет ко дну и все его будущее. Но пока волны будут бить со стороны его борта, корабль будет не устойчивее поставленного на острый конец яйца! И Бонус решил направить корабль носом против волн. Он изо всей силы налег на румпель, однако ничего не произошло. Только сейчас он заметил, что его команда работает веслами вразнобой: когда передние гребцы делали рывок, сидевшие на задних банках не поспевали за ними. Между левым и правым рядами гребцов тоже не было гармонии. «Ну конечно же!» — прикусил губу Бонус. Он ведь забыл отдать приказ отбивать ритм! Тогда его команда могла бы двигаться как единое целое. Казалось, еще не поздно все исправить. Он обвел взглядом палубу, присмотрелся к пространству между бочками и ящиками, но не заметил ничего похожего на доску или что-нибудь еще, с помощью чего можно было бы отбивать ритм. Значит, они ее где-то спрятали! Если бы он мог залезть под палубу и посмотреть там! Но румпель не позволял отойти ни на шаг, он не рискнул бы еще раз отпустить поводья буйвола.

— Все вместе! — крикнул он. Однако ветер буквально затолкнул эти слова ему обратно в глотку. Отдавать команды было невозможно.

И тут он увидел, как по правому борту к ним приближается торговый корабль. Он шел под парусом прямо по ветру, на полном ходу мчась вдоль побережья точно на беспомощный «Висундур».

— Они его утопят! — закричал Альрик.

До сих пор он, опустив руки, просто наблюдал за беспомощными маневрами венетов. Но когда появился торговый корабль, Альрик больше не мог стоять на месте. Не в силах сдерживать себя, он бросился в волны прибоя, почти не чувствуя ледяной воды, которая сковывала ноги, словно оковами. Он заходил все глубже и глубже, пока причал не закрыл ему вид на корабль.

Альрик приставил обе руки рупором ко рту и закричал:

— Снимите крепление якоря! Бросайте якорь! — И понял, что кричит эти слова на родном языке.

Он повторил их по-гречески — ему показалось, что они и правда достигли борта «Висундура». Разумеется, не могло быть и речи, чтобы венеты поняли его на таком расстоянии. Однако даже среди них могли оказаться смышленые моряки. Хотя, конечно, это плавание на драккаре заставляло думать об обратном…

От бессилия Альрик сжал кулаки и ударил ими по воде. И вдруг между фонтанами брызг он заметил, как «Висундур» начал терять скорость, постепенно замедляя ход. Однако двигался он еще слишком быстро.

Но якорь все-таки помог! Нос драккара медленно развернулся вправо, а его корпус скользнул вдоль корпуса торгового корабля, не коснувшись его. Столкновения удалось избежать. Однако это вызвало колебания такой силы, что они оказались слишком велики даже для такого гибкого судна, как «Висундур». Он накренился на борт, и камни, служившие балластом, выкатились из междудонного пространства.

Альрик мог только стоять и смотреть, как теперь уже четыре человека пытались удержать румпель. Ему даже показалось, что он услышал треск, с которым переломилось перо руля, — хотя это было невозможно, оно ведь находилось под водой. Неуправляемый корабль болтался на волнах. Беспомощная команда пыталась развернуть его и уйти обратно в порт с помощью весел, но эта затея тоже оказалась провальной.

В конце концов положение спас капитан одного из дромонов. Он взял драккар на буксир и потащил безвольный «Висундур» назад, в порт.

На берегу стонали и ругались люди Альрика. Некоторые не могли устоять на месте, бегая туда-сюда. Ингвар пнул ногой котел, и остатки горячего рыбьего супа с шипением полились в воду.

Альрик ходил по берегу, схватившись за голову. Из его обуви выливалась вода.

— Починить корабль без руля зимой, — проронил Бьор, — такое со мной было всего один раз. И этого раза с меня хватило.

— Как бы там ни было, но они не перевернулись, — поднял вверх указательный палец Грид Скрежещущий Зубами.

— Ничего, скоро мы получим наш «Висундур» обратно, да еще в таком состоянии, что он сможет плавать в открытом море. Даже быстрее, чем вы думаете, — успокаивал свою команду кендтманн. Он показал на венетов, которые как раз подходили к причалу на изрядно потрепанном «Висундуре». — А вот и те, кто восстановит все, как было. Еще и будут благодарны за это.

Бьор наморщил лоб и закинул свои длинные светлые волосы за плечи.

— Я достаточно хорошо знаю тебя, — сказал он отцу, — чтобы понимать, что ты никогда не говоришь чушь. И все же на этот раз твои слова очень похожи на нее.

Глава 4

Риво Альто, резиденция дожа

В кабинет дожа через сводчатые окна падал свет заходящего солнца. Огонь в камине трещал вовсю, но никакого огня не хватило бы, чтобы прогнать холод из обстановки в комнате.

— Вы забыли печать, Джустиниано. — Рустико из Маламокко склонился над сидящим за письменным столом дожем и указал пальцем на пергаментный свиток. — Вот здесь, рядом с вашей подписью.

Дож послушно приложил символ своей власти к горячему воску на документе. На его вопросительный взгляд Рустико из Маламокко ответил нежным покровительственным похлопыванием по плечу нового хозяина Риво Альто.

Мательда сидела за столом для рисования и чувствовала, как краска стыда заливает ее щеки. Что себе позволяет этот трибун, называя ее отца по имени? Может, он еще начнет учить его, как ребенка? Она с огромным удовольствием нацарапала бы свою собственную печать на лице этого хама.

Сжав губы, Мательда вернулась к своему рисунку, однако эскиз легкого парусного корабля никак не давался ей. Она продолжала напряженно прислушиваться к разговору мужчин в другом конце помещения.

— Смотрите, трибун, — сказал дож и взял со стола конверт, — письмо из Византии, от казначея императора, как мне кажется. Надеюсь, хорошая новость.

Мательда подняла взгляд на обоих именно в тот момент, когда у нее на глазах Рустико вырвал послание из руки дожа.

— Вы не имеете права вскрывать дипломатическую почту из-за границы, — сделал выговор дожу Рустико. — Это разрешается только в присутствии всех трибунов.

— О! — выдохнул Джустиниано. — Простите меня. Я этого не знал.

Мательда, чтобы не вскочить на ноги, вцепилась пальцами в свой маленький стол из липового дерева. Ее темные косы с разноцветными лентами выбились из-под чепчика и упали на свежий эскиз. Черные чернила пролились на папирус и испортили картинку.

— Вы также не имеете права писать письма за границу. — Лицо Рустико покрылось морщинами. — Я думал, вам это известно.

Джустиниано поник в своем кресле.

— Я… я, кажется, забыл.

Пауза, которую сделал Рустико после этих слов, только усилила смущение дожа, ему показалось, что его стыд заполнил все помещение. Терпеть это и дальше Мательда не смогла. Она отодвинула в сторону доску для чертежей вместе с циркулем, линейками и перочинными ножами.

— Это вы, Рустико, кое-что забываете! А именно — как нужно вести себя по отношению к главе города!

От неожиданности трибун выпрямился.

— Думаю, это не лучшая идея, что ваша дочь присутствует при деловых разговорах, — сквозь зубы процедил он. Это обращение лишь по форме относилось к дожу, на самом деле слова трибуна адресовались Мательде.

Джустиниано потер затылок и просящим взглядом посмотрел на дочь. Она подошла ближе и встала перед его рабочим столом.

— Зачем же моему отцу быть дожем, если он всегда только исполняет волю трибунов? — начала она. — Дож не имеет права читать письма, а также писать их. Он имеет право только предлагать решение, но не принимать его. Дож даже не может встречаться с послами и тем более брать подарки от них!

Рустико предостерегающе поднял руку.

— Это неправда. Дож вправе принимать цветы, благовонные растения и розовую воду. Все остальные подношения должны направляться в казну города.

— Наверное, вы хотели сказать, что эти подарки — золото, украшения — могут делить трибуны между собой? Да вот хотя бы это кольцо, — указала Мательда на все еще поднятую вверх руку Рустико. — Откуда оно у вас, трибун?

В мясистый палец Рустико был буквально вдавлен, так, что уже и не снимешь, перстень с большим сверкающим изумрудом цвета лагуны.

— Это наша семейная реликвия. — Трибун поспешно одернул руку и спрятал ее за спиной. — В каких позорных делах вы меня обвиняете!..

Теперь, когда она отвлекла внимание Рустико и он оказался на достаточном расстоянии, чтобы не мог быстро дотянуться ни до стола, ни до Мательды, она схватила со стола письмо из Византии, отскочила на несколько шагов назад и повернула его к свету.

— Вручить лично секретарю дожа Риво Альто, — прочла она вслух. — Кто же возвысил вас до этой должности, Рустико? — сжала губы Мательда.

Рустико быстро обошел вокруг стола и приблизился к Мательде. Но, прежде чем он успел добраться до нее, она подскочила к одному из оконных проемов и вытянула руку с пергаментом наружу. Послание развевалось на ветру.

— Вы на это не решитесь! — вскричал Рустико, но все же не рискнул больше сделать ни шага.

За его спиной приподнялся со своего места Джустиниано, маленький и потерянный за своим огромным письменным столом.

— Оставь это, Мательда! — произнес он, с трудом выдавливая из себя каждое слово.

— Послушайте вашего отца, — прорычал Рустико. — Вы уже натворили достаточно вреда тем, что пообещали доставить в город мощи святого Марка. Не подвергайте опасности себя и дожа.

— Это что, угроза? — Мательда отвела руку и теперь держала письмо, играючи помахивая им перед своим лицом, как веером. — Тогда расскажите подробнее, каковы ваши планы и что вы намерены предпринять вслед за вашими словами…

И после этого она выбросила письмо в окно.

Рустико кинулся к подоконнику — послание плавно опускалось вдоль каменной стены. В следующий момент трибун выскочил через дверь наружу.

Мательда торжествующе посмотрела на отца. Но дож уже, казалось, не замечал ее. Он сидел за письменным столом, обхватив голову руками.

— Наверное, твоя мать гордилась бы тобой, — произнес он. — Но мне ты приносишь одни неприятности.

— Зато я спасла твою честь, — ответила Мательда, справившись с комом в горле. — И мы избавились от трибуна.

Закрывшись руками, дож заговорил с болью в голосе и не вполне членораздельно:

— Я… т-тебя об этом не просил. Рустико прав… Нич-чего, кроме несчастья, не приносит уч-частие женщин… в правительственных делах.

На какой-то момент Мательда будто окаменела. До сей поры она верила, что отец поддерживает ее в борьбе против произвола трибунов. А сейчас… Оказывается, Джустиниано больше прислушивается к вою волков, чем к советам собственной дочери.

Как всегда, когда жизнь ставила ее перед тяжелым выбором, она поджала нижнюю губу. Что ж, если отец не хочет услышать ее, значит, ей не остается ничего иного, как действовать без его согласия. В конце концов, речь шла о чести семьи и благополучии всего города, не говоря уже об их, двоих, будущем!

Она подошла к своему столику, сложила свой рисунок, сунула его себе за пояс и оставила дожа наедине с его отчаянием.

Мательда спускалась вниз по ступенькам из серого гранита. «Письмо! — пульсировало у нее в голове. — Может быть, я найду его раньше, чем успеет подобрать Рустико из Маламокко». Интерес трибуна к этому посланию был из ряда вон, и это пробудило в девушке любопытство.

Будучи внучкой бывшего дожа, она с самого детства знала все особенности дворца. Хотя здание еще нельзя было назвать старым, но ступеньки лестницы были уже потемневшими и кое-где выщербленными. Камень, который стирается? Ее это очень удивляло, еще когда она была ребенком. Но за последние несколько дней она поняла, что политика — это такое дело, которое ложится на плечи людей тяжким грузом, таким тяжким, что даже гранит у них под ногами истирается в порошок. Мательда представляла себе фигуры целых поколений властителей — как они, согнувшись под грузом ответственности, поднимались и спускались по этим ступеням. Нет, нельзя, чтобы с отцом случилось такое!

Как в те годы, когда эта лестница казалась ей вызовом для ее маленьких девчоночьих ног, Мательда играючи перепрыгивала через блестящие камни, сразу через две-три ступеньки, и срезала углы, пока не очутилась в вестибюле перед выходом на улицу. Там она заметила трех уткнувшихся в угол свиней. Тесно прижавшись друг к другу, они искали защиты от колючего зимнего ветра, который дул со стороны площади перед дворцом. Везде в городе было полно этих животных. Они валялись в грязи рядом с каналами, рылись на лужайках и в рощицах, которых на острове было совсем немного, и зачастую забирались в дома в поисках пищи и тепла. Нередко эти непрошеные гости потом оказывались в желудках своих новообретенных хозяев. Вообще-то, свинья принадлежала тому хозяину, чье клеймо было у нее на спине, но, как только животное оказывалось на свободном выгуле и проникало в чужой дом, ее владельцем сразу же становился хозяин этого дома. По крайней мере, так гласило Венетское право — один из самых первых кодексов.

Мательда любила этих беззлобных животных. Здесь, в вестибюле дворца, она остановилась и задумчиво посмотрела на трех прижавшихся друг к дружке свиней. «Они такие мирные, — подумала она, — и тем не менее мы их убиваем. Нет, — поправила она себя, поразмыслив, — мы убиваем их, потому что они такие добродушные. Они такие, как мой отец. Или он перестанет быть таким мягким, или трибуны убьют его, как животное».

Когда охранник зашел с улицы и обнаружил свиней, он начал выгонять их своим копьем, пока все трио с хрюканьем и визгом не выскочило через ворота на улицу. Мательда пошла за ними. Яркий дневной свет на какой-то момент ослепил ее, и она закрыла глаза. Теперь она слушала шум города: шум прибоя, крики чаек, пение ветра в камыше. Так звучала музыка ее жизни, эти звуки постоянно сопровождали ее и днем, и ночью. «Какой мрачной, наверное, должна быть жизнь в другом месте, где не слышно этих звуков!» — представилось Мательде.

Когда она снова открыла глаза, то уже знала, где находится и куда надо свернуть. Приподняв свое одеяние обеими руками, чтобы защитить его от грязи, она стала пробираться вдоль каменной стены дворца. Туда, за угол черной от пожаров башни, скорее всего, и упало письмо.

Как она и ожидала, Рустико из Маламокко уже был на месте и искал его. Он как раз повернулся к ней спиной, так что Мательда, узнав его черную, украшенную серебряной вышивкой накидку, успела спрятаться за кустом бузины. Она ни в коем случае не хотела с ним встречаться.

Мательда затаила дыхание и бросила взгляд поверх веток. Где-то рядом с ней фыркнул конь. Его всадника нигде не было видно. То, что девушка оказалась рядом с ним, похоже, беспокоило коня. Мательда подошла на полшага ближе к вороному жеребцу и положила руку на его круп. Когда животное успокоилось, она легко прикоснулась к его ноздрям. Конь затих. Взглянув на Рустико, Мательда поняла, что трибун ее не увидел. Она стала ждать.

Казалось, найти письмо здесь было невозможно. Все старательные поиски Рустико — между сараями для дров, переносными каретами и кустами — были напрасны. Он становился все нетерпеливее и в конце концов стал метаться по кругу, топча грязь своей обувью. Мательда подняла взгляд вверх, на стену, чтобы сориентироваться, и нашла окно, из которого она выбросила письмо. Рустико действительно искал в нужном месте, однако безуспешно.

Уже решив, что письмо мог поднять кто-то из посторонних, проходящих мимо, она вдруг заметила какой-то лист пергамента под копытом вороного. Мательда опустилась на колени рядом с лошадью, провела рукой вдоль ее передней ноги и нащупала лодыжку. Животному такие прикосновения, очевидно, были уже знакомы — ему ведь не раз чистили копыта. Конь поддался легкому нажатию руки человека и охотно поднял ногу. К прибитой железными гвоздями подкове и правда приклеилось письмо, все в грязи. Мательда осторожно высвободила свою находку, отпустила лодыжку коня и ласково похлопала его по боку. До ее слуха все еще доносились ругательства Рустико, а она уже рассматривала внешнюю сторону послания. Это был элегантный и умелый почерк. Мательда, потрогав пергамент на ощупь, почувствовала его тонкие прожилки. Это письмо было явно из благородного дома, она должна узнать, что там, внутри…

Как вдруг чья-то ловкая рука вырвала пергамент из ее рук.

— Мне следовало бы убить тебя сей же час на месте, — прошипел Рустико. Его лицо показалось над кустом бузины. Раздвинув ветки одной рукой, он, словно лесной дух, просунул голову между ветвями. Его глаза сверкали диким, сумасшедшим блеском. Мательда отпрянула назад, споткнувшись и чуть не упав в грязь, но спина лошади удержала ее.

— Отдайте письмо, — произнесла она твердым голосом.

Ей казалось, внутри все окаменело от страха. Она стала судорожно оглядываться по сторонам, однако вблизи не было никого, кто бы мог ей помочь. Понимая это, Рустико с угрозами стал продираться к ней через куст бузины и уже протянул руку, ту самую руку, на которой блестел изумруд. Его пальцы касались ее груди, только куст удерживал Рустико на расстоянии.

Вдруг конь замотал головой и фыркнул. Приближались чьи-то шаги. Это, с треском ступая по замерзшим лужам, возвращался всадник.

Лицо Рустико исказилось до такой степени, что стало похожим на страшную маску.

— Ты натворила достаточно бед, — процедил он сквозь зубы. — Скоро твое тело будет нести течением по каналам, и рыбы будут целовать твои холодные губы.

С этими словами он отпрянул назад, и ветви с шумом сомкнулись за ним.

— С вами все в порядке? Вы выглядите очень испуганно, — спросил оказавшийся рядом с Мательдой молодой венет в коричневой шерстяной накидке. Его лицо выражало беспокойство. Он был ее возраста, с острой бородкой и светлыми волосами, недавно смазанными сливочным маслом… Мательда увидела меч, висевший у него на поясе, и мысли завертелись у нее в голове: «Может, рассказать ему, что один злодей покушался на мою жизнь, и попросить о защите?..»

— Мне так хорошо, — потрепала она вороного по холке, — как может быть хорошо простой девушке, которая только что увидела самого красивого на свете коня. Вы счастливчик, что можете ездить верхом на таком животном.

Венет смущенно улыбнулся и поклонился ей.

— Да, мне действительно повезло, но по-настоящему осчастливили меня ваши слова.

В глазах обладателя меча появился блеск, который был чем-то похож на блеск в глазах Рустико.

Мательда отступила на несколько шагов назад. Едва она успела отделаться от потенциального убийцы, как тут же какой-то поклонник принялся ухлестывать за ней.

— Вы, наверное, дочка дожа? Я слышал, что она необыкновенная красавица.

Но Мательда почти не слушала его, она смотрела вперед — там, пробравшись по грязи вдоль каменной стены дворца, за углом исчез Рустико. А вместе с ним исчезло и письмо.

— Нет-нет, — сказала она всаднику, — конечно нет. Дочка дожа — скажете еще! Моя мать была простой солеваркой.

И это было правдой.

Она притворно хихикнула и прикрыла рот рукой. Пора было избавляться от этого молодого человека. Пока он отнимал у нее время, Рустико с письмом — уже за всеми мостами.

— Скажите же мне ваше имя, принцесса солеварни, — не унимался всадник.

— Эстрелла, — сказала она. Это было имя ее матери.

Мательда совсем уже собралась развернуться и уйти. Однако последовавшие за этим слова молодого человека заставили ее застыть на месте:

— Я Элиас, племянник трибуна Бонуса из Маламокко. Я только что приехал сюда, в Риво Альто, из Аахена, чтобы проведать моих обоих дядей — Рустико и Бонуса. Мне сказали, что Рустико как раз находится у дожа. Однако, когда я стал искать его в замке, то узнал, что он только что отправился домой. Может быть, вы его видели?

В этот момент Мательде больше всего захотелось убежать и скрыться во дворце. Но она подавила в себе этот порыв. Неужели трибуны уже раскинули свои сети над всем городом? Создавалось впечатление, что в каждом углу сидит в засаде один из их агентов.

Она уставилась на свои ноги, чтобы Элиас не заметил ее испуганного взгляда. От длительного стояния ее туфельки почти утонули в грязи: коричневая жижа вот-вот могла сомкнуться над блестящими вышитыми украшениями. У Мательды появилось чувство, что она тонет в болоте заговоров.

С хлюпающим звуком она вытащила ногу и поставила ее на островок травы. Затем переставила туда же другую ногу. И твердая почва под ногами придала ей уверенности.

— Рустико из Маламокко — ваш дядя? — Она с деланым сожалением подняла руки. — Он только что проходил здесь.

— И где же он? — Элиас огляделся вокруг.

— Он исчез где-то там. — Мательда неопределенно махнула рукой на группу деревьев. — Постойте! Этот город — сплошной лабиринт. Вы никогда его не найдете. Скорее рыбы выберутся на сушу.

— Но если вы только что видели его, значит, мой дядя должен быть где-то поблизости. — Он приложил руки ко рту и громко выкрикнул имя трибуна.

— Тихо, тихо! — прошептала Мательда. Ни за что на свете ей не хотелось снова встретиться здесь с Рустико. — Вы все испортите.

Ей в голову пришла подходящая мысль.

— Испорчу? — наморщил лоб Элиас.

— Сюрприз, — с улыбкой пояснила Мательда. — Ваш дядя направляется в свое поместье. Представьте себе, как он удивится, когда увидит вас уже там.

— Э-э, — Элиас набирался смелости произнести следующую фразу. — Кажется, это называется женскими проделками? Хотя, — решился он и провел тыльной стороной ладони под носом, — не скрою, это было бы эффектно — принять дядю Рустико в его собственном кабинете! — Он заговорщицки улыбнулся, обнажив кривой и редкий палисад своих зубов. — Только вот, — замялся Элиас, — в последний раз я гостил у него, будучи еще маленьким мальчиком. Может быть, вы подскажете, как быстрее добраться до его дома?

— Вы угадали, — взглянула на него Мательда. — Я знаю, где находится дом Маламокко. Я проведу вас туда!

Мательда уже сидела на вороном коне и поправляла свою одежду. Элиас даже не успел сообразить, как это произошло.

Заметив его нерешительность, она подняла брови и посмотрела на него сверху вниз.

— Вы можете сесть позади меня.

Частокол во рту молодого человека обнажился еще больше.

Глава 5

Риво Альто, улицы города

По пути Мательду охватил страх. Так, наверное, должен был чувствовать себя ее отец, когда выходил на балкон перед толпой. Она решила проникнуть в самое логово Маламокко! Если Рустико поймает ее там, ей конец. Но если у нее будет хоть чуть-чуть времени осмотреться в его доме, то, возможно, она найдет там какое-нибудь доказательство их темных планов, например письмо, содержание которого помогло бы изгнать братьев-трибунов из Риво Альто на вечные времена, а значит, и из их жизни — ее и отца. И пусть опасность очень велика, но перспектива находиться всю жизнь рядом с одним из братьев Маламокко была намного хуже.

«Отдай страх смерти ветрам» — так начиналась песня, которой научила ее мать. Напевая эту мелодию, Мательда пыталась унять дрожь в руках. Однако чем больше она старалась, тем меньше ей это удавалось.

Не желая выказывать свой страх перед Элиасом, Мательда завела с ним разговор. По дороге вдоль каналов она объясняла гостю, как устроена жизнь в их промежуточном мире между большой землей и водой. Она перечисляла маленькие поселения, из которых образовались города в лагуне. Она показала ему работников, которые постоянно занимались тем, что вычищали грязь из каналов между островками суши и маленькими заливами.

— Если там соберется слишком много грязи, то морская вода не сможет больше течь по каналам, — объясняла она ему. — Тогда этот город превратится в болото — источник болезней. Но если каналы будут слишком глубокими, — продолжала она, — море беспрепятственно проникнет сюда, и город утонет. Все это — вопрос равновесия.

Элиас лишь периодически поддакивал и что-то бормотал. Судя по всему, город Риво Альто интересовал его гораздо меньше, чем общество Мательды. Сидя на коне, он прижимался к ее спине, и, несмотря на холодную погоду, Мательда чувствовала жар его тела. Правда, от него исходил запах всадника, проведшего несколько дней в седле. А масло, которым были намащены его волосы, придавало этому запаху и вовсе отвратительный дух.

Мательда сжала губы, стараясь дышать как можно реже, и спрятала прядь своих волос под чепчик. Она проберется вместе с Элиасом в дом Маламокко, не будучи замеченной Рустико, — и ради этого готова терпеть что угодно!

— Я нигде не заметил городской стены, — удивился Элиас.

Мательда кивнула:

— Кому нужны стены, когда ему на помощь приходит море?

Затем она рассказала о нападении франков и о том, как города лагуны чудесным образом спаслись от разорения.

Двадцать лет прошло с тех пор, как франки пришли сюда с огнем и мечом. Чужестранцы в мгновение ока захватывали остров за островом: Гераклиана утонул в крови его жителей, Торчелло вынужден был открыть ворота франкам, пали Градо и Маламокко, родина братьев-трибунов. Тогда эти острова и города пережили самые страшные события за всю свою историю, насчитывавшую сотни лет. На протяжении пяти дней франки опустошали дома, сжигали их и карали рыбаков за то, что те оказывали им сопротивление. До сегодняшних дней матери рассказывали своим детям страшные истории о тех временах, когда франки-завоеватели привязывали пленных к хвостам своих боевых коней за волосы, за одну руку или ногу. Лишь немногим повезло быть затянутыми лошадьми в воду лагуны, смерть в море должна была казаться им милостью. Посчастливилось и тем, кто смогли убежать в соседний город Риво Альто.

Здесь, на «высоком берегу», тогдашний дож Анджелло Партечипацио, дед Мательды, распахнул перед беглецами ворота своей крепости и приютил их всех, дав крышу над головой.

— Говорят, крепость была переполнена людьми, — взглянула Мательда на Элиаса.

— А что было потом? — спросил он. — Франки не ворвались в Риво Альто?

Мательда улыбнулась. Истории о войне юному дворянину были гораздо интереснее, чем подробности жизни города, стоявшего на воде.

— Нападавшие, — продолжила Мательда свой рассказ, — сделали все, чтобы захватить нашу крепость. Когда франкские рыцари появились перед воротами, они предложили дожу свободу, если тот откроет им вход и без боя сдаст дворец. Однако Анджелло Партечипацио достаточно поучаствовал в сражениях, чтобы знать, что осада крепости требует огромного напряжения сил для обеих сторон. У осажденных может закончиться еда, вода, но и у осаждающих тоже рано или поздно иссякнут возможности получать продовольствие. Франки далеко углубились во вражескую страну, они не выдержат, не смогут долго выстоять перед воротами дворца, был уверен Анджелло.

Дож принял меры заранее. Еще до прихода франков он приказал забить все кладовые по самую крышу зерном и заполнить емкости свежей водой. А кроме того, прорыть тайный канал, через который храбрецы ежедневно выходили за ворота, доплывали до удаленных островов и возвращались оттуда с рыбой и яйцами гнездящихся там птиц. Сытая жизнь во дворце продолжалась несколько месяцев, и венеты спокойно поедали яйца и рыбу, пока франки не сломали зубы о крепость.

Мательда снова повернулась к Элиасу:

— В тот день, когда осажденные начали бросать со стен на головы нападавших рыбу, франки сдались. Но, возможно, это всего лишь слухи.

Элиас рассмеялся:

— И франки больше никогда не возвращались, чтобы закончить свое дело?

Мательда указала на дорогу, выложенную большими камнями, и юноша направил своего коня туда.

— Нет. Сколько я живу — нет, — сказала она. — А я родилась вскоре после всех этих событий. С тех пор Риво Альто является самым могучим из всех городов лагуны и резиденцией дожа. Но плохие времена возвращаются, — Мательда понизила голос. — Византия мечтает взять над нами власть, и франки тоже. Лангобарды подкрадываются все ближе, и это лишь вопрос времени — когда кто-нибудь из них снова попытается взять острова силой. Лишь грамотная политика и умелый дож могут спасти нас от этого.

— Вы так много знаете обо всем! — поразился Элиас. — А я вот слышал, что новый правитель города вроде бы слабак — сын этого Анджелло. Все-таки какие дураки эти трибуны! Почему же было не назначить дожем моего дядю Бонуса?

Проглотить возмущение Мательде помогло то, что перед ними открылся вид на усадьбу Рустико.

— Посмотрите! — сказала она и указала на дом, возвышавшийся над дорогой. Его цоколь высотой в человеческий рост был сложен из квадратных кусков гранита. Этаж выше представлял собой фахверк, балки которого были выкрашены черной и белой краской. На двух флагштоках над входными воротами висели флаги тех же цветов. Дом окружали пристройки и маленький фруктовый сад. Одно из верхних окон сверкало в лучах заходящего солнца. Только сейчас Мательда заметила, что на лагуну опустились сумерки. Никогда раньше ей не доводилось бывать за пределами дворца после наступления ночи.

— А вот и он, — воскликнул Элиас, — дом моей семьи!

Он соскочил с коня, упер руки в бока и окинул взглядом поместье:

— Последний раз я был здесь еще мальчиком.

— Вы не хотите помочь мне слезть с коня? — многозначительно повысила голос Мательда. Это возмущение было подлинным: о чем думает эта простецкая голова? Как можно обходиться с дочерью дожа подобным образом?! И тут она вспомнила, что сама же скрыла от него, кем является на самом деле.

Элиас было ринулся исправлять ошибку, но Мательда уже справилась сама. Решительным шагом она направилась к воротам.

— Идите же сюда! — громким шепотом позвала она Элиаса, привязывающего вороного к дереву. Мательда надеялась, что Рустико еще не успел добраться домой. — Давайте проберемся внутрь, мы же хотели сделать сюрприз вашему дяде.

Беспокойство Мательды по поводу проникновения в дом прошло само собой, когда дворецкий с головой, похожей на огурец, открыл им ворота. Он не узнал Элиаса, однако печать и герб гостя убедили его. Слуга впустил их через узкую дверь в высоких двустворчатых воротах. Непрошеным гостям пришлось пригнуться в проходе — и вот они уже во внутреннем дворе поместья. Дворецкий недовольно поинтересовался, не хотят ли они отведать поздний ужин. Когда Элиас отмахнулся, Мательде показалось, что слуга облегченно вздохнул.

— Как здорово снова видеть тебя, Спатариус! — не удержался Элиас. — Как давно это было!

Слуга сощурил глаза.

— Вы были тогда еще ребенком. — Он провел рукой где-то на уровне своего пупка. — Вот таким примерно. Но сейчас…

Его взгляд блуждал по фигуре Элиаса вверх-вниз. Затем он осмотрел Мательду и учтиво наклонил голову.

— Слушай меня внимательно, Спатариус! — Элиас нагнулся над маленьким венетом и взял у него из руки масляную лампу. — Я хочу сделать сюрприз своему дяде и буду ждать его в кабинете. Так что не говори ему, что я здесь, ладно? Я хочу подшутить над ним, понимаешь?

Спатариус бросил на Мательду взгляд, исполненный опыта прожитых лет. «Наверное, — подумала девушка, — он решил, что я уличная девка, о которой Рустико не должен знать».

Но что бы там ни происходило в этой голове-огурце, слуга молча кивнул в ответ на слова Элиаса и, шаркая ногами, удалился в свете лампы по мрачному, пахнущему копченой колбасой коридору.

— Ничего не изменилось… — Элиас поднял глаза на стены внутреннего двора. Верхний этаж завершала галерея с многочисленными дверями — чтобы разглядеть это, как раз хватило последних, уже тусклых лучей солнца.

— Какая же из этих дверей ведет в рабочий кабинет? Вот я глупец, нужно было спросить у Спатариуса!

Мательда взяла масляную лампу из рук юноши.

— Я боюсь этого человека, — прошептала она. — Пожалуйста, давайте оставим его там, куда он исчез, и попытаемся найти нужную комнату самостоятельно. «Кто знает, что мы еще обнаружим по дороге…» — уже про себя добавила она.

Элиас с готовностью отдал Мательде лампу. Но едва они успели подняться к галерее, как услышали глухие удары в ворота.

— Открывай! Спатариус, бездельник! Разве я не приказывал тебе ждать у ворот, когда твоего господина нет дома?

Мательда вздрогнула от испуга — она не ожидала, что Рустико вернется так рано: все-таки они добирались на коне, а он шел пешком. «Видимо, взял лодку», — решила она. Затем повернулась к Элиасу, приложила палец к его губам и потушила лампу.

Во дворе послышались шаги дворецкого, которые невозможно было ни с чем спутать, за ними последовал лязг и скрип запоров. Затем раздались звуки ударов.

— Я размозжу тебе череп! — кричал хозяин дома.

Мательда и Элиас невольно пригнулись к ограждению.

— С чего это тебе пришло в голову встречать меня в такой темноте без лампы?

Послышалось какое-то бормотание, затем снова удары.

Стоя на лестнице, Мательда не могла понять, выдал или нет Спатариус, что они находятся здесь. «Надеюсь, — подумала она, — он так сильно ненавидит своего хозяина, что ему доставляет удовольствие обманывать его». Страх, что Рустико обнаружит ее в своем доме, гнал ее вперед. Она решительно схватила Элиаса за руку и потащила за собой. Молодой дворянин с готовностью последовал за девушкой — у него аж слюнки потекли.

— Вон туда! — прошептал Элиас и указал на одну из дверей. Мательда отодвинула задвижку в сторону и открыла двери. Петли на хорошо смазанных болтах повернулись беззвучно. В помещении было темно, через высокое окно брезжил лунный свет. Мательда смогла рассмотреть ковры, висевшие на стенах, и высокий стол на другом конце комнаты. Кажется, они действительно нашли кабинет Рустико. Но если искать здесь доказательства, то придется зажечь лампу…

Легкий щелчок заставил ее резко обернуться. Элиас закрыл за собой дверь и задвинул запор.

— Теперь он уже не сможет войти сюда, — сказал юноша.

«А я не смогу отсюда выйти», — пронеслось в голове у Мательды. И в тот же миг она почувствовала на своих руках горячие руки Элиаса, резкий запах смазанной маслом бороды вызвал неприятные ощущения в носу.

— Мы поставим на письменном столе моего дядюшки нашу собственную печать, Эстрелла.

С этими словами он подтолкнул ее к задней стене помещения. Инстинктивно Мательда уперлась руками в грудь Элиаса, однако не смогла противостоять его силе. Казалось, ее сопротивление только разжигало его.

Он попытался поцеловать ее, но она вовремя увернулась. Элиас напирал, и она так сильно натолкнулась бедрами на письменный стол, что размещенные на нем предметы затанцевали и зазвенели. Элиас стремительно сорвал накидку со своих плеч, затем взялся за шерстяную тунику, для чего ему пришлось отпустить руку Мательды. Она попыталась воспользоваться этим и оттолкнуть его, однако молодой человек держался на месте так крепко, как мог стоять только мужчина на поле боя. Сопротивление девушки лишь раззадорило его.

И тут раздались тяжелые шаги, остановившиеся перед дверью. Кто-то попытался открыть дверь, и дерево заскрипело, ведь вход был закрыт изнутри. Элиас застыл и прижал свою горячую мокрую руку ко рту девушки, Мательда затаила дыхание. Если Рустико найдет ее здесь, внутри, она погибла! Элиас, может быть, отберет у нее честь, но Рустико возьмет еще больше. Ну зачем она поддалась этому детскому порыву?! Как она сейчас ругала себя за свою глупость!

— Почему мой кабинет закрыт? — заорал Рустико на галерее так, что задрожали гнезда ласточек под крышей. — Спатариус, ты, слепой призрак! Ты у меня отведаешь плетей!

Последовали громкие удары — Рустико изо всех сил колотил ногой в дверь, однако дерево стойко сопротивлялось. Наконец голосом, в котором звучало отчаяние, он выкрикнул:

— Ну как я могу передать этот город в руки императора, если не могу открыть даже свой собственный кабинет?

Звуки стихли. Элиас осторожно отнял руку от лица Мательды, и она с облегчением провела языком по своим губам — они были солеными. Что это только что сказал Рустико? Если она правильно поняла, он собирается отдать Риво Альто под власть Византии? Ей нужно как можно скорее вернуться назад, чтобы предупредить отца!

— Он скоро найдет путь сюда, — прошептал Элиас, — нам нужно поторопиться!

И с этими словами он продолжил снимать с себя шерстяную одежду. Видимо, парень пребывал в убеждении, что Мательда еле сдерживается, только и ждет, чтобы отдаться ему.

Одной рукой держа ее, а другой пытаясь стянуть с себя тунику через голову, он все же преуспел в этом и уже стоял перед девушкой наполовину голый. От запахов его тела Мательда отшатнулась еще дальше на стол.

В этот момент под ее ягодицами на столе что-то зашуршало. Если это действительно был кабинет Рустико, то, скорее всего, она сидела прямо на его письмах и грамотах — доказательствах предательства! Пока Элиас продолжал атаковать ее, Мательда провела рукой по столу, собрала как можно больше пергаментов — сколько поместилось в руке — и спрятала под нижнее белье.

Элиас же, казалось, принял этот жест как приглашение.

— Подними юбки, Эстрелла! — Голос Элиаса прерывисто задрожал. Он задыхался не только от борьбы со своей одеждой.

Когда он начал расшнуровывать брюки, Мательду пронизал парализующий страх неминуемого.

— Постой! — воскликнула она пронзительнее, чем хотела.

— Кто там, внутри? — громко крикнул Рустико. — Воры! Спатариус!

— Тихо! — прошипел Элиас, отчаянно пытаясь развязать штаны. В темноте он, похоже, не мог справиться с узлами шнурков.

Мательда поняла, что есть всего лишь один способ спастись от Элиаса.

— Давай я сама, — предложила она и, превозмогая отвращение, нежно оттолкнула его руку своей рукой, соскользнула со стола вниз и опустилась на колени перед Элиасом. Ее пальцы нащупали шнурки, которые удерживали тесно облегающие брюки.

Трясущимися руками Элиас пытался просто стянуть с себя штаны. Однако пояс был настолько туго зашнурован, что он не мог сдвинуть ткань со своих бедер. Шнурки выскользнули у Мательды из пальцев.

— Веди себя тихо! — прошипела она и бросила взгляд на дверь, однако оттуда не доносилось больше ни звука. Сколько времени остается у нее, прежде чем вернется Рустико и прикажет взломать дверь? Ей очень хотелось просто побежать к выходу, открыть засов и удрать через галерею.

Словно услышав ее мысли, Элиас больно ухватил ее за волосы и потянул за них.

— Поторопись, или я разрежу себе штаны мечом, — тяжело дышал он, и капельки его слюны забрызгали руки Мательды.

Никогда раньше она не была так близко к мужчине. Она искала шнурки, стараясь не прикасаться к половому органу Элиаса, который тянулся к ней из-под ткани. По сравнению с вонью, которая исходила от нижней части его тела, запах верхней части казался ароматом бальзама. Его требование поторопиться пульсировало у нее в ушах, пока ей наконец не удалось распустить шнурки его штанов. Обеими руками она стащила штаны Элиаса до колен и оставила их на щиколотках. Ни в коем случае не желая видеть того чудовищного предмета, который сейчас освободила, она не сводила взгляда с его ног.

Он как раз собрался прижаться к ней, но она схватила его за лодыжки и изо всех сил дернула. Элиас зашатался, пытаясь найти опору, и отпустил ее волосы. Однако ткань так тесно обхватывала его ноги! Вместо звуков похоти теперь он издавал лишь крики ужаса. Мательда еще раз дернула его за ноги — и венет упал на пол. За что ему удалось зацепиться, Мательда не поняла в темноте, но он потянул за собой что-то, что упало с таким грохотом, по сравнению с которым шум овечьего стада, охваченного паникой, показался бы тихим шорохом.

Она не обращала внимания на злобные выкрики парня, когда он, снова и снова пытаясь подняться на ноги, хватался за табурет, — она была уже у двери и старалась нащупать задвижку. Однако запор не открывался! За ее спиной рычал Элиас. Пытаясь освободиться от штанов, чтобы встать, он так неловко согнулся, что снова чуть не упал.

В конце концов ему пришлось оставить свои попытки.

— Я сожгу тебя! Зажарю твое мясо! — прорычал он, и Мательда в этот момент даже не сомневалась, что он воплотит свою угрозу в жизнь, если она сейчас же не убежит.

Она ударила кулаком по железу задвижки — так, что даже рука заболела. И наконец запор поддался, дверь была свободна!

Мательда распахнула ее. Перед ней стояли Рустико и дворецкий. Один держал ночную лампу, другой — огромный молот. На лицах обоих застыло такое выражение изумления, какого она никогда не видела.

Инстинктивно Мательда отпрянула и почувствовала, как сзади ее хватают чьи-то руки и тянут на пол. Элиас оказался на ней прежде, чем она успела подумать о сопротивлении. Дикий, как молодой бык, он рвал на ней одежду, и, когда наконец показались ее голые ноги, уже просто ослеп, потому что не видел ни своего дядю, ни его слугу. Все его существо, как стрела, было устремлено лишь к одной цели — совокуплению с жертвой.

Мательда закрыла глаза. Может быть, Рустико убьет ее и тогда все закончится? Это избавит ее от ужаса жить с таким позором или от необходимости наложить на себя руки. В ее нижнем белье трещал пергамент, когда Элиас искал себе дорогу через слои льна и шерсти. Затем он навалился на нее всем своим весом, она закричала, и в следующий момент Элиас исчез.

— Да чтоб на вас свалилась череда самых страшных бед! Кто вы такие и почему вы занимаетесь прелюбодеянием в моем доме, да еще в кабинете? — вопил благим матом хозяин. — На моих глазах!

Загорелся свет — где-то позади Спатариус зажег еще лампы, — и Мательда увидела склонившееся над ней красное, круглое, словно луна, лицо Рустико.

— Ты?! — его мягкие губы округлились. — Как?..

— Дядя, это я, твой племянник, — охрипшим голосом пытался объяснить Элиас, прикрывая свою срамную наготу краешком стенной занавески. — Она моя невеста. Мы хотели… Я хотел сделать тебе сюрприз своим визитом.

Если даже Рустико и был рад увидеться с племянником, то он этого не показал.

— Вот это — твоя невеста? — резко обернулся он. — Ты вообще знаешь, кто это?

Мательда опустила одежду, прикрыв свои ноги, и стала подниматься так медленно, как только могла. Дверь — всего лишь в нескольких шагах, и она была открытой. Лишь огуречная голова закрывал ей дорогу.

— Ее зовут Эстрелла, — сказал Элиас и снова попытался привести свои штаны в должное состояние.

И тут Рустико ударил его от души. Элиас упал на пол и закричал от боли.

— Она — дочка дожа, ты, любитель гаремов из Гоморры! И невеста твоего дяди Бонуса. Если ты обесчестил ее, я сниму шкуру с твоего достоинства. Ты утолил свою похоть с ней? Ты слышал что-нибудь из того, что я говорил перед дверью?

Под крики хозяина дома и оправдания Элиаса Мательда потихоньку подбиралась к выходу. И как только Рустико снова поднял руку, чтобы ударить своего племянника, Мательда перепрыгнула через перевернутую корзину для угля, проскользнула мимо Спатариуса и уже была на лестнице, ведущей во двор, прежде чем услышала шаги погони за собой. «Надеюсь, — молилась Мательда, поминая святого Марка, — дворецкий забыл закрыть ворота на замок».

Глава 6

Риво Альто, лагуна

«Висундур» слегка накренился, когда его подхватило течение, и дрожь пробежала по корпусу корабля.

— Вон там находятся города лагуны! — с небрежностью владельца корабля махнул рукой Бонус, облокотившись о борт. Альрик, стоявший рядом, у румпеля, даже не посмотрел в его сторону.

На черном ночном побережье мерцало море огней. Альрику не раз приходилось в темноте подходить к причалам многих городов, среди которых были и византийские, однако никогда прежде он не видел, чтобы город плавал на воде. А Риво Альто выглядел так, словно вырастал прямо из вод Адриатики. Огни в окнах и сигнальные огни для кораблей отражались на гладкой поверхности воды — казалось, звездное небо упало в море.

— Ну разве не красота?! — воскликнул Бонус в восхищении.

Альрик ничего не ответил. Едва в поле видимости появилась гавань, он стал держать курс на нее, и вскоре «Висундур» изящно проскользнул мимо барок и шаланд.

— Разве здесь нет военных кораблей? — спросил Альрик, осматриваясь по сторонам. — Как же вы себя защищаете?

— Мои корабли — это самое лучшее, что есть в порту Риво Альто. — В голосе Бонуса слышалась гордость. — И в других портах лагуны тоже.

Альрик лишь хмыкнул. Город в море, у которого нет настоящих боевых кораблей… Неудивительно, что они вынуждены приглашать на службу иностранных мореплавателей.

На подходе к причалу Альрик скомандовал «Суши весла!», и тут же лопасти весел устремились к небу, а морская вода стала стекать с дерева на палубу.

Они причалили рядом с кораблем, с которого были сняты все надстройки, — видимо, он стоял на ремонте.

— Шпангоут и планки — из липы. — Ингвар в свете факелов, обрамлявших побережье, разглядывал внутренность корабля. — И они делают обшивку внахлест.

Последнее сообщение развеселило команду.

— Что вам в нем не нравится? — Бонус, кряхтя, вскарабкался на причал. — Наши корабли выносливые, как моржи!

— И такие же быстрые, — добавил Бьор.

— Ты, — крикнул Бонус Альрику, — пойдешь со мной. А вы, остальные, останетесь здесь. Проведите время с пользой — почистите корабль. Когда прибудут мои дромоны, скажите капитану Гисульфу, что я у дожа.

— Отец, неужели ты пойдешь один?

Даже в темноте Альрик разглядел морщины беспокойства на лице Бьора.

— А что, ты думаешь, может со мной случиться? — поинтересовался Альрик с улыбкой на лице. — Чего мне бояться — что он вонзит мне кинжал в спину? Так его кинжал я отправил в подарок рыбам. Но самое главное, этот бедняга на собственном опыте убедился, как мы ему нужны, чтобы совершать походы на «Висундуре». Опыт был болезненным — значит, запомнится надолго.

Он снова взглянул на сына. Морщинки озабоченности с его лица не исчезли.

— Ну ладно, — сказал тогда Альрик. — Мои сыновья пойдут с нами, — крикнул он толстяку трибуну.

— Ни в коем случае! — донеслось от Бонуса. — Даже один дикарь во дворце дожа представляет собой большую опасность.

— Ты хочешь избежать опасности, однако сам ее наклика`ешь, — ответил Альрик. — Стремишься управлять кораблем, но ломаешь руль. Пытаешься отдавать мне приказы, но лишь смешишь меня. — Не обращая больше никакого внимания на протесты Бонуса, Альрик подал знак своим сыновьям, чтобы они следовали за ним. — Мы идем втроем.

— Вы что, не понимаете, Джустиниано? Эти люди предоставляют нам корабль, с помощью которого мы можем привезти сюда мощи святого Марка.

Раз за разом Бонус Маламокко повторял эти слова. Однако худой мужчина в дорогом убранстве, казалось, не слышал его. Он то и дело поглядывал на маленький столик, стоявший в конце помещения, на котором были разложены принадлежности для черчения и рисования. Ни слова не слетело с его губ.

Альрик смотрел по сторонам и не переставал удивляться. И это называется дворцом? В Константинополе ему доводилось входить в личные покои императора в качестве одного из его телохранителей. По сравнению с византийским дворцом эта резиденция так называемого дожа была похожа на сарай.

Тем не менее Ингвар и Бьор беспрестанно ощупывали тонкие занавеси на стенах и то и дело набивали себе рты изюмом из бронзовых блюд. Тогда, в Византии, они были еще мальчиками, а после родиной для них стал «Висундур», радостью жизни — рыба, соль и запах смолы.

В этом помещении, своего рода рабочем кабинете, мерцали огни масляных ламп. Тени танцевали по углам, а сквозняк, проникавший через проемы окон, раскачивал паутину под балками. В столь поздний час дож находился здесь один. Альрика удивило, что хозяин города еще не ложился, а если бы уже спал, то Бонус осмелился бы разбудить его. Что-то странное таилось в отношениях между этими двумя мужчинами.

Дож все еще не реагировал на возгласы Бонуса. Тогда тот схватил его за плечи и повернул лицом к себе. Только теперь, кажется, князь ожил.

— Какая мне польза от святых и быстрых кораблей? — спросил он и сорвал с головы шапку странной формы, чтобы ткнуть ее Бонусу в руку. Похожие головные уборы Альрик видел у персидских военнопленных.

— Вам они ни к чему, согласен, — ответил Бонус. — Но нашим городам они принесут богатство и удачу.

Альрик заметил, что трибун держал шапку, словно сокровище.

Дож, с коротко подстриженными волосами пепельного цвета, продолжал, не обращая внимания на эти слова, как будто реплики Бонуса и не было вовсе.

— Какое мне дело до ваших интриг, когда моя дочь пропала? Сколько часов прошло с тех пор, как она ушла… в темноте, без охранников, без служанок. Если с ней что-то случилось, я привлеку к ответственности вас и вашего брата.

— Что за абсурд! — фыркнул Бонус. — Какое я имею отношение к исчезновению вашей дочери? Я только что прибыл сюда с Сицилии.

— Я знаю, что за этим делом стоите вы. Этого достаточно.

— А она красивая, твоя дочка? Хороша девка, да? — вдруг вмешался в разговор Ингвар.

— Что это за люди, которых вы приволокли в мой дом? — Дож раздражался все сильнее и сильнее.

Бонус, казалось, был удивлен и обескуражен тем, что дож сердится.

— Им принадлежит корабль, который…

Продолжить он не успел.

— Уведите их! И найдите мою дочь! — рассвирепел дож. — Если мой ребенок до восхода солнца в полном здравии не будет стоять в этой комнате, то вам, трибунам, придется искать другого дожа! А что это означает для ваших высоких планов — вы и сами знаете.

Альрик не понаслышке знал, что такое закулисные игры могущественных людей. Но они утомляли его. Пришло время исчезнуть, понял он.

Этот Бонус допустил серьезный промах — он убил надежду. Надежду Альрика достичь наконец безбедной жизни, жизни в безопасности и спокойствии, — такой, какой жила его семья когда-то там, на родине. Эта надежда оказалась не более, чем куском пла`вника13, болтающегося в море, — вот как этот нелепый город.

Альрик подал своим сыновьям знак следовать за ним.

— Мы лучше снова будем рубить лед на Этне, — сказал он. — Вулкан более предсказуем, чем все вы, князья мира сего. Идем!

— Постой! — Ингвар с силой потер лоб и встал перед дожем. Правитель со страхом в глазах отпрянул назад.

— Мы найдем твою дочь, — сказал Ингвар, засовывая себе в рот побольше изюма. — И ничего, даже если она уродина. Хорошая награда важнее.

— Трибун! — воскликнул дож. — Выбросьте наконец этих животных на улицу!

Альрик сжал кулаки так, что все три пальца на его правой руке хрустнули. В жизни его называли по-разному, но чтобы князь нелепого городишки, дряхлый старик, пригодный лишь для объятий в постели с одеялом, оскорблял его сыновей — этого он стерпеть не мог.

— Животные, говоришь? — прорычал он. Ярость вернула ему молодечество, и он шагнул к дожу. — Мои сыновья — свободные люди моря. Они могут провести корабль через море, покорить гору и осчастливить женщину. А ты это можешь? Такие, как ты, воспитываются только для того, чтобы жевать, петь, танцевать и наряжаться. Ты, вообще, мужчина? — Альрик в два шага подскочил к столику для рисования и опрокинул его. Папирус разлетелся по полу. Взору открылись чертежи и рисунки кораблей.

Увидев их, Альрик умолк. Он поднял один папирус, другой…

— Не смейте прикасаться к рисункам моей дочери! Уберите руки прочь! — надрывно закричал дож и бросился собирать чертежи.

Альрик выпрямился, держа один из чертежей в руках.

— Это сделала твоя дочь? — спросил он с сомнением в голосе.

На пергаменте был изображен корабль, какого Альрик никогда прежде не видел. Он не был похож на дромон с двойным рядом весел, у него не было паруса на рее и не было тарана. Да и с драккаром у него было общего примерно как у слона со змеей. Это судно было с высокими бортами, как у торгового корабля, только значительно больше. Маленькие фигурки экипажа на палубе, нарисованные умелой рукой, подчеркивали огромную величину корабля. Было видно, что чертежница не особенно старалась угодить кому-то своим рисунком. Здесь работала не маленькая девочка, которая хотела лишь привлечь внимание своего отца. Альрик видел перед собой конструктивно грамотные формы корабля, с указанием соотношения длины, габаритов и веса — цифр, аккуратно выстроившихся на краю листа в колонку.

Дож взял рисунок у него из рук и нежно провел пальцами по папирусу.

— Моя дочь очень любит корабли, — сказал он. И в его голосе появилась нежность, понятная Альрику.

— Сколько ей лет? — поинтересовался он.

— Зимой будет девятнадцать. — Дож осторожно разгладил свитки.

Альрик установил столик на место, и дож сложил чертежи обратно. Старый моряк не мог отвести глаз от рисунков. Неужели все это сделала юная девушка? Их с дожем взгляды застыли на папирусах, и на какое-то время в комнате воцарилась тишина.

— Так что, мне вышвырнуть их на улицу, или вы будете слушать то, что я должен сказать вам, Джустиниано? — не выдержал Бонус, все еще крепко держа головной убор дожа в своих руках.

Никто ему не ответил.

— Я бы очень хотел поговорить с твоей дочерью, — в конце концов сказал Альрик. — Ты скажешь мне, где нам искать ее?

Мательда с силой толкнула входную дверь. Выход из дома Маламокко оказался закрыт! Ей удалось сбежать из кабинета, однако теперь Рустико и Элиас найдут ее здесь, внизу. Она лихорадочно ощупывала дверь, загоняя себе занозы в пальцы, и тут ей пришло в голову: ведь волосы на ее голове сколоты бронзовой шпилькой! А разве не рассказывали, что воры с помощью такого инструмента могут открывать двери? Со стороны лестницы послышались шаги и крики. Наконец она нащупала замок, но ее надежда открыть его шпилькой, как это делали ловкие воры, сразу же растворилась: здесь был запор. Однако что это? Ведь это ключ, ключ! Ключ торчал в замке!

Благодаря халатности домашнего слуги Мательда распахнула дверь обеими руками и выскочила на улицу. Затем снова закрыла за собой дверь на ключ и выбросила его в ближайшую канаву.

Копыта вороного коня гремели по брусчатке и будили город ото сна. На его мощной спине, отчаянно вцепившись в шею и упершись пятками в бока, чтобы ненароком не упасть, лежала девушка, сердце которой бешено колотилось. Жеребец Элиаса был огромным, совсем не для такой миниатюрной барышни, которая и ездить-то верхом научилась лишь благодаря тем редко выпадавшим случаям, когда ей разрешалось сопровождать своего отца на охоту. И даже этой возможностью она могла воспользоваться лишь в окружении заботливых слуг, а сама в ожидании разгоняла скуку тем, что рисовала лица на облаках. Теперь звезды насмешливо смотрели на нее сверху вниз: она сама стала добычей, преследуемой охотниками по пятам.

Конечно, созданное ею препятствие не могло надолго удержать ее преследователей. К тому же хотя бы один из них наверняка является гораздо лучшим наездником, чем она.

Злобные крики за ее спиной становились все громче. Вороной конь Элиаса стал ей подмогой в этом бегстве, но это преимущество уменьшалось быстрее, чем мужское достоинство племянника Маламокко после того, как она свалила его на землю. Холодный пот сбегал по спине Мательды, когда эта сцена всплывала у нее в памяти, словно труп утопленника в лагуне.

Пора было признать, что преследователи догоняют ее. Однако, сказала она себе, коль уж ей не хватает скорости и силы для обороны, нужно пустить в ход другие свои преимущества. В конце концов, она выросла между этими домами и каналами! А как минимум один из ее преследователей был чужаком в этом городе.

Она натянула поводья коня. Животное фыркнуло, и облако пара поднялось от его ноздрей. Вонь лошадиного пота ударила Мательде в нос. Трясущейся рукой она направила вороного в сторону, на обочину.

Старая главная дорога была единственной городской дорогой, вымощенной камнем. По обеим сторонам от нее — только песок и грязь. Конь, беззвучно погружая в них свои копыта, прошел немного в сторону и остановился.

Она задержала дыхание. Приближался первый из преследователей. Не замедляя темпа, он проскакал дальше по дороге. Второй появился немного погодя, но и он пронесся мимо места, где пряталась Мательда.

Она очень медленно приходила в себя, прижав руку к груди, чтобы успокоить бешеное биение сердца. Попытаться добраться до дворца? Только там она могла бы чувствовать себя в безопасности. Правда, наверняка ее преследователи догадались, что она направляется именно туда. И будут ждать ее уже на месте. Пожалуй, было бы разумнее добраться до маленького острова — там стоял сарай, где Мательда хранила свою тайну.

Но только она решила поискать лодку для переправы, как снова услышала топот копыт — преследователи возвращались.

На этот раз всадники приближались медленно. Видимо, заметили, что добыча свернула в сторону, и теперь будут искать ее в тени между домами и живыми изгородями, осматривать боковые дороги, где плескалась вода каналов. По крайней мере, она сама бы так и поступила.

Ее сердце снова бросилось в галоп, и она легонько пустила вороного вперед, чтобы от его шагов не было слышно никаких звуков. Мательда направилась вдоль узкого канала, по которому, она знала, сквозь хаотичное нагромождение домов в конце концов можно было добраться до дворца.

Между домами была кромешная тьма. Редких огней в окнах едва хватало для того, чтобы не натолкнуться на дверь, стену или забор. Лишь вода в канале, блестящая в свете звезд, указывала ей дорогу.

Когда Мательда снова остановилась, уже ничего не было слышно. И эта тишина напрягала ее больше, чем недавние крики и отдаленный топот копыт. Вряд ли Рустико и Элиас прекратили преследование, они определенно затаились где-то под покровом ночи. Скорее всего, они сейчас тоже прислушиваются к каждому шороху, пытаясь определить, где же беглянка. С величайшей осторожностью она направила лошадь дальше, в сторону от главного пути.

Мательда как раз собиралась свернуть за угол дома, как позади вспыхнул свет факела. Послышались голоса двоих мужчин. Девушка замерла. И тут чья-то рука ухватилась за упряжь ее лошади, а другая крепко схватила ее за лодыжку.

— Никто не убежит от Маламокко, — услышала она рычание Рустико.

Мательда тщетно пыталась резко развернуть коня.

— Слезай! — Это был голос Элиаса. И еще одна рука, вцепившись ей в лодыжку, потянула вниз.

Это прикосновение было возмутительным! Хуже, чем то, что произошло в кабинете Рустико. Одним резким рывком Мательда освободила ногу, спрыгнула с другой стороны коня и бросилась бежать.

Первое, что она услышала за своей спиной, был смех Рустико, а второе — быстрые шаги Элиаса. Она понимала, что далеко не убежит, и в какой-то момент у нее возникла мысль кинуться в канал, чтобы утонуть в нем. Это было лучше, чем попасть в руки злодеев.

Чья-то рука вцепилась в ее волосы, но ей снова удалось вырваться. Боль придала ей сил.

И тут перед ней загорелся еще один факел. Может быть, этот свет был ее спасением? Группа поздних пьяниц или ночной сторож — все равно, кто бы ни шел ей навстречу, он должен ей помочь!

Мательда бросилась за угол, ноги заскользили по грязи, однако она нашла опору, вцепившись в кольцо для привязи лошадей в одной из стен. И тут наткнулась на чью-то фигуру. Ей было все равно, кто это. Слабыми пальцами она вцепилась в его одежду.

«Помогите мне!» — хотела крикнуть она, однако изо рта вырвался только хрип. Руки преследователей уже схватили ее сзади и поволокли прочь. Отбиваясь обоими кулаками, Мательда попала кому-то в голову. Кто-то ударил ее в нижнюю часть живота, и она упала на колени, однако ее тут же дернули вверх за руку.

— Хватит! — громогласно заявил Элиас. Его искаженное лицо дрожало в свете факела.

— Похоже, она тебя не хочет, — раздался чей-то спокойный громкий голос со странным акцентом.

Мательда откинула с лица распущенные волосы. Рядом с ней стояли Элиас и Рустико, а напротив них — два странно выглядевших незнакомца. Один из них — худой, такого же роста, как она, зато второй был высок и крепок — факел в его руке выглядел соломинкой. Лица обоих мужчин скрывали капюшоны. Из-под грязно-серого плаща высокого мужчины спадали вниз длинные пряди светлых волос.

— Идите своей дорогой, — прошипел Рустико и отвернулся. Он знаком приказал Элиасу следовать за ним, и Мательда почувствовала, как ее поволокли прочь. Чужестранцы стояли как вкопанные.

— Помогите! — крикнула она. — Я дочь дожа. Отец наградит…

Чья-то рука зажала ей рот, заставив замолчать.

— Стойте! — прогремел светловолосый незнакомец. Слова он произносил с каким-то гортанным акцентом.

Однако Рустико с Элиасом даже не обратили на него внимания. Мательда царапала чьи-то руки, державшие ее, отбивалась ногами, но ее удары не достигали цели. В конце концов она потеряла почву под ногами — теперь Элиас тащил ее на себе.

— Стойте, я сказал! — раздался снова тот же бесстрастный громкий голос, и второй мужчина что-то сказал своему спутнику — что именно, Мательда не разобрала. Ну почему ей так не повезло — попасть на этих двух трусов! Вариантов не оставалось — только она сама могла себе помочь.

Резко развернувшись, она что было силы впилась зубами в руку Элиаса. Он вскрикнул и отпустил ее. Однако Мательда не отстала от него. Она прокусила зубами тонкую кожу его руки так глубоко, что почувствовала артерии и тонкие кости. Тогда она сильнее сжала зубы, стараясь попасть именно в наполненные сосуды, и кровь потекла по ее языку. Теперь уже Элиас пытался избавиться от нее, а она, Мательда, держала его.

Лишь после сильного толчка Элиасу удалось сбросить ее. Мательда упала в грязь. Кровь Элиаса была у нее на губах, а что-то, что могло быть его кожей, приклеилось к небу. Она почувствовала тошноту.

Чьи-то руки обхватили ее за бедра и подняли вверх.

— Что ж, если ты ее не хочешь, то ее заберу я, — услышала она голос высокого незнакомца.

Тошнота усилилась. Вместо того чтобы очутиться на ногах, Мательда оказалась на плече незнакомца, вися головой вниз, и ее стошнило. Чья-то рука поддерживала ее за лодыжки, не давая сползти с плеча и упасть.

Тут раздались злобные голоса, лязг железа, кто-то закричал…

Мательда ощутила, как ее кожа враз покрылась холодным потом. Она широко раскрыла глаза, но внизу не увидела ни земли, ни ног незнакомца, ничего. Одна чернота ночи.

Глава 7

Риво Альто, резиденция дожа

Никогда раньше Мательда не погружалась в беспамятство. Правда, в детских играх она часто изображала девицу, которая, увидев злобное чудовище, падала в обморок. Однако каждый раз при этом Мательда пугалась состояния беспомощности, когда ничего не видишь, ничего не слышишь, ничего не чувствуешь, не можешь двигаться и полностью предоставлена чужой воле. И пусть она себе это только представляла, но само чувство вживания в это состояние вызывало у нее больше страха, чем разодетые в старые шкуры друзья по игре. Но сейчас она действительно впала в беспамятство, и страх оказался куда сильнее, чем девушка могла себе представить.

Она проснулась с криком на устах. Чья-то рука легла ей на лоб. Прежде чем туманная завеса перед ее глазами рассеялась, она уже знала, что это была рука ее отца. Она открыла глаза, заморгала, привыкая к свету, и посмотрела в озабоченное лицо Джустиниано.

— Ты в своей спальне, — прошептал он, и знакомый запах немного успокоил Мательду. — В безопасности.

От сухости в горле она закашлялась. Чашка коснулась ее губ, она отпила немного воды.

— Что случилось? Почему я здесь?

Через легкие занавески в помещение пробивался дневной свет. Отец держал перед ней сосуд из искусно обработанного стекла, с узором из голубых и желтых полосок.

— Я распорядился найти тебя, — сказал Джустиниано. Он опустил глаза вниз и слегка покачал головой. — Правда, это не совсем так. Вызвались искать… эти… — он подбирал подходящее слово, — наши гости.

— Там было двое мужчин, пьяниц, — смутно припомнила Мательда.

— Они принесли тебя сюда. Когда я увидел, как ты висишь на плече у варвара, я испугался, что ты мертва.

Мательда вспомнила, что ее схватил какой-то великан. Она нетерпеливо убрала руку отца со своего лба и села.

От резкого подъема комната закачалась у нее перед глазами так, что она зажмурилась и вцепилась в край своей кровати. Только страх перед новой потерей сознания уберег ее от того, чтобы снова не погрузиться туда, откуда она только что вынырнула.

Подождав, пока пройдет головокружение, Мательда попыталась встать, и что-то затрещало у нее под ногами. Оглядев себя, она с ужасом обнаружила, что вся с головы до ног перепачкана засохшей грязью. В памяти всплыли увиденные ею в вестибюле дворца свиньи.

— Как долго я была без сознания? — спросила она, осторожно ощупывая пальцами свое лицо. Оно, казалось, уже было умыто.

— С тех пор как эти чужестранцы принесли тебя сюда. Эта ночь была самой длинной в моей жизни, — признался Джустиниано заплетающимся голосом, будто слова балансировали у него на языке, как на канате. — На твоем лице и руках была кровь. Сначала я подумал… Но ее удалось смыть. Ты не ранена.

Это была кровь Элиаса, вспомнила Мательда. Она вновь явственно ощутила его кожу под своими зубами, и ее снова чуть не стошнило.

— А где те люди, которые принесли меня сюда?

— Гости находятся в малом зале, там как раз совещаются трибуны. Мне пора возвращаться к ним, без меня они не могут принять никаких решений. Хотя бы для этого я еще гожусь.

Мательда поднялась и стала искать под своими платьями письма, которые украла из кабинета Рустико. Когда она вытащила их наружу, еще несколько кусков грязи отвалились от ее когда-то пышного одеяния и упали на пол. Следы прошлой ночи рассыпались в пыль.

— Я пойду с тобой, — сказала она. — Я должна рассказать трибунам кое-что важное.

Мательда любила малый зал дворца. Его стены были окрашены белой известью, а потолок поддерживали черные деревянные дуги. Ничего лишнего, всего два цвета — светлый и темный. Вот если бы и в жизни все было так же просто и понятно!

Вдоль стен расставлены стулья. На стенах — никаких украшений, лишь под маленькими оконными проемами натянуты балдахины, чтобы расположившиеся в нишах птицы не сбрасывали свой помет на умные головы участников заседаний суда и городского совета.

Сегодня раскладные стулья пустовали. Две группы мужчин ждали дожа. По правую руку от себя Мательда узнала трибунов, среди них был и Бонус Маламокко. Хозяева городов лагуны стояли, плотно сгрудившись, и о чем-то шептались между собой.

В другой стороне помещения Мательда обнаружила трех чужестранцев с длинными волосами, уложенными прядями. Их крепкие фигуры были облачены в толстые серые шерстяные накидки, под которыми виднелись одежды из яркого материала и потертой кожи. Обувью им служили унты. Никогда раньше Мательда не видела такой одежды.

Она узнала двоих парней, которые встретились ей прошлой ночью, — худого невысокого и большого, который утащил ее на своем плече, словно какую-то ценность, спасаемую из разрушенного и охваченного пожаром города.

Мательда нерешительно подошла к чужакам. Перед высоким она остановилась и подняла на него глаза. Он не отвел свой взгляд.

И… неужели он усмехнулся?

— Что вы сделали со мной прошлой ночью?

— Взяли тебя с собой. — Он пожал плечами. — Другие почему-то вдруг больше тебя не захотели.

От звука его голоса в душе Мательды будто срезонировал колокольчик. Ее снова охватил ужас. Она вспомнила болезненную хватку Элиаса, его руки в своих волосах, позорное чувство стыда от прикосновения к лодыжкам, жилистые пальцы на своей коже…

Худощавый что-то произнес на незнакомом языке, и большой снова ухмыльнулся.

— Что он сказал? — спросила Мательда.

Когда великан покачал головой и попытался состроить серьезное лицо, худощавый снова заговорил, на этот раз по-гречески:

— Я советовал Бьору переспать с тобой до того, как мы принесем тебя обратно. Но он не захотел меня послушать. В следующий раз будь умнее, брат! Теперь она злится оттого, что ее спаситель побрезговал ею.

Ее спаситель? Она внимательно посмотрела на грубые черты лиц этих простых людей, на их глупые ухмылки. И только сейчас заметила свежую рану на носу великана.

— Кто эти люди? — повернулась Мательда к своему отцу.

Однако дож уже надел на голову свою остроконечную шапку — корно, символ дожей, и стоял посреди помещения между обеими группами. Разговоры стихли.

— Уважаемые трибуны! Вчера ночью Бонус из Маламокко привел с собой этих людей. — Джустиниано жестом указал на чужестранцев. — Должен признаться, поначалу я им не доверял. Однако затем сыновья Альрика… — Он сделал вынужденную паузу.

— Ингвар и Бьор, — помог ему пожилой чужестранец.

Джустиниано кивнул.

— Они вдвоем спасли мою дочь, оказавшуюся в очень опасном положении. Я благодарю их, а также выражаю благодарность Бонусу из Маламокко. Если бы он в нужный момент не появился во дворце с этими людьми, моя дочь оказалась бы в руках ночных преступников.

Бонус вышел к возвышению и опустился на колени. Рука дожа легла на его головной убор.

— Бонус, — сказал он, — я вам не доверял. Это было ошибкой. Без вас и ваших людей Мательда сейчас, наверное, была бы или мертва, или похищена и продана в рабство. Вы заслужили мою благосклонность. И ваши люди, конечно же, тоже.

Бонус в милости у ее отца?! Мательда сжала свои маленькие кулаки, и в ее левой руке хрустнули украденные пергаменты.

— А будет ли он и впредь в твоей милости, если я скажу, что меня преследовал его брат Рустико? — не сдержалась Мательда.

Маламокко вскочил на ноги столь резко, что дож, державший руку на его голове, невольно смахнул его шапку.

— Ложь вам не поможет, Мательда, — сказал Бонус, исполненный пафоса. — Ваш отец мудрый правитель. Если вы ставите под сомнение его благосклонность, то, видимо, сомневаетесь и в его разумности. Вы это хотите здесь продемонстрировать?

Взгляд, брошенный на нее отцом, был исполнен гнева. Мательда не могла поверить своим глазам, увидев, как Джустиниано наклонился, поднял головной убор Бонуса и отдал ему. Мир перевернулся с ног на голову, и сама она оказалась подвешенной ногами к потолку.

— Но это правда! — воскликнула она. — Я была в кабинете Рустико. С его племянником. — Детали она надеялась опустить. — Я слышала, как Рустико сказал, что хочет передать Риво Альто и все другие города лагуны византийскому императору!

Трибуны что-то забормотали. Бонус наигранно рассмеялся:

— Ах, как трогательно! Ребенок хочет завоевать внимание своего отца. Правда, у него слишком много фантазий, как мне кажется.

Мательда подняла руку с бумагами вверх:

— Вот доказательства. Эти документы лежали на столе Маламокко. На них стоит его знак.

— Ты обокрала Рустико из Маламокко? — спросил ее отец, беспомощно опустив руки.

Другие трибуны уставились на Мательду испепеляющими злобными взглядами.

— Это его личная переписка. С ее помощью мы можем обезвредить его. Он планирует избавиться от тебя, отец. — Она старалась, чтобы ее слова звучали храбро, однако голос предательски дрожал.

Джустиниано побледнел. Бонус подошел к ней и протянул руку:

— Отдайте мне эти бумаги. Они не имеют к вам никакого отношения.

Мательда отпрянула назад. Дрожащими руками она развернула одно из писем и не менее дрожащим голосом громко прочитала: «Благородному Прискусу для информации. Ваша поставка двадцати отрезов испанской кожи и пятидесяти свитков пергамента получена нами. Как всегда, хорошего качества. Прилагаем оплату».

Она уронила бесполезную писанину на пол, отступила на шаг от Бонуса и стала зачитывать следующий свиток, на этот раз быстрее, чтобы успеть, пока у нее не отобрали то, ради чего она пошла на такие жертвы.

Ну должно же хоть где-то, хоть в одной строчке содержаться доказательство заговора братьев Маламокко против городов лагуны!

«Тридцать бочек рыбного соуса и пятикратное количество тмина», — зачитывала она одно за другим, с каждым разом все тише и тише.

«Тысяча фунтов инжира, миндаля и оливок. Павлиньи перья из Тироса. Золотые фазаны…»

«Когда я вспоминаю последнюю ночь в твоих объятьях, у меня по щекам ручьем льются слезы…»

И только она собралась открыть последний свиток, как Бонус вырвал его у нее из рук.

— Достаточно! — крикнул он. — Это личные письма моего брата.

Мательда кусала губы, слезы сами собой навернулись на глаза. Ползая у ее ног, Бонус собирал разбросанные свитки пергамента и папируса, тут же становящиеся в его руках символом ее девичьей глупости и потери уважения к ней, а значит, к отцу и всей их семье.

— Ты слегка не в себе от событий прошлой ночи, детка, — услышала она голос отца. — Нельзя было приводить тебя сюда. Иди в свою комнату и отдохни.

Но нет, не на ту напали! Мательду нужно было скрутить, связать, засунуть кляп в рот — только в таком состоянии она могла позволить закрыть себя в комнате в то время, когда братья Маламокко продолжали плести свою паутину вокруг ее отца!

Оставалась только одна возможность доказать, что Рустико покушался на ее жизнь и хотел предать Риво Альто…

Мательда резко обернулась к чужестранцам:

— Вы видели, кто напал на меня ночью? Расскажите моему отцу, как выглядели эти два преступника!

Великан, которого звали Бьором, задумался. А когда собрался говорить, пожилой чужестранец положил руку ему на плечо и сказал что-то на непонятном языке.

Бьор посмотрел на Мательду и, потупив взор, словно извиняясь, промямлил:

— Ну… было слишком темно… я не знаю…

Теперь наступила очередь Мательды опустить руки.

— Но они… — Она попятилась. — Собирались убить меня… Рустико и Элиас… Я-то знаю.

Решимость, бурлившая в ее душе, просто рвалась из нее, как кровь из ран побежденного воина. Разве это она сеет здесь смуту?! Разве это она, а не шайка высокопоставленных проходимцев и предателей подвергает опасности ее отца?! Пусть думают что хотят! Но Рустико в зарослях бузины у стен дворца угрожал ей смертью, и она не забудет это никогда.

Слезы потекли из ее глаз, она ничего не могла с ними поделать. Но Мательда оставалась Мательдой.

— Прошу прощения. Пожалуйста, отец, прости меня за мое поведение. А также вы, Бонус.

Тот не ожидал. Его глаза выражали безграничное удивление, когда он посмотрел на нее снизу вверх, все еще собирая письма. «Ах, как удобно! — подумала в этот момент Мательда. — Моя нога со всего размаху так точно впечатается в твою мерзкую физиономию!»

— Потеря сознания помутила мой разум, — продолжила она. — Наверное, мне показалось, что у злодеев были знакомые лица. Ну конечно же, я ошиблась, теперь-то я понимаю! Разве могло быть по-другому?

Она бросила вызывающий взгляд на Бьора. Однако тот в это время как раз опустил свой нос в один из серебряных кубков, из которых обычно пили вино только члены городского совета, и, казалось, не собирался отрываться от прекрасного сосуда.

— После этих волнений мы, кажется, наконец можем продолжить наши правительственные дела. — Голос дожа снова зазвучал необходимым фоном, без которого принимать какие-либо решения было не принято. — Бонус из Маламокко, — продолжал Джустиниано, — предоставил нам быстрый корабль и крепкую команду. Благодаря чему мы можем объявить о начале миссии по разысканию и доставке в Риво Альто мощей святого Марка. — Он указал на троих чужестранцев. — Пожалуйста, выйдите вперед.

Когда трое мужчин твердым шагом неторопливо подходили к Джустиниано, под их длинными накидками скрипели кожаные одеяния. Развалистая свободная походка моряков…

Впервые Мательда смогла рассмотреть самого старшего из этой троицы. Круглые глаза, кожа цвета пергамента, такие же длинные волосы, как у Бьора, только удерживаемые на голове обручем. Длина и цвет бороды, конечно же, тоже подчеркивали возраст, да еще глубокие морщины на лбу. Однако годы мужчину не согнули. Скрестив руки на груди и выпрямив спину, чужеземец встал перед Джустиниано.

— Тебе, Альрик, я еще раз выражаю благодарность за помощь, — сказал дож.

— Це´лую ночь и уже полдня, — Альрик наконец получил возможность сказать о самом главном для себя, сыновей и команды, — мы ожидаем сделки, которую пообещал нам вот этот человек. — Моряк указал на Бонуса.

Слова чужестранца сопровождались странными щелчками. Насколько поняла Мательда, он не специально издавал этот звук. Скорее всего, лязг возникал при движении его челюсти: видимо, последствия былой травмы.

— Моя команда по истечении такого времени, разумеется, беспокоится, — продолжил Альрик. — Будет лучше, если вы не заставите их думать, что с нами что-то случилось.

Джустиниано трижды кивнул:

— Правильно, Альрик! — и сразу же перешел к делу. — В сложившейся ситуации это, пожалуй, самое важное. — Он прокашлялся. — То, что нам предлагается, это просто сделка. Мы находимся в затруднительном положении. Причем исключительно в силу одной очень старой традиции. На протяжении уже двухсот лет дож является верховным правителем лагуны, однако только при поддержке народа он может направить силы и средства на достижение судьбоносной цели.

Бонус, зажав в руках собранные письма, не выдержал:

— Короче говоря, нам нужна мумия! Мумия из Египта. Из Александрии, если вы знаете, где это.

— Я слышал об Александрии, — наморщил лоб Альрик. — Город когда-то принадлежал Византии, но сейчас там правят арабы.

— Совершенно верно! — кивнул Бонус. — Вот почему нам нужен быстрый корабль. Груз очень ценный, и некоторым людям в Египте не понравится, что мы заберем его с собой.

— То есть, — омрачилось лицо Альрика, — украдем? Ты хочешь сказать, что мы должны кое-что украсть, а потом удрать на «Висундуре» по морю?

— О чем идет речь? — не понял Бьор. — И что такое мумия?

— Красивая женщина, — хриплым голосом подсказал Ингвар.

— Такая, как эта? — спросил Бьор, указывая на Мательду.

И почему она невольно улыбнулась? Мательде гораздо больше хотелось, чтобы ее лицо почернело от злости. Но чем сильнее она заставляла себя подавить радость, которую ощущала, тем больше чувствовала, как у нее краснеют щеки. В конце концов она нашла спасение в том, что погрузилась в блаженные мысли о святом Марке.

Но она не могла долго оставаться спокойной.

— Мумия, — вырвалось у нее, — это нетленные мощи! — Она с удовлетворением отметила, как Бьор опустил глаза. — И вы доставите их к нам.

И Мательда тут же принялась пересказывать жизнеописание евангелиста, не обращая внимания на жесты Бонуса и ее отца. Это была ее идея, а значит, она была ответственна за то, чтобы чужестранцы все правильно поняли. В конце концов, на чаше весов жизнь ее отца и свобода ее родного города!

— Святой Марк, — решила просветить некрещеных Мательда, — когда-то плыл вдоль побережья Адриатики на лодке. Он собирался посетить епископа Павла в Риме… Когда начался шторм, — продолжала рассказчица, — Марк попал в опасное для жизни положение. Однако Бог направил его лодку к побережью, и Марк выбрался на сушу. Это был высокий берег, где бушующие волны уже не могли причинить Марку вреда. Это был Риво Альто — то место, где мы сейчас находимся.

— А кто был этот Марк? — спросил худощавый чужестранец.

Альрик жестом приказал ему молчать, пока Мательда не закончит рассказ. Наступал ее самый любимый момент в легенде, даже трибуны прислушались.

— Когда Марк сидел на берегу, — продолжила она, — мокрый и замерзший, но радостный оттого, что остался жив, пред ним явился ангел и сказал: «Мир с тобой, Марк! Здесь будет покоиться тело твое». И ангел исчез.

Мательду пробрал озноб: она всегда представляла себе это место именно как место завершения священной истории Марка. То место, где она как раз стояла…

— Я не понимаю, — честно признался Альрик, — если Марк должен был быть погребен здесь, то почему мы должны искать его?

Большинству стало ясно: эти мужланы разумели в христианстве не больше, чем те свиньи в вестибюле. И Мательда тоже спросила себя, не достаточно ли с них самой простой задачи — просто рулить на своем корабле туда и обратно?

— Марк, конечно, умер не сразу, — продолжила она с учетом младенческого неведения чужеземных слушателей священной истории. — Ему предстояло выполнить еще много поручений Бога. Он написал Евангелие — это история жизни Иисуса Христа, понимаете? И построил храм Христа в Александрии. Там он и умер. Язычники обмотали его шею веревкой и тащили по земле, пока он не задохнулся, — пояснила Мательда.

— Ага, — Альрик погладил свою бороду. — А мы, значит, должны забрать его труп? А зачем?

— Потому что он должен покоиться в Риво Альто, как это предсказал ангел, — повысила голос Мательда для тех, кто не понимал простых истин. — Прошло очень много лет, а пророчество до сих пор не сбылось. Пора наконец нам выполнить волю Божью! — Она говорила уже просто по слогам.

Мательда была горда собой. Если бы епископ Гермагор услышал ее речь, он от восторга расплескал бы свое вино для причастия.

— Сто фунтов золотых византийских солидов! — нарушил голос Альрика ее довольство собой. — Если у вас нет достаточно золота, мы возьмем соответствующим количеством дирхамов и динаров. Или мехами и украшениями. Лишь монеты франков стоят, как известно, не больше, чем помет чаек.

В зале воцарилось гнетущее молчание. Лишь крики птиц за окнами нарушали тишину. Мательде даже показалось, что чайки тоже смеются над деньгами франков.

— Столько денег у нас нет. — Джустиниано был первым, к кому вернулся дар речи.

Мательда знала своего отца. Он не мог похвастаться талантом купца, ибо всегда говорил правду, даже в денежных делах. Но то, что другие считали его слабостью, она воспринимала как редкую добродетель.

— Тогда предложите нам что-нибудь такое же по стоимости, — продолжил разговор Альрик. — Вы требуете, чтобы мы отправились в раскаленную печь Северной Африкии, в страну, которой правят арабы. Чтобы мы украли труп и смогли достаточно быстро удрать, прежде чем его охранники стянут с нас кожу через уши, а потом нашей же кожей отхлещут. Это же должно вам чего-то стоить!

— Двадцать фунтов золота — столько мы сумеем собрать.

Когда трибуны услышали предложение Джустиниано, они начали оживленно перешептываться между собой.

— Получается, мы тут оказались лишь для того, чтобы убить свое время. — Альрик подал знак сыновьям: уходим!

— Постойте!

Бонус только теперь решил вмешаться в беседу.

Чужестранцы остановились.

— Сколько вы зарабатываете, торгуя льдом с Этны? — поинтересовался трибун.

— Так мало, что вынуждены связываться с такими уродами, как ты, — недовольно бросил Альрик.

— Это именно те, кто возит лед с Этны? Я правильно поняла? — прошептала Мательда на ухо своему отцу.

Джустиниано лишь пожал плечами. А пол под ногами Мательды качнулся, словно палуба корабля. Интересно, о чем еще умалчивал Бонус?

— Прошу вас! — снова обратился Джустиниано к чужестранцам, скрестив руки на груди. — Вы должны нам поверить! Мы просто не можем собрать сто фунтов золота. А даже если бы и смогли, нам пришлось бы разорить город. И зачем тогда нам святой Марк?

— Ну, может, он наколдует вам золота? — предположил Ингвар, сразу же остановленный жестом отца и вынужденный замолчать.

— Так что ты еще можешь предложить нам, князь? — задал свой последний вопрос Альрик, уже совсем собираясь уходить.

Дож помедлил полминуты. За это время половина его нижней губы исчезла у него во рту.

И наконец сказал:

— Если вы доставите мощи святого Марка, я назначу тебя, Альрик, трибуном Риво Альто.

— И тут среди этих городских людей поднялся такой крик — сильнее воя ветра! — Смех Альрика разнесся над палубой «Висундура», словно штормовая волна, и захватил всю команду. Корабль стоял в гавани, вечером на воде уже образовалась корочка льда.

— У них были лица, — вставил слово Ингвар, — как ворота сарая.

Когда на корабле смолк веселый шум, на ноги поднялся Яа. Темнокожий моряк накинул на плечи и голову овечью шкуру. Под светло-серым покрывалом его лицо казалось темнее обычного.

— И ты согласился, Альрик?

Этот вопрос, словно молот, ударил по праздничному настроению. Казалось, каждый человек на борту боялся ответа, каким бы он ни был.

— Мы отправляемся в Александрию, — кивнул Альрик. — А когда вернемся, я стану одним из трибунов этого города.

— Ты хочешь остаться здесь и умереть тихой смертью? Как старик на мягкой подстилке, хм? — Глаза Магнуса округлились настолько, что выглядели совсем неподходящими к его малорослому телу.

Альрика захлестнула волна дружеских чувств к этому карлику. Так же, как и к нубийцу, и к Дариосу, Эриосу, Килиану, и ко всем остальным членам команды. Он лишь надеялся, что огрубевшие от ветра черты лица не выдадут его.

— Ты должен бы лучше знать меня, Магнус. Вы все уже должны знать меня. Конечно, я приму этот титул. А вместе с ним соответствующие этому званию надел земли, количество коней, коров, свиней, рабов и домов. А потом, когда мы продадим все это византийцам, франкам — да хоть ледяным великанам! — мы снова выйдем в море. И снова все будет как прежде! Только «Висундур» будет сидеть в воде глубже от того, что загружен богатствами.

Тихие улыбки под капюшонами и кожаными шлемами дали понять Альрику, что он принял правильное решение. Команда была на его стороне. Эта авантюра принесет в их жизнь благополучие. Это будет хорошо для всех, не только для него одного. И когда он станет слишком старым, чтобы быть их кендтманном, каждый из них сможет вести достойную жизнь.

Дни скитаний приближались к концу.

— Завтра утром мы отчаливаем, — закончил он. — А сегодняшнюю ночь мы проведем в тавернах и публичных домах Риво Альто. И никто не тронет ни нас, ни корабль — сейчас, когда мы являемся единственными людьми, которые могут спасти дожа этого города.

Глава 8

Риво Альто, порт

Цапля застыла в мелком заливе… Поверхность воды неподвижна, девственно чиста, лишь серость утреннего неба в ней, и все. Такое ощущение, что птица стоит в воде из жидкого серебра. Только глаза ее время от времени движутся в поисках поживы — то туда, то сюда. Но если уж ее клюв нацелился в камыш, значит, вернется оттуда с добычей. Она запрокидывает голову вверх, и улов моментально исчезает в глотке.

Альрик стоял у борта «Висундура» и наблюдал за гордой птицей. Он видел, как лягушка, продвигаясь внутрь худой шеи, исчезла в чреве охотника. «Это старый вопрос, — подумал он: я лягушка или цапля? Пока я чувствую „Висундур“ под своими ногами, ответ однозначен. Но без него я всего лишь существо, ползающее в грязи».

Сегодня, крепко держась за крышку планшира, Альрик почувствовал особенную боль в своих отсутствующих пальцах — не ту, что обычно по утрам. Если бы он ощущал только биение пульса в обрубках, он легко бы перенес это. Беда в том, что вместе с пальцами он потерял свою родину, и эта боль была намного глубже.

Тогда, после бегства из своего дома в Снорхейме, он с Катлой и детьми добрался до «Висундура», и люди ярла не успели перехватить его. Магнус, Грид и Штайн, несшие караул у кораблей, не стали задавать никаких вопросов. Искалеченный кендтманн, который тащит свою семью к кораблям, — что здесь было непонятного?

Несколько уверенных движений — и «Висундур» готов к отплытию. Они отчалили, чтобы навсегда покинуть свои родные дома…

Каждое утро, просыпаясь и чувствуя этот настойчивый пульс в отрубленных пальцах, Альрик снова и снова вспоминал удар Суртура. И клялся, что вознаградит команду за спасение из Снорхейма. И вот такая возможность предоставилась.

Мелкий моросящий дождь словно провел гребнем по серебру лагуны. Чьи-то ноги топтались по дереву причала, раздавались хриплые крики моряков, кто-то шумно блевал в воду гавани. Альрик заметил, что уже по одному этому звуку может узнать бедолагу — это был Килиан. «Видимо, — сказал сам себе Альрик, — мы уже слишком долго плаваем вместе на одном корабле».

Атмосфера довольства окутывала команду. На щеке Джамиля виднелась припухлость. Маленький араб гордо показывал признак бурной ночи и выдумывал отвратительнейшие истории о том, как он получил эту отметину. Килиан, высокомерный франк, молчал.

И это уже о чем-то говорило, потому что в обычные дни он постоянно на что-то жаловался. Дариос и Эриос запрыгнули в корабль, Яа тоже вернулся, и с ним же пришел Штайн — чтец рун, предсказаний которого никто не понимал (не только из-за его хриплого голоса).

Когда Ингвар вернулся без Бьора, в душе Альрика зашевелились мрачные предчувствия. Сначала он молчал, прислушиваясь к перебранке экипажа, и наблюдал, как дождь окрашивает дерево «Висундура» в темный цвет. Он еще раз поднял парус с подветренной стороны и приказал смазать его свежим жиром. Жир должен быть достаточно легким — чтобы он без проблем выдувался ветром, если корабль попадет в шторм. Хотя на самом деле назначение этой меры предосторожности заключалось лишь в том, чтобы скрыть тревогу Альрика. Сейчас он завидовал цапле из-за ее таланта неподвижно застывать на месте.

Когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы пробиться сквозь пелену туч, все было уже готово к отплытию: канаты смазаны, крепления кофель-нагелей проверены и исправлены, камни балласта распределены по всему днищу. А Бьора все не было.

— Где же он? — Альрик буквально выкрикнул из себя накопившуюся тревогу. Время, когда об этом можно было спросить просто так, как бы между прочим, давно прошло.

— В последний раз я видел его, когда он уходил с какими-то двумя венетами из таверны, — сказал Ингвар. — Но куда они отправились, я не знаю.

Альрику не стало легче. Ему очень хотелось накричать на младшего сына за то, что позволил своему брату одному ходить по чужому городу. Однако это вызвало бы насмешки команды, ведь его сыновья были мужчинами, а не мальчиками.

— Когда он появится, то будет вычерпывать воду, пока мы не доберемся до Александрии, — проворчал Альрик.

Бьор бы выругался, если бы это услышал. Это было самое худшее занятие на драккаре: один из моряков должен был без конца вычерпывать ведром постоянно прибывающую в корабль из-за бортов воду. Такая работа считалась унизительной, и, как правило, ее выполняли рабы. Хотя рабов на борту «Висундура» не было, однако это наказание применялось для тех членов экипажа, которые опаздывали к отплытию.

— Пожалуй, придется тебе делать это самому, норманн, — раздался с причала знакомый голос Бонуса из Маламокко. Трибун был завернут в меха, рядом с ним стояли нагруженный мешками раб и — Альрик даже зажмурился — точная копия трибуна, только в других одеждах и с синяками на лице.

— Неужели одного человека твоего сорта недостаточно для зла в мире? Неужели тебя должно быть два? — проворчал Альрик.

— Об этом ты должен спросить у моего отца. — Бонус натянуто рассмеялся и кивнул подбородком в сторону двойника. — Или вот у моего брата-близнеца Рустико. Он будет замещать меня в Риво Альто в качестве трибуна, пока я буду отсутствовать.

Какое-то смутное подозрение возникло у Альрика. Он указал на раба, загруженного багажом:

— И что тебе со всем этим здесь надо?

— Я, — заявил Бонус, — отправляюсь вместе с вами. Чтобы удостовериться, что вы привезете сюда настоящую мумию, а не какого-нибудь высушенного язычника. Вы ведь контрабандисты, стремитесь только к своей выгоде. Проще простого для вас вообще не плыть в Александрию, а раздобыть где-нибудь вонючий труп и сказать, что это и есть святой Марк. Поэтому я буду присматривать за вами, чтобы Риво Альто не стал жертвой обмана.

Обман! Рука Альрика заболела сильнее, чем прежде. Все, кто называл его обманщиком, вскорости оказывались мертвы.

— У нас нет места на борту. Тебе придется ползти за нами на своем дромоне.

Бонус с наигранным отчаянием поцокал языком:

— О, моя горькая доля! Но, к счастью, я успел принять необходимые меры. Ты можешь этого не знать, но на борту «Висундура» освободилось одно место. Твой сын Бьор не отправится вместе с нами.

— Где он? — вырвалось у Альрика. В два прыжка он очутился на причале перед Бонусом. Деревянное сооружение даже закачалось от этого.

— В безопасности. С ним ничего не случилось и не случится. Когда мы вместе с настоящими мощами вернемся назад, Бьор присоединится к вам. А до этого он будет убивать время в личных покоях дожа. С жареными голубями и двуногими голубками.

— Единственные птицы, которые нужны моему сыну, сидят там, в моем корабле! — Альрик знал, что говорит. Ухватив Маламокко за меховой воротник, он притянул трибуна к себе.

— Приведи его сюда или отправляйся искать своего святого сам. Без сына я отсюда не отплыву.

— Это никак невозможно, ведь я нахожусь здесь по приказу дожа. Неужели ты, безумный дикарь, думаешь, что я бы добровольно присоединился к твоей вонючей команде, чтобы отправиться в страну, полную арабов? — Он заливисто рассмеялся. — Да для меня нет ничего милее, чем, оставшись в Риво Альто, ухаживать за прекрасной Мательдой. Но у дожа другие планы.

— Мне все равно, чья ты собака, приведи сюда моего сына! — Альрик оттолкнул Бонуса от себя. Трибун попятился назад.

Вместо него вперед вышел его брат. Действительно, их фигуры были совершенно одинаковы. Различие заключалось лишь в том, что голос Бонуса был тонким и громким, как крик ястреба, а голос его брата больше походил на карканье вороны.

— Ты получишь своего сына по частям, если не отплывешь отсюда, — прошипел Рустико. — Я собирался в качестве подтверждения своих слов принести тебе его ухо. Но дож сказал, что это лишнее, что ты и без того согласишься с нашими мерами предосторожности. Так кто из нас оказался прав: он или я?

Альрик почувствовал себя так, словно его кишки набили камнями.

— Мы утопим их прямо здесь! — крикнул Ингвар с корабля. — А затем сожжем их город.

Несколько лет назад Альрик сказал бы то же самое — а затем отдал бы приказ превратить эти слова в действительность. Еще не решив, следует ли ему схватить близнецов и бросить их в воду, он поднял руку. Бонус пригнулся, а его брат, застыв на месте, гордо выпятил подбородок. В конце концов Альрик опустил руку. Горячий воздух вырвался из его рта и образовал облачко вокруг лица Рустико.

— Когда мы вернемся домой… Если с Бьором за это время что-нибудь случится, то все, что он должен был при этом вытерпеть, случится с нашим пассажиром — твоим братом.

Бонус побледнел. А его брат лишь кивнул, повернулся и ушел, волоча за собой по лужам черный плащ с серебряной вышивкой.

— Отнеси мой багаж на корабль, — приказал Бонус своему рабу.

Но Альрик остановил человека:

— Для этого у нас места нет.

С этими словами он столкнул трибуна с причала. Бонус спасся лишь тем, что одним прыжком очутился на палубе «Висундура». Взгляды команды вонзились в него, словно копья.

Когда Альрик тоже оказался на корабле, в коллективе повисло недоуменное молчание.

— Ты стал трусом, — процедил Ингвар отцу сквозь зубы.

Ничего не ответив, Альрик встал у румпеля и отдал приказ поднять якорь. И после этого — сигнал к отплытию.

Часть II. Королева пустыни

Февраль 828 г. от Р. Х.

Глава 9

Александрия, сад наместника

Если рай находится в недостижимой дали, то создай себе такой, который будет тебе доступен.

Абдулла ибн Азиз распахнул свои руки, словно листья цветка, и указал на сад. Перед наместником и его гостем расстилалось озеро. По берегу важно прохаживались фламинго — любимые птицы Абдуллы. Это был искусный парк, с холмами и сетью тропинок. С моря дул прохладный ветер, раскачивая пальмы и осушая пот на коже обоих мужчин.

— Никогда раньше Александрия не была так прекрасна, — поклонился гость. — Ты совершил нечто невероятное, Абдулла.

Тот еще какое-то время вслушивался в шелест ветра в обвисших листьях пальм.

— Так вот, — наконец ответил Абулла, — это всего лишь маленькая часть Александрии, к тому же такая, входить в которую имею право лишь я один. Тем не менее, думаю, ты прав, даже Александр Великий гордился бы таким садовым искусством.

— Основатель города? Конечно, он назначил бы тебя халифом, если бы в его времена существовал этот титул. Однако наш нынешний халиф тоже очень доволен тобой. Как раз для того, чтобы так было и впредь, я и приехал поговорить с тобой.

— Идем! — Абдулла положил руку на спину своему собеседнику. — Давай прогуляемся вдоль воды и освежим наши мысли.

Фламинго с достоинством отступили в сторону, когда мужчины проходили по краю водоема. В воде отражались пальмы и синее небо. И лишь когда какая-нибудь из птиц опускала свою ногу в воду, иллюзия разрушалась.

— Ты знаешь, Якуб, с тех пор, как мы покончили здесь с гражданской войной, у меня появилось много времени для занятий наукой. — Абдулла понизил голос. — И я вышел на след настоящей тайны. Закона, которому подчиняется весь мир. И даже пророк. Это закон Всемогущего, которого до сих пор еще не познал ни один человек.

Озноб охватил Абдуллу от собственных слов. Молчание Якуба он воспринял как знак продолжать.

— Ты разве не веришь, что пророк был необычайным человеком? — поинтересовался гость. — Человеком, которого раньше никогда не было?

— Конечно, он был таким, — кивнул Абдулла. — Хвала Аллаху! Но, прежде чем появился он, были и другие необыкновенные люди. Люди, которые изменяли мир. Они обладали силой, которой у нас нет.

— Кого ты имеешь в виду? — насторожился Якуб.

— Основателя нашего города Александра Великого. Пророка Ису, которому молятся христиане. Еще Будду и, может быть, Юлия Цезаря.

— Ты ставишь римлянина на одну ступень с пророком? — скривился Якуб.

Как и на Абдулле, на нем была длинная накидка поверх нижней одежды. Тюрбан был обвязан вокруг фески, шапочки из фетра. Однако никакой пышности одеяния не хватило бы, чтобы отвлечь внимание от его жутких глаз. Три дня назад Абдулла впервые встретил этого еврея, принявшего мусульманскую веру, и с тех пор его глаза преследовали Абдуллу даже во сне: затягивающая бледно-зеленая трясина, в которой, в отличие от этого озера, ничего не отражалось. У Абдуллы возникло неприятное ощущение, что глаза Якуба всасывают в себя все, что видят. Они были похожи на пустыню, а пустыню Абдулла ненавидел.

— Нет, нет! — поспешно сказал он, удивляясь тому, что стремится убедить перешедшего в иную веру еврея в том, что сам правоверный. — Из этого вытекает закон природы.

— И какой же здесь может быть закон?

— Колебания космоса, ритм между звездами. Я сейчас вышел на их след, — понизил голос наместник халифа. — По-моему, мне открылась истина, что каждые пару сотен лет рождается необычайный человек. Гигант мысли. Тот, кто создает историю, кто изменяет мир. Понимаешь меня?

— И ты относишься к ним? — Якуб поднял бровь, и показалось, что его левый глаз выдвигается из глазницы. Жуткое ощущение. — Это ты хочешь мне сказать?

— Не о том сейчас речь. — Абдулла, словно защищаясь, поднял обе руки. И зачем только аль-Мамун приставил к нему этого генерала простоты? В Багдаде собрались самые ученые головы мира, занимающиеся вопросами жизни. Но этого Якуба интересовал исключительно вопрос безопасности халифа, а затем, в порядке убывания важности, следовали и все другие его интересы: чревоугодие, проститутки и собственная власть. «Воистину, халифат — храм глупости, — признался сам себе наместник. — И надо же было так случиться, что именно я назначен в нем пастырем!»

Абдулла еще раз задумался, должен ли объяснять Якубу, что он открыл. То, что каждый из этих необыкновенных людей в течение своей жизни совершил нечто великое, — это было известно даже малым детям. Он же, Абдулла ибн Азиз, только и сделал, что вычитал в древних письменах дополнение к тому, что знают все: даже после смерти этих великих их останки обладают некоторой силой. Взять того же Александра. Оказывается, сразу после его смерти, тысячу лет тому назад, его военачальники поссорились из-за его останков. Они верили, что миром будет править то государство, в земле которого найдет свое последнее пристанище этот великий полководец. И где теперь покоится тело Александра, не знает никто. Оно исчезло бесследно.

В своем воображении Абдулла на минутку представил, как он может привлечь на свою сторону Якуба своим энтузиазмом. Очнувшись от этой мысли, он со вздохом отбросил ее.

— Говори! — подбодрил он своего собеседника. — Ты, конечно же, неспроста проделал столь дальний путь из самого Багдада, совсем не для того, чтобы скучать от моих вздорных идей о космосе.

— Ты прав. — Якуб взял полную пригоршню фиников со стола у бассейна и один за другим отправил их в рот. Тщательно пережевав их, он выплюнул косточки в воду этого рая.

Но возможности показать свое недовольство у Абдуллы не было.

— Халиф собирается с визитом в Александрию, — объявил Якуб. — Поэтому я здесь.

— Халиф? — скрывая удивление, Абдулла все же изобразил слабую улыбку. Аль-Мамун посетит Египет!

— Да, наш господин, — подтвердил гость. — На следующий молодой месяц он прибудет сюда. Сначала посетит железные рудники Шаша, затем посмотрит, как идут дела в Северной Африкии, все ли готово для завоевания южных стран…

— На следующий молодой месяц, — повторил Абдулла. — Это уже скоро. Мне придется все подготовить.

— Конечно, наместник. Прежде чем халиф ступит своей ногой на землю этого города, ты должен обеспечить, чтобы с ним ничего не случилось. Вот почему я здесь.

Абдулла встал и потер подбородок.

— Это я гарантирую, — пообещал он. — Вся Александрия подчиняется моим приказам. Одно мое слово — и…

— Только не берберы, верно? Вот почему я здесь, — подчеркнуто повторил Якуб.

«Этот человек знает о моих проблемах больше, чем мне хотелось бы», — отметил Абдулла.

— Берберы — это настоящая напасть, — пришлось ему признаться. — Они не платят дань.

— И все еще молятся христианскому богу, так ведь? — добавил Якуб. — Сколько раз ты уже пытался обратить их в нашу веру?

Лицо Абдулы омрачилось.

— Двенадцать раз. И всегда, как только мы исчезали за горизонтом, они возвращались к своей прежней вере.

— Они насмехаются над тобой, Абдулла.

— А что я могу поделать? Открытый бой мы уже пробовали, и достаточно много раз. Когда они видят мои приближающиеся войска, тут же уходят в пустыню, где преимущество на их стороне. Нам не удается схватить их.

Якуб кивнул.

— Когда здесь появится халиф, этот риск должен быть устранен, — поставил он задачу.

— Но я же объяснил, что не могу подчинить их себе!

Теперь уже Якуб положил руку на плечо Абдулле. Однако это прикосновение было отнюдь не приветливым, а горячим и тяжелым.

— Поэтому я и прибыл сюда, — заглянул он прямо в глаза. — Для того чтобы помочь тебе, наместник.

Глядя в трясину этих глаз, Абдулла подумал, что помощь, о которой идет речь, может означать его конец. Однако отклонить ее он не мог.

— Что ты предлагаешь? — осторожно поинтересовался он и спрятал руки за спиной. В небе парил коршун, плавно опускаясь в сад. Он приземлился на противоположном берегу водоема, огляделся вокруг и стал пить воду рая.

— Если ты не можешь разгромить их в пустыне, Абдулла, одержи над ними победу там, где есть возможность дотянуться до них. В церквях христиан или здесь, в Александрии.

— Берберы не посещают храмов, — скривил лицо наместник. — Они проводят свои ритуалы под открытым небом.

— Тем не менее это дома их бога, которого они почитают.

— Что же ты предлагаешь сделать с церквями христиан? — Абдулла внимательно посмотрел на Якуба.

— Мы сотрем их с лица земли. Все до одной. Это возмутит берберов и погонит их прямо в наши руки. Только представь себе: халиф въезжает в город, освобожденный от всех иных богов. К тому же, — продолжил Якуб, — в церквях хранится немало ценностей, которые мы можем продать, а вырученные средства направить на укрепление нашей армии.

Война! Война и ничего, кроме войны! Только о войне и мог думать этот халиф. «Лучше бы он сажал сады! — вспылил внутри себя Абдулла. — Вся страна бы превратилась в рай».

— Так просто это не получится, — ответил он. — Ты не подумал о коптах. Церкви принадлежат им, а не берберам. Они поднимут восстание.

— Городские христиане? Да это сброд — ничего иного они из себя не представляют. Во время их последнего бунта я взял в плен их патриарха. Его жизнь они ценят выше, чем все остальное, так что я крепко держу их в своих руках.

— Ты хорошо все продумал, — признался Абдулла. — И тем не менее эта мысль мне не нравится, — покачал он головой. — Надо учитывать не только угрозу от христиан. В этих церквях они молятся мощам их святых, которых по всем храмам найдется дюжины две. Если мы их уничтожим, то, может быть, нас постигнут несчастья похуже, чем восстание крестьян и купцов?

— Ты боишься мертвецов, Абдулла? — Толстые губы Якуба насмешливо скривились. — Я тебя успокою. Когда жили эти святые, даже христианские мученики были никем иным, как простыми торговцами и крестьянами. Не стоит искать среди них кого-то необычного, одного из тех, о ком ты говорил в начале нашей беседы. Повторю тебе еще раз. — Якуб нагнулся к Абдулле. — Храмы неверных набиты серебром. Серебром, Абдулла! Из него можно чеканить монеты. За эти деньги к приезду халифа ты сможешь разукрасить весь город. И если наместнику пророка на Земле понравится Александрия, он, может быть, заберет тебя с собой в Багдад. А там ты сколько угодно сможешь развлекать его своими сказками о мертвецах, которые правят миром.

«Висундур» ловко прыгал по гребням волн, словно горный козел по округлым вершинам скал. Альрик держался рукой за голову дракона. Приняв вечернюю вахту, он всматривался вдаль в поисках чужих кораблей, рифов или бездонных глубин. Они шли под углом против сильного южного ветра, порывы которого швыряли в старого норманна клочья пены, а тот лишь с наслаждением слизывал соль со своих губ.

В небе закружили вороны. Эти птицы были незаменимы, когда надо было отыскать нужное направление среди морских просторов. Оттуда, сверху, они могли видеть самые дальние берега. Если они летели на каком-то расстоянии впереди «Висундура», то Альрик знал, что земля недалеко. Когда же они возвращались назад на корабль, это означало, что расстояние до земли слишком велико для них.

Птицы друг за другом приземлились на палубу. Когда Альрик рассаживал их по клеткам, он почувствовал приближение Бонуса из Маламокко прежде, чем венет появился рядом. Соль во рту потеряла свой вкус.

— Как долго еще плыть?

Бонусу пришлось несколько раз прокричать эти слова против ветра, прежде чем они достигли ушей Альрика.

— Если ветер и дальше будет дуть с юга, — кендтманн повернул голову в его сторону, — то дней шесть-семь.

Капли дождя застучали по палубе.

— Слишком долго! — пронзительно крикнул Бонус, обеими руками удерживая на голове льняной капюшон. — За что я плачу тебе, если мой собственный корабль мог бы доставить меня в Александрию быстрее, чем твой?

Альрик промолчал. Уже три дня они находились в плавании, и все было спокойно. Однако с тех пор как побережье скрылось за горизонтом и они оказались в открытом море, взяв курс на Африкию, страх охватил непрошеного пассажира. Этой особенностью, как заметил Альрик, отличались все люди, привыкшие ходить по суше. Он же плавал на драккарах с младенчества. На кораблях, у которых была одна только палуба, и от бездонной глубины тебя отделяло лишь дерево толщиной в две ладони. По таким доскам, как эти, он учился ходить, его первыми словами были морские команды, а первой женщиной — волна. Когда море забрасывало воду через низкий борт, Альрик приветствовал его, как старого знакомого. Насколько устрашающим могло быть такое плавание для типичного горожанина, Альрику было трудно судить.

— Ты заблудился, да? — волновался Бонус. — Мы должны быть уже намного дальше. А ты даже не знаешь, где мы сейчас находимся. Ты ведь прирожденный навигатор, норманн, немедленно доложи наше местоположение!

От возмущения у Альрика раздулись ноздри. Он подумал, что сейчас самый подходящий момент снова выбросить трибуна в воду, теперь его уже никто не сможет выловить. А вернувшись в Риво Альто, Альрик, пожалуй, мог бы заявить, что Бонус пожелал остаться в Александрии…

Но нет, покачал он головой и отбросил эту мысль. Так бы мог поступить этот подлый пассажиришка, но не он, Альрик из Снорхейма, сын Северного моря.

Бонус истолковал этот жест по-своему.

— Нет? — закричал он, на этот раз уже не только из-за ветра. — За такое я уже, бывало, продавал капитанов в рабство. Ты тоже хочешь?

— То, чего я хочу, господин грязных каналов, это мой сын Бьор. — Альрик ударил кулаком по голове дракона на форштевне. От ветра и соли морда фигуры потрескалась и побелела, приняв образ старого чудовища. — И пока его не будет на борту этого корабля, ты здесь — заложник. Эй, Магнус! Позаботься о том, чтобы трибун смазывал канаты и раздавал вяленую рыбу команде.

Карлик на своих коротких ногах поспешно подбежал к Бонусу и потянул его за накидку.

Венет тщетно пытался избавиться от цепких рук коротышки.

— Если он откажется, — продолжил Альрик, — уменьшите его рацион наполовину. — Он насмешливым взглядом окинул толстую фигуру Бонуса. — Простая еда моряков пойдет на пользу его толстой морде.

Когда наступила ночь, ветер ослаб, и Альрик приказал свернуть парус. Команда отдохнула достаточно, чтобы несколько часов поработать веслами. Это большие корабли зависели от своих парусов, драккар же и без ветра мог двигаться вперед. Благодаря узкому корпусу и легкой конструкции он летел стремительно, для этого достаточно было хорошо слаженной работы команды. Такой способ движения по морю Альрик любил больше. Что такое идти под парусом? Дать возможность ветру нести тебя по безбрежным просторам. Это годилось разве что для стариков и баб. Норманны же двигались вперед благодаря своей собственной силе. Когда две дюжины крепких гребцов словно сливались в одного человека, сердце Альрика ликовало, из уст вырывалась песня. Даже сейчас, в темноте, он наслаждался звуком удара весел, когда они в едином ритме расчесывали волны, словно волосы дикарки.

Альрик положил свою искалеченную руку на голову дракона. Дерево передавало дрожь корабля, когда волны пытались сломить его. Простояв так некоторое время, он погрузился в сон с открытыми глазами. Прислонившись к штевню, морской волк дал отдохнуть своей душе. Через дерево он бы почувствовал любое изменение направления движения.

Но долго отдыхать не пришлось. Сильный удар потряс «Висундур». Душа Альрика пробудилась ото сна и вернулась в явь через тонкую грань реальности. Корабль вихлял. Обеими руками Альрик вцепился в фальшборт. Повсюду, куда ни глянь, — непроницаемая тьма.

Сколль и Хати![13] Неужели этим огромным волкам удалось проглотить сразу оба светила? Однако то, что услышал Альрик, было не воем мистических тварей, а явственными воплями команды. На палубе поднялся такой крик, словно какая-то коса прошлась по кораблю — коса, которой размахивают боги.

— Альрик! На помощь! — донеслось с правого борта. — Парус отвязался!

В несколько прыжков Альрик очутился посреди корабля. Тут же он получил удар по лбу и упал на доски палубы. Над ним дико трепыхался парус на рее. Нижний край был не закреплен. Как это могло случиться?

Альрик на четвереньках пополз по палубе. Ветер рвал шерстяную ткань полотнища, заставляя ее дико метаться по всему кораблю. «Лишь бы только никого не выбросило парусом за борт, — мелькнуло в голове Альрика, — тем более в такой темноте». С носа донесся крик ужаса Бонуса из Маламокко, и снова парус со свистом пронесся над головой.

— Всем лечь на палубу! — что было силы закричал Альрик. Добравшись до мачты, он заметил, что корабль накренился на бок. Ухватившись за нее, кендтманн стал перемещаться в сторону правого борта.

— Я! — услышал он крик Ингвара. — Я его схвачу!

— Не-е-ет! — Альрик вложил в этот крик всю свою силу. — Нужно опустить мачту на палубу.

Но Ингвар уже ловил нижнюю часть паруса. С таким же успехом он мог пытаться связать холодные челюсти Фенрира[14].

Еще раз парус и рея со свистом пронеслись над головой, и кто-то вскрикнул. С левого борта появился луч света. Как кому-то из команды в такой суматохе удалось зажечь штормовую лампу, осталось для Альрика загадкой. По крайней мере, теперь можно было хоть что-то разглядеть.

А когда чуть-чуть развиднелось, захотелось, чтобы все это пропало во тьме. Над его головой билась в конвульсиях мокрая шерсть. А Ингвар стоял, весь мокрый, с раскинутыми руками, придавив себе ноги балластными камнями, и пытался поймать парус голыми руками. Без сомнения, тот выбросил бы его за борт!

— Рубите мачту! — закричал Альрик, ища в полутьме топор.

Инструменты были привязаны к бортовой стенке… Он стал быстро наносить удары по мачте. Еще немного, и рея упадет, сила ветра на его стороне!

Крик Ингвара перекрыл шум моря.

Когда Альрик поднял глаза, он увидел, что его сын болтается между складками шерстяного паруса, обхватывая тяжелую материю обеими руками, словно хвост гигантского кита. Пока еще было непонятно, кто из них выйдет победителем.

И тут ноги Ингвара оторвались от палубы. Сила, которая раздирала парус, была настолько огромной, что смогла поднять его в воздух.

Альрик рубил мачту так быстро, как только мог, щепки летели ему в глаза! В конце концов шторм получил свою жертву — мачта наклонилась и упала. Звук удара дерева о борт раздался еще раз, и Альрик увидел, как мачта с парусом и Ингваром, сорванные со своего места и подхваченные ветром, исчезли в темноте. В тот же миг качка корабля стала слабее: Егир, морской бог, принял дар!

Альрик кинулся к борту.

— Ингвар! — закричал он изо всех сил. Затем еще и еще раз.

Шум ветра перекрыл хриплый голос Килиана:

— Он здесь! Здесь!

Альрик вырвал из рук Дариоса лампу и бросился к носу корабля. Килиан и Эриос перегнулись через борт. В следующее мгновение над ним появилось лицо Ингвара. Вцепившись руками в фальшборт, он подтянулся до палубы и тяжело упал на доски.

Альрик в тревоге склонился над ним. В темноте мелькнули белые от соленого морского воздуха зубы. Это Ингвар смеялся. Кашлял и смеялся.

— Когда я был еще ребенком, — тяжело переводя дух, сказал он, — мне очень хотелось покататься на спине дракона Нидхёгга[15]. Но я себе представлял это по-другому. — Он снова зашелся в смехе.

Альрик помог своему сыну встать на ноги и сказал:

— Ты сам как дракон, Ингвар!

Он крепко обнял сына, чувствуя под руками его крепкие мышцы и убеждаясь, что тот жив и здоров.

— Теперь давайте разбираться. — Угроза миновала, и Альрик перешел к главному. — Ветер дул с севера. Как можно было не закрепить парус?

Он повернулся к Бонусу. Тот от страха побелел, даже света одной штормовой лампы хватило, чтобы все могли видеть бледность венета.

Дым от фонаря вонял рыбьим жиром. Бонус замахал руками и от отвращения скривил лицо.

Альрик, Ингвар и пятеро других моряков окружили трибуна. Он отпрянул к бортовой стенке, его плечи уже нависали над волнами моря…

— Ты развернул парус, потому что думал, что ты лучший моряк, чем мы? — Альрик придвинулся к Бонусу еще ближе, с трудом подавляя в себе желание столкнуть трибуна в воду.

— Лучше, хуже — какая разница? — затараторил тот. — Под парусом мы бы быстрее двигались вперед. Ты должен признать это! Идти на веслах… Неужели я плыву на черепахе, которая еле ползет по песку? А сейчас пропустите меня! — заверещал «хозяин» корабля. — Господин здесь — я! — Он попытался было протиснуться мимо Альрика, но тот оттолкнул его обратно к фальшборту.

— Господин на этом корабле… — повторил Альрик, словно пытаясь распробовать эти слова на вкус. — Как я мог забыть об этом?! Принесите-ка мне длинный кусок каната, — махнул он морякам. — Организуем господину корабля почетное место!

Вскоре взошло солнце, и вместе с утренней зарей на «Висундур» опустился занавес тумана. Море мерцало темно-серым сиянием, Альрик оставил на веслах всего лишь десять человек: при такой плохой видимости лучше было не торопиться. И хотя они плыли в открытом море, из тумана мог появиться торговый корабль или из глубин могла высунуть свои черные пальцы какая-нибудь скала. Короткая передышка была использована для того, чтобы поздравить Ингвара с его первым полетом. Яа громким голосом запел песню. В тумане, накрывшем палубу, эта экзотическая мелодия звучала демонически жутко. Допев, чернокожий вытащил откуда-то бурдюк из козьей кожи и вылил немного его содержимого Ингвару на голову.

— Танцующий на ветру! — торжественно воскликнул Яа. — С сегодняшнего дня тебя будут называть так.

Ингвар ухмыльнулся, выхватил из рук нубийца сосуд и отпил из него. Кожа бурдюка сморщилась. Когда Ингвар бросил его на палубу, тот был пуст, зато глаза парня словно наполнились светом.

Зажав румпель под рукой, Альрик с интересом наблюдал за тем, что происходит на палубе. Его младший сын заслужил себе боевое прозвище. Это было хорошее имя. Чаще всего в полученных названиях встречались такие слова, как «кровь», «меч», «осквернитель», но это прозвище — Ингвар Танцующий на Ветру — Альрику по-настоящему нравилось. Однако, когда его сын, пьяный от напитка африканца и от испытываемого счастья, взглянул на отца, тот отвернулся и сделал вид, что всматривается в туман. Пройдет совсем немного времени, и Ингвар будет готов к тому, чтобы взять на себя руководство командой. А значит — «Висундуром».

Туман постепенно стал расползаться клочьями по сторонам, солнце осушило влагу из воздуха, и мир вокруг снова стал видимым. Как минимум отчетливо проявился форштевень с его новым украшением: к старой голове и шее дракона был привязан Бонус из Маламокко. Его ноги отчаянно искали твердой опоры на скользком позорном столбе, руки вцепились в разинутую пасть чудовища, глаза были закрыты, а губы шевелились. Неужели он молился?

— Эй, Бонус! — крикнул Альрик через весь корабль. — Открой глаза. Ты стоишь на вахте, тут спать нельзя!

— На какое время мы оставим его там трястись? — спросил Джамиль. Маленький араб замазывал бочки, заполненные свежей водой.

— До наступления сумерек, — ответил Альрик. — После этого привяжем его к палубе, в таком месте, где он больше ничего не сможет натворить. Эй, Бонус, — крикнул Альрик, — давай! Начинается твоя вахта. Или я оставлю тебя там, наверху, на целую неделю.

Увидев, как трибун вздрогнул, он расхохотался навстречу ветру. А досмеявшись, отдал команде приказ взяться за весла. Кому нужны мачта и парус, когда есть такая команда, как эта? Волны бились о борт корабля, и канаты успокаивающе потрескивали. «Норманну, — сказал себе Альрик, — не нужно больше ничего, только корабль под ногами и небо над головой».

Глава 10

Риво Альто, резиденция дожа

— Это ты приказал посадить чужестранца в тюрьму? — Из руки Мательды чуть не выпала игровая фигурка, когда она, уже уверенная в своей победе, собиралась поставить ее в левый верхний угол доски. «Трис» — так называлась любимая игра ее отца. Еще древние римляне, как он часто объяснял, постигли премудрости этой игры. Хотя самой Мательде это занятие нравилось мало, она радовалась вечерам, которые можно было провести с отцом. А сегодня, спустя столько дней, он сам явился к ней с игровой доской под мышкой.

Джустиниано, не отрывая глаз, смотрел на расположение шести игровых фигур.

— Почему тебя так беспокоит, что с ним будет? — спросил он. — Мы ведь просто хотели избежать риска того, что эти дикари продадут святого Марка франкам. Если вообще они когда-нибудь найдут его! Ну а посадили, чтобы не сбежал…

Сделав следующий ход, Мательда отодвинула игровую фигурку отца в сторону. В трисе вопрос победы заключался не в лучшей стратегии, а в том, чтобы противник первым допустил ошибку. Обычно ее отец был очень сосредоточенным игроком, но с тех пор как он взвалил на свои плечи титул дожа, он стал рассеянным и совершал промашки, за которые сам порицал бы Мательду. После обмена очередными ходами она подняла бровь:

— Так что стало причиной? Или мне лучше спросить — кто?

— Мы обязаны этой важной мерой предосторожности исключительно мудрости братьев Маламокко. Они справедливо заметили, что этот Бьор при первой же возможности сбежит. Так что мы его посадили под замок. Хитрый, умный ход, я считаю.

Еще одна фигурка сменила свое место. Для Джустиниано ситуация на игровой доске становилась затруднительной.

Опять эти Маламокко! Мательда на какое-то время замолчала, чтобы взять свои чувства под контроль.

— Но чужестранец ведь наш гость. Неужели наши гости теперь являются нашими пленниками, отец?!

«Не говоря уже о том, — добавила она про себя, — что он спас меня». Она до сих пор так и не разузнала, что же произошло той ночью. Чужестранцы исчезли, и Рустико она тоже с тех пор не видела. Мательда лишь слышала, что у него распухло лицо, как после драки в таверне.

Джустиниано выпрямился, и раскладной стул затрещал под ним.

— Если я не ошибаюсь, — сказал он, опустив руки на черные подлокотники с львиными головами, — ты сама была заинтересована в том, чтобы удержать здесь одного из этих дикарей. — Он подмигнул.

Мательда была расстроена. Отец прав, с тех пор как она узнала, что эти чужестранцы — мастера в кораблестроении, она потеряла сон. Девушка попросила отца, чтобы тот оставил хотя бы одного из них в Риво Альто, но он сначала возмущенно отказал ей, а теперь она вынуждена признать, что дож выполнил не ее просьбу, а последовал совету братьев Маламокко. К ним, злодеям, а не к ней прислушался ее отец. Вот теперь они добились, чтобы он посадил ее спасителя в тюрьму…

Мательда ловко поменяла фигурки на игровой доске, так что положение дожа стало просто угрожающим.

— Я хочу его видеть, — сказала она тихо. — И поговорить с ним.

— С этим дикарем? — Джустиниано приложил палец к губам и медленно покачал головой. — Этого я не допущу. Он может применить силу.

— Он уже однажды применил ее — когда спас меня! — Мательда передвинула поочередно две фигурки. До победы оставался всего один ход. — Именно он принес меня сюда той ночью, ты помнишь?

— Как я могу забыть то страшное зрелище? Моя дочь на плече дикаря! Одна из его рук покоилась на твоей… твоей… В общем, он приволок тебя сюда, как кусок мяса. — Джустиниано прокашлялся. — Ты же понимаешь, что образцом для нас является великая культура римлян, — сказал дож.

Мательда знала каждое слово, которое последует за этим. Римская империя — любимая тема отца.

— А для римлян, — продолжал Джустиниано, — каждый, кто жил вне города, был животным. Чем дальше от города он находился, тем хуже. — На его лице появилась натянутая улыбка. — Ты знаешь, откуда родом эти чужестранцы и как они попали сюда? Они с Севера. Это мне сказал сам Альрик. Представь себе — из такой местности на свете, которая не удостоилась внимания даже могущественной Imperium Romanum. Кто эти бестии из лесов, непредсказуемые и опасные? И к такому дикарю я должен отпустить свою дочь? Никогда!

Джустиниано с шумом сдвинул фигуры в центр, нарушив победное положение Мательды в трисе. Теперь он мог выиграть партию.

— В какую тюрьму ты приказал его посадить? — просто спросила она.

— Ты будешь держаться от него подальше!

Рука Мательды нерешительно застыла над игровой доской. Было очевидно, что любой ее ход вел к проигрышу.

— В какую, отец?

Ей было все равно, что она будет делать потом, она надеялась на удачу.

— Я скажу тебе, — ответил дож, — лишь потому, что ты никогда не осмелишься отправиться туда. Заложник влачит свои дни в Яме страха. Среди насекомых этот варвар определенно чувствует себя как дома! — Джустиниано сделал свой последний ход — весьма глупый.

— Смотри-ка, ты выиграла, — заявил он с деланым сожалением.

Мательда с удивлением уставилась на игровую доску. Она смирилась бы с поражением. Но то, что отец дал ей выиграть, как ребенку, чтобы не плакал, хотя Виктория явно склонялась в его сторону, было уже чересчур. Горький привкус унижения появился на языке.

Одним прыжком она поднялась и сбросила доску триса со стола. Игровые фигурки запрыгали по сторонам, словно семейство мышей, в гости к которым пожаловала кошка. Мательда выбежала из помещения.

— Твоя мать тоже не любила проигрывать! — донеслось до нее из комнаты.

Ужас навевал уже сам вход в подземелье — темный и мрачный прямоугольник в деревянном полу, усеянном голубиным пометом. Этой ямой матери пугали своих непослушных детей, а мужья угрожали своим сварливым женам. Но вряд ли кто-нибудь из них знал, о чем говорит.

Мательда стояла у входа в старую башню и смотрела вниз, в пропасть, которой все так боялись. В башне не было ничего, кроме свернутого каната с узлами, прикрепленного к стене.

— Это та лестница, по которой вы спускаетесь к пленникам?

— Я туда не спускаюсь, — ответил сторож, помедлив с ответом. — По канату туда спускаются узники. А вот выйти оттуда большинству из них не удается.

Мательда внимательно посмотрела на сторожа. Это был крепкий мужчина с широкими скулами. Она ожидала, что увидит какое-нибудь неухоженное чудовище, но и его одежда, и борода были безукоризненными, пусть и выглядел он небогато.

— Почему большинство из них не могут выбраться наружу? — Мательда не могла отвести свой взгляд. Спуск в эту Яму страха вызывал у нее ужас, но одновременно этот черный прямоугольник мистическим образом притягивал ее.

Сторож что-то жевал, его чавканье отражалось эхом от заплесневелых стен башни.

— Большинство пленников умирают там, внизу. От укусов крыс, от голода, или просто убивают друг друга.

— Но разве тюремное наказание не заканчивается через пару недель или месяцев?

Сторож задумчиво кивнул.

— Ну, говорите же! Я дочка дожа, вы должны повиноваться мне.

— Да ладно, девочка! — фыркнул он. — Дочка дожа! Не будь ты ею, я бы тебя давно уже прогнал.

«Или сделал что-то похуже», — подумалось Мательде.

— Говорите, — надавила она, — или я попрошу своего отца уволить вас с этой должности.

Жевательные движения челюстей наконец прекратились, в маленьких глазках появился блеск.

— Пленники слабеют день ото дня. Понимаешь ли ты, дитя? Когда срок наказания истекает, я опускаю канат вниз, чтобы узник мог по нему подняться. Но у большинства на это уже не хватает сил!

От этого кошмара Мательда изменилась в лице.

— И вы не помогаете этим бедным душам?

Он покачал головой.

— Я ведь уже сказал, вниз не спускаюсь. Слишком опасно. Пленники разорвали бы меня и съели.

Она подошла на шаг ближе к яме:

— Сколько людей сейчас там, внизу?

— Двое, — ответил сторож. — Фортунато, старый игрок на лютне, а заодно и карманный вор. Когда-нибудь это должно было с ним случиться. И какой-то молодой крепкий парень. Со странным именем.

Это мог быть только Бьор. Мательда приблизилась к яме еще на пару шагов. Та, казалось, до краев была наполнена тьмой и ужасом.

— Опустите канат вниз, чтобы молодой пленник мог подняться наверх, — сказала она умоляюще.

Сторож горько рассмеялся:

— И чтобы дож приказал бросить в яму меня самого? Ну уж нет! Даже за мешок, набитый золотом! Это так же верно, как то, что меня зовут Орсо.

Услышав такое, Мательда всерьез задумалась, не воспользоваться ли ей самой этим канатом. Однако страж, конечно, не позволит ей сделать это, он просто отберет у нее эту «лестницу». Значит, придется искать иной путь. Даже если она не сможет вызволить Бьора, ей нужно хотя бы поговорить с ним. Ведь его знания в области кораблестроения могли оказаться жизненно важными для всего Риво Альто!

— Тогда спустите меня вниз!

Неужели это действительно были ее слова?

— Ну конечно! Страж башни бросает дочку дожа в яму… За это я получу большущее повышение — отправлюсь прямо на виселицу.

— Я никогда никому ничего не расскажу. И я обещаю вам награду! — Слова из Мательды вырывались сами собой.

Сторож удивленно уставился на нее.

— Какую награду? — робко спросил он.

— Деньги, если хотите. Целый византийский золотой солидус. Целый!

Мательда нервно теребила свои пальцы: неужели она действительно была готова заплатить за то, чтобы спуститься в ад?

— Деньги это хорошо, — наморщил лоб стражник. Его взгляд был прикован к своим сандалиям на ремнях, из них выглядывала солома, которой набивали обувь зимой. — Но какая мне от них польза, если меня арестуют? Этими деньгами я разве что мог бы подкупить палача, чтобы тот обеспечил мне быструю смерть.

Мательда молча ждала. Человек его положения не мог отказаться от золотого солидуса.

— Ведь эти деньги могут пригодиться вашей семье, — принялась она уговаривать сторожа. — Пожалуйста! Мне нужно поговорить с пленником.

— Нет у меня семьи, — резко ответил Орсо.

Мательда вздохнула, ее попытка закончилась провалом. Теперь уж точно сторож ей не поможет.

— Но я хотел бы иметь семью, — произнес он не очень членораздельно, жуя свою бороду.

— Что вы сказали? — Мательда нагнулась к нему.

— Для такого, как я, это непросто. Женщины в этом городе избегают моего общества. Все из-за этой… работы, — пролепетал Орсо.

— А у вас есть на примете подходящая женщина? — спросила Мательда.

— Ее зовут Бегга. Красивая женщина, я бы хотел быть с ней!

Неужели этот неотесанный мужлан вдруг покраснел?

— Но она не хочет, верно?

— Нет. Да. — Орсо оперся плечом о стену башни. — Я не знаю. Так сложно с вами, женщинами. Как только я приближаюсь к ней, она меня тут же отшивает.

Мательда вздохнула. Эту Беггу она, конечно, могла понять, но желание помочь Орсо прочно засело в ней. «Бегга! — решительно заявила про себя Мательда. — Ты выйдешь замуж!»

— Послушайте! — обратилась она к сторожу. — Завтра вечером, когда придет ваша смена, мы встретимся и подумаем, как можно превратить такого человека, как вы, в подходящего любовника.

Орсо поднял голову. Теперь он улыбался с открытой душой и открытым ртом, продемонстрировав при этом больше дыр между зубами, чем самих зубов.

— И ты сделаешь это для старого Орсо? — Он не мог поверить в свою удачу.

Мательда кивнула, стараясь сохранять серьезность:

— Я обещаю, Орсо. В западной части лагуны есть остров в форме чайки. Там стоит склад без крыши. В нем я и буду вас ждать. Но перед этим вы спустите меня в яму.

Волшебство исчезло. Страх заставил Орсо покачать головой.

— Это опасно. Если с тобой там, внизу, что-то случится, ты мне уже ничем не поможешь.

Все, с нее достаточно! Этот сторож был еще упрямее, чем она сама!

— Я помогу вам, а вы поможете мне — только так заключают соглашения! — выкрикнула Мательда. — Сейчас же несите сюда канат! Иначе я расскажу Бегге, что вы считаете ее старой ведьмой.

— Ну ладно, — пробормотал страж башни. — Но золото! — поднял он указательный палец. — Золото я возьму дополнительно.

Бормоча что-то непонятное, Орсо направился к канату, висевшему на стене, и не торопясь снял его с крюка.

Мательда смотрела на черный прямоугольник, ведущий во тьму. Хотя она понимала, что канат был достаточно крепок и выдержал бы целый боевой отряд в полном облачении, ей вдруг стало страшно, что, лишившись опоры под ногами, она упадет куда-то туда, вниз.

— Бьор? — робко позвала она и нагнулась вперед, чтобы хоть что-то увидеть. Однако темнота надежно хранила свои тайны. Она крикнула снова. И снова ответом ей была тишина. Наверху, под куполом башни, захлопала крыльями какая-то птица.

— Вы уверены, что там, внизу, кто-то есть? — спросила она.

— Я что, похож на дурака? — огрызнулся Орсо.

— Бьор! — позвала она на этот раз еще громче.

Либо ее слова не долетали до дна ямы, либо внизу не было никого по имени Бьор…

Когда она нагнулась к люку, ей пришлось задержать дыхание. Смрад, исходивший оттуда, был хуже, чем от застоявшейся канавы, в которой плавали рыбы брюхом кверху. От вони у нее даже выступили слезы на глазах. Пока Орсо разматывал канат, она села на край ямы и спустила ноги вниз. Стоило ей подвинуться чуть вперед, как темнота поглотила ее ноги.

— Погоди! — крикнул Орсо. — Держи канат. Ставь на узел всегда только одну ногу и держись обеими руками за другой.

Он подал Мательде конец каната, сплетенный из множества волокон. Он был толще ее руки. Конец был обернут полоской кожи, чтобы, видимо, не дать ему растрепаться.

— А ты действительно мне поможешь? Я имею в виду, с Беггой? — Голос Орсо раздавался словно из другого мира, где была жизнь и любовь, свет и запах лагуны в погожие дни, когда в каналы потоками устремлялась морская вода…

Когда Мательда взялась за канат, ей показалось, что она испытала ужас всех тех людей, которые вынуждены были спускаться во тьму. Нет, это выше ее сил! Девушка оттолкнула канат в сторону и отодвинулась от Ямы страха так быстро, как только могла.

Когда из темноты вынырнули ее ноги, она испытала облегчение от того, что они на своем месте! Страх вошел в нее, заставив вскочить и выбежать из башни в сопровождении криков Орсо…

Наверное, должна быть другая возможность строить корабли для Риво Альто.

Глава 11

Побережье Северной Африкии

Первым увидел свет Ингвар. Заступив на ночную вахту, он стоял у головы дракона. И так громко закричал, что Альрик на всякий случай приказал сушить весла. Изможденные гребцы со стоном облегчения установили свои мокрые орудия вертикально. С тех пор как море поглотило мачту, морякам приходилось работать веслами не покладая рук. Уже шесть дней подряд. Даже у такой команды, как эта, понимал Альрик, от таких усилий трещали спины.

Передав руль Килиану, он прошел вперед. Руки венета, усаженного на одну из скамеек, были привязаны к веслу. Он отказывался грести, но ему пришлось. Это весло неутомимо приводил в движение Дариос, его сосед по скамейке для гребцов, беспрерывно двигая им вперед-назад. Если Бонус не тянул весло на себя, то рукоятка била его по груди и рукам. Ему не оставалось ничего другого, как повторять движения гребца. «По справедливости, — подумал Альрик, — ему одному следовало бы приводить корабль в движение, после того как команда лишилась из-за него паруса».

— Что ты видишь, Ингвар?

Глаза Альрика уступали глазам его сына. Для кендтманна ночь была черной, без единого контура.

— Свет. Возможно, костер. — Он указал направление. — Только слишком высокий. Таких больших кораблей не бывает.

— Значит, это наконец побережье. Может быть, дом на вершине крутого утеса.

Немного погодя и Альрику удалось рассмотреть то, что увидел Ингвар: огонь, словно светлый глаз, смотревший сквозь ночь. Казалось, он танцевал. Если это дом, значит, он охвачен пламенем.

— Что бы это могло быть? — Теперь спросил уже Яа, вставший рядом с Альриком и Ингваром. И пока «Висундур» качался на волнах, все больше и больше людей из команды поднимались со своих скамеек и подходили к ним. Освобожденная от тяжести экипажа, корма слегка приподнялась из воды.

— Царство Хель[16], — хриплым голосом сказал Штайн.

Бывали моменты, когда Альрик желал, чтобы чтец рун был немым.

— Это мост к царству мертвых, — продолжал вещать тот. — Зал, недоступный для солнца, стоит на берегу из трупов. — Он поднял руку и указал на далекий свет, который теперь уже могли видеть все. — Севернее открывается дверь. Через отверстия для света внутрь падают капли яда. Зал сплетен из змеиных тел.

Альрик мало прислушивался к пророчествам исхудавшего норвежца, тем более здесь, у незнакомого побережья с этим жутким светом во тьме. Кендтманну захотелось привязать Штайна рядом с Бонусом и засунуть ему в рот дохлую рыбу.

Команда застыла в благоговейном страхе. «Висундур» покачивался на волнах, море шумело под форштевнем.

— Мост охраняется огромной великаншей Модгуд, что означает Борьба Душ, — не останавливался чтец рун. — Ее зал называется нищета, ее ключами служит голод, ее ножом является жадность, ее порогом — падение, ее постелью — тоска, а занавесью — угроза гибели.

Альрик знал эти легенды. На севере, где он вырос вместе со Штайном, люди пичкали детей такими страшилками, чтобы они боялись голода еще до того, как могли узнать, что это такое.

— Фарос![17] — Джамиль протиснулся между другими членами команды. — Это не ворота в подземное царство, это сигнальный огонь. Я знаю песню, которая повествует о нем.

Он задумчиво замурлыкал, подыскивая мелодию, однако так и не смог ее подобрать. Тем не менее арабу удалось рассеять мрак, который напустили на всех слова Штайна.

— А что это значит — Фарос? — спросил Альрик, снова устремляя взгляд на сигнальный огонь.

— Жирный дракон, который сейчас бросится на нас! — крикнул Магнус. — А может, он нашел наш парус и спешит к нам вместе с ним?

Все засмеялись, будучи благодарны сейчас за любые слова, которые прогоняли мрачное настроение.

— Это башня, — объяснил Джамиль. — Наверное, самая высокая в мире. Она охраняет порт Александрии и указывает путь кораблям.

— Ну вот, — иронически вздохнул Яа. — Для меня это звучит уже не как ворота в подземный мир. Скорее как скучный добрый знак. — Могучая лапа чернокожего легла на плечо Альрика. — Наш кендтманн привел нас к цели.

Альрик ничего не имел против крепкой руки Яа на своем плече.

Александрия… Половина путешествия позади. Как только они возьмут реликвию на борт, сразу же отправятся назад в Риво Альто. Там к ним присоединится Бьор, а вместе с ним — и богатство князей лагуны. Казалось, сами норны улыбались «Висундуру» с небес. Однако вместе с шумом ветра, ударами волн и скрипом руля в ушах Альрика все еще звучал хриплый голос толкователя рун.

Солнце робко выглянуло из-за горизонта, когда «Висундур» достиг гавани Александрии. Джамиль оказался прав: источником жуткого света действительно было то, что находилось на самом верху башни, вздымавшейся так высоко, словно она хотела нанизать на себя облака. Настоящий каменный колосс.

Когда «Висундур» скользил мимо маленького острова, служившего башне фундаментом, команде пришлось вытянуть шеи и задрать головы, чтобы увидеть вершину столпа. Нижняя часть строения была четырехугольной, облицованной белым камнем и усеянной множеством отверстий. Над ней поднималась восьмиугольная часть башни, чуть поменьше. Как узнал Альрик уже в Миклагарде — или Константинополе, как называли византийцы свою столицу, — эти отверстия не были бойницами или даже окошками, чтобы любоваться видом. Они служили для того, чтобы высыхал строительный раствор. Ведь могучее сооружение опиралось на каменные стены, такие массивные, что туда не проникал свежий воздух, без которого строительный раствор мог бы вечно оставаться влажным и мягким.

Сейчас же мастера-строители явно занимались ремонтом башни. Ее верхушка частью обвалилась, да и в каменной стене, охватывающей подножие, виднелись трещины. К колоссу со всех сторон были приставлены строительные леса, и рабочие, в одних лишь набедренных повязках и платках на головах, карабкались по ним.

— Кажется, здесь была война, — сказал Альрик.

Хотя вода в этой большой гавани едва двигалась, он держал румпель крепко, обхватив его обеими руками. На правом борту рядом с ним сидел Магнус. Брызги то и дело омывали его ноги.

— Возможно. Хотя я не вижу следов пожара, — заметил он.

«Висундур» медленно огибал остров.

— Действительно, — поднял Альрик взгляд на башню. — А откуда же тогда взялись эти трещины, способные повалить даже такого гиганта?

— Да может, сами александрийцы и наделали трещин. Посмотри, как они карабкаются по лесам. Непонятно, они ремонтируют башню или разбирают ее?

— Тогда они вряд ли стали бы поддерживать огонь на ее вершине, — возразил Альрик.

На верхней платформе маяка виднелась серая гора пепла высотой почти в человеческий рост — видимо, с костра прошлой ночи. Несколько мужчин были заняты тем, что сбрасывали этот пепел вниз, ветер подхватывал его, разнося вокруг в виде серебристых кренделей.

С их кораблем поравнялась барка. Штевень был высоко поднят и образовывал полукруг на ее носу. Лодкой правил один-единственный мужчина. Он что-то крикнул по-арабски и помахал рукой.

— Джамиль! — позвал Альрик. — Чего хочет этот человек?

Джамиль проворно запрыгнул на борт «Висундура», вскарабкался оттуда на одно из лежащих на воде весел и, балансируя, прошел по нему столько, сколько было нужно, чтобы приблизиться к барке и забраться в нее.

— Это был байло, — разъяснил, вернувшись, маленький араб. — Вроде начальника порта.

— Он хотел денег? — спросил Альрик.

— Денег, и еще хотел узнать, какой мы веры, — ответил Джамиль и погладил себя по тонким усам над верхней губой. — Он спрашивал, не христиане ли мы ненароком. Конечно, мне удалось убедить его в противоположном.

Альрик наморщил лоб:

— Какая ему разница, христиане мы или мусульмане?

— Для христиан есть отдельная гавань, дальше на запад. Там больше таможенный сбор и плата за стоянку.

Одним рывком Альрик подтянул румпель к себе. Корабль отреагировал моментально и накренился набок.

— Как вовремя мы об этом узнали, Джамиль! Теперь надо следить за тем, чтобы наш пассажир не проболтался, что у нас на борту все-таки имеется один христианин.

— И еще кое-что, — кивнул Джамиль и смахнул со лба прядь черных, как ночь, волос. — Байло предупредил нас, чтобы мы не посещали кварталы, где живут христиане и евреи. Он сказал, там скоро будут восстания. Потому что наместник начал уничтожать христианские церкви. — Джамиль понизил голос. — А затем он рассмеялся и сообщил, что на улицах валяется полно всякого барахла из храмов неверных и что скоро они выбросят собакам старые кости, которым молятся христиане.

— Ах, Александрия! — вздохнул Абдулла. — Говорят, что ты город с четырьмя тысячами дворцов. С четырьмя тысячами купален. Двенадцать тысяч купцов предлагают свежее масло на твоих улицах, двенадцать тысяч садовников ухаживают за твоей красотой. Четыреста театров заманивают к себе сорок тысяч жителей, и столько же евреев платят дань. И они платят эту дань с удовольствием, потому что за это им разрешается жить в твоих стенах.

Он умолк и стал аккуратно подниматься по обвалившимся каменным руинам. Взобравшись на самый верх, наместник огляделся по сторонам.

— А сейчас посмотри на это, Якуб. Жалкие руины — все, что осталось от минувшего блеска этой жемчужины городов! И мы попираем эти останки нашими ногами. Ну разве мы не варвары?

— Та эпоха, о которой ты говоришь, Абдулла, еще не знала христианской истории. — Якуб пнул ногой обломки кирпича. — Мы лишь расчищаем город от ила, нанесенного на его тело христианской мутью.

В нос ударило дымом, и у Абдуллы защипало в глазах. Он моргнул. Всего несколько дней назад на этом месте стояла церковь Святого Павла. По крайней мере, так ее называли копты — египетские христиане. Абдуллу мало волновало, кем был этот Павел, просто купол строения возвышался над плоскими крышами христианского квартала и приветствовал его, наместника, издали, когда он стоял на балконе своего дворца, предаваясь вечерним размышлениям. А теперь по одной из стен этого христианского храма протянулась сильная трещина. Словно рана от копья, которым приканчивают на охоте диких кабанов, в стене храма зияла дыра. За стеной, в самой церкви, его люди разбирали церковное добро. То, что они считали не имеющим ценности, бросали в костер.

Абдулла немигающим взглядом уставился на пламя.

— Берберы, — напомнил наместник. — Они уже явились в город, чтобы отомстить?

— Пока нет, — ответил Якуб. — Но ждать осталось недолго. Если бы хоть один из неверных посмел так обращаться с мечетью, то поднялся бы весь исламский мир.

Абдулла подобрал кусок известковой отделки. На одной стороне штукатурки можно было разглядеть краску — как напоминание о настенных фресках. Он задумчиво растер кусок штукатурки между пальцами.

— Но это уже третья церковь, — заметил он. — Не будем же мы уничтожать все христианские храмы?!

— А почему бы и нет? — прозрачные, как кристаллы, глаза Якуба быстро пробежали по внутреннему двору храма. Когда он увидел своих приспешников, пытавшихся скрыться с добычей, он крикнул им: — Неужели я вам так мало плачу, что вы вынуждены воровать у меня?

Мужчины застыли. Затем, согнувшись в поклоне, предстали перед Якубом и положили к его ногам то, что было у них в руках: две широкие шелковые повязки, украшенную вышивкой одежду и два латунных кубка. Грабители прижались лбами к земле.

Якуб оттолкнул ногой их трофеи.

— Это мусор, зараженный еретическим дыханием неверных. Сожгите это!

Оба бросились поспешно собирать предметы. И уже когда все было исполнено и они намеревались уйти, голос Якуба, словно арканом, вернул их назад:

— И решите, кто из вас будет сожжен вместе с мусором, иначе я убью вас обоих.

Абдулла содрогнулся от ужаса. Ну почему халиф приставил к нему именно этого изверга, бесчеловечного убийцу, любителя горящей плоти? «Потому что он — иноверец, обращенный в мусульманство», — пришел ответ. А опыт уже научил его предков и предков его предков, что обращенные иноверцы готовы на все для того, чтобы доказать, что достойны учения пророка. Всю свою прежнюю жизнь они были заняты тем, что молились фальшивым богам. Теперь им приходится наверстывать это потерянное время — в два раза чаще молиться, вдвое сильнее верить, приносить жертв в два раза больше, чем тот, кто рожден в исламе. При этом разбираться в истинном учении им вовсе не обязательно.

— Ты не сможешь войти во врата рая уже хотя бы потому, что сносишь и разрушаешь христианские храмы, Якуб. — Абдулла с отвращением наблюдал, как оба мародера боролись, стараясь столкнуть друг друга в костер.

Вдруг перед Абдуллой вырос Якуб, одним прыжком вскочив на гору мусора. Его глаза! Они были всего лишь на расстоянии ладони от лица Абдуллы. Наместник испуганно отшатнулся.

— Какие деяния учитываются у врат рая, а какие нет, Абдулла, решать не тебе. И не думай, что больше других знаешь о Джанне, саде блаженства, лишь потому, что ты разбил его жалкое и смешное подобие у себя на заднем дворе. Ты же знаешь — ханжей и двуличных людей тоже ожидает ад.

Губы Якуба противно искривились. Он поднял руку и похлопал Абдуллу по щеке.

— Мы оба, наместник, в один прекрасный день вместе отправимся ко вратам рая. Там и узнаем, кто был прав.

Абдулла заставил себя остаться рядом с Якубом. Как бы хотел он сейчас оказаться в своем дворце, там, куда морской ветер приносил свои чистые ароматы! Но это означало бы, что он уступил Якубу. О том, что такой шаг мог повлечь за собой, он даже и думать не хотел.

— Значит, ты намерен разрушить и все остальные церкви? — спросил Абдулла, выдержав взгляд своего собеседника и отведя его навязчивую руку в сторону.

— Мы лишь выполняем и завершаем дело кое-кого более могущественного, — ответил Якуб. — Помнишь землетрясение?

Еще бы он не помнил! Это случилось более месяца назад. Началось все с того, что к нему пришел человек, который занимался разведением змей. Он сообщил, что его пресмыкающиеся ведут себя как сумасшедшие, и утверждал, что их явно отравили его злопыхатели. Ничего не подозревая, Абдулла отослал человека прочь. А если бы задумался и вспомнил, что змеи первыми чувствуют признаки землетрясения, то успел бы предупредить об этом население.

В тот же вечер он принимал гостей, говорил с ними об учении Аристотеля, они отдыхали на диванах у края бассейна… И вдруг все фламинго, как по команде, взмыли в воздух и слились в единое розовое облако из перьев. Сначала это тронуло гостей, а затем… случилась катастрофа!

Обычно гладкая поверхность воды вдруг покрылась мелкой рябью, хотя не было такого ветра, который пробился бы сквозь листья пальм. Земля затряслась. Деревья стали падать, в мозаике на полу появились трещины. Его дворец — до сих пор Абдуллу бросало в дрожь, когда он вспоминал эту картину, — с одной стороны обвалился внутрь, крепкие стены сложились, как бедные глинобитные хижины феллахов, когда в Ниле поднималась вода.

Когда уже после всего он осмотрел повреждения, то обнаружил, что его постель погребена под камнями. Теперь своей жизнью Абдулла был обязан только любви к своему саду и к Аристотелю. Какая высшая сила заставила его в тот злосчастный вечер провести время под открытым небом?

— Я помню, Якуб, — промолвил наконец Абдулла. — Но лучше бы я забыл.

— Многие дома обвалились, даже маяк был поврежден. Но еще больше зданий тогда потеряли свою устойчивость и вскоре все равно разрушатся. К ним относятся и церкви христиан! Абдулла, очнись! Мы лишь завершаем то, что и без нас является неизбежным.

— У тебя есть доказательства этого? Что христианские храмы стали такими непрочными? — спросил Абдулла. Наконец-то он мог задеть слабое место Якуба — знания, которых у того было не больше, чем у овцы, пусть даже эта овца скалила зубы. — Покажи мне планы строительства, рассчитай соотношение сил, которые действуют на стены.

Жи´ла на лбу Якуба запульсировала, словно темный червяк.

— Расчеты! Цифры! Кому они нужны?

Якуб спрыгнул вниз с развалин, пересек двор и ударил ногой по одной из стен церкви. Ничего не случилось. Он ударил еще раз и еще. И в тот самый момент, когда Абдулла хотел поднять руку и успокоить его, усилия Якуба увенчались успехом. И без того полуразваленная стена обрушилась. Сверху в церковное помещение посыпались камни, увлекая за собой штукатурку и обломки. Якуб с триумфом вернулся назад, стряхивая пыль со своей желтой накидки.

Позади них те мелкие воришки упали, крепко сцепившись друг с другом, на кучу горящего церковного добра. Искры взлетели к небу, их одежда и волосы загорелись. А противники все продолжали бороться, невзирая ни на что.

Невозмутимые глаза Якуба, словно железные, смотрели сквозь ресницы.

— Всего лишь руина, как я и говорил. Эти церкви представляют собой опасность даже для самих христиан. — Его смех был похож на лай собаки. — Мы помогаем неверным, когда сносим с лица земли их руины.

Абдулла проглотил свое возражение. Было лучше оставить Якуба в покое, резкие движения в этой ситуации, вероятно, разозлили бы обращенца, и тот мог очернить наместника перед халифом, дескать, он хочет пощадить христиан. К тому же их все еще объединяла общая цель — уничтожение берберов.

— Ну ладно, — вздохнул Абдулла. — Продолжай выполнять свой план. Но если в кварталах неверных вспыхнет восстание, ты сам будешь командовать войсками, чтобы подавить его.

Якуб обхватил ладонями свои предплечья.

— Это, о мудрый наместник, доставит мне настоящее удовольствие.

Глава 12

Риво Альто, дом братьев Маламокко

— Ну конечно я все обыскал! Ты думаешь, я слепой? — Рустико в бешенстве бегал по кабинету. Он еще раз открыл одну из шкатулок, вытащил оттуда письма и стал перелистывать их. Затем снова бросил их в шкатулку, опустился на колени перед сундуком и запустил туда руки. В который раз он обыскивал свои вещи в поисках одного-единственного письма — он и сам сбился со счету! Сейчас он поклялся себе, что этот раз — самый-самый последний и он прекратит поиски. Письмо исчезло. И вряд ли найдется, даже если искать до дня Страшного суда.

— Может быть, ты потерял его где-то в дороге, дядя? — Элиас улегся на скамейку, подложив под голову вместо подушки несколько фолиантов, найденных им в одной из оконных ниш.

Его левая рука была перевязана после того остервенелого укуса дочери дожа.

Рустико потянул книги к себе, и Элиас чуть не ударился головой о скамейку.

— Ты с ума сошел? — выругался молодой человек. Рустико снова стал перелистывать книги, швыряя их на пол одну за другой. Его злость нашла себе новую цель — племянника.

— Если бы ты не привел Мательду в мой дом, письмо было бы здесь. Так что это твоя вина. В публичный дом к проституткам он отправиться не мог — дочку дожа ему подавай!

— Она сказала, что ее зовут Эстрелла. Откуда я мог знать, что она врет? — Элиас перевернулся на бок и подложил руку под голову. — Но она мне нравится. У нее такой затылок — свежий, как лимон. Так и хочется укусить. А кожа подобна молоку, охлажденному на ветру. Ах, как она окрыляет меня! Точно, напишу о ней стихи!

Рустико зашагал вдоль комнаты, приглаживая пальцами блестящие от масла волосы.

— Успокойся, дядя. Мы ведь знаем, что Мательда забрала с собой только счета, когда была здесь.

— Счета и твою честь! Когда я подумаю, как она обошлась с тобой… В мое время было принято, чтобы мужчина из-за такого загонял кинжал себе в кишки.

Рустико с удовольствием наблюдал, как Элиас сначала покраснел, затем побледнел… Настало время разнести в клочья самоуверенность этого глупого хвастуна.

— А откуда, мой легковерный племянник, ты можешь знать, что она прятала у себя под юбками? Последний раз попытка заглянуть туда тебе явно не удалась, — постарался он добить родственника.

— Замолчи наконец, дядя! — Элиас вскочил на ноги.

— Тысячу раз буду повторять! Однажды она уже провела тебя, как дурачка. И теперь сможет делать это снова и снова. Ты — простак, глупец, Элиас!

Племянник встал у окна. По плечам, которые то вздымались, то опускались, Рустико с удовлетворением отметил, насколько взбудоражил Элиаса.

— Ты прав, — сказал Элиас, глядя в окно. — Эта змея сначала обокрала нас, затем подняла на смех и в результате надругалась над нами. Она должна поплатиться за это.

— Наконец-то разум возвращается к тебе. — Рустико громко хлопнул крышкой сундука. — Пойдем! Пора нанести визит этой воровке. Я верну свое письмо, даже если придется вырвать его из ее холодных безжизненных рук.

— Но ведь я отдала все письма. Почему ты не веришь мне?! — Мательда сорвала с головы сетку для волос и бросила на шерстяной ковер своей комнаты. Разноцветные ракушки разлетелись.

Джустиниано осторожно поднял украшение.

— Речь не о моей вере, а о жалобе братьев Маламокко. Я вынужден расследовать ее. Независимо от того, дочь ты мне или нет.

— Мне уже хочется, чтобы я ею не была!

В следующий момент Мательда уже пожалела об этих словах.

— Быть дожем довольно нелегко, дитя мое. — Джустиниано сжал губы. — Там, на улице, — указал он на занавешенные тонкой материей окна, — я должен бороться с болотами, песком и воздухом, пропитанным лихорадкой. Здесь, внутри, мне приходится бороться против желающих убить меня трибунов, франков, византийцев, арабов. Так можешь хотя бы ты не сеять смуту в моем доме?

В душе Мательды поднялось старое знакомое чувство — как будто ее бросили, предали.

— Я никому не позволю обыскивать мою комнату. Ни тебе, ни этому выродку Маламокко.

— Но пойми же! Если мы позволим это, то тем самым сможем доказать, что обвинения Рустико являются ложными.

— Тогда почему бы Рустико тоже не доказать мне, что мои обвинения в его адрес ложны? — горько засмеялась Мательда. — Ты хочешь причинить мне вред, отец? — резко повернулась она. — Когда я тебе сказала, что Рустико и его племянник, любитель проституток, пытались убить меня, ты удовлетворился тем, что запретил мне говорить. Теперь этот человек снова выдумывает что-то такое, с помощью чего он мог бы приблизиться ко мне и прикончить. И ты сам ведешь его в мою комнату!

— Как часто я должен повторять тебе, что Маламокко не тронут ни волоска на твоей голове! Бонус хочет жениться на тебе. До тех пор, пока я дож, ты в безопасности.

— Выйти замуж за Бонуса?! — вышла из себя Мательда. — Да лучше я засуну экскременты себе в нос и задохнусь!

— Достаточно! — закричал Джустиниано. Теперь уже была его очередь швырять сеточку для волос по комнате. — Я твой отец и твой господин. И я приказываю тебе оставаться в своей комнате, пока Рустико из Маламокко не появится здесь.

Мательда вскочила на ноги и задрала подбородок.

— Лучше я умру, чем выполню твою волю — волю Маламокко.

Джустиниано отпрянул к двери и перекрыл собою выход. Он боялся, что его дочь снова сбежит.

— Что за бес в тебя вселился? — Лицо дожа стало похожим на лицо совы при дневном свете. Он резко выскочил из комнаты и запер за собой дверь — послышался щелчок замка.

Ее отец закрыл ее на замок!

Мательда взволнованно вышагивала мимо настенных ковров, украшавших помещение и сдерживавших холод каменных стен. Она то и дело останавливалась и проводила пальцами по бугристой поверхности ткани. Вот на ковре яркими цветами изображен охотник со стрелой и луком в кустах, а слева к нему приближается ничего не подозревающая олениха. Эта картина хорошо была знакома Мательде с детства. Каждый раз, когда она рассматривала ее вблизи, она пыталась крикнуть предупреждение жертве. Но до сегодняшнего дня охотник так и не выпустил стрелу из рук.

Почему она не услышала удаляющихся шагов отца по лестнице? Наверное, он все еще стоит под дверью. Неужели он сожалеет или раскаивается? Мательда пожелала ему ночи, полной угрызений совести. И не одной.

— Уходи наконец! — крикнула она.

Не дождавшись ответа, девушка прислонилась лбом к потемневшему дереву. Перед глазами расплывались фигуры, которые она, будучи еще ребенком, выцарапала на двери. Тогда она наивно считала, что все, имеющее грозный вид, можно умилостивить, нарисовав цветок или смеющееся лицо, чтобы лишить темное его силы. С тех пор она повзрослела, но чувства безопасности в ней не прибавилось. Размышляя над всем этим, она гладила подмигивающего ей единорога и улыбающегося дракона. Неуклюже нарисованные, они скорее напоминали свинью и муху, но для Мательды это были волшебные существа — с того самого дня, как ее девичья рука нарисовала их.

— Отец, — прошептала она, зная наверняка, что он не может услышать ее через дверь.

Послышался лязг и следом за ним скрип ступеньки, первой перед порогом. Джустиниано пошел вниз, теперь уже точно.

Выждав немного, Мательда осторожно, чтобы не греметь, потрогала рукой запор. Дверь открылась.

Бегом, подальше от дворца! Маленькая церковь перед крепостью не могла стать ей убежищем. Мательда было остановилась перед дверью Сан-Джусто, покрытой полосками голубиного помета, уже и рука легла на холодную железную ручку, но, будучи неуверенной, девушка медлила. В конце концов развернулась и побежала дальше, в направлении гавани.

Ее отец дал ей уйти. Видимо, знал не хуже самой Мательды, что Маламокко не желают ей ничего хорошего. Это был единственный раз, когда отец в нем победил дожа, — Мательда была свободна.

Сан-Джусто осталась позади. Это строение трудно было назвать церковью, скорее индульгенцией в камне. Оправданием власти трибунов, поклоняющихся золотому тельцу, а истинную веру загоняющих в холодную камеру. Эта камера была ямой страха для самого Господа Бога! Только с возвращением святого Марка можно было надеяться, что этому бесчинству будет положен конец. Воображение Мательды рисовало на месте Сан-Джусто настоящий кафедральный собор, возвышающийся над крышами города. Убежище, достойное тепла золотого огня, место, в котором и правда будет жить Бог. Скоро, уже скоро так и будет!

Когда она добралась до порта, мороз стал кусаться сильнее. Убегая, она успела захватить лишь короткую меховую накидку, которую теперь набросила себе на плечи. Однако ледяной ветер щипал за щеки и окрашивал их румянцем. Поплотнее запахнув меховую накидку, Мательда добралась до маленькой лодки, опустилась на окованную металлом скамейку, взялась за весла и оттолкнулась от берега.

Вскоре она добралась до маленького неприметного островка — одного из тех, что дюжинами торчали из воды в лагуне. Но этот остров был особенным. Мательда подтянула лодку к берегу и подошла к высокому сараю. Она постучала, и дверь, настолько низкая, что в нее могло пройти только какое-нибудь животное типа свиньи, открылась сама собой. Действительно, когда-то в этом месте перегружали свиней на торговые корабли. Но сейчас старый сарай служил для другой цели.

Внутри было светло как днем. Соломы на крыше давно не было, так что лучи солнца свободно проникали внутрь. В помещении кружились снежинки и, словно лепестки цветов, ложились на корабль под названием «Эстрелла». Пока Мательда рассматривала свое сооружение, у нее на душе стало так тепло, что она вовсе забыла про замерзшие руки. Конечно, пока что от будущего корабля были только киль с кильсоном и шпангоутами, да множество досок и брусков в одном штабеле, но Мательда уже сейчас видела, как этот красавец будет тянуться ввысь, как под ветром на солнце будет отливать шелком парус, как будет гнуться мачта, когда «Эстрелла» всем своим существом устремится вперед, чтобы покорить море.

— С рулем дело не продвигается. — От грубого голоса Фредегара ее мечты разлетелись, как опилки. Мастер-кораблестроитель раскачивающейся походкой подошел к ней. В его седых курчавых волосах торчали стружки, сквозь прорехи в тесных штанах проглядывали худые ноги. Как всегда, когда Мательда приходила сюда, он приветствовал ее какой-нибудь проблемой.

— А что с ним? — спросила она и стала искать место на корме, откуда можно было рассмотреть перо руля. В носу защекотало от запаха свежеструганого дерева и смазанных пихтовой смолой канатов.

— Не можем угадать с формой, — вздохнул Федегар. — Каждый раз, когда мы ставим руль на одну из наших лодок и делаем пробный заплыв, руль разворачивает корпус корабля в сторону, чаще всего вправо, хотя к нему никто даже не прикасается. От этого можно прийти в отчаяние!

Корабельный плотник почесал голову, и целое облако опилок вылетело из волос, смешиваясь со снегом.

— Да и холодно здесь очень, — пожаловался он. — Мы бы могли работать намного быстрее, если бы руки были в тепле.

Внутри скелета корабля работали молотками и пилами еще трое: Родо, Бертульф и Вальделенус, плотники и столяры. Они были мастерами не совсем в этой области, однако на лучших корабелов у Мательды не хватало средств. В течение года она регулярно твердила своему отцу, что ей нужны деньги на дорогостоящий гардероб. При этом все, что давал ей Джустиниано, она вкладывала в свою «Эстреллу».

— Вы храбрый человек, Фредегар, — сказала Мательда. — И вы тоже! — крикнула она остальным. — Я знаю, что стало холодно. Постараюсь доставить вам всем одежду потеплее.

— Крышу бы нам, хозяйка. — Фредегар указал вверх. На его поясе позвякивал льняной мешочек, набитый инструментами.

— Добрый мастер Фредегар, вы же знаете, что это невозможно. Если здесь будет темно, придется ставить масляные лампы. А как быстро все это может сгореть! — Мательда погладила бригадира по руке. — «Эстрелла» — это все, что у меня есть. Все, что мне по-настоящему дорого и к чему я стремлюсь. Уж лучше мы сделаем перерыв в работе, пока зима не отступит.

— Но тогда мы не будем получать плату за свой труд, — возразил Фредегар.

Мательда вздохнула. Каждый раз Фредегар заводил тот же самый разговор, с теми же доводами. Неужели возведение «Эстреллы» обречено затянуться надолго? Корабль еще не почувствовал воду под килем, а команда уже бунтует.

— В самые холодные дни вы будете оставаться дома, — заставила она себя улыбнуться мастеру, — и тем не менее получать свою плату, это я вам обещаю. Только сначала руль должен заработать, — добавила Мательда и раскрыла перед разочарованным лицом Фредегара два подарка: маленькую шкатулку из рога оленя, наполненную гвоздями, и нож, чтобы скоблить кожу. — Вот то, что вы просили. Может быть, с этим дела пойдут лучше.

Плотник скривил лицо, взял инструменты и ушел, качая головой.

Мательда провела рукой по необработанной поверхности ореховой доски. Дерево перед этим прогрели, и на холоде от него шел пар. Теперь доску, мокрую и теплую, следовало согнуть, для чего плотники зажимали ее между камнями с одной стороны и опорой с другой. При поддержании постоянного тепла через несколько дней доска приобретала нужную форму. Но как же устроить постоянное тепло? Для этого не было условий. Даже если бы Мательда приказала накрыть крышу, холодные руки зимы тянулись отовсюду, особенно из воды, а вода была в лагунных городах практически везде.

Послышался голос Фредегара — он ругался с одним из столяров. Мательда знала, что это недовольство относилось главным образом к ней. Видимо, придется ей все-таки в самые холодные дни отсылать рабочих домой. Корабли, как за время строительства успела понять Мательда, хотят, чтобы их строили с любовью.

Она решительно сняла накидку и повязала себе кожаный фартук.

— Вальделенус! — крикнула Мательда. — Давай соединять другие доски.

Она нашла топор и молоток. Вальделенус удерживал доску у шпангоута, а Мательда загоняла деревянные гвозди молотком в предназначенные для этого отверстия, проделанные в дереве. Правда, хрупкой девушке понадобилось делать ударов раза в три больше, чем крепким ремесленникам, но это было не так важно, каждое движение рук, ведущее к цели, приносило ей радость.

Она срезала кончик деревянного гвоздя, наложила на него деревянную шайбу и стала бить молотком по гвоздю до тех пор, пока колышек не расширился так, что уже не мог больше высунуться.

Та-а-ак, с одной деревянной заклепкой она справилась! Облако пара от дыхания Мательды все чаще вырывалось изо рта. Она с нетерпением нащупала следующую заклепку в недрах фартука, и вскоре стук ее деревянного молотка смешался с визгом пилы и шорохом рубанка.

За этой рабочей музыкой она не услышала стука в дверь. Лишь когда покрытое пылью лицо Вальделенуса появилось с другой стороны доски, стук донесся до ее ушей. Перед низенькой дверью стоял сторож Ямы страха, теперь сам выглядевший живым воплощением неуверенности и опасений.

— Орсо? — сорвалось его имя с языка Мательды, и молоток выпал из руки. — Вы пришли…

— Ты этого не ожидала, да? — спросил стражник. На нем была все та же одежда: чистая коричневая жилетка и столь же чистые штаны — совсем не такие, как у мастера Фредегара.

— Вы правы, — пристыженно ответила Мательда. — Мне пришлось заняться другими делами. — Она задумалась, впускать ли его внутрь. Каждый, кто знал об «Эстрелле», повышал риск того, что об этой судостроительной миниверфи станет известно ее отцу или врагам.

— Ну ладно, приду в другой раз, — кивнул Орсо, но Мательда успела уловить разочарование в его словах. «Чего я боюсь? — спросила она себя. — Если я хочу построить корабль, мне нужен Бьор. А значит, мне нужен Орсо».

— Заходите, — сказала она и освободила проход. — Только будьте осторожны. Мы строим корабль, повсюду может валяться много острого железа.

— Ты мне до сих пор так и не сказал, что написано в том таинственном письме, — напомнил Элиас.

Они с Рустико поднимались по выщербленным ступенькам в зал приема. Молодой раб, опустившись на колени, протирал холодный базальт. Освобождая дорогу обоим мужчинам, он вжался в стену, однако Рустико места не хватило. Он дважды пнул раба ногой, и тот кубарем скатился вниз по лестнице. Это рассмешило Элиаса, и вслед за рабом он отправил еще и деревянное ведро.

— Известие, которого я ждал уже давно, — хрипло отозвался Рустико. — Пусть его содержание тебя не беспокоит. Позаботься лишь о том, чтобы Мательда испугалась и отдала нам письмо.

— А если она его прочла? — задал Элиас вопрос, которого Рустико боялся больше всего.

Об этом он даже думать не хотел. Достаточно уже того, что девчонка слышала, как он проговорился о своих планах сдать города лагуны византийцам. Откуда же ему было знать, что по ту сторону двери, ведущей в его кабинет, подслушивает дочка дожа?

Растопырив пальцы, он толкнул толстую дубовую дверь. Помещение было заполнено людьми — Рустико даже застонал. Это был день суда. Раз в неделю жители лагуны выносили свои спорные вопросы на рассмотрение главы города. Вот и сейчас выстроилась целая очередь, в которой мужчины и женщины терпеливо ждали, когда настанет время разбирательства по их делу. За их спинами не было видно Джустиниано, однако Рустико услышал выдержанный тон дожа, которому тот отдавал предпочтение при решении правовых вопросов.

— Выйдите все вон! — громко заорал Рустико и хлопнул в ладоши. Элиас поддержал его, многократно и громко повторив это требование.

Поначалу только несколько присутствующих в помещении повернули головы, но дож протиснулся сквозь толпу и, когда узнал обоих посетителей, тоже попросил людей разойтись.

Когда смолкло недовольное ворчание, Джустиниано вернулся к своему месту за столом, спокойно сел и положил ладони на стол.

— Ну? — начал он. — Что у нас такого важного, из-за чего пришлось прервать судебное заседание в единственный в неделю день суда?

— Ваша дочь, — ответил Рустико. — Мы уже говорили об этом.

— Да, — словно вспомнил Джустиниано, задумчиво глядя в окно, — она должна была извиниться перед вами за то, что проникла в ваш дом, не так ли?

— Не изображайте тут неведение, Джустиниано! — фыркнул Рустико. — Мательда украла бумаги с моего стола, а ее слуги, свиньи, избили меня, когда я попытался вернуть себе украденное. За это я требую извинения и компенсации!

— Меня они тоже побили, — добавил Элиас.

— Говори только тогда, когда тебя попросят, — повернулся к нему Рустико.

Дож встал и начал перебирать бумаги, на которых виднелся его угловатый тонкий почерк. Но Рустико обратил внимание, что Джустиниано сортировал листы только по их величине — очевидно, пытался выиграть время, придумывая повод для отговорки. Нельзя дать ему такой возможности!

— Ваша дочь, — требовательно произнес Рустико, — Мательда! Где она? Вы заперли ее в комнате, как мы договаривались? Я должен ее видеть.

— Я выполнил вашу просьбу, — поднял голову Джустиниано.

— Хорошо! — Рустико облегченно вздохнул. — Тогда пойдемте же к ней. Она попросит у меня прощения, а затем я задам ей несколько вопросов.

— Мне тяжело говорить вам это, но… Мательда исчезла.

Неужели дож вспотел?

— Вам придется прийти в другой раз. — Джустиниано попытался изобразить на лице сожаление.

— Но вы ведь сказали, что заперли ее.

— Конечно! Только я лично не запираю дверь за своей дочерью. Она взрослый человек. Я приказал ей закрыться и быть готовой к вашему визиту.

Джустиниано смущенно улыбнулся.

Элиас так захрустел пальцами, что это услышал даже тугоухий Рустико. Сейчас ему очень захотелось сжать горло дожа с таким же звуком. Этот простак решил поиграть с ними. Он на самом деле пытался перехитрить братьев Маламокко!

— Куда она ушла, и когда вы ожидаете ее возвращения? — Рустико пытался сдержанно отреагировать на улыбку дожа. — Послушайте, Джустиниано: я важный человек в этом городе, и у меня нет ни времени, ни желания зависеть от смены настроения ребенка.

— Я от вас и не требую этого, — потер руки Джустиниано. — Я тоже думаю, что вам следовало бы заниматься более важными делами, чем ждать, пока ребенок попросит у вас прощения.

Когда рассерженные визитеры поспешно покинули дворец, от каналов поднимался пар, а чайки на причале с любопытством вертели клювами. Рустико чувствовал себя так, словно его голову зажали в тиски, в его богатом арсенале ругательств никак не находилось подходящего.

— Пусть же этот Джустиниано почувствует на себе все ужасы этого и того света! И его дочь тоже! — шипел он.

На одном из мостов Рустико резко остановился. Туман клубился, застилая ему ноги.

— Постой, — сказал он Элиасу, — должно быть, ты все же вовремя прибыл в Риво Альто. Если поймаешь эту девчонку и приведешь ее ко мне, то сможешь обладать ею.

— Но я так понял, Мательда должна оставаться нетронутой, ведь на ней должен жениться дядя Бонус.

— А, — махнул рукой Рустико, — без этого письма все равно ничего не получится. — А Бонус сейчас в Египте. Ему придется отнестись к произошедшему с пониманием.

Глава 13

Александрия, порт

Бонус из Маламокко скривился и зажал уши руками. Он только и делал, что отталкивал от себя девчонок и мальчишек, когда те решались слишком близко подойти к нему. «Висундур» был в руках детей.

Едва корабль причалил в Александрии, первые ребятишки уже бежали к нему. Они громко кричали что-то команде, и Джамилю не нужно было переводить их слова. Стайка детей, которые вот-вот лопнут от любопытства, раскрыв рты, разглядывала диковинный корабль и все, что было у него внутри.

Альрик сначала помрачнел, однако затем все-таки позволил ребятне захватить «Висундур». Здесь не было ничего ценного, что могли бы сломать и украсть детские руки. Пока что не было. Когда на борту окажется реликвия, Альрику придется заботиться о сохранности груза. А до тех пор драккар превратился в манеж, в котором «обезьянки» раскачивались на канатах, оглашали окрестности своими криками и балансировали на борту.

Килиан как раз показывал четырем грязнулям, как нужно дуть в раковину, служившую «Висундуру» для подачи сигнала в тумане. Двое девочек танцевали на палубе в кожаных шлемах Дариоса и Эриоса. Несколько бесстрашных мальчуганов карабкались на голову дракона и прыгали с нее вниз головой в воду гавани. Только Бонус закрывал себе уши и корчил гримасы, как лапландский колдун.

«Что с ним такое? — недоумевал Альрик. — Неужели венет за время путешествия успел впасть в безумие?» Вопрос был не праздным, Альрику не раз доводилось видеть горожан, у которых несколько дней пребывания в открытом море отнимали разум. Но с этим Бонусом было что-то не так. Он что, боится детей?

— О чем задумался, Альрик? — услышал он голос Магнуса. У того лишь голова торчала над ордой окружившей его ребятни. Похоже, юные египтяне никогда еще не встречали такого, как он, мужчину, ростом едва выше ребенка, но с огненно-рыжей бородой. Магнусу приходилось без конца отдирать грязные пальчики от лица, как обычно он это делал с остатками пищи. — Вот это была бы настоящая клиентура для нашего льда, скажи?

— То, что нравится князьям, детям будет еще вкуснее, — согласился Альрик, морщась от солнечного света. — Но у нас нет на борту льда, а у клиентуры, боюсь, плохая касса.

— Может быть, как раз здесь, на этой выжженной солнцем части света, и есть где-нибудь лед? — размышлял вслух Магнус. — Я его найду!

— Интересно, как? — поинтересовался Джамиль, на плечах которого сидел юный барабанщик, с ликованием отбивая кулаками дробь на голове араба.

— Очень просто: вы пойдете вдвоем, — сказал Альрик. — Только искать будете не лед, а дерево. Нам нужна новая мачта. Когда эта мумия будет на борту, нам придется исчезнуть отсюда как можно скорее. Магнус, ты сможешь отличить крепкий ствол от изъеденной древоточцами зубочистки? Джамиль будет твоим языком в разговоре с арабами.

— Признаться, мне гораздо приятнее был бы язык египетской проститутки, — скривился Магнус. — В этом случае мне недолго пришлось бы искать свою мачту.

Тут Альрик заметил, как один из детей подкрался к Ингвару сзади, осторожно вытащил что-то из-за его пояса и начал рассматривать со всех сторон. Издали угадывался кусок пергамента, на котором было что-то написано.

— Эй! — закричал Альрик на всю палубу. — Положи это туда, где взял!

Ингвар резко обернулся, схватил вора, отнял у него добычу и бросил мальца через борт. Поднялся фонтан брызг.

— Посмотрим, умеет ли он плавать, — крикнул Дариос, бросившись к борту.

Альрика разобрало любопытство, и он подошел к своему сыну.

— Что это за письмо у тебя в поясе? — полюбопытствовал он. — Я и не знал, что ты умеешь писать, или ты до сих пор это скрывал?

— Кто сказал, что это мое? — огрызнулся Ингвар. — Магию знаков лучше предоставить Штайну. — Он развернул пергамент и посмотрел на него. — Чуть не забыл, — протянул он конверт. — Это лежало на улице плавающего города. В ту ночь, когда мы нашли дочь князя. Один из ее преследователей уронил, наверное.

— Покажи! — Альрик взял в руки пергамент. Лист был покрыт пятнами и надорван, но сложен как письмо. Хотя печать пострадала, но она еще не была сломана. Когда Альрик рассмотрел отпечаток на мягком воске, он удивленно поднял брови, не веря своим глазам. Альрик всмотрелся еще раз — без сомнения, это была печать византийского императора, он хорошо знал ее, поскольку лично наблюдал, как Михаил I собственноручно ставил ее под своими письмами.

— Что-то важное? — Ингвар задрал верхнюю губу.

— Оно от императора, лично! Но он пишет не дожу, а его секретарю, и это странно.

— Штайн сможет его прочесть. Тогда и мы будем знать, о чем там речь.

Прежде, чем Альрик успел ответить, к нему бросился Бонус. По лицу трибуна струился пот.

— Если ты сломаешь эту печать императора, — дрожащим пальцем он ткнул в письмо, — то закончишь свою жизнь на костре. — Он протянул к Альрику руки. — Дай это мне. Письмо принадлежит моему брату!

Альрик еще раз бросил взгляд на печать.

— Твой брат получает письма лично от императора? Не верю. — Он вернул письмо Ингвару. — На, береги его. Следующий злодей, который попытается украсть это письмо, получит в ответ удар кинжалом.

Бонус рванулся было вперед, чтобы выхватить послание, но Ингвар уже засунул лист пергамента себе под одежду.

— Оно принадлежит мне! — крикнул трибун и приблизился на шаг к Ингвару. И тут же застыл на месте, гримаса боли исказила его лицо: невдалеке по песку бежали дети.

Бонус вздрогнул. Его глаза сузились так, что превратились в щелки, и он громко втянул воздух сквозь сжатые зубы.

Неужели и правда болен? Альрик решил как можно скорее выяснить это. Надо знать слабости этого прохвоста, может пригодиться.

— Твой выродок в Риво Альто поплатится за это, — задыхаясь сказал Бонус. — Увидишь по возвращении. С тех пор, как мы отчалили, он проводит время в обществе крыс. Я приказал посадить его в яму.

— Посадить в яму? Кого? — спросил Альрик.

— Твоего сына! — расплылся Бонус в отвратительной улыбке. — Твой ублюдок будет голодать и мерзнуть. Неужели ты думал, что мы разрешим такому зверью, как вы, жить в наших домах?

Альрик очень вовремя успел перехватить руку Ингвара и прижать ее вниз. «Если бы у ненависти был запах, — подумал Альрик, — то никакая душистая вода на свете не помогла бы этому Бонусу».

— Если это правда, — сказал он, — то мы позаботимся о том, чтобы ваш город утонул в море. Но почему я должен верить тебе? — И, прежде чем Бонус успел что-то ответить, продолжил: — А сейчас замолчи, трибун! Нам предстоит одно дело, найти святого Марка. И пока мы его не выполним, нам придется работать вместе. Вот вынесем его из этого города, привезем в Риво Альто, а там уже посмотрим, как ты умеешь плавать. Потому что я потоплю каждый из твоих кораблей.

— Чем же? — насмешливо спросил Бонус. — Ты собираешься забросать мои корабли камнями?

Однако Альрик уже повернулся к трибуну спиной и знаком подозвал к себе Магнуса и Джамиля.

— Когда отправитесь покупать дерево, возьмите с собой нашего гостя, он заплатит за мачту — в конце концов, это он уничтожил старую. А если откажется, — просверлил Альрик Бонуса своим взглядом, — подскажите городской страже, что в город пробрался христианин.

Скрип песка сводил Бонуса с ума. Ему казалось, что он слышит шорох и скрежет каждой песчинки. Эти мириады болезненных звуков каскадами лились в его уши.

«Ад! — кричал внутри себя Бонус. — Должно быть, ад представляет собой песчаную пустыню». Однако это был еще не ад, а всего лишь Александрия, как казалось, вся состоявшая из песка.

Байло смеялся. Концы его усов танцевали, а глаза искрились от насмешки. Бонус с большим удовольствием задал бы ему плетки. Эти арабы были отвратительны и упрямы, как и оба его сопровождавших: карлик Магнус, не достававший ему и до бедра, и худощавый Джамиль, о чем-то говоривший с начальником порта, по-бабьи размахивая руками.

— Могу поспорить, они как раз отпускают шутки в наш с тобой адрес. — Карлик толкнул Бонуса локтем. — Очень жаль, что мы не понимаем их монотонного пения.

Бонус отодвинулся от Магнуса, подумав: «Надеюсь, я не подхвачу от него никакой болезни». По мнению его брата, карликовый рост — это заразно, и даже может передаваться потомству. А Бонус хотел иметь здоровых детей, которых он зачнет с гордой Мательдой. Когда толстый трибун представил себе ее изящное тело, в его мысли словно проник свет.

— Начальник порта говорит, что мы скорее найдем в Египте девушку с белыми руками, чем хорошее дерево для мачты. — Джамиль пожал плечами. — Он говорит, что в Африкии дерево ценится дороже золота и встречается не чаще.

Образ Мательды растворился перед глазами Бонуса.

— Он хочет просто поднять цену, и ничего больше, — со знанием дела заявил вельможа. — Скажи ему, что нам немедленно нужна мачта, или мы купим ее у кого-нибудь другого.

— Ты не понимаешь, — спокойно сказал Джамиль. — Байло не продаст нам дерева. В лучшем случае он скажет, где мы можем его найти. За это мы ему и платим.

Бонус вздохнул. Купцы были самой большой напастью в этом мире. И, как везде, здесь, в Александрии, к ним можно было подступиться только с помощью одного-единственного средства. Он порылся в своих карманах, вытащил оттуда один динар, зажал его между большим и указательным пальцами и повертел на солнце — золото заблестело.

— Вот добыча для сорок. Он получит в два раза больше, если не врет и мы действительно найдем мачту.

Джамиль повторил на арабском. К удивлению Бонуса, байло отрицательно покачал головой.

— Дело не в деньгах, — перевел Джамиль. — Он действительно не знает, куда нас отправить за деревом.

Бонус опустил монету в карман, довольный уже тем, что не придется оплачивать бесполезную услугу.

— И что теперь? — спросил он.

— Байло говорит, что мы можем поискать дерево на базаре или в тавернах в еврейском квартале.

Увидев, что Джамиль на прощание учтиво поклонился начальнику порта, Бонус не поверил своим глазам. Лично он задрал подбородок повыше, чтобы араб не ждал от него ничего подобного. Однако байло, уже отвернувшись от них, крепким шагом направился к мосту, ведущему к маяку. Полосатый кафтан развевался на ветру.

Теснота на базаре была неимоверной. Проходы между прилавками перекрывали люди, ослы, повозки. Два таможенника неторопливо проверяли каждую корзину и долго торговались о таможенных сборах. В воздухе раздавалось больше криков людей, чем чаек.

Магнус и Джамиль торговались с темнокожим купцом о цене за три свертка тяжелой материи. Магнус считал, что эта ткань просто создана для нового паруса. Однако она была зеленой, и это, по словам моряков, не подходило им. Время от времени Джамиль потирал материю между пальцами одной руки и одновременно с этим поднимал вверх три пальца на другой руке, чтобы показать приемлемую цену.

Бонус использовал эту возможность, чтобы укрыться за спинами моряков. Когда между ним и его сопровождающими втиснулся какой-то верблюд, он наконец успокоился: за ним не наблюдают. Трибун быстро открыл потайной карман кожаного мешочка, висевшего у него через плечо, и вынул оттуда небольшую колбу. Сосуд был изготовлен из обожженной глины и закупорен пробкой из оливкового дерева. Бонус быстро ощупал колбу и с облегчением отметил, что она осталась неповрежденной. Затем он вытащил пробку и, задержав дыхание, заглянул внутрь. Яд, изготовленный из так называемого сердечного корня, вроде бы уцелел. Это средство Бонус приказал доставить себе из северной страны франков. Будучи смешанным с маслом венетских олив, порошок превращался в препарат поядовитее криков ревнивой жены, более смертоносный, чем зуб бешеного пса. Лишь один недостаток был у этой отравы — насекомые страсть как любили сердечный корень. Если они проникнут в колбу и уничтожат яд, будет очень жаль, ведь смертоносное зелье уготовано для кендтманна.

Бонус вернул пробку на место, тщательно прижав ее. Как только мумия окажется на борту, а «Висундур» — на пути в Риво Альто, норманн узнает, что никто не смеет бросать за борт Маламокко и оставаться при этом безнаказанным.

Глава 14

Риво Альто, хижина Орсо

— Ты так красива, что ради тебя можно потопить тысячу кораблей! — Мательда даже воскликнула от восторга: — Ну, как тебе это?

Ее лицо горело. Она словно перевоплотилась в рыцаря, который обхаживал благородную принцессу. Сейчас Мательда была бедным Тодерихом, который завоевывал любовь императрицы Одилии! Великаном Варнахаром, чье горячее сердце растопило глетчер![18] Она была сама любовь. Кто мог противостоять ей?

— Зачем топить корабли? — Орсо выдернул волос, который рос у него из уха. — Бегга — вдова рыбака. Если я скажу ей, что потоплю корабль, она решит, что я сошел с ума. Может, придумать что-нибудь другое?

Внутри у Мательды все сжалось. В четвертый раз страж башни находил недостатки в ее идеях, каждая из которых была достойна того, чтобы придворные певцы на лютнях воспевали их на балу! Однако у Орсо были свои представления. Ему не нравились ни глаза, «как горящие звезды», ни губы, «красные, как кораллы», а кораблям, как только что поняла Мательда, ни в коем случае нельзя было причинять вред.

— Ты должен дать мне хотя бы намек, Орсо, — сказала она со вздохом. — Хоть что-нибудь. Если твою Беггу не впечатляют звезды, кораллы, корабли, сильные герои и горючие слезы, то что же ей тогда нравится?

Орсо сунул кончик своего уса в угол рта и принялся жевать его, беспокойно передвигая кубок из оливкового дерева по старому, но гладко отполированному столу. Его хижина была маленькой и бедной, но, к удивлению Мательды, чистой и ухоженной. Орсо, может быть, был грубым мужланом и проводил свои дни в месте, от которого разило смертью и болью, однако свой дом он содержал в порядке. На столе стояло овальное блюдо из гончарной глины, в которое было налито масло, а в нем плавало около дюжины скрученных полосок ткани, служивших фитилями этой своеобразной лампы, которая дарила помещению теплый свет и распространяла сладковатый аромат. Время от времени пальцы Орсо возвращались к этому маленькому озеру света и перемещали косички ткани так, что они складывались в орнаменты.

Когда Орсо пригласил ее остаться в его хижине, Мательда сначала испугалась. Однако страж был прав — в холодном, как лед, сарае, эти ночи могла выдержать разве что «Эстрелла», но не девушка, которая между заснеженными досками могла бы найти укрытие от хватки Маламокко, но тогда к ней протянул бы свои пальцы мороз. Так что Мательда приняла предложение Орсо и последовала за ним в его дом, который был едва ли больше чулана, зато в этих стенах царили порядок и чистота.

На смену успокоению пришло нетерпение. Орсо помог ей обрести пристанище, но был не в силах подсказать, как помочь ему завоевать Беггу.

— Ну что-то же должно быть, — настаивала Мательда. — Может, она любит цветы? Какие?

Страж башни покачал головой и выпустил ус из своего рта. Его волосы заблестели в свете масляной лампы.

— Она любит рыбу, — наконец выдал он. — Она ее ловит, разделывает, ест ее или продает. У Бегги весь мир вращается вокруг рыбы.

Любовь и мертвая рыба… Мательда насочиняла уже много стихов, но вот такое сочетание никогда не пришло бы ей в голову.

Она кивнула, успокаивая Орсо, и стала искать в воображении образ, идею, хоть какую-нибудь вспышку озарения для этой, казалось бы, невозможной задачи. «Христос, помоги мне!» — повторяла она, как всегда взывая к Богу в затруднительной ситуации. Это была скорее привычка, она и сама не придавала словам большого значения.

И Христос услышал ее! В голове Мательды еще звучала молитва, как вдруг ей вспомнилась история святого Петра. Разве он был женат? Девушка этого точно не знала, но легко могла себе представить, что так оно и было. Как утверждал патриарх из Градо в своих проповедях, Петр был крепким мужчиной, но чем мог рыбак привлечь внимание женщины, ставшей ему женой?

— Если сеть твоя пуста, — полились слова сами собой, — то я хотел бы стать рыбой, которая окажется в ней.

Мательда с улыбкой посмотрела на Орсо и вопросительно подняла брови.

И Орсо улыбнулся ей в ответ.

Когда на следующее утро они вместе пошли к башне, Мательда вдруг подумала, что первый раз в жизни провела ночь рядом с мужчиной. Полжизни она обрисовывала себе это событие так и этак. И вот оно случилось — пусть даже по-другому, не так, как было в ее мечтах.

Еще долго той ночью они обдумывали планы Орсо, как завоевать его рыбачку. Он был так влюблен в свою Беггу, что мог говорить о ней сколько угодно: уже одно ее имя доставляло ему удовольствие.

Где-то далеко за полночь голова Мательды склонилась на ее руки. Предложение Орсо — а он собирался, завернувшись в толстые шерстяные накидки, провести ночь в башне над Ямой страха — Мательда не захотела принять. Посреди ночи она обнаружила, что лежит на мешке, набитом соломой, который служил Орсо постелью. В ее ногах похрапывал страж башни. Это музыкальное сопровождение было таким громким, что не давало Мательде заснуть полночи. Неужели все мужчины так спят? Неужели такой тяжелой была судьба всех замужних женщин — терпеть эти звуки весь остаток своей жизни? И правда, впору было понять, почему так много браков считаются адом на земле…

Утром девушка очнулась от короткого сна. Она еще не успела прийти в себя, как Орсо уже подавал ей бурдюк со свежим козьим молоком и кусок хлеба.

— Ты помогла мне приблизиться к Бегге, — проговорил он. — Теперь я помогу тебе и доставлю к твоему любимому. Идем!

Еще не отойдя ото сна, спотыкаясь, Мательда брела через весь Риво Альто. Она чувствовала себя слишком уставшей, чтобы убеждать Орсо, что Бьор не ее любимый, а речь идет лишь о том, чтобы узнать некоторые хитрости кораблестроения. Она так мало соображала с недосыпа, что даже забыла натянуть на голову свой белый платок. Лишь когда несколько встречных подряд посмотрели на нее с укоризной, она спохватилась, что идет с непокрытой головой, и попросила у Орсо его шапку: молодая женщина с распущенными волосами на улицах города считалась непристойной. С тем же успехом по Риво Альто можно было пройтись совершенно голой.

Башня имела такой же заброшенный вид, как и за день до того. Мрачный глаз пропасти зиял, не подавая ни капли надежды. И все-таки на этот раз она твердо решила, что преодолеет свой страх и спустится вниз. Ее доверие к Орсо возросло. Если там, внизу, ей будет трудно, он, конечно, придет ей на помощь. Сторож уже протянул ей канат с толстыми узлами. Мательда ухватилась за него, встала на край ямы и закрыла глаза…

Через несколько минут всеохватывающего страха она почувствовала под ногами почву тюрьмы. Дно, казалось, было устлано соломой, но разглядеть что-либо было невозможно. Над ее головой виднелся выход в виде светлого прямоугольника в кромешной тьме. На самом верху появилась голова Орсо, маленькая, как горошина.

— Берегись! Я бросаю факел, — прозвучал в темноте его голос. Тут же вниз полетел горящий смоляной факел и приземлился прямо в солому. Не давая пламени перекинуться на подстилку, Мательда тут же подхватила его. Хотя солома была такой влажной, что вряд ли хоть один огонь на свете смог бы зажечь ее.

Эта яма была настоящей клоакой, здесь так воняло, что факелу не хватало притока воздуха, так что он съежился до величины свечи. К тому же здесь было страшно холодно. Мательду охватил озноб. Когда она стала на ощупь продвигаться вдоль стены, скудный огонь факела выхватил из тьмы какую-то фигуру на полу — человека приблизительно такого же возраста, как и ее отец. Он был голым, сквозь серую кожу отчетливо проступал рельеф его костей. Там, где было его мужское достоинство, что-то двигалось. Когда Мательда разглядела крысу, она рывком убрала факел в сторону и отпрянула назад. Пленник был мертв. Почему же он еще лежал здесь?

— Он еще жив.

Это был голос Бьора.

Мательда подняла факел так, что он осветил ледяные кристаллы на блестящих стенах. Откуда же шел голос спасшего ее норманна?

— Но было бы лучше, если бы кто-нибудь подарил ему смерть, — продолжил тот же голос. Он доносился с противоположной стороны ямы.

Наконец в темноте проявились очертания лица, длинные волосы, падавшие прядями на прищуренные глаза…

— Чего тебе здесь надо? — спросил Бьор, плотно сжав губы, его голос дрожал от холода. Увидев, как его зубы стучат друг о друга, Мательда испугалась. Наверное, поэтому он старался сжать их. Она подавила в себе желание прикоснуться к нему.

— Я здесь для того, чтобы помочь тебе.

Она хотела добавить: «Если ты тоже мне поможешь» — но промолчала.

— Исчезни! — с трудом произнес Бьор. Он стоял, нагнувшись над ней и глядя на нее, как животное, раздумывающее, убегать или нападать.

Мательда сняла с себя меховую накидку и протянула ее пленнику. Бьор вырвал ее из рук и набросил себе на плечи. Мательда хотела укутать его потеплее, но он ударил ее по руке.

— Я хочу тебе помочь, — сказала она. В том месте на руке, по которому пришелся удар, кожа горела.

— Сначала ты приказываешь бросить меня в яму, — тяжело дыша, выдавил из себя Бьор, — а потом изображаешь мою спасительницу. — Он потеснее запахнул на себе шубу. — Альрик прав. Вы, городские люди, лживые выродки. Вы все просто переодетые колдуны и ведьмы-убийцы. Нам следовало бы остаться в Константинополе.

Тут сочувствие Мательды к пленнику превратилось в гнев. Что вообразил себе этот парень?

— Да, лучше бы вы оставались там! — заявила она. — Тогда мне не пришлось бы спускаться в эту зловонную яму, чтобы спасти твою жизнь.

Не ожидая ответа, она протянула Бьору кусок хлеба, который Орсо дал ей утром. Она сохранила его для пленника.

Хлеб моментально очутился в лязгающих зубах Бьора — прежде чем Мательда вообще заметила, что Бьор выхватил его у нее.

— Зачем ты это сделала? — спросил он, жуя хлеб. Звук, с которым Бьор рвал хлеб на части, громко разносился в темноте. Где-то позади послышался какой-то шум. Крысы учуяли свежую добычу.

— Чтобы ты здесь не умер от голода, — ответила Мательда, — и перестал проклинать меня. Вместо этого ты мог бы сказать мне «спасибо».

— За что мне благодарить тебя? За то, что ты приказала посадить меня сюда?!

— Посадить тебя сюда? — удивление, прозвучавшее в ее словах, казалось, заставило Бьора прислушаться к ней.

— Так сказали мне ваши прислужники, перед тем как заключили меня в эту темницу с крысами. — Бьор снова откусил от краюхи хлеба.

— Это был Рустико? Это он тебе такое сказал?

Бьор выцарапал кусочек льда из трещины в стене и слизал его со своей руки. С закрытыми глазами он проглотил несколько капель жидкости.

— Один из тех, которые в ту ночь следили за тобой.

Мательда содрогнулась от страха. Нити, которые Маламокко плели вокруг нее, доходили даже до этого ада.

— Но это неправда! — возмущено воскликнула она. — Я даже не знала, что такое место вообще существует.

— Ваш предводитель сказал, что это ты убедила его оставить здесь заложника. Ты ведь его дочка, да? Неужели ты назовешь своего отца обманщиком?

Мательда кусала себе губы. Они уже были покрыты инеем, и она слизнула этот холод языком.

— Нет. Он сказал правду, — призналась она. — Я хотела, чтобы ты остался здесь. — И быстро добавила: — Только не в таком месте, как это.

— Почему я должен этому верить? — спросил Бьор. Его голова торчала из меховой накидки, словно из костюма медведя.

— Потому, что это так и есть! — выкрикнула Мательда. Она хотела добавить, что это место ужасно, но Бьор, конечно, уже и так испытал это на собственной шкуре.

— Тогда докажи мне это! Отпусти меня на свободу.

— И как же мне это сделать? — воскликнула она, громче, чем ей хотелось, и замерзшие стены отбросили ее слова назад.

— Разве ты не дочь князя? Иди и попроси своего отца. Так сделал бы я, если бы Альрик был королем.

Бьор был прав. Она дочь дожа. Но ее отец был слабым человеком и во всем повиновался трибунам. Ей сейчас ничего так не хотелось, как вернуться домой, согнуться над чертежом «Эстреллы» и, может быть, поиграть с отцом в трис. Но она сама сожгла все мосты. Во дворце только и ждали, когда она покажется, — ждали Маламокко.

— Мой отец тебе не поможет. Но я найду другой путь. Я знаю стражника, он должен оказать мне эту услугу.

— Тогда ты должна решить это быстро. Вот! — Бьор протянул ей кусок хлеба, от которого уцелела половина. — Отнеси это тому бедолаге в углу. Может быть, он еще сможет поесть. Если нет, положи хлеб рядом с ним, чтобы это отвлекло крыс от его тела.

Мательда посмотрела на вытянутое тело в углу. Какая же ужасная система наказаний царила в этом городе, который был ее родиной!

— Да, смерть для него, конечно, была бы милостью, — прошептала она.

— А ты можешь оказать ему эту милость? — попросил Бьор ответить на простой вопрос.

Мательда взяла остаток хлеба. В этот раз дрожали уже ее руки.

— Даже этого ты не можешь сделать. — Насмешка Бьора была холоднее мороза на каменных стенах.

Подгоняемая его словами, она опустилась на колени перед лежащим без сознания человеком. Грызуны, копошившиеся между его ногами, быстро исчезли. Мательда держала факел подальше от себя. Ни за какую цену она не хотела видеть, как был изуродован этот пленник — наверное, тот самый лютнист, о котором рассказывал Орсо.

Если бы только ей вспомнилось его имя!

— Фортунато, — прошептала Мательда и заставила себя положить свою руку на голову человека. Его кожа под жидкими волосами была холодной на ощупь и безжизненной. Бьор, наверное, ошибся, этот человек был мертв.

И тут, тихо, как дождь, из его горла вырвался звук. Она держала хлеб перед его губами, но старик не открыл ни рот, ни глаза.

Мательда беспомощно вертела хлеб перед его носом — должен же он почувствовать аромат свежего хлеба, живительный запах кориандра!

Но Фортунато оставался неподвижным.

— Будет лучше, если мы убьем его, — сказал Бьор, оказавшийся рядом. — Это все, чем мы можем ему помочь. Он будет тебе благодарен.

— Тогда чем мы будем лучше крыс? — произнесла Мательда. Затем ногтями накрошила крошек себе в ладонь, смочила их слюной и осторожно вложила эту кашицу между губ полумертвого пленника.

Поначалу не было видно никакого результата. Но вдруг Мательде показалось, что Фортунато задвигался. Она поднесла факел ближе к его лицу — оно было все в шрамах и укусах. И тут она увидела, как его адамово яблоко вздрогнуло. Она осторожно вложила еще одну порцию хлебной кашицы в его бесцветные губы, и в ее сознании прозвучало: «Фортунато, ты подаришь мне счастье, как и означает твое имя».

— Как зовут эту рабыню? — Осматривая товар на рынке рабов Риво Альто, Элиас указал на светловолосую женщину среднего возраста. У нее были широкие бедра и круглые лодыжки. Правда, на грудях уже сказалось действие силы тяжести, но ярко накрашенное лицо компенсировало этот недостаток. Элиас уже представлял, как слизывает этот индиго[19] с ее век.

— Торода, — выдал, словно паспорт, жирный и лысый торговец рабами. — Из Сицилии. Поймали арабы, не тронута. Вы же знаете, — добавил он, наклонившись поближе к Элиасу, — эти арабские сукины сыны так боятся женщин, что даже размножаются с трудом. Они предпочитают мужчин, — мерзко ухмыльнулся лысый. — Их пленники попадают в лагерь, где их кастрируют. Берут нож и — раз! — Он сделал недвусмысленный жест правой рукой.

Даже Элиас с отвращением посмотрел на него. Желания заполучить сицилианку поубавилось.

— Собственно говоря, я здесь не для того, чтобы у тебя что-то купить, торговец рабами.

— Грифо, — поспешно представился тот. — Грифо Железный Кулак, если будет угодно.

— Я хотел предложить тебе другую сделку, — отмахнулся Элиас и рассказал о награде, которая ждет Грифо Железного Кулака, если он окажет услугу Элиасу.

Элиас завершил обход базара, когда усталое зимнее солнце уже клонилось к горизонту и купцы стали собирать свои товары. Вскоре каждый здесь, в сердце Риво Альто, знал, кого ищет Элиас. Отсюда новость распространится по всем каналам: Рустико из Маламокко обещал кошелек серебряных динаров тому, кто поймает дочку дожа.

Глава 15

Александрия, базар

— Мне все равно, что подумают эти арабы. Я буду кричать, сколько у меня хватит дыхания! — Бонус ударил рукой по хрупкому куску дерева и оставил отпечаток на трухлявом стволе — поднялась волна пыли.

— Вот! — продолжал кричать Бонус. — Вот, вот и вот! — Каждый его крик сопровождался ударом по источенному червями куску дерева. Вскоре Бонус оказался в окружении желтого облака. — За это я платить не буду. Это отбросы.

Люди на базаре повернули свои головы в их сторону.

Стараясь улыбаться, Джамиль разговаривал с александрийцем, который хотел продать им дерево.

«Это возмутительно! — кипел Бонус. — Все эти египетские торговцы просто мошенники».

— Задаток! — указал он пальцем на продавца. — Я хочу вернуть его назад.

— Карим вот говорит, что это единственный кусок дерева такого размера, который он сумел найти во всем городе, — пожал плечами Джамиль.

— Это не дерево, — вопил Бонус. Он беими руками столкнул ствол с прилавка. Предполагаемая мачта медленно скатилась, упала и распалась на куски. Четыре человека, кашляя, выскочили из облака пыли. Проходящие мимо люди ускорили шаг, прикрыв лица отворотами своих кафтанов и тюрбанов.

— А теперь я хочу обратно свои деньги! — прошипел Бонус.

Теперь уже начал кричать купец Карим. Хотя Бонус не понимал арабских слов, но намерения жулика были ему ясны: он хотел сохранить за собой аванс, потому что считал, что его товар уничтожили.

— Он ничего не стоит! — крикнул Бонус арабу. — Ни-че-го не сто-ит!

Карим рявкнул что-то односложное, Бонус ответил на это целым залпом затейливых ругательств, и, хотя его противник не мог понимать его слов, венет с удовлетворением отметил, что лицо араба окрасилось в цвет вина.

Немного погодя он сидел между Джамилем и Магнусом на ковре в некоем подобии таверны, пересчитывая те немногие монеты, которые ему удалось вернуть. Как называлось это место, он не знал: арабское слово Бонус не мог произнести — в конце концов, он не собирался изучать арабский, даже если бы речь шла об одном единственном слове! Скорее у него язык бы отсох. Достаточно было того, что он вынужден сидеть здесь между мусульманскими пиратами и уродом с Севера.

Какая-то женщина поставила перед ними глиняные кружки, из которых исходил пар. Бонус с отвращением посмотрел на темную жижу, но, когда поднял взгляд на сияющее лицо хозяйки, его глаза просветлели. Она была чрезвычайно красива. На фоне ее коричневой кожи белки глаз и зубы казались белее свежей слоновой кости. Ее скулы были гладкими и блестящими, как луковая шелуха.

— Выпейте свою каффу, — сказал Джамиль, пытаясь отвлечь его от хозяйки. — Горячая она вкуснее всего.

Хозяйка кивнула и ушла. Бонус был уверен, что заполучит ее, если сунет ей два динара, а может, и одного будет достаточно. Он посмотрел ей вслед и подергал себя за бороду.

— Вот! — Джамиль подсунул ему кружку под самый нос. — Это пробудит твои жизненные силы.

— А что это такое? — Бонус покачал напиток в кружке и наморщил нос.

— Каффа, — сказал Джамиль и шумно отпил из своей кружки. — Напиток с юга. На вкус немного горьковатый, но он такой… как это называется, Магнус?

Однако карлик тоже с отвращением смотрел в кружку.

— А что, вина они здесь не наливают? — обреченно поинтересовался он и осторожно отставил свою каффу на коврик. Он смотрел на это пойло так, словно оттуда в любой момент может что-нибудь выползти.

Терпение Бонуса лопнуло.

— Да как вам вообще удалось так долго продержаться, плавая по морю? Вы позволяете себя обманывать всяким мошенникам и платите деньги за какую-то навозную жижу.

Бонус еще раз принюхался к жидкости и бросил кружку в стену. Глиняная емкость разбилась, коричневый напиток растекся по изображению легко одетой танцовщицы, нарисованной неумелой рукой на досках стены.

— Вот! — Джамиль вскочил на ноги и хлопнул рукой по мокрой картине. — Это — кедр. Он повернулся к хозяйке и крикнул ей несколько арабских слов. Однако темноволосая женщина лишь покачала головой и вернулась с тряпкой, чтобы протереть запачканную стену.

— Она говорит, что не знает, откуда сюда попало это дерево, а рисунок здесь был всегда, — перевел Джамиль. Он внимательно посмотрел на дерево. Затем осмотрел все помещение, поднял взгляд к потолку и прошелся вперед-назад. Наконец остановился перед Бонусом и Магнусом.

— Если они все здесь делают из кедрового дерева, мы можем найти свою мачту в одном из таких заведений, — проговорил араб.

— Кедровое дерево, хм, — пробормотал Магнус и скрестил руки на груди.

Джамиль все еще рассматривал потолок, хранивший секреты своей конструкции под светло-желтым слоем глины.

— Кедровое дерево, — произнес худой араб, обращаясь, как казалось, к потолку, — в воде становится тверже и держится дольше. Это именно то, что нам нужно. Кедр в воде…

— Дурачье! — выругался Бонус. — Вы хотите снести дома, чтобы добраться до трухлявых балок?

— Для того чтобы отремонтировать «Висундур», я снес бы целую гору, — сказал Магнус. — По крайней мере, пока ты будешь платить за это.

Бонус не собирался позволять какому-то карлику издеваться над собой. Он встал и пошел к выходу из таверны. Перед дверью он отвел рукой в сторону занавес, и яркий свет проник в полутьму помещения.

— Скорее мы оставим мощи святого Марка в этом аду, — сказал он, оглянувшись, — чем я заплачу хоть одну монету за ваши сумасшедшие идеи. А за эту мочу ослицы, — он кивнул в направлении стенки, с которой до сих пор стекал напиток, — вы заплатите сами.

Когда Бонус вышел на улицу, ему показалось, что хозяйка бросила на него заинтересованный взгляд. «Может, этой ночью заглянуть сюда еще раз?» — мелькнуло в голове у трибуна, и он ускоренной походкой направился в порт.

Рассказчик историй возносил руки вверх и вращал глазами. Это был седой старик, но его жесты напоминали движения танцора. Палка, на которую он опирался при ходьбе, становилась ему то мечом, чтобы фехтовать против воображаемых врагов, то телом возлюбленной. Затем он укладывал свой посох на землю и балансировал на нем, дабы убедительнее изобразить мост над пропастью. И все это время голос египтянина менялся в настолько широком диапазоне, каким только мог обладать человек.

Альрик не понимал ни слова, он вообще хотел пройти мимо, это малышка Вали потащила его на представление. Девочка была одной из тех, кто заполонил «Висундур». Она сама вызвалась проводить их к церкви Святого Марка. Однако по пути маленькая провожатая, голова которой едва доставала Альрику до локтя, словно окаменев, остановилась перед человеком, который рассказывал эти истории. Поскольку ни Альрик, ни Ингвар не знали, куда идти, им не оставалось ничего иного, кроме как пялиться на циркача, надеясь на то, что Вали вскоре устанет от этого представления.

— Давай возьмем малышку на руки и понесем ее дальше, — предложил Ингвар.

— Думаешь, каким-то чужакам позволят тащить по улицам кричащую египетскую девочку? — усмехнулся Альрик. — Я бы сначала хорошо подумал.

Ингвар фыркнул, но ничего другого предложить не смог. Как и дюжина других детей, Вали стояла, словно зачарованная, перед сценой рассказчика, слушая его истории с блестящими глазами.

— О чем, как ты думаешь, он рассказывает? — указал Альрик на сцену.

Ингвар переступил с ноги на ногу.

— Откуда мне знать? — огрызнулся он. — Я не говорю на языке Джамиля. И, судя по тому, как это воспринимается на слух, у меня вряд ли когда-нибудь пробудится такое желание.

Стараясь не тратить время без пользы, Альрик рассматривал конструкцию строения. Рассказчик выбрал себе место на краю дороги в окружении целой колоннады — рядов гранитных колонн неизвестной древности. Похожие колонны Альрик видел в Константинополе, но там они были, что ни говори, изящнее, и находились только внутри дворцов и базилик. Здесь же они стояли под открытым небом, подпирая лишь воздух и облака.

— Похоже, на этом месте когда-то стоял огромный дом, — сказал Альрик, обращая внимание Ингвара на колоннаду. Он громко посчитал колонны и добавил: — Очень большой.

Перед сценой послышались шаги. Рассказчик историй схватил свою палку, зажал ее под мышкой и закачался, очевидно, изображая раненного в бою человека.

«По тому, как этот человек размахивает руками, — отметил Альрик, — видно, что он ни дня не был в настоящем бою». Перед лицом театральной смерти, которую изображал египтянин, воспоминания о тех днях заставили встать дыбом седые волосы на руках Альрика. Он крепко сжал губы, его клятва оставалась прежней: он никогда больше не будет служить мечу. Этот зарок распространялся на его сыновей, его товарищей, на всю команду.

Когда Вали вернулась к ним, она вытирала тыльной частью руки слезы, выступившие на глазах. Альрик указал пальцем на рассказчика, которому некоторые зрители бросали монеты, другие рылись в карманах своих кафтанов и клали на импровизированную трибуну финики и орехи. В ответ на вопрошающий взгляд Альрика девочка произнесла что-то, что на слух воспринималось как «зулькарнайн». Она четыре раза повторила это, сопровождая слова широкими жестами.

К своему сожалению, ни Альрик, ни Ингвар так и не поняли, о чем шла речь в этой истории.

Оказалось, что церковь Святого Марка находилась всего лишь в нескольких шагах отсюда. Вали указала на здание с куполом, которое тянулось к небу чуть в стороне от главной дороги. В него забегали люди и выскакивали обратно, держа в руках деревянные кресты христиан. Дюжины четок свисали с их рук, в которых они несли какие-то одеяния и маленькие сундучки. Несколько зевак собралось на краю дороги, большинство же проходило мимо, не обращая внимания на происходящее.

— Что случилось? — спросил Альрик девочку. — Там, впереди.

Но Вали уже убежала. Когда он обернулся, то лишь проводил взглядом ее грязные ноги, исчезающие за углом дома.

— Тьфу! Удрала, как трусливая крыса, — выругался Ингвар.

— Как бы там ни было, она сдержала свое слово и привела нас сюда, — сказал Альрик. — Это мы себя должны спросить, почему она убежала.

Движение у входа в церковь не замедлялось. Люди спешили в храм с пустыми руками, а возвращались нагруженные церковным добром.

Альрик потянул Ингвара в тень под аркой.

— Похоже на то, как будто церковь грабят, — прошептал он сыну.

— Мы уже насмотрелись достаточно грабежей, — покачал головой Ингвар. — Разве они похожи на поджигателей и воров?

Сын кендтманна был прав. Из церкви поспешно выходили простые александрийцы. У них не было оружия, они не тащили с собой упирающихся священнослужителей, не ругались и не орали, а лишь, сжав губы, выбегали оттуда и уходили прочь. От их кафтанов исходил запах пота и страха.

— А ты верно заметил, — согласился Альрик. — Они не грабят церковь, напротив, они спасают ее сокровища.

— Тьфу! — сплюнул Ингвар. — Было бы что спасать! Деревянные кресты и старые сундуки — все, что я вижу.

— А то, что в шкатулках, ты видишь? В этой церкви, кстати, должна находиться та мумия, из-за которой мы прибыли сюда. Мощи святого Марка. Может быть, вот тот человек как раз выносит их из храма — в этот самый момент!

Ингвар уже готов был броситься за убегавшим, если бы Альрик не удержал его.

— Погоди, давай сначала узнаем, почему они убегают. Та девочка знала, в чем дело, иначе она не умчалась бы отсюда так быстро. — Взгляд Альрика вернулся к углу дома, за которым исчезла Вали. — Как жаль, что она нам ничего не сказала…

— Смотри! — привлек внимание отца Ингвар и отпрянул назад, поглубже в тень арки.

Перед церковью появились пятеро мужчин. Они отличались от других людей, как акулы от черепах: крепкие тела, на широких перевязях — сабли, цвета кафтанов свежие, кожа отливает желтизной. Уверенными шагами они направились к церковному порталу. Их вожак был выше всех, среди норманнов он вряд ли бросился бы в глаза, но между маленькими египтянами торчал, как дерево среди тыкв.

Альрик уже встречался с такими людьми, как эти: между руинами горящих домов они перешагивали через тела умирающих и убитых.

Когда шедший впереди посмотрел в их направлении, Альрик потянул Ингвара еще дальше в тень. Хотя они должны были оставаться невидимыми в глубине арки, мужчина некоторое время все-таки смотрел в их направлении. Даже отсюда было видно, что его глаза прозрачны, как безоблачное небо, и не выражают ничего — как глаза статуи. Хоть Альрик и не мог утверждать, что этот человек заметил их, встречи с ним он хотел бы избежать любой ценой: по сравнению с убийцами такого типа люди вроде Бонуса Маламокко были просто овцами.

В следующий момент «акулы» исчезли в церкви, откуда тут же раздались крики и громыхания: что-то металлическое гулко обрушивалось на пол просторного помещения.

— Если это действительно та церковь, что нам нужна, — прикинул Ингвар, — то мы опоздали. Проклятый сказочник украл у нас время!

— Скажи спасибо, что он задержал нас, иначе сейчас мы были бы там, внутри.

Словно в подтверждение слов Альрика, из церкви донесся мужской крик, который поднялся до неестественной высоты.

— Неужели нам просто стоять здесь и ждать, пока они уничтожат старые кости, которые мы ищем? — спросил Ингвар.

На лбу у Альрика выступил холодный пот, он потер ладони друг о друга: там, внутри, его и сына поджидала опасность, но, если они не найдут реликвию, судьба Бьора будет решена.

Шум в церкви усилился. Из полутьмы показались мерцающие огни — кто-то зажег факелы в христианском храме. Зеваки на улице рассеялись, учуяв в происходящем угрозу для себя.

Вдруг кто-то выскочил из храма и побежал прочь широкими шагами. Под левой рукой человек держал какую-то шкатулку. В отличие от тех, что выносили его предшественники, этот ящичек был не из серого дерева. Казалось, он был отделан блестящим золотом.

Увидев это, Альрик и Ингвар выскочили на улицу и бросились вслед за убегающим. Но прежде, чем они поравнялись с церковной дверью, в ней появились еще трое, и одним из них был тот самый высокий вожак. Своим жутким взглядом он рыскал во всех направлениях — с одной стороны он заприметил Альрика, а с другой — увидел спину беглеца со шкатулкой.

— Постой! — отец хотел удержать Ингвара: ни в коем случае нельзя было поворачиваться к этим убийцам и поджигателям спиной. Но Ингвар, оттолкнув его руку, пронесся мимо церкви. Так между Альриком и сыном оказались те трое.

Норманн никогда не думал, что когда-нибудь дыхание может его подвести. На «Висундуре» возраст не ощущался, он словно был оставлен на суше и ждал, когда кендтманн причалит. Но это на море, где соленый воздух раздувал грудную клетку, как парус. Здесь же, на душных улицах Александрии, где жара и пыль праздновали свадьбу, Альрик сразу же понял, что стал слишком медлительным.

Трое преследователей быстро удалялись впереди. Где-то там находился Ингвар, а перед ним — убегающий человек с золотой шкатулкой. Альрик готов был поспорить на последние пальцы своей правой руки, что именно в этой шкатулке находились мощи святого Марка!

Он, задыхаясь, бежал по улице, уже давно дыша через рот, потому что нос, казалось, стал слишком тесным для того количества воздуха, которое требовалось легким. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы на нем был один из тех легких халатов, которые носили египтяне. Но вместо этого приходилось бежать в шерстяной одежде моряка, которая при любой погоде была словно второй кожей, плотно прилегавшей к телу и согревавшей даже тогда, когда сочилась сыростью. Только здесь, в Александрии, влажность была на нуле, даже запасы пота в теле, казалось, закончились, отчего каждый приезжий с непривычки испытывал постоянное чувство тяжести и усталость.

Альрик уже давно потерял преследователей из виду. Лишь взгляды случайных прохожих на улице выдавали, куда помчались охотники за шкатулкой. Он наконец остановился и оперся руками о колени.

И тут ему бросилось в глаза, что он отбрасывает длинную тень на песок улицы и солнце находится позади него. Что-то ввело его в заблуждение, что-то было не так… Умение ориентироваться в безбрежной морской пустыне было гарантом выживания всей команды, и здесь оно дало о себе знать, проснулось в нем и подняло тревогу. Так в чем же дело?

Люди, поспешно разбегающиеся из церкви Святого Марка, с четками и невзрачными шкатулками… они ведь скрылись в западном направлении? Ему еще пришлось зажмурить глаза против яркого света, когда он смотрел вслед убегающим! А путь, который выбрал человек с золотой шкатулкой, вел против движения солнца, на восток. Это могло означать лишь одно: золотая шкатулка должна была лишь отвлечь грабителей, ослепить охотников своим заманчивым блеском. Настоящие же сокровища, наоборот, были спрятаны в скромных деревянных ящиках, поэтому-то и вынесены из церкви первыми. Альрик молча кивнул, догадавшись: какой же глупец станет спасать самое ценное тогда, когда воры уже в доме?

Мощи святого Марка давно уже исчезли в неизвестном направлении, теперь Альрик был в этом уверен. Где же их искать? В чужом городе, среди людей, чей язык был ему неведом и которых он только отпугивал своим видом высокорослого чужестранца? Ясно одно: прежде всего надо узнать, где могут быть спрятаны мощи этого Марка. Для этого Альрик решил вернуться к началу своего пути, к «Висундуру».

«Ингвар! — раздалось из глубины его существа. — Береги себя!»

Бонусу приходилось выписывать целые кренделя, выискивая узкие извилистые проходы между кучами мусора, разбросанного по улице. С одной стороны, он был рад, что в полутьме было не видно, на какие невообразимые гадости можно наступить, а с другой, мерцающий свет мешал ему вовремя заметить то или иное препятствие. Если Александрию называют жемчужиной Северной Африкии, то как же выглядели задворки этого континента?

Кожа чесалась. Целый день он думал о привлекательной женщине из кабака, о ее многообещающем взгляде, который она бросила на него, и сейчас намеревался убедиться в том, что этот город может предложить ему нечто большее, чем кучи дерьма и мошенников.

Он не сразу нашел ту таверну. Сетка улиц, как в римском городе, состояла из прямоугольных ячеек, но римляне давно ушли отсюда, а после них столько мастеров-строителей прошли через Александрию, что и не счесть! И от простой и понятной планировки почти ничего не осталось. А то, что было достроено впоследствии, вообще представляло собой непроходимый лабиринт. Тем не менее Бонусу казалось, что он уже у цели.

И действительно, в колеблющемся свете показалась таверна — или то, что здесь таковой считалось. По сторонам от входа дымились емкости с углем, подсвечивая в темноте проем с приоткрытым пологом. Изнутри раздавались голоса, и уже на подступах отчетливо ощущались два тяжелых запаха — корицы и женского пота. Бонус облизал себе губы.

Когда он зашел в помещение, из которого вышел утром, то от удивления застыл в дверях: вместо ковров на полу лежали подушки, и все они были заняты. Некоторые из гостей сидели на корточках в оконных проемах, иные же стояли, разговаривая друг с другом и оживленно жестикулируя. Это был постоялый двор, гостиница, которых множество по всему миру. Поразило Бонуса лишь то, что сплошь и рядом в объятиях посетителей были женщины, высокие, с длинными руками, которыми они обхватывали шеи своих партнеров. Это были не арабки. Вот мужчина прижал свое лицо к лицу блудницы, в то время как ее рука блуждала в недрах его кафтана…

Не обращая внимания на эти пары, Бонус подошел к прилавку. Там, где раньше прекрасная египтянка заботилась о благополучии посетителей, теперь стоял заросший волосами мужик, с недовольным видом наполнявший кружки. Как только очередная кружка наполнялась, он плевал в нее. Бонус с изумлением наблюдал, как волосатый араб раз за разом кладет себе в рот какие-то листья, разжевывает их и выплевывает в кружки. Неужели египтяне так добавляли благовония в свои вина? Он решил, что больше в этом городе — никаких напитков!

У Джамиля Бонус перенял несколько слов, которые сейчас собирался произнести. Да простит его Бог за то, что вкладывает в свои уста язык иноверцев. Тем, что он делает это в угоду страсти, он, безусловно, заработает еще несколько дней чистилища, но это того стоило.

Купив внимание хозяина заведения за две монеты, Бонус, как мог, объяснил, зачем пришел, спотыкаясь на словах, которые вроде бы заучил наизусть, и надеясь, что правильно произносит звуки, похожие на те, что издают животные, — достаточно правильно, чтобы хозяин понял его.

И поначалу показалось, что ему это удалось. Волосатый излил на Бонуса целый поток слов, а в довершение все равно протянул одну из кружек. Бонус замотал головой, проклиная Джамиля. Неужели маленький араб решил выставить его на посмешище? Ведь Бонус хотел лишь задать вопрос о красивой женщине, обслуживавшей посетителей сегодня утром! Может, правда, произношение подкачало? В нетерпении трибун схватил эти волосатые руки и обрисовал ими на себе женские бедра и женские груди.

Лицо хозяина просветлело. Он как-то заговорщицки ухмыльнулся и кивнул. Затем, излив на Бонуса очередной поток речи, сунул два пальца в рот и свистнул на все помещение. Тут же рядом с Бонусом выросла какая-то проститутка. Когда она положила свою горячую руку на голову трибуна, он отпрянул назад: в свете мерцающих фитилей ему в глаза бросилась соблазнительная улыбка из-под светлых усов.

Смертный грех! Бонус резким движением руки отодвинул проститутку в сторону, но с ужасного облика этого существа не сходила милая улыбка.

— Добро пожаловать в аморальное королевство твоих самых смелых мечтаний, — произнесло существо на греческом.

Острое желание немедленно бежать из этой трясины пронзило Бонуса, но он смог его преодолеть: если здесь можно было хоть с кем-то найти общий язык, то надо было воспользоваться этой возможностью.

— Я ищу женщину, — сказал Бонус, прокашлявшись, и поспешно добавил: — А не такого, как ты.

Мужчина в женской одежде разочарованно оттопырил нижнюю губу.

— Как жаль! А я надеялся, что спустя столько дней ожидания меня, наконец, обнимет настоящий мужчина, — и ущипнул Бонуса за руку. — Тот, кто знает, как нужно обнимать женщин. Эти арабы такие слабаки, — он наклонился к Бонусу и понизил голос, — тряпки!

Бонус достал платок и вытер место на руке, к которому прикоснулся этот женомальчик.

— Сегодня утром тут была одна женщина, — пояснил он, — настоящая женщина! У нее длинные темные волосы и… и… — Бонус в отчаянии искал слова. Даже на греческом он не мог выразить то, что хотел. — Она была здесь, — выдохнул он, надеясь, что этого хватит.

Блудник перевел услышанное хозяину.

— Таких женщин здесь не бывает, — покачал тот головой. — Ты, верно, ошибся. Мы открываем свое заведение только после наступления ночи. Днем здесь никого не бывает.

Глава 16

Риво Альто, сарай с верфью «Эстреллы»

— Но это означает смерть для меня. Смерть на костре! Или жизнь в качестве раба. — Орсо решительно покачал головой. — Нет! — Повторил он в третий раз. — Пленник останется там, где находится. Иди к отцу и проси разрешения.

Слова надзирателя смешались с шумом работы. «Эстрелла» сотрясалась от ударов молотков, движения пил и рубанков. Однако сегодня у Мательды не было желания любоваться красотой корабля.

— Но там, внизу, умирают пленники! — Она схватила Орсо за руки. — Неужели ты хочешь быть ответственным за их смерть?

— Ответственным? — фыркнул Орсо. — Не я придумываю такие тюрьмы.

— Неужели ты не считаешь это ужасным? То, что вынуждены испытывать заключенные там, внизу?

С тех пор как она выбралась из Ямы страха, Мательда постоянно видела перед собой лицо старого Фортунато. Она покормила пребывающего в беспамятстве лютниста, и на какой-то момент он пришел в себя.

— Старик там, внизу, умрет, если мы ему не поможем! — призывала она к милосердию, обхватив голову руками. — И норманн тоже.

Орсо отвернул лицо в сторону и замолчал.

Мательда отпустила руки Орсо. Как мокрые тряпки, они шлепнули по его штанам.

— А я думала, мы будем помогать друг другу, — тихо сказала она.

— Но я тебе помог! — возмутился Орсо. — Дал тебе укрытие. Дал тебе еду. Разрешил спуститься в яму. Таким был наш уговор. Об освобождении пленников речь не заходила. — Он скрестил руки на груди. — Такого еще никогда не случалось!

Мательда тяжело кивнула. Орсо был прав. Он ни в чем не виноват. Они ведь договаривались только спустить ее в яму. Свою часть договора он выполнил — даже больше. Он накормил ее и спас от ледяной ночи в этом сарае. Чего еще могла она от него требовать?

— Еда и питье! — сказала Мательда и ухватилась обеими руками за левую руку Орсо. — По крайней мере, это мы можем дать тем, кто находится внизу. И немного света. Пожалуйста!

Вздох стражника утонул в шуме от работы плотников.

— Хорошо, — сказал он, — но я туда не спущусь, тебе придется сделать это самой.

Мательда целомудренно поцеловала тугие, как проволока, волоски на щеке Орсо.

В тот же вечер они вернулись в башню. Орсо без труда уговорил другого стражника, что сегодня подежурит вместо него.

Мательда пряталась в отдалении и появилась лишь тогда, когда в башне остался только Орсо.

Что-то здесь изменилось. Рядом с дырой стояло деревянное ведро с остатком какой-то серой массы.

— Штукатурка или известь, — сказал Орсо. — Откуда это взялось? — Он оглянулся по сторонам.

Мательда посмотрела вниз. На дне мерцал какой-то слабый свет. Когда она указала Орсо на это, он лишь пожал плечами:

— Может, кто-то уронил вниз факел, когда взялся за ведро…

— Быстро! — сказала Мательда. — Канат!

То ли уже приобретенный навык сыграл свою роль, то ли в силу беспокойства, которое она ощутила, увидев ведро с раствором, — в этот раз Мательда так быстро спустилась в темноту, что влажная солома под ее ногами заскрипела, едва она исчезла в темноте. На полу лежал догорающий факел. Но также здесь недавно горели еще несколько огней. И почти все они погасли. Здесь кто-то был, да так долго, что ему понадобилось очень много света.

— Бьор! — крикнула она в темноту. Вместо ответа прозвучало какое-то глухое мычание.

Разводя темноту по сторонам с помощью факела, Мательда приблизилась к тому углу, где последний раз видела человека с Севера. Котомка с хлебом и козьим сыром, которую она набросила себе на шею, враз потяжелела, как мокрый песок. Под ногами что-то заскрипело. А там, где должен быть Бьор, в свете факела из темноты вырисовалась пустая стена.

Поначалу Мательда решила, что пошла не в тот угол. Она махала факелом в разные стороны, шла вслед за светом, но там, где она искала, никого не было.

— Бьор! — крикнула она еще раз, и опять ответ прозвучал приглушенно, едва различимо. Казалось, он исходил прямо из стены.

Когда Мательда поняла, что стены, перед которой она стояла, за день до этого вообще не было, она зажала рот рукой, чтобы не закричать.

Она ощупала камни. Известковый раствор был нанесен поспешно и стекал по стене. Мательда изо всех сил ударила руками по стене, еще раз выкрикнула имя Бьора, и снова откуда-то, словно издалека, донесся ответ. Теперь уже Мательда была уверена — Бьор замурован там, за камнями. Кто-то спустился сюда и перед дальней стеной помещения возвел другую стену.

В ужасе Мательда cнова стала бить руками по камням. Она отбросила в сторону факел и провиант и обеими руками изо всех сил уперлась в свежую кладку, потом плечом, чувствуя, как куски гранита колют ее через одежду. Однако стена выдержала все ее попытки.

Тогда она стала ощупывать пальцами прощелины между камнями — на пальцах остался вяжущий раствор: стена еще не совсем затвердела.

— Орсо! — крикнула Мательда. — Помоги мне!

Огонь факела погас прежде, чем Мательда все-таки убедила Орсо спуститься к ней. Когда страж башни внимательно осмотрел новую стену, он даже присвистнул.

— Ну и ну! Спустить сюда, вниз, камни и раствор… — Он постучал костяшками пальцев о стену.

— Сколько нам понадобится времени, чтобы разбить ее? — спросила Мательда.

— А разве мы знаем, кто приказал ее построить? — вопросом на вопрос ответил Орсо и почесал себе щеку. — Подумай, дочка дожа! Кто-то заплатил за это деньги. Я не могу просто так все сломать, сначала я должен узнать смысл, назначение этой стены.

Мательде пришлось потратить время, за которое сгорела половина факела, чтобы убедить Орсо в том, что пленник за стеной умрет. В конце концов стражник согласился снести верхнюю часть стены, чтобы замурованный мог получать еду и имел доступ к воздуху.

Время ползло, как черепаха. Казалось, что прошел целый день, пока Орсо принес нужные инструменты. Мательда отказалась покинуть Яму страха на это время.

Она подошла к Фортунато. Лютнист лежал на том же месте, что и три дня назад.

— Ты выйдешь на свободу, старик, — прошептала девушка, наклонившись к нему, и приложила руку к щеке Фортунато. Кожа его была еще холоднее, чем раньше. Мательда быстро подняла факел над телом пленника — ей было уже все равно, увидит ли она крыс за работой.

Лицо Фортунато было покрыто коркой засохшей крови. Глубокая рана проходила через весь лоб, еще одна зияла на груди. Кто-то убил старика. Мательда опустилась на колени перед трупом и ощутила холод, заползающий в ее тело. Она тихо произнесла молитву за мертвого лютниста. Похоже, ее мысли и пожелания приносят другим людям одни несчастья. Не лучше ли ей, действительно, вернуться во дворец?

Когда появился Орсо с инструментами, он мало удивился судьбе Фортунато, зная, что узники очень быстро умирают в яме.

Мательда не стала указывать Орсо на раны на теле старика, главное было освободить пока еще живого пленника.

По ее настоянию сторож, тяжело дыша, принялся крушить свежепостроенную стену молотом и ломом. Куски раствора стали падать на землю. Раздался глухой удар, и Мательда поняла, что из стены выпал камень. Она подскочила к Орсо, обнаружила отверстие на высоте головы и посветила внутрь. Дрожащий свет упал на лицо Бьора. Оно было белым, как снег, и глядело на нее болезненно пожелтевшими глазными яблоками. Ледяные кристаллы висели на волосах норманна, на его бровях и бороде.

— Бьор! — позвала Мательда. Как она заметила, меховая накидка, которую она оставляла ему для защиты от холода, исчезла. — Кто это сделал? Это был мой отец?

Бьор покачал головой.

— Воды… — прохрипел он.

В проем, образовавшийся в стене, бурдюк не проходил. Лишь когда Орсо неохотно выломал еще один камень, Мательда смогла протянуть туда, внутрь, свои руки и прижать горлышко бурдюка к посиневшим губам Бьора. Пока он, дрожа, пил козье молоко, Мательда спрашивала себя, как он вообще остался жив, любой другой человек уже давно умер бы от холода. Когда она забрала бурдюк, молоко потекло по обледенелой бороде Бьора. Если бы Мательда встретила такой облик за пределами тюрьмы, она с криком бросилась бы бежать.

Бьор встряхнул головой, как мокрая собака.

— Вытащи меня отсюда! — прошипел он. И лишь тут Мательда заметила кровь, стекавшую по груди узника.

— Ты что, ранен? — вскрикнула она.

— Крысы. — Бьору не удалось улыбнуться. — Они набросали мне сюда крыс. Ведь в такой тесноте я не могу двигать руками, — скривил он рот в подобие улыбки. — Но зубы у меня еще есть.

Мательда вырвала у изумленного Орсо кирку из руки, подняла над головой и изо всех своих девичьих сил ударила по стене. Уже от одного веса кирки девушка зашаталась. Инструмент без толку отлетел от камней. Но, несмотря на неудачу, Мательда снова подняла кирку над головой, намереваясь продолжить начатое.

— Ты хочешь убить себя? — Орсо вырвал инструмент из ее рук. — Кто мне тогда поможет с Беггой? — И, только Мательда собралась воспротивиться, добавил: — Будет лучше, если ты позволишь сделать это мне.

С этими словами он принялся за работу. Уже после первых ударов от стены стали отлетать целые куски кладки. Чтобы не попасть под камнепад, Мательда вынуждена была отступить.

— Спасибо, Орсо! — благодарила она так, словно молилась. Если даже сторож и мог расслышать эти молитвы сквозь шум своих ударов, то не подал виду.

Орсо понадобилось много времени для того, чтобы в расширенный пролом мог пролезть человек. Страж башни поддержал пленника и оттащил его прочь от стены.

Вскоре после этого Бьор, завернутый в одеяло, уже сидел на соломе. Его плечи тряслись, он судорожно отрывал зубами куски от краюхи хлеба, которую протянула ему Мательда.

— Это был тот блондин — один из тех, которых я побил, — проговорил он между глотками.

— Элиас! — воскликнула Мательда.

— Он мне не представился. — Бьор вылил себе в рот последние капли из бурдюка, и тот сморщился. — Но ему доставило удовольствие отомстить мне.

— Послушай меня, — прервал Орсо. — Это, конечно, несправедливо — замуровывать человека живьем, но разве правильно нарушать закон? Когда ты наешься и напьешься, нам придется снова уйти, а ты останешься здесь, внизу.

— Там, куда я пойду, — ответил Бьор, — нет тюрем. И законов тоже нет. Мой путь ведет к морю. Быстрее, чем летит ворона.

— Вот тебе на! — воскликнул Орсо, хлопув в ладоши. — Он хочет сбежать. Зачем только я связался с тобой, чтобы его освободить!

Бьор посмотрел на Мательду.

— Ты дочка дожа. Ты поможешь мне бежать.

— Конечно! — согласилась Мательда. — Ты покинешь это место. Я найду другое место, где ты сможешь спрятаться.

— Ты не понимаешь, княжеское отродье? — изо рта Бьора полетели крошки хлеба и брызги молока. — Я исчезну отсюда! Из тюрьмы, из города, из твоей жизни.

— Пожалуйста! — вмешался Орсо. — Пожалуйста, ты должен остаться здесь, внизу. Я понимаю, что ты не хочешь, чтобы тебя здесь закрыли навечно. Но если ты выйдешь отсюда, то вместо тебя сюда упекут меня.

Не обращая внимания на увещевания сторожа, Бьор быстро и тихо сказал Мательде:

— Этот раб, мерзавец, который замуровал меня, рассказал мне кое-что, чтобы разозлить. И ему это удалось.

— И что же? — сосредоточилась Мательда, обратив внимание, что Орсо с любопытством прислушивается к ним.

— Мой отец, мой брат, мои друзья — они отправились в эту страну, в Африкию.

— В Египет, — уточнила Мательда и прикусила себе язык.

— И этот негодяй сказал мне, что его дядя отправился вместе с ними. На «Висундуре». Это правда?

Когда Мательда подтвердила, что Бонус был на борту, когда корабль отчаливал, Бьор ударил себя кулаком по ладони и зарычал:

— Значит, это правда.

Фыркнув и смахнув с лица прилипшие к нему волосы, он пояснил:

— Этот Бонус хочет подло убить моего отца. Он захватил с собой яд. Как только мумия вашего святого будет на борту и «Висундур» оторвется от преследователей, Альрик будет отравлен. Я должен добраться до него. Немедленно!

— Невозможно, — отрезал Орсо. — Даже если я тебя отпущу (чего я не сделаю ни в коем случае), ты вряд ли сможешь перелететь через море и догнать корабль, который уже давно добрался до своей цели. Нет, — погрозил ему Орсо указательным пальцем, — нет! Для этого нужно уметь ходить по воде, как святой Петр.

Плечи Бьора опустились.

— Я знаю, — сказал он. — Ваши корабли я видел в порту. Рыбачьи лодки и тяжелые дромоны. Из липового дерева. — Бьор хрипло рассмеялся.

— К тому же ты один, — добавил Орсо. — Как ты собираешься плыть на корабле без команды в Египет, расскажи мне!

Мательда поднялась и в свете факела размеренными шагами стала ходить вперед-назад.

— Я знаю, что делать, — в конце концов сказала она.

Глава 17

Александрия, порт

Дерево «Висундура» потрескивало в прохладе вечера. День был жарким, на лицах и телах до пояса голых мужчин блестел пот.

— Он был быстрым, это я должен признать. Но все-таки недостаточно быстрым.

Довольно ухмыляясь, Ингвар с грохотом опустил позолоченную шкатулку на палубу.

— Осторожно, варвар! — Бонус опустился на колени рядом с ларцом и, словно защищая его, обнял руками. — Там, внутри, находятся мощи святого человека. Бог тебя покарает!

— Твой бог — бедняга, венет, если он обращается со своими мучениками так, как вот с этим. — Ингвар толкнул ногой ларец. Что-то внутри задребезжало.

— Постойте! — крикнул Альрик и протиснулся между сбившимися в кучу членами команды. — Ингвар! Что там произошло?

— Вот это я и хочу тебе рассказать. — Ингвар переместился на одну из скамеек для гребцов и стал говорить громче. — Когда священник со шкатулкой выскочил из церкви, я погнался за ним. Но там были и другие. Они, наверное, тоже хотели золота.

— Бег наперегонки! — с восторгом воскликнул Магнус. — И ты победил?

— Этих противников победил бы даже ты, карлик! — усмехнулся Ингвар. — Они были слишком тяжело вооружены. Единственный, кто придавал гонке интерес, — их вожак, огромный по здешним меркам мужик.

— Ты с ним подрался? — нетерпеливо поинтересовался Килиан. Франк стоял, прислонившись к стенке борта, и занимался тем, что окунал пеньковые канаты в деревянное ведро со смолой.

— Этого не потребовалось, — ответил Ингвар. — Я позволил ему возглавить гонку. В конце концов, я должен был думать о том, чтобы он не засадил мне кинжал в спину.

— Но ты ведь сказал, что выиграл забег! — возразил Яа. Деревянным черпаком он набирал воду из бочки и поливал себе голову и шею — капли, как жемчужины, скатывались по его темной коже.

— А разве нет? — Ингвар протянул обе руки в направлении золотого ларца.

— Так что там было, в забеге? — поинтересовался Магнус. — Давай, Ингвар, не заставляй нас мучиться от любопытства.

— Значит, так, — начал по порядку сын кендтманна. — Я позволил этому великану обогнать меня. Взгляд, который он то и дело метал на меня, — это надо было видеть! Я вам говорю, это был не человек, а какое-то исчадие из египетской гробницы — кто угодно, только не человек!

Альрик заметил, как притихла его команда. Это были мужчины, которые плевали в лицо смерти. Но когда они слышали историю о жутких огнях или фигурах-призраках, у них начинали трястись колени.

Ингвар продолжил:

— Дело в том, что этот великан бежал так, как франк управляет кораблем, — всегда прямо. Поняв это, я свернул — сначала на одну сторону переулка, потом на другую и в конце концов вообще выскочил из него. Конечно, я мог уткнуться в какую-нибудь стену, или в тупик, или в публичный дом, — Ингвар грамотно выдержал паузу. — Но я знал, что меня направляет Один! А кроме того, я ведь сын кендтманна или кто? Короче, не успел я оглянуться, как снова очутился на главной улице, а человек с ларцом бежал уже прямо на меня, — хлопнул Ингвар в ладоши. — И вот он уже лежит в пыли, а я, с ларцом, был таков!

Команда одобрительно закивала. Это была наивысшая похвала для моряка с «Висундура»!

Дав себе возможность пару секунд насладиться триумфом, Ингвар спрыгнул со скамейки и отодвинул Бонуса в сторону.

— Ну-ка, давайте посмотрим, как выглядит святой, из-за которого мы прошли под парусом почти полмира.

— В этом ящике лежит не святой, Ингвар Танцующий на Ветру, — сказал Альрик спокойным голосом.

Сын резко повернулся к нему.

— Ты смеешься надо мной? — вспылил он и положил руки на оба кожаных ремня, закрывавших крышку ларца.

— В другой раз не упустил бы такой возможности, — улыбнулся Альрик. — Но сейчас я говорю абсолютно серьезно. Посмотри сам.

Ингвар открыл крышку так осторожно, что, если бы в ларце спала змея, она даже ничего бы не почувствовала. Рука Ингвара исчезла в ящике, а когда показалась вновь, в ней было нечто, похожее на палку.

— Ты ошибаешься, Альрик, — сказал он с триумфом. — Это кость!

Бонус, весь в священном трепете, протянул руку к кости, однако Ингвар держал ее вне пределов досягаемости.

— Все может быть, — парировал Альрик. — Посмотри-ка на нее повнимательнее.

Ингвар стал вертеть эту штуку перед своими глазами, даже понюхал ее, а затем ему и этого показалось мало. Облизнув губы, он прижал их к кости. Губы словно прилипли. Ингвар оторвал кость, сплюнул и швырнул ее за борт. «Реликвия» с тихим всплеском исчезла в воде бухты.

— Что ты сделал, языческое отродье? — не своим голосом заверещал Бонус, одним прыжком подскочил к борту и перегнулся через него так, что чуть не выпал.

«Надеюсь, он выпрыгнет», — с надеждой наблюдал за этим Альрик.

Но Бонус не пожелал доставить ему такого удовольствия.

Ингвар с отвращением вытер рот.

— Кость свежая, губы прилипли к ней, — сообщил он.

— Что это значит? — закричал Бонус, все еще не решаясь отправиться вслед за костью.

— Это, — ответил Альрик трибуну, — бывает только со свежими костями. К старым костям губы не прилипают. Лишь Один знает почему! Чьи бы мощи не лежали в этом ларце, он умер не более полугода назад.

— И откуда же у тебя такие познания в области костей, варвар? — Бонус уперся руками в бока.

Теперь уже Альрик не пожелал давать ему какие-либо объяснения. Не видел повода рассказывать Бонусу о тех днях, когда они воровали у ворон дохлятину, найденную в лесах, о костях, к которым не прилипали губы, но мозг, высасываемый из этих костей, все же поддерживал в них жизнь. Это было в те дни, когда они бежали из Снорхейма.

— Это кости свиньи, — пришел к выводу Ингвар, прервав нахлынувшие на Альрика воспоминания. Опустившись на колени перед ящиком, Ингвар вытащил оттуда остальные кости — одну бросил Альрику, парочку — Килиану.

Последний не глядя протянул одну из них Бонусу, и тот буквально вырвал ее из рук франка.

— Свинья, без сомнения, — подтвердил Килиан и передал доказательство по кругу.

— Ты называешь мученика свиньей?! — неистово заорал Бонус. — Вы, франки, такие же лживые христиане, как и эти люди с Севера. Надавать бы тебе по ушам, чтобы из них кровь хлынула! Это все, чего вы заслуживаете!

— Как скажешь, трибун, — легко согласился Альрик. — Так тому и быть, это — человеческие кости. Ингвар! Собери эти отбросы. Завтра же утром отчалим и привезем их в Риво Альто. Заодно полюбуемся, в какой торжественной обстановке дож будет хоронить свинью в церкви.

Несколько раз ударив себя по ладони костью, предположительно, свиньи, Бонус фыркнул и выбросил ее вслед за первой, потопленной Ингваром.

— Ну ладно! — воскликнул венет. — Если вы считаете себя такими умными, тогда докажите это. Где же находятся настоящие мощи, а?

Альрик поделился своими размышлениями.

— Куда бы они ни спрятали реликвию, — заключил Альрик, — она, конечно же, находится в безопасности. И только священники знают это место.

— Но не можем же мы обыскать весь город! — заверещал Бонус и пнул ногой золотой ларец.

— Правильно, — поддержал его Альрик. — Единственная зацепка, имеющаяся у нас, — это церковь Святого Марка, точнее то, что от нее осталось. Мы перевернем там каждый камень, клянусь большим пальцем ноги Аурвандила![20] Я хочу заполучить эти кости.

Раб подал наместнику шелковый платок. Абдулла промокнул себе рот и бросил кусок материи на пол. Раб моментально поднял его и, пятясь, удалился, оставаясь, однако, на таком расстоянии, чтобы услышать зов и удовлетворить любое желание своего хозяина.

— Чужестранцы, говоришь ты? Возле церкви? — спросил Абдулла Якуба. Ну почему этот еврей, обращенный в истинную веру, всегда в самое неподходящее время отягощает его проблемами, за которые, собственно, отвечает городская стража?

— Клянусь Аллахом!

Абдулла сердито смотрел на вечерний закат над морем. Вот, только что этот свет на горизонте выглядел, словно спелое яблоко в руках райской девственницы. А теперь он стал похож на цвет кровоподтека.

— Именно так, наместник Абдулла, — подтвердил Якуб.

Абдулла ненавидел, когда его так называли. Это «наместник» — словно табличка более низкого по званию. Какие только титулы он мог бы носить сейчас в Багдаде! Абдулла решил нанести наконец ответный удар злобному еврею.

— Не вижу причин беспокоиться. Чужестранцы постоянно посещают город.

Однако укол Абдуллы отскочил от новоявленного мусульманина, как вода от горячего камня.

— Они уже были возле церкви, когда мы пришли ее опустошить, — уточнил он. — Один из них преследовал меня до этого места. Разве обычному путешественнику пришла бы в голову такая идея?

Из уст Абдуллы едва не вырвался стон. Этому Якубу явно везде мерещились призраки. Если бы только можно было избавиться от него! Но он подчинялся напрямую халифу и мог бы предоставить повелителю всех правоверных отчет о благоразумии наместника Александрии. Да, как ни крути, ему необходима благосклонность Якуба, если он и в следующем году хочет оставаться наместником — или даже больше!

— Мои люди расспросили о них в городе. Единственные чужестранцы со светлой кожей прибыли сюда на диковинном корабле. Они все еще находятся в порту, но не занимаются торговлей. Все, что они ищут, — это большой кусок дерева. Вот только ради этого никто не приплывает в Египет.

Абдулла зевнул.

— Ты, вообще, слушаешь, что я говорю, наместник Абдулла? — В голосе Якуба прозвучали недопустимо требовательные нотки. — Что-то здесь не так! Почему неверный, к тому же чужестранец, появляется в церкви христиан именно в тот момент, когда я приказываю ее уничтожить?

— Случайность? — предложил Абдулла.

— Верить в случайность запрещает мне моя осторожность. А ей халиф доверяет свою жизнь. Нет, Абдулла! Этот чужак, кажется, знал, что церковь будет уничтожена, а искал он реликвии. Говорю же тебе, наместник, это был не обычный вор.

Абдулла внимательно посмотрел на Якуба: неужели обращенный в истинную веру еврей хочет таким образом отвлечь внимание от того, что так до сих пор и не выманил берберов?

— Хорошо, — сказал Абдулла, — я услышал то, что ты рассказал, и подумаю над этим. Но о том, что мне действительно хотелось бы услышать, ты пока что умалчиваешь.

— Берберы, — поник Якуб. — Мы не нашли никаких следов. В церквях оказались лишь священники, пытавшиеся спасти свои ларцы и кресты, спрятав их в безопасном месте. — Он вдруг громко рассмеялся. — Как они бежали, когда появились мы!

— А ты встречал священников, которые могли бы убежать от такого, как ты? — резко повернулся к нему Абдулла. — У священников, Якуб, мягкая плоть, тонкие кости и кроткое дыхание. Они не убегают. — Помолодевший от злости Абдулла, заложив руки за спину, стал расхаживать вперед-назад. — Тебя обвели вокруг пальца, — заявил он.

— Никто не обманет меня, — громовым голосом заявил Якуб и одной рукой вцепился в плечо Абдуллы. — Я найду этих берберов. Завтра. Сегодня ночью. Сейчас же! А потом мы сложим их головы к ногам халифа.

— От последнего пункта плана я отказываюсь, — скривился от отвращения наместник. — Будет достаточно, если ты найдешь их укрытие. — По его смазанным маслом волосам скользнул последний луч вечерней зари. — Может быть, в этом помогут нам те же чужестранцы. Узнай о них побольше. Если они заодно с берберами, нам от этого будет больше пользы, чем от всех разрушенных церквей на свете.

С этими словами он сбросил руку Якуба со своего плеча и, не оборачиваясь, направился через райский сад к своему дворцу.

Глава 18

Александрия, улицы города

Даже в темноте Александрия затмевала своей красотой все города Средиземноморья. На плоских крышах города горели зеленые лампы. Там, наверху, расположились александрийцы, наслаждаясь прохладой ночи. А на порогах домов сидели старики, слишком древние, чтобы подняться по лестнице, и болтали между собой на мелодичном языке арабов. Козы и овцы дремали перед домами, сооруженными просто из необожженной глины. Под сильным ливнем этот город мог за ночь раствориться в песке, из которого был построен.

Единственный человек гулким шагом шел вниз по улице. Время от времени он останавливался, прикладывал ладони к щекам и издавал какую-то мелодию, в которой присутствовало странное очарование.

Альрик поймал себя на том, что невольно прислушивается к этим звукам.

— Что это за знаки и кому он их подает? — спросил он, наклонившись к Джамилю. Вместе с Бонусом, Ингваром, Магнусом и Яа они направлялись к церкви Святого Марка. Точнее к тому, что от нее могло остаться.

— Ночной сторож? — высказал предположение Ингвар.

— Он призывает к молитве, — объяснил Джамиль. — Настало время обратиться к Аллаху.

— У христиан я не встречал такого, — заметил Яа.

— Я слышал, в богатых городах Персии решено строить высокие башни, чтобы муэдзинов было слышно во всем городе, — пояснил Джамиль. — Однако подниматься на самый верх в такую башню разрешено лишь слепым, дабы сохранить веру чистой от того, что творится во дворах и садах правоверных.

— М-да, чем дальше на юг мы продвигаемся, тем безумнее становятся обычаи, — пробормотал Магнус.

— Если это ты называешь безумием, то тебе надо побывать в Нубии, карлик, — поучительно проговорил Яа. — На моей родине принято плевать на новорожденных и голыми прыгать через быков, дабы умилостивить богов.

Всю дорогу Альрику хотелось попросить своих сопровождающих помолчать. Однако он понимал, что с таким же успехом мог бы приказать замолчать морю. Их группа в ночной Александрии и без того бросалась в глаза, как толпа белых обезьян. Какая теперь разница, даже если все они прикусят себе языки?

Альрик быстро нашел церковь — по колоннам, между которыми демонстрировал свое искусство рассказчик историй. Оттуда он уже ориентировался по ветрам, которые дули вдоль дорог и улиц, — ветер он чувствовал кожей. В конце концов, достаточно было довериться только своему носу: запах гари, подобный вони от трупов над полем боя, сгустился над этим городским кварталом.

Церкви Святого Марка больше не существовало. Огонь ослабил конструкцию, купол провалился внутрь, между руинами стен возвышались горы мусора. Насколько мог видеть Альрик в темноте, больше ничего от христианского храма не осталось.

— Как же мы теперь найдем хотя бы след того, что ищем? — проговорил Магнус, почесывая свою рыжую бороду.

— Придется потрудиться! — с энтузиазмом заверил Альрик. — Так, за работу!

Он дал каждому в руки по факелу и распорядился их зажечь.

— Распределитесь по местности. Хоть что-то, но должно было здесь остаться.

— Это задача для бездельников, — фыркнул Ингвар и протянул Альрику факел обратно. — Я не буду рыться в грязи в поисках замшелых костей.

— Ну, значит, скоро будешь собирать кости своего брата. Мы здесь только для того, чтобы воссоединиться с ним, не забывай!

Альрик с горечью подумал, что венеты оказались умнее, чем можно было предположить, когда оставили Бьора в качестве заложника в городе на берегу лагуны. Иначе того, что сейчас происходило, никогда бы не случилось, они давно бы уже возили лед с Этны, обменивая его на серебро.

С горящими факелами над головами группа Альрика продвигалась к центру разрушенного храма, отодвигая камни, роясь в пыли и в пепле. Альрик водил факелом у самой земли, сам не зная, что надеется там найти. Даже Бонус помогал в поисках, ощупывая пальцами трещины в каменных стенах, — очевидно, предполагал, что за каким-то из камней могут быть спрятаны сокровища.

Когда последние звуки города стихли и луна уже пересекла небо, факелы догорели и погасли, как сама надежда. Даже в слабом свете начинающегося дня было хорошо различимо разочарование на лицах.

— Пора валить! — крикнул Ингвар. — Я говорил, эта задача не для мужчин!

Они с Яа, Джамилем и Магнусом сидели на упавшей колонне и от нечего делать стучали по покрытому сажей камню.

Бонус держался в стороне, тоже прервав поиски. Один Альрик продолжал шарить между обугленными покрытиями стен, изогнутыми емкостями для угля, разбитыми мозаиками…

— Это бессмысленно, Альрик, — сказал Яа. Нубиец повертел в руках деревянную статуэтку без головы и отшвырнул ее в сторону.

— Будем искать до тех пор, пока не найдем хоть что-нибудь, — стоял на своем кендтманн. Он как раз ощупывал рельеф одной из стен. И вдруг кое-что почувствовал под пальцами. Какие-то бороздки, орнамент, высеченный в камне… может, и правда какой святой. А может, и сам Марк!

— Не доберусь, так хоть увижу! — сказал себе Альрик.

Он вытащил из сумки последние факелы и до тех пор бил металлом о кремень, пока смола и солома не загорелись. Затем приблизил танцующий свет факела к рисунку.

На стене проявилось лицо мужчины. Он был изображен в профиль, со слегка приподнятой головой, словно смотрел в потолок церкви. «Или на облака», — подумал Альрик. Он подошел ближе, намереваясь провести руками по барельефу, однако что-то удержало его от этого. С головы к шее каменного профиля свисали длинные волнистые волосы, а на плечах была изображена, казалось, защитная одежда или броня. Но самым странным был головной убор этого мужчины — своего рода шлем. Никогда ранее Альрик не видел такого. Шлем был похож на голову барана с рогами, которые заворачивались по обе стороны от лица.

— Эй, все! — крикнул Альрик через плечо. — Идите сюда!

Даже у Бонуса возникло удивление на лице. Как и Альрик, он не видел раньше такого шлема в виде головы барана. Что уж говорить об остальных! Они стояли перед лицом, высеченным в камне, в тихом изумлении, даже Ингвар замолчал под взглядом каменных глаз.

— О святом в таком одеянии и головном уборе я никогда раньше не слышал, — произнес Бонус после осмотра.

— Человек носит барана на голове, — задумчиво проговорил Яа. — Такое не встретишь даже в Нубии.

— Это Зуль Карнайн, хозяин города, — послышался чей-то женский голос.

Все резко обернулись. У Бонуса в руке вдруг появился кинжал, остальные отступили на шаг назад.

На опрокинутой колонне, на которой только что сидели Яа, Ингвар и Магнус, стояла похожая на тень фигура — лишь по голосу было понятно, что это женщина.

— Я — Кахина. Не надо меня бояться, я одна. — Она легко спрыгнула с колонны и медленно подошла к группе.

— Бояться? — прыснул Ингвар. — Женщины?

— Остановись! — приказал Альрик. — Не подходи ближе!

К его удивлению, незнакомка повиновалась.

— Магнус, бегом! Посмотри, правду ли она говорит. — Альрик сунул в руку Магнусу факел, и карлик помчался обследовать, не притаился ли кто еще в темных углах развалин.

— Чего ты хочешь от нас? — спросил Альрик, прислушиваясь, не нападет ли кто-нибудь на Магнуса. Однако, судя по звукам шагов, карлик беспрепятственно пробирался через горы мусора и обломков.

— Я хочу помочь вам, — сказала незнакомка. Ее греческий язык был не совсем правильным, а голос звучал так, словно его обработали точильным камнем. Она зажгла небольшую масляную лампу, и та осветила ее лицо снизу.

— Давайте перестанем прятаться в темноте, — сказала она.

— А я тебя знаю! — вырвалось у Бонуса. — Ты из таверны.

— Замолчи! — прикрикнул на него Альрик. Он подошел к женщине. На ней была темная накидка, которая в скудном свете лампы отливала темно-синим цветом. Капюшон с серебристой вышивкой покрывал ее голову и часть лица: глаза — темные, взгляд — осторожный.

— Так что тебе от нас надо? — повторил Альрик свой вопрос.

— Я знаю, зачем вы здесь, — просто ответила незнакомка.

«Западня, — мелькнуло в голове. — Она хочет выведать у нас цель нашего прибытия в Александрию, чтобы передать это кому-то другому».

— Мы ищем расплавленное серебро, остатки церковных драгоценностей, — «раскрыл» он их миссию.

— Действительно? — спросила женщина иронически. Свет лампы отражался от ее зубов, словно от жемчужин. — Я-то думала, вас интересуют мощи святого Марка.

— Старые кости? — Альрик изо всех сил постарался изобразить изумление. — Это для христиан и мусульман. Неужели мы выглядим, как люди, посещающие богослужения?

— Я видала людей и похуже вас, которые взывали к Богу, — улыбнулась незнакомка. — А вот он, — она указала на Бонуса, — прямо сказал, что вы хотите выкрасть святые мощи.

Альрик резко повернулся к Бонусу.

— Что ты еще выболтал там, в городе? — Рука Альрика сжала древко факела так, словно хотела расплющить его. — Кто еще знает о нашем плане?

Бонус отшатнулся назад и чуть не упал от ужаса.

— Никто больше ничего не знает, — успокоила Кахина. — Поэтому я отведу вас к реликвии и передам ее вам. При условии, что вы окажете мне одну услугу. Слушайте внимательно.

Тут кстати вернулся Магнус, чтобы сообщить, что и вправду никто не прячется в засаде ни в самой церкви, ни перед нею.

Лишь искоса бросив взгляд на женщину по имени Кахина, Магнус тихо прохрипел:

— Да выпить мне море, если это не женщина из таверны!

— Моря будет недостаточно. — Альрик хлопнул его по плечу. — Она отведет нас в пустыню.

Глава 19

Риво Альто, зал заседаний городского совета

За окнами кричали чайки, в зале заседаний скрипели стулья, а в камине потрескивал огонь. Трибуны городов лагуны в размеренном ритме прибоя в штиль обсуждали, как можно ввести единое платежное средство в Риво Альто. Ведь до сих пор купцы расплачивались двумя видами монет и все измеряли двойными мерами — византийцев и Каролингов. И часто случалось так, что сделки, обещавшие хорошую прибыль, разваливались лишь потому, что одна сторона считала монеты другой мусором.

— Если мы хотим встать на путь экономического развития, то для начала должны отбросить костыли, — сказал трибун Фалери. По кругу пошел поднос с изысканными блюдами, с которого Фалери взял себе тонко нарезанную козью печень.

Из-под своих тяжелых век трибун Северо Градениго наблюдал за траекторией движения руки Фалери. Именно в тот момент, когда кусок мяса исчез во рту коллеги и его губы сомкнулись, Северо сказал:

— Фалери прав. Я часто представляю себе именно такую позицию. Мы должны наконец объявить недействительными каролингские монеты.

— Ни в коем случае! — Фалери поспешно проглотил мясо, чуть не подавившись. — Монеты франков содержат намного больше серебра. Мы должны вывести из обихода именно византийские деньги.

Еще некоторое время над подносом с козьей печенью носились аргументы то с одной, то с другой стороны. Когда на нем не осталось мяса, двое трибунов начали откровенно зевать.

— Мое предложение — перенести рассмотрение этого вопроса на другое время, а сейчас заняться более важными делами, — воспользовался наступившей паузой Рустико из Маламокко.

Он был допущен на собрание в качестве представителя своего брата Бонуса. Кто-то же должен был защищать интересы острова Маламокко во время отсутствия трибуна, так что Рустико был здесь законным гостем.

— И что же, по-вашему, важнее благосостояния наших островов? — спросил дож.

Рустико понимал, что Джустиниано со времени происшествия с дочерью испытывал к нему неприязнь. Поэтому он сразу же перешел в наступление, заявив поверх опущенных голов трибунов:

— Важнее монет франков и византийцев для нас сам дож. Никто не забыл, что он обещал народу доставить сюда святого Марка? Все мы также знаем, что нашим заложником в этом деле был один из чужестранцев. Мы решили задержать его в городе, чтобы люди, связанные с ним, действительно привезли сюда реликвии из Александрии.

— Что вы имеете в виду, сказав, что он был нашим заложником? — решил уточнить трибун Марчелло Оро, чью маленькую голову украшала огромная шляпа с бахромой на полях. — Насколько я знаю, мы бросили его в яму, и он все еще должен влачить там свое жалкое существование.

— Я имею в виду, что пленник сбежал.

Все в зале оживились. Одни трибуны хлопали руками по бедрам, другие терли носы, третьи повернули испуганные лица к другим и словно увидели в них свое зеркальное отражение. Джустиниано встал и, подняв руки, попытался, хоть и тщетно, утихомирить ропот в зале.

— Кто вам сказал, что он сбежал, Рустико? — спросил дож.

Польщенный вниманием со всех сторон, Рустико откинулся назад. Почерневшая от времени свиная кожа спинки стула заскрипела.

— Об этом кричат над лагунами чайки, Джустиниано. Бабы на базаре уже вчера знали об этом, а теперь немые рассказывают о том же самом глухим. Лишь трибуны и сам дож пока что ничего об этом не слышали.

— Свои насмешки изливайте на головы себе подобным, Рустико. — В голосе дожа зазвучал металл. — Или я прикажу удалить вас из этого зала.

Рустико физически ощутил на себе взгляды присутствующих. «А должность дожа, — сделал он вывод, — быстро ударила в голову Джустиниано. Наступило время напомнить ему, кому он обязан этим титулом и кому он передаст его дальше».

— Вы хотите вышвырнуть меня прочь, но я нужен вам, Джустиниано. Не забывайте об этом! — выкрикнул он.

Тень неуверенности промелькнула на лице председательствующего. Довольный самим собой, Рустико продолжил:

— Я здесь единственный, кто знает о бегстве пленника. Я вообще единственный, у кого есть информация о том, что происходит на улицах и в каналах. Вы, трибуны, — поднялся он со своего стула, — не знаете вообще ничего. Так что скажите спасибо, что я поделился с вами своими сведениями.

Беспомощность членов городского совета выразилась в их молчании. Единственный, кто осмелился подать голос, был дож:

— Ваше поведение, Рустико, недопустимо. Покиньте зал и не возвращайтесь назад. Пришлите нам другого посланца — представителя Маламокко, который будет решать вопросы вашего острова с полагающейся вежливостью.

Рустико не двинулся с места. Словно не услышав требования дожа, он продолжил свое обращение к собранию:

— Я не только единственный, кто проинформирован о событиях в городе, но также и тот, кто хоть что-то предпринимает. — Он торжествующе поднял руку вверх. — Беглец скоро снова будет там, где ему надлежит быть. Вместе со своей сообщницей, дочерью дожа.

Трибуны изумленно уставились на него.

— Если вы еще хоть слово скажете о Мательде в таком тоне, я прикажу посадить в яму вас! — Джустиниано выкрикнул эти слова так громко, что они эхом отразились от стен зала.

— Слово? — возразил Рустико. — Я могу рассказать целые истории о твоей дочери, дож.

Неформальное обращение, на которое сначала Рустико и сам не обратил внимания, привело к тому, что Джустиниано от такой наглости покраснел, так что Рустико решил и дальше вести беседу в том же ключе.

— Именно твоя дочь пыталась настроить тебя против трибунов; именно из-за твоей дочери мы сейчас должны украсть святого Марка из рук сарацинов; именно твоя дочь проникла в мой дом, вскружив голову моему племяннику, и постаралась, чтобы на нас на улице напали два варвара, избившие нас. Молчи и слушай! Именно твоя дочь освободила пленника, и теперь я позабочусь о том, чтобы мы поймали Мательду. Потому что, если мы поймаем ее, то мы найдем и ее любовника.

Сон и зевота слетели с лиц трибунов. С широко открытыми глазами они следили за ссорой между дожем и Рустико из Маламокко.

Глаза Джустиниано сверкнули от гнева:

— Это лишь утверждение мужчины, которого ни одна женщина не пустит в свою постель без оплаты. Вы отвратительны, Маламокко! Очень скоро я навсегда избавлюсь от ваших сплетен.

— Ты решил мне угрожать, дож? Я принадлежу к такой же старой семье, как и ты. Только у моей династии хотя бы деньги имеются.

Джустиниано наклонился вперед.

— Хоть я и не сую нос в каждую выгребную яму этого города, я все же знаю: вас, Рустико, подозревают в том, что вы вступили в сговор с византийцами. Как я слышал, вы замыслили передать город императору.

Конечно, Рустико ожидал, что Мательда сообщила своему отцу о том, что она подслушала той ночью, будучи в его кабинете. Тем не менее, даже зная это, он ощутил во рту металлический привкус. Рустико попытался сказать что-то в ответ, но голос ему не повиновался.

— Это очень тяжкое обвинение, — в конце концов прорычал он. — Кто же выдвигает его против меня?

— Это не важно, — перебил дож. — Что вы можете сказать по этому поводу?

— Он прав, Джустиниано, — поднялся со своего места Фалери. — Мы не можем никого обвинять в измене лишь потому, что ходят такие слухи. Эдак мы будем поступать столь же позорно, как Маламокко. Вы должны назвать обвинителя по имени.

Взгляд Джустиниано пробежал по помещению, но ни на ком не остановился.

— Так кто же это? — Рустико протянул дожу открытую ладонь, словно поднос, на котором отец должен был подать ему голову своей дочери.

С места дожа донесся какой-то слабый звук.

— Говорите громче, Джустиниано. — Рустико снова почувствовал на языке вкус триумфа.

— Мательда, — с трудом произнес дож. — Она слышала, как вы вслух произнесли слова о ваших бесчестных планах, когда думали, что вас никто не видит и не слышит. — Голос Джустиниано обретал крепость с каждым словом. — Однако моя дочь оказалась рядом. И она станет спасением лагунных городов! — поднялся дож со своего места. — От византийцев, от вас, от самого дьявола!

— Мательда Партечипацио, девушка, которая ничего больше не умеет, кроме как рисовать кораблики, играть в трис и воровать письма? Неужели ее слова имеют такой вес, что я, Маламокко, обязан здесь оправдываться? — обратился Рустико к залу.

Трибуны согласно закивали.

— Я не хочу позорить и заставлять тебя извиняться, дож. — Вместо открытой ладони Рустико же призывал ко вниманию поднятым указательным пальцем. — Если твоя дочь найдет в себе столько мужества, чтобы обвинить меня здесь, перед собранием, я на это отвечу, будь уверен! И тогда она заслужит свое наказание. Где она?

— Я не знаю, — тихо признался дож, уставившись взглядом на поднятый палец своего врага.

— Зато я знаю! — решил Рустико забить последний гвоздь в крышку гроба. — Она помогла пленнику сбежать и вместе с ним прячется где-то в городе. Но молодая кровь обязательно выдаст себя: желание, страсть, похоть. Кто знает, в какой луже они сейчас барахтаются. — Рустико скабрезно заржал, этот смех был похож на собачий лай. — Я уже принял меры, чтобы вернуть дикаря обратно в Яму страха. Пол-лота чистого серебра[21] тому, кто увидит Мательду в городе и приведет нас к ней! А тем самым — к убежищу беглеца.

Джустиниано от возмущения открыл было рот, но сразу же закрыл его.

— Деньги за голову дочери дожа? — Фалери сдвинул шляпу на затылок и почесал себе лоб. — Такое вознаграждение объявляется только за поимку беглых рабов.

— А разве здесь на карту поставлено не больше, чем раб? — сразу же нашелся Рустико. — Успех миссии в Александрии, судьба нашего города, должность и жизнь нашего дожа, ну и наконец, моя честь. Пригоршня серебра — смешная цена за это. Но если такие малые деньги, объявленные за голову Мательды, это слишком унизительная плата для нее, — он на мгновение задумался, — что ж, тогда лот. Целый лот чистого серебра! В конце концов, ее достоинство должно того стоить!

* * *

Парча, которая согревает кровь зимой. Тапочки из мягкой козьей кожи. Одеяние из меха куницы. Всего лишь день назад Мательда мечтала о своем гардеробе, пригодном для венетской зимы. Однако с тех пор, как они вместе с Бьором оказались в сарае и он стал принимать участие в строительстве «Эстреллы», стучать по надстройкам и нюхать ведра со смолой, Мательда почувствовала, как в ней поднимается тепло, которое не могла дать ей ни одна шуба.

— И ты называешь это кораблем? — Бьор лег на пол, чтобы заглянуть под киль стоящей на подмостках конструкции, и кряхтя снова встал на ноги.

Холодные, как лед, ночи в Яме страха оставили на нем свою печать. Глаза глубоко запали, появились фиолетовые круги вокруг них. Он потерял два зуба — тоже жертва холоду и крысам. Его волосы стали жестче, но он отклонил предложение Мательды натереть их маслом. «Они должны снова развеваться на соленом морском ветру — тогда будет порядок», — сказал норманн.

А вот на состоянии его духа дни, проведенные в яме, никак не отразились. Едва Мательда с Орсо подняли пленника из ямы, как он тут же поспешил к выходу и чуть было не исчез в опускающейся на город ночи. Мательда удержала его. Но Бьор не хотел ждать ни минуты и заставил Мательду немедленно отвести его к кораблю, который она обещала ему при условии, что ему удастся исправить руль.

— У твоего корабля большое брюхо, — перечислял свои замечания Бьор. — Он будет плавать медленно.

— Но он задумывался не как военный, а как торговый. Наш город должен стать морской державой, при этом мирной. Нам нужны большие корабли, вмещающие много груза.

— С грузом он будет еще медленнее, — махнул рукой Бьор, внимательно изучая корпус, и добавил к перечню недостатков: — Фальшборт слишком высокий.

— Это была моя идея, — гордо сказала Мательда, подув себе на руки. — Вообще-то, он должен быть еще выше.

— И зачем это нужно? — наморщил лоб Бьор.

— Чтобы защитить команду от стрел. И пиратам на их невысоких кораблях будет труднее взять такое судно на абордаж. Им придется карабкаться наверх, а в это время сверху им на головы команда будет сбрасывать камни.

Не говоря больше ни слова, Бьор обошел «Эстреллу» вокруг. Неужели он не мог сказать хотя бы, что конструкция этого корабля необычна? Мательда начинала тихонько злиться.

— Чего ему надо? — подошел Фредегар, который недоверчиво следил за каждым движением Бьора. — Чужак на корабле! У нас и без него достаточно проблем.

— Добрый мастер Фредегар! — Мательда положила свои ладони ему на руки. — Этот человек — кораблестроитель. Он исправит нам руль, чтобы мы наконец могли выйти в море. И многое другое он тоже умеет.

— Вот как? Отлично! — В синих глазах мастера вспыхнул ревнивый огонек. — Если может наладить руль, вперед! Только пощадите меня, не рассказывайте, какие еще достоинства у него есть.

Бьор как раз закончил обход корабля и присоединился к Мательде и Фредегару.

— Ну, не совсем шедевр, — было его заключение. — Но если я поработаю над ним четыре-пять дней, он сможет плавать. Ты уверена, что нам не удастся заполучить другой корабль, чтобы отправиться за Альриком немедленно?

— Что он хотел этим сказать? — Фредегар обращался к Мательде, избегая смотреть на Бьора. — Что мои корабли тонут?

Мательда лихорадочно подбирала слова, такого петушиного боя она не ожидала. Кого же признать правым — Бьора или Фредегара? Она положила свои руки на плечи обоих мужчин. Кости Бьора после ямы можно было пересчитать даже под накидкой. Сможет ли он вообще работать с инструментом? Видимо, это придется делать Фредегару. И тогда от одного — голова, от другого — руки. Ни в коем случае она не могла себе позволить потерять хотя бы одного из них.

— Мастер Фредегар! Бьор поможет нам своими знаниями. Но именно вы должны довести строительство «Эстреллы» до конца. Она — ваше произведение. Без вашей помощи здесь не стояла бы даже весельная лодка. Пожалуйста, послушайте, что скажет Бьор и попробуйте это осуществить.

Прищурив глаза, Фредегар испытующе смотрел на чужака, как смотрел бы на киль, изъеденный корабельным червем.

— Руль, — подчеркнул Бьор, и стал говорить тихо и быстро. — На нем снизу должен быть надрез длиной приблизительно в человеческую руку. И еще один, на половину руки, — в середине пера руля.

При этом он вытянул руку, на добрую ладонь длиннее руки Фредегара, и показал соответствующие места на руле.

— Дальше, — продолжал Бьор. — Сейчас руль держится на канате, сплетенном из лыка и лозы. Это крепление будет периодически ослабевать, когда потребуется идти под углом к ветру.

Фредегар уже собирался развернуться и идти выполнять, но Бьор задержал мастера и обрушил на него целый дождь замечаний, которые поражали Фредегара, как молнии. Для корпуса каркасный метод был бы лучше, чем метод с несущей обшивкой, но теперь это уже поздно менять. Канаты из конских волос и липового лыка надо бы заменить на канаты, сплетенные из моржовой шкуры. А для того чтобы парус выдерживал настоящее напряжение, следовало использовать для крепления кишки двухлетнего барана, предварительно хорошо высушенные. Когда глаза Фредегара превратились из щелок в круглые шары, Бьор добил:

— Этот баран должен выпасаться на высотах Фарерских островов.

Напрасно пыталась Мательда заставить Бьора замолчать. Трещина между двумя мужчинами, которую она надеялась перекрыть, уже зияла, словно врата ада. Однако норманн, казалось, ничего этого не замечал. Он спросил Фредегара, сможет ли тот сделать смолу из пихты. Когда плотник кивнул, Бьор удивился, почему же он не додумался подмешивать в нее семена льна. Это, с одной стороны, предотвратило бы сильную вонь в сарае, несмотря на открытую крышу. А с другой, такая смола содержала бы больше масла и ее легчее было бы перерабатывать.

— Помимо того, — заметил Бьор, — что сам этот аромат прекрасен, он напоминает о давно погасших кострах и о погожих днях, проведенных под открытым небом. Достаточно один-единственный раз вдохнуть запах этой эссенции, и у тебя задрожат колени от тоски по морю.

Мательда глубоко втянула запах сарая через нос и задумалась.

— Надо бы выковать гвозди из железа, — продолжал норманн, — и прицепить деревянную голову дракона на нос, чтобы отпугивать злых духов на побережье. Надо тут все очистить, выскоблить и смазать смолой, и при этом петь песни о приключениях на море, о солнечной погоде, о подходящих ветрах, иначе корабль будет попадать из одного штиля в другой.

— И последнее, — закончил Бьор. — Перед спуском корабля на воду вам придется в качестве жертвы окропить его кровью трех далматинских девственниц.

Фредегар отшатнулся.

— Из каких глубин мрака вылез этот черт? — испугался он и потер руки так, словно его охватил озноб.

Бьор ухмыльнулся.

— К дыре, из которой я как раз появился, ты не захочешь подойти даже днем.

Мательда рассмеялась, чтобы устранить враждебность между двумя корабелами, однако Фредегар отступил еще на шаг назад.

— Совет по поводу руля может нам помочь, это я исправлю, — подытожил он. — Но все остальное кажется мне лишним. «Эстрелла» будет превосходно плавать и без этих бараньих кишок. И даже без голов дракона корабли прекрасно причаливают к чужим берегам.

— Конечно, плотник, — иронически заметил Бьор. — А спрашивал ли ты себя когда-нибудь, почему утки обгоняют ваши корабли? — Он широко улыбнулся, обнажив два свежеприобретенных просвета между зубов.

— Неужели вы ему платите за эти глупости? — спросил Фредегар Мательду, которая старалась не встречаться с плотником взглядом.

— Ответьте же! — настаивал Фредегар. — Неужели он получает столько же, сколько мои люди и я? Тогда нам надо бы поторговаться снова.

— Да. Нет. — Мательда покачала головой. Почему она не ожидала этого вопроса и не придумала подходящего ответа? Ей оставалось только сказать правду. — За его помощь я предоставлю Бьору этот корабль, — тихо сказала она.

На беду, Фредегар хорошо расслышал ее слова.

— Я… — перехватило у него дыхание, — я целый год работаю над «Эстреллой», а теперь, когда корабль почти готов, вы дарите его чужаку лишь потому, что он строит вам глазки и несет всякую чепуху о баранах и головах дракона? Моя жена была права, когда хотела удержать меня от того, чтобы я принял ваш заказ. Вы — маленькая девочка, для которой жизнь — это такая игра. Смотрите же, кому вы бросаете мяч!

Мательда почувствовала, что покраснела от шеи до корней волос. И все-таки ей удалось взять себя в руки.

— Вы рассказали своей жене об «Эстрелле»? — повернулась она к Фредегару. — Ведь мы договаривались, что никто не будет знать о моем корабле.

— Да не все ли равно теперь, кто об этом знает, — отмахнулся Фредегар. — Ведь корабля здесь скоро не будет. Целый год работы, и теперь она дарит его какому-то выскочке.

— Вы ничего не знаете, Фредегар! Бьору принадлежит самый быстрый корабль на Mare Nostrum. Он покажет нам, как надо строить, чтобы наш корабль был еще быстрее. А за это мы дадим ему на время «Эстреллу». После чего он вернет ее нам.

— А за это время мы как раз вырастим овец, из которых будем строить корабли, — показал Фредегар свои белые, как мел, зубы. Затем вытащил из-за пояса свой рубанок, взял Мательду за руку своими мозолистыми пальцами и сунул ей инструмент в руку.

— Свою оставшуюся плату я заберу завтра. Эй, Радо, Бертульф, Вальделенус! Идем отсюда.

— А потом они просто ушли. — Мательда жевала кусок вяленого мяса. Он был соленым, с привкусом слез, и причинял боль во рту.

Орсо стоял, склонившись над столом, и месил тесто. Перед тем как добавить пригоршню муки, он внимательно вылавливал из мешка жуков величиной с ноготь и давил их, лишь после этого высыпал муку на стол. Тесное жилище стража башни сейчас, с Мательдой и Бьором, было как улей с медом — горьким медом поражения.

— С вами двумя я сам дострою корабль, — сказал Бьор. Ему, кажется, пришлось по вкусу вяленое мясо. Не успев проглотить один кусок, он засунул себе в рот следующий. Голодный норманн еще что-то сказал, но слова словно застряли где-то между двумя этими кусками.

— Что ты говоришь, Бьор? — спросила Мательда.

С усилием проглотив этот комок, он уже начал нащупывать следующую полоску мяса.

— То, что вы поможете мне достроить корабль. Клянусь Хвергельмиром[22], буйным котлом, и Аургельмиром[23], глиной творения! После этого мне понадобится только команда. — Он посмотрел на Мательду. В этих глазах был вызов всему миру.

Она выдержала его взгляд и обронила:

— Сначала я должна раздобыть плату для Фредегара и его людей. Если бы я только знала — как! Своего отца я не могу об этом попросить, там меня ждут Рустико и Элиас.

Бьор взял ее за запястья и сжал их, словно проверяя на прочность. Мательда отдернула руки.

— Твои руки тонкие, но достаточно сильные, чтобы поднять парус.

— И все-таки недостаточно сильные, чтобы защититься от орды рассерженных ремесленников, — со вздохом сказала Мательда.

— С ними я справлюсь легче, чем с волной высотой в тридцать футов! — рявкнул норманн.

— Но я не хочу сражаться с ними. Они честно заработали свои деньги. Вот только не знаю, как…

— У меня есть небольшие сбережения, — пробормотал Орсо, вымешивая свой блин из муки.

— Я не могу это принять, — твердо сказала Мательда.

— А сколько у тебя есть? — поинтересовался Бьор.

Суммы, которую назвал Орсо, было достаточно лишь для того, чтобы возмутить нищего. А когда Мательда осторожно поинтересовалась, не те ли это сбережения, что он отложил на свою свадьбу, Орсо тихо подтвердил.

Тут Мательда со стыдом вспомнила, что обещала Орсо помочь в его любовных делах. Задумавшись обо всем произошедшем за последние несколько дней, она ужаснулась: волна, которую Бьор вызывал на себя, на самом деле катилась на нее, Мательду, вырастая на глазах. Она уже была в высоту как дворец в Риво Альто, и из нее высовывались разинутые пасти сотен хищных рыб. Бьор хотел достроить корабль, Фредегар хотел денег, Орсо хотел Беггу, Рустико и Элиас покушались на ее жизнь, а отец дож нуждался в ее помощи, чтобы доставить святого Марка в Риво Альто…

Мательда всегда верила, что ее родина вышла из пены могучего моря. Теперь же ей предстояло хлебнуть этой солоноватой воды лагуны.

Глава 20

Пустыня перед Александрией

По лицу градом катился пот. Альрик изо всех сил пытался удержаться верхом на верблюде в неудобной позе: ноги должны были лежать на шее животного, потому что верблюдом следует управлять, нажимая пятками на шею. Этих животных он видел еще в Константинополе, где караваны с Востока разгружали свои товары, однако никогда раньше не ездил верхом на верблюде — и вот уже в сотый раз клялся себе, что никогда больше не будет этого делать.

Незнакомка, назвавшая себя именем Кахина, вывела ледовых пиратов из церкви Святого Марка. Под покровом ночи они прошли следом за ней до западных ворот города, где их ожидали верблюды, привязанные друг к другу за задние ноги — так они не могли убежать. Пять верблюдов предназначались для Альрика и его людей, один — для Кахины. Судя по тому, что она знала, сколько верблюдов ей понадобится, за «Висундуром» и командой наблюдали. «Интересно, что еще она знает о нас? — спрашивал себя Альрик. — То, о чем мы говорим? Может даже, о чем мы думаем?»

Ему так хотелось оказаться подальше от этой жаркой страны, вернуться назад, на Этну! Рубка льда на извергающемся вулкане теперь казалась далеко не такой тяжелой работой, как похищение реликвии из города в пустыне.

Кахина заставила животных опуститься на колени, подав сигнал, прозвучавший как «икх-икх». Когда мужчины уселись в седла, верблюды шумно запротестовали. Затем незнакомка показала мужчинам, как нужно класть ноги на шеи животных, чтобы управлять ими с помощью пяток.

Только Ингвар наотрез отказался садиться на верблюда и теперь терпеливо бежал мелкой рысью рядом с караваном, непрерывно повторяя: «Скорее бы вернуться на „Висундур“, скорее бы вернуться…»

— А что если она заманивает нас в западню? — крикнул он на выдохе, и Альрик вынужден был признать, что замечание было справедливым.

— У нас нет выбора, — ответил он. — Если мы хотим найти мощи, то должны доверять словам этой женщины. Или отплыть из Александрии на пустом корабле и с пустыми руками.

Они ехали всю ночь. Когда поднялось солнце, Кахина раздала своим спутникам большие полотна белой ткани. Они были сделаны из хлопка и имели длину в три человеческих роста. Незнакомка умело показала, как нужно повязать тканью голову и подбородок, чтобы защититься от солнца. Однако то, что в конце концов украсило головы мужчин, не имело никакого сходства с искусно повязанным головным убором их проводницы.

Альрик осматривал иссушенный ландшафт, ища какое-то селение, или становище, или хотя бы одинокую хижину — что-то, что могло быть их целью. Но ничего, кроме горизонта и пустыни, не было видно. Только скалы, песок и зной.

Солнечный свет превращал песок в золотую пыль. Дрожание воздуха напоминало такое же дрожание над морем в жаркие дни. Здесь даже были волны, превратившиеся в горы, — дюны. С их гребней ветер вырывал зерна песка и заставлял их танцевать в желтом прибое.

Бурдюки с водой, что хлопали верблюдов по бокам, уже наполовину были пусты. Когда Альрик вытащил пробку из одного бурдюка, ему в лицо вырвалась струя горячего пара.

Кахина взяла направление на группу скал, выделявшихся на ровной местности какими-то кляксами.

— Наконец-то мы сделаем привал, — с трудом произнес Бонус. Он кое-как уложил на голове выданную ткань и ею же заткнул себе уши.

Альрик тоже не раз успел подумать про себя, не собирается ли Кахина заставить их целый день болтаться по этой жаре на двугорбых, пока люди не высохнут и сами не скатятся с попопон. «Пожалуй, — пришло в голову Альрику, — это было бы самым хитроумным способом расправиться с нами. Мы бы даже не заметили, как наши посиневшие, разбухшие языки перекрывают нам горло».

Тень между двумя обломками скал, похожими на высокие башни, спрятала их на время, однако даже в ней не было прохлады. Кахина спрыгнула со своего верблюда, ослабила ткань на голове и отбросила, как капюшон, назад. В ее черные волосы были вплетены разноцветные ленты, Альрик впервые увидел ее лицо. Судя по нему, в молодости она была красавицей — в облике еще угадывались когда-то мягкие девичьи черты. Нынешнее же лицо Кахины со строгими глазами отливало бронзой.

— Пустыня заставляет женщин увядать по-своему, — ответила на его мысли Кахина, и на ее смуглых скулах заблестел загар.

Опомнившись, Альрик оторвал от нее взгляд. «Как глупо! — выругал он себя. — Пялиться на женщину, думая, что она этого не заметит».

— Идемте, — позвала Кахина. — Святой Марк ждет вас.

Она свистнула, и с вершины скалы к подножию змеей спустился канат. Ухватившись за него, Кахина стала ловко взбираться на скалистую стену. Под ее обувью из войлока отскакивали камни и с шумом падали вниз. Когда Альрик снова поднял голову, их провожатой на склоне уже не было, Кахина исчезла в недрах скалы на огромной высоте, едва оказавшись на каменистом карнизе. Казалось, таинственной незнакомки и не было вовсе.

Еще раз вздрогнул канат.

— Поднимайтесь же! — донесся до них голос Кахины со скалы. — Неужели вас не учили, что нельзя заставлять мучеников ждать?

Ингвар первым вскарабкался по канату. За ним последовал Яа, для которого этот подъем был все равно что пешая прогулка. Канат затрещал под весом крепкого нубийца. Вскоре и короткие ноги Магнуса исчезли, ступив на карниз. Один лишь Бонус был не в состоянии подняться хотя бы на локоть. В конце концов Альрик повязал канат под руками венета, и Бонус вознесся вверх. Альрик поднялся последним.

Оттуда, с высоты, он смог окинуть взглядом пустыню — она простиралась до самого горизонта во всех направлениях.

Кахина указала на дыру в скале.

— Что это? — спросил Альрик. — Колодец?

— Вот оно, мышление норманна! — рассмеялась хозяйка скалы. — Неужели я похожа на дочь Моисея и могу добыть воду из скалы одним ударом? Спускайтесь вниз, там вы встретитесь со своим Марком.

Ингвар опустился на колени и заглянул в отверстие.

— Даже за упругие груди всех согдийских проституток я не спущусь туда! — воскликнул он.

Бонус, потиравший разболевшиеся после подъема подмышки, заглянул в зияющую дыру с отвращением. Даже Альрик хотел было запротестовать, но с кем спорить, если Кахина уже успела исчезнуть в дыре? Альрик еще раз посмотрел и прикинул глубину. Как ему показалось, в тени виднелись деревянные клинья, вбитые в стену, — своего рода лестница.

— Итак, — поднял он голову, — кто пойдет первым?

Это была глубокая и хорошо освещенная пещера. Бледная скала усиливала свет трех факелов. Более темный камень потребовал бы в три раза больше света, подумал Альрик, место выбрано грамотно. Спустившиеся вниз и те, кто уже находился здесь, отбрасывали в этом свете тени на стены и дно пещеры, от каменных поверхностей отражались голоса и шаги. Оглядевшись, Альрик пришел к выводу, что в пещере сейчас около семидесяти мужчин и женщин. Чем они здесь занимались, было для него загадкой. Одни, сидя у расщелин, занавешивали выступающие части камня яркими разноцветными шнурами, другие подкатывали бочки и что-то подсчитывали на пальцах… Чужаков, которые пусть неуклюже, но без особых проблем спустились вниз, здесь, казалось, никто не замечал.

— Что это за место? — спросил Альрик, рассматривая обитателей пещеры. — Вы здесь живете?

Некоторые из мужчин и женщин отвечали на взгляды Альрика, но своей работы не прерывали. Детей здесь было немного, а большинство взрослых по возрасту были сверстниками Альрика, солнце пустыни уже успело выжечь морщины на их лицах. Трое из них подошли к Магнусу и протянули руки к его рыжей бороде. Карлик возмущенно отшатнулся назад.

— Мы — амазиги, — сказала Кахина. — Арабы называют нас берберами, но берегитесь, не называйте нас так. Это слово означает «варвар».

— Меня тоже часто относили к этой «народности», — отозвался Альрик. — Так что мы почти родственники.

— Амазиги, берберы… — Ингвар будто выплевывал эти слова. — Ни разу не слышал. Давай нам кости, и мы исчезнем! — Он потер руки, будто замерз.

Странно, но в этой пещере даже Альрика охватил озноб, хотя здесь было так тепло, что бросало в пот.

— Прости нетерпение моего сына, Кахина. Но он прав в главном: если вы действительно те, что вынесли реликвию из церкви, тогда нам пора уже договариваться о цене за нее.

— Эти «кости» обойдутся вам в одно обещание, — сразу же ответила Кахина. — И еще потребуется применить разум, — добавила она.

В чертах лица Кахины Альрик искал признаки шутки, но так и не нашел ни намека на этом сухом, как песок пустыни, лице.

— Так, хорошо, — решил он, что пора переходить к деловому разговору, — где ваш вождь, князь или как он у вас называется?

— Я — та, в чьих руках находятся судьбы этих людей. Кахина, королева амазигов, — еще раз представилась женщина.

На шее Кахины зримо бился пульс. Она подняла руку и сжала пальцы в кулак. С выступа скалы на канате тут же спустился какой-то человек. Кахина что-то коротко сказала ему, и он исчез, чтобы вскоре появиться снова. Теперь он нес серый деревянный ларец — из тех, которые выносили из церкви Святого Марка. Амазиг бережно поставил ларец перед Кахиной и отступил назад.

Альрик не мог оторвать взгляд от невзрачного на вид сундучка. Он едва удержался от искушения наклониться и открыть его — слишком многое было еще не сказано.

— Эти вандалы, что подожгли церковь, кто они? — спросил Альрик.

— Обращенный в мусульманство еврей Якуб и его люди, — ответила Кахина. — Якуб — приспешник халифа. Вместе с наместником Александрии Абдуллой они пытаются выманить нас из нашего укрытия, уничтожая дома Господни. Но Бог живет в каждом доме, даже здесь, в этой пещере. Снести все Его дома Якубу не под силу.

Магнус внимательно изучал потолок грота.

— Вы — христиане? — удивленно спросил Альрик. Сторонников этой религии ему приходилось встречать в огромных, как дворцы, храмах и в самых далеких уголках света. Но он никогда не предполагал встретить их в такой пещере посреди пустыни.

Прежде чем Кахина успела ответить, в разговор вмешался Бонус.

— Это невозможно! — запротестовал он. — Я не могу делить свою веру с этим отребьем.

— Если Бог любит тебя, — ответила на это Кахина, — значит, он любит и амазигов. Или ты думаешь, что он предпочтет нам таких, как ты?

— Давайте предоставим религиозные споры церковным служителям, — разнял их Альрик. — Зачем они хотят захватить вас, этот Якуб и наместник? — продолжил он.

— Затем, что халиф лично собирается посетить Александрию, а мы для него — очевидная угроза, поскольку не даем обратить себя в ислам. — На лице Кахины появилась горькая улыбка. — Мы вынуждены скрываться в пещере. Однако здесь мы намного свободнее, чем могли бы быть под мусульманским небом.

Наступила пауза. Кахина не сводила взгляда с одной точки на потолке пещеры. Когда она снова начала говорить, ее медные сережки тихонько зазвенели.

— Возьмите мощи святого Марка с собой, — сказала она. — Но обещайте мне, что вы доставите их в безопасное место. Когда сарацины выследят нас — а однажды это неизбежно случится, — они уничтожат останки нашего святого. Лучше вывезите их отсюда туда, где они будут в сохранности.

Тысяча вопросов вертелась на языке у Альрика. Однако он усмирил свое любопытство и, опустившись на колени перед сундучком, стал руками ощупывать дерево в поисках замка. Но ларец оказался не заперт…

Поначалу Альрик в темноте ничего не увидел. Пока один из амазигов не поднял над его головой факел, в мерцающем свете которого норманн скорее почувствовал, чем увидел то, ради чего ледовые пираты переплыли море.

В поисках костей он запустил руки в ларец. Когда же вытащил их обратно, сквозь пальцы струйкой посыпалась пыль…

Не веря своим глазам, он еще раз погрузил их туда — но только чтобы вытащить еще больше пыли.

— В другой раз я бы тебе за такое святотатство отрубила голову, — сердито сказала Кахина.

Альрик удивленно поднял взгляд на королеву:

— А где же… кости?

— Ты купаешь в них свои потные руки, — прошипела она так, что рука Альрика, словно укушенная змеей, дернулась назад!

Он тщательно стряхнул остатки пыли со своей кожи и поднялся на ноги.

— Именно так должны выглядеть мощи святого Марка? — начал он, но, прежде чем Кахина успела что-то ответить, Альрик уже догадался.

— Святого Марка сожгли, — тихо сказала Кахина. — Это его пепел.

Руки Альрика, коснувшиеся праха святого, начали зудеть.

А Кахина положила свои руки себе на предплечья.

— А чего ты ожидал, норманн? Украшенный драгоценными камнями череп? Золотые сосуды, заполненные высохшей кровью? Пучок волос со вкрапленными изумрудами? Такие вещи не более чем приманка для простаков. Вот это, — указала она на сундучок, — это все, что остается от человека, которого сжигают. Святой он или нет. Тот, кто представляет себе что-то иное, — глупец!

— А как его сожгли? — допытывался Альрик.

— Святой Марк умер смертью мученика в этом забытом богом городе, его труп был погребен учениками, — воскликнул Бонус. — Его никогда не сжигали. Это же против закона Божьего!

Его голос дрожал от злости.

— Именно так гласит легенда, — горько засмеялась Кахина. — Я ее очень хорошо знаю. Убийцы повязали Марку веревку на шею и таскали его по улицам, пока он не испустил дух. А когда враги христиан собрались сжечь его труп, поднялась гроза, начался дождь, который потушил огонь.

— Так где же тогда мощи? — с угрозой наступал Бонус.

— В Александрии не бывает ни грозы, ни дождя, — снисходительно посмотрела на трибуна Венеции королева амазигов. — Если ты заметил, здесь повсюду царит пустыня. Не халиф, а песок и жара правят страной. Если и случается дождь, то его так мало, что дети в шутку начинают считать капли. Дождь, который тушит костер! — сквозь смех произнесла она. — Такого еще не видел ни один египтянин.

— Но ведь сам Бог послал сюда грозу и дождь! — возмутился Бонус. — Если ты действительно считаешь себя христианкой, ты должна это признать.

— Вот это, — она указала на сундучок, который Альрик только что закрыл, — и есть прах святого Марка. Люди становятся перед ним на колени уже несколько столетий. Ты хочешь сказать, что они все были разочарованы?

Альрик зажал сундучок под мышкой.

— Мы возьмем пепел с собой к венетам и позаботимся о том, чтобы он занял достойное место в их гавани. — Он повернулся к Кахине. — Я обещаю тебе это! Клянусь жизнью моих сыновей!

Глухой звук большущего барабана, казалось, раздался у Альрика просто в желудке — и громом наполнил воздух. Тут же, не давая вернуться тишине в эти стены, следующий удар продлил звучание первого. Пещера, казалось, задрожала.

— Это ритм пробуждения Христа, — объяснила Кахина. — Могучие удары его сильного сердца. Христос пробуждается от барабанной дроби, чтобы благословить новую жизнь, зарождающуюся в единении двух людей. Так мы начинаем наши свадьбы.

Когда королева амазигов объяснила ледовым пиратам, что ей придется еще на один день остаться со своим народом, чтобы освятить брак, Бонус заголосил, что вернется в Александрию без нее верхом на верблюде, и даже Ингвар поддержал своего противника. Тогда прозвучал жесткий приказ Альрика всей своей команде: помочь жителям пещеры в подготовке праздника!

Хотя это привело лишь к тому, что Магнус и Ингвар обыскали бочки и котлы в поисках съестного, а Яа научил одного амазига дотрагиваться до кончика носа языком, но, по крайней мере, ссор и споров не наблюдалось.

Альрик был уверен, что участие в празднике должно показаться его людям наградой. А Бонус пусть думает, что хочет: свадьба не задержит ледовых пиратов надолго, но подарит им редкую радость. Возможно, они хоть чем-то смогут отблагодарить жителей пещеры за гостеприимство.

Тон ударов в барабаны повысился, они стали раздаваться все чаще и чаще. Одна женщина стала что-то напевать, другие подхватили, и вскоре вся пещера зазвучала так, как звучит морская раковина, если прижать ее к уху.

Кахину Альрик обнаружил в нише, разрисованной красным: она вместе с другой женщиной сидела на шелковых подушках. Обе, склонившись над деревянной шкатулкой, украшенной тонкой резьбой, тщательно размешивали в ней какую-то черную массу.

Когда Альрик подошел поближе, королева приветствовала его улыбкой.

— Вы первые чужестранцы, побывавшие в нашем убежище за много-много лет. И это большой знак, не иначе как перст Божий, — что вы можете к тому же присутствовать на свадьбе.

— Знак чего? — на всякий случай поинтересовался Альрик.

Кахина кивнула женщине, с которой сидела рядом, та взяла с собой какую-то миску и исчезла, а королева предложила Альрику освободившуюся подушку.

В воздухе повис запах чего-то острого, отдаленно напомиющий запах свежескошенного сена, когда на него после жаркого дня выпадет легкий дождь.

— Что это ты размешиваешь? — спросил Альрик, опускаясь рядом с ней.

— Это каруна, — объяснила Кахина. — Краска, которой мы украшаем невесту.

— Разве невесту разрисовывают? — удивленно спросил Альрик.

— Мы называем это «знаком геккона», — объяснила Кахина. — Геккон — такая маленькая ящерица. Мы кормим ее корой дерева циннамонум, она вкусная. У греков циннамонум называют «корица».

Тут Альрик вспомнил о льде, который в Равенне смешивали с саххарумом. «А ведь это идея!» — подумал он.

— Через несколько недель, — продолжала Кахина, — кожа геккона окрашивается в красный цвет, и тогда мы убиваем его и размалываем его кожу в пасту, которую наносим на кожу невесты. Эта краска не смывается.

Альрик невольно поискал на лице Кахины и на ее руках следы каруны.

— В таком случае среди вас, видимо, не так уж много замужних женщин, — проронил он.

Кахина рассмеялась.

— Когда невеста соединяется со своим мужем, знак геккона исчезает сам собой. — Она провела пальцами по воздуху.

— Никогда раньше не слышал о таком волшебстве, — признался Альрик.

— Но ты ведь никогда раньше и не бывал у амазигов, не так ли?

И снова раздался звук барабана. Альрик наблюдал, как барабанщик одной палочкой бил по натянутой коже своего инструмента, а свободной рукой шлепал по нему, производя таким образом разные звуки. На корабле-триреме этот человек мог бы творить настоящие чудеса.

— Откуда ты сам, Альрик? Никогда раньше в стране фараонов я не видела людей, похожих на тебя.

— Фараонов? — повторил Альрик. Но молчание Кахины напомнило ему о том, что она ждет ответа, а не вопроса.

— Последнее место нашего постоянного пребывания — Константинополь, — сказал он. И, чтобы заполнить повисшее молчание, добавил: — Это столица византийцев. Так они сами ее называют — Константинополь. А мы называем этот город Миклагард, по имени их императора Михаила.

— Когда я была еще молодой, — сказала Кахина, — Михаил и византийцы однажды посетили Египет. Я сама видела императора, когда он причалил в бухте Александрии, где его принимал халиф. Это было много лет назад. — Указательным и большим пальцами она провела по пряди своих черных волос и с любопытством посмотрела на Альрика.

— Но ты не похож на византийца.

— Я родом с Севера, — сказал Альрик. На этот раз он выдержал полный ожидания взгляд и оставил воспоминания о Снорхейме и Суртуре Черном в могиле своей души. Однако там открылась другая дверь, из которой посыпались воспоминания еще более явные, чем приходили ему во снах. Неужели это было вызвано запахом той же каруны? Или королева пустыни околдовала его?

«Как я попал сюда?» — вдруг задал себе вопрос Альрик. Богини судьбы, норны, свили нить его жизни длиной от сурового Северного моря до пустыни Египта.

Альрик вспомнил о ледяных ночах на «Висундуре», когда они все вместе сбежали из Снорхейма. Его команда осталась с ним и сопровождала его в зимнем море. Эти ночи на палубе корабля чуть не отняли жизнь у его сыновей. Катла согревала их.

Однако море, омывавшее берега его родины, было недостаточно большим для двоих: Альрика и Суртура. Это понимали все. В ближайшее время ярл мог выследить беглецов. Поэтому в конце концов «Висундур» отправился вглубь страны, на юго-восток, по большим рекам. Там их ожидали степи, изобилующие кожей, мехами, лошадьми и вражьими племенами.

Месяцами Альрик и его люди пробивались от одной большой реки к другой — с помощью меча, мехов и золота. Иногда — лишь с помощью слов, но этим искусством владела только Катла. Она быстро изучила язык далеких стран и научилась мастерски играть на флейте чувств торговцев.

Однажды вечером появился широкоскулый всадник из степи, чтобы поторговаться с людьми с Севера. Как всегда, эту задачу взяла на себя Катла. Но всадник не пожелал, чтобы женщина диктовала ему цену за его товар. Когда он понял, что ни слова, ни жесты не произвели впечатления на Катлу, у него в руке вдруг блеснул клинок. Альрик даже не понял сразу, откуда на кинжале кровь. Но тут Катла упала в реку, а ее убийца повернулся к Альрику, подняв вверх свою пятерню, чтобы подчеркнуть, что он хочет больше за свои шкуры.

Он заплатил за это своей жизнью, и, если бы мог отдать больше, Альрик забрал бы у него все.

Смерть Катлы заставила Альрика без конца кочевать. От своего намерения — основать торговый лагерь в степи, из которого, быть может, когда-нибудь выросло бы небольшое поселение, — он уже отказался. В каждом купце, который приближался к «Висундуру», Альрику мерещились черты того торговца шкурами — убийцы Катлы. Когда наступила зима и возникла угроза, что большая река может замерзнуть, «Висундур» отправился на юг.

Так они добрались до ворот большого города — Константинополя, где Альрик приказал бросить якорь. Время шло, и в конце концов пора было найти для своих подрастающих сыновей и всей команды надежную гавань. Константинополь вел войну, а войне требовались мечи. На службе у императора Михаила I «Висундур» ходил против персов, на службе у Льва V — против болгар, на службе у Михаила II — против франков и арабов.

Политое темной кровью врагов, дерево корабля лишь напитывалось силой. Даже когда византийцы проиграли битву на море, «Висундур» избежал потопления. Он умчался, вспенив волны от своего киля до носа ближайшего корабля преследователей. А когда в кабаках Константинополя стали сочинять песни о диковинном корабле, до которого не дотянулись ни враги, ни морские чудовища, император вызвал команду в свой дворец и сделал Альрика с его норманнами своими телохранителями — записал их в лейб-гвардию.

— С Севера? — переспросила Кахина, заставив умолкнуть в воспоминаниях Альрика крики команд, шепот интриг в императорских коридорах и треск разламывающихся корпусов кораблей. — Откуда же тогда араб и нубиец? Двоих я узнала, они действительно выглядят как византийцы, а один из ваших — наверное, сакс?

— Франк, — поправил ее Альрик. — Они были рабами. Я купил их, когда моя команда понесла потери.

— И отпустил на волю? — продолжила Кахина.

— Лишь настолько, насколько было возможно. Моряк никогда не свободен. Он принадлежит морю. А откуда ты знаешь племена с северного берега Mare Nostrum? — Настала его очередь спрашивать.

Кахина наклонилась к нему, и он уловил запах тмина, исходящий от ее одежды.

— Так часто, как только можно, я появляюсь в городе и выдаю себя за жену хозяина маленькой таверны.

Альрик вспомнил о признании Бонуса, что он уже один раз встречался с Кахиной в Александрии.

— Эту задачу берет на себя мой брат Идир, по вечерам. Так что от нас мало что может укрыться из происходящего в городе.

— У тебя есть брат? — удивился Альрик. — Почему же не он предводитель амазигов?

Барабанщик дважды коротко ударил по своему инструменту, а потом начал бить деревянными палочками друг о друга. Эти треск и гром проглотили слова Кахины.

— Мой брат вскоре умрет, — повторила она. — Поэтому я возглавляю народ.

— Он что, болен, твой брат? — наклонился к ней Альрик.

— Здоров, как песчаная блоха, — улыбнулась Кахина. — Но его время скоро закончится. Протянув руку, она положила ее на предплечье Альрика. — Некоторые из нас умеют по длине тени и количеству ресниц посчитать, сколько дней тебе осталось.

Когда Альрик вздрогнул и отшатнулся назад, отбросив руку Кахины, она усмехнулась:

— Не бойся. Я не принадлежу к таким людям. Вот идет невеста, Хенну! — кивнула она в сторону туннеля в стене.

Глава 21

Пустыня перед Александрией

И это христиане? Чем больше времени Бонус проводил в этой пещере, тем больше убеждался, что имеет дело с поклоняющимися дьяволу. Они жили под землей. Размалывали святые реликвии, превращая их в пыль. У них не было распятий — даже четок и тех не было! И в молитве не складывали пальцы. Похоже, эти амазиги были такими же верующими, как и верблюды, на которых они ездили верхом.

Когда под шум трещоток и барабанную дробь молодую женщину подвели под большой купол скалы, она выглядела так, словно только что явилась сюда с какого-то маскарада, чтобы заодно пойти под венец. Бонус привык, что невеста целомудренно прячет свои волосы под чепчиком, а лицо этой девушки обрамляли длинные пряди, дополняя орнамент, который украшал своим темно-красным рисунком лицо невесты: круги и кренделя на щеках, пучки цветов, удлиняющих брови, и целый ряд ракушек на лбу. «Даже если бы она была самой красивой женщиной на свете, — думалось Бонусу, — я бы никогда не притронулся к такой, не говоря уже о том, чтобы возлечь с ней!»

Раздался хрипловатый звук — один амазиг заиграл на своего рода флейте, извлекая из нее музыку, напоминавшую Бонусу крик осла. В это время появились другие женщины и подхватили невесту под руки. Теперь уже она не могла продолжать свой путь в пещеру и остановилась.

Тогда во внутрипещерном шуме послышались другие ноты. Барабанная дробь стала еще чаще, но зато тише, словно хищное животное (в воображении Бонуса) на своих мягких лапах неслышно подкрадывалось к своей жертве.

У противоположной стены пещеры появился мужчина. Его одежды были ярко-желтого и синего цветов, а накидка завязана широкими лентами вокруг верхней части корпуса. Его лицо не было украшено никакими рисунками, зато он демонстрировал всем свою улыбку — такую, что зубы выделялись на темнокожем лице, словно жемчужные ожерелья. Это был, надо полагать, жених.

Счастливца сопровождало с полдюжины друзей. Когда они приблизились к невесте, ее подружки отошли в сторону, и теперь уже мужчины взяли девушку за руки. Даже если бы женщины и пытались по-прежнему удерживать невесту на ее пути к браку, то эти мужчины утащили бы ее куда надо.

Через несколько шагов музыка снова сменилась, женщины, видимо, собравшись с силами, оттеснили мужчин в сторону и потащили невесту назад. Однако мужчины тут же снова вернули себе добычу. Так молодая женщина и ее судьба, словно волны, ходили туда и обратно.

С отвращением отвернувшись от происходящего, Бонус вдруг остановил свой взгляд на нише в скале, где находилась королева варваров, наблюдавшая за обрядом. Как завороженный, всматривался он в черты лица верховной правительницы амазигов. Это лицо было одновременно и серьезным и красивым. Никогда не видел он таких лиц: женщины Риво Альто выглядели или красивыми, но слабыми, или уродливыми, но крепкими. Как и в таверне, в нем снова зашевелилось желание обладать Кахиной. «А еще лучше, — признался Бонус сам себе, — если бы она обладала им, став его предводительницей, а он бы выполнял ее распоряжения… и она освободила бы его от сожалений по поводу неправильных решений…»

Однако рядом с Кахиной сидел не Бонус, а норманн Альрик.

Поднявшись, королева что-то крикнула поверх голов жителей пещеры. По этой команде мужчины и женщины отступили назад. Освобожденные от волн ритуала, невеста и жених уже беспрепятственно шли навстречу друг другу.

Лишь Бонус отказался от того, чтобы наблюдать за дальнейшими деталями этого фривольного ритуала. Когда все взгляды уже были направлены на невесту и жениха, он перебрался через гребень скалы на внешнем краю пещеры. Здесь кубки, кружки и миски, полные яств, ожидали торжества соединения молодой пары. Бонус выбрал себе небольшой кубок и наполнил его водой из открытого чана. Затем вытащил колбу из своей сумки, осторожно открыл и добавил несколько капель яда. Протянуть этот бокал Альрику не составит труда. И тогда освободится не только место рядом с королевой Кахиной, но и «Висундур» наконец-то будет принадлежать ему. Не норманн пожнет славу спасителя святого Марка, а он один, Бонус из Маламокко, трибун Риво Альто, который скоро станет дожем городов лагуны. «Весь мир, — задумался Бонус, — вращается вокруг одной капли тинктуры».

— Золото и серебро пусть заполнят твои сундуки на все дальнейшие годы. Пшеница в твоих закромах пусть всегда пополняется, от жатвы к жатве. — Кахина шептала Альрику на греческом то, что говорил жених Марин своей жене Хенну на языке амазигов.

Наконец молодой человек и его невеста опустились на колени, на заранее положенную синюю подушку. Он смотрел ей в глаза.

— Двадцать сыновей чтобы берегли твое сокровище, двадцать дочерей чтобы пасли скот. Легконогие слуги чтобы помогали тебе, когда меня не будет рядом с тобой, а сильные слуги засевали поля. А еще: изящные служанки, для танцев, да карлики, которые будут держать свечи рядом с нашим столом.

Жених и невеста обнялись. Музыка, смолкнувшая на время произнесения этих ритуальных пожеланий, возобновилась, под звуки трещоток и барабанов другие амазиги тоже стали обниматься. Вдруг Альрик почувствовал, как руки Кахины обнимают его за плечи, и услышал какие-то слова на чужом языке. Прежде чем он решился ответить на этот жест, королева отпустила его и отошла на два шага назад. Церемония закончилась.

— Я хотел бы что-нибудь подарить этой паре, — прошептал Альрик Кахине.

— Подарки у нас делают редко и чаще всего они не имеют мирской ценности: блестящий камешек, песни, пригоршня приправ… Если ты имеешь в виду нечто подобное, то ты подаришь этой паре радость. А ценные подарки означают для нас потерю свободы.

— Видно, и воспоминания относятся к вашим ничего не стоящим подаркам? — улыбнулся Альрик, глядя в глаза королеве.

Вскоре после этого кендтманн, следуя за королевой, исчез из поля зрения команды «Висундура». Кахина быстро и ловко выбралась из пещеры наверх, а за ней покинул помещение и Альрик.

— И где же те долины, в которых ночью мороз плетет свои кружева? — всматривался Альрик в расстилавшееся перед ними тихое море пустыни. Повсюду, сколько хватало глаз, был один горячий песок. То, что в самом центре этого безжизненного царства играют свадьбу, не укладывалось в голове.

Кахина молча указала на несколько углублений в скале. И действительно, присмотревшись, Альрик заметил в одном из них нечто блестящее и ощупал рукой. Не могло быть никаких сомнений — прошлой ночью морозный воздух пустыни натянул на камень кожу изо льда, благодаря чему — об этом знал только ветер! — здесь на следующий день собралась жидкость.

— Вот так мы и пополняем запасы воды, — объяснила Кахина. — Конечно, воды не хватает. И все-таки без этих наростов льда нам гораздо чаще пришлось бы подвергать себя опасности, доставляя воду из города.

Альрик кивнул. Слова Кахины только подтверждали его собственные представления о жизни: от Нильфхейма[24] до Муспельхейма[25] земля кормит своих детей, только чаще всего ее дары спрятаны там, где их никто не будет искать, — вот как в этих расщелинах скалы посреди пустыни.

Пробка из бурдюка с водой, который захватил с собой Альрик, поддалась с шипением и хлопком. Он осторожно долил немного жидкости в углубление. Слишком много нельзя — придется до конца ночи ждать, пока вода замерзнет.

Кахина провела его к трем другим углублениям в скале, каждый из которых Альрик заполнил несколькими глотками воды.

Когда он оглянулся, то обнаружил Кахину на краю карниза. Над ее головой виднелась тиара из звезд, а у ног лежали песчаные дюны.

На какой-то момент Альрик замер. Эта женщина, может быть, обладала не такой уж большой властью, а ее подданных было так мало, что их можно было бы взять на корабль с двумя рядами весел, и все-таки…

И все-таки в ней было больше от королевы, чем у всех властителей, перед которыми до сих пор Альрик склонял голову!

Встав рядом с Кахиной на верхнем уступе скалы, кендтманн сощурил глаза, чтобы в них не попадали песчинки. Теперь он ощущал их как уколы иголок на лице.

Ветер трепал его волосы, отчего они стали похожи на порванные после битвы флаги.

— На этой почве ничего не растет, кроме самых диких мыслей, — расслышал он в порывах ветра голос Кахины.

— Море похоже на пустыню, — ответил он. — Ты когда-нибудь плавала по морю?

— Никогда, — сказала королева и набросила себе на голову капюшон. В лунном свете заблестели узорчатые орнаменты, вышитые на ткани. — Но я бы очень хотела попробовать.

То ли она это выкрикнула, то ли ветер…

— Может быть, пустынные просторы будут понятнее, лишь когда побываешь в море? — наконец четко донеслось от нее до Альрика.

— Для этого я слишком мало знаю пустыню, — пожал плечами Альрик. — Но с морем знаком хорошо. — Он хотел продолжить, но помедлил: его любовь к морю никого не касалась. — Собственно говоря, ничего особенного, — сказал он чуть погодя, — просто стоишь на палубе и смотришь в пустоту.

Кахина, прищурившись, всматривалась в его глаза. И что-то всколыхнулось в Альрике, что-то угрожало выйти из берегов…

— Если я когда-нибудь вернусь сюда, я возьму тебя с собой, — кивнул он в ответ хозяйке этих мест. — Никогда раньше на борт моего «Висундура» не ступала нога ни одной королевы. Теперь я воспринимаю это как досадное упущение.

— Кажется, твой корабль слишком много значит для тебя, — отозвалась Кахина. — Неужели ты еще раз предпримешь столь далекое путешествие лишь для того, чтобы королева амазигов прошлась по его палубе?

Заметив иронию в ее глазах, Альрик сказал:

— Мне приходилось выходить в море и по более мелким поводам. Например, из-за ящика с пеплом.

С тех пор как Альрик и Кахина уединились под открытым небом, Бонус считал каждое мгновение. И лишь когда увидел, как в туннеле снова появились фигуры норманна и королевы амазигов, облегченно вздохнул: значит, эти двое не захотели провести ночь любви там, наверху. Правда, Альрик мог уже успеть высказать Кахине свои чувства.

Хотя не похоже. Норманн выглядел таким же холодным, как и лед, который он отнимал у вулкана. Только королева казалась гораздо холоднее: приложи он свою руку к ней, никто не удивится, если от его оставшихся пальцев пойдет пар.

Тем не менее Бонуса мучила неизвестность: о чем эти двое говорили там, наверху? Только кубок с ядом согревал его руку. Бонус не спеша подошел к норманну.

Музыка стала громче. Жених и невеста, теперь уже, кажется, ставшие семейной парой, сидели на возвышении, над которым была накинута синяя ткань, и смотрели, как танцует добрая дюжина амазигов. Танцоры держали что-то в руках, чего не мог рассмотреть Бонус, и передавали это из рук в руки каждый раз, когда при повторяющихся движениях танца приближались друг к другу.

Бонус протиснулся мимо группы мужчин, чтобы очутиться между Альриком и Кахиной, с интересом наблюдавших за праздником.

— За святого Марка, — протянул он кубок кендтманну. И, увидев удивление в глазах Альрика, поспешил сдобрить свой тост лестью: — И за самый быстрый корабль на свете, без которого мы бы никогда не справились с этой задачей.

Альрик внимательно посмотрел на кубок в его руке.

— Я пью только вместе с моей командой, но и тогда мой кубок наполнен вином, а не водой, — заметил он.

— Вода — это наш эликсир жизни. — Кахина повернулась к обоим мужчинам. — Вино же в глазах амазигов — это просто расточительство. Всякий, кто хотя бы раз оказался в пустыне без единой капли воды, согласится со мной.

Она приказала принести ей кубок и подняла его навстречу Альрику.

— Вода жизни! — повторила Кахина. — Она подарит молодоженам много счастливых лет!

Бонус, словно в тумане, наблюдал, как норманн подносит кубок ко рту…

И тут, прежде чем губы норманна коснулись края, королева положила свои пальцы на его кубок и осторожно вынула из руки. Как же испугался трибун! Неужели королева учуяла яд?

Не придавая ни малейшего внимания содержимому сосуда, Кахина передала его одному из танцоров, в руках которых были точно такие же кубки, и уже через несколько танц-движений Бонус не мог сказать, в каком из кубков находится его тинктура.

— Только здесь, в нашем содружестве, вода жизни питает каждого из амазигов. — Казалось, Кахина была в восторге от церемонии. — Вот, смотрите! Каждый кубок проходит через все руки. Так каждый из нас заботится обо всех других — только так и выживают в пустыне.

Королева указала на пожилую женщину из племени амазигов. Один из танцоров отделился от вихря танца и элегантным жестом подал сосуд женщине. Старуха улыбнулась, правой рукой сделала жест, словно перекрестилась, и одним глотком выпила воду.

Бонус внутренне застонал. Он прищурил глаза, но в свете факелов так и не смог рассмотреть, что же произошло дальше. Неужели старуха стала бледной, как солома? Танцоры закрывали ему поле зрения. И тут кто-то сунул Бонусу в руку кубок.

— Выпей, Бонус! — потребовала королева, наполняя еще один сосуд и вкладывая его в руку кого-то из рядов танцоров. — Первый глоток воды дарит тебе жизнь, каждый следующий глоток продлевает ее, — улыбнулась она трибуну.

Бонус очень старался не показаться невежливым, но его улыбка так и осталась едва приоткрытым ртом. Он заглянул в кубок в своей руке: яд должен был придать воде красноватую окраску, только вот, чтобы это обнаружить, нужен был дневной свет…

И вдруг ему показалось, что вся пещера наполнена сосудами с ядом и они окружили его, как комары.

— Н-но п-первым д-должен п-пить Альрик, — заикаясь, произнес он и уже протянул кубок дальше, норманну. Однако кендтманна уже не было на том месте.

«И что там такого, наверху, куда он постоянно исчезает?!» — чуть не выкрикнул трибун.

— Выпей воду, что тебе подали, Бонус! — прозвучал голос королевы совсем близко от его уха. Ее лицо едва не касалось его бороды. В любой другой ситуации он бы задрожал от возбуждения, но сейчас дрожали его руки.

— Или дай мне, я ее выпью, — предложила Кахина. — Пустыня требует от нас, чтобы мы не тратили ни капли воды понапрасну.

Неужели ему сейчас придется смотреть, как Кахина будет умирать у него на глазах! Дрожь в руке трибуна усилилась, и, прежде чем королева успела вернуть себе этот кубок, Бонус уронил его!

Сосуд разбился с тихим звоном, который вряд ли кто мог здесь услышать. Однако танцоры остановились, один за другим стихли инструменты, смолкли песни и разговоры. Все взоры обратились к Кахине и Бонусу.

«Как бы там ни было, — с облегчением успел подумать Бонус, — уже никто это не выпьет». Однако уже в следующее мгновение Бонус понял, что облегчение порой бывает весьма мимолетным спутником.

Кахина склонилась к разлитой воде, словно пытаясь коснуться ее пальцами. Затем отдернула руку и сердито посмотрела на Бонуса.

— Ты принес дурной знак в день свадьбы этих молодых людей, — процедила она сквозь зубы.

О чем бы ни мечтал Бонус в отношении королевы амазигов, он забыл о своих желаниях так же быстро, как закрылся его рот. Ни одна женщина — повелительница ли, рабыня — не имела права его поучать!

— Ты смеешь делать мне замечания? — воскликнул он. — Кто из нас двоих трибун в Риво Альто? Это я! «А ты — просто пустынная ящерица», — хотел добавить он, но в этот момент на всю пещеру раздался женский крик.

На синем возвышении, выпрямившись, стояла невеста и держалась за горло.

«Сейчас они устроят нам резню, — испугался Бонус, нервно обернувшийся в сторону крика, — и святой Марк никогда не доберется до Риво Альто». Но если действительно это был яд — в том кубке, который девушка сжимала обеими руками, — то он, видимо, показался ей вкусным! Улыбка раздвинула нарисованное на ее лице сплетение растений и ветвей, придав им новые формы, а пальцы девушки скользнули в сосуд, чтобы тут же исчезнуть между губами жениха.

Рядом с молодоженами стоял Альрик, сжимая в руках какой-то горшок.

— Корица! — с восторгом обратился к своим людям Альрик. — Кахина говорила, что кормит ею ящериц.

Под рассветными солнечными лучами песок пустыни приобрел зеленовато-водянистый оттенок. Группа с «Висундура» стояла возле верблюдов, готовая к отъезду в Александрию.

— Но повара в Равенне смешивают лед с этой сладкой кашей, саххарумом, — возразил Ингвар.

— Которую ты выплюнул им под ноги, — напомнил Альрик. — Кто знает, как на это отреагировали бы амазиги. Нет! — Он категорически покачал головой. — Корица подходит лучше. Она еще и придает льду интересный цвет. — «Цвет египетской ночи, — подумал он. — Гекконам придется поубавить свои аппетиты».

После того как Альрик угостил молодоженов льдом, амазиги недолго продолжали исполнять свои ритуальные танцы и отбивать на барабанах традиционные ритмы. Каждый хотел попробовать это изысканное лакомство, и Альрику пришлось большую часть ночи карабкаться по стене вверх-вниз, чтобы наполнять водой углубления и приносить оттуда все больше льда в пещеру.

Когда Магнус, Яа и Ингвар увидели, что свадьба превращается в праздник соответственно их представлениям, они натянули двойной канат между стенами скалы. Карлик уселся на канаты, спустив ноги по обе стороны, и продемонстрировал, как он может вертеться вокруг себя.

Когда амазиги увидели, как рыжий карлик вдруг зависал головой вниз, а в следующий момент уже поднимался, притихли даже те, кто требовал больше льда!

Альрик же лишь отметил, что команда по-прежнему владеет этим приемом, позволяющим в случае кораблекрушения всегда держать голову над водой…

Праздник закончился. Альрик чувствовал приятную усталость, которую рад был забрать с собой из наполненной радостью пещеры амазигов.

— Это обман! Богохульство! Насмешка! — Бонус тупо стоял перед верблюдом, отказываясь садиться на него.

— Давай все-таки оставим его здесь! От него все равно одни неприятности, — серьезно предложил Ингвар, наворачивавший круги по песку пустыни.

— Тогда возвращайтесь в Риво Альто без меня! — завопил Бонус. — Соврите что-нибудь моему брату и дожу. Расскажите им, что я по пути свалился за борт! Может быть, они вам даже поверят. Но они никогда не признают, что ящик с пылью и есть святой Марк, — заржал он, как конь. — Даже твой сын стоит больше, чем это, норманн. — Бонус указал на ящик, который, бережно обвязанный шнурами, висел на верблюде Альрика между бурдюками с водой.

— Давай, садись! — прервал его нытье и хамство Яа и подтолкнул Бонуса вперед. — У нас настоящий Марк, ваши священники признают это.

— Погодите! — поднял руку Альрик. — Он прав.

Ингвар перестал кружить по песку и недоверчиво воззрился на отца.

— Прав? — повторил он, словно эхо. Даже Кахина, которая уже собиралась запрыгнуть в седло, чтобы отвезти группу назад в Александрию, ошеломленно оглянулась на Альрика.

— Так оно и есть, — сказал кендтманн, заправляя свои волосы под ткань, которая должна была защищать его голову от солнца. — Если действительно сожжение мертвых противоречит законам христиан, то почему дожи и их верноподданные должны поверить в то, что этот пепел и есть святой Марк? Даже если это и вправду он, — продолжил Альрик, — они не захотят в это поверить. Все ожидают чего-то другого. А тот, у кого перед глазами только свои желания, остается слепым по отношению к настоящим красотам мира.

— Что же может быть красивого в горстке пыли? — гоготнул Бонус.

— Мы доставим пепел в безопасное место, как и обещали королеве Кахине, — продолжал Альрик, не обращая внимания на посторонние реплики. — Но для Риво Альто нам нужно что-то другое. Берцовая кость, палец, череп, а еще лучше — целый скелет. Необязательно, чтобы это был действительно святой, но он должен выглядеть так, будто он нечто особенное. Вот этим, — указал он на ящик, — мы никого не убедим. Венеты не признают пепел своим святым, точно так же, как и наш отец гнева Бонус.

— Будем выкапывать мертвецов? — уточнил планы Магнус.

— Это нам тоже не поможет, — махнул рукой Альрик. — Венеты не примут простые кости за реликвию, как и ящик с пеплом. Нам нужно что-то выдающееся. Труп, который творит чудеса! Мертвец, умеющий ходить по воде! Скелет, вращающий глазами!

— Так давайте лишим Бонуса провианта, — предложил Яа. — А глазами у него и так здорово получается.

Альрик повернулся к Кахине.

— Те мумии, о которых я слышал, они, кажется, относятся к какому-то ритуалу, распространенному в Египте.

Кахина кивнула:

— Уже много тысяч лет.

— А где мы можем найти этих мертвецов? — спросил Альрик.

— В гробницах старых королей. Только они уже давно разграблены… Хотя есть одно место. — Кахина погладила своего верблюда по шее. — Под городом находится множество забытых захоронений в катакомбах древних времен… Мы, амазиги, пользуемся ими от случая к случаю, чтобы, оставаясь невидимыми, передвигаться под улицами Александрии. Именно таким способом я добралась через город до церкви Святого Марка.

Она взобралась на своего верблюда, и ветер прижал ткань капюшона к ее щеке.

— Там, внизу, они покоятся в запыленных углах, за занавесками, которые сплели пауки уже несколько столетий назад. Высохшие от жары трупы, у которых на костях остались еще кожа и мышцы. И некоторые из них выглядят так, словно еще живы. Мы называем их «слугами Зуля Карнайна».

Альрик наморщил лоб. Снова это имя! Сначала он услышал его от маленькой Вали, их проводницы по улицам Александрии. Да и Кахина тоже называла его, когда они встретились в церкви. За ним, этим именем, казалось, скрывается что-то жуткое, какая-то сила, которой должны были служить даже мертвецы. Если, конечно, верить королеве амазигов.

Представив, куда придется отправиться, Альрик попытался стряхнуть с себя это неприятное ощущение, как стряхивал водную пыль на корабле.

— И ты знаешь дорогу в этот подземный мир? — спросил он королеву, надеясь, что его голос дрожит меньше, чем его мысли.

Глава 22

Риво Альто, дом Маламокко

— Осторожнее, огуречный череп! — Элиас уже замахнулся опухшей рукой, но все же не стал бить Спатариуса. Домашний слуга Рустико стоял на коленях перед ним, тщетно пытаясь сменить повязку на руке. Поврежденное место под повязкой воспалилось, и ткань приклеилась к ране, нанесенной зубами дочери дожа.

— Хватит! — недовольно проворчал Рустико, сидевший за своим рабочим столом, как за баррикадой. Помещение освещалось масляными лампами, которые все больше и больше бледнели при усиливающемся свете молодого дня.

— Ты уж постарайся, Спатариус, — начал он после передышки. — Рука моего племянника ценнее, чем все твое тело. Если он ее потеряет, ты дорого за это заплатишь!

Спатариус послушно склонил голову в направлении Рустико. «Это лишь для того, — подумал Рустико, — чтобы я не увидел блеска злости в его глазах». И, пока слуга и племянник еще раз вместе пытались обработать рану, Рустико со вздохом обратился к донесениям, которыми был усеян его стол.

— Пол-лота чистого серебра, и молчание уже не золото, — задумчиво произнес он. — Более 30 раз Мательду видели в городах лагуны.

— Деньги везде развязывают людям языки, — вставил Элиас и сразу же от боли втянул в себя воздух сквозь зубы.

— Но деньги также окрыляют их фантазию, — парировал Рустико и ткнул пальцем в одну из записок: «Дочка дожа прячется в одном из дворов для выращивания павлинов и золотых фазанов». Она якобы приказывала людям, работающим там, каждый день приносить ей самые красивые перья.

— Хорошая выдумка! — оценил Рустико. — Если бы я не знал Мательду лучше, мы бы действительно уже искали ее там. Только она не так глупа!

Взгляд Рустико пробежал по строчкам.

— Или вот еще. — Его палец пригвоздил еще один документ к столу. — Тут кто-то якобы видел, как она плыла на барке под лунным светом через лагуну. Естественно, с золотым сиянием в волосах… — Он покачал головой. — Наверное, она также раскинула свои ангельские крылья. Ты принял бы это за правду, Спатариус? Скажи нам, у тебя ведь простая душа.

— Люди верят, что Мательда — принцесса, — прошептал Спатариус, которому удалось наконец снять старую повязку с руки Элиаса. Теперь он начал обматывать рану свежим куском льняной ткани. — Никто и никогда не подумает, что она прячется среди простого народа.

— О, что за глупости! — грубо перебил его Элиас.

— Даже если кто-то увидел бы эту девушку на улице, — добавил слуга, — то венеты все равно придумали бы, что она ехала в карете, украшенной драгоценными камнями, или летела на крылатом коне. Потому что единственное, чего они не могут допустить, это того, что дочка дожа может оказаться среди простого народа!

Рустико перебирал записи, пока от пота его рук не стали расплываться чернила.

— В ввенке из листьев она бродит по виноградникам на площади святого Моисея… — продолжил он зачитывать наиболее выдающиеся фантазии венетов. — С копьем для охоты на диких кабанов в руке она руководит охотой в парке, где содержатся дикие свиньи дожа… Она поет песни солеварам и купается в лагуне голая, окруженная семью нимфами… А после этого целомудренно молится в часовне Святого Теодора… А здесь кто-то якобы видел, как под ее ногами возникают мозаичные картины! Достаточно лишь идти по следу этих прекрасных украшений, чтобы добраться до нее! — Рустико уставился на Элиаса. — Похоже, добраться было бы гораздо проще, если бы все эти жадные до денег фантазеры молчали! — выкрикнул Рустико, глядя ему в глаза.

— Как бы там ни было, пока что мы сохранили деньги, — пожал плечами Элиас.

— Твой рот — просто задний проход мира, друг мой, — отвечал Рустико. — За деньги, которые мы могли бы заработать на дочери дожа, ты мог бы купить столько лжи, что можно было бы написать новую Библию.

Ножом для разделки мяса Спатариус отрезал лишнюю полоску льняной ткани и закрепил свободный конец новой повязки иглой. Рустико опасался, что его неуклюжий слуга при этом загонит острие иглы в рану Элиаса, однако это движение удалось, в доказательство чего племянник свободно повертел своей рукой.

Явно довольный результатом, Элиас снова повернулся к дяде:

— Как бы там ни было, но на задворках этого мира половина города ищет Мательду. Подожди еще один-два дня, и мы найдем эту суку под какой-нибудь навозной кучей. От павлиньих перьев и ангельских крыльев ничего не останется, когда я займусь ею.

— Нет! Это и так длится слишком долго, — возразил Рустико. — Мы не можем в этом деле полагаться на сказки рыбаков и солеваров. Я обнаружил лучший источник, из которого фонтаном бьет правда. — Он скривил рот, чтобы почувствовать вкус следующих слов на своем языке. — Чужестранец Бьор удрал из Ямы страха.

Элиас вскочил так, что свежая повязка на руке развязалась.

— Этого не может быть! — заверещал он. — Я же лично замуровал его в стену!

— Ты его недооценил, — резюмировал дядя. — К тому же, кажется, у него есть друзья. Я тут кое-что сопоставил. — Рустико довольно улыбнулся. — С тех пор как исчез Бьор, у нас нет ни единого следа стража башни. Его зовут Орсо. Жилище его стоит приблизительно там, где сборщики раковин забивают сваи в ил. Ставлю настенный ковер против рваной рыбацкой сети — он должен рассказать нам историю, в которой не найдется места ни павлиньим перьям, ни крыльям ангела.

Лагуну засыпало снегом. Над сараем, в котором «Эстреллу» готовили к выходу в море, казалось, какой-то огромный мельник опорожнил свои мешки с мукой: белые облака падали через дыру в крыше, густо покрывая молотки и рубанки, пилы и стружку. Мир потерял свои очертания. Все, что имело острые края, вдруг стало закругленным. То, что было маленьким, снег заставил вырасти, а что выпячивалось, казалось, сгладилось. Лишь заботы Мательды не претерпели изменений — только выросли до небес.

— Откуда мне взять деньги для Фредегара? — высказала вслух Мательда тревожившие ее мысли.

Норманн расчищал снег, пытаясь отрыть инструменты, и чем-то грохотал на корме «Эстреллы». Ответить на вопрос Мательды он не мог бы при всем своем желании.

— Может, продать несколько пил? Это должно принести нам хоть немножечко денег. Или нет? — Она со вздохом потуже затянула на плечах свой красный платок. Как Бьору удавалось выносить такой холод в простой шерстяной одежде, оставалось для Мательды загадкой.

Бьор открыл рот, но не ответил, а, высунув язык, стал вращать головой, ловя снежинки. Он что, издевается? Мательда сощурила глаза. Бьор с наслаждением потер язык о свое нёбо и только после этого закрыл рот.

— Drîfa, — сказал он и пояснил: — Метель.

«Он еще более странен, чем я думала», — сказала Мательда самой себе и произнесла:

— Сколько стоят четыре пилы?

Однако снег, казалось, совсем заморозил все чувства Бьора.

— За Drîfa последует Fönn, — продолжал он рассуждать вслух. — А за ним будет или Snôr или Miöll. И если будет Miöll, то я через три дня смогу выйти в море.

— А если нет? — громко спросила Мательда, не понимая ни слова.

— Тогда мне будет трудно одному управлять таким кораблем. Тогда понадобится команда.

— Ты имеешь в виду этих Miöll, Fönn и остальных?

Бьор рассмеялся.

— Клянусь Ран[26], поглощающей утопающих, как ты собираешься создать флот, вообще не разбираясь в погоде?! Drîfa — это вьюга, Fönn — плотный снег, Snôr — так мы называем мокрый снег, а Miöll — мельчайший блестящий снег.

— Но снег ведь все равно снег, — возразила Мательда, — белый, холодный и мокрый. — Она чувствовала себя, словно глупое дитя, так с ней всегда обращался отец.

— Для людей суши — может быть. Но на море ты умрешь, если не сможешь определить погоду по вкусу снега. Я вот знаю всего лишь семь видов снега, Альрик может определить четырнадцать.

Теперь уже Мательда осторожно высунула кончик языка изо рта. А что если Бьор попросту подшучивал над ней? Четырнадцать сортов снега! Похоже на шутку над простаком.

Что-то холодное упало ей на язык. Она прижала снег к нёбу и вдохнула носом, как будто пила вино. Только это было не вино, а всего лишь чуть-чуть растопленного льда, растекшегося во рту. Она посмотрела на Бьора и печально покачала головой.

— Ну, если тебе нужен Jokull, чтобы почувствовать вкус… — Он взглянул на ее беспомощное лицо. — Айсберг. Только как бы твой язык не примерз к нему.

Откопав в снегу, они перенесли все инструменты в один угол. Это все, что было у Мательды. А еще «Эстрелла», страдающий любовью стражник и самоуверенный норманн.

Снежные шапки, образовавшиеся на их головах, после работы в сарае растаяли. Drîfa — Мательда хотела запомнить это слово.

— Никаких пил! — запротестовал Бьор в ответ на идею Мательды продать инструменты. — Нам нужна каждая рука, а каждой руке нужно шило, пила, волочильная доска…

Когда Бьор принялся заделывать отверстия в стенке борта, через которые должны были вставляться весла, они заспорили. Существовало две возможности соединить весла с кораблем — через отверстия в стенках и через уключины на фальшборте. Мательда приняла решение в пользу отверстий, потому что уключины казались ей недостаточно крепкими. К тому же деревянные штанги в уключинах будут пищать и дребезжать, а «Эстрелла» в представлении ее хозяйки должна была идти тихо и бороздить волны без единого звука.

Мательда много дней просидела над задачей определить, где следует проделать отверстия, не уменьшая при этом стабильность досок обшивки. Результатом она гордилась по праву. И теперь Бьор, вырезав из дерева пробки, забил их в отверстия и замазал смолой. При этом, как казалось, даже не слышал протестов Мательды. Более того — приказал ей поработать над теми отверстиями для весел, что еще оставались незаделанными. Лишь когда Мательда забрала у него из рук ведро со смолой, он удивленно поднял на нее глаза.

— Что за глупости? — возмутилась она. — Если ты закроешь отверстия, нам придется долго работать над уключинами.

— Злость разрушает красоту женщины, — лишь проговорил Бьор и улыбнулся. Но лицо Мательды не просветлело от шутки, и он объяснил, что «Эстрелла» будет приводиться в движение не веслами.

— Кто будет работать веслами? — задал он простой вопрос. — Я один буду управлять кораблем, а это и с одним лишь парусом довольно тяжело. Многие утверждают — вообще невозможно. Я слышал это от настоящих моряков, храбрых первооткрывателей, даже от норманнов. Только Альрик научил меня, как установить рею и уменьшить длину паруса, чтобы даже один-единственный человек смог управлять кораблем. Веслам применения не будет, а вот в отверстия для них корабль может набрать воды. Помоги же мне заделать их.

Мательда медлила. Разве это было не то, что она надеялась получить от Бьора, — помощь в кораблестроении? Только она представляла ее себе не так.

Она вернула Бьору ведро. Не сказав ни слова благодарности, он продолжил свою работу. Когда же Мательда предложила вместе осмотреть такелаж — натертые смолой канаты, которые закладывались в промежутки между досками, Бьор только отмахнулся.

— Подчищать, скрести, смолить и так далее — от всего этого придется отказаться, — отрезал он. — Пусть лучше уж «Эстрелла» глотнет воды, чем мой отец — яда Бонуса.

— Условия договора, норманн, были такими: мой корабль в обмен на твои знания, — напомнила Мательда, сердито взглянув на него. Даже снег упал с ее ресниц. Или это был F

Önn? — И вот: мой корабль у тебя. Я же до сих пор ничего за это не получила!

Бьор, кряхтя, выпрямился. Даже после ямы своим ростом и силой он внушал страх. Что если он рассердится, утопит свою спасительницу и удерет на «Эстрелле»?

— Ну ладно, — проворчал великан. — Только если хочешь научиться чему-то, что касается кораблей, лучше всего начинать с самого низа. Идем за камнями!

Мательда подумала, что Бьор насмехается над ней, но когда показала ему место вблизи сарая, где лежали камни любых размеров и форм (их сложили здесь жители лагуны, чтобы служили волнорезом), он нагнулся, зажал под мышками два экземпляра величиной с голову и попросил Мательду нагрузить ему на руки, которые он скрестил как лопаты, еще четыре камня. Затем кивком приказал ей тоже набрать камней и следовать за ним назад в сарай.

Мательда попыталась поднять хотя бы два камня, чтобы не стоять перед Бьором униженно с одним-единственным булыжником в бессильных руках, — и действительно, притащила два покрытых грязью экземпляра. Правда, когда Бьор попросил ее подняться на корабль, у нее не получилось, камни выпали из рук. Как отрубленные головы, они лежали в снегу и, казалось, ухмылялись Мательде. У нее перехватило дыхание.

— Как это связано с кораблестроением? Ты хоть сам можешь сказать?! — крикнула она, удивляясь силе своего голоса.

Бьор с палубы подал ей руку. Поколебавшись, она все-таки ухватилась за нее и позволила ему поднять себя на борт.

Камни лежали в углублении посередине днища. И как это он умудрился из своих последних сил поднять их все сюда за один раз? Какой же силой обладал Бьор, когда здоровым, отдохнувшим и сытым выходил в море?

— Камни — это наш балласт, — объяснил он. — Без камней ты не сможешь ходить под парусом. — Он взглянул на ее удивленное лицо и добавил: — Ты знаешь корабли по картинкам. Но на них не увидишь всей правды. Это — самое днище, место для балласта, такое не станут изображать на рисунках в книгах. — Бьор указал на ложбину в самом глубоком месте корабля. Она проходила вдоль киля, от носа до кормы. — Сюда мы укладываем камни, — объяснил он и запрыгал вдоль линии киля, показывая места, где должны были лежать камни. — Для дифферента корабля очень важно правильно разместить балласт. Без балансировки ни один парусник не сможет держаться на курсе. Все зависит от правильного распределения балласта: например, если передвинуть пару камней вперед, то опустится нос.

— Выйдя в море, ты сразу почувствуешь, — сказал Бьор, — слушает ли тебя твой корабль, или он с тобой танцует по волнам так, как ему самому нравится.

— Но как же правильно распределить балласт? — спросила Мательда.

— Каждый корабль ведет себя по-своему, — кивнул Бьор. — Поэтому для хорошей балансировки нужно, чтобы корабль вышел в море со всей командой. Команда распределяется по палубе, и только после этого штурман видит, как распределить балласт, чтобы корабль его слушался. Это просто мистическое переживание. — Глаза Бьора загорелись. — Две дюжины мужчин усмиряют дракона, порой целыми днями.

— Ну, для этого у нас нет времени, — вздохнула Мательда.

— И нет команды, — добавил Бьор. — Однако у меня есть мой опыт.

Широкими шагами он прошелся вдоль «Эстреллы» и там, где скрипело дерево, ножом вырезал крестики на досках.

— Там, — указал он, — нужно проверить еще раз деревянные заклепки, — и с помощью ножа отметил зону вокруг кильсона, самого глубокого места над килем. — Здесь, — отмечал он, нагибаясь, — здесь, здесь и здесь.

Наконец он выпрямился и внимательно осмотрел все в целом.

— Вот где, я думаю, сейчас находится центр тяжести. С помощью камней мы перенесем его. Если корабль окажется уравновешенным, значит, мы все сделали правильно. Движущая сила должна исходить из центра корабля — тогда нас не будет болтать из стороны в сторону.

— Вот теперь, — посмотрел он на Мательду глазами, сияющими вдохновением, — нам нужна еще пара камней!

Оказалось, что «Эстрелла» смогла проглотить еще целую гору камней — стиснув зубы, Мательда таскала глыбу за глыбой на корабль. Когда спина разболелась так же, как ладони и суставы рук, она стала надеяться, что Бьор вот-вот подаст ей знак, мол, достаточно. Однако норманн снова и снова спускался с корабля и возвращался назад с тяжелым грузом. Безо всякого следа усталости он рассказывал Мательде об особенностях балластных камней и отделял подходящие экземпляры от тех, что считал слишком неудобными. Оказывается, хорошие балластные камни берут из рек, стекающих с глетчеров, где время и вода шлифуют их так, что они становятся гладкими и округлыми. Некоторые моряки любят гладить их, когда долго находятся в море, — эти гладыши напоминают им женщину.

— Только женщины Севера могут быть такими жесткими и крепкими, — подмигнул Бьор.

Мательда вымученно улыбнулась. Отдышавшись, она уставшим голосом поинтересовалась, почему же камни должны быть круглыми. Ее интерес к кораблестроению вдруг резко снизился: руки горели от холода, а мышцы — от боли.

— Когда возникает угроза того, что корабль перевернется, круглые камни выкатываются со своих мест и меняют центр тяжести корпуса. Шансы корабля не затонуть повышаются. — Бьор взял камни из ее рук. — Это очень просто, но работает, — сказал он, так радуясь этой хитрости, словно сам только что изобрел ее.

Бьор остановился на минуту и внимательно посмотрел на Мательду.

— Твои силы истощились, — пришел он к выводу. — Я принесу остальные камни сам. Отдохни!

Но Мательда решительно покачала головой. Она попыталась стереть усталость со своего лица и посмотреть на Бьора с энтузиазмом.

— Тогда иди помой камни, — предложил Бьор. — А то морская вода смоет грязь в междудонное пространство. И у нас будет килевая сточная яма на корабле. Чистые камни лучше. Да и ты сможешь набраться сил.

Восприняв это как насмешку, Мательда почувствовала, как ее покрасневшее от холода и усилий лицо побледнело от злости. «Да без меня в этом сарае не было бы даже остова корабля!» — кричало все ее существо. Однако для настоящей злости, соответствующей моменту, ей уже не хватало сил. Так что не оставалось ничего другого, как развернуться и отправиться снова к волнорезу, единственная фактическая задача которого состояла, казалось, в том, чтобы разрезать не волны, а их волю. Не говоря ни слова и не жалуясь, она схватила первый попавшийся камень и потащила на корабль. «Эстрелла» проглотила и эту дань — ее голод, казалось, невозможно было утолить.

Снегопад прекратился, Бьор похлопал в ладоши и стер грязь со своей шерстяной накидки.

— Вот теперь достаточно, — сказал он и довольно кивнул.

Неуверенными шагами Мательда подошла к стенке борта и прислонилась к холодному, как лед, дереву. Одежда от снега промокла, а девушка чувствовала себя так, что если сейчас сядет, то вряд ли сможет сама подняться. «Мы это сделали», — тяжело дыша, подумала она, и это было все, на что хватило ее сил. Но тут же она испытала восторг: «Эстрелла» была самым красивым кораблем на свете, его хозяйка гордилась, что такой моряк, как Бьор, будет управлять им в первом плавании. Она взглянула на широкую спину парня, и ей показалось, будто вместе с прекратившимся снегопадом как-то по-другому лег свет на все вокруг.

— Теперь, — повернулся к ней Бьор, — нам осталось лишь уложить камни в единственно правильное положение. — Он помедлил, глядя на нее. — Но это я сделаю сам. Это слишком тяжело.

Мательда поняла, что он специально это выдумал, и прикрыла рот ладонью, чтобы спрятать свет радости на лице. И все-таки у нее случайно вырвался смешок.

— Я правду говорю, — твердо заверил Бьор, но его бороды не хватило, чтобы скрыть улыбку.

Он тут же отвернулся.

— А вы, я смотрю, прекрасно обходитесь без моей помощи, — раздался в сарае голос Фредегара. За ним ввалились Радло, Бертульф и Вальделенус. — Наверное, вы в таком хорошем настроении потому, что собрали деньги на оплату нашей работы, верно? Давайте же их, и мы уйдем.

Мательду охватило какое-то холодное чувство, белое, как снег. «Наверное, я стала Jokull», — подумала она и в два прыжка спустилась с «Эстреллы». Схватив попавшиеся под руку инструменты, она бросила их под ноги Фредегару. Штабель рассыпался.

— Возьмите столько, сколько можете унести, и исчезните! — Ее голос сорвался.

От неожиданности Фредегар отступил на шаг назад, но сразу же опомнился и выпятил грудь.

— Деньги! Вы обещали нам монеты. — Он протянул Мательде руку ладонью кверху.

«Только бы снова не то же самое!» — больно пронеслось в голове Мательды, она не могла больше упрашивать Фредегара прийти снова через несколько дней. Неужели она так плохо обращалась с этими людьми? Неужели она не платила им даже тогда, когда было слишком холодно и они не могли продолжать работу? Разве она не вкладывала каждую медную монету, которую выпрашивала у отца, в самые лучшие инструменты для них? Как могло случиться, что Фредегар забыл об этом?

— Уходи, плотник, и больше не возвращайся! Забери инструменты. Я посчитала, сколько ты заработаешь, продав их. Деньги получишь позже.

Она отвернулась. И тут же почувствовала на своем плече грубую руку Фредегара, а над ухом — его горячее дыхание.

Только того, что хотел сказать ей Фредегар, она так и не узнала. Спрыгнув с корабля, мимо нее пронесся Бьор. Послышался крик старого плотника, а слева от него — вопли его бригады и звук поспешных шагов. Когда она наконец повернулась к источнику шума, все четверо, отталкивая друг друга, рвались через дверь на улицу, а сапог Бьора помогал им сзади.

Плотники разбежались, а Фредегар решил напоследок еще раз просунуть свою голову в проем двери. Его правая щека теперь имела цвет заходящего солнца.

— Я знаю более простой способ раздобыть деньги, — процедил он сквозь зубы. — И этот способ вам не понравится!

Фредегар убежал, а Бьор попытался улыбнуться и сказал глухим голосом:

— Они больше не будут создавать нам проблем. Ну, — уточнил он, — не больше, чем снежинка на теле дракона.

— Это касается только Miöll или Snôr и Drîf тоже? — озабоченно спросила Мательда.

Вскоре они покинули сарай под покровом ночи. Мательда уже так привыкла к беспрерывно падающему снегу, что даже звезды показались ей снежинками. Она решила вышить на парусе «Эстреллы» звезды — если, конечно, для этого останется время.

Вдоль каналов, покрытых льдом, дорога вела их к хижине Орсо. Он не зажег лампу — что ж, наверное, для того, чтобы по дороге Бьора не узнали патрули или городская стража. Да и без света в городе, покрытом снегом, было достаточно светло. Подходя к дому под покровом сумрака, они уже издали заметили, что дверь в хижину Орсо открыта нараспашку и криво висит на петлях, как сломанная челюсть.

Бьор вырвался вперед и прислушался. Затем проскользнул в дом. Мательда последовала за ним.

В жилище Орсо царил мрак. Она попыталась нащупать масляную лампу, но не нашла ее. Даже стол лежал на боку — Мательда обнаружила грубую дубовую столешницу только тогда, когда больно ударилась о нее ногой. Хватая ртом воздух от боли, она упала на колени и почувствовала на полу солому. Кто-то порезал постель Орсо и разбросал содержимое по всей хижине.

«Ради всего святого, — оставалось надеяться ей, — не сделали же они то же самое с Орсо!»

— Ну, хоть вы оказались в целости и сохранности, — хрипло прозвучало в темноте. В дверном проеме показались очертания чьей-то фигуры. Судя по голосу, это был мужчина, но по фигуре…

— Я — Бегга, — представился голос. — Идемте! Орсо у меня.

Глава 23

Александрия, катакомбы

Ступеньки в подземный мир были выщербленными. «Сколько же людей должны были спуститься по ним, чтобы на граните образовались выбоины?» — подумалось Альрику. Еще интереснее было, сколько из них поднялось обратно.

Обернувшись, Кахина нетерпеливо кивнула ему. В своей темно-синей накидке женщина сливалась с темнотой, царившей по другую сторону каменной арки. Потускневшее изображение корабля было выбито на ее камнях, уже поросших лишайниками.

Прежде чем сойти по лестнице вниз, Альрик еще раз взглянул на небо, вбирая в себя свет полного месяца — последний запас света. И наконец сошел в подземный мир.

Они были одни. Кахина настояла на том, чтобы Яа, Магнус, Ингвар и Бонус вернулись на «Висундур». И без того уже раскрыто слишком много тайн амазигов — так аргументировала королева. Никто не возражал, потому что то место, куда хотела отвести Альрика Кахина, и задача, стоявшая перед ними, были не для моряков. Команда любила открытое море. А спускаться в узкое место, где повсюду темнота, — такая перспектива пугала спутников Альрика больше, чем острие меча у горла, больше даже, чем недельный штиль в открытом море. Альрик чувствовал себя точно так же.

Кахина зажгла наполовину сгоревшую свечу и сунула ее в руку Альрика. Для себя же вытащила из ниши в стене еще одну и зажгла от его свечи.

— Разве мы не будем пользоваться факелами? — удивленно спросил он и ощупал сумку, висевшую у него на поясе. Та оказалась пуста, за время обыска руин церкви Святого Марка он использовал все факелы.

— Кто же несет свет в царство мертвых? — повернулась к нему Кахина, и он увидел улыбку на ее лице. Она подмигнула ему и исчезла в тени.

Альрик кусал себе губы. Он сделал шаг вперед, затем еще один. И темнота сомкнулась вокруг него. Запах сырости ударил в нос. Свеча в руке боролась со сквозняком.

Ему вспомнилось пророчество Штайна, когда перед ними открылось побережье Египта. Чтец рун говорил о двери, о дырах света и о зале, сплетенном из тел змей. Альрик стал понимать, что речь шла о яде. Яде и…

В темноте появились бледные пальцы и взяли его за руку. Альрик вздрогнул.

— Не отставай, норманн! — поддержала Кахина.

Он шел вслед за ней по узким коридорам, держа перед собой маленькую свечу, словно щит. На краю видимого пространства развевалась накидка королевы, а перед ней ничего не было видно. Альрик хотел идти, ощупывая дорогу ногами, проверяя, что там, впереди, но его проводница шла быстрым шагом, не оглядываясь. Волей-неволей кендтманну пришлось довериться женщине и следовать за ней с такой же скоростью, чтобы не отстать: заблудившимся здесь не помогли бы даже вороны.

Стены сдвинулись еще теснее — Альрик стал задевать их плечами. То и дело паутина покрывалом ложилась на лицо. Он снимал ее и вытирал руки о стену.

Когда Кахина наконец остановилась, он облегченно вздохнул. Королева повернулась к нему, и свеча оказалась между их лицами.

— Мы на месте? — спросил Альрик.

— Они здесь, — сказала Кахина. С ее капюшона тоже свисали остатки паутины, которые колыхались от дыхания. Она подняла сальную свечу и осветила стену, в которой Альрик увидел выемку. Кто-то вытесал ее в камне с помощью грубых инструментов. В этой нише легко могло поместиться тело ребенка. И действительно, в ней оказались кости, аккуратно сложенные штабелем. Четко был виден человеческий череп, в колеблющемся слабом свете казалось, будто что-то движется в глазницах.

— Это старые катакомбы. Ими, как говорят, испещрено все под городом — якобы можно добраться даже до пустыни. Хотя точно этого никто не знает. Всех подземных путей знать невозможно: попавший сюда ищет кратчайший путь, а не разгуливает вокруг. Альрик, с этим не шутят! — сдвинула брови Кахина. — Если ты здесь потеряешь меня, то стой на месте и жди, пока я сама тебя не найду. Начнешь блуждать — окажешься в таких местах, где уже сотни лет не ступала нога человека. Там даже я дороги не знаю. Ты меня услышал?

Альрик кивнул, отметив про себя, что никогда раньше не испытывал такого сильного желания оказаться на палубе «Висундура» и вдохнуть свежий воздух.

Кахина подняла свечу к низкому изгибу потолка. Проведя пальцами по камню, она потерла кончики пальцев друг о друга. И, не говоря больше ни слова, осторожно пошла вперед. Альрик бросил последний взгляд на кости в стене и потянулся вслед за Кахиной. Даже по царству мертвых королева пустыни шествовала, как его владычица.

— Сначала эти кости свиньи, потом они приносят мне кучу пыли, а теперь еще будет сгнивший язычник! — Бонус из Маламокко бросал на экипаж «Висундура» злобные взгляды. Каждое его слово сопровождалось ударом руки о фальшборт.

— Если ты не прекратишь бить корабль, то он начнет отвечать! — воскликнул Яа, вместе с Дариосом и Эриосом менявший деревянные заклепки в досках. Здесь, в порту Александрии, под палящим солнцем дерево не выдерживало, трещало.

— Я не успокоюсь! — раскричался Бонус. — Мы договорились, что вы доставите мощи святого Марка в Риво Альто. Мертвого египтянина будет недостаточно. Вам понятно?

Большинство моряков давно повернулись к Бонусу спинами. Лишь один Магнус одарил его коротким взглядом и сразу нахмурил свои рыжие кустистые брови так, что они достали до основания носа.

— Там кто-то идет! — крикнул он.

Целая толпа мужчин приближалась к пристани. Бонус оценил количество людей приблизительно в шестьдесят человек. Большинство шло пешком, четыре человека ехали верхом на верблюдах. Один из всадников был на голову выше других.

— Великан из церкви, — узнал Ингвар и положил локти на планширь.

Гости подошли ближе. Некоторые попытались забраться на «Висундур», однако Яа убрал трап, соединявший корабль с причалом. Ингвар, скрестив руки на груди, стоял у правого борта, встречая сарацинов северным молчанием. Для прыжка на корабль, полный белокожих чужестранцев, им явно не хватало мужества.

Прибывшие были одеты в черные и белые кафтаны и держали в руках копья. Их лица украшали густые бороды. Один выступил на шаг вперед, ударил по земле тупым концом своего копья и что-то крикнул, видимо по-арабски. Когда он закончил свою речь, Ингвар ответил:

— Ты можешь говорить со мной или по-гречески, или на языке топоров.

Лицо сарацина побагровело. Яростно жестикулируя, он указывал то на корабль, то на одного из людей на верблюде, чья худощавая фигура скрывалась под белым головным платком. Ткань была такой тонкой, что колыхалась от малейшего движения воздуха, напоминая волнение на воде. Из-под ткани выглядывало лицо с тонкими чертами, под коротко стриженной бородой было видно, как человек надул губы. В конце концов он наклонился в седле вперед и приказал пешим солдатам замолчать.

— Я не привык лично разговаривать с людьми ниже себя. Но в этом случае сделаю исключение, — крикнул он на греческом людям на корабле.

— Это кто здесь низкий, а? — поинтересовался Магнус.

Это рассмешило араба, и щеки карлика стали красно-рыжими, как его волосы.

— Мы заняты, — крикнул Ингвар, — в чем дело? Вы привезли нам дерево?

В ответ на такую наглость богато одетый человек на верблюде рассмеялся:

— Я Абдулла ибн Азиз, наместник халифа в Александрии, а он, — наместник указал на человека рядом с ним, — Якуб, уполномоченный халифа. Если вам, варварам, понятно, что это означает.

— А, — узнал Ингвар, — это тот самый высокий уполномоченный, который собирался выиграть соревнование по бегу у норманна.

На лице высокого всадника дернулся мускул. Наместник бросил на своего спутника вопросительный взгляд и продолжил:

— Думаю, вы ничего не понимаете из того, что здесь происходит. Команда любого другого корабля бросилась бы в пыль, целовала бы песок и плакала, удостоенная такой чести, которую оказывает вам наместник своим личным визитом.

— Вот как! А мы привыкли к тому, что гость падает в пыль от благоговения перед таким чудом, как наш корабль, — крикнул в ответ Ингвар.

— Именно поэтому мы и находимся здесь, — сказал Абдулла. — С тех пор как ты унес золотой ларец из-под носа у Якуба, я все спрашивал себя, кто же способен на такое. Или же он так бесстрашен, что решил померяться силами с Якубом, — улыбнулся наместник и сделал паузу, — или же так глуп.

— Сам ты дурак, наместник, — вмешался в разговор нубиец Яа, подойдя к Ингвару. И все остальные члены команды тоже сгрудились за спиной сына Альрика. — Если ты прибыл сюда для того, чтобы потребовать этот сундучок назад, то можешь забрать его. В нем то, что поистине достойно тебя, — свиные кости.

— Не из-за ларца мы прибыли сюда, варвар, а из-за корабля, — громовым голосом ответил за наместника его спутник. — Он так необычен, что должен вызвать любопытство халифа. Властелин десяти тысяч царств может войти на нем в дельту Нила, а возможно, и спуститься по реке до самых великих пирамид.

— Ничего не получится, — просто сказал Дариос. — У нас есть дела поважнее, чем устраивать прогулки для князя сарацинов.

— Да! — горячо присоединился к нему Килиан. — Ваш халиф может наняться к нам гребцом. При условии, что достаточно силен для такой работы.

Наместник скривил губы в презрительной ухмылке и пояснил:

— Я прибыл сюда не для того, чтобы просить вас об одолжении, и не собираюсь торговаться с вами. Ваш корабль конфискован. Теперь он принадлежит мне.

Свеча Альрика догорела до величины детского носика. К рукам приклеилось растопленное сало и покрыло его мозоли. Этот слой на руках на ощупь был гладким, как кожа куртизанки.

Кахина по-прежнему шла впереди быстрым шагом. Ее свеча тоже догорала. Альрик не на шутку забеспокоился, хватит ли свечи на обратный путь. И тут Кахина остановилась на развилке. Ее лица не было видно из-под капюшона, потому что она отвела руку в сторону, указывая сальной свечой на какой-то проход.

— Там покоятся самые древние мертвецы этого города. В большинстве своем это князья, богатые мужчины и женщины, которые могли себе позволить быть похороненными здесь. Многие из них, как я слышала, превратились в мумии в своих могилах. Так говорят. Никто из тех, кого я знаю, никогда не решался заходить так далеко. Видишь это? — Она провела рукой по стене, и Альрик с трудом различил какие-то надписи.

— Что там? — спросил он.

— Предупреждение для заблудившихся. «Тому, кто забредет сюда, лучше сразу же повернуть назад, — стала она переводить. — За поворотом заканчивается царство живых». — Кахина пожала плечами. — По крайней мере, тут так написано.

— А впереди по нашему коридору нет мумий? — спросил Альрик.

— Ты уже видел кости. Ничего другого впереди мы не найдем. Вот разве что там. — Она снова отвела свечу вправо.

— Что ж, посмотрим, — заставил себя Альрик выйти вперед, прикрывая пламя свечи рукой, чтобы дуновение воздуха не могло погасить ее.

Только сейчас Альрик заметил, что под ногами что-то скрипит. Может быть, просто камни, но мусор был слишком податливым. «Кости крыс», — отмахнулся Альрик и пошел дальше.

— Пропусти меня вперед, — прошептала Кахина.

— Разве ты не говорила, что сама никогда не бывала здесь раньше? — в свою очередь понизил голос Альрик. — Будет лучше, если первым пойду я, на всякий случай.

Не обращая внимания на ее возражения, он продолжал наощупь двигаться вперед, в самое брюхо катакомб.

И действительно, здесь появилось что-то, чего раньше не было. Только вот Альрик не мог сформулировать, что же это.

Наконец они обнаружили первый труп. Мертвец лежал в нише намного больше тех, что попадались им по пути раньше. Альков был вырублен в камне с таким размахом, что перед ним могло разместиться немало людей.

— Говорят, в прежние времена здесь собирались целые семьи, чтобы отмечать праздники вместе со своими мертвыми родственниками, — прошептала Кахина и указала на кучу черепков на земле. — Здесь люди вместе ели, пили и даже умершему, как и живым, наполняли миску едой.

— Откуда ты все это знаешь? — удивился Альрик. — Судя по тому, как тут все выглядит, это было несколько столетий назад.

— Мы христиане, — просто ответила Кахина. — Мы сохраняем истории наших предков, рассказывая их следующим поколениям.

— А там? — спросил Альрик. — Там тоже покоится христианин?

Он со свечой в руке подошел к телу, лежащему в каменном ящике. Когда-то его закрывала крышка, однако сейчас она была сдвинута вниз и застряла между ящиком и каменной стеной. Альрик наклонился над саркофагом.

Труп был маленьким и потемневшим от времени. Тонкие худые руки мертвеца были скрещены на груди. Процессы разложения оставили темные следы на дне саркофага. Но лицо! Альрик наклонился еще ниже. Это лицо представляло собой чудовищную гримасу. Кожа была похожа на листья увядшего цветка, губы исчезли, обнажив остатки зубов. Веки закрыты и глубоко запали, глазные яблоки под ними, очевидно, усохли и превратились в горошины. Волосы, отливающие рыжеватым цветом, прилипли к обтянутому кожей черепу.

Когда борода коснулась трупа, норманн отпрянул.

— Что с ним случилось? — хрипло прошептал Альрик. — Почему он так хорошо сохранился? Он кажется не до конца испустившим дух.

— Сухость и жара, — пожала плечами Кахина. — В Египте, когда человек умирает, его жизненные соки испаряются быстрее, чем ты успеешь осушить кубок с вином. Вместо того чтобы стать праздничным обедом для мух и других насекомых, он усыхает. В былые времена люди этой страны знали приемы, которые еще сильнее задерживали процессы разложения. Эти знания давно утеряны, а мумии сохранились до сих пор.

— Наверное, прибыльное было дело, — почесал Альрик бороду. — Освобождать живых от страха смерти, сохраняя тела мертвых.

— Кто знает, — серьезным голосом сказала Кахина. — Возможно, мы здесь натолкнемся на тайну тех, кто умел мумифицировать мертвых.

— Иногда лучше, чтобы некоторые тайны остались неразгаданными, — пробормотал Альрик. — Эта мумия кажется мне вполне пригодной, чтобы выдать ее за мощи святого. Как ты думаешь, нам удастся достать ее отсюда целой?

Альрик внимательно осмотрел маленькое тело и спросил себя, сможет ли он вообще вынуть его из могилы, не нарушив.

— Нет! — вырвалось у Кахины. — Ни одного христианина мы не тронем.

— Почему? — искренне раскрыл на нее глаза Альрик. — Ведь его будут почитать как святого. Наверное, он будет покоиться остаток вечности в роскошной церкви, где другие христиане будут поклоняться ему.

— Он христианин и останется там, где его похоронила его семья! Мы найдем более старые мумии. Там, дальше, в других ходах.

Альрик бросил озабоченный взгляд на остатки свечей в их руках.

— Далеко с ними мы не зайдем, — привел он серьезный довод. — Лучше возьмем этот труп и уйдем. Если он христианин, то его душа уже давно на небе. И ей все равно, что будет с его телом.

Альрику показалось или действительно глаза Кахины сверкнули?

— Если хочешь поглумиться над христианином, то тебе придется делать это в одиночку. Я ухожу. Ищи выход из лабиринта сам!

С этими словами Кахина повернулась и исчезла в коридоре, из которого они только что пришли. Альрику не оставалось ничего другого, как последовать за ней.

— Зажарь мне сердце дракона! — выругался он.

На следующей развилке Кахина повернула в проход, в который они до этого не заходили. Справа и слева теперь были видны другие ниши, однако она не обращала внимания ни на одну из них. Пламя ее сальной свечи натолкнулось на плотную сеть паутины и подожгло ее. Буквально в одно мгновение загорелась вся паутина — от яркого света Альрик даже прикрыл глаза. Когда же открыл их снова, ему показалось, что темнота вокруг стала еще плотнее, тени — глубже. Когда Альрик вытянул руку вперед, чтобы идти наощупь, у него возникло такое ощущение, будто она погрузилась в сироп.

Кахина тоже передвигалась с большой осторожностью. На каждой развилке она сначала осматривалась во всех направлениях, а уже потом выбирала один из путей.

Вдруг они наткнулись на львов. В слабом свете свечей показались разинутые навстречу им пасти двух хищных кошек. Отлитые из бронзы статуи доставали Альрику до плеча. Словно зачарованный, он осторожно протянул руку, чтобы коснуться поверхности металла. Бронза была теплой.

Кахина подобралась ближе к скульптурам и осторожно обошла вокруг них.

— Это не надгробия христиан, — сделала она вывод, и ее голос эхом отразился от невидимых стен.

— Значит, мы приближаемся к самому древнему месту лабиринта? — уточнил Альрик. — Я бы не возражал против того, чтобы поскорее найти то, что нам надо, и вернуться на поверхность.

Кахина, казалось, не обращала внимания на его слова, она говорила со львами.

— Это стражи, — сказала она. — По древним обычаям, принято охранять мертвых, потому что у них было что похищать.

— Ты имеешь в виду, что здесь должно быть захоронение богатого правителя? — Альрик отдернул руку от головы льва. — Я бы поменял все его богатства на одну свежую сальную свечу.

— Это уже не нужно. Мы нашли то, что искали, — сказала Кахина и указала куда-то в пространство позади статуй. Там спиной к стене сидела какая-то поникшая фигура.

Альрик нагнулся вперед. Казалось, это был мужчина, умерший очень давно, даже одежду время забрало с собой. Кожа и мышцы, как и у мощей христиан, сохранились лишь частично. Однако здесь не было захоронений, никаких следов ритуалов или праздников. Такое впечатление, что этот труп попал сюда случайно.

— Он, наверное, заблудился, да? — спросил Альрик. — Значит, ты хотела найти именно такого.

— Да, — ответила Кахина. — Не важно, какой он был веры, теперь он будет похоронен достойно. Все же лучше, чем рассы`паться в пыль в каком-то темном углу.

— Не уверен, — возразил Альрик. — Но я согласен. Мы заберем его с собой, чтобы нас самих не нашли здесь лет через сто рядом с этим беднягой.

С этими словами он протянул Кахине остаток своей сальной свечи и нагнулся к мертвецу. Одну руку он подсунул ему под голову, а другую — под таз. На секунду задумавшись над тем, что мог искать здесь этот несчастный, Альрик поднял труп.

Мумия была легкой, как перышко, и тем не менее руки Альрика вспотели.

— Из него получится замечательный святой, — проговорил он и кивнул в сторону выхода. — Теперь давай как можно скорее выбираться отсюда!

И тут из туннеля раздался странный звук. Он был похож на вой волка Фенрира, бегущего между звезд. Альрик застыл от ужаса. Порыв воздуха, похожий на сквозняк, коснулся его лица, играя с бородой и волосами. Свечи в руках Кахины замигали. Последнее, что увидел Альрик, — как его спутница пыталась закрыть руками умирающее пламя. В следующее мгновение над ними сомкнулась тьма.

Бонус напрягал каждый мускул своего лица, чтобы сохранить на нем улыбку. На корабле кишели арабы. Они небрежно проверяли матросские сундучки экипажа, гладили руками весла, которые от бесчисленных часов гре´бли и всего вылитого на них пота стали черными и гладкими, мрачно поглядывали на голову дракона и оба его крыла, которые украшали форштевень.

Их презрительно надутые губы и жесты руками, которые будто что-то отбрасывали, казалось, демонстрировали всем, что незваные гости считают этот корабль ничего не стоящим. Какие глупцы! Бонус решил оставить их в этом убеждении.

Собравшись на корме, команда наблюдала за происходящим на палубе. Когда один из арабов попытался открыть клетки с воронами, Джамиль крикнул ему несколько арабских слов. Но это не произвело никакого действия: араб открыл дверцы клеток, птицы вылетели и помчались в направлении города. Джамиль выругался.

Теперь на борт размеренным шагом поднялся уже наместник собственной персоной, окруженный четырьмя мужчинами, которые явно были его личной охраной. За ними последовал их высокий сопровождающий.

Наконец наступил его момент! Мышцы лица Бонуса уже болели, когда он с натянутой до ушей улыбкой шагнул навстречу непрошеным гостям. Но уже через два шага ему наперерез выдвинулись лезвия двух сабель. Трибун стал покорно ожидать, когда Абдулла успокоит своих стражников, — все-таки Бонус в одиночку не представлял никакой опасности, — но наместник просто прошел мимо, а стража оттолкнула Бонуса в сторону.

— Постойте же! — крикнул Бонус вслед захватчикам. Про себя он проклинал мать всех сарацинов, но все же старался сохранять любезное выражение на лице.

Почему же люди из экипажа ничего не предпринимали? Неужели они так и будут смотреть, как у них из-под носа забирают корабль? А впрочем, Бонусу это было даже на руку. У него были свои планы на «Висундур».

— Наместник Абдулла! — крикнул он. — Правда ли, что ты ищешь берберов?

Араб, одетый в белую шелковую одежду, повернул голову, внимательно посмотрел на Бонуса и жестом подозвал его к себе.

— Я знаю, где находится их укрытие, — запрыгал Бонус перед телохранителями наместника.

— Какое мне дело до берберов? — обронил Абдулла.

— Этого я не знаю, почтенный наместник, но слышал, как кто-то говорил, что ты хотел бы знать, где в твоем царстве живут твои верноподданные, чтобы иметь возможность оказывать им свою милость. — Бонус изобразил поклон.

Абдулла потер коротко подстриженную бороду и одарил Бонуса благосклонной улыбкой.

— Это правда. Я хотел бы знать, где живут берберы. Говорят, что живут они в пустыне. Соответствует ли это истине?

— Да, это так, я был у них, — поторопился Бонус с ответом. — Но пустыня большая, а ты ведь, наверное, хочешь знать, где именно они находятся?

Рука Абдуллы исчезла в его одеянии, и через мгновение к ногам Бонуса полетели серебряные монеты. Насчитав глазами пять динаров, он отодвинул монеты носком своего сапога.

— Твое предложение щедро, о наместник. Но я требую нечто иное за мое знание.

— Ты требуешь? — вырвалось у большого крепкого мужчины, стоявшего рядом с наместником. Казалось, он имел равное с ним звание.

Никогда раньше арабы не обращались к нему таким бессовестным образом. Однако, очевидно, что затеяв спор, он не добьется своей цели. По крайней мере, сейчас.

— Товар за товар, — хихикнул трибун. — Так торгуют там, откуда я родом.

— Итак, чего же ты хочешь? — спросил теперь уже Абдулла и сдвинул с головы шелковый капюшон. Из-под него появились смазанные маслом волосы, заблестевшие на солнце. Бонус облизал себе губы и сказал, понизив голос:

— «Висундур». Корабль, на котором ты стоишь. Он должен принадлежать мне. И к нему я требую отряд твоих людей, которые помогут мне захватить его.

— Но ты ведь тоже из команды этих моряков, — наморщил лоб Абдулла, — разве нет?

— Чтобы это объяснить, потребовалось бы слишком много твоего драгоценного времени, наместник. Просто скажи, как тебе мое предложение?

Элегантный араб обменялся несколькими словами со своим сопровождающим. Высокорослый пролаял что-то по-арабски и несколько раз отрицательно покачал головой.

— Я знаю, что вы, франки, считаете себя умнее всех, — снова обратился Абдулла к Бонусу. — Откуда мне знать, что ты говоришь правду? Кто гарантирует мне, что берберы действительно находятся в том месте, которое ты хочешь мне назвать? А если я вернусь оттуда с пустыми руками, ты уже успеешь скрыться в море на этом корабле.

— Я не франк. Но я даю тебе слово венета: я лично проведу тебя к цели. Обещай мне лишь, что я получу за это то, что потребовал. Корабль и дюжину твоих воинов.

Наместник потер щеки, словно изображая какую-то сцену. Блеск в его глазах, обведенных темными кругами, уже давно выдал, что Абдулла многое отдал бы за то, чтобы найти берберов, — даже корабль, который был уже предназначен для его халифа. «Может быть, мне еще удастся потребовать и жизнь Альрика в придачу», — подумал Бонус. Но тут же отбросил эту мысль. «Нет, — стиснул он челюсти, — это удовольствие я не дам отнять у себя».

Когда Бонус вернулся к команде, Ингвар и его люди забросали его вопросами. На корме корабля никто не понял слов, которыми Бонус обменялся с Абдуллой. Что он сказал, чтобы убедить наместника? Почему арабы вдруг ушли с корабля? Не вернутся ли они снова?

И не стал ли с этой минуты трибун пособником сарацинов? Бонус даже не кивнул в ответ. Он подобрал сумку, в которой держал яд, повесил ее через плечо и покинул «Висундур» и его презренный экипаж.

«Уже скоро, — потирал он руки, — я стану отбивать такт, под который вы будете работать веслами».

Глава 24

Александрия, катакомбы

Темнота была непроглядной. Сквозняк потушил сальные свечи, и без того почти догоревшие. Кахине не удалось снова зажечь их.

Некоторое время они стояли в проходе, прислушиваясь к своему дыханию.

— Ты найдешь в темноте выход наверх? — обеспокоенно спросил Альрик.

— Нам придется надеяться на это. — Ее голос звучал уже не так уверенно, как раньше.

— Не так давно именно ты советовала мне не двигаться с места, если я заблужусь, — напомнил ей Альрик.

— Чтобы я могла тебя найти, — прошептала Кахина. — Но теперь нам придется искать дорогу на ощупь.

Когда они убедились, что нет никаких других звуков, ни единого дуновения ветра, ничего, что могло бы послужить ориентиром, они решили двигаться дальше, вслепую ощупывая стены ходов. Теперь снова впереди шла Кахина. Альрик следовал за ней, держа мумию на руках и стараясь не задевать ею камни. Однако время от времени скрежет от трения о камень все же напоминал, что скелет, обтянутый кожей, ради которого они спустились сюда, мог получить повреждение.

— Стой! — скомандовала королева, как ему показалось, целую вечность спустя.

— В чем дело?

И тут он тоже заметил: звук их голосов приобрел иной, более глубокий тембр. Он отражался от стен. Скорее всего, они очутились в большом высоком зале.

Кахина хлопнула в ладоши — раздалось эхо.

— Где бы мы ни находились, — сделала она вывод, — здесь мы еще не были. — Надо возвращаться, иначе мы заберемся еще глубже в лабиринт.

— Может быть, ты и королева амазигов, — сказал Альрик, — но не королева мрака.

Он протиснулся мимо Кахины.

— Возьмись за мою накидку, — сказал кендтманн, — мы попытаемся пересечь это помещение.

— Но этот путь ведет не туда, откуда мы пришли. Мы должны вернуться обратно. — В голосе Кахины зазвучала настойчивость.

— Молчи и слушай! — распорядился Альрик и осторожным шагом пошел вперед.

— Что тут слушать? — спросила Кахина, послушно ухватившись за его накидку.

— То, что у нас под ногами. Что это хрустит?

— Кости, — пожала она плечами. — Грызуны, умершие здесь.

— Мы топчемся по костям и останкам крыс уже очень долго, — обратил внимание Альрик. — У самого входа их было меньше, потом — все больше, а теперь их снова становится меньше.

— Хочешь сказать, крысы в глубине катакомб умирают чаще? — все еще не понимала Кахина.

— Я хочу сказать, что это наверняка не простое совпадение: меньше у входа, меньше здесь. Может быть, путь на поверхность совсем близко. Или крысы до этого места вообще не доходили, потому что чего-то боялись.

Самым ранним воспоминанием Альрика был свет. И надо же случиться так, что именно здесь он вынужден был вспомнить об этом, потеряв ориентацию среди целой армии мертвецов и заблудившись в темноте! Он не мог бы сказать наверняка, откуда возник тот свет и когда именно он его увидел. Может быть, это был свет из мира, который сменил темноту материнского лона, блеск солнца или мерцание свечи? За свою жизнь Альрик так и не узнал, при каких обстоятельствах он родился, — ночью или днем, в доме или у реки, на телеге или на корабле. В его памяти осталась лишь смена освещения. Конечно, он ничего не мог знать наверняка, формы, краски, лица и голоса при том, первом явлении света — все будто расплывалось в его памяти, как очертание руки, когда ее опускаешь в море. Только свет и остался…

Какое-то препятствие остановило Альрика, и Кахина уткнулась в его спину. Труп на его руках затрещал всеми своими костями.

— Стена, — понял Альрик. — Мы пересекли помещение.

— Что если единственный доступ к этому помещению находился там, откуда мы пришли? — спросила Кахина.

— Значит, мы найдем путь назад, — сказал Альрик в темноту. Неужели все еще не было ни малейшего проблеска света? Он открыл глаза так широко, что они даже заболели, однако мрак вокруг него остался непроницаемым.

— Давай будем идти, держась за стену, — предложил он. — Либо мы вернемся к нашему исходному пункту, либо найдем другой выход.

Кахина промолчала. Однако Альрик почувствовал, что ее сомнения усилились, так же, как и его собственные.

Он пошел вдоль стены, прижимаясь к ней, и вдруг из-под ног ушла земля. Упав, он ударился плечом о поверхность под ногами. Мумия выпала из рук. Подавляя в себе панику, Альрик ощупал то, что считал почвой. Но обнаружил только твердый камень, такой же, как и раньше.

— Альрик! — раздался откуда-то сверху голос Кахины.

— У меня все в порядке, — крикнул он. Его голос зазвучал глуше, чем наверху, в пространстве обширного зала. Протянув руку, он нащупал что-то продолговатое. Кусок дерева. Ступеньки. Лестница. Осторожно ступая, Альрик поднялся наверх.

— Где ты? — Голос Кахины звучал рядом, но, учитывая эхо, она могла находиться где угодно, хоть у истоков Нила.

— Не приближайся! — предупредил Альрик. — Здесь какой-то подвал со ступеньками. Говори со мной. И тогда я найду тебя.

Но Кахина, казалось, не знала, о чем говорить. И она начала что-то напевать. При солнечном свете эти звуки, возможно, и радовали бы слух, однако здесь, внизу, печальная мелодия амазигов звучала, словно песня потерянной души, не находящей себе места после избавления от тела.

Вытянув руки вперед, Альрик пошел на ее голос. Но эхо было таким, что кендтманну казалось, словно вокруг него стоит целая дюжина двойников Кахины, и все они хотят сбить его с единственно верного пути. Он уже хотел попросить ее помолчать, как почувствовал ткань ее одежды в своих руках.

Может быть, все дело было в ее испуге? А может, он от радости притянул ее к себе? Но вдруг Альрик почувствовал ее руки на своих плечах. Ее капюшон щекотал его нос. И этот, уже знакомый ему запах пряностей…

Момент был недолгим, словно горение сосновой лучины, Кахина тут же отпрянула. Но ее рука крепко вцепилась в его руку.

— Я потерял мумию, — сказал он. — Зато нашел что-то получше. — Он ощупал палку, которую подобрал у подножия лестницы. — Кусок дерева. Может быть, нам удастся поджечь его?

Кремень Кахины и сталь всего лишь трижды ударились друг о друга, и искры нашли себе пищу. Сначала был виден лишь жар, красное сияние, а потом — свет, в котором из темноты появилось лицо Кахины. Она смотрела на Альрика поверх огня, и на ее лице читалось облегчение. Они вместе подули на эту щепку и пробудили к жизни маленькое пламя.

Альрик чуть не рассмеялся. Свет был здесь бесполезен. Правда, он освещал лицо Кахины и, наверное, его собственное, однако вокруг них все равно, как и раньше, царила глубочайшая тьма. Они попробовали сделать несколько шагов в том направлении, где, как предполагал Альрик, находится лестница. И действительно, из темноты на полу показалась ступенька.

— Ты видишь это? — Альрик остановился.

— Ступеньки сложены из камня, а не вырублены в стене, как все остальное здесь.

Альрик опустился на колени и осторожно расчистил толстый, в несколько пальцев слой грязи, покрывавшей камень.

— Это пентелийский мрамор, — сказал он. — Очень дорогой.

— Судя по всему, здесь похоронен очень богатый человек, — предположила Кахина.

— А еще, может быть, к нему в могилу положили пару факелов, — добавил Альрик. — И лист пергамента с нанесенным на него выходом из этой гробницы.

Они вместе спустились по ступенькам вниз и через несколько шагов обнаружили, что вновь находятся в коридоре. В свете маленького факела на них из темноты выдвинулась какая-то морда с открытой пастью и мертвыми глазами. На металлической шкуре угадывался какой-то узор.

— Лев, — определила Кахина. — Как тот, которого мы видели раньше. А вон там еще один.

И правда, у входа по обе стороны были установлены две статуи, несмотря на свою седую древность, все еще отливающие прежней красотой. Гораздо более бедной по сравнению с ними оказалась дверь, которую они охраняли: грубые, на скорую руку сколоченные доски. С первого взгляда было понятно, что до этого они служили какой-то другой цели. Создавалось впечатление, что дверь делалась в спешке.

Между досками зияли широкие щели. Альрик попытался заглянуть в них, но две тьмы, с той и этой сторон, были как сестры-близнецы — различия никакого.

— Что бы нас там ни ждало, мы должны сейчас же повернуться к этой двери спиной, — серьезно сказала Кахина. — Эти львы поставлены здесь не просто так, они — предупреждение. Давай вернемся назад, Альрик, мы и без того уже в достаточно тяжелом положении.

Ответом ей был треск сырого дерева. Альрик держал в руке кусок того полена, что стало им факелом. Он потряс другой частью, и из нее посыпалась деревянная труха.

— Это долго гореть не будет, — пояснил он. — Древоточцы. Нам придется заглянуть внутрь — не найдем ли мы там чего-то лучшего? Эти львы нам не повредят.

Он уверенно погладил одного из хищных животных по голове и сразу же ударил ногой по ветхой двери так, что дерево затрещало и обвалилось.

Факел Альрика с трудом освещал эту каморку. Открывшееся пространство было таким узким, что меньше уже невозможно. Казалось, его поспешно выдолбили в камне. Здесь тоже рядами выстроились фигуры львов, и каждый шестой из них показывал свои зубы. Между рядами в середине помещения виднелось возвышение высотой до бедра человека, а на нем — Альрик поднес факел поближе — да! — стоял саркофаг. Но сделан он был не из дерева и не из камня, и на нем отсутствовала крышка. Весь этот куб, казалось, состоял из одного сплошного блока. Что же это был за материал?

Руки Кахины уперлись в грудь Альрика.

— Зуль Карнайн! — с дрожью в голосе прошептала она.

Снова прозвучало это имя! Альрик начинал думать, что его знал каждый египтянин.

— Да кто такой этот ваш Зуль Карнайн, клянусь нитью Скульды!

Альрик был на грани потери терпения. Ему так хотелось снова услышать шум моря! А приходилось тратить время, шагая по этой затхлой гробнице и прислушиваясь к молчанию мертвых да еще к колдовским словам королевы пустыни.

Кахина, казалось, не услышала его вопроса. Она взяла у него из руки горящее дерево, подошла вплотную к таинственному кубу и бережно провела пальцами по поверхности, которая оказалась гладкой, как лед, и слегка поблескивала. Судя по слою пыли на поверхности, куб стоял здесь, внизу, уже многие столетия.

— Давай-ка оставим это в покое, — предложил суровый норманн. — Кто знает, что за несчастья спрятаны там внутри. Лучше посмотри, нет ли тут дерева. Надеюсь, мы найдем что-нибудь, что сможет заменить нам настоящий факел.

Но Кахина не реагировала на его слова. Как завороженная, она смотрела на этот странный объект. Там, где она стерла пыль, куб, казалось, засветился молочно-белым светом.

Встав рядом с ней, Альрик проследил за ее взглядом.

И действительно, скорее всего это был какой-то камень. Казавшийся, однако, неестественно прозрачным.

— Камень, через который можно видеть? — вырвалось у Альрика, и он нагнулся над его поверхностью, чтобы заглянуть в саркофаг.

Внутри обрисовалось чье-то лицо. Альрик даже отпрянул, приняв его за собственное отражение. Поняв, что это лицо мертвеца, он успокоился.

— Мы нашли его! — Кахина изо всех сил старалась подавить волнение в своем голосе.

— Если ты мне немедленно не скажешь, что все это значит, я тут же, на этом месте потушу огонь, — потребовал Альрик. Хотя он тоже не мог оторвать взгляда от лица, которое словно плавало внутри почти прозрачного камня.

— Ты видишь эти латы из спрессованного золота? — спросила Кахина. — Македонскую звезду со столькими особенными лучами, как лезвия?[27] Знаменитый шлем? Тут возлежит Зуль Карнайн — «Двурогий»! Он вернулся!

Она потерла себе щеки и выдохнула:

— Начинается новая эпоха.

Альрик наморщил лоб: откуда ему было знать, что это значило?

— Рогатый господин… — стал он подыскивать слова. — Но разве не так вы называете врага своего бога?

— Да нет же! — Кахина покачала головой. — Зуль Карнайн — это имя из такой древности, когда еще и христианства не было. Его называли так просто потому, что он носил военный шлем с бараньими рогами.

Перед внутренним взором Альрика возник барельеф из церкви Святого Марка. У изображенного там человека на голове тоже были бараньи рога.

— Когда человек, лежащий в этом гробу, был жив, — добавила королева амазигов, — он был известен под своим настоящим именем. Его звали Александром. Это — Александр Македонский.

Часть III. Голова дракона

Март 828 г. от Р. Х.

Глава 25

Пустыня перед Александрией

— Я, трибун Риво Альто, требую верховое животное, отвечающее моему статусу! — неистовствовал Бонус.

Он ехал верхом на осле между двумя воинами наместника. Животное страдало одышкой, хромало, а из его ушей сочилась жидкость нездорового вида. Но слова Бонуса терялись между песчаными дюнами. Его сопровождающие ехали на гордых верблюдах, на уздечках животных высоким серебристым звоном позвякивали колокольчики, этот звук перемежался с бряцанием копий и сабель, висевших на верблюжьих боках. У одного из воинов был длинный лук, а в колчане столько стрел, что козья кожа натянулась, грозя разорваться. «Берберы, — подумал Бонус, — вряд ли смогут оказать сопротивление таким воинам».

Он еще раз обратился к великану, который высоко и прямо сидел, как на троне, на спине верблюда, покачиваясь в такт шагам животного, словно мачта корабля на волнах. Его звали Якуб, и это было все, что Бонус знал о нем. Время от времени Якуб указывал на какое-то примечательное место на территории, на необычную конфигурацию скал, особенно высокую песчаную дюну или скелет верблюда и спрашивал, помнит ли их Бонус. Греческий язык Якуба был грубым, как дубовая кора, Бонус в конце концов отказался от своих попыток первым начать разговор с ним. Он предпочел лишь молча кивать — этого было достаточно, чтобы и дальше продвигаться вглубь пустыни.

Больше всего наместнику Абдулле хотелось сразу же отправиться туда со всем своим войском, чтобы захватить берберов в их убежище. Но именно Якуб призвал его к разуму. Для начала достаточно было небольшого авангарда. Что если чужестранец на самом деле служил берберам и заманивал их в западню? Не только наместник Абдулла, но и сам Бонус отнесся с пониманием к такому возражению. С него было достаточно чувствовать себя частью разведывательной группы, ни в коем случае трибун не хотел быть втянутым в бои между сарацинами и берберами. Когда обе стороны скрестят клинки, Бонус наверняка уже будет управлять «Висундуром», щелкая плетью над головами Ингвара, Магнуса, Джамиля, Яа и всех остальных. А его сарацинская стража будет ему в этом помогать.

Оставалось лишь разыскать лагерь берберов. Однако пустыня оказалась полной тайн в не меньшей степени, чем море. Бонус несколько раз ошибался, и группе приходилось возвращаться на прежнее место. Хотя Якуб вел себя тихо, искры в его глазах придавали Бонусу стимул сосредоточиться на редких и скупых ориентирах, чтобы самому не оказаться скелетом, торчащим из песка, как дорожный указатель, если уже вскорости берберы не будут найдены.

Вечером разведывательная группа добралась до гребня еще одной дюны — и цель оказалась уже у них под ногами. Бонус моментально узнал очертания скал, светло-красным цветом выделявшихся на фоне серого вечернего песка. Их острые пики и гребни напоминали ему грубо вытесанную из камня фигуру сидящего льва.

— Вон там, — указал Бонус, обращаясь к Якубу, ощущая облегчение оттого, что чувство ориентации его не подвело.

— Там никого нет. — Якуб закрылся рукой от низко стоящего солнца, заливавшего весь ландшафт нереальным темно-красным светом.

— Они прячутся в скалах, — объяснил Бонус, не зная, понял ли его Якуб вообще.

Великан кивнул ему сверху вниз, и снова повернулся к скалам.

— Сейчас проверим, — сказал Якуб. — Иди и приведи сюда одного бербера!

Бонус рассмеялся. Однако лицо великана не выражало ни тени улыбки. Трясущейся рукой Бонус показал на свою грудь и поднял брови вверх, мол, кто — я?

Якуб подтвердил свое решение коротким кивком, затем заставил своего верблюда опуститься на колени и сполз с седла. Пролаяв своим людям какие-то приказы, он уселся на песок и обхватил руками колени.

— Мы ждем, — сказал он, словно засекая время.

Путь к скалам показался Бонусу самым длинным в его жизни. Помимо того что песок обжигал его ноги даже через кожаные подошвы, так еще этот звук… этот скрип песчинок мучил его слух! И все-таки хуже всего были взгляды арабов, впивавшиеся ему в спину, словно кинжалы. А за ними ведь могли последовать стрелы: зачем он теперь им нужен?

Когда Бонус подошел к скале с очертаниями льва на расстояние крика, он заметил на ее вершине какое-то движение — там, наверху, кто-то был. Наверное, часовой амазигов. Сейчас было бы разумным дать узнать себя, чужой человек, подошедший близко, мог заставить нервничать лучника, сидящего наверху.

Бонус сложил руки рупором вокруг рта:

— Это я! Бонус из Маламокко! — И замахал рукой.

Никто не окликнул его, никто не вышел ему навстречу, это место оставалось безжизненным, словно холодная луна. Неужели ошибся? Не может быть! Там была ниша, в которой в прошлый раз скрылись верблюды, а вон там — скала, на которую его поднимали на канате, — наверное, те камни до сих пор сохранили запах его пота и страха. Уже за одно это унижение амазиги заслуживали истребления.

И вдруг Бонус почувствовал что-то вроде гордости за то, что вынужден был привести сюда сарацинов: теперь именно он будет тем, кто нашлет на берберов погибель!

— Опустите канат вниз! — приказал исполненный гордости трибун Риво Альто.

Он стоял перед скалой, задрав голову, пот заливал глаза. Бонус смахнул его, но все равно ничего не было видно. Где же канат? Почему он до сих пор, извиваясь, не спускается по стене вниз? Даже если амазиги не поняли его слов, то узнать-то его они должны были!

— Это я, Бонус! — закричал он. Слова отразились от стен и угасли в пустыне. «Это как в таверне, — вспомнил он. — Сначала эти жители пустыни возникают, словно из-под земли, а когда ты хочешь их найти, внезапно исчезают».

— Что, может, мне приказать выкурить вас оттуда, коль уж вы не отвечаете? Клянусь Богом, я сделаю это!

Вдруг что-то больно сомкнулось на его запястье, и он почувствовал горячие пальцы на своих губах. Кто-то стоял позади него и шептал ему на ухо что-то непонятное. Бонус дернулся, и его рот освободился от чужих рук.

— Ни одна пустынная змея не запретит мне обращать здесь на себя внимание! — выругался он.

Резко развернувшись, он увидел перед собой старуху. На ней была одежда, которую носят берберы, голова повязана цветными платками из льняного полотна, из-под которых выглядывало морщинистое лицо. Глаза были обведены черными кругами, нарисованными сажей, на щеках вытатуированы четыре черные точки, а подбородок украшен причудливым зеленым орнаментом — то ли козлиная бородка, то ли крест Господень.

Старуха сердито смотрела на Бонуса, еле заметно качая головой, — очевидно, давала ему понять, чтобы он наконец угомонился.

«Всего лишь одна старуха, — пронеслось у Бонуса в голове. — С ней я и один справлюсь. Амазиги сами виноваты, если думают, что им не нужны воины, чтобы справиться с ним, Бонусом из Маламокко!»

Твердой рукой он схватил женщину и потащил ее за собой из тени. Сначала она покорно следовала за ним, но, когда Бонус стал все больше и больше удаляться от скалы берберов, начала сопротивляться, делая попытки освободить свою руку из хватки трибуна.

Бонус ударил ее. Раз и еще раз. Он бил ее в лицо и низ живота. Старуха свалилась вниз, словно одежда с вешалки. Тогда бонус схватил ее за бессильную руку и поволок за собой. Время от времени из синей одежды раздавался стон и смешивался с шорохом песка, по которому волочили тело.

Тут Бонус вспомнил о движении на вершине скалы и о том, что, возможно, амазиги наблюдали за ним. «Верно, они уже натянули свои луки, чтобы застрелить меня», — испугался он и все-таки продолжал идти вперед: поворачивать обратно было уже слишком поздно.

Когда он убедился, что Якуб может видеть его со своего наблюдательного поста, Бонус остановился. Он указал рукой на старуху и помахал рукой в сторону дюны, где затаились сарацины. И вдруг услышал глухой звук, за которым последовал стон. Бонус оцепенел: из тела старухи торчало древко стрелы, еще дрожавшее после полета. Женщина вздрогнула и затихла.

Бонус отдернул руку назад так, словно только что сунул ее в бочку с электрическими угрями. Широко открытыми глазами он смотрел на скалу. Но оттуда не прилетели ни следующие стрелы, ни сами берберы не появились.

Вместо этого Бонус увидел, как сарацины на верхушке дюны садятся на верблюдов. Один из них махнул длинным луком. Когда Якуб подогнал своего верблюда палкой, Бонус услышал недовольный крик животного. Вслед за этим его сопровождавшие исчезли.

Ощущая ужас в затылке, Бонус поспешно карабкался на дюну. Она была намного круче, чем ему казалось ранее, и ноги проваливались в горячий песок. Вскоре он уже полз на руках и ногах — почти плыл наверх, часто бросая пугливые взгляды через плечо. Амазиги не преследовали его, а мертвая женщина все еще лежала там, где ее настигла смерть. Синяя одежда трепетала на горячем ветру.

Когда Бонус взобрался на дюну, вокруг было пусто. Сарацины исчезли, забрав с собой верховых животных. Они не оставили ему даже осла! Лишь один бурдюк с водой валялся на песке, брошенный неверному с полным презрением, как милостыня какому-то калеке.

Бонус бросился к кожаному бурдюку и осторожно ощупал его — похоже, наполовину наполнен водой. С этим запасом ему придется добираться до Александрии. И он доберется! Даже если ему придется проползти через городские ворота на руках и коленях! И тогда наконец «Висундур» будет принадлежать ему!

Когда он еще раз взглянул вниз, в направлении укрытия амазигов, тело старой берберки… исчезло.

Альрик смахнул пыль с желтого камня — она была на ощупь как теплый снег.

— Александр Великий? Ты о полководце, покорившем мир? В Константинополе, где я когда-то жил, его почитают, как святого…

— И так же точно было здесь. И снова так будет! — Кахина глубоко вздохнула. — Теперь все изменится.

— Что бы ты себе ни напридумывала, мне надо как можно скорее уходить отсюда. Я не могу терять время. Тем более ради того, кто теперь, кажется, располагает всем временем на свете.

— Альрик! — Голос Кахины прозвучал как никогда настойчиво. — Есть легенда о Зуле Карнайне, в которой предсказано, что то царство, в котором останки Александра найдут свое последнее пристанище, будет править миром. Возможно, мы стоим перед самым могущественным человеком на свете.

— Действительно? — еще раз взглянул Альрик на мерцающий саркофаг. — А по-моему, он даже не в состоянии самостоятельно подняться на ноги.

— Тогда нам не остается ничего другого, как помочь ему!

— Ты хочешь открыть саркофаг?

Альрик почувствовал, как его покидает мужество. Ему хотелось как можно скорее уйти от этой гробницы подальше. Мумия, которую он оставил в коридоре, — это все, что ему было нужно.

Кахина со всех сторон осматривала саркофаг.

— Здесь должен быть какой-то механизм — рычаг или замок. Он же как-то попал туда внутрь.

— Я даже пальцем не шевельну, — покачал головой Альрик. — Должна же быть какая-то причина того, что саркофаг так хорошо закрыт.

— Да подумай же ты наконец! — повысила голос Кахина. — Сам Бог привел нас в это место. Мы открыли то, что никому до нас не удавалось найти.

Поведение Кахины показалось Альрику настолько странным, что он невольно отшатнулся.

— Здесь лежит покойник, которого ищут все на свете! — пыталась объяснить Кахина, но делала это, пожалуй, слишком горячо. — Как ты думаешь, что произойдет, если он попадет в руки властьпредержащих — не важно, мусульман или христиан? За него станут сражаться. Одни — оттого, что станут считать себя непобедимыми, другие — чтобы завладеть святыней и стать непобедимыми.

— Тогда давай лучше оставим его здесь!

— Это было бы проще всего, но это большой риск. Мы обнаружили Зуля Карнайна — значит, и другие смогут найти его. Я могу предложить кое-что получше. Но для этого потребуется все твое умение.

Какая еще женщина могла бы похвастаться тем, что ее будущий муж ради нее пешком пересек пустыню? Бонус мысленно потирал руки: Мательда расплатится за все, что он вынужден был терпеть из-за нее.

Целую ночь он шел по песку, а следующий день провел в тени скалы, прислонившись спиной к обжигающему камню. В своей одежде черно-серебристой расцветки семьи Маламокко он страдал от жары днем и от холода — ночью. Нос болел от ожогов, с обгорелых на солнце щек клочьями свисала кожа, а руки распухли, как у утопленника — утопленника посреди пустыни! Бонус горько рассмеялся.

Следующая египетская ночь показалась ему фиолетовой. Неслучайно трибуна так удивило, что Якуб забрал у него осла, но оставил бурдюк с водой: в нем оказалась не вода, а моча. Первый же глоток Бонус с отвращением выплюнул подальше в песок и мог бы поклясться, что услышал смех Якуба. От жажды в горле у Бонуса образовались раны. Он больше не замечал красот ночной пустыни: ни звезд, мерцающих, как бриллианты, ни пронизанных белыми прожилками скал, ни вздохов ветра среди дюн. То, что другим могло показаться музыкой, для Бонуса звучало, словно стон из могилы. Он уже понимал, что без воды до Александрии не доберется, трибун даже сомневался в том, что переживет следующий день, от одной мысли о восходящем солнце его бросало в пот.

Однако свет принес с собой не смерть, а жизнь. Уже с первыми лучами, показавшимися над гребнями дюн, когда Бонус сощурил глаза от солнца, а на дюнах показались тени и эти тени стали перемещаться, Бонус услышал знакомый звук. Он проникал сквозь свист ветра, сквозь ненавистный скрип песчинок, даже сквозь чувства и мысли. Это был звон колокольчиков — серебристые звуки упряжи верблюдов.

Бонус остановился и стал так резко крутиться, озираясь по сторонам, что потерял равновесие, а когда стал подниматься, у него изо рта сыпался песок — так высохла слизистая оболочка во рту. И тут появились они, верблюды! Один, два, три, четыре… считал Бонус… и даже больше — они шагали по гребню бархана, солнце резко обрисовывало их силуэты на фоне голубого неба. Бонус замахал руками и хотел крикнуть, однако из горла вырвалось только карканье, да и то не громче звука песчинки, трущейся о другую песчинку. Даже для того чтобы обратить на себя внимание, нужна была вода!

Бонус стал судорожно ощупывать песок вокруг себя и — нашел! Маленький гладкий камешек. Он еще подумал, откуда тот мог взяться здесь, посреди пустыни. Положив его в рот, он стал его посасывать, чтобы вызвать слюноотделение. И действительно, через некоторое время ему удалось извлечь из своих слюнных желез последние капли жидкости. Караван ушел уже довольно далеко, когда, опираясь руками о колени, Бонус поднялся на ноги. Осторожно, чтобы не израсходовать ни капли слюны, он вытащил камешек изо рта, затем глубоко вдохнул горячий воздух и издал долгий пронзительный крик.

Глава 26

Риво Альто, хижина Бегги

— У меня, может быть, пахнет немного странно, зато тут вы в безопасности.

Женщина, представившаяся Беггой, протянула Мательде свою мозолистую руку и помогла ей подняться по последним ступенькам приставной лестницы. Бьор последовал за ними.

Они оказались под крышей скромного жилища с остроконечным фронтоном. Две масляные лампы скупо освещали помещение. В этом подобии лабиринта с высоких деревянных рам свисала разделанная рыба вперемежку с пучками розмарина, шалфея и фенхеля. Бегга была права — в воздухе висел странный запах, в котором отчетливо выделялся дух немытых тел.

Бегга шумно отодвинула в сторону одну из рам, за которой на досках сидел Орсо, а рядом с ним — еще кто-то, кого Мательда узнала не сразу. Но когда мужчина повернул к ней голову, девушка даже вскрикнула от неожиданности:

— Но это же слуга Маламокко!

И как же его не узнать по этой неповторимой форме головы!

Не сразу заметив, как Орсо успокаивающе поднял руки, девушка во все глаза смотрела на человека с головой, похожей на огурец. Никаких сомнений — это был тот самый слуга, который впустил ее и Элиаса в дом Рустико. Даже если бы Рустико или Бонус появились сейчас перед ней, она бы испугалась меньше.

— Это Спатариус. — Орсо поднялся со своего места.

— Но он же может нас предать! — с трудом переводя дыхание, сказала Мательда.

— Он мой двоюродный брат, — просто ответил Орсо и рассказал, как вдруг у него на пороге появился Спатариус и заставил Орсо немедленно оставить все свои пожитки и бежать, иначе его схватила бы городская стража. Поначалу Орсо даже рассмеялся, подумав, что Спатариус его разыгрывает. Однако брат знал о том, что Орсо выпустил Бьора из Ямы страха и спрятал у себя в хижине. Для такой шутки лицо Спатариуса казалось слишком взволнованным.

— Я слышал все, что планировали мой хозяин и его племянник. Они не обращают на меня внимания, я для них — пустое место. Но иногда и у пустого места есть уши, — подмигнул он.

— В тот вечер, когда Элиас привел меня в дом Рустико, в воротах остался ключ. Только поэтому мне удалось оттуда сбежать. Это вы специально сделали? — поинтересовалась Мательда.

Спатариус кивнул, и у девушки потеплело на душе. Мир за пределами дворца казался ей лабиринтом с чудовищами в человеческом облике, однако встречались в нем и души, готовые прийти на помощь. Даже здесь, среди мертвых рыб.

— Ой, как это мило — меня сейчас стошнит! — скривилась Бегга и облокотилась на раму своими огромными руками. Она отличалась также критической, костлявой худобой и волосами на подбородке, за которые дергала, когда говорила. — И занесло же вас всех ко мне! Я планировала провести остаток жизни в спокойствии и на свободе, а не в сыром подвале с крысами.

— Хорошая жена для норманна! — восхитился Бьор, в ответ на что Орсо тут же вскочил со своего места и решительно подошел к нему вплотную.

— Ого, неужто ты будешь сражаться за меня, Орсо? — гоготнула рыбачка.

Насмешка в голосе Бегги заставила стража башни вернуться обратно на место.

— А вы думаете, он не смог бы это сделать? — удивилась Мательда, добавив про себя: «И что хорошего Орсо нашел в этой женщине…»

— Мужчины, дитя мое, они как рыбы. — Бегга смерила Мательду взглядом. — Только рот разевать горазды, а сказать им нечего. — Она громко и протяжно втянула носом воздух. — Хотя рыбы пахнут лучше.

— Она права, — кивнул Бьор. — Городская стража ищет меня, Мательду, а теперь еще и Орсо. Мы только подвергаем всех опасности.

— И куда же нам теперь податься? — развел руками Орсо.

— Возвращаться в сарай, — пожал плечами Бьор. — Натянем парус над палубой корабля — мы так спим, когда «Висундур» находится в море.

— Так от них не спрячешься, — покачал головой Спатариус и рассказал о награде, которая ожидает того, кто выдаст, где находится Мательда.

В помещении повисла такая тишина, что Мательда услышала собственный судорожный глоток.

— Награда? — повернулась к Мательде Бегга. — И сколько же ты стоишь, морская кошка[28]?

Она протянула к Мательде свою ручищу и больно обхватила длинную тонкую кисть девушки.

«И на что рассчитывал Орсо в первую любовную ночь с этой мужланкой?» — отдернув руку, удивилась Мательда.

— Помолчи, старик! — Бьор встал между Беггой и Мательдой и указал подбородком на Спатариуса. — Никто не будет искать именно нас, потому что награда назначена за дочку дожа. Мы просто останемся в сарае, пока корабль не будет готов, а потом уплывем на нем под парусом.

— Я никуда не поплыву! — возразил Орсо.

— Фредегар! — вспомнила Мательда и невольно ухватилась за густо поросшую волосами руку Бьора. Ее пальцев не хватало, чтобы обхватить это запястье даже наполовину. — Сегодня, когда Фредегар, разозлившись, уходил от нас, он сказал, что знает лучший способ получить свои деньги.

— Значит, он знал о вознаграждении и сдал нас, — понял Бьор.

— В сарае, наверное, уже полным-полно людей из городской стражи, — предположил Орсо.

— Не думаю, — возразил Бьор. — Сейчас глубокая ночь. Вряд ли Фредегар успеет продать то, что знает о нас, раньше завтрашнего утра. А до тех пор мы будем работать, разожжем огонь под днищем, чтобы быстрее закончить «Эстреллу». Когда еще этот Рустико со своими сообщниками найдет сарай! Мы успеем брызнуть водой из-под киля им в лицо.

Статуя Богоматери, вырезанная из орехового дерева, отнюдь не украшала алтарь небольшой церквушки рядом с резиденцией дожа. Одежда Мадонны была расписана яркими синими и красными красками, лица и руки ее и младенца — Иисуса Христа — имели темно-коричневый оттенок.

— Она что, нубийка? — недоумевал трибун Градениго.

— Воистину, выполнена неудачно, — прошептал Джустиниано, вместе с трибунами Фалери и Градениго наблюдавший за установкой скульптуры. Мужчины так и застыли под взглядом Марии, этот взгляд никак не создавал благоговейного настроения — Мадонна была… косоглазой.

— Может, отдадим назад? — предложил Фалери.

— Отказаться от Богоматери? — отозвался Градениго и скривил свое рыхлое, как тесто, лицо.

— Может, немного краски все исправит? — тихо предположил Джустиниано. — У нее на левой руке действительно всего четыре пальца, или это игра света? — прищурился он, всматриваясь. — О, если бы у нас были такие скульпторы, каких знали римляне!

У входа в церковь послышались шаги, какое-то шарканье и сопение. Чувствуя облегчение от того, что можно оторвать взгляд от статуи, а мысли — от ее обсуждения, трибуны повернулись к дверям и обнаружили Рустико в сопровождении своего племянника. Перед собой они толкали худого, бедно одетого человека, который мял в руках шапку.

— Это кто, скульптор? — спросил Фалери, уже не понижая голоса.

— Какой еще скульптор? — недовольно пробурчал Рустико и толкнул мужчину внутрь. — Давай, вперед, улиточный мозг! Поведай достопочтенным господам, что тебе известно, и тогда, может быть, они оставят тебя в живых.

Войдя в церковь, человек упал перед дожем и обеими трибунами на колени, склонив голову так низко, что в седых курчавых волосах стали видны опилки.

— Твоих рук дело? — задал вопрос Фалери, указывая на Мадонну. — Тогда ты действительно заслуживаешь наказания! — Он кивнул Рустико. — Вы правильно сделали, что доставили сюда этого человека.

— Да не скульптор это, а плотник по имени Фредегар, который оказался сообщником дочери Джустиниано, — объяснил Рустико. — Выполнил для нее работу, а она не заплатила ему — теперь вот решил получить свои деньги иным путем.

— Ты знаешь, где находится Мательда? — вырвалось у Джустиниано.

Человек, стоявший на коленях у его ног, часто закивал, не поднимая глаз.

— Говорю же, он ее сообщник, — отрывисто засмеялся Рустико, — и находился с ней под одной крышей — строил для нее корабль. Расскажи дожу, что ты делал, — прикрикнул на Фредегара Рустико.

— Это правда. — Плотник прокашлялся и поерзал на коленях. — Я построил корабль для вашей дочери, господин, по ее чертежам. Но она не захотела платить за это.

Услышанное больно резануло Джустиниано. Теперь ему стало понятно, почему Мательда так часто просила у него денег, но никогда не появлялась в роскошных платьях и дорогих украшениях.

— Где она? — глухо спросил он.

— Прячется в сарае на одном из мелких островов на юго-западе, — затараторил плотник. — Старый сарай для свиней, в зарослях камыша. Я могу отвести вас туда, — по-прежнему не поднимая головы, предложил Фредегар. — Но, конечно бы, за вознаграждение бы, — несмело закончил он.

— И сколько же платят Маламокко за мою дочь? — процедил Джустиниано сквозь зубы, впившись рукой в грязную накидку плотника.

— Фунт чистого серебра, господин, — затрепетал голос у ног дожа.

Сейчас Джустиниано больше всего хотелось разбить эту нелепую статую Марии о голову плотника.

— Участвовать в предательстве не в моих правилах, — отрезал дож. — Получите свое вознаграждение от того, кто позорную вонь стыда считает приятным запахом. От братьев Маламокко.

Не вставая с колен, человек пополз назад. Рустико сунул ему несколько монет в руку и уже хотел отослать прочь, как Элиас крепко схватил плотника за руку и стал выкручивать, чтобы вырвать награду из его мозолистых пальцев.

— Погоди-ка! — прошипел Элиас. — Сколько времени ты уже в курсе, где прячется Мательда?

Фредегар стал затравленно оглядываться в поиске поддержки. Но Джустиниано смотрел на него безо всякой жалости.

— Сколько? — гаркнул Элиас.

— Уже некоторое время, господин, — начал вилять плотник-предатель, скорчившись от боли. — Ну, уже дня четыре.

— И только сейчас ты пришел к нам — потому что тебе нужны деньги! — Элиас вырвал из руки Фредегара две монеты и спрятал в кармане своей жилетки. — Ты мог бы оказать нам лучшую услугу, поэтому получишь неполное вознаграждение.

С этими словами Элиас отпустил руку плотника, пинком вышиб его из часовни и брезгливо вытер руки о свои же собственные штаны.

Фредегар еще раз посмотрел на свою похудевшую добычу в руке, затем — на Маламокко, раздумывая, стоит ли ему продолжать добиваться своего, и исчез в утреннем тумане Риво Альто, словно получившая пробоину рыбачья лодка.

— Я знаю этот остров, — Рустико продемонстрировал широкую ухмылку. — И сейчас, клянусь трижды проклятыми сребрениками Иуды, мы приведем сюда вашу дочь и заставим ее держать ответ перед нами. Вышли туда группу стражников, дож!

Джустиниано сложил вместе кончики пальцев и поднял руки к подбородку.

— Почему же это должен приказывать я, Рустико? Моя дочь не виновата перед обществом. Это дело сугубо личное, внутренний вопрос вашей и моей семей.

— Однако же вы приказали обыскать хижину стража башни. — На лице Рустико мелькнула улыбка победителя.

— Приказал. Чтобы проверить подозрение, что там прячется сбежавший узник.

— А что вы будете делать, Джустиниано, если я скажу вам, что чужестранец по имени Бьор прячется в этом укромном местечке вместе с вашей дочерью? — Глаза Рустико превратились в узкие щелочки.

— Я посмеюсь над вами. Узник удирает из Ямы страха и вместо того, чтобы прятаться в глубине страны, где его никто не сможет найти, остается в городе, рискуя быть обнаруженным и снова посаженным туда, откуда сбежал? Рустико, ваша ошибка в том, что вы постоянно недооцениваете противника.

— Это ты сейчас совершаешь ошибку, Джустиниано! Твоя дочь находится в сарае вместе с варваром. Пошли туда стражу, иначе я прикажу сделать так, чтобы все на этом острове обыскали и сожгли.

Фалери затряс головой так, что складки его жирного подбородка закачались из стороны в сторону.

— Вы не трибун, Рустико, — заметил он, — и, следовательно, не имеете права приказывать, что делать городским войскам.

— Зато мой брат — трибун, — вырвалось у Рустико.

— Почему же мы не видим его здесь? — возразил Фалери, напыщенно надув губы. — Тем не менее, — успокаивающе поднял он руку, — мы должны последовать словам этого плотника. Слишком многое поставлено на карту.

Эти слова Фалери не на шутку испугали Джустиниано: неужели наступил момент, когда трибуны нанесут ему удар в спину? Однако Фалери дружески подмигнул ему и сказал:

— Дож и я лично сами посетим этот остров. Посмотрим, действительно ли судьбы Риво Альто выстраиваются в старом сарае. — Он кивнул Рустико и Элиасу. — Вы же, Маламокко, тем временем позаботьтесь, чтобы церковь получила достойное украшение. Святого Марка должна встретить благообразная Дева Мария.

Утром с юга на лагуну навалились огромные облака тумана, превратив ее в сказочную картину, хорошо известную Мательде по рисункам. Из темно-серой воды вокруг маленького острова сквозь туман выглядывали присыпанные снегом стебли камыша. В небе парила чайка.

Мательда училась вязать узлы. Бьор сказал, что самые важные из них надо научиться вязать с закрытыми глазами, иначе она не сможет помогать ему в море, ведь им придется плыть под парусами даже ночью, а луна не всегда является другом моряков.

Вообще говоря, Мательде не хотелось плыть вместе с Бьором. Корабль, как и договаривались, будет ему предоставлен, и может быть, норманн даже вернет его назад. Но выходить в море девушка не собиралась, тем более отправляться в далекий Египет, в каком бы конце света он ни находился.

Мательда уже все руки исколола канатом, но завязать узел никак не получалось. Настойчивость ее ослабевала. Девушка поднесла свободные концы каната к лицу и тяжело вздохнула: никогда в жизни у нее не получится изображать из себя мореплавательницу, никогда она не покинет лагуну и не оставит своего отца в руках у Маламокко.

— Заходи сюда, дочка дожа! — раздался из сарая голос Бьора и разнесся над водной рябью, возникшей от тихого ветра. Всю ночь изнутри доносились звуки инструментов, музыка пил и свист рубанка. Бросив последний взгляд на чайку, Мательда вернулась в сарай.

За прошедшую ночь «Эстрелла» сильно изменилась, из скелета превратившись в настоящий корабль. Бьор показал Орсо, Спатариусу и Мательде, как подготовить «Эстреллу» к ее первому плаванию. Плавать-то она сумеет, выдал под конец работы вердикт норманн, почесав в затылке, а вот выдержит ли плавание в открытом море, это еще вопрос.

Бьор принес свернутую в рулон материю для паруса.

— Прямой парус будем поднимать или латинский? — решил он посоветоваться.

— Откуда мне знать? — бросила Мательда короткий взгляд на кусок неокрашенной шерсти, лежащий у ее ног. Парус блестел от жира, которым натер его Спатариус.

— С одной стороны, — сказал Бьор, — ты сама сконструировала этот корабль. А с другой — форма паруса разрабатывается в соответствии с силами экипажа.

— Нет у нас никакого экипажа, — пробурчала Мательда. — Ты утверждал, что можешь плыть на «Эстрелле» под парусом самостоятельно. Неужели передумал?

— Да хоть до Нифльхейма, лишь бы корабль выдержал, — ухмыльнулся себе в бороду Бьор. — Дело в том, что в одиночку я могу плыть только под латинским парусом, но с прямым я бы плыл быстрее. Вот только я не могу одновременно управлять им и рулем.

Он выжидательно смотрел на Мательду.

— Но разве латинский парус не лучше? — Мательда понимала, что Бьор хочет добраться до своего отца как можно быстрее. Если тот, конечно, еще жив. — Я понимаю твою заботу о своем отце, — смягчила она свой тон, — но мне тоже нужно позаботиться о своем. Ему сейчас очень нелегко.

— И он умрет от разбитого сердца, если его дочь сейчас же не окажется снова в его объятиях! — прозвучало со стороны двери.

Мательда резко обернулась. Четыре фигуры появились из тени: двое мужчин из городской стражи и…

— Отец! — воскликнула Мательда и, хотя разум подсказывал ей отступить назад и спрятаться от стражников за Бьором, она моментально бросилась к Джустиниано, став гладить его по спине и припав щекой к его щеке.

Дож пробыл в ее объятиях на людях даже дольше, чем она могла ожидать. Наконец отстранив ее, Джустиниано попытался сделать строгое лицо, но ему это так и не удалось.

— Ты выглядишь не очень хорошо, — отметил с недовольством Джустиниано, и Мательда опустила глаза. Это было справедливо, сказывались работа в сарае и события прошедших дней и ночей: платок на плечах был весь в пятнах от пихтовой смолы, руки — грязные, с натертыми мозолями, волосы выбились из-под капюшона…

Мательда поспешно заправила несколько выбившихся прядей обратно и наконец решила узнать наверняка:

— Откуда ты узнал, что я здесь? Фредегар? Плотник пришел к тебе и сдал нас, да?

Джустиниано кивнул и, словно учуяв что-то, потянул воздух носом.

— Твое дыхание! — скривился дож. — Оно обычно пахнет вкусно, а сейчас я чувствую запах вяленого мяса и вина. — Он отступил на шаг и внимательно посмотрел на свою дочь. — Когда я увидел твою мать в первый раз… — начал Джустиниано. Но лишь махнул рукой, отгоняя от себя воспоминания. — Я пришел сюда не как твой отец, а как дож городов лагуны. Тебе нужно явиться в резиденцию.

— Зачем? Ты хочешь бросить меня на съедение Маламокко?

Вдруг рядом с ней вырос Бьор.

— Может, мне выкинуть этих слуг проституток на улицу? — поинтересовался он и отбросил парус в сторону. Тяжелая материя с громким хлопком упала на пол.

— Прояви уважение к моему отцу! — упрекнула Мательда Бьора. Неужели все мужчины вокруг нее думали только о силе, власти и деньгах?

— Ты помнишь свои обвинения в отношении Рустико из Маламокко? — спросил Джустиниано, с недоверием поглядывая на Бьора.

— Вопрос заключается в том, помнишь ли ты об этом? — горько заметила Мательда. — Неужели ты все еще не посадил его в тюрьму?

— Я бы с удовольствием сделал это, — признался дож. — Но мне нужна обвинительница, слухов недостаточно. Ты должна повторить то, что услышала из уст Рустико в его доме. Поэтому я прошу тебя — пойдем со мной.

Он протянул руку, видно, ожидая, что Мательда ухватится за нее. Но дочь скрестила руки на груди.

— Я бы с удовольствием пошла с тобой, — сказала Мательда, — но я обещала Бьору помочь ему строить корабль. Он беспокоится о своем отце и команде.

В тот же момент лицо Фалери появилось рядом с ухом дожа. Губы трибуна двигались быстро и беззвучно. Джустиниано кивнул.

— Кроме того, мы должны посадить в тюрьму норманна. Он наш заложник. Его скверным стражником мы займемся позже. — Он бросил на Орсо такой мрачный взгляд, что стражник застыл от ужаса. — А вы с норманном пойдете с нами. И немедленно!

— Но как же корабль? — взволнованно требовала ответа Мательда, окидывая взглядом корпус корабля. Неужели теперь, когда до спуска на воду осталось совсем немного, все окажется напрасным? — Посмотри же на него! Это будущее нашего города. Если он будет плавать так хорошо, как я мечтала, то Риво Альто да и все города лагуны смогут навсегда выйти из подчинения Византии или Аахену. Тогда мы будем хозяевами моря, такими, как когда-то были римляне!

— Римляне… — повторил Джустиниано, следя за взглядом своей дочери. Только теперь он, казалось, заметил корабль и подошел на шаг ближе, стараясь, однако, не подступать слишком близко к Бьору.

Сама Мательда словно впервые видела свою «Эстреллу». Это была уже не куча древесины, хрупкий скелет из шпангоутов и каких-то палок, и не тысяча часов напряженной работы. Корабль наконец выглядел как единое целое. Все, до заклепок и конопатки, было собрано в целостный корпус, которому высокий фальшборт придавал изящную форму и необходимую жесткость, а руль, над которым полночи работал Бьор, казалось, лишь только и ждал, чтобы его опустили в море, готовый направить «Эстреллу» хоть на край света.

— А он красивый, — восхитился Джустиниано. — Не римский корабль, конечно же, но его очертания кажутся мягкими и одновременно крепкими. У него уже есть название?

— «Эстрелла».

Как же ей хотелось, чтобы наступившее сейчас молчание, которое объединяло Джустиниано со своей дочерью, продлилось вечно. Но трибун Фалери сократил это время до нескольких мгновений.

— Джустиниано, мой дож, мы должны довести это дело до конца, — тихо, но настойчиво сказал Фалери.

— Правильно. — Отец Мательды прокашлялся. Черты его лица, смягчившиеся на несколько мгновений, которые он мог себе позволить, снова напряглись. — Что вы предлагаете, трибун?

— В любом случае мы должны отвести вашу дочь и беглеца назад, в резиденцию. Если понадобится, даже с применением силы, собрав достаточно мужчин, чтобы справиться с норманном. Думаю, дюжины будет довольно.

Его слова падали, как тяжелые камни.

— Завтра утром они должны быть здесь. — Фалери сложил руки на груди.

Поняв, что предлагает Фалери, Джустиниано позволил себе легкую улыбку, которую тут же скрыл под сдвинутыми бровями.

— Ты услышала, что сказал трибун? Не далее чем завтра утром сюда придет стража и уведет каждого, кого здесь найдет. — Дож потянул за завязки чепчика дочери и снял его с головы. Длинные черные волосы волнами упали на плечи Мательде.

— «Эстрелла»… — нежно погладил их Джустиниано. — Это хорошее название, оно определенно приведет тебя обратно ко мне.

Вечером, когда Бегга на своей рыбацкой лодке подплыла к острову, туман уже рассеялся и солнце растопило снег, который вечером снова должен был смерзнуться в ледяные дорожки. Зима упорно боролась за каждую холодную ночь.

Когда хриплый голос Бегги разнесся над островом, Орсо осторожно выглянул из сарая и пробрался через грязь и тину к зарослям камыша, куда направлялась рыбачка со своей лодкой. Вышедшая вслед за Орсо Мательда была обрадована и удивлена одновременно. Она помахала Бегге рукой и криками направила ее к мелководью, где лодка могла причалить. Теперь их было пятеро.

Мательда и Орсо помогли Бегге протащить ее лодку через камыш. Плоскодонка была такая же грубая, как и ее хозяйка — неотесанная и угловатая, Мательда сразу же загнала себе несколько заноз в пальцы. Наконец лодка закачалась на волнах прямо перед сараем, пора было убирать стенку — тонкую деревянную перегородку отделявшую «Эстреллу» от выхода в море. «Женщины похожим образом производят детей на свет», — пронеслось в голове сравнение.

Вскоре корабль уже был привязан канатами к лодке Бегги, еще два каната свисали слева и справа по борту. За один канат должны были тащить Орсо, Мательда и Спатариус, а другим обвил себе руки Бьор.

Мательде не верилось, что «Эстреллу» удастся сдвинуть с места. Но Бьор дал команду, и корабль подался вперед. А когда Бегга поставила парус, их помощником стал еще и ветер. Под килем «Эстреллы» было достаточно бараньего жира, чтобы на нем мог поскользнуться целый легион.

Едва был пройден первый шаг, как опорные балки под кормой упали. Этот звук был как их деревянные аплодисменты, которые придали всей группе сил и уверенности в себе. Шаг за шагом пятеро людей выводили корабль из сарая на морские просторы.

Когда форштевень наклонился и опустился в воду, а «Эстрелла» под своим весом подвинулась вперед на всю длину киля, Бьор отпрыгнул в сторону, а Мательда поскользнулась и приземлилась в лужу. Корабль был спущен на воду, и тут же на палубу села чайка. Птица с любопытством прошлась по мягко качающимся доскам вперед и назад, затем поднялась и улетела в направлении песочных отмелей.

Сидя в грязи, Мательда смахнула слипшиеся волосы со лба и посмотрела вслед чайке. Затем, бросив взгляд на Бьора, искренне обрадовалась его мальчишеской улыбке и искрам во взгляде, которые относились исключительно к «Эстрелле».

«Да, — решила она, — мы поставим прямой парус!»

Глава 27

Александрия, сад наместника

Неужели именно так выглядит рай? Бонус чуть было не рассмеялся, но затем взял себя в руки: все-таки это был всего лишь сад, а не созданное Богом место. Чудом был не он, а то, что наместник Абдулла принял его в своем доме.

Когда Бонус, измученный походом через пустыню, появился перед воротами особняка, он так громко ругал стражников на своем родном языке, требуя увидеть наместника, что тот появился перед ним собственной персоной и пригласил в дом. Якуба, как с облегчением обнаружил Бонус, здесь не было.

— Он с большей частью наших воинов направился к убежищу берберов, — развеял его опасения Абдулла, опускаясь на край большого бассейна и жестом приглашая Бонуса присесть рядом.

Больше всего Бонусу хотелось сейчас с головой погрузиться в воду. Тело за дни, проведенные в пустыне, ослабело, во рту болели раны, кожа на лице обвисла, в ушах шумело, а в голове раздавался глухой стук. Ноги же… Бонус даже боялся на них смотреть.

— Вы выглядите несколько запущенно, — признался Абдулла. Затем вдруг легким движением руки зачерпнул немного песка, согнанного ветром на драгоценную мозаику пола, и бросил в Бонуса.

От возмущения у Бонуса перехватило дыхание. Опять этот песок!

— Что это за обращение? — выкрикнул он, выходя из себя. — Мало того, что вы бросаете меня в пустыне на верную гибель, обманывая в отношении вознаграждения за берберов, так еще и угрожаете мне! Вы, арабы, хуже, чем о вас рассказывают в страшных сказках, которыми у нас пугают детей.

— Извините, — сказал Абдулла и подал знак подбежавшим к нему двум нубийским стражникам, чтобы те удалились, — я должен был убедиться, что вы действительно человек из плоти и крови, вернувшийся назад из пустыни. Или же вы ифрит, дух? — пожал он плечами. — Песок показывает правду: он не пролетел сквозь вас — значит, вы человек.

— Это вы приказали своим подручным бросить меня в пустыне? — Вид воды в непосредственной близости был таким приятным для взора, что возмущение Бонуса понемногу спадало.

Словно услышав его мысли, Абдулла протянул свою изящную руку к бассейну и играючи поводил ею в воде — раздался нежный плеск.

— Якуб вернулся и сообщил, что вы вместе с ним обнаружили местонахождение берберов. Затем, как он сказал, вас поразила стрела и берберы разорвали ваше тело на части.

— Подлая ложь! — вырвалось у Бонуса.

— Это я только что понял, — согласился с ним Абдулла. — Что же действительно там произошло?

И Бонус рассказал о том, как он выполнил свою часть обещания, как нашел укрытие берберов в скалах и даже, рискуя жизнью, выманил оттуда одного из пустынных людей. Умолчал он лишь о том, что старуха-берберка чуть не одержала над ним верх и что Якуб помочился в его бурдюк с водой. Но свой поход через пустыню Бонус украсил такими словами, которые только мог позволить его воспаленный мозг.

Бонус закончил свое повествование, настала тишина. Абдулла сидел неподвижно — даже мухи, кружившие над фруктами, опустились на его руки. В саду было так тихо, что стало слышно, как какой-то человек за оградой насвистывает веселую мелодию.

Наконец наместник вышел из оцепенения:

— Если все, что вы мне рассказали, — правда, значит, Якуб обманул меня, а в моем положении это может быть опасно. Благодарю вас, что пришли ко мне.

— Речь идет не о вашей выгоде, наместник, — тяжело перевел дыхание Бонус, — а о том, чтобы вы выполнили свое обещание в том договоре, который мы с вами заключили. Я хочу корабль. Я его заслужил!

Абдулла улыбнулся.

— Да, — покачал головой Бонус, — мне надо было знать, что в этой части света договоренность между мужчинами стоит дешевле обезьяньего жира!

— О, это неправда, — покачал головой Абдулла. — Я отдам вам корабль и несколько человек в придачу к нему. Так, как было договорено. Кроме того, эта часть соглашения имеет свою особенность: корабль, — и тут он улыбнулся, — собственно говоря, Якуб предусмотрел для халифа. Вы должны знать, что повелитель дня и ночи скоро посетит Александрию. Якуб хотел, чтобы мы преподнесли ему эту диковинку в качестве подарка. Но боюсь, что нашему лживому еврею, обращенному в мусульманство, придется снова озаботиться подарком для своего господина.

Абдулла положил свою холодную влажную руку на обожженные пальцы Бонуса. Это прикосновение араба подарило измученной коже облегчение.

— Тем самым вы уже второй раз оказываете мне помощь, чужестранец, — продолжил наместник. — Ваши мотивы, может быть, так же корыстны, как мотивы Якуба, но вы приносите мне удачу. Возможно, в будущем мы еще не раз поддержим друг друга.

В голове Бонуса все кипело. Он чувствовал: араб играл с ним, но в какую игру — вот в чем вопрос. Если бы только он не потерял столько сил! Бонус тяжело поднялся, и Абдулла убрал свою руку.

— Отдохните в комнате для гостей, — гостеприимно предложил наместник. — Завтра я лично позабочусь о том, чтобы вы получили корабль в свои руки.

Когда они уже собирались покинуть сад, Бонус заметил в начале бассейна статую лошади в натуральную величину. Это было довольно старинное произведение искусства: уши и хвост статуи были надломлены, а металл, похоже бронза, — покрыт зеленой патиной, окисью меди. К тому же что-то в этой статуе было странным.

— А где же всадник? — изумился Бонус.

— Всадника не было, — сказал Абдулла, продолжив играть с водой. — Этот памятник установлен в честь коня. В те дни, когда римляне были хозяевами этого города, кто-то поднял восстание, причины которого до нас не дошли, здесь чуть ли не ежедневно случаются бунты — ничего особенного.

К ним подошел слуга с кувшином воды и кубком. На кубок Бонус внимания не обратил, зато кувшин опорожнил залпом, продолжая внимательно слушать пояснения Абдуллы.

— Тогда римский император как раз находился в городе и воспринял бунт как личное оскорбление. Эти римляне были слишком вспыльчивыми, — покачал головой Абдулла, — неудивительно, что их империя погибла.

— И что дальше? — спросил Бонус, вытирая воду со своей всклокоченной бороды.

— Император приказал своим легионерам уничтожить повстанцев: солдаты должны были работать мечами до тех пор, пока крови на улицах не окажется по колени его коня. Но конь поскользнулся и упал на передние колени в лужу свиной крови. Император вынужден был сдержать свое слово, и многие жители Александрии были спасены от смерти.

Зачем наместник рассказал ему эту сказку? Бонуса одолевала уверенность, что за этим что-то кроется, — но что?

— А, — наконец понял он, — вы поставили в саду коня, потому что он сумел навязать свою волю повелителю, не так ли?

Загадочная улыбка появилась на лице Абдуллы.

— Для тебя корабль — как женщина.

В сиянии вечернего солнца Кахина прошлась по «Висундуру». Она нежно погладила фальшборт и весла, изучила обработку деревянных заклепок, потрогала материал нового зеленого паруса, лежавшего в межбортовом пространстве и мечтавшего поскорее оказаться на мачте.

— Женщина? — хриплым голосом ответил Ингвар. — Значит, это самая крепкая женщина, на которую я когда-либо взбирался.

— А ты познал не очень много женщин, верно? — взглянула на него Кахина, вызвав смех экипажа.

Альрик с Магнусом упаковывали мумию для путешествия по морю. Хотя труп из катакомб был маленьким, а все же его размеры не подходили для бочек и моряцких сундуков. Однако перевозить мертвеца по морю на открытой палубе было никак нельзя: соленая вода разъела бы его кожу быстрее, чем лампа поглощает рыбий жир. В конце концов Магнусу в голову пришла мысль уложить мумию в одни из санок, которые служили для транспортировки льда, а вторыми санками накрыть этот временный гроб, после чего обвязать санки канатами.

— Вон подошел Анба Мусса, наш друг, он хочет увидеть мертвого, — указала королева амазигов на низкорослого египтянина с короткими седыми волосами.

Египтянин, появившийся на причале, был примерно в возрасте Альрика, его широкая одежда, спускающаяся до земли, трепетала на горячем ветру.

— Это же рассказчик историй! — вырвалось у Альрика. — Я видел его на улицах. Правда, ничего не понял. — Он кивком пригласил араба на корабль.

Мужчина сначала поклонился Альрику, затем — Кахине и подошел к еще открытым саням. Когда же заглянул внутрь ящика для льда, установленного на них, он стал что-то говорить по-арабски — судя по выражению лица, что-то значительное. На вопрошающий взгляд Альрика Кахина отрицательно покачала головой, мол, не сейчас. Рассказчик же поднял руку со своей длинной узловатой палкой. Альрик вспомнил, как эта палка во время его выступлений превращалась во что угодно, во всяком случае в представлении зрителей. Анба Мусса, подобно магу, простер посох над головой мумии и подержал какое-то время. Труп и колдун? Альрик уже представил, что мертвец встает из саней и начинает непринужденную беседу с рассказчиком историй.

Когда араб отошел от саней, на его щеках блестели слезы. Он что-то тихо сказал Кахине, и она перевела:

— Анба говорит, что нет сомнений, Александр Великий вернулся в этот мир: на остатках его панциря видна Македонская звезда.

— А не мог ли другой солдат или король носить такой же знак? — на всякий случай уточнил Альрик.

— Нет, — ответила Кахина и посмотрела на мумию. — К тому же шлем с бараньими рогами — единственный в своем роде. Но еще выразительнее его лицо — на нем отсутствует нос. Он не просто отпал, а был отломан.

Ингвар открыл было рот, однако тут же получил от Альрика знак помолчать: время для язвительных замечаний было неподходящим.

— Как можно узнать мумию, которой тысяча лет, по одному носу, которого больше уже нет? — продолжал допытываться он, удерживая серьезное выражение на лице.

— Это долгая история, — произнес рассказчик на безукоризненном греческом. — Если хотите, я могу посвятить вас в эту тайну.

— Ты копт? — догадался Альрик. — Но во время представления ты говорил по-арабски. — Альрик на мгновение запнулся. — Потому что твоя публика состояла из арабов, — догадался он. — Впрочем, это не важно. У нас нет времени для долгих историй. Как только все будут на борту, мы отчалим.

— Еще нет Бонуса, Джамиля, Яа, Дариоса и Эриоса, — перечислил всех Ингвар.

И тут послышались возгласы со стороны моста, ведущего к порту. К кораблю приближалась группа моряков, это были отсутствующие члены команды. На плечах они несли массивный кусок дерева. Четверка осторожно положила свой груз на палубу, и Яа вынул из своего голого плеча занозу.

— Вот тебе и мачта! — воскликнул Джамиль, хлопая Альрика по спине. — Немного поработать рубанком и топором — и мы отплываем.

Альрик внимательно рассмотрел лежащий у его ног кусок дерева — тот состоял из длинной балки и балки покороче, которая была привязана поперек длинной.

— Клянусь громким сторожевым горном Хеймдалля[29], это же крест христиан! — вырвалось у Альрика.

— Откуда это у вас? — Возмущению Кахины не было предела. Она схватила Джамиля за плечо с такой силой, что с лица маленького араба мгновенно исчезла гордость за проделанную работу.

— Из церкви… Свят-того… М-марка, — запинаясь, сказал ничего не понимающий Джамиль. — Просто я вспомнил, что христиане вешают в своих храмах такие деревянные кресты — высокие, выше человеческого роста.

— И мы просто порылись в руинах, не осталось ли там подходящего дерева, — продолжил Яа своим басом. — На нем видны следы пожара, — указал он на остаток креста, — но бо`льшая часть сохранилась хорошо. Продольная балка послужит мачтой, а изменяя положение поперечной балки, можно применять ее как рею. Дерево крепкое, парус выдержит.

— Вы не имеете права, — закричала Кахина. — Это символ моей веры!

— Но нам нужен парус, — запротестовал Яа, ища поддержки в глазах Альрика.

К своему собственному удивлению, Альрик опустил глаза.

— Что с тобой случилось, кендтманн? — С правого борта донесся голос Ингвара, полный насмешки. — Ты в пустыне обратился в христианина?

Кто-то из команды громко хохотнул.

«А и правда, — подумалось Альрику, — что это со мной?» Он был хозяином самого быстроходного судна на этом море, имел команду, которая пошла бы за ним на смерть, и эти люди нашли мачту в стране, в которой деревом даже нигде не пахнет, — что еще надо?

Он поднял глаза на Кахину. Под синей накидкой угадывались очертания ее изящного тела, тонких рук и ног. Ее серьги раскачивались на ветру, словно спелые плоды, а большие глаза таили в своей глубине силу умиротворения.

— Это, — наконец указал Альрик на крест, который должен был стать мачтой, — крест христиан, и таким он и останется.

Яа в недоумении покачал головой, Магнус отвернулся. Рассказчик историй прислушивался к ним, сощурив глаза.

— Но это, — продолжил он размеренным тоном, тщательно подбирая слова, — не мешает ему стать нашей мачтой. У нас с собой на борту пепел святого Марка, настоящие останки святого человека. А теперь мы установим еще и крест, который станет знаком нашей миссии. Королева Кахина, назови мне другой способ доставить реликвии через море, и я подчинюсь твоей ревности к символу твоей веры.

Альрик отступил на шаг назад, стараясь не мешать Кахине в ее решении.

Королева амазигов медленно покачала головой — так медленно, что ни единый волос не шевельнулся.

— Что ж, пусть будет по-вашему! — согласилась она. — Можешь установить крест. Не я решаю, запретить или разрешить это. Но если ветер не будет наполнять твой парус, знай, что ты поступил скверно. Если же «Висундур» будет лететь по волнам, поблагодари Бога за его помощь.

Глава 28

Александрия, порт

Целая ночь понадобилась Яа, Магнусу и обоим византийским братьям, чтобы переделать крест в мачту. Поперечную балку требовалось снять с места и укрепить подвижно, а для установки парусных канатов нужно было подогнать фалы и кофель-нагели. Кроме того, нижний конец продольной балки был слишком широким, чтобы можно было вставить его в кильсон. При сильном ветре на мачту приходилась огромная нагрузка, не хотелось снова потерять ее в море. Бонуса, как пошутил Килиан, на этот раз надо будет связать уже при отплытии, чтобы больше не наделал глупостей.

Однако трибун до сих пор не появился. Ингвар рассказал отцу о том, что произошло на «Висундуре» в его отсутствие: о появлении наместника и о том, что арабы хотели захватить их корабль. Хотя с того времени больше ничего не случилось.

— Видимо, сообразили, что не сумеют плавать на нашем корабле, — сделал вывод Ингвар. — Бонус тогда о чем-то пошептался с наместником и побежал вслед за ним, как верный пес.

Такой поворот событий обеспокоил Альрика. Уже то, что наместник лично прибыл на корабль, чтобы захватить его, было достаточно странным. А то, что арабы исчезли, оставив корабль в покое, да еще и взяли с собой Бонуса, выглядело и вовсе уж загадочно.

Но заниматься расследованием этих странностей было уже слишком поздно, скоро «Висундур» поднимет парус.

Когда на корабль опустилась египетская ночь, на палубе зажгли лампы с рыбьим жиром. Одни члены команды занялись превращением христианского креста в корабельную мачту, остальных же Кахина пригласила собраться на палубе и послушать рассказчика историй: копт хотел поведать им о жизни и смерти Александра Великого, причем на греческом языке, чтобы все поняли эту историю. Его расстраивало то, что люди с «Висундура» не понимали, какая великая честь им выпала — перевезти мумию выдающегося полководца на своем корабле. Анба Мусса твердо решил, что не покинет этот корабль раньше, чем увидит священный трепет на лицах команды.

На глазах Альрика палка копта снова стала оружием, превратившись в меч, который рассказчик выставил перед собой, перевоплощаясь в молодого воина, руководившего атакой на вражеское войско. Но это только позабавило мужчин, не раз бывавших в реальных, а не воображаемых сражениях. Скрестив руки на груди и опираясь о стенки бортов, одни улыбались, изо всех сил стараясь не рассмеяться, другие же, отмахиваясь, просто возвращались к работе над мачтой. Но седовласый рассказчик, казалось, ничего этого не замечал, хотя из всей публики лишь Кахина была полностью захвачена представлением. Когда Мусса стал рассказывать о том, как полководец Александр впервые столкнулся с превосходящим его по силе персидским войском, она от волнения судорожно сжала руку Альрика.

Через некоторое время Альрик незаметно для себя тоже увлекся спектаклем. Он уже представлял, как молодой македонянин демонстративно прогуливался вдоль реки на своем Буцефале[30], в то время как на противоположном берегу войско персов, выстроившись в боевые порядки, ожидало атаки; как персидский царь, стоя на боевой колеснице, поливал бранью своего врага… Анба Мусса изображал каждую деталь так убедительно, словно сам присутствовал там, на той самой реке, которую он называл Пиндарос.

Ряды врага были построены тесно один к другому — казалось, форсировать реку невозможно, не будучи сметенным градом стрел персидских лучников.

Александр же выжидал, понимая, что наступать в такой ситуации — значит, давать персам преимущество. А если начать отступать, то враг последует за ним по пятам, стреляя в спины убегающим грекам. Могло показаться, что царь Дарий выиграл битву, не начиная ее.

Однако у боевых порядков Дария была и своя ахиллесова пята. У восточной гряды холмов персы выстроили свою пехоту, по которой можно было определить, что это не солдаты, а простые земледельцы, они воевали не за вознаграждение и вообще не были обучены военному делу, их погнали на войну силой. Когда Александр заметил, что этих людей прикрывают лучники, он заподозрил, что Дарий не уверен в боевой готовности этого подразделения. Вот где надо было нанести решающий удар тому, кто хотел победить персидское войско, в два раза превышавшее силу греков. И тогда Александр подал сигнал к наступлению.

Тут, перевоплотившись в Александра, Анба Мусса изобразил, как войско македонян ринулось в атаку через реку. Сильных в бою наемных солдат персов полководец просто оставил слева, направив штурмовые силы на крестьян и прикрывавших их лучников.

Когда лучники увидели мчащихся на них греков, они обратились в бегство, но натолкнулись на стоявшую позади необученную пехоту. Началась давка, переросшая в хаос из удирающих и мешающих друг другу солдат. Александр во главе своей конницы прорвался прямо к боевой колеснице Дария. Персидский царь, до этого считавшийся самым могучим повелителем своего времени, вынужден был спасаться бегством.

Подувший с моря ветер заставил задрожать огни масляных ламп, в свете которых лица команды «Висундура» выглядели словно высеченные из камня. Магнус, сложив руки ладонями на голове и открыв рот, смотрел немигающим взглядом прямо перед собой. Дариос и Эриос недоверчиво посматривали на мумию, лежащую в ящике на санках. А вдохновенный рассказчик продолжал свое представление:

— Страну за страной завоевывал Александр…

Мусса то заставлял молодого героя штурмовать стены и исследовать пещеры, то посылал его в бездонные ущелья и на покрытые снегами вершины гор с непроизносимыми названиями.

— Лишь когда Александр добрался до конца света, как тогда считалось, и достиг Индии, военачальники собственного войска вынудили его повернуть обратно. За тринадцать лет македонскому царю удалось завоевать все страны, куда ступала его нога. В двадцати семи местах он приказал построить города, порты, поселения. А самым знаменитым из них стал тот город, в котором мы сейчас находимся.

— Но Александрия — арабский город, — воскликнул Ингвар. — И, к тому же, вшивый.

— Когда-то он был самым красивым городом на свете, — поучительно сказал Анба Мусса. — Вы видели в его центре колонны, вздымающиеся в небо? Раньше на них опирались крыши, такие высокие, словно касались неба. Здесь жили самые мудрые ученые и самые красивые женщины. — Рассказчик поклонился в направлении Кахины.

— А как умер Александр? — хотел узнать Штайн. Чтец рун вынужден был дважды повторить свой вопрос, прежде чем Мусса понял его скрипучий голос.

— Так же загадочно, как и жил. — Мусса только и ждал этого вопроса. — Некоторые утверждают, что он был отравлен своими же генералами…

На борту послышался ропот.

— Другие считают, — продолжал рассказчик, — что он пил так много вина, что от него и умер, а некоторые верят в самоубийство или в приговор богов. Что действительно из этого правда, так то, что на момент смерти Александру Великому было всего тридцать два года. Никогда больше ни один человек за такую короткую жизнь не добивался столького.

— А затем его тело спрятали в какой-то дыре под улицами Александрии? — с иронией спросил Альрик, только сейчас заметивший, как на самом деле сильно взволновала его эта история.

Анба Мусса кивнул. Его палка снова превратилась в то, чем она, собственно, и была, — копт оперся обеими руками на ее широкий конец.

— Представьте себе, — сказал он заговорщицким голосом, — самый могущественный человек на свете умирает и не оставляет после себя наследников…

— И конечно же, каждый захотел прибрать к своим грязным рукам его царство, — Яа с отвращением в голосе продолжил мысль Муссы.

— Была война, — кивнул Анба Мусса, — и даже не одна, а много войн. Огромное царство, выкованное и сплоченное Александром, распалось. Ведь в те времена его целостное существование могло быть продлено только при условии, что у него будет законный правитель — наследник Александра. И тогда впервые стало известно о пророчестве. — Копт обвел взглядом лица команды. — То царство, в котором тело Александра найдет свой последний приют, будет править миром.

— Если это правда, то почему Египет не является самой могущественной империей в мире? — засомневался Магнус. — Мумия ведь пролежала здесь неизвестно сколько.

Анба Мусса снова кивнул:

— Египет относится к империи халифа. Владычество арабов в Северной Африкии длится уже много лет. Куда бы они ни пришли, разрушаются города и крепости; там, где они провозглашают свою веру, из земли вырастают их мечети. При этом они даже не знают, что дух великого полководца парит над их головами. Но если бы в их руках оказались его останки, то их враги даже без борьбы, сами бы склоняли свои головы, лишь прослышав, что приближается халиф.

— Халиф или другой властитель, — добавил Альрик.

— Совершенно верно, — подтвердил рассказчик историй.

— Тогда у нас стало одной причиной больше, чтобы выдать мумию за святого Марка и спрятать его в одной из церквей в Риво Альто, — размышлял кендтманн. И сделать это нужно до того, как император в Константинополе, император франков или какой другой правитель об этом узнают.

— А давайте просто выбросим эту штуку в море, — предложил Ингвар. — Там наш Александр уже не сможет сеять никаких раздоров.

— Замолчи! — прикрикнул на него Альрик. — Если хотя бы половина из того, что мы сейчас услышали, — правда, то этот мертвец должен находиться в храме, чтобы объединять людей, а не сеять раздор, оставаясь принадлежностью того или иного монарха. Мы доставим его в Риво Альто, где люди будут молиться ему вечно. Никто даже не заподозрит, кому он приносит свои жертвы и молитвы. Венеты получат своего святого, мы получим назад Бьора, а македонянин — причитающееся его званию место вечного упокоения.

Магнус, Килиан и Джамиль постоянно заглядывали в сани, изучая мумию.

— Одного я никак не пойму, — признался Джамиль, указывая на голову мертвеца. — Почему Александра узнаю`т по отбитому носу? Он что, потерял его в бою?

— Это были римляне, — ответил рассказчик историй, с отсутствующим видом смотря в прошлое. — Когда они пришли, Александр был уже давно мертв. Римляне завоевали Египет, захватили мумию и благодаря этому вознеслись, став самой могущественной империей на свете. Каждый из их правителей появлялся здесь, чтобы оказать последние почести мертвому. Юлий Цезарь, Август, Нерон, Каракалла, Диоклетиан — если бы все они одновременно появились перед саркофагом, то образовалась бы очередь от одних городских ворот до других. Во время одного из таких визитов это и случилось. По приказу Августа крышку алебастрового гроба открыли. Римский император склонился над мумией, осторожно взял ее за плечи и прижал свою щеку к щеке мертвеца. Может быть, таким образом он хотел стать к императору Александру ближе, как никто и никогда раньше, а может, надеялся, что дух полководца нашепчет ему на ухо секрет неограниченной власти. Но при этом Август сделал одно неосторожное движение и отломил мертвецу нос. История эта стала почти такой же знаменитой, как и сам Александр.

Впечатленный рассказом, Альрик потер свой нос, и в этот момент губы Кахины приблизились к его уху. Слова, которые она ему прошептала, поначалу показались ему не имеющими смысла, — что-то о пустыне и море? Но прежде чем он успел переспросить, королева уже спускалась с корабля на причал. Оглянувшись, она посмотрела на Альрика, и затем ее темно-синее одеяние слилось с темнотой египетской ночи.

Альрик посмотрел на палубу. Четверо из его людей снова занялись мачтой. Остальные все еще слушали рассказчика историй, который теперь вдохновенно повествовал о том, как Александр Великий спустился в стеклянной бочке на дно моря, а потом грифы вознесли его в облака. Сомневались ли слушатели в этой истории, сказать было сложно, но о том, насколько их увлекла игра волшебной палки и голоса Анбы Муссы, можно было судить по их лицам.

Еще раз взглянув на то место, где только что стояла Кахина, Альрик оттолкнулся от фальшборта и последовал за королевой амазигов в опускающуюся на город ночь.

— Так вот он, знаменитый Фарос!

Альрик с Кахиной приближались к маяку по мосту, который, как отметил Альрик, длиннее любого другого из тех, что он когда-либо видел. Как тонкий палец, он направлял людей с материка к чуду света, стоявшему на острове, с которого дул теплый ветер. В сумерках смолкла последняя птица.

Кахина, казалось, торопилась. Но, несмотря на довольно быстрые шаги, у нее хватало дыхания объяснять Альрику на ходу:

— А ты знаешь эту историю? — Она протянула руку навстречу башне, которая, казалось, вырастала прямо из моря. Окружающая темнота скрывала огромную массивную конструкцию, лишь на каменной кладке у подножия горели огни. — Его называют Фарос по названию острова, на котором он сооружен. Много столетий назад сюда прибыл греческий царь. Он захотел узнать, как называется этот остров и кому он принадлежит. «Фарао», — ответил ему египтянин, имея в виду фараонов, правивших этой страной в древние времена. Греку, который этого слова не знал, показалось, что египтянин назвал остров фаросом, что, как ты знаешь, по-гречески означает «парус». А поскольку греческие цари в этой стране вскоре сменили фараонов, остров оставил за собой свое название. Его же получила и башня. — Она посмотрела вверх, на верхушку маяка, где как раз появились проблески огня. — Это, наверное, самое большое недоразумение в истории.

— А зачем ты ведешь меня туда? — спросил Альрик.

Вместо ответа Кахина схватила его за руку и еще настойчивее потянула за собой.

— Идем быстрее, надо успеть, пока не разожгли огонь, — поторопила она и сама ускорилась.

Каменная кладка вокруг подножия башни в некоторых местах обрушилась, ворота никто не охранял. Альрик и Кахина перешагивали через груды камней. Когда еще один из них сорвался и с шумом полетел вниз, Кахина приложила палец к губам. Она шепотом объяснила Альрику, что, хотя с некоторых пор охраны башни и не существует, в это время как раз зажигают огонь наверху. Желая избежать встречи с арабами и оттого прячась в тени, Альрик и Кахина решили подождать, пока люди уйдут из башни.

— А что это за строительные леса вокруг? — спросил Альрик так тихо, как только мог. При входе в гавань он удивлялся, увидев десятки людей на деревянных лесах, словно клетка, окружавших башню.

— Для ремонта каменной кладки, — объяснила Кахина. — Последнее землетрясение сильно повредило ее, и теперь люди пытаются что-то предпринимать, чтобы сооружение не рассыпалось при следующем подземном толчке. Они латают кладку с помощью всего, что могут найти.

— Ты хочешь взобраться туда, наверх? — угадал Альрик и поднял голову. Кахина промолчала.

Вскоре из башни вышли три фигуры и направились прямо к воротам в каменной стене. До Альрика и Кахины долетали обрывки арабских слов.

— Идем! — Королева амазигов поспешно подошла к строительным лесам и поставила ногу на одну из лестниц. Альрик не отставал от нее, он тоже схватился за поручень и нашел опору под ногами. Так они добрались до площадки, опоясывающей всю башню. На вопрос Альрика, почему они не пошли по внутренней лестнице, Кахина тоже не дала ответ. В бледном свете луны ее ноги исчезли в следующем проеме лестницы.

— Давай возвращаться вниз, — прошептал Альрик вслед Кахине. Ответом сверху был лишь звук легких шагов.

Позвать ее громче Альрик не мог решиться, чтобы не обратить на себя внимание арабов, в этом случае проблем было не избежать. С трудом удержавшись от крепкого моряцкого ругательства, кендтманн ускорил шаг, следуя за Кахиной все выше и выше. Под его весом даже строительные леса зашатались, и все равно догнать легкую Кахину он не мог.

Наверху показался слабый огонек — должно быть, огонь маяка освещал все окружающее. Теперь Альрик уже мог различить структуру каменной кладки. Наряду с отверстиями, оставленными строителями для высыхания связующего раствора, виднелись крупные трещины, а в некоторых местах камни вообще отсутствовали. Колосс был поврежден.

Поручни, ступеньки, площадки — этот путь вел все выше и выше. От монотонности продолжительного подъема время будто застыло на месте. Когда Альрик — наверное, уже в сотый раз — заглянул в очередной проем лестницы, в нем наконец показались ноги Кахины, она была совсем рядом. Наверху он уже тяжело дышал, стараясь скрыть это от королевы пустыни. В свете костра над их головами ее грудь тоже быстро колыхалась.

— Смотри, — указала Кахина на город под ногами. Далеко внизу сияло целое море огней, словно звездное небо опустилось на землю. Ночь только начиналась, и светлые точки позволяли увидеть настоящие размеры Александрии. Альрик был поражен красотой этой картины — какой все-таки большущий город!

— Да, — признал он, — дитя Александра Великого сильно выросло. — А чего еще может желать себе отец…

— Наверное, вечной жизни своим потомкам, и чтобы они жили счастливо, — ответила Кахина.

— У тебя есть дети? — решил спросить Альрик. До этого он как-то не думал, что королева амазигов может быть еще и матерью.

Вместо ответа она тут же исчезла за углом башни. Когда же Альрик догнал ее, она стояла на краю узкой площадки, и носки ее обуви находились над пропастью. Альрик испугался за нее, но тут обнаружил, что Кахина обеими руками держится за одну из опор. В мерцающем свете огня над их головами он увидел ее улыбку. Но счастье на лице королевы было вызвано не его появлением. Взгляд Кахины летел сквозь фиолетовую египетскую ночь, над крышами и огнями города. Глядя на это великолепие, Альрик стал понимать желание Кахины привести его на самую верхушку башни.

Перед ними до самого горизонта простиралась пустыня, холмы и долины которой очерчивал свет луны, огромной, словно изъязвленной пятнами оспы. Воздух был так чист, что виднелись даже четкие очертания гор далеко на западе.

— А вон там, похоже, меньше домов и дорог, — указал на них Альрик. — Твое королевство кажется более крепким, чем город у наших ног. Александр Великий позавидовал бы тебе.

Кахина благодарно рассмеялась:

— Он завоевал бы мое царство, сделал бы меня рабыней и правил бы сам. Он был мужчиной.

Теперь уже Альрик взял Кахину за руку. Так осторожно, как только позволяли его мышцы моряка, он отвел ее от края к северной стороне башни.

Едва они свернули за угол, как почувствовали порыв ветра. Кахина развязала ленты на своих волосах, и они, взволновавшись на ветру, упали на лицо Альрика, переплетаясь с его волосами.

— Этезийские ветры. — Этот шепот Кахины Альрик услышал даже сквозь шум ветра. — Они любят эту пустыню.

А еще под ними лежало море, так же освещенное луной, как и пустыня, и так же простиравшееся до горизонта. Только его «холмы», «долины» и «ущелья» находились в постоянном движении. Альрик повернул голову. На этой стороне — океан из песка, терпеливо пропускающего через себя течение времени. А на той — наоборот, море в своем вечном движении боролось против времени. Чей же принцип сильнее? Этот вопрос поверг Альрика в глубокое раздумье.

— А ты, я смотрю, никогда ни с кем не делишься своими мыслями? — произнесла Кахина.

Альрик повернулся к ней. Несмотря на разницу в росте, все же из них двоих она была выше по положению.

— Но не словами, — сказал Альрик.

Он провел рукой по ее шелковистой коже и, как никогда раньше, почувствовал огромное желание, чтобы к нему вернулись недостающие пальцы.

Бербер встал перед своей женой, защищая ее. Обеими руками он держал какой-то до смешного маленький кинжал. Увидев этот выпад, Якуб только хмыкнул. Без стрел и луков жители пустыни были беспомощны, словно гусеницы в муравейнике, полном голодных муравьев. Поэтому он даже не стал выманивать берберов на открытую битву в пустыне, а решил пробиться внутрь их укрытия в пещере. Правда, при попытке взобраться на скалу погибло немало его людей, но Якуб учел и это: любой камень, каким бы твердым он ни был, уступит постоянному давлению воды.

Люди пустыни сопротивлялись отчаянно. Появление Бонуса уже было сигналом тревоги для них. Но вместо того чтобы сразу же отступить, они предпочли спрятаться внутри скалы, и это было их смертельной ошибкой. Теперь вокруг укрытия амазигов образовался круг, состоявший из сотни трупов. Песок пил кровь, пустынные животные нажрались доcыта, Якуб же, человек без отца, стоя прямо в сердце укрытия берберов, лишь хладнокровно подсчитывал удары, наносимые своим войском, да жертвы противника.

Пол пещеры был укрыт телами и обрубками тел. Стоны и крики раненых эхом отражались от стен, а скала блестела от брызг пролитой крови. Старая берберка с лицом, коричневым и сморщенным, словно грецкий орех, встала между молодой парой и острием сабли Якуба. И он убил ее двумя ударами. А затем подобрался к молодому человеку. Кинжал в руке бербера дрожал, Якуб ожидал, что он вот-вот упадет на пол. За его спиной стояла красивая женщина. Ее лицо, искаженное ужасом, сохранило следы почти поблекших красноватых орнаментов. Якуб решил, что лично проверит, обладает ли она нужными качествами, чтобы служить для удовольствия халифа, — если, конечно, Божественный когда-нибудь войдет в этот затхлый город Александрию.

С отчаянием в голосе бербер что-то кричал обращенному в мусульманство еврею. После первого взмаха сабли Якуба руки вместе с кинжалом упали на землю, после второго за ними последовало и тело мужчины. Красноватый орнамент на лице его жены был забрызган кровью.

— Якуб, господин! — донесся до Якуба голос одного из его людей. Этот человек держался на безопасном расстоянии — как каждый воин, он знал, что приближение к бойцу во время битвы может оказаться смертельным, даже если тот на твоей стороне. — Большинство берберов мертвы! — крикнул араб. Его одежда свисала клочьями, из многочисленных мелких ран сочилась кровь. — Нам удалось взять в плен примерно дюжину, большинство сражались до самой смерти.

Дюжина? Так мало? Якуб рассчитывал войти в Александрию примерно с сотней пленных.

— А что с детьми? — вспомнил он. — Вы их нашли?

Араб отрицательно покачал головой.

— Должно быть, спрятаны в одной из этих пещер, — размышлял вслух Якуб, — вряд ли берберы вывели бы свое отродье в пустыню. Продолжать поиски! Но сначала согнать вместе всех пленных. Коль уж их так мало, я хочу каждого привести в Александрию живым. «Там они должны умереть такой смертью, — добавил он про себя, — которая навеки впишет огнем мое имя в историю этого города. Аллах будет мною доволен!»

Глава 29

Риво Альто, сарай с верфью «Эстреллы»

— Но куда? Куда они могли сбежать? — закричал Элиас срывающимся голосом, и чайки на маленьком острове разлетелись. — Конечно, на юг. Норманн поплывет вслед за своим отцом, — поразмыслив, решил он.

Рустико беспомощно топтался в грязи перед пустым сараем, его длинная тень обгоняла его. Он был в отчаянии: они в конце концов обнаружили место, где прятались дочка дожа и варвар, но появились здесь слишком поздно! Корабль, который тайно строила Мательда, исчез, и сарай стал похож на пасть выброшенного на берег кита. У любого солевара хватит ума сообразить, что дочь Джустиниано уже давно на корабле в море.

— Если она утонет, то задуманное в нашей семье не состоится, — задрожал голос Рустико. — А если этот Бьор доберется до своего отца, у того не останется ни одной веской причины везти мощи святого Марка в Риво Альто.

Грязь под ногами Рустико издавала чавкающие звуки, похожие на смех, — ему казалось, что даже она смеялась над ним.

— И моего брата, думаю, мы тоже больше никогда не увидим, — продолжал он размышлять вслух. «Хотя, — мысленно добавил он, — уж это было бы самой меньшей из бед». — У нас только один выход — ты должен последовать за ними, племянник.

Элиас уставился на своего дядю, не веря своим ушам. Словно ища помощи у высших сил, он поднял руки к небу и возвел очи горе´.

— Еще до того, как солнце достигнет зенита. — Рустико говорил, не обращая внимания на реакцию племянника. И вдруг остановился, глядя, как его ноги медленно погружаются в ил. — Возьми самый быстрый из наших дромонов! Конечно, по сравнению с кораблем северных людей он ползет по воде, как улитка, но с кораблем, возникшим из девичьей фантазии, посоревноваться сможет. Если пройдешь под парусом всю ночь, то утром догонишь их.

— Но если мне это удастся, смогу ли я тогда поступить с Мательдой так, как мне захочется? — Эти слова сорвались с языка Элиаса, словно вырвались на волю. Он жаждал тела Мательды так, как десять петухов, резво разгребающих навоз в поисках одного-единственного пшеничного зерна.

— Самое главное, чтобы ты вернул ее домой живой, — заметил дядя. — А в любом позоре, который случится с ней в море, мы обвиним ее звероподобного похитителя.

— А что делать с ним, с Бьором? — выжидающе спросил Элиас.

— А что может случиться с норманном? Выбрось его в море, только предварительно убедись, что все его конечности переломаны, чтобы он не доплыл до нас.

— Но ты ведь провела всю свою жизнь в городе, который плавает на воде! — вырвалось у Бьора. — А сама так и не научилась плавать?

Ветер трепал длинные светлые волосы норманна. «Эстрелла» скользила по волнам, бронзовое солнце поубавило остроты ледяного ветра.

Мательда стояла посреди корабля, держась за мачту. Рея над ее головой дрожала на ветру, волосы развевались, и ей очень хотелось надеть чепчик, который отец на прощание снял с ее головы. Этим традиционным жестом он объявил ее женщиной в возрасте, когда можно выходить замуж, но море любит подшучивать над длинными волосами моряков.

— Вот просто не умею и все, — сказала Мательда, в сотый раз убирая прядь волос со своих губ. И как только Бьор выносил эту игру ветра с волосами?

Норманн стоял у румпеля, удерживая его одной рукой, дерево дрожало, но моряку, казалось, не стоило никаких усилий навязывать кораблю свою волю. В правой руке Бьор сжимал линь, привязанный к рее. С самого начала их плавания моряк пел одну песню за другой. А в песнях было все то же самое: весла, солнечная погода и высшие силы. И лицо его при этом просто светилось от счастья.

Мательде же, напротив, очень хотелось домой, в Риво Альто. Она никогда не думала, что море действительно может оказаться таким живым существом, как часто утверждали моряки. Сейчас она буквально чувствовала, как оно дышит и шевелит челюстями у нее под ногами. Оно лизало корпус «Эстреллы», словно пробуя его на вкус, и девушке очень захотелось вернуть то время, когда еще можно было сделать обшивку потолще.

— Да тебе и не нужно уметь плавать, — крикнул ей Бьор с кормы. — Твой корабль очень хорошо держится на воде.

Мательде стало жутко. «Если он говорит это серьезно, — пронеслось в голове, — что же тогда будет, когда на море начнется волнение?»

Нос корабля, подобно горному козлу, легко взбирался на каждый гребень волны, чтобы оттуда опуститься в следующую долину между волнами. Каждый раз при этом Мательда чувствовала в коленях сильный толчок. Сначала она пыталась держать ноги прямо, не сгибая, однако уже после пятого толчка стали побаливать суставы. Тогда она принялась при каждом ударе волны сгибать колени, но это отнимало много сил.

Бьор же, казалось, не замечал ее мучений. Ветер срывал с его губ слова песни, и он смотрел вперед мимо паруса. Обхватив руками мачту, Мательда наблюдала, как по правую руку от нее скрывалось вдали побережье. Лагуна уже давно осталась позади, и Мательда подумала, что страна и земля, от берегов которой отплыла «Эстрелла», уже находится почти в одном дне пути от ее нового, плавучего дома. И тем не менее эту землю Мательда, оказывается, совсем не знала.

— Травить шкоты! — скомандовал Бьор. — Сейчас поймаем ветер наискосок от кормы — бакштаг!

На вопросительный взгляд Мательды норманн ответил лишь повторением команды, только на этот раз чуть громче. Мательда стала искать канаты, и оказалось, что их очень много — намного больше, чем на ее собственных рисунках. Она осторожно отпустила мачту и, балансируя на ходу, подошла к канатам, протянутым к парусу и закрепленным на стенке борта. Это и были шкоты, и теперь ими надо управлять. Но хрупкая девушка даже само слово «шкоты» слышала впервые! «Ветер от кормы наискосок, сказал Бьор, — стала размышлять она. — А чтобы парус поймал ветер, требуется пространство». Озябшими пальцами Мательда немного отпустила канат, и парус моментально расправился на ветру. А теперь — снова закрепить шкот!

Вдруг Мательда обнаружила, что ее руки словно сами следуют командам, которые она себе отдавала. Ее настолько захватила эта задача, требовавшая выносливости, ловкости и внимания, что она даже не сразу заметила, как «Эстрелла» перешла от своих убийственных подъемов и падений на мягкое скольжение.

А норманн даже не кивнул ей в знак одобрения, даже не показал свою молодую улыбку! Глядя прямо перед собой, он стоял с таким видом, будто то, что Мательда только что совершила, не заслуживало вовсе никакого внимания. Возмущение наполнило грудь девушки, как перед этим ветер наполнил парус. Она сердито выпрямилась, чтобы указать Бьору на то, что только что выполнила свое первое действие на корабле. И тут ее взгляд скользнул мимо кормы на горизонт. Далеко на севере появился еще один парус. В этом не было бы ничего особенного, если бы в свете низко стоящего солнца он не отсвечивал двумя красками — черной и белой — цветами братьев Маламокко!

Мательда с тревогой сказала Бьору о своем открытии. Норманн посмотрел в сторону преследователей и снова уставился прямо перед собой, впав в то же состояние отрешенности, которое, похоже, было свойственно всем рулевым.

— Это один из дромонов Маламокко, — разъяснила Мательда, встав рядом с Бьором и выкрикнув эти слова так, чтобы их подхватил ветер и донес до сознания моряка. — Они преследуют нас!

Бьор кивнул. Значит, он все понял.

— Что будем делать? — спросила Мательда.

— Мы идем под парусами, — фыркнул Бьор.

— Может, лучше высадимся на сушу и спрячемся? Возможно, они нас еще не обнаружили.

— Ты хочешь сбежать? — Бьор поднял одну из своих кустистых белых бровей. — Ах да, ты ведь женщина, — кивнул он.

С трудом подавив в себе желание выхватить румпель из рук Бьора и направить корабль в сторону побережья, она вернулась к мысли, что сила была не лучшим ее аргументом. Может быть, все-таки помогут слова?

— А что, если они нас догонят, как ты думаешь? — задала она риторический вопрос.

Бьор еще раз оглянулся на преследователей.

— Это дромон, — заключил он. — Может быть, даже один из тех, от которых мы оторвались у Этны. — Бьор склонил голову, прикидывая расстояние. — Он медленный, но наш корабль тоже медленный. — Смахнув волосы со своего лица, он посмотрел на Мательду. — Мы поплывем дальше, — заявил норманн. — Они уже приблизились на такое расстояние, что видят нас. Если мы сейчас сойдем на берег, это будет заметно.

— Но на воде они нас все равно догонят, рано или поздно, — возразила Мательда.

Бьор бросил взгляд на небо. По нему тянулись черно-серебристые облака, начинался мелкий дождь. Тяжелые капли падали вниз, рисуя узоры на волнах.

— Ты права, они нас догонят. — Он еще раз оглянулся.

— Так что же нам делать? — В голосе Мательды зазвучали нотки настойчивости.

— Для начала, — крикнул Бьор, порывшись в своем кармане, — свяжи свои волосы в пучок.

Он протянул ей кусок шнура. Когда Мательда взяла его в руки, он оказался согрет теплом тела норманна. Она послушно собрала свои волосы, завязав их на затылке и обвязав узел шнуром. В дополнение Бьор протянул ей железное шило, которое назвал нагелем, — с его помощью Мательда сколола волосы в пучок.

Посмотрев на нее, Бьор одобрительно кивнул:

— Более подходящей заколки для волос у моряков не существует. Так тебе будет лучше видно, куда мы плывем. Берись за руль и принимай управление на себя, я должен буду покинуть корабль, чтобы остановить их.

Девушка обхватила румпель обеими руками. Бьор скомандовал подпустить дромон к самому борту, тогда он сможет перебраться на корабль Маламокко. Там он попытается повредить парус, а потом вернется на «Эстреллу» — при условии, что Мательде удастся удерживать ее на нужном расстоянии от дромона. А как ей это удастся?! Уже сейчас волны вырывали деревянный румпель у нее из рук, чему девушка сопротивлялась как могла.

Дромон приближался, громадный, как кит. Каждый раз, когда Мательда оборачивалась назад, черно-белый парус вырастал в небе все выше и выше. Ветер теперь дул постоянно и сильно, поднимая в воздух брызги. Волнение на море заставляло «Эстреллу» буквально танцевать. Но вот корабль Маламокко поравнялся с ней, и тень от дромона упала на палубу. Мательду охватил озноб, и вовсе не из-за того, что вражеский корабль заслонил солнце.

Нос дромона закрывал ей видимость. На палубе появился Элиас и кивнул Мательде. Какой-то моряк рядом с ним что-то спросил. Вместо ответа Элиас лишь недовольно указал на «Эстреллу». А может быть, на нее, Мательду, стоящую у румпеля? Она еще успела рассмотреть, что рука племянника Маламокко по-прежнему перевязана, и тут вдруг с дромона на палубу ее корабля полетели какие-то канаты, а укрепленные на них крюки проскрежетали по палубе, оставляя в дереве глубокие борозды. Мательда едва не отпустила руль в порыве прекратить это бесчинство.

Следом за этим «Эстрелла» неестественно дернулась и ее потянуло вправо. С глухим звуком она ударилась о дромон. Дерево затрещало, а Мательда чуть не потеряла равновесие. Теперь оба корабля борт о борт покачивались на волнах.

До дочери дожа донесся голос Элиаса. Слов она не разобрала, но, даже невзирая на ветер, услышала в этом крике похабство. Он подошел к фальшборту, собираясь перепрыгнуть на «Эстреллу». Мательда быстро окинула взглядом палубу в поисках инструмента, который можно было бы использовать в качестве оружия. И краем глаза заметила Бьора.

Разогнавшись по палубе, норманн оттолкнулся от фальшборта на носу, и, даже не прыгнув, а скорее взлетев, дотянулся до планширя дромона. В то время, как все глаза были прикованы к ней, Бьор умело подтянулся, ухватившись за борт вражеского корабля, и благополучно исчез из поля зрения.

Заметили ли моряки Бьора, было непонятно, но с дромона раздались какие-то крики. Прежде чем Мательда смогла что-то понять, Элиас уже спустился на «Эстреллу». «Ну и обмен!» — испугалась она и схватилась за шкот, с помощью которого Бьор управлял парусом. С другой стороны натянутого паруса к ней подходил Элиас.

Холодный дождь лился на палубу, заливая глаза Мательды. Но все-таки, улучив момент, когда Элиас поравнялся с парусом, девушка отпустила канат. «Сейчас ты узнаешь, что я научилась травить шкот!» — мысленно пообещала она.

И действительно, выпущенный на свободу парус развернулся на ветру. Полотно, тяжелое от жира и влаги, громко хлопнуло. Против такого удара Элиас ничего не смог бы поделать. Однако ветер развернул парус не в том направлении. Если бы он повернулся вправо, то мог бы отпустить Элиасу хорошую затрещину, а то и перебросил бы его через борт. Но рея повернулась влево, и теперь путь к корме был свободен для нападающего. Когда Элиас рассмеялся во всю глотку, Мательде показалось, что Бог сделал то же самое.

Теперь их разделял только румпель. В этот момент с корабля донеслись крики. Со своего места Мательда не могла рассмотреть, что происходит на дромоне, она видела только головы экипажа и большой парус, на рее которого, вцепившись в нее руками, висел Бьор и что-то делал с парусом.

Мательда не стала упускать момент, пока Элиас наблюдал за происходящим. Отжав румпель в сторону, она подбежала к Элиасу и обеими руками сильно толкнула его в грудь. Толчок и правда заставил его отлететь назад. Элиас зашатался, однако устоял, даже не ударившись о борт.

Вдруг что-то сильно хлопнуло — один из канатов, которыми были соединены корабли, лопнул. И тут же лопнул следующий! Море быстро заполнило пространство между корпусами кораблей и залило палубу пеной. Парус «Эстреллы» раздулся и потянул маленький корабль, уводя подальше от большого. Дромон был слишком тяжелым, чтобы следовать за ним. Еще один канат лопнул, расстояние между кораблями увеличивалось. Но где же Бьор?

Моряки с дромона что-то кричали Элиасу через образовавшуюся водную пропасть, очевидно, призывая его вернуться на корабль. Однако Элиас затряс головой так, что капли дождя посыпались с волос. Подскочив к Мательде, он схватил ее и притянул к себе.

— Это как раз подходящее место, чтобы продолжить нашу беседу, не так ли? — процедил он сквозь свои редкие зубы. Сейчас Мательда с удивлением вспомнила, что еще не так давно Элиас казался ей молодым человеком приятной наружности. А ведь от того впечатления уже ничего не осталось…

Держа ее одной рукой за волосы на затылке, другой он стал срывать одежду с ее плеч. «Эстрелла» подпрыгнула на волне, Мательду тоже качнуло, однако хватка Элиаса оказалась крепкой.

— Бьор! — закричала Мательда. Она отчаянно пыталась помешать Элиасу, но у того, казалось, было восемь рук, а в затылке ощущалась такая боль, что у нее потемнело в глазах.

— Твой пожиратель шкотов сам запрыгнул в сети. Он тебе не поможет. — Элиас задыхался от желания. — Да и зачем? Я доставлю тебе удовольствие, а затем отвезу домой, — осклабился он.

Боль в затылке стала невыносимой. Мательда отпустила свободную руку Элиаса, чтобы попытаться освободиться хотя бы от этой хватки. В ответ на ее усилия Элиас только рассмеялся, а с дромона послышались подбадривающие возгласы.

И тут Мательда наткнулась рукой на нагель в своих волосах. Вытащить железное острие и воткнуть его в перевязанную руку Элиаса показалось ей единственно возможным способом защититься.

Ее мучитель заорал и отпустил волосы, боль в затылке прекратилась, и девушка вырвалась из его рук, отскочив к фальшборту. Перед глазами Мательды за бортом бушевало море. Ей было так стыдно из-за своей наготы, что она испытала сильнейшее искушение броситься в эти холодные волны, пусть они поглотят ее, и тогда никто не будет на нее пялиться — ни экипаж дромона, ни Элиас.

Однако тому было уже не до своей жертвы. Одной рукой он сжимал другую, нагель попал как раз в ту самую рану, нанесенную ранее зубами Мательды, и железное острие пронзило воспаленное мясо. Лицо ее врага, только что от возбуждения покрытое багровыми пятнами, стало серым. Если бы сверху не лил бесконечный дождь, можно было подумать, что по его щекам струятся слезы.

— Бьор! — изо всех сил позвала Мательда еще раз, поспешно натягивая себе на плечи мокрые тряпки, которые только что были ее платьем.

Волна подняла корму «Эстреллы» так, что Мательда потеряла равновесие и упала на доски палубы. Когда же она подняла взгляд, норманн показался на стенке борта вражеского корабля с лицом, искаженным яростью и напряжением. Он отбивался веслом от моряков, пытавшихся схватить его, и пока еще удерживал их на расстоянии, однако их руки снова и снова тянулись к нему.

Не дожидаясь, пока Элиас придет в себя, Мательда бросилась на него, все еще занятого своей рукой. Боль, казалось, полностью лишила его способности к действию. Девушке было ясно, что в этот раз он уже не сможет причинить ей вреда. Упершись кулаками в его грудь и прижав его к фальшборту, Мательда нагнулась, ухватилась за его правую ногу и подняла ее так высоко, как только могла. Ее мучитель хотел освободить эту ногу и попытался ударить Мательду другой ногой, но, потеряв равновесие, с воплем повалился за борт.

Мательда не стала задаваться вопросом, сможет ли он удержаться на воде. У нее даже не возникло необходимости привлекать внимание экипажа дромона к пловцу — Элиас кричал так, что перекрывал шум ветра, а его голова танцевала на волнах в пространстве между кораблями, которое все больше увеличивалось.

Мательда заметила, что большинство нападающих оставило Бьора в покое. Он еще раз махнул веслом вокруг себя, а затем встал на фальшборт и одним огромным прыжком перемахнул на палубу «Эстреллы», которая находилась гораздо ниже. Никто не последовал за ним, моряки были слишком заняты тем, что бросали канаты Элиасу, бьющему руками по воде и хватающему ртом воздух, и давали ему советы.

Оказавшись на палубе, Бьор немедленно занял свое место у румпеля.

— Травить шкот! — зарычал он, и на этот раз Мательда сразу поняла, что ей нужно делать.

Когда «Эстрелла» освободилась от дромона и ускакала от него по волнам, Мательда все еще крепко держалась за корму. Холодный дождь бил ей в лицо и больно колол голые плечи. Сквозь завесу дождя она разглядела, как моряки втащили Элиаса на борт дромона.

Море скалило зубы, и Бьор подражал ему. Как только он вернулся на палубу, его словно прибили гвоздями к румпелю. На его лице Мательда заметила несколько свежих ран. В остальном же ее спутник казался невредимым. Лишь когда Бьор перенес свой вес на правую ногу, Мательда увидела, как он скривился от боли. Но от вопроса, как он себя чувствует, норманн просто отмахнулся:

— Я порезал их парус. Теперь они будут двигаться медленнее нас, — прокричал он, перекрывая вой ветра.

— Для того чтобы плыть быстрее, им пришлось бы лететь, — поддержала Мательда, не зная, услышит ли ее Бьор в таком шуме.

И действительно, «Эстрелла» мчалась по разбушевавшемуся морю просто с устрашающей скоростью. А шторм все усиливался, так что Бьор уже взял полпаруса на рифы. Мательда знала, что без этого им угрожал бы опасный крен.

Стена воды выше человеческого роста ударила в левый борт корабля и с шумом прокатилась по палубе, пока не сомкнулась над Мательдой. Когда она смогла снова глотнуть воздуха, то почувствовала, как Бьор больно сжал ее запястье.

— Будет лучше, если ты покрепче ухватишься за что-нибудь! — крикнул ей норманн, сплевывая воду, затекавшую в рот.

Снова заняв свое место у мачты, Мательда обхватила ее руками, прижалась щекой к дереву и закрыла глаза… чтобы в следующий момент широко открыть их в испуге. «Эстрелла» так сильно легла на бок, что ноги Мательды заскользили по палубе. Сейчас, бросив взгляд через плечо, она не удивилась бы, обнаружив, что за румпелем никого нет. Однако норманн все еще стоял у руля, только румпель почему-то оставил. Оставшись без хозяина, тот дико вращался из стороны в сторону, громко ударяясь о борт, как только корабль падал в пропасть между волнами. Широко расставив ноги, Бьор стоял на юте — кормовой части верхней палубы — и держал в руках оба шкота, словно поводья взбесившегося коня. Теперь «Эстреллой» можно было управлять только при помощи паруса — надутого до отказа куска ткани, удерживаемого двумя канатами, готовыми вот-вот разорваться. Их концы были в руках одного-единственного человека.

Огромная масса воды бесконечно перекатывалась через корабль, накрывая его экипаж, состоящий всего из двух человек. Прижавшись к мачте, не в силах что-либо предпринять, Мательда чувствовала, что руки и ноги до боли занемели от холода. Она не знала, чем помочь Бьору, а море, казалось, только и ждало того момента, когда девушка оторвет руки от мачты. И тут над элегантно изогнутым носом «Эстреллы» показался какой-то далекий огонек. Указывать Бьору на него, конечно, не было необходимости, норманн уже держал курс на побережье.

Вспоминая потом этот кошмарный шторм, Мательда никак не могла взять в толк, как ей удалось так долго держаться за мачту околевшими руками. Шторм прилагал все силы, чтобы сбить маленький корабль с курса, много раз палуба уходила из-под ног у Мательды, только мачта оставалась столпом ее выживания, без которого ее смыло бы в холодное море. Даже Бьор — она это понимала — не смог бы ее спасти из разбушевавшейся морской стихии.

Когда они вошли во все еще наполненную бурными волнами, но, благодаря своему природному положению, защищенную и более спокойную гавань ночного города, Мательда поначалу не могла заставить себя отпустить мачту. «Эстрелла» довольно крепко ударилась о причал, Бьор набросил канат на одну из мощных стоек и положил свою мозолистую руку на ее дрожащее плечо, а Мательда все еще прижималась щекой к дереву мачты, дрожа всем телом. Лишь после того как норманн осторожно отнял ее руки от мачты, оцепенение оставило девушку. Не обращая внимания на состояние своей одежды, мокрыми клочьями свисавшей с тела, она обняла совего спутника и прижалась к нему. И зачем только она покинула свой родной Риво Альто? Ей хотелось расплакаться.

Бьор что-то сказал ей на своем родном языке, и, хотя Мательда не поняла ни слова, это стало утешением для нее. Стоя в обнимку, они ощутили, что стали согреваться. Однако море и здесь не хотело оставить их в покое — приливная волна толкнула «Эстреллу» на причальный кнехт, и судно резко дернулось. Бьор освободился из рук Мательды, чтобы покрепче затянуть канаты, затем, прихрамывая, подошел к одной из бочек, служившей корабельным сундуком, сорвал с нее крышку и порылся в глубине. Когда он разогнулся, в его руках оказалось несколько свертков.

— Одень это, — протянул он их Мательде. — Может быть, эта одежда не вызовет восхищения, зато в ней тебе будет тепло.

Мательда взяла сверток, в котором были меха и грубая шерсть.

— Орсо и Бегга, — ответил Бьор, не дожидаясь вопроса. — Они дали это в дорогу, полагая, что ты все же решишься отправиться в плавание вместе со мной, а в своем платье дочери дожа ты могла показаться морю слишком лакомым кусочком. Это слова рыбачки.

Мательда молча уставилась на сверток в руках. Припустивший снова дождь норовил напитать влагой и эту материю, но с густой шерсти вода просто стекала крупными каплями.

«Бегга, — подумала Мательда, беззвучно повторяя имя рыбачки. — Наверное, у Орсо чутье человеческой души лучше, чем я думала». Она пыталась подыскать нужные слова, однако заметила, что норманн, отвернувшись, чтобы дать ей переодеться, всячески делает вид, что занимается осмотром «Эстреллы».

Когда Бьор оторвался от своей работы по укреплению руля, вместо Мательды он обнаружил заправского моряка — в грубой тунике из шерсти, перехваченной на бедрах простым шерстяным поясом, и накидке поверх туники, закрывавшей, как это было принято у женщин, только одно плечо. Цветная марена, красильный крап и красильная вайда придавали материалу красный и синий цвета. Лишь в штанах Мательда чувствовала себя неуютно, хоть, пошитые из тюленьей кожи, они были украшены вышитым на бедрах узором. Кожа животного так тесно прилегала к ногам, что девушка не понимала, как мужчины вообще могли передвигаться в штанах? Плюсом же было то, что одежда сохраняла тепло, — Мательда уже чувствовала характерное покалывание в руках и ногах, когда в них начала циркулировать кровь.

Лишь теперь она заметила, как внимательно Бьор смотрит на нее, — наверное, тоже никогда раньше не видел женщин в штанах.

Кашлянув, Мательда указала на причал:

— Итак, куда мы приплыли?

— Равенна, — ответил Бьор хриплым голосом.

— Но Равенна — самый большой конкурент городов лагуны. Здесь еще за полстолетия до этого была резиденция королей лангобардов, а нынешние князья являются врагами Риво Альто. Если они узнают, что я дочка дожа…

— Тогда просто держи рот на замке, и никто об этом не узнает, — нервно ответил Бьор. Осторожно ступая на свою раненую ногу, он выбрался на причал и протянул Мательде руку.

— Идем! — нетерпеливо буркнул он. — Надо найти новые пеньковые канаты для крепления руля. Старые порвались.

Не обращая внимания на его протянутую руку, Мательда спрыгнула на причал. За ней закачалась, словно прощаясь, мачта «Эстреллы».

Глава 30

Равенна, порт

Шторм, видимо, стремился начисто подмести порт Равенны своей исполинской метлой. Мусор, с которым играл ветер, летал повсюду, попадая под ноги Мательды и Бьора. Лужи, разлившиеся, как пруды, было практически невозможно обойти. Благо, новая одежда не промокала, за что Мательда уже не раз мысленно поблагодарила Беггу.

Они шли под раскачивающимися уличными фонарями, и девушка, завязав в узел свои волосы, подняла капюшон. В темноте никто не принял бы ее худощавую фигурку в брюках за женскую. И это было хорошо, ведь Мательда шла по вражескому городу.

— Ты знаешь, что у меня на родине означает, когда женщина подвязывает свои волосы кверху? — спросил Бьор, шагая по лужам и грязи, не глядя под ноги. Мательда же прыгала с одного островка, поросшего травой, на другой.

— Что она готова бороться с морем? — попыталась она догадаться, невольно понизив голос, хотя вокруг не было ни души.

— Нет, — рассмеялся Бьор. — У нас, норманнов, молодые незамужние женщины ходят с распущенными волосами. Если же волосы подвязаны кверху, значит, речь идет о пожилой женщине.

— Если вы распознаете пожилых женщин только по их прическе, то у вас или все мужчины слепые, или все женщины — красавицы, — заметила Мательда. Но уже в следующий момент пожалела о своих словах: громкий хохот Бьора предательски отразился эхом от стен заброшенных портовых складов.

Дорога вела их между складскими помещениями с почерневшими от времени и дождей стенами. Некоторые постройки так накренились от ветра, что Мательда бросала испуганные взгляды на их фронтоны. Только Бьор, казалось, точно знал свою цель. «Почему он тут так хорошо ориентируется?» — недоумевала Мательда.

Вскоре они дошли до какого-то склада, и он громко забарабанил кулаком по двери. На улице была глухая ночь, ураганный ветер смел с улиц всех людей, но Бьор постучал в дверь всего один раз, и она сразу же открылась. В желтом свете, проникавшем изнутри, показался мужчина в длинном одеянии.

— Ну наконец-то! — хрипло прокаркал он. — Я уж думал, вы никогда не вернетесь.

Бьор шагнул внутрь, и Мательда, с любопытством озираясь, последовала за ним. Это был обширный склад, скудно освещенный масляными лампами и почти пустой. В зимние месяцы кораблеплавание на Mare Nostrum почти полностью замирало, экипажи торговых кораблей проводили время в кабаках, а торговые склады превращались в дворцы для крыс и мышей. В Равенне дела, казалось, обстояли так же, как и в Риво Альто…

— А где же остальные? — На лице мужчины, усеянном гнойниковыми прыщами, выразилось недоумение.

Кладовщик в шубе, на которой было больше дыр, чем волос у него на голове, зашаркал по полу, ведя своих гостей вглубь склада.

— А лед-то где? — прищурился он, повернувшись к ним лицом.

— В этот раз льда нет, — подтвердил очевидное Бьор. — Мне нужна помощь. Шторм повредил руль корабля, я ищу пеньковый канат и инструменты, чтобы его починить.

— Помощь? — обладатель шикарной шубы театрально раскинул руки. — Помощь никому не помешает. Я вот уже месяц жду поставок. Князь угрожает, что посадит меня на кол, если в ближайшее время я не доставлю его лакомство: банкет — через десять дней. Как вы думаете, что будет лежать на подносах, если лед не появится здесь своевременно? Я сам. Обжаренный, как гусь, с хрустящей корочкой.

— О, это был бы самый тощий гусь, которого я видел, — восхитился Бьор, представив себе эту картину. — Так как насчет канатов?

— А как насчет льда? — прозвучало в ответ.

Мательда, до сих пор державшаяся позади, сделала шаг вперед.

— Мы привезем вам лед. Но если мы не отремонтируем наш корабль, то не сможем выйти отсюда. Бухта каната, немного дерева и немного помощи в обмен на ваше незавидное будущее в качестве жареного гуся.

— Стоп! — вырвалось у Бьора. — Лойденгизель, она не знает, о чем говорит. У нас другие планы.

— Она? — удивился кладовщик. — Это что, твоя жена? — Его взгляд скользнул вниз по фигуре девушки. — В штанах? Вы норманны, всегда были жуткими людьми. А сейчас вообще рехнулись.

Слова этого скряги изгнали остатки холода из тела Мательды, кожа на ее щеках буквально загорелась.

— Я сделала вам предложение и ожидаю ответа, — напомнила она.

Носитель шубы еще несколько секунд не мог оторвать свой взгляд от ног Мательды, так что девушку не удивило бы, если бы даже волоски на тюленьей шкуре, из которой были сшиты штаны, встали дыбом. В конце концов Лойденгизель подал им знак следовать за ним дальше в сарай, а сам пошел впереди, так же шаркая ногами.

— С тех пор как вы перестали появляться тут на своем сверхбыстром корабле, я, конечно, не сидел сложа руки, — сказал равеннец, перекрывая голосом шарканье своих ног. — Есть и другие моряки, которые осмелились выйти в море зимой. И некоторые из них даже рискнули взойти на вулкан. Результаты, правда, были плачевными. — Он вздохнул и остановился перед тремя стоящими рядом ведрами, до краев наполненными водой. — Один из этих храбрецов вообще не вернулся назад. Другой действительно загрузил лед на свой корабль, но, когда его настигла непогода, от груза пришлось избавиться, чтобы корабль не перевернулся.

От воспоминаний о шторме тело Мательды покрылось гусиной кожей.

— Третья попытка оказалась удачной, — продолжал как ни в чем не бывало Лойденгизель. — Только вот корабль был слишком медленным. Три ведра с талой водой — вот и все, что они мне привезли. Помогите мне! — помолчав, взмолился он. — И тогда я дам вам все, что нужно, чтобы отремонтирвать ваш корабль.

Бьор посмотрел на Мательду, и она опустила глаза, скрывая смущенную улыбку.

— Да привезем мы тебе твой лед, — заверила она кладовщика. — А в довесок еще и корабль подарим — дромон из Риво Альто. Тебе нужно лишь помочь старому другу.

— И как же, скажи на милость, мы доставим сюда лед с Этны, если нашей целью является Египет? — теперь уже Бьор понизил голос.

Шторм закончился, дождь прекратился, они торопливо шли назад, на причал, по мокрому от дождя лабиринту, состоявшему из складских помещений. Там, на причале, к ним вскоре должен был присоединиться Лойденгизель.

— Давай будем решать проблемы по мере их поступления, — примирительно сказала Мательда. — Сначала привезем лед для твоего знакомого. Эти глыбы ведь не могут находиться слишком далеко, если их удается доставлять сюда нерастаявшими. А после этого отправимся в Египет.

— Это невозможно, — фыркнул Бьор.

Вот чего Мательда не ожидала услышать из уст Бьора, так этих слов. Его замуровали в тюрьме — он сбежал. Она отдала ему лишь наполовину готовый корабль — он научил его плавать. Вступив в борьбу один против всего экипажа, он испортил парус на дромоне и доставил ее, Мательду, сквозь шторм в безопасную гавань. Неужели для такого мужчины существовало что-то невозможное?

— Не может быть, чтобы до Этны было слишком далеко, — вызывающе повторила она.

— Далеко? — покачал головой Бьор. — Как я должен в одиночку, скажи мне пожалуйста, влезть на вулкан, стащить вниз ледяные блоки величиной с сундук и на этом корабле быстро доставить их в Равенну? Я ведь уже сказал, это — невозможно!

— Но ведь ты не один, — взглянула на него своими наивными девичьими глазами Мательда.

Бьор только вздохнул.

Когда они добрались до гавани, небо над морем начинало светлеть. Уже издали Мательда заметила перед «Эстреллой» каких-то чужаков. Трое из них даже успели взойти на борт и теперь возились с парусом.

— Клянусь яблоками Идунн![31] — вскипел Бьор.

В усиливающемся свете дня возле «Эстреллы» можно было узнать силуэт большого корабля — дромон Маламокко тоже добрался до этого порта. У причала их поджидал Элиас. Даже в розоватом свете зари его лицо казалось серым. Нагеля, торчащего в его руке, уже не было, повязка, наложенная ему моряками, намокла и развязалась.

— Ваш корабль принадлежит мне, — прорычал Элиас и с угрожающим видом подошел к ним. Сопровождающие встали позади него.

— И ты тоже принадлежишь мне, — Элиас указал пальцем на Мательду. — А варвар, — он повернулся к Бьору, — принадлежит рыбам.

— А тебя таки следовало отлупить, трус! — Бьор с агрессивным видом подошел к Элиасу и указал на его покалеченную руку. — Я бы не поверил, что ты сможешь грести ею. С парусом было бы проще, верно?

В здоровой руке Элиаса вдруг появился кинжал. Но прежде чем он успел броситься на Бьора, между противниками встал Лойденгизель.

— Стой! — крикнул купец.

Элиас только рассмеялся и хотел уже отодвинуть Лойденгизеля в сторону, но тот мрачно и очень серьезно посмотрел на него.

— Если тебе дорога жизнь, — дал он совет совершенно спокойным голосом, — то возвращайся на свой корабль и исчезни отсюда.

В подтверждение его слов послышались шаги и бряцание оружия. Из тумана между сараями вышло несколько фигур, острия копий в их руках были направлены в утреннее небо.

— Что это значит, Лойденгизель? — потребовал ответа шедший впереди мужчина, одетый в красно-зеленый камзол — цвета Равенны. — Неужели мы должны были идти за тобой, чтобы уладить спор между моряками? У городской стражи есть дела поважнее.

Элиас поднял руку, и его люди застыли на месте. Их было больше, и они, вероятно, могли бы даже ввязаться в схватку с городской стражей, но проскочить мимо копий можно было только чудом, и Элиас сомневался, что венетам это удастся.

Люди с дромона сбились в кучу, как гроздь винограда. Чувствуя себя хозяином ситуации, Лойденгизель потер руки и почтительно поклонился человеку, пришедшему во главе стражи:

— Вон там, храбрый эпарх, вы видите корабль семьи Маламокко, а рядом с ним, — он указал подбородком на Элиаса, — стоит отпрыск этой мелочной шайки собственной персоной. Я вдруг подумал, что для вашей карьеры было бы полезно подарить его князю.

— Я только капитан, а не эпарх, — поправил одетый в камзол мужчина.

— Но, может, однажды вы им станете, — снова склонил голову Лойденгизель.

Польщенный стражник посмотрел на дромон, с мачты которого все еще свисали обрывки паруса. В свете утреннего солнца на нем отчетливо различались цвета Маламокко.

— Как тебя зовут? — требовательно спросил он Элиаса.

— Так, как моя мать назвала меня при крещении. — Тот сделал нерешительный шаг в сторону порта. — Если тебе нужен хороший улов, то лучше взгляни туда, — Элиас указал пальцем на Мательду. — Там стоит дочка дожа лагунных городов — плоть и кровь самого большого противника твоего князя.

— Не надо меня учить, я знаю врагов моего господина, — спокойно ответил капитан и внимательным взглядом окинул Мательду с ног до головы. — Если этот парень — женщина, тогда я — рыба. Но даже если бы я был рыбой, то и тогда у меня были бы глаза, чтобы отличить дочку дожа от какой-то уличной дворняжки.

Он кивнул своим людям:

— Схватить его! Пусть им займется эпарх.

Элиас метнул в Мательду злобный взгляд.

— Я спущу с тебя шкуру! — прорычал он.

К обеду Мательда праздновала победу над Элиасом вместе с чайками. С кормы отремонтированной «Эстреллы» дочка дожа бросала птичьей стае вяленую рыбу, которую обнаружила в бочках с провиантом. Бьор, как всегда, занимал место у румпеля. Парус снова вдыхал соленый воздух ясного дня, белая пена билась о борт корабля, а свежий ветер выдувал у Мательды слезы из глаз.

— Зачем ты кормишь чаек? — недовольно поинтересовался Бьор. — Теперь они будут всю дорогу сопровождать нас и смеяться над нами.

— Потому что я люблю праздновать победу, — ответила Мательда. — А поскольку ты слишком занят, мне приходится самой подыскивать себе гостей.

— Какая же это победа?! — воскликнул Бьор. — Мы просто избавились от Элиаса. Но за это позволили сделать себя рабами купца. Лед с Этны! — Он покачал головой. — Мой отец находится в руках подлого убийцы, а тебе лед подавай.

— А далеко до Александрии? — спросила Мательда.

— Десять doegr, если ветер нам поможет. — Бьор жевал кончик своей бороды.

— Doegr? — Мательда попыталась сымитировать гортанный звук.

— Дней, — пояснил Бьор. — Мы измеряем расстояние временем, которое требуется, чтобы его преодолеть.

— Значит, десять дней… — задумалась Мательда и подбросила в воздух бледный кусок рыбы. Одна из чаек ловко поймала его клювом и улетела. Ей вслед понеслись недовольные крики ее сородичей. — А как долго плыть до Этны?

— Да пойми же ты, — резко повернулся к ней Бьор, — это не вопрос расстояния или времени. Мой отец находится в смертельной опасности. Мы плывем к нему. Сейчас, немедленно!

— Как долго до Этны? — еще раз спросила Мательда.

— Половину doegr отсюда. И столько же на обратный путь. Да и лед сначала нужно добыть.

— Я обещала Лойденгизелю, что он его получит. Без него «Эстрелла» досталась бы Элиасу, — понизила голос дочка дожа. — А кроме того…

— Да я бы сам справился с этим купчишкой, — проворчал Бьор.

— А потом с голыми руками против целой команды корабля? — возразила Мательда. — Почему ты не носишь с собой меч, топор или хотя бы нож — что-нибудь, чем мог бы защитить себя?

Бьор молчал. Похоже, молчание было его самым любимым аргументом. Но на этот раз Мательда терпеливо выдержала эту недосказанность и все-таки дождалась ответа.

— Это все из-за Альрика, — признался он наконец. — У нас на родине он был воином. Самым лучшим! Только боги могли справиться с ним. И они это сделали.

— А что произошло?

Стоя у румпеля, Бьор горько улыбался, погрузившись то ли в воспоминания, то ли в глубокое раздумье. Затем ответил:

— Он отказался приносить своих сыновей в жертву князю. Поэтому нам пришлось бежать. Ингвар и я были еще детьми.

— Князь, который требует от подданных отдавать ему своих детей? — Мательда не могла поверить в услышанное. Еще раз она задала себе вопрос, в каких диких краях родился Бьор и сколько же дикости еще в нем самом?

— И что случилось дальше? — Она придвинулась к нему поближе.

— Альрик сбежал на «Висундуре». И его команда — вместе с ним. Товарищи поклялись ему в своей верности до самой смерти. И они нашли ее. По крайней мере, большинство из них. На реках южных степных стран Альрик попытался начать жизнь сначала, теперь уже как торговец. Однако Суртур Черный, ярл нашей родины, не оставлял его в покое. Снова и снова появлялись банды убийц, которые намеревались получить за голову Альрика кучу золота. Они гнали нас вперед, все дальше и дальше на юг. Я рос, видя, как погибало большинство товарищей Альрика. В живых остались только Магнус, Грид и Штайн.

— А твоя мама? — осторожно спросила Мательда.

— Она была убита. За то, что попыталась торговаться с каким-то степным всадником за связку шкурок. Этот дикарь посчитал смертельным оскорблением то, что женщина диктует ему свою цену.

— И так вы попали к нам?

— Сначала в Константинополь. На него не распространялось влияние Суртура, там мы были в безопасности. Поэтому отец и хотел остаться там, а свое судно использовать как торговое.

Мательда опустила кусок вяленой рыбы обратно в бочку. Две чайки кружились над ее головой, напоминая о том, что праздник, по их мнению, еще не закончился.

— У нас был самый быстрый корабль из тех, что когда-либо заходили в порт Византии, — продолжал свой рассказ норманн. — Вскоре об этом услышал император и сделал моему отцу предложение: золото и богатство для него самого и княжеский титул для его сыновей. Сам Альрик от денег отказался бы, но знать, что Ингвар и я обеспечены до конца жизни, — это было для него превыше всего. Он принял предложение.

— И что ему пришлось за это делать? — любопытство Мательды разгоралось.

— Он стал телохранителем императора.

— Человек, которого я видела рядом со своим отцом, служил телохранителем у императора?

— Он собрал группу воинов, которая вместе с ним должна была охранять жизнь императора, — кивнул Бьор. — Все они были рабами. Альрик купил их на невольничьих рынках и объявил вольноотпущенниками. А затем поставил перед свободным выбором — остаться с ним и защищать жизнь Михаила или уйти. Большинство осталось с ним.

— Но почему вы перебрались сюда? Телохранители императора!

— Ну, — замялся Бьор, — на белом свете не один лишь император. И потом, быть повелителем — это удовольствие, у которого короткая жизнь.

Мательда задумалась о своем отце, а Бьор объяснял дальше:

— Сегодня ты занимаешь высокое положение при императоре и пользуешься его благосклонностью. Но если завтра на трон взойдет другой, откуда тебе знать, уцелеет ли твоя голова на плечах? Альрику удалось выжить, его меч служил трем императорам. Только Михаил II отказался от его услуг. Но при этом позволил Альрику убраться из Византии. Так и наше с Бьором княжение, и безопасность его людей — все было потеряно.

Прежде чем продолжить свой рассказ дальше, Бьор настолько понизил голос, что Мательде пришлось наклониться к нему, чтобы понимать, что он говорит.

— Вот с тех самых пор мой отец и пытается стать тем, кем хотел стать еще после бегства из Снорхейма, — владельцем торгового корабля. Торгового, а не военного. И его люди все еще следуют за ним. Но оружие на «Висундуре» запрещено, Альрик любит повторять: «Не успеешь оглянуться, как из торговца тебя превратят в воина». Наше лучшее оружие — это острый ум и быстрый корабль.

Когда Бьор все объяснил, Мательде показалось, что даже дневной свет изменился. Она выбросила кусок вяленой рыбы в море и призналась:

— Это моя вина, что твой отец и на этот раз не смог остаться торговцем. Это я пожелала доставить мощи святого Марка в Риво Альто. Если б не это, вы так бы и возили лед с Этны.

Бьор внимательно посмотрел на нее сверху вниз и покачал головой:

— Нет, Альрик рожден для меча. Он может сколько угодно пытаться отложить его в сторону, и иногда ему это даже удается, но лишь на некоторое время. Никто не может избежать своего предназначения. Мы, норманны, верим, что сестры-богини, определяющие судьбы людей, для каждого сплетают свою нить. Они протягивают эти нити далеко через долины и высоко в воздухе, закрепляют их на вершинах гор. А иногда развешивают на нитях белье, и это означает хорошую погоду. Но теми же нитями они закрепляют людей в мире, и ты никогда не знаешь, использовали для тебя нить, веревку или канат.

Он вздохнул и посмотрел вдаль.

— Для Альрика им, наверное, пришлось вить канат, — сказала Мательда и положила свою ладонь на грудь Бьора. — Такой канат, который не могут разорвать самые сильные шторма. Мы берем курс на Александрию.

Глава 31

Александрия, порт

Бонус чувствовал себя так, словно заново родился на свет. Ночь он провел в усадьбе наместника, где ему было позволено искупаться в бассейне, чтобы смыть с себя песок, жару и следы усталости. Если Бонус поначалу насмехался над тем, что Абдулла называет свой сад копией рая, то теперь вынужден был с ним согласиться. Никогда раньше он не испытывал такого блаженства, как это — когда он вступил в холодную воду и позволил ей ласкать себя так, словно она была языком комнатной собачки.

Он лишь отказался надевать свежую одежду, принесенную ему слугой Абдуллы на следующее утро: эти арабские лохмотья трибун никогда не подпустит и близко к своему телу, пусть даже его голого плетьми погонят через пустыню. С гордостью венета он надел на себя свою привычную одежду, на которой его вынужденный марш через пустыню не мог не оставить свой отпечаток.

Теперь его собственный рай находился буквально перед ним — «Висундур», который до сих пор не покинул порт, а теперь уже и не сможет. Абдулла приказал перекрыть выход из порта тремя кораблями дау — изящными арабскими парусниками с лучниками на борту. Каким бы быстрым ни был корабль норманнов, ему не убежать от града стрел.

Вид «Висундура» удивил Бонуса, у корабля снова появилась мачта. Оказывается, поиски Джамиля, Яа и Магнуса все-таки увенчались успехом. Для него, Бонуса, так было даже лучше: чем бо`льшую скорость сможет развить «Висундур», тем быстрее трибун Риво Альто доберется домой.

Вот только что-то в этой новой мачте настораживало: то ли форма, то ли вид дерева…

Наконец команда собралась на борту, не хватало только кендтманна. Но именно он и нужен был Бонусу: яд все еще ждал своего часа в сумке.

Как и несколько дней назад, Абдулла сначала послал на корабль своих воинов. И снова моряки не сопротивлялись. Стороны только обменивались мрачными взглядами и ругательствами на языках, которые Бонус еще никогда не слышал. Однако захват «Висундура» прошел безупречно.

— Почему они не сражаются? — удивился Абдулла, стоя рядом с Бонусом, и тот, тоже ничего не понимая, лишь покачал головой. Ему было немного жаль, что нельзя спровоцировать это отребье и проучить его. С большим удовольствием он бы укоротил рыжего карлика еще на целую голову или сбросил бы надменного араба Джамиля в море с куском железа в животе. Но эти люди еще были нужны ему, чтобы управлять драккаром.

— Что ж, пойдем на корабль, — предложил Абдулла. — Ты сам подберешь моряков из команды, которых захочешь сохранить для себя, а остальных я продам в рабство. Как я и говорил, наше сотрудничество будет выгодно для обеих сторон. Вот только эти люди, возможно, придерживаются другого мнения.

Стража Абдуллы согнала экипаж на ахтердек, кормовую часть верхней палубы, и Бонус стал проверять состояние корабля. Оно казалось великолепным, даже свежие деревянные заклепки обшивки были забиты в тех местах, откуда их перед тем вырвали силы моря. Бонус по-хозяйски гордо провел рукой по фальшборту, еще раз прошелся вперед-назад по палубе и наконец заметил двое саней, лежащих друг на друге. Воспоминания об Этне тут же всплыли в его памяти — тогда Альрик приказал перегрузить лед в деревянные ящики.

— А что это у вас там, под санями? — крикнул Бонус морякам. Но их мрачные лица выражали скорее презрение к трибуну, чем готовность отвечать на поставленный вопрос.

Тогда Бонус кивнул двоим из людей Абдуллы и знаком приказал им снять верхние сани. В ящике под ними показались полоски вяленого мяса.

— Провиант, — нагнулся, рассматривая их, Абдулла. — Похоже, у них все готово к отплытию. Мы прибыли сюда вовремя, друг мой.

Бонус покачал головой: в этом ящике с провиантом было что-то странное. Уже при виде мачты у Бонуса возникло такое ощущение, что с «Висундуром» что-то не так, а сейчас он был просто уверен в этом.

Засунув руку в ящик на санях, он стал рыться в вяленом мясе и нащупал под ним какую-то материю. Тогда он принялся энергично разбрасывать содержимое ящика по сторонам — полоски мяса шлепались на палубу, словно мертвые рыбы. Под мясом показались шерстяная одежда, накидки, жилетки, шапки, но Бонусу уже не терпелось вытрясти из саней все. И тут с причала послышалось:

— Наместник Абдулла! — Этот голос пронзил уши трибуна, как удар копья. Якуб! Он появился перед кораблем, восседая на своем верблюде, как на троне. Его желтая накидка была порвана, а вся фигура покрыта засохшими брызгами крови. Якуб направил верблюда вперед, и животное нерешительно взошло на корабль. Перед Бонусом и Абдуллой верблюд остановился.

— Вот он, настоящий корабль пустыни, — раздался хриплый голос Магнуса. Однако никто не обратил на него внимания.

Вынужденный смотреть снизу вверх на Якуба, сидящего на верблюде, Абдулла громко обратился к эмиссару халифа:

— Слезь с верблюда, иначе я прикажу отрубить ему ноги и воткнуть их тебе в глотку.

— Я выследил берберов, — оставался глухим к словам наместника Якуб. — Большинство из них уже мертвы. Оставшиеся — здесь. Я убью их тоже, и хочу, чтобы ты присутствовал при этом, наместник Абдулла. Халиф будет ценить тебя за это так же, как и я.

Его жуткие глаза безо всякого выражения еще на какой-то момент задержались на Абдулле, затем он развернул верблюда, животное испражнилось на палубу и величественно сошло с корабля.

То, что Якуб говорил на греческом языке, сначала несколько удивило Бонуса, но потом он подумал, что, возможно, посланник халифа таким образом демонстрирует свой триумф перед врагами.

— Куда ты ведешь пленных? — крикнул Абдулла вслед Якубу.

Обращенный еврей указал в направлении входа в порт, где стоял Фарос:

— Туда, где они будут ближе к своему богу.

Когда Якуб исчез, Бонус почувствовал облегчение, он уже ожидал, что обращенец доведет до конца то, что пустыне ему не удалось сделать с ним, трибуном. Однако Якуб то ли не узнал Бонуса, то ли был равнодушен к его судьбе. «Неужели, — спросил себя Бонус, — когда этот человек бросил меня в пустыне, для него это было просто забавой?»

Выйдя из оцепенения, он снова повернулся к саням и к их загадочному содержимому. Наконец под пальцами в мягких перчатках появились черты какого-то лица. Пара закрытых глаз под высохшей кожей… Труп! Он продолжал свои «раскопки», теперь уже осторожнее, и вот показался почти безволосый череп. В ужасе Бонус отдернул руку: Альрик нашел святого Марка! На этот раз речь шла уже не о пепле в старом ящике.

— В чем дело? — окликнул его Абдулла. — Что ты обнаружил?

Бонус, казалось, не слышал его. Он испытывал священный трепет, искушение немедленно упасть на колени и обратиться с молитвой к ящику, вдруг ставшему для него ракой с мощами. Впервые за много лет он почувствовал, что у него на глазах выступили слезы. Сила Божья была на его стороне! Он, Бонус из Маламокко, лично доставит настоящего святого Марка в Риво Альто!

Какое-то время Абдулла смотрел на него пристальным взглядом. Затем повернулся к саням и тоже принялся копаться в ящике. И наткнулся на то, что обнаружил Бонус, только открыл еще больше тела, покоившегося под вяленым мясом и бельем.

— Да спутает Аллах волосы в бородах врагов! — пробормотал наместник, продолжая открывать мумию.

— Это — святой Маркус! — вырвалось у Бонуса, и он попытался удержать дерзкие руки наместника подальше от святого тела.

Абдулла, однако, не дал ввести себя в заблуждение.

— Эта звезда на его одежде! Ты видишь звезду, франк? — указал он пальцем на отличительный знак Александра Великого.

— Я венет! — запротестовал Бонус.

Однако Абдулла не обратил на это ни малейшего внимания, застыв над увиденным. Наконец он глубоко вздохнул, на его лице было написано потрясение. Он проговорил пару гортанных фраз на арабском языке и, глядя прямо в испуганные глаза Бонуса, повторил уже по-гречески:

— Это не христианский святой. Это Зуль Карнайн. — Он закрыл глаза. — Теперь мир станет иным!

Альрик проснулся с воспоминаниями об аромате груди Кахины, которая пахла жасмином, розами и жимолостью. В его левое ухо тепло дышала королева, а в правое задувал холодный утренний ветер, под порывами которого поскрипывали строительные леса Фароса.

— Скоро тут появятся работники, — проговорил он, заметив, что Кахина тоже уже не спит. — Мы должны исчезнуть отсюда до их прихода.

Она встала, чтобы одеться. Ее нагота была поистине наготой королевы. Сейчас, глядя на нее, Альрик успел не раз пожалеть, что Кахина прятала свое изящество под плотной материей одежды.

Сверху до них донесся запах потухшего костра. Поднявшись, Альрик с растрепанными волосами поправил свою одежду. Затем долго, даже более обстоятельно, чем было нужно, возился со шнурками. Кахина провела пальцами по его губам.

— А море, оказывается, вовсе не такое ужасное, как все утверждают, — улыбалась она.

— А пустыня намного бесконечнее, чем я мог себе представить. — Альрик взял ее за руку.

Будучи увлечены друг другом, они не сразу обратили внимание на крики снизу — пока не послышались приказы и вопли вперемежку со стонами и стенаниями.

— Неужели на ремонт такого сооружения они отправляют рабов? — недоумевал Альрик. Он взглянул вниз через край площадки. Далеко внизу что-то двигалось в свете начинающегося дня, но детально разглядеть ничего не удалось.

— Это было бы странно. — Кахина тоже пыталась рассмотреть, что происходит внизу. — Наместник никогда бы не доверил Фарос невольникам.

И снова послышались крики, уже ближе. Строительные леса зашатались.

— Они взбираются наверх по наружным лесам, — понял Альрик.

Спускаться было уже поздно, и Кахина потянула Альрика за угол, как и ночью. Они стали следить за лестницей, на которой вот-вот должны были появиться рабочие. Но лицо, которое в конце концов появилось на ней, было лицом амазига. Это была Хенну, та самая молодая женщина, чью свадьбу Альрик и его люди праздновали в пещере. Однако там, где раньше ее лицо украшали орнаменты из кожи геккона, оно было обезображено брызгами крови. Взойдя на площадку, женщина тут же прижалась к стене башни — как можно дальше от бездны.

Альрик почувствовал, как рука Кахины впилась в его руку. Следом за Хенну появилось еще одно знакомое лицо, искаженное болью, и это тоже было лицо одного из жителей пещеры. Все больше и больше амазигов поднималось по лестнице — когда последний из них вышел на площадку, оказалось, что на лесах стоят, плотно прижавшись друг к другу, десять человек. Их просторную одежду трепал ветер.

Кахина стала осторожно пробираться вдоль стены, намереваясь предстать перед своим народом, но Альрик удержал ее. В следующий момент на площадку поднялся один из арабов. У него в руках была сабля, которая доставляла ему значительное неудобство при восхождении. Еще один араб следовал за ним, он тоже был вооружен. А затем поднялся великан. Альрик, спрятавшийся за углом, стал наблюдать за ним. Эти выцветшие глаза, очертания огромной фигуры — без сомнения, это был тот, кого Альрик видел при разрушении церкви Святого Марка, и, видимо, тот же, кто соревновался с Ингваром в погоне за фальшивой ракой.

— Вы последние из своего племени, — произнес он по-гречески, упиваясь победой над беззащитным народом пустыни. — Все остальные мертвы.

Хорошо, что Альрик успел прижать свою руку ко рту Кахины и подавить ее крик! Великан подошел к старому жителю пустыни, схватил его за шиворот и потянул к себе.

— Когда-то я совершил ту же самую ошибку, что и вы, — крикнул он против ветра. — Я верил фальшивому богу. Только единственный, истинный бог, Аллах, вывел меня на правильный путь. И я выкладываю этот путь трупами неверных.

Он подвел амазига к краю лесов. Дувший снизу ветер выжимал слезы из глаз пленника.

— Ты хочешь отказаться от фальшивых идолов христиан и обратиться к истинному богу? — заорал ему в ухо Якуб.

У амазига, казалось, отказали ноги. Он упал на колени, но тут же был подхвачен мускулистой рукой Якуба.

— Думай быстрее! — потребовал обращенец и, не дождавшись ответа, столкнул старика в пропасть.

Альрик прижал Кахину к себе. Что же случилось с амазигами в пустыне, пока он вместе с их королевой блуждал в катакомбах под городом?

— Не бойся, мы задержим их, — пообещал Альрик.

— Но как? У меня с собой только кинжал. — Глаза Кахины были полны боли. — А у тебя — только твои руки.

— Если кинжал держит верная рука, — ответил Альрик, — то один этот кинжал сильнее тысячи вооруженных воинов.

Бонус благоговейно протянул руку к мертвому телу в ящике, однако теперь уже Абдулла грубо оттолкнул его в сторону.

— Он принадлежит мне! — процедил наместник сквозь зубы. — Если ты дотронешься до него, то пожалеешь, что не издох в пустыне.

Бонус размахнулся, чтобы в ответ оттолкнуть Абдуллу, и замешкался: люди араба были настроены против него точно так же, как и команда «Висундура». Все-таки трибуну нужно было, чтобы Абдулла находился на его стороне.

— Почему? — с трудом произнес он и опустил руку. — Почему мусульманин так ценит мученика христиан?

— А ты думаешь, чьи останки находятся здесь, перед тобой? — Абдулла не мог оторвать глаз от мертвеца.

— Конечно же, святого Марка! Специально за ним я и отправился в эту адскую часть света.

— Святой Марк! — захохотал Абдулла. — Тебе бы обратиться к своему Марку, чтобы он подарил тебе хоть немного ума. Нет! — сказал Абдулла. — Перед тобой лежит тот, кто намного величественнее. Александр Македонский.

Бонус попробовал улыбнуться, чтобы проверить, не шутит ли Абдулла. Однако лицо араба оставалось серьезным.

— Александр? — переспросил Бонус, делая ударение на каждом слоге. — Македонский?

Абдулла больше не обращал внимания на Бонуса. Склонившись над санями, он, казалось, ощупывал взглядом каждый дюйм кожи мертвеца.

— Звезда на одежде, отломанный нос, тонкие черты повелителя, рогатый шлем. Нет никаких сомнений, — отрезал наместник. — Уже пять столетий люди ищут его. А я всегда знал, что он мог быть спрятан только здесь, в этом городе.

— Если это действительно он, то как же он попал на этот корабль?

— Мне все равно как. Я внимательно изучил жизнь этого человека — так же, как и его смерть. Он был одним из тех немногих, которые рождаются раз в тысячу лет. До сих пор никто не мог сказать, где в последний раз его труп был уложен на носилки. Некоторые думали, что он потерян навсегда. Но я все равно надеялся, даже молился, чтобы Александр Великий покоился в моем городе. И теперь мои молитвы услышаны!

Встретив недоверчивый взгляд трибуна, Абдулла снисходительно положил ему на плечо свою легкую, как перо, руку.

— Ты ничего не понимаешь. Знай, благодаря обладанию этим телом я стану самым могущественным человеком в мире. И Александрия превзойдет все другие города. Даже халиф… — Он запнулся. — Мы должны перенести Александра в мой дворец. Я лишу себя жизни, если с ним что-нибудь случится, особенно теперь, когда он снова явил себя миру.

И тут послышался ропот среди стражников Абдуллы. Команда «Висундура» тоже бормотала непонятные слова. Руки почти всех находящихся на борту протянулись в направлении севера, указывая на что-то. Бонус проследил за руками и взглядами — все до единого они были направлены на маяк. С самой верхушки сооружения что-то сорвалось вниз. Сначала Бонусу показалось, что это был мешок. Но мешки не размахивают руками, бросаясь с крыши, и не кричат неистово за секунду до смерти.

— Якуб! — воскликнул Абдулла. — Да разрушит Аллах его дом, что он делает?

— Кажется, заставляет берберов прыгать вниз, — заметил Бонус, внимательно всматриваясь в то, что происходит на маяке. — Одного за другим.

— Это приведет к бунту среди коптов в городе, — воскликнул Абдулла и, придерживая свои белые одежды, поспешным шагом пошел на причал. — Эй вы! — крикнул он своим стражникам через плечо. — Десять из вас, следуйте за мной! Мы должны остановить этого безумца. Остальные пусть охраняют корабль. Никто не имеет права прикасаться к мумии, — поставил он главную задачу.

С этими словами наместник удалился, а Бонус остался молча вглядываться в обезображенное временем лицо легенды.

— Остальные поклонники дьявола там, внизу, будут дрожать от страха, когда увидят, как мы поступаем с неверными, — неистово вращал глазами Якуб. Он вытащил из группы берберов следующего. Амазиг ударил Якуба в грудь, но обращенец без труда столкнул его вниз.

— Как жаль! — крикнул он оставшимся восьми пленникам. — С гораздо бо`льшим удовольствием я обратил бы его в свою веру. — Он обвел взглядом искаженные страхом и болью лица. — Кто из вас готов к этому?

Пожилой мужчина не выдержал, упал на колени и прижался лбом к полу:

— Я, господин.

Якуб поднял его за воротник и подтащил к краю строительных лесов.

— Признайся, что ты обращаешься в истинную веру, — громко потребовал Якуб, и старик от страха вцепился руками в одежду своего мучителя.

— Я, пожалуй, тоже призна`юсь кое в чем, — услышал Якуб чей-то голос слева от себя.

Якуб резко повернулся. На обращенной к морю стороне Фароса появился какой-то человек с длинными седыми волосами и в странной одежде. В одной руке он держал поперечину из строительных лесов. Незнакомец стоял спиной к солнцу, и Якубу пришлось прищуриться, чтобы рассмотреть его.

— В том, что сейчас ты будешь молить своего единственно верного бога о помощи, — проговорил мужчина достаточно громко, чтобы было слышно. В его руке блеснул кинжал.

Якуб пригнулся и, не оглядываясь на пленников, бросился на незнакомца.

Альрик, перед этим подре´завший канаты, удерживавшие леса, подпустил стремительно мчащегося великана поближе и разрезал пеньковый канат. Тот оборвался, доска отлетела в сторону, и Якуб зашатался.

Бросив взгляд на Кахину, Альрик убедился, что она нашла твердую опору под ногами, ведь строительные леса закачались не на шутку, и сам отступил на пару шагов. Однако великан удержал равновесие. Он спрыгнул с падающей площадки и добрался до прочной части строительных лесов.

Альрик отскочил в сторону, мериться силами с таким громилой он не рассчитывал. В бою один на один противник превосходил его уже размерами тела. К тому же он был моложе и проворнее. Ни в коем случае кинжал не должен был попасть в его руки, так что Альрик подал знак Кахине и бросил оружие ей. Поймав кинжал, королева амазигов стала подрезать остальные канаты, удерживавшие леса.

Когда нападавший увидел, что Альрик стоит перед ним без оружия, он выкрикнул какие-то насмешливые слова на арабском языке и пошел прямо на своего противника. Альрик с трудом увернулся от направленных на него рук, крепких хватких ладоней. Поворачиваясь вокруг одного из столбов, он вдруг ощутил, что под ногами разверзлась бездна, и в следующее мгновение оказался снова на площадке, только уже этажом ниже: деревянные балки под его ногами подались вниз, освободились от креплений и провернулись. Когда он встал на ноги, площадка тряслась от его падения, сверху посыпались доски, и оттуда же донеслись вопли паники на арабском языке. Помощники великана жестикулировали и что-то кричали своему предводителю. Судя по всему, они боялись, что леса под ними вот-вот обрушатся. Один из них уже стал спускаться по лестнице вниз, чтобы найти безопасное место, двое еще держались наверху.

И тут что-то ударило Альрика и обрушило его на доски. Тут же чьи-то пальцы впились в его плечи. От падения у него перехватило дыхание, к тому же сверху на него всем своим весом давил нападавший, а под своими плечами Альрик не чувствовал опоры, там зияла пропасть. Рука нападавшего уперлась в подбородок Альрика и запрокинула его голову назад. Норманну пришлось собрать все свои силы, чтобы оказать сопротивление этому напору, угрожавшему сломать ему шею. От невероятных усилий на глазах выступили слезы, сквозь которые он узнал пустой взгляд великана.

Вдруг прямо возле уха послышалось громкое карканье. Затуманенным взглядом Альрик различил только черные крылья, показавшиеся совсем рядом с его головой, да черные глаза, блеснувшие на солнце. Глаза осмотрели эту сцену и снова исчезли. Но этого отблеска хватило, чтобы великан отшатнулся от птицы.

Такой шанс упускать было нельзя. Альрик выдернул свою руку из рук врага и ударил его кулаком прямо в кадык.

Давление на подбородок ослабело. Когда Альрик еще раз попал в то же самое место на горле нападавшего, послышался хруст. Противник стал хватать ртом воздух, держась за горло. Другая же его рука, словно паутина, легла на лицо Альрика. Через его пальцы Альрик видел, как глаза врага вываливаются из глазниц, покрывшись красными прожилками — словно ручьями лавы из извергающегося вулкана.

Великан рвал горло сам себе, из разинутого рта исходили только сиплые звуки.

Наконец рука на лице Альрика ослабла, оставив после себя запах старой соломы. Человек откинулся в сторону. Он лежал, не поднимаясь, и обеими руками мял собственное горло.

Альрик поднялся на трясущиеся ноги, желая поскорее удалиться от этого зрелища. Бросив быстрый взгляд на этаж выше, он убедился, что остальные погонщики рабов удрали. С самой верхушки башни его звала Кахина, словно висевшая в облаках, — так высоко виднелась ее фигура на фоне неба.

И тут, прежде чем Альрик успел ответить, снизу послышался еще один крик, который заставил его застыть на месте. Это был голос Ингвара. И этот голос отдал громкий приказ поднять парус!

Глава 32

Александрия, порт

— Нам надо выбросить их за борт! — Ингвар нервно барабанил пальцами по новой мачте, то и дело бросая на стражников наместника, устроившихся на носу корабля, взгляд, не обещавший ничего хорошего. Между их копьями устроился Бонус из Маламокко — видимо, сейчас только там он чувствовал себя в безопасности.

— Для десяти вооруженных воинов мы просто дети, — мрачно рассудил Яа и успокаивающе положил свою руку на плечо Ингвара. Но Ингвар, в отсутствие отца главный на корабле, сбросил руку Яа со своего плеча.

— Если бы Альрик был здесь! Мы бы уже могли отчалить! — Он беспокойно зашагал по палубе под внимательными взглядами арабов.

— Он уже спешит сюда, — прохрипел Грид Скрежещущий Зубами.

— Да только не тогда, когда надо! — зло бросил Ингвар. — Половина арабов только что покинули корабль. Когда они вернутся, будет уже слишком поздно. Мы отобьем свой «Висундур» сейчас или никогда!

— Нет! — возразил Яа, и этот решительный тон заставил щеки Ингвара покраснеть от гнева. — Без Альрика мы ничего предпринимать не будем. Даже если бы мы смогли одолеть арабов, неужели ты собираешься отчалить отсюда без своего отца?

В этот момент со стороны причала послышался знакомый гомон. По скрипящему и качающемуся на волнах причалу к кораблю приближалась целая стайка детей. Через несколько мгновений они уже были на борту, снова показав, кто на «Висундуре» главный.

— Да что им здесь, медом намазано? — Уже и у Яа иссяк запас терпения.

Как и при первом своем визите, ребятишки не особо обращали внимание на взрослых. Они прыгали по палубе, балансировали на планшире и пытались вскарабкаться на новую мачту. Даже на громкие запреты арабов они не обращали внимания.

Один из детей подбежал к Яа и начал карабкаться на него, как на гору. Нубиец схватил мальчика за руки и попытался объяснить, что ему и его товарищам лучше покинуть корабль.

— Здесь вы в опасности. Ты понял? — настойчиво, чуть ли не по слогам несколько раз повторил Яа. Однако мальчик или не понимал его, или же просто не хотел понимать.

Стража тоже вынуждена была бороться против незваных гостей. Как только первые детские руки ухватились за копья и кафтаны, арабы сразу же стряхнули их с себя. Один мальчик упал и сильно ударился о палубу. Встав, он только потряс своей коротко стриженной головой, потер локти и сразу же принялся искать в матросских сундучках пищу — просто из любопытства. А особо настойчивая девочка не дала так легко отделаться от себя: вцепившись в древко копья, она потянула его к себе так, словно обнаружила пирог с медом. Все старания обладателя копья избавиться от своей мучительницы были напрасными. В конце концов человек не нашел ничего лучшего, как оттолкнуть ребенка, да еще с помощью своего оружия: древком своего копья он как-то неуклюже ударил свою маленькую противницу в грудь. Малышка упала на палубу и, обхватив себя руками, стала кричать так громко, насколько ей позволяли легкие.

— Нет! — крикнул Яа. Но Ингвара уже было не остановить. Забежав на корму, он метал из глаз искры на араба. Затем, опустившись на колени перед раненым ребенком, развел в стороны руки девочки и осторожно ощупал ее грудную клетку.

— Твои новые друзья сражаются против детей! — бросил он на Бонуса взгляд, исполненный ненависти. — Таким, как ты, как раз место среди них.

Подняв ребенка на руки, Ингвар хотел вынести девочку с корабля, но получил такой тычок в спину, что зашатался.

Ингвар резко обернулся. Один из арабов угрожал ему копьем, что-то выкрикивая. По жестам стражника было понятно, что Ингвару запрещалось покидать «Висундур».

Тогда сын Альрика осторожно положил девочку на палубу, где та, подтянув ноги к груди, отвернулась к бортовой стенке, и пошел на араба с голыми руками. Он шел до тех пор, пока копье стражника не уперлось ему в живот. Какое-то мгновение норманн и араб молча стояли друг напротив друга.

— Ну, подойди же еще на один шаг ближе, норманн, — подзадорил Бонус голосом, преисполненным насмешки. — И мы посмотрим, действительно ли ты храбрее меня.

Прежде чем Ингвар смог что-то ответить, дети начали кричать. Своими маленькими ручонками они указывали на север. И все, кто был на борту, повернулись в ту же сторону.

Раздались взволнованные крики арабов.

— Башня падает! — воскликнул Дариос.

Один Ингвар не поддался искушению обратить свой взор, куда и все. А вот его противник как раз повернул голову в направлении маяка и сощурился от солнца. Мгновенный импульс заставил Ингвара схватиться за копье и сдвинуть его в сторону. Он проскочил мимо оружия и оттолкнул копьеносца. Остальные стражники отреагировали слишком поздно — когда экипаж «Висундура» штурмовал корму своего корабля, некоторые из арабов все еще, как завороженные, смотрели на маяк.

В борьбе один на один с бывшими гвардейцами византийского императора их копья были бесполезны, тем не менее копьеносцы крепко держались за свои древка, пытаясь оттолкнуть от себя моряков. Когда Магнус нанес одному из стражников удар в живот, тот свалился, как мешок. Эта маленькая победа, казалось, стала сигналом, которого ожидали дети. Оставив паруса, мачту и сундучки моряков, они ринулись на корму и мгновенно повисли на руках, ногах и одежде арабов.

Борьба завершилась быстрее, чем можно было ожидать. Девять стражников лежали на палубе, лишь одному удалось сбежать в последний момент.

— А где же наш Бонус? — оглянулся Ингвар. Его губы распухли, из уголков рта стекала кровь.

— Вон он бежит, — указал Яа на венета в черно-серебристой одежде, показавшегося между двумя кораблями.

— Да пусть бежит! — бросил Магнус. — Мы отвоевали для себя какое-то время, теперь нам нужно его грамотно использовать.

Ингвар кивнул и стер кровь со своих губ:

— Поднять парус! Сейчас посмотрим, годится ли крест христиан на что-то большее, чем просто быть украшением храма.

— А как же Альрик? — встревожился Магнус, вместе с другими прижимавший арабов к борту, откуда остальные сбрасывали их в воду. На заливистый смех детей арабы, проигравшие схватку, отвечали проклятиями.

— Альрик, — сказал Ингвар с кривой улыбкой, — сожжет мне волосы на голове, если я буду ждать его тут еще дольше. Поднимайте якорь!

От бесконечного ожидания на лбу Гассана выступили морщины. Уже четыре дня его дау качался на волнах на входе в порт Александрии. Наконец скука заставила расслабиться его людей, и они, вместо того чтобы смазывать жиром тетиву своих луков и защищать перья стрел от соленого воздуха, шастались по палубе, устраивали драки или играли в кости. Треск бараньих костей, служивших им кубиками, стал серьезным испытанием терпения Гассана. Долго они здесь не выдержат, понимал он. Когда же наместник, наконец, отдаст приказ сменить стражу?

Там, на берегу, на расстоянии ближе полета стрелы, стоит дворец. Наверное, Абдулла как раз наслаждается в своем знаменитом саду, небось, наполненном девочками и мальчиками для удовольствия так же, как и бассейн — вином (последнее Гассану было известно из надежного источника). Морщины на лбу капитана стали резче. Ну почему бог обрек его на то, чтобы быть помощником такого сумасброда?

Вдруг откуда-то с Фароса донесся крик. Подумав, что услышал крик какой-то редкой птицы, капитан повернул голову в направлении маяка и увидел, как какая-то фигура падает с верхушки башни вниз. И вскоре после этого еще один несчастный последовал вслед за первым. Гассан окаменел.

Он, конечно, слышал о самоубийствах, однако, поскольку Коран, так же, как и вера христиан, запрещал суицид, такое случалось крайне редко. А так, чтобы сразу двое людей друг за другом прыгнули навстречу смерти, к тому же на виду у всех, это уже было из ряда вон! Что там могло происходить?

— Приближается корабль! — крикнул кто-то из его людей. И действительно, со стороны бухты к ним направлялось диковинное судно, нос которого был украшен головой чудовища с крыльями. Это был именно тот корабль, который нельзя выпускать из бухты ни в коем случае, — приказ наместника. Гассану предписывалось обрушить на чужака, сделавшего попытку вырваться из гавани, град стрел.

Голова дракона как раз огибала язык суши, находившийся прямо на выходе из гавани. Пасть чудовища была широко разинута. Гассан отдал своим людям приказ натянуть луки.

— Поднимайся наверх, Альрик! — голос Кахины доносился с крыши башни и звучал в ушах Альрика так соблазнительно, словно призывные песни морских духов. Высоко в небе над ним склонился заботливый лик, рядом с лицом королевы пустыни появилось еще несколько лиц — тех амазигов, которых они с ней только что спасли. Там, наверху, они пока что в безопасности.

Альрик потер затылок, который все еще болел после схватки с врагом. Сейчас, возможно с некоторыми усилиями, он доберется до верхушки башни. Для этого на полуразрушенных лесах имелось еще достаточно досок и канатов.

Затем он взглянул вниз. Под ним через гавань стремительно скользил «Висундур». И снова послышался голос Ингвара, громко отдающего приказы, чтобы было слышно на всей палубе. Его сын решил сбежать из Александрии на корабле…

Обратить ли внимание Ингвара на себя, сейчас, пока еще не поздно? Не стоит, решил кендтманн: если корабль без него покидает Александрию, значит, для этого была причина. Он бы никогда не задержал свою команду, зная, что тем самым подвергает ее опасности. Он присоединится к ним позже, уж он-то, штурман, как-нибудь найдет кильватер своего «Висундура».

Решив на время попрощаться с кораблем, он ухватился за одну из стоек и свесился с лесов, чтобы можно было его лучше видеть. И вдруг обнаружил качающийся на волнах посреди гавани дау, а на его палубе — две дюжины лучников, поднявших к небу свое оружие, готовое выстрелить! Он так перегнулся, что стойка лесов под его весом вышла из крепления и повисла прямо над бездной. Откинувшись назад, на оставшиеся доски конструкции, он сложил ладони рупором и громко выкрикнул предупреждение Ингвару. Затем, не зная, долетели ли его слова до «Висундура», Альрик стал искать что-нибудь, что можно было бы сбросить на корабль, — кусок дерева или камень. Любым способом он должен был обратить внимание своих людей на опасность, которая ожидала их там, куда они направлялись!

Между обломками под ним блеснул клинок кинжала Кахины — металл словно подмигивал ему на солнце. И тогда ему в голову пришла идея. Действовать следовало немедленно!

Он снова посмотрел вверх, на Кахину. Она откуда-то достала канат и спустила его вниз, к нему. Однако путь Альрика теперь вел не наверх, где его ждали амазиги, а вниз, где «Висундур» плыл прямо навстречу своей гибели!

Повиснув на руках на одной из штанг, он упал вниз, с глухим звуком ударившись о доски нижнего этажа. Одна из досок при этом оторвалась и полетела в бездну — Альрик наблюдал, как она упала на каменную кладку и рассыпалась в щепки.

Он еще раз запрокинул голову, прикидывая высоту лесов, затем твердой рукой схватил кинжал и стал разрезать остальные канаты надстройки.

— Там, на корабле, лучники! — крикнул с носа драккара Магнус и показал на дау, стоявший на входе в гавань. На нем виднелись два ряда натянутых луков, металлические острия стрел были направлены именно на «Висундур».

— Наверное, они таким образом решили уговорить нас остаться. — Ингвар стоял рядом с Магнусом, положив ладони на крылья дракона. Побелевшее и ставшее идеально гладким от соленой воды и ветра дерево… — Только зря они это!

— На весла! — скомандовал Ингвар, повернувшись к команде. — Мы проскочим мимо них так быстро, что их стрелы не попадут даже в наш кильватер!

Магнус бросил озабоченный взгляд на Ингвара.

— Нам не удастся обойтись без потерь, — предупредил он, теребя кончик своей бороды.

— Я знаю, — кивнул Ингвар. — Но если мы не попытаемся сделать это, то попадем в руки арабов.

Мужчины проворно уселись на скамейки для гребцов, уложили древка весел в уключины и начали грести. Корабль, который уже шел на малом ходу под парусом, весь напрягся, дерево заскрипело. Этот звук был для Ингвара самой любимой песней. Но на этот раз — он отдавал себе отчет — для некоторых из них эта песня станет похоронной.

«Висундур» ринулся к выходу из гавани.

— Они сошли с ума! — не поверил своим глазам Гассан. Диковинный корабль приближался. — Неужели люди на палубе ослепли? Неужели они не видят стрел, направленных на них? У них же на палубе ни одной надстройки, за которой они могли бы спрятаться. — Гассан присмотрелся. — У них даже щитов нет, чтобы прикрыть свои головы! А гребцы сидят на веслах и работают ими так, словно отправляются на рыбалку. Все же сейчас погибнут!

Пропев эту песню безумству храбрых, Гассан поднял правую руку и сжал ее в кулак. Две дюжины натянутых до скрипа тетив давно ждут лишь того, чтобы их освободили от напряжения. Оставалось только дождаться нужного момента, чтобы первым же залпом поразить как можно больше целей. Тогда корабль замедлит ход, и оставшихся гребцов можно будет расстрелять практически в упор. Гассан глубоко перевел дух.

Внезапно со стороны Фароса раздался грохот падающего дерева, треск рвущихся канатов и крик какого-то человека.

Все еще держа руку поднятой вверх, Гассан стал метать взгляд то на маяк, то на драккар. На маяк. И снова на драккар.

Строительные леса, окружавшие постройку, отделились от каменной кладки, словно вторая кожа. Там, где перед этим два человека прыгнули навстречу смерти, теперь, казалось, вся конструкция захотела последовать их примеру. Доски летели вниз, верхние стойки сложились, словно ноги огромного насекомого. И еще один человек упал — что за безумие! «Нет, — догадался Гассан, — он не упал, он спрыгнул! Оттолкнулся и полетел по широкой дуге, чтобы упасть в воду перед островом».

Только сейчас Гассан понял, что в конце концов обрушится громадная масса досок, стоек, балок. Его дау был слишком далеко, чтобы в него попали падающие оттуда деревянные элементы, но драккар — тот, наоборот, направлялся прямо к тому месту, где леса вот-вот рухнут в воду!

Корабль чужестранцев ни в коем случае не должен быть потерян! Так звучал настоятельный приказ наместника. Если он, капитан, будет медлить и дальше, то драккар сохранит свою скорость, и падающие леса разнесут его в щепки.

Гассан резко опустил руку и громко выкрикнул приказ.

Вода оказалась словно железной, от удара у Альрика перехватило дыхание. Какое-то время он старался не допустить потери сознания, зная, что тогда может пойти ко дну. Повсюду вокруг него бурлила вода, а он крепко отталкивался от нее ногами и работал руками, направляя тело к поверхности водной глади. От удара все тело было пронизано болью. Сейчас он хотел бы стать таким, как великан Хрунгнир[32]: с головой из камня и с таким же сердцем. Но боль часто напоминает нам о том, что мы живы. От боли в побитых конечностях к нему возвращалось сознание, вырывая его из тумана, в котором он мог бы утонуть. Наконец он всплыл на поверхность.

Прямо перед Альриком на воде покачивались и выступали обломки деревянных конструкций, как будто какой-то корабль получил пробоину, напоровшись на рифы, и пошел ко дну. Эти деревянные руины танцевали на волнах, словно не решаясь, потонуть ли им сразу или же провернуться еще раз вокруг собственной оси. Дерево было утыкано стрелами. Доски и балки упали на воду как раз между драккаром и дау, приняв смертельный дождь стрел на себя.

— Альрик!

Это был голос Ингвара. Альрик стал искать, откуда исходит крик сына, и увидел, что «Висундур» на полном ходу летит с другой стороны покачивающихся на воде досок. Он сделал над собой усилие и поднял вверх руку. Однако боль не позволяла двигаться. Тремя взмахами рук Альрик подплыл к болтающимся на воде доскам и крепко вцепился в них.

«Висундур» как раз проплывал мимо него. Ингвар и Магнус стояли на правом борту и всматривались в воду.

— Где ты? — звали они.

«Здесь!» — собирался откликнуться Альрик, но вода в легких превратила его голос в какое-то булькание. «Плывите дальше!» — хотел крикнуть он, но и эти слова прозвучали так вяло, что тут же утонули в гавани.

Теперь он услышал приказы уже на арабском языке, доносившиеся с другой стороны. Альрик обернулся — лучники на дау снова натянули луки. Однако остатки строительных лесов, похоже, перекрывали им видимость, мешая прицелиться в «Висундур».

Альрик кашлял до тех пор, пока не освободил легкие и горло от воды. Грудную клетку сводила болезненная судорога. Превозмогая боль, он подтянулся на торчавших из воды обломках и выглянул из-за волн.

«Висундур» пронесся мимо. Он еще увидел Ингвара, выбежавшего на корму, чтобы продолжить его поиски, и закричал:

— Гоните отсюда! Плывите на север. Освободите Бьора!

Больше Альрик ничего не успел сказать: руки задрожали от напряжения, и ему снова пришлось опуститься в воду. Откуда-то издалека донеслось хлопанье паруса. Кендтманн надеялся, что это был парус «Висундура».

Глава 33

Александрия, порт

Кахина осторожно выглянула из дверей Фароса и, лишь когда убедилась, что им не угрожает опасность, подала знак амазигам. Один за другим они, легко ступая, потянулись из башни. «Восемь», — насчитала Кахина. Больше никого не осталось из ее гордого народа…

От осознания этого мог помутиться рассудок. Она подняла лицо к небу: время для возмездия убийцам еще придет, сейчас главное — обеспечить побег выжившим.

Перед каменной стеной, окружавшей Фарос, никого не было видно. Пока что обвалившиеся строительные леса не привлекли к себе ни зевак, ни даже стражников, но скоро они появятся. Она посмотрела на другую сторону моста. И действительно, вдали уже показалась группа людей. Они еще не заметили амазигов, однако выход через мост был перекрыт. Как же им незаметно покинуть остров?

Кахина повернулась к Хенну:

— Спрячьтесь по ту сторону стены, — приказала она. — И не выходите оттуда, пока не наступит ночь. Затем переберетесь в безопасное место. В таверне встретитесь с Идиром.

— А где будешь ты? — спросила молодая берберка.

— Я позже присоединюсь к вам.

Она прикинула расстояние до приближающихся людей. Пока что они были всего лишь маленькими фигурками, однако события на острове заставили их отправиться сюда в спешном порядке, у амазигов было мало времени.

— Давайте! — настойчиво сказала Кахина. — Выходите! И похороните наших мертвых в пустыне, прежде чем гиены сделают это на свой лад.

Амазиги прошли мимо нее и проскользнули в щель на западной стороне стены. Хенну до последнего момента оставалась рядом с Кахиной. Только когда все другие ушли, она решила задать мучивший ее вопрос:

— Что же будет с детьми?

Кахина взяла Хенну за плечи. Лица мальчиков и девочек пронеслись перед ее мысленным взором. Она подумала о своей дочери Вали´ и о том, что это было непростое решение — оставить детей жить в городе. Но, если бы они находились в пустыне, то теперь стали бы невольниками арабов.

— Они по-прежнему будут в Александрии, — решила королева. — Мой брат и дальше будет заботиться о них. А когда найдем новое убежище, заберем их к себе. Они же наше будущее.

Хенну обняла Кахину, прошептала ей на ухо короткую молитву и последовала за остальными. Когда Кахина смогла убедиться, что бегство оставшихся амазигов осталось незамеченным, она наконец вышла к берегу, туда, где строительные леса упали в воду. А вместе с ними — и ее норманн Альрик.

Выплевывая затхлую воду гавани, Альрик вскарабкался на камни, окружавшие остров с маяком. За собой он тащил араба, напавшего на него в башне, — подхватил его, когда увидел, как он барахтается посреди деревянных обломков, слабыми движениями рук держась на воде, чтобы не утонуть. Убедившись, что этот человек больше не опасен для него, Альрик подхватил его под руки и поволок к берегу, где уложил на камни. Гранит под сбегающей с кафтана водой сразу же окрасился в черный цвет.

Неподалеку затрещали кусты и послышались шаги, Альрик оглянулся.

— Ты жив! — воскликнула Кахина, бросаясь к нему. Погладив его по щекам, она ощупала его руки и грудную клетку.

— Ранен? — испугалась она.

Альрик покачал головой. Только тогда Кахина заметила другого человека на камнях. Мужчина кашлял и совершал какие-то судорожные движения головой.

— Идем! — взяла Кахина Альрика за руку. — О нем позаботятся арабы. Нам нужно скрыться!

— А где твои люди? — задал Альрик вопрос, мучивший его.

Кахина кивнула и указала рукой:

— Они прячутся там, с той стороны.

— Так иди же к ним!

Кахина помогла Альрику встать на ноги, но он оттолкнул ее.

— Ты меня не поняла! — прохрипел он. — Иди к своим, я сам!

— Я тебе надоела? — посмотрела на него королева.

Вместо ответа Альрик притянул ее к себе.

— Скорее вот тот маяк рассыпется в песок, чем это случится, — прошептал он ей на ухо и ощутил холодное прикосновение металлических серег к своей щеке. — Только вот там, впереди, как я вижу, Бонус из Маламокко спешит сюда с целой ордой арабов.

Кахина резко обернулась. Группа на мосту приближалась.

— А теперь давай, иди! — в приказном тоне сказал Альрик. — Ты нужна своему народу.

Он снова оттолкнул Кахину, но теперь уже она крепко держалась за его руки.

— Идем со мной, — умоляющим взглядом просила она. — Они нас не догонят!

— Нет! — начал сердиться Альрик. — Здесь я могу их отвлечь на себя. Уходи!

Кахина натянула капюшон на голову и еще раз прижалась к нему.

— Я так хочу провести остаток дней с тобой, хоть бы и в тюрьме, — сказала она и добавила: — Если они убьют тебя, я сожгу этот город. А если схватят, я тебя найду.

И еще раз, последний, он увидел ее губы, прошептавшие настойчивое:

— Ты должен выполнить свое обещание — целое путешествие со мной на корабле!

Пригнувшись, она поспешно направилась вдоль берега. Альрик заставил себя не смотреть ей вслед.

Не торопясь, он поднялся на обломок валуна и стал громко, как мог, выкрикивать грязные матросские ругательства в направлении моста.

Вскоре подбежали арабы, и Бонус продемонстрировал ему свою самодовольную рожу. Рядом с трибуном стоял одетый в тонкую материю араб. Они так спешили, что этот субтильный человек запыхался от быстрой ходьбы. Вокруг него выстроилась примерно дюжина стражников с копьями.

— Вот он! — победоносно выкрикнул Бонус, вытянув дрожащий палец в сторону Альрика. — Вот он, человек, который управляет кораблем-драконом и который украл из этого города самое дорогое его сокровище — мумию Александра Великого!

Альрик стал отступать назад, пока вода не дошла ему до колен. Тогда Бонус в нетерпении вырвал из рук одного из стражников его оружие и пошел на норманна в атаку с копьем наперевес.

Альрик пригнулся, готовясь к схватке с копейщиком, как он делал это в похожих ситуациях на шатких палубах кораблей, когда вокруг бушевала битва. С тех пор прошло много лет.

С моря раздались крики. Альрик не понимал арабских слов, но это могли быть только лучники на дау, который пытался остановить «Висундур». Полный изящества араб в белой одежде ответил им и после короткого обмена репликами схватил за руку Бонуса, останавливая его, и сказал по-гречески:

— Корабль ускользнул. Именно этот человек помешал моим людям остановить его.

— Тем более он заслуживает смерти! — Даже копье в руках трибуна дрожало от злобы!

— Не теперь. Он должен нам помочь догнать свой корабль. Для тебя драккар представляет ценность, а для меня мумия, плывущая на нем, — самая желанная награда на этом и том свете.

Бонус трясся уже всем телом. Он так крепко сжал челюсти, что не видно было даже губ. Глаза пылали жаждой убийства.

— Мы возьмем его с собой, — продолжал успокаивать араб неистового трибуна, — ведь только он знает путь, по которому отправился его корабль. И тогда обменяем мумию на его жизнь. Без этого ты все равно не сможешь получить корабль.

В руках Бонус все еще вертел древко копья. Вдруг он поднял копье над головой и бросился вперед. Альрик уже приготовился сделать уклон, однако Бонус бежал не к нему, а к тому едва не утонувшему человеку, который, лежа на камнях, все еще пытался выплюнуть воду из своего изломанного горла. Не задумываясь ни на секунду, венет со всего маху вонзил копье в тело теперь уже беспомощного Якуба. Тело великана выгнулось дугой и дико, утробно заревело.

Видя это, Альрик невольно протянул руку в сторону Бонуса, мол, что ж ты делаешь, лежачего не бьют! Но тот наносил удары снова и снова, пока не угомонил свою ярость. И в конце концов оставил копье в теле жертвы. Подобно мачте корабля, копье торчало из тела Якуба, покачиваясь в такт его конвульсиям. Безжизненное тело посланника халифа медленно сползло с прибрежных камней в воду и затихло навсегда.

Когда Бонус снова поднялся к арабам, он уже не трясся. Лишь походя, с апломбом сокрушителя гигантов, бросил человеку в белом:

— Что ж, собирай людей, Абдулла. Да прикажи своим капитанам поднять якоря. Пора начинать охоту на буйвола.

Глава 34

Mare Nostrum, «Висундур»

Новая мачта стонала на ветру. «Висундур» скользил по морю, словно беззаботный водяной клоп-водомерка. Корабль вернулся в свою стихию. «А разве я не должен себя чувствовать так же?» — думал Ингвар, стоя у руля. Мысли о брошенном в порту Александрии Альрике не давали ему покоя.

— Альрик сам найдет дорогу к нам, — словно прочитав мысли своего нынешнего кендтманна, положил ему руку на плечо Килиан, стоявший рядом. В лучах заходящего солнца лицо франка приобрело таинственный зеленоватый оттенок.

Килиан пережевывал внутренности кита, вымоченные в уксусе. Ингвар взял у него кусок мяса из руки. Жесткое и кислое, оно пощипывало язык, такое надо полдня жевать, покуда начнет выделяться мясной сок. Оставшиеся сухие волокна обычно выплевывали в море.

Корабль балансировал на верхушках волн, стремительно скользил по ним вниз и наконец убегал от очередной волны к следующей.

— Пусть все будет, как решили, — в конце концов сказал Ингвар. — Сначала найдем Бьора. Он в плену и сейчас нуждается в нашей помощи больше, чем Альрик.

— Твой отец наверняка сумеет найти безопасное место с помощью амазигов, — предложил франк свое видение ситуации.

— Да, — помедлив, согласился Ингвар не совсем уверенным голосом, — конечно.

Его взгляд прошелся по палубе. Люди отдыхали после долгого дня, проведенного за веслами, чтобы как можно скорее оставить позади злополучное побережье Африкии. Как им удалось ускользнуть от лучников на выходе из порта — для Ингвара все еще оставалось загадкой. Арабы выпустили свои стрелы в тот самый момент, когда часть строительных лесов обрушилась в воду. Доски и балки пронеслись рядом с «Висундуром» на расстоянии конского хвоста, чуть не зацепив его. То, что могло стать гибелью для корабля, оказалось его спасением. Большинство стрел попали в конструкцию, лишь с полдюжины долетело до корабля. Никто из людей и сам драккар не пострадали. Только оперенное древко стрелы все еще торчало в голове дракона на форштевне, дрожа на ветру.

В угасающем свете различалась фигура карлика, бродившего по палубе. Магнус чем-то занимался возле саней, накрепко привязанных канатом посреди корабля. Склонившись над ними, он запустил свою руку в ящик и быстро отдернул ее. Повторив это движение еще раз, он поднес пальцы к носу и вышел на ахтердек, пригнувшись, чтобы пройти под парусом.

— Так сколько нам еще плыть? — уточнил Магнус, словно сам не знал. Ветер с кормы прижимал его рыжие волосы к голове.

— Шесть doegr, — напомнил Ингвар. — Если О´дин и дальше позволит дуть своему ветру.

— А что, тебе уже невтерпеж стать трибуном? — подшутил над карликом Килиан.

Однако на лице Магнуса не было ни следа веселья.

— Труп вон там, — кивнул Магнус в сторону саней, — он портится быстрее, чем кончается мясо дикого кабана на столе у Суртура Черного.

— Что? — одновременно повернулись к нему Ингвар и Килиан.

В ответ Магнус только протянул им свою руку. На кончике пальца блестела какая-то черная маса.

— Я бы не стал пробовать это на вкус, — покачал головой Магнус. — Когда мы отчаливали из Александрии, он еще находился в отличном состоянии.

— Это все соль в воздухе, — простонал Килиан.

— Да и влаги он, наверное, тоже не любит, — добавил Maгнус. — Помните, Кахина рассказывала, что мумия лежала в гробу из алебастра? Если бы это была моя могила, то лучше бы я растворился в воздухе, чем болтался в плавании по морю между соленым мясом и портянками.

— Возьми руль! — Ингвар ткнул в руку Килиана румпель и пошел к саням, чтобы убедиться в правоте слов Магнуса.

Свет уже почти угас, но и без него было ясно, что с ящиком, стоявшим на санках, что-то не так. На шерстяных одеждах, которыми был укрыт мертвец, появились пятна. Запах, исходивший изнутри, даже на ветру, пропитанном запахом рыбьего жира, был отвратительным. Держась одной рукой за край саней, Ингвар другой рукой стал убирать провиант и тряпки с мумии. Когда он поднес к ящику масляную лампу и открылось лицо мертвеца, Ингвару показалась, что ему улыбается морда змея, охраняющего Мидгард[33].

Кожа мертвеца, еще недавно крепкая и эластичная, плотно обтягивавшая череп мумии, теперь растрескалась, в некоторых местах превратившись в нечто тягучее и жидкое, что стекало по щекам трупа. Александр Великий словно проливал черные слезы из-за того, что его постигла бренность.

Когда Ингвар вернулся назад к румпелю, он испытал такое ощущение, будто впервые заблудился в море. Он бросил отца, чтобы спасти брата, а выкуп за него сейчас улетучивался прямо на глазах.

— Что же теперь делать? — вырвалось у него в открытое пространство. Это были слова, которые кендтманн корабля никогда не должен произносить.

— Мы должны добраться до Риво Альто прежде, чем мумия превратится в лужу смолы, — определил Магнус главную цель.

— А как мы это сделаем? — Килиан тоже был в растерянности. — Ты предлагаешь шесть дней непрерывно идти на веслах?

— Кажется, я знаю выход получше, — пришел в себя Ингвар. — Мы направимся к вулкану. Там покроем мумию льдом. Это задержит разложение.

— А я так надеялся, что мы никогда больше не появимся на этой чертовой горе, — с сожалением вздохнул Килиан.

— Ингвар прав, — вставил свое слово Магнус. — Только с помощью льда мы можем спасти мумию. Разве тебе не интересно, придется ли это лакомство по вкусу князьям Риво Альто? — подмигнул он.

— Эх, она была бы как мед, — вздохнул Бонус, уставясь на побережье, исчезающее вдали.

— О ком это ты? — поинтресовался Абдулла.

— О королеве амазигов. Она ускользнула от меня.

— Будь же доволен этим. Под медом мог скрываться в засаде скорпион. — Он рассмеялся. — Хотел бы я посмотреть, как она примет твои ухаживания после того, как ты предал ее народ. Твоя самоуверенность еще больше твоей жадности, франк.

— Я вене-е-ет, — в который раз раздраженно напомнил Бонус. — Показать тебе, почему мои враги должны бояться меня? Показать? Сейчас увидишь!

— В особенности если они такие же беззащитные, как Якуб, — подшутил Абдулла ледяным голосом.

Бонус пересек корабль. Сильный ветер подгонял дау, шедший, раскачиваясь, между двумя такими же кораблями. От качки Бонус потерял равновесие, и ему пришлось схватиться за скамейку для гребцов. Добравшись до середины корабля, он подошел к Альрику. Норманн был привязан к мачте.

— Подойди поближе к моим зубам, — в насмешку оскалился Альрик. — Хочу понять, почему акулы тобой побрезговали.

— Одиссей приказал привязать себя к мачте, — прошипел Бонус, подойдя к пленнику вплотную, — потому что очень хотел послушать пение сирен. А ты у меня сейчас будешь слушать собственные крики от боли.

— Ты действительно предал народ Кахины арабам? — только это и хотел выяснить Альрик.

— Я? Да что ты, как я мог! Это сделал тот самый верзила, с которым я расправился у подножия маяка.

— Ты трус, венет! — сплюнул Альрик.

Бонус открыл кожаную сумку, свисавшую у него с плеча.

— Ты плюешься ядом, северный зверь? Тогда мы будем сражаться одним и тем же оружием, — осклабился трибун.

Он извлек из сумки колбу со своей отравой и поднес ее к самым глазам Альрика. Затем вытащил пробку из колбы и помахал ею в воздухе.

— Абдулла! — крикнул Бонус, не отрывая взгляда от Альрика. — Один из твоих людей должен разжать челюсти этому дикому зверю, чтобы я мог залить нектар в его глотку.

— Нет! — услышал он металл в голосе Абдуллы. — Он нужен нам, чтобы обменять на мумию Александра.

Альрик хрипло рассмеялся, презрительно и насмешливо глядя прямо в глаза почтенного трибуна.

Бонус прищурил глаза. Его терпение иссякло! Брошенный арабами в пустыне, опозоренный берберкой и выброшенный в море норманном — все это он стерпел. Но то, что даже единственный человек, который до сих пор все время оказывал ему помощь, сейчас воспротивился его самому горячему желанию, было больше, чем он мог вынести.

— Распахните пасть норманну! — завопил он во всю глотку.

И действительно, Абдулла послал двоих своих людей к мачте. Но не для того, чтобы последовать требованию Бонуса, — они направились именно к трибуну. Поняв это, Бонус поспешно плеснул содержимым колбы просто в лицо своему ненавистному врагу. Норманн от неожиданности не успел как следует увернуться, капли тинктуры остались у него на щеке, волосах и бороде.

Тут же Бонуса подхватили под руки и поволокли прочь.

— Оближи хотя бы раз с наслаждением свои губы, когда будешь смеяться надо мной, — разрывал он пространство своим бешенством, уже слыша арабские проклятия в свой адрес. Впервые наместник повысил на него голос.

Облака висели так низко, что, казалось, протяни руку — и выжмешь из них дождь. Но руки Альрика уже не слушались его. А когда он в следующий раз посмотрел вверх, на небо, солнце стояло в зените, остаток же дня показался ему не более чем мгновением.

Должно быть, отрава благородного трибуна все-таки нашла путь в тело норманна, несмотря на то, что арабы смыли капли яда с его лица, вылив на него несколько ведер соленой воды. Все это время Альрик держал губы сжатыми, а глаза закрытыми, из своего пребывания при дворе византийского императора он знал, что самые опасные яды сильнее всего действуют через глаза и уши. Возможно, снадобье венета могло действовать даже через кожу, впитавшись в нее…

Когда он в следующий раз открыл глаза, уже наступила ночь. Его мучила жажда, в ответ на карканье, которое ему удалось выдавить из себя вместо слов, перед ним появилось чье-то лицо с неясными очертаниями (он давно уже все видел, как в тумане), и целительная влага потекла в его горло. Попив воды, Альрик вдруг заметил, что уже не привязан к мачте, а просто лежит на палубе.

Он поморгал глазами, и ночь уступила место дню, солнце было желтым-желтым, цвета пчел в апреле. Глаза Катлы смотрели на него сверху. Она была так близко от него, что они касались друг друга кончиками носа. Забытый уже им запах ее дыхания…

— Ты совсем не улыбаешься, — прошептала она ему на ухо.

— Я улыбнусь, позже, — по привычке ответил он. Это была обычная словесная перепалка между ними — подтрунивание Катлы при виде постоянно хмурого лица Альрика.

Но Катлы давно уже не было. Сколько лет Альрик спал один, без ее упругого тела, ее соленого вкуса, ее острого ума — без нее, так любившей во сне прижиматься щекой к его ладони.

— Мужчина и женщина, — часто говорила она, — должны чувствовать, что их тянет друг к другу, как рыбу тянет в море.

Целый поток соленой воды вылился на Альрика. У него перехватило дыхание. Рыжие волосы Катлы завертелись на ветру, вместо них появились облака, черные облака, проносившиеся над кораблем арабов. Альрик попытался приподняться. Руки дрожали под тяжестью его тела, внутри все горело, как сера в шахте.

Откуда-то доносились приказы на незнакомом ему языке, а между ними — испуганные возгласы венета. Вдруг что-то ударило в борт, и послышался треск дерева.

«Этому кораблю нужна помощь», — понял Альрик и с трудом выпрямился. Он не видел никакой опасности в том, чтобы найти свою смерть в море, но если уж дойдет до этого, кендтманн хотел бы сам держать руль в своих руках.

Он зашатался. Палуба вдруг поднялась вверх, и он упал. Черные волны сомкнулись над ним.

— Альрик, очнись! — проник в его сознание чей-то громогласный призыв. Он моргнул и испугался. Над ним стоял Суртур Черный. Его борода развевалась на ветру, однако вместо ненависти в глазах читалась забота.

Альрик протер глаза — и Суртур превратился в араба, одетого в белое, который стоял над ним, опираясь руками на колени.

Альрик со стоном покачал головой из стороны в сторону — в голове словно перекатывался свинцовый шар. Как и раньше, кишки горели огонем. Только теперь он вспомнил о Бонусе и о том, как тот плеснул ему в лицо яд.

— Ну что, он наконец проснулся? — появился венет в его поле зрения. — По-моему, он достаточно долго отдыхал.

— Если бы ты не отравил его, мы бы сейчас были в безопасности! — резко повернулся к нему араб.

— Что… про… изо… шло? — Слова с трудом пробивались сквозь губы Альрика.

Оказывается, он был без сознания несколько дней — так сообщил араб. А прошлой ночью корабли попали в шторм, один дау пошел ко дну, остальным удалось спастись. Только теперь никто не знал, где они находятся. Эта ситуация вынудила Бонуса предложить арабу доверить управление Альрику.

— Бонус, — хриплым голосом произнес Альрик и хрипло закашлялся. — Почему же ты сам, морской волк, не сопроводишь своих новых друзей в Риво Альто?

Каждое слово приносило ему боль, но от насмешки над гордым трибуном его сердце учащенно забилось. Наконец норманну удалось встать на ноги и выпрямиться.

— Но я же так и хотел! — возразил Бонус с белым от усталости лицом. — Мы плыли, придерживаясь побережья: от Александрии к Криту, от Крита — к Пелопоннесу, а оттуда — в Италию. Все было бы очень просто, уже догнали бы «Висундур», и тут этот шторм отбросил нас от побережья…

— Ты сейчас такой потерянный, как звезда среди бела дня. — Эта смена цвета на щеках Бонуса была откровенно приятна глазам норманна.

— Помоги нам, норманн! — Предводитель арабов протянул ему руку. — Я Абдулла, наместник Александрии.

Альрик поднял бровь.

— А, тот самый наместник, который хотел украсть мой корабль? — напомнил он.

Рука Абдуллы повисла в воздухе.

— Тот самый наместник, который спас тебе жизнь, когда франк хотел отравить тебя, — напомнил в свою очередь араб. — Тот самый наместник, который отпустит тебя на свободу, как только мумия Александра перейдет в наши руки. Тот самый наместник, который нуждается теперь в помощи штурмана — твоей помощи. Чтобы нам всем не остаться навсегда в море.

— Неужели ты действительно думаешь, что я помогу тебе преследовать моего собственного сына? — прищурился Альрик.

— Нам нужна только мумия, — убедительно заявил Абдулла. — Твой сын, твоя команда, твой корабль — это все твое и останется тебе.

Бонус слабо запротестовал.

— Подумай, — стал приводить аргументы Абдулла. — Если ты нам не поможешь, мы опять отправимся на юг. Уж мимо побережья Африкии-то не промахнемся. А там снова вернемся в Александрию — туда, где тебя ждет несладкая судьба в моем рабстве. Я считаю, ты заслуживаешь лучшего.

Альрик снова хотел возразить, отбросить руку араба в сторону и позволить пожару в своем теле и дальше пожирать себя. Но, подумав, он пожал руку Абдуллы.

— Договор! — посмотрел он в глаза наместника с уверенностью купца. — Я проведу тебя на север, а ты за это отпустишь моих людей.

— Да будет так! — подтвердил Абдулла, отвечая на рукопожатие Альрика.

После того как кендтманн наконец смог управлять своими ногами, чтобы те несли его тело, он приказал двум арабам набрать воды в ведра:

— Два ведра будет достаточно. Принесите ее сюда. Я хочу посмотреть, в каких водах мы сейчас находимся.

Моряки выполнили его команду. Альрик приподнял одно из ведер и понюхал воду. Затем он взболтал ее в ведре, внимательно вглядываясь в нее. В конце концов сунул палец сначала в ведро и затем себе в рот. Арабы молча наблюдали за ним, как за шаманом.

— Ну что, — с тревогой в голосе спросил Абдулла, — ты понимаешь, где мы находимся? Ты поможешь нам?

Ведро выскользнуло из ослабевших рук Альрика, и вода пролилась на палубу, окрашивая в черный цвет его кожаные сапоги.

— Я никогда не нарушаю своего слова. Этому я научился у Локи[34], — пошутил кендтманн.

— Локи? Кто это? — сморщил лоб Абдулла. — Твой отец?

Хохот Альрика разнесся над морскими просторами, угрожая стать бесконечным, несмотря на то, что его живот отвечал болезненными судорогами.

Глава 35

Mare Nostrum, «Эстрелла»

Мательда проснулась от покачивания корабля и пения Бьора. Чайки подпевали ему, и, хотя Мательда была с головой укрыта толстым темным отрезом шерсти, не пропускавшим света, она знала, что солнце уже целовало море, как Бьор — ее, дочку дожа, прошедшей ночью.

Ей вспомнилось, как ее рука прошлась по его голой груди и жестким волосам, как она нащупала на шелковистой коже живота шрам. Это было когда-то порванное и снова зажившее тело, твердое, как камень. Ей вспомнилось и его мягкое проникновение в ее тело, и нежность, разлившаяся в ее душе… Лежа в темноте под шерстяной палаткой, на самом деле она была окружена светом.

Быстро выскользнув из шкур, которые ночью ограждали ее от холода, а Бьора притягивали поближе к ней, Мательда собрала свою одежду, натянула штаны на щиколотки, а потом и на бедра и выбралась на палубу.

День сиял, словно бархат. Мательда лишь на короткое время подставила свое лицо солнцу и ветру и обернулась ко все еще поющему Бьору. Хотя Мательда и не понимала ни слова из того, что доносилось до ее слуха, фривольный тон и улыбка на его лице говорили ей достаточно о содержании песни.

Когда она встала рядом с ним и подставила распущенные волосы ветру, что бы тот причесал их, Бьор улыбнулся ей так, что она ощутила себя единственной и неповторимой на всем белом свете.

— Я чувствую себя деревом, которое перемололи в песок, — сказал он.

— Я никогда раньше не видела такого дерева, волосатого, как черт, — пошутила она.

— Именно поэтому норманны совсем не такие холодные, как некоторые о них думают.

— Хотя и не такие холодные, как Jökull, — с удовольствием продолжала эту игру Мательда, — но мои губы все же примерзли к одному из них.

Блестящая на солнце вода под килем постоянно журчала, шумела, бурлила за кормой, парус же напоминал о себе, только когда c шумом отпускал воздух и снова наполнялся им.

По правому борту тянулось побережье. Мательда занялась парусом. При легком бризе ей уже было не обязательно прислушиваться к указаниям Бьора, норманн даже не стал обращать внимание на ее мелкие ошибки при вязании узлов.

— Вон там, — Бьор указал на виднеющуюся на горизонте гору, возвышающуюся, словно искусно возведенное строение, — та самая вершина смерти. Мы оставляем ее позади и уходим в открытое море.

Мательда подошла к фальшборту, чтобы лучше всмотреться в том направлении, куда указывал Бьор. Спустя несколько дней плавания она намного увереннее передвигалась по палубе.

— О чем ты? — крикнула она Бьору на корму.

— Если мы сейчас повернем на запад, — объяснил он, — то еще до наступления ночи достигнем того берега, Сицилии. Но мы возьмем курс на юг и поплывем в направлении Египта. Жаль только, что у нас на борту нет кендтманна, который указывал бы нам ориентиры.

— Значит, теперь мы будем плыть вслепую? — встревожилась Мательда.

— Солнце будет указывать нам путь днем, а звезды — ночью, — успокоил Бьор.

— А когда небо затянут облака? А если туман?

— Это мелочи для норманна, — отмахнулся Бьор.

— Ты действительно такой храбрый или только хвастаешься?

Бьор завел руку под свою жилетку и показал ей камешек, висевший на шее. Мательда еще ночью обратила внимание на эту подвеску, но подумала, что это просто какое-то мужское украшение, безделушка, купленная на византийском рынке.

Украшение висело на кожаном шнуре. Бьор опустил его в руку Мательды.

Камешек цвета моря был отшлифован со всех сторон так, что его грани переливались на солнце.

— А что это? — спросила она, проводя пальцами по подвеске, гладкой, как старая дверная ручка.

— Солнечный камень, подаренный мне отцом. Мой брат тоже носит такой. Это для того, чтобы мы никогда не потерялись, — попытался объяснить Альрик.

Мательда с любопытством повертела камешек между пальцами, и ей показалось, что его цвет меняется.

— Все-таки не похоже, что в нем живет солнце, — с сомнением призналась она и при этом сама себе показалась простодушным ребенком.

Однако Бьор серьезно кивнул:

— Если даже солнце будет за облаками, этот камень покажет тебе, где оно в эту минуту находится. Нужно лишь посмотреть сквозь него.

Мательде захотелось, чтобы на небе немедленно появилось облако, тогда она могла бы проверить правдивость слов Бьора. Однако бескрайнее голубое зимнее небо сейчас казалось просто лужайкой для игры солнышка, где оно, по всей видимости, чувствовало себя очень хорошо. И все же Мательда подняла солнечный камень к своим глазам, совместила с линией горизонта и, когда повернула его, он замерцал зеленым светом.

— Хм, — удивилась Мательда и тут же заметила, что на горизонте над волнами появилась какая-то точка.

— Там, кажется, кто-то приближается к нам, — протянула она туда руку.

— Неудивительно, — пожал плечами Бьор и перегнулся через румпель, чтобы парус не загораживал обзор. — В этом районе вдоль побережья проходят торговые корабли с юга.

— Так может, пройти рядом с ними, чтобы узнать, какая погода ждет впереди? — предложила Мательда.

— Слишком опасно. — Бьор покачал головой. — Мы с тобой тут только вдвоем. Любой, кто захочет нам зла, сможет сыграть с нами злую шутку. А погода, в которой побывал тот корабль, уже могла добраться до Геркулесовых Столбов. Лучше будем держаться на расстоянии. — Он повернул руль, и «Эстрелла» слегка накренилась.

Через некоторое время точка вдали стала различимым квадратом, можно было даже разглядеть паруса. Рассмотрев их цвета, Мательда поинтересовалась у Бьора, может ли он сказать, откуда этот корабль. Но он лишь пожал плечами — па`руса, окрашенного в зеленый цвет, он еще не встречал.

Мательда подвинула бочку с провиантом поближе к мачте, забралась наверх и, обхватив мачту руками, стала всматриваться в море в поисках зеленого паруса. Казалось, он вообще исчез. И вдруг — вынырнул из ложбины между волнами. Парус был наполнен ветром.

— Бьор! — позвала Мательда. — Корабль, вон там, я никогда раньше не видела такого. Он плоский, как песок в море при отливе, а впереди на носу несет голову какого-то зверя.

Едва она это сказала, как Бьор, бросив руль, одним прыжком очутился на бочке и обнял Мательду вместе с мачтой.

— Это наш корабль! — воскликнул он вне себя от радости. — Эй, там, на «Висундуре»!

Но драккар был слишком далеко, чтобы крики Бьора долетели до него.

«Эстрелла» без рулевого прыгала по волнам, а Бьор пытался разжечь огонь.

Мательда не могла поверить своим глазам: от одного из полотен ее импровизированной палатки поднялся дым, Бьор поджог ее! Симпатия, которую она чувствовала к Бьору, стала растворяться в этом дыму.

— Это не причина, чтобы сжечь мой корабль! — подскочила она к Бьору и, вырвав у него из рук куски горящей материи, выбросила их за борт. Море тут же поглотило пламя.

— Но там, впереди, плывут мой отец, брат, мои друзья и мой корабль! — заорал Бьор. — Плывут на север, чтобы выручить меня, не зная, что я здесь, на свободе.

— Если ты разожжешь здесь огонь, корабль загорится, и мы утонем! — несмотря на отчаяние в голосе Бьора, испуганно возражала Мательда.

— Да нет же! — Бьор все еще держал в руке кремень. — Мой отец увидит дым и возьмет нас на борт.

— А если нет? Если он не заметит нас, он ведь нацелен только на Риво Альто, чтобы вызволить тебя из тюрьмы?

— Горящий корабль в открытом море, которого не заметит Альрик? — Бьор откровенно расхохотался. — Да ты не знаешь моего отца!

Сняв с себя всю одежду и закрыв глаза, Альрик заставил себя соскользнуть по борту в воду. Он был обвязан канатом вокруг туловища, пеньковые нити больно царапали кожу, но норманн почти не чувствовал этого: напротив, ледяная вода сняла боль в отравленном теле. От этого целительного холода у него перехватило дух.

Над собой он видел склонившиеся над бортом лица арабов, из уст наместника слетали, видимо, слова ободрения, только плеск волны о борт был слишком громким, чтобы разобрать, что они все восклицают.

Погрузившись в воду по горло, Альрик для начала попробовал сделать несколько плавательных движений, и руки показались ему бессильными: море было спокойным, но яд все еще циркулировал по жилам кендтманна — долго продержаться на воде он пока не сможет.

Старый моряк решил применить один из самых древних моряцких способов определения, в каком направлении находилось ближайшее побережье. Держась за канат, он подтянул ноги до такого уровня, чтобы мошонка стала свободно болтаться в воде, и усмехнулся: самые старые моряцкие шутки были о свободно плавающей в открытом море мошонке моряка! Несмотря на весь страх перед обморожением и переохлаждением, даже перед гибельной пастью какой-нибудь хищной рыбы, кендтманны время от времени перебирались через борт в воду, чтобы определить самыми чувствительными частями своего тела направление течения.

Он ощутил течение и подал знак арабам — те вытащили его обратно на палубу. Едва дотронувшись ногами до досок палубы, он рухнул на нее как подкошенный. Кто-то тут же обернул его одеялами, в руки сунули деревянную кружку с горячей водой.

Альрик втягивал пар носом и ртом, наслаждаясь ощущением теплоты, ставшей растекаться по его телу.

— Ты определил, куда нам плыть? — нетерпеливо потребовал ответа Абдулла. Его голос дрожал от волнения.

«Да, я знаю курс, — смахнул Альрик мокрые волосы с лица. — Но он не приведет меня к моему сыну, скорее к подножью вулкана. А оттуда я убегу. Никто не ориентируется на этой горе лучше меня».

Он согласно кивнул Абдулле и отдал арабским морякам точные указания.

— Если вы и теперь собьетесь с курса, — добавил Альрик, — то следующим, кто будет искать правильное течение, станет «франк».

Уже издали вулкан приветствовал их флагом из дыма. Словно путеводный знак, облако дыма висело над заснеженной вершиной, под действием ветра склоняясь на северо-запад. На берегу отчетливо ощущались запахи серы и гнили, что вызывало у Ингвара тревожные мысли: хватит ли там, наверху, воздуха, чтобы дышать?

— Пошли! — скомандовал он, напрягая мышцы рук. Магнус, Килиан и Яа сделали то же самое, и ящик с санками скользнул через борт «Висундура» в прибрежную отмель, где его подхватили две дюжины рук и перенесли этот необычный саркофаг на берег.

— До сих пор мы только снимали тяжесть с горы, — заметил Магнус и потрогал санки. Ящик остался сухим. Крепко обвязанная мумия лежала внутри.

— Видимо, настала пора кое-что отдать вулкану, — ответил на это Ингвар. Он хотел пошутить, но слова эти, прозвучавшие среди дыма и вони Этны, готовящейся к извержению, оказались многозначительнее, чем он сам хотел.

Яа скривил рот и набросил на себя шерстяную накидку. Темное лицо сразу исчезло под капюшоном, откуда светились лишь белки глаз.

— Я так и не понял, зачем мы тащим мумию ко льду, — пробурчал он. — По-моему, было бы проще притащить лед к мумии.

— Так оно и есть, — изрек мудрость Джамиль. — Если пророк не идет к горе, значит, гора должна идти к пророку. Это сказал еще Мухаммед, — поучительно поднял он указательный палец в небо.

— Вы что, хотите стать рабами трупа? — съязвил Ингвар. — Конечно, мы можем приволочь несколько кусков льда с вершины — и что дальше? Лед начнет таять, и мумия продолжит разрушаться.

— У тебя, конечно, есть план получше? — не без иронии заметил Магнус.

— Мы должны заморозить Александра целиком, — кивнул Ингвар. — Доставим его на гору, туда, где мы обычно добываем лед. Пар, который выходит из недр вулкана и потом кристаллизуется, осядет на нем. Пройдет совсем немного времени, и мумия окажется в саване изо льда. В нем она и будет находиться, когда мы доберемся до Риво Альто, а там обменяем на Бьора. Готовы? Раз-два, взяли!

Если бы арабы, хозяева Сицилии, в этот день внимательно наблюдали за белыми склонами вулкана, им бы обязательно бросилась в глаза процессия из четырех мужчин, поднимавшихся в гору. Процессия эта передвигалась едва ли быстрее луны, проплывающей по ночному небу, поскольку путь изобиловал непроходимыми лощинами, которые лава прогрызла на склоне горы.

Когда они достигли ледяного поля, Ингвар скомандовал остановиться.

— В прошлый раз, — сказал он, с трудом переводя дыхание, — я был здесь вместе с отцом и братом. — Из его рта вырывались белые облака, растворяющиеся в синеве воздуха.

Магнус устало плюхнулся в снег, сорвал сосульку с замерзшего куста и стал ее облизывать.

— Да-а, — сказал он, громко чавкая, — зловещая звезда ознаменовала тогда наш путь: вулкан стряхнул нас с себя, а на побережье мы узнали, кто такие венеты.

— А они узнали нас! — вставил Яа.

Мужчины рассмеялись.

— Ладно, помолчите! — прикрикнул на них Ингвар, сам едва закончив смеяться. — Не стоит вызывать сюда духов прошлого.

— А я-то думал, ты уже вышел из возраста, когда малыши делают себе в штаны, — подшутил над ним Яа из-под своего капюшона.

— Может быть, я так никогда и не стану взрослым. Но там, внизу, как раз два корабля становятся на якорь. — Ингвар указал в сторону моря.

Альрик массировал себе локти, злясь на свои непослушные руки, и проклинал богов. Почему, ради самого О´дина, «Висундур» оказался здесь, возле Этны, а не на пути в Венетий[35]? Он ведь строго-настрого приказал Ингвару освободить Бьора! А этот пройдоха не нашел ничего лучшего, чем, уведя его корабль, взять курс на Сицилию. Лишь Огир, бог моря, знает почему!

Едва в пределах видимости появилось сицилийское побережье, Альрик тут же узнал стоящий на якоре корабль. К сожалению, Бонус и Абдулла тоже. Арабский наместник даже поклонился Альрику, благодаря за то, что тот действительно привел их к мумии Александра Великого. Признаться, он подозревал, что Альрик в своей роли штурмана заведет их в никуда. Однако честь норманна оказалась выше, чем он, наместник Божественного халифа, предполагал.

Альрик чуть не схватил араба за его белую одежду и не сбросил в море. Если бы не обессилившие руки и ноги, он бы так и сделал. Он уже не знал, от чего огонь в его теле горел сильнее — то ли от яда Бонуса, то ли это гнев на своего собственного сына пожирал его изнутри. Ведь он действительно собирался завести арабов в никуда, чтобы Ингвар целым и невредимым добрался до Риво Альто. Сам он уж как-нибудь смог бы скрыться знакомыми тропинками, поднявшись на гору. Но Ингвар был здесь, и это все меняло…

Абдулла приказал своим кораблям подойти к «Висундуру» на расстояние выстрела из лука и подвести Альрика к борту.

— Ваш побег из Александрии был глупостью, — прокричал Абдулла людям на драккаре.

На правом борту «Висундура» выстроилась вся команда. Альрик посчитал знакомые лица — не хватало четверых, в том числе сына.

— Хотя ваш корабль и быстрее нашего, но нам вот помог наш новый штурман, — встрял Бонус.

— Заткнись, или я вырежу тебе язык, — сверкнул на него глазами Абдулла.

— Отпустите Альрика! — донесся голос Килиана с «Висундура».

— Он нам больше и не нужен, — ответил Абдулла. — Вы получите его, как только у нас будет мумия.

Наступило молчание. На палубе «Висундура» мужчины сгрудились в круг, сдвинув головы вместе и что-то обсуждая. После короткого совета снова раздался голос Килиана:

— Трупа здесь нет. Ингвар понес его на гору.

— Что? — воскликнул Абдулла.

— Зачем? — в недоумении заорал Альрик.

Казалось, от его крика даже корабли раскачало сильнее и дистанция между ними стала увеличиваться.

Килиану пришлось коротко пересказать события последних дней: мертвец, мол, начал портиться, и они не могли придумать ничего лучшего, чем доставить его на Этну, чтобы покрыть льдом.

Как небо покрывается тучами, так же омрачилось лицо Абдуллы.

— Все остается по-прежнему, — решил он, помолчав. — Жизнь Альрика — в обмен на мумию. И знайте: если Александр там, на горе, будет потерян для нас, это будет означать и конец вашего вожака.

Глава 36

Сицилия, Этна

Черный дым тянулся над Ингваром и его людьми, оставляя слой сажи на их лицах. Под ногами трещал лед.

Наконец они добрались до того места, где Альрик обычно приказывал им выламывать блоки льда. Сколько раз бывали здесь отец с сыновьями, и каждый раз гора стирала с себя их следы — следы от железных ломов, так же как и следы от ударов камней, сыпавшихся на них сверху. Снег и лед светились такой первозданной свежестью, будто на гору никогда не ступала нога человека.

Ингвар загонял деревянные клинья в землю, чтобы не дать полозьям саней соскользнуть вниз. Мумия покоилась в ящике. Из маленького кратера недалеко от них поднимался пар и, охлаждаясь, опускался на землю, чтобы превратиться в лед. Место было самое подходящее для их плана: постоянно поднимающееся кверху дыхание земли замораживало все, с чем только соприкасалось. Вот уже и санки взялись коркой льда. Ингвар надеялся, что очень скоро вся мумия будет затянута защитным слоем — пусть через полдня, пусть через день. Точно известно было лишь то, что холод основательно заморозит и Ингвара со спутниками.

— Кажется, корабли — арабские, — отметил Магнус, который все еще посматривал на бухту, где прибывшие корабли стали на якорь. Там, внизу, ярко выделялся новый зеленый парус «Висундура» и светлое полотно парусов чужих кораблей. Отсюда, сверху, они казались такими мелкими, как пылинки на ветру.

— Быть этого не может! — сказал Джамиль, у которого лед уже был на ресницах. Протерев глаза, он тоже посмотрел на бухту. — Как они смогли догнать нас? «Висундур» оставил бы позади себя любой арабский корабль. Да никто и не знал, что мы поплывем на Сицилию.

— Наверное, это те арабы, что правят Сицилией, — предположил Ингвар. — Да Килиан их — одной левой! — пошутил он.

Рев проснувшегося от зимнего сна «медведя» прервал их разговор. И, судя по звуку, зверь был огромным, а его «берлога» находилась прямо у них под ногами. Ингвар даже подскочил и стал осматривать землю вокруг себя.

— Эта гора нас разлюбила, — констатировал Магнус.

Издали раздалось какое-то шипение — примерно оттуда, где все время из земли поднималась дюжина дымков. Затем все стихло.

— Вот и все, — нарочито спокойно сказал Джамиль и натянуто улыбнулся. — Пустое.

В этот момент из кратера вырвался огонь.

Даже на побережье взрыв вулкана прозвучал так громко, что экипажи кораблей втянули головы в плечи. Команды на арабском языке смолкли моментально, так же как ругательства и проклятия на греческом, франкском и на языке норманнов. Молот божий ударил по горе.

Облако дыма на вершине Этны мгновенно рассеялось. Вместо него открылась горящая пасть, из которой в воздух вылетел огненный гейзер. Языки пламени лизали животы облакам, которые тянулись над вершиной.

— Ингвар! — задыхаясь, закричал Альрик, не отводя глаз от происходящего. Но он видел лишь гору, изрыгающую огонь.

Глаза арабского наместника горели не меньше.

— Посмотрите же на красоту бога! — воскликнул он. — И на эти совершенные краски, которыми он творит!

Арабы, конечно, последовали призыву своего господина и уставились на вершину горы. Только на их лица были нанесены краски отнюдь не восхищения, а крайнего испуга.

Перед божественной игрой вулкана Альрик, казалось, стал невидимым для арабов. Он проковылял к борту, и никто не остановил его.

Уже скоро он тяжело шагал к берегу, преодолевая волны прибоя, одной рукой крепко держась за живот. С дау доносились какие-то крики, но они его больше не касались, он, не оборачиваясь, устремился на поиски Ингвара: если вулкан не успокоится, сыну понадобится помощь.

— Надо спускаться вниз! — прокричал Магнус, стараясь перекрыть грохот и взрывы. Слова рыжеволосого карлика словно дали команду вулкану — с неба посыпались горячие камни, с шипением зарываясь в снег.

Мужчины, согнувшись, сидели на корточках за санями. Вокруг своеобразного саркофага уже вырос тонкий слой льда, лишь серые точки гари загрязняли его новую, кристально чистую кожу.

Ингвар провел по льду рукавицей и кивнул:

— Мы не можем больше ждать. Магнус, Джамиль! Вытаскивайте клинья, мы с Яа придержим санки.

Ингвар вспомнил об их последнем восхождении на вулкан, когда Альрик на этих самых санях заставил их съехать с горы. Это было безумное мужество, лишь Альрику удалось сделать это. Только он, Ингвар, — не Альрик.

— Стойте! Подождите! — Бас Яа вырвал его из мыслей. На склоне под ними лежал плотный слой тумана, из которого, как из чайника, вырывались плотные облака пара. Там, внизу, что-то беспокойно трещало, и это было похоже на неспешные шаги дракона. На фоне белого облака то и дело вспыхивал красный жар.

— Что-то здесь воняет, как дохлая макрель при свете луны. — Магнус зажал себе нос.

— Что же это? — напряженно всматривался в туман Джамиль.

Ингвар почувствовал, как сжимается сердце и руки на санях начинают дрожать. Как никогда раньше он хотел, чтобы Альрик был рядом с ним.

Яа шагнул в туман, сделал несколько вдохов и с широко раскрытыми глазами появился снова, даже его капюшон сполз с головы.

— Назад, наверх! — завопил он. — Там, внизу, чудовище ползет по снегу. Поток жидкого камня. Через несколько мгновений путь вниз будет для нас закрыт!

Ингвар в гневе ударил кулаком по саням. И, может, ему показалось, а может, и правда, изнутри раздался глухой ответный звук.

— Если ты действительно повелитель мира, Александр Великий, тогда помоги нам сейчас!

— Что-то подсказывает мне, что это придется делать нам самим, — проворчал Магнус.

— Мы сделаем так, как однажды сделал Альрик, и встанем на полозья, — распорядился Ингвар.

— А если мы на этих санях попадем в поток лавы? — в страхе выпалил Джамиль.

— Тогда, по крайней мере, мы сами выбрали, от какой смерти умрем, — сказал Ингвар серой тени, которая и была сейчас Джамилем. «По крайней мере, Альрик сделал бы то же самое», — подумал Ингвар и глубоко вздохнул. Задымленный воздух оцарапал его легкие, и он закашлялся. — Клянусь козлами, стоящими перед громовой каретой Тора[36], подтолкните!

Сани медленно тронулись с места. Вес четырех мужчин вжимал полозья глубоко в снег, отчего дерево заскользило вперед слишком медленно. Ингвар громко выругался: с такой скоростью они не убегут от извергающегося вулкана!

Яа, Магнус и Джамиль крепко держались за сани. Наконец передняя часть саней опустилась на склон, и их скорость увеличилась. Снег пургой взлетал в воздух от носа саней и бил Ингвару в лицо, ветер дергал его за волосы.

— Мы слишком приблизились! — задрожал голос Магнуса впереди.

И тут Ингвар тоже увидел этот красный жар в тумане — густую стену огня, бьющую из гейзера и падающую на землю, заливая все вокруг. Поток лавы быстро расширялся даже вверх по склону, и теперь они летели прямо на него.

— Прыгайте! — скомандовал Ингвар, и его товарищи один за другим спрыгнули с полозьев. Он еще услышал крик боли Яа, и все — теперь он один на санях.

Прыгать было уже поздно: сила инерции при набранной скорости забросила бы его в озеро огня. Но, может быть, он еще смог бы отвернуть сани в сторону: с ним одним они должны быть достаточно поворотливыми.

От напряжения и опасности Ингвар широко раскрыл глаза и резким рывком наклонился в сторону и вниз, как можно дальше наружу — так, чтобы бедро зацепилось за снег, а он сам смог удержаться за край ящика, закрепленного на санях.

Этим маневром ему удалось положить сани набок. Полозья прочертили дугу в снегу, и Ингвар еще сильнее перевесился с них. В конце концов один полоз оторвался от почвы, и спина Ингвара, как плуг, прорезала борозду в снегу.

Ящик с санями все больше задирался к небу, вернуть их в горизонтальное положение уже не представлялось возможным. Ингвар еще успел уцепиться ногами за сани и со всего размаху ударился головой о что-то твердое.

Сын Альрика погрузился в глубочайшую темноту царства Хель.

— Вы только посмотрите, какое величие! Бог открывается перед нами!

Голос Абдуллы звучал так, словно он попробовал драгоценного вина и теперь наблюдал за Саломеей в танце под вуалью. Бонус покачал головой: наверное, этот дурак приказал бы и в своем райском саду соорудить вулкан, если бы это было осуществимо. И тут Бонус обратил внимание на какую-то фигуру, выбравшуюся из воды на берег.

— Было бы лучше, если бы ты посмотрел туда! — недовольно буркнул Бонус и вцепился руками в одежду Абдуллы, чем вырвал его из восторженного состояния. Человеком на побережье был Альрик, в этот миг как раз исчезающий из вида между двумя дубами.

— Как? — вне себя заорал Абдулла. — Вы упустили заложника?! — Он вытянул руку вперед. — Схватить его!

Но никто даже не подумал покинуть корабль.

Абдулла гневно повторил свой приказ, но и тогда ни один человек не сдвинулся с места.

— Да никто, пребывая в здравом уме, не решиться карабкаться наверх — туда, на извергающийся вулкан, — Бонус пытался призвать наместника к разуму. — Лучше захвати драккар. Абдулла! Он достаточно быстрый, чтобы унести нас поскорее отсюда, с этого проклятого побережья. Для этого нам Альрик не нужен, яд добьет его.

Абдулла уставился на место, с которого только что исчез норманн.

— Это правда, — не веря в происшедшее, смирился он с пропажей. — Да, в качестве пленника Альрик нам больше не нужен. Теперь, когда мумия где-то там, в тумане. Но он выведет нас наверх! На гору. К своему сыну. Туда, где находится Александр!

Как раз в этом момент с горы донесся грохот. Из языков пламени рассыпались повсюду горящие искры, раскаленная жила поползла по телу вулкана.

— Плюйся огнем, сколько хочешь! — пригрозил Абдулла вулкану, еще недавно столь божественному. — Ты его не получишь! Александр Великий принадлежит мне! — чуть не порвал связки наместник халифа.

Путь наверх вел через покинутые селения. Похоже, в этих развалинах уже много лет не жили люди, и, по всей видимости, не что иное, как страх перед вулканом, прогнал отсюда жителей. То, что он, Бонус, должен взобраться на эту гору, к плюющемуся огнем кратеру, не радовало его так же, как если бы ему пришлось восходить на костер для сожжения грешников. Но Абдулла не оставил ему иного выбора. Крепкими словами наместник погнал с собой десять своих людей вверх по склону. Остальные арабы остались возле кораблей, где должны были держать «Висундур» на прицеле своих луков.

Чем выше они взбирались, тем громче становился грохот, от которого сотрясалась вся гора. В какой-то момент у Бонуса даже стопы завибрировали. Ноги зачесались, и это была такая щекотка, против которой не помогало никакое почесывание. Арабы с угрюмыми лицами следовали по тропе, проложенной Альриком. От крутого подъема у всех участилось дыхание, они даже были не в силах обмениваться короткими фразами. Бонус оставался единственным, кто еще находил слова.

— Твоя мумия давно уничтожена, Абдулла, — задыхаясь, еле ворочал он языком, раздвигая ветви кустарника.

— Заткнись! — рявкнул араб и с еще большей решимостью пошел вперед.

От страха у Бонуса затрясся язык, задрожал голос:

— Там, наверху, идет дождь из пылающих обломков скалы и черти из девяти кругов ада выходят на землю. — Он схватил Абдуллу за руку.

Араб резко повернулся к нему. Видимо, у него закончилось терпение в отношении трибуна. Абдулла сдернул шапку с его головы и вцепился рукой в его волосы.

— То, что ты видишь наверху, франк, — горели углями его глаза, — это праздник горы, которая счастлива, потому что Александр Великий покоится на ее склонах. Как ты думаешь, что будет, если я вышлю эту мумию вместе со своим флотом против кораблей халифа? Черти и обломки скал — самое малое из того, что я могу преподнести Багдаду. Понял? А теперь — вперед!

Воины Абдуллы, то и дело бросая на небо взгляды, исполненные мольбы и страха, все с меньшей охотой исполняли этот приказ своего повелителя. Снова и снова Абдулла вынужден был заставлять свою группу двигаться с помощью недвусмысленных угроз. «А все-таки, — как утешение пришла Бонусу мысль, — я не единственный, кому бывает страшно».

После показавшегося им нескончаемо долгим пути они достигли границы снега. И сразу же за ней погрузились в туман. Абдулла остановился и пригнулся, его белая одежда едва виднелась в воздухе, наполненном паром. Он знаком подозвал Бонуса к себе и показал на следы на снегу — видимо, Альрик шел по этому пути.

Не пройдя далее и десяти шагов, они услышали какой-то треск, который с каждым следующим шагом становился все громче. Когда на небе показалось красное зарево, пробивавшееся сквозь туман, воинов Абдуллы больше невозможно было заставить двигаться. Целый вал кипящей породы надвигался на них! Дождь искр сыпался во все стороны. В некоторых местах густой бульон потока охладевал и превращался в безопасную с виду серую массу — но лишь для того, чтобы снова разорваться и выпустить из себя красную кашу. Со спокойствием глетчера поток лавы растекался вниз по склону — так, будто много лет он только и ждал этого мгновения и теперь не торопился добраться до цели, где бы она ни находилась.

На краю огненного вала Бонус различил нечеткие очертания — там что-то лежало. Это были сани. Они, без одного полоза, действительно лежали в снегу на боку. Ящик был затянут толстым слоем льда и казался неповрежденным. С возгласом счастья на устах Абдулла бросился к нему. Жа`ра приближающейся лавы он, казалось, не замечал.

— Помогите мне! — лающим голосом приказал он. — Мумия здесь, внутри. Я один не смогу вытащить ее.

Но его приказу уже никто не повиновался. Обернувшись, Бонус обнаружил, что люди Абдуллы удрали. Они, возможно, были мужественными воинами, когда надо было сражаться с норманнами и византийцами, но противостоять извергающемуся вулкану не были обучены.

Только Бонус собрался последовать за арабами и оставить Абдуллу на произвол судьбы, как услышал крик:

— Пусть вулкан сожрет вас! — Какая-то фигура, шатаясь, спускалась по склону.

«Ингвар!» — узнал Бонус. Кровь текла по лицу сына Альрика, который, шатаясь, пытался подбежать к саням. Он чуть не упал в огненный поток, однако взял себя в руки, обошел лаву и ощупал рукой свою голову.

Бонус не был бы самим собой, если бы упустил такую возможность. Прыгнув к раненому, он резким ударом сбил его с ног. Норманн попытался встать, но Бонус стал избивать его ногами и бил до тех пор, пока Ингвар не перестал двигаться.

«Сейчас посмотрим, насколько норманны и вправду холодны», — захихикал трибун, схватил Ингвара за ноги и поволок в сторону лавы. Только когда венета остановила жара, он оставил недвижимое тело сына Альрика там, где вот-вот должна была загореться земля.

Красный язык перекрыл путь Альрику. Он лизал восточный склон горы, проделывая в земле просеку вдвое шире «Висундура». Там, где лава проползала по снегу, с шипением поднимался пар.

Альрик с трудом втягивал воздух в свои легкие и что было сил звал сына. Но ответа не было. Он сдвинул капюшон с головы, чтобы лучше слышать, но в уши проникали лишь кипение лавы да гром извержения.

Наконец в изнеможении Альрик упал на землю. Хлопья пепла, как черный снег, сыпались на его голову, дыхание участилось, по лицу стекал холодный пот. Так плохо он себя не чувствовал с того дня, как убежал из Снорхейма… Глаза закрылись сами собой.

— Пусть вулкан сожрет вас!

Когда он услышал этот крик? Может, мгновение назад, а может, целый день? Но крик Ингвара прозвучал так близко, что заставил сердце Альрика снова проснуться, а тело подняться и потащиться вверх по склону.

Глядя перед собой, кендтманн пытался пронизать туман взглядом и снова почувствовал, как яд пытается одержать верх над его рассудком. Когда же норманн вынырнул из этого тумана, он и правда увидел Ингвара — тот неподвижно лежал на склоне, а язык лавы с шипением подбирался к нему. Вот уже и волосы Ингвара загорелись.

Так быстро, как только мог, Альрик подбежал к сыну. И тут что-то ударило и опрокинуло его на землю. Над головой появилось лицо Бонуса. Оседлав ненавистного ему норманна, сокрушитель гигантов избивал его кулаками.

— Акулы, — сквозь зубы цедил Бонус, — никогда не получат меня!

На Альрика непрестанно обрушивались кулаки Бонуса. Один из ударов наполнил рот кровью и зубами. Защищаясь, Альрик поднял руку, Бонус попытался отодвинуть ее в сторону и схватился за запястье, но в руке трибуна осталась лишь пустая рукавица Альрика. Рука была свободна — та самая рука, с тремя пальцами. Взгляды обоих встретились еще раз, и в следующее мгновение Альрик, собравшись с силами, толкнул своего врага в грудь. Отброшенный сильным толчком, венет отлетел назад и исчез из виду. Лишь горящие ноги замелькали в потоке лавы.

С неистово бьющимся сердцем Альрик пополз к сыну. Он обхватил руками Ингвара и попытался оттащить его прочь, но силы иссякли, а жар огня уже кусал за ноги.

И тут на него опустилась чья-то рыжая борода, и кто-то потащил его по земле. Жар утих.

— Если бы эта гора сожрала вас, я бы не поленился поссать в ее кратер, — задыхаясь, произнес до боли знакомый голос.

Абдулла поспешно шагал сквозь туман, обходя горящие камни, густо усыпавшие снег. Наместник остановился, чтобы перевести дыхание. Далеко наверху плевался и фыркал вулкан, и Абдулла снова не упустил бы шанса восхититься этим зрелищем — если бы не едкий и тяжелый для дыхания воздух.

На его руках лежал Александр Великий. Мумия все еще была покрыта слоем льда. С какими только дикими ритуалами норманны хотели принести в жертву своим богам величайшего полководца? — с возмущением подумал Абдулла, проводя рукой по твердому замерзшему лицу полководца.

Он собирался просто сбежать вниз с горы, да попал в облако пара. Ни норманны, ни Бонус его не преследовали, теперь Александр принадлежал только ему одному, как вдруг дорогу вниз преградила трещина в скале, непреодолимая расщелина, выплывшая из тумана прямо у него под ногами. Оставался только путь назад, на гору.

Араб выругался по-своему, и тут впервые — возможно, от усталости — ощутил, как холод больно впивается в кожу. Он, привыкший к пустынному климату, в своем белом одеянии на этой высоте был просто беззащитен перед морозом. Если он сейчас же не спустится по склону, то вскоре либо замерзнет насмерть, либо сгорит на этой горе.

Наконец он добрался до какой-то не очень глубокой впадины в земле. Это был небольшой кратер, в котором поместился бы разве что дом какого-нибудь крестьянина. На дне лежали камни, и теплый пар пробивался из щели в земле. Вот здесь он спрячется и переждет: даже специально преследуя его, норманны не станут, конечно же, искать наместника халифа на дне кратера.

Спотыкаясь, он спустился к большому валуну и присел на него. Теплый пар тут же стал ласкать замерзшее тело Абдуллы. Но даже сейчас, греясь, он не мог оторвать взгляда от похожей на призрак небольшой фигуры на своих руках, пытаясь высмотреть те тонкие черты, которыми был известен Александр при жизни. Он склонился над мумией, и почва под его ногами задрожала. А где-то позади шипение пара превратилось в грозное животное урчание.

Но Абдулла знал: Александр Великий, повелитель мира, защитит его!

Глава 37

Сицилия, Этна

Поток лавы шумным валом спускался с вершины горы к побережью. Деревья и кусты, оказавшиеся на его пути, загорались и исчезали в пламени. Он уже выгрыз ров в земле и теперь собрался поджечь море.

— Жар не доберется до нас, потухнет, — предсказывал Штайн. — Море сильнее.

— Надеюсь, что он прав, — обреченно обронил Дариос, обращаясь ни к кому конкретно и ко всем сразу.

— Если вы спросите меня, то я скажу, что нам нужно бежать отсюда, — вставил свое слово Грид Скрежещущий Зубами.

— И оставить в этом аду Альрика, Ингвара, Яа, Магнуса и Джамиля? — Килиан покачал головой. — Никогда!

— Да и не уйдем мы далеко, — показал Эриос на оба дау. Арабские корабли все еще блокировали выход из бухты. Их экипажи были построены и стояли на палубах, держа наготове стрелы и луки.

— Если они не пропустят наш корабль, значит, придется выбираться отсюда вплавь! — не сдержался Дариос. Лицо византийца было искажено ужасом.

Эриос перегнулся через борт корабля и крикнул арабам:

— Не будьте дураками! Вы сгорите точно так же, как и мы.

Никто не ответил ему. Вместо этого с побережья раздались крики. Это был громогласный Яа, обладающий басом, перекрикивающим гул вулкана. Между горящими деревьями и кустами появилась вся группа: лица Ингвара, Магнуса и Джамиля были покрыты шрамами и царапинами, одежда изорвана, волосы обгорели. На руках у Яа лежал Альрик, бледный, как жемчужина.

— С этой минуты, — сурово понизил голос Килиан, — я не знаю, что ужаснее: поток лавы и ожидание того, что будешь зажарен живьем, или видеть нашего кендтманна в таком состоянии.

Альрика внесли на борт. Его дыхание стало частым до предела, веки подрагивали.

Подталкивая товарищей, Ингвар не своим голосом выкрикивал команды. Дариос и Эриос поспешно принесли ему воду и чистую льняную ткань, и Ингвар принялся обрабатывать раны отца.

— Пустите меня к рулю, — хрипло скомандовал Альрик. — Поднять якорные камни!

Но Ингвар не обращал внимания: старый норманн боролся против безумного араба, коварного венета и горящей горы — с ядом в жилах! По дороге к побережью Альрик успел кое-что рассказать об этом.

— «Висундур» будет стоять на якоре, пока ты не поправишься, — твердо ответил Ингвар.

— Поднять якоря, я сказал! — Альрик тщетно пытался встать.

— Наверное, он прав, — вздохнул Дариос. — Если мы не уберемся отсюда поскорее, нас просто поглотит поток лавы.

Между тем огненный вал уже достиг побережья. Настал момент истины — кто сильнее: море или вулкан?

Когда красные кончики пальцев лавы прикоснулись к зеленому прибою, раздалось шипение тысяч змей. Закипела битва двух стихий — испарения внутренностей земли донеслись до «Висундура»! Моряки закашлялись и стали затыкать себе рты и носы.

— Вот видите, — торжествовал Штайн, — лава просто исчезает. Море сильнее!

И действительно, прибой проглотил первые ручейки лавы с равнодушием слепого гиганта. Но лава продвинулась дальше и уже во всю свою ширину достигла моря. Столкновение жары и холода распахнуло врата ада.

Раздался взрыв. Затем треск и пыхтение. Пар, который уже при первом соприкосновении стихий поднялся плотными облаками, усилился, и из него образовалась туча — сначала величиной с корабль, потом — как дворец, наконец — как целая гора, из которой доносился адский шум, вылетали горящие плевки и камни. Большинство из них с шипением исчезало в море, некоторые же падали на прибрежную полосу, оставляя после себя дымящиеся кратеры. Эта битва огня и воды получала все новую и новую пищу, потому что ни море не отступало назад, ни поток лавы не прекращался.

Наконец раскаленные камни стали падать на «Висундур». Первые же обломки пробили парус и с шипением приземлились на палубе, немедленно обугливая дерево корабля в месте своего падения. На парусе затанцевали языки пламени и тут же начали жадно пожирать материю.

В приказах Ингвара уже не было необходимости, все было очевидно. На палубу немедленно были опрокинуты бочки с запасами пресной воды, под потоком которой горящие камни стали трещать и раскалываться на части, однако изнутри каждого камня снова вырывалось пламя, словно ничего и не произошло.

Еще один обломок скалы попал в нос корабля, языки пламени стали подниматься вверх по голове дракона.

— Ингвар! — Трехпалая рука Альрика вцепилась в руку сына. — Уведи экипаж в безопасное место!

Ингвар быстро оглядел побережье. Повсюду бушевала лава в битве с морем. Искать спасения в воде было тоже невозможно, спасением мог стать лишь выход в открытое море, мимо лучников, — только теперь между «Висундуром» и оперенной смертью не будет ни строительных лесов, ни какой-либо другой преграды.

— На весла! — прокричал Ингвар во все горло. Нерешительность покинула его голос. — Или выйдем на просторы моря, или уйдем в него — и так и так будем свободны!

Когда «Висундур» начал движение, огонь уже охватил весь нос корабля. Из пасти дракона вырывался дым, деревянную чешую и крылья лизали языки пламени. Но корабль еще был полон сил.

На арабских дау лучники натянули тетивы своего оружия. И тут крик прорезал слух всех на борту. На одну из скамеек для гребцов упал раскаленный камень. Раненый Грид лежал на полу, в борту зияла пробоина. Хлынувшая на палубу вода начала тушить огонь.

Яа с Джамилем оттащили раненого в сторону.

— Грести! — кричал Ингвар. — Вперед!

Хотя сколько времени они смогут продержаться на воде с такой пробоиной, он не знал. Но лучше уж их заберет к себе море-великан, чем поглотит гора огня или пронзят арабские стрелы! Если уж им суждено утонуть, так только вместе и среди зеленых волн широкого моря!

— «Висундур», хо! — вдруг разнесся клич над водной гладью и заскакал по воде, как блоха, ничтожно малый, но полный жизни.

— Бьор! — тяжело дыша, выдавил из себя Альрик.

Одним прыжком Ингвар оказался на носу. На другом конце бухты показался корабль. Что-то несуразное было в том, как он со своими до смешного высокими бортами прокладывал путь в водах прибоя. И тем не менее он обладал своеобразной элегантностью, а его прямой парус был до предела наполнен ветром.

На носу стояла женщина, а Бьор держал руль.

— Вы что, на прогулку выехали? — крикнул Ингвар своему брату. А потом уже команде: — А ну налечь на весла!

Но эти крики услышали и арабы. На одном из дау лучник протянул руку в сторону корабля Бьора, и все луки повернулись за ним, чтобы взять на прицел новый подплывающий к ним корабль. Раздалась команда, и дождь из стрел с шипением унесся к кораблю Бьора.

В волнении Ингвар крепко сжал руку своего отца.

— Да гребите же вы! — кричал он своим, а «Висундур» стонал и с бульканием глотал воду. — Сильнее!

Вот стрелы обрушились на странный корабль Бьора, и на палубе — уже никого. У Ингвара все опустилось внутри. Он успел подумать, что брат и его спутница прыгнули за борт, но они тут же поднялись там, где только что стояли. Высокий фальшборт корабля, как и предполагала Мательда, обеспечил им надежную защиту. Только теперь Ингвар узнал женщину на корабле.

Арабы снова натянули луки и направили стрелы на корабль Бьора. И теперь они уже целились выше.

Ингвар отпустил Альрика и прыгнул к рулю. Оттолкнув в сторону Яа, он рванул румпель на себя, и «Висундур», дребезжа и треща не на шутку, лег на бок. Горящая голова дракона была направлена на ближайший дау.

— На таран! — крикнул во все горло Ингвар и крепко вцепился в румпель.

Треск и грохот раздавался и от лавы, которая позади них рушилась в море, и от спин гребцов, изо всех сил разгонявших разваливающийся на ходу корпус корабля.

Парус был уже полностью охвачен пламенем, лохмотья горящей материи падали вниз.

«Кому нужен парус, — с гордостью вспомнил слова Альрика Ингвар, — когда у него есть такая команда, как эта!»

С оглушительным треском «Висундур» врезался в дау. Голова дракона резко подалась вперед и, изрыгая огонь, повисла на борту корабля арабов. Огонь моментально перекинулся дальше по палубе, поджигая мачту с большим латинским парусом.

Когда лучники увидели, что с их кораблем происходит то же самое, что и с вражеским, они побросали луки и, не обращая больше внимания на приказы своего командира, стали прыгать в море, чтобы перебраться на другой дау.

Ингвар хохотал на все море, расправив руки, и облака дыма проносились над его головой.

— Грести обратно! — крикнул он команде. — Налегай! Освободить «Висундур»!

Люди с силой налегли на весла, но корабль, казалось, накрепко застрял в борту дау. Яа прыгнул на нос, к тому месту, где драккар вклинился в борт арабского корабля. Огромный нубиец отчаянно искал возможность оторвать корабли друг от друга, но дерево уже было охвачено пламенем.

— Бросайте! Уходите! — еще раз прозвучал над палубой голос Альрика. Поднявшись на одну из скамеек для гребцов, кендтманн крепко вцепился в нее, а Магнус обнял Альрика за плечи, поддерживая его.

В этот момент Бьор подошел к ним впритирку борт к борту. Тут же на палубу драккара перелетел канат, и чьи-то тренированные руки ловко поймали его. Первые моряки перебирались на борт «Эстреллы». Дочка дожа протягивала руки им навстречу, помогая перейти. Альрика пересадили на корабль с особой осторожностью, руки старого норманна свисали плетьми.

Перейдя на борт «Эстреллы» последним, Ингвар оглянулся на горящий корабль своего отца. Голова дракона, всю жизнь указывавшая Ингвару жизненный путь, теперь, обугленная, бессильно повисла. От нее откалывались куски и падали в море. Ингвар сглотнул слюну и прищурился — то ли дым разъедал глаза, то ли это слезы…

Когда «Висундур» лег на борт и вода поглотила нос корабля, моряки молча проводили его глазами в последний путь.

Тяжелая рука легла на плечо Ингвара, и русая борода Бьора появилась рядом с его щекой.

— Наш отец, — хрипло сказал он, — только что умер.

Корпус «Эстреллы» глухо стукнулся о причал. В порту Риво Альто растаявший снег превратился в лужи. Чайки кричали в ожидании весны, и Мательда улыбалась: раньше она никогда не бывала так далеко отсюда и никогда раньше не возвращалась сюда. «Это, — подумалось ей, — и есть самое лучшее из того, когда выходишь в море, — возвращение домой».

Город встретил ее, грозно нахмурив брови. Четверо копейщиков в кожаных куртках тут же спустились к причалу и выстроились перед «Эстреллой». Ингвар и Бьор вступили с ними в короткую, но громкую словесную перепалку. В конце концов двое из стражников, громко топая ногами, удалились в направлении резиденции дожа.

— Кто это у вас при такой погоде отдает приказ никого не впускать в город? — выругался Ингвар.

— Мой отец, — ответила Мательда. — Он наверняка скоро будет здесь.

Ингвар пробормотал что-то неразборчивое, при этом в его словах какая-то роль отводилась топору. Пока команда швартовалась и приводила корабль в порядок, Мательда сидела на одной из бочек, обводя взглядом палубу. Бьор и Ингвар на обратном пути из Сицилии показали себя блестящими кендтманнами, пройдя весь путь до Риво Альто со скоростью ветра. Только команда ворчала, что «Эстрелла» была без весел, с одним лишь парусом. «Корабль для детей и баб» — был общий вывод. Но все равно радовало то неподдельное облегчение, что появилось в глазах Магнуса, Джамиля, Яа, Грида, Штайна, Дариоса, Эриоса, Килиана и всех остальных, когда они наконец смогли оставить позади задохнувшееся под лавой побережье Этны.

Альрик лежал на корме корабля, как на катафалке. Ветер шевелил его бороду, словно проверяя, почему старый кендтманн не отвечает на его игру. По дороге Ингвар и Бьор хотели доверить тело своего отца морю, но Мательда уговорила их организовать достойное погребение для Альрика, и ей удалось убедить норманнов в правоте своей идеи.

— Дочь моя! — Крик пролетел над палубой, словно изголодавшаяся чайка.

На причале появился Джустиниано в развевающейся меховой накидке. Дож спешно и неуклюже вскарабкался на борт и дрожащими руками обнял свою дочь, спрятав свое лицо в ее волосах. Корно сползло с его головы и упало на мокрую палубу.

Когда Джустиниано наконец почувствовал, что может оторваться от Мательды, он подошел к Бьору и горячо поблагодарил норманна за то, что тот привез домой его дочь живой и здоровой. Дож повторял это снова и снова. Затем повернулся к команде и каждому выразил отдельную благодарность.

Бьор же тем временем достал шкатулку с пеплом святого Марка и поставил ее у ног Джустиниано. Он разрезал веревку, которой была закреплена крышка, и поднялся, предоставляя дожу самому открыть и увидеть свое сокровище.

Удивление и благоговение праздновали свадьбу на лице дожа, когда он открыл шкатулку.

После чего наступило отрезвление.

Вопрошающий взгляд на его лице не требовал слов.

— Это пепел святого Марка. — Мательда опустилась на колени рядом со своим отцом, так близко, что тюленья кожа, из которой были сшиты ее штаны, терлась об одежду Джустиниано. — Маркус был сожжен. Мощей не существует, — покачала она головой.

Неподдельное глубочайшее разочарование во взгляде отца причиняло ей боль.

— Как же я предстану с этим перед своим народом? — обращался тихим голосом Джустиниано к ларцу с пеплом.

— Вообще не проблема. — Это был Бьор. — Пепел неподдельный. Может, он принесет тебе больше благополучия, чем моему отцу. — Он указал на тело Альрика. Мертвый кендтманн, вытянувшись во весь рост, лежал на палубе. Ветер, дувший со стороны лагуны, по-прежнему поигрывал его волосами. Только сейчас Джустиниано заметил мертвеца. Он испуганно посмотрел на Ингвара и Бьора.

Мательда знала, как это горе разрывало души братьев, только их лица выглядели спокойными. Трое мужчин обменялись несколькими словами друг с другом, и Ингвар сунул в руку Джустиниано кусок пергамента, все это время пролежавший в кармане. Дож развернул его и стал читать.

— О, что я вижу! Варвар таки нашел своего господина! — Голос Рустико, как град, обрушился на них. — Бог услышал меня!

На причале выросла массивная фигура Маламокко. На нем развевался плащ черно-серебристого цвета, забрызганный внизу грязью.

Прежде чем кто-то из норманнов успел ответить на этот выпад, прозвучал голос Мательды:

— Мне жаль вас, Рустико!

Эти слова девушки показались Рустико настолько нелепыми, что на пару секунд выбили его из колеи, и его злость потеряла в остроте.

— Итак, где мой брат? — наконец нашелся он, и его вопрошающий взгляд, оторвавшись от Мательды, прошелся по лицам всей команды.

— Он умер, — сочувственно сообщила Мательда. Ведь никто-никто, даже Рустико, не заслуживал потери родного человека.

— Так… Кто его убил? — Рустико попробовал встать в позу обвинителя, призывающего к ответу, но его руки тотчас соскользнули с пояса, а ноги ослабли.

— Смерть твоего брата была справедливой, — с угрюмым прищуром ответил Ингвар и указал на труп Альрика. — Он отравил моего отца.

— Это ложь! — замахал руками Рустико. — Вы убийцы! За это вы будете отданы палачу! Вы все!

— Мы проверим это, — осадил пыл Маламокко Джустиниано. — Сейчас важнее другое, в чем мы должны разобраться немедленно.

— Что может быть важнее, чем убийство моего брата? — удивлению и негодованию Рустико не было предела.

— Безопасность нашего города, — спокойно ответил дож. — И судьба его жителей. У нас в руках обвинение против вас, Рустико: вы собираетесь отдать города лагуны в руки византийцев в обмен на золото и привилегии.

— Клевета! — птицей пискнул Рустико. — Клевета на благородного человека! — Он сделал рукой такой жест, словно что-то выбрасывал. — Даже на целую семью!

— Дож! — Все еще шумно дыша, Рустико решил сменить тон на более спокойный и расчетливый. — Человека низкого звания, который обвинил бы акристократа в таком позорном поступке, немедленно изгнали бы из города, не так ли?

Задумавшись о чем-то своем, Джустиниано кивнул. Его лицо сразу осунулось и постарело.

— Какое же наказание, следовательно, ожидает вашу дочь? Ведь если она не может привести доказательств, подтверждающих это обвинение, вы сами должны будете вынести ей приговор.

— Какое наказание? — переспросил дож, приложив руку к губам. — За ложное обвинение действительно полагается изгнание. А вот за предательство, — достал он из складок своей одежды сложенный пергамент, — должна постигнуть кара намного более строгая. Вот, Рустико, то самое письмо, что вы искали. — Джустиниано поднял его над головой. — Помните? Когда моя дочь выбросила его из окна. Оно наконец нашлось. Давайте же посмотрим, что пишет вам византийский император.

Он медленно раскрыл пергамент и разгладил его пальцами.

— Откуда оно у вас? — Голова Рустико вдруг старчески затряслась, голос стал до невозможности растерянным.

— Капитан Ингвар отдал его мне. Он нашел его той ночью, когда спас мою дочь от двух разбойников.

— Мошенничество! — завопил Рустико. Его губы дрожали. — Он сам его написал, чтобы оклеветать меня.

— В самом деле? — Голос Джустиниано звучал вполне уверенно. — Да будет вам известно, Ингвар всю свою жизнь с младенчества проходил на корабле, он даже читать не умеет. Да и печать императора он тоже вряд ли возит с собой. На письме ее хорошо видно! А откуда, скажите на милость, вы знаете, что содержание письма не в вашу пользу? Задержать его! — не ожидая ответа, подал дож знак стражникам.

В тот же миг железные руки стражи сомкнулись на запястьях Рустико. И пока тот, возмущенно дергаясь, пытался освободиться от хватки, Джустиниано уже поднес письмо к своим глазам и стал зачитывать как обвинительный приговор:

«Мы, Властелин Мира, пишем сие в приличествующей краткости и со всей строгостию. Мы также надеемся, что ты получишь наше послание в наилучшем здравии. Ты, Рустико из Маламокко, получишь от Нас десять талантов золота, которые требуешь за свои услуги. Взамен Мы ожидаем, что острова лагуны еще до смены года признают византийскую монету и объявят деньги франков недействительными. Кроме того, твой брат Бонус, как только станет дожем, все деловые связи Риво Альто и лежащих вокруг островов будет согласовывать с Нашим троном. Ежели этого не произойдет, Мы будем вынуждены пойти войной на лагуну. Мы не скупы на подарки. Будь же и ты щедр в честности своей. Это письмо подтверждает Нашу волю».

Джустиниано многозначительно посмотрел на Рустико и, складывая пергамент, закончил:

— Подписано Михаилом II, императором в Константинополе.

Сложив письмо, дож скомандовал:

— Бросить его в тюрьму!

— Я слышал, в Яме страха как раз освободилось одно место, — сообщил Бьор, глядя на предателя городов лагуны.

Когда стража уже уводила Рустико, он все же повернул голову к Мательде и выкрикнул:

— Как только мой племянник Элиас появится здесь с войском, ты станешь его первой жертвой!

— В этом есть толика правды, — подтвердил Джустиниано. — Элиас действительно скоро будет здесь. Не далее как завтра утром! Сейчас он сидит в тюрьме Равенны, и равеннцы сами попросили отправить его обратно к нам. Говорят, он проклинал дожа Риво Альто так громко и непрестанно, что даже у них уши устали. Вы счастливчик, Рустико, потому что будете томиться в тюрьме не в одиночку.

— Подыхать с голоду не придется, — успокоил Бьор. — Там, внизу, есть очень даже питательные крысы.

Рустико наконец увели, и Джустиниано снова повернулся к Мательде. Оглядев ее с ног до головы, он указал на штаны:

— А ты за время путешествия таки превратилась в мужчину.

— А ты, — ответила она со счастливой улыбкой, — стал настоящим дожем!

Глава 38

Риво Альто, церковь возле резиденции дожа

Церквушка рядом с дворцом уже была заполнена людьми до отказа. И тем не менее все новые и новые прихожане ухитрялись протискиваться с улицы внутрь, люди толкались и ругались. Каждый хотел хоть одним глазком увидеть святого Марка — мученика, который с этого момента станет покровителем и защитником города.

Случилось то, чего никто не ожидал: новому дожу удалось привезти тело Марка в Риво Альто. И венеты, будь то старики или дети, желали убедиться в этом собственными глазами.

Гомон наполнял церковь, словно жужжание пчел в улье. Любопытствующие принесли сюда с собой запах рыбы, соли и морских водорослей. В узком церковном приделе была выставлена статуя Божьей Матери. Глаза на ее лице из темного дерева указывали на алтарь, на котором лежало человеческое тело, завернутое в серые шерстяные полотна. Формы, что под ним вырисовывались, были могучими, ноги выступали за алтарь, не поместившись.

Между ним, мертвым, и живыми протянулась невидимая стена. Никто не решался сделать шаг поближе к святому человеку. Никто не протягивал к нему руку. Не было слышно даже молитвы. Лишь какой-то мальчик, оставшись на какой-то момент без родительского надзора, вырвался из рук своего отца и одним прыжком добрался до алтаря. Прежде чем кто-нибудь успел удержать его, он подбежал к мертвому телу, поднял покрывало и исчез под ним с головой и плечами.

Момент, который он провел наедине со святым, оказался очень коротким. Голова мальчика снова показалась из-под ткани, на лице была гримаса ужаса, на щеках блестели слезы. Он подбежал к своему отцу и уткнулся головой ему в ноги. О том, что он увидел, ребенок говорить отказывался.

Теперь уже любопытство, умиротворенно свернувшееся в душах венетов, подхватилось с новой силой и завладело ими. В толпе стали слышны шепот, ропот, которые свелись к одному невысказанному вопросу: чего так испугался ребенок? В конце концов одна рыбачка, известная под именем Бегга, решила расследовать эту тайну. Решительно подойдя к телу, она взялась за уголок полотна, покрывавшего лицо, и отвела в сторону.

Возглас удивления пиковой нотой хорала раздался в церкви! Под шерстяным покрывалом лежало тело большого мужчины с длинной седой бородой и такими же волосами. Лицо тоже было белым. Если это был тот самый Марк, святой человек, умерший много столетий назад, то люди в церкви как раз видели чудо!

На груди дивного старца покоился крылатый лев — символ евангелиста Марка. Хотя видна была лишь голова евангельского животного и кожа из черной чешуи.

Пасть была разинута и обуглена, а крылья, шедшие от шеи, распахнуты. Казалось, что это животное в любой момент готово было подняться в воздух!

В церкви дополнительными высокими всполохами прозвучали возгласы испуга, оторопи, смятения и священного трепета.

Бегга снова набросила полотно на святого, опустилась на колени перед алтарем, сложила руки и начала молиться. Венеты за ее спиной последовали за ней.

В этот день еще множество прихожан побывало в церкви, но никто больше не посмел притронуться к святыне.

На следующий день площадь перед резиденцией оказалась заполнена народом. Тысяча лиц воздели очи горе´, на балкон, в ожидании дожа, который должен был показаться своему народу. Первый раз за многие месяцы ярко светило солнце, одаряя город теплом, с крыш капали последние капли талой воды.

У шторы перед выходом на балкон стояли Мательда с отцом. Дож еще раз поправил синюю перевязь на плече, корно на голове и взялся за штору.

Сегодня его руки уже не дрожали.

— Теперь вы верите, что они призна`ют меня своим дожем? — спросил Джустиниано, обернувшись и обведя взглядом помещение. У стены стояли Ингвар и Бьор. Первый был назначен трибуном лагунного города, а второй — начальником будущего флота торговых кораблей, которые, построенные по чертежам Мательды, призваны были поднять Риво Альто до уровня крупной торговой державы.

Трибуны многозначительно молчали.

— Святой Марк здесь. — На лице Фалери появилась улыбка. — Как вы и обещали, дож. Как же теперь народ может отклонить вас?

Джустиниано на секунду закрыл глаза, затем отодвинул занавес в сторону и вышел на балкон.

Эпилог

Весна 828 г. от Р. Х. Александрия, дворец наместника

Халиф наслушался достаточно. Одним кивком аль-Мамун отослал гонца прочь и сел на диван. Его рука опустилась в серебряную вазу, наполненную сладким инжиром, застыв в ней на несколько мгновений.

Что же произошло в этой адской Александрии?

Наместник исчез. Очевидно, удрал, как только услышал о предстоящем визите своего господина. Ну, это ладно, такое случалось в каждом третьем городе. Местные управители воровали деньги у халифата. «Теперь, — устало подумал аль-Мамун, — и для этого Абдуллы ибн Азиза придется искать замену». Это действовало на нервы, но не более того.

Намного болезненнее была утрата лучшего воина, обращенного в истинную веру, — Якуба. Его тело, пронзенное копьем, найдено у маяка. Да, было такое свойство у Якуба — за день создавать себе больше врагов, чем следующей ночью появлялось звезд на небе. Но то, что кто-то мог его победить, — в это было трудно поверить. Без сомнения, это произошло не в справедливом поединке. Абдуллах решил во что бы то ни стало найти виновного!

Впрочем, этим можно заняться и завтра. А сегодня, когда он лично посетил город, о котором ходят легенды, он мог насладиться видом на море из дворца наместника, а также отдохнуть в небычайном — и это сложно было отрицать — саду.

Прогуливаясь по этому раю на земле, халиф любовался бассейном с фламинго, бронзовой статуей коня, акациями, пальмами и мозаичными дорожками между ними. «А ведь этот Абдулла доказал, что у него есть вкус!» — подумал аль-Мамун и решил приказать привезти сюда своих мастеров-строителей, дабы те могли набраться здесь идей.

Он с наслаждением поднес руку ко рту и стал посасывать инжир. Даже фрукты здесь были слаще, чем в Багдаде. Не говоря уже о женщинах! Свободной рукой халиф потянулся к другой стороне дивана и нащупал бедро смуглой жемчужины пустыни, которая только и ждала его милости. Сейчас он одарит ее не только милостью. Ах, какая красавица! Сад Абдуллы казался самым подходящим местом, чтобы вкусить ее прелести. Оглянувшись по сторонам, аль-Мамун еще раз проверил, что никто не мешает им побыть вдвоем, и подвинулся к своей подруге по телесным утехам.

— Назови же свое имя, о цветок Нила, — прошептал он.

Открыв губы с дразнящей медлительностью, она произнесла:

— Кахина. — И в этом голосе был лед.

Халиф не успел досчитать и до одного, как женщина оказалась на нем сверху.

Послесловие

Для истории, повествующей о долге и страсти, любви и ненависти, искренности и коварстве, требуется исходная точка, в которой сходятся противоположности, — как покрытый льдом и снегом огненный вулкан.

Этот феномен на вершине Этны наблюдается и по сегодняшний день. Зима укутывает в белый наряд самый высокий в Европе вулкан, в то время как внутри этой горы все кипит. Бешеный спуск Альрика и его товарищей по склону вулкана на санях даже через 1200 лет находит подражателей — на лыжных и саночных трассах с видом на море.

В прежние времена слои льда на Этне были еще мощнее, как и аппетиты аристократии при княжеских дворах Италии, где страсть к роскоши не знала пределов. Особенные услуги, такие как торговля льдом, пользовались спросом, и имели больший успех, чем доставка льда по тяжелому и медленному сухопутному пути из Альп. Этна возвышается на удобном для водного транспорта месте на восточном побережье Сицилии. Оттуда можно было быстро загружать лед на корабль и по холодному морю доставлять даже до верхней Адриатики, прежде чем он успевал растаять.

В кухнях итальянских князей холодный товар встречался с сахаром, который в Европу завезли в IX веке арабы, в то время как европейская знать еще подслащивала блюда медом. «Саххарум» — так европейцы называли сладковатую коричневую массу, добываемую из сахарного тростника на подвластных арабам территориях. Вместе с сахаром путешествие проделал и рецепт: если смешать сахар со льдом, получается изысканное освежающее лакомство. Это блюдо покорило вкусы итальянских князей того времени и начало` свой победный путь по Европе.

Во время действия романа такого города Венеция, с ее знаменитыми в наше время каналами, мостами и архитектурой, еще не существовало, даже само слово «Венеция» не было известно. Вместо него лагуна была усеяна мелкими поселениями, носившими названия тех островов, на которых и были расположены: Торчелло, Маламокко, Градо, Мурано, Джесоло, Эраклея и, наконец, Риво Альто. В IX веке этот остров стал приобретать политический вес и значение. Риво Альто означает Высокий берег. Именно туда бежали жители всего региона от франков, которые в 810 году напали на города лагуны. С того исторического момента Риво Альто и стал резиденцией дожей. Тот, кто сегодня посетит Венецию, найдет Риво Альто в сокращенном «Риальто»[37].

Само же название «Венеция» возникло лишь в XIII веке. Оно восходит к народности венетов, которые, как удалось выяснить, жили в этом регионе еще в дохристианские времена.

Города лагуны образовали союз и с 584 года подпали под владычество византийского императора. Однако с годами его власть в Италии заметно ослабела. А в 750 году, когда лангобарды захватили Равенну, тем самым был потерян важнейший форпост византийцев на Адриатике. Для островов лагуны это событие стало шансом сбросить с себя византийское иго. Для этого в 828 году дож Джустиниано Партечипацио дал кучке контрабандистов задание — доставить на Риво Альто мощи святого Марка. Успех операции неизбежно усиливал острова лагуны: не только нападение на острова становилось немыслимым для главного хранителя и сеятеля христианской веры, но даже их посещение стало бы возможным только как паломничество из Византии в Риво Альто, дабы склонить колени пред мощами христианского мученика и евангелиста.

Авантюра удалась. Реликвия совершила путешествие из Александрии на Адриатику. Так острова стали республикой святого Марка, в том же столетии полностью освободившейся от экономического и политического доминирования Византии. С этого события берет свое начало история независимых городов лагуны, которые, как показали дальнейшие события, были призваны оказать значительное влияние на развитие всей Европы.

Действительно ли святой Марк погребен под собором Святого Марка в Венеции — это до сих пор так и не выяснено. По легенде, Марк стал великомучеником в Александрии. Его убийцы попытались сжечь его труп, однако Бог наслал на них бурю с дождем, и она потушила костер. С того времени христиане Александрии поклонялись останкам, которые считали мощами святого Марка, в чем современные историки высказывают более или менее обоснованные сомнения.

Так, британский историк Эндрю Майкл Чагг считает, что человеческие останки в александрийской церкви были останками не святого Марка, а Александра Великого, умершего в 323 году до Р. Х. при загадочных обстоятельствах. В то время македонскому полководцу, за 13 лет завоевавшему весь известный тогда в Европе цивилизованный мир, было 32 года.

О деяниях Александра очень скоро появилось множество легенд. Одна из них повествовала о том, что миром будет править то государство, где будет похоронено тело Александра. Соответственно, Александр Македонский был востребован и после своей смерти. Сначала его же военачальники попытались перевезти бренные останки своего полководца на его родину, в Македонию. Однако Птолемей, бывший правой рукой Александра, якобы напал на похоронную процессию в Сирии и похитил труп. Поскольку в то время Птолемей был правителем Египта, следует предположить, что он доставил мертвеца именно в Александрию, где, по легенде, целый район города был перестроен и превращен в громадный мавзолей, в котором покоилась мумия Александра Великого.

Тексты из римской античности сообщают, что гробницу Александра посещали такие правители, как Юлий Цезарь, Август и Каракалла. В частности, с Августом и случилась описанная в романе неприятная история, когда самый могущественный человек тех времен прижал к своему сердцу мумию Александра Великого и по неосторожности отломил нос знаменитому полководцу. Об этом пишет римский историк Кассий Дион, который, однако, был печально известен своей буйной фантазией и богатыми приукрашиваниями истинной истории.

На сегодняшний день ни от трупа Александра, ни от его гробницы ничего не сохранилось. Александрия, многократно подвергавшаяся землетрясениям и потопам, пожарам, войнам и восстаниям, была частично разрушена. Остатки древнего города снова и снова перестраивались, так что теперь там можно найти очень мало следов из дохристианской эпохи.

Среди множества гипотез о месте пребывания мумии выделяется одна, в соответствии с которой Александр стал святым Марком. Тот же Эндрю Майкл Чагг исходит из того, что тело Марка было сожжено. По его мнению, христианской общине Александрии надо было найти ему замену, которую она вполне могла увидеть в останках почитаемого всеми основателя города: христианство как религия в раннехристианские столетия еще не считалось таким исключительным, как сегодня, люди жили на пересечении многих религиозных традиций, а в Александрии великого полководца чтили все, — так и возник симбиоз евангелиста Марка с Александром Великим.

Эта идея имеет особую пикантность, поскольку республика Марка оказывается республикой Александра и миллионы паломников, включая несколько сотен Пап, королей и императоров, поклонялись в соборе Святого Марка не христианскому святому, а македонскому полководцу. Ясность могло бы внести исследование захоронения в Венеции с определением хотя бы возраста находящихся в нем костей, однако до сих пор католическая церковь не дала разрешения на такие разыскания.

Наконец о викингах. Альрик и его команда в романе, плывя под парусами, несколько опередили исторические реалии. События романа разыгрываются в 828 году, а первое исторически подтвержденное появление норманнов в Риво Альто относится к 840 году, причем появились они целым флотом из сотни кораблей. В Византии же первые гости из варягов отмечены в исторических хрониках под 907 годом. И на самом деле вскоре после этого из норманнов была набрана личная охрана византийского императора.

Драккары викингов в те времена действительно были самыми быстрыми кораблями на Средиземном море. Хотя все знаменитые государства имели выход в море, их флоты состояли из больших громоздких кораблей с глубокой осадкой. Требовались огромные усилия, чтобы сдвинуть их с места. Корабли же викингов, наоборот, были узкими, больше лежали на воде, чем погружались в воду, и неслись по волнам, как стрелы. Их конструкторы были мастерами своего дела. Они умели составлять корпус из сплошных деревянных элементов (балок, досок и т. д.) — на всю длину корабля. Для суден, достигавших в длину тридцати метров и более, это предполагало высокую степень ремесленного искусства. В результате корпусы их кораблей обладали необыкновенной гибкостью и не разрушались даже при очень сильном волнении на море. В отличие от них, у кораблей с клинкерной обшивкой, элементы которой состыковывались друг с другом, от сильного напряжения и просто от износа разрывались заклепки, и прорыв воды внутрь угрожал потопить корабль.

Кроме того, для конструкций типа драккара требовались деревья не только высокие, но и прямые. Лесники предполагают, что в сообществе викингов были специальные люди, так называемые «пастухи деревьев», которые отвечали за выращивание деревьев специально для строительства кораблей и ухаживали за большими лесами на протяжении многих поколений.

Все это создало предпосылки того, что корабли-драккары определяли жизнь на море на протяжении 300 лет. Звезда викингов закатилась лишь тогда, когда их самые сильные стороны — искусство навигации и кораблестроения — перестали соответствовать духу времени. Развитие ганзейских коггов с высокими бортами сделали невозможным абордаж торговых кораблей с невысоких драккаров. При таких попытках команды кораблей, подвергавшихся нападению драккаров, стоя на высокой палубе, обстреливали нападавших сверху до тех пор, пока их корабли не тонули или вынуждены были искать спасения в бегстве. Последнее известие о воинственных потомках викингов датировано 1429 годом, когда была составлена флотилия кораблей-драккаров для защиты норвежского города Бергена от ганзейских пиратов.

Слова благодарности

Роман — это корабль, приводимый в движение множеством гребцов. Маркус Вебер помог с иллюстрациями. Доктор Ульрике Брандт-Шварце и Лена Шефер давали советы и вносили свои коррективы при рецензировании и редактировании. Самое лучшее в мире шоколадное мороженое от Дарио и Эрио Ди Бернарда обеспечило соблюдение правильного баланса и достоверности. Сузанна Шульте, как пробный читатель, стала первым пассажиром нашего корабля. А с Юттой Вилох, моим штурманом, мы вместе поднимали парус, направляясь в корабельный центр викингов Роскильде в Дании, к Этне на Сицилию и в Венецию. Альрик Страдалец не мог бы пожелать себе лучшей команды!

Персонажи романа

Курсивом выделены исторические личности

Семья Альрика

Альрик Страдалец

Катла, его жена

Бьор, его старший сын

Ингвар, его младший сын

Снорхейм

Суртур Черный, ярл Снорхейма

Ситрик Шелковая Борода, зять Альрика

Моряки на корабле «Висундур»

Абрахам из Трира, слагатель стихов

Гирд Скрежещущий Зубами, лесник

Дариос, византиец

Эриос, византиец, его брат

Джамиль, араб

Килиан, франк

Магнус Карлик, норманн

Химир Мечтатель

Штайн, толкователь рун

Яа, нубиец, корабельный плотник

Риво Альто

Джустиниано Партечипацио, дож (827–829)

Анджелло Партечипацио, дож (810–827), его отец

Мательда, дочь Джустиниано

Бонус из Маламокко, трибун

Рустико из Маламокко, брат-близнец Бонуса

Элиас из Маламокко, племянник Бонуса и Рустико

Спатариус, слуга семьи Маламокко

Фалери, трибун

Северо Градениго, трибун

Марчелло Оро, трибун

Гисульф, венецианский капитан

Орсо, охранник тюрьмы

Бегга, рыбачка

Фредегар, мастер-кораблестроитель

Радо, ремесленник

Бертульф, ремесленник

Вальделенус, ремесленник

Пьетро, начальник порта

Грифо Железный Кулак, работорговец

Равенна

Лойдегизель, торговец льдом

Александрия

Абдуллах аль-Мамун, аббасидский халиф (813–833)

Абдулла ибн Азиз, наместник Аббасидов в Александрии

Якуб, еврей, обращенный в мусульманскую веру, доверенное лицо халифа

Кахина, королева амазигов

Вали, ее дочь

Хенну, молодая берберка

Анба Мусса, рассказчик историй

Гассан, капитан корабля

Карим, купец

Глоссарий

Общие понятия

Mare Nostrum — Наше море (лат.). Название Средиземного моря у древних римлян.

Palatium — дворец, резиденция правителя. Слово происходит от названия римского холма Палатин, на котором, по преданию, возник древний Рим: на Палатине были вскормлены волчицей и воспитаны Фаустулом Ромул и Рем, здесь Ромул заложил город. Излюбленное римскими императорами место для строительства семейных домов, дворцов и резиденций.

Азгард (Асгард) — в древнегерманской мифологии небесный город, обитель азов (асов), богов древних нордических народов. Азгард находится в центре в общей сложности девяти миров и соединяется радугой с Мидгардом, миром земли.

Амазиг — в зависимости от языка описания также амахаг, амазикх, амазирг и имазигх, что означает «свободный человек». Самоназвание этноса Северной Африкии, известного в Европе как берберы. Амазиги представляют собой самую старую, еще живую группу культур в Северо-Западной Африкии, которая подразделяется на множество племен. Со времен Древнего Египта амазиги ориентировались на культуру государствообразующих народов, окружавших их. Во время действия романа они были христианами, а одевались, как копты, живущие в Египте. В настоящее время культура более 20 млн амазигов носит оттенок арабизма, в большинстве своем амазиги исповедуют ислам.

Африкия — арабское название Африкии. Во время действия романа вся Северная Африкия находилась под властью арабов, поэтому и в Европе ее называли словом, заимствованным от арабов.

Байло — таможенник или начальник порта на побережье Средиземного моря в IX веке. С XI столетия байло — титул посланника в Византийской империи.

Венетия, венеты — Венетия, по-итальянски Veneto, — регион на северо-востоке Италии. В настоящее время к нему относятся Доломиты, равнина По и дельта По севернее реки. В исторические времена границы не были так точно обозначены. Венеты появились в исторических летописях в III веке до Р. Х. как союзники Рима. В XIV веке эта местность отошла к Венеции, которая с тех пор является столицей региона.

Гоморрский — от названия библейского города Гоморра у Мертвого моря, который вместе с городом Содомом является до сегодняшнего времени символом безнравственности и крайнего морального падения.

Джанна — рай у мусульман, в Коране описан как пышный сад. Там все, достойные блаженства, получают то, о чем они мечтают.

Зуль (Дзуль) Карнайн — Александр Великий нашел свое место в Коране под именем Зуль Карнайн. Так, в Суре 18 говорится: «Они спрашивают о Зу-л-карнайне. Скажи: „Я прочитаю вам о нем воспоминание“. Мы укрепили его на земле и дали ему ко всему путь…»[38].

Кольчуга, панцирь — защита в бою. Панцирь, защищающий грудь, или рубаха в виде панциря. Чаще всего состоит из железных пластин, которые крепились на тканевую или кожаную одежду. В эпоху раннего средневековья в большинстве случаев панцирь был без рукавов и коротким, позже — с рукавами и длиннее. В позднее средневековье панцирь уменьшается и становится частью защиты для головы и шеи, носить его стали под шлемом или на шлеме.

Корно — традиционный головной убор дожей Венеции, соединяющий в себе корону и шапку. Название происходит от итальянского слова «рог»: такой «рог» из ткани выступал посреди головного убора.

Локи — фигура из нордического мира богов. Локи, будучи очень лукавым, выступает то как помощник, то как противник богов. У Локи, в отличие от остальных богов, нет определенного облика. Чаще всего его связывают с огнем, поскольку тот тоже имеет два лица: с одной стороны, благоприятное, а с другой — разрушительное.

Муспельхейм — в соответствии с древнегерманской историей сотворения мира, является миром или империей огня в противоположность холодному Нильфхейму (см. также «Азгард»).

Нильфхейм — мифологическая империя тумана на ледяном Севере. Отделена от мира огня Муспельхейма ущельем Гиннунгагап. Нильфхейм, в соответствии с древнегерманской историей сотворения мира, является местом пребывания тех мертвецов, которые не погибли в битве и не попали в Вальгаллу.

Норны — божества судьбы в нордической мифологии. Норны при рождении человека определяют его судьбу и кончину. Они прядут нити судьбы.

Саххарум — латинское наименование сладких трав, самым известным видом из которых является сахарный тростник — сырье для сахара. Начиная с VII века посредством арабов распространился на территории Средиземноморья. Позже Колумб завез сахарный тростник на острова Вест-Индии.

Серебряный лом, ломаное серебро — серебро во времена раннего средневековья было излюбленным платежным средством: из него чеканили монеты, которые можно было посчитать, или ломали его на куски, которые можно было взвесить.

Фарос — остров перед Александрией с одноименным маяком. Маяк высотой 136 м относился к семи чудесам света античности. Был построен в 280 году до Р. Х. Его огонь был виден на 55 км. Постепенно башня стала разрушаться и в XIV веке упала в результате землетрясения.

Феллахи — египетские земледельцы во времена арабского владычества.

Чистое серебро, серебро весом в один лот — старая мера, с помощью которой определялось чистое содержание серебра в сплаве.

Шах — древнее название Ташкента. В VIII веке попал под владычество арабов. Город и регион имели большое значение для окружающей ойкумены благодаря шахтам, где добывалась железная руда.

Эпарх — титул командующего, в Византийской империи под этим словом подразумевались также главы городских советов.

Этезийские ветры — постоянные воздушные потоки через Эгейское море и восточную часть Средиземного моря. Приносят сухой и холодный воздух.

Ярл — свободный человек высокого происхождения в Древней Скандинавии, чаще всего предводитель поселения или князь какой-то местности. От слова «ярл» происходит английское слово еarl (граф).

Мореплавание

Bilge (Бильг) — трюм, междудонное пространство. Самая нижняя часть корабля. Находится над килем и не используется. Здесь накапливается просочившаяся вода и конденсат. Трюмную воду приходилось вычерпывать вручную, сейчас эту работу выполняют насосы.

Бимсы — плотники составляли корпус («скелет») корабля викингов из киля, шпангоутов и бимсов (поперечных балок). Киль, словно деревянный позвоночник, проходит по всей длине корабля. Шпангоуты — «ребра» корабля, крепятся к килю с двух сторон под прямым углом друг к другу и несут на себе планки (рейки, доски) обшивки. Между стенками корабля под палубой укрепляются поперечные балки, стягивающие шпангоуты. Они и называются бимсами.

Дау — арабский парусный корабль с латинскими парусами.

Дифферент — продольное положение корабля на плаву. На кораблях викингов дифферент устанавливался при помощи распределения балластных камней. Если большая весовая нагрузка приходится на корму, это называется дифферентом на нос, если на нос — дифферентом на корму. Одинаковый дифферент означает сбалансированное положение корабля.

Дромон — военный парусник, приводимый в движение также веслами. Дромоны были очень распространены в раннее Средневековье. Развивали скорость до 5 узлов в свободном плавании и до 7 узлов во время боевых действий. В отличие от них корабли викингов передвигались со скоростью 20 узлов.

Кендтманн — «знающий». Штурман на корабле викингов. Кендтманн умел определить положение корабля по полету птиц, линиям побережья, созвездиям и состоянию погоды. Магнитного компаса викинги не знали. В древнегерманской литературе есть указания на то, что они умели использовать «солнечный камень» (минерал корденит), помогавший при плохой видимости определить положение солнца.

Кильсон — продольная балка над планками (рейками, досками) днища корабля. Служит для укрепления днища в том месте, где ставится мачта.

Клинкерование — метод постройки корабля, при котором концы планок (реек, досок) накладываются внахлест друг на друга.

Латинский парус — «косой парус». Такие паруса ставятся в диаметральной плоскости вдоль судна. Закрепляются не вдоль мачты, а под углом к ней. Были распространены в Средиземноморье начиная с VIII ст.

Отпускать — на корабле: отдать свободный конец каната или спустить груз вниз.

Планширь — горизонтальный деревянный брус, аналог верхней планки перил на балконе. Проходит от форштевня до ахтерштевня и прикрывает весь фальшборт.

Прямой парус — прямоугольный парус, закрепляется на рее и может вращаться на ней.

Распашное весло — крепкий деревянный стержень с лопастью, который гребец вращал обеими руками, чтобы приводить корабль в движение.

Резонансный стол — для того чтобы гребцы работали в одном ритме, нужен был человек, который бы отбивал такт, причем слышимость должна была составлять до 50 м (максимальная длина корабля). На популярных изображениях античных кораблей видны применявшиеся для этой цели барабаны. Распространены были также крепкие резонансные столы.

Фальшборт — ограждение по краям наружной палубы корабля, представляющее собой сплошную стенку без вырезов или со специальными вырезами для стока воды.

Шаланда — плоскодонное судно без палубных надстроек, чаще всего применяется для транспортировки грузов.

Шкот — канат, с помощью которого устанавливается положение паруса по отношению к ветру.

Шпангоут — «ребра» корпуса корабля, крепятся к килю с двух сторон под прямым углом друг к другу. На этот скелет кладется обшивка (см. «Бимсы»).

Штевень — толстый брус, служащий основой кормы или носа корабля. На кораблях викингов штевень был сильно изогнут. Такая конструкция, а также малая осадка корабля позволяли им причаливать на мелководье, а также отплывать в противоположном направлении, не разворачивая корабль.

Примечания

1

Браслеты в древнегерманских племенах широко использовались как украшения. Витой же браслет из серебра или золота был особой наградой, которой обычно удостаивался воин за проведение удачного рейда или победу в бою. Таким образом, витой браслет являлся воинским знаком отличия и свидетельством доблести. (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

2

У викингов считалась позорной «соломенная смерть»: в своей постели, от старости или болезни. Только погибший в бою попадал в Вальхаллу — рай для доблестных воинов. (Примеч. пер.)

3

Группа островов в Венецианской лагуне, в VIII веке объединенная под названием Ruves Altus (лат. — Высокий берег), позже превратившаяся в Риво Альто — место возникновения Венеции и Венецианской республики под управлением дожей и трибунов.

4

Дворец (лат.), резиденция венецианского дожа. (Примеч. пер.)

5

Головной убор венецианских дожей (ит.). (Примеч. пер.)

6

Здесь: Военный парусно-весельный корабль. Использовался в византийском флоте в V–XII вв.

7

Устойчивое многозначное выражение. Сова как символ богини Афины чеканилась на афинских монетах. Таким образом, приносить в Афины сов — то же, что ехать в Тулу со своим самоваром. Другое значение поговорки приводит профессор В. К. Кун. Существует легенда, что в Афинах якобы развелось много мышей, борьбу с которыми вели совы. Однако у них появились конкуренты — кобры, разведение которых также не входило в планы афинян. Тогда горожане стали специально завозить в город сов, заметив, что те охотятся и на змей в борьбе за территорию пропитания. Со временем этих хищных птиц развелось столько, что бороться с ними стало невозможно, и это, по легенде, в конечном счете и привело к падению Афин. Таким образом, «носить сов в Афины» означает совершать диверсию с целью разрушить город.

8

Буквально: корабль-дракон (норв.). Деревянный корабль викингов, длинный и узкий, с высоко поднятыми носом и кормой.

9

Наше море (лат.). Название Средиземного моря у древних римлян. (Примеч. пер.)

10

В германо-скандинавской мифологии три женщины-волшебницы, наделенные чудесным даром определять судьбы мира, людей и даже богов. (Примеч. пер.)

11

Письменные знаки древнегерманских народов. Рунам приписывалось магическое значение, их использовали как обереги, применяли в обрядах и культах, для гаданий, заклинаний, целительства и т. д.

12

В скандинавской мифологии небесный город, обитель богов-асов.

13

Предатель и ненавистник! (др. — сканд.) Сколль — волк в нордической мифологии, преследующий солнце (Соль), пытаясь проглотить его. Хати — волк, с той же целью преследующий Луну (Мани). Так происходят солнечные и лунные затмения. (Прим. пер.)

14

Ужасный Волк, бог Ужаса. В германо-скандинавской мифологии огромный волк, сын Локи и Ангрбоды, враг богов-асов. Асы сковали Фенрира цепью, приковали к скале глубоко под землей и вставили между его челюстями меч. «Рукоять уперлась под язык, а острие — в нёбо, — говорится в „Старшей Эдде“. — И так распирает меч ему челюсти. Дико воет он, и бежит слюна из его пасти рекою, что зовется Вон. И так он будет лежать, пока не придет конец света». Фенрир разорвет свои оковы в день Рагнарёка.

15

В скандинавской мифологии один из великих змеев. Дракон, лежащий в колодце Хвергельмир и грызущий один из корней Иггдрасиля, мирового древа. Он пожирает прелюбодеев, клятвопреступников и подлых убийц.

16

Хель (Гела) — в германо-скандинавской мифологии повелительница мира мертвых. Выражение «уйти к Хель» означает умереть.

17

Фарос — небольшой островок в Средиземном море у побережья Египта, соединенный с Александрией посредством мола. На нем располагался первый в мире маяк.

18

То же, что ледник.

19

Здесь: краситель, использовавшийся для макияжа.

20

Спутник бога Тора. Согласно повествованию, Аурвандил отморозил палец и бросил его в небо, где тот стал звездой.

21

Лотовая проба серебра показывает содержание благородного металла в сплаве — количество лотов в одной кельнской марке. Один лот равен 1/16 марки, то есть 14,616 г.

22

Кипящий котел (др. — сканд.). В германо-скандинавской мифологии поток в Нифльхейме (Стране мрака), из которого вытекают подземные реки.

23

В германо-скандинавской мифологии первое живое существо, инеистый великан, из которого был создан мир.

24

В германо-скандинавской мифологии один из девяти первомиров, земля льдов и туманов, место обитания ледяных великанов.

25

В германо-скандинавской мифологии один из девяти первомиров, огненное царство великанов, которыми правит один из них, Сурт («Черный»). Согласно легендам, искры из Муспельхейма породили жизнь в талой воде, откуда она распространилась повсюду.

26

Персонаж германо-скандинавской мифологии, великанша, штормовое божество моря. Ран владела волшебной сетью, которую набрасывала на корабли, чтобы утащить их на дно и там поживиться добычей.

27

Вергинская звезда, или Вергинское солнце, — схематическое изображение солнца с шестнадцатью клинообразными лучами, исходящими из центра. Впервые найдена как украшение гробницы одного из царей Македонии.

28

Здесь игра слов: Seekatze (нем.) как зоологический термин означает химеру. (Примеч. пер.)

29

В германо-скандинавской мифологии бог из рода асов, страж богов и мирового древа. На поясе Хеймдалля висит золотой рог — Гьяллархорн, предназначенный для того, чтобы призвать богов к последней битве при наступлении Рагнарёка. (Примеч. пер.)

30

Любимый конь Александра Македонского.

31

В германо-скандинавской мифологии богиня вечной юности, хранительница чудесных молодильных яблок. (Примеч. пер.)

32

В скандинавской мифологии один из великанов — противников богов асов. У Хрунгнира каменные сердце и голова, ему служит глиняный великан Мёккуркальви.

33

Мировой змей, окольцевавший землю и держащий в зубах собственный хвост. (Примеч. пер.)

34

В германо-скандинавской мифологии бог хитрости, обмана и тому подобных качеств. (Примеч. пер.)

35

Венетские города — civitates Venetum (лат.).

36

В германо-скандинавской мифологии рыжебородый бог грома и дождя, бурь и молнии, второй по значению после Одина. Его огромную бронзовую колесницу тащили по небу два козла. (Примеч. пер.)

37

Так, в частности, называется знаменитый мост в Венеции.

38

Перевод Э. Р. Кулиева.

Content

Дирк Гузманн
Ледовые пираты

Пролог

Часть I. Лед из огня

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть II. Королева пустыни

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть III. Голова дракона

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Эпилог

Послесловие

Слова благодарности

Персонажи романа

Глоссарий

Примечания