Лесь Подерв'янський

Король Літр

Збірник

Король Літр

Трагедія

ДІЙОВІ ОСОБИ

Король Літр, хтивий, безпринципний і божевільний алкоголік.

Корделія, улюблена донька Короля, хвороблива квітка з червоними очима і скаженою пиздою.

Рейгана і Гонерілья, неулюблені донькі Короля, брудні та закомплексовані лізбіянки.

Едгар, цинічний ґвалтівник собак та кіз, згодом статечна людина, член суспільства, депутат палати лордів.

Едмунд, життєрадісний споживач екскрементів, санітар лісу і друг природи, згодом статечна людина, член суспільства, професор Кємбріджськогоуніверсітєту.

Кєнт, хуліганствующій підліток.

Мєнт. лягавийпадло.

Йорік, потворний недоносок, начітавшийся Заратустри. На початку п'єси – блазень, згодом – статечна людина, вождь англійського народу.

Привид, опудало в білім простирадлі, під пахвою несе кнігу «Тімур і його команда».

Дія відбувається в Англії в епоху похмурого середньовіччя.

Дія перша

Сцена зображує собою пляж, забруднений пляшками, гандонами і собачим гівном Посередині всього цього хазяйства сидить Король Літр. Його вигляд не важко уявити, спираючись на все вищезгадане. У ніг Короля мішок з пляшками. Він по черзі дістає їх звідти і саморобною дротинкою спритно витягує з пляшок корки, вдавлені туди волохатими пальцями не маючих штопору волоцюг.

Король Літр.

Ітак, замовкли струни сладкозвучні,

З пизди стирчать всі грифи балалайок,

А в жопі жевріють жоржини та жар-птиці…

Я роздав на хуй все. Все, шо роками пиздив

І пер, згинаючись, до себе у комору,

А потім, запираючись в сортирі,

І там, згасаючи від смутку та зневіри,

Я нігтем вицарапував на стінці скажені цифри…

Рахував і плакав, пердів беззахисно,

В тупім оскаженінні зубами скреготав,

І дикий сморід, цей дух пвна на вільних білих крилах,

Вповзав мені у серце, як гадюка,

І люто в душу срав… Людськая заздрість,

Та посмішки, та плітки за спиною,

Шо хуя вже не тільки шо встромить,

А й навіть винуть стало неможливо.

Бо я, статечний дід і патріарх,

Засновник роду, міста і країни —

Герой національний! Як відомо,

Герої не їбуться і не сруть!

Не кажучи про те вже, шо ніхто з них

Вдитинстві не дрочив, о. якмені

Це все настоїбенило, піздєц!

Їбавя всі ці гімни і кантати,

Всю малахв'ю бенкетів і прийомів,

Коли замість того, щоб когось вжарить,

Повинен довго й нудно ти пиздіти

І слухати пиздьож такий же самий.

Я все роздав: всім жебракам, ханигам,

Всім підарасам, йобнутим шакалам:

Нехай вони внесуть корисний внесок

В суспільне будівництво, хай їбошать,

А я це все їбу!

З цими словами Король Літр голосно пердить. Входить Корделія – хвороблива квітка із скаженою пиздою.

Король Літр.

Як ти живеш, моя вонюча квітка?

Корделія.

Дивись, татуню, я знайшла гандона.

Він зовсім цілий, зроблений в Ганконзі.

З його сріблястих пелюстків, як перли,

Стікають сльози росяні, яскраві…

Літр.

Не перли то, то малахв'я вонюча!

Це концентрація тих виблядків поганих,

Шо повзають, як блядські мандавошки,

По аглицькій землі!

Корделія.

Татуню милий!

Якій же ж ти розумний та приємний!

Ібись конем всі хахалі противні!

Ці коні зяйцями, ці хижі до мінєту губаті кажани!

Коли я з вами, тоді про них я зовсім забуваю…

Король Літр (хтиво пестить її).

Я теж, дочурка, більше полюбляю

Тебе ібать, ніж тих блядєй заразних, —

Твоїх сестер, немолодих і глупих,

До того ж і негарних лізбіянок!

Входять Рейгана і Гонерілья, брудні та закомплексовані лізбийки.

Гонерілья.

І шо він в ній найшов? Я в сто раз лучша!

Король Літр.

Тебе зачав я в п'яному угарі:

Кричав кажан і бився вітер в стелю,

Матуся плакала і реготав пугач.

Тож не пизди!

Рейгана.

Ну, а мене?

Літр.

Тебе так само:

На стайні раком серед кіньських храпів.

Копита страшно били по підлозі

І комашня летіла на вогонь,

І сумно-сумно каркала ворона…

Корделія.

Ну, а мене?

Літр.

Еге-е!.. Тебе зачав я разом із товаришем,

Його я драв пізніше.

О молодість! О юність парубоцька!

Сідайте же скоріш, мої дівчата,

І поможіть мені відкоркувати пляшки!

Бо завтра на світанку я повинен

Зайняти чергу в пункті стеклотари.

Інакше замість каші гарбузовой

Сосати хуй ми будемо напевно!

Король Літр і доньки сідають на покинуті на пляжу ліжаки і енергійно сорти рують склотару. На них з усіх боків повзе англійський туман смог.

Дія друга

Кулуари англійського парламенту Входить Едгар, цинічний ґвалтівник собак та кіз, а нині – член палати лордів.

Едгар.

У вухах ще звінить від ахінеї,

Якуя майже три години слухав.

Як на базарі сери розпизділись!

Сер Арчібальд поцупив за чуприну мілорда Річарда,

А потім захуярив каламарем по пиці.

Сер Норфольк відпиздив сера Джона.

Ця хуйня зоветься демократієй,

Віднині ми разом всі вирішуєм питання,

Бо старий поц, скажений Літр, п'яниця,

Надумав замінити діктатуру на демократію.

А сам полишив владу

І роздав все майно ханигам різним,

їх серами зробивши, тягар тяжкий

З своїх плечей на їхні положив.

Тепер сидить він в подраних кальсонах,

Збира пляшки порожні і гандони,

Киря шмурдяк, денатурат вонючій

І все, шо десь ворушиться, – їбе.

Колись і я так жив: їбав бездумно

Я кіз і ховрахів і, розважаясь,

Блядям у сраки йоршика встромляв.

Я просто неба жив, як соловейко,

І політуру пив, і самогон,

Тепер возвисився, – вчорашні уркагани,

Ханиги, волоцюги, підараси

Сидять в палаті серів і балдєють:

Свобода, блядь, свобода, блядь, свобода!

Входить Едмунд, життєрадісний пожирач екскрементів, а нині – професор Кємбріджського університету.

Едгар.

Здоров, співець народної освіти!

Які діла на ниві благородной?

Едмунд.

На ниві, вдобреній добрячим екскрементам,

Проізрастає квіточка блакитна —

Улюблена забавка гомосеків.

скотоложество застєнчіво цвіте.

Едгар.

Цікаво знать прийоми ізощрьонні,

Які іспользує студєнство прогресивне,

Шоб возродіть статеве кватроченто!

Едмунд.

Цікаві опити проводять студіози:

Ібуть кнура, як ворога народу,

У сраку цілим факультетом філософським.

Ще Гегель нам казав, шо дух ширяє

В златих чертогах мудрості безсмертной.

Тим часом верткий хуй в свинячій сраці

Ширя своей вонючою дорогой,

хто зна, чий же шлях веде до правди?

Едгар (побожно).

Великий Сак'я Муні благородний,

Гігант камінний, долбойобовидний,

Про дао слово нам спиздів священне.

Я пам'ятаю вчителя-китайця,

Старого імпотента, він коана

Нам загадав: «Де правда?» – запитав він.

І пиздив учнів дрином по залупам,

Шоб думали хутчіше, реготався

І слиною харкався, як скажений.

Тоді один із нас сказав: «В народі!»

Учитель наказав йому лягати, широко відкрити пащу.

Потім, ставши в позу ритуальну,

Просто в рота сенсей посцяв янтарною мочею.

Священні бризги капнули на струни рудого сямісена.

(Ми робили із шкір котів ті блядські контрабаси,

А струни – з їхніх тельбухів.)

Учитель удруге грізно нас запитує…

«У серці!» – хтось здуру пизданув. Тоді хутчіше,

Ніж кролик вздрочить, наш дідусь сивенький

Прийомами кунхву виймає серце в поца із грудей

І, показавши, шо правди там немає,

Засміявся щасливим сміхом доброї дитини

І пожбурив у форточку добичу.

Едмунд.

А шо таке кунхву?

Едгар.

Борьба садистів.

Тож втретє наш учитель викликає.

– Де правда, йобані кретини, імбецили,

Олігофрени і мікроцефали,

Ібать у жопу вас каленим хуєм?

Тут наче шось мене вперед штовхнуло:

– У жопі! – заволав я відчайдушно.

Дивлюсь – дідусь всміхнувся лагідненько:

– Не можете, шакали, без підказки!

Не згледівся, як дідуганів фалос

Вже танцював мазурку старовинну

В моєму анусі…

Едмунд.

Коли це сталось?

Едгар.

Бувя в китайському полоні. Альбіон Туманний

Колись з Китаєм воював завзято.

В полоні опинившись, став я дзена штудіювать старанно:

– Сак'я Муні! Мудило скам'яніле, поможи нам

Дать ладу Англії, туманній батьківщині!

Обидва суспільних діяча побожно складають руки. В цю ж мить з диким реготом і виттям на сцену вбігає Йорік Він зовсім голий Його потворна постать відбиває страшну тінь на стелю. В одній руці у Йоріка Заратустра, другою рукою Йорікдрочить Всім страшно.

Дія третя

Пункт при йому склотари. Біля пункту стоять ханиги з кошиками і пиздять.

Входить Король Літр і Кєнт, згинаючись під мішками з тарою.

Літр.

Спасібо, любий Кєнте. дружедобрий!

Не надірвав ти часом собі пупа?

Кєнт.

Нє. Дякую, припєздяний дідуню.

Все харашо.

Літр.

Дивись. мій сину любий.

Сто алкоголіків стоять єдиним фронтом!

В очах – звитяжні кольори червоні

Блищать, як блискавиці, руки сині

Танцюють, як китайські баядери

У бардаках Шанхая!

Кєнт.

Люди славні. Багато ветеранів сивочубих.

І їх падруг, кремезних і негордих. —

Вони слухняно, з дотепом кмітливим

В момент ісполнять всі бажання ваші.

Літр.

А! Хай в пизду ідуть! Ще не хватало

Мені лічить під старість мандавошки!

У мене доньки є для тих ексцесів.

Ще – старий цап, товариш бородатий.

Ми разом з ним гуляєм по алеям

Французьких парків, дивимся на місяць,

Співаємо пісень, і соловейка

Ми слухаєм, аж потім їбемось.

На майдан зверху плавними кругами планірує Привид В руках у Привида авоська з пляшками з-під «Л иманського червоного», під пахвою – книга «Тімур і його команда». Одяг на ньому – традиційний одяг привида біле простирадло в крові.

Привид (зловісно регоче).

Ха-ха-ха-ха! Невдовзі та година,

Коли нарід тупим сосновим колом

Ібать вас буде в жопи буржуазні!

Кєнт (по-юнацькому, захоплено і дещо наївно).

Оце і є свобода довгожданна?

Припиздєна богиня мармурова,

З відбитими руками, безголова крилата блядь,

Летюча гордість наша?!

Літр.

Ні, юний друже, то звичайне падло,

Яке наділо грязне простирадло.

На йому целку хтось їбав, а може —

Зарізали когось, а потім – дельтаплана

Із його змайстрував народний вмілець.

Привид (продовжує кружлять над майданом).

Тремтіть, падлюкі, від пророчеств страшних!

Вам всім піздєц! Хоч їжте ананаси,

Хоч рябчиків хуярьте!

Привид прицільно кида зверху пляшками поханигам, пиздить їх книгою «Тімур і його команда» по голові. Всі тремтять. Входить Йорік з пляшками і Заратустрою під пахвою. Він підступно преться без черги.

Йорік.

Пустіть! Я контужен на хуй! Я воював!

Пока ти, сука, в тилу баб портив, я в танке горел!

Я – льотчік!

Привид.

Піздєц! Ха-ха-ха-ха! Фойєр! Фойєр!

Привид веде зверху прицільне бомбометання, причому він страшно завиває – так, шо стає схожий на німецький самольот «юнкерс».

Йорік.

Ага-а!.. Люфтваффе, блядь?!?

Йорік швиря пляшкою в Привида і підбиває його. Підбитий Привид загоряється і, залишаючи за собою чорний дим, падає на землю, де вибухає. Залякані ханиги падають на землю, подзенькуючи пляшками. Йорік один залишається стояти. Обличчя у його геройськи вимазане сажею, руки міцно тримають Заратустру і авоську з пляшками. Над місцем побоїща шириться переможне «Ура!». Йоріка хапають і підкидають вгору. В наступившому апофеозі Йоріка несуть на руках як лідєра і національного героя. Сидячи на плечах у вдячного народа, він переможно дрочить. Звучать фанфари, гімни і кантати. Йоріка уносять, так шо на сцені лишаються тіки Кєнт, Літр і потоптана склотара.

Літр (сумно).

Усі перевороти, юний друже,

Одне начало мають і кінець:

Спочатку розбивається склотара,

А потім підкрадається пиздець…

Дія четверта

Тронний зал. Посередині стирчить трон, схожий на Київський торт. На стінах висять портрети суспільних діячів, в тому числі: Менделєєва, Ломоносова, Мічуріна, Суворова і Макаренка. Два сери роблять у тронному залі влажну уборку: один підмітає, другий бризга із пляшечки, шоб не було пилюкі.

Перший сер.

Ви чули новину, мілорд?

Другий.

Аякже! Сьогодні – коронація!

Нетлінну божественну фуражку

Святого завойовника Вільгєльма

Натягнуть на поважного урода,

Шо врятував британське можновладдя.

Чути фанфари. Входять сери. За ними верхи на менті в'ізжае Йорік. На ньому красівий білий кітель, сині галіфе і хромові чоботи. Вони по-дембельські спущені вниз гармошкою. На галіфе розстібнута ширінка, шоб зручно було дрочити. Йорік спритно плигає прямо з мента на пухкі тронні подушки.

Йорік.

Не віжу на галавє фуражку!

Шо не ясно, блядь?!?

Сери (хором).

Уже несем, несем!

Святися, царю, твойо чело лілейноє!

Ми зараз помажемо тебе денатуратом на царство!

Сери мажуть денатуратом Йоріка і возлагають на його фуражку Вільгельма-завойовника. Звучить англійській гімн, всі стають по стійці «Смирно».

Йорік.

Хе! Сери йобані! Болтаються в строю,

Як клізми в жопі, служби

Ще ніхуя не пойняли, нема

Ніякого порядка в блядських інтелектуалів!

їм тільки би пиздіти та читати,

Та жерти вустриці, собак та кіз ібати,

Дивитися на місяць очманіло, сидіти вдзені,

Віршики писати про те, як плохо жить

І як колись він виїбав когось, а зараз плаче,

Усе завішано портретами мудил!

(Тика пальцем є портрети)

Це шо за підараси, вас питаю?!?

Едмунд.

Мілорд! Це гуманісти.

Йорік.

Всіх – к хуям! Повісити оту картину гарну,

Де гуманісти втрьох сидять на конях,

Красиві й сильні лорди бородаті,

І пильно стежать за пархатими жидами!

(Пиздить портрети шваброю, котру взяв у лорда-прибиральника.)

Отак по наглим пикам треба пиздить!

Це суче сім'я Альбіон Туманний

Ганьбою вкрило аж по самі яйця!

(Помічає портрет Короля Літра)

А це шо за гандон?!

Перший сер.

То – Літр Четвертий,

Шо заснував парламент двопалатний,

Дав конституцію англійському народу

І на спір виїбав скаженого собаку,

Такого страшного, шо люті каскадери,

На нього дивлячись, наклали повні штані!

Обичай національний наш англійській,

Шоб на парі хуйню робити всяку,

Він повернув собі на користь мудро

І виїграв таким чином королевство об'єднане британське!

Йорік.

Я віднині наказую декретом справедливим:

Заборонити все статеве блядство!

Всім козойобам, підарасам, лізбіянкам,

А также фєтішистам й нєкрофілам,

І з ними – всім, хто любить блядувати,

Засунуть в жопу лома з нержавейки

Цей мій декрет – краеугольна цегла

Політики внутрішній. Дрочити

Три рази на день – долг патріотичний

Перед вітчизною всіх чесних громадян!

Цнотливо мастурбацієй займаясь,

Почистимо ми наш народ їбучий

Від скверни блядства смрадного! Ура!

Всі сери кричать: «Ура!» і синхронно, по-военному, дрочать. В наступившему апофеозі масової мастурбації чути самотнії звуки баяна До тронного залу входять Літр і Кент з мішками, пляшками шмурдяку і баяном. Кент сумно грає «Падмасковние вечера».

Літр.

Іграй, мій Кєнте, ці мотиви предків!

Шоу борні з суворою природой

Викраювали час для ораторій

І плакали в своїх вонючих норах

Від естетичного екстаза.

Дінозаври, жорстокі павіани, крокодили,

Послухавши ті лагідні балади,

Робилися, як ніжні пмназістки.

І замість м'яса – білі хризантеми

Жували, обливаючись сльозами…

Йорік.

Чого ти ходиш тут, розпусний старець,

І заважаєш нам робить священнодейство?!?

Дрочи! Інакше ми з тебе здеремо

Твою мохнату шкіру зашкарублу

І будемо вмакати м'ясом свіжим в вапно безжалісне!

Літр.

Колись. усраку п'яний,

Я виїбав стару дебільну хуну,

Мандрівницю безумну. Я сіфона

Від неї підхопив і лікувався

У Баден-Бадені на водах мінеральних,

її синка віддав в дебільну школу

К дегенератам на харчі казенні

І в циркове училище по блату

Пристроїв, шоб на блазня він учився.

І той потворний мій сперматозоїд,

Розрісшийся в горбатого урода,

Зробив-таки кар'єру нєхуйову!

Діти-діти! Ці квіти лісові благоуханні,

Шо щастя нам дають, я їх їбати

Завжди любив! Бо приносити радість

В цій формі безкорисній —

Це кредо моє творче.

Любий сину! Іди сюда, урод талановитий!

Я темпераментно їбати тебе буду,

Шоб ріс ти здоровенький і неглупий!

Літр біжить до Йоріка з явним наміром його виїбати. Наляканий Йорік кидав Літра тронними подушками. Цю веселу буфонаду обриває грізний окрік Гонерільї, шо щойно прийшла разом з сестрами.

Гонерілья.

От бач, як розважається, проклятий!

А ми чекати маємо на кашу,

Голубки три голодні сизокрилі!

Ти, йобнутий папаша! Скіки ждати

Тебе ми будем, поки ти склопосуд здавати будеш?

Літр.

Любі мої дітки! Ви почекайте трохи, поки брата

Я вашого їбати буду сумно,

Пригадуючи юність романтичну!

(Говорячи се, Літр здирає з Йоржа галіфе.)

Йорік

(несамовито верещить).

Рятуйте, сери добрі! Підараса

Із мене хоче Літр зробить їбучий!

Мент набрасується на Літра ззаду і прийомом самбо закручує йому руку за спиною. Заарештованого у такий спосіб Літра осмілілі сери пиздять шваброю.

Йорік.

Ага-a! Спіймався. хтивий павіане!

Ми кару лютую придумаєм тобі

За всі твої паскудства!

Блядовитих дівчат твоїх розріжем на шматочки

І будем годувать – шоб ти сказився, —

Тебе частинами їх курв'ячого тіла!

Гонерілья (налякано).

Нема нічого спільного між нами.

Я бачу в перший раз цього маньяка.

Рейгана.

Я теж його не знаю, мій королю!

Але Корделія частенько з ним їблася!

Корделія.

Їблася, так і шо? Ібеться гніда,

Їбеться вош і бабка Степаніда!

Я помилялася в світогляді своєму.

На мене вплинула розпуста буржуазна.

Але тепер, осяяная сяйвом ідейного прозріння,

Я дрочити сумлінно буду Англії на користь.

Я на пизду краплину валєр'янкі кокетливо наллю,

А потім кицю пущу лизать полезное лекарство.

Рейгана і Гонерілья.

І ми! І ми!

Йорік.

Хвала жіноцтву!

Всі сери кричать: «Ура!», радіють і на радощах плачуть. Ніким не помічений до тронного залу тихо крадеться Привид. Книгу «Тімур і його команда» він держить в зубах, а руками тягне за роги старого вонючого цапа. Він нишком підкрадається до Літра і з усією силою пиздить його книгою «Тімур і його команда» по голові. Від несподіваного удару всі охуевають.

Привид.

Ха-ха-ха-ха! Гадали, шо я мертвий,

Трясу мудями в пеклі потойбічнім?!

А ви – горілочку п'єте і баклажаном солодким снідаєте.

Дурні поцоваті! Я вічно будужить,

Бо не буває таке, шоб Привида хто-небудь запиздячив!

Це вам усім піздєц настане скоро!

Ха-ха-ха-ха! Ги-ги! Ням-ням-ням-ням!

Я цапа вашого пиздячив по дорозі,

Я мордував і в ніс його, і в рота!

Тортури охуєннії придумав для вас я,

А на йому тренувавсь!

Цю неприємну похвальбу раптово нарушае цап. Дико мекнувши, він пиздить Привида рогами в сраку. Привид пада мертвий.

Літр.

Оце герой, товариш бородатий!

Я пропоную його на посаду мілорда-канцлєра!

Йорік.

Замовкни, пиздоболе, це – провокація!

Твій цап – шпигун німецький!

Він показав дорогу супостату до штабу нашого.

Йому й тобі – піздєц!

Корделія.

Я пропоную в гандона їх засунуть, мій королю!

У мене є гандон із Сінгапура,

Чи, може, із Ганконга, еластичний!

У нього і бугай залізти зможе.

Ми зверху їх зав'яжемо, а самі —

Дивитись будем на тортури страшні

Через резину світлу і прозору!

Корделія вийма з пазухи гандон і надуває його до потворних розмірів.

Починає тихо грать баян. Під звуки баяна Літра з цапом зав'язують в гандон.

Деякий час гандон сам плигає по сцені і мекає, потім застигає на місці Тихо звучить мелодія «Падмасковниє вєчєра».

Йорік.

Накрилася пиздою та епоха,

Шовзад тягнула нас.

Рейгана.

Я присягаюсь

Віддать життя своє на користь людству!

Я буду грамоті учить, а не паскудству!

Гонерілья.

Я в авіацію піду. І буду пиздить

На дельтаплані бистрому шпіонів!

Входять два жлоби. Вони несуть картину «Три богатиря». Картина страшна

і велика, нести її жлобам важко. Несподівано картина виривається у них із рук і, як хвиля цунамі, припизджуе усіх.

Голос Привида.

Піздєц, ха-ха-ха-ха!

Прожектор висвітлює те місце, звідки лунає голос Привида. Це – трон. На ньому сидить Привид в рубашці кольору хакі і фуражці Вільгєльма-завойовника. В одній руці у нього «Тімур і його команда», в другій – Заратустра. У ніг Привида агонізірує гандон з Літром і цапом. По боках трону стоять два жлоби, шо принесли картину. Привид істерично регоче і кидає в глядачів тронними подушками. Під його веселий регіт завіса повільно закривається.

Завіса

Свобода

На абсолютно темній сцені посередині стирчать двері, убого підсвічені рампою. В жахливій пітьмі, як вогники надії, блищать дві цигарки. Чути якесь гупання, стогін заліза та приглушені матюки, ніби п'яні вантажники намагаються дати раду важкому роялю.

З того боку, де блищать цигарки, чути приємний чоловічий голос.

Приємний голос. Тємніци, нахуй, рухнуть, і свобода нас встрєтіт радостно у входа…

Роздається звук, ніби ногою дуже сильно впиздили по дверях. Двері падають, і вся сцена заливається життєрадісним сонячним світлом, так, що стає видно рояль, стоячий на краю прірви, і двух мудил, палящих цигарки. Повагавшись хвильку, рояль рішуче хуярить униз, слідом задверима. Десь знизу чути його здивований металевий зойк.

Другий мудило. Хто сказав «мяу», блядь?

Кінець

День колгоспника

П'єса

ДІЙОВІ ОСОБИ

Юхим Гаврилович, мужик.

Уляна Мусіївна, дружина Юхима Гавриловича.

Маргарита Сидірівна теща Юхима Гавриловича.

Хлопчик Назар, син Юхима Гавриловича, хлопчик шкільного віку.

Аеліта, радіола.

На сцені – сімейна кровать з тумбочкою, в кроваті лежить Юхим Гаврилович. Над кроваттю висить календар. На календарі радісний малюнок, зроблений червоною фарбою, на малюнку напис: «День колгоспника». Поруч з кроваттю розташована радіола «Аеліта» Входить дружина Юхима Гавриловича, Уляна Мусіївна.

Уляна Мусіївна (включа Аеліту). Ану падйом!

Аеліта (пиздить дуже голосно). Дорогі колгоспники! А тепер послухайте пісню Матусовського на слова Пляцковського!

Юхим Гаврилович (хрипить сонним голосом). Жиди! (Виключа Аеліту.)

Уляна Мусіївна. Зараз вставай та катай по баклажани! (Включа Аеліту)

Аеліта (кричить дурним голосом). Я люблю тебе, жизнь, і хочу, шобилуччє ти стала!

Входить усміхнена Маргарита Сидірівна, теща Юхима Гавриловича.

Маргарита Сидірівна. Уявляєте собі, вчора на базарі машина наїхала на кавуни і всіх їх подавила.

Юхим Гаврилович (з цікавістю). Когось вбило?

Маргарита Сидірівна. Мужчину задавило. Вже пожилой був.

Уляна Мусіївна. Юхим, катай по баклажани, кому кажу, ікру нема з чого робити!

Аеліта (кричить). В жизні многа забот, а затем тішина на рассвете!

Юхим Гаврилович. Чого це воно з утра розпизділось? (Виключа Аеліту.)

Входить хлопчик Назар, син Юхима Гавриловича.

Хлопчик Назар (дзвінким дитячим голосом). Сьогодні День колгоспника, тату!

Юхим Гаврилович. Ну то й що? А яке мені діло до колгоспників?

Юхим Гаврилович поступово заводиться. Він лежить на кроваті і пальцями дере з ковра шерсть.

Може, ви всі тут колгоспники? Може, вона колгоспниця?! (Показує на Уляну Мусїївну.) Чи, може, вона колгоспниця?! (Показує на Маргариту Сидірівну.) Чи, може, я колгоспник?!! Га?!!

Очі Юхима Гавриловича наливаються кров'ю. Уляна Мусіївна, Маргарита Сидірівна і хлопчик Назар мовчать, пройняті жахом.

Юхим Гаврилович (ревежахливим голосом). Кого я запитую?!!

Хлопчик Назар (починаєревіти). Тату, не бий!

Юхим Гаврилович (скаженіє). Я тобі покажу колгоспників!

Юхим Гаврилович рвучко стрибає з кроваті, виймає з синіх штанів ремінь з чайкою на пряжці і пиздить ним Назара. Назар кричить.

Юхим Гаврилович (пиздить Назара).

Так хто колгоспник?

Я колгоспник?

Оце тобі, колгоспник!

Оце тобі, шоб знав, який у тебе тато колгоспник!

Що Уляни Мусіївни та Маргарити Сидірівни)

Ні, ви бачили такого, я – колгоспник!

Маргарита Сидірівна. Але ж…

Юхим Гаврилович. Мовчать!

Назар (плаче). Тату, я більше не буду…

Юхим Гаврилович. Катай за уроки, будеш день, ніч, місяць будеш сидіти, поки не вивчиш! Шо задано?

Назар (плаче). Географія.

Юхим Гаврилович. Я перевірю. Якщо не будеш знать, шо таке географія (показує ремінь), – чим пахне?

Назар плаче.

Юхим Гаврилович (задоволено). Не плач. Пиздуй за уроки.

Назар уходе.

Юхим Гаврилович. Хм. Як це вам подобається? Колгоспник!

Аеліта (кричить). Я люблю тебя, жизнь, і надеюсь, шо ето взаімно!

Завіса

Оповідання. статті

Вулкан, Венера, Вакх

Мне нужно было найти его. Искать было легко – след был еще теплый. Он вел меня в дебри зеленых, не отбрасывающих тени заборов, за которыми раздавались утомленные жарой голоса: «Ти, виварка вонюча, – укорял один негромкий, экономящий силы, – я і по водичку, я і по корову, а вона сидить і цілий день собі пизду чуха…» В доме напротив хорошо развитая девушка развешивала белье, ловко переступая через пыльных, окопавшихся кур сильными ногами. Она бросила в меня макитрой, как только я произнес его имя. Черные стриженые волосы на лобке в гневе встали дыбом, пробив белую ткань купальника. Крова вый след уводил дальше, он привел меня к пряничному домику, раскрашенному нежными цветами. Здесь могла бы жить Белоснежка. Матиолы росли прямо под окнами, на них валялся одуревший от ароматов кот. В ничтожной тени возле кота наслаждался потемневший от простой лагерной жизни дядька. Балансируя на корточках, он специальным взглядом набросил на меня невидимую сеть, как тарантул. «Івана нема», – сказал он и выбросил «Приму» в роскошные мальвы. Окурок прочертил в горячем воздухе изящную математическую истину, после чего был немедленно склеван громадным, как орел, белым петухом. Левый глаз петуха закрывало бельмо, одна нога была закована в кандалы, железная цепь тянулась за ним к собачьей будке. «Він у нас замість собаки, – сказал темный дядька, сбивая плевком жирного шмеля с наглой георгины, – ми його на цеп посадили, шоб людей не клював». Я спросил его про Катерину. «Ії увезли в лікарню, – сказал он бесстрастно, – та дура через твого Івана засунула голову в костьор. Правда, обгоріла не сильно, врачі сказали, шо скоро випишуть». Я попрощался. Иван оставлял за собой выжженную землю, как Чингисхан, и я тащился за ним, как отставший от орды мародер.

Он был сыном кузнеца: все его детство прошло в отцовской кузне в маленьком селе на Волыни. Тело античного героя (разве только кулаки чуть побольше) завершалось породистой головой казака, воина-профессионала. Темные глаза его были скошены к переносице, видимо, для концентрации на жертве перед последним прыжком. Он был силен, ласков, смешлив, его любили друзья и начальство, собаки ходили за ним стаями, а женщины совершали ради него древнегреческие поступки. Он пил на равных со всей академической профессурой с самого первого дня, несмотря на то что был лишь студентом первого курса. Он казался всезнающим, хотя прочитал всего две книги. Одна из них была «Рубайи» Хайяма, другая – «Золотой осел» Апулея. Он помнил их наизусть и часто цитировал, иногда в самое неподходящее время – например, в три часа ночи, когда мы спали под громадным осокорем во дворе старой сельской школы. Вечером он исчезал, но под утро обычно появлялся. Как всякого воина, после надоевших ласк его тянуло к товарищам. Он был необычайно энергичен для этого времени суток, как какой-нибудь филин; в нем бурлила темная энергия и шмурдяк, который он называл «вино». Обычно я бывал безжалостно разбужен; рубай перемежались подробностями минета. От смеха никто не спал, какой-нибудь особо нервный петух пытался перекричать сову и изгнать из нас беса. Все уважали практические познания Ивана и считали его экспертом. Иногда ночью раздавался нервный стук в стекло: тревожный голос требовал немедленно Ивана. Пластично (он все так делал) Иван открывал окно; маленькая бледная фигурка копошилась внизу, отбрасывая лунную тень и воняя чесноком. «Іван, шо робити, дуже болить», – жаловался призрак, сжимая рукой штаны в низу живота. «Перестояв», – царственно возвещал Иван, помогая своему суждению величественным библейским жестом. Мы были студентами Академии художеств. Зимой, весной и осенью нам полагалось писать обнаженную натуру в пыльных, увешанных старыми тряпками мастерских, а летом – жить в маленьких городках сельского типа, пить шмурдяк, драться с населением этих буколических мест, осеменять его, изучать фольклор, а также писать этюды, делать наброски и воспевать трудовые подвиги колхозного крестьянства. Это называлось «пленэр», а также «практика». Никто лучше Ивана не мог наладить отношения с местной элитой. Диапазон воздействия его обаяния колебался от секретаря горкома до главного городского урки. Собаки тоже считали его своим. Наверняка на своем тайном собачьем съезде они единогласно признали его вождем. Так он и ходил повсюду, сопровождаемый полудикой стаей, – варварский коктейль из Ахиллеса, Маугли и казака Байды; а еще добавьте пыльных, черных, нависающих бахромой вишен, напоминающих о Тантале; солнца, которое выцвело от самого себя, и размешайте языками тополей, которыми вылизано до блеска это летнее украинское небо; и еще, конечно, налейте «биомицину» (официально эта жидкость называлась «Біле міцне») – напитка, обладающего чудесным даром отключать надоевшее сознание, а в более умеренных дозах вдохновляющего на свершение смелых и бесполезных для карьеры поступков. Главными в стае считались Джек, Пират и Босый. Они были преданы Ивану до конца, готовые пожертвовать даже самым дорогим, что есть у собаки, – своим свободным временем – ради счастья состоять в его свите. Мы знали: если есть собаки, то Иван где-то рядом. Ночью их вой доносился с вершины холма, называемого Лысой горой. Вой был ритмичен, им собаки пунктуально отмечали очередной оргазм своего вождя. Кое-кто внизу даже умудрялся заключать пари, условия игры были похожи на рулетку: чет-нечет, первая пятерка – вторая пятерка, но сложнее всего, конечно, было отгадать точную цифру. Утром вся стая стекала вниз: впереди молодой спортивный Джек Сын Овчарки; за ним длинный, черный, криволапый, похожий на крокодила Пират; затем Иван с жертвой – и, наконец, кудлатый, пожилой и циничный, готовый продать свое вращение хвостом за кусок колбасы кому угодно, Босый в арьергарде. Все это казалось мне смешным и глупым. Я еще был мальчишкой, несмотря на восемнадцать лет; приключения и война интересовали меня больше, чем женщины. Некоторые были очень хороши и даже рождали романтические ассоциации, но потом почему-то оказывались либо смешливыми дурами, либо истерическими фантазерками. Они вызывали опасения, как пауза в разговоре, и Иван это заметил. С удивившей меня жестокостью он сообщил, что не пустит меня ночевать, если я сегодня же не овладею женщиной и не принесу ему доказательства. Товарищи поддержали его. Я сказал: «Гады», – после чего, в сопровождении проверяющего (Иван все организовывал по-военному четко), был изгнан на Турбазу, где и концентрировались искательницы острых ощущений. Обычно они камуфлировали свои желания, выдавая их за географическое любопытство. К счастью, это никого не обманывало, отказа не было никому, даже загадочному Петренко. Про него толком ничего не было известно, кроме того, что целыми днями он валяется под мотоциклом, задумчиво изучая его внутренности. Вечером анатомия уступала место физиологии; Петренко появлялся на Турбазе (там всегда были танцы), где сначала некоторое время стоял в позе Печорина, тщательно выбирая жертву. Спикировав и охватив добычу извозюканными в мазуте лапами (их он не мыл никогда), он делал несколько задумчивых и экономных движений ногами и тазом. Широко расставленные рыбьи глаза Петренко тем временем изучали окрестности. Оценив обстановку, он нежно наклонялся к девушке и неожиданно громко произносил ключевую фразу: «Ходім поїбемось!» Если это сразу не действовало, то Петренко выдавал еще одну домашнюю заготовку: «Ну шо тобі, жалко?» Этот довод казался убедительным, и пара исчезала в кустах. На все уходило меньше минуты. На сей раз Петренко отсутствовал. Повар Турбазы, высокий евнухообразный пидарас Петя, весело подскакивал на пухлых ножках (его щекотали два грузина в кепках), повизгивая, как щенок, и, забываясь, говорил о себе в женском роде. Моя девушка (кажется, она была из Перми) безропотно шла со мной на пляж, проделав перед этим ритуальные танцевальные движения; чуть поодаль тащилась тень проверяющего. Я чувствовал странную отстраненность: так, наверное, чувствуют себя зомби на Гаити, когда, разбуженные куриными лапками и магическим бормотанием, они вылезают из уютных склепов и крадутся меж пальм и крестов по своим черным делам. Здесь же вместо пальм была верба, ветер бросался песком, Днепр, как и положено, ревел и стонал. Мы шлепнулись на песок, пытаясь укрыться от ветра; проверяющий, увидев наш маневр, решил, что дело в шляпе, и ушел (до этого он крался за нами, как ревнивый муж). Дальнейшее происходило в полном молчании. Мою девушку сразу занесло песком, а я снова и снова совершал эти древние, изначальные телодвижения, чувствуя, что на самом деле это никакой не я, что я далеко, что девушка – это уже не девушка, а сама Мать Земля (ее таки здорово засыпало), что хорошо бы сейчас все это бросить и пойти пить чай, но нет, давай еще, а теперь слушай слабое попискивание, вытирай девичьи слезы (чертов песок, он всюду), и еще, ух, а вот уже начался дождь, и опять река, и ветер, и кусты…

«Подивіться на нього, – сказал Иван, – одразу видно, шо люди на ділом занімалась, і провіряющого не треба». Я стоял перед ними, мокрый и грязный, а они разом, достав из-под кроватей шампанское, выстрелили в бурную шевченковскую ночь. Подозрительное чавканье снизило общий пафос. Свободной от шампанского рукой Иван извлек из-под кровати упирающегося Пирата, в зубах у него завязли остатки породистой копченой колбасы.

Двор был стерилен. Он смутно напоминал Японию. Черная с золотом швейная машинка стояла под немыслимым орехом на узорчатых чугунных ногах. Листья ореха пахли эфирными маслами и дезинфекцией. За машинкой сидел человексхудой загорелой шеей, одетый в трусы и полосатую рубашку. На головеу него была шляпа с дырочками, а в зубах торчал «Беломор». Он шил черные фраерские штаны, широкие снизу и узкие наверху; карманы штанов были роскошно отделаны кожей. Цикадныйстрекотмашинки не заглушал женских криков, хохота и всхлипываний, доносившихся изхаты. Все было ясно. «Ваня тут, щас він вийде», – портной перекусил нитку и деликатно попытался вклиниться вживотные звуки. «Я січас», – сказал Иван и появился через пятнадцать минут – одной рукой он срывал вишни, другой надевал фраерские штаны. «Іван, – сказал я, – ми спиздили кролів. Хлопці дізнались, що це ми. Вони сказали, що прийдуть увечері. Вони сказали, що нас вони відпиздять, а наших дівок виїбуть. Якщо тіки ти не поговориш з ними. Хоча дівок не шкода – вони всі такі язви». – «Собацюри, – ласково произнес Иван, застегивая штаны, – дня без пригод прожити не можете». Он весело подмигнул появившейся девушке. Девушка сыто щурилась, пытаясь вернуться из Зазеркалья. «Батьку, – лениво скомандовала она, – що ви там розсілися? Несіть хлопцям борщ». – «Щас, щас, доню, вже несу», – кротко отозвался портной, смахивая крошки со стола в свою шляпу.

Как рассказать про лето? Как рассказать про прохладную чайную в густом саду среди жары, где мясо с картошкой подавалось в больших горшках, из крана текло холодное пиво, а на стенах висели большие картины, написанные на клеенке (этапы жизни Тараса Бульбы), и вишни можно было рвать прямо из окна. Про ночные драки на танцплощадке, которые волшебным образом прекращались при появлении Ивана со своим новым другом – цыганом с золотыми зубами, главным бандитом города. Про то, как они вместе с цыганом напились портвейну на быстроходном корабле под названием «Ракета», после чего цыган выпал за борт, а Иван поймал его и некоторое время тащил в кильватерных бурунах эту диковинную, золотозубую и пышноусую тварь, пока, наконец, не втащил его обратно, после чего тут же выпал сам и прохлаждался, вися на могучей руке в пенном водовороте, хохоча и выкрикивая хайямовские рубаи прямо посреди фарватера великой реки. Время шло, мы продолжали жить и безобразничать. Академия была закончена: некоторые уехали покорять столицу империи, кто-то женился, кто-то успел умереть, а кто-то спиться. Иван не объявлялся, говорили, что он уехал в Черновцы, но однажды я все-таки встретил его. Он потолстел и стал как-то ниже, на руке у него висела маленькая, похожая на благополучную амбарную мышь женщина. «Як ти міг, Іван», – вырвалось у меня сдуру. Иван улыбнулся своей ласковой улыбкой и пощекотал усами мое ухо. «Знаєш, – шепнул он, – я просто человека пожалів». Был ли он героем? На верное, да. Маршал Ланн, один из орлов Бонапарта, как-то сказал, что гусар, который в тридцать лет не убит, – не гусар, а дерьмо (ему самому в тот момент было тридцать четыре, и вскоре его убили). Наверное, он имел в виду, что героизм всегда влечет за собой известные последствия. Если частота отклонений от этого правила превышает допустимую, это ставит героизм под сомнение. Но на самом деле все еще хуже. Героем вообще нельзя быть долго, потому что негерои устают от его геройства. Если же он упорно продолжает геройствовать, он становится неприятен; своей безупречностью он как бы подчеркивает ущербность всех остальных. И что же ему тогда остается, кроме как умереть или, что еще противнее, стать таким же, как вся эта сплоченная отсутствием героизма банда? Не потому ли старый Язон устроился питьевой греческий «биомицин» под тяжелой и ненадежной кормой «Арго»? Но все же зачем? Почему?

«Подя, заходь, бо проп'ю гроші. Федір»

З Федором Тетяничем я познайомився наприкінці сімдесятих, коли після інституту з групою молодих художників я прийшов працювати в комбінат монументально-декоративного мистецтва. Тут усім заправляли мордаті та вусаті рагулі. Рагулі вважали себе національно свідомими, кожен тримав в кишені свою помірковану та конформістську дулю. Крім дулі, їм були притаманні: цілковита бездарність, провінційна обмеженість і повна відсутність почуття гумору. В комбінаті процвітала «шароварщина». Навіть непрофесійному оку був помітний гидотний рівень всіх цих численних фресок, вітражів і мозаїк, де шаровари роздувалися, як пухлини, а їх власники вусами підмітали підлогу. Рагулів, однак, це не бентежило, себе вони вважали останнім «П'ємонтом» українського мистецтва, а нас – піжонами та небажаними конкурентами. Федір сяяв на цьому сірому тлі, як тропічний птах з Нової Гвінеї серед зграї ворон. В крислатому «борсаліно», в мештах на високих підборах і плетених помаранчевих штанях він розсікав задушливе комбінатівське повітря. В руці у нього виблискувала банка з червоною фарбою. Попереду Федора чимчикував голова художньої ради, Федір скрадався за ним, як тигр-людожер. Кожен крок начальства він старанно обводив червоною фарбою. На підлозі незрозумілим дороговказом майоріли червоні сліди. Начальницьким черевикам теж трохи перепадало. Щоб не бути пофарбованим, начальство змушене було стрибати. Звислі вуса і набряки під очима підстрибували в такт. Сам Федір на той час робив величезну мозаїку на Київському заводі художнього скла. Замість банальної смальти, абож, ще гірше, керамічного «кабанчика», передбачалося класти мозаїку з вишуканих матеріалів, чільне місце серед яких займали консервні банки, гаєчні ключі, деталі іржавих механізмів та інший непотріб постіндустріальної цивілізації. Ясна річ, замовник у захваті від усього цього не був. Чим все скінчилося, я не пам'ятаю, скоріш за все автору заплатили за картон і ескіз (замовник при цьому чухав потилицю і матюкався), авангардний твір було знищено нечутливими до мистецтва пролетаріями, а гроші списали на наочну агітацію.

Якось Федір позичив у мене гроші. Минуло кілька років, я давно про них забув і тому був трохи здивований текстом записки, приліпленої слюнями до моїх дверей: «Подя, заходь, бо проп'ю гроші. Федір». Заходити треба було у майстерню на вулиці Перспективній. Я відчинив двері і побачив печеру. Зверху, а також з усіх боків звисало і стирчало «щось». Це можна було б назвати космічним звалищем, наочною ілюстрацією до теорії ентропії. Здавалося, що Федір почистив цивілізацію кінця двадцятого сторіччя, як рибу, тіло якої викинув на смітник, а лускою прикрасив своє житло. Заповзти в цю нору можна було тільки рачки, і я повз, чіпляючись вухами за іржаві гайки, старі годинники, гандони і здохлих метеликів. У глибині печера розширювалася, за столом сидів Федір в чорній мантії і слухав магнітофон. «Ум-м-м-м-м…А-а-а-а-а-а… Гм-м-м-м…С-c-c-c-c…» – бубнив апарат, старанно сортируючи частоти на дві великі колонки. «Це мої вірші, – пояснив Федір, віддаючи мені гроші, – хочеш – слухай, а хочеш – повзи назад». Для того щоб розвернутися, треба було проповзти трохи вперед, і я лишився. Федір дістав горілку…

Інша нагода послухати вірші Федора випала мені, коли Ігор Палійський, автор безсмертної поеми «Русь», запросив мене в підвал на вулиці Леніна (тепер Богдана Хмельницького) послухати гурт «Ностальгія за мезозоєм». Колись в цьому підвалі під квітковим магазином (біля зоокрамниці) робили соснові вінки для небіжчиків, тут же прикрашали їх квітами (живими дорожче, паперовими дешевше) і, причепивши насамкінець жалоб ну стрічку з написом «бронзянкою», старанно виведеним інвалідом Борисом Івановичем Колодочкою, відправляли «іздєліє» нагору замовнику. Борис Іванович був мовчазний і загадковий, як герої Байрона, він брав роботу (тобто вінки і стрічки) «на дом», їздив на старому «Запорі» і був трошки схожий на Сільвера. Таємниці своїми чорними крильцями тріпотіли над його червоною пикою. Так одного разу я випадково втрапив до нього у квартиру (ми мешкали в одному будинку). Вінки, обвиті стрічками, стояли вздовж стін. Посередині, за не зовсім чистим столом сиділи Борис Іванович і дві красуні, в порівнянні з якими фотомоделі часопису «Вог» здавалися паспортистками з ЖЕКу. Всі троє були п'яні і розважалися співанням пісні «Жизнь невозможно повернуть назад…». Помер Борис Іванович так само загадково, як і жив: з вікна на четвертому поверсі валив чорний дим, обвуглене тіло чомусь діставали з вікна по пожежній драбині. В міліцейському протоколі коштовним діамантом світилася фраза. «Тело прожгло діван»…

Тепер в цьому підвалі, де ще літав дух старого пірата, гриміли ударні, музика відскакувала від стін і гупала по вухах. Тіла присутніх потіли і вібрували. Федір видерся на драбину і звідтіля страшно завивав у трубу: «Я безкінечність! – кричав він. – Ти теж безкінечність! Ви всі безкінечність! Ви думаєте, що труси вдягнуті на вас? Помиляєтесь! Труси одягнуті на безкінечність!» Спонтанність дійства і його безкомпромісність висікали небесну електрику. Пацюки розбіглись по норах. Борис Іванович літав у повітрі, вимахуючи милицями, як крилами. Красуні співали п'яними, низькими, як в Аманди Лір, голосами. Жалобна червона стрічка з бронзовим написом «Тов. полковніку Сідоруку от сослуживцев» звивалася кільцями і хиталася, як дресирована кобра.

Жопы филинов как техника получения свободы

В конце апреля 1969 года мы, небольшая группа школьников старших классов, удравших из дома на майские праздники, стали лагерем у села Плюты, что в тридцати шести километрах к югу от Киева по Обуховскому шоссе. Место было выбрано неудачно – в сырой ложбине между сосновым лесом и заливным лугом, в это время полноводным, как настоящее озеро. Солнце даже не заглядывало в эту яму, день был темный, влажный и ветреный. Мы развели костер, поужинали полусырым мясом и неумело напились дрянной казенной водки, отчего наш мир расширился и стал качающимся и нестабильным. Ночью, когда мы, протрезвевшие от холода, рассказывали друг другу страшные истории, на палатки опустились большие серые птицы. Это были филины – они истерически хохотали; казалось, что орда веселых маньяков, раздевшись догола, бегает по лесу, размахивая острыми ножами; тяжелые задницы хлопали по брезентовым вмятинам, острые когти впивались в гнилые швы бэушных армейских палаток. Внезапная буря разогнала пучеглазых хищников и повалила несколько сосен. Упавшие деревья были обнаружены утром. Они лежали в воде, – рядом, на берегу, валялись тела вздрагивающих сазанов. Часть из них тут же была зажарена в кузове детского игрушечного самосвала (им вполне мог бы наслаждаться юный Полифем), забытого здесь каким-то богатым ребенком 50-х годов (может быть, внуком Корнейчука?). Мы произвели смотр нашим потерям: две палатки изорваны, одна загажена совиными какашками. Какашки и прилипшие к ним перышки складывались в письмена. «ЙОМАСАЛА ХУХИС» – было крупно начертано на старом армейском брезенте. И еще несколько столь же непонятных слов помельче. Больше не было никаких подсказок; в этом хаосе первобытной информации предстояло разобраться самим. Могучее «Нечто», удостоившее нас своим вниманием, одним махом уничтожило детское похмелье и взрослую пошлость бытия. Жизнь, до этого сводившаяся к исполнению надоевших ритуалов, приобретала вкусный смысл, а мысли и поступки – объем и запах. Учение возникло за сутки, на одном дыхании; мальчики играли и смеялись, девочки, наоборот, были мелочны и суровы – они зорко подмечали любую ересь, их детские носы как-то сразу заострились, словно у профессиональных кликуш. С тех пор прошло более тридцати лет, учение Йомасалы Хухиса обросло мифами, но ничего существенного не прибавилось. Оказалось, что несколько чеканных формулировок, открытых в минуту просветления безответственными юными шалопаями, заключают в себе некий код, используя который можно выстраивать гибкие и прочные конструкции, а ими, в свою очередь, заполнять лакуны, в которых прежде не было ничего, кроме страха и лжи. Если бы эти дети лучше учились в школе, они бы, конечно, заметили, что эти схемы очень похожи на конструкцию ДНК. Но лучше учиться они не стали. Да и вообще, избранные оказались людьми поверхностными и легкомысленными. Кто-то из них состарился, кто-то умер, кто-то преуспел, а потом стал грустным, а кто-то просто оказался дураком. Могущества от тайного знания у них не прибавилось, и свободными они тоже так и не стали. Оказалось, что жить – это одно, а писать и читать (пусть даже расшифрованные совиные какашки) – другое.

Впрочем, кое-чему они все-таки научились. Так, они узнали, что свобода – это всегда мысль или поступок, уводящий в сторону мгновенный соскок, движение вбок, по касательной. Так поступает хомяк, когда выпрыгивает из своего колеса: его прыжок и есть свобода. Правда, она скоротечна – но ведь можно опять забраться в колесо и снова спрыгнуть или перегрызть прутья клетки, попасть в лапы кошке, удрать от нее под шкаф, потом дать себя найти полумертвым в темном углу в паутине под веником, очутиться в хомячиной больнице, нюхать запахи звериного страха, лелеять гематомы от уколов на жопе и ждать друзей, которые принесут свежее защечное зерно (или апельсины с коньяком). Bon appétit! Главное, не привыкнуть ко всему этому, а привыкнув, тут же отмочить какой-нибудь новый суперскачок. Таким мастером суперскачка был венгерский поэт-битник Янош Селей. Однажды, собравшись в Будапешт к дяде, он выправил паспорт, купил билет, длинное пальто и шляпу, а потом приобрел ящик водки и позвал друзей, чтобы попрощаться. Веселились на киевских травянистых холмах, политых вином, кровью и спермой, – когда-то тут любили наслаждаться викинги, а несколько позже монголы пасли здесь своих выносливых корявых лошадей.

На следующий день я случайно встретил Яноша в кафе: его рекламные зубы сверкали, упругие волосы шевелились, как у Медузы-горгоны, а от пятна на шляпе пахло шампанским. Я спросил его про Будапешт.

– Ты же помнишь, старичок, как мы на краю обрыва танцевали танго смерти, – сказал он весело. – Ты ушел, а мы потом все упали вниз. И мы все, и деньги, и билеты, и паспорт.

– Как же теперь? – задал я глупый вопрос.

– Теперь хорошо, старичок, – ответил Янош. – У меня в кармане было 25 рублей зашито на всякий случай, так что есть чем похмелиться. – Здесь он снял шляпу, налил в нее шампанского и жизнерадостно заржал.

Не знаю, пьет ли он сейчас в Раю шампанское из шляпы или там ему дали другую тару, но думаю, что объемом она точно не меньше, потому что Янош это заслужил. И он пьет и резвится там в свое удовольствие вместе с другими моими друзьями, пока мы здесь говорим о свободе, истории, путях выхода из кризиса, открытом обществе и тому подобной ерунде вместо того, чтобы просто быть свободными. Да и о том, какое общество Рай – открытое или нет, – тоже никто толком не знает. А если предположить, что все-таки закрытое, – тогда зачем оно вообще нужно?…

Буратино

1. Дом черепахи Тортиллы

У черепахи Тортиллы был золотой ключик. Черепаха жила в жопе у Карабаса-Барабаса, а ключик держала во рту. Когда черепаха чистила зубы, ключик выпадал у нее изо рта. Карабас-Барабас думал, что это мелочь выпала из кармана, и не обращал внимания. Буратино подбирал ключик и заводил Карабаса-Барабаса, чтобы он не остановился. И всем было хорошо.

2. Странности Дуремара

Дуремар любил подсматривать в замочную скважину. Карабас-Барабас знал об этом, но считал, что это его не касается.

Карабас-Барабас раздевался перед горящим камином, чтобы не простудиться. Он снимал с себя все, кроме цилиндра и сапог, а бороду пропускал между ног на спину и завязывал на шее узлом. В руке Карабас-Барабас держал плетку-семихвостку. Он бил себя по бедрам и охал. Дуремар подсматривал в замочную скважину и тихонько подвывал. В камине весело горели хорошие сухие дрова, и всем было хорошо.

3. Друзья Мальвины

Мальвина жила в лесу с собакой Артемоном. Собака Артемон знал, который час и где право, где лево. Пьеро не люб ил собаку Артемона и сочинял о нем неприличные стихи. Мальвина знала, что Пьеро сочиняет стихи потому, что сам хочет с ней жить. «Все поэты таковы», – думала Мальвина и была права. Карабас-Барабас тоже хотел жить с Мальвиной, но боялся, что у него кончится завод. Буратино тоже хотел жить с Мальвиной, но не знал, где право, где лево.

4. Друзья

Папа Карло и Говорящий Сверчок – друзья. Днем Папа Карло на работе, а по вечерам ходит в гости к Джузеппе. В это время Говорящий Сверчок стережет дом и молчит, потому что говорить ему не с кем. Когда Папа Карло приходит, Говорящий Сверчок тоже молчит, чтобы не сказать лишнего. Папа Карло, наоборот, говорит много, потом блюет на пол и ложится спать не раздеваясь. Один раз Папа Карло оборвал Говорящему Сверчку крылья и запустил поползать себе на залупу. В доме у Сверчка и Папы Карло всегда тихо, хорошо и никогда не бывает скандалов.

5. Дети подземелья

Папа Карло очень любил детей. Кроме Буратино, у него их было еще две штуки. Они очень хорошо кушают, никогда не болеют и видят в темноте. Для того чтобы понимать друг друга, они изобрели свой собственный язык. Этот язык имеет много гласных, а согласных не имеет совсем. Живут они за железной дверью у Папы Карло, в каморке под лестницей. Один из них откусил палец Карабасу-Барабасу, когда тот засунул его в замочную скважину, а другой съел крысу Шушару. У обоих нарушения по пятой хромосоме.

6. Тайна

Однажды Карабас-Барабас и Дуремар решили покутить. Они сняли отдельный кабинет в загородном ресторане и пригласили туда лису Алису. Буратино узнал об этом и залез в пустой кувшин для костей, чтобы пошутить. Карабас-Барабас напился шампанским и попытался увлечь лису Алису. «Алиса, моншер, – сказал он, – все мое – ваше, только захотите». – «Открой тайну, несчастный, открой тайну!» – страшно завыл Буратино из кувшина. Дуремар, услышав про тайну, противно захихикал. Карабас-Барабас покраснел и поперхнулся ананасом лисе Алисе в морду. «Это хамство, синьоры», – сказала лиса Алиса и так сильно ударила кулаком по столу, что Буратино с перепугу обосрался. В общем, нехорошо получилось.

7. Крекс, фекс, пекс

В Стране Дураков много столовых и кафе. Это удобно, если ты зашел далеко от дома и захотел поесть. Карабас-Барабас знал это и, гуляя по Стране Дураков, не боялся зайти далеко. Гуляя, он щекотал бородой встречных дам и отпускал в их адрес разные шутки. Одна из них не обиделась и пригласила Карабаса-Барабаса к себе домой. Когда они зашли в узкий переулок, из-за мусорной кучи к ним подошли Папа Карло и Джузеппе. «Крекс-фекс-пекс», – сказал Папа Карло и пизданул Карабаса-Барабаса железной трубой по голове. «Ну и лоха нашла, курва, – сердито сказал Джузеппе, снимая с Карабаса мельхиоровую цепочку от часов. – Борода до яиц, а капусты – хуй в сраку».

8. Ученье – свет, неученье – тьма

Буратино очень хотел учиться. Для этого Папа Карло продал пиджаки купил ему букварь. Буратино пошел к барыгам и обменял букварь на ложу в театре. В антракте, когда Буратино угощал в буфете шампанским знакомых дам, к нему подошел Карабас-Барабас, наговорил много приятного и дал пять золотых. «Я научу тебя всему, мой мальчик», – ласково сказал Карабас-Барабас, нежно похлопывая Буратино по талии.

«Потєрянний край, ілі Зов мічти»

Романтический алкогольный тур с погружением в исчезающую реальность

Предлагаемое ниже развлечение имеет стойкую традицию и практиковалось просвещенной аристократией Востока и Запада, начиная с Гарун-аль-Рашида, Генриха IV Французского, Генриха V Английского и заканчивая Байроном и Буратино. Монархи, лорды и деревянные гомункулы только и делали, что шлялись по самым низкопробным заведениям (предварительно переодевшись в рваные шмотки) в поисках острых ощущений, смысла жизни и тех особых мгновений, от которых сужаются зрачки. Будучи последовательным романтиком, ваш корреспондент сознательно избегает затасканных пошлостей, вроде «экстрим» и «адреналин». Вместо этого он даст вам несколько практических рекомендаций:

1. Сохраняйте культурную традицию. Одевайтесь проще.

2. Возьмите с собой друга, разделяющего ваши странные увлечения, или, если такового не имеется, – верного слугу.

3. Пригласите знакомую красавицу. Перед этим наставьте ей фонарей или (что еще лучше) поломайте ей ногу.

4. Помиритесь с ней и подарите ей костыли. Этот предмет:

a) служит дизайнерской доминантой: он профессионально организовывает любой интерьер, в который вас занесет нелегкая, – так что любо-дорого глядеть;

b) внушает почтение;

c) служит хорошим оружием ближнего и дальнего боя.

Если вы обзавелись всем этим, садитесь в первые же задрипанные «Жигули» и езжайте на Подол, на улицу Межигорскую. По дороге развлекайте водителя беседой о шаровых опорах и бензиновых фильтрах – ему будет так приятно, что он даже поможет вам выгрузить костыли. Остановитесь за перекрестком Межигорская – Нижний Вал и уплатите водителю вдвое против обещанного (впрочем, можете даже швырнуть ему кожаный кошелек с луидорами, так он окончательно убедится, что вы аристократ или, скорее всего, мудак), помогите красавице справиться с костылями и смело входите в зеленую дверь, над которой написано «Пивбар», а сбоку – «Чебуречная». Закажите «вкуснейший суп гороховый с копченостями» (2 грн порция, 1 грн полпорции) – и водки. В ожидании горохового супа ешьте чебуреки (1 грн), пейте пиво (1 грн 20 коп.) и рассматривайте посетителей. По сравнению с некоторыми из них персонажи фильмов Родригеса и Тарантино покажутся вам учениками балетной школы. Ничего не бойтесь. Во-первых, с вами костыли – ваша охранная грамота, во-вторых, вы явились сюда как раз для того, чтобы с вами произошло что-нибудь интересное. Помните, завтра эта субкультура может исчезнуть навсегда. Деньги, тяжелым катком катящие по улице Сагайдачного, оттесняют эти хилые цветы зла на юго-запад, на Куреневку, в невнятные заводские районы, где им и суждено погибнуть между бетонными заборами и бензоколонками. Кстати, именно такая участь постигла генделик возле уборной на вокзале, куда после Подола нас с шиком доставил владелец ржавой «Ауди» образца 78-го года (наслушавшись разговоров о Йомасала Хухисе, он укоризненно вручил нам газету какой-то секты и нежно попросил не выбрасывать). Уборная работала, наше заведение было закрыто на ремонт. А какое было место! Пластмассовые столы, лозунги насчет «приносить и распивать», фикус в кадке и большой портрет Тараса Шевченко (техника выжигания по дереву). Внизу, под тяжелым взором пророка, небритые люди пили водку, закусывая мойвой, и старый негр размешивал чай в пластмассовом стаканчике шариковой ручкой. Но все это было вчера, а сегодня – увы. Поэтому плюньте на этот изменчивый евровокзал, с его евроуборными и еврокалеками. И катите прямо к Владимирскому рынку, где улица Горького пересекается с улицей Владимиро-Лыбидской. Остановитесь на перекрестке и немедленно ступайте в пивную (третье заведение от угла), найти ее легко – она похожа на вольер для парнокопытных в зоопарке. Наслаждайтесь пивом (1 грн 80 коп.), плавлеными сырками (1 грн 20 коп.) и мистической историей, подслушанной за соседним столом. Помните, однако, что вас ждут серьезные дела, поэтому долго здесь не засиживайтесь. Рядом с нашей пивной находится основательное заведение под неофициальным названием «Аляска». Изучите меню у буфетной стойки (борщ – 2,50 грн, биток – 3,50 грн, голубцы – 3,50 грн, салат – 1,00 грн и т. д.) и задумчиво скажите, глядя в пространство: «Когда здесь работала Алка, было веселее». – «Ну что вы, – ответит вам любезная кельнерша, – сейчас у нас кухня намного лучше». – «Ни х…я подобного», – произнесет седой краснолицый амбал у вас за спиной. Так вы приобретете себе друзей. Сдвиньте столики, закажите пельменей (3 грн 50 коп.) и водки (2 грн 80 коп.), забросьте костыли в угол и более ни о чем не беспокойтесь. Друзья амбала (а теперь они не только его друзья, но и ваши) не дадут вас в обиду. Они расскажут вам много удивительных историй и, если вам повезет, и убаюканные их сказками, вы не уснете, уронив голову в пельмени, – вы, может быть, дождетесь прихода дервишей с соседнего Байкового кладбища. Дервиши будут одеты, как Гарун и оба Генриха, вместе взятые; они только что приняли участие в похоронах важного бандита (стояли поодаль, профессионально плакали своими стертыми, жадными лицами и хватали на лету денежные знаки заморской страны). И вот они входят, в руках у них доллары: «Сто котлет», – говорят они, и еще: «Водки, ласточка», – и ласточка нажарит им котлет, принесет водки, и будет пир, и будет Питер Брейгель-старший, а может быть, даже и Броуэр («Драка в кабаке», холст, масло, Амстердам). Но вам, странствующему воину, нельзя долго засиживаться нигде – последняя голова дракона ждет вас за углом (ул. Боженко), где ржавые трамвайные рельсы уходят в траву, словно какая-нибудь колониальная железная дорога начала столетия в амазонской сельве. Огни гастронома, сделанного из листового железа, заманчиво мигают, рядом уютные широкие пеньки – чего ждать, я вас спрашиваю? Отбросьте все колебания и смело покупайте самый дешевый портвейн (4 грн 20 коп.), а лучше сразу два. Не забудьте про крабовые палочки, иначе вам нечем будет кормить котов. Если к вам подойдет пьяный мужик и скажет, что он сын адмирала, дайте ему пять рублей. В противном случае он будет обниматься, петь матросские песни, и пять рублей в итоге дать все равно придется. Допейте портвейн, справедливо и беспристрастно разделите пищу между котами и езжайте домой – то бишь во дворец. Если после всего этого вы целы и невредимы, если вы не спотыкаетесь, не рассказываете своим друзьям, как обустроить Украину, и ни о чем не сожалеете, если ваша рука быстра и тяжела, а глаза видят в темноте – вы наследник королей, вам принадлежит весь мир и все, что в этом мире можно выпить и чем закусить.

Блуждающие звезды

Один седовласый мэтр как-то сказал, что театр начинается с гардероба. Следуя логике этого наблюдательного человека, мы неизменно придем к выводу, что гардеробом он и заканчивается. Между двумя этими метафизическими точками, символизирующими рождение и смерть, находятся буфет и уборная. Здесь ваш корреспондент заранее отметает претенциозные упреки снобов, высокомерно заявляющих, что в театре есть еще и сцена. Уберите из театра гардероб, буфет и уборную, и он автоматически превратится в сельский стадион. Буфет – вот истинное лицо любого театра, а также его сердце, желудок и печень! Вот та ось, вокруг которой вращается Колесо Сансары, то бишь украинской духовности. Но не театры интересовали нас с Мыколой Вереснем в тот серенький денек, когда мы отрыли наши томагавки и ступили на Тропу. Нашей целью были творческие союзы, ибо, полагали мы, эта самая духовность театральным буфетом не ограничивается; она питает свое астральное тело испарениями борща в «Энее» – столовке Спілки письменників, флюидами котлеты по-киевски в Доме офицеров, эманацией харчо с водкой в Доме учителя – да мало ли чем еще она может питаться, эта крылатая нимфа в вышитой золотом сорочке, в веночке из калины, малины, голубей, лебедей, лелек – эта богиня с грацией и артистичностью Поплавского. Мы решили начать с «Энея», но гостеприимные прежде двери были закрыты, демократическое заведение, где пьющие и жующие писатели могли общаться с таковыми же читателями и своими литературными персонажами прямо за столом, перешло на закрытый режим: «с и до», «тіко члени» и «після обід зачинено». Пришлось ехать в Дом офицеров (после неудачной попытки Мыколы оторвать у писателей двери, чтобы впустить туда нашу калиново-лебединую нимфу). Котлеты по-киевски (4 грн 30 коп.), водка (2 грн 50 коп.), суп (8 грн), салат (1 грн 60 коп.), пьющие водку дамы в шапках из пушистых зверей и трое очень немолодых военных в штатском, с тремя бутылками водки, ожидающие четвертого (мизансцена под названием «Дохуя лет спустя»), – вот и все наши приобретения. Дальше все было еще безнадежнее. После краткого и неинтересного общения с серьезными, похожими на работников СОБЕСа проститутками и рюмки с соленым огурцом в подвале Дома композиторов (в самом Доме никакого буфета не оказалось) странствующие воины очутились в Доме учителя, то бишь бывшем Музее Ленина, еще ранее – в здании Центральной Рады (чудны дела твои, Господи!). Когда-то мой дедушка, дизайнер по интерьеру Семен Миляев, проектировал его внутреннее убранство – от мебели до дверных ручек. Сейчас изысканные дедушкины люстры понуро освещали филе мерлузы (подогретое мертвое тело этой твари пахло весенним моргом – 3 грн 05 коп.), крохотный листик петрушки целомудренно прикрывал икру на подсохшей булочке (3 грн 80 коп.). Музы и нимфы не залетали сюда, даже сатир не ступал здесь своим козлиным копытом. Тенденция была очевидна. Некогда ваш корреспондент в одной из своих пьес сдуру напророчил именно такое развитие событий. Если не будет соли у вас – чем замените ее? Если лишитесь буфетов в творческих союзах ваших – с чем останетесь? И к чему вам тогда эти союзы, о безумные?

С нас было довольно. «Хватит!» – сказали мы, вспомнив старинный закон Йомасалы Хухиса: «Если бы Йомасала хотел, чтобы ты смотрел на дерьмо, он поместил бы твои глаза сзади». После чего залезли в уютный автомобиль, управляемый хрупкой девушкой Дашей, и немедленно переместились на Московскую площадь. Там (ориентир – накренившаяся полуторка, от концептуального памятника этому автомобильному ничтожеству – третий дом) нас ждало лобио (10 грн 90 коп.) с зеленью (5 грн 50 коп.), чача (50 грн 82 коп. за графин) и хинкали (2 грн 60 коп. штука). Это единственное место в городе, известное вашему корреспонденту, где можно их съесть. Конечно, имей он деньги, он бы, не задумываясь, развернул по всей стране сеть дешевых хашных, лобийных и хинкальных – и посетители хвалили бы его, похмеляясь по утрам целебным хаши или запивая холодным белым вином из кувшина ароматное лобио я уже не говорю про хинкали, эту пищу хевсурских воинов, под которую можно выпить канистру водки, после чего спокойно вести машину по горным перевалам, одновременно болтая по телефону и играя в шахматы. Может быть, они поставили бы ему скромный бронзовый памятник (конь, римские доспехи, лавровый венок), а внизу подпись: «Он нас накормил». Но нетерпеливый Мыкола мешает мне мечтать, он теребит меня, он хочет подвигов – и вот уже мы мчимся по какой-то деревне (странно, ведь мы не уезжали из города!) – такое впечатление, что каким-то образом мы оказались где-нибудь в Тамбовской губернии: нас окружают темные срубы, бдительные собаки и заблудившиеся богоносцы с гармошками. Кажется, нас затянуло в пространственно-временную трубу и вот-вот покажется городовой, надпись «Трактиры или, что еще интереснее, «Дом терпимости». Но видение исчезает, и вот мы уже спускаемся в подвал (угол Краснозвездного проспекта и улицы Головко). Незнакомые разбойники играют там в азартные игры, хвостатые четки мечутся в их упругих разрисованных пальцах, хрустят их кожаные одежды, серебряно поблескивают лампасы на спортивных штанах, пылают звезды на кроссовках. Они мусолят карты, с умным видом ходят с киями наперевес, нажимают на кнопки автоматов. Они не знают, что такое ирония, каждый из них может задушить леопарда, и они боятся всего двух вещей на свете – это слов «пидарас» и «козел». Мы пьем с ними водку, закусывая мандаринами, и буфетчица Оля улыбается нам своими золотыми зубами (Феллини, увидев ее, немедленно сделал бы охотничью стойку). На выходе от Оли мы увидели красивого высокого, но одновременно коренастого мужчину, который без «здрасьте» сказал задумчиво, но с вы зовом: «А я говорил ей: "Останься, Люба! Здесь тебя ожидает успех"». Потом, подумав, уже с придыханием и даже агрессией добавил: «Я кричал ей у вагона: "Люба! Куда ты? Не делай ЭТОГО!"» Позже мы узнали, что речь мужчины имела в виду Любу Успенскую, которая действительно променяла шумный успех в киевских ресторанах на не менее шумный на Брайтон-Бич. Еще чуть позже мы услышали просьбу дать три гривны и задумались о правдивости слов мужчины и странностях его дружбы с Любой. Но хватит с нас разбойничьих притонов! Вперед, наружу, фотография на память – и вот мы уже в «44» на Крещатике. Знакомая валькирия приносит нам экзотическое ароматное пойло, мы хрустим соленой соломкой и опять мчимся по какой-то дамбе, какие-то Русановские сады – куда, зачем? Чтобы показывать языки пираньям в местном кабаке, исполнять бильярдным кием шаолиньское упражнение «Дракон вокруг талии», пить водку с пивом и конечно же петь «Напрасно старушка ждет сына домой», слушать звуки поезда, мчащегося по дамбе в какую-то русановскую Валгаллу, радоваться, грустить и надеяться.

«Якти себе почуваєш?» – вопросил меня утром Мыкола. «Бувало і краще, – ответил я, прижимая холодную телефонную трубку к горячему виску, – а ти де?». – «В Чернігові я, – ответил этот ночной конкистадор, – туте гостинні менти і один нічний клуб. Зачекай мене, я зараз приїду і все розповім. Став пиво в холодильник».

Медведь, мать-старушка и кленовый лист

Трудно представить старослужащего дивизии СС «Тотенкопф», плетущего из бельевой веревки дембельский аксельбант или вышивающего бисером на погонах пиратские череп и кости (положенные по уставу только на фуражке). Зачем ему все это, он и так красив – его нацистская страна о нем позаботилась и эстетически обслужила его. Утверждение справедливо и для военнослужащих других, менее экзотических стран, частей и соединений. Исключение составляла только одна шестая часть суши. Особенность ее, кроме неправдоподобного процента вечной мерзлоты на душу населения (сравнимого разве что с Антарктидой), состояла еще и в полном игнорировании эстетических запросов подданных. Население в этих условиях вынуждено было заниматься самообслуживанием, некоей эстетической мастурбацией. Обыватель всегда догадывался, что живет в уродливых домах, ездит в уродливых автомобилях, ест уродливую и невкусную пищу и носит уродливую форму. Стихийные очаги эстетического сопротивления вспыхивали на всех участках невидимого фронта борьбы с ненавистным режимом. К «Жигулям» присобачивались пластмассовые фитюльки с надписями на иностранном языке, интерьеры жилищ богато инкрустировались коллекциями пачек иностранных же сигарет. Латинский шрифт и здесь, и там представлялся сакральным знаком качества. Им можно было писать любую ахинею – все равно получалось красиво и убедительно. В августе 91-го эстетический бунт в конце концов перерос в бунт обыкновенный, блестяще подтвердив тем самым, что, во-первых, эстетика первична по отношению к бытию; во-вторых, что ни один вид не может долго существовать в своем собственном говне. Армия все это время тоже сопротивлялась, как могла. Недосыпающие ночами дембеля – эти фанатичные дизайнеры одежды, обуви и аксессуаров, часами полирующие шинелью латунные цацки или корявыми мозолистыми пальцами вышивающие бисером по погонам (они, конечно, не могли доверить такую квалифицированную работу безответственным лапам салабонов), – это и есть первые диссиденты, борцы за права человека, а конкретно – мужчины, военного, который должен уважать себя, глядя в зеркало, и быть сексуально привлекательным объектом, а не придуманным армейскими карденами огородным пугалом, имя которому «ЧМО». Это был естественный бунт против циничного игнорирования традиций, ведь классический военный – это и есть самый красивый самец, гордый осеменитель покоренных народов, герой девичьих сновидений и детских игр. Предполагалось также, что враги, завидев нашего героя, немедленно перейдут на его сторону из чисто эстетических соображений (у него форма красивее). Вместо этого советскому военнослужащему предлагалось стать частью плохо одетого стада, не уважаемого собственным начальством и неуважающего самого себя. Впрочем, некая иррациональная загадка, казалось, была в самой природе этой армии. Для чего она именно такая, что это за военная тайна, которую знают большевики? Все это мне захотелось узнать осенью 76-го. В это время я как раз морочил голову двум девушкам сразу. Девушки требовали серьезных отношений, и малодушный побег в армию представлялся заманчивым сафари. «Я больше не буду все эти «сю-сю» и «ля-ля», а потом брехня по телефону, девичьи слезы и опять" сю-сю", – думал я. Вместо этого я буду ломать головой кирпичи, стрелять из базуки, а потом, слегка запыленный, сидеть на броне танка с моими новыми мужественными друзьями, и девушки будут бросать в нас цветами. Действительность, как всегда, оказалась интереснее и хуже.

«Есть ли среди вас узбеки?» – полюбопытствовал маленький кривоногий сержант, когда мы, третья рота, выстроились в проходе между кроватями. Узбеки были. Два самых наивных вышли из строя: может быть, они думали, что сейчас им дадут медаль только за то, что они узбеки. Вместо медали их больно столкнули лбами, видимо таким образом давая понять, что тут им не Ташкент и, уж точно, не Фергана. «Ёбаные чурки, шатаются в строю, как клизмы в жопе», – сказал сержант, косолапо переступая через лежащих узбеков. «Какие люди, – думал я, – как точны их сравнения, как скоры они на расправу». Вечером нас журил старшина. «Вси очки позасыралы, салабоны, – жаловался он, – шо, срать нэ вмиетэ?». – «А вы бы научили, товарищ прапорщик», – не растерялись мы. «Ходим!» – прапорюга, шевеля усами, повел учить срать. «Дывысь, салабоны, скидаєш рэминь, вишаеш на шию, становысся на очко, скидаєш обмундирование… Ривно спыну дэржать, ривно спыну!..» Проводя вечернюю проверку, всю эту занудную дружбу народов: «Кацашвили!» – «Я!», «Клоцман!» – «Я!», «Мирзоян!» – «Я!», «Петров!» – «Я!», после «Свербипупенко!» – «Я!» (перед Тухватулиным) он подмигнул и подытожил: «Головка отхуя!». «Какие люди, – думал я, икая от смеха, – как мне повезло!» Через месяц, когда шутка повторилась в тридцатый раз, я уже так не думал. Излишне говорить, что никто не разбивал головой кирпичи (даже на утреннюю зарядку добегал только самый затюканный татарин; остальные, заслышав слово «зарядка», разбегались по щелям и лихорадочно, как перед казнью, курили). Стреляли мы два раза в год (и очень плохо, а когда же нам было научиться?), а водили танки и ориентировались на местности еще хуже. Солдаты отводили душу, колдуя над альбомами и «оборудуя парадку», плохие офицеры зверски пили, били стекла в ресторане в тщетной надежде уволиться за хулиганку и читали «Королеву Марго» и «Вечный зов». Хорошие офицеры (их еще называли «рексами») ничего не читали, конспектировали марксизм-ленинизм, ели глазами начальство и пытались породниться с генералами. Не было никакого Мальчиша-Кибальчиша и не было никакого секрета. Была туфта – фольга в ямке, накрытая цветным стеклышком. Такими материалами иногда инкрустировался фасад дембельского альбома. Тыльная часть традиционно изображала медведя – он завязывал в морской узел рельсу за уходящим вдаль дембельским поездом; надпись вверху сообщала, что «назад дороги нету». Страница, предшествующая медведю, называлась «Встреча»: перрон, дембельский поезд, дембель в расклешенных штанах и с чемоданом, шмара в мини-юбке, повисшая у дембеля на шее, и кленовый лист, который никак не может упасть. «Только не рисуй мне эту блядь, – попросил меня изверившийся в женщинах грустный дембель, когда я, высунув кончик языка, старательно зарабатывал кисточкой очередную бутылку водки, – нарисуй мне лучше вместо нее мать-старушку».

Знамена самураев

Когда я был мальчиком, я считал, что ходить в школу – глупо и скучно, а дразнить дворника, бросаться камнями, стрелять из самопала и поджигать хозяйственный магазин – весело и интересно. Мир был для нас огромным полигоном для самовыражения, которое взрослые дяди и тети называли «хулиганством». Мы просыпались, охваченные смутными деструктивными желаниями. «Что бы еще такое отмочить, – думали мы, – чтобы день бездарно не прошел и мир содрогнулся от нашей удали». Например, поджечь старые покрышки и скатить их с Печерских холмов, целясь в проходящий внизу по улице Мечникова трамвай, – восхитительное зрелище! Визг испуганных пассажиров, на которых из тьмы, разбрасывая искры, катились огненные колеса, не трогал наши черствые души – мальчики не ведают сострадания. Его мы могли испытывать только к блохастому котенку, брошенному безответственной мамой-кошкой, или к какой-нибудь кусливой и наглой белочке-попрошайке из Ботанического сада. В своем безответственном поведении мы были циничны и бескомпромиссны и не знали рефлексий и сожалений. Оттяпанная лихим хирургом окровавленная человеческая конечность, найденная на свалке в Октябрьской больнице, без всякого сожаления водружалась на палку наподобие штандарта римских легионов. «Хиросима не должна повториться!» – пели мы, маршируя мимо ханыг, пивших свою утреннюю водку возле зеленого деревянного ларька, и они расступались перед нашим страшным трофеем, матюкаясь и роняя пирожки с требухой на заплеванный тротуар. Детские руки бестрепетно выкапывали из печерской глины ржавые снаряды (к которым взрослый и умный человек и близко бы не подошел), конструировали самодельные бомбы, клепали рыцарские доспехи из кровельного железа (добытого с крыш в той же Октябрьской больнице) и набивали кошмарного вида самопалы смесью самодельного пороха и ржавых гвоздей. К какой войне мы готовились? Почему выжили? Много позже, уже в армии, я ломал себе голову над вопросом, почему играть в войну – интересно, а служить в армии – нет? Может, все дело было в тупом армейском начальстве, которое не сумело правильно организовать процесс? Что же такого нужно было придумать этим старым мудакам из Главпура, чтобы такие чудесные развлечения, как стрельба из движущегося танка или прыжки из самолета, превратились в тупую рутину, от которой надо «косить»? Впрочем, это тоже могло быть частью глобального Замысла, о котором будет написано ниже. Несмотря на демонов разрушения, бушевавших в нас, мы были нормальными, обыкновенными мальчиками (может быть, только фантазии у нас было чуть побольше, все-таки мы были детьми художников, и большинство из нас стало художниками впоследствии), и свои дикие поступки мы совершали инстинктивно. Так тигренок играет с жертвой, прежде чем ее прикончить, а маленький павиан бросается какашками.

Если за вести в комнату с игрушками мальчика и девочку, то мальчик (если он не латентный пидарас) тут же схватит пистолет и саблю, и вдобавок нацепит на себя барабан. Девочка же сначала напялит на себя все побрякушки, которые сможет найти, потом сцапает самую большую куклу и побежит к зеркалу. Откуда они знают, что нужно делать? Какой мощный голос слышат они? Вероятно, свое предназначение они осознают столь же четко, как маленький тигр, маленькая антилопа или, например, маленький бегемот. Вкус крови, азарт преследования убегающего мяса; или восторг от собственного страха и бега, подобного полету; или, наконец, наслаждение от того, что твои выпуклые глаза торчат над прохладной водой, которая делает невесомой твою толстую жопу… Видимо, истинное назначение мальчиков – это война, стрельба, поджоги (вспомним хотя бы пионерский костер, этот жалкий паллиатив, уводящий разрушительную детскую энергию в сомнительную пользу от поедания полусырой печеной картошки и распевания слюнявых песен) и последующее осеменение покоренных народов. Для этого нашим героям пригодится еще красивая форма и пресловутый барабан – чума неразумных родителей, которые имели глупость его купить. Назначение девочек – это покорение самцов (блестки и побрякушки), с последующим деторождением и налаживанием комфортного быта. Сразу видно, что жизненные цели этих созданий абсолютно несовместимы. Ясно также, что для какого-то внятного развития истории кто-то из них должен доминировать или же они должны каким-то образом друг с другом договориться. Если бы они сумели это сделать, история была бы совершенна, как Ветер, Лес, Пламя и Горы, – но она темна, глупа, бессмысленна и кровава, и только искусство мерцает живыми огнями в этой мрачной пустыне.

Как-то навестить скучающего на острове Св. Елены Бонапарта приехали его боевые генералы (мне почему-то хочется видеть их стройными красавцами, хотя к тому моменту они наверняка уже были рыхлыми и самодовольными, совсем как те, которые приезжали к нам в часть с инспекторскими проверками и донимали нас дурацкими вопросами вроде: «Какслужится, сынок?»). Бонапарт тогда сказал им: извините, мол, что так получилось, но вы же понимаете, что мы, наше поколение, не были рождены для того, чтобы прожить жизнь, как все эти придурки, – разводить садики-огородики и вообще разные там сюси-пуси. Этим он, наверное, хотел сказать, что они были поколением настоящих мальчиков. Тут уместно вспомнить, что Бонапарт появился после победившей буржуазной революции, когда естественному тысячелетнему доминированию мальчиков пришел конец. Потому что ценности буржуазии – это, на самом деле, ценности девочек. Миддл-класс во все времена хотел одного и того же: уютный домик со стриженым газончиком (желательно с гномиками), машину (или карету, какая разница?), – а лучше две или три; и толстых карапузов, играющих на этом газончике с кастрированной собачкой. Все это как-то не вяжется с ружьями, саблями, барабаном и порохом. Бонапарт, этот мальчик в квадрате, конечно, не стал терпеть такое безобразие и потратил двадцать лет на то, чтобы восстановить статус-кво и вернуть мальчикам все, что они потеряли. При Ватерлоо он получил от разгневанных девочек (и руководимых ими зомбированных английских и немецких мальчиков) все, что ему причиталось. Ход европейской истории изменился навсегда. Спорадические мальчишеские бунты, исходившие уже от романтических тевтонов и бескомпромиссных самураев, были безжалостно подавлены прагматичными девчоночьими цивилизациями. Последним пал Советский Союз. То, что в последней войне он сражался против немцев и японцев, не меняет дела. Он сражался на самом деле против своих братьев по духу, а вот у Англии и Америки цели были совершенно другими, что и показала последующая холодная война. История, которая раньше подавалась нам как «борьба классов», это холодное невкусное блюдо, приправленное перхотью с пиджаков доморощенных лекторов-марксистов, оказалась на деле борьбой мальчиков и девочек, борьбой смертоносной и бескомпромиссной. Девочки победили, оставив мальчиков с носом (не на это ли намекает Ал. Толстой своим Буратино, этим туповатым деревянным мачо, человеком лихого действия и авантюры?). Утопия Носова про Незнайку, эти новые приключения героев в стране амазонок, оказалась пророческой. В разумно и скучно устроенном городе девочек мальчики чувствуют себя неуютно, томятся, просятся домой, и даже Знайка со всем своим научным багажом и очками выглядит глупым шалуном по сравнению с рассудительными маленькими стервами, обитательницами этого нежного и скучного рая. Эксперимент по совместному проживанию оказался неудачным, да он и не мог быть другим – представьте, что всех афганских моджахедов вдруг переселили в Голландию. И они ушли со своими глупыми рогатками, разбитыми носами, пончиками в карманах, винтиками, шпунтиками, пульками и бульками, – ушли, чтобы на свободной от этих расчетливых мегер территории тешить себя пейнтболом, который имеет к настоящей войне такое же отношение, как кастрированная болонка к волку, от которого она произошла; охотой на прикормленных зверей, более похожей на пьянку в мясной лавке; футболом, этой жалкой пародией на гладиаторские бои, и иллюзией того, что именно они управляют миром А между тем свободная территория их, которой они раньше так гордились, становится все уже и уже, и некуда деться им, кроме как линять в экзотические страны, где исторически позиции девочек были всегда слабы. Правда, там мальчики в пейнтбол не играют, у них есть игры поинтереснее. Красивые и смелые, они с упоением занимаются там своим любимым делом, отстаивая поруганную мужскую честь, но, в конце концов, девочки и до них доберутся. Они побреют им бороды и отберут «калаши», взамен они купят им какой-нибудь вонючий одеколон, компьютер со «стрелялкой» и заставят стричь газоны по воскресеньям. Самые буйные удерут в горы, где будут за отдельную плату пугать своим диким видом туристов. А туристы будут жить в комфортабельных горных шале, пить пиво и переносить свои толстые жопы с одной площадки для фотографирования на другую.

Слово «комфортабельный» – это ключевое слово для понимания происходящего. Понятие это в мир мальчиков принесли девочки. Потому что цивилизация для того и была задумана, чтобы сделать им «комфортабельно», ибо настоящий мальчик в комфорте не нуждается, а следовательно, не нуждается в цивилизации. Оружие, спички и боевой конь – вот весь его комфорт и вся его цивилизация. Тому же Бонапарту вполне хватало жалкой походной кровати для полноценного сна, а сапог он не снимал месяцами. Он сам пишет об этом Жозефине, и нежалостью к себе веет от этих писем, а азартным мальчишеским упоением. Победа девочек стала естественной после увеличения критической массы комфорта, вот почему они победили прежде всего в цивилизованных странах. Их идеалы и есть мотивация развития этих стран. И если мальчик с наслаждением надевает дедовскую кольчугу (слегка подлатав ее стальными кольцами), то девочка никогда не выйдет на улицу в платье бабушки. В крайнем случае, она нацепит ее бриллианты, но шмоток носить не станет ни за что. Да она вообще не наденет то, что носила вчера. Она регулярно очищает свой гардероб от вполне носибельных вещей – ау, цыгане, становитесь в очередь! То же самое относится к мебели, автомобилям, квартирам, домам, любовникам – да ко всему. Может быть, исключение составляют те самые садовые гномики на газоне, хотя я и неуверен. Но тогда скажите, зачем нам все эти замшелые ценности: сапоги, которые передаются от отца к сыну, кожаные баварские шорты, которые носил когда-то какой-нибудь дедушка-нацист, а сейчас с гордостью носит его внук – шорты из оленьей замши в застиранных пятнах от пива и слегка взлохмаченные на заднице от долгого сидения на шершавых, изрезанных ножами скамейках? Пресловутый пиджак Ипполита Матвеича, который двадцать лет как новый? «Роллс-ройс» довоенного выпуска, на котором недобитый глобализмом английский лорд ездит к себе на работу, в палату лордов? Сецессионная мебель из карельской березы, дома из дикого камня, обвитые плющом, бронзовые ручки на дверях красного дерева, кинжалы из дамасской стали, английские подзорные трубы, наконец? Вся эта качественная чепуха, производившаяся во времена, когда девчоночья победа была еще не очевидна, нынче не актуальна. При частой смене всех этих предметов качество уже не обязательно. Мой друг, недавно купивший новый «Лендровер», только тем и занимается, что покупает ему новые запчасти. Он сказал, что раньше думал об англичанах лучше. Еще он сказал, что теперь он знает: машину покупать нужно старую, лучше 80-х годов. Тогда, по его мнению, их делали лучше. Еще лучше их делали в 50-х, 40-х и 30-х, а что касается мебели, то «тырсоплиты» тогда не было вовсе. Как не было пластмассы, кожзаменителя, полиэтилена, пенопласта и всякого другого фуфла. Современная вещь старится и умирает физически еще быстрее, чем морально, хотя гад производитель и убеждает нас в обратном. Делает это он именно для того, чтобы мы не догадались о никчемности его товара. «Чувак, – говорит он, – будь крутым, выброси эту мобилку, такую носят сейчас только лохи, а ты же не лох, ты думаешь про свой имидж, а еще лучше намажь ее кетчупом и ебани об стенку – трах-бах, это прикольно, гы-гы-гы, вот смеху было, так поприкалывались». И ты, дебил, слушаешь его, мажешь кетчупом, лупишь свою цацку об стенку, смеешься, как счастливый даун, и идешь покупать себе другое пластмассовое говно – так тебе, мудаку, и надо. Потому что если ты этого не сделаешь, завтра цацка все равно сломается сама, а так мы бережем тебя от разочарований, а себя от судов и рекламаций. А еще мы бережем свою драгоценную ауру от пробивной силы матюков, а еще нам удалось втюхнуть тебе, придурку, очередной приборчик, который тоже скоро сломается, но пока люби его быстротечной любовью, покупай ему футлярчик из крокодила, показывай своим прыщавым друзьям, трать свои денежки на дурацкие мелодии и играй в «змею» или какие-нибудь пазлы, пока не охренеешь. Приблизительно так думает эта товаропроизводительная сволочь, забрасывая нас всяким дерьмом, которое с каждым годом становится все хуже и хуже. И только игрушки мальчиков не подвержены этой чуме. Оружие производится с любовью и как бы без ограничения срока годности. Даже армейские ботинки, купленные мной в американском «военторге», как легендарный пиджак Ипполита Матвеича, не имеют сносу. Зато купленные месяц назад водопроводные краны в моей мастерской уже пускают неконтролируемые струи мне в нос, и я не знаю, кто в этом виноват – милейший Цезарь Карлыч, который мне их прикрутил, сука-продавец, который мне их продал, или противные девчонки, которые все это замутили. Так мы и качаемся на этих дурацких качелях – мальчики и девочки, – перекашивая нашу глупую историю то в одну, то в другую сторону, как пьяные крымские кацапы виноградную беседку, не умея и не желая считаться друг с другом и не научившись слушать никого, кроме себя. А Ветер, Лес, Пламя и Горы – этот боевой девиз, начертанный на самурайских знаменах старого японского князя, так и остается для нас абстракцией – без вкуса, цвета и запаха.

17.11.05.

Content

Лесь Подерв'янський
Король Літр
Збірник

Король Літр Трагедія

Дія перша

Дія друга

Дія третя

Дія четверта

Свобода

День колгоспника П'єса

Оповідання. статті Вулкан, Венера, Вакх

«Подя, заходь, бо проп'ю гроші. Федір»

Жопы филинов как техника получения свободы

Буратино

«Потєрянний край, ілі Зов мічти»

Блуждающие звезды

Медведь, мать-старушка и кленовый лист

Знамена самураев