LOCUS SOLUS

Антология литературного авангарда XX века

в переводах Виктора Лапицкого

Издание второе, дополненное и переработанное

От составителя

Пафос настоящего издания кроется в растущей недоступности ряда существующих и даже опубликованных переводов: собранные здесь тексты в подавляющем своем большинстве уже печатались в периодике — как правило, малотиражной или самиздате, подчас в искаженном виде, подчас анонимно. Лишь один перевод взят из книги, лишь один должен вскоре войти в книгу; один из авторов переведен специально для настоящего издания. Тексты подверглись минимальной правке. Предпосланные каждому автору краткие справки тоже в большинстве своем брались из старых публикаций и практически не подвергались переработке; этим объясняется большой разнобой в их тональности и направленности. Надо учесть, что собранные здесь переводы создавались на протяжении полутора десятков лет (самый старый из них — по-видимому, «Дорога» Жюльена Грака, середина, если не начало, 80-х; бо́льшая часть сделана на рубеже 80-х и 90-х годов, когда еще не было коммерческих приманок, влекущих к крупной форме), и если сами переводы, надеюсь, достаточно вневременны, то соответствующие преамбулы невольно отражают чересполосицу условий своего возникновения — как в плане исторических эпох, так и в плане редакционно-издательских установок и потенциальной аудитории.

Состав сборника во многом случаен; он отражает, с одной стороны, мои (меняющиеся) вкусы (ничто не делалось на заказ), с другой — превратности опять же моей жизни: ведь для того, чтобы перевести короткий рассказ или эссе, в отличие от крупной формы, подчас достаточно просто вспышки взбалмошности. Из взаимодействия этих двух случайностей и родилась неожиданно стройная композиция данной книги, где шесть французских авторов, по случайности все как один — прославленные представители классического «высокого» модернизма, уравновешиваются шестью же более молодыми и практически неизвестными отечественному читателю представителями англоязычного постмодернизма (4:2 в пользу Америки, что, по-видимому, соответствует раскладке литературных сил). Другая счастливая случайность: довольно, на мой взгляд, удачное в смысловом плане расположение текстов практически диктуется хронологией (небольшие ее нарушения возможны в районе франко-английской границы, где трудно отследить точную историю публикаций).

И еще про историю. Наверное, стоит напомнить, что за вычетом Роб-Грийе (и в какой-то мере, наверное, Олдиса) все эти переводы вводили в свое время новых, совершенно отсутствовавших по-русски авторов.

В. Лапицкий

P. S. — ко второму изданию. Пафос остался почти тем же (он — в быстро достигнутой недоступности первого издания), но определенное изменение как формата (с дважды шесть на дважды восемь авторов), так и издательской, т. е. внешней, идеологии (добиться на сей раз определенной репрезентативности казавшейся ранее случайной выборки) привело и к отдельным заменам одних произведений другими, и к дальнейшему проникновению на страницы настоящей книги отрывков из уже опубликованных или готовящихся к публикации полных текстов. К тому же за прошедшее время многие авторы первого издания отыскали наконец себе место на полках наших книжных магазинов и библиотек, утратив статус таинственных незнакомцев. Тем не менее поступаться алеаторичным волюнтаризмом первого издания (пусть и слегка утратившим формальную красоту его конструкции) не хотелось; надеюсь, что, сделав очередной шаг по дороге к хрестоматии, эта книга все же недостаточно прониклась дидактикой и остается антологией — т. е. букетом, предметом чисто эстетической природы, утилитарным лишь по совместительству.

РАЙМОН РУССЕЛЬ

Raymond Roussel

Трудно отыскать во всей мировой литературе более причудливую и экзотическую фигуру, чем Раймон Руссель (1877–1933). Миллионер-эксцентрик в жизни, на редкость последовательно непризнаваемый гений в официальной словесности, он стал харизматической фигурой чуть ли не для всех сменявших друг друга воинствующе-авангардных (и подчас друг другу враждебных) течений и групп во французской литературе (сюрреализм, патафизика, УЛИНО, новый роман, структурализм и постструктурализм…). Огромное влияние разбор его «текстовых машин» оказал и на становление мысли Мишеля Фуко, автора трактата «Раймон Руссель» (1963).

Оба романа Русселя — «Африканские впечатления» (1910) и «Locus Solus» (1914) (третий его большой прозаический (?) текст — «Новые африканские впечатления» — выламывается из рамок любого жанра) — построены по принципу сюиты (или лабиринта). Сюжет нашего крайне незамысловат: великий ученый и универсальный гений Матиас Кантерель (своего рода новая версия капитана Немо обожаемого Русселем Жюля Верна) пригласил своих друзей провести день за осмотром его обширного поместья Locus Solus, где он разместил плоды нескольких своих изысканий. Роман содержит в точности описание этой сопровождаемой комментариями хозяина экскурсии. Ниже приведены два фрагмента центральной — как по местоположению (четвертая из семи), так и по объему (более трети) — его главы.

LOCUS SOLUS

(Фрагменты)

Перейдя вслед за Кантерелем эспланаду, мы спустились по пологому скату протянувшейся среди густых газонов прямолинейной аллеи, посыпанной желтым песком, которая, становясь вскоре горизонтальной, вдруг расширялась, чтобы обогнуть с двух сторон, как река обтекает остров, какую-то просторную и высокую стеклянную клетку, покрывавшую собой, должно быть, прямоугольник размерами десять на сорок метров.

Состоящая сплошь из огромных стекол, поддерживаемых прочным, но тонким железным каркасом, прозрачная конструкция, в которой безраздельно царили прямые линии, геометрической простотой своих четырех стен и потолка напоминала некую чудовищную коробку без крышки, положенную вверх дном на землю таким образом, чтобы ее главная ось совпадала с осью аллеи.

Дойдя до подобия широкого эстуария, образованного расходящимися наискось берегами этой аллеи, Кантерель, призывая нас взглядом, взял вправо и, обогнув угол хрупкого строения, остановился.

Вдоль стеклянной стены, которая теперь была рядом с нами и к которой повернулась вся наша группа, растянувшись разреженной шеренгой, стояли люди.

Нашим взглядам представилось возведенное само по себе, прямо на земле, за стеклом, от которого его отделяло менее метра, подобие квадратной комнаты, лишенной, чтобы четко и ясно было ее видно, потолка и той из четырех стен, которая иначе противостояла бы нам совсем близко, демонстрируя свою внешнюю сторону. По виду это была полуразрушенная капелла, используемая в качестве тюремного помещения. Снабженное двумя разнесенными друг от друга гнутыми горизонтальными поперечинами, к которым крепилась вереница заостренных с обоих концов прутьев, посреди возвышающейся справа от нас стены открывалось окно, а на истертых плитах пола стояли убогие койки, одна побольше и одна поменьше, так же как и низкий стол с табуретом. В глубине у стены вздымались остатки алтаря, откуда упала, разбившись, большая каменная Богоматерь, из рук которой это происшествие вырвало, не причинив, впрочем, особого вреда, младенца Иисуса.

Человек в пальто и меховой шапке — издалека мы видели, как он брел внутрь огромной клетки, и Кантерель в двух словах представил его как одного из своих помощников — вошел при нашем приближении через разверстую стену капеллы, откуда он тут же и вышел, направляясь направо.

Вытянувшись на большей койке, неизвестный с седеющими волосами, казалось, погрузился в размышления.

Вскоре, как будто приняв какое-то решение, он поднялся, чтобы направиться к алтарю, осторожно переставляя левую ногу, явно причинявшую ему боль.

Тут рядом с нами раздались рыдания, издаваемые женщиной, носившей вуаль из черного крепа; она, опираясь на руку юноши, вскричала: «Жерар… Жерар…», безысходно протягивая руку к капелле.

Подойдя к алтарю, тот, кого она так называла, подобрал младенца Иисуса, которого вслед за этим, предварительно усевшись, положил себе на колени.

В вынутой им кончиками пальцев из кармана круглой металлической баночке, когда была поднята ее прикрепленная на шарнире крышка, оказалось что-то вроде розоватой мази, тонкий слой которой он принялся наносить на детское лицо статуи.

В этот же миг зрительница под черной вуалью, как бы намекая на странную гримировку, сказала юноше, который, весь в слезах, склонил в знак согласия голову:

«Это ради тебя… чтобы тебя спасти…»

Все время прислушиваясь, Жерар, которого, казалось, преследовала боязнь какой-то неожиданности, работал споро, и вскоре все каменное лицо статуи стало розовым от мази, так же как и шея, и уши.

Уложив статую на придвинутую к левой стене меньшую койку, он несколько мгновений рассматривал ее и, опустив закрытую баночку с мазью в карман, направился к окну.

Пользуясь приданной всем прутьям несколько выпученной вовне формой, он наклонился, чтобы выглянуть наружу вниз.

Полные любопытства, мы сделали несколько шагов вправо, и в наше поле зрения попала противоположная сторона стены. Чуть утопленное в ее толще окно было расположено между двумя угловыми выступами, более удаленный из каковых служил вместилищем и поддоном для груды всевозможных отбросов, содержавших, в частности, бесчисленные объедки груш, среди которых, не обращая внимания на кожуру, Жерар, просунув руку между двух прутьев, собирал все огрызки, состоящие из внутренних волоконец, объединенных воедино с косточками и плодоножкой.

Завершив сбор урожая, он вернулся обратно, и мы, сдвинувшись влево, вновь заняли наш прежний наблюдательный пункт.

Его пальцы быстро отделили плодоножки, затем мякоть с косточками от собранных волокон, получив, таким образом, грубые белесые шнурки, которые он тут же принялся разделять на многочисленные ниточки.

Используя эти жилки, которые он, чтобы компенсировать недостаток их длины, связывал концами одну с другой, Жерар, исполненный пылкого упорства, призванного восторжествовать над очевидным отсутствием профессиональных способностей, погрузился в причудливую работу, занимаясь одновременно и ткачеством, и пошивом.

В конце концов благодаря тугому переплетению нитей, постоянно направленному на борьбу с общим разбуханием порождаемого изделия, у него в руках оказался вполне приемлемый младенческий чепчик, способный создать иллюзию белья. Он нацепил его на статую с розовым цветом лица, которая, лежа, укрытая по шею, лицом к стене, обрела теперь, когда ее каменная шевелюра оказалась спрятана, облик настоящего малютки.

Тщательно подобрав их с земли, он тут же выкинул из левого по отношению к нему окна все отходы своей работы.

После этого его поведение на протяжении короткого промежутка времени выдавало, казалось, легкую неуверенность и рассеянность.

Вновь обретя обычную ясность ума, он резко опустил вниз левую руку, высоко подняв при этом локоть и сжав вместе вытянутые пальцы, что заставило соскользнуть с запястья прямо в подставленную ладонь его правой руки золотой браслет, сделанный в виде цепочки, на которой висело старинное экю.

Долгое время царапая старинную монету о нижнее острие оконной решетки, Жерар добыл соответствующего объема порцию золотой пыли, постепенно осевшую на ладони его незанятой левой руки.

На столе, контрастируя с четырьмя современными томиками ин-октаво, очень толстый старинный фолиант, носивший на корешке своего переплета написанное большими буквами и четко читающееся название «Erebi Glossarium a Ludovico Toljano», соседствовал с полным воды кувшином и цветочным стеблем.

Спрятав браслет в карман, Жерар пододвинул табурет к столу, придвинутому совсем рядом с нами вплотную к стене, в которой зияло окно, и уселся перед удобно разложенным Словарем Эреба, чтобы тут же открыть его в самом начале, повернув налево вокруг ее горизонтальной оси лишь переднюю крышку переплета, увлекшую за собой лишенный малейших неровностей форзац.

Расположенный идеально ровно, первый лист, или шмуцтитул, был с лицевой стороны абсолютно чист.

Зажав между тремя пальцами, как ручку, стебель без цветка, Жерар слегка окунул один из его концов, все еще вооруженный длинным шипом, в почти переливающуюся через край кувшина воду.

Затем он принялся писать концом шипа на белом листе словаря, все время выказывая при этом признаки беспокойства и спешки.

Закончив несколько строк и отложив стебель в сторону, он взял в ладони по-прежнему вытянутой левой руки щепотку золотой пыли и понемногу посыпал ее, пошевеливая большим и указательным пальцами, на свежую надпись, которая тут же окрасилась.

Под начертанным большими прописными буквами словом «ОДА» появилась строфа из шести александрийских стихов.

Ссыпав после окончания этой краткой процедуры в запас на левой ладони то, что осталось от щепотки пыли, Жерар снова обмакнул в кувшин соответствующую оконечность стебля и продолжил писать при помощи шипа.

Вскоре на бумагу была положена и присыпана золотом вторая строфа. Так и продолжалась та же перемежающаяся работа нацарапывания и опыления, и строфы выстроились одна под другой до самого низа страницы.

Выдержав паузу, чтобы страница полностью просохла, Жерар на секунду приподнял, наполовину перевернув его, лист, переместив таким образом на левое поле все не схваченные водой крупицы пыли, которые, стоило ему, ухватившись за верх, поставить словарь почти вертикально, соскользнули на еще довольно большую кучку золота в покорно подставленной под них ладони.

Освобожденный ото всех своих сбивающих глаз с толку и не идущих ему на пользу излишков, до тех пор смутный золотой текст появился во всей своей хрупкой и целостной чистоте.

Жерар осторожно опустил, придерживая его, словарь обратно на стол и одной рукой подложил под переднюю крышку переплета четыре сложенных стопкой томика ин-октаво, благодаря чему вместо того, чтобы быть наклонной, она покоилась на них горизонтально.

Перевернутый шмуцтитул явил свой белый оборот, который Жерар, ни в чем не меняя процедуры, покрыл строфами из золотых букв, вскоре полностью высохшими.

Теперь осмотрительное сгибание листа сместило уже на его правое поле оставшиеся свободными частицы золота, которые благодаря новому вре́менному перемещению тяжелой книги тонким водопадом вернулись в запас.

В результате маневра, произведенного Жераром на манер однорукого, сложенные в стопки томики ин-октаво оказались справа, поддерживая собой крышку переплета, на которой идеально расстелились форзац и близнец шмуцтитула, причем последний демонстрировал рядом с последней страницей словаря — теперь открытого, со всеми страницами, лежащими строго горизонтально, будто том, который только что закончили читать, — свою лицевую сторону в девственном состоянии, каковая мало-помалу заполнилась новыми строфами, одна за другой написанными водой при помощи колючки, а затем позолоченными.

После констатации его сухости и рутинного взымания излишков золотых крупинок Жерар перевернул лист, на обороте которого, сохраняя до самого конца верность своим странным писцовским ухищрениям, он завершил и подписал свою оду, все строфы которой имели одно и то же строение.

Теперь лишь несколько крупиц драгоценной пыли оставалось в его левой руке, которой он потряс, чтобы их стряхнуть.

Когда вполне подсохла и расположенная внизу страницы золотая подпись, Жерар — на этот раз как попало — скинул на стол все не относящееся к тексту металлические опилки, разом поставив на попа роскошный том, — чтобы вслед за этим его закрыть и отложить.

После долгой паузы, во время которой он, казалось, отдался напряженным размышлениям, Жерар, оглядев всю стопку, взял верхний томик ин-октаво, который, будучи обычной брошюрой, носил на обложке название «Эоцен».

Положив книгу на стол перед собой вместо предварительно отодвинутого словаря, он перелистал ее от начала до конца и вскоре остановился на первой странице напечатанного в два столбца указателя. Здесь друг за другом, каждое в сопровождении серии цифр, следовали в виде перечня слова, которых он бегло касался, чтобы их сосчитать, пальцем.

Удаляясь от нас по направлению к окну, он одновременно вынул из кармана золотой браслет и, снова поцарапав экю об острие уже использованного с этой целью прута, собрал в левой ладони порцию, на этот раз совсем небольшую, сверкающего порошка, после чего сразу вернулся к столу и вновь сел перед «Эоценом».

На странице, где заканчивался его отсчет, он написал в своей обычной манере, но целиком заглавными печатными буквами следующие слова: в середине на самом верху — «Дни в душегубке», над левым столбцом — «Актив», под правым — «Пассив». Последнее слово, благодаря геометрической простоте используемых в нем букв, без особых затруднений было начертано прямо навыворот. Затем Жерар вычеркнул печатное слово, которым открывался первый столбец.

Запаса порошка почти в точности хватило, чтобы позолотить воду для букв и вымарывания. Когда с листа бумаги испарилась вся влага, Жерар на миг поставил брошюру перпендикулярно на стол, куда и соскользнули избегнувшие непрочного приклеивания крупинки. Положив палец под непосредственно шедшее за вычеркнутым словом число, он начал перелистывать книгу к началу, казалось, он ищет определенную страницу.

* * *

В этот момент Кантерель побудил нас податься вдоль огромной прозрачной клетки чуть вправо, и мы остановились перед расположенным прямо напротив нас за стеной богато убранным католическим алтарем со священником в ризе перед дарохранительницей. Удалявшийся отсюда, завершив некое порученное ему дело, помощник в теплом обмундировании направился к пристанищу Жерара, куда он через миг и проник.

Рядом со Святыми дарами на престоле виднелся роскошный металлический ковчежец очень древнего вида, на лицевой стороне которого выложенные гранатами буквы складывались под замочной скважиной в следующие слова: «Непотребные тиски золотой свадьбы».

Священник подошел к нему и, приподняв крышку, вынул оттуда довольно большие, очень просто устроенные тиски, закручиваемые при помощи барашка.

Спустившись по ступеням алтаря, он остановился перед вставшей при его появлении престарелой парой; два пустых парадных кресла, которые она перед этим занимала, стояли бок о бок к нам спинками. Мужчина с непокрытой головой был одет просто во фрак, в то время как стоявшая слева от него женщина в глубоком трауре и с черной шалью на голове зябко куталась в теплое пальто, хотя у нее, как и у мужчины, были обнажены кисти рук.

Поставив двух пожилых людей лицом к лицу, священник соединил их правые руки, поместив вслед за этим крепко державшие друг друга кисти между разведенными щеками тисков, после чего, нарочито повернувшись к нам, он начал медленно вращать барашек.

Но мужчина, улыбаясь, вмешался, протянув свою левую руку, и вынудил священника уступить ему металлические ушки, которые он сам с подчеркнуто шаловливой бодростью завернул в несколько приемов, в то время как женщина, расчувствовавшись, всхлипывала.

Щеки тисков, должно быть, были изготовлены из какой-то мягкой имитации железа, так как они сдавливали переплетенные пальцы правых рук, не причиняя им особых мучений.

Вновь выпущенный на свободу барашек долго раскручивался священником, который тут же, захватив с собой тиски, поднялся по ступеням алтаря, чтобы положить их обратно в ковчежец, а престарелая чета, чье долгое и торжественное рукопожатие закончилось, в это время усаживалась на свое место.

* * *

Не отходя от стены гигантской клетки, Кантерель перевел нас на несколько метров дальше к роскошному помещению, из которого, как мы увидели, поспешно удалялся, направляясь к пожилой чете, помощник в мехах, незаметно пробравшийся сюда лишь за несколько мгновений до того, обогнув окольным путем алтарь.

Прямо за разделяющей нас стеклянной стеной виднелся передний край почти не возвышавшейся над уровнем земли театральной сцены, декорации которой воссоздавали атмосферу какого-то роскошного зала в средневековом замке. Полное отсутствие рампы позволяло помощнику без труда входить и выходить спереди.

Сидя в глубине и чуть слева за расположенным наискосок столом, одетый в блио с открытым воротом сеньор, который был виден нам слегка сзади в профиль, просматривал с пером в руке какую-то рукопись напротив широкого окна, открывавшегося в косо обрубавшем угол помещения простенке.

У него на затылке виднелась готическая монограмма темно-серого цвета, образованная тремя следующими буквами: В, Т, G.

Посреди задней стены перед закрытой дверью лицом к нам стоял податель пергаментной грамоты, при этом он находился строго справа от сеньора, от которого его отделяло всего несколько шагов.

Костюмы обоих актеров прекрасно соответствовали эпохе, изображаемой декорациями.

Не переставая рассматривать рукопись и абсолютно не меняя позы, сеньор произнес откровенно ироническим тоном:

«В самом деле… долговое обязательство?.. А какая же на нем подпись?»

Голос доносился до нас через круглое отверстие, которое, само размером с тарелку, было снабжено диском из шелковистой бумаги, окружность которого, благодаря тому что его диаметр превышал диаметр отверстия, была приклеена снаружи к краю этого, проделанного в стеклянной стене на высоте двух метров от земли слухового оконца.

Занимавшая, чтобы лучше слышать, место под самым оконцем девушка в черном, не отрываясь, пожирала сквозь стекло взглядом сказавшего это.

На заданный вопрос человек с пергаментом коротко ответствовал:

«Лошак».

В тот самый миг, когда прозвучало это слово, сеньор, выронив перо из руки, с чрезвычайной резкостью повернул голову направо и тут же поднес обе руки к затылку, как бы под влиянием боли, тут же, впрочем, забытой.

Затем, поднявшись из-за стола, он, пошатываясь, подошел к человеку, развернувшему у него перед глазами свой пергамент со словом «обязательство» в качестве заглавия нескольких строк, после чего следовало имя, перед которым было вчерне набросано изображение лошади с короткой толстой шеей.

Тоном, полным предельного ужаса, сеньор повторял, протянув палец к наброску коня:

«Лошак!.. лошак!..»

* * *

Но Кантерель уже побуждал нас преодолеть в обычном направлении очередной короткий этап, остановившись перед одетым в простой голубой домашний костюмчик босым ребенком лет семи, которого держала на коленях тепло укутанная молодая женщина в трауре, сидевшая на установленном прямо на земле стуле.

Воспользовавшись боковым коридором, проложенным позади сцены, помощник приблизился на миг к ребенку, а затем размашистым шагом направился назад к актеру с обнаженной шеей.

Второе слуховое оконце, абсолютно идентичное первому, позволило нам четко расслышать, как мальчуган, впрочем, мало удаленный от нас за прозрачной стеной, произнес название: «Ронсар, „Скованное виреле“», а затем точно продекламировал все стихотворение, чрезвычайно уместными жестами подчеркивая каждый содержащийся в тексте оттенок смысла, в то время как его взгляд сливался со взглядом молодой женщины.

* * *

Когда замолк детский голосок, мы вслед за Кантерелем переместились в привычном направлении на небольшое расстояние и тут же обосновались бок о бок с молодым наблюдателем перед человеком в бежевой блузе, сидевшим лицом к нам за придвинутым изнутри вплотную к стеклянной стене столом. Помощник покидал его, направляясь к мальчугану, позади которого он прошел во время декламации, скромно описав, чтоб ничем не помешать, откровенно криволинейную траекторию.

Демонстрируя нам свою благородную голову художника с длинными волосами, тронутыми сединой, человек в блузе, склонившись над листом бумаги, целиком зачерченным полностью высохшей тушью, начал при помощи тонкого шабера выявлять на нем белые участки, отстраняя время от времени внешней стороной мизинца произведенные легкие оскребки.

Мало-помалу под лезвием, которым он в высшей степени умело манипулировал, показался, белый на черном фоне, портрет фронтально расположенного Пьеро — а точнее, если принять во внимание множество деталей, имитирующих Ватто, Жиля.

Рядом с нами молодой наблюдатель, почти упираясь лбом в стекло, с огромным вниманием следил за изощренными действиями художника, который время от времени произносил одну и ту же фразу: «Дюжину дюжин не хуже», каковую третье слуховое оконце, подобное двум другим, доносило наружу.

Работа продвигалась быстро, и тщательно, несмотря на необычность породившей его чисто разрушительной процедуры, отделанный Жиль наконец показался полностью, весь в возбуждении жизни, руки на бедрах, лицо сияет от смеха.

Прихотливые черточки туши, со знанием дела оставленные сталью, складывались в настоящий шедевр изящества и обаяния, ценность которого мы могли оценить, хотя со своего места нам и приходилось взирать на него вверх ногами.

Когда все было закончено, шабер, еще раз подтверждая мастерство державшей его руки, расположил пониже еще одного Жиля, опять же выбеленного на предварительно зачерненном листе, на сей раз видимого со спины; абсолютное подобие позы, стати и пропорции двух плодов творчества несомненно свидетельствовало о факте трогательного единства художественного замысла.

Здесь опять самозабвение коварного разрушительного лезвия породило восхитительное целое, которое, даже при созерцании вверх ногами, искушало нас элегантностью исполнения.

По завершении окончательной ретуши художник отложив в сторону шабер, встал вместе с листом, каковой он незамедлил расстелить на находившейся чуть дальше от нас вращающейся платформе, обычной в мастерской любого скульптора, на которой возвышался имитирующий строение человеческого тела маленький проволочный каркас, соседствуя с кучей резцов и стек, а также с белой картонной коробкой без крышки, спереди на ней можно было разобрать большие, выведенные тушью буквы, складывающиеся в слова: «Ночной воск».

Манипулируя каркасом, закрепленным сзади на прочном вертикальном металлическом стержне, оканчивающаяся диском основа которого была прикреплена при помощи винта к положенной на вращающуюся платформу деревянной пластине, художник благодаря гибкости проволоки легко придал ему в точности позу только что порожденного его шабером Жиля.

Затем его рука, погрузившись в коробку, извлекла оттуда толстую палочку черного воскообразного вещества, усеянного крохотными белыми зернышками, которые, вызывая в памяти картину звездной ночи, оправдывали написанное на картонке название.

Этим ночным воском он обернул последовательно голову, туловище и члены каркаса, после чего положил оставшуюся часть палочки обратно в коробку.

Так подготовленному произведению он начал придавать, пользуясь лишь пальцами, достаточно точную форму, а затем продолжил работу выбранной из имеющегося в его распоряжении многочисленного запаса стекой, которая была, очевидно, сделана, ввиду ее белесого цвета, особой фактуры, своеобразной сухости и жесткости, из хлебного мякиша, сначала размятого, а потом зачерствевшего.

По мере реализации его творения мы все лучше и лучше узнавали в статуэтке давешнего Жиля, верной скульптурной копией которого она служила, как о том к тому же свидетельствовали постоянные вопрошающие взгляды, бросаемые художником на лист с черным фоном.

Все стеки, разнообразные и очень причудливых форм, служили по очереди, причем все они без исключения состояли единственно из черствого мякиша.

Воск, который удалял художник в процессе моделировки, постепенно скатывался пальцами его левой руки в небольшой шарик, из которого в случае необходимости он иногда черпал материал для разнообразных наложений.

Параллельно своей чисто скульпторской работе творец деловито занимался и другой, которая, хотя сама по себе буквально дублировала первую, казалось, в силу какого-то навязчивого навыка служила ему необходимой поддержкой; на поверхности статуэтки он собирал, а затем то одной, то другой стекой выравнивал в линии белые зернышки ночного воска, чтобы они складывались в штрихи, в точности воспроизводящие штриховку затушеванной модели, которой он послушно следовал; когда подошла очередь смеющегося лица, он продолжал выполнять это особое задание, здесь более деликатное, чем где бы то ни было еще.

Иногда он, чтобы приняться за работу с другой стороны, поворачивал вертящуюся платформу то туда, то сюда, перемещая при этом путеводный лист так, чтобы всегда иметь у себя перед глазами оба поочередно служивших ему образа, и отталкивая в случае неудобства в сторону коробку воска.

Жиль быстро прогрессировал, приобретая неподражаемое изящество. Здесь художник скрывал под слоем воска неугодные белые зерна, создавая черное пятно; там, напротив, слегка его соскабливал, чтобы выявить крупицы на поверхности.

В конце концов у нас перед глазами появилась очаровательная черная фигурка, в общем и целом, благодаря сдержанному белому подцвечиванию, идеальный негатив шаловливого Жиля, позитив которого представлял собой лист.

* * *

После очередного перехода, сделанного по знаку Кантереля в том же направлении, наша группа расположилась перед круговой железной решеткой высотой около двух метров, образующей на незначительном расстоянии от разделяющей нас с нею стеклянной стены омываемую голубым светом тесную цилиндрическую клетку, диаметр которой, вероятно, равнялся шагу.

Два горизонтальных металлических обруча, один сверху, один снизу, пронзенные, казалось, всеми прутьями, связывали их воедино, при этом четыре особо толстых прута, расположенные в вершинах воображаемого квадрата, две стороны которого были параллельны стеклянной стене, внедрялись, в отличие от остальных, до него не доходивших, в широко раскинувшийся пол.

Отойдя от лежащего на носилках и облаченного в купальный халат и сандалии худосочного больного, головным убором которому служил какой-то причудливый шлем, помощник, по установившемуся обычаю шедший впереди нас окольным путем, вынул из кармана большой ключ, каковой не преминул вставить в замочную скважину, расположенную посередине одного из четырех толстых прутьев, того, что находился слева и дальше всего от нас.

Поколдовав с ключом, он широко распахнул, откинув направо, изогнутую дверцу, образованную просто четвертушкой цилиндрической решетки и поворачивающуюся на двух помещенных в каждом из двух горизонтальных обручей шарнирах, которая теперь продемонстрировала нам следующие примечательные слова: «Фокальный застенок», выгравированные так, чтобы их можно было прочесть снаружи, на выгнутой железной пластинке, прикрепленной своей тыльной стороной к трем соседствующим прутьям довольно высоко над полом. Находящийся слева больной встал с носилок и, сняв халат, остался в купальных трусах. Привлекал внимание его шлем. Маленькая металлическая ермолка, сдвинутая на самую макушку и прочно закрепленная там подбородочным ремнем, пропущенным под нижней челюстью, венчалась коротким стержнем, на который в точности самой своей серединой была насажена свободно вращающаяся по кругу горизонтальная стрелка, каковая, будучи, кстати, как сказал Кантерель, намагниченной, насчитывала в длину около пяти дециметров. Над правым плечом больного была подвешена старая квадратная рамка, она крепилась при помощи двух разнесенных друг от друга крючков, ввинченных вертикально во внешнюю кромку ее верхней грани и продетых сквозь два горизонтальных отверстия, проделанных в стрелке перпендикулярно ей самой. В рамку безо всякого защитного стекла была вставлена явно очень старинная гравюра на шелке, изображавшая, что подтвердилось словами «Карта Лютеции», в две строки выведенными в ее левом верхнем углу, подробный план старого Парижа; жирная черная линия, при этом абсолютно прямая, пересекала крайний северо-западный квартал и, в самом деле являясь секущей, выступала с каждой стороны за пределы совершенно симметричной кривой, образуемой городской чертой. Тоже без стекла, новая квадратная рамка, подвешенная точно тем же способом, что и старая, к другой половине стрелки, представляла зрителю над левым плечом пациента карикатурную гравюру на бумаге, на которой, что подчеркивалось надписью «Нурри в роли Энея», посреди безграничного пространства был представлен в профиль певец в костюме троянского принца, стоящий на пустынном земном шаре с повернутым к центру лицом и шеей, налившейся от чудовищного вокального усилия кровью; его ноги попирали Италию, расположенную на самой верхушке сильно наклоненной на своей оси сферы, из колоссально разинутого рта исходила вертикальная линия точек, которая пересекала землю насквозь, оставаясь все время заметной среди невнятных географических реалий, после чего, спускаясь без отклонений, среди группы звезд, где читалось слово «Надир», заканчивалась на нотном стане со скрипичным ключом верхним до, сопровождаемым тройным f.

Сделав несколько шагов, не без явной боязни, больной вошел в предоставленную ему цилиндрическую тюрьму.

Заперев дверцу на два оборота, в результате чего прут со скважиной, заключенный между двумя железными обручами промежуток которого некоторое время отсутствовал, вновь обрел целостность, помощник, унося с собой ключ, бегом направился к художнику, все еще занятому своей статуэткой.

Переведя взгляд с больного затворника по параллельной стеклянной стене прямой метра на три вправо, мы увидели установленную вертикально в перпендикулярной проделанному взглядом пути плоскости огромную круглую линзу, которая, в точности совпадая с кольцевой решеткой по высоте, была со всех сторон охвачена по краю медным ободом, припаянным внизу к центральной точке диска из того же металла, прочно прикрепленного к полу большим болтом.

Заинтересованные находившимся позади нее источником света, мы передвинулись еще на два шага и смогли без помех осмотреть оттуда стоявший на полу с виду тяжелый черный цилиндр, который венчала большая сферическая лампа, излучавшая видимый даже среди бела дня голубой свет.

Когда лампа на какую-то долю секунды случайно погасла, мы увидели, что стекло ее колбы не имело никакого цвета, а свет был голубым сам по себе.

Центры лампы, линзы и тюремной камеры находились на одной горизонтальной прямой.

Одетый в тяжелую шубу и мягкую шапку, прославленный доктор Сирьюг, чей всем известный облик узнавался сам собою, манипулировал расположенными позади лампы на плоской крышке черного цилиндра разнообразными пощелкивающими кнопками и рукоятками, не выпуская из сферы своего внимания линзы, к которой он был обращен лицом. При этом он постоянно посматривал в ориентированное определенным и неизменным образом круглое зеркальце, которое было установлено на верхнем конце закрепленного на полу вертикального металлического стержня справа и чуть впереди от него.

Вернувшись на два шага назад к прежней точке стеклянной стены, мы увидели, что больной выказывает все признаки предельного перевозбуждения, без сомнения вызванного действием голубого света, наиболее интенсивного в занимаемом им месте, ибо как раз в центре столь разумно поименованного фокального застенка явным образом и находился фокус линзы.

Стоявший к нам лицом с другой стороны застенка человек в шерстяных перчатках и в зябко застегнутом на все пуговицы теплом плаще с наброшенным на голову капюшоном горизонтально держал в поднятой правой руке короткий брус железа, в котором, со слов Кантереля, мы признали магнит. Следя все время за шлемом больного, он добивался того, чтобы обе гравюры постоянно оставались обращены лицевой стороной к источнику света, для чего ему было достаточно, соответственно комбинируя полюса, все время таким образом притягивать магнит поближе к желаемой точке вращающейся стрелки, чтобы последняя в каждый момент находилась на прямой линии, перпендикулярной нашей стеклянной стенке.

Кантерель побудил нас податься чуть вправо, посоветовав присмотреться к гравюре, героем которой был Нурри. Сильно поблекшая с момента заточения, она выцветала прямо на глазах. Именно, как пояснил нам мэтр, по более или менее высокой скорости ее постепенного уничтожения доктор Сирьюг, пристально наблюдая в своем зеркальце за застенком, от которого его отделяла линза, единственно и основывался в своих маневрах, которые, оказывается, создавали в интенсивности голубого света значительные, хотя и незаметные на первый взгляд, флуктуации. Слышавшееся еще некоторое время бряцание кнопок доказало, прекратившись в тот самый момент, когда в новой рамке была уже лишь просто белая бумага, что задача фокусировки света определенно решена. Что касается плана Лютеции, он сохранял свою первоначальную яркость.

Постепенно дойдя до высшей степени возбуждения, больной уже не владел собой. Стремясь избежать каких-то мук, он пытался руками и ногами расшатать отдельные прутья застенка; потом он подпрыгнул, перекувырнулся, встал на колени, вновь вскочил, явно будучи жертвой невыносимой тоски.

Несмотря на все эти увертки и пируэты, обе рамки непрестанно были повернуты лицом к далекой линзе благодаря человеку в капюшоне, который, поводя то направо, то налево своей бдительной рукой, каковую он к тому же то поднимал, то опускал, ни в один момент не упустил случая поместить властный магнит, чьей покорной рабыней была вращающаяся стрелка, туда, куда нужно, никогда не внося его при этом в застенок и даже не прикасаясь им случайно к прутьям.

Какое-то время мы наблюдали за тем, как больной неистовствовал, словно одержимый. Не дожидаясь конца опыта, Кантерель заставил нас возобновить наше продвижение. Минуя оконечность черного цилиндра, мы вновь увидели доктора Сирьюга, который, не снимая рук с кнопок и не меняя позу, по-прежнему не отрывался от своего зеркальца; мэтр пояснил нам, что после исчезновения гравированного шаржа доктор наблюдает за картиной Лютеции, которая, будучи наделена высокой сопротивляемостью, доказала б ему, если бы стала бледнеть, что его светозарный аппарат, вдруг разладившись, функционирует с непомерной силой, требующей его экстренного вмешательства.

* * *

Продолжая наш путь, мы заметили позади доктора Сирьюга изнанку какой-то декорации, которую и обошли, перед тем как остановиться чуть правее ее лицевой стороны, представшей перед нами в характерном обличье украшенного расписанной лепниной богатого фасада, перпендикулярного соприкасающейся с ним стеклянной стене.

Совсем рядом с нами в этом фасаде вольготно открывалась внутрь настоящая двустворчатая входная дверь, увенчанная словами «Гостиница „Европейская“» и открывавшая доступ в некий холл с плиточным полом, стены которого изображались просто-напросто установленными на рамках разрисованными холстами.

Увенчивая вход, точно над серединой горизонтального участка дверной коробки перпендикулярно фасаду из него торчал короткий, заостренный спереди стержень из кованого железа, к концу которого был подвешен огромный, незыблемый фонарь с нарисованной на той из четырех его центральных граней, которая встречала всякого на пути к порогу, красной картой Европы.

Простирающийся над входом, контрастируя своей подлинностью с иллюзорно изображенными окнами мнимого строения, обширный застекленный навес открывал доступ яркому лучу света, который, будучи испущен электрической лампой с рефлектором, укрепленной на самом верху одной из железных поперечин каркаса прозрачной крыши гигантской клетки, косо падал на кричаще яркую географическую карту, будто солнце бросило туда свой луч, невзирая на облако, которое в данный момент его скрывало.

Перед входом в нескольких шагах от портала расположился человек в трауре, укутанный будто для прогулки в лютую стужу, с чем контрастировала летняя ливрея стоявшего рядом с ним юного грума.

Помощник, которого только что, во время нашей стоянки около больного, мы видели на заднем плане направляющимся направо, неожиданно вышел из замощенного плитками холла и затем, повернувшись к нам спиной, быстро зашагал, удаляясь от нас по прямой линии вдоль фасада до самой его дальней оконечности, за которой и исчез, свернув налево. Вытянув шеи, мы могли заметить, как он подбегает к фокальному застенку.

Одетая в элегантный и легкий купальный костюм, красивая молодая женщина, чарующей формы ногти которой сверкали, как зеркала, при любом движении пальцев, в свою очередь вышла из холла, по пятам преследуемая стариком в форменной гостиничной ливрее, который, едва переступив порог, остановил ее, вручив письмо.

Несмотря на чайную розу, которую она держала за середину стебля, именно правой своей рукой, менее занятой, чем другая, сжимавшая зонтик и перчатки, молодая женщина взяла конверт, на котором благодаря нашей близости мы заметили слово «пэресса», написанное в отличие от всех остальных красными чернилами.

Заметно взволнованная какой-то деталью надписи, обворожительная особа, вросшая, казалось, в землю, содрогнулась и из-за этого укололась шипом на зажатом в этот момент между конвертом и большим пальцем стебле.

Казалось, вид крови, которая внезапно запятнала стебель и бумагу, по таинственной причине впечатлил ее сверх всякой меры, ибо она, ужаснувшись, выпустила из руки оба смоченных красным предмета, а затем, замершая, оцепенев в неподвижности, принялась разглядывать свой большой палец, теперь наполовину распрямленный.

Благодаря слуховому оконцу, устроенному в прозрачной стенке, до нас донеслись сказанные ею слова: «В луночке… вся Европа… красная… целиком…»; они вытекали из того, что изображенная на стене карта, сверкавшая под мнимым солнечным лучом в воздухе у нее за спиной, представилась ее взору отраженной в белой луночке ее столь поразительно зеркального ногтя.

Сразу же после их падения старик попытался поднять с земли окровавленные письмо и цветок. Однако, будучи на вид не менее восьмидесяти лет от роду, он не обладал уже нужной, чтобы до них дотянуться, гибкостью. Тогда, устремив взгляд на грума, он бросил романтически звучащее слово «Тигр», указывая на тротуар пальцем.

Юноша послушно подобрал обе невесомые вещицы, намереваясь тут же отдать их владелице.

Но последняя, содрогнувшись, когда услыхала термин, который старик в данном случае использовал в устаревшем значении, испуганно жестикулировала теперь под властью какого-то наваждения, произнося при этом прерывающиеся фразы, в которых без конца повторялись три следующих слова: отец, тигр и кровь.

Затем она явным образом впала в полное умственное расстройство, тогда как бросившийся ей на помощь человек в черной одежде, который с самого начала с волнением наблюдал за сценой, потихоньку повел ее внутрь отеля.

* * *

Еще раз всколыхнувшись вслед за Кантерелем в привычном направлении, наша группа после нескольких секунд ходьбы остановилась рядом с простолюдином и простолюдинкой перед прямоугольной комнатой без потолка, одна из двух более длинных стен которой полностью отсутствовала, будучи заменена стеклянной стенкой, сквозь которую мы могли ее всю с легкостью обозреть. Там виднелся помощник, который в конце нашей предыдущей остановки прошел вдалеке, направляясь сюда под нашими взглядами. Подойдя к стене, возвышавшейся справа от нас, он открыл дверь, вышел и вновь закрыл ее за собой. Почти тут же, слегка откинувшись назад, мы могли понаблюдать за ним слева от нас в тот момент, когда, окольно обогнув эту комнату, он ринулся по следам едва скрывшейся молодой безумицы и бросился за ней в выложенный плиткой холл отеля.

Предоставленная нашим взглядам комната внешне походила на рабочий кабинет.

Справа о заднюю стенку опирался большой, заполненный до отказа книжный шкаф, слева — просторная черная этажерка, каждая полка которой несла на себе шеренгу черепов. На находившемся между двух этих предметов меблировки потушенном камине под стеклянным колпаком хранился еще один череп, на который была надета выкроенная из какой-то старой газеты адвокатская шляпа.

Напротив двери, через которую вышел помощник, в левой от нас стене имелось широкое окно. Обосновавшийся за огромным прямоугольным столом, придвинутым одной из двух своих коротких сторон к этой стене, человек, повернувшись совсем рядом с нами спиной к стеклянной стенке, разбирал ненужный хлам.

Тут же, как будто ему надоело это занятие, он поднялся, засунув в рот сигарету, взятую в извлеченном на мгновение из кармана кожаном портсигаре.

В несколько шагов он достиг камина, стоявшая на котором частично снабженная снаружи полосами шероховатой бумаги коробка, открывшись, представила ему соответствующее сиюминутному желанию содержимое. Через миг, сладострастно окутанный клубами дыма, он потушил, помахав в воздухе, спичку, которую его пальцы тут же отбросили в очаг.

Но в процессе этих банальных действий какая-то особенность черепа в забавном головном уборе привлекла, как показывало его поведение, а потом и задержала его взгляд.

Под влиянием внезапного интереса он высоко поднял стеклянный колпак, чтобы тут же переставить его правее и, завладев замогильным объектом, шапочки которого не потревожила его рука, вернуться к столу, обнаружив при этом, в первый раз повернувшись к нам лицом, свой возраст, составлявший лет двадцать пять.

Смешавшиеся с нашей группой простолюдин и простолюдинка — паренек со своей матерью, как можно было догадаться по их сходству и возрасту, — не отрываясь наблюдали за ним сквозь стеклянную стенку.

Вновь обосновавшись за столом, курильщик опять повернулся к нам спиной и долго разглядывал череп, который он поместил прямо перед собой. По всей доступной зрению поверхности костяного лба своего рода переплетение скрещивающихся тонких линий, процарапанных прямо по кости каким-то металлическим острием, с чуть ли не детской неумелостью подражало ячейкам сетки для волос.

Кантерель привлек наше внимание к руническим знакам манускрипта, факсимильно воспроизведенного на одной из вертикальных полос, составляющих часть адвокатской шапки, смастеренной, как он сказал, из страниц «Таймса». Затем он указал нам на сходство, существующее между ними и ретикулярными лобными метками, которые, как можно было заметить, досконально их исследовав, составляли в совокупности, исключая лишь те, что были видны в самом низу справа, наклоненные на разные лады и сцепленные друг с другом руны причудливой формы; два из составленных этими псевдоклетками без межбуквенных пробелов слов текста были помещены между кавычками, выгравированными тем же способом, что и все остальное.

Не вызывало сомнений, что молодой человек, за которым мы подсматривали, только что обнаружил таинственное соответствие, существующее между знаками на лбу и значками на кромке шапки.

Приметив теперь на столе маленькую грифельную доску, снабженную карандашом с белым грифелем, он воспользовался ею, чтобы переписать буквами нашего алфавита текст со лба, постоянно чуть дотрагиваясь до него указательным пальцем левой руки, по очереди указывавшем на каждый отрывок.

Когда он кончил писать, мы с нашего наблюдательного пункта могли различить на черном грифеле лишь два слова: «БИСТР» и «РЕКТО», которые, читаясь лучше остальных потому, что были составлены целиком из заглавных букв, должно быть, соответствовали, если учесть места, занимаемые ими относительно целого, двум выделенным в оригинале кавычками терминам.

Сообразуясь с какими-то предписаниями, содержащимися в только что написанных им строках, молодой человек, пройдя через всю комнату, взял из книжного шкафа импозантный том, на корешке которого вслед за весьма длинным названием можно было прочесть подзаголовок: «ТОМ XXXIV — Разночинцы».

Усевшись обратно за стол лицом к отодвинутому в сторону, чтобы освободить место, черепу, он, положив книгу перед собой, открыл ее на первой странице, текст которой состоял из многочисленных хорошо различимых между собой абзацев, напечатанных на роскошной бумаге коричнево-серого цвета. Вслед за этим он принялся считать буквы одного из них, слегка прикасаясь к ним по очереди острием белого карандаша. Иногда, дойдя до определенного числа, он воспроизводил в нижней части грифельной доски букву, которой только что касался, и затем продолжал операцию, указав себе в следующий миг, будто для того, чтобы почерпнуть там необходимые предписания, кончиком только что употреблявшегося белого карандаша ту или иную точку в копии лобного текста.

В выбранном им месте книги легко было прочесть два фрагмента, напечатанные очень жирным шрифтом, выделившим их из остального текста, с одной стороны такой: «…диакритический росчерк, изображающий аспида…», а с другой стороны следующий: «…епископ, облаченный в паллиум…».

Когда молодой человек завершил следующий этап своей работы, череда четко читающихся белых букв, слитно следовавших друг за другом, составила внизу грифельной доски три следующие слова: «Рубиновая красная строка», написанные подряд, без двух необходимых пробелов.

В стоявшем на столе настежь распахнутом футляре хранилось любопытное произведение искусства, высота которого чуть превышала ширину, представлявшее собой факсимиле театральной афиши, по величине похожее на предельно импозантную визитную карточку. Оно состояло из золотой пластины, в которую были вставлены неисчислимые крохотные драгоценные камни, украшавшие всю ее поверхность. Фон составляли светлые изумруды, в то время как текст был выложен из изумрудов потемнее. Особенно выделялась дюжина имен, каждое написано на специально для него предназначенном прямоугольном бриллиантовом поле сапфировыми буквами особой толщины, причем бриллианты фона соответствовали по размерам сапфирам букв. Над ними пылало имя, составленное из многочисленных рубинов, которое, резко выделяясь на слишком просторной для него алмазной ленте, подавляло их всех своими доминирующими размерами. Сверху значилось, что речь идет о сотом юбилее спектакля.

Тут же, с произведением искусства в левой руке, молодой человек принялся придирчиво исследовать сквозь взятую со стола лупу рубиновую красную строку.

Через довольно-таки длительный промежуток времени, что-то, казалось, заметив, он ковырнул, с рискованной силой надавив ногтем, один из бесчисленных алмазов, который тут же поддался нажиму.

Оставив у себя в руках лишь искусную поделку, он испробовал, сызнова прижимая ноготь к рубину на пружине, различные маневры, один из которых внезапно увенчался сдвигом усеянной драгоценными камнями поверхности направо, после чего под ходившей в пазах крошечной крышечкой внутри полностью полой пластинки стало видно несколько листочков почти неосязаемой бумаги, составляющих сложенную вчетверо пачку.

Он вынул и развернул эти листки, покрытые мелким рукописным текстом, затем, после того как бросил с того же самого места докуренную сигарету в камин, начал их читать.

По сразу же появившимся у него чертам поведения можно было без труда догадаться, что каждая строка заставляла его все глубже и глубже проникать в суть какой-то омерзительной тайны, о которой он и не подозревал.

С трудом, содрогаясь, переворачивал он тут же с жадностью поглощаемые им страницы.

Добравшись до конца писанины, он замер в неподвижности, словно жертва бессознательного оцепенения.

Затем наступила реакция, и, ломая себе руки, он, казалось, был захлестнут потоком ужасающих мыслей.

Наконец, успокоившись, он оперся локтями о край стола и погрузился в долгое размышление, уткнувшись лбом в свои ладони.

Он вышел из медитации с той холодной решимостью, какую дарует непреложно принятое решение.

Оборот последнего рукописного листочка был в середине страницы подписан под заключительной строкой текста: «Франсуа-Жюль Кортье», после чего не шло никакого постскриптума.

Обмакнув перо в чернила, молодой человек, стараясь втиснуться в предоставленное ему пространство, принялся писать на чистой половине оборота последней страницы. После того как он исписал ее почти всю, он, превозмогая себя, подписался: «Франсуа-Шарль Кортье», затем под «с», еще не снабженным необходимым придатком, с легкостью, добытой долгой рутинной практикой, быстро набросал в нужной позиции изогнутую змейку, служившую стилизованным диакритическим знаком.

Переведя с неожиданно родившимся в нас подозрением взгляд на другую подпись, мы обнаружили, что и ее автор вместо простого подстрочного росчерка изобразил пером крохотную змейку.

Как только высохли чернила, молодой человек, предварительно опять сложив листочки в стопку, согнул их все вместе вчетверо и затем засунул эту пачку в золотой тайник, инкрустированную драгоценными камнями крышку которого, все еще сдвинутую в пазах, он аккуратным нажимом пальца вернул на место — пока не раздался веский сухой финальный щелчок, который мы, несмотря на отсутствие нового слухового оконца, все же расслышали.

Через несколько мгновений крохотная драгоценная афиша, тщательно убранная на обычное место, уже сияла, как и вначале, в своем раскрытом футляре.

После того как он поставил в шкаф на прежнее место использованную им книгу, молодой человек, вернувшись к столу, протер, чтобы ничего на ней не осталось, кончиком указательного пальца всю поверхность грифельной доски, потом отнес на место и череп, который, по-прежнему в шляпе, его заботами вновь стал, водворившись под свой стеклянный колпак, главным украшением камина.

Мгновением позже его правая рука, покопавшись в одном из карманов, вынырнула оттуда вооруженная револьвером, в то время как вторая проворно расстегивала одну за другой пуговицы жилета.

Прижав дуло к рубашке точно напротив сердца, он нажал на курок, и, вздрогнув от тотчас прогремевшего выстрела, мы увидели, как он, словно подкошенный, падает на спину.

В этот миг Кантерель увел нас дальше, в то время как его помощник, резко распахнув дверь, ворвался в комнату.

Простолюдинка и ее сын, которые не упустили ни одной детали происходящего, теперь вдруг застеснялись своего волнения.

* * *

Мы продолжали идти в обычном направлении вдоль прозрачной стены, позади которой больше ничего не появлялось, только свободная площадка, казалось, ожидавшая новых персонажей.

Достигнув оконечности огромной клетки, Кантерель в первый раз повернул налево — затем во второй, пройдя около дюжины метров от начала и до конца стеклянной стенки, образовавшей прямой угол с каждой из двух главных стен; теперь мы медленно шагали вслед за мэтром по направлению к эспланаде мимо той из этих двух вышеозначенных стен из стекла, которая была для нас еще внове.

Вскоре Кантерель остановился и, вытянув палец по направлению к внутренности клетки, указал на возвышавшийся в трех шагах от мешавшего нам до него добраться стекла объемистый предмет из темного металла, оснащенный разнообразными рукоятками, который, вероятно, насчитывал два фута в диаметре и пять в высоту. Мэтр объяснил нам, что это электрический аппарат его изобретения, функция которого состояла в том, чтобы излучать, коль скоро он включен, холод высокой интенсивности. Шесть других симметрично расположенных аппаратов, идентичных этому, составляли вместе с ним шеренгу, на всем своем протяжении параллельную новой хрупкой стене, середина которой выделялась широкой застекленной двустворчатой дверью, в данный момент закрытой, в точности той же структуры, что и остальная часть клетки.

Пояснив нам, что совместного действия семи больших цилиндрических аппаратов достаточно для того, чтобы поддерживать во всей клетке постоянную низкую температуру, Кантерель вернулся до поры по своим следам — затем, миновав прозрачный угол, который мы огибали последним, мы пошли дальше по аллее из желтого песка, которая, оставаясь неукоснительно прямолинейной на всем своем протяжении вплоть до какого-то далекого закругленного изгиба, в том месте, где мы шагали сейчас, аккуратно направляла свои кромки друг к другу, чтобы вновь обрести прежнюю ширину.

В то время как каждый шаг все более удалял нас от гигантской клетки из стекла и от эспланады, мэтр на словах объяснил все, что только что восприняли наши глаза и уши.

* * *

Увидев, сколь замечательные рефлексы удалось выявить у лицевых нервов Дантона, обездвиженных смертью на протяжении более чем века, Кантерель преисполнился надежд на создание полной иллюзии жизни путем воздействия на трупы недавно умерших людей, огражденные от малейшей порчи лютой стужей.

Но необходимость низкой температуры препятствовала использованию уже освоенной им мощной электризующей силы воды сверкающей, которая, быстро замерзая, сковывала каждого усопшего, наперед лишая его возможности двигаться.

Долго упражняясь на трупах, временно подвергнутых желаемому охлаждению, мэтр, после неоднократных попыток, предпринятых вслепую, получил наконец, с одной стороны, виталиум, а с другой — ресурректин, красноватое вещество, добытое из эритрита, которое, будучи впрыснуто в жидком виде внутрь черепной коробки мертвого пациента через проделанное сбоку отверстие, само собой затвердевало вокруг сжимаемого им со всех сторон мозга. После этого достаточно было привести в соприкосновение какую-либо точку созданной таким образом внутренней оболочки с виталиумом, коричневым металлом, который в виде короткого стержня легко вводился в проделанное для впрыскивания отверстие, чтобы два этих искусственных тела, бездеятельные одно без другого, тут же высвободили мощное электричество, которое, проникая в мозг, превозмогало трупное окоченение и одаривало пациента впечатляющей искусственной жизнью. Вследствие причуд пробуждающейся памяти последний тут же воспроизводил с абсолютной точностью мельчайшие движения, совершенные им на протяжении чем-то особо выделяющихся минут его существования; затем, безо всякого роздыха, он продолжал до бесконечности ту же неизменную серию действий и жестов, выбранную раз и навсегда. Иллюзия жизни была при этом полной: подвижность взгляда, постоянная работа легких, речь, разнообразные действия, походка — все это было налицо.

Когда стало известно об этом открытии, Кантерель получил множество писем от растревоженных семей, трепетно жаждущих увидеть какого-нибудь своего обреченного на неминуемую смерть родственника оживающим у них на глазах после фатального мига. Мэтр дал указание возвести у себя в парке, частично расширив, чтобы обзавестись подходящей площадкой, одну из прямолинейных аллей, некое подобие огромного прямоугольного зала, состоящее из металлического каркаса, поддерживающего потолок и стены из стекла. Он оснастил его электрическими холодильными аппаратами, предназначенными для поддержания постоянного уровня холода, который, будучи достаточным, чтобы сберечь тела от какого-либо разложения, не подвергал бы, однако, их ткани опасности затвердения. Тепло одевшись, Кантерель и его помощники могли подолгу там оставаться.

Будучи перенесенным в этот обширный ледник, каждый принятый с одобрения мэтра усопший пациент подвергался внутричерепному вливанию ресурректина. Введение этой субстанции происходило через проделанную над правым ухом маленькую дырочку, которая тут же затыкалась узкой пробочкой из виталиума.

Как только ресурректин и виталиум соприкасались, пациент начинал действовать, в то время как рядом с ним добротно укутанный очевидец его жизни старался по его жестам или словам распознать воспроизводимую сцену — она могла состоять из пучка различных эпизодов.

На протяжении этой исследовательской фазы Кантерель и его помощники вплотную окружали одушевленный труп, все движения которого подстерегались ими с целью оказания необходимой помощи. В действительности точное повторение мускульного усилия, делавшегося при жизни для поднятия предмета — теперь отсутствующего, — влекло за собой нарушение равновесия, которое, если немедленно не вмешаться, приводило к падению. То же самое происходило и в случае, когда ноги, имея перед собой только ровную почву, принимались подниматься или спускаться по вымышленной лестнице, тут надо было помешать телу упасть вперед или назад. Проворная рука должна быть наготове, чтобы заменить собою ту несуществующую стену, о которую намеревалось опереться плечо пациента, расположенного подчас, если его не подхватить, усесться в пустоту.

Вслед за опознанием сцены Кантерель, тщательно подготовив всю документацию, осуществлял в одной из точек стеклянного зала точную реконструкцию желаемого окружения, по возможности чаще пользуясь подлинными предметами. В том случае, когда нужно было слышать слова, мэтр устраивал в подходящем месте застекления маленькое слуховое оконце, заклеенное кружочком папиросной бумаги.

Предоставленный самому себе и одетый в соответствии с духом своей роли, труп, встречая в меблированном помещении точки опоры, разнообразные противодействия, предметы, которые он мог бы поднять, играл себя без падений и неверных жестов. По завершении цикла действий, без конца начинаемого им заново без малейших вариантов, его возвращали в исходную точку. Он снова обретал неподвижность смерти, как только ему выдвигали, берясь за маленькое колечко из плохо проводящего материала, стержень из виталиума, который, будучи вновь введен под маскировочным прикрытием волос в череп, каждый раз заставлял его возобновлять свою роль с начальной точки.

Когда этого требовала сцена, мэтр нанимал для исполнения той или иной роли статистов. Закутав тело под подобающим их персонажу костюмом в теплую фуфайку и предохраняя голову толстым париком, они запросто могли находиться в леднике.

Поочередно восемь следующих покойников, доставленных в Locus Solus, подверглись новой процедуре и пережили заново сцены, резюмирующие разнообразные сцепления фактов.

* * *

1. Поэт Жерар Ловерис, доставленный своей вдовой, которую в ее безумной скорби поддерживала единственно надежда на обещанное Кантерелем искусственное оживление.

На протяжении пятнадцати последних лет Жерар с успехом опубликовал в Париже серию замечательных стихотворений, в которых он в совершенстве передавал местный колорит самых разных краев.

Так как природа его таланта принуждала его беспрестанно путешествовать, поэт, чтобы избежать постоянных душераздирающих прощаний, возил с собой по всему свету свою молодую жену Клотильду, сносно владевшую, как и он сам, всеми основными европейскими языками, и сына Флорана, здорового ребенка, которого бродячая жизнь ничуть не утомляла.

Пересекая однажды в дормезе дикие калабрийские ущелья Аспромонте, Жерар подвергся нападению банды разбойников, ведомых известным атаманом Гроччо, о чьих дерзких нападениях на многих путешественников, за которых он потом требовал огромный выкуп, шла молва.

Получив при первой же попытке сопротивления удар кинжалом в левую ногу, Жерар был захвачен в плен вместе с Флораном, которому тогда было два года.

Гроччо тут же уведомил оставленную им на свободе Клотильду, что она может спасти двух пленников от смерти, доставив ему до того дня, который он назначит для их казни, сумму в пятьдесят тысяч франков. Затем он отцепил от своего пояса письменный прибор, снабженный листами гербовой бумаги, и вынудил поэта, от которого не ускользнуло ни единое слово из вынесенного ему приговора, составить доверенность на имя Клотильды, чтобы облегчить ей финансовые операции.

Отведенные вместе со своим багажом на вершину обрывистой горы, Жерар и Флоран были заточены в старинную капеллу, составляющую часть заброшенной старой крепости, в которой Гроччо с грехом пополам разместил свой лагерь.

По зрелом размышлении поэт не нашел никаких шансов на спасение. Гроччо, совершенно напрасно приняв его за путешествующего по собственной прихоти богатого бездельника, назначил непомерно завышенную сумму выкупа, разве что пятую часть которой с трудом могла бы наскрести Клотильда. А когда деньги не доставлялись, знаменитый бандит ни на секунду не откладывал час исполнения приговора.

Однако после долгих размышлений Жерар открыл случайное средство спасти по крайней мере жизнь Флорана. Пообещав несколько тысяч франков, которые, как он знал, Клотильда была в состоянии собрать без особого труда, поэт подкупил своего тюремщика, некоего Пьянкастелли, который, слывя самым хитрым в банде, решился пойти на дерзкое предприятие, пользуясь единственно помощью своей сожительницы Марты.

У многих бандитов в лагере были любовницы, которые, не подчиняясь дисциплине, ходили, когда им заблагорассудится, за разнообразными покупками в близлежащие городишки. Марта, такая же вольная, как и ее компаньонки, тайно унесет Флорана, чтобы передать его Клотильде в обмен на обусловленную сумму денег, которую она принесет Пьянкастелли. После чего двое соучастников, чтобы избегнуть возмездия, сразу же покинут логово Гроччо.

Поэт отказывался от побега, чтобы обеспечить его сыну. Гроччо часто прохаживался мимо возведенной прямо с уровня земли капеллы и поглядывал через окно на Жерара, уход которого тут же вызвал бы озлобленную погоню. Напротив, оставаясь на своем посту, отец мог бы сделать все от него зависящее, чтобы прикрыть рискованный побег ребенка, который сама природа этого края обещала сделать долгим и трудным.

Опасаясь, что захваченные им пленники установят, чтобы ускользнуть от него, связь с внешним миром, Гроччо настрого запрещал им иметь при себе перья или карандаши.

Пьянкастелли, временно нарушив этот приказ, дал затворнику возможность написать Клотильде письмо, предписывающее отдать женщине, которая передаст ей Флорана, оговоренную сумму.

На следующей день, затемно, Марта, снабженная письмом, ушла с ребенком, скрыв его под своим плащом.

Но в тот же день Гроччо, внезапно прознав о предстоящем появлении в округе группы богатых путешественников, представлявших для него заманчивую добычу, взял с собой в экспедицию Пьянкастелли, к помощи и советам которого он охотно прибегал во всех важных случаях.

Новый страж, Люзатто, был приставлен взамен к Жерару, трепетавшему теперь от мысли, что ему суждено увидеть, как побег Флорана раскрыт и понят, — ибо еще было достаточно времени, чтобы догнать Марту.

Принеся в первый раз еду, Люзатто, по счастью, не поинтересовался Флораном, про которого он, должно быть, думал, что мальчуган все еще спит на маленькой койке, стоявшей в затемненном углу. Но отцу казалось, что в следующий свой приход сменщик наверняка заметит отсутствие ребенка и все выяснится — увы! — раньше, чем Марта окажется недоступна для погони.

Жерар искал уловку, способную предотвратить опасность.

У одной из стен капеллы, в которую его заточили, среди остатков алтаря валялась разбитая на несколько кусков статуя Богоматери в натуральную величину, а рядом с ней, выпав из поддерживавших его когда-то материнских рук, покоился невредимый младенец Иисус.

Поэт решил воспользоваться этим каменным ребенком, чтобы ввести Люзатто в заблуждение.

Для смягчения страданий, со времени атаки на дормез причиняемых ему левой ногой, он получил от Гроччо мазь, оттенок которой ничуть не отличался от оттенка живой плоти.

Он поднял божественного дитятю и, покрыв ему лицо, уши и шею слоем мази, уложил его на койку Флорана. Вполне удовлетворившись полученной иллюзией, он думал теперь лишь о том, как полностью скрыть каменные волосы. Только маленький беленький чепчик выглядел бы достаточно естественно. Однако Жерар, следуя привитой ему многочисленными путешествиями привычке, носил лишь цветное белье, достаточно броское, чтобы сделать чепчик подозрительным.

Капеллу освещало единственное окно. Снабженное массивной решеткой, установленной здесь когда-то против посягательств ночных пришельцев, оно находилось в глубине узкого наружного алькова, порожденного углублением в фасаде. В одном из углов этого тупика была навалена куча всякого хлама и отбросов — обрезки, корни, кочерыжки, огрызки, очистки.

Имея в виду свой замысел, заключенный наугад поискал чего-либо подходящего в этой груде, которую решетка, будучи чуть выпученной наружу, позволяла ему обследовать.

Заметив сверху на куче множество грушевых огрызков, он вспомнил, что накануне один из бандитов стащил из крестьянской тележки полную корзину бергамота, которым угощался потом весь лагерь. Он узнал об этом факте от Пьянкастелли, когда тот подал один из этих фруктов к ужину.

Осененный внезапной идеей, Жерар собрал, просунув руку между прутьями, все белые волокна, являющиеся продолжением плодоножки, и отделил их от хвостиков. Удалив семечки и окружающую их мякоть, он получил толстые примитивные шнурки, тут же тщательно разделенные им на множество тонких нитей, из которых его неопытные пальцы, без устали переплетая и связывая их, создали благодаря несгибаемому упорству вполне приемлемый чепчик. Наряженная в этот головной убор и укрытая до самой шеи статуя, повернутая лицом к стене, производила впечатление настоящего ребенка. Мазь удачно имитировала тело, а белый чепчик казался матерчатым.

Поэт позаботился выбросить обратно в кучу все не использованные и способные его выдать остатки, выпавшие у него из рук во время работы.

Когда с дневной трапезой явился Люзатто, Жерар, обуздывая чудовищное волнение, попросил его сохранять тишину, чтобы не потревожить сон Флорана, недомогавшего с самого утра. Бросив взгляд в темный угол, где стояла койка, тюремщик поверил уловке поэта. Вечером та же сцена с успехом повторилась перед ужином.

В начале ночи Жерара разбудило бряцание запоров. Новая экспедиция Гроччо, должно быть, удалась, ибо в соседние залы запирали узников.

На следующий день Пьянкастелли, вновь вступив в обязанности тюремщика, восхитился выходом, найденным поэтом, рассказ которого развеял в нем неотступно преследовавшую его с предыдущего утра тревогу. Из осторожности статуя так и осталась пребывать нетронутой на своем месте, чтобы в случае необходимости обмануть неожиданных посетителей.

После пяти дней отсутствия вернулась Марта. Без труда найденная Клотильда передала ей в обмен на Флорана означенную сумму — и нежное письмо Жерару, излагавшее тысячу дерзких проектов освобождения.

Однажды утром, получив от Гроччо задание разведать все о скором пребывании в Аспромонте одной роскошной путешественницы, Пьянкастелли, поручение которого было рассчитано на два дня, решил, что ему представляется удобный случай навсегда покинуть лагерь, прихватив с собой Марту и деньги.

Одобрив его замысел, Жерар с благодарностью простился с разбойником.

Благодаря сноровке поэта, старавшегося обеспечить Пьянкастелли беспрепятственное дезертирство, Люзатто, вновь ставший тюремщиком, на протяжении еще целого дня принимал за Флорана растянувшуюся на убогом ложе статую; но на следующий день у него проснулись подозрения и, приблизившись к топчану, он все понял. Многоопытный Гроччо провел расследование и разгадал роль, сыгранную Пьянкастелли и Мартой, которые, находясь теперь вне пределов досягаемости и не помышляя о возвращении, избегли его возмездия.

Желая обмануть работой ожидание неминуемой близкой смерти, Жерар искал какого-либо способа писать, несмотря на запрет Гроччо.

В самый день драмы, когда дормез, выехав из городка, карабкался на косогор в сопровождении бедных детишек, наперебой протягивавших ездокам охапки свежесорванных цветов, Жерар купил для Клотильды букет, а она, выбрав из него розу, с удовольствием подарила ее обратно дарителю. Попав в заточение, поэт благоговейно сохранял это сладкое воспоминание о той, кого он уже и не чаял увидеть.

Задумав теперь воспользоваться в качестве пера одним из шипов этой розы, Жерар отломал их все, кроме самого длинного, над которым он ногтями отщепил стебель, став тем самым обладателем удобного орудия письма.

По его просьбе ему в пользование были отданы несколько книг, найденных у него в багаже; находившийся среди них огромный словарь начинался и кончался добавленным переплетчиком чистым листом белой бумаги — и тем самым предоставлял поэту четыре просторные нетронутые страницы, готовые вместить какое-либо значительное произведение.

Жерар знал, что чернилами ему могла бы послужить собственная кровь, добытая уколом того же шипа, но боялся выдать подобную уловку, невольно замарав свое, хоть и цветное, белье и одежду.

Он сказал себе, что стертый в порошок какой-либо прочный материал, такой, например, как металл, мог бы, окрашивая знаки, начертанные единственной доступной ему жидкостью — водой, дать после просыхания читаемый и достаточно прочный текст.

Но какой металл распылить?

Стальные прутья оконной решетки были неуязвимы, а капелла, двери которой замыкали лишь наружные запоры, была полностью опустошена. По счастью, когда перед самым заточением у Жерара отобрали драгоценности и деньги, незамеченной осталась старинная золотая монета, происхождение которой было весьма трогательным.

На протяжении всего лета проведенного когда-то в Оверни, Клотильда, тогда еще ребенок, часто играла невдалеке от каких-то феодальных руин под сенью купы деревьев, являвшейся обычной целью ее прогулок. Однажды, царапая землю своей лопаткой, чтобы обвести рвом возведенную ее трудами песчаную крепость, она выковыряла из земли кусочек золота, который при ближайшем рассмотрении оказался экю со стулом XIV века. Гордая своей находкой, Клотильда захотела носить это экю, подвешенное на золотой цепочке, на запястье. В девичестве она по-прежнему не расставалась с хрупким украшением, цепочку которого удлинили. Принимая от него обручальное кольцо, она подарила свое сокровище Жерару, чтобы он носил на запястье тот предмет, который с самого детства никогда ее не покидал. Днем и ночью поэт лелеял у себя на руке эту трогательную реликвию, присутствия которой благодаря прикрытию манжеты обыскавшие его бандиты не обнаружили.

Укрепленные при помощи двух вмурованных в стену искривленных поперечин, прутья оконной решетки заканчивались остриями, сталь которых была способна, стачивая экю, снабдить его золотым порошком.

Это экю, столь драгоценное для четы с точки зрения эмоций, было бы тем самым испорчено. Но позже, в глазах Клотильды-вдовы, его ценность разве лишь возросла бы из-за отметин, тесно связанных с лебединой песнью ее поэта, драгоценности и весь багаж которого она, без сомнения, выкупит у Гроччо.

Ввиду предполагаемой недолговечности еще не написанных букв, для порчи которых, должно быть, достало бы малейшего трения, Жерар, намереваясь воспользоваться надежным прикрытием переплета, задумал заполнить текстом оба белых листа, не вырывая их из тома. Сверх того, его творение тем самым вернее дойдет до Клотильды, которая, выкупив дорогие ей сувениры, наверняка проверит наличие каждого предмета и в первую очередь — старинного фолианта.

Чтобы не унизить ценный кодекс, который явно заслуживал большего, нежели простого служения поставщиком нескольких нетронутых страниц, узник решил как можно теснее связать свои стихи с прозой автора. Чуждая этому сочинению, будущая поэма обезобразила бы целое, которое она, напротив, обогатила бы, если бы ее тема из него вытекала. Будучи для двух упомянутых листов гарантией против очищающего вырывания, эта содержательная близость придала бы рукописным строфам шансы на нескончаемое существование, обеспечив непрочному писанию вечную охрану переплета. К тому же поэт украсил бы тем самым свое творение, ибо книга, озаглавленная «Erebi Glossarium а Ludovico Toljano», была будто создана, чтобы питать и направлять последние жалобы осужденного.

Посвятив всю свою жизнь глубокому и доскональному изучению мифологии, Луи Тольян, знаменитый эрудит XVI века, разумно объединил в двух замечательных словарях, озаглавленных: один — «Olympi Glossarium», другой — «Erebi Glossarium», неисчислимые материалы, беспрестанно собиравшиеся им на протяжении тридцати лет терпеливых исследований.

В них в алфавитном порядке были расположены имена и названия богов, животных, мест и предметов, связанных с двумя сверхъестественными местностями, каждое из которых сопровождалось обильным текстом, где разумно соседствовали документы и предания, цитаты и подробности.

Любое слово, не имеющее отношения, с одной стороны, к Олимпу, а с другой — к Эребу, в перечень не включалось.

Напечатанные на латыни, эти два чрезвычайно редких произведения, и сегодня продолжающие оставаться драгоценным и величественным памятником культуры, имелись в наличии лишь в нескольких прославленных публичных библиотеках. Но с давних пор в семье Ловерисов наряду с писательским ремеслом от отца к сыну передавался экземпляр второго из них — безупречный экземпляр, который Жерар с восхищением листал каждый день. Взятое в самом широком смысле, слово «Эреб» относилось здесь ко всей совокупности преисподней.

А ведь чтобы испустить на пороге могилы последний вопль, откуда же еще черпать образы, как не из этого источника, все составляющие элементы которого происходили из обители мертвых?

Жерар наметил план оды; в ней его поэтически наделенную языческой загробной жизнью душу, прибывающую в Эреб, должны были обуревать многочисленные видения, навеянные, ввиду желаемого симбиоза, определенными отрывками книги.

Созидая, поэт, восстававший против любой методически размеренной работы, сочинял недолгими периодами, полными напряженных усилий, лишая себя отдыха, сна и пищи вплоть до завершения поставленной задачи; после чего ужасное изнурение принуждало его отказаться от малейшего проблеска творческой мысли. Будучи одарен непогрешимой памятью, он завершал все в уме, а уже потом брался за перо.

Подряд шестьдесят часов, ни секунды из которых он не потратил даром, слагал Жерар, следуя принятым правилам, свою оду, которую и закончил на рассвете.

Тогда он тщательно собрал у окна порцию золотого порошка, долго царапая экю о нижнее острие одного из стальных прутьев решетки.

Затем при помощи шипа, окунаемого в кувшин с водой, он начал записывать на достойной этого белизне бумаги свою оду, присыпая золотой пылью, стоило ему закончить строфу, еще не высохшие буквы.

Понемногу покрытая стихами до самого низа по сути дела первая страница словаря скоро высохла, демонстрируя четкий золоченый текст, и тогда Жерар посредством двух скрупулезно проведенных сбрасываний бережно собрал не схваченные водой зерна порошка.

Заполнив таким же образом оборот помещенного в начале книги листа, а затем и обе стороны последнего, поэт завершил свою оду и подписался.

Желая обрести в каком-либо ином всепоглощающем занятии забвение мучительных дум, которые, как он чувствовал, готовы были снова его одолеть, Жерар, после гигантского напряжения сил надолго неспособный на любой творческий труд, решил предаться банальным мнемоническим упражнениям.

В словаре Эреба содержалось много достаточно заманчивых для заучивания фрагментов, но для переутомленного мозга Жерара, которому после каждого очередного пароксизма работы приходилось целиком отказываться от любого контакта с книгами, полными фантазии и вымыслов, они представляли немалую опасность.

Мечтая скорее о холодном научном тексте, он избрал из своего скудного запаса «Эоцен», серьезное исследование, охватывающее единственно указанный в названии геологический период. Поэт, а не ученый, он любил листать это сочинение из-за замечательной серии цветных иллюстраций, которые переносили его дух, охваченный упоительным головокружением, в бездны планетарного прошлого. Он подумал, что заучить на память сухие абзацы текста, не глядя при этом на картинки, было бы вполне безопасным средством отвлечься от наваждений.

Но Жерар чувствовал, что осилить столь тяжкое задание он сможет, лишь прибегнув к твердо установленному, строгому распорядку, который вплоть до самого последнего дня неотвратимо принуждал бы его к ежедневному изнурительному труду.

В конце книги тянулся подробный алфавитный перечень рассмотренных в ней предметов — животных, растений и минералов; вслед за каждой из набранных в два столбца вокабул были перечислены страницы, на которых она изучалась.

Так как от даты неизбежной смерти его отделяло еще, считая текущий, пятьдесят дней, Жерар поискал, не содержит ли какая-либо из страниц указателя в точности такое же число цитируемых слов. Сверху пятнадцатой, которая отвечала его пожеланиям, он своим обычным способом написал: «Дни в душегубке», последний термин оправдывался суровостью его заточения.

Два новых слова, «Актив» и «Пассив», были начертаны, дабы служить заглавиями; одно — лицевой стороной — над первым столбцом, другое — навыворот — под вторым. Пользуясь шипом и водой с золотым порошком, чтобы ежедневно вычеркивать, начав с верха страницы, по одному из пятидесяти названий, призванных впредь олицетворять пятьдесят последних дней его заключения, Жерар одновременно мог видеть, как растет его актив, составленный чередою минувших дней, и уменьшается пассив, или сумма дней еще предстоящих.

В возложенные им на себя обязанности входило выучить наизусть, сопровождая каждое вымарывание, между подъемом и отбоем все, что касалось вычеркиваемого названия на обозначенных в указателе страницах.

Поразительным образом самостоятельно отдавшийся во власть суровому, хоть и добровольному, обязательству, заключенный, тотчас принявшись за свою работу, непреклонно придерживался принятой линии поведения, как нельзя лучше обретая забвение в бесплодных упражнениях памяти.

За три недели до роковой даты он счел, что бредит, когда заключил в свои распростертые объятия Клотильду, которая без ума от радости принесла в лагерь гарантировавшую освобождение сумму. Некогда очень близкая с ней в монастыре некая Эвелина Бреже, несмотря на свое скромное происхождение, составила благодаря своей необычайной красоте блестящую партию. Потерянная из виду Клотильдой, оставшейся в неведении о переменах в ее судьбе, Эвелина, листая газеты, прочла подробные описания драмы с дормезом, сопровождавшиеся биографическими справками о Жераре и его жене, чья девичья фамилия тоже была указана. Ее до глубины души взволновали те ужасы, которые претерпела ее старинная подруга, и она тут же великодушно переслала ей требуемую в качестве выкупа сумму.

Без проволочек выпущенный на свободу, поэт получил от Гроччо, который оказался честным малым, разрешение взять с собой в качестве душещипательных сувениров кое-что из атрибутов его пленения: каменного ребенка в причудливом чепчике, две украшенные золотыми письменами книги и стебель с единственным шипом. Что касается экю, о котором всем было по-прежнему невдомек, оно, как и раньше, висело у него на запястье.

Итак, именно основные эпизоды этого столь выделяющегося в его существовании заключения Жерар Ловерис, умерев, переживал под влиянием ресурректина и виталиума.

В леднике была возведена нужная декорация, дополненная аксессуарами — сувенирами, которые поэт свято хранил до самого конца, вызванного почечным недугом. Не забыты были и разрушенный алтарь, и возлежащая разбитая статуя Богоматери с так удачно опустевшими руками.

Чтобы предоставить усопшему подходящее поле деятельности, пришлось снять с младенца Иисуса долго его украшавшие мазь и чепчик, затем соскоблить в двух книгах хрупкие золотые буквы.

С тех пор труп время от времени функционировал перед плачущей Клотильдой. Рядом с матерью при волнующем воскрешении, доставлявшем обоим скорбящим несколько мгновений сладких иллюзий, присутствовал ставший уже юношей Флоран.

После каждого сеанса с каменной головы заново удаляли розовую обмазку и головной убор, а из двух книг — золоченый текст.

* * *

2. Мериадек Ле Мао, скончавшийся в возрасте восьмидесяти лет…

[…]

* * *

3. Умерший в пятьдесят лет от воспаления легких актер Лоз…

[…]

* * *

4. Семилетнее дитя по имени Хуберт Сцеллос, унесенное брюшным тифом…

[…]

* * *

5. Скоропостижно скончавшийся скульптор Жержек, не имея родственников…

[…]

* * *

6. Впечатлительный писатель Клод де Кальвез за год до своей кончины…

[…]

* * *

7. Молодая красавица с той стороны Ла-Манша в сопровождении своего богатого мужа, лорда Альбана Эксли, пэра Англии…

[…]

* * *

8. Молодой Франсуа-Шарль Кортье — таинственный самоубийца, попал в Locus Solus при весьма специфических обстоятельствах.

Действия, к которым Кантерель побудил труп, повлекли за собой открытие ценнейшей письменной исповеди, позволившей мысленно реконструировать нашумевшую драму, вплоть до того окутанную мраком.

В уже отдаленную нынче эпоху литератор Франсуа-Жюль Кортье, недавно овдовевший отец двух маленьких детей, Франсуа-Шарля и Лидии, приобрел неподалеку от Мо, чтобы жить там круглый год жизнью самоуглубленного труженика, всепоглощающие занятия которого требуют атмосферы покоя, одиноко возвышавшуюся посреди обширного сада виллу.

Наделенный необычайно высоким и выпуклым лбом, которым он гордился, Франсуа-Жюль не без корысти ратовал за френологическую науку. Широкая черная этажерка, стоявшая у него в кабинете, была заставлена ровными рядами черепов, о достопримечательностях которых он мог рассуждать со знанием дела.

Однажды в январе, когда писатель после полудня приступил к своей работе, Лидия, а ей тогда было девять лет, пришла и, указав сквозь стекло на хлопья снега, которые, густо падая с неба, заточали ее среди четырех стен, стала ласково проситься поиграть рядом с ним. Под мышкой она держала куклу-адвоката, игрушку, которая, являясь материализацией злободневной темы, произвела как раз в том году, когда женщинам впервые было предоставлено адвокатское место, фурор.

Франсуа-Жюль, и без того обожавший дочь, удвоил свою нежность к ней с тех пор, как с неохотой лишился общества Франсуа-Шарля, отправленного им по достижении одиннадцати лет для усиленных занятий интерном в один из парижских лицеев.

Целуя дочурку, он сказал ей «да», взяв с нее обещание быть послушной и не шуметь.

Стараясь ничем его не потревожить, Лидия уселась на пол позади большого, тесно заставленного стола, так что облокачивавшийся на него отец был теперь лишен возможности ее видеть.

Неслышно играя с куклой, она, вспомнив о снеге, вдруг разжалобилась тем ощущением прохлады, которым дарило ее пальцы фарфоровое личико, — и быстро, как будто бы речь шла о ком-то сильно продрогшем, положила куклу-адвоката на спину перед самым очагом, в котором пылало сильное пламя.

Но тут же, так как жар расплавил крепивший их клей, оба стеклянных глаза почти одновременно упали внутрь головы.

Опечаленный ребенок выхватил куклу и, держа ее прямо перед собой, принялся детально изучать последствия происшествия.

Кукла-адвокат выделялась теперь на фоне стоявшей у стены черной этажерки, и Лидия вопреки своей воле была внезапно поражена порожденным общей для них пустотой глазниц сходством в выражении выставленных черепов и розового искусственного лика.

Она взяла один из черепов и, в полном счастье от того, что нашла новую игру, поставила перед собой заманчивую задачу: всеми мыслимыми средствами дополнить и развить замеченное сходство.

Как того и требовали строгость облика и серьезность профессии, вся шевелюра адвоката была непринужденно зачесана назад и подобрана под строгую сетку для волос, несовместимую с какой-либо завивкой или шиньоном.

Изготовленная ввиду второстепенности ее предназначения при помощи какого-то экономичного метода, слишком примитивного, чтобы гарантировать достаточную точность, легкая, но в то же время жестковатая сеточка вылезала спереди из-под шапочки, спускаясь на голый лоб.

Лидия посчитала своей первой обязанностью воспроизвести на черепе это перекрещивание тонюсеньких линий, которые с точки зрения затеянного ею предприятия приобретали особую важность по причине своей смежности с двумя пустыми орбитами, в каковых, собственно, и коренилась основа указанного сходства.

Девчушка, упражнявшаяся под руководством гувернантки в искусстве рукоделия, носила в кармане маленький несессер, содержавший все необходимое для вышивки. Вытащив оттуда шило, она, с силой направляя его острие своей ручонкой, прочертила на лобной кости черепа тонкие и короткие косые штрихи, направленные в разные стороны. Клетка за клеткой, в конце концов что-то вроде врезанной сетки покрыло всю желаемую территорию, несовершенством своих странных зигзагов обнаруживая забавную детскую неловкость ее автора.

Теперь черепу нужна была шляпа, подобная адвокатской.

Стоявшая под рабочим столом корзина для бумаг была переполнена старыми английскими газетами.

Наделенный любознательным и энтузиастическим духом, Франсуа-Жюль, стремясь углубленно изучить все литературы по их оригинальным текстам, весьма далеко продвинулся в изучении многих живых и мертвых языков.

На протяжении почти всего последнего месяца он ежедневно раздобывал «Таймс», изобиловавший тогда наиболее серьезными комментариями на захватившее его событие.

Английский путешественник Данстен Эшерст только что вернулся в Лондон после длительных полярных исследований, которые, хоть и не привели ни к малейшему продвижению на север, увенчались блистательным открытием нескольких новых земель.

Так, например, во время дальней пешей разведки, предпринятой через паковый лед с зажатого льдами корабля, Эшерст обнаружил на своем пути отсутствующий на всех картах остров.

У самого побережья, у основания красной мачты, установленной на вершине пригорка специально, чтобы привлечь к нему внимание, покоился железный сундук, взломав который, внутри обнаружили единственно большой лист старого, потемневшего от времени пергамента, покрытый древними рукописными буквами.

Сразу по возвращении в английскую столицу Эшерст показал документ ученым-лингвистам, которые предприняли его перевод.

Написанный старинными скандинавскими рунами, древний документ, подпись и дата под которым все еще сохраняли разборчивость, вел свое происхождение от норвежского мореплавателя Гундерсена, который, отправившись по направлению к полюсу около 860 года, никогда уже не вернулся. Удивительно было, что в столь отдаленную эпоху удалось водрузить на этом острове красную мачту — находящуюся на широте, потребовавшей, чтобы добраться до нее снова, нескольких столетий непрекращающихся усилий, — и весь мир с восторгом принял найденный документ, тем более способный подогреть всеобщее возбуждение, что многие из его почти изгладившихся строк давали место самым противоречивым толкованиям.

Газеты всего земного шара, в особенности — британские, уделяли много внимания неясному злободневному вопросу. «Таймс» в дополнение к разобранным версиям, предложенным компетентными учеными, даже организовал ежедневную публикацию факсимиле отрывков пергамента в обусловленной размерами оригинального текста форме нескольких очень длинных строк сразу под названием статьи, занимавшей обычно половину страницы, под которыми размещались три столбца, непременно посвященные в каждом номере знаменитой теме. Франсуа-Жюль, который в увлечении своим знакомством со староскандинавскими рунами и языком сразу загорелся проблемой, вырезал все эти точные воспроизведения текста, чтобы носить с собой и корпеть над ними каждую свободную минуту, — снабжая, дабы избегнуть всякой путаницы, каждое из них своими замечаниями, надписываемыми им чернилами над строками печатного текста, на долю которого выпало находиться на обороте данного фрагмента.

В конце концов неразборчивая рукопись была полностью прочитана и в деталях поведала, не разъяснив все же его трагическую развязку, о полярном путешествии, которое по причине удаленности времени своего осуществления казалось чудесным. Как только инцидент был исчерпан, в то же утро Франсуа-Жюль выбросил во время уборки в мусорную корзину все вырезки вперемешку с экземплярами «Таймс».

Вытащив наугад из корзины номер прославленной газеты, Лидия, сама того не желая, вытянула вместе с ним и три рунические вырезки, наполовину вложенные внутрь последнего его сгиба.

Оторвав нетронутый лист, она приспособила его перпендикулярно контуру умело оставленной в середине ровной круглой площадки, а затем, прибегнув к помощи ножниц из своего несессера, оставила тем самым вчерне заготовленной шляпке лишь требуемую высоту.

Для узких вертикальных полей, необходимых для завершения изделия, Лидия воспользовалась поразившими ее своей удлиненной формой тремя полосами с рунами, которые, казалось, были посланы ей, чтобы избавить от лишнего кроя, свыше.

Вооружившись благодаря своему несессеру сначала наперстком, а затем иглой с продетой в нее длинной белой ниткой, она сумела, сшивая, целиком опоясать нижнюю кромку шляпы, инстинктивно выбрав в качестве верхнего края три плотно подогнанные друг к другу узенькие ленты бумаги, — каждый раз, чтобы скрыть замаранную пометками своего отца сторону, обращая ее внутрь.

Закончив работу, она возложила хрупкий головной убор на череп и, удовлетворенная достигнутым сходством, принялась устранять порожденный ею на полу беспорядок. В несессер мало-помалу вернулось все его повсюду разбросанное содержимое, после чего он был спрятан обратно в карман; искалеченная газета, сложенная по старым сгибам, возвратилась в корзину. Что же касается неудобных и бесформенных мятых обрезков, отстриженных ножницами от шляпы, Лидия сочла наиболее подобающим их сжечь. И, предварительно из-за крохотности своих ручонок проскользнув за каминную решетку, чтобы точнее попасть в огонь, бросила их бесполезную массу в самый центр очага.

Увидев после краткого ожидания, что они занялись как нельзя лучше, она с легкостью повернулась, чтобы выйти из знойного закутка.

Но в этот момент, развернувшись в процессе сгорания, целый охваченный пламенем угол бумажного листа, сначала приподнявшись в воздух, накренился набок и выпал из пылающего костра, подражая движению форточки, открывающейся на петлях своего горизонтального основания.

Огонь с этого вылетевшего наружу факела перекинулся сзади на коротенькую юбочку Лидии, которая спохватилась лишь через несколько секунд, когда ее уже начали охватывать широкие языки пламени.

На ее крики Франсуа-Жюль поднял голову, затем, мертвенно побледнев, вскочил. Окинув комнату взглядом в поисках лучшего спасительного средства, он ринулся к девочке и, не обращая внимания на собственные ожоги, бросился, подхватив ее на руки, к одной из больших оконных занавесок, чтобы тесно обернуть в нее дочку. Но пламя, раздутое встречным воздушным потоком, порожденным этим столь необходимым порывом, долго еще роптало, несмотря на безумные усилия несчастного отца, который с вылезшими из орбит глазами судорожно пытался придать своему пеленанию герметичность.

Когда пламя наконец было потушено, два спешно вызванных к перенесенной в постель Лидии врача признали ее состояние безнадежным.

Охваченная бредом девчушка без перерыва пересказывала, комментируя их, мельчайшие поступки, совершенные ею между ласковым «да» отца и роковым пожаром.

Она скончалась в тот же вечер.

Франсуа-Жюль, вне себя от горя, благоговейно установил навсегда на камине в своем кабинете, защитив его стеклянным колпаком, снабженный хрупкой шляпой череп с отметинами на лбу. Эти два предмета, символизировавшие последний счастливый час его возлюбленного ребенка, стали для него бесценными реликвиями.

Немногим позже этой ужасной драмы Франсуа-Жюль оплакал смерть от чахотки — тот заразился ею от своей жены, умершей за год до него, — лучшего своего друга, поэта Рауля Апарисио, с которым его еще с лицейской скамьи связывала самая братская любовь.

Полностью разоренный болезнью, Апарисио оставил после себя дочку, Андреа, ровесницу и подругу бедной Лидии, единственным родственником которой был небогатый дядя, обремененный женой и детьми.

Все еще изнемогая от скорби, Франсуа-Жюль, чтобы создать иллюзию возвращения пропавшей, принял к себе нежную и обворожительную бедную сиротку, к которой быстро привязался. Влюбчивый по натуре Франсуа-Шарль, которого при мысли о Лидии еще часто сотрясали рыдания, с радостью воспринял появление новой сестры.

Прошли годы, и Андреа Апарисио превратилась к шестнадцати годам в чудесную девушку с гибким телом и тяжелыми золотыми волосами, обрамляющими тонкое и выразительное лицо, украшенное восхитительными зелеными глазами, огромными и искренними.

И тогда Франсуа-Жюль с испугом обнаружил, что его отцовская привязанность к сироте уступает место всепоглощающей безрассудной страсти.

Несмотря на отсутствие каких-либо родственных отношений, совесть порицала его за любовь к этому ребенку, который с детства звал его, своего воспитателя, отец, — и он хранил новое чувство в тайне.

Обуздывая свои желания, он наслаждался глубоким счастьем жить под одной крышей с Андреа, видеть и слышать ее каждый день — и пошатываться от опьянения, утром и вечером целуя ее в лоб.

Достигнув к восемнадцати годам полного расцвета своей красоты, Андреа довершила треволнения Франсуа-Жюля, который, не в силах больше сдерживаться, спланировал непосредственный матримониальный демарш.

Ничто, в общем и целом, материально не препятствовало вымечтанному союзу. За отсутствием любви порыв признательности к человеку, который дал ей приют, заставит согласиться Андреа, к тому же, без сомнения, обрадованную состоянием, идущим на смену ее бедности.

Самостоятельно выбрав для себя карьеру, за которой внимательно наблюдал передавший ему по наследству свое писательское дарование отец, Франсуа-Шарль в ту пору работал целыми днями, чтобы получить степень лиценциата по словесности. После ужина, покинув Франсуа-Жюля и Андреа, он один в своей комнате посвящал еще битый час учебе — и затем последним поездом отправлялся ночевать в Париж, чтобы с самого раннего утра отправиться в библиотеку, откуда возвращался в Мо лишь в сумерки.

Однажды вечером, пока его сын грыз науку, Франсуа-Жюль, у которого бешено колотилось сердце, почти заикаясь, сказал:

«Андреа… дорогое дитя… вот уж тебе и пора замуж… Я хочу сказать тебе об одном замысле… наполняющем счастьем мою жизнь… Но, увы!.. не знаю, примешь ли ты…»

Покраснев, девушка вздрогнула от радости, неправильно истолковав его слова.

Они с Франсуа-Шарлем обожали друг друга. Детьми в дни каникул они оживляли дом и сад шумом своих игр, смешанных с невинными поцелуями. Подростками поверяли друг другу свои мечты, вместе обсуждали прочитанное. И наконец, чувствуя, что не могут жить друг без друга, поклялись соединиться, дожидаясь лишь подходящего момента, чтобы открыться Франсуа-Жюлю, в чьем восторженном согласии они ничуть не сомневались.

Андреа, думая, что содержащийся в произнесенной фразе намек мог иметь в виду только ее брак с Франсуа-Шарлем, тут же ответила:

«Отец, будьте счастливы, ибо ваше желание уже исполнено. Я люблю Франсуа-Шарля и любима им, я обещала ему свою руку, как и он мне».

По ничем до тех пор не омраченному мнению Франсуа-Жюля, выросшие вместе Андреа и Франсуа-Шарль испытывали друг к другу лишь целомудренную нежность, подобающую в отношениях между братом и сестрой.

Будто пораженный громом, он увидел, как сын молниеносно примчался на недвусмысленно радостный призыв Андреа, и принял, не потеряв при этом внешнего самообладания, благодарности счастливой пары.

Юноша тут же отправился на вокзал, а благословляемый Андреа вплоть до самого порога своей комнаты Франсуа-Жюль, оставшись один, пережил ужасный кризис.

Муки ревности обострял контраст, к тому же подчеркнутый полным сходством их черт и осанки, который ошеломляющая юность сына составляла с его собственным увяданием.

«Она его любит!» — хрипел он, доведенный до безумия образом Франсуа-Шарля, овладевающего Андреа.

Час за часом шагал он из угла в угол своей комнаты, судорожно сжимая руки и тихо стеная.

Внезапно безрассудный замысел вернул ему надежду. Невзирая на отныне стоящего между ними сына, смиренно признавшись в своей любви, он умолит Андреа стать его женой, убедив, что от ее ответа зависит жизнь или смерть благодетеля ее детства. Из жалости она согласится…

Как только он принял решение, его обуяло неукротимое желание тут же предпринять эту попытку. О! положить конец жестоким мучениям… скорее… скорее… почувствовать, как единственное ее слово превращает его ад в несказанное блаженство!

Мертвенно-бледный, дикий, неверной походкой поднялся он этажом выше и вошел к Андреа.

Было раннее утро. Ангельски прекрасная, девушка спала, разметав золотые волосы вокруг обнаженной шеи.

Разбуженная шагами приближающегося Франсуа-Жюля, она ему было улыбнулась.

Но, вдруг отдав себе отчет в эксцентричности часа и странности визита, она ощутила внезапный страх, который усиливался ужасающим обликом и искаженными чертами лица проведшего всю ночь без сна Франсуа-Жюля.

«Отец, что с вами?.. — сказала она. — Почему вы так бледны?»

«Что со мной?» — прошептал несчастный.

И, запинаясь, он описал ей свою необузданную любовь.

«Ты станешь моей женой, Андреа, — сказал он, сжимая руки, — иначе… ох!.. я умру, я… я… твой благодетель».

Бедной девушке казалось, что она уничтожена, что она стала жертвой кошмара.

«Я люблю Франсуа-Шарля, — пробормотала она, — и хочу принадлежать только ему».

Эти слова, случайно задев за живое Франсуа-Жюля, были подобны для него раскаленному докрасна железу, приложенному к ране.

«О нет… нет… не ему… мне… мне…» — вскричал он с умоляющими жестом и взглядом.

Она повторила тверже:

«Я люблю Франсуа-Шарля и хочу принадлежать только ему».

Злополучная фраза, снова прозвучавшая у него в ушах, окончательно помутила разум Франсуа-Жюля, которого посетило более четкое, чем когда-либо, ужасающее видение его сына, обладающего Андреа.

Он говорил дрожащими губами: «Нет… не ему… нет… нет… мне… мне…» — и пытался заключить юную девушку в объятия, сведенный с ума обнаженной шеей и изысканными формами, угадываемыми под тонким батистом.

Несчастная попыталась закричать. Но он схватил ее обеими руками за горло, повторяя жутким голосом:

«Нет… не ему… мне… мне…»

Его пальцы, долго сжимаясь, расслабились только после ее смерти.

Затем он ринулся на труп.

Спустя час вернувшийся в свою комнату Франсуа-Жюль, придя в себя, ужаснулся чудовищности своего преступления. К мучительному горю от убийства своего кумира у него в уме примешивались и боязнь наказания, и ужас перед беспримерным бесчестьем, пятнающим его имя и преследующим его сына.

Затем несчастный успокоился, решив, что, так как все произошло в тишине, не может всплыть никаких улик или свидетельств и что, никогда ничем не обнаружив своей любви, он всей своей безукоризненно чистой жизнью предотвратит всякие подозрения.

В восемь часов служанка, привыкшая каждое утро будить Андреа, подняла тревогу, и Франсуа-Жюль сам вызвал представителей правосудия.

Внимательное обследование места преступления с абсолютной точностью показало, что за ночь никто не проникал в помещение, в котором спали только двое мужчин, с одной стороны, Франсуа-Жюль, с другой — Тьерри Фукето, недавно нанятый молодой слуга.

Так как Франсуа-Жюль, казалось, был вне всяких подозрений, все единодушно сочли виновным Тьерри, который, несмотря на пылкие протесты, был подвергнут предварительному заключению по обвинению в убийстве с последующим изнасилованием.

Примчавшийся из Парижа на неотложный зов отца, Франсуа-Шарль, как безумный, выл от горя перед обесчещенным трупом той, кто должна была освящать всю его жизнь.

Дело шло своим чередом, и Тьерри, против которого внешне свидетельствовало буквально все, был, несмотря на все свои горячие протесты, осужден присяжными, признавшими отсутствие предумышленности, на пожизненную каторгу.

Убежденная в его невиновности, мать Тьерри, Паскалина Фукето, почтенная сельчанка из окрестностей Мо, заверила его при отправке, что отныне единственной целью ее жизни будет его оправдание.

Снедаемый угрызениями совести, Франсуа-Жюль, которого днем и ночью неотвязно преследовал образ бедного каторжника, испытывающего вместо него тысячи мучений, потерял сон и здоровье: печень, которая всегда была его слабым местом, теперь тяжело терзала его и за несколько лет привела на край могилы.

Видя свою обреченность, он захотел составить признание, которое могло бы после его смерти привести к оправданию Тьерри, чьи незаслуженные беды не переставали неотступно его преследовать.

При жизни понуждаемый молчать страхом перед судебным преследованием и наказанием, которое навлекло бы на него признание, а также перспективой несмываемого позора, каковым бы заклеймил Франсуа-Шарля связанный с неминуемым процессом гнусный скандал, он остановился на мысли о полном посмертном покаянии.

Но свое послание, чтобы временно утаить выпускаемое им на свободу бесчестье, он решил поместить в надежный тайник, который, и сам по себе прославляя его достоинства, мог бы быть раскрыт лишь в результате целой серии манипуляций, подобранных с таким умыслом, чтобы заставить беспрестанно соприкасаться с почетными для него мелочами.

Когда-то самый большой успех в его карьере выпал на долю задорной комедии, целый сезон шедшей в Париже.

В самом начале торжественного ужина, посвященного сотому спектаклю, он открыл, достав его из складок своей салфетки, футляр, чья ширина составляла две трети высоты, внутри которого плашмя сверкало, все из оправленных в золотую пластинку драгоценных камней, маленькое факсимиле афиши этого дня, в складчину заказанное всеми его друзьями художнику-ювелиру. Благодаря плотной массе изумрудов двух различных оттенков на светло-зеленом фоне четко выделялся темно-зеленый текст. На тринадцати белых прямоугольных картушах различного размера, порожденных алмазной пылью, были написаны тринадцать фамилий актеров, из которых двенадцать — синими буквами большей или меньшей толщины, сделанными из подобранных по размеру сапфиров, а одно, первое и самое огромное, — броским красным шрифтом, составленным из множества рубинов. Сверху над всем этим господствовала завидная формула: «100-е представление».

Франсуа-Жюль подумал, что, выбранный в качестве тайника, этот предмет, увековечивший самый триумфальный день в его жизни, мог бы лучше, чем все остальное, прикрыть своей славой грязь его исповеди.

Следуя его дотошным указаниям, умелый парижский золотых и серебряных дел мастер, полностью ее выдолбив, незаметно превратил элегантную золотую пластинку во что-то вроде необычайно плоской коробочки, при этом ее верх, украшенный драгоценными каменьями, стал скользящей крышкой, сдвинуть которую можно было лишь после отключения некоей стопорящей системы, достигаемого нажатием ногтя на поставленный на пружинку рубин в большой красной строке.

Виновный поклялся себе спрятать там свои ужасные признания.

Что касается действий, долженствующих мало-помалу привести к обнаружению записи, Франсуа-Жюль решил, что отчасти они будут иметь отношение к некоторым последствиям одного давнего исторического события.

В 1347 году, вскоре после знаменитой осады Кале, Филипп VI де Валуа захотел вознаградить героизм шести горожан, которые босиком добровольно пришли к Эдуарду III с веревкой на шее, считая, что идут на верную смерть, и, удовлетворив таким образом требования вражеского монарха, спасли город от неминуемого разрушения, сами будучи обязаны своей непредвиденной пощадой лишь заступничеству Филиппины де Эно.

Расположенный сначала пожаловать им дворянство, Филипп VI счел, однако, сей дар чрезмерным, решив, что это приключение, высоко охарактеризовав их мужество, ибо они думали, что отдают свою жизнь, в общем-то приняло удачный оборот, не причинив им ни малейшего ущерба.

И все же подобному подвигу, совершенному притом зажиточными нотаблями, принимая во внимание вынужденный отказ от всякой мысли о каком-либо денежном вознаграждении, подобала лишь почетная награда.

Избрав компромиссный выход из положения, король принял решение пожаловать шести героям, оставляя при этом их прежнее сословие, некоторые дворянские привилегии.

Существовало много знаменитых семей, в каждой из которых старшему наследнику мужского пола по главной линии неизменно давалось одно и то же имя, начертываемое на официальных грамотах с какой-либо особо выразительной деталью, выпадавшей на долю одной из его букв; в зависимости от случая это могло быть либо «t», принимающее вид шпаги, поставленной на острие, либо «o», обращенное в щит внутренней арабеской, иногда «z», которое изысканное расчленение преображало в молнию, иногда «i», подражающее зажженной свече, — здесь «c», ставшее серпом, там «s», порождавшее излучину реки. Заинтересованное лицо умело быстро и точно набросать букву-виньетку. Последняя, являясь чем-то вроде дополнения к разнообразным геральдическим атрибутам, составляла отличие особо редкого и ценимого рода, которое всегда сопровождалось из ряда вон выходящей прерогативой принять таинство брака из рук епископа, облаченного в паллиум — надеваемое поверх ризы белое шерстяное одеяние, украшенное спереди и сзади длинными лентами, которое предназначалось для самых высоких церковных торжеств.

Обратившись к этому двойному установлению, король повелел прославить имя каждого из шести жителей Кале, приукрашенное его собственной фантазией, провозгласив его передающимся в новом виде по праву первородства — с обычным матримониальным дополнением, касающимся паллиума.

Так вот, в знаменитой группе насчитывался и некий Франсуа Кортье, прямой предок Франсуа-Жюля, который увидел диакритический знак своего имени превращенным Филиппом VI в выгнувшегося аспида. С тех пор среди его потомства все первенцы, названные Франсуа, с частым добавлением для отличия второго имени, придавали, расписываясь, придатку первого в их имени «c» требуемое животное обличие — и вплоть до середины великого века, которой датируется его почти полное упразднение, епископский паллиум главенствовал в бракосочетании каждого из них.

Примеру Филиппа VI последовали его преемники, и по ходу истории буржуа неоднократно получали за различные подвиги, не меняя ради этого своего сословия, аристократические знаки отличия.

Поэтому, когда при Людовике XV Сен-Марк де Ломон писал свой колоссальный труд «Гербы, прерогативы и отличия знатных французских семей», из двадцати пяти его томов дворянству он посвятил лишь двадцать три, отведя предпоследний наиболее замечательной части привилегированного третьего сословия и последний — всем остальным. Далее, автор намеревался установить при печати неравенство, выделяя для томов о дворянстве роскошную коричнево-серую бумагу, в которой собирался отказать томам о третьем сословии; однако, по здравом размышлении, он осудил на банальную белую бумагу лишь единственно последний из них, сочтя предпоследний еще достойным богатой подложки. В первых двадцати трех томах лучшим домам, чьи гербы служили поводом для самых прекрасных репродукций, было отведено, как более почетное и удобное для взгляда, место на лицевой стороне листов, к порядковому номеру которых, так как они были пагинированы только с одной стороны, для обозначения той или иной из двух страниц требовалось добавить одно из двух слов, ректо или версо — каковыми на имена категорично налагалось клеймо превосходства или неполноценности, удобно распределяя их тем самым на две категории. После краткого колебания Сен-Марк де Ломон для единообразия всего собрания последовательно провел в жизнь этот необычный метод и для двух посвященных третьему сословию томов, хотя и не связанных с первопричиной его принятия — причиной чисто эстетической, базирующейся на большей или меньшей красоте, обещаемой геральдическим образом; тем не менее двадцать четвертый том сохранил над последующим полное свое преимущество, ибо имена, занимавшие сторону ректо последнего, считались менее достойными, чем нанесенные на изнанке предыдущего. Принимая во внимание их важность и особенно непревзойденную древность их учреждения, отдельный параграф, лист 1, ректо, том XXIV, был предоставлен описанию — вслед за основополагающим героическим поступком пращура — обеих привилегий семьи Кортье, потакаемый обстоятельствами тогдашний глава которой приобрел полный экземпляр громоздкого творения, каковой, в одиночку захвативший целую полку книжного шкафа, с тех пор с тщанием передавался от отца к сыну вплоть до Франсуа-Жюля.

Последний, очень гордый столь старинным и прославленным происхождением, непременно захотел воспользоваться им как поправкой к посрамлению, сделав необходимым для того, чтобы добраться до сути дела, доскональный анализ хвалебного параграфа, который он поместил перед глазами, дабы изложить на отдельном листке бумаги ясную формулу, не забыв подчеркнуть при этом два особо почетных термина:

«Взять в творении Сен-Марка де Ломона том бистр третьего сословия и выбрать на листе 1 ректо в абзаце, посвященном Кортье, буквы 17, 30, 43, 51, 74, 102, 120, 173, 219, 250, 303, 348, 360, 412, 423, 441, 469, 481, 512, 531, 567, 601».

Умышленно заимствованные из самых выдающихся слов текста, увековечивающего славу рода, эти буквы, составленные вместе, образовывали следующую, столь откровенно указующую сентенцию: «Рубиновая красная строка», — которая, подстрекая тщательно прощупать вызывающе красное имя на драгоценной афише, наверняка повлекла бы за собой открытие пружины с последующим обнаружением и тайника.

Торопясь, Франсуа-Жюль приказал в ходе работы поместить пусковую точку механизма в броское, сияющее пурпуром имя, которое из-за доминирующего положения и неповторимости цвета легко было лаконично указать без возможных обиняков.

Но Франсуа-Жюль хотел, чтобы само нахождение этой формулы смягчало его гнусность, вынужденно рекламируя определенный объект, играющий в высшей степени паллиативную роль, каковой был не чем иным, как черепом под колпаком, причудливые отметины на лбу которого и легкая шляпа напоминали ему в столь трагической манере последние поступки его дочери Лидии.

Сам этот почти детский поступок — сохранить сию реликвию, не послужит ли он к его чести, выдавая на самом деле вызывающую сочувствие трогательную отцовскую любовь?

Исследуя волнующий сувенир, он искал средство вовлечь в раскрытие формулы сразу и странную шляпку, и лобную сетку, которые, будучи созданы Лидией, должны были бы, учитывая замысел его прожекта, привлекать внимание больше, чем все остальное.

Вскоре его навязчивая идея связать сетку и шляпку в общем задании заставила его заметить какое-то сходство между неловко выцарапанными на кости клетками и рунами, украшающими вертикальное обрамление импровизированного колпака.

Вдохновившись замеченным, Франсуа-Жюль снял стеклянный колпак, дабы получить к черепу доступ, и, вооружившись ножом, острый кончик которого служил ему резцом, а лезвие — шабером, предался долгой работе по преобразованию грубой сети, добавляя здесь, сглаживая там и максимально возможным образом используя при этом старые линии. Так ему удалось расположить на лбу черепа, сохранив ее французский язык, всю формулу, записанную целиком руническими знаками, вполне читаемыми, хотя и наклоненными в разные стороны, искаженными и слипшимися друг с другом. Каждое из двух слов, выделенных в образце, который он позаботился сжечь, было искусно заключено в кавычки, и, по причине несуществования каких бы то ни было рунических знаков для цифр, номера были записаны буквами. По завершении трудов осталось еще несколько клеток, так и не нашедших себе применения.

Водруженный обратно на свое место и по-прежнему облаченный в шляпу, череп вновь обрел свое стеклянное прикрытие. Полностью сохранив общее впечатление тонкой сеточки, знаки на лбу представляли вместе с соответствующими рунами на бумаге достаточно разительное соответствие, чтобы почти наверняка пробудить в будущем проблеск внимания и, стало быть, успокоить совесть виновного, — оставляя, однако, утешительным шансам на вечное неразоблачение возможность витать вокруг чудовищного секрета.

Покрыв несколько листков красивым сжатым почерком, Франсуа-Жюль записал свою исповедь на коломбофиле, сверхтонкой бумаге, предназначенной для переносимых голубями посланий. Он правдиво изложил все ab ovo, не опустив в заключение мотивировки любопытных этапов, призванных предшествовать нащупыванию местонахождения его рукописи, которую, тщательно сложив, он без труда схоронил в узком тайнике из золота и драгоценных камней.

Уже давно поддерживая себя лишь самым незначительным питанием, Франсуа-Жюль дошел до той степени слабости, которая заставила его слечь в постель. Ключ от своего закрытого кабинета он хранил при себе, чтобы предохранить преображенный лоб черепа-реликвии от преждевременного знака внимания, способного раскрыть его тайну еще до смерти, — которая скоропостижно настигла его по истечении двух недель.

Когда приспел черед разборки бумаг, обязательно следующий за любой кончиной, Франсуа-Шарль, зайдя однажды вечером после ужина в кабинет отца, уселся за рабочий стол, загроможденный бумагами, которые он и начал одну за другой просматривать.

Через два часа непрерывной сортировки он предоставил себе передышку и, поднявшись с сигаретой во рту, направился в поисках огня к открытой спичечной коробке, стоявшей на камине. Сделав первую затяжку, он встряхнул спичку, чтобы погасить ее и бросить в пепел, когда его взгляд рассеянно упал на череп в шляпе, ярко освещенный электрической люстрой в середине потолка.

Способный уловить мельчайшую необычность в облике привычного его взгляду с самого детства предмета, Франсуа-Шарль почувствовал вдруг, что его внимание разбужено лобными отметинами, которые, когда-то произвольные, образовывали теперь серию странных знаков, схожих, как он тут же заметил, со знаками на закраине легкого головного убора.

Заинтересованный, он отодвинул в сторону стеклянный покров и, прихватив череп со шляпой, вновь уселся за стол.

Там, воспользовавшись возможностью досконально и с удобствами обследовать его лоб, он заметил, что и в самом деле сетка, подвергшись изощренному преобразованию, составляла несколько строк рунического письма.

Чувствуя себя на пути к какому-то откровению, исходящему, вне всякого сомнения, от того, кого он оплакивал, Франсуа-Шарль испытывал нетерпеливое любопытство, чистое от всяких опасений, ибо отец всегда воплощал в его глазах порядочность и честь.

Слишком глубоко образованный, чтобы не знать рун, он быстро принялся переписывать французскими буквами таинственное высказывание на украшавшую стол маленькую грифельную доску, снабженную белым карандашом, — не забыв воспроизвести броскими заглавными буквами те два слова, которые кавычки рекомендовали ко вниманию. Потом он пошел взять в большом книжном шкафу рядом с камином указанный том — затем, еще раз водворившись на прежнее место, выписал внизу доски, произведя в посвященном Кортье абзаце требовавшуюся выборку букв, краткую сентенцию: «Рубиновая красная строка».

Перед ним сверкала драгоценная афиша, которая всегда, лежа в открытом футляре, украшала стол Франсуа-Жюля.

Он взял ее, затем с помощью лупы, валявшейся среди карандашей и перьев на расстоянии вытянутой руки, придирчиво обследовал яркое красное имя.

Спустя некоторое время он открыл в золотой пластинке незаметный круговой надрез рядом с одним из рубинов, который при малейшем нажиме, тут же предпринятом при помощи кончика ногтя, погрузился, чтобы, освободившись, тут же приподняться.

Отложив теперь лупу, он всего за несколько пробных попыток разгадал остатки секрета, и пластинка, мягко открывшись, выдала ему свое содержимое.

Бросив издалека в очаг докуренную сигарету, сильно заинтригованный при виде отцовского почерка, Франсуа-Шарль принялся за чтение ужасной исповеди.

Мало-помалу его лицо исказилось, а члены задрожали. Андреа, его дорогая подруга, его суженая, была любима его отцом, убита, а затем изнасилована им!..

Когда он кончил читать, его охватило оцепенение.

Адская тоска сдавила ему сердце. Сын убийцы! Ему казалось, что он чувствует, как эти слова, словно стигматы, горят у него на лбу.

Не в силах пережить свое бесчестье, он решил умереть той же ночью.

Но какое же решение принять касательно исповеди? Доносчик на собственного отца, если он выставит на свет найденный им документ, виновник, если он его уничтожит, безысходной затяжки пыток невиновного, Франсуа-Шарль, казалось, в любом случае был обречен на отвратительную роль.

Ему оставался единственный выход — вернуть все в первоначальное состояние. Сохранив таким образом пассивность, он оставит принятую отцом точную сумму случайностей руководить и далее обнаружением секрета, который останется окутан различными почетными заграждениями — мысль о них расстрогала его даже среди мук.

На чистой половине страницы, уцелевшей в конце исповеди, мучимый угрызениями совести, Франсуа-Шарль записал, чтобы однажды смогли узнать и вынести приговор о его поведении, сначала события этого ужасного вечера, затем, не опустив их мотивов, непосредственные свои планы касательно перепогребения признания и самоубийства.

Завершенный таким образом документ воссоединился с драгоценной афишей, тут же свернутой и положенной обратно в футляр на бархатное ложе.

Затем, вернув на место в шкафу том Сен-Марка де Ломона и стерев все с грифельной доски, Франсуа-Шарль вновь установил под стеклянным колпаком посреди камина череп, все еще наряженный в хрупкий головной убор.

После чего, вынув из кармана заряженный револьвер, который, учитывая уединенность его обитания, благоразумие предписывало ему постоянно носить с собой, он расстегнул жилет и упал мертвым с пулей в сердце; на звук выстрела прибежали.

На следующий день новость наделала в округе шуму.

Паскалина Фукето, цепляющаяся за идею реабилитации своего сына, заподозрила существование какой-то таинственной связи между убийством Андреа и этим самоубийством, которое никто не мог объяснить.

Зная из статей в прессе, чего добивается Кантерель от мертвых, она решила, что, логически рассуждая, искусственно оживленный Франсуа-Шарль должен будет пережить как самые из всех для него поразительные как раз те, без сомнения, наполненные драгоценными для дела Тьерри откровениями минуты, на протяжении которых какие-то факты подтолкнули его к самоуничтожению.

Благодаря лихорадочным хлопотам, повсюду оглашая свою идею, она добилась от правосудия, чтобы тело с целью дополнительного расследования было перевезено после панихиды из дома в Мо, который опечатали, в Locus Solus — невзирая на сопротивление семьи, состоящей из двоюродных братьев, которые из-за скандальных угроз опасались возможности смущающих последствий пересмотра дела Фукето.

Франсуа-Шарль, подготовленный Кантерелем, выбрал, чтобы возродиться, как то показали несомненный трагический финальный жест и внезапное падение, последние мгновения своей жизни, на протяжении которых, как доказывало все в его поведении, он наверняка был постоянно один, и этот факт, лишая возможности рассчитывать на хоть какой-нибудь словесный источник прямых сведений — ведь позже не удалось, и не без основания, проследить никакого рассказа самоубийцы кому бы то ни было, — делал крайне затруднительной их полную реконструкцию.

Без труда, по крайней мере, в точности узнав от тех, кто нашел труп, в каком месте развернулась интригующая сцена, Кантерель, математически зафиксировав все шаги и движения своего пациента, отправился в осиротевший дом, с которого для него были сняты печати.

Попав в рабочий кабинет, он, пользуясь своими заметками, после недолгих размышлений понял, что Франсуа-Шарль сначала направился к камину, откуда захватил с собой адвокатский череп.

Когда его внимание было привлечено к этому предмету, Кантерель, безграничные познания которого, естественно, включали в себя и руны, один за другим распознал покрывавшие околыш головного убора знаки, показавшиеся ему странно схожими со знаками на лбу.

Сняв в свою очередь стеклянный колпак, он увидел вблизи, что и в самом деле костная поверхность была испещрена руническими буквами, — и через минуту у него перед глазами оказалась переписанная им от руки французскими буквами в записную книжку руководящая формула.

Путем столь же придирчивых испытаний, как и предпринятые Франсуа-Шарлем, постоянно используемые точные записи об ухищрениях трупа которого облегчали задачу, Кантерель наконец добрался до исповеди, каковую и передал в руки правосудия, после того как прочел целиком сияющей Паскалине Фукето длинные признания отца и мрачный постскриптум сына.

Возвращенный с каторги Тьерри, дело которого было для проформы лаконично пересмотрено, с блеском обрел свободу одновременно с почетом.

Паскалине не хватало слов, чтобы отблагодарить Кантереля за искусственное оживление Франсуа-Шарля, без которого пресловутые черепные руны, расшифровка которых составляла для ее сына-мученика единственные врата к возрождению, оставались бы надолго, если не навсегда, незамеченными.

С ужасом приняв все, что относилось к возмутительному преступлению, чей виновник был одной с ними крови, кузены-наследники, остерегаясь востребовать у Кантереля презренный труп сына убийцы, продали с молотка все содержимое виллы в Мо, которая — впрочем, старая и недостойная сожалений — была позорно обречена ими на полное разрушение.

Желая подготовить сцену, которая оказалась удостоена — как, очевидно, и в самом деле для него из ряда вон выходящая — выбора самоубийцы, Кантерель приобрел на распродаже почти все содержимое кабинета Франсуа-Жюля и тем самым смог восстановить место действия в леднике.

Воспользовавшись газетой, которая факсимильно опубликовала ужасную исповедь in extenso, он велел, предписав точную имитацию почерка и подписи, скопировать ее без постскриптума на листочках коломбофильской бумаги, предназначенных занять место в драгоценной афише, — не забыв затребовать для последовательного употребления целый ряд экземпляров последней, понуждаемой предоставлять при каждом опыте девственную половину страницы, каковую и заполнял мертвец.

С тех пор по просьбе Паскалины и Тьерри, каковым никак не удавалось удержаться и не поглазеть на действия, которым, в итоге, они обязаны были своим счастьем, Кантерель часто принуждал усопшего Франсуа-Шарля начинать свой драматический вечер.

Каждый раз использовался тот же самый роковой револьвер, заряженный вхолостую.

* * *

Закутанный в меха помощник Кантереля вдвигал или выдвигал восьми мертвецам властвующие над ними затычки из виталиума — и мог в случае надобности заставить следовать сцены одну за другой без перерыва, регулярно поспевая одушевить одного такого пациента незадолго до того, как вновь сковать другого.

АНТОНЕН APTO

Antonin Artaud

Известный, как и всем другим, самому широкому в мире (цитирую по памяти) советскому читателю как неповторимый автор единственного в своем роде трактата «Театр и его двойник» — см. два-три неопубликованных русских его перевода, — родившийся в конце какого-то века в Марселе (Франция) Антонен Арто известен как у себя на родине, так и за рубежом также и как «наш Гамлет» (А. Массон) и, last but not least, поэт, парадигма «проклятого поэта», образцы деятельности (sic) которого в этой области в двадцатые годы, относящиеся, как известно широкому (15 000) советскому читателю с момента выхода в свет в 1985 году статьи Малявина и французскому (о широте данные отсутствуют) с середины XX века, к «битве между мыслью как отсутствием и невозможностью это отсутствие перенести, — между мыслью как ничто и фонтанирующим изобилием скрывающегося в ней, — между мыслью как разьединением и жизнью, неотделимой от мысли» (М. Бланшо), здесь и представлены.

ПОЛЬ-ПТАШНИК, или ПЛОЩАДЬ ЛЮБВИ

Паоло Учелло все барахтается и барахтается посреди обширной ментальной ткани, здесь он сбился со всех путей своей души, потерял даже форму и взвесь своей реальности.

Оставь свой язык, Паоло Учелло, оставь свой язык, мой язык, мой язык, дерьмо, кто говорит, где ты? Дальше, дальше, Дух, Дух, пламя, языки пламени, пламя, пламя, съешь свой язык, старый пес, съешь его язык, жри, и т. д. Вырываю свой язык.

ДА.

В это время Брунеллески и Донателло поносят друг друга, как проклятые. Тяжеленный отягчающий спорный пункт — опять же Паоло Учелло, но он в иной плоскости, чем они.

А еще есть Антонен Арто. Но Антонен Арто на сносях и с другой стороны всех ментальных стекол, и он изо всех сил старается думаться в другом месте, нежели чем здесь (у Андре Массона, например, у которого внешность Паоло Учелло, слоистая внешность насекомого или идиота, когда он попался, как муха, в картину, в свою собственную картину, рикошетом расслоившуюся).

И при том именно в нем (Антонене Арто) думается Учелло, но, когда он думается, он на самом деле уже не в себе, и т. д., и т. д. Пламя, где умерщвляются его льды, переводится в прекрасную ткань.

И Паоло Учелло продолжает щекочущую процедуру, все так же безнадежно выдирается из нее.

Речь идет о проблеме, отягчающей дух Антонена Арто, но Антонен Арто не нуждается в проблеме, ему уже достаточно осточертела его собственная мысль, не нужна ему и встреча с самим собой внутри себя, он уже обнаружил плохого актера, вчера, например, в «Сюркуфе», а тут еще эта тля Поль-Малыш навострился жрать в нем свой язык.

Им построен и намыслен театр. Понемногу он напихал повсюду арок и плоскостей, на которых все эти персонажи беснуются как суки.

Вот одна плоскость для Паоло Учелло, вот — для Брунеллески и Донателло, а вот еще маленькая плоскость для Сельваджии, жены Паоло.

Две, три, десять проблем пересекаются вдруг единым махом с зигзагами их одухотворенных языков и всех планетарных перемещений их плоскостей.

В момент поднятия занавеса Сельваджия при смерти. Паоло Учелло входит и спрашивает, как ее дела. У этого вопроса дар: вывести Брунеллески из себя; он разносит вдребезги уникально ментальную атмосферу драмы материально напрягшимся кулаком.

Брунеллески. Свинья, болван.

Паоло Учелло (трижды чихая). Безумец.

Но сначала опишем персонажей. Дадим им физическую форму, голос, нелепые одеяния.

У Поля-Птичника едва различимый голос, походка насекомого, слишком большая для него ряса.

Брунеллески — этот со звучным, по-настоящему театральным голосом и в теле. Похож на Данте.

Донателло посреди между ними: святой Франциск Ассизский до стигматов.

Сцена разворачивается на трех плоскостях. Бесполезно сообщать вам, что Брунеллески влюблен в жену Поля-Птичника. И упрекает его среди прочего в том, что тот уморил ее голодом. Умирают ли с голоду в Духе?

Ибо мы находимся единственно в Духе.

Драма — на нескольких плоскостях и с несколькими гранями; например, она и в дурацком вопросе: достанет ли в конце концов Паоло Учелло человеческой жалости, чтобы дать Сельваджии поесть; или: который из трех или четырех персонажей дольше всего удержится на своей плоскости.

Ибо Паоло Учелло представляет Дух, не в точности чистый, но открепленный.

Донателло есть занесшийся Дух. Он уже не смотрит на землю, но еще упирается в нее ногами.

Брунеллески, этот полностью укоренен в земле, и именно земельно и сексуально желает он Сельваджию. Только и думает, как бы совокупиться.

Паоло Учелло, однако, не забывает о сексуальности, но видит он ее застекленной и ртутной, холодной, как эфир.

Что же касается Донателло, он уже о ней не сожалеет.

У Паоло Учелло ничего в рясе нет. Только мост на месте сердца.

У ног Сельваджии дерн, которого не должно здесь быть.

Вдруг Брунеллески чувствует, как вздувается, становясь огромным, его член. Никак не удержаться, и из него вылетает большая белая птица, будто из спермы, которая крутясь ввинчивается в воздух.

НЕРВОМЕТР

Я действительно почувствовал, как вы разрываете вокруг меня атмосферу, как создаете пустоту, чтобы позволить мне продвинуться, чтобы в некоем невозможном пространстве предоставить место тому, что было во мне лишь в потенции, целому возможному проростку, каковой и должен был родиться, засасываемый предлагаемым местом.

Я часто погружался в это состояние невозможного абсурда в попытке заставить родиться в себе мысль. Нас несколько в эту эпоху, стремящихся посягнуть на вещи, создать в нас пространства для жизни, пространства, которых не было и которые, казалось, не должны были найти себе в пространстве места.

Меня всегда поражала настырность духа в его желании мыслить в размерностях и пространствах, в его привязке, чтобы мыслить, к произвольным состояниям вещей, в его мышлении сегментами, кристаллоидами, и чтобы каждый тип бытия оставался настывшим на некоторое начало, чтобы мысль не пребывала в мгновенном и непрерывном сообщении с вещами, но чтобы привязка эта и это замораживание, эта разновидность монументализации души производилась, так сказать, ДО МЫСЛИ. Это, очевидно, должное условие созидания.

Но еще более поражает меня та неутомимая, та метеорическая иллюзия, которая нашептывает нам эти определенные, очерченные, продуманные архитектонические построения, эти кристаллизовавшиеся сегменты души, словно они — огромная пластичная страница, пребывающая в осмосе со всей остальной реальностью. А сюрреальность — словно осадка осмоса, своего рода перевернутое сообщение. Я отнюдь не вижу в этом убыли контроля, напротив, я вижу здесь больший контроль, который, вместо того чтобы действовать, остерегается, контроль, который мешает столкновениям обыденной реальности и дозволяет столкновения более утонченные и разреженные, столкновения, истончившиеся в струну, которая вспыхивает и никогда не рвется.

Я воображаю измученную и словно бы сернистую и фосфористую душу этих столкновений как единственное приемлемое состояние реальности.

Но не знаю, какая безымянная, безвестная ясность дает мне при этом тон и крик и заставляет меня самого их ощущать. Я ощущаю их в некоей неразрешимой всеобщности, я хочу сказать, в ощущении которой не гложут никакие сомнения. И я, я по отношению к этим неспокойным столкновениям нахожусь в состоянии наименьшего потрясения, мне бы хотелось, чтобы мы вообразили застопоренное ничто, некую припрятанную массу духа, ставшую где-то возможностью.

Актера видишь словно сквозь кристаллы.

Вдохновение на разных уровнях.

Не нужно слишком уж уступать дорогу литературе.

Я целил лишь в часовую мастерскую души, переписывал лишь боль неудавшейся настройки.

Я полная бездна Поверившие, что я способен на некую целостную боль, на прекрасную боль, на полные, мясистые тревоги, тревоги, каковые суть смесь объектов, бурлящее размельчение сил, а не некая подвешенная точка

— с, однако, преисполненными движения, выбивающими из-под ног почву импульсами, которые проистекают из очной ставки моих сил с этими безднами подносимого абсолюта

(очной ставки сил могущественного объема),

и нет уже ничего, кроме объемных бездн, прекращения, хлада, —

те, стало быть, кто приписывал мне больше жизни, кто продумал меня до малейшей степени самопадения, кто верил, что я погружен в мучительный шум, в неистовую мрачность, с которой я бился,

— заблудшие в человеческих потемках.

Во сне; нервы вытянуты вдоль лодыжек.

Сон приходил из смещения веры, отпускало стяжение, абсурд наступал мне на ноги.

Нужно, чтобы поняли, что всякая разумность — всего лишь обширная возможность и что можно ее потерять, не как свихнувшийся, который мертв, а как живущий, который погружен в жизнь и который чувствует на себе ее притягательность и ее дыхание (разумности, не жизни).

Щекотка разумности и это внезапное расстройство частей.

Слова на полдороге к разумности.

Эта возможность мыслить назад и поносить ни с того ни с сего свою мысль.

Этот диалог в мысли.

Поглощение, разрыв всего.

И вдруг эта ниточка воды на вулкан, скудное и замедленное падение духа.

Оказаться в состоянии предельного потрясения, проясненным ирреальностью, с, в уголке самого себя, клочками реального мира.

Думать без малейших разрывов, без ловушек в мысли, без единого из тех внезапных скрадываний, к которым мой костный мозг привычен, как передатчик тока.

Мозг кости моей подчас забавляется этими играми, находит удовольствие в этих играх, находит удовольствие в этих тайных похищениях, во главе которых — головной отряд моей мысли.

Иной раз мне хватает одного-единственного слова, простенького, непритязательного словечка, чтобы быть великим, чтобы говорить на манер пророков, слова-свидетеля, точного слова, тонкого слова, хорошо вытопленного из моего костного мозга слова, исшедшего из меня, которое держалось бы на дальнем краю моего существа

и которое для всех на свете было бы ничтожно.

Я свидетель, я единственный свидетель самому себе. Эта корка слов, эти неощутимые трансформации моей мысли в тихий голос, той малой доли моей мысли, на которой я настаиваю, которая уже была сформулирована и в зачатке извергается,

только я судья, сколь она выношена.

Своего рода постоянная убыль нормального уровня реальности.

Под той коростой костей и кожи, каковая мне головой, пребывает постоянство тревоги — не как моральный пункт, не как умствования натуры кретинически педантичной или же населенной проростками беспокойства в смысле ее высоты, но как некое (сцеживание)

внутрь,

как экспроприация моей жизненной субстанции,

как сущностная и физическая потеря

(я хочу сказать, потеря со стороны сущности)

чувства.

Немочь кристаллизовать бессознательно, точка разрыва автоматизма в какой бы то ни было степени.

Трудность в том, чтобы отыскать свое место и обрести сообщение с самим собой. Все дело в том, что вещи некоторым образом выпадают хлопьями, в том, что все эти умственные самоцветы сосредоточиваются вокруг некоей точки, которую как раз таки и нужно найти.

И вот, вот что я думаю о мысли:

БЕЗУСЛОВНО ВДОХНОВЕНИЕ СУЩЕСТВУЕТ.

И имеется фосфоресцирующая точка, в которой обретается вся реальность, но измененной, превращенной — чем же? — точка магического пользования вещами. И я верю в ментальность аэролиты, в личные космогонии.

Знаете ли вы, что означает приостановленная чувствительность, тот сорт ужасающей и разделившейся напополам жизненности, та точка необходимого сцепления, до которой существо уже более не возвышается, то грозное место, то укрепленное место.

Дорогие друзья.

То, что вы приняли за мои произведения, не более чем мои собственные отбросы, те ошметки души, которых нормальный человек не принимает.

Для меня вопрос не в том, отступил или надвинулся с тех пор мой недуг, он в боли и длящемся упадке сил моего духа.

Я как раз вернулся из М…, где вновь обрел ощущение оцепенения и головокружения, эту внезапную и безумную потребность в сне, эту неожиданную утрату сил вместе с чувством огромной боли, мгновенным отупением.

Вот у кого в духе не затвердевает ни одно место, кто вдруг перестает чувствовать свою душу слева, со стороны сердца. Вот для кого жизнь — некая точка, для кого ни душа не имеет срезов, ни дух начал.

Я слабоумный — по упразднению мысли, по прирожденному недостатку мысли, я пустую из-за оцепенения своего языка.

Прирожденный недостаток, нелепое нагромождение определенного числа тех стекловидных корпускул, которые ты столь опрометчиво пускаешь в ход. В ход, которого ты не знаешь, при котором ты никогда не присутствовал.

Все термины, которые я выбираю, чтобы мыслить, для меня ТЕРМИНЫ в прямом смысле слова, терминальны, самые настоящие скончания, завершения моих ментальных

всех состояний, которым я подвергал свою мысль. Я в самом деле ОГРАНИЧЕН моими терминами, и если я говорю, что ОГРАНИЧЕН своими терминами, то означает это, что я не признаю за ними в своей мысли никакой ценности. Я в самом деле парализован своими терминами, некой чередой терминальностей. И если в такие моменты мысль моя где-то НЕ ТУТ, я могу лишь пропустить ее через эти термины, столь ей противоречащие, столь параллельные, столь двусмысленные, какими только они могут быть, под страхом перестать в эти моменты думать.

Если бы удалось только распробовать свое ничто, если бы удалось успокоиться в своем ничто — и чтобы ничто это не было каким-либо видом бытия, но не было бы и вполне смертью.

Так трудно больше не существовать, больше не быть в чем-то. Настоящая боль — чувствовать, как в тебе перемещается твоя мысль. Но мысль, как некая точка, конечно же не страдание.

Я же дошел до точки, где уже не касаюсь больше жизни, но со всеми в себе аппетитами и настырной щекоткой быть. У меня отныне лишь одно занятие — подкрепляться.

Мне недостает согласованности слов с мелкописью моих состояний.

«Но это же нормально; но ведь всем не хватает слов; вы слишком уж привередничаете по отношению к самому себе; когда вас слушаешь, так не кажется; вы в совершенстве изъясняетесь по-французски; вы приписываете словам чрезмерную важность».

Вы — мудаки, от смышленого до скудоумного, от проницательного до задубевшего, вы мудаки, я хочу сказать, что вы — суки, я хочу сказать, что вы лаете снаружи, что вы упираетесь, чтобы не понять. Я знаю себя, и с меня этого довольно, и этого должно хватить, я себя знаю, поскольку я у себя на подхвате, я на подхвате у Антонена Арто.

— Ты себя знаешь, но мы-то тебя видим, нам отлично видно, что ты делаешь.

— Да, но вам не видна моя мысль.

На каждой стадии моей мыслительной механики имеются дыры, перебои, я не имею в виду, поймите меня правильно, во времени, я хочу сказать, в некоего рода пространстве (я себя понимаю); я не хочу высказать некую мысль во всю длину, некую мысль со своей среди других мыслей длительностью, я хочу высказать ОДНУ мысль, единственную, и одну мысль ИЗНУТРИ; но я совсем не хочу высказывать мысль Паскаля, мысль философа, я хочу высказать вычурную привязку, склероз некоего состояния. Вот так-то!

Я рассматриваю себя в своих мелочах. Я попадаю в самую точку слабины, невысказанного сползания. Ибо дух пресмыкается даже больше, чем вы, господа, он по-змеиному увиливает, он ускользает, чтобы в конце концов покуситься на наши языки, я хочу сказать, чтобы оставить их в подвешенном состоянии.

Я тот, кто лучше всех почувствовал ошеломляющее расстройство своего языка в его отношениях с мыслью. Я тот, кто лучше всех нащупал мелкопись своих самых интимных, самых не вызывающих ни малейших подозрений сползаний. Я теряюсь у себя в мысли, по правде, как будто грезишь, будто вступаешь внезапно в свою мысль. Я тот, кто познал закоулки утраты.

Всякая писанина — сплошное свинство.

Люди, которые уходят от невнятицы, чтобы попытаться уточнить что бы то ни было из происходящего у них в мыслях, свиньи.

Вся литературная братия — свиньи, особенно в наше время.

Все те, у кого в рассудке есть ориентиры, я хочу сказать — с той или иной стороны головы, на точно определенных у них в мозгу позициях, все те, кто является хозяевами своего языка; все, для кого у слов есть смысл; для кого в душе существуют высоты, а в мысли — течения; те, кто являет дух эпохи и дает названия этим течениям мысли, я думаю об их точном труде и о том скрежете работающего автомата, что разносит по всем ветрам их рассудок,

— свиньи.

Те, для кого некоторые слова имеют смысл и некий способ быть; те, кто так церемонно манерничает; те, для кого чувства делятся на классы и кто спорит о каких-то степенях в своих смехотворных классификациях; те, кто все еще верит в «термины» и «отношения»; те, кто передвигает идеологии в соответствии с ранжиром; те, о ком так складно говорят женщины, да и сами эти женщины, которые говорят так складно и рассуждают о течениях эпохи; те, кто верит еще в ориентацию рассудка; те, кто следует проторенным дорогам, кто приводит в движенье имена, кто заставляет кричать страницы книг,

— все это самые что ни на есть свиньи.

Вы ни на чем не основываетесь, молодой человек!

Нет, думаю я о бородатых критиках.

И я вам уже заявил: никаких произведений, никакого языка, никакой речи, никакого рассудка, ничего.

Ничего, разве что прекрасный Нервометр.

Что-то вроде непостижимого прямостояния посреди всего в рассудке.

И не надейтесь, что я назову вам это все и на сколько частей оно делится, что я скажу вам его вес, что я соглашусь, что я примусь обсуждать это все и что, обсуждая, потеряюсь и примусь таким образом, сам того не зная, ДУМАТЬ, — что оно вспыхнет, что оно оживет, что оно украсится множеством слов, щедро сдобренных смыслом, разных, способных добротно произвести на свет все высоты, все нюансы чувствительной и проницательной мысли.

Ах эти состояния, которые никому не под силу назвать, эти выдающиеся местоположения души, ах эти промежутки духа, ах эти крошки-неудачники, они ведь — каждодневный хлеб моих часов, ах этот мельтешащий народец данных, — мне все время служат одни и те же слова, да, действительно, с виду я не слишком-то пошевеливаюсь в своих мыслях, но на самом деле я шевелюсь там сильнее, чем вы, ослиные бороды, надлежащие свиньи, мастера ложных слов, стряпчие портретов, фельетонисты, подвалы, травоядники, энтомологи, бич моего языка.

Я же сказал вам, у меня уже нет языка, и это не причина, чтобы вы продолжали упорствовать, чтобы вы настырничали в языке.

И вот лет через десять меня поймут люди, которые сделают теперь то, что делаете вы. Тогда узнают мои гейзеры, увидят мои ледники, научатся обезвреживать мои яды, притормозят мои душевные игры.

Тогда заизвесткуются все мои волосы, все мои ментальные жилы, тогда заметят мой бестиарий, а мистика моя станет шляпой. Тогда увидят, как дымятся суставы камня, а древовидные букеты ментальных глаз кристаллизуются в тезаурусы, тогда увидят, как падают каменные аэролиты, тогда увидят хорды струн, тогда поймут геометрию без пространств и выучат, что такое конфигурация рассудка, и поймут, как я рассудок потерял.

Тогда поймут, почему мой рассудок не здесь, тогда увидят, как иссякают все языки, как иссыхают все рассудки, черствеют все языки, тогда сплющатся человеческие лица, опадут, будто отсосанные иссушающими банками, и эта сальная оболочка все так же поплывет по воздуху, эта сальная и едкая оболочка, оболочка о двух толщинах, многочисленных ступеней, с бесконечными трещинами, эта меланхолическая стекловидная оболочка, но такая при этом чувствительная, и тоже такая надлежащая, способная так замечательно умножаться, вздваиваться, оборачиваться вокруг себя в зеркальном сверкании своих трещин, смыслов, дурманов, пронизывающих зловонных спринцеваний,

тогда все это будет вполне обретено

и мне не нужно будет больше говорить.

ЭЛОИЗА И АБЕЛЯР

Жизнь перед ним скукожилась. Гнили целые области мозга. Явление известное, но это не делало его простым. Абеляр не выдавал свое состояние за открытие, но в конце концов написал:

Дорогой друг!

Я исполин. Ничего тут не поделаешь, коли я — вершина, где самые высокие мачты берут грудь под видом парусов, а женщины тем временем чувствуют, что их вульвы твердеют, как галька. Со своей стороны я не могу воздержаться и чувствую, как под платьями перекатываются и покачиваются все эти яйца, следуя случайностям времени и рассудка. Жизнь мельтешит и толкает малышку сквозь мостовую грудей. Каждую минуту меняется лик мира. Вокруг пальцев наматываются души с их слюдяными кракелюрами, а меж слюды проходит Абеляр, ибо надо всем — эрозия рассудка.

Все рты мертвого самца смеются, следуя случайностям зубов в аркатуре их прорезания, либо девственного, либо обложенного сальными ломтиками голода и затканного отбросами, как арматура рассудка Абеляра.

Но здесь Абеляр замолкает. На ходу в нем теперь лишь пищевод. Не, безусловно, аппетит вертикального протока с его изголодавшейся страстью, а прекрасное прямое древо из серебра с разветвлениями сделанных для воздуха веночек, с листвой вокруг птиц. Вкратце — строго растительная, скомканная жизнь, в которой ноги идут своим механическим шагом, а мысли — как зарифленные бом-брамсели. Переход тел.

Мумифицированный рассудок срывается с цепи. Поднимает голову высокоэрегированная жизнь. Не станет ли это, наконец, большой оттепелью? Птица, прорвет ли она горлышко языков, груди не разветвятся ли, и не займет ли свое место маленький ротик? Не пронзит ли семенное древо окостеневший гранит руки? Да, у меня в руке роза, — вот почему мой язык вращается просто так. Ох, ох, ох! как легка моя мысль. Мой рассудок тонок, как рука.

Но дело в том, что у Элоизы есть еще и ноги. Прекрасней всего, что у нее есть ноги. А еще есть у нее эта штука наподобие морского секстанта, вокруг которой вращается и вибрирует все волшебство, эта штука, как лежащий меч.

Но превыше всего у Элоизы сердце. Прекрасное прямое сердце, все в ветвях, напрягшееся, застывшее, шершавое, оплетенное мною, обильное наслаждение, каталепсия моей радости!

У нее есть руки, которые охватывают книги своими медовыми хрящами. У нее есть груди из сырого мяса, такие маленькие, чей прижим сводит с ума; у нее есть груди в лабиринте нити. У нее есть и мысль — только обо мне, вкрадчивая, изворотливая мысль, которая будто сматывается с кокона. У нее есть душа.

В ее мысли я — бегущая игла, а получает иглу и принимает ее душа, и мне в моей игле лучше, чем остальным в постели, ибо у себя в постели я разматываю мысль с иголкой в изгибах ее спящего кокона.

Ведь именно к ней я возвращаюсь по нити этой любви без пределов, этой повсеместно общеизвестной любви. И она подталкивает мне в руки кратеры, толкает туда лабиринты грудей, толкает взрывчатые страсти, которые моя жизнь отыграла у моего сна.

Но в каких же трансах, в каких судорогах, в каких последовательных скольжениях приходит он к идее наслаждения духа Дело в том, что он, Абеляр, в этот миг наслаждается в духе. Он вовсю так наслаждается. Он не думает больше ни о правом, ни о левом. Он там. Все, что происходит в нем, — для него. И в нем в этот миг кое-что происходит. Кое-что, что избавляет его от поисков самого себя. Это очень важный пункт. Ему не надо больше стабилизировать свои атомы. Они веселятся сами по себе, они наслаиваются на одну точку. Весь его дух свелся к последовательности подъемов и спусков, но всегда с некоторым спуском в середине. Есть у него кое-что.

Его мысли — это прекрасные листья, ровные поверхности, ряды ядрышек, скопления соприкосновений, меж которыми без усилий проскальзывает его разум, он на ходу. Ибо в этом разум: изгибаться. Уже не ставится вопрос, не быть ли тонким или худощавым, не соединяться ли издалека, обнимать, отвергать, расходиться.

Он проскальзывает меж своими состояниями.

Он живет. И все в нем крутится, как зерно в веялке.

Прост стал вопрос любви.

Какая разница, плюс он или минус, коли он может двигаться, проскальзывать, изменяться, ориентироваться и выживать.

Он вновь обрел любовную игру.

Но сколько книг между его мыслью и грезой!

Сколько утрат. И что же все это время поделывает его сердце? Удивительно, что у него осталась эта штуковина, сердце.

Он вполне здесь. Он как живая модель, как окостеневший металлический куст.

Вот же он, узловой пункт.

Ну а у Элоизы есть платье, она прекрасна лицом и внутренне.

Тогда он ощущает возбуждение корней, массивное земляное возбуждение, а его нога на глыбе вращающейся земли ощущает массу небесного свода.

И он, Абеляр, кричит, мертвея, чувствуя, как трещит и стекленеет его скелет, Абеляр, на дрожащей остроте и пределе усилий:

«Здесь и продают Бога, так что мне теперь — равнину полов, гальку плоти. Никакого прощения, мне не нужно прощения. Ваш Бог всего лишь холодный свинец, дерьмо членов, лупанарий глаз, уд живота, молокозавод неба!»

Тут небесный молокозавод возбуждается. Его тошнит.

Его плоть ворочает в нем свой полный чешуек ил, он ощущает жесткие волоски, перегороженный живот, он ощущает, как жидким становится его член. Встает усеянная иглами ночь, и вот вдруг одним взмахом секатора ОНИ оттяпывают его мужественность.

А внизу Элоиза свертывает свое платье и остается совсем голой. Череп ее бел, молочен, груди косят, хилы ее ноги, зубы шуршат как бумага. Она глупа. Так вот она, супруга Абеляра-кастрата.

СВЕТ-АБЕЛЯР

На стекле его рассудка ропщущая арматура неба набрасывает все те же знаки влюбленности, все те же сердечные сообщения, которые, может быть, смогли бы спасти его мужественность, если бы он согласился спастись от любви.

Нужно, чтобы он уступил. Ему не удержаться. Он уступает. Его давит это мелодическое кипение. Уд его бьется: мучительный вихрь бормочет, шум его выше, чем небо. Поток катит трупы женщин. Кто же это? Офелия, Беатриче, Лаура? Нет, чернила, нет, ветер, нет, камыши, берега, отмели, пена, хлопья. Уже без шлюза. Из своего желания сделал себе шлюз Абеляр. На месте слияния жестокого и мелодичного толчка. Это Элоиза, катящаяся, уносящаяся — к нему — И ОНА ЕГО ТАК ХОЧЕТ.

Вот на небе рука Эразма сеет горчичные зерна безумия. Ах, забавное снятие. Движением своим Большая Медведица закрепляет время в небесах, закрепляет небеса во Времени — все с той извращенной стороны мира, где небо предлагает свою лицевую сторону. Необозримая переобезличка.

А из-за того, что у неба есть лицо, у Абеляра есть сердце, в котором столько звезд самостоятельно пускают ростки и отращивают хвосты. На грани метафизики эта любовь, замощенная плотью, пламенеющая камнями, рожденная в небе после стольких-то оборотов горчицы безумия.

Но Абеляр гонит небеса, словно синих мух. Странное бегство. Где укрыться? Господи! быстро, игольное ушко. Крохотнейшее игольное ушко, через которое Абеляр не сможет пробраться за ними на поиски.

До странности хорошо. Ибо теперь всегда хорошо. С сегодняшнего дня Абеляр больше не целомудрен. Оборвалась тонкая цепь книг. Он отрекается от целомудренного совокупления, дозволенного Богом.

Как сладостно совокупление! Даже человеческое, даже применяющее женское тело, какая серафическая и близкая похоть! Небо, которое можно достать с земли, но не такое прекрасное, как земля. Рай у него под ногтями.

Но ведь не стоит пространства одной женской ляжки зов звездного освещения, пусть даже и с самого верха башни. Не так ли, священник Абеляр, для которого любовь столь светла?

До чего светло совокупление, до чего светел грех. Так светел и ясен. Какие завязи, как сладостны эти цветы изнемогающему полу, как прожорливы головы наслаждения, как удовольствие рассеивает свои маковые зерна на самом пределе наслаждения. Свои маковинки звуков, маковинки дня и музыки, одним махом крыла, как гипнотический отрыв птиц. Из заточенного лезвия сна удовольствие извлекает резкую и таинственную музыку. О! этот сон, в котором любовь соглашается раскрыть глаза! Да, Элоиза, это в тебе я на ходу со всей своей философией, в тебе я отбрасываю ризы и на их место даю тебе людей, чей рассудок дрожит и отсвечивает в тебе. Пусть Дух любуется собой, ибо Женщина наконец любуется Абеляром. Дай же пене хлынуть из глубины лучезарных перегородок. Деревья. Растительность Аттилы.

Он ее имеет. Он обладает ею. Она его подавляет. И каждая страница открывает свой смычок и движется вперед. Это книга, где переворачиваешь страницу мозга.

Абеляр отсек себе руки. Найдется ли отныне симфония, равная этому жестокому поцелую бумаги? Элоиза пожирает огонь. Открывает дверь. Поднимается по лестнице. Звонят. Топорщатся нежные расплющенные груди. Кожа на них много светлее. Тело белое, но тусклое, ибо никакой женский живот не чист. Кожа цвета плесени, живот пахнет хорошо, но до чего убог. А ведь сколько поколений грезят о нем. Он здесь. Абеляр по-мужски держит его. Выдающийся живот. Все так и не так. Пожри солому, огонь. Поцелуй открывает пещеры, попав в которые умирает море. Вот он, тот спазм, в котором пресекается небо, к которому прибой прибивает духовную коалицию, и ПРОИСХОДИТ ОН ИЗ МЕНЯ. Ах! словно я чувствую теперь лишь свои внутренности, безо всякого духовного моста над собой. Без всяких этих магических чувств, уймы добавочных секретов. Она и я. Мы вполне тут. Я держу ее. Я обладаю ей. Последний гнет сдерживает меня, замораживает меня. У себя в паху я чувствую, как меня останавливает Церковь, жалуется, парализует ли она меня? Не убраться ли мне восвояси? Нет, нет, я раздвигаю последние стены. Святой Франциск Ассизский, охраняющий мой уд, подвинься. Святая Бригитта, разожми мне зубы. Святой Августин, распусти мне пояс. Святая Катерина Сиенская, усыпи Бога. Кончено, бесповоротно кончено, я больше не девственник. Небесная стена перевернута. Я обуян вселенским безумием. В своем наслаждении взбираюсь я на самую высокую вершину эфира.

Но вот святая Элоиза услышала его. Позже, бесконечно позже она слышит его и говорит с ним. Как бы ночь наполняет его зубы. Входит, мыча, в пещеры его черепа. Костлявой муравьиной рукой она притворяет крышку своего склепа. Будто внимаешь во сне старой ведьме. Она дрожит, но он-то дрожит намного сильнее. Бедняга! Бедный Антонен Арто! Это, конечно, он, импотент, карабкается по звездам, пытается сопоставить свою слабость с основными принципами и стихиями, из каждой утонченной или уплотненной грани природы силится составить мысль, которая держалась бы, образ, который держался бы стоймя. Если бы он мог создать столько стихий, представить по крайней мере какую-то метафизику краха, дебют был бы крушением.

Элоиза сожалеет, что на месте живота у нее не было стены наподобие той, о которую она опиралась, когда Абеляр теснил ее бесстыдным жалом. Для Арто утрата является началом той смерти, каковой он жаждет. Но до чего же прекрасен образ кастрата!

УЧЕЛЛО-ВОЛОСАТИК

Учелло, дружок, моя химера, ты жил с этим мифом волос. Тени огромной лунообразной руки, в которую ты впечатываешь химеры своего мозга, никогда не добраться до растительности твоего уха, что кишит и поворачивает налево под всеми ветрами твоего сердца. Налево волосы, Учелло, налево сны, налево ногти, налево сердце. Именно налево и раскрываются все тени, как нервов, так и человеческих отверстий. Положив голову на тот самый стол, куда опрокинуто все человечество, что еще видишь ты, кроме необъятной тени волоса. Одного волоса, как двух лесов, как трех ногтей, как выгона ресниц, как грабель в травах неба. Мир придуманный и подвешенный, и вечно мерцающий на равнинах плоского стола, на который ты склонил свою тяжелую голову. А рядом с собой, когда ты опрашиваешь лица, что ты видишь, кроме круговращения ветвей, решетки вен, крохотного следа морщинки, разводов моря волос. Все вращательно, все мерцательно, и чего стоит глаз с выщипанными ресницами. Омой, омой ресницы, Учелло, омой линии, омой дрожащий след волос и морщин на тех подвешенных лицах мертвецов, что разглядывают тебя, словно яйца, — и вот у тебя в чудовищной ладони, полной желчного лунного освещения, по-прежнему августейший след твоих волос, что всплывают тонкими линиями, как сны в твоем мозгу утопленника. От волоска к волоску, сколько секретов и сколько поверхностей! Но два волоса, один рядом с другим, Учелло. Идеальная волосяная линия, невыразимо тонкая и дважды повторенная. Морщины обрамляют все лицо и продолжаются до самой шеи, но и под волосами тоже есть морщины, Учелло. Так и ты тоже можешь обойти это яйцо, что подвешено между камнями и звездами, которое одно лишь снабжено двойной живостью глаз.

Живописуя на хорошо прилаженном холсте двух своих друзей и себя самого, ты оставил на нем как бы тень странного пушка, и здесь я распознаю твои сожаления и боль, Паоло Учелло, недоозаренный. Морщины, Паоло Учелло, это силки, но волосы — это языки. На одной из твоих картин, Паоло Учелло, я увидел свет языка в фосфористой тени зубов. Именно языком снабжаешь ты неодушевленные холсты живым выражением. И именно поэтому я вижу, Учелло, запеленутый в свою бороду, что ты меня наперед понял и очертил. Блажен же будь, погруженный в каменистую земную озабоченность глубиной. В идее этой ты жил как в живом яде. И вечно обращаешься ты в кругах этой идеи, и я ощупью гонюсь за тобой, как нитью пользуясь светом языка, зовущего меня со дна чудесного рта. Земная и каменистая озабоченность глубиной — для меня, которому не хватает земли на всех уровнях. Уж не предполагал ли ты и в самом деле мое схождение в сей низкий мир с открытым ртом и вечно изумленным разумом? Не предчувствовал ли эти крики по всем сторонам света и языка — словно исступленно разматываемую нить? Долготерпение морщин — вот что спасло тебя от преждевременной смерти. Ибо, я знаю, ты родился со столь же пустым духом, как и я, но этот дух, ты мог его фиксировать на еще меньшем, чем след и исток ресницы. На расстоянии волоска балансировал ты над страшной бездной, от которой, однако, навсегда отделен.

Но я благословляю, и, Учелло, малыш, пташка, истерзанный огонек, я благословляю твое столь прекрасно водруженное молчание. Кроме тех линий, что пробились у тебя из головы, словно листва посланий, от тебя остались лишь молчание да секрет застегнутой рясы. Два или три знака во внешности, кто же собирается пережить больше, чем эти три знака, и кого на протяжении укрывающих его часов надумали бы просить о чем-то еще, кроме как о молчании, им предшествующем и за ними следующем. Я чувствую, как все камни мира и фосфор вызываемой моим продвижением протяженности вершат сквозь меня свой путь. В выпасах моего мозга они образуют слова из одного черного слога. Ты, Учелло, ты учишься быть лишь линией и верхним этажом тайны.

ЖОРЖ БАТАЙ

Georges Bataille

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА — ЧИТАВШЕМУ

Батая трудно переводить. По крайней мере, говорю о себе. И, вероятно, трудно читать. Трудно не в смысле особой сложности текста (ее нет) и не из-за ощущения — совсем рядом — безумия (у Арто оно и вовсе…).

Дело в том, что Батаево письмо находится в избыточном отношении к языку и жизни.

Его письмо — вопреки языку, наперекор (у Арто — мысли). Письмо, разрушающее самое себя. Разрушение языка путем индивидуального его нарушения (как и у Русселя, Лериса), путем вопля (Селин), вопля и жеста («История глаза»).

Нарушение норм — языковых, стилистических, хорошего(?!) вкуса, приличия, дозволенности…

Нарушения как разрывы — стилистические, жанровые, языковые, уровней метаязыка (обилие преди- и после-словий, автокомментариев), дискурсивные, артикуляционные — сломы.

Текст Батая всегда не связен, несвязен.

В нем не разъединить образ и понятие, признание и вымысел, афоризм и вопль.

Вопль как средство борьбы с означающим.

Тяга — при крикливой болтливости — к безмолвию.

Свое письмо сам он называет еще одной природой, которую надо преодолеть.

Письмо — это насилие, призванное в пределе «заместить язык безмолвным созерцанием — сущего на вершине бытия».

Письмо — как некий «потлач знаков, сжигающий, потребляющий, проматывающий слова в веселом утверждении смерти» (Деррида).

И теория — общая экономика.

Где на базе верховной человеческой активности (экстаз, эротизм, смех, героизм, жертвоприношение и поэзия) устанавливается примат безоглядной и бесплодной траты, потребление через преступание.

Преступание, нарушение.

Путешествие — на край возможного: Арто и Батай. Арто пытается пробиться из невозможного к возможному (он уникум), и ему никогда не достичь их границы; Батай же не может существовать вне кромки, границы, он весь в ее нарушении.

Путешествие письмом.

Общая тенденция (см. Барта, Фуко и пр.) — «смерть автора» / появление письма — за счет (закон обмена / сохранения) «роста» читателя. У Батая — «смерть читателя» — путем насилия автора.

Его тексты не потребляемы в стандартной технике машинно-читательского потребления, сбито поле восприятия, разрушена картография читательского ареала.

Беги, лицемерный читатель…

многие книги которого вышли только после его смерти; редактор, пишущий для своего журнала («Ацефал») подчас все статьи; романист, который свой лучший роман («Синь небес») скрепя сердце издал лет эдак через 20 после написания (и лишь по просьбе своего старинного друга Андре Массона); поэт, название одного из сборников которого можно перевести как «Ненависть [к] поэзии»; философ, цель которого — покончить с верховенством философствующего субъекта, а тон — вопль; атеист, чуть было не ставший католическим священником и постоянно использующий идеи негативной теологии («апофатического богословия») или индийского мистицизма; экономист, лозунг которого — экономика должна быть неэкономной, а главное понятие — трата; садист, дробящий и уничтожающий тело письма, каждый его член; ницшеанец, подпавший под сильнейшее влияние лекций Кожева о Гегеле; всегдашний противник Бретона, основавший с ним вместе леворадикальную группу «Контр-Атака»; порнограф, в произведениях которого (даже и в «теоретическом» «Эротизме») смерть служит не кулисой, как у Сада, но авансценой и рампой; библиотекарь и издатель (журнал «Критика»),

СОЛНЕЧНЫЙ АНУС

Ясно, что мир чисто пародиен, иначе говоря, все, на что ни посмотришь, является пародией чего-то другого или тем же самым в разочаровывающей форме.

С тех пор как в мозгах, занятых размышлением, циркулируют фразы, развернулась целокупная его идентификация, поскольку при помощи связки каждая фраза привязывает одну вещь к другой, и все будет явно связано, стоит только одним взглядом раскрыть во всей целостности прорись нити Ариадны, направляющей мысль в ее собственном лабиринте.

Но связка терминов не менее раздражает, чем вязка тел. И когда я восклицаю: Я ЕСМЬ СОЛНЦЕ, отсюда следует всецелая эрекция, ибо связка — глагол «быть» — есть проводник любовного исступления.

Все сознают, что жизнь пародийна и не хватает одной интерпретации.

Так свинец — это пародия золота.

Воздух — пародия воды.

Мозг — пародия экватора.

Совокупление — пародия преступления.

С равным основанием можно провозгласить в качестве принципа всех вещей золото, воду, экватор или преступление.

И если первоисточник похож не на представляющуюся основой почву планеты, а на круговращение планеты вокруг подвижного центра, в качестве порождающего принципа могут быть равным образом приняты автомобиль, часы или швейная машина.

Два главных движения — это движение вращательное и движение сексуальное, их комбинация находит свое выражение в локомотиве, состоящем из колес и поршней.

Эти два движения взаимно преобразуются одно в другое.

Так, например, замечаешь, что, вращаясь, Земля понуждает совокупляться животных и людей и (так как вытекающее — причина не в меньшей степени, чем то, что его вызывает) что животные и люди, совокупляясь, заставляют Землю вращаться.

Именно комбинацию или механическое преобразование этих движений и отыскивали алхимики под именем философского камня.

Именно использованием этой магически значимой комбинации и определяется нынешнее положение человека среди стихий.

Выброшенный башмак, гнилой зуб, едва выступающий нос, повар, плюющий в пищу своих хозяев, являются для любви тем же, чем флаг для нации.

Зонтик, новоиспеченный пенсионер, семинарист, вонь тухлых яиц, мертвые глаза судей являются корнями, питающими любовь.

Собака, пожирающая гусиные потроха, блюющая спьяну женщина, рыдающий бухгалтер, банка с горчицей представляют собой беспорядок, служащий любви проводником.

Человек, помещенный среди других людей, в раздражении хочет знать, почему он не один из других.

В постели с девицей, которую любит, он забывает, что не знает, почему он — это он, вместо того чтобы быть телом, которого он касается.

Ничего об этом не ведая, он страдает из-за темноты рассудка, мешающей ему закричать, что он сам и есть эта девица, которая забывает о его присутствии, трепыхаясь в его объятиях.

Либо любовь, либо ребяческая ярость, либо тщеславие зажиточной провинциальной вдовы, либо церковная порнография, либо солитер певицы сбивают с толку забытых в пыльных квартирах персонажей.

Тщетно они будут искать друг друга: им никогда не найти ничего, кроме пародийных образов, и они заснут, столь же пустые, как зеркала.

Отсутствующая, безучастная девица, выпавшая в моих объятьях из времени и грез, не более чужда мне, чем дверь или окно, через которые я могу выглянуть или пройти.

Я вновь обретаю безразличие (которое позволяет ей меня покинуть), когда засыпаю из-за неспособности любить случающееся.

И ей не узнать, кого она обретает, когда я ее обнимаю, поскольку она упорно вершит полноту забвения.

Планетарные системы, которые вращаются в пространстве, как стремительные диски, и центр которых тоже перемещается, описывая бесконечно больший круг, постоянно удаляются от собственного местоположения лишь для того, чтобы вернуться к нему, завершив свое вращение.

Движение — это фигура любви, неспособной остановиться на одном частном существе и стремительно переходящей с одного на другое.

Но забвение, которое тем самым его обусловливает, есть лишь увертка памяти.

Человек восстает столь же резко, как и призрак из гроба, и подобным же образом оседает.

Он вновь встает через несколько часов и затем опять оседает, и так каждый день, день за днем: сие великое соитие с небесной атмосферой упорядочено вращением Земли перед лицом Солнца.

И вот, хотя движение земной жизни ритмизуемо этим вращением, образом такого движения служит не вращающаяся Земля, а член, проникающий в женское чрево и почти целиком выходящий наружу, чтобы снова туда погрузиться.

Любовь и жизнь кажутся на земле частными только потому, что все здесь расчленено вибрациями различной амплитуды и периода.

Тем не менее нет вибраций, которые не были бы сопряжены с непрерывным круговым движением, точно так же, как и в случае катящегося по поверхности земли локомотива — образа непрерывного превращения.

Существа преставляются лишь для того, чтобы родиться, наподобие фаллоса, который выходит из тела, чтобы в него войти.

Растения поднимаются по направлению к солнцу и оседают впоследствии в направлении земли.

Деревья протыкают почву земную несчетным множеством расцветающих прутьев, восставших к солнцу.

Деревья, с силой устремившись вперед, кончают, сгорев от молнии, или срубленными, или выкорчеванными. Вернувшись в почву, они точно так же вздымаются снова в другой форме.

Но их полиморфное совокупление есть функция равномерного земного вращения.

Самый простой образ соединенной с вращением органической жизни — прилив.

Из движения моря, размеренного совокупления Земли с Луной, происходит органическое и полиморфное совокупление Земли и Солнца.

Но первой формой солнечной любви является поднимающееся над жидкой стихией облако.

Эротическое облако становится иногда грозой и падает обратно на землю в виде дождя, в то время как молния вспахивает пласты атмосферы.

Дождь тут же восстает в виде неподвижного растения.

Животная жизнь целиком и полностью является результатом движения морей, и внутри тел жизнь продолжает происходить из солоноватой жидкости.

Море выступило таким образом в роли женского органа, который увлажняется, возбужденный фаллосом.

Море непрерывно онанирует.

Твердые элементы, содержащиеся и перемешиваемые в одушевляемой эротическим движением влаге, брызжут оттуда в форме летучих рыб.

Эрекция и солнце шокируют точно так же, как труп и пещерный мрак.

Растения размеренно тянутся к солнцу; напротив, человеческие существа, хотя они, как и деревья, в противоположность остальным животным фаллоподобны, неизбежно отводят от него глаза.

Человеческие глаза не выдерживают ни солнца, ни совокупления, ни трупа, ни темноты, но реагируют на них по-разному.

Когда мое лицо наливается кровью, оно становится красным и непристойным.

И в то же время своими извращенными рефлексами непроизвольно выдает кровавую эрекцию и ненасытную жажду бесстыдства и преступных излишеств.

Так что я не боюсь утверждать, что мое лицо возмутительно, а страсти мои способен выразить только ИЯЗУВИЙ.

Земной шар покрыт вулканами, которые служат ему анусами.

Хотя шар этот ничего и не ест, он подчас извергает вовне содержимое своих внутренностей.

Это содержимое брызжет с грохотом и падает обратно, стекая по склонам Иязувия, сея повсюду смерть и ужас.

В самом деле, эротические сотрясения земли не плодородны, как движения вод, зато они намного стремительнее.

Земля дрочит подчас с неистовством, и все рушится на ее поверхности.

Иязувий — это тем самым образ эротического движения, взламывающего дух, чтобы дать содержащимся в нем представлениям силу шокирующего извержения.

Те, в ком сосредоточивается сила извержения, по необходимости находятся снизу.

Коммунистические трудящиеся кажутся буржуазии столь же уродливыми и столь же грязными, как и заросшие срамные или же низменные части тела: рано или поздно отсюда проистечет шокирующее извержение, в ходе которого благородные и бесполые головы буржуазии будут отрублены.

Бедствия, революции и вулканы не занимаются любовью со звездами.

Революционные и вулканические эротические сполохи непримиримо противостоят небу.

Как и необузданная любовь, они происходят, саботируя веления плодородия.

Небесному плодородию противостоят земные бедствия, образ земной бескомпромиссной любви, эрекция без исхода и правил, шок и ужас.

Так и вопиет любовь в моем собственном горле: я есмь Иязувий, гнусная пародия знойного, слепящего солнца.

Я желаю, чтобы мне перерезали горло, когда я насилую девицу, которой мог бы сказать: ты — ночь.

Солнце любит исключительно Ночь и устремляет к земле свое светозарное насилие, отвратительный фалл, но оно оказывается неспособным достичь взгляда или ночи, хотя ночные протяжения земли постоянно стремятся к нечистотам солнечного луча.

Солнечное кольцо — solar annulus — это нетронутый анус ее восемнадцатилетнего тела, с которым ничто столь же слепящее не может сравниться, разве что солнце, хотя анус — это ночь.

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЯ

I

Я, я существую — зависнув в реализованной пустоте, подвешенным на своей собственной тревоге — отличным от любого другого существа и таким, что разные события, способные случиться с кем-либо еще, а не со мной, жестоко вышвыривают это я вовне совокупного существования. Но в то же время стоит мне рассмотреть свое появление на свет — а зависело оно от рождения, от соединения определенного мужчины с определенной женщиной, да еще и от момента этого соединения, ведь на самом деле существует всего один-единственный момент, соотносящийся с моей возможностью, — и тут же проявляется бесконечная невероятность этого самого на свет появления. Ведь случись в череде событий, закончившейся мною, наиничтожнейшее отклонение — и вместо этого насквозь жадного быть мною я оказался бы кто-то другой.

Реализованная необъятная пустота и есть та бесконечная невероятность, через которую повелительно разыгрывается безусловное существование, каковым я являюсь, ибо простое присутствие, подвешенное над подобной необъятностью, сравнимо с отправлением владычества, словно сама пустота, посреди которой я есмь, требует, чтобы я был мною и тревогой этого я. Непосредственная потребность в небытии подразумевает тем самым отнюдь не недифференцированное бытие, а мучительную невероятность уникального я.

В этой пустоте, где проявляется мое владычество, эмпирическое знание общности структуры этого я с я другими стало бессмыслицей, ибо сама сущность того я, каковым я являюсь, состоит в том, что никакое мыслимое существование заменить его не может: полнейшая невероятность моего появления на свет повелительно утверждает полнейшую разнородность.

Тем паче рассеивается любое историческое представление образования я (рассматриваемого как часть всего того, что является объектом знания) и его повелительных или безличных модусов, оставляя взамен себя только насилие и жадность я в отношении владычества над пустотой, в которой оно висит: по собственной воле — вплоть до тюрьмы — я, каковым я являюсь, реализует все ему предшествовавшее или его окружающее — чтобы все это существовало как жизнь или просто как бытие — в качестве пустоты, подчиненной его беспокойному владычеству.

Предположение о существовании возможной и даже необходимой точки зрения, настаивающей на неточности подобного откровения (предположение это кроется в обращении к выражению), ни в чем не отменяет непосредственную реальность опыта, пережитого безусловным присутствием я в мире: этот пережитый опыт составляет равным образом и неизбежную точку зрения, ту направленность бытия, которой требует жадность его собственного движения.

II

Выбор между противоположными представлениями должен быть связан с немыслимым решением проблемы того, что существует: что существует в качестве глубинного существования, освобожденного от форм кажимости? Чаще всего дается поспешный и необдуманный ответ, словно задан был вопрос: что безусловно (какова моральная ценность)? — а не что существует? В других случаях — если философию лишают ее объекта — не менее поспешным ответом служит всего-навсего полное и непонятное уклонение от (а не уничтожение) проблемы, когда в качестве глубинного существования выступает материя.

Но исходя из этого можно заметить — в заданных, относительно ясных пределах, вне которых исчезает вместе с остальными возможностями и само сомнение, — что, в то время как значение любого позитивного суждения о глубинном существовании не отличимо от суждения о фундаментальных ценностях, за мыслью, напротив, остается свобода составить я как фундамент любой ценности, не смешивая это я (ценность) с глубинным существованием — и даже не вписывая его в рамки некоей проявленной, но укрытой от очевидности реальности.

Я, совсем другой из-за определяющей его невероятности, был отброшен по ходу традиционных поисков «того, что существует» как произвольный, но незаурядный образ несуществующего: я отвечает предельным требованиям жизни в качестве иллюзии. Иными словами, я — как тупик вне «того, что существует», в котором оказываются соединенными без какого-либо иного выхода все предельные жизненные ценности, — хотя и образуется в присутствии реальности, ни в каком смысле этой самой реальности, которую превосходит, не принадлежит и нейтрализуется (перестает быть совсем другим) по мере того, как перестает осознавать законченную невероятность своего появления на свет, исходя к тому же из фундаментального отсутствия у себя отношений с миром (поскольку последний известен в явном виде — представлен как взаимозаменяемость и хронологическая последовательность объектов — мир как общее развитие того, что существует, должен в действительности казаться необходимым или вероятным).

В произвольном порядке, в котором каждый элемент самосознания ускользает (поглощенный судорожной проекцией я) от мира, в той мере, в какой философия, отказываясь от всякой надежды на логическую конструкцию, доходит, как до конца, до представления отношений, определяемых как невероятные (каковые суть всего лишь нечто промежуточное по отношению к окончательной невероятности), можно представить это я в слезах или в тревоге; можно его и отбросить в случае мучительного эротического выбора к некоему другому, отличному от него — но и от совсем другого — я и тем самым приумножить, вплоть до потери из виду, мучительное сознание ускользания я из мира — но только на смертном пределе откроются с неистовством терзания, составляющие саму природу безбрежно свободного и превосходящего «то, что существует» я.

С приходом смерти появляется структура я, целиком отличного от «абстрактного я» (открытого не активно реагирующим на любой противостоящий предел размышлением, а логическим расследованием, наперед задающим себе форму своего объекта). Эта специфическая структура я в равной степени отлична и от моментов личного существования, заключенных — по причине практической активности — и нейтрализованных в логической видимости «того, что существует». Я получает доступ к своей специфичности и полной трансцендентности лишь в форме «я, которое умирает».

Но не всякий раз, когда тоске и тревоге открывается обычная смерть, дано откровение я, которое умирает. Такое откровение предполагает безусловное завершение и верховенство бытия в тот момент, когда оное проецируется в ирреальное время смерти. Оно предполагает потребность и в то же время безграничный упадок безусловной жизни, последствие чистого искушения и героической формы я: тем самым оно достигает душераздирающего ниспровержения бога, который умирает.

Смерть бога происходит не как метафизическая порча (на основе общей меры бытия), а как засасывание жадной до безусловной радости жизни тяжеловесной животностью смерти. Грязные аспекты растерзанного тела отвечают за целостность отвращения, в которое рушится жизнь.

В этом откровении свободной божественной природы настойчивая обращенность жадности к жизни в направлении к смерти (какою она дана в каждой форме игры или грезы) появляется уже не как потребность в уничтожении, а как чистая жадность быть я, причем смерть или пустота оказываются всего лишь областью, где бесконечно возвышается — самим своим упадком — владычество я, представлять которое нужно как головокружение. Это я и это владычество получают доступ к чистоте своей отчаявшейся природы и тем самым реализуют чистую надежду я, которое умирает: надежду пьяного, раздвигающую границы грезы за любые мыслимые пределы.

В то же время исчезает — не в точности как пустая видимость, а как придаток отвергнутого мира, основанного на взаимной подчиненности своих частей — заряженная любовью тень божественной личности.

Именно воля очистить любовь от всяких предваряющих условий и поместила безусловное существование Бога в качестве высшего объекта вос-хищения вне себя. Но условный противовес божественного величия — принцип политической власти — запускает в ход эмоциональное движение в сцеплении подавляемых существований и моральных императивов: он отбрасывает его в пошлость прилежной жизни, где хиреет я в качестве я.

Когда человек-бог появляется и умирает — сразу и как тухлятина, и как искупление высшей личности — с откровением, что жизнь откликнется на жадность лишь при условии, что будет прожита на манер я, которое умирает, он тем не менее уклоняется от чистого императива этого я: он подчиняет его прикладному (моральному) императиву Бога и посредством этого преподносит я в качестве существования для другого, для Бога, и только мораль — как существование для себя.

В идеально блистающей и бесконечной пустоте, хаосе вплоть до обнаружения отсутствия хаоса, открывается тревожащая утрата жизни, но теряется жизнь — на пределе последнего дыхания — лишь для этой бесконечной пустоты. Когда я возвышается до чистого императива, живя-умирая для бездны без стенок и дна, императив этот формулируется как «подыхаю как собака» в самой странной части бытия. Он уклоняется от любого применения в мире.

В том факте, что жизнь и смерть с полнотой страсти обречены на упадок пустоты, уже не проступают отношения подчинения раба хозяину, а, словно любовники, в конвульсивных движениях конца смешиваются и спутываются жизнь и пустота. Да и жгучая страсть — отнюдь не приятие и реализация ничто: то, что зовется ничто, — все еще труп; то, что зовется блеском, — кровь, которая течет и сворачивается.

И так же, как непристойная, высвобожденная природа их органов связывает самым страстным образом обнимающихся любовников, так и предстоящий ужас трупа и настоящий ужас крови куда негласнее связывают я, которое умирает, с бесконечной пустотой: и сама эта бесконечная пустота проецируется как труп и кровь.

III

В этом скороспелом и еще смутном откровении некоей крайней области бытия, куда философия, как и всякое общечеловеческое установление, получает доступ лишь вопреки себе (как труп, которому изрядно досталось), когда агрессивное ниспровержение я приняло иллюзию в качестве адекватного описания природы, повисла и фундаментальная проблема самого бытия. Тем самым отброшенной оказалась вся возможная мистика, то есть любое частное откровение, которому почтение могло бы придать плоть. Также и безусловная, императивная жадность к жизни, перестав принимать в качестве своей области тесный круг логически упорядоченных видимостей, на вершине жадного своего возвышения имела в качестве объекта уже лишь только неведомую смерть и отражение этой смерти в пустынной ночи.

Христианская медитация перед крестом уже не отбрасывалась как бы из простой враждебности, а принималась с враждебностью полной, требующей сойтись с крестом в рукопашной. И тем самым она должна и может переживаться в качестве смерти я, не как уважительное поклонение, но с жадностью садистского экстаза, с порывом слепого безумия, которое только и получает доступ к страсти чистого императива.

По ходу экстатического видения, на пределе слепо пережитых смерти на кресте и lamma sabachtani, раскрывается наконец в хаосе света и тени объект — как катастрофа, но не как Бог, не как ничто: объект, который требуется любви, неспособной высвободиться иначе, кроме как вне себя, чтобы испустить вопль растерзанного существования.

В этом положении объекта как катастрофы мысль переживает уничтожение, которое конституирует ее как головокружительное и бесконечное падение; тем самым катастрофа для нее не только объект — сама ее структура уже является катастрофой; она сама по себе — всасывание в ничто, поддерживающее ее и в то же время ускользающее. Отовсюду с размахом водопада возникает вдруг из ирреальных сфер бесконечного нечто безбрежное и, однако, тут же тонет в них движением немыслимой силы. Зеркало, внезапно перерезающее в грохоте сталкивающихся поездов глотку, является выражением этого императивного появления, безусловного — беспощадного — и в тоже время уже уничтоженного.

В обыденных обстоятельствах время кажется содержащимся — практически аннулированным — во всяком постоянстве формы и в каждой последовательности, которую можно принять в качестве постоянства. Каждое движение, способное вписаться внутрь какого-либо порядка, аннулирует время, поглощаемое системой мер и равенств: тем самым время, став виртуально обратимым, хиреет — а вместе с ним и все существование.

Между тем у пылкой любви — пожирающей громогласно выплеснутое существование — нет иного горизонта, кроме некоей катастрофы, некоей сцены ужаса, освобождающей время от его связей.

Катастрофа — прожитое время — экстатически должно представляться отнюдь не в облике старика, а в образе скелета, вооруженного косой, — ледяного, сияющего скелета, к зубам которого прильнули губы отрубленной головы. В качестве скелета оно есть завершенное разрушение, но разрушение вооруженное, возвышающееся до безусловной чистоты.

Разрушение глубоко разъедает и тем самым очищает само верховенство. Безусловная чистота времени противостоит Богу, скелет которого скрывается под золоченой драпировкой, под тиарой и под маской: божественные маска и пленительность выражают приложение некоторой безусловной формы, выдающей себя за провидение, к отправлению политического подавления. Но в божественной любви бесконечно раскрывается леденящий отблеск садистского скелета.

Восстание — искаженное от любовного экстаза лицо — срывает с Бога его наивную маску, и тем самым в шуме времени рушится подавление. Катастрофа — это то, чем воспламеняется ночной горизонт, то, для чего вошло в транс растерзанное существование, — она есть Революция, она — освобожденное от всех цепей время и чистое изменение, она — скелет, вышедший, как из кокона, из трупа и садистски живущий ирреальным существованием смерти.

IV

Тем самым природа времени как объекта экстаза проявляет себя подобной экстатической природе я, которое умирает. Ибо и та, и другая суть чистые изменения; и та, и другая имеют место в плане некоего иллюзорного существования.

Но если жадный и упрямый вопрос «что существует?» все еще пронизывает безбрежный беспорядок мысли, переживающей на манер я, которое умирает, катастрофу времени, каково будет в этот момент значение ответа: «время — лишь бесконечная пустота»? или совсем иного ответа, отказывающего времени в бытии?

Или каким будет значение ответа противоположного: «бытие есть время»?

Яснее, чем в каком-либо порядке, ограниченном неукоснительной реализацией порядка, проблема бытия времени может быть высвечена в беспорядке, охватывающем совокупность мыслимых форм. Прежде всего отвергается как сознательно принятое решение избежать разрушительного воздействия всякой проблемы попытка диалектического построения противоречивых ответов.

Время не есть синтез бытия и ничто, если бытие или ничто находятся лишь во времени и являются лишь произвольно отделенными друг от друга понятиями. В действительности нет ни обособленного бытия, ни обособленного ничто; есть время. Но утверждение существования времени — утверждение совершенно пустое: в том смысле, что оно менее придает времени невнятный атрибут существования, нежели временную природу существованию; иными словами, оно лишает понятие существования его расплывчатого и неограниченного содержания — и вместе с тем бесконечно лишает его вообще любого содержания.

Существование времени не требует даже объективного положения времени как такового: это существование, введенное в экстаз, означает лишь ускользание и крушение всякого объекта, который рассудок пытается дать себе сразу и как ценность, и как фиксированный объект. Существование времени, произвольно спроецированное в какую-то объективную область, — это лишь экстатированное видение катастрофы, уничтожающей то, на чем эта область основана. Дело не в том, что область объектов с необходимостью — как я — бесконечно уничтожаема самим временем, но в том, что существование, основанное на я, возникает здесь разрушенным и что существование вещей по отношению к существованию я есть всего-навсего существование оскудевшее.

Существование вещей, каким оно предполагает для я ценность — отбрасывая абсурдную тень — приготовлений к смертной казни, существование вещей не может заключить в себе смерть, которую оно несет, но само отбрасывается на ту смерть, которая его в себе заключает.

Утверждение иллюзорности существования я и времени (каковое есть не только структура моего я, но и объект его эротического экстаза) означает, стало быть, не то, что иллюзия должна подчиняться суждению о вещах, наделенных глубинным существованием, а что глубинное существование должно отбрасываться на иллюзию, которая его в себе заключает.

Бытие, которое под человеческим именем есть я и появление которого на свет — сквозь населенные звездами пространства — было бесконечно невероятным, заключает в то же время в себе и мир множества вещей — по причине как раз таки своей фундаментальной невероятности (противоположной структуре реального, данного как таковое). Смерть, освобождающая меня от убивающего меня мира, уже заключила этот реальный мир в ирреальности я, которое умирает.

МОРИС БЛАНШО

Maurice Blanchot

Морис Бланшо умер 20 февраля 2003 года.

ВЗГЛЯД ОРФЕЯ

Когда Орфей спускается к Эвридике, искусство являет собой власть, перед которой раскрывается ночь. Силой искусства ночь его привечает, становится привечающей близостью, пониманием и согласием первой ночи. Но сошел Орфей к Эвридике: для него Эвридика — предел, которого может достичь искусство; сокрытая под прикрытием имени и покровом вуали, она — та бездонно-темная точка, к которой, похоже, тянутся искусство, желание, смерть и ночь. Она — мгновение, когда сущность ночи близится как другая ночь.

Однако деяние Орфея состоит не только в том, чтобы, погружаясь в глубины, обеспечить приближение к этой «точке». Его деяние — про-изведение ее назад к дневному свету, с тем чтобы в свете дня облечь ее в форму, очертания и явь. Орфей может все — только не глядеть прямо на эту «точку», не заглянуть в центр ночи в ночи. Он может спуститься к ней, он может — еще бо́льшая власть — привлечь ее к себе и увлечь за собою наверх, но только от нее отвернувшись. Отвернуться — его единственное средство к ней приблизиться: таков раскрывающийся в ночи смысл сокрытия. Но в порыве своего перехода Орфей забывает о произведении, которое должен завершить, забывает с неизбежностью, поскольку главное требование его порыва вовсе не в том, чтобы имело место произведение, но чтобы кто-то предстал перед этой «точкой», ухватил ее сущность там, где она является, где она сущностна и по сути явлена: в сердце ночи.

Греческий миф гласит: в творчестве преуспеешь, лишь если отдашься безмерному опыту глубины (опыту, признававшемуся греками необходимым для созидания; опыту, в котором произведение испытует сама его безмерность) ради него самого. Глубина не уступает себя, представая лицом к лицу; она раскрывается, лишь сокрывая себя в произведении. Основной, неумолимый ответ. Но миф указывает также и на то, что Орфею не суждено подчиниться этому последнему закону, — и, конечно же, оборачиваясь к Эвридике, Орфей уничтожает произведение, оно тут же разрушается, а Эвридика вновь обращается в тень; под его взглядом сущность ночи раскрывается в своей несущественности. Так он предает и произведение, и Эвридику, и ночь. Но и не обернувшись, он тоже не избежит предательства, выказав неверность по отношению к безмерной и безрассудной силе своего порыва, которая требует Эвридику не в ее дневной истине и обыденном очаровании, а в ночной затемненности, в ее удаленности, с замкнутым телом и запечатанным лицом; к силе, которая взыскует узреть Эвридику не когда она видима, но когда незрима, и не в близости обыденной жизни, но как чуждость того, что исключает всякую близость, жаждет не оживить ее, но обладать в ней вживе полнотой ее смерти.

Только за этим он и спустился в преисподнюю. Вся слава его творений, вся власть его искусства, само желание счастливой жизни в прекрасной ясности дня принесены в жертву одной-единственной заботе: разглядеть в ночи то, что ночью сокрывается, — иную ночь, являемое сокрытие.

Бесконечно проблематичный порыв, осуждаемый днем как неоправданное безумие либо как искушение чрезмерностью. Для дня сошествие в преисподнюю, порыв к тщете глубин — уже излишество. И Орфей неизбежно пренебрегает законом, воспрещающим ему обернуться, поскольку закон этот нарушен им с первым шагом к царству теней. Отсюда возникает предчувствие, что на самом деле Орфей был все время обращен к Эвридике: он видел ее незримой; к нетронутой прикасался к ней в ее отсутствии тени, в том затененном присутствии, которое не сокрывало ее отсутствия, было присутствием ее бесконечного отсутствия. Не взглянув на нее, он не увлек бы ее к себе, и, несомненно, она — не здесь, да и сам он отсутствует в этом взгляде, не менее мертвый, нежели она, мертвый не безмятежной смертью мира, которая — покой, тишина и конец, но той иной смертью, каковая есть смерть без конца, опыт отсутствия конца.

Осуждая затею Орфея, день к тому же упрекает его в явном нетерпении. И ошибка Орфея, похоже, в желании, побуждающем его видеть Эвридику, обладать ею, тогда как ему суждено лишь ее воспевать. Он Орфей лишь в своей песне, отношения с Эвридикой возможны для него только в гимне, он обретает жизнь и истину лишь после стиха и стихом, и Эвридика представляет не что иное, как эту магическую зависимость, обращающую его вне пения в тень, дозволяющую ему быть свободным, живым, исполненным власти только в пространстве, соразмерном Орфею. Да, так оно и есть: только в пении обретает Орфей власть над Эвридикой, но и в песне же Эвридика уже утрачена, а сам Орфей — это расчлененный, рассеянный Орфей, «бесконечно мертвый» Орфей, в какового отныне превращает его сила песни. Он утрачивает Эвридику, поскольку желает ее вне отмеренных песне пределов, и пропадает сам, но это желание, утраченная Эвридика и рассеянный Орфей необходимы песне, как необходим деянию произведения опыт вечного безделья.

Орфей виновен в нетерпении. Его ошибка в том, что он намерен исчерпать бесконечность, что он полагает предел беспредельному, не может без конца поддерживать порыв собственного заблуждения. Нетерпение — ошибка того, кто желает избежать отсутствия времени, терпение же — уловка, попытка подчинить это отсутствие, превращая его в некое иное, иначе отмеряемое время. Но истинное терпение не исключает нетерпения, с которым оно интимно связано; оно есть выстраданное и бесконечно длимое нетерпение. Нетерпение Орфея, стало быть, также и должный порыв: в нем начало того, что станет его страстью, его высочайшим терпением, его бесконечным пребыванием в смерти.

Вдохновение

Если мир осуждает Орфея, произведение его не осуждает, не высвечивает его ошибки. Произведение ничего не говорит. И все происходит так, как будто Орфей, не подчинившись закону, взглянув на Эвридику, лишь подчинился глубинным требованиям произведения, будто он своим вдохновенным порывом зачаровал в преисподней неясную тень, неосознанно вывел ее назад в широкий дневной свет произведения.

Глядеть на Эвридику, не заботясь о песне, в нетерпении и безрассудстве забывающего закон желания — вот что такое вдохновение. Значит ли это, что вдохновение превращает красоту ночи в нереальность пустоты, обращает Эвридику в тень, а Орфея — в нечто бесконечно мертвое? Значит ли это, что вдохновение является посему тем проблематичным моментом, когда сущность ночи становится несущественной, а привечающая близость первой ночи — обманчивой ловушкой ночи мной? Именно так и не иначе. Мы предчувствуем во вдохновении лишь его провал, распознаем только не ведающее пути неистовство. Но если вдохновение возвещает, что Орфей потерпел неудачу и Эвридика потеряна им вторично, возвещает незначительность и пустоту ночи, оно вместе с тем необоримым импульсом понуждает, обращает Орфея как раз к этому провалу и этой незначительности, словно отказаться от поражения несравненно тяжелее, чем отказаться от успеха, словно то, что мы зовем незначимым, несущественным, ошибочным, может раскрыться — для того, кто пойдет на риск и свободно и безудержно его примет, — как источник всякой подлинности.

Вдохновенный и запретный взгляд обрекает Орфея на утрату всего — не только самого себя, не только дневной серьезности, но и сущности ночи — заведомо и неизбежно. Вдохновение сулит Орфею гибель, сулит ей несомненность, не обещая взамен успеха произведению, как и не утверждая в нем ни идеального триумфа Орфея, ни оживления Эвридики. Произведение в той же степени компрометируется вдохновением, в какой Орфей подпадает под его угрозу. В этот миг оно достигает в своей сомнительности предела. Вот почему столь часто и с такой силой и сопротивляется оно тому, что его вдохновляет. И вот почему оно защищает себя, говоря Орфею: «Сохранишь меня, только если на нее не взглянешь». Однако этот запретный поступок и есть именно то, что Орфею до́лжно свершить, чтобы вывести произведение за пределы его обеспечивающего, то, что он может свершить, только забывая о самом произведении, увлекаемый прочь неким желанием, пришедшим к нему из ночи и связанным с нею как со своим истоком. На его взгляд, произведение утрачено. Это и есть то единственное мгновение, когда оно полностью утрачено, когда провозглашается и утверждается нечто более важное, более важности лишенное, нежели произведение. Произведение для Орфея все — за исключением того желанного взгляда, которым оно утрачено, так что только в этом взгляде произведение и может выйти за собственные пределы, воссоединиться с собственным истоком и утвердить себя в невозможности.

Взгляд Орфея — это его окончательный дар произведению, дар, в котором он от него отказывается, в котором он приносит его в жертву, направляясь в безмерном порыве желания к истокам, и в коем он неосознанно направляется опять-таки к произведению, к истокам произведения.

И для Орфея все меркнет в несомненности поражения, оставляя взамен лишь сомнительность произведения — ибо существует ли впрямь когда-либо произведение? Перед самым несомненным шедевром, чье начало ослепляет блеском и уверенностью, мы тем не менее сталкиваемся с чем-то меркнущим — произведение внезапно опять становится незримым, его нет и никогда здесь не было. Это внезапное затмение — отдаленное воспоминание о взгляде Орфея, ностальгический возврат к сомнительности истока.

Дар и жертва

Если бы понадобилось настоятельно подчеркнуть, что же именно возвещает, как кажется, подобный момент о вдохновении, пришлось бы сказать: он связует вдохновение с желанием.

Заботясь о произведении, он приводит в движение беззаботность, с которой оное приносится в жертву: последний закон произведения преступлен, оно предано во имя Эвридики, во благо тени. Эта беззаботность — побуждение к жертве, жертвоприношению, которое может быть только беззаботным, легкомысленным, которое, быть может, является ошибкой, в качестве каковой тут же и искупается; первооснова его, однако, — легкомыслие, беззаботность, неведение: жертвоприношение без церемоний, в котором беззаботный взгляд (который даже не святотатственен, который лишен тяжести и тяготы профанации) возвращает само святое, сакральное — ночь в ее недосягаемой глубине — несущественному, каковое отнюдь не профанично, но подпадает под эти категории.

Сущностная ночь, которая следует за Орфеем — до его беззаботного взгляда, — сакральная ночь, которую он зачаровывает песней и которая тем самым удерживается в рамках размеренного пространства песни, бесспорно богаче, величественней, нежели пустая тщета, в каковую она обращается после взгляда Орфея. Сакральная ночь затворяет Эвридику, затворяет в песне нечто песнь превосходящее. Однако и сама она затворена, связана, она — спутница, она и есть сакральное, обузданное властью ритуала, тем словом, что означает порядок, справедливость, право, путь дао и ось дхармы. Взгляд Орфея развязывает ее, разрушает ее пределы, ниспровергает закон, который содержал, удерживал сущность. Тем самым взгляд Орфея есть предельный миг свободы, мгновение, в котором он освобождается от самого себя и, что более важно, освобождает от своих забот произведение, высвобождает содержащееся в произведении святое, дарует священное самому себе, свободе его сущности, его являющейся свободой сущности (потому-то вдохновение и есть дар как таковой). Итак, все поставлено на карту, когда решаешься на взгляд. В этом-то решении и приближаешься к истокам — силой взгляда, развязывающей сущность ночи, снимающей заботы, прерывающей непрерывное, его открывая, — миг желания, беззаботности и власти.

Вдохновение связано взглядом Орфея с желанием. Желание связано с беззаботностью посредством нетерпения. Лишенному нетерпения никогда не достичь беззаботности — момента, когда забота соединяется с собственной прозрачностью; однако тот, кто довольствуется нетерпением, никогда не будет способен на Орфеев беззаботный, легкомысленный взгляд. Вот почему нетерпение должно быть центром глубочайшего терпения, чистой молнией, исторгаемой из его недр нескончаемым ожиданием, безмолвием и запасом терпения, — не только зажженной необыкновенным напряжением искрой, но и ускользнувшей от этого ожидания сияющей точкой, счастливой случайностью беззаботности.

Прыжок

Письмо начинается со взгляда Орфея, и взгляд этот есть порыв желания, обрывающий предназначение и заботу песни, в этом вдохновенном и беззаботном решении он достигает истока, освящает песню. Однако, чтобы сойти к этому мгновению, Орфей уже нуждается во власти искусства. Что означает: пишешь, лишь достигнув того мгновения, направляться к которому можно только во вскрытом движением письма пространстве. Чтобы писать, уже нужно писать. В этом противоречии кроются и сущность письма, и тяготы опыта, и прыжок вдохновения.

ПЕНИЕ СИРЕН

Встреча с воображаемым

Сирены: вполне вероятно, что они и в самом деле пели, но не удовлетворяли, лишь давая понять, в каком направлении открывались истинные источники и истинное счастье пения. Тем не менее своими несовершенными песнями, которые были лишь грядущим пением, они направляли мореплавателя к тому пространству, где «петь» начнется на самом деле. Они, стало быть, его не обманывали, они и в самом деле вели к цели. Но что случалось после того, как место было достигнуто? Что это было за место? Место, где только и оставалось, что исчезнуть, поскольку музыка в том краю истока и начала сама исчезла полнее, чем в любом другом месте мира: море, где, заткнув уши, шли ко дну живущие и где Сирены в доказательство своей доброй воли должны были, и они тоже, однажды исчезнуть.

Какова была природа пения Сирен? В чем состоял его изъян? Почему изъян этот делал его столь могущественным? Одни всегда отвечали: это было нечеловеческое пение — естественный, без сомнения, шум (где взять иные?), но за пределами естества, во всем человеку чуждый, очень тихий и пробуждающий в нем то предельное удовольствие падать, удовлетворение от которого не испытать в нормальных условиях жизни. Но, говорят другие, более странным было его очарование: воспроизводило оно лишь обычное человеческое пение, и тем, что Сирены, будучи всего-навсего животными, пусть даже и — по причине отблеска женской красоты — очень красивыми, могли петь, как поют люди, делало их пение столь необычным, что в том, кто их слушал, порождало оно подозрение в нечеловечности любого человеческого пения. Так, стало быть, от отчаяния страдали люди, страстно захваченные своим собственным пением? От отчаяния, очень близкого к восхищению. В этом реальном пении, обыденном и тайном, пении простом и повседневном, было нечто чудесное, что им надлежало вдруг узнать, ирреально пропетое силами чуждыми и, так сказать, воображаемыми, песнь бездны, которая, будучи однажды услышанной, отверзала в каждой речи бездну и настойчиво призывала в ней исчезнуть.

Их пение, не нужно этого недооценивать, адресовалось мореплавателям, рисковым, порывистым людям с дерзким воображением, да и само оно тоже было плаванием: оно было расстоянием и раскрывало не что иное, как возможность покрыть это расстояние, сделать из пения движение к пению, а из этого движения — выражение самого что ни на есть огромного желания. Странное плавание, но к какой цели? Всегда оставалась возможность подумать, что все те, кто к ней приближался, только и сделали, что к ней приблизились, а погибли от нетерпения, за то, что преждевременно утверждали: это здесь; здесь я брошу якорь. Согласно другим, напротив, было слишком поздно: цель всегда оставалась пройденной; очарование неким загадочным обещанием выявляло в людях их неверность самим себе, своему человеческому пению и даже сущности пения, пробуждая надежду и желание чудесного потусторонья, а по ту сторону показывалась лишь пустыня, словно отчий край музыки был единственным местом, совершенно музыки лишенным, местом бесплодия и засухи, где тишина, как шум, сжигала в том, кто к этому предрасположен, любой ведущий к пению путь. Так, значит, в этот призыв глубин заложено нечто дурное? Не были ли Сирены, как обычай и стремится нас в том убедить, лишь ложными голосами, которых не следовало слушать, соблазнительным обманом, сопротивляться которому под силу лишь существам вероломным и изворотливым?

Люди всегда не слишком благородно пытались опорочить Сирен, пошло обвиняя их во лжи: лжицы, когда они пели, обманщицы, когда томились, вымысел, когда их касались; целиком несуществующие этаким ребяческим несуществованием, для искоренения которого у Улисса вполне хватило здравого смысла.

Да, правда, Улисс их победил, но каким способом? Улисс, упорство и осмотрительность Улисса, его коварство, которое побудило его насладиться зрелищем Сирен, избегая риска и не принимая его последствий, это малодушное, заурядное и смирное наслаждение, умеренное, как и подобает греку декаданса, который так и не заслужил участи быть героем «Илиады», это счастливое и уверенное малодушие, основанное, впрочем, на привилегии, ставящей его вне общих усилий, в то время как остальные ни в коей мере не имеют права на счастье избранных, а лишь право на удовольствие видеть, как их вождь забавно кривляется, в экстазе гримасничая в пустоту, право также на удовлетворение от господства над своим господином (именно здесь, без сомнения, полученный ими урок, истинное пение Сирен — для них): отношения Улисса, этой удивительной глухоты того, кто глух, поскольку слышит, оказалось достаточно, чтобы передать Сиренам отчаяние, доселе предназначавшееся людям, и посредством этого отчаяния превратить их в реальных прекрасных девушек, один-единственный раз реальных и достойных своих обещаний, то есть способных исчезнуть в истине и глубине своего пения.

Хотя Сирены и были побеждены силой техники, которая всегда будет претендовать на то, чтобы безопасно играть с силами ирреальными (вдохновенными), Улисс не был ими, однако, покинут. Они завлекут его еще туда, куда он не хотел попасть, и, скрытые в недрах ставшей их могилой «Одиссеи», вовлекут его, его и многих других, в то плаванье — счастливое, несчастное, каковое есть плаванье рассказа, пение теперь уже не непосредственное, но рассказанное, сделавшееся тем самым с виду безобидным, ода, ставшая эпизодом.

Тайный закон рассказа

Это не аллегория. Между любым рассказом и встречей с Сиренами, тем загадочным пением, которое могущественно своим изъяном, разворачивается весьма неясная борьба. Борьба, где всегда оказывалось использовано и доведено до совершенства благоразумие Улисса, все то, что есть в нем от человеческой истины, от мистификации, от упрямой склонности не играть в игру богов. Из этой борьбы и родилось то, что называют романом. В романе на передний план выходит предварительное плаванье, плаванье, которое приводит Улисса к самой точке встречи. Плавание это — вполне человеческая история, оно затрагивает человеческое время, связано с людскими страстями, оно действительно имеет место, и оно достаточно богато и достаточно разнообразно, чтобы поглотить все силы и завладеть всем вниманием повествования. Рассказ, став романом, отнюдь не кажется обедневшим, он становится полнотой и богатством некоторого исследования, которое то охватывает всю безмерность плавания, то ограничивается небольшим квадратом пространства на палубе, порой спускается в глубины корабля, где никогда не узнать, что такое надежда моря. Над мореплавателем довлеет следующий приказ: пусть будет исключен любой намек на цель и предназначение. С полным правом, конечно. Никто не может отправиться в путь с решительным намерением достичь острова Капри, никто не может взять на него курс, а решившийся на это доберется до него разве что по случайности, с которой связан едва ли постигаемым согласием. Слово приказа есть, стало быть, и слово тишины, молчания, забвения.

Надо признать, что предопределенной скромности, желания ни на что не претендовать и ни к чему не подводить хватало, чтобы сделать из многих романов безупречные книги, а из романного жанра — самый симпатичный из жанров, который ставит себе заданием посредством сдержанности и жизнерадостной никчемности забыть то, что другие унижают, величая его существенным. Развлечение — его глубинное пение. Беспрестанно менять направление, идти будто бы случайно и избегая всякой цели, в беспокойном движении, которое преобразуется в счастливую рассеянность, — таково было его первое и наиболее надежное оправдание. Сделать из человеческого времени игру, а из игры свободное занятие, освобожденное от всякого непосредственного интереса и способное поверхностным этим движением вобрать в себя тем не менее все бытие, это не так уж мало. Но ясно, что если роман не справляется сегодня с этой ролью, то лишь потому, что техника преобразовала человеческое время и способы от него отвлечься.

Рассказ начинается там, куда роман не идет и тем не менее ведет своим отказом и барской своей небрежностью. Рассказ героически и претенциозно представляет собой рассказ о единственном эпизоде, эпизоде встречи Улисса и несостоятельного и притягательного пения Сирен. С виду вне этой большой и наивной претензии ничего не изменилось, и кажется, что рассказ в своей форме продолжает отвечать обычному повествовательному призванию. Так «Аврелия» выдает себя за простое описание одной встречи, как и «Сезон в Аду», как и «Надя». Что-то имело место, что пережил и впоследствии рассказываешь, так же как Улиссу нужно было пережить событие и выжить после него, чтобы стать Гомером, о нем рассказывающим. Верно, что рассказ вообще-то есть рассказ об исключительном событии, ускользающем от форм повседневного времени и из мира привычных истин, может быть, любой истины. Вот почему с такой настойчивостью отбрасывает он все, что могло бы сблизить его с легкомыслием вымысла (напротив, роман, который говорит только правдоподобное и привычное, очень старается сойти за фикцию). Платон в «Горгии» говорит: «Выслушай хороший рассказ. Ты сочтешь, что это небылицы, но для меня это рассказ. Я расскажу тебе как правду то, что собираюсь тебе рассказать». А ведь то, что он рассказывает, это история загробного суда.

Между тем характер рассказа ни в коей мере не прочувствован, когда в нем видят истинное описание исключительного события, которое имело место и которое пытаются изложить. Рассказ — отнюдь не отчет о событии, но само это событие, приближение к этому событию, место, где последнее призвано произойти — пока еще грядущее событие, посредством притягательной силы которого рассказ, и он тоже, может надеяться стать реальностью.

Здесь — очень деликатная связь; без сомнения некоторая экстравагантность, но она-то и есть тайный закон рассказа. Рассказ есть движение к точке не только неизвестной, неведомой, чужой, но и к такой, что она, кажется, не имеет до и вне этого движения ни малейшей реальности, и при этом столь властной, что только из нее одной и извлекает рассказ свою прелесть, так что даже начаться он может не ранее, чем ее достиг; однако только рассказ и его непредвиденное движение и предоставляют пространство, где точка эта становится реальной, могущественной, притягательной.

Когда Улисс становится Гомером

Что случилось бы, стань Улисс и Гомер одним и тем же лицом, вместо того чтобы быть различными, удобно поделившими меж собой роли персонажами? Если бы рассказ Гомера был лишь завершением движения Улисса в недрах пространства, открытого ему пением Сирен? Если бы Гомер был способен рассказывать лишь в той мере, в какой под именем Улисса, некоего свободного от помех, хотя и связанного Улисса, он приближается к месту, откуда, кажется, ему обещана способность говорить и рассказывать — на том условии, что он там исчезнет?

Это одна из странностей, скажем, одна из претензий рассказа. Он «описывает» только самого себя, и это описание тогда же, когда делается, производит то, о чем рассказывает; оно возможно в качестве описания, лишь если само реализует происходящее в этом описании, ибо оно хранит тогда точку или план, где реальность, которую рассказ «описывает», может беспрестанно соединяться с его собственной реальностью, реальностью рассказа, ее гарантировать и находить в этом свои гарантии.

Но разве это не наивное безрассудство? В некотором смысле. Поэтому-то и нет рассказа, поэтому-то их и вдоволь.

Услышать Пение Сирен — это из Улисса, которым был, стать Гомером, но, однако, реальная встреча, в которой Улисс становится тем, кто вступает в отношения с силами стихий и голосом пучины, совершается только в рассказе Гомера.

Темным, неясным кажется все это: в памяти всплывает замешательство первого человека, если бы ему пришлось для того, чтобы быть сотворенным, самому произнести вполне человеческим образом божественное Fiat lux, способное открыть ему глаза.

Подобный строй представлений на деле все сильно упрощает: отсюда и выявляющийся здесь тип искусственных или теоретических усложнений. Совершенно верно, что только в книге Мелвилла Ахав встречает Моби Дика; однако столь же верно и то, что единственно эта встреча и позволила Мелвиллу написать книгу — встреча столь величественная, столь чрезмерная и столь особенная, что она выходит за рамки всех планов, в которых происходит, всех моментов, в которых ее хотели бы расположить, что она, кажется, имеет место задолго до того, как начинается книга, но между тем и такая, что может к тому же иметь место всего лишь один раз, в будущем произведении и в том море, каковым будет произведение, ставшее океаном по своей мерке.

Между Ахавом и китом разыгрывается драма, которую, не вполне точно пользуясь этим словом, можно назвать метафизической, та же борьба, что разыгрывается между Сиренами и Улиссом. Каждая из этих сторон хочет быть всем, хочет быть абсолютным миром, что сделает невозможным ее сосуществование с другим абсолютным миром, и каждая, однако, более всего на свете желает именно этого сосуществования и этой встречи. Соединить в одном и том же пространстве Ахава и кита, Сирен и Улисса — вот тайное желание, которое делает из Улисса Гомера, из Ахава Мелвилла, а из мира, проистекающего из этого воссоединения, самый великий, самый ужасный и самый прекрасный из возможных миров — увы, книгу, ничего, кроме книги.

Ахав и Улисс: тот, у кого сильнее воля к власти, не становится более раскрепощенным. В Улиссе есть этакая продуманная настойчивость, которая ведет к универсальному господству: его уловка — внешне исчерпать свои возможности, холодно и расчетливо отыскивая, что он еще может перед лицом другой силы. Он будет всем, если соблюдет рубеж и тот зазор между реальным и воображаемым, который как раз таки и призывает его перейти Пение Сирен. Результат — нечто вроде победы для него, вроде мрачной катастрофы для Ахава. Нельзя отрицать, что Улисс услышал кое-что из того, что видел Ахав, но он держался в самом нутре этого со-гласия, в то время как Ахав затерялся в образе. То есть, иначе говоря, один отказывается от превращения, в которое другой проник и исчез. После испытания Улисс нашел себя таким, каким был, а мир нашел себя, может быть, более бедным, но и более прочным, и более надежным. Ахав не нашел себя, и для самого Мелвилла мир беспрерывно грозит погрузиться в то пространство без мира, к которому его притягивает очарование одного-единственного образа.

Превращение

Рассказ связан с тем превращением, на которое намекают Улисс и Ахав. Действие, которое он делает по-настоящему наличным, есть действие превращения — на всех уровнях, до которых оно может добраться. Если удобства ради — ибо это утверждение не точно — говорят, что роман приводится в движение повседневным временем, коллективным или же личным, или, более точно, желанием дать времени заговорить; рассказ, чтобы продвигаться, имеет другое время, то другое плавание, каковое есть переход от реального пения к пению воображаемому, движение, приводящее к тому, что реальное пение становится мало-помалу, хотя и тотчас (и это «мало-помалу, хотя и тотчас» есть самое время превращения), воображаемым, загадочным пением, которое всегда на расстоянии и указывает на это расстояние как на пространство, которое надо перейти, и на место, куда оно ведет, как на точку, где пение перестает быть обманом.

Рассказ хочет пройти через это пространство, и движет им та трансформация, которой требует пустая полнота оного пространства, трансформация, которая, проявляясь во всех направлениях, без сомнения, мощно трансформирует пишущего, но не менее трансформирует и сам рассказ, и все, что в рассказе задействовано, в рассказе, где, в некотором смысле, ничего и не происходит, кроме самого этого перехода. И однако, что же важнее для Мелвилла, чем встреча с Моби Диком, встреча, которая имеет место теперь и «в то же время» всегда еще грядет, так что он не перестает стремиться к ней в упрямом и беспорядочном поиске; но поскольку она имеет не меньше отношения и к истокам, она, кажется, отсылает его к тому же и к глубинам прошлого: опыт, под очарованием которого жил и отчасти преуспел в писании Пруст.

Возразят: но ведь события, о которых они говорят, принадлежат сначала «жизни» Мелвилла, Нерваля или Пруста. Именно потому, что уже встречали Аврелию, что спотыкались на неровной мостовой, видели три колокольни, и могли они начать писать. Они выказывают большое искусство, чтобы передать нам свои реальные впечатления, они художники, они находят некий эквивалент — в форме, образе, истории или слове, — дабы заставить нас соучаствовать в видении, близком их видению. К сожалению, все не так просто. Вся двусмысленность проистекает из-за вступающей здесь в игру двусмысленности времени, которая и позволяет сказать и убедиться, что чарующий образ опыта по-настоящему наличествует в некоторый момент, тогда как это наличие не принадлежит никакому настоящему, даже разрушает то настоящее, куда оно, казалось бы, вводится. Да, верно, плавание Улисса реально, и однажды, такого-то числа, он повстречал загадочное пение. Он может, стало быть, сказать: теперь, это происходит теперь. Но что же теперь произошло? Наличие пения, которое лишь грядет. И чего же он коснулся в настоящем? Не факта явленной в наличии встречи, но открытия того бесконечного движения, каким является сама встреча, которая всегда в стороне от места и от момента, где она утверждается, ибо она как раз и есть этот скачок в сторону, это воображаемое расстояние, где реализуется отсутствие; встреча, в конце которой событие только и начинает иметь место, точку, где свершается собственно истина встречи, откуда, во всяком случае, хотела бы родиться речь, ее произносящая.

Всегда только грядущее, всегда уже прошедшее, всегда наличное в начале столь резком, что от него перехватывает дыхание, и все-таки разворачивающееся как вечное возвращение и возобновление — «Ах, — говорит Гете, — во времена, когда-то прожитые, ты была моей сестрой или супругой», — таково событие, приближением к которому служит рассказ. Это событие расстраивает временные отношения и, однако же, утверждает время, особую его манеру свершаться, собственное время рассказа, вводимое в длительность повествования преобразующим ее способом, время превращений, где совпадают — в вымышленной одновременности и в форме пространства, которое тщится реализовать искусство, — различные временные экстазы.

СМЕРТЬ ПОСЛЕДНЕГО ПИСАТЕЛЯ

Можно поразмыслить о последнем писателе, вместе с которым без ведома остальных исчезло бы неброское таинство письма. Дабы придать ситуации привкус фантастичности, можно вообразить, что этот Рембо, еще более мифический, чем Рембо подлинный, слышит, как в нем затихает умирающая вместе с ним речь. Можно, наконец, предположить, что в мире и в кругу цивилизации каким-то образом почувствуется этот безвозвратный конец. Что за ним воспоследует? По видимости — глубочайшее безмолвие. Обычно так вежливо и изъясняются, когда умирает какой-нибудь писатель: смолк голос, мысль рассеялась. Какое же настанет безмолвие, когда уже никто больше не заговорит столь импозантным образом речью произведения в сопровождении ропота его репутации.

Поразмыслим об этом. Такие эпохи существовали, будут существовать, такой вымысел время от времени реален в жизни каждого из нас. На удивление здравому смыслу, в день, когда погаснет этот свет, не тишиной, но отступлением тишины, разрывом тишайшей толщи и приближением сквозь этот разрыв нового шума заявит о себе эра без речи. Ничего тяжкого, ничего шумного; едва только ропот, шепот, он и не прибавит ничего к великому городскому гаму, от которого, как нам кажется, мы так страдаем. Единственная его характеристика — он беспрерывен. Единожды услышанный, он уже не может перестать быть таковым, и поскольку его никогда по-настоящему не расслышать, поскольку он ускользает от слуха, ускользает он и от всякого отвлечения, тем более в наличии, чем более от него отворачиваешься: опережающий отголосок того, что сказано не было — и никогда не будет.

Тайная без тайны речь

Это не шум, хотя при его приближении все вокруг нас становится шумом (и нужно вспомнить, что сегодня мы и ведать не ведаем, что же такое шум). Это, скорее, речь: оно говорит, оно не перестает говорить, словно глаголет говорящая пустота, легкий шепот, настойчивый, безразличный, один и тот же, не иначе, для всех, он не содержит тайны, секрета и, однако, каждого обособляет, отделяет от других, от мира и от него самого, заманивая в насмехающиеся лабиринты, увлекая все дальше и дальше неким зачаровывающим отвращением, затягивая под обыденный мир повседневных разговоров.

Странность этой речи в том, что она, кажется, что-то говорит, в то время как не говорит, быть может, ничего. Каждому, какою бы она ни была на удивление холодной, без интимности либо счастья, она, кажется, говорит ровно то, что могло бы быть ему самым близким, — если бы он только смог хоть на мгновение ее удержать. Она не обманщица, ибо не обещает и не говорит ничего, обращаясь всегда к одиночке, но безлично, обращаясь внутрь, но сама вне, в наличии в том единственном месте, где, слушая ее, можно было бы все расслышать, но оно нигде, повсюду; и не безмолвна, ибо это безмолвие, которое говорит, ставшее той ложной речью, которой не слышно, этой тайной речью без тайны.

Как заставить ее умолкнуть? Как ее расслышать, как не слушать? Она превращает дни в ночь, она делает из бессонных ночей пустую, пронизывающую грезу. Она подо всем, что говорится, за каждой привычной мыслью, затопляющая, поглощающая — хотя и неощутимо — почтенные людские разговоры, она третья в каждом диалоге, она повторяет каждый монолог. И ее монотонность способна внушить, что царит она терпимостью, давит легкостью, что она рассеивает и растворяет все предметы, как туман, отвращая людей от способности любить себя беспредметной зачарованностью, которой подменяет любую страсть. Что же она такое? Речь человеческая? Божественная? Речь, которая не была произнесена и требует произнесения? Не мертвая ли это речь, какой-то призрак, нежный, невинный и мучительный, каковыми бывают привидения? Не говорит ли тут само отсутствие всякой речи? Никто не осмеливается это обсуждать или даже намекать на это. И каждый, скрытничая в одиночестве, ищет подходящий способ сделать ее тщетной, ее, которая только этого и требует: быть тщетной, все более и более тщетной — такова форма ее владычества.

Писатель — как раз тот, кто навязывает этой речи безмолвие, а литературное произведение — для того, кто сумеет в него проникнуть — роскошная обитель безмолвия, прочная защита, высокая стена от говорящей этой безбрежности, что адресуется нам, нас от нас отвращая. Если бы в воображаемом Тибете, где ни на ком не обнаружатся более священные знаки, вся литература прекратила бы говорить, в недостатке оказалось бы безмолвие, и именно эта нехватка безмолвия и обнаружит, быть может, исчезновение литературной речи.

Перед каждым великим произведением пластического искусства нас, как не всегда оборачивающаяся покоем неожиданность, поражает своей несомненностью особое безмолвие: безмолвие чувственное, иногда самовластное, иногда в высшей степени безразличное, иногда оживленное, одушевленное и радостное. И истинная книга всегда немного и статуя. Она возникает и организуется как безмолвная сила, которая дает форму и прочность — безмолвию безмолвием.

Могли бы возразить, что в том мире, где внезапно возникнет нехватка молчания искусства и где утвердится темная нагота нулевой и чуждой речи, способной уничтожить всякую иную речь, еще будет иметь место, коли нет уже новых художников и писателей, сокровищница старых произведений, убежище Музеев и Библиотек, куда каждый сможет скрытно прокрасться на поиски капли спокойствия и безмолвного воздуха. Однако же нужно, конечно, предположить, что в тот день, когда воцарится блуждающая речь, мы станем свидетелями совершенно исключительных расстройств во всех книгах: при отвоевывании ею произведений, которые ее когда-то, в некий миг, обуздали и которые всегда были — более или менее — ее сообщниками, ибо она — их тайна. Во всякой законченной Библиотеке есть Ад, где покоятся книги, которые читать не дблжно. Но в каждой настоящей книге есть и другая преисподняя, центр невнятицы, нечитаемости, где бодрствует и ждет окопавшаяся сила этой речи, что вовсе и не речь, нежное дуновение канители вечного пережевывания.

Так что не будет дерзостью предположить, что мэтры этой эпохи и не подумают укрыться в Александрии, а предадут Библиотеку огню. Ну конечно, каждого охватит чудовищное отвращение к книгам: ярость против них, пылкая скорбь и то убогое насилие, которое наблюдается во все периоды слабости и зовется диктатурой.

Диктатор

Диктатор — имя, которое заставляет призадуматься. Он — человек диктата, повелительного повторения, тот, кто всякий раз, когда о себе заявляет опасность чуждой речи, намеревается побороть ее строгостью командования — без возражений и без сдержанности. На самом же деле он схож со своим провозглашаемым противником. Шепоту без предела он противопоставляет четкость приказа, вкрадчивости неслышного — не допускающий возражения окрик; жалостное скитание призрака из «Гамлета», который скитается под землей, старый крот, то тут, то там, без сил и без судьбы, он подменяет застывшей речью царственного разума, который командует и никогда не сомневается. Но этот совершенный соперник, ниспосланный провидением человек, призванный прикрыть своими окриками и железными решениями туман двусмысленности призрачной речи, — не ею ли он порожден на самом деле? Не ее ли он пародия, еще более пустая, чем она сама, маска, ее лживая реплика, когда молитвами уставших и несчастных людей, чтобы избежать ужасного ропота отсутствия — ужасного, но не обманчивого, — обращаются к присутствию категорического истукана, который требует лишь покорности и обещает великое отдохновение внутренней глухоты?

И вот диктаторы вполне естественно приходят, дабы занять место писателей, художников и мыслителей. Но в то время как пустая речь командования есть испуганное и лживое продолжение того, что уж лучше будут слушать в общественных местах в виде воплей, чем примут, чтобы громадным усилием внимания утихомирить, лично на себя, у писателя совсем другая задача, а также и совсем другая ответственность: войти — более чем кто бы то ни был — в интимные отношения с исходным ропотом. Только этой ценой и может он навязать ему безмолвие, в этом безмолвии его услышать, затем выразить, перед тем его видоизменив.

Нет писателя без подобного подхода, нет, если он не перенес стойко подобное испытание. Эта неговорящая речь очень похожа на вдохновение, но с ним не совпадает: она ведет только в то единственное для каждого место, преисподнюю, куда спускается Орфей, место рассеивания и несогласия, где вдруг нужно обратиться к ней лицом и найти — в себе, в ней и во всем опыте искусства — то, что преображает бессилие в мощь, заблуждение в путь и неговорящую речь в безмолвие, исходя из которого она и в самом деле может говорить и дать заговорить в себе истоку, не уничтожая людей.

Современная литература

Все это не так просто. Испытуемое сегодня литературой искушение подойти как можно ближе к одинокому шепоту связано со многими причинами, свойственными нашему времени, истории, самому движению искусства, и в результате оно почти заставляет нас расслышать во всех выдающихся современных произведениях то, что нам пришлось бы услышать, если бы вдруг одним махом не стало ни искусства, ни литературы. Поэтому-то эти произведения уникальны, поэтому они и кажутся нам опасными, ведь они родились непосредственно из опасности и едва-едва ее зачаровали.

Конечно же, есть много средств (как и произведений и стилей) обуздать пустынную речь. Риторика — одно из этих защитных средств, действенно задуманное и даже дьявольски налаженное, призванное отвести опасность, но также и сделать ее необходимой и серьезной как раз в тех самых точках, где отношения с нею могут стать легкими и прибыльными. Но риторика — прикрытие столь совершенное, что она забывает, для чего выстраивалась: чтобы не только оттолкнуть, но и привлечь, от нее отворачиваясь, говорящую безмерность, чтобы быть передовой линией среди зыбучих песков, а не крохотным оплотом фантазии, который приходят посетить по воскресеньям праздношатающиеся.

Заметим, что у многих «великих» писателей в голосе есть нечто — не знаю что — безапелляционное, на пределе дрожи и судороги, и вызывает оно в области искусства господство диктата Как будто они съеживаются сами по себе или вокруг какого-то верования, вокруг своего твердого, но тут же замкнувшегося и ограниченного сознания, чтобы занять место врага, который в них самих и которого они заглушают только горделивой спесью своего языка, блеском своего голоса и предвзятой верой или ее отсутствием.

У других есть тот нейтральный тон, то сглаживание и едва подернутая рябью прозрачность, в которой они, кажется, предлагают одинокой речи некий обузданный образ того, что она есть, словно ледяное зеркало, чтобы она попыталась в нем отразиться, но часто зеркало остается пустым.

Дивный Мишо, вот писатель, который, почти от себя не отступив, соединился с чуждым голосом, и его посетило подозрение, что он попал в ловушку, что выражаемое при этом со спазмами юмора — уже не его голос, но какой-то голос, его имитирующий. Чтобы застигнуть его врасплох и захватить, у Мишо имеются ресурсы обостренного юмора, рассчитанная невинность, обходные маневры уверток, отступления, отказы и, в тот момент, когда он терпит крах, — внезапное острие образа, которое пронзает завесу ропота. Предельная битва, чудесная, но незаметная победа.

Есть еще и болтовня, и так называемый внутренний монолог, который, как хорошо известно, вовсе не воспроизводит того, что человек говорит самому себе, ибо человек с собой не разговаривает и человеческая интимность не безмолвна, а чаще всего нема, сведена к нескольким разрозненным знакам. Внутренний монолог — очень приближенная имитация, причем имитирующая лишь внешние черты безостановочного, беспрестанного потока неговорящей речи. Не забудем, сила последней в ее слабости, она не слышится, вот почему не перестаешь ее слышать, она близка, как только это возможно, к безмолвию, вот почему она его полностью разрушает. Наконец, внутренний монолог имеет центр, это «Я», которое притягивает все к себе, тогда как другая речь центра не имеет, она по сути блуждающа и всегда вне.

Нужно навязать ей безмолвие. Нужно препроводить ее к безмолвию, которое в ней есть. Нужно, чтобы в некоторый миг она забылась, чтобы в ней смогла — тройным превращением — пробудиться истинная речь: речь Книги, скажет Малларме.

МОГУЩЕСТВО И СЛАВА

Мне бы хотелось изложить вкратце несколько простых утверждений, которые могут помочь в определении места литературы и писателя.

Было время, когда писатель, как и художник, имел отношение к славе. Прославление было его работой, слава — даром, который он давал и который он получал. Слава в старинном смысле слова есть излучение наличного присутствия (священного или высочайшего). Прославлять, говорит еще Рильке, не означает делать известным; слава — это проявление бытия, которое выступает в великолепии своего бытийства освобожденным от всего, что его маскирует, водруженным в истине своего раскрытого присутствия.

За славой следует известность. Известность приходится скорее на долю имени. Власть давать имя, сила того, кто именует, опасная надежность имени (в обладании именем кроется опасность) становятся привилегией человека, способного дать имена и заставить понять, что именно он именует. Понимание подчинено отклику молвы. Увековечиваемая в письме речь обещает некоторое бессмертие. Писатель тесно связан с тем, что торжествует над смертью; ему неведомо преходящее; он друг души, человек духа, попечитель вечного. Множество критиков еще и сегодня, кажется, искренне считают, что призвание искусства и литературы — увековечить человека.

За известностью следует репутация, как за истиной мнение. Существенным становится факт опубликования — публикация. Можно воспринять это легкомысленно: писатель известен публике, он признан, он стремится показать, насколько ценен, поскольку нуждается в том, что является ценностью, в деньгах. Но что пробуждает публику, которая ценность и доставляет? Публичность. Публичность сама становится искусством, она становится искусством всех искусств, она становится важнее всего, поскольку определяет власть, которая наделяет определенностью все остальное.

Здесь мы вступаем в разряд рассмотрений, которые не должны в полемическом задоре упрощать. Писатель публичен. Публиковать означает делать публичным; но сделать публичным — это не только перевести что-то из состояния частного в состояние общественное, публичное, словно с одного места (из глубины души, замкнутой комнаты) на другое (наружу, на улицу) простым перемещением. Это и не просто раскрыть тому или иному частному лицу какую-то новость или секрет. «Публика» не состоит из большого или не очень большого числа читателей, читающих каждый за себя. Писатель любит говорить, что пишет свою книгу, предназначая ее единственному другу. Тщетное чаяние. Другу нет места среди публики. Нет места никакому определенному лицу, как нет места и социально определенным структурам: семье, группе, классу, нации. Никто не составляет ее части, и ей принадлежит весь мир, не только мир людей, но любой мир, все вещи и никакая вещь: другие. Отсюда, сколь бы строгой ни была цензура и преданность инструкциям, для власти в акте публикации всегда есть что-то подозрительное и нежелательное. Дело в том, что этот акт заставляет существовать публику, которая, оставаясь неопределенной, ускользает от самых устойчивых политических определений.

Опубликовать не означает ни заставить себя прочесть, ни дать прочесть что-либо. То, что публично, как раз и не имеет надобности в прочтении, оно всегда уже заранее известно — знанием, которое знает все и ничего не желает знать. Совершенно неправильно описывать с позиций критиканства то движение, каким является публичный интерес, всегда разбуженный, ненасытный и, однако же, всегда удовлетворенный, который находит интересным все, ничем не интересуясь. Мы видим в нем, в форме, правда, ослабленной и стабилизировавшейся, ту же безличную силу, что в качестве ресурса и препятствия лежит у истоков литературного усилия. Против неопределенной и нескончаемой речи, не имеющей ни начала, ни конца, против нее, но и с ее же помощью выступает автор. Против публичного интереса, против рассеянного любопытства, непостоянного, всеобщего и всеведущего, пускается в чтение читатель, с трудом выныривая из того первопрочтения, каковое уже читало еще до чтения: читая против него и все же через него. Читатель и автор участвуют, один — в нейтральном понимании, другой — в нейтральной речи, которые им хотелось бы на мгновение приостановить, дабы дать место некоему более вразумительному выражению.

Возьмем институт литературных премий. Его легко объяснить исходя из структуры современного издательского дела и социально-экономической организации интеллектуальной жизни. Но если мы подумаем о том удовлетворении, которое за малым исключением не преминет испытать писатель, получая часто ничего собой не представляющую премию, то объясним его не каким-то удовлетворенным тщеславием, а настойчивой потребностью в том общении прежде общения, каковым является публичное понимание, обращением к ропоту молвы, глубинной, поверхностной, в которой все остается, появляясь, исчезая, в некоем смутном наличии: что-то вроде Стикса, текущего среди бела дня по нашим улицам и непреодолимо притягивающего живущих, словно они уже тени, жадно взыскующие собственной незабываемости, чтобы лучше забыться.

Речь идет и не о влиянии. И даже не об удовольствии быть видимым слепой толпе, известным неизвестным людям, удовольствии, которое поддерживает превращение неопределенного присутствия в уже определенную, конкретную публику, иначе говоря, деградацию неуловимого движения к доступной и прекрасно манипулируемой реальности. На чуть более низком уровне мы обнаружим и все политические фривольности сего спектакля. Но в этой последней игре с писателем всегда обойдутся плохо. Самый прославленный менее известен, чем диктор ежедневного радиовещания. И если он жаден до интеллектуального влияния, ему известно, что в этой незначительной общеизвестности он его проматывает. Я думаю, что писатель ничего не хочет ни для себя, ни для своего произведения. Но потребность быть опубликованным — то есть достигнуть внешнего существования, этой открытости вовне, этого разглашения-растворения, местом которому служат наши большие города — принадлежит произведению как воспоминание о движении, из которого оно вышло, которое оно должно беспрестанно продолжать, которое оно хотело бы, однако, радикально превозмочь и которому в действительности мигом полагает конец каждый раз, когда оно и есть произведение.

Это господство «публики», понятой в смысле «внешности» (притягательной силы некоего присутствия — всегда тут, ни близкого, ни далекого, ни знакомого, ни чужого, лишенного центра, своего рода пространства, воспринимающего все и ничего не хранящего), изменило предназначение писателя. Точно так же, как он стал чужим славе, как известности он предпочитает анонимное изыскание, как он потерял всякое желание бессмертия, так же — что на первый взгляд может показаться не столь несомненным — он мало-помалу отказывается и от стремления к могуществу, два очень характерных типа которого воплощают, с одной стороны, Баррес, с другой — г-н Тэст, один осуществляя влияние, другой — отказываясь его осуществлять. Скажут: «Но никогда пишущая братия не вмешивалась в такой степени в политику. Поглядите на петиции, которые они подписывают, заинтересованность, которую проявляют, готовность, с которой начинают верить, что вправе судить обо всем просто потому, что пишут». Верно, когда встречаются два писателя, они никогда не говорят о литературе (к счастью), а первым делом о политике. Подскажу, что в массе своей они предельно лишены желания играть какую-либо роль, или утверждать власть, или исполнять судейские функции; напротив, удивительно скромные в самой своей общеизвестности и очень далекие от культа личности (по этой-то черте и можно всегда отличить среди двух современников писателя сегодняшнего от писателя вчерашнего), они тем сильнее зачарованы политикой, чем дольше держатся в наружном трепете, на краю публичного беспокойства и в поиске того общения прежде общения, зов которого они постоянно чувствуют себя призванными почитать.

Результаты могут оказаться самыми плачевными. Появляются «универсальные любопытные, универсальные болтуны, универсальные педанты, информированные обо всем и тут же обо всем авторитетно судящие, скорые на окончательные суждения о том, что едва появилось, так что нам тут же становится невозможно узнать что бы то ни было: мы уже все знаем»; Дионис Масколо говорит о них в своем эссе «об интеллектуальной нищете во Франции»[1]. Масколо добавляет: «Люди здесь информированы, умны и любознательны. Они понимают все. Они понимают все что угодно столь быстро, что им не требуется времени, чтобы о чем-либо подумать. Они ничего не понимают… Попробуйте-ка убедить, что имело место что-то новое, тех, кто уже все понял!» В этом описании мы найдем в точности черты — разве что слабо проявленные и специализированные, да еще чуть подпорченные — публичного существования, нейтрального понимания, бесконечного открывания, разнюхивающей и предчувствующей понятливости, где все всегда в курсе того, что произошло, и уже обо всем решили, разрушая любое суждение о ценности. Итак, с виду все плачевно. Но одновременно возникает и новое положение, при котором писатель, теряя некоторым образом свое собственное существование и личную бесспорность, испытывая еще неопределенное общение, столь же могущественное, сколь и бессильное, столь же полное, сколь и пустое, видит себя, как правильно отмечает Масколо, «сведенным к бессилию», «но сведенным также и к простоте».

Можно сказать, что, когда писатель с раздражающим профессионалов пылом занимается сегодня политикой, занимается он уже не политикой, а тем новым, не очень-то заметным отношением, которое литературное произведение и язык литературы хотели бы пробудить через соприкосновение с публичным присутствием. Вот почему, говоря о политике, он говорит уже о чем-то другом — об этике; вместо этики говорит об онтологии; вместо онтологии — о поэзии; говоря, наконец, о литературе, «его единственной страсти», возвращается тем самым к политике, «его единственной страсти». Подвижность эта обманчива и может опять же привести к плачевным результатам: к тем тщетным дискуссиям, которые люди действия не преминут квалифицировать как византийские или интеллектуальные (эпитеты, которые сами составляют часть пустой болтовни, когда не служат сокрытию задетой слабости власть имущих). О подобной подвижности — трудности и легкости, требования и риск которой нам, как справедливо указывает и описывает Масколо[2], продемонстрировал сюрреализм — можно только сказать, что она никогда не является достаточно подвижной, никогда не верна достаточно той мучительной и изнуряющей неустойчивости, что, без конца возрастая, развивает в каждой речи отказ остановиться на каком бы то ни было определенном утверждении.

Следует добавить, что писатель, если он по причине этой подвижности отвернулся от любого профессионального занятия и неспособен даже быть специалистом по литературе, тем паче в каком-либо частном литературном жанре, не метит тем не менее в универсальность, которую благовоспитанный человек XVII века, затем гетевский человек и, наконец, человек бесклассового общества, чтобы не упоминать о более отдаленном человеке отца Тейяра, предлагают нам в качестве иллюзии и цели. Так же как публичное понимание всегда уже все заранее поняло, но при этом обрекает на неудачу любое собственное понимание, так же как публичная молва есть отсутствие и пустота любой твердой и решительной речи, поскольку говорит всегда нечто отличное от того, что сказано (отсюда постоянные и несомненные недоразумения, посмеяться над которыми позволяет нам Ионеско), так же как публика есть неопределенность, которая разрушает любую группу и любой класс, так же и писатель, когда он подпадает под очарование всего вступающего в игру вместе с тем фактом, что он «публикует», ориентируется, разыскивая читателя среди публики, как Орфей Эвридику в аду, на речь, которая не будет ничьей речью и которую никто не поймет, ибо она всегда адресуется кому-то другому, всегда пробуждая в ее воспринимающем кого-то другого и ожидание чего-то другого. Ничего универсального, ничего способного превратить литературу в прометеевскую или божественную силу, имеющую право на все, а, скорее, движение отпущенной и открепленной речи, которая предпочитает ничего не сказать претензии сказать все и всякий раз, когда что-либо говорит, лишь только намекает на уровень, ниже которого нужно еще спуститься, если желаешь начать говорить. В нашей «интеллектуальной нищете» заключена, таким образом, также и судьба мысли, та скудность, которая заставляет нас предчувствовать, что мыслить — это всегда учиться мыслить меньше, чем мыслишь, мыслить нехватку, которая как раз и есть мысль, и, говоря, эту нехватку сохранять, вытягивая ее в речь, пусть даже и, как это происходит сегодня, посредством избытка многословного пережевывания.

Тем не менее, когда писатель с таким воодушевлением устремляется к хлопотам анонимного и нейтрального существования, каким является существование публичное, когда он, кажется, не имеет уже более ни других интересов, ни другого горизонта, не озабочен ли он тогда тем, что никогда не должно занимать его самого — или занимать только косвенно? Спускаясь в ад на поиски произведения, Орфей противостоит совсем другому Стиксу — Стиксу ночного разъединения — и должен зачаровать его своим не останавливающимся на нем взглядом. Существенный опыт, единственный, которому он должен отдаться целиком. По возвращении к дневному свету его роль по отношению к внешним силам ограничивается исчезновением, и он сразу же разорван в клочья представляющими их Менадами, тогда как дневной Стикс, поток публичной молвы, в котором было рассеяно его тело, несет певучее произведение и не только несет его, но и хочет сделаться в нем пением, сохранить в нем свою текучую реальность, свое бесконечно бормочущее становление, чуждое любому берегу.

Если сегодня писатель, думая, что спускается в преисподнюю, удовлетворяется выходом на улицу, то объясняется это тем, что два потока, два великих движения первичного общения стремятся, переходя друг в друга, смешаться. Все дело в том, что изначальный глубинный гул — там, где что-то сказано, но без речи, где что-то молчит, но вне тишины — не лишен сходства с неговорящей речью, плохо понятым и всегда прислушивающимся пониманием, каковыми являются публичные «разум» и «путь». Поэтому-то произведение зачастую старается быть опубликованным, прежде чем быть, стремясь к реализации не в своем собственном пространстве, а во внешнем оживлении, в жизни внешне богатой, но опасно несостоятельной, когда ее хотят усвоить.

Подобное смешение не случайно. Необычайная путаница, в результате которой писатель публикует то, что еще не написано, публика формирует и переносит то, чего она не понимает, критика судит и определяет то, чего не читала, читатель, наконец, должен читать то, что еще не написано, движение это, которое смешивает, каждый раз их предвосхищая, все различные моменты возникновения произведения, собирает их также вместе в поиске нового единства. Отсюда роскошь и нищета, гордость и унижение, предельная огласка и предельное одиночество нашей литературной работы, у которой есть по крайней мере одна заслуга: не желать ни могущества, ни славы.

ОТСУТСТВИЕ КНИГИ

Попробуем себя же вопросить — то есть воспринять в форме вопроса то, чему в вопрос отлиться не под силу.

1. — «Писать — что за безумная игра». Этими донельзя простыми словами Малларме открывает письмо письму. При всей своей простоте слова эти таковы, что понадобится уйма времени — разнообразнейший опыт, мирские труды, бессчетные недоразумения, утраченные и рассеянные по свету произведения, продвижение к знанию, поворотный пункт, наконец, некоего бесконечного кризиса, — чтобы прийти к пониманию, какое же решение готовится на основе того конца письма, каковой возвещается его наступлением.

2. — С виду мы читаем лишь потому, что написанное уже тут, уже предложено нашему взгляду. С виду. Но тот, кто писал первым, оставляя под древними небесами засечки на камне и дереве, вместо того чтобы отвечать на потребность во взгляде, взыскующем точки отсчета и придающем ему смысл, изменил все соотношения между зрением и зримым. Оставленное им после себя — не нечто еще, добавленное к уже бывшему, и даже не некое изъятие — убыль материи, выемка в рельефе. Что же это было такое? Зияние универсума: ничто, которое было зримым, ничто, которое было незримым. Я полагаю, что в это неотсутствующее отсутствие канул, сам о том не ведая, первый читатель, а читателя второго вовсе и не было, поскольку чтение, понимаемое с тех пор как видение некоего непосредственно зримого — то есть вразумительного — присутствия, как раз таки и было утверждено, чтобы сделать невозможным это исчезновение в отсутствии книги.

3. — Культура связана с книгой. Книга как хранилище и средоточие знания со знанием отождествляется. Книга — это не только книга из библиотеки, того лабиринта, где сворачиваются в тома всевозможные комбинации форм, слов и букв; книга — это Книга. Подлежащая прочтению, подлежащая написанию, всегда уже написанная, всегда уже замороженная прочтением, книга составляет условие для самой возможности чтения и письма.

Трояко — и совсем по-разному — можно вопрошать книгу. Есть книга эмпирическая, книга — источник знаний; та или иная определенная книга встречает и принимает ту или иную определенную форму знания. Но книга как таковая никогда не сводится к книге только эмпирической. Книга априорна знанию. Не было бы и речи ни о каком знании, если бы всегда заранее не существовали безличное воспоминание о книге и, что еще существеннее, предварительная способность писать и читать, которой владеет каждая книга и которая только через оную и утверждается. Абсолют книги кроется тогда в обособлении некой возможности, якобы не имеющей истока ни в чем предшествующем. Абсолют, который в дальнейшем — у романтиков (Новалис), потом, более неукоснительно, у Гегеля, а затем, более радикально, но на другой лад, у Малларме — постарается утвердиться в качестве целостной совокупности отношений (абсолютного знания или Произведения), где обрели бы свершение либо сознание, каковое знает самое себя и возвращается — вслед за самополаганием вовне во всех своих диалектически связанных фигурах — к самому себе, либо язык, замкнувшийся на своем собственном утверждении и уже рассеянный.

Итак, по пунктам: книга эмпирическая; книга — условие всякого чтения и всякого письма; книга — целостность или Произведение. Но все эти формы со все большей утонченностью и истинностью предполагают, что книга включает в себя знание как присутствие чего-то в принципе присутствующего и всегда непосредственно доступного — пусть и при помощи эстафеты посредников. Что-то здесь есть — что книга, представляя себя, представляет, а чтение оживляет, возвращает своей оживленностью к жизни некоего присутствия. Что-то, что на низшем уровне является присутствием некоего содержания или некоего означаемого, далее, повыше, присутствием некой формы, означающего или операции, еще выше — становлением некоторой всегда уже имеющейся — пусть и в виде грядущей возможности — системы отношений. Книга сворачивает, разворачивает время и удерживает это развертывание в качестве непрерывности некоего присутствия, в котором актуализируются настоящее, прошедшее, грядущее.

4. — Отсутствие книги отвергает всякую непрерывность присутствия, будто оно избегает привносимого книгой вопрошания. Оно не является ни внутренностью книги, ни ее всегда ускользающим Смыслом. Оно скорее вне нее, хотя в нее и заключено; не столь ее внешняя сторона, сколь отсылка к некоторому вне, которое книги не касается.

Чем больше смысла и претензий обретает Произведение, удерживая в себе не только все произведения, но и все формы и возможности дискурса, тем ближе к тому, чтобы себя предложить, подходит, кажется, отсутствие произведения — никогда тем не менее не показываясь. Так и происходит у Малларме. У Малларме Произведение осознает самое себя и тем самым схватывает себя совпадающим с отсутствием произведения, каковое навсегда отклоняет его от совпадения с самим собой и обрекает не невозможность. Движение отклонения, в котором произведение исчезает в отсутствии произведения, — ну а отсутствие произведения всегда заранее ускользает, сводясь просто-напросто ко всегда уже исчезнувшему Произведению.

5. — Акт письма соотносится с отсутствием произведения, но вкладывается в Произведение под видом книги. Безумие письма — «безумная игра» — это свойственное письму отношение, соотношение, которое устанавливается не между письмом и производством книги, но — посредством производства книги — между актом письма и отсутствием произведения.

Писать — это производить отсутствие произведения (неизведение, безделье). Или еще: акт письма — это отсутствие произведения, каковым оно производится через произведение и сквозь произведение. Акт письма как безделье (в активном смысле слова) — это безумная игра, рисковая случайность между рассудком и безрассудством.

Что же есть от книги в этой «игре», в которой в операции письма высвобождается безделье? Книга: фаза бесконечного движения, ведущая от письма как операции к письму как безделью, стадия, которая тут же прерывается. Через книгу проходит письмо, но не книге оно предназначено (не она его предназначение). Через книгу проходит письмо, свершающееся в ней в собственном исчезновении, и тем не менее пишут все-таки не для книги. Книга: уловка, при помощи которой письмо движется к отсутствию книги.

6. — Попытаемся получше разобраться в отношениях между книгой и отсутствием книги.

а) Роль книги диалектична. Она некоторым образом под рукой, чтобы обрела свершение не только диалектика дискурса, но и дискурс как диалектика. Книга — это работа языка над самим собой — словно нужна книга, чтобы язык осознал язык, себя охватил и завершил во имя своей незавершенности.

б) Тем не менее книга, ставшая произведением, — весь литературный процесс, утверждается ли он в долгой череде книг или же проявляется в единственной книге или пространстве, ее замещающем, — сразу и является книгой — в еще большей степени, чем все остальные, — и находится уже за пределами книги, вне пределов ее категории и ее диалектики. Еще более книгой: книга знания почти не существует как книга, как развернутый том; произведение, напротив, претендует на некую исключительность: уникальное, незаменимое, почти что личность; отсюда опасная тенденция произведения возвести себя в ранг шедевра, а также и в ранг сущего, то есть указывать на себя подписью (подписаться не только автором, но, что много серьезнее, в некотором смысле и самим собою). И однако уже вне книжного процесса: словно произведение отмечает лишь отверстие — перебой, — через которое приходит нейтральность письма, и колеблется в нерешительности между самим собой (языковой совокупностью) и неким еще не случившимся утверждением.

Сверх того, в произведении уже язык меняет направление — или место: место направления, — будучи уже не диалектизирующим и сознающим себя логосом, но оказываясь вовлеченным в некое совсем иное отношение. Таким образом, можно сказать, что произведение колеблется между книгой — средством знания и мимолетным моментом языка и Книгой, возвышенной до Большой Буквы, Идеей и Абсолютом книги; потом — между произведением как присутствием и отсутствием произведения, которое всегда ускользает и в котором время не работает как время.

7. — Письму нет конца ни в книге, ни в произведении. Когда мы пишем произведение, нас притягивает отсутствие произведения. Хотя нам с необходимостью и недостает произведения, из-за этой нехватки мы тем не менее не подпадаем под необходимость в отсутствии произведения.

8. — Книга, уловка, благодаря которой энергия письма, опирающаяся на дискурс и отдающаяся бесконечному потоку его непрерывности, чтобы в пределе от него отделиться, есть также и уловка дискурса, возвращающая в культуру эту угрожающую ей мутацию, которая открывает ее отсутствию книги. Или еще — работа, посредством которой письмо, модифицируя данные культуры, «опыта», знания, то есть дискурса, добывает некий другой продукт, который составит новую модальность дискурса в его целостности и сольется с ним, якобы его разлагая.

Отсутствие книги: читатель, ты хотел бы быть ее автором, но ведь ты будешь тогда лишь множественным читателем Произведения.

Сколь долго продлится та нехватка, которую поддерживает книга и которая выталкивает ее из самой себя как книги? Произведи же книгу, чтобы она отделилась, высвободилась в своем рассеивании — ты все же не произведешь отсутствие книги.

9. — Книга (книжная цивилизация) утверждает: имеется память, которая передает, имеется система отношений, которая упорядочивает; время завязывается в книге, где пустота принадлежит еще некой структуре. Но отсутствие книги отнюдь не основывается на письме, каковое оставляет след и определяет направление движения, разворачивается ли это движение линейно от истока к концу или же развертывается из центра по направлению к поверхности некой сферы. Отсутствие книги взывает к письму, которое себя не сулит, себя не вкладывает, не ограничивается ни отказом от самого себя, ни возвратом — чтобы себя стереть — по собственному следу.

Что же призывает писать, когда прекращают навязываться книжное время, определяемое отношением начало-конец, и книжное пространство, определяемое развертыванием исходя из некоторого центра? Притягательность (чистой) внеположности.

Время книги, определяемое отношением начало-конец (прошедшее-грядущее) исходя из некоего присутствия. Пространство книги, определяемое развертыванием исходя из некоего центра, в свою очередь представляемого как поиск истока.

Повсюду, где имеется система отношений, которая упорядочивает, где имеется память, которая передает, где письмо стягивается в субстанцию некоего следа, рассматриваемого чтением в свете какого-то смысла (соотносящего его с истоком, знаком которого стал бы след), когда сама пустота принадлежит некоторой структуре и дозволяет себя подправлять, всюду имеется книга: закон книги.

При письме мы всегда пишем от имени внеположности письма и против внеположности закона — и всегда закон извлекает поддержку из того, что пишется.

Притягательность (чистой) внеположности — того «там», куда, поскольку внешнее «предшествует» любому внутреннему, письмо себя не вкладывает на манер некоего духовного или идеального присутствия, вписывая затем себя и оставляя по себе некий след, след или осадочное отложение, которое позволило бы его выследить, то есть его восстановить — исходя из этой метки как нехватки — в его идеальном присутствии или его идеальности, его полноте, целостности его присутствия.

Письмо следит, но не оставляет следов, дозволяя поднятие — начиная с какого-то остатка или знака — лишь до самого себя как (чистой) внеположности и в таковом качестве никогда не данного или же становясь или собираясь в рамках отношения унификации с неким присутствием (доступным зрению, слуху), или всей совокупностью присутствия, или Единственным, присутствующим-отсутствующим.

Когда мы начинаем писать, мы не начинаем или же не пишем: писать не сочетаемо с началом.

10. — Посредством книги обеспокоенность писать — энергия — пытается упокоиться под покровительством произведения (ergon), но отсутствие произведения всегда призывает ее прежде всего ответить на обходной маневр извне — там, где утверждающееся не находит более себе меры в отношении единства.

У нас нет никакой «идеи» отсутствия произведения — ни, разумеется, как присутствия, ни как разрушения того, что оному отсутствию мешало бы, — хотя бы и под лозунгом отсутствия. Уничтожить произведение, какового на самом деле нет, уничтожить, по крайней мере, утверждение произведения и грезу о нем, уничтожить неразрушимое, ничего не уничтожать, чтобы не навязалась совершенно не уместная здесь идея, что было бы достаточно уничтожить. Отрицание не может более быть на высоте положения там, где имело место утверждающее произведение утверждение. И ни в каком случае отрицание не сумеет вывести к отсутствию произведения.

Читать стало бы вычитывать в книге отсутствие книги, следовательно, производить его там, где нет вопроса, отсутствует книга или присутствует (определена через отсутствие или присутствие).

Отсутствие книги никогда книге не современно — не потому, что оно заявляет о себе из некоего другого времени, но потому что из него проистекает несовременность, из которой вместе с тем оно само и проистекает. Отсутствие книги: всегда в расхождении, всегда без отношений в настоящем с самими собой, тем самым никогда не доступное в своей отрывочной множественности одинокому читателю в настоящем времени чтения — разве что, в пределе, в настоящем разорванном, разубежденном…

Притягательность (чистой) внеположности или головокружение от пространства как расстояния, распадения, отсылающего только к отрывочному.

Отсутствие книги: предшествующая порча книги, ее игра в раскол по отношению к пространству, в которое она вписывается: заблаговременное умирание книги. Писать: отношение к другому любой книге, к тому, что было бы в книге о-писанием, де-скрипцией, скриптуральной потребностью вне дискурса, вне языка. Писать на краю книги, снаружи книги.

Письмо вне языка, письмо, которое, как первоначально язык, делало бы невозможным любой объект (присутствующий или отсутствующий) языка. Тогда письмо никогда бы не было письмом человека, то есть никогда не было бы и письмом Бога, самое большее — письмом другого, самого умирания.

11. — Книга начинается с Библии, в которую логос вписывается законом. Здесь книга достигает своего непревзойденного смысла, включая и то, что со всех сторон выходит за ее пределы и превзойдено быть не может. Библия направляет язык к истоку: всегда, пишется ли он, говорится ли, исходя из этого языка открывается и длится теологическая эра, длится столь же долго, сколько длятся библейские пространство и время. Библия не только преподносит нам высочайшую модель книги, никогда не заменимый образец; Библия удерживает все книги, пусть даже они как нельзя чужды библейским откровению, знанию, поэзии, пророчествам, изречениям, потому что она содержит в себе дух книги; последующие книги всегда современны Библии: она, без сомнения, растет, преумножается сама собою в бесконечном, оставляющем ее неизменной росте, пребывая всегда освященной отношением Единства, так же как десять Заповедей произносят и таят в себе монолог, Единственную Заповедь, закон Единства, который не может быть нарушен и никогда не может быть отринут единственно отрицанием.

Библия, заветная книга, в которой провозглашается союз, то есть судьба речи, связанной с тем, кто дает язык, и в которой он соглашается пребывать, — дар, каковой есть дар его имени, то есть также и судьба того отношения речи к языку, каковое есть диалектика. Не потому, что Библия — книга священная, производные от нее книги — весь литературный процесс — оказываются отмечены теологическим знаком и заставляют нас принадлежать теологическому. Напротив, как раз потому, что завет — союз речи — скручивается в книгу, обретает форму и структуру книги, и находит свое место в теологии «священное» (отделенное от письма). Книга по сути теологична. Вот почему первое (а также и единственное, которое не перестает разворачиваться) проявление теологического могло произойти только в форме книги. Бог некоторым образом остается Богом (становится божественным), лишь говоря через книгу.

Малларме, обратившись к Библии, в которой Бог это Бог, созидает произведение, в котором «безумная игра письма» принимается за дело и уже от себя и отрекается, натолкнувшись на случайность в ее двойной игре необходимости/случая. Произведение, абсолют голоса и письма, низводится, упраздняется еще до того, как свершиться, до того как оно разрушает, свершаясь, возможность свершения. Произведение еще принадлежит книге и тем самым вносит свой вклад в поддержание библейского аспекта любого Произведения, но вместе с тем указывает и на отщепление другого (по отношению к нейтральному) пространства-времени, уже не утверждающегося через отношение единства. Произведение как книга уводит Малларме за пределы его имени. Произведение, в котором правит отсутствие произведения, доводит того, кого не зовут уже больше Малларме, до безумия: попытаемся, если сможем, понять это до как предел, каковой, будучи преодолен, определенно привел бы к бесповоротному безумию; отсюда следовало бы заключить, что предел — «безумья кромка», — рассматриваемый как неопределенность, которой никак не разрешиться, или же как не-безумие, если копнуть глубже, безумен: будто бездна, не бездна, край бездны.

Самоубийство: то, что записано в качестве необходимого в книге, отвергает себя как случайность в отсутствии книги. То, что один говорит, другой повторяет, и это вздвоенное речение именем удвоения удерживает смерть, смерть себя.

12. — Анонимное в книге таково, что, дабы ее поддержать, оно взывает к достоинству имени. Имя — имя некоей личностной особенности, которая поддерживает разум и которую разум дозволяет, возвышая ее до собственного уровня. Отношение Книги и имени уже содержится в историческом отношении, связавшем абсолютное знание системы с именем Гегеля: это отношение Книги и Гегеля, отождествляя последнего с книгой и вовлекая его в свое развитие, делает из Гегеля пост-Гегеля, Гегеля-Маркса, потом радикально чуждого Гегелю Маркса, который продолжает писать, выправлять, познавать, утверждать абсолютный закон писаного дискурса.

Так же как книга получает имя Гегеля, произведение в своей более существенной (более расплывчатой) анонимности получает имя Малларме — с той разницей, что Малларме не только хорошо знает, что анонимность Произведения — его характерная черта и указание на его место, не только избегает таким образом пребывания в анонимности, но и не называет себя автором Произведения, самое большее, гиперболически, предлагая себя в качестве способности — способности никогда не уникальной, никогда не унифицируемой — читать неприсутствующее Произведение, то есть способности отвечать своим отсутствием на всегда еще отсутствующее произведение (причем отсутствующее произведение не есть отсутствие произведения, будучи даже радикально от него отделено).

В этом смысле между книгой Гегеля и произведением Малларме уже имеется решающее расстояние, различие, засвидетельствованное различной манерой быть анонимным в названии и подписывании своих произведений. Гегель не умирает, даже если он не признает себя в перестановке или перевороте Системы: всякая система все еще его именует, Гегель никогда не остается совсем без имени. Между Малларме и произведением отношений нет, и этот изъян в отношениях сказывается в Произведении, устанавливая произведение в качестве того, что окажется запрещенным как этому конкретному Малларме, так и любому другому носителю имени, запрещенным, наконец, и произведению, рассматриваемому в способности свершиться самому и самому по себе. Произведение освобождено от имени не потому, что оно могло бы произвести себя без кого бы то ни было, чтобы его произвести, но потому, что анонимность всегда утверждает его уже вне того, что могло бы его назвать. Книга — это целокупность, какой бы ни была форма этой целостности, будет ли или нет структура этой целостности вполне отличной от той, которую запоздавшее прочтение приписывает Гегелю. Произведение — не цело и уже вне совокупности, но в своей покорности оно все еще отсылает к себе как к абсолюту. Произведение связывается не, как книга, с успехом (с завершением), но с катастрофой: катастрофа, впрочем, это еще одно утверждение абсолюта.

Скажем вкратце, что книга всегда может быть подписана, она остается безразличной к тому, кто ее подпишет; произведение — Праздник как катастрофа — требует покорности, требует, чтобы тот, кто претендует на его написание, отказался от себя и перестал на себя указывать.

Почему же мы тогда подписываем наши книги? Из скромности, чтобы сказать: это все еще только книги, безразличные к подписи.

13. — «Отсутствие книги», вызываемое написанным как никогда не приходящее грядущее письма, не составляет концепции — не более чем слово «снаружи», или слово «отрывок», или «среднее», но оно помогает концептуализировать слово «книга». Отнюдь не современный толкователь, придавая философии Гегеля ее связность, излагает ее как книгу и тем самым представляет книгу как конечную цель Абсолютного Знания — с конца девятнадцатого века таков Малларме. Но Малларме тут же с присущей его опыту силой проницает книгу насквозь, чтобы (с опасностью) указать на Произведение, притягательным центром которого — центром всегда децентрированным — было бы письмо. Писать, безумная игра. Но писать находится в отношении — отношении инаковости — к отсутствию Произведения, и именно из-за того, что он предчувствует радикальную мутацию, через письмо настигающую письмо с отсутствием Произведения, и может Малларме назвать Книгу, называя ее как то, что дает смысл становлению, предлагая ему место и время: первое и последнее понятие. Вот только Малларме еще не называет отсутствие книги — или же он распознает в нем лишь некую манеру мыслить Произведение, Произведение как провал или невозможность.

14. — Отсутствие книги — это не распадающаяся книга, даже если распад и лежит некоторым образом в основе книга и является ей противо-законным. Что книга все время распадается (расстраивается), приводит лишь к другой книге или же к другой чем книга возможности, но отнюдь не к отсутствию книга. Согласимся, что неотвязно преследует книгу (что ее донимает), должно быть, то отсутствие книги, которого ей всегда недостает, поскольку она довольствуется тем, что его сдерживает (удерживая на расстоянии), но не содержит (преобразуя его в свое содержание). Примем также и обратное — что книга заключает исключающее ее отсутствие книги, но никогда отсутствие книги не зачинается исходя лишь из книга или как ее единственное отрицание. Примем, что, если книга несет смысл, отсутствие книги до такой степени смыслу чуждо, что его ничуть не касается и бессмыслица.

Поразительно, что в одной из книжных традиций (какою ее нам преподносит изложение каббалистов, даже если речь здесь и идет о том, чтобы поддержать мистическое значение литературного присутствия) так называемая «писаная Тора» предшествовала «Торе устной», каковая впоследствии дает повод к письменно зафиксированной версии, которая одна и составляет Книгу. Тут содержится заставляющее задуматься загадочное предложение. Ничто не предшествует письму. И тем не менее письмо первых скрижалей становится читаемым лишь вслед и благодаря их разбиению — вслед и благодаря возобновлению устного решения, каковое отсылает ко второму письму, тому, с которым мы знакомы, богатому смыслом, способному на заповедь, всегда под стать передаваемому им закону.

Попытаемся расспросить это удивительное предложение, соотнеся его с тем, что могло бы быть неким все еще грядущим опытом письма. Имеются два письма, одно белое, другое черное, одно, которое незримость некоего бесцветного пламени делает незримым, другое, которое власть черного пламени делает доступным в виде букв, иероглифов и артикуляции. Между ними устное, которое тем не менее не независимо, поскольку всегда смешано со вторым из них, ибо оно как раз и есть само это черное пламя, отмеренный мрак, который ограничивает, разграничивает, делает зримой любую ясность. Тем самым так называемое устное — это называние в настоящем времени и присутствии пространства, но прежде всего также и развитие и посредничество, каковым его обеспечивает дискурс, разъясняющий, привечающий и определяющий нейтральность исходной неартикулированности. «Устная Тора», стало быть, ничуть не менее писана, но она названа устной — в том смысле, что как дискурс она одна дозволяет коммуникацию, иначе говоря — комментарий, речь, которая одновременно и учит и провозглашает, и дозволяет и оправдывает: словно нужен язык (дискурс), чтобы письмо послужило поводом простой читаемости и, быть может, также Закону, понимаемому как запрет и предел; словно, с другой стороны, первое письмо в его незримой конфигурации должно рассматриваться как внеречевое и обращенное единственно вне — кнаружи, к столь изначальному отсутствию или излому, что его надо будет сломать, чтобы избежать дикости того, что Гельдерлин называет аоргическим.

15. — Письмо отсутствует в Книге, будучи неотсутствующим отсутствием, исходя из которого, из него отлучившись, Книга (сразу на двух уровнях — устное и письменное, Закон и его экзегеза, запретное и мысль о запретном) делается читаемой и комментирует себя, замыкая историю: закрытие книги, суровость буквы, авторитет знания. Об этом отсутствующем — и, однако, находящемся с нею в отношении инаковости — письме книги можно сказать, что оно остается чуждым читаемости, нечитаемым, поскольку читать — это непременно входить посредством взгляда в отношение смысла или бессмыслицы с неким присутствием. Должно быть, имеется некое письмо, внешнее достигаемому через чтение знанию, внешнее также и форме или требованию Закона. Письмо, (чистая) внеположность, чуждая любому отношению присутствия — как и любой законности.

Как только внеположность письма смягчается, то есть соглашается в ответ на призыв устной власти сообщаться на языке, подавая тем самым повод книге — письменному дискурсу, эта внеположность стремится проявиться: на самом высоком уровне — как внеположность Закона, на самом низком — как внутренний характер смысла. Закон есть само письмо, отказавшееся от внеположности между-словия, чтобы указать место запретного. Незаконность письма, всегда непокорного по отношению к Закону, скрывает несимметричную незаконность Закона по отношению к письму.

Письмо: внеположность. Быть может, имеется некая «чистая» внеположность письма, но это лишь некий постулат, уже неточный по отношению к нейтральности письма. В книге, которая скрепляет подписью наш союз с каждой Книгой, внеположности не удается дозволить себя себе самой, и, надписываясь, она вписывается под пространством Закона. Внеположность письма, устанавливаясь и расслаиваясь в книгу, становится внеположностью в качестве закона. Книга говорит как Закон. Читая ее, мы в ней вычитываем, что все, что есть, либо запрещено, либо разрешено. Но не является ли эта структура дозволения и запрета результатом нашего уровня чтения? Нет ли иного прочтения Книги, в котором иное книга перестало бы заявлять о себе в форме завета? И, так читая, прочтем ли мы еще хоть одну книгу? Уж не окажемся ли мы неподалеку от прочтения отсутствия книги?

Исходная внеположность: быть может, мы должны предполагать ее такою, какую смогли бы выдержать не иначе как по санкции Закона. Что произойдет, если система ограничений и запрета прекратит ее предохранять? Или же она просто-напросто там, на пределе возможного, как раз чтобы сделать возможным этот предел? Не просто ли она потребность в пределе? Не постигается ли сам предел лишь через некое ограничение, о-пределение, каковое было бы необходимым при приближении к беспредельному и исчезало, если бы вдруг оказалось преодоленным, — по этой причине непреодолимое, всегда, однако, преодоленное, поскольку непреодолимое?

16. — Письмо содержит внеположность. Внеположность, которая возводит себя в закон, подпадает в дальнейшем под охрану Закона — который, в свою очередь, писан; таким образом, снова под охрану письма. Надо полагать, что это удвоение письма, с самого начала указывающее на него как на различие, лишь заставляет утвердить в этой двусмысленности характерную черту самой внеположности, всегда становящейся, всегда внеположной самой себе, в отношении прерывистости. Имеется некое «первое» письмо, но письмо это, поскольку оно первично, уже отлично от самого себя, обособленное, ибо меченное, являясь одновременно и одной только этой меткой, и, однако, чем-то иным, коли оно здесь метится, до такой степени прерванное, отдаленное, отказавшееся в этом вне от разделения, в котором оно о себе заявляет, что понадобится некий новый разрыв, неистовый, но человечный (и в этом смысле ограниченный и определенный) разлом, чтобы, став взрывным текстом — и после того, как исходная раздробленность уступит место некоему определенному акту разрыва, — закон мог под покровом запретного искупить обещание единства.

Иначе говоря, разбиение первых скрижалей — это не разрыв с первичным состоянием унитарной гармонии; напротив, он кладет начало подмене некоей ограниченной внеположности (в которой возвещается о возможности некоторого предела) внеположностью неограниченной, подмене нехватки отсутствием, надлома зиянием, нарушения отделением в раздробленном чистого от нечистого, каковое теснится по сю сторону священного разделения — в разногласице нейтрального (коей нейтральное и является). Говоря еще по-другому, надо порвать с первой внеположностью, чтобы язык — впредь равномерно членимый, соотносящий господство с самим собой, грамматически выстроенный — вовлек нас в отношения опосредования и непосредственности с внеположностью второй, в которой логос это закон, а закон — логос, в отношения, каковые обеспечат дискурс, а затем и диалектику, в которой в свою очередь растворится закон.

«Первое» письмо, весьма далекое от того, чтобы быть непосредственнее второго, чуждо всем этим категориям. Оно не раздает задаром неким экстатическим соучастием, в котором закон, оберегающий Одно, с ним бы совмещался и обеспечивал смешение с ним. Оно — сама инаковость, строгость и суровость, которые никогда не дозволяют, ожог дуновения, который иссушает, бесконечно более неприступный, чем любой закон. А спасает нас от письма, опосредуя его разрывом — переходностью — речи, как раз закон. Спасение, которое вводит нас в знание и, через желание знать, в саму Книгу, в которой знание поддерживает желание, скрывая его от самого себя.

17. — Свойство Закона: он нарушен даже тогда, когда еще не сформулирован; впредь он, разумеется, утвержден в верхах — издали и от имени удаленности, — но не вступил в отношение прямого знания с теми, кому предназначен. Отсюда нетрудно заключить, что закон, становясь — переданный, поддерживающий передачу — законом передачи, складывается в закон лишь через решение им пренебречь: предел имеется только тогда, когда он преодолен, явлен как непреодолимый своим преодолением.

Между тем не предшествует ли закон любому знанию (включая сюда и знание закона), которое только он один и раскрывает, подгоняя его к своим условиям неким предварительным «надо», пусть даже только на основе Книги, в которой сам он удостоверяется порядком — структурой, — он, его учреждая, и возвышается?

Всегда предшествующий закону, ни основанный, ни определенный необходимостью быть доведенным до сведения, всегда в безопасности от его непризнающих, всегда по сути утверждаемый косвенно предполагающим его нарушением, притягивающий в своем испытании власть, которая от него ускользает, тем более прочный, чем легче его нарушить: закон.

«Надо» закона — это исходно не некое «ты должен». «Надо» ни к кому не приложимо или, резче, приложимо лишь к никому. Неприложимость закона — не только знак его абстрактной силы, его неистощимой власти, поддерживающего его резерва. Вовсе не способный тыкать, закон никогда не целит в кого-то в частности — не в силу своей как бы универсальности, но потому, что он разделяет во имя единства, собственно и будучи самим разделением, предписывающим ради уникального. Такова, быть может, августейшая ложь закона: он, сам «легализовав» вне, дабы сделать его возможным (или реальным), освобождается от всякой определенности и всякого содержания, чтобы сохранить себя как чистую неприложимую форму, чистое требование, которому не смогло бы соответствовать никакое присутствие, однако тут же расписываемое в многочисленных нормах и, посредством свода заправляющих союзом правил, ритуальных формах, дабы дозволить ненавязчиво внутренний характер некоего возврата к себе, в котором в своей неуязвимой интимности утвердится «Ты должен».

18. — Десять заповедей образуют закон, лишь отсылая к Единству. Бог — то имя, которое невозможно произнести всуе, поскольку ни одному языку его не вместить, — есть Бог, лишь чтобы повлечь Единство и обозначить его высочайшую крайность. Никто не посягнет на Одно. И Другой, свидетельствуя в пользу одного только Единственного, обнаруживает тогда отсылку, которая соединяет всякую мысль с тем, что не мыслимо, поддерживая оное в направлении Одного, поскольку его мысли обойти не под силу. И посему надлежит сказать: не Единственный Бог, но Единство есть, если на то пошло, Бог, сама трансцендентность.

Внеположность закона находит свою меру в ответственности по отношению к Одному — союз Одного и множественного отстраняет как нечестивую первоначальность различия. Тем не менее в самом законе остается некая оговорка, которая хранит воспоминание о внеположности письма, когда гласит: не сотвори себе образа, не представь, отвергни присутствие как сходство, знак и след. Что это означает? Прежде всего — и с почти излишней ясностью — запрет знака как типа присутствия. Писать, если писать — это соотноситься с образом и взывать к кумиру, писать вписывается вне свойственной ему внеположности, внеположности, которую отталкивает тогда письмо, стараясь ее заполнить как пустотой слов, так и чистым значением знака. «Не сотвори себе кумира» тем самым указывает под формой закона не на закон, но на требование письма, которое любому закону предшествует.

19. — Согласимся, что закон одержим внеположностью, тем, что его осаждает и от чего он отстраняется — во имя того самого отстранения, которое устанавливает его как форму — движением, в котором она формулирует его как закон. Согласимся, что внеположность как письмо, отношение всегда без отношения, можно назвать внеположностью, которая смягчается в закон — как раз когда она посему более напряжена натяжением некоей складывающейся формы. Необходимо знать, что, как только закон имеет место (нашел себе место), все меняется, и именно так называемая начальная внеположность выдает себя во имя закона, который впредь невозможно отменить, за саму низость, невзыскательную нейтральность, точно так же как письмо вне закона, вне книги кажется тогда не чем иным, как возвратом к спонтанности без правил, автоматизму неведения, движению безответственности, имморальной игре. Иначе говоря, нельзя вновь подняться от внеположности как закона к внеположности как письму; подняться означало бы здесь спуститься. То есть: «подняться» можно, лишь приняв — без возможности на это согласиться — падение, по своей сути случайное падение в несущественную случайность (то, что закон пренебрежительно зовет игрой — игра, где каждый раз все ставится на карту, все теряется: необходимость закона, случайность письма). Закон — это вершина, и других вершин нет. Письмо остается вне тяжбы верха и низа[3].

ПЬЕР КЛОССОВСКИ

Pierre Klossowski

12 августа 2001 года, на два дня пережив свое 96-летие, в Париже скончался Пьер Клоссовски, один из самых загадочных классиков ушедшего века, человек столь же странный в своем творчестве, как и фантастичный по биографии.

Действительно, его жизнь насыщена и громкими именами (выросший в старинной и артистической семье, которую часто посещали Боннар, Дерек, Морис Дени, он — брат художника Бальтюса, ученик и друг Рильке и Жида, соратник Батая, переводчик, среди прочих, «Энеиды» и «Логико-философского трактата», Ницше и Хайдеггера, Тертуллиана и Беньямина, старший друг Фуко); и необычными поступками: он основал вместе с Батаем, Кайуа и Лерисом знаменитый Коллеж Социологии, был членом не менее знаменитого тайного общества «Ацефал», пережил религиозный кризис (в результате которого в метаниях между католичеством и лютеранством, доминиканцами и францисканцами сменил несколько конфессий, монастырей и семинарий), а приближаясь к семидесятилетию, отказался от литературных занятий ради рисования; и неоднозначностью реакции на его произведения.

И в самом деле, несмотря на постоянно растущее количество критических трактовок и монографий, посвященных его творчеству, и устойчивую славу писателя и мыслителя, тексты Клоссовского по-прежнему вряд ли доступны «широкому» читателю — и причин тому более чем достаточно: это и подчас нарочитая усложненность как языка, так и самой мысли писателя, обращающейся то к скандальным, то к эзотерическим (чаще всего теологическим) темам, и настойчивость в изображении (в погоне за большей достоверностью которого он и отказался от языка в пользу глаза) собственных фантазмов, и отказ от основных беллетристических постулатов (вроде внутренней идентичности персонажей), и даже постановка под сомнение самой коммуникативной функции литературы и вообще языка.

Написано Клоссовским сравнительно немного — что, впрочем, не столь удивительно, если учесть, что собственно писательской карьере он уделил немногим более двадцати лет своей долгой жизни. Это, помимо статей, три развернутые «критические» книги (две из которых посвящены наиболее существенным для Клоссовского фигурам: Саду и Ницше, а третья, мифографическое «Купание Дианы», в прихотливой форме ломает каноны любого жанра) и пять небольших книг художественной прозы. Для всех этих «романов» характерно смешение различных повествовательных форм, неразлечимость реального и воображаемого, непрестанное развертывание череды интеллектуально обусловленных и в то же время спонтанных превращений набора эмблематических фигур на «сцене общества». Последняя из этих книг — получивший в 1965 году Премию Критиков роман «Бафомет»; его главными, действующими в растянувшемся до Страшного суда безвременье «лицами» являются испущенные «дыхания» казненных некогда тамплиеров, о прижизненной судьбе которых повествуется в самостоятельном развернутом прологе, со свойственной автору причудливой иронией стилизованном под исторический роман «в духе Айвенго».

БАФОМЕТ

(Пролог к роману)

Валентина де Сен-Ви, владелица Палансе, чьи земли соседствовали с резиденцией Командора ордена тамплиеров, уже давно с вожделением заглядывалась на это процветающее имение.

Брат ее прадедушки по отцовской линии Жан во исполнение данного обета с тем большей легкостью передал по возвращении из последнего крестового похода две трети своих земель в дар ордену Храма, что сам был обделен потомством. Поскольку статьи дарственной обязывали братьев-рыцарей обеспечивать защиту поместья Сен-Ви, отошедшего в наследство его племянницам, получившим тем самым право зваться де Палансе, на протяжении более чем века, пока тамплиеры занимали господствующий фьеф, возделанный, расширенный, укрепленный их собственными руками, все земли, прилегающие к соседнему поместью, перешли под юрисдикцию Командора. И вот если владелец Палансе — как и его тесть — никоим образом не намеревался оспаривать это право в свою пользу, ибо никогда не появлялся в этом доставшемся ему в качестве приданого имении, то вернувшаяся сюда после смерти супруга мадам де Палансе не могла, как с рабством, примириться с тем, на ее взгляд, неправомерным покровительством, которое Храм распространил на ее земли.

Выйдя пятнадцати лет от роду замуж за Гуго де Палансе, она так и осталась бездетной. Ее муж был убит при Куртре, и, оказавшись вдовою во главе огромных владений, она и не подумала о вторичном замужестве. Это была привлекательная молодая женщина, миловидная лицом, но черствая, холодная и скупая. И если между делом она усыновила своего воспитанника и племянника, малолетнего сира де Бозеана, сироту, в собственность которого должны были перейти обширные поместья, то лишь для того, чтобы получать доходы и с них.

При дворе у нее были свои люди, и поэтому мадам де Палансе оказалась в числе тех немногих, кто в королевстве догадывался о намерениях, вынашиваемых Филиппом в отношении ордена Храма. В безрассудной надежде получить обратно принесенное ее дедом в дар — на самом деле наибольшие шансы присвоить эту неотъемлемую собственность Церкви были у соперничающего с Храмовниками ордена Иоаннитов-госпитальеров — мадам де Палансе, с целью договориться о возможной секуляризации, попыталась прощупать Гийома де Ногаре. Сей зловещий советник Филиппа тут же понял, какую выгоду сумеет извлечь из этой женщины, ради наживы способной на все. Он лицемерно пообещал ей либо возврат земель в случае отчуждения владений Храма, либо, в виде компенсации, выкуп из хранимой в Сен-Ви казны Командора, если ей удастся предоставить в его распоряжение неопровержимые для Храма улики против нравственности Ордена, способные подкрепить приближающееся судебное разбирательство.

Узнав таким образом о главном пункте обвинения, жертвами которого должны были стать братья-рыцари, мадам де Палансе обратила взгляды на своего племянника Ожье. Она не испытывала к этому едва достигшему четырнадцати лет прелестному ребенку ни малейшей привязанности — тщание, с коим она с виду подходила к его воспитанию, диктовалось единственно возможностью присвоить унаследованное им имение. Но стоило ей понять, что для достижения ее химерических целей многое может зависеть от ее воспитанника, как он предстал перед ней в неожиданном свете: когда ее захлестнуло всепоглощающее стремление к собственной выгоде, выбранное для достижения оной средство разожгло в этой бесчувственной натуре не запоздалую нежность, но порок. Поскольку она имела самое смутное представление о той гнусности, каковая, в глазах эпохи, похоже, коренилась скорее в чернокнижии, нежели в сластолюбии, для начала она решила посоветоваться с тем из двух наставников своего племянника, которого предпочитала сама. Другой, бургундский священник и капеллан Палансе, позже утверждал, что именно он и явился виновником всех последующих злоключений. Этот человек (одни утверждают, что он был родом из Германии и звали его Вальдхаузер, другие — что из Сицилии и звали его фра Сильвано), сведущий и в астрологии, и в лечебных свойствах растений, приобрел слепое доверие мадам де Палансе не только сбывшимися предсказаниями, но и опытами, доказавшими действенность его познаний; так, например, он, как говорили, способен был издалека воспроизвести в умах образ человека, которого перед этим погрузил в сон; подвергнув своего ученика подобным опытам, он мог бы оказывать на юного Ожье необоримое воздействие.

К своей тетушке и опекунше — которую многие сочли бы весьма и весьма соблазнительной, хотя ей и перевалило уже за сорок — юный де Бозеан по воле своих только-только пробудившихся чувств испытывал смутную страсть, для выражения каковой его робость не оставляла иных возможностей, помимо непоколебимого повиновения и преданности.

Недостаток симпатии мадам де Палансе в отношении своего племянника мог смешиваться в его глазах со своего рода строгостью, коей требовали приличия и обычаи тех суровых времен; убедившись в совершенно особом искушении, которому этот отрок, по заявлениям все того же фра Сильвано, способен был подвергать других мужчин, она, поскольку именно на такое средство и намекал низкий Ногаре, сочла, что пришло время не столь строго блюсти дистанцию и выказать чуть больше приветливости: этого будет вполне достаточно, чтобы юноша, с наивностью польстившись на многообещающие ласки, воспламенился в своем любовном рвении и без долгих раздумий принял бы тот образ действий, который ему собирались предписать.

Утверждается также, будто сей астролог предсказал мадам де Палансе, что ее племянник так никогда и не возмужает, а сама она сменит пол. Она страстно желала, чтобы первое предсказание сбылось, а второе истолковала в том смысле, что в один прекрасный день окажется благодаря своему богатству столь всемогущей, что это навсегда отобьет у ее кузенов охоту идти ей наперекор. Правда, когда эти предсказания и в самом деле исполнились, она в своем положении уже не могла в этом убедиться.

Сильвано был достаточно ловок, чтобы отговорить ее поначалу от вступления на этот путь. «Вам надлежит знать, мадам, — сказал он, — что любой прорицатель — непременно и обманщик. Все, что он скажет в переносном смысле, будет принято буквально, если так подскажет честолюбие; вот почему, отказываясь принимать его заявления буквально, мы делаем из лжеца пророка».

В эту позднюю эпоху Святого Ордена — ставшего в своем процветании и беспроцентным заимодавцем, странствующим и оседлым, и королевским казначеем — братья-рыцари, помимо того что располагали оруженосцами и послушниками, подчиняющимися монастырскому уставу, имели право принимать к себе в личное услужение — будь то для нужд охоты или путешествий — молодых благородных мирян; так что постепенно институт пажей, сколь бы сей обычай ни противоречил изначальному уставу Ордена, утвердился во многих Командорствах.

Сир Жак де Моле, Великий Магистр Храма, не потрудился запретить подобную практику; ведь молодые люди, набираемые на двенадцатом-тринадцатом году жизни, миновав подобающий щитоносцу возраст, либо становились послушниками и приносили обет, тем самым дополняя до нужного число рыцарей Храма, либо возвращались к мирской жизни, но даже и тогда благодаря установившимся между братьями-рыцарями и их пажами связям создавалась духовная близость между Орденом и многими семьями крупных феодалов. При поступлении на службу подростки-миряне клялись своей честью ни при каких обстоятельствах не разглашать то, свидетелем чего им доведется стать в лоне Братства.

Командор Сен-Ви, хотя и мог бы с легкостью запретить у себя в крепости этот обычай, к нему более или менее притерпелся. Заурядного происхождения, строгих нравов, то ли по скромности, то ли из политических соображений, то ли из чистой порядочности, он и не подумал перечить самым знатным и родовитым братьям-рыцарям, пользуясь тем предлогом, что сам не ищет от подобного обыкновения никаких выгод; про себя же он дожидался возможности провести реформу: если когда-нибудь разразится скандал вроде тех, о которых уже ходили слухи, удобнее было бы списать его на счет этого чуждого монастырскому устройству обычая, чем подвергать дальнейшему сомнению изначальный устав Святого Ордена.

В году тысяча триста седьмом, за несколько недель до того, как Филипп повелел арестовать тамплиеров по всему королевству, ничтожное поначалу дело заронило раздор в лоно Командорства Сен-Ви.

Командор заметил, что вот уже два дня как брат Ги, сир де Мальвуази, не появлялся ни на службах, ни во время трапез, и удивился тому, что означенный брат не испросил дозволения уединиться в келье, ежели его побуждала к тому болезнь или иная причина, и что никто из братьев-рыцарей не мог или не желал разъяснить ему неподобающее поведение вышеупомянутого брата, но тут, после вечерни на третий день, двое братьев-послушников сообщили ему следующее: в начале недели, по их словам, брат де Мальвуази встретился с братом Лаиром де Шансо в рефектории братьев-послушников, дабы сыграть партию в шахматы, и свидетелям их игры, насколько они, держась в известном отдалении, могли судить по репликам вышеозначенных рыцарей, вскоре стало ясно, что ставкой в игре был вовсе не какой-либо ценный предмет или сумма денег, но состоящий на службе у брата Лаира юный Ожье, сир де Бозеан, собственной персоной; когда же оный брат оказался в проигрыше, они расслышали, как он объявил победившему рыцарю, что в соответствии с договором уступает ему своего пажа.

На следующий день юный сир Ожье медлил предстать перед своим новым господином, и брат де Мальвуази, потеряв терпение от того, что отрок не явился не только к первой молитве, но и к шестому часу, отправился к брату Лаиру и первым делом обвинил того в уклонении от уплаты своего проигрыша. Брат Лаир пытался его успокоить, но брат де Мальвуази, увидев, с каким высокомерием он относится к по сути своей достаточно легкомысленному делу, лишь мягко упрекая в том, что недолжный гнев помешал ему накануне принять участие в службах и в общих трапезах, впал в еще большую ярость: он даже заявил, будто во время недавнего завтрака сир Ожье по наущению брата Лаира подлил ему снотворного снадобья; наверное, этот последний не считает его достойным произвести юного Бозеана в щитоносцы! И пока он упорствовал, требуя удовлетворения за это оскорбление, из соседних келий появилось, чтобы вмешаться, несколько привлеченных криками и топотом рыцарей; брат Мальвуази немедля удалился; тем не менее брат де Шансо принялся расспрашивать собравшихся о том, что произошло тем временем с сиром Бозеаном; поскольку, по его словам, он не сомневался, что отрок не преминул бы ему сообщить, испытывай он хоть какую-нибудь неприязнь к тому, чтобы принять участие в столь безобидной шутке; но затем, после тщетных поисков во всех трех укреплениях, вышеозначенный брат Лаир сразу после вечерни приказал оседлать своего коня, и с тех пор ни он, ни его щитоносец в крепость не возвращались.

Колокола как раз отзвонили к погашению огней, когда третий брат-послушник стал настойчиво домогаться, чтобы его в сей поздний час выслушал Командор; он поведал, что за день до спора, вскоре после партии в шахматы, брат Мальвуази, окликнув в коридоре юного сира де Бозеана, велел ему следовать за собою в келью; на что вышеозначенный Бозеан, доселе носивший черное с белым одеяние пажей Храма, осмелился возразить вышеназванному брату-рыцарю, что он не состоит у него на службе и выше его по происхождению, и если когда-нибудь кто-то из Бозеанов преклонит колено перед кем-нибудь из Мальвуази, то разве что по собственной воле; но поскольку он знает его как друга своего господина, то готов честнейшим образом удовлетворить его по какому бы то ни было поводу, если только брат-рыцарь учтиво его об этом попросит. Брат-послушник добавил, что, сочтя для себя благоразумным удалиться — из опасения, что рыцарь позовет его в свидетели дерзостных речей сира Ожье или потребует оказать содействие, если захочет вдруг выместить на подростке свой гнев, как то обычно бывало с оруженосцами и послушниками, подававшими ему повод к недовольству, — он все же успел увидеть, как брат Мальвуази оглядывается по сторонам; после чего, уверившись, что в проходе клуатра, где они оба находились, их никто не видит, склонился перед сиром де Бозеаном и, схватив правую руку отрока, поцеловал ее со смирением, которое брат-послушник счел, в силу его неуместности, притворным. Что позже юный Бозеан появлялся повсюду в крепости облаченным в ливрею с гербами Мальвуази. Что он был среди виночерпиев во время вечерней трапезы. Что вскоре после повечерия под тем предлогом, что ему нужно доставить наружу послание брата Мальвуази, он явился к проходу во внешнем ряду укреплений. Что стоящий на карауле, увидев, что он на лошади, но не имеет пропуска от Командора, отказался опустить подъемный мост. Что вооруженные стражники оттеснили его за внутренний ряд укреплений и что в этот самый момент юный Бозеан громко вскричал, что у него есть и другой путь, чтобы выбраться из этого «Храмовища Мамоны, где тебя принуждают служить двум господам».

Командор был человеком суровым и недалеким, но насколько он пребывал в неведении об учениях, издавна передававшихся в лоне Ордена, блюдя единственно букву устава и не вникая в секреты, пестовавшиеся отдельными группами братьев, настолько же выказывал себя бдительным и коварным, присматривая единственно за внешними проявлениями всякий раз, когда дело касалось негласного нарушения исходного распорядка.

Как только Командор завершил свое предварительное расследование, хотя ныне и присно он знал куда больше, ничем не выдавая того, что донесли его собственные источники, — ибо на самом деле завистливая озлобленность братьев-послушников по отношению к пажам служила ему ценнейшей опорой, — дабы прервать молчание, явно предумышленно поддерживаемое вокруг него касательно этих незначительных деталей, он по выходе из-за стола довел до общего сведения, что отныне никто из братьев-рыцарей не обладает более чрезмерной доселе привилегией содержать в его цитадели иных пажей помимо щитоносцев и послушников, право на которых даровано им уставом. И что юные миряне, которые проживали там и не домогались посвящения в Орден, будут вскорости удалены.

Так как это решение вызвало у братьев-рыцарей всплеск эмоций, Командор собрал капитул и в присутствии прибывшего тем временем Смотрителя Ордена изложил на нем недавнее прискорбное происшествие, не преминув пожаловаться на то неведение, в котором его держали. Смущенные присутствием Смотрителя, явившегося для передачи всей полноты полномочий Командору прямо от Великого Магистра, большинство братьев присоединилось к его решению.

Уверившись, что заставил уважать предписываемую уставом дисциплину, Командор, ко всеобщему удивлению, велел привести юного сира де Бозеана, облаченного в ливрею де Мальвуази, и потребовал от него повторить то, что тот ему уже поведал.

Достаточно смущенный тем, что оказался в присутствии капитула, и заметив сверх того простершегося in venia[4] у ног Командора брата де Мальвуази, юноша запинаясь пробормотал, что у него никогда не было жалоб ни на кого из братства, на что по знаку Командора сиру Ожье обнажили ягодицы, на которых любой мог различить следы недавнего бичевания. Со стороны большинства братьев поднялся ропот, тогда как остальные в молчании склонили головы или отвернулись.

Смотритель Ордена, с почтением обратившись к юному сиру де Бозеану, призвал его не колеблясь назвать виновника, если не пособника, этого деяния среди братьев и объявить, по доброй ли воле претерпел он его или был к тому принуждаем, чтобы по крайней мере можно было снять обвинение с брата де Мальвуази.

Убедившись, что сир Ожье упорствует в молчании, Командор встал со своего места и, направившись к юноше, взял его за руку и надел ему на палец кольцо — после чего, не говоря ни слова, вновь уселся. Покуда все онемели от удивления, а юный паж, покраснев и потупив взор, тем не менее не пошевелился, по-прежнему не без некоторой развязности подбоченясь одной рукою, Командор внезапно бросил к его ногам белую рясу. Когда же сир Ожье не потрудился ее поднять, по знаку Командора к нему приблизился солдат, который поднял рясу и положил руку на плечо де Бозеана. Командор чуть наклонился вперед, опираясь о подлокотник кресла. Сир Ожье преклонил колено перед Командором и Смотрителем Ордена и склонился перед капитулом. Его отвели в застенок. Одни подумали в этот момент, что, передав ему кольцо и бросив к его ногам белую рясу, Командор дал понять, что безмолвно признает за ним статус щитоносца и тем самым распространяет свое правосудие на личность благородного молодого мирянина. Другие сочли это за жест порицания в адрес тех братьев, которые меж собой ввели сира де Бозеана в ранг щитоносца.

Далее означенный Командор велел брату де Мальвуази подняться и предписал ему в качестве покаяния оставаться у себя в келье — во-первых, за то, что тот использовал в качестве ставки в игре персону отрока, прекрасно зная, что сама игра эта запрещена; во-вторых, за глумление над долготерпением Командора, выразившееся в том, что брат-рыцарь заставил отрока сменить черное одеяние пажа Храма на ливрею с гербами де Мальвуази.

Когда оба наказанных покинули с этим капитул, Командор объявил, что младой сир Ожье так или иначе лгал; но что на самом деле то ли с братом де Мальвуази, то ли с братом де Шансо его связывает некая тайна. Что Бозеан, не сумев покинуть крепость, ко времени погашения огней сам пришел к нему с жалобой на насилие, жертвой которого он якобы стал. Что в тот момент он утверждал, будто брат де Мальвуази, заманив его под каким-то предлогом в свою келью, учинил ему столь же внезапную, сколь и жестокую порку и не выпускал до тех пор, пока отрок не облачился в ливрею с гербами этого брата-рыцаря; посему он умолял, чтобы его отослали обратно в Палансе. Так как он боялся возвращаться к своему новому хозяину или, по крайней мере, делал вид, что боится, и поскольку юный паж в равной степени отказывался возобновить свое служение брату Лаиру, — продолжал Командор, — он сам укрыл его на ночь в соседней келье, и не подумав о том, чтобы выпустить его из крепости после столь весомых обвинений. Чему, между прочим, был поутру очень рад, узнав от брата-послушника, что вышеозначенный сир де Бозеан сам побудил выпороть себя прежнего оруженосца брата Мальвуази; оный же, отныне щитоносец брата Буа-Гильбера, предался этому с таким рвением, что сиру Ожье, догадавшемуся о его сильнейшей ревности, пришлось, чтобы приостановить подобную месть, подарить ему браслет. Братья-рыцари не могли удержаться от смеха, когда Командор уточнил, что этот оруженосец закован в кандалы, на что он заметил, что в их общине наверняка веет дух зла, коли такая прискорбная деталь могла вызвать веселье у собравшихся на капитул братьев. Командор добавил, что не хочет углубляться в случившееся с сиром де Бозеаном и двумя братьями-рыцарями; ко всему прочему, он отнюдь не убежден в пресловутой шахматной партии, о которой простодушно поведали братья-послушники; но, коли его хотели одурачить, одурачить в свою очередь может и он. За последние часы у него почти не осталось сомнений, что по Командорству рыщет измена. Ибо и в самом деле, если бы сии мрачные события разворачивались именно так, как о них рассказал ему сир Ожье, ничто не помешало бы ему при желании в любой момент их предотвратить, а не, все обдумав, покидать крепость; почему же он предпочел подчиниться прихотям брата де Мальвуази, а потом попытался ускользнуть, вместо того чтобы при всех испросить право немедленно удалиться из крепости? По тем же самым причинам, кои повлекли за собой его безмолвие перед капитулом. Виновен сей отрок во лжи или не виновен, в его намерения входило предать гласности не только реальные, но и вымышленные беспорядки, насаждаемые здесь братьями де Мальвуази и де Шансо. И в довершение он добавил, что последний был обнаружен в весьма плачевном состоянии, и, когда вновь восстановилось спокойствие, немедля призвал брата де Буа-Гильбера и попросил его изложить капитулу то опасное предприятие, которое позволило вернуть вышеупомянутого брата-рыцаря живым.

Брат де Буа-Гильбер сообщил в нескольких словах, что, когда среди ночи щитоносец брата Лаира в одиночку возвратился в крепость, он был едва жив: в Палансе, едва переводя дыхание поведал он, королевские приставы пытают его господина.

Буа-Гильбер добавил, что, тотчас же оцепив все выходы из соседнего имения силами пятидесяти сарацин-наймитов (присутствие которых хранилось Командором в глубочайшей тайне), он во главе своего эскадрона ворвался в Палансе; обнаружив, что на подступах к усадьбе оборона толком не предусмотрена (ибо, согласно статьям дарственной, покровительство ей оказывал сам Командор), он не преминул опрокинуть и перебить жандармов бальи, после чего проник внутрь имения; что, будучи вынужден прибегнуть к насилию, он счел правильным побыстрее довести его до конца; что в сопровождении десятка своих людей он в конце концов схватил мадам де Палансе, которую застал, когда она держала совет с двумя посланниками Ногаре; что, захватив их, он вырвал брата Лаира из рук пыточных дел мастеров; что, сея среди окрестных подворий огонь и ужас, ему удалось доставить обратно более или менее помятыми и благородную даму, и двух уважаемых господ королевских посланцев, и, насколько ему позволил его эскорт, всех остальных востребованных Командором лиц; те же, кто ускользнул от него живым, несомненно поднимут тревогу на тысячу лье вокруг. И посему следует ожидать, что командорство Сен-Ви рано или поздно будет обложено сенешальством бальи. На этом брат де Буа-Гильбер смолк и отер чело.

Так как известие об этом набеге, предпринятом под покровом ночи без ведома большинства из них, скорее повергло братьев в растерянность, нежели вызвало одобрение, невзирая даже на то что речь шла о жизни одного из них, а с другой стороны, в своем внешне надежном спокойствии они никак не подозревали, что Королевский Совет способен строить им козни, которые своей низменностью подвигнут Командора на столь крайние меры, — этот последний заявил, что у него были на то достаточные основания: он отнюдь не хотел открыто восставать против королевской власти, какими бы дурными ни были слухи, доведенные до его сведения Смотрителем по просьбе Великого Магистра, он призывает братьев-рыцарей воспользоваться отсрочкой, предоставленной течением событий, дабы стереть мельчайший след лихоимства или постыдных деяний в лоне как Командорства, так и всего Храма. И если Святой Орден в один из ближайших дней будет призван отчитаться перед Папой за свое славное прошлое, он обязан загодя опровергнуть любые клеветнические наветы; даже если бы это плачевное происшествие и не приключилось, Королевскому Совету достало бы изобретательности, чтобы сфабриковать нечто непредвиденное, так что нужно тем паче радоваться, что скандал был вовремя потушен в лоне Командорства и, в согласии с уставом Ордена, чтобы каждый приготовился предстать с чистой совестью перед правосудием Церкви, безупречными защитниками которой продолжают оставаться рыцари. Коли такова воля Великого Магистра, то ее надо уважать.

Распустив капитул, Командор попросил остаться Смотрителя и Сенешаля, чтобы вместе выслушать исповедь брата Лаира де Шансо; последний с трудом вошел в залу, поддерживаемый двумя щитоносцами, поскольку палач в Палансе с тщанием искалечил ему ноги. Командор спросил, какого рода признание пытались у него вырвать; брат ответствовал, что королевский посланник стремился изобличить его в похищении младого сира де Бозеана, в котором обвинила его мадам де Палансе, он же, как мог, отрицал, что отрок, коего, как он признал, по согласию благородной дамы выбрал себе в пажи, заточен в крепости; что, напротив, обеспокоенный исчезновением юноши, он искренне счел, будто тот вернулся в Палансе; и что не явился бы туда сам, если бы не надеялся его отыскать. На что королевский посланник, отбросив как лживые подобные утверждения, предал его пыткам; те продолжались до тех пор, пока на исходе своих сил брат-рыцарь не надумал ответить, что в этот день его привела в Палансе завязывающаяся любовная связь. И на этом подобии признания ему предоставили небольшую передышку; он умирал от стыда, когда в имение наконец ворвался брат де Буа-Гильбер.

Командор обратился к брату Лаиру с несколькими словами утешения, призывая покаяться и ни в коем случае не терять надежду на Божественное милосердие, тем более что в подобных крайних обстоятельствах он предпочел покрыть себя бесчестием, но не подтвердить позорящие Святой Орден наветы. И с этим он передал слово Смотрителю.

На просьбу коего со всей честностью и откровенностью поведать, не сама ли мадам де Палансе предложила ему услуги своего племянника, брат Лаир ответствовал, что нет. Прежде чем признаться, когда и как он его встретил и по какой причине привлек к себе в качестве пажа, брат де Шансо, неоднократно выказывая признаки раскаяния и проливая слезы по поводу необузданных беспорядков, причиной коих он стал, раз за разом кляня себя за то, что навлек несчастье на голову того, кого все еще считал невинным, сообщил, что в тот год на протяжении всей Страстной недели его ночь за ночью неотступно преследовало во сне одно и то же видение, хотя он и крепко спал: ему снилось, что он преследует в лесу оленя, а затем зверь вдруг останавливался и поворачивал к нему свою голову; хоть ее и венчали оленьи рога, под ними виднелось юношеское лицо; сквозь раздираемый сворой собак мех появлялось обнаженное тело отрока; все это снилось ему, если он не ошибается, одну-две первые ночи; в дальнейшем эти видения разворачивались куда быстрее, чем поначалу, само сновидение, казалось ему, видоизменялось, ибо отрок то скрывался в каком-то логовище, то затаивался в чащобе или прятался за стволом дерева, и из-за преграды медленно восставали оленьи рога; наконец, за ними выдвигалось лицо, и отрок обеими руками показывал ему нос. Таким был его сон. Здесь Смотритель прервал брата-рыцаря вопросом, испытывал ли тот какое-либо удовольствие, пока все это ему снилось; брат Лаир отвечал, что сновидение его раздражало и что, принужденный раз за разом его видеть, он начал находить в этом раздражении удовольствие, хотя и ощущал, что оно преисполнено печали. И, продолжая свой рассказ, поведал, что, когда пришла его очередь объезжать верховым дозором границы владения Палансе, огибая леса у Сен-Ви, он внезапно наткнулся на богато одетого юного отрока, который, по-видимому, гулял в лесу и любезно его поприветствовал; в изумлении узнав юношу, много раз дразнившего его в вышеупомянутом сне, — так ему показалось, ибо, хотя он и не мог подробно описать черты юноши, его тем не менее тут же обуяло знакомое ощущение, — брат-рыцарь спросил, не родственник ли он хозяйки Палансе или просто находится у нее в услужении; что означенный юноша объявил, что его зовут Ожье, сир де Бозеан, и покуда он находится под опекой своей тетушки, госпожи этих мест; что, пока они беседовали, сир де Бозеан, лаская и оглаживая коня брата Лаира, заметил над одной из его бабок омерзительную опухоль, которую конюхи в крепости отчаялись вылечить; что, когда сир Ожье предложил испробовать на этом нарыве пластырь своего собственного изготовления, брат-рыцарь согласился и, посадив юношу на круп коня, отправился с ним в сторону Палансе; что за время пути младой Бозеан выказал массу познаний, которыми он, похоже, обладал в отношении как лечебных свойств произраставших в округе трав, так и разнообразных пород птиц, выращиваемых, по его словам, им в вольере, — повергнув тем самым брата-рыцаря в изумление; что пластырь в дальнейшем принес несомненную пользу; что во время пребывания в Палансе, отдавая дань почтения благородной даме, он многажды восхвалял образованность ее племянника; что он не удержался от намека, сколь счастлив был бы располагать столь ученым и любезным отроком, достигшим подобающего щитоносцу возраста; что он дошел до того, что обратился к ней с соответствующей просьбой; что хозяйка Палансе категорически ему отказала, ссылаясь на слабое здоровье отрока, что показалось брату-рыцарю весьма сомнительным, поскольку на первый взгляд он счел юношу вполне сформировавшимся и от природы крепким. Что владелица Палансе уступила ему лишь во время следующего свидания, проявив даже известную предупредительность и выделив двух скакунов из своей конюшни, которых отрок с большой сноровкой и привел за собой в день своего вступления в Командорство.

На вопрос Смотрителя Ордена, правда ли, что во время некоторых поездок сир де Бозеан не пользовался своей лошадью, а располагался на крупе коня брата де Лаира, а иногда даже (как утверждали братья-послушники) вышеозначенный сир Ожье располагался между холкой и седлом коня своего господина, брат Лаир заметил, что это было самое удобное положение, чтобы беседовать между собой, как у них вошло в привычку во время прогулок.

На это Командор велел Сенешалю увести брата де Шансо и, оставшись наедине со Смотрителем Ордена, заявил ему, что, какие бы события ни случились в ближайшем будущем, никто не посмеет сказать, будто славное древо Святого Ордена принесло дурные плоды: они будут заблаговременно отсечены. Смотритель не сумел полностью скрыть свои чувства, но поскольку он явился передать Командору от Великого Магистра всю полноту власти, то ли из-за усталости, то ли с безнадежностью оценивая положение Святого Ордена, он промолчал, показав тем самым, что внутри крепости за судьбы своих братьев по-прежнему отвечает единственно Командор.

Не успел Смотритель Ордена отпустить Командора, как брат де Буа-Гильбер объявил, что войска сенешальства обложили леса Палансе и Сен-Ви; всадники бальи, подойдя на почтительное расстояние к стенам Командорства, без каких бы то ни было заявлений отступили; что по приказу Командора все имеющиеся в наличии силы размещены на укреплениях, а немногочисленные братья патрулируют территорию за рвом. День так без столкновений и закончился; ибо, как стало известно позднее, двадцать второго сентября этого года[5] все бальи в королевстве получили приказ оставаться в ожидании до рассвета тринадцатого октября; так что бальи из Б. не только не побеспокоил Командорство Сен-Ви после налета рыцарей де Буа-Гильбера на Палансе, но ограничился тем, что оповестил Командора, что банда мародеров разграбила имение и захватила мадам де Палансе, вынудив его занять вышеозначенную местность. И посему на следующий день, каковому выпало быть тридцатым сентября, Смотритель без каких-либо помех вернулся в парижскую резиденцию Ордена.

Командор тем не менее расценил — какие бы козни ни строил бальи, — что часы его Командорства сочтены; поэтому после погашения огней на этот пятый день, дабы сия ночь не прошла так же, как предыдущая, он начал писать секретный отчет, предназначенный сиру Жаку де Моле, Великому Магистру Храма, и, завершив его ко времени заутрени, с легким сердцем отправился на службу.

Ибо на самом деле вечером накануне — когда он решил держать при себе юного сира де Бозеана, — отведя примерно часом ранее для сна юноше соседнюю келью, перед тем как отправиться на отдых, хотя все возможности ускользнуть и были заранее пресечены, он решил в последний раз убедиться, что отрок отошел ко сну; разглядывая и вправду безмятежно спящего юношу, он заметил подвешенную к его расстегнутому поясу заржавевшую связку ключей; он изучил их и, забрав у спящего, вызвал к себе одного из братьев-послушников, которому задал вопрос: к каким замочным скважинам в дверях комнат, стенных шкафов, молелен или подземелий крепости подходят эти ключи. Тогда, умоляя Командора не называть его имени, если ему по случайности придет в голову ссылаться на его сведения, послушник рассказал, что днем, перед вечерней, садовники видели брата де Мальвуази рядом с башней, прозываемой Башней Раздумий, которая возвышалась в западном углу между первым и вторым поясами укреплений; что в это время к нему присоединился сир де Бозеан, все еще облаченный в черное одеяние пажа Храма (что, казалось бы, противоречило предшествующим показаниям); что оба они вошли в выходившую на огороды небольшую дверь в основании башни, за которой ступеньки вели вниз, в коридор среднего погреба. Справа же при этом оставалась небольшая, довольно широкая, но очень низкая дверь; на протяжении многих лет она стояла запертой, и никому не приходило в голову пытаться ее открыть или взломать. Однако незадолго до ужина по пути к хранившимся в подвале бочкам вышеозначенный послушник с удивлением заметил, что дверь сия приоткрыта; движимый любопытством, куда она ведет, он толкнул ее и, шагнув вперед, обнаружил ведущую наверх узкую винтовую лестницу-улитку; он начал по ней взбираться и, дважды обогнув центральную опору, примерно на четвертом лестничном пролете вынырнул на уровне плит, мостивших пол обширной молельни, представлявшей собою ротонду с высоким сводчатым потолком, дневной свет в которую попадал единственно через три амбразуры в выходящей на огороды стене, так как через витражи пробитого со стороны крепости внутреннего окна виднелась какая-то пустая галерея. В молельне возвышался каменный алтарь, венчаемый лишенным образа Спасителя распятием; перед алтарем на подставке догорали два факела; на алтаре же стояла дарохранительница; рассеянно преодолевая последние ступени, послушник споткнулся о незаметный рычаг; в то же мгновение дарохранительница открылась и перед ним предстала сделанная из золота детская головка; сверкающий камень зрачка в обрамлении эмалевого глазного белка следовал взглядом за малейшими движениями брата, каковой отступил на шаг — когда ко всему прочему увидел, как безмолвно шевелятся губы этой головы, — дарохранительница тут же закрылась. Напуганный тем, что увидел, он устремился было к выходу, когда заметил возвышающийся напротив трон, на котором была распростерта какая-то длинная и при этом узкая в плечах ряса, по размеру подобающая мальчику-хористу, но из тонкого льняного полотна, но изукрашенная вышитыми золотой нитью причудливыми изображеньями. Сомневаясь, не показывал ли брат де Мальвуази юному сиру де Бозеану, возможно, чтобы подготовить его к посвящению в щитоносцы, все то, что открылось его взгляду, как роскошное облачение, так и орудие в дарохранительнице, в соответствии с неким церемониалом, из которого братья-послушники были строжайшим образом исключены, он решил не говорить никому ни слова об увиденном и уже ступил ногой на верхнюю ступеньку, начиная свой спуск по узкой лестнице, когда, бросив последний взгляд на трон, заметил спешно запрятанные, как подумалось ему, между спинкой трона и стеной смятые части черного одеяния пажа Храма, верхнюю накидку и штаны; когда он вытащил их из укрытия, на пол выпала перчатка; подняв ее, он заметил, что на сгибе одного из пальцев все еще надето кольцо; извлеченное, оно засверкало гравированным гербами Храма бриллиантом. Брат-послушник добавил, что, не осмелившись забрать эту одежду, счел за лучшее оставить все так, как он это нашел, засунутым вперемежку между стеной и спинкой трона. Что касается кольца… Но тут Командор, оборвав жестом его речи, протянул раскрытую ладонь; брат-послушник без промедления положил на нее свою находку, ошеломленный тем, как быстро оказался ее лишен, ибо при всем чистосердечии своего рассказа ему казалось, что они с кольцом вполне подходят друг для друга.

Как только кольцо оказалось у него в руке, Командор перестал понимать, то ли он движим некоей необоримой силой, то ли действует сообразно своим собственным намерениям; ибо, вновь проникнув в соседнюю келью, он бесшумно подкрался к спящему отроку и, тихонько приподняв левую руку сира Ожье, надел кольцо на его хрупкий безымянный палец. Затем осторожно его снял и, вернувшись в свою келью, поручил брату-послушнику изъять белую рясу, найденную, по его уверению, на троне в вышеуказанном месте, и, сохраняя определенное недоверие к некоторым из сообщенных деталей, все же отдал распоряжение, дабы вооруженные люди присматривали за всеми, кто слоняется вокруг Башни Раздумий. Наконец он решил и сам позволить себе несколько часов сна, но стоило ему улечься, как у него в мозгу засвербел последний вопрос: за каким таким особым занятием прервал кто-то Мальвуази и Бозеана, коли в своем поспешном бегстве они не потрудились что-либо с собой захватить и даже не подумали о том, чтобы закрыть за собой дверь? Не собирались ли они туда вернуться? Он перебрал в памяти те обстоятельства, о которых вторили друг другу послушники. Не более чем самые простые детали, но все они, принимая во внимание какую-то скрытную волю двоих или троих лиц, по мере того как накапливалось поведанное по этому поводу, все менее и менее согласовывались друг с другом, складываясь в столь несообразное целое, что чем менее эта несообразность казалась правдоподобной, тем более весомой представала таящаяся в ней угроза. И все же в эту ночь он удержался от того, чтобы разбудить сира Ожье, дабы снова его допросить, как воздержался и от того, чтобы собственными глазами убедиться во всем, что имело место в Башне Раздумий; он боялся, что, если сойдется со всем этим слишком близко, это помешает ему действовать.

И вот, когда, преклонив перед распятием колена, он обращал в молитве свой дух к тому или иному таинству Страстей, его вновь посетил образ оставленных следов, описанных ему послушником; сравнивая со своим собственным другое, более узкое кольцо, которое он положил перед собой, он так пристально вглядывался в бриллиант последнего, что провалился в сон.

Он в одиночку крался вдоль стен первого пояса укреплений на пути к Башне Раздумий и, обогнув ее, так и не нашел на ощупь ни одной двери, но, провалившись в зияющую, разверстую нору, углубился в извилистые коридоры, столь угрожающе узкие, что он, казалось, задыхался на пороге более просторных помещений; наконец выпрямившись, он наткнулся на карликовые двери, замки с задвижками на которых столь проржавели, что он поломал в них бородки своих ключей; затем свод над ним задрожал от поспешных шагов: Мальвуази и Бозеан со всех ног спасались бегством, и невозможно было определить, ускользнули они наружу или бегут из одного конца галереи в другой; к этим приглушенным отголоскам примешивался то удаленный, то приближающийся отзвук их голосов; Бозеан взахлеб, по-девичьи смеялся, Мальвуази приглушенными окриками призывал его к молчанию…

Командор пробудился; взмолился к Господу, чтобы тот дал ему все это забыть; не сумев принудить свои колени и дальше попирать плиты пола, он вышел из кельи и направился в соседнюю, где сном ангела спал юный изменник; затем, вдруг испугавшись, что отрок заметит, как он неприкаянно замер над его ложем, отступил, перешагивая на ходу через вповалку спящих на полу галереи солдат, вернулся в свою келью, вновь преклонил колена на каменных плитах пола, бил себя в грудь, разорвал рубашку, вяло побичевал себя и в изнеможении потерял сознание.

Ему опять снился тот же сон: теперь, да, на этот раз он был на правильном пути: дверь — нужная, наконец обнаруженная — оказалось совсем не такой низкой и куда более широкой, чем пытался убедить послушник; он с легкостью устремился по ступеням, которые, по его словам, вели в молельню; но и в этом брат-послушник его обманул, поскольку лестница вдруг поднялась прямо к опоясывающей наверху башню галерее, на которой в разлитом вокруг ночном покое Мальвуази, положив одну руку на плечо юного Бозеана, другой показывал ему на Большую Медведицу, разъясняя своему будущему щитоносцу мелодию звезд; Командор был уже совсем рядом с ними, когда, как ему показалось, он оступился… Его головокружение рассеялось в сумеречном пространстве; старые, шершавые и ледяные руки вцепились в теплые юные пальцы; он повалился прямо на ложе отрока, а тот, пробудившись в холодном поту от ужаса при его виде — при виде скользящей к нему в своем плаще высокой тени, — попытался поднятыми навстречу этому призраку ладонями приостановить его слепое продвижение. Поддавшись под весом старого исполина, сир Ожье прекратил какое бы то ни было сопротивление; что вслед за его рыцарями придет черед и самого Командора, он подозревал уже целый час, догадываясь, как тот рыщет между своей кельей и его застенком. И все же юноша был удивлен, что Командор счел нужным зажать его пальцы между зубами, угрожая прокусить их до крови, стоит отроку сделать вид, что он намерен сопротивляться. И его гость лишь тогда набросил на них покрывало, когда его обхватили горячечные бедра отрока; затем в поисках нежной кожи на детской груди он просунул лоб ему под мышку, и тогда, пока у него под ухом готово было разорваться сердце сира Ожье, он наконец отведал того сна, в котором ему отказал Господь.

Обо всем этом, превозмогая нежелание исповедоваться в подобных слабостях, упомянул, не опустив ни одной детали, Командор в своем послании Великому Магистру. Ибо если он и приписывал колдовским чарам кольца, что за одну ночь мог пасть так низко, то все же добавил, что впредь, чем судить других, лучше бы он судил самого себя — за то, что познал этот дар природы и подавил его в своем Командорстве как чуму.

На следующий день он снял наказание, наложенное накануне на брата Ги де Мальвуази, призвал его к себе в келью, обнял и попросил прощения за строгость, с которою к нему отнесся; далее он в нескольких словах обрисовал, с каким коварством мадам де Палансе подготовила своего племянника, чтобы воспользоваться чистосердечием братьев-рыцарей; и пояснил, что, поскольку в настоящее время мадам де Палансе подозревается в клевете, он захватил оную персону, каковая в силу статей дарственной, предписывающих братьям-рыцарям защиту поместья Палансе, подпадает под юрисдикцию Святого Ордена; но так как Бозеан обвиняется в клятвопреступлении и измене и оба они отныне подсудны Командорству, сам он перекладывает на брата-рыцаря и его друзей задачу вынесения приговора вышеозначенным персонам, дабы признать их виновными во вменяемых им проступках и позаботиться о приведении наказания в исполнение.

Когда брат де Мальвуази, ничуть не изменившись в лице, спросил у него, где предполагается вершить этот чрезвычайный суд, Командор передал брату-рыцарю связку ключей от низкой двери, добавив, что, несомненно, пришел час, когда Башня Раздумий оправдает свое имя.

Без дальнейших проволочек брат де Мальвуази и был под охраной туда препровожден, к немалому своему удивлению обнаружив в молельне тех из близких ему рыцарей, кто, будучи захвачен врасплох предъявленным ультиматумом, не осмелился пойти на попятную, чтобы не показалось, что они от него отвернулись. Тем не менее брат де Мальвуази попросил Командора привести к нему и брата Лаира де Шансо, с каковым он хотел бы примириться и без помощи которого, по его словам, он не сможет вынести по этому делу никакого приговора. Так что в довершение всего из своей кельи в вышеозначенное место был доставлен и брат Лаир. И когда все собрались, Командор, лично явившийся положить на сиденье трона расшитую золотом белую рясу, никак не объяснив свое поведение, объявил, что предписал им заточение; что, по его указанию, как бы ни затянулось обсуждение, им на всем его протяжении будут приносить еду, ибо они не должны экономить время на вынесение того тяжкого приговора, которого от них ждут; что смертный приговор, если они решат его вынести, приведут в исполнение наемники-сарацины. Что он тем не менее не исключает, что в отношении отрока они проявят снисхождение. Что, если говорить о мадам де Палансе, каким бы исчадием ада она им ни казалась, братьям не мешало бы вспомнить, что они являются рыцарями Храма, христианское милосердие и прощение обид которого смягчают гнев воина, если действительно предупредительность, свойственная благородному человеку, заставит их проявить уважение к знатной даме, даже оказавшейся вражеской лазутчицей.

Поцеловав каждого из них в знак примирения и тем самым простившись с братьями-судьями, он велел привести обоих узников, содержавшихся по отдельности втайне друг от друга, в комнаты, сообщавшиеся с молельней либо через проходившую за внутренним окном галерею, либо через дверь, которую он, к своему удовольствию, обнаружил позади алтаря.

Сам же он расположился у незаметной щели в своде молельни, откуда и стал следить, что они делают.

Ему показалось, что Мальвуази и семеро остальных братьев только и ждали, когда он удалится, чтобы немедленно приступить к посвящению неофита; ибо, как только он прильнул глазом к щели в своде, то немногое, что он мог видеть, сплошь и рядом не ухватывая смысла жестов и тем паче не понимая смысла слов, оказалось не чем иным, как перипетиями и ритуалами первой и второй ступеней посвящения, называемых ступенями Страха и Тени Смерти, которые предшествуют той, что носит название: Смерть, где твоя победа? Таким образом он сам присутствовал при возведении на трон жертвы, юного изменника, которого назначенные судьи под видом экзекуции решили восславить.

И в самом деле, стоило им увидеть, что они остались одни, как они первым делом зажгли свечи; встав на колени перед алтарем, они заводят речитативом монотонные песнопения.

Как только наступает тишина, двое сарацин вводят сира Ожье; пока они удаляются, Мальвуази освобождает отрока от оков; целует ему обе руки; ведет от одного брата к другому; и каждый, стоя на коленях, оказывает ему те же почести.

Теперь Мальвуази подводит сира Ожье к подножию алтаря; покуда братья-рыцари остаются простертыми ниц на каменных плитах пола, он освобождает юного Бозеана от черного с белым одеяния пажа Храма; сияющий в своей хрупкой наготе под отблесками переменчивого пламени, отрок по знаку де Мальвуази поднимается к раскрытой дарохранительнице, чтобы взять скрытый в ней предмет. Он протягивает вперед руки, потом поспешно отдергивает ладони: что же могло его смутить?

Позади него держится Мальвуази; прижав острие кинжала к пояснице юноши, он, похоже, оставляет ему выбор между двумя видами боли; отрок снова подносит руки к предмету, вновь, его коснувшись, отшатывается; тогда стальное острие погружается в его плоть; по хрупким членам юноши пробегает дрожь, когда, выгнувшись всем телом, он еще раз погружает руки в дарохранительницу; и вот он уже вынимает из нее таинственный предмет, только что обжигавший, а теперь холодный и легкий: золотую голову, в совершенстве воспроизводящую его черты; Мальвуази прилаживает ее к лицу отрока и таким, каков он есть, нагим, лишь лицо которого прикрывает его же собственное подкрашенное, приукрашенное, сверкающее лицо, таким и отводит его к подножию алтаря; там его останавливает и, спрыснув вином и маслом рану, которую только что нанес ему в ягодицу, смазывает мазью следы от ожогов на ладони и на подушечках пальцев; он встает на колени и, обхватив рукой за талию и уткнувшись подбородком в живот отрока, целует его в пупок; поднимается, потом разворачивает над головой юноши белую рясу с золотым шитьем, его в нее облачает, из-под расширяющихся рукавов она ниспадает складками до самых пят; взяв за руку, он заставляет отрока взойти по ступеням к трону; его усаживает и увенчивает пышную шевелюру юноши митрой, тесемки от которой завязывает под подбородком; затем, хлопнув в ладоши, Мальвуази подает остальным братьям знак, что пора перейти к главному поклонению; семерым рыцарям, которые один за другим поднимаются к нему, юному понтифику, облаченному в митру и маску и нагому под своей рясой, отрок сначала дает поцеловать себе ладони; но, раздвинув бедра, раскрывает и свою благодатную юную мужественность; рыцарь же замирает на коленях, уткнувшись лицом ему в чресла. Обливаясь под своей маской по́том, облаченный в митру отрок изнемогает, вцепившись в подлокотники трона; потом, расправив рясу, отвешивает рыцарю пощечину по каждой щеке; тот склоняется, спускается назад и вновь простирается ниц на плитах.

В это время Мальвуази, который держался рядом с троном, возвращается в середину молельни: не в поисках ли какой-то ритуальной принадлежности, которой недоставало ритуалу? Он направляется к алтарю, когда видит, как позади дарохранительницы один за другим появляются наемники-сарацины; двумя рядами они расходятся направо и налево и располагаются по всему периметру молельни, так что первые двое из них вновь встречаются позади трона. Другие появляются из отверстия в полу и замирают в неподвижности, перекрывая туда доступ.

Мальвуази бросает взгляд на внутреннее окно, за витражом которого в галерее угадываются какие-то тени. В первый раз откуда-то доносится звук трещотки.

Тогда, обходя по очереди семерых простертых на полу братьев, Мальвуази, кажется, сообщает им на ухо какую-то мрачную новость. Вот он выпрямляется, они, словно позабыв о ритуале, беснуются и жестикулируют, выходят из себя, пока в завершение их краткого сговора по поданному в сторону все еще закрытого окна знаку Мальвуази по молельне снова не разносится звук трещотки.

Все еще восседающий на троне сир Ожье поднимает голову к своду и видит, как к нему оттуда спускается длинная веревка со скользящей петлей.

Дрожа как осиновый лист, сорвав с себя митру и золотую маску и далеко отбросив их прямо на каменные плиты, прижав руки к щекам, растрепав свои длинные волосы, он бросается бегом вдоль изгибающихся стен молельни, то и дело наступая на волочащийся подол длинной белой рясы, тут же потерявшей свою белизну и чистоту, прячась, потеряв рассудок, то за алтарем, то за троном, на котором он только что так величественно восседал. Два доселе неподвижных стражника извлекли его оттуда и бросили к ногам Мальвуази, за колени коего он умоляюще уцепился руками. Мальвуази медленно отступал. Опустилась тишина. Сир Ожье, заметив, что веревка поднялась к самому потолку, пристыженно поднялся на ноги. Тогда к нему приблизился Мальвуази и, возложив руку на его пышную гриву волос, стал говорить что-то юноше на ухо.

Бозеан, несомненно, пришел к мысли, что, если он пойдет на все, чего от него потребуют, ему сохранят жизнь. Теперь, успокоившись, он почти забавлялся, глядя, как из-под свода вновь спускается веревка. Тут же претерпев мгновенный приступ удушья, он позволил поднять себя вровень с их лицами. Это еще более его успокоило. Но когда его подняли к самому своду — и было видно, как он ищет все еще свободными руками блок или шкив, за который можно было бы уцепиться, — и когда его вдруг уронили оттуда на руки братьям, падая, он издавал столь ужасающие крики, что брат Лаир де Шансо, не выдержав более сих отвратительных демонстраций, бросился с поднятым кинжалом на Мальвуази; но ранил его всего лишь в плечо. Чрезмерно чувствительного Лаира скрутили и бросили в угол, где он и остался лежать, снедаемый стыдом и печалью.

Снятый с веревки и утешаемый своими наставниками, Бозеан переменился. Пока по кругу ходили чаши с вином, видя, что они начинают терять нить происходящего, он сам принялся с усердием подливать им вино; они делали вид, что не могут терпеть, чтобы им прислуживал столь знатный господин, пичкали его легкой снедью и уже заспорили между собой, чуть ли не бросая жребий, кто из них согреется сегодня ночью у него под боком, когда выходившее в молельню внутреннее окно вдруг отворилось и в нем, подталкиваемая Идрисом, вожаком сарацин-наемников, появилась мадам де Палансе, невозмутимая и высокомерная. Братья выстроились напротив, оставив Ожье в одиночестве перед своей тетушкой. Возможно, она обратилась к своему племяннику со словами упрека, ибо — так показалось не отходившему от своего наблюдательного пункта Командору — Ожье опустил голову и заплакал. Изумленные его угрызениями совести, братья спросили у Ожье, не заслуживает ли эта женщина, его жесткосердная родственница, какого-либо наказания? Завороженный видом мадам де Палансе, которую он никак не ожидал здесь увидеть, Ожье внезапно ответил, что ради того, чтобы не видеть ее погибели, он готов претерпеть еще тысячу надругательств, если им все же удастся вообразить что-либо хуже того, что они учинили над ним, отказав в смерти как в слишком легком наказании. Удивленный столь крутым поворотом и тем более разгневанный подобной вспышкой гордыни в этом еще за миг до того столь, на его взгляд, приятно боязливом и податливом подростке, Мальвуази объявил, что мадам де Палансе пришло время отказаться от своего положения женщины и что, в качестве возмещения за то, что она предоставила Ордену столь мужественного щитоносца, ничто не помешает провозгласить и ее саму тамплиером и принять в ряды братьев; а Ожье, в совершенстве доказавший свои женские способности, отныне принадлежит Идрису, главарю сарацин.

Сброшенная из окна вниз и тут же раздетая догола, мадам де Палансе, не успев оглянуться, оказалась втиснута в кольчугу; и вот так, преклонив колено перед Мальвуази, Валентина де Сен-Ви была посвящена в рыцари; затем ее подняли на ноги и — не обращая внимания ни на ее вопли, ни на дары, которые она клялась им сделать, лишь бы ей дали окончить свои дни среди урсулинок — заголили ей живот; мадам де Палансе, вспомнив слова Сильвано, поняла, что предначертанное ей исполнится буквально; ибо — если в этом следует верить анонимному летописцу — оттуда вдруг появился крохотный спесивый дракончик. «Не потому ли сир Гуго и умер без потомства?» — воскликнул брат де Мальвуази. И, раздразнивая кончиком кинжала сей достойный отпрыск, он вверг ее в полное исступление.

У внутреннего окна, где он занял место мадам де Палансе рядом с ужасным Идрисом, сир Ожье, с веревкой на шее, лишенный своей белой рясы, наблюдал совсем голым за посвящением своей тетушки в рыцари. Идрис, который держал его за конец веревки, заметив, что Бозеан все менее и менее способен скрыть свое совсем детское возбуждение, принялся оглаживать его бока узлом пеньки, нашептывая ему на ухо предостережение: «Берегись, если ты не невинен!»

Посвященная ценой своего достойного отпрыска в рыцари, Валентина де Сен-Ви вскричала от ярости; но — разве не было написано, что он так никогда и не возмужает? — Бозеан через миг уже раскачивался в пустоте.

Командор, разочарованный тем, что начальные события ни в чем не изменили идею, которую он составил себе о человеческом естестве, не стал дожидаться конца и покинул свой тайный наблюдательный пункт. Остаток дня он провел в часовне за молитвой и, исповедуясь, покаялся в непотребных взглядах, в то время как по его приказу замуровывали дверь из молельни в Башню Раздумий. На следующий день, выходя после заупокойной мессы, которую он велел отслужить, он провел рукой по еще влажной штукатурке и вздохнул с облегчением.

Свидетелями тому стали королевские посланники, которых он задержал у себя в крепости в качестве заложников; ибо тремя днями позже он привел их к тайной щели, дабы они туда взглянули; они в ужасе отшатнулись. И, удостоверив тем самым перед ними суровость Святого Ордена по отношению к своим недостойным членам, он продолжал относиться к ним со всей человечностью — до того самого дня, когда сам сдался королевским силам.

ЖЮЛЬЕН ГРАК

Julien Gracq

Жюльен Грак (родился в 1910 году, настоящее имя — Луи Пуарье) — один из самых маститых писателей современной Франции. Буквально с момента выхода в свет первого своего романа «В замке Арголь» (который, кстати, заставил Бретона пересмотреть свой давнишний тезис о невозможности сюрреалистического романа) он занял свое особое место в панораме французской литературы — место продолжателя той линии ее развития, что ведет от романов Круглого Стола через Жерара де Нерваля и Барбье д’Оревильи (здесь нельзя не отметить и влияние немецких романтиков и Рихарда Вагнера) к сюрреализму. Написано Граком мало: за 50 лет писательской карьеры им опубликовано лишь шесть небольших книг прозы (еще несколько книг эссеистики, в частности лучшая, как считается, книга об Андре Бретоне, пьеса и сборник стихов в прозе), критикой он давно и безусловно рассматривается как живой классик, но сам держится в стороне от литературной шумихи.

В 1951 году за роман «Побережье Сирт» Граку была присуждена Гонкуровская премия, от которой он отказался в знак протеста против сложившейся во Франции литературной «кухни» (этой теме он посвятил нашумевший памфлет «Литература для желудка»). Миниатюрная повесть «Дорога» опубликована в 1970 году в качестве прелюдии — но и первой части триптиха; она открывает сборник трех повестей «Полуостров».

ДОРОГА

На десятый, если мне не изменяет память, день после перевала через Хребет мы добрались до начала Тракта; узкая мощеная дорога вела от границ Порубежья — сотни миль — до ущелий Монтарбре — последняя линия жизни, двадцать раз раскромсанная и спаянная вновь, которая соединяла еще время от времени Королевство с далекой, одинокой Горой.

Странная — вызывающая тревогу дорога! Единственная большая дорога, которой довелось мне когда-либо следовать; петляние ее, даже если стереть все окружавшие ее случайные встречи и опасности — сумеречные лесосеки и страх, — все равно процарапало бы свой след у меня в памяти, как алмаз на стекле. Пуститься по ней в путь — все равно что отплыть в море. Сквозь три сотни лье непонятного края, бегущая в одиночку, без узлов, без связей, тонкая, натянутая нить, выбеленная солнцем, замаранная перегноем листьев, разворачивает она в моих воспоминаниях светящуюся полоску тропы, по которой среди травы робко ступает в лунную ночь нога, будто между темными ее берегами я прошел ее всю, с начала и до конца, сквозь нескончаемый черный лес.

Она начиналась странно — наподобие тех уцелевших участков римских дорог, что возникают и исчезают неизвестно почему среди поля, словно линейка, которую уронили на шахматную доску, — в самом сердце травянистой поляны, в просвете, оставленном двумя спешившими воссоединиться лесными опушками, меж которыми она и устремлялась. Там, где ее фундамент остался нетронут, являл он признаки тщательной, хоть и был очень узок, конструкции: плотную кладку маленьких угловатых глыб или — иногда, рядом с руслом рек — круглой гальки, схваченную чем-то вроде бетона, на которую, расшив швы, наложили мостовую, покрытие из больших плоских плит. В целом все это очень напоминало верх узкой дамбы, возведенной вровень с поверхностью почвы. Глухой, тут же затухающий звук из-под копыт лошадей издавался будто стеной. Хотя она в точности отмерялась в ширину колеями телеги и видно было, что предназначалась дорога в первую очередь для всадников, плиты мостовой сохраняли древние следы колес, врезанные в камень изношенного водостока, инкрустированного ныне серым лишайником, и эти знаки древних перевозок живо воскрешали в памяти идею безостановочного движения, пробуждения жизни, одушевлявшей, должно быть, в давно минувшую эпоху дорогу из конца в конец. Впечатление крайнего упадка, которое Дорога производила теперь, становилось от этого лишь сильней. Это была дорога-окаменелость: воля, которая полоснула когда-то саблей глушь, чтобы вызвать прилив крови и соков, уже давно умерла — и умерли даже сами те условия, что направляли эту волю; остался лишь белеющий затвердевший рубец, пожираемый мало-помалу землей, словно вновь смыкающейся плотью, направление которого, однако, еще невнятно щербило горизонт; скорее не путь, а оцепеневший, сумеречный знак идти дальше вперед — затертая линия жизни, которая прозябала еще в дебрях, как на ладони. Она была столь древней, что со времен ее постройки сам рельеф местности, должно быть, постепенно изменился: местами фундамент отлого, но заметно возвышался теперь над лужайками лощин, обнажая всю подноготную кладки, — в другом месте утопленная облицовка на достаточно большом расстоянии уходила вниз и терялась под нанесенной сверху землей. Однако она никогда не исчезала вполне из виду или, скорее, — даже с утонувшей под осыпями, с погруженной в высокие травы, — наподобие лошади, которая все еще нащупывает копытом замощенное щебнем дно брода, с ней сохранялся какой-то особый контакт, ибо след человеческого пути дольше не изглаживается с поверхности земли, чем клеймо раскаленного докрасна железа: белеющим в кустах перед собой просветом, каким-то вдруг более строгим равнением деревьев вдалеке, — что за все еще живой совет о направлении! — Дорога изредка, хоть и развоплощенная, продолжала подавать вам знак, как те загадочные ангелы библейских дорог, которые призывали следовать за собой всего лишь поднятым пальцем, не соизволив даже, далеко впереди, обернуться. Она походила на реки пустынь, что перестают течь в знойную пору и распадаются на бусины луж, между которыми еще булькает иногда среди камней тонкая струйка воды; с давних пор кровь перестала здесь биться из конца в конец; но по переходам, отмеченным более свежими следами колес или копыт, угадывалось, что, хотя смысл и сама идея долгого путешествия были утеряны, сон не опустился на дорогу единым махом: местами ею продолжали пользоваться, урывками и на малые расстояния, так пахарь заставляет трястись свою телегу по обочине римской дороги, что пересекает его поле, — но это были минимальные, совсем домашние перевозки, те же, что и в переулках крохотных городишек, между стогами и водопоями: стада мелкого скота, которые гонят пастись или продавать, скитающиеся взад и вперед угольщики или лесорубы, разносчики, которые отваживались забредать сюда от самого Порубежья. Затем, по мере погружения в смутную глушь, умирало по оврагам даже ничтожное похрустывание человеческой поступи, и после безбрежной белой пустоты дня, между собакой и волком эстафету на последнем этапе принимали уже вольные звери, ибо этот просвет в лесу казался им привычным и удобным, особенно тем из них, кто путешествовал и шел далеко; часто из-за ближайшего поворота слышалось, как галопом несется по камням стадо, или же было видно, как в удалении, довольно похрюкивая, рысят по нити дороги размашистой дорожной рысью кабан со своей кабанихой и, гуськом, все кабанята; и тогда в истончающемся свете мы продолжали путь с чуть бьющимися сердцами: словно вдруг Дорога, одичавшая, под шапкой курчавой травы, со своими булыжниками, погрязшими в крапиве, в терне и терновнике, уже не пересекала страну, а смешивала эпохи, и сейчас она, быть может, вынырнет вдруг сквозь полутьму зарослей кустарника, пропахших мокрой шерстью и свежей травой, на одну из тех полян, где животные говорят с людьми.

Чтобы обороняться в одиночку — сквозь все те долгие периоды, когда люди переставали разъезжать по его каменному ложу — против натиска деревьев, животных, диких растений, Тракт должен был многое привести в порядок: прекрасное в своей строгости предписание для дороги пересекать эти края, оставаясь совершенно посторонней, было постепенно упразднено. Как завоеватели, которые с грехом пополам приспосабливаются, принимая нравы и одежды завоеванных стран, она, проходя через нетронутые леса, болота, каменистые холмы, впитала в свою плоть что-то из самой субстанции пересекаемого края, причем до такой степени, что стала почти неотличимой от него, и если подчас мы проклинали ее в минуты мрачного настроения, все же было некое очарование находить ее такой разнообразной и переменчивой, насквозь пропитанной долгой близостью с одиночеством, дающей постепенно перетекать в нас нелепым и захватывающим мечтам большой дороги, запахам растений и шумам животных, позволяющей влажным ветвям хлестать нас по лицу, когда мы пересекали лес, или выбеливать нас пыли песчаных равнин. На меловых равнинах белая ее мостовая сохраняла под лессировкой подрагивающих сухих зонтиков травы, что раскачивались вдоль швов мощения, четкость хорошо прорезанной ленты, пробегающей прямо сквозь протяженность; перед собой, на гребне очередной складки местности, можно было разглядеть, сколь далеко струилась царапина ее светлого следа. В те дни ее сухая, обдуваемая ветром опрятность, ее прямой и удобный след, подавая нам надежду на легкий переход, добавляли что-то к голубизне безоблачного неба. Прерываемая у откосов ущелий осыпями, раздробленная сдвигами почвы, раскроенная подчас надвое вплоть до остроконечной щебенки своего основания, часто она была всего лишь ложем высохшего потока, скверным кремнистым натеком, где спотыкались лошади. Но больше всего нравилась мне эта заброшенная дорога, когда — порой на целые дни — она уходила в глубь леса. Мостовая давно исчезла здесь под перегноем палых листьев, нежным черным компостом, в который беззвучно погружалась нога. Цоканье копыт под зелеными сводами приглушалось столь же резко, сколь резок был и переход от солнца к тени; мы проскальзывали гуськом во внезапной темноте под свежим и медленным дождем влажного подлеска. Этот затерянный лесной путь — под тонким слоем дерна, краснеющего иногда земляникой, со звериными тропками, черными лужами, запахом влажного мха и свежих грибов — казался столь заброшенным, столь целостно принятым назад лесной глушью, что трудно было бороться с ощущением, что с минуты на минуту он прервется, станет непроходимым, что деревья сомкнутся вокруг его узкой щели; но каменная дамба, невидимая стена, которую дорога вонзила под собою в почву, упрямо продолжала штурм леса, и Дорога бесконечно уходила вдаль, дружественная и чуть волшебная, процеживая сквозь подлесок свой спокойный, внушающий доверие свет, даруемый прогалинами, шаг за шагом раздвигая перед нами, как рука, занавес ветвей.

От пересекаемой ею страны у меня остался образ зыбкий и текучий, такой не образует «твердая земля» со всем, что эти слова влекут за собой точного, измеримого и ограниченного, а, скорее, подобен воспоминанию о, например, облачном небе с его невнятицей беспорядочно перемешанных масс, медленным дрейфом по течению часов, с внезапно проявляющимися признаками грозового сумрака и со столь свойственной ему манерой стремительно и целиком обращаться из светлого в темное. Раскрывая с высоты холма свои дали, располагалась она большими пятнами с обтрепанными краями, которые на краю горизонта истончались и сплавлялись в беспорядочно перепутанные пласты, в конце концов сплетающиеся в более темный контур, замыкающий взгляд: более сумрачные пятна лесов, более светлые — лугов, дымчато-серые и дрожащие — болотных испарений; все в целом вызывало навязчивое впечатление тяжкого застоя. Думалось, однако, не о дикости, а, скорее, о возвращении к дикости, порой казалось, будто прилив только что покрыл песчаный берег — и смыл уже возведенную часть земляной насыпи. Нет, следы жизни здесь не исчезли, особенно вдоль Дороги, которой мы следовали; но хватка человека на сей лессировке между умиротворенными областями Королевства и землями варваров ослабла по мере того, как волны вторжения становились все чаще. Не было недостатка в родимых пятнах пожаров, грабежей и насильственной смерти: там и сям Дорогу разрывали совсем свежие следы корчевья, торчал черный термитник сожженной скирды или же посреди пустого прямоугольника раскорчеванной и распаханной целины, уже отвоеванного чертополохом и крапивой, виднелся возвышающийся остов спаленной мызы. Но все эти встречи сохраняли характер скорее не смыкающихся друг с другом несчастных случаев, глаз не мирился с ними заранее, как неминуемо происходит, когда помнишь про себя раз и навсегда, что пересекаешь край, «опустошенный войной»; эти обугленные развалины выделялись всегда с мрачной силой из нетронутого пейзажа, как стадо или рига, опаленные молнией среди июньской зелени; скорее, чем о разоренной нашествием местности, можно было подчас подумать, что пересекаешь область неумеренно грозовых лет. Нет, не бремя господствующего бедствия сковало эти населенные дурными снами края, скорее это хворобное оскудение, разновидность вдовства; человек начал было подчинять эти заброшенные просторы, но вот — пресытился, не впивается уже в них зубами, и даже охота удержать свой трофей ныне истлела; он повсюду вынужден откатываться, печальное отступление. Изредка встречавшиеся нам в лесу вырубки утратили живость своих углов, свои четкие засеки: взлохмаченная поросль кустарника устраивала теперь средь бела дня посреди полян свой шабаш, прикрывая наготу стволов до самых нижних ветвей. Вроде иссушаемого из глубины пруда рассасывались возделанные пятна, оставляя вокруг себя темнеющие в высокой траве древние ограды и колышущееся кольцо диких растений, простеганное пастушьей сумкой и маком-самосейкой. От крохотных скоплений приземистых хижин, которые изредка роились среди целины, поддерживаемые с флангов хлевами и сараями с сеном, заметны были теперь лишь крыши или, скорее, их полинявшие балки еще в бахроме гнилой соломы; до самых водосточных желобов их уже затопил наплыв тусклых, шерстистых растений — детищ пустырей и помоек. Ничто так не сжимало сердце среди когда-то вспаханных, огороженных участков земли, где островки яблонь преклоняли ныне кайму своих крон на буйно бурлящие травы, как рабский бунт этих прокаженных растений, этих живущих на человеческих отбросах цепких, ворсистых сорняков цвета пыли, которых хозяин старается удержать подальше от своих выполотых внутри оград. Теперь же они, полные улиток и ужей, вели хоровод вокруг колодцев, печей и умывальников, обдавая потрескавшиеся стены нездоровой свежестью подземелья. Подчас, когда мы двигались в виду одного из этих останков, уже потонувшего в водовороте зеленой пены, грустное любопытство выталкивало нас на миг с Дороги, и через вырванные окна мы бросали взгляд на пустые комнаты. Сквозь продырявленную кровлю туда падал яркий и зловещий дневной свет, заставляя, как ночную птицу, жмуриться обесчещенную пещеру глубокого крестьянского дома с его жалкими запутанными секретами, с опасливой загнанностью алькова в угол, тайниками провизии, с мускусом продымленных стен, густо натертых человеческой кожей, с длинным подтеком холодной копоти на печной трубе; а в выложенной красной плиткой пристройке над прогнившей маслобойкой висели еще на своих крюках выщербленные крынки. Уже не чувство неизлечимого одряхления, омрачавшее нас, когда мы проходили через деревни Королевства, охватывало здесь; среди этих деревень с глухонемыми крышами, без лая собак, без утренней тряски телег, мы чувствовали физическое недомогание, одновременно смутное и жестокое, будто сбились во сне с пути в стране, которая встает необъяснимо поздно.

Несмотря на то что они еще могли подчас предоставить пристанище, нам никогда не пришло бы в голову разбить лагерь рядом с этими затронутыми запретом местами. Я вспоминаю, что однажды вечером мы остановились на привал у одного из таких обезлюдевших хуторов, прислонившегося к кромке леса. Три или четыре гигантских вяза обрушивали свои тени на крохотную треугольную площадку; меж стволами несколько каменных скамей раздвигали еще высокие травы, словно надгробные плиты, — в углу в тени был оставлен и опрокинут каток, прикопанный до самых задранных своих оглобель (повсюду во дворах ферм виднелись задранные высоко-высоко над травой растопыренные ноги таких же тяжеленных каменных цилиндров, брошенных с жерновом на шее отчаявшимися увезти их с собой). Спутав лошадей, мы сделали несколько нерешительных шагов по прокисшему сену, утопая в нем выше колена, не решаясь разжечь огонь, робея под взглядом вдовых окон, следивших за нами из-под прикрытия своих обгоревших орбит; потом, даже не посовещавшись, мы вскочили обратно в седла и погрузились в лес.

Однако, сколь бы явными ни были знаки запустения, люди не полностью покинули эту глушь. Произошла лишь метаморфоза, как случается всегда вслед за исчезновением безопасности, в их жилье и повадках, которая придавала встречам подозрительный, изрядно тревожащий характер. Еще помечавшие своими вехами дорогу знаки былой деятельности — огороженные наделы, овчарни, мельницы, покинутые деревни — все эти лоснящиеся ссадины человеческого последа, на котором мы провешивали свой маршрут, все это, по-видимому, стало для единственной людской породы, чьи тропки следов мы перерезали то тут, то там, столь же подозрительным, как зарубки на стволах лесному зверю — или помет зверя другой породы. Когда мы видели поднимавшиеся ввысь столбы дыма, они всегда были вдалеке от Дороги, иногда в нескольких милях, на вершинах голых скал или на холмах, которые пожимали плечами позади лесов, там, где обычно видны горящие походные костры охотников или огромные костры угольщиков; эти загадочные дымы, которые поднимались по вечерам на целые мили в высоту, не говорили ни о приготовленной постели, ни о дымящейся похлебке, и мы долго прикидывали на глаз, перед тем как выбрать место для сна, расстояние до них и их направление. Никогда, даже днем, не изглаживалось впечатление, что продвигаешься между двумя рядами невидимых дозорных. Силуэты, которые иногда вырисовывались вдалеке на Дороге или проскальзывали сквозь лесную поросль, не напоминали путешествующих по дороге: их нерешительная, скованная походка и несомненная забота, которую они проявляли, чтобы избежать встреч, заставляли думать скорее о племени, мародерствующем на границах своей территории, или о людях, которые обходят возвышенность вдоль песчаного морского пляжа. Аль, симпатизировавший этим уклонявшимся от общения лесным бродягам, обладал даром вызывать подчас их доверие: иногда они набирались смелости и присаживались на мгновение-другое у нашего походного костра, и мы расшифровывали по крохам редкую жизнь, что тлела вокруг нас. Здесь, на отшибе, образовался чрезвычайно перемешанный человеческий отстой — кочевники, отрезанные от своих, которые окапывались на полянах единокровными группами по несколько семей (хотя они и переняли язык Королевства и мелочи его обычаев, их было легко распознать по деревянным шалашам — круглым, с конической крышей из дранки, просто юрты из жердей); ополченцы Порубежья, приказ об эвакуации не затронул их в затерянных крохотных фортах, и теперь они управляли, как фьефами, маленькими общинами трапперов, бондарей и конокрадов, пришедших искать убежище за их бревенчатыми палисадами; еще — последыши фермеров, не занятые на корчевке и распашке, которые приобрели здесь вкус к простору и, чтобы не подражать старейшинам, прекрасно ведущим свои кадастры в старой стране, сняли с крюка свои ружья и выбрались в лес. Вступая через полуохотников-полуграбителей в разговор с этими маленькими, прорастающими там и сям, как сорняки после дождя, кланами, удивительно было чувствовать сквозь их пересуды, со сколь малым сожалением приняли они отставку старой, уютной жизни и резвились теперь на просторе, слегка утомленные своей свободой, на заново выглаженной почве. Здесь земля снова зазеленела, она отряхнулась после омовения, свежая шерсть совсем очистилась от ссадин под распущенной старой подпругой, и человек, выпущенный в туман трав, как жеребец, тоже омолодился, окрыленный тем, что можно идти по земле без морщин, как по едва просохшему морскому побережью.

Их отношение к проходившим изредка по нити Дороги группам не было ни враждебным, ни злобным; это было отношение грабителей потерпевших кораблекрушение судов к кораблям, проходящим в виду их рифов: беспристрастное — хорошо вооруженная и экипированная группа, уверенная в своей дороге, могла бы подумать, что пересекает лишь изобилующую дичью глушь; заблудившаяся, без запасов продовольствия или растерявшаяся из-за несчастного случая, она рисковала наихудшим, ибо запах крови здесь, как в море, разносился далеко; порох и свинец, одежда и лошади были предметами яростного вожделения, и сколько стоила его поклажа, примерно столько же стоила и жизнь путешественника. Затруднения из-за трупа возникают обычно из-за всего того, что он влачит за собой опасно запутанного: он схож с теми пробковыми буями, к которым прицеплена рыболовная сеть; тронуть его — значит извлечь на свет, петля за петлей, кишение, опрокидывающее лодку. Здесь, где швартовы были перерублены, поплавки плясали, смерть перестала ставить вопросы: время от времени на краю дороги встречались маленькие продолговатые кучки камней, к которым, по обычаю Дороги, лишь полагалось добавить, проходя, камень, — жест рассеянного отпущения грехов, который освобождал одновременно покойника от памяти о нем и убийцу от его мотивов: крохотная человеческая морена, постепенно отлагавшаяся вдоль пути, не обременяла память, как кладбищенская земля, и не наводила на размышления. Она заставляла ветер шептать вдоль Дороги, а вольные воды — бормотать, наподобие лодок, пришвартованных вдоль набережной, а когда она растягивалась под деревьями, на нее без стеснения усаживались, чтобы передохнуть или сориентироваться: покой был в этих могилах, которые делали жизнь такой непринужденной и совсем не брали на себя ни свидетельств, ни поручений.

* * *

Вдоль Тракта мы встречали иногда женщин. Они передвигались по двое, по трое — почти никогда в одиночку — почти всегда верхом, — только однажды мы перегнали двоих, шедших пешком: два хрупких черных силуэта на Дороге далеко перед нами, тяжелые походные сапоги заставляли их чуть подпрыгивать на манер хромых птах; они держались за руки и ничего не говорили — вспоминаю, что дело было к Пасхе, — они покусывали цветущие веточки; леса в дымке желтоватой зелени были наполнены призывами кукушек, но лишь эти рты, столь внезапные на пути, полном рытвин с вешней водой, объяснили нам, что земля цвела. Дорога, где они жили в водовороте долгого путешествия, понемногу снабдила их чем-то вроде униформы: почти все носили толстые, гармошкой на лодыжке сапоги, зашнурованные галльские штаны, маленький кинжал и кожаный корсаж, сурово, как латы, стягивавший их от талии до запястий; но ходили они с непокрытой головой и распущенными волосами — пышными, жаркими, ниспадавшими до пояса, полными колючек и диких запахов. В этих встречах не было ничего пошлого или ничтожного. Иногда они приходили и вовсе издалека, услышав рассказы об идущих по Дороге, приходили не для того, чтобы у них кормиться — ибо они ничего не просили, и даже дар, если и принимался, то лишь по причудливому капризу или же по скрытому правилу, сквозь которое смутно провиделась неподкупность, — но для того, чтобы жить с ними или, скорее, у них под рукой, или на их лад в том подобии оживленной кильватерной струи, которым была Дорога, и где дышалось как нигде; подчас думалось о тех морских птицах, которые качаются мгновение-другое с подветренного борта корабля, но покидают — одна за другой — его, как будто свежий, пенистый бурун путешественника манит их больше, чем сам путешествующий. Почти все были красивы, сильной и немного тяжеловесной красотой они походили на крестьянских дочерей с дерзкими в ночи глазами, что скачут без седла, пригоняя лошадей с водопоя, — но Дорога их облагородила, или, быть может, ее зов затрагивал в лоне этих землистых равнин бег только самой легкой крови. Их презрение к крепостному племени подданных земли, смыкавшемуся каждый вечер в своей пропитанной духом пахотной скотины постели, было бездонно: здесь было и презрение почти духовного ордена к вывалянной в распаханной грязи несортице, и отчасти спесь избравшего свой удел прислужника знати, пронизываемого весь день эманацией избранных. Они говорили мало — не боялись, — были мудрыми и изощренными советчиками, знатоками опасностей Дороги, — и можно было при желании относиться по-товарищески, как к хозяевам однодневного путешествия, к этим бдительным и неразговорчивым спутницам, которые были обуты в кожу, умели обуздать лошадь и ругаться сквозь зубы, как мужчины, — но иногда, на привале, когда ночь сгущалась вокруг ложа красных углей, — единственное кокетство, что у них было, — всегда выбрать: рот искал во тьма ваш рот с упрямым доверием нежного животного, которое пытается читать по лицу своего хозяина, и вдруг это была вся женщина, жаркая, развязанная, как дождь, тяжелая, как распущенная ночь, скользнувшая у вас между рук. Когда мы шли, целомудрие не было для нас правилом, и мы принимали их так, как они к нам приходили, эти внезапные дорожные удачи. С тех пор я не раз — так как в этих встречах было что-то одновременно незавершенное, несуразное и нежное, неотделимое от никогда не сохранявших от них ничего нечистого воспоминаний — думал, что эти странницы с нежными, внезапно рассыпающимися волосами отдавались, может быть, — как странно это звучит — за неимением лучшего, — обремененные этим подносимым во тьме с какой-то смиренной покорностью женским телом, обреченные всегда знать лишь сквозь его жаркую толщу. Что они искали, с чем хотели нескладно соединиться, что держало их без сна в долготерпении ночи напролет? — не шедшие по Дороге; может быть, страстно сфокусированное на них отражение чего-то более далекого, — может быть, всего лишь того, куда их вела Дорога. Женщина скорее, чем мужчина, содрогается от того, что уносится походя, в неясном дуновении, поднятом над землей, но жаркий мрак ее тела отягчает ее, и случается, что из нетерпимости к тому, что мешает в ней абсолютной ясности, она отдает его, как срезают дорогу. Мне кажется, что полностью никто никогда в этом не ошибался и что даже самые грубые оправлялись от случайных ночных объятий, тронутые на мгновения чем-то вроде неуклюжей деликатности: обращаясь с ними в момент утреннего прощания не как с женщинами, а как с попутчиками на очередном этапе и верными товарищами. А те никогда не пытались задерживать или удерживать, когда утром снаряжался их ночной друг, они служили ему с изысканными жестами и сноровкой пажа, чтобы не позволить себе никакой тусклой фамильярности, зная, что относится к постели, а что для мужчин совсем из другой оперы, и умея мужественно следовать за самцом в его отвращении смешиваться с ними.

Подчас я мечтаю о них — это неповторимо: в какие-то мгновения столь близкие нам, столь братственные — со своеобразной тяжелой нежностью. Наверное, они все еще скитаются около перерезанной Дороги, где никто больше не проходит, неутоленные вакханки, желание которых пыталось лопотать на ином языке — наполовину куртизанок, наполовину сивилл, — навсегда неспособные войти в сделку с банальностью жизни; провал их огромных глаз, надменный и грустный, как иссякший колодец у пустынной Дороги, — обремененный сожалением и вдовством этого маленького сообщества женщин, — хрупкий — вдруг замирает подчас на мгновение и по приказу самца низводится туда, где он живет, и как нельзя более сурово замыкается в себе; около Дороги, которая по-своему тоже цветет, как ни странно — ведь она совсем стерильна, — распространяя стойкое и сильное благоухание. Лишенные возможности коснуться, вполне достигнуть, они смиренно давали. Они были послушницами долгого путешествия, покорными самым жалким заданиям, но неспособными замарать свои руки и рты ничем, что плотски не касалось какого-то приказа, который они предчувствовали сердцем. Я вспоминаю их серьезные глаза и странно возвышенные к поцелую лица — будто к чему-то, что их озарило, — и еще ко мне приходит жест, как он приходил к нам, когда мы их покидали, исполненный отчаянной и жалкой нежности: поцеловать их в лоб.

АЛЕН РОБ-ГРИЙЕ

Alain Robbe-Grillet

Всем известный мэтр и глашатай пресловутого «нового романа» — самой последовательной и потому недостаточно радикальной попытки подорвать империю классического (реалистического) романа XIX века, автор безукоризненных фильмов, в быту — первоклассный прозаик.

«ИСТОРИЯ КРЫС», или К ПРЕСТУПЛЕНИЮ ВЕДЕТ НЕ ЧТО ИНОЕ, КАК ДОБРОДЕТЕЛЬ

Красивая, совершенно обнаженная девушка стоит на коленях на земле, низко пригнувшись к своего рода кубической клетке, вплотную к которой ее притягивают опутывающие ее руки и торс от плеч и до талии цепи; руки заведены за спину и связаны в запястье друг с другом; бедра широко раздвинуты и удерживаются в этом положении при помощи четырех закрепленных в полу колец, расположенных таким образом, чтобы к ним можно было приковать колени и лодыжки. В верхней стороне этой железной клетки, образованной пересекающимися наподобие редкой решетки прочными прутьями, вырезаны рядом друг с другом два круглых отверстия как раз достаточного диаметра, чтобы пропустить внутрь свисающие вниз прекрасные груди пленницы, которые кажутся округлыми и упругими, «распираемыми соками», но чью перламутровую кожу уже пятнают жемчужины проступившей из многочисленных крохотных ранок крови. В клетке на самом деле находятся крысы, три большущие серые крысы из разряда самых свирепых, встав на задние лапы они норовят добраться до той соблазнительной плоти, что предложена им в пищу; одна из зверюг, которой как раз удалось завладеть левой грудью, впилась в данный момент в окружающее сосок кольцо более темной кожи.

Девушка, без сомнения, кричит, поскольку рот ее широко открыт, а из больших невинных глаз текут слезы. Но ее прекрасную фигуру фотомодели ни в коей мере не уродует испытываемое ею страдание: напротив, она выражает тот приглушенный экстаз хрестоматийных христианских мучеников, который религиозное искусство традиционно живописует в разгар их пыток. Сцена эта, впрочем, предложена взгляду таким образом, чтобы одновременно подчеркнуть и муки девушки, и очаровательные черты ее лица, проглядывающие сквозь очень декоративные, тщательно приведенные в беспорядок пряди волос. Позади нее пристроился мужчина в черных сапогах, кожаные штаны которого спереди расстегнуты; он стоит на полу чуть ниже того незначительного возвышения, на котором находятся железная клетка и коленопреклоненная пленница; судя по его положению, а он почти прильнул к ее ягодицам, руками в черных перчатках тиская пышные ляжки, он, должно быть, проник своим членом в подставленное влагалище прекрасной мученицы, находящееся на самой удобной для этого высоте, и все это время черпает в ней наслаждение.

Точно так же, вне всякого сомнения, движим своим собственным удовольствием и мужчина, который на протяжении долгих минут держит в руках выпуск альманаха, чью обложку украшает этот достаточно наивно исполненный рисунок. Но к этому в равной степени примешивается, наверняка, и желание; не желание использовать себе во благо изображенную на иллюстрации сцену, а желание приобрести многообещающую брошюру, содержащую, если верить надписи, еще дюжину иллюстраций, на которых можно надеяться обнаружить несколько сцен подобного рода: все ту же светловолосую рабыню с постоянно исполненным экстаза лицом, бичуемую разнообразными способами на причудливых дыбах, которые корежат ее неподвластное порче тело самыми головоломными корчами, обстоятельно прижигаемую после этого сигаретой и свечой, отданную на потребу огромным фаллическим змеям, пытаемую инструментами, почерпнутыми из бредовых видений Средневековья, пользуемую в рот своим повелителем, который одновременно натравливает немецкую овчарку вгрызться ей в промежность, и, наконец, умирающую, прибитую головой вниз к кресту св. Андрея, залитую кровью на глазах своего наконец-то пресытившегося палача — все это после долгой череды иных пыток, доступ к которым преграждает в настоящий момент целлофановая оболочка, не позволяющая перелистать тоненькую книжицу…

Естественно, что это специфическое использование крыс интересует также и меня: оно подкрепляется солидной литературной традицией, ведущей от маркиза де Сада к Жоржу Батаю, и вполне уместно — вполне в духе того, что мы сейчас видим — среди нью-йоркских фантазмов моего последнего романа. Но сталкиваюсь я с ним впервые в одном из тех порнографических книжных магазинчиков 42-й улицы, к которым меня по-прежнему, как, впрочем, и большинство проходящих мимо европейских писателей, тянет всякий раз, когда я останавливаюсь в Нью-Йорке. С этой точки зрения мало что изменилось со времени моего последнего приезда пять или шесть лет тому назад. Эти самые книжные магазины ныне разве что более многочисленны и чуть более просторны, а толпа клиентов куда гуще, уже не столь украдкой, без былого ощущения своей вины теснится она вокруг различных отделов (страсти здесь, как и у Сада, классифицированы), где преподносимые ее вожделению особые блюда более четки, более осознанны, более изощренны и в то же время более откровенны и где мужские и женские половые органы всех цветов выставлены напоказ на фотографиях более интимных и в ситуациях чуть более разнообразных… Однако же творческая изобретательность в конечном счете отстает в своем разнообразии и сплошь и рядом оказывается в каждой частной области не на высоте: сцена с крысами свидетельствует, увы, о все еще исключительном воображении; так же и пластика служащего моделью человеческого материала (особенно оставляют желать лучшего лица) слишком редко способна ответить чаяниям чувствительных душ. Следовало бы как можно скорее повысить престиж соответствующих профессий.

В любом случае я вновь сталкиваюсь с извечными проблемами, которые волнуют — как во Франции, так и здесь — моралистов, полицию, священников и прочих цензоров: кто (помимо европейских писателей) посещает подобные заведения? По каким причинам? Нужно ли поставлять этим изголодавшимся ту особую пищу, в которой они, по-видимому, столь нуждаются? Какие последствия будет это иметь для будущего нашего общества? И так далее.

Нельзя сказать, что я из принципа против любой мысли о цензуре, поскольку я недолюбливаю принципы. Именно здесь, впрочем, и кроется драма наших левых моралистов: они из принципа против цензуры; но как раз потому, что у них есть принципы, то есть унаследованные от прошлого моральные ценности, они быстро оказываются на стороне цензоров и против порнографов. У нас в либеральной Франции по-прежнему практически невозможно защищать порнографию в левой прессе — особенно, естественно, в коммунистической. Возможно, ситуация и изменится, поскольку это парадоксальное положение на самом деле невыносимо. Но наиболее жизнестойкая буржуазная ценность, остающаяся сегодня практически непоколебленной как в американском обществе, так и в Париже, Гаване, Пекине или Москве, это, конечно же, добродетель. И вполне можно ожидать, что первым конкретным соглашением, которое подпишут президенты Никсон и Мао, станет договор о совместной борьбе с пороком.

Я ненавижу добродетель, но не из принципа, а из-за того, что она слишком часто встречается и из истории хорошо известно, к чему она ведет: не забудем, что Гитлер и Сталин были прежде всего добродетельны и что они превратили добродетель (социалистическую, буржуазную или «арийскую» — какая, в конце концов, разница?) в становой хребет всей своей политической конструкции и в оправдание своих боен; ведь очевидно, что провозглашающий добродетель провозглашает подавление: если в нее веришь, нужно заставить ее уважать! И каждый может, оглянувшись вокруг себя, заметить, что — на существенно более скромном уровне — непреклонный моралист частенько (это литота) оказывается негодяем.

Итак, будем судить, руководствуясь не моралью, а прагматизмом и, хотя бы отчасти, искренностью. Какое зло принесет — и кому, — если клиент с жестокими наклонностями, о котором я только что говорил, насытится подобными образами? Во всяком случае, не мне (вы могли даже заметить, с каким прикладным удовольствием я описывал девушку с крысами). Ни, конечно же, вам: в самом худшем случае это могло бы побудить вас к проверке собственного «я», что никогда не бывает бесполезным. Ни, точно так же, и ему самому: это, напротив, доставит ему удовольствие, будьте уверены! И это удовольствие, в отличие от доставляемых алкоголем или наркотиками, не окажет дурного воздействия ни на его кровь, ни на мозг; и если подчас он еще испытывает от этого стыд, если ему еще может казаться, что он опускается, то этим он обязан заслугам учителей добродетели и им одним.

Но я отлично знаю, что мне на это ответят: это самое удовольствие — о котором вы говорите — отнюдь не столь безобидно для будущих жертв; продвинутый дальше в своем «извращении» влечением, которое он испытывает к подобного рода сценам, приободренный ими, этот несчастный решится теперь воплотить другие, подобные им, — не рисуя в свою очередь крыс, змей или собак, а нанявшись, к примеру, в ту или иную армию, ведущую в стороне от нескромных взглядов какую-то далекую колониальную войну, где он сможет, конечно же, найти пару-другую удачных возможностей материализовать свои грезы… Смущенная совесть нации и в самом деле может испугаться подобного стечения обстоятельств. Но нужно ее по этому поводу успокоить. Ибо увы, трижды увы для наших моралистов — все проведенные в этой области серьезные исследования[6] (по поводу эротических изображений и их криминальных претворений) наглядно демонстрируют как раз обратное: неожиданные мучители — полицейские, военные, инквизиторы от религии — никогда не относятся к завсегдатаям зрелищ, рассчитанных на специфического любителя. Это скорее другие, те, кто, не понимая своих тайных страстей и в один прекрасный день оказавшись в чрезвычайной ситуации, внезапно обнаруживает — как Макбет, — что «в мозгу их страшный план еще родится, а уж рука свершить его стремится»[7]. И каждый вспомнит совершенно противоположный случай с маркизом де Садом, который, будучи привлечен к заседаниям революционного трибунала, где он мог наконец применить свои таланты, проявил такое милосердие, что пришлось срочно отказаться от его услуг, вернув его к письменным кровопусканиям.

Кто возьмется всерьез утверждать — после многочисленных опытов над сексуальной преступностью, осуществленных по всему западному миру, — что наш очарованный читатель тут же примется разыскивать настоящих крыс и настоящие груди, чтобы подставить последние первым? Впрочем, моралист отнюдь не уничтожает страсти, которые считает нездоровыми (как мог бы он справиться с подобной задачей?), а лишь окружает их стеной молчания и прикрывает надетой на глаза повязкой: система еще более пагубная, нежели система юридического осуждения, поскольку она — и это доказано — приводит к подпольному распространению и неконтролируемому взрыву. Любопытствующий же в нашем книжном магазине, напротив, извлекает на дневной свет образы, которые уже, во всяком случае, находятся у него в голове, чтобы их на свободе рассмотреть, тем самым разоблачить, поставить под вопрос и научиться жить в полном согласии с ними, то есть над ними господствовать. Вместо того чтобы вытеснять свои влечения в темноту подсознания, которое в один прекрасный день заставит его совершить какую-нибудь вполне материальную жестокость, он постепенно учится их называть и тем самым наслаждаться. Одним словом, он вершит над своим собственным насилием то, что зовется катарсисом.

Нет, книжные магазины 42-й улицы отнюдь не являются школой садистских убийств и «противоестественных» совокуплений; скорее уж это своего рода великий национальный театр наших страстей — более или менее чрезмерных, более или менее исключительных, более или менее обособленных, но относящихся именно к нашему обществу, наших. Именно здесь и можем мы, как только нам исполнится восемнадцать, наконец-то в открытую созерцать наше скрытое лицо, превращая тем самым в свободу, игру, удовольствие то, что было лишь отчуждением и грозило перерасти в преступление или безумие. Но в действительности добродетель не может примириться отнюдь не с этой предполагаемой опасностью (в которую никто на самом деле не верит) совращения нескольких простых душ, нет, она не может примириться как раз таки с удовольствием. На протяжении нескольких веков поколение за поколением буржуа-пуритан и пуритан-социалистов рука об руку сражаются против плоти, против тела, против удовольствия, особенно если оно интеллектуализировано. Не сумев в конечном счете сохранить барьеры в неприкосновенности, они скрепя сердце признали в конце концов «порядочное удовольствие», то есть то удовольствие, которое проходит сквозь решетки нормальности. Мы же, если любим свободу, отнюдь не имеем в виду подчинить ее нормам: нам слишком хорошо известно, что идея нормального и ненормального представляет собой всего лишь попытку заставить принять в качестве естественного свод ценностей имеющей место культуры.

И если мы мечтаем о каком-то ином обществе, то заведомо не о том, в котором дотошная бюрократия будет ревностно присматривать за чистотой нравов и незапятнанностью совести. Если мы готовы бороться за социализм, то вовсе не за тот, который нам обещают, который возведет наконец на престол добродетель, ликвидируя среди многого другого и порнографию, а за тот, который осмелится потребовать для всех права на сладострастие.

Но чуть дальше, в том же магазине, у полок, посвященных «нормальным» удовольствиям, я натыкаюсь на парня, которого знаю в лицо, он женат на молодой и очень соблазнительной женщине, и у них двое симпатичных детей; он с неподдельным интересом погрузился в созерцание цветной фотографии, на которой напрягшийся мужской половой член представлен на входе в приоткрытые женские гениталии — со всеми их глубинами, складчатостью, отблесками, играющими на увлажняющих слизистую оболочку выделениях, а кое-где и на более плотных, более густых потеках, которые, быть может, — не что иное, как следы сырого куриного белка; все это снято крупным планом с расстояния сантиметров в тридцать. И тут же возникает новый вопрос: что такое изображение? Как оно действует? Какую роль играет изображение в нашей цивилизации? Почему этот мужчина, более чем привычный к акту, который он может совершать ежедневно и в самых что ни на есть благоприятных условиях, испытывает к тому же потребность в созерцании его изображения? Какое дополнительное удовольствие находит он в этом? И как скажется это удовольствие на другом, том, что он испытает сегодня вечером со своей красавицей-женой?

В этом, в общем и целом, и заключается вся проблема воображения, каковое, как на то и указывает его название, без конца создает изображения и нуждается в них, чтобы ими питаться; именно в этом и заключается одна из высших способностей человеческого рода, я бы даже сказал, его наиболее захватывающая особенность. Ибо никогда бык, даже и лишенный любви, не остановит свой взгляд на фотографии коровьей задницы. Человек же не является вполне человеком, если все не проходит через его голову, даже (и в особенности) секс. Известна знаменитая фраза математика Анри Пуанкаре: «Взрослому нужна порнография, как ребенку нужны сказки». Скажем чуть более общим образом, что человек в любом возрасте остается потребителем и производителем мифов, принимают ли они форму изображений или рассказов. Что касается случайно повстречавшегося нам зрителя, столь долго наблюдающего эту воспроизведенную в натуральную величину разверстую вульву — схожую с розовым, нежным и опасным морским животным, приоткрывшимся на дне среди водорослей, — мы теперь понимаем, что он — человек в большей степени, чем кто-либо еще, он тот, кто довел человеческие возможности до своих крайних последствий: тот, кого зовут интеллектуалом…

Но я думаю, что на этой точке рассуждений мне пора остановиться, а не то мой читатель (читательница?) потеряет терпение… Однако никогда не следует отводить глаза, широко открытые глаза от общества, в котором ты живешь, и от того, что у тебя самого в голове…

ЭРИК ШЕВИЙЯР

Éric Chevillard

Хочется надеяться, что со смертью Жерома Лендона не закончится эпоха его издательства «Les Éditions de Minuit» — издательства, равного которому не отыщется не только во Франции, но и, наверное, по всему миру. Два нобелевских лауреата, которых никто не хотел издавать, становление «нового романа» (см. выше), «Анти-Эдит» и «Грамматология», поразительный бестселлер («Любовник» Маргерит Дюрас), «Гонкур» отвергнутого всеми дебютанта (Жан Руо)… Надежды на будущее крепнут, когда знакомишься с теми писателями, которые определяют лицо этого издательства на рубеже нового века.

К той же когорте, к тому же «призыву» «авторов „Minuit“», что и уже знакомые отечественному читателю Жан Эшеноз, Жан Руо или Жан-Филипп Туссен, принадлежит и Эрик Шевийяр, безусловно один из самых интересных и оригинальных писателей последних десятилетий. Этот молодой (он родился в 1964 году) писатель заслуживает самого пристального внимания и как блестящий стилист, чьи тексты пронизаны характерным ироническим юмором, и как изобретательный повествователь, и как наследник — при внешней занимательности многих своих текстов — «философствующей» традиции французской прозы, прозы, теряющей в своем опьянении рациональностью рассудок: изобретенный им персонаж, многострадальный Краб, естественно продолжает череду таких литературных героев, как Кандид, д-р Фаустроль, г-н Тест и, особенно, некто Плюм.

Две из книг Шевийяра («Краба видная туманность» и «Призрак») собственно и представляют собой парадоксальнейшее описание жизни — внешности, привычек, судьбы, поступков — этого причудливого существа. Написанные в почти афористической манере и состоящие из череды коротеньких главок, они являют собой удивительное смешение абсурда и безнадежности с иронией и доброжелательным юмором. При этом общедоступный псевдочаплинский бурлеск естественно сочетается в них с виртуозной «деконструкцией» общепринятых языковых конвенций (и в этой перспективе оказывается своеобразной постмодернистской параллелью риторическим опытам Лотреамона), а за анекдотическим подчас содержанием кроется достаточно серьезная «гносеологическая» программа.

Свидетельствами успеха Краба в литературной жизни стали премия Feneon, присужденная в 1993 году за «Краба видную туманность», и новый фрагмент его бесконечного в обе стороны жизнеописания, вывешенный в 2004 году в интернете вместе с визитной карточкой его сиамского по духу близнеца.

КРАБА ВИДНАЯ ТУМАННОСТЬ

(Фрагменты)

1

Краб, если бы ему пришлось выбирать между глухотой и слепотой, не поколебавшись и секунды, тут же бы оглох. Но музыку при этом он ставит куда выше живописи. Да, Крабу, как будет видно, не чужды противоречия. Если бы вслед за этим ему пришлось выбирать между потерей правого глаза и правой руки, он бы принес в жертву правый глаз. Так же и если бы выбирать пришлось уже между левым глазом и левой рукой, именно оную он и сохранил бы. Сохранил бы ее и ценой правого глаза. А скорее, чем левый глаз, сохранил бы правую руку. Но попросите его, вроде бы предпочитающего каждую из своих рук каждому из глаз, выбрать между двумя глазами и двумя руками — и он без труда откажется от обеих рук, лишь бы по-прежнему смотреть в оба.

Ничего другого от Краба ждать и не приходится. Тщетно было бы призывать его не быть таким переменчивым или проявить в своем выборе больше логики. Краб неуловим, хоть и не бежит, не прячется, скорее туманный, словно врожденная близорукость понемногу разъела все его ткани.

Ножнами для его шпаги служит живой уж. Все только что проговоренное он буквально через несколько мгновений на редкость энергично опровергает, опираясь на многочисленные доводы, прежде чем в свою очередь противопоставить им весомые аргументы, которые их полностью разрушают, если не подключить что-то новенькое. Новенькое же Краб всегда готов обеспечить. Так что линия его поведения вырисовывается не вполне ясно.

С другой стороны, Краб не из числа тех, кто говорит: «Ну как это можно сравнивать одно с другим!» Он не видит, что могло бы помешать ему сравнить, например, собаку с иголкой. Напротив, нет ничего проще, нежели вскрыть их отличия, сравнительные преимущества и специфические качества, а также прочие характеристики, касающиеся размера, веса, объема и т. д., каковые достаточно в дальнейшем сопоставить и привести в соответствие, и тогда Краб с полной ответственностью решит в пользу собаки или иголки, солнца или пепельницы, ненависти или апельсина, деревни или зонтика, изгнания или чтения, некоего философа или свинца. А для тех, кого это удивляет, он терпеливо, пункт за пунктом, повторит свое рассуждение в других терминах.

Но не надо думать, что Краб принимает решение, руководствуясь непосредственной пользой, которую сулит та или иная вещь в сравнении с той или иной другой. Он выше таких мелочных деталей. Если он пришел к выводу, что собака в абсолютном плане иголку вытесняет, что собака в целом иголку превосходит, а нужно пришить оторвавшуюся пуговицу, Краб использует для этого собаку. Любой, глядя, как он мучится над своей задачей, не преминет ему тогда указать, что с иголкой он бы уже давным-давно преуспел. И Крабу приходится спустить на этих умников свою собаку, чтобы доказать им справедливость, а также и убедительность своих рассуждений.

* * *

Это только начало, но Краб уже здесь предстает во всей красе. Может показаться, что на сей раз мы имеем дело отнюдь не с кем попало. Надо будет подкрепить это первое впечатление.

2

В жизни Краба выдался решающий день, нельзя о нем не вспомнить, то утро, когда все показалось ему незнакомым. Перед зеркалом, которое отразило какого-то чужака. Он вгляделся в лежащую на стеклянной полочке бритву, в зубную щетку, расческу — для чего могут служить все эти предметы? А эти готовые пуститься в путь, один на восток, другой на запад, башмаки, эта сваленная на стуле в кучу одежда — чего ждут они от него, какой поддержки, каких решительных действий, каких торжественных жестов? И какая нужна мощь — ему, все еще голому, ее уже не хватало, — чтобы держаться стоя? Краб рухнул обратно на кровать. Он внезапно перестал понимать, что к чему, что он здесь делает, а главное, что должен делать, чтобы не попасть впросак, чтобы выполнить свои обязанности, какие такие обязанности, и что делать дальше, и с чего начать, начать что?

Может быть, он сумеет найти ответ на свои вопросы снаружи, на месте. Надо посмотреть. В конце концов Краб решил выйти из дома; но, не в состоянии припомнить, какие именно из четырех конечностей — двух рук и двух ног — действительно подходят для ходьбы, поколебавшись мгновение-другое, встал на сторону рук, более широких и гибче сочлененных, чем ноги, да и более плоских, сочтя, с другой стороны, высокомерным излишне отдаляться головой от земли, тем паче что четыре настороженных в ней чувства откроют перед ним дорогу и помогут обойти препоны любой природы, ибо как раз об этом, как ни странно, он помнит: о препятствиях, кустарниках, ямах, указательных столбах, лужах, колючках, антропоморфных, если можно так выразиться, собачьих какашках: привыкнув есть с тарелки своих хозяев и участвуя во всех их делах, собаки преуспели уже и с очень похожим, верным человеческому прототипу дерьмом, остальное приложится, лишний раз свидетельствуя о незаменимой педагогической ценности примера. Но как раз таки примера и не имеет в это утро перед глазами Краб: как ведут себя люди? Полагаться приходится единственно на интуицию. Ноги или руки, на самом деле у него один шанс из двух попасть в точку, поскольку неравная длина рук и ног исключает действенное участие в процессе всех четырех конечностей или же, более скромный вариант, одной руки и одной ноги — ограниченная свобода их сочленений не позволяет продвинуться в этой последней позиции даже на шаг.

Краб выбрал руки, и, когда на улице, без особых усилий пробежав сотню метров, повстречал себе подобных, их положение открыло ему, что он ошибся. Посему он последовал их примеру: гордо поднял голову и упал на колени. Одно плечо для ярма, одно для креста — но тут Краб встряхнулся. Эксцентрика не для него. Плохо стояли другие, не он. То, что он поспешил назвать своей ошибкой, напротив, весьма поучительно в качестве реставрации, на руку которой сыграли внезапный отказ памяти и душевное смятение этого утра. Чтобы выйти, Краб инстинктивно прибег к естественному для человека способу передвижения, забытому из-за какого-то ложного шага или землетрясения, перевернувшего род людской на ноги — неудачное положение, каковое, наперекор здравому смыслу, и было сохранено, к чему приложило свою руку и чувство привычки; и вот человечество, не видя для себя не только ничего лучшего, но и ничего возможного, продолжало влачить подобное положение из поколения в поколение, так и не обретя тем не менее ни равновесия, ни счастья, скорбя и по сей день по тому исходному порядку, который оно почитает отмененным, тогда как он всего лишь перевернут с головы на ноги, возможно, впрочем, все же смутно это ощущая, свидетельством чему — завистливое восхищение, выказываемое танцующим на руках акробатам, — и Краб под аплодисменты продолжал свой путь.

3

Ничто и никто его в этом не разубедит, орошайте слюной собственные грядки, он не изменит своего решения. Итак, Краб решил встать на сторону безумия. Вовсе не очертя голову, не обманывайтесь. Очертить голову было бы слишком плоско. Это долго лелеемый, долго вынашиваемый план. После растянувшихся на годы размышлений и ежедневных упражнений своего разума Краб обнаружил, что в действительности действенно оградить его и от посредственности, и от скуки (которые живут вместе) способно только безумие. Он не станет повторять здесь во всей строгости рассуждения, которые привели его к этому открытию, это было бы против его новых принципов, вполне достаточно сказать, что смерть — палка о двух концах.

Как сходят с ума? Ведь все не так-то просто. Рассудок, принимаясь за дело, сталкивается с методами, а каждый метод ставит своей целью упорядочить круговращенье звезд. Не станет ли для Краба панацеей трепанация черепа? Что может для нее понадобиться, кроме, само собой, бурава, — тиски? рашпиль? Или же достаточно положиться на силу сосредоточенности — пока избыток напряжения не застит ему наконец свет? Стойкое и чересчур ясное сознание, драгоценная звезда, острая, колючая, пронзительная, проницающая — внезапно распавшаяся, взорванная, рассеянная, притушенная: так рождаются туманности.

Но Краб не ищет выгод от алкоголя и психотропных препаратов. Ему не нужны считанные часы опьянения или отключенного сознания, на протяжении которых все идет на лад. Чего ради изображать отупение, прикрываясь патетической карнавальной маской с остекленевшими глазами, купоросными щеками, с огромными лиловыми ушами и опухшим сизым носом, чего ради предаваться подцепленным на панели галлюцинациям — плодам экзотического огорода или грибницы, — о которых поутру не остается никаких воспоминаний, кроме пустой пороховницы. Краб стремится кануть в безумие головой вперед, одной лишь головой, продолжая наслаждаться своим потерявшим голову телом, покоиться на длинных и широких лужайках, коим нет сносу: предоставленным благосклонному попечению облаченных в льняные одежды людей, помещенным в светлую, неприступную комнату, питаемым молочными продуктами и варенным на пару мясом, рыбой без костей и без того огромного остановившегося глаза, который составляет всю рыбью голову и холодит кровь; в общем и целом, весьма скромные чаяния.

Какому же пути следовать? Все усилия Краба оборачиваются против него. Само напряжение ума, необходимое для того, чтобы не отступать от избранного им абсолютного безразличия и откликаться при этом вопреки себе на малейшие внешние позывы, для того, чтобы никогда не выходить из состояния отупения, в котором он пытается удержаться ценой неусыпного ни на мгновение бдения, нагнетает в Крабе еще большую тревогу, проявляющуюся в нервозности, раздраженный перфекционизм, желание упорядочить мир согласно своим собственным законам, убедительным для него, неприемлемым для других.

Краб завидует глупости животных, их всецело органичной (без ужаса органов) и чувственной (без ужасающих чувств), лишенной забот жизни, он жаждет вольного, мечтательного безумия, присущего самому вялому осьминогу, самой плоской ящерице, самой медлительной гусенице. Его же подстерегает маниакальное, неуютное безумие, дотошное, подозрительное, педантичное; настоящее исступление порядка и симметрии — и это вместо бескрайнего парка для бесцельных прогулок в неряшливом виде, с отсутствующим взглядом и бесцельно болтающимися руками; холодный и чистый, словно среди зимы, геометрический ад, которым заправляет коллегия аллергологов, а посреди — растянутый между четырьмя булавками Краб и бесшумно закрывающаяся дверь.

* * *

Каждая бабочка переносит на крыльях ровно столько пыльцы, чтобы, пустив ее Крабу в глаза, на короткое мгновение убедить его, будто мир ему под стать. Но стоит рассеяться эффекту этого галлюциногена, как вновь надвигаются заботы, меланхолия, хладный бред уносит его в апокалипсические пейзажи, которых бегут даже птицы, — ему кажется, что деревья сбрасывают свою листву, дни становятся короче, такие странные дела, а ветер пробирает до костей.

(И тогда хотелось бы Крабу погрузить свои стылые ноги в миску хорошего супа.)

4

Краб мог бы преотлично обойтись без своего воскового языка. Как прикажете жить с восковым языком? Приходится постоянно следить за тем, что ешь. Посему для Краба не существуют горячие напитки — ни целебные отвары, ни кофе. И все же самая насущная проблема даже не в вопросе питания — никакого, естественно, дымящегося мяса, никаких панировок, только простые, подаваемые свежими блюда (овощи, фрукты), желательно густой, вязкой консистенции (мягкие сыры, кремы), но с пропитанием Краб худо-бедно справляется, — главные хлопоты связаны с неминуемым затвердеванием языка. Чтобы замедлить процесс, Крабу приходится непрерывно говорить, даже если ему нечего сказать, — и как прикажете без устали удерживать внимание публики у себя на устах? В его речах неизбежны моменты пустословия, спады ритма, надоедливые повторы. Если бы Краб избавился наконец от подобного принуждения, он мог бы вступать в разговор, лишь имея на то основания, или полнее соизмерял бы значение своих редких высказываний; его всегда разумные наблюдения воспринимались бы по заслугам, его мнение приобрело бы авторитет. Только не надо на это рассчитывать. Ведь стоит Крабу смолкнуть, и язык застынет у него во рту. И посему он говорит, он несет невесть что, нечто вместе со своей полной противоположностью, что слону пошла бы замша, и все считают, что он бредит, тогда как он борется со смертью.

И, точно так же, все пошло бы для Краба куда лучше без его ртутных век: он бы не выглядел таким угрюмым, постоянно удрученным брюзгой, а его взгляд, обретя остроту, возможно, приоткрыл бы перед ним далекие и не слишком заметные, но способные его очаровать красоты. С отменными зубами из слоновьей кости, а не из подкисленной мяты, с роговыми, а не инеистыми ногтями, с волосами вместо этих теплых соплей, поубавив чешуи и перьев, плесени на животе, с двумя одинаковой длины ногами, без этого голубого глаза в ноздре, без всех этих ушей по бокам, без мошонки под подбородком, без множества вкусовых сосочков, заполонивших его кишки, все пошло бы для Краба куда как лучше. Незначительное хирургическое вмешательство, безусловно, весьма желательно, но Краб боится сложить на этом свою голову.

* * *

В то утро Краб опять натянул три носка из трех разных пар. Каждый день одно и то же. А все потому, что Краб, ко всему прочему, рассеян.

5

Ищите в комнате предмет, который там не находится, но ищите тщательно, долго — столько, сколько понадобится, — терпеливо, с лупой и частым гребнем, и, наперекор всему, вы в конце концов его обрящете. Таково мнение Краба. Вот доказательство.

Откройте пошире глаза. Посмотрите: Краб кладет свою трубку на малюсенький круглый столик в гостиной. Затем проходит к себе в комнату и закрывает за собой дверь. Он охотно выкурил бы теперь трубочку. Он обшаривает карманы, трубки нет; бросает взгляд на столик в изголовье — трубки нет; на письменном столе трубки нет — ах да! — раздвигает занавес, отделяющий ванную: бессмертная душа мыла на блюдечке, бритва, зубная щетка и стакан выстроились под раздосадованным зеркалом, трубки нет — а, ну да! — Краб поворачивает кругом, медленно, методично обшаривает из конца в конец взглядом пол комнаты, разбивает его территорию на квадраты, трубки нет, совершенно ничего, ни тени, ни дымка, ни пенки. Краб встает на цыпочки, он раздражен, его рука вслепую обследует сверху платяной шкаф — memento, homo, quia pulvis es, — посыпает голову пылью, чихает, хладен прах: нет трубки. И под подушкой кресла тоже. Краб вынужден признать свою ошибку. Его теория не верна. Он честно признает это. Тем не менее в глубине души его не оставляет сомнение. Но он склоняется перед фактами. И, смиренно склонившись, торжествует, отыскав наконец ее, свою трубку, под кроватью.

Убедились? Или желаете, чтобы он повторил опыт?

* * *

Хотите верьте, хотите нет, Крабу наплевать, но вот как было дело: один верблюд убеждал его, что с легкостью пройдет через игольное ушко: «Ну что здесь трудного? Это может сделать даже вода, а я способен много дней не пить». Он, впрочем, готов был это доказать — когда вам будет удобно. Потом, прощаясь с погруженным в свое занятие Крабом, он добавил: «Как только отыщете ее в этом стоге сена, сразу позовите меня».

6

Краб приобщается к живописи — для начала без красок, кисти и холста, что было бы простым переводом материалов; Краб несведущ даже в ее основных принципах, он должен всему научиться: в первую очередь, законам перспективы, которые порождают иллюзию объема, рельефности и глубины, но также и тому, как подбирать, противопоставлять, смешивать цвета, таким образом, он практикуется в уме, набрасывая голыми руками невидимые формы, то неистово жестикулируя, то шевеля всего парой пальцев, в зависимости от того, пишет ли он широкими мазками фон или скрупулезно прорабатывает детали, стремясь для начала просто воспроизвести имеющееся перед глазами, дабы обрести технику и мастерство, коих ему пока недостает, с тем чтобы перейти к масштабным воображаемым композициям, о которых он едва осмеливается мечтать.

Как бы там ни было, Краб прогрессирует, хотя первые его попытки никуда не годились — он в ярости уничтожил их, с остервенением пиная ногой пустоту, — теперь ему удается расположить на поле, до последней травинки схожем с тем, что видно ему поутру из окна, самую что ни на есть неоспоримую корову. К вечеру ветерок приподнимает легкий муслин занавески над мандрильей задницей заката: в Крабе обнаруживается не имеющий предшественников пейзажист, тонкий, хотя и лишенный красок, колорист, в полной мере оценить которого из-за этого затруднительно.

Откровенно говоря, его работа должна, наверное, представляться все еще излишне академичной — не академична ли сама по себе уже корова, плоть от плоти академии, вплоть до своего навоза, куда более академичного, нежели любой другой вид дерьма.

Но сегодня Краб наконец-то чувствует себя во всеоружии своего искусства, способным сломать содержащие в себе мир набыченные формы, прямые и окружности, эту меловую геометрию, способным ее стереть, насытить семь цветов до ослепительности или просветлить до прозрачности, — в ближайшее время надо ждать существенных изменений на земле, в небесах и на море.

* * *

— Это чрезвычайно точная работа, тончайший труд, мне необходимо уединение.

Так говорит обосновавшийся в кишках Краба шелковичный червь.

* * *

Впредь никто более не будет испытывать разочарования, открыв раковину мидии: там обнаружится самый настоящий глаз — серый, голубой, зеленый или карий; на смену придет то особое изумление, которое чувствуешь, обмениваясь первым, чреватым любовью, взглядом.

Ведь, по мысли Краба, на редкость нелепо погребать мертвецов с их вполне исправными, но хрупкими глазами, не забывая, однако же, снять с них драгоценности — рожденные землей, в которой они безо всякого ущерба могли бы вновь обрести пристанище, камни и металлы, — в то время как мы с готовностью уступили бы весь этот хлам, лишь бы сохранить в неприкосновенности навсегда живым тот дружеский взгляд, которым эти глаза нас некогда одаряли.

И никуда не годится, продолжает Краб, что мидии занимают такую территорию, ничего особого с этого не имея: они покрывают наши прибрежья, словно множество крохотных лакированных туфелек, предусмотрительно оставленных на скалах куклами, которые способны ходить, но, не умея плавать, никогда не вернутся с трагического купания — сегодня их проплывающие мимо красивые разноцветные юбочки называют медузами. Увы, это не так. Подобная иллюзия не выдерживает ближайшего рассмотрения. Вскрытие показывает, что все мидии укрывают в своих раковинах одну и ту же мягкую конфету, этакую гнилую фасолину, орешек прогорклого масла, черепаший помет, сомнительный и тут же тошнотворный глоток, выплюнутый вместе с ее крохотным и столь живучим сожителем-крабиком.

Воздадим же хвалу начинанию Краба. Чтобы убедить нас в его уместности, хватило бы и одного из двух приведенных выше замечательных доводов. Глаз вполне уместен в подобной двустворчатой раковине, привитый к приводящей мышце, периодически освежаемый соленым приливом, мигающий и слезящийся, как в свои лучшие дни. Родственникам, друзьям понадобится всего-навсего приоткрыть драгоценную ракушку, чтобы вновь окунуться в ясный взгляд, который даровал им жизнь.

Нужно ли взамен переселять мидий в пустые глазницы трупов? Пусть решают сами семьи. По мнению Краба, было бы нескромно и неуместно диктовать по этому поводу законы.

* * *

Неужели только он один и знает, что в действительности ракушки — не что иное, как пустые безделушки фабричного производства? Некогда пираты потопили торговое судно, перевозившее их весьма значительную партию. Разорившаяся на этом компания свернула деятельность и была вынуждена закрыть свои цеха. Все это ныне забыто. Подчас волна выносит на пляж пригоршню ракушек, обжитых нежными, пугливыми моллюсками, — вот почему их по простоте душевной и воспринимают сегодня как плоды моря, в отличие от аналогичных им чашек, спиц, свистков или наперстков. Все, кроме Краба.

7

Машину для растирания черной краски придумал именно Краб. Чрезвычайно хитроумная и производительная машина, мастерства во владении которой можно достичь буквально за несколько недель. Краб имеет все основания ею гордиться. Тем не менее Национальный институт по авторским правам отказывается выдать ему патент, полагая, что его изобретение ничем не отличается от классической пишущей машинки.

По большей части вклад Краба в науку не вызывает того интереса, которого заслуживает, — как, например, в случае того невидимого лака, который, будучи равномерно нанесен на поверхность зеркала, позволяет заиграть на отражении вашего лица гордости и удовлетворению, как бы вы себя ни оценивали и что бы ни выражало на самом деле ваше лицо, так что каждое утро вы будете приятно удивлены, что являетесь сами собою.

Но Краб может приумножить примеры.

Его революционный космогонический проект — мы же, как-никак, не собираемся на веки вечные оставаться сферичными, не так ли? — ну да, этот грандиозный проект принят научными светилами весьма прохладно.

И почему же, как не потому, что эти господа умирают от зависти?

* * *

И вот Нобелевская премия по физике за выдающиеся работы по молниеносному распаду была присуждена профессору Y, а Крабу и на этот год пришлось довольствоваться Нобелевской премией мира, поскольку он сумел выкрасть и уничтожить планы этого жуткого изобретения.

8

Краб принялся рисовать ласточек, одну за другой, всех до единой. Если не он, то кто же? Трудность в том — разумеется, в их количестве, но это вопрос терпения, настойчивости, которых Крабу не занимать, — трудность прежде всего в том, чтобы не нарисовать дважды одну и ту же. К счастью, Краб обладает великолепной памятью. Требуется также особое внимание. Когда какая-нибудь ласточка умирает, он сжигает изображающий ее рисунок — сей устаревший, не нужный впредь документ.

* * *

Как известно, Краб честолюбив, но в меру. Когда он покроет китов лаком, Краб почувствует, что удовлетворен. Когда он наделит черепаху соколиными крыльями, сокола упругими лягушачьими ляжками, лягушку павлиньим хвостом, павлина оленьими рогами, оленя лебедиными лапками, лебедя львиным хвостом, льва петушиным гребнем, петуха совиными глазами, сову лососьими плавниками, а лосося черепашьим панцирем, когда он восстановит наконец справедливость, Краб почувствует, что удовлетворен.

Но не ранее.

А потом придет время задуматься о том, что пора заново покрывать китов лаком.

Краб выступает за отмену привилегий, за обобществление полученного в дар при рождении с последующим справедливым его перераспределением. Одно и то же оружие для всех и каждого, одно и то же начальное снаряжение, тот же исходный материал и свобода в дальнейшем распоряжаться им по своему усмотрению, развивать свои собственные симпатии и антипатии, безудержно подчиниться склонностям своей натуры — каковые и сделают из тебя медведя, комара или морского конька.

И если воробей не пользуется встроенным в него моторчиком, чтобы улететь вслед за ласточками, будьте уверены, он не прочь попрыгать по снегу. И если наделенный острым взглядом крот питается отныне только вишнями и виноградом, будьте уверены, что он, превозмогая отвращение, заставлял себя ранее глотать червяков и личинок, чтобы не умереть с голоду. И если, несмотря на свой раздвоенный язык, мужчина продолжает, несмотря на ее острые клыки, целовать женщину, то это подтверждает: любовь может обойтись и без нежности.

* * *

Теперь на Земле уже достаточно огня, чтобы сделать из нее светило, — предлагает еще Краб.

9

И вновь Краба охватывает внезапное исступление, увлекает его к фортепиано, где он в очередной раз и убеждается, что виртуозность пальцев позволяет ему с настоящим блеском приподнять лакированную крышку клавиатуры, а вот дальше концерт заходит в тупик. Снедаемый вожделением, Краб тем не менее склоняется над открывшимся сокровищем, протягивает руку и захватывает полную пригоршню драгоценных, слоновой кости и черного дерева безделушек, но те в его руке тут же рассыпаются, погасшие, обесцененные; точь-в-точь изумруды и золотые дублоны, сверкающие в воде у самых ваших ног и тут же превращающиеся под губительным воздействием морского воздуха в бутылочные осколки и пивные пробки, поскольку оказались чересчур прекрасны для этого мира. Выпущенные на волю, они, однако, тут же обретают под водой весь свой блеск — и точно так же, стоит Крабу убрать руку, как раны на клавиатуре чудесным образом затягиваются и вновь наступает тишина, что граничит с чудом, особенно когда знаешь, что признанные чудотворцы-целители, напротив, добиваются результата именно наложением рук.

Но Краб не может прикоснуться к музыке, она от него ускользает, протекает между пальцев, застревает в горле, да и его импровизации на скрипке и кларнете принесли ему не больше успеха, чем фортепианные пьесы, — отверзается небо, вот и долгожданный ливень, наконец-то нальются помидоры, и Краб, заменивший шифер у себя на крыше пластинами от ксилофона, стягивает теперь на свою голову громы и молнии со всей округи.

Посему он принял мудрое решение отказаться от традиционных инструментов и изготовить новые — по своей мерке, себе по руке, приспособленные к его личным особенностям. Он собирается использовать камень, губку, клешни лангустов и ноги страусов, клюв птицы-носорога, мочевой пузырь кашалота, хрящи ската, цельные скелеты жирафов. Он извлечет из них новые звуки, новые ноты, гамму, подобную юному угрю, освеженную музыку. Не сразу, надо думать, а когда научится играть. В конце концов, и самый первый органный мастер не умел играть на органе. И как бы мог уметь играть на лютне первый в мире лютнист, никогда в жизни лютню и в глаза не видевший, не державший в руках ранее того новехонького, только-только вышедшего из его собственных рук странного и прекрасного предмета, той первой лютни, которую он поначалу, по неопытности, использовал в качестве барабана и лишь потом научился брать на ней аккорды, овладел после долгих лет терпения мастерством.

Если каждый походя будет ударять по клавишам одного и того же фортепиано, приходится ли ожидать, что пришедший последним извлечет из него что-либо, кроме пронзительных жалоб и оборванных фраз? Каждый должен сам измыслить себе инструмент — далеко не первым заявляет Краб. Засим и делу конец.

* * *

Флейтист из Краба тоже вышел посредственный. Он брал уроки у лучших специалистов. Сносил все десять своих пальцев, фаланга за фалангой — так кончит без ног и скороход, тренирующийся на наждачной дорожке. Краб упорствовал. Флейта не покидала его рта, в нее переходили малейшие его придыхания, хриплые от начала и до конца, смятенные вдоль и поперек вздохи, смело возвращаясь внутрь, стоило им вдруг оказаться снаружи, влача за собою состав запинающихся, лязгающих, тряских вагонеток, с самого начала ставший не на тот путь. Усилия так и не были вознаграждены, Краб оставался довольно посредственным флейтистом до того самого дня, когда наконец свершилось чудо, столь долгожданный щелчок. На флейту сел и запел соловей.

* * *

Тем не менее слухом Краб не обижен. Кто-кто, а он никогда не спутает ту весомую, навязчивую тишину, которая исходит от мертвого слона, с легким содроганием воздуха, указывающим на присутствие в листве окрестных деревьев не поющей в данный момент птицы. И Краб может вам эту птицу назвать.

Долгая практика одиноких размышлений по крайней мере научит его различать все те качества тишины, которые нетренированное ухо воспринимает с одинаково глуповатым видом. И однако же, среди прочих существуют струнная тишина, тишина духовая, ударная тишина, и они схожи между собой не более, чем соименные инструменты, а по случаю их созвучия смешиваются в симфоническую тишину, в которой медленные и торжественные части чередуются с бравурными, перемежаясь короткими, отрывистыми фразами, шелковистыми арабесками, играя также на разнообразии тем и ритмов, чтобы выразить всю сложность ситуации, какою бы та ни была.

(При всем при том Краб не забывает и ту разновидность тишины, что связана скорее с муко́й или же сажей.)

По мельчайшей пылинке одной тишины, по неповторимому кристаллику другой он немедленно догадывается, никогда при этом не ошибаясь, кто или что ее в конечном итоге нарушит. В соответствии с ее весомостью, насыщенностью, глубиной и шириной, в зависимости от протяженности и природы территории, которую она покрывает, Краб с невероятной точностью вычисляет длительность этой тишины: фактически с точностью до секунды, благодаря чему может скрыться от шума до того, как он раздастся, и спастись от него где-то еще, скользя с места на место, отправляясь дальше, едва успев прибыть, не в состоянии удержать тишину и тем паче ее произвести, поскольку — точно так же, как темноте под веками не устоять перед светом прожектора или двойной шеренгой уличных фонарей — наравне с воском или ватой можно затыкать уши и шершнями.

* * *

Но вот позаимствовать у слепца собаку-поводыря было бы весьма уместно, настолько слаб у Краба нюх.

43

Когда-то Крабу частенько попадались на глаза колорадские жуки. Бывало, не успеешь нагнуться, как замечаешь одного из них. И вдруг эти жуки напрочь из его жизни исчезли. Многого Краб и не просит, пусть ему просто скажут, почему так произошло. То, что он окончательно переехал на жительство из деревни в город, не может служить единственным объяснением. Этому наверняка имеются и другие, более глубокие, более сокровенные причины, связанные с сомнительной деятельностью некоего небезызвестного персонажа: Краб теряется в догадках. Честно говоря, он не может принять гипотезу об особой враждебности, испытываемой к нему колорадскими жуками. Он всегда целиком и полностью был на их стороне, а не на стороне картофеля. Он и не предполагал, что можно поставить подобный, бледный под грязью и плачущий по кипятку овощ выше драгоценного, расписанного от руки жесткокрылого. Ну зачем же тогда исчезать? Краб решил провести расследование. Он слегка опасается того, что может раскрыться. Какая чудовищная истина. Предположить можно все что угодно. Как бы там ни было, он дойдет до конца, тайна должна быть прояснена. Нет ничего хуже неопределенности.

Давненько не видал Краб и жирафа, даже жирафенка. Но это не одно и то же. Тут совсем другой случай. Краб знает, где их найти. Он сознательно отказывает себе в этом. По собственной воле откладывает удовольствие на потом — ибо зачастую не помешает иметь про запас весомые основания для жизни. Уже несколько раз Краб направлялся в сторону зоопарка. По дороге ему удавалось овладеть собой, он находил в себе силы развернуться на сто восемьдесят градусов. Однако сопротивление слабеет, он чувствует, что в один прекрасный день уже не сумеет справиться со своими ногами. Придется уступить — или же сломать их, или спутать. На этот раз все в порядке. Краб бросается вперед. Опрокидывает прохожих. Пожирает расстояние. Минует ограду зоопарка. От входа замечает в вышине головы. Какое счастье! Какой праздник!

* * *

Сначала брошенного при рождении Краба подобрала волчица; он носился голым по лесам в компании своих братьев-волчат, и отпечатки его шагов принадлежали снегу наравне с холодом и тишиной, черные хлопья, не такие многочисленные, как белые, но необходимые. Его глаза проницали темноту, темноте необходимые. Луна окружала его ореолом, которым он не кичился, но и не пренебрегал. Без него ни шагу. Волчица так и продолжала его выкармливать — добрая матушка, которая дала бы сто очков вперед любой божьей овечке. Потом он пристрастился к вкусу крови, он охотно высасывал бы ее из сосцов, ни в чем не меняя своих привычек, и всем от этого было бы только лучше. Но, увы, зайцы предпочитают хранить при себе секрет этого живого источника — подшитым к подкладке их якобы норкового манто, они спасаются вместе с ним бегством и прячутся под кустами, так что за ними приходится охотиться. Вот так он и развил свои плотоядные инстинкты, и когда служба социальной помощи наконец-то забеспокоилась и приняла решение извлечь его из сей пагубной среды, дабы препоручить заботам наседки, было слишком поздно: приемной матушки хватило Крабу разве что на один зуб.

Его поместили в другую семью. Потом в еще и еще одну, так как Краб пожирал своих приемных матерей одну за другой. Он сожрал и телку, и выдру, и чушку.

Далее Краб попал на попечение к креветке, весьма нежной, но неуловимой и прозрачной, как сама вода. Казалось, что он видит ее повсюду, и его зарождающаяся семейная привязанность растворилась в просторах Океана. Пчела научила Краба, как держаться за столом. Кобыла преподала урок скачек с препятствиями. Одна за другой ужиха, сорока, китиха, львица, кошка, муравьиха научили его всему, что знали. За ними пришли другие. Наконец его обучение взяла в свои руки медведица, причем настолько убедительно, что Краб еще и сегодня впадает в зимнюю спячку, тщетно накачиваясь кофе.

Но все эти сменные матери, доброжелательные и преданные кормилицы, все же не сумели вытеснить из его рассудка то идеальное представление, которое он составил себе о своей настоящей матери. Кроме того, Краб получал порою от них противоречащие друг другу уроки, и это его смущало — чему верить? кому довериться?

Потом случилось то, на что он всегда смутно надеялся: объявилась его раскаявшаяся мать. Она приготовила для него восхитительную комнатку с голубыми занавесками. Специальный наставник должен был помочь ему наверстать накопившееся отставание. После углубленного психологического обследования и с испытательным сроком компетентные социальные службы позволили молодой женщине забрать своего сына Итак, ей вернули Краба, и началось его обучение уже как человека.

Иногда какой-нибудь жест, какая-нибудь поза все еще выдают его прошлое — когда он лягается или, допустим, пресмыкается. Может ему взбрести в голову и попаразитировать пару-тройку дней в кишечнике коровы. Это, однако, не столько проявление неудержимых рецидивов старинных привычек, сколько совершенно естественное желание поддержать в себе те способности и навыки, которые, может статься, еще понадобятся в будущем для того, чтобы выжить, — поди знай. Не следует придавать этому слишком большого значения.

44

Или еще: Краб постоянно носит на спине тяжеленное кресло, ибо нет ничего утомительнее, чем постоянно носить на спине тяжеленное кресло, и приходится время от времени присаживаться, чтобы перевести дух.

Краб всегда чреват открытиями.

* * *

Краб слеп как белка — или этот маленький зверек называется кротом?

* * *

У него волевой подбородок, неуверенный взгляд. Решать приходится ушам.

Краб идет на поводу, скитается, ему просто претит взбираться, будь то косогор или лестница, он охотнее следует наклонной плоскости. Факт остается фактом: он никогда в жизни не поднимался по лестнице и при этом каждый божий день находит у себя на пути по крайней мере одну лестницу, ведущую вниз. Итак, Краб спускается — не торопясь, не прикладывая особых усилий, в общем-то играючи: такова его манера пускаться во все тяжкие на самотек. Его то и дело обгоняют захваченные своим порывом прохожие, однако безразличие Краба служит надежным щитом от этих граничащих с энтузиазмом проявлений; он спускается в своем собственном ритме, заложив руки в карманы, по чуть ли не отвесным стенам. Его едва не задевают скрючившиеся над рулем велосипедисты, растрепанные, обезображенные скоростью. Краб невозмутимо щеголяет все тем же нерешительным видом. Мелкими шажками, без определенного пункта назначения (ибо куда податься?), он продвигается вперед потому, что туда ведет уклон.

Некогда имело место спорное событие: его рождение. С тех пор — ничего. Собственно, в таком же положении находятся и другие, но их воодушевляет надежда, они смотрят дальше, их час еще придет. Ожидание собирает полный зал. Вас наконец проводят в кабинет зловещего мага, который знает в точности, сколько дней вам осталось жить, очень мало, но вы почувствуете, как они проходят, — он изымает у вас легкое, почку, сердце, потом провожает до дверей — следующий! Краба там нет, он ничего не ждет, не ждет никого, текут часы.

Врачи, впрочем, уже считают его мертвым, считают его уже мертвым. Он вмешивается слишком редко, чтобы поколебать их убежденность, да и пульс его слишком капризен. Этот человек мертв, бубнят и бубнят они, он скончался как минимум три, а то и четыре года назад. Не будем преувеличивать. Краб, отрицать бессмысленно, не жив, но делать отсюда вывод, что он мертв… Краб не знает уже и сам. А вдруг, после всего-то? Он ощупывает себя, потом щиплет — трудно сказать. Не помешал бы скальпель. Он вновь опускает руки. Ничего не говорит. Ни за, ни против этого пребывающего там одновременно и весомого, и рассеянного тела. Чувственное-улетучившееся. Туманное. Сто килограммов закоснелости.

Уже наполовину обглоданные кошками, или таково только отталкивающее впечатление?

* * *

Краб врывается в лавку торговца льном.

— Четыре носовых платка и поскорее: у меня идет кровь, я потею, рыдаю и кашляю.

— Вот сюда, сударь; я лучше покажу вам наши саваны.

45

Это клей высшего качества, замечательный клей, без вранья, просто чудо, и к тому же он клеит все без разбора: картон и бумагу, конечно же, ну да их клеят все клеи, но к тому же еще и кожу, дерево, камень, фарфор, ткани, пластмассу, металлы, причем клеит их и в самом деле мгновенно и прочно, приклеивает раз и навсегда все, что клеится, клеит и не отпускает, клеит и держит, клеит воду, огонь, землю, клеит ветер, клеит холод, клеит ночь, клеит страх, универсальный, стойкий клей, наверняка лучший из всех возможных клеев, и он течет в жилах Краба — на что же он тогда жалуется?

* * *

Краб болен, это бросается в глаза; его столь знакомая нам голова отнюдь не походила ранее в такой степени на вертящийся табурет при фортепиано — но до чего неосмотрительно оставаться на сквозняке, когда тебя зовут Краб, а твоя соседка разучивает гаммы! Пора бы уже научиться о себе заботиться.

И все же подобное злоключение случается с ним уже не в первый раз. Крабу не привыкать. Весной, когда он слишком долго вдыхал запах сирени, обе его руки превратились в кисти сиреневых цветов. А подставив ухо журчанию ручейка, он обнаружил, что растеклись обе его ноги, намыли в прерии два расходящихся русла. Недоверчивым Краб может показать чучело головы выловленной в его левой ноге двенадцатифунтовой щуки.

Краб излишне чувствителен. Рано или поздно это его погубит.

Или еще, прошлой зимой, наслушавшись, сам того не желая, отголосков семейных разборок в квартире над ним (жена хочет сына, а распаленный муж требует девочку), Краб не мог подавить дрожи в коленках, и их чашечки в результате столкнулись с такой силой, что проникли друг в друга и сплавились в единое огромное колено. При этом сустав продолжал функционировать нормально, и вне этой здоровенной коленной шишки каждая нога сохранила свою относительную анатомию, собственную ляжку и лодыжку. Но уже этого небольшого изъяна в симметрии, как нетрудно догадаться, хватило для того, чтобы серьезно затруднить передвижение Краба, который теперь ходил только вполшага, причем совсем маленького, и к тому же не мог перепрыгивать через лужи.

Вот к чему приводит Краба насморк, что ни говори, весьма досадный.

46

И все же самоубийство — слишком радикальное решение. Крабу просто хотелось бы избавиться от головы. У него нет никакого желания отказываться, например, от прогулок, от плавания или работ в саду. Для него самое большое удовольствие — растянуться на траве на солнышке. Беглая ласка кошки будоражит его жизнь не менее любовной истории, которая начинается среди нежностей, а кончается маленькой драмой расставания, больше ему ничего и не надо. Ну а голова для всего этого совершенно бесполезна, в самом деле излишня. Она способна скорее стеснять. Нескромная, будто чья-то чужая. Краб отлично без нее обойдется. И в ней гнездятся все мучения. Рассадник грустных мыслей, горячки, вшей и более щелочной, нежели печень, горечи. Это не колос, а головня. Она изменяет своему хозяину.

И посему «нет» самоуничтожению. Краб надеется, что ему достанет мужества насадить ее на острие пики и пронести по улицам среди оплевывающих и освистывающих ее, эту грязную голову, толп.

* * *

Этой принадлежащей Крабу гипотезе надо воздать должное, подойти к ней осмотрительно и строго, но, справедлива она или нет, нельзя не согласиться с ним в том, что она, по меньшей мере, обоснована: в силу закона, который сопоставляет каждому предмету его противоположность и тем самым позволяет определить его путем антитезы, добро в противовес злу, смерть — рождению, почему бы не предположить, что, в противоположность самоубийству, существует некая форма самопроизвольного, сознательного зарождения? этакое рассеянное, колеблющееся сознание, этакая смутная, неуловимая, как сквозняк, крохотная душа, которая способна внезапно решить воплотиться, обрести тело, явиться в мир? Это наконец-то объяснило бы, почему некоторые люди кажутся такими счастливыми, что живут, и чувствуют себя и действительно в своей тарелке: это те, кто выбрал увидеть свет. Они выбрали час и место. Обеспечили себе все преимущества.

Краб, в свою очередь, и не догадывался о приближении этого счастливого события, еще накануне ничто не предвещало рокового исхода. Краб существовал ничуть не более других, каковые существовать так никогда и не будут, — бесчисленная компания, в которой он занимал свое место, и вечно бы длиться этому положению дел — но мы-то знаем, как все обернулось. Ты будешь носить это имя и влачить за собой вот эту тень. Краб так никогда по сути и не оправился от потрясения. Никогда не смирился по-настоящему с подобным положением. Та невероятная свобода, которую забрали вместе с ним. Это вынужденное пребывание на земле, использующей мертвецов в качестве кочек. Для Краба, которого снедает голод, в пустынной соли слишком много песка. Для Краба, которого снедает жажда, в морской воде слишком много соли. Да еще и раздражающее вплоть до кончиков ногтей присутствие самого себя и все это боевое товарищество…

Со смертью у Краба не будет никаких сложностей. Смерть загоняет часы обратно в маятники. Умереть — это внезапно никогда не рождаться. Краб первым забудет свое имя. Но он не ляжет под поезд — где тот поезд остановится? Он лучше последует за своей тенью, она сумеет отвести его туда, откуда он явился. Его дожидается его же уже не занятое место. Убить себя — это высадить открытую дверь. Ибо так говорит Краб.

* * *

Каждый прошедший день отдаляет Краба от жуткого дня его рождения.

47

Таким комфортным и беззаботным, исполненным праздной неги кажется быт голово… прошу прощения, брюхоногих моллюсков, настолько не обремененным ни обязанностями, ни ответственностью, что Краб, когда его спрашивают о ближайших планах, не скрывает своих намерений вскоре перейти в это состояние. И всякий раз его признание вызывает всеобщее возмущение. Это недостойно человеческого существа, слышит он раз за разом. Вы все вокруг обслюнявите. Неужели они надеются повлиять на него подобными доводами?

Слизняк пускает слизь не от зависти и не от ярости, даже не от эпилепсии; в отличие от слюны, она обходится без слов, это гроздья пены, которые медленно расцветают на поворотах. Краб же устал сеять за собою отпечатки своих ног. С утра до вечера без малейшего роздыха, не считая нескольких слишком коротких остановок, он должен сеять, сеять в любое время года, в грязи и на снегу, отпечатывать на земле след своего каблука, на каждом шагу отстаивать свое тело у рыхлой почвы и постоянно рассеивать свои отпечатки — безо всякого толка, ибо они не заплодоносят, не приведут к рождению множества крохотных Крабов, ибо единственной луковицей, которую в завершение предприятия можно будет с выгодой посадить, окажется труп самого сеятеля.

В качестве следа своего прохождения по этому миру Краб предпочитает оставить не обезьяний оттиск ноги, а скромную филигрань на капусте.

На это ему, уже серьезнее, возражают, что будет довольно непросто привести свое тело в соответствие с обычаями брюхоногих, придать ему гибкость, втянуть внутрь члены и голову, дабы обрести мягкую пластичность, столь замечательную у слизней эластичность. Но Краб уже решил эту проблему. Не долго осталось загромождать его скелету. Он выплюнет не поперхнувшись эту кость.

Первым делом, снять куртку и рубашку. Затем Краб запускает руку глубоко в горло, хватает себя за левую ключицу и, не дергая и не отпуская, извлекает ее через рот наружу — все держится: следом целиком появляется весь костяк. Кроме черепа, впрочем, все более и более гудящего и тяжелого в носке — но Крабу, сделавшему глубокий вздох и временно доверившему свой усложненный мозг все упрощающему желудку, только и остается, что подобрать губы, с тем чтобы изрыгнуть подальше от себя никому не нужный мертвый череп.

Последствия не заставляют себя ждать. Краб чувствует себя как бы преображенным. Конечно, не таким быстрым, но зато куда более гибким — ведь медлительность относится к разряду гимнастики, ей не подходят сухие, несгибающиеся, угловатые тела, подверженные судорогам и ревматизму; она отбирает тела вялые, изгибчивые, разболтанные: одним словом, податливые. Уже этого, в общем-то, хватает, чтобы Краб мог на законном основании провозгласить себя моллюском, даже если ему предстоит еще немалый путь, чтобы достичь подлинной брюхоногости.

* * *

Именно из-за медлительности и осыпался Краб в эту кучу песка, из которого вы намерены сделать цемент: жалкие неудачники! — ваши постройки не устоят. А захотите сделать стекло — оно не пропустит рассвет.

48

Устав от своих ни к чему не ведущих междоусобиц — противоположных теоретических установок, разнящихся эстетических предпочтений, перебранки между школами, над которой потешались простые смертные, — доктора Паркинсон и Альцгеймер решили их превозмочь, соединить свои познания и объединиться, дабы выявить и наконец закрепить идеальный тип дряхлого старца; тут на авансцену, под юпитеры, выходит Краб, одни пребывают от него в восторге, другие встречают гиканьем и свистом, в любом случае он официально признан как модель, которой каждый, достигнув семидесяти лет, должен будет отныне соответствовать.

* * *

Но Краб был стариком всегда, тут нет ничего нового, он унаследовал это как минимум от своего прадедушки. Законы наследственности отводят подобные волнительные сюрпризы погруженным в траур семьям, каковые неожиданно обнаруживают у своих выкормышей мины и манеры лишившегося всеобщего обожания пращура, его жесты, его причуды, будто это еще вчера, будто это все еще он, сегодня вернулся он вчерашний, дорогой, ни на йоту не изменившийся старец, глава клана, душа дома, основоположник благородного родословия, последний отпрыск которого как раз и появился на свет и напоминает его каждой своей чертой — вылитый портрет, без обмана.

При рождении недоношенный крохотный старичок, совсем немощный и беспомощный, Краб уже весил каких-то два с половиной килограмма. Поэтому вполне извинительна оплошность больничной сиделки, которая извлекла его из инкубатора для недоношенных, чтобы, отчитав, препроводить в гериатрическую службу, откуда, как она думала, он ускользнул: «А если возьметесь за старое, я вас запру». Краб больше и не рыпался. Со временем он стал старше, что, естественно, не способствовало прояснению недоразумения; напротив, удивление вызывало разве что его необычайное долголетие — в то время как соседи по палате по большей части преставлялись спустя считанные дни после поступления, Краб необъяснимым образом продолжал сопротивляться, и медики каждое утро немели от изумления, обнаружив, что он жив, если не здоров, и отгоняли наворачивающуюся на язык гипотезу о его бессмертии.

Если его, однако же, послушать, Краб пребывал в таком же плачевном состоянии, как и остальные умирающие. Выучившись человеческому языку по бредовым речам своих сотоварищей, он от начала до конца пересказывал их обреченные диалоги; ничего в них не понимая, он относил их на свой счет, бесцветным голосом поносил Господа, отрекался от своих сыновей, звал мать, проклинал тень начальника, прощал в отместку все некоей Луизе или Сюзанне, перечислял сотни женских имен, нараспев декламировал моральные сентенции и максимы, а подчас и слегка несуразные, но поэтичные химические формулы, требовал исповедника, нотариуса, скорее, пересказывал славные или кровавые эпизоды иного века — полный набор произносимых в агонии фраз. И других от него долгое время было не услышать.

Но шли годы, три раза в неделю на соседней кровати меняли труп, сменяли друг друга и медики, достигая предельно допустимого возраста; порой они сдавали прямо в палате и, собрав тогда последние силы, просили Краба помилосердствовать и раскрыть свой секрет, и Краб, не заставляя себя упрашивать, во всем признавался; он сознался, что убил некую Сюзанну или Луизу, предал родину, зарыл клад, прижил уйму внебрачных детей, свинтил тормоза с машины шефа, украл ленту у мадмуазель Порталь и даже, да-да, сломал гребешок мадмуазель Ланберсьер… но его уже никто не слушал.

В один прекрасный день тайна наконец обрела свое объяснение. Кто-то наткнулся на старый реестр, свидетельствовавший об исходной ошибке сиделки, и Краб, которому к тому времени в действительности исполнилось восемьдесят семь лет, наконец сумел воссоединиться со своим инкубатором, где ему был оперативно предоставлен необходимый при его состоянии уход, ибо бедное дитя вызывало живейшее беспокойство — такое слабенькое, такое хилое; сегодня по-прежнему не известно, удалось его в конце концов спасти или нет.

* * *

Краб никогда не забывает кладбищ, на которых был похоронен.

49

Краб самым жалким образом едва волочит ноги, с тех пор как вышла из строя, местами даже прорвав на ляжках и лодыжках кожу, их подвеска. В подобных условиях малейшее перемещение оборачивается самой настоящей пыткой. Если бы, по крайней мере, Краб мог для продвижения опереться на руки, но об этом не может быть и речи. Когда человека постигает несчастье, он нужен ему целиком. Где это видано, чтобы паралитика скрутило в сладострастной позе? Чтобы нанести удар, болезнь поджидает, пока он усядется понеудобнее. Крабу не стоит рассчитывать на руки. В нескольких местах солома уже выбилась наружу: у левого локтя, у правого плеча.

* * *

Краб опорожняет свою трубку — аккуратно постукивая перевернутой головкой о край пепельницы, в которой и в самом деле неторопливо скапливается пепел, в то время как левая нога Краба постепенно укорачивается, так и есть, и пепельница, а потом и низенький столик вскоре исчезают под пеплом, который Краб, уже очень уменьшившийся и продолжающий уменьшаться, уменьшаться даже для невооруженного глаза, тем не менее продолжает выбивать из трубки пепел, который образует вокруг него все более и более толстый — или глубокий — ковер, над коим все еще движется рука, или, скорее, запястье, кисть, всего два пальца, встряхивающие трубку, чтобы из нее выпали последние крупицы, серые и легкие, светло-серые, они покрывают теперь весь пол комнаты, где было бы тщетно искать следы Краба и его трубки.

50

Бланк переходит из рук в руки, каждый хочет оставить на нем свою подпись, пожалуй, его даже стали бы вырывать из рук друг у друга, если бы не боялись при этом порвать или просто помять, ведь тогда пришлось бы отложить всю затею, потребовалось бы принять новый акт и вновь пустить его в обращение с того самого места, где это все началось, дабы восстановить утраченные подписи; мрачная перспектива — свести на нет столько отданных сбору подписей лет, посему каждый проявляет повышенную осторожность, пробегает текст испытующим взглядом, чтобы убедиться, что речь идет именно о том, о ком и надо, — ошибка повлекла бы за собой пагубные последствия, — с полным знанием дела визирует его подписью, затем передает ближнему своему, каковой поступает точно так же; все это происходит очень быстро, уже несколько миллионов — а то и три или четыре миллиарда — подписей, наверное, уже стоит внизу бланка, специально отпечатанного для данного случая на безразмерном рулоне пергамента, каковой по возвращении из Африки будет незамедлительно отослан в Азию, дабы и в самом деле все на свете могли подписать разрешение на захоронение Краба.

* * *

Краб вытянулся на спине, четыре свечи пылают по четырем сторонам его постели — и мне тоже, мне завтра стукнет четыре, признается маленький мальчик, но не получает ответа; вскарабкавшись на стул, он задувает свечи и уходит в поисках объяснения смущающему молчанию Краба, его слишком вытянутой физиономии, бледности, окоченелости. Но вдруг все понимает, заметив через приоткрытую дверь, как мать подмешивает на кухне в его праздничный пирог крысиную отраву.

* * *

Именно у смертного одра произносятся фразы, более всего уязвимые с точки зрения согласования времен. Между нами говоря, мы рассуждаем о Крабе так, будто бы он все еще с нами, но нам грубо навязывает себя печальная реальность, и наша речь путается, сбивается, стремится ограничиться прошедшим временем, на сей раз с такой настойчивостью, что начинает казаться, будто она вспоминает о некоем допотопном пращуре, каковой вполне мог бы быть отцом первобытной обезьяны, тогда как труп перед нами еще и не думал остывать, влажен и задумчив. Или же наоборот, принимаешься в лучшем виде причитать в имперфекте — Краб был лучшим из нас, — потом эмоции заставляют споткнуться, смириться с истиной невозможно, он не может быть мертв, он, который так любит книги и пташек, притом мы страдаем по его вине, словно он, Краб, изо всех сил нас огрел, согнул в три погибели, швырнул наземь, выкрутил руки, кое у кого даже выдрал волосы — никогда еще покойник не выказывал подобной агрессивности. Ну конечно же, и на этот раз слишком явственная, слишком действенная боль опрокинула все перспективы, с дрожью отдаешь себе в этом отчет, спохватываешься — он так любил книги и пташек. На протяжении нескольких минут говоришь о Крабе в прошедшем времени, достойно чтишь его память, но это длится недолго, и вновь на наши уста наворачиваются настоящее время на пару с имперфектом, от них не отделаться, нет покоя и будущему, поскольку наш несчастный друг будет жить вечно.

* * *

Краб умер в полной безвестности, всего лишившись, в самой мрачной нищете. Прошло немало лет, его имя прославилось, и к тому же резко улучшилось материальное положение.

* * *

Из боязни, что его погребут живым и он очнется в могиле — временами такое происходит по причине излишне пессимистической диагностики, — Краб настоял на кремации своих бренных останков, так что когда он наконец вышел из того коматозного оцепенения, которое напрасно сочли окончательным, то оказался горсткой пепла, пленником тесной урны — без каких бы то ни было средств общения с внешним миром, всего лишенным. Тщетно его сознание пыталось восстановить свою рассеянную энергию, собраться, чтобы выдавить крик или, того лучше, кулак, способный разбить изнутри погребальную урну. Но распыленное тело больше не подчинялось, как некогда, мельчайшим предписаниям воли, впало в апатию, он как раз там, где оно как раз то, что оно и есть, открепленное от костей, от распинающей позы, освобожденное от потребностей, с замороженными желаниями.

После смятения и отчаянных попыток, поставленное перед лицом свершившегося факта, сознание Краба успокоилось. В конце-то концов, разве оно не чаяло избавиться от тела? Отныне — чистое сознание, проплывающее над крохотной неподвижной (если она и движется, то только для того, чтобы тут же обрушиться с краю) кучкой пепла, столь же чуждое ей, как небо для земли, сбросившее все путы, свободное и легкое, словно в канун первого дня.

Но сентиментальному наследнику пришла в голову плачевная мысль развеять по ветру содержимое урны, и, по окончании краткой церемонии, проведенной навязчивыми близкими, Краб вернулся в родные края — вскоре он вновь восстанет.

51

Уже минуту Краб стар, и секунды уходят одна за другой. Совсем старик. Его сердце седеет от времени. Зеркало возвращает черно-белое, уже пожелтевшее изображение.

Наконец-то завершив редактуру своих воспоминаний, Краб намерен окопаться на будущее у себя дома. Ничего не делать. Не шевелиться. Не разжимать губ. Смежить веки. Принять отсутствующий вид. Только бы с ним ничего не происходило. Хватит уже. Малейшее событие способно вновь поставить все под вопрос. Даже смерть. Вот она перед ним, книга, а внутри — его жизнь. Нечего добавить. Все кончено.

Но на щеку ему садится муха — и это невыносимо.

52

В конце представления занавес так и не опустился, скорее всего, его заклинило между колосниками, и так как зрители ждали продолжения, Крабу пришлось продолжать. Он немного поколебался, и, сочтя это провалом в памяти, снисходительная публика устроила ему овацию. Краб поклонился и решил целиком сыграть заново всю пьесу. Поначалу, конечно, раздалось было несколько свистков, но искушенная публика, смакуя эту оригинальную метафору вечного возвращения, а может, и острую сатиру на наше серийное существование, призвала недалеких баламутов к молчанию, и второе представление было вознаграждено куда более громкими аплодисментами. Но занавес так и не опустился.

На третьем представлении число недалеких баламутов значительно возросло, тогда как число сторонников наконец-то освобожденного от старых драматургических условностей театра заметно уменьшилось. Крабу хватило мудрости на этом остановиться.

Он начал импровизировать. Читал стихи, потом самые знаменитые отрывки из классического репертуара, которые приходили ему в голову, соединенные, слепленные на живую нитку, иногда перечащие друг другу — и из всех этих сваленных в кучу париков Краб регулярно извлекал череп Йорика, старого знакомца, всегда под рукой. Несколько возмущенных зрителей открыто покинуло театр, но в общем и целом этот забавный шарж на неприкосновенные святыни культуры — если воспользоваться объяснениями, которые слетели с языка сидящего в первом ряду господина на поставленное в тупик и украшенное бриллиантом ушко, а потом и на обнаженное, недоуменно вздернутое плечико — был оценен по заслугам: гром аплодисментов потряс своды театра, но занавес так и не опустился.

Краб пел, танцевал, декламировал детские считалки, молитвы, перечислял великие столицы, большие реки, он выложил тонким слоем все свои познания, он досчитал до таких чисел, на которые только способен покуситься человек, он исчерпал великие этические и философские вопросы, он сочинял истории, пересказал всю свою жизнь, начиная с детства Дарвина, разобрал по косточкам свои главные органы… Но занавес так и не опустился.

Тогда Краб погрузился в безмолвие, медленно, непреклонно, вертикально, он погрузился и в конце концов исчез из глаз публики. Среди зрителей произошло некоторое замешательство, момент нерешительности, непонимания, но все тут же сплотились вокруг единственно правдоподобной гипотезы: под ногами Краба открылся люк, несомненно, на сцене находился незаметный люк, и, по общему мнению, это символическое погребение персонажа, заменяя собой падение занавеса или внезапную темноту, возвещающие обычно об окончании спектакля, окупало все расходы, ибо одним махом стерло предшествовавшие ему долгие дни скуки. (Аплодисменты.)

ЕСЛИ БЫ ПРАВАЯ РУКА ПИСАТЕЛЯ БЫЛА КРАБОМ

Ни в ком не обретешь большего сочувствия, нежели в Крабе, но сочувствие его весьма специфично как по своей природе, так и по форме: он не ставит себя на чужое место, когда этот самый чужой страдает или претерпевает горчайшие невзгоды, а совершенно такою же, просто-напросто противоположно направленной мыслительной операцией ставит чужого на свое место, когда страдает или же претерпевает горчайшие невзгоды он сам, Краб. Поосторожнее с ним! Ибо вы в любой момент рискуете оказаться в той катастрофической ситуации, в которой всего за секунду до этого изнывал Краб, среди бедствий, что обрушились на его собственность, — и вот вы уже завшивели его вшами, разорены его банкротством, лишились его руки, остались с разбитым от ухода его жены сердцем. Причем ваши страдания, ваша скорбь будут лишь преумножены, когда Краб внезапно почувствует себя не в силах сопротивляться подлинному состраданию и, глубоко взволнованный, глубоко расстроганный, примет на себя моральные обязательства позаботиться о вашей оставленной жене и занять отныне вакантный пост генерального директора ваших процветающих предприятий вместе с их филиалами.

Некогда, говорит гид, до того, как этот вулкан потух, его извержения внушали ужас: исторгнутые потоки лавы устремлялись вниз, в долину, с такой скоростью, что никто не мог спастись — потери среди населения были весьма значительными.

Теперь же, продолжает он, указывая палкой на проход между двумя скалами, теперь бояться следует скорее лавин, зимою, случается, неустойчивые массы снега обваливаются и, все увеличиваясь в размерах, скатываются вниз: всякий раз мы у себя в деревне оплакиваем погибших и непоправимые разрушения.

Сейчас весна, и снег давным-давно стаял. И уж совсем давным-давно потух вулкан. За спиной у гида Краб и его случайные попутчики составляют небольшой пелотон, медленно карабкаются по склону, он крут, но вид вокруг открывается великолепный, застывшая и постепенно разлагающаяся лава вскормила в наши дни лиственницы и густой подлесок с покрытой пушком листвой. Вершина совсем рядом. Надо осмотреть открывающийся там кратер. Но Краб в спешке спотыкается о камень и падает навзничь, уклон же склона таков, что ему не подняться, напротив, он набирает скорость, катится кубарем, увеличивается с каждым кувырком, раздувается, с громоподобным грохотом обрушивается на деревню — заваливает собой всю долину.

Когда Краба в первый раз приняли за слона, он ограничился улыбкой и пошел своей дорогой. Когда его приняли за слона вторично, просто пожал плечами и удалился. На третий раз он не удержался от раздраженного жеста. На четвертый — выказал определенное беспокойство. На пятый он наконец догадался, что недоброжелатели задумали свести его с ума. А на шестой внезапно обхватил мозгляка вокруг талии и, крутнув, отшвырнул метров на восемнадцать в сторону.

Когда Краб рассекает толпу, кажется, будто это поток пересекает озеро; он и вправду смешивается с мужчинами и женщинами, из которых она состоит: одному он не прочь уступить собственную руку, а несколько своих пальцев — другой, у которой одним махом окажется полная рука пальцев — куда больше, конечно же, чем следовало бы, зато эта другая уступит ему взамен ногу, подчас — совершенно очаровательную, обнаженную, изящную ножку; у крохотного старикашки он позаимствует не только шляпу, но и голову, да и вообще все клетки Краба, разошедшиеся в этом большом котле, разъединяются, сталкиваются с кем попало, их заменяют другие — он выбирается из толпы, набравшись под завязку — набравшись почти под завязку: всегда можно, конечно же, придраться к пустякам, ведь это уже совсем не тот человек; но, однако же, его тут же узнают, все сразу и наверняка знают, что это он.

Благочестивый служитель Господа, Краб все же не может удержаться от вздоха в те дни, когда его господин просит поменять рыбам воду.

Как пугало Краб никуда не годится: вместо шляпы у него гнездо дрозда.

Краб настолько жив, настолько проворен, да к тому же и непоседлив, что лепит своих снеговиков прямо из метели, из летящих хлопьев снега: три, а то и четыре снеговика, надлежащим образом экипированных морковками и колпаками-ведерками, один за другим разбиваются о землю.

Краб — счастливый обладатель стенных часов высотою в два метра, прекрасного предмета обстановки в старинном стиле из канадской березы, с покрытым эмалью циферблатом, с двумя чугунными гирями, с медным маятником, которые громко отбивают каждый час; при этом — что незаменимо для такого, как известно, большого любителя подводных погружений, как он — они абсолютно герметичны и к тому же выдерживают давление на глубине до тридцати метров.

На сей раз Краба к врачу привела острая боль в груди. Примерно месяц тому назад он уже приходил к нему на консультацию по поводу необъяснимых колик в животе, потом, на следующей неделе, из-за шума в ушах, а еще несколькими днями позже — с ужасающей мигренью. Врач ничего не обнаружил, и Краб с тем, то есть со своими болячками, так и удалился. Впрочем, он продолжал мучиться, но — вы же знаете его стойкость, его стоицизм — к этому, так сказать, привык: он жил с этим и больше об этом не думал. Но вот в свой черед прихватило и горло, и, проснувшись утром ко всему прочему с острой болью в груди, Краб мудро решил еще раз сходить на консультацию. Поскольку ни стетоскоп, ни простукивание не выявили ничего аномального, врач в конце концов заподозрил своего клиента в том, что тот либо слишком внимательный к своему организму ипохондрик, чрезмерно чувствительный к разболтанности внутренних клапанов, к циркуляции между ними жидкостей и интерпретирующий их как симптомы тяжелых заболеваний, приступам которых он тут же воображает, что подвержен; либо симулянт, озабоченный единственно тем, чтобы раздобыть освобождение от каждодневной рабочей канители. И все же, поскольку, с одной стороны, Краб, кажется, не делал из своего состояния трагедии и, с другой стороны, его лень служила достаточным алиби от осуществления какой бы то ни было профессиональной деятельности, врач решил провести углубленное обследование и анализы. Краба положили в больницу. Там к нему применили самые продвинутые методы диагностики, и с их помощью удалось наконец выявить у него целый ряд врожденных физических аномалий — каких еще свет не видывал: на том месте, где у него должен был находиться желудок, у Краба располагалось сердце, на месте селезенки — еще одно сердце, еще одно сердце на месте печени. На рентгеновских снимках были отчетливо видны два сердца там, где следовало бы быть легким, а два других, меньшего размера, — там, где полагается сочетаться частям внутреннего уха; что же касается зева, то его функции мужественно приняло на себя одно из сердец. В теле Краба — с поправкой на возможность дальнейших открытий — насчитали не менее восьми сердец — и это помимо того, что гнало кровь по венам. Этим объяснялось многое: любвеобильность Краба, столь внимательное выслушивание других, его склонность к гурманству, полное отсутствие желчности и то наглядное наслаждение — а мы-то считали его наигранным, — которое он испытывал, всего-то подышав тем же воздухом, что и женщина. Ну а что касается его нынешних болей, медицина здесь бессильна, виною всему единственно возраст, износ всех этих уставших биться сердец — ему придется с этим свыкнуться, умерить пыл, закалиться, очерстветь.

Эта восьмидесятисемиметровая башня, самая высокая точка города и главная его достопримечательность, возведенная в честь святой Аминаты в тринадцатом веке, когда счастливо сошлись воедино дерзновение архитектора, который, прежде чем снять леса, увенчал ее стрелой монументального шпица, схожей своею тонкостью со стрелой, точно так же посылаемой прямо в небесную лазурь и лучником, когда у него над головой проносятся утки, и безупречное искусство скульптора, который украсил арки тринадцати ее этажей гирляндами, филигранной резьбой, ажурными цветами, хрупкими витыми колоннами с небольшими мраморными капителями, для чего ему потребовалось более восьми сотен людей, от обжигальщиков кирпича до каменщиков и плотников, под началом троих последовательно сменивших друг друга подрядчиков, душой и телом преданных возведению сего благополучно законченного в 1298 году сооружения, эта гордость всего города на протяжении семи веков, обрушившись пополудни, наповал убила Краба.

ОДИН СЛУЧАЙ ЖИВОЛЮБИЯ

Не бывает настоящего живолюбия без мизантропии, часто повторяет Альбер Муандр, холостяк, мизантроп и живолюб, ибо та любовь, которую мы транжирим на себе подобных, уже не перепадет, скажем, буренушке, и ей, лишенной ласки, дарованной в ослеплении сварливому ребенку, только и остается, что душераздирающе мычать.

И посему в жизни Альбера Муандра, не утратившего невинности друга ручьев и затонов, где откладывает яйца саламандра, и зари, которую приветствует криком петух, нет места супруге.

В извечном конфликте, сталкивающем человека и блоху, Альбер Муандр на стороне блохи. Он сочинил для нее патриотический гимн. Из вечера в вечер точит сему двукрылому оружие. Учит его прыгать, опираясь на задние ноги, чтобы не попасть под оплеуху грубого животного. Он вшил в простыню крохотную белую одежку, чтобы оно не попадалось на глаза.

Альбер Муандр одинаково любит всех животных, как земноводных, так, например, и ящериц. Ты можешь реветь или каркать, он тебя выслушает. Альбер Муандр расстроен, что у него недостает зубов, чтобы ответить кайману улыбкой на улыбку. Живолюб — противник какой бы то ни было дискриминации, связанной с пятнами или полосами на шкуре. И даже если некоторые крупные обезьяны среди высших приматов и вызывают у него своего рода инстинктивное отвращение, Альберу Муандру не без успеха удается его превозмочь. К тому же в их неподатливой шерсти ему то и дело попадаются колонии вшей — воплощенная въяве утопия. Он лично знаком с большинством индивидов, из коих эти колонии состоят, — между ними никогда нет места спорам.

Я люблю осла и кальмара, говорит Альбер Муандр. Люблю цаплю. И хлопает в ладоши.

Альбер Муандр голышом выходит на улицу и в самые свирепые морозы: по его белому телу так и снуют соболи, куницы, бобры. Кровь норки греет куда лучше, нежели ее мех, заявляет он.

Живолюб не потребляет животную плоть. Более того, охотно подкармливает плотоядных, и у Альбера Муандра сегодня не хватает куска ягодицы, завтра — щеки. И каждый раз за этим стоит не только спасенная антилопа, но и не растратившая силы на выматывающую охоту львица.

И если бы ему пришлось пожертвовать чем-то на насесте своих протянувшихся от одного плеча к другому ключиц, он бы купировал как раз эту голову холостяка, которая, печально покачиваясь из стороны в сторону, занимает место двух радужных красавцев-попугаев или двух несчастных, облезлых крыс. Он так бы, впрочем, давно и поступил, если бы пара аистов не вбила в голову из года в год вить гнездо у него в волосах. Такова банальная причина его неподражаемой прически, порождающей самые невероятные слухи.

Я люблю волка и панголина, говорит Альбер Муандр. Люблю кенгуру. И его глаза блестят.

Кто мне наконец объяснит, почему обувь продается в гробиках домашних кошек и кроликов? — возмущается Альбер Муандр, затем на мгновение отрешается от мира, прежде чем со всеми подобающими церемониями предать земле в их картонной коробке и шуршащем саване из папиросной бумаги пару туфель из замши или свиной кожи. Тот дождь, что проливается на сад, — это его слезы.

Животному неведомо отчаяние. Его ум лишен ясности, но радаром проницает тьму. Альбер Муандр снова плачет, на сей раз над самим собой.

Для того чтобы щекотать ноздри коня, не переставая поглаживать его по крупу, нужен куда больший, нежели у него, размах.

Ну и высокая же она, верно? — говорит он толпящимся вокруг жирафы посетителям, и вид у него при этом отца, гордящегося великолепными достижениями дочери.

Я люблю дождевого червя и страуса, говорит Альбер Муандр. Люблю носуху. И вздрагивает.

Два глаза — это на один больше, чем необходимо для созерцания сего мира — весьма плачевного, пока белочка не выглянет из своего дупла, зрелища, — ну а воронов, тех хлебом не корми — дай выклевать подобные вишенки… вот почему Альбер Муандр одноглаз, а коли на ногах у него не хватает нескольких пальцев, то дело тут в том, что река отнюдь не каждый день приносит на поживу пираньям тушу буйвола, а жить-то как-то надо.

Во вспотевших сочленениях суставов его пальцев можно сделать, как говорится, кладку, если у тебя крохотные яички, если же они побольше, подойдут заросли подмышек; Альбер Муандр не станет разжимать пальцы, будет держать руки по швам, пока не вылупятся ваши личинки или птенчики.

Я люблю пеликана и выдру, говорит Альбер Муандр. Люблю морского конька. И смеется.

Для вас открыты все отверстия его тела: войдите в его каналы и трубы, в его трахеи — только попробуйте: внутри свежо, тенисто, липко, сладко, все в вашем вкусе, и к тому же всегда идет один из тех процессов ферментации, что так вас пьянят. Добро пожаловать!

Пиявки, преданные языки, не отваливайтесь, Альбер Муандр только для вас и живет.

А что там с зоофилией?

Нужно уметь добиться, чтобы тебя принимали определенные популяции, уклончиво отвечает Альбер Муандр, но лицо его вспыхивает. А тараканы с его кухни имеют с ним небольшое, но вряд ли способное ввести в заблуждение семейное сходство. Просто приятели? Не верится.

Но неужто можно всерьез вообразить, будто его зачерствевшее тело так никогда и не выйдет из оцепенения или что метафизическое восхищение состоянием взаимной влюбленности было ему, кроме как в мечтаниях, заказано, забронировано за мрачным холостяцким переливанием из пустого в порожнее?

Откуда сия согбенная спина, сей хронический сколиоз? Все дело в том, что Альбер Муандр большую часть времени проводит у черепахи, а не у себя дома. Что такое интимная близость, ему известно куда лучше, чем женатым мужчинам.

Никто из богов не заслуживает, чтобы перед ним склонял колена живолюб. Я преклоняюсь только перед муравьем, улиткой и ужом, говорит Альбер Муандр. И простирается ниц.

Живолюб впадает в зимнюю спячку, перебирается на летнее пастбище, принимает брачную окраску, мигрирует, идет на нерест, собирает мед и проходит через троицу метаморфоз, как и все на свете. Ничем особым он не отличается.

Познания по поводу Альбера Муандра постоянно углубляются и расширяются, однако ничто при этом не закреплено и буквально все нужно раз за разом начинать с самого начала: Зойка, его серенькая норушка, по ходу дела сгрызает все, что только ни печатается по его поводу. Этот новый документ кончит точно так же.

РОБЕРТ КУВЕР

Robert Coover

В 1966 году уроженец Айовы Роберт Кувер (р. 1932) получил за свое «Происхождение брунистов» премию Уильяма Фолкнера за лучший дебютный роман — и с тех пор остается одним из главных представителей подчеркнуто интеллектуальной, «высоколобой» литературы в США. Хотя за это время в глазах критики он успел превратиться из «модерниста» в чуть ли не главного американского постмодерниста, свидетельствует это разве что о смене вех критического цеха и не отражает последовательного характера его социальной сатиры и продуманности экспериментов по смешению нарративных форм. Две представленные здесь миниатюры — скорее милые безделушки в сравнении с его большими романами или концептуальными повестями, но и по ним можно составить некоторое представление о характерных для Кувера попытках создать свою, американскую, версию техники, предложенной французским «новым романом»; взяты они из раннего сборника «Подголоски и попевки» (1969), многие тексты которого построены с использованием вариативных построений, свойственных, в частности, серийной музыке. Характерно, что подобную технику письма можно встретить, к примеру, и в поздней повести писателя «Шиповник» (1996), вновь, спустя без малого три десятка лет, варьирующей канонические темы «из сокровищницы» (ср. ниже у Дж. Барта) классических сказок (столь излюбленные, кстати, — см. ее «Кровавую комнату» — английской приятельницей Кувера Анджелой Картер).

ДОМИК-ПРЯНИК

1

Сосновый лес, солнце начинает клониться к закату. Двое детей идут следом за стариком, разбрасывают хлебные крошки, распевают детские песенки. Темнеющие дали пропитаны густыми землисто-зелеными тонами, все в нитях и крапинках просачивающегося сквозь ветви солнечного света. Пятна красного, лилового, тускло-голубого, золотого, жжено-оранжевого. Девочка несет корзинку, в которую собирает цветы. Мальчик занят крошками. В песенке повествуется, как Боженька печется о детишках.

2

На старике тяжким грузом лежат бедность и смирение. Его холщовая куртка залатана и потрепана, добела выгорела под солнцем на плечах, протерлась на локтях. Он не поднимает ног, а волочит их в пыли. Седые волосы. Иссушенная солнцем кожа. Тайные силы отчаяния и вины словно пригибают его к земле.

3

Девочка срывает цветы. Мальчик с любопытством оглядывается по сторонам. Старик нетерпеливо всматривается в глубины леса, где уже, кажется, затаилась ночь. Передничек у девочки ярко-оранжевый, веселого цвета свежесорванных мандаринов, и мило простеган голубым, красным, зеленым, но платьице на ней простое, коричневое, лохматящееся по краю, а ноги босы. Птицы вторят детям в их песнях, бабочки украшают лесные просторы.

4

Мальчик делает все украдкой. Правая рука свешивается у него за спиной, роняя хлебные крошки. Его лицо наполовину повернуто к руке, но глаза прикованы к ногам бредущего впереди старика. Старик обут в тяжелые, заляпанные грязью башмаки, высокие, с кожаными шнурками. Как и кожа самого старика, башмаки его иссохли, потрескались, изборождены глубокими морщинами. Штаны мальчика синевато-коричневые, оборваны внизу, на нем выцветшая красная курточка. Он, как и девочка, бос.

5

Дети распевают детские песенки о майской корзинке, о пряничном домике, о святом, который кормился собственными блохами. Возможно, они поют, чтобы снять со своих юных сердец тяжесть, поскольку вокруг стволов и ветвей дремучего леса сворачиваются кольцами едва заметные красновато-коричневые ручейки сумрака. А может, они поют, чтобы скрыть уловки мальчика. Скорее всего, они поют просто так, по бездумной детской привычке. Чтобы слышать самих себя. Чтобы восхититься своей памятливостью. Или развлечь старика. Заполнить тишину. Скрыть свои мысли. Свои ожидания.

6

Кисть и запястье мальчика, торчащие из рукавов курточки, которую он давно перерос (выцветший красный обшлаг — вовсе и не обшлаг, а просто оборванный край, измочаленная каемка выношенной ткани), задубели, чуть-чуть замараны, совсем детские. Пальцы короткие и пухлые, ладошка мягкая, запястье тонкое. Три пальца загнуты, удерживая крошки, растирая их, их подготавливая, тогда как указательный и большой бережливо стряхивают крошки одну за другой на землю, мгновение играя с ними, скатывая в шарики, сжимая, словно на удачу или для удовольствия, перед тем как их выпустить.

7

Тускло-голубые глаза старика уныло плавают в глубоких темных мешках, наполовину укутанные тяжелыми верхними веками под навесом кустистых седых бровей. Глубокие складки расходятся веером от их слезящихся уголков, наискось сбегают вниз мимо носа, оставляют глубокие следы на задубевших щеках и стягиваются ко рту. Старик смотрит прямо перед собой, но на что именно? Возможно, ни на что. На какую-то невидимую цель. Какую-то невозвратимую отправную точку. О его глазах можно сказать только одно: они устали. То ли они видели слишком много, то ли слишком мало, в любом случае они выдают отсутствие воли видеть что-либо еще.

8

Ведьма закутана в скрученный ворох черного тряпья. Ее длинное лицо мертвенно бледно и искажено от ярости, глаза сверкают, как горящие угли. Угловатое туловище изгибается то туда, то сюда, колышет черное тряпье — в черном сплетении мерцают и вспыхивают синие и аметистовые крапинки. Ее узловатые синюшные руки жадно хватаются за воздух, рвут в клочья одежду, жестоко когтят лицо и горло. Она безмолвно хихикает, внезапно издает безумный визг, хватает пролетающую мимо голубку и вырывает у нее сердечко.

9

Девочка, которая младше своего брата, весело прыгает по лесной тропе, свободно развеваются ее светлые локоны. Коричневое платьице грубо и безыскусно, но передничек наряден, а из-под потрепанного подола подмигивает белая нижняя юбка. У нее свежая, розовая и мягкая кожа, ямочки на коленях и локтях, розовые щечки. Юный взгляд девочки беззаботно перепархивает с цветка на цветок, от птицы к птице, с дерева на дерево, с мальчика на старика, с зеленой травы на подкрадывающуюся темноту; кажется, все это доставляет ей одинаковое удовольствие. Ее корзинка полна с верхом. Она, наверное, и не подозревает, что мальчик разбрасывает крошки? Не подозревает, куда их ведет старик? Ну и что с того, ведь это же игра!

10

Даже сейчас в лесу остается залитое солнцем место, с усыпанными мятным драже деревьями и кустами из сладкой ваты, где воздух свеж и пьянит, как лимонад. Медовые ручьи текут по гальке-монпансье, а леденцы на палочке растут на приволье, как анютины глазки. Здесь и стоит пряничный домик. Сюда приходят дети, но, говорят, никто отсюда не уходит.

11

Оперение у голубка белое, глянцевитое, мягкое, голова приподнята, грудь надута, кончик хвоста на какое-то перышко не достает до земли. Сверху он был бы виден на фоне блеклой тропы — смеси серых тонов и умбры с резкими коричневыми мазками сосновых иголок, — но если смотреть вровень с ним, сбоку, он сияет незапятнанной белизной на фоне оттеняющего его силуэт темного просвирника и далекого лесного зеленого моха. Движется только его крохотный клювик. Примеряется к хлебной крошке.

12

Эта песня про великого короля, который победил во множестве сражений, но поет одна девочка. Старик повернулся назад и с любопытством, но бесстрастно взирает на мальчика. Обернулся и мальчик, уже не украдкой, с протянутой в воздух рукой, но крошки с его пальцев не слетают. Он уставился назад, на тропу, по которой они втроем только что прошли, рот у него разинут, глаза полны испуга. Левая рука поднята, словно застыв за мгновение до возмущенного взмаха. Голуби склевывают раскиданные им хлебные крошки. Его уловка провалилась. Возможно, старик, в конце концов не такой уж несведующий в подобных делах, с самого начала знал, что так оно и будет. Девочка поет о прелестных вещицах, которые можно купить на рынке.

13

Ведьма так съежилась над своей добычей, что кажется всего-навсего кипой наваленного на столб черного тряпья. Ее бледные руки с длинными ногтями загибаются к груди, поглаживая какой-то предмет, голова свешивается ниже согбенных плеч, изможденный крючковатый нос просунут между беспокойных пальцев. Она пережидает, тихонько хихикая, косится налево, потом направо, затем подносит сердечко к глазам. Блестящее сердечко голубки сверкает как рубин, полированная вишенка, бриллиант, карбункул в виде сердца. Оно еще бьется. Тихие, лучезарные биения. Черные костистые плечи ведьмы содрогаются от ликования, от жадности, от вожделения.

14

Шальная клякса трепещущей белизны: голубь машет крыльями! Руки хватают его тельце, его головку, его грудку, маленькие руки с короткими пухлыми пальцами. Он судорожно молотит крыльями на фоне сумрачной лесной зелени, но сбит на землю цвета умбры. Мальчик падает на него сверху, его руки в крови от встречи с клювом и коготками.

15

К пряничному домику через сад цукатов и аккуратно выстроившихся короткими рядами сладких сосулек ведет мостовая из разноцветных вафель.

16

Теперь с губ девочки срывается не песенка, а исполненный боли крик. Корзинка с цветами перевернулась, короли и святые забыты. Она борется с мальчиком за птицу. Бьет его, наваливается сверху, дергает за волосы, тянет за красную курточку. Он съеживается вокруг птицы, пытается отбиться от девочки локтями. Оба плачут, мальчик от гнева и разочарования, девочка от боли и жалости, от оскорбленного сердца. Их ноги переплелись, кулаки молотят друг друга, летят перья.

17

Тускло-голубые глаза старика смотрят не вперед, а вниз. Взгляд искоса, скорбь и скука исчезли; глаза ясны, сосредоточены. Глубокие складки, расходящиеся веером от их влажных уголков, стягиваются внутрь; он коротко вздрагивает, как будто от какой-то внутренней раны, от какой-то боли, какой-то древней мудрости. Он вздыхает.

18

Девочка отбила-таки птицу. Мальчик, с трудом переводя дыхание, стоит на тропе на коленях и наблюдает за ней; его гнев почти схлынул. Выцветшая красная курточка порвана, в штаны набились пыль и сосновые иголки. Чтобы защитить голубка, она засунула его себе под платье и сидит коленками врозь, склонившись над ним и тихо плача. Старик нагибается, приподнимает ее светло-оранжевый передник, платьице, нижнюю юбку. Мальчик отворачивается. Голубок угнездился в ее маленьких округлых бедрах. Он мертв.

19

Тени стали длиннее. Посерели умбра, лаванда и зелень. Но тельце голубка все еще сияет в сгущающемся сумраке. Кажется, что белизна его взъерошенной грудки дает отпор ночным угрозам. Он усыпан цветами, которые начинают увядать. Старик, мальчик и девочка ушли.

20

Балки в пряничном домике — лакричные палочки, скрепленные ирисками, обшитые имбирными пряниками и облицованные карамелью. Из шоколадной крыши то тут, то там растут дымовые трубы из мятных палочек, окна окаймлены меренгами. Ах, что за домик! Но лучше всего в нем дверь.

21

Лес здесь дремучий, глухой. Ветви тянутся вперед, как руки. Снуют бурые звери. Мальчик ничего украдкой не делает. Девочка несет свою корзинку для цветов, но не прыгает и не поет. Они идут, взявшись за руки, широко открыв глаза и глядя прямо перед собой, прямо в лес. Впереди, указывая путь, тащится старик, он волочит свои старые тяжелые башмаки с кожаными шнурками то по отсыревшей пыли, то по подлеску.

22

Глаза старика, тусклые при солнечном свете, теперь, кажется, сверкают в поздних сумерках. Возможно, скопившаяся в них влага собирает последние мерцающие отсветы дня. Вернулся взгляд искоса, но теперь в нем кроется не усталость, а, скорее, сопротивление. Его рот открывается, словно для того, чтобы что-то сказать, сделать выговор, но зубы крепко сжаты. Ведьма изгибается, дрожит мелкой дрожью, ее черное тряпье кружится, колышется, полощется. Из своей тощей груди она вынимает бьющееся алое сердечко голубки. Как оно сияет, как бушует, как оно танцует в сумраке! Старик больше не сопротивляется. Вожделение разглаживает его лицо и затуманивает старые глаза, в которых теперь сверкают отражения рубинового сердечка. Гримасничая, он рушится вперед, подминая под себя хихикающую ведьму, кубарем летит в заросли ежевики, впивающейся в его одежду.

23

Дикий визг пронзает тишину сумрачного леса. Птицы взлетают с ветвей, подлесок оживает встревоженными зверями. Старик замирает на месте, одну руку он поднял перед собой для защиты, другую, словно движимую тем же инстинктом, протянул назад, чтобы прикрыть детей. Выронив корзинку с цветами, девочка кричит от ужаса и бросается вперед, в объятия старика. Мальчик бледнеет, ежится, как будто его тело влажно окутывает холодный ветер, но мужественно не отступает. Какие-то формы, кажется, изгибаются и сворачиваются кольцами, из лесной подстилки сочатся призрачные испарения. Девочка всхлипывает, и старик покрепче прижимает ее к себе.

24

Кровати просты, но надежны. Их расстелил сам старик. Садится солнце, комнату наполнили тени, дети укрылись под одеялами. Старик рассказывает им историю про добрую фею, которая обещала бедняку выполнить три его желания. Желания, как он знает, были потрачены впустую, но в таком случае впустую он рассказывает и историю. Он добавляет к рассказу подробности о доброй фее, какая она ласковая, добрая и красивая, потом дает детям завершить историю своими собственными желаниями, своими собственными мечтаниями. Далее на него накладывается жестокое требование. Почему доброта всех желаний ни к чему не приводит?

25

У лесной тропы лежит опрокинутая цветочная корзинка, вокруг рассыпаны увядшие цветы. Под ее разверстым зевом растянулись, темнее запекшейся крови, тени. Тени длинны, ибо опускается ночь.

26

Старик свалился в заросли ежевики. Дети, всхлипывая, помогают ему оттуда выбраться. Он сидит на лесной тропе, уставившись на мальчика и девочку, и как будто их не узнает. Всхлипывания затихают. Дети теснее прижимаются друг к другу, в свою очередь уставившись на старика. Его лицо поцарапано, одежда порвана. Он неровно дышит.

27

Солнце, песенки, хлебные крошки, голубок, опрокинутая корзинка, долгое наступление ночи: куда, спрашивает себя старик, подевались все добрые феи? Раздвигая ветки, он прокладывает путь. Дети идут следом, молчаливые, напуганные.

28

Мальчик бледнеет, сердце колотится у него в груди, но он мужественно не отступает. Ведьма корчится, ее черное тряпье трепещет, бьется о изогнутые ветви. С тихим соблазнительным хихиканьем она держит перед ним блестящее вишнево-красное сердечко голубки. Мальчик облизывает губы. Она отступает назад. Сияющее сердечко бьется нежно, ровно, волнующе.

29

У доброй феи искрящиеся голубые глаза и золотые волосы, мягкий кроткий рот и нежные руки, которые ласкают и утешают. Крылья из тончайшего газа растут из ее гладкой спины, на безупречной грудной клетке — две упругие груди с яркими, как рубины, сосками.

30

Ведьма, протягивая пылающее, бьющееся сердечко мальчику, отступает назад, в лесную тьму. Мальчик нерешительно следует за ней. Назад. Назад. Набухшие глаза пылают, ведьма отводит рубиновое сердечко к своей темной, тощей груди, затем, через плечо, подальше от мальчика. Зачарованный, он преследует его, слегка ее задевает. Узловатые, синюшные пальцы впиваются в бедную одежду, красную курточку и синевато-коричневые штаны, застают врасплох его мягкую юную плоть.

31

Плечи старика пригнулись к земле, лицо испещрила морщинами скорбь, шея покорно склонена вперед, но глаза сияют как горящие угли. Он прижимает к горлу свою изодранную рубаху, пристально вглядывается в мальчика. Дрожащий мальчик стоит в одиночку на тропе, уставившись в жуткую лесную тьму. Формы шепчут и сворачиваются. Мальчик облизывает губы, делает шаг вперед. Лесную тишину разрывает ужасный вопль. Лицо старика искажает гримаса, он отталкивает в сторону всхлипывающую девочку, наотмашь бьет мальчика.

32

Больше никаких крошек, никакой гальки, никаких песен и цветов. Эхо от пощечины разносится по жуткому лесу, удваивается уже своими отголосками, складывается в конце концов в звук, не лишенный сходства с хихикающим шепотом.

33

Девочка, всхлипывая, целует отшатнувшегося от удара мальчика и прижимает его к себе, прикрывая от раздраженного старика. Ошеломленный старик неуверенно протягивает руку, нежно касается хрупкого плеча девочки. Она чуть ли не с дрожью отбрасывает его руку и отшатывается к мальчику. Мальчик расправляет плечи, на его лице вновь проступают краски. Лицо старика вновь морщат знакомые складки возраста и отчаяния. Его тускло-голубые глаза затуманиваются. Он смотрит в сторону. В последних лучах уходящего дня он покидает детей.

34

Но дверь! Формой дверь напоминает сердце и красна как вишня, всегда приоткрытая, и на солнце, и при луне, она слаще леденцовой бомбошки, восхитительнее мятной палочки. Она красна как мак, красна как яблоко, красна как земляника, красна как карбункул, красна как роза. Ах, что за дверь у этого домика!

35

Дети, одни в этом странном черном лесу, жалобно сжались калачиком под большим узловатым деревом. Ухают совы, угрожающе мелькают между изогнутыми ветвями летучие мыши. Странные формы корчатся и шелестят перед их утомленными глазами. Они крепко держатся друг за друга, дрожат, напевают колыбельные, но не могут успокоиться.

36

Старик, с трудом передвигая ноги, бредет из черного леса. Его путь метят не крошки хлеба, а мертвые голубки, призрачно белеющие в пустой ночи.

37

Девочка готовит подстилку из листьев, цветов и сосновых иголок. Мальчик собирает ветви, чтобы их прикрыть, спрятать, защитить. Из своей нищей одежды они сооружают себе подушки. Тем временем вокруг с визгливым писком носятся летучие мыши, а сверху на их призрачно белеющие, юные, дрожащие тела глазеют совы. Дети заползают под ветки, исчезают в темноте.

38

Старик уныло сидит в темной комнате, уставившись на пустые кровати. Добрая фея, хоть и ночное таинство, распространяет вокруг себя переливчатый блеск. Что это, естественное сияние ее крохотного ловкого тела или, быть может, оно исходит от звезды на конце ее волшебной палочки? Кому дано об этом знать? Трепещут на лету крылья из тончайшего газа, увенчанные рубинами груди обращены вниз, заманчиво покачиваются ноги, коленки в ямочках слегка согнуты, сияющие ягодицы выгнуты кверху дугой, бросая вызов ночи. До чего же она хороша! В черной пустой комнате старик вздыхает и тратит одно желание: он хочет, чтобы с его бедными детьми все было хорошо.

39

Дети подходят к пряничному домику. Под усыпанными мятным драже деревьями, запуская пальцы в кусты из сладкой ваты, смакуя пьянящий, как лимонад, воздух, они прыгают по дорожке, распевают детские песенки. Песенки-бессмыслицы о лошадях в яблоках и умерщвлении драконов. Считалочки и загадки-скороговорки. По гальке-монпансье они перебираются через медовые ручьи, собирая по пути леденцы на палочке, которые растут на приволье, как дикие желтые нарциссы.

40

Ведьма мечется, перепархивая с места на место, по почерневшему лесу, ее мертвенно-бледное лицо перекошено от ярости, ее неисповедимого состояния. Глаза горят, как сверкающие угли, свободно полощется черное тряпье. Узловатые руки жадно когтят ветви, вплетаются в ночную паутину, впиваются в стволы деревьев, пока у нее из-под ногтей не начинает течь древесный сок. Внизу, обессилевшие, спят мальчик и девочка. Из-под одеяла из веток высунулась призрачно белеющая нога: колено в ямочках и мягкое, округлое бедро.

41

Но снова желание! Цветы и бабочки. Темнеющие дали, пропитанные густыми, землисто-зелеными тонами, в нитях и крапинках послеполуденного солнечного света. Двое детей, идущих следом за стариком. Они разбрасывают хлебные крошки, распевают детские песенки. Медленно бредет старик. Мальчик делает все украдкой. Девочка… но все это ни к чему, опять слетятся голуби, разумных желаний нет и не будет.

42

По мостовой из разноцветных вафель, через сад цукатов и сладких сосулек дети вприпрыжку приближаются к пряничному домику. Они пробуют обшивку из имбирных пряников, облицованных карамелью, слизывают меренги с подоконников, целуют друг друга в подслащенные губы. Мальчик влезает на шоколадную крышу, чтобы отломать мятную палочку дымовой трубы, соскальзывает с крыши прямо в бочку для дождевой воды, полную ванильного пудинга. Девочка, потянувшись было его подхватить, поскальзывается на леденцовой бомбошке и кувырком летит в липкий сад камней — засахаренных каштанов. Весело смеясь, они начисто вылизывают друг друга. А какую большую красно-белую полосатую трубу показывает ей мальчик! Какая яркая! Какая сладкая! Но дверь… здесь они замирают, у них перехватывает дыхание. Но дверь! Она в форме сердца и красна как карбункул, под лучами солнца мерцает ее блестящая поверхность. Какая замечательная дверь! Светящаяся, как рубин, как вишневая карамелька, и мягко, лучезарно пульсирующая. Да, изумительная! восхитительная! непревзойденная! Но за ней — что это за звук, уж не плещет ли на ветру черное тряпье?

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ СО ШЛЯПОЙ

Посреди сцены стоит стол.

Выходит человек, одетый как фокусник, в черной накидке и черном цилиндре. Снимает шляпу и, широко взмахнув ею в воздухе, элегантно кланяется зрителям.

Аплодисменты.

Демонстрирует внутренность шляпы. Там ничего нет. Бьет по шляпе. В ней явно ничего нет. Кладет шляпу на стол полями кверху. Протягивает над шляпой руки, подтягивает рукава, так что становятся видны запястья, щелкает пальцами. Запускает руку внутрь, вытаскивает кролика.

Аплодисменты.

Бросает кролика за кулисы. Еще раз щелкает пальцами над шляпой, запускает руку внутрь, вытаскивает голубя.

Аплодисменты.

Бросает голубя за кулисы. Щелкает пальцами над шляпой, запускает руку внутрь, вытаскивает еще одного кролика. Аплодисменты отсутствуют. Поспешно запихивает кролика обратно в шляпу, щелкает над ней пальцами, запускает внутрь руку, вытаскивает другую в точности такую же шляпу.

Аплодисменты.

Кладет вторую шляпу рядом с первой. Щелкает пальцами над новой шляпой, вынимает третью, точно такую же, как две первые, шляпу.

Жидкие аплодисменты.

Щелкает пальцами над третьей шляпой, вынимает четвертую все такую же. Аплодисменты отсутствуют. Пальцами больше не щелкает. Заглядывает в четвертую шляпу, вытаскивает пятую. В пятой находит шестую. Из третьей шляпы появляется кролик. Из шестой шляпы фокусник извлекает седьмую. Кролик из третьей шляпы вытаскивает из первой второго кролика. Фокусник вытаскивает из седьмой шляпы восьмую, из восьмой девятую, а кролики тем временем вынимают из других шляп других кроликов. Повсюду шляпы и кролики. Вся сцена превращается в безумную мешанину шляп и кроликов.

Смех и аплодисменты.

Фокусник как безумный собирает шляпы и запихивает их одна в другую, кланяясь, улыбаясь зрителям, бросая по три-четыре кролика зараз за кулисы, улыбаясь, кланяясь. Отчаянная борьба. Поначалу не ясно, быстрее ли он складывает шляпы и выбрасывает кроликов, чем они вновь появляются. Кланяется, запихивает, выбрасывает, улыбается, покрывается испариной.

Смех нарастает.

Постепенно неразбериха идет на убыль. Вот уже остается небольшая кучка шляп и кроликов. Вот уже нет кроликов. Наконец остаются всего две шляпы. Вспотевший от напряжения, запыхавшийся фокусник тащится с двумя шляпами к столу.

Жидкие аплодисменты, смех.

Фокусник, вытирая лоб шелковым носовым платком, в недоумении разглядывает две оставшиеся шляпы. Прячет платок в карман. Заглядывает сначала в одну шляпу, потом в другую. Пробует наудачу запихнуть первую во вторую, но тщетно. Пробует вставить вторую в первую, также безуспешно. Робко улыбается публике. Аплодисменты отсутствуют. Бросает первую шляпу на пол, прыгает по ней, пока она не сплющивается в лепешку. Комкает в кулаке сплющенную шляпу, еще раз пытается запихнуть ее во вторую. Она по-прежнему не желает влезать.

Вялое шиканье, нетерпеливые аплодисменты.

Дрожа от беспокойства, фокусник разглаживает первую шляпу, кладет ее вверх полями на стол, топчет на полу вторую. Комкает вторую шляпу, отчаянно пытается запихнуть ее в первую. Нет, она не желает влезать. Раздраженно поворачивается, чтобы выбросить вторую шляпу за кулисы.

Громкое шиканье.

Замирает. Бледнеет. Возвращается с обеими шляпами к столу, первая в полной исправности стоит на столе полями вверх, вторая по-прежнему скомкана. Смотрит на них с удрученным видом. Опускает голову, будто в беззвучном плаче.

Свист и шиканье.

Неожиданно лицо фокусника озаряет улыбка. Он разглаживает вторую шляпу и тщательно надевает ее себе на голову, не трогая по-прежнему стоящей на столе вверх дном первой шляпы. Взгромождается на стол и исчезает ногами вперед в шляпе.

Изумленные аплодисменты.

Через несколько мгновений из стоящей на столе шляпы высовывается ступня фокусника, потом ноги, потом туловище. Последней появляется голова фокусника, которая отрывается от стола вместе с первой шляпой. Фокусник взмахивает первой шляпой в сторону зрителей, демонстрируя, что она пуста. Вторая шляпа исчезла. Низко кланяется.

Бурные продолжительные аплодисменты, одобрительные возгласы.

Фокусник вновь надевает шляпу, стучит по ней, отступает за стол. Не снимая шляпы, поднимает руку, щелкает пальцами, извлекает кролика откуда-то сверху шляпы.

Аплодисменты.

Бросает кролика за кулисы. Щелкает пальцами, извлекает сверху шляпы хорошенькую ассистентку.

Удивленные, но горячие аплодисменты и свист.

На хорошенькой ассистентке высокая зеленая шляпа с плюмажем, туго натянутый зеленый лифчик, коротенькие зеленые шортики, черные сетчатые чулки, зеленые туфли на высоком каблуке. Застенчиво улыбается на свистки и аплодисменты, вприпрыжку убегает со сцены.

Свист и крики, аплодисменты.

Фокусник пытается снять шляпу, но она как будто приклеилась. Ужимки и выкрутасы в борьбе с приклеевшейся шляпой.

Отдельные смешки.

Борьба продолжается. Судороги. Гримасы.

Смех.

Фокусник наконец приглашает двух добровольцев из публики. На сцену из зрительного зала, неловко улыбаясь, выходят двое рослых, здоровенных мужчин.

Жидкие аплодисменты и смех.

Один здоровяк берется за шляпу, другой хватает фокусника за ноги. Осторожно тянут в разные стороны. Шляпа не снимается. Они тянут сильнее. Шляпа по-прежнему как приклеена. Теперь они тянут изо всех сил, их грубые лица краснеют, на бычьих шеях от натуги вздуваются жилы. Шея фокусника вытягивается, рвется напополам: ПЛЮХ! Здоровяки падают в разные стороны, кубарем летят в противоположные концы сцены, один с телом, другой с оторванной головой фокусника.

Вопли ужаса.

Два здоровяка встают, в ужасе смотрят на плоды своих рук, стискивают зубы.

Визг и вопли.

Обезглавленное тело встает.

Визг и вопли.

Спереди безголового тела расстегивается молния, появляется фокусник. Он такой же, как и раньше, в той же черной накидке и том же черном цилиндре. Бросает сплющенное безголовое тело за кулисы. Бросает шляпу с головой за кулисы. Два здоровяка вздыхают с огромным облегчением, трясут головой, похоже, они совершенно сбиты с толку, слабо улыбаются, возвращаются в зрительный зал. Фокусник взмахивает шляпой и кланяется.

Бешеные аплодисменты, крики, одобрительные возгласы.

На сцену выходит по-прежнему одетая в зеленое хорошенькая ассистентка со стаканом воды.

Аплодисменты и свист.

Хорошенькая ассистентка с застенчивой улыбкой принимает аплодисменты, ставит стакан с водой на стол, остается рядом. Фокусник протягивает ей свою шляпу, жестом велит ее есть.

Свист продолжается.

Хорошенькая ассистентка улыбается, откусывает кусочек шляпы, не спеша жует.

Смех и оглушительный свист.

Она запивает водой из принесенного стакана каждый проглоченный кусок шляпы. Наконец шляпа целиком съедена, кроме узкой черной ленты, оставшейся лежать на столе. Вздыхает, похлопывает себя по изящному голому животику.

Смех и аплодисменты, возбужденный свист.

Фокусник приглашает на сцену из зала деревенского парнишку. Парнишка пугливо выходит вперед, неуклюже цепляясь ногой за ногу. Он выглядит смущенным и страшно сконфуженным.

Громкий смех и улюлюканье.

Деревенский парнишка стоит, наступив одной ногой на другую, и, покраснев, разглядывает свои нервно сжимающиеся и разжимающиеся руки.

Смех и улюлюканье становятся громче.

Хорошенькая ассистентка украдкой подбирается к парнишке и по-матерински обнимает его. Парнишка отшатывается, наступает сначала на одну ногу, потом на другую, крепко стискивает руки.

Еще больше смеха и улюлюканья, свист.

Хорошенькая ассистентка заговорщицки подмигивает зрителям, целует деревенского парнишку в щеку. Парнишка подскакивает как ошпаренный, спотыкается о собственную ногу и падает на пол.

Оглушительный хохот.

Хорошенькая ассистентка помогает парнишке встать на ноги, подхватив его под мышки. Парнишка с трудом поднимается с пола, беспомощно хихикая от щекотки.

Хохот (как и раньше).

Фокусник стучит костяшками пальцев по столу. Хорошенькая ассистентка отпускает доведенного до истерики деревенского парнишку, улыбаясь, возвращается к столу. Парнишка вновь принимает ту же нелепую позу, утирает тыльной стороной руки сопли, шмыгает носом.

Отдельные смешки и аплодисменты.

Фокусник протягивает хорошенькой ассистентке узкую шелковую ленту от съеденной ею шляпы. Она запихивает ленту в рот, задумчиво жует, с некоторым трудом глотает, ее передергивает. Пьет из стакана. Смех и крики сменяются тем временем выжидательной тишиной. Фокусник хватает хорошенькую ассистентку за загривок, пригибает ее голову вместе со шляпой и плюмажем к обтянутым сетчатыми чулками коленям. Отпускает, и голова мгновенно возвращается в исходное положение. Фокусник медленно повторяет ту же процедуру. Затем повторяет быстро четыре или пять раз. Вопрошающе смотрит на хорошенькую ассистентку. Ее лицо покраснело от напряжения. Она размышляет, затем качает головой: нет. Фокусник опять пригибает ее голову к коленям, отпускает, предоставляя голове подскочить вверх. Повторяет два или три раза. Испытующе смотрит на хорошенькую ассистентку. Она улыбается и кивает. Фокусник подтаскивает смущенного деревенского парнишку сзади к хорошенькой ассистентке и предлагает ему запустить руку в ее туго натянутые зеленые шортики. Деревенский парнишка краснеет совершенно немыслимым образом.

Вновь громкий смех и свист.

Деревенский парнишка в отчаянии пытается улизнуть. Фокусник ловит его и опять подтаскивает сзади к хорошенькой ассистентке.

Смех и т. д. (как и раньше).

Фокусник хватает руку деревенского парнишки и силой засовывает ее в шортики хорошенькой ассистентки. Деревенский парнишка мочится в штаны.

Истерический хохот и улюлюканье.

По лицу хорошенькой ассистентки пробегает гримаска. Фокусник, улыбаясь, отпускает до смерти смущенного деревенского парнишку. Парнишка вытаскивает руку. В ней он держит все тот же черный цилиндр фокусника, целый и невредимый, с узкой шелковой лентой и всем прочим.

Бешеные аплодисменты и топот ног, смех и одобрительные возгласы.

Фокусник заговорщицки подмигивает зрителям, моментально их утихомиривая, и предлагает деревенскому парнишке надеть шляпу. Парнишка пугливо отшатывается. Фокусник настаивает. Робко, глупо ухмыляясь, деревенский парнишка поднимает шляпу над головой. Оттуда выливается вода, окатывает голову парнишки, пропитывает его одежду.

Смех, аплодисменты, бешеное улюлюканье.

Вконец униженный деревенский парнишка роняет шляпу и бросается бегом со сцены, но хорошенькая ассистентка ставит ему подножку. Он спотыкается и падает лицом вниз.

Смех и т. д. (как и раньше).

Деревенский парнишка униженно уползает со сцены на четвереньках. Фокусник, от души смеясь вместе со зрителями, бросает хорошенькую ассистентку за кулисы, поднимает с пола шляпу. Вытирает ее рукавом, два-три раза стучит по ней, элегантным взмахом водружает себе на голову.

Благодарные аплодисменты.

Фокусник заходит за стол. Тщательно протирает на нем один участок. Сдувает пыль. Берется за шляпу. Она, похоже, снова приклеилась. Яростно борется с ней.

Отдельные смешки.

Просит добровольцев. Выходят те же два здоровяка, что и прежде. Один быстро хватает шляпу, другой ноги фокусника. Дергают изо всех сил, но тщетно.

Смех и аплодисменты.

Первый здоровяк захватывает голову фокусника под подбородком. Фокусник, похоже, протестует. Второй здоровяк приспосабливает ноги фокусника себе вокруг пояса. Оба тянут в разные стороны, напрягая все силы, их лица краснеют, на висках вздуваются жилы. У фокусника вываливается язык, руки беспомощно бьют воздух.

Смех и аплодисменты.

Шея фокусника вытягивается, но не рвется. Она теперь длиной в несколько футов. Два здоровяка стараются изо всех сил.

Смех и аплодисменты.

Глаза фокусника лопаются в глазницах, как пузыри.

Смех и аплодисменты.

Наконец шея рвется. Здоровяки, каждый со своим уловом, летят вверх тормашками в разные концы сцены. Над зрительным залом нависает полная радостного предвкушения тишина. Первый здоровяк поднимается на ноги, бросает голову в шляпе за кулисы и спешит на помощь второму. Вдвоем они расстегивают молнию на обезглавленном теле. Появляется хорошенькая ассистентка.

Изумленный смех, бурные аплодисменты, свист.

Хорошенькая ассистентка бросает сплющенное безголовое тело за кулисы. Здоровяки пожирают ее глазами и делают не вполне приличные жесты в сторону зрителей.

Нарастающие смешки и дружеское улюлюканье.

Хорошенькая ассистентка предлагает кому-нибудь из здоровяков запустить руку в ее туго натянутые зеленые шортики.

Безумный свист.

Оба здоровяка с готовностью бросаются вперед, налетают друг на друга и падают. На полу сердитая куча мала. Хорошенькая ассистентка заговорщицки подмигивает зрителям.

Насмешливое улюлюканье.

Оба встают, в ярости смотрят друг на друга. Первый здоровяк плюет во второго. Второй толкает первого. Первый толкается в ответ, опрокидывая второго на пол. Второй вскакивает на ноги, расквашивает первому нос. Первый шатается, вытирает хлынувшую из носа кровь, бьет второго кулаком под дых.

Громкие подбадривания.

Второй отупело покачивается, грузно валится на пол, держась руками за живот. Первый с размаху пинает его в лицо.

Подбадривающие возгласы, отдельные смешки.

Второй, ничего не видя, пошатываясь поднимается на ноги. Вместо лица у него кровавое месиво. Первый бросает второго спиной на стену, бьет его коленом в пах. Второй, ослепнув от боли, сгибается в три погибели. Первый бьет второму ребром ладони за ухом. Второй сползает на пол, он мертв.

Долгие одобрительные возгласы и аплодисменты.

Первый здоровяк с неловким поклоном принимает аплодисменты. Сгибает и разгибает пальцы. К нему подходит хорошенькая ассистентка, по-матерински обнимает его, заговорщицки подмигивает зрителям.

Продолжительные аплодисменты и свист.

Здоровяк ухмыляется и отнюдь не по-матерински обнимает хорошенькую ассистентку, пока она изображает на обращенном к зрителям лице насмешливое изумление.

Крики и смех, бешеный свист.

Хорошенькая ассистентка высвобождается от здоровяка, поворачивается к нему своим пышным задом и нагибается, упершись руками в колени и выпрямив стройные ноги. Здоровяк ухмыляется зрителям, похлопывает облаченный в зеленое зад хорошенькой ассистентки.

Бешеные крики и т. д. (как и ранее).

Здоровяк запускает руку в туго натянутые зеленые шорты хорошенькой ассистентки, закатывает глаза и непристойно ухмыляется. Она делает гримаску и чуть взбрыкивает задом.

Бешеные крики и т. д. (как и ранее).

Здоровяк вытаскивает руку из шортов хорошенькой ассистентки, извлекая оттуда фокусника в черной накидке и черном цилиндре.

Гром удивленных аплодисментов.

Фокусник, взмахнув шляпой, низко кланяется.

Продолжительные восторженные аплодисменты, приветственные крики.

Фокусник бросает хорошенькую ассистентку и первого здоровяка за кулисы. Осматривает второго здоровяка, труп которого лежит на сцене. Расстегивает на нем молнию, появляется деревенский парнишка, зардевшийся и смущенный. Деревенский парнишка униженно уползает со сцены на четвереньках.

Смех и улюлюканье, новые аплодисменты.

Фокусник выбрасывает сплющенное тело второго здоровяка за кулисы. Вновь появляется хорошенькая ассистентка, улыбающаяся, одетая как и раньше — высокая шляпа с плюмажем, туго натянутый зеленый лифчик, зеленые шорты, сетчатые чулки, туфли на высоком каблуке.

Аплодисменты и свист.

Фокусник демонстрирует зрителям внутренность своей шляпы, когда хорошенькая ассистентка показывает на него пальцем. Два-три раза стучит по шляпе. В ней ничего нет. Кладет шляпу на стол и предлагает хорошенькой ассистентке залезть в нее. Она так и делает.

Неистовые аплодисменты.

Когда она полностью исчезает, фокусник протягивает над шляпой руки, подтягивает рукава, так что становятся видны запястья, щелкает пальцами. Запускает руку внутрь, вытаскивает одну зеленую туфлю на высоком каблуке.

Аплодисменты.

Бросает туфлю за кулисы. Опять щелкает пальцами над шляпой. Запускает руку внутрь, вынимает вторую туфлю.

Аплодисменты.

Бросает туфлю за кулисы. Щелкает пальцами над шляпой. Запускает руку внутрь, вынимает длинный сетчатый чулок.

Аплодисменты и отдельные свистки.

Бросает чулок за кулисы. Щелкает пальцами над шляпой. Запускает руку внутрь, извлекает второй черный сетчатый чулок.

Аплодисменты и отдельные свистки.

Бросает чулок за кулисы. Щелкает пальцами над шляпой. Запускает руку внутрь, вытаскивает высокую шляпу с плюмажем.

Нарастающие аплодисменты и свист, ритмический топот ног.

Бросает шляпу за кулисы. Щелкает пальцами над шляпой. Запускает руку внутрь, что-то быстро ощупывает.

Смешки.

Вынимает зеленый лифчик, демонстрирует его с большой помпой.

Бурные аплодисменты, крики, свист, топот ног.

Бросает лифчик за кулисы. Щелкает пальцами над шляпой. Запускает руку внутрь, что-то ощупывает. Отсутствующий, ушедший в себя взгляд.

Взрыв смеха.

Вынимает зеленые шорты, демонстрирует их с большой изысканностью.

Чудовищный всплеск аплодисментов и приветственных выкриков, свист.

Бросает зеленые шорты за кулисы. Щелкает пальцами над шляпой. Запускает руку внутрь. Долго что-то ощупывает. Звук шлепка. Поспешно отдергивает руку, на лице выражение изумления и боли. Заглядывает внутрь.

Смех.

Из шляпы высовывается голова хорошенькой ассистентки, с негодующим видом надувшей губки.

Смех и аплодисменты.

Она с трудом высовывает из шляпы сначала одну, потом вторую руку. Упираясь руками в поля шляпы, изгибается и извивается, пока наружу не выскакивает одна обнаженная грудь.

Аплодисменты и бешеный свист.

Вторая грудь: ПЛЮХ!

Новые аплодисменты и свист.

Извиваясь, хорошенькая ассистентка выбирается наружу до талии. Пыхтит и тужится, но бедра никак не проходят. Жалобно, но неуверенно смотрит на фокусника. Он тянет и дергает, но она, похоже, застряла прочно.

Смех.

Он хватает хорошенькую ассистентку под мышки и упирается ногами в поля шляпы. Тужится. Тщетно.

Смех.

Силой заталкивает хорошенькую ассистентку обратно в шляпу. Опять что-то щупает. Громкий шлепок.

Смех нарастает.

Фокусник отвечает звучным шлепком.

Смех внезапно обрывается, кое-где раздается шиканье.

Фокусник подхватывает что-то в шляпе, вытаскивает босую ногу. Опять лезет внутрь и вытягивает наружу одну руку. Он тянет на себя руку и ногу, но, как ни старается, извлечь остальное не может.

Разрозненное шиканье, отдельные свистки.

Фокусник с беспокойством поглядывает на зрителей, запихивает руку и ногу обратно в шляпу. Он покрывается испариной. Шарит внутри шляпы. Вытаскивает голый зад хорошенькой ассистентки.

Взрыв приветственных криков, бешеный свист.

Неловко улыбается зрителям. Отчаянно тянет за пышный зад, но остальное на свет не появляется.

Свист стихает, нарастает шиканье.

Втискиват зад обратно в шляпу, вытирает лоб шелковым носовым платком.

Громкое недоброжелательное шиканье.

Прячет носовой платок в карман. Постепенно впадает в неистовство. Хватает шляпу и с остервенением бьет по ней, трясет ее. Опять кладет на стол полями кверху. Закрывает глаза, словно для того, чтобы прочесть заклинание, протянув над шляпой руки. Несколько раз щелкает пальцами, вяло опускает руку в шляпу. Щупает. Громкий шлепок. С гневным изумлением отдергивает руку. Хватает шляпу. Скрежеща зубами, разъяренный, швыряет шляпу на пол, прыгает на нее обеими ногами. Раздается хруст. Ужасный, пронзительный визг.

Вопли и крики.

Пораженный ужасом фокусник поднимает шляпу, заглядывает в нее. Бледнеет.

Яростные вопли и выкрики.

Фокусник осторожно ставит шляпу на пол и, страшно напуганный и сраженный горем, становится перед ней на колени. Беззвучно плачет.

Рыдания, стоны, выкрики.

Фокусник жалко съеживается над раздавленной шляпой, судорожно рыдает. Из-за кулис робко выходят первый здоровяк и деревенский парнишка. Они бледны и напуганы. Неловко заглядывают в шляпу. В ужасе отшатываются назад. Зажимают рот, отворачиваются, их рвет.

Рыдания, выкрики, звуки рвоты, обвинения в убийстве.

Здоровяк и деревенский парнишка связывают фокусника, уволакивают его прочь.

Рыдания, позывы рвоты.

Здоровяк и деревенский парнишка возвращаются, осторожно поднимают раздавленную шляпу и, не в силах унять дрожь, уносят ее на вытянутых руках за кулисы.

Мгновенное нарастание рыданий, звуков рвоты, стенаний, затем шум постепенно сменяется тишиной.

На сцену в одиночку прокрадывается деревенский парнишка, прислоняет к столу обращенный к зрителям плакат, потом как побитый крадется прочь.

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ОКОНЧЕНО.

АДМИНИСТРАЦИЯ ВЕСЬМА СОЖАЛЕЕТ, НО ДЕНЕГ НЕ ВЕРНЕТ.

ДЖ. Г. БАЛЛАРД

J. G. Ballard

Один из крупнейших мастеров современной прозы, англичанин Джеймс Грэм Баллард — по-видимому, единственный писатель-фантаст, прочно занимающий видное место в пантеоне Высокой Литературы. Родоначальник амбициозной «новой волны» в SF («Научной фантастике»), воспринимавшийся в 60-е годы, эпоху бури и натиска, как виртуозный стилист, эстет и авангардист, он выдержал испытание временем и после переоценки всех ценностей в 80-е вместе со своим антиподом Уильямом Берроузом стал идейным отцом радикальнейших постмодернистских исканий вроде новомодного киберпанка.

Этим своим влиянием Баллард в первую очередь обязан экспериментальному роману «Выставка жестокости» (1969), в котором в необычной художественной форме подверг анализу непростое сопряжение личностного внутреннего пространства с пространством коммуникативным, публичным пространством, формируемым средствами массовой информации. В этом коллаже связанных между собой «сжатых повестей» писатель, используя соответствующий прерывности описываемой среды нелинейный, фрагментарный стиль письма, напоминающий технику коллажа или знаменитого cut-up Берроуза, встраивает историю личного психоза ее главного героя (доктора-психиатра? пациента?), который последовательно выступает в разных ролях, проходя через целый спектр доступных нам во внутренней жизни возможностей, в чересполосицу наиболее разрушительных событий «общества зрелищ», таких как убийство Джона Кеннеди или смерть Мэрилин Монро.

Книга эта, культовая для будущего киберпанка, симптоматичная для диагностов постмодерна, вызвала активное неприятие политически корректного мейнстрима и, в частности, американского истеблишмента: первое американское ее издание было уничтожено из-за названия некоторых главок, таких как «Почему я хочу трахнуть [fuck] Рональда Рейгана» (напомним, что во время написания книги недавний киноактер Рональд Рейган был начинающим — и весьма успешным — политиком крайне правого толка) или «Убийство Джона Фицджералда Кеннеди, рассматриваемое как автогонка с горы». Лишь спустя несколько лет ее под другим названием (против которого, надо сказать, возражал автор) опубликовало радикальное американское издательство «Гроув-пресс». Зато предисловие к американскому изданию написал сам Уильям Берроуз; отметив, в частности, «хирургическую точность в исследовании внесексуальных корней сексуальности», он подчеркнул, что «Выставка» затрагивает сексуальные глубины, недостижимые для самой жесткой иллюстрированной порнографии.

ВЫСТАВКА ЖЕСТОКОСТИ

(Главы из романа)

Глава 1

ВЫСТАВКА ЖЕСТОКОСТИ

Апокалипсис. Тревожило на этой ежегодной выставке — сами пациенты на нее приглашены не были — явное тяготение картин к теме мировых катаклизмов, словно давным-давно изолированные от внешнего мира пациенты уловили в умах своих докторов и сиделок некий сейсмический сдвиг. Пока Кэтрин Остин обходила отведенный под выставку гимнастический зал, причудливые образы, смешивающие воедино атолл Эниветок и Луна-Парк, Фрейда и Элизабет Тейлор, напоминали ей слайды с послойными томограммами спинного мозга в кабинете у Трависа. Они висели на гладких стенах как шифры неразрешимых сновидений, ключи к кошмару, в котором с какого-то момента она начала играть вполне сознательную и просчитанную роль. Она чопорно застегнула свой белый халат, когда к ней, поднеся к ноздре сигарету с золоченым ободком, приблизился доктор Натан. «А, доктор Остин… Что вы про все это думаете? Мне это напоминает войну в аду».

Заметки к умственному расстройству. Из расположенного под кабинетом Трависа лекционного зала доносился шум, там показывали фильмы о спровоцированных психозах. Повернувшись за письменным столом спиной к окну, он сложил в стопку итоговые документы, которые с таким трудом сумел собрать за предыдущие месяцы: 1) спектрогелиограмму Солнца; 2) фронтальную схему балконов лондонского отеля «Хилтон»; 3) поперечный разрез докембрийского трилобита; 4) «Хронограммы» Э.-Ж. Марея; 5) сделанную в полдень 7 августа 1945 года фотографию песчаного моря в Каттарской впадине, Египет; 6) репродукцию картины Макса Эрнста «Садовые ловушки для аэропланов»; 7) сливающиеся воедино последовательности кадров с «Худышкой» и «Толстячком», атомными бомбами Хиросимы и Нагасаки. После чего Травис повернулся к окну. Как обычно, прямо под ним на забитой машинами стоянке нашел себе место белый «понтиак». Из-за тонированного ветрового стекла за ним наблюдали два пассажира.

Внутренние ландшафты. Сдерживая дрожь в левой руке, Травис разглядывал сидящего напротив него узкоплечего мужчину. Через фрамугу из пустого коридора в затемненный кабинет пробивался свет. Лицо мужчины частично скрывал верх летного шлема, но Травис различал под синяками и ссадинами черты пилота бомбардировщика, фотографии которого на вырванных из «Ньюсуика» и «Пари-матч» страницах были разбросаны по комнате в захудалой гостинице в Эрлз-Корт. Его глаза остановились на Трависе, с трудом удерживая его в фокусе. Почему-то различным проекциям его лица никак не удавалось совместиться, как будто место их подлинной фокусировки пребывало в каком-то пока еще незримом пространстве или требовало иных, вовсе не тех, что поставляли его характер и мускулатура, элементов. Почему он пришел в госпиталь, почему среди трех десятков врачей разыскал именно Трависа? Травис попытался было с ним заговорить, но высокий мужчина ничего не отвечал, застыв рядом со шкафом с инструментами, как выряженный в лохмотья манекен. Его незрелое и в то же время состарившееся лицо казалось жестким, как гипсовая маска. В последние месяцы Травис все чаще и чаще видел эту одинокую фигуру со сгорбленными под летной курткой плечами в кадрах новостей, как довесок в военных фильмах, а затем и как пациента в элегантном офтальмологическом фильме о нистагме — серия огромных геометрических моделей, напоминавших сечения абстрактных ландшафтов, неприятнейшим образом предупреждала его, что их уже давно откладываемая очная ставка уже не за горами.

Полигон. Травис остановил машину в конце проезда. Под лучами солнца виднелись остатки внешней ограды, а за ними — проржавевшие бараки из гофрированного металла и крыши бункеров в стальных пятнах. Он пересек ров и направился к заграждениям, в которых минут через пять обнаружил просвет. В траве терялась заброшенная колея подъездного пути. Отчасти скрываемые лучами солнца камуфляжные узоры на комплексе башен и бункеров в четырехстах ярдах складывались в полузнакомые очертания — в схему лица, позу, нервный интервал. Здесь произойдет уникальное событие. Без всякой мысли Травис пробормотал: «Элизабет Тейлор». Внезапно над деревьями раздался громкий рев.

Расщепление личности: кто смеялся в Нагасаки? Травис бежал по растрескавшемуся бетону к наружной ограде. К нему нырнул вертолет, мотор ревел среди деревьев, лопасти закрутили вихрем листья и бумажные обрывки. В двадцати ядрах от ограды Травис споткнулся среди колец колючей проволоки. Вертолет резко развернуло, пилот скорчился над управлением. Пока Травис бежал, вокруг него, словно загадочные иероглифы, вспыхивали и мерцали тени пикирующего аппарата. Затем вертолет свернул в сторону и полетел вдоль бункеров. Когда Травис, зажимая разорванную на колене штанину, добрался до машины, он увидел, как по проезду удаляется молодая женщина в белом платье. Она бросила на него через плечо прощальный взгляд — на ее обезображенном лице мелькнуло снисхождение. Травис попробовал было ее окликнуть, но тут же умолк. Обессиленного, его вывернуло на крышу его же машины.

Серийные смерти. В этот период, располагаясь на заднем сиденье «понтиака», Травис размышлял о своем отрыве от нормальных проявлений жизни, к которым он так долго относился всерьез. Жена, пациенты в госпитале (участники сопротивления в той «мировой войне», которую он надеялся развязать), зашедшие в тупик отношения с Кэтрин Остин — все это распадалось на фрагменты, точно так же, как лица Элизабет Тейлор и Зигмунда Фрейда на рекламных щитах, стало таким же нереальным, как возобновленная киностудиями война во Вьетнаме. Все глубже погружаясь в собственный психоз, развитие которого он распознал за проведенный в госпитале год, он приветствовал это путешествие в привычные края, в сумеречную зону. На рассвете, проведя всю ночь за рулем, они достигли предместий Ада. Влажную мостовую освещали бледные отблески от нефтехимических заводов. Встретить их было некому. Оба его спутника, сидевший за рулем пилот бомбардировщика в выгоревшем летном комбинезоне и прекрасная юная женщина с радиационными ожогами, не промолвили ни слова. Время от времени молодая женщина бросала на него взгляд, и на ее изуродованных губах играла слабая улыбка. Из осторожности Травис не отвечал — он опасался передать себя в ее руки. Кем были эти странные близнецы — вестниками его собственного подсознания? Час за часом они ехали по бесконечным городским предместьям. Рекламных щитов становилось все больше, они перегораживали улицы огромными изображениями напалмовых бомбардировок во Вьетнаме, серийных смертей Элизабет Тейлор и Мэрилин Монро, террасами уходящих вдаль среди ландшафтов Дьенбьенфу и дельты Меконга.

Союз Неотложной Помощи. По предложению молодой женщины Травис вступил в СНП и вместе с группой из трех десятков домохозяек занимался изображением раненых. Следующий этап — поездки с демонстрационными группами Красного Креста. Благодаря применению подкрашенных смол на имитацию обширных черепно-мозговых травм и брюшного кровотечения, вызванных дорожно-транспортными происшествиями, уходило не более получаса. Убедительные радиационные ожоги требовали более тщательной подготовки, что могло занять три-четыре часа. Зато для изображения смерти достаточно было лечь ничком. Позже, в снятой ими квартире с окнами на зоопарк, Травис смывал раны с рук и лица. Эта забавная пантомима, на которую летними вечерами накладывалось поднимавшееся от животных зловоние, проводилась, казалось, только для того, чтобы умиротворить двух его спутников. В зеркале ванной ему были видны высокая фигура пилота, его тонкое лицо с потерянными глазами, скрытыми островерхим головным убором, и молодая женщина в белом платье, наблюдающая за ним из кресла. По ее задумчивому, как у студентки, лицу временами пробегал нервный отблеск враждебности. Травис уже с трудом заставлял себя не думать о ней постоянно. Когда же она с ним заговорит? Возможно, она, как и он, понимала, что его инструкции придут с другого уровня?

Пиратское радио. Тайные передачи, которые слушал Травис, были следующих разновидностей: 1) медуллярные: образы дюн и кратеров, переполненных пеплом бассейнов, в которые террасами уходили лица Фрейда, Изерли и Гарбо; 2) торакальные: проржавевшие корпуса немецких подводных лодок, пришвартованных в крохотной бухте у Цинтао, неподалеку от разрушенных немецких фортов, их водонепроницаемые переборки были замараны кровавыми отпечатками рук китайских проводников; 3) крестцовые: день победы над Японией, тела японских солдат ночью на рисовых полях. На следующий день, когда он возвращался в Шанхай, крестьяне сажали рис в окружении покачивающихся на поверхности ног. Чужие воспоминания, вместе эти послания сходились к своеобразному фокусу. К мертвому лицу мешкающего за дверью пилота бомбардировщика, к проекции неизвестного солдата Третьей мировой войны. Его присутствие лишало Трависа сил.

Хронограммы Марея. Доктор Натан протянул Маргарет Травис через стол иллюстрацию. «Хронограммы Марея — это многократно экспонированные фотографии, на которых наглядно представлены элементы времени: фигура идущего человека, например, предстает в виде ряда похожих на дюны бугров». Доктор Натан взял сигарету у не спеша подошедшей от расположенного в задней части кабинета инкубатора Кэтрин Остин. Не обращая внимания на ее насмешливый взгляд, он продолжал: «Блестящее достижение вашего мужа состояло в том, что он обратил этот процесс. Используя серию фотографий самых заурядных предметов — ну, скажем, этого кабинета, панорамы нью-йоркских небоскребов, обнаженного женского тела, лица впавшего в ступор пациента, — он подходил к ним так, будто они уже были хронограммами, и извлекал временной элемент». Доктор Натан аккуратно зажег сигарету. «Результаты оказались поразительными. Вскрылся совершенно иной мир. Стало видно, что обычное окружение, в котором мы живем, даже мельчайшие наши жесты имеют совершенно иное значение. Что касается вольготно откинувшейся фигуры кинозвезды или же этого госпиталя…»

«Мой муж был доктором или пациентом?» Доктор Натан глубокомысленно кивнул, глядя поверх кончиков своих пальцев на Кэтрин Остин. Что увидел в этих наполненных временем глазах Травис? «Миссис Травис, не думаю, что этот вопрос уместен. Сии материи подразумевают относительность совсем иного рода. Теперь нас интересует, что именно за этим кроется — в частности, комплекс идей и событий, представленных Третьей мировой войной. Не политическая или военная ее возможность, а внутренняя сущность этого понятия. Для нас, вполне вероятно, Третья мировая война — не более чем продукт поп-арта, но для вашего мужа она стала проявлением неспособности его духа смириться с фактом собственной сознательности, выражением бунта против пространственно-временного континуума. Доктор Остин вправе со мной не согласиться, но мне представляется, что в его намерения входит начать Третью мировую войну — хотя, конечно же, не в обычном смысле слова. Блицкриги будут разворачиваться на спинномозговых полях, в терминах принимаемых нами поз, наших травм, миметируемых углом стены или балкона».

Трансфокатор. Доктор Натан смолк. Его взгляд неохотно пересек комнату и остановился на портретной фотокамере, водруженной на треногу рядом с кушеткой для пациентов. Как объяснить этой чувствительной и уклончивой женщине, что только ее собственное тело с его бесконечно привычной геометрией, с его ландшафтами прикосновений и ощущений и сулило защиту от совершенно недвусмысленных намерений ее мужа? И прежде всего, как предложить ей позировать для того, что она, вне всякого сомнения, воспримет как набор непристойных фотографий?

Участок кожи. После встречи на выставке боевых ранений в конференц-зале Королевского медицинского общества Травис и Кэтрин Остин вернулись в выходящую окнами на зоопарк квартиру. В лифте Травис уклонился от ее рук, когда она попыталась его обнять. Он провел ее в спальню. Поджав губы, она наблюдала, как он показывает ей набор моделей Эннепера. «Что это такое?» Она дотронулась до сцепленных друг с другом кубов и конусов, математических моделей псевдопространства. «Сливающиеся последовательности, Кэтрин, — наше оружие на судный день». В позах, которые они принимали, в очертаниях бедра и грудной клетки Травис изучал геометрию и объемное время спальни, а потом и криволинейной крыши Фестивал-холла, выступающих балконов лондонского «Хилтона» и, наконец, заброшенного полигона. Здесь круговые участки цели отождествились в мозгу у Трависа с прикрытыми грудями молодой женщины с радиационными ожогами. В ее поисках они с Кэтрин Остин разъезжали в опускающихся сумерках по сельской местности, теряясь в лабиринте рекламных щитов. Их последние горькие часы были увенчаны лицами Зигмунда Фрейда и Жанны Моро.

Неоплазма. Позже, ускользнув от Кэтрин Остин и угрожающей фигуры пилота бомбардировщика, который наблюдал теперь за ним с крыши клетки со львом, Травис нашел убежище в небольшом пригородном домике, затерянном среди водохранилищ Стейнса и Шеппертона. Он сидел в пустынной гостиной, которая выходила в убогий сад. Медленно тянущимися днями за ним из белой дачи за забором из штакетника наблюдала умирающая от рака средних лет соседка. Ее красивое лицо под вуалью ажурной занавески напоминало череп. Все дни напролет она бродила туда-сюда по своей крохотной спальне. К концу второго месяца, когда участились визиты доктора, она раздевалась у самого окна, демонстрируя сквозь вуаль занавесей свое исхудавшее тело. Каждый день из своей кубической комнаты он наблюдал разные аспекты ее разрушенного тела; черные груди напоминали ему о глазах пилота бомбардировщика, шрамы на животе походили на радиационные ожоги молодой женщины. Когда соседка умерла, он на белом «понтиаке» отправился среди водоемов вслед за траурной процессией.

Утраченная симметрия бластосферы. «Нежелание принять факт своей сознательности, — писал доктор Натан, — может отражать некоторые затруднения с позицированием в непосредственном контексте пространства и времени. Прямоугольная спираль лестничного пролета, вероятно, напоминает ему о сходных построениях в химии биологического царства. Это может зайти весьма далеко — так, выступающие балконы отеля „Хилтон“ он отождествил с утраченными жаберными щелями умирающей киноактрисы Элизабет Тейлор. По большей части мысли Трависа заняты тем, что он называет „утраченной симметрией бластосферы“ — примитивного предшественника зародыша, последней структуры, способной сохранить симметрию во всех проекциях. Травису пришло в голову, что наши собственные тела таят в себе рудименты симметрии относительно не только вертикальной, но и горизонтальной оси. Вспоминается замечание Гете о том, что череп образован видоизмененным позвоночником — сходным образом и кости таза могут представлять собой остатки утраченного крестцового черепа. Давно уже замечено сходство в гистологии легких и почек. В голову приходит и соответствие между дыхательной и мочеполовой функциями, подкрепляемое как народной мифологией (предполагаемым сходством в размерах носа и пениса), так и психоаналитическим символизмом („глаза“ — общепринятый шифр для тестикул). Полагаю, что предельная чувствительность Трависа к объемам и геометрии окружающего мира и их непосредственный перевод в психологические термины отражает запоздалую попытку вернуться в симметрический мир, каковой способен вновь обрести совершенную симметрию бластосферы, и принятие „мифологии амниотического возврата“. В его мозгу Третья мировая война представляет конечное саморазрушение и разлад несимметричного мира. Человеческий организм — выставка жестокости, а он — против своей воли попавший на нее зритель…»

Эвридика на стоянке подержанных автомобилей. Маргарет Травис задержалась в пустом фойе кинотеатра, разглядывая выставленные в рамках фотографии. В тусклом свете она увидела за занавесом облаченную в темное фигуру капитана Вебстера, собранный в складки бархат затенял его красивые глаза. Несколько последних недель вылились в сплошной кошмар — Вебстер со своей телескопической камерой и неприличными вопросами. Он, похоже, находил своеобразное сардоническое удовольствие, в одиночку составляя этот доклад Кинзи о ее… позах, проекциях, где и когда Травис трогал руками ее тело — почему он не распрашивал Кэтрин Остин? Что же касается желания увеличить фотографии и наклеить их на огромные рекламные щиты, якобы для того, чтобы спасти ее от Трависа… Она бросила взгляд на вставленные в выставочные рамы рекламные кадры того элегантного и поэтичного фильма, в котором Кокто свел воедино все мифы о своем собственном возвращении. Подчиняясь внезапному порыву, она, чтобы досадить Вебстеру, вышла через боковую дверь и прошла через небольшой двор, заполненный автомобилями с номерами на ветровых стеклах. Возможно, сюда она и спустится. Эвридика на стоянке подержанных автомобилей?

Концентрационный город. В ночном воздухе они миновали остовы бетонных башен, наполовину погребенные под грудами камней блокгаузы, заваленные шинами разверстые жерла подземных каналов, перекинутые над головой через перекопанные дороги мостки. Травис шагал по поблекшему гравию вслед за пилотом бомбардировщика и молодой женщиной. Они миновали фундамент пропускного пункта и вышли на полигон. Через летное поле в темноте тянулись бетонные проходы. В предместьях Ада Травис шагал в мигающем свете нефтехимических заводов. У перекрестков высились развалины заброшенных кинотеатров, через пустынные улицы на них щерились выцветшие рекламные щиты. На обширной стоянке разбитых автомобилей он наткнулся на обгоревший остов белого «понтиака». Он брел по пустынным предместьям. Под деревьями валялись разбившиеся бомбардировщики, сквозь их крылья проросла трава. Пилот бомбардировщика помог молодой женщине забраться в кабину одного из них. Травис начал очерчивать круг на бетонном участке цели.

Как умерла Гарбо. «Фильм — единственное свидетельство, — объяснял Вебстер, проводя Кэтрин Остин в подвальный кинотеатр. — На первый взгляд, можно подумать, что это странные хроникальные съемки о новейших ролевых скульптурах; тут представлен целый ряд гипсовых слепков кинозвезд и политических деятелей в самых причудливых позах — как их изготовили, трудно понять, похоже, слепки делались с живых моделей; Линдон Б. Джонсон с супругой, актеры Бартон и Тейлор, есть даже сцена смерти Гарбо. Нас позвали, как только фильм был обнаружен». Он подал знак киномеханику. «Один из слепков сделан с Маргарет Травис — не буду его описывать, вы и сами увидите, почему он вызывает у нас беспокойство. Между прочим, вчера на шоссе была замечена передвигавшаяся с завидной скоростью реплика знаменитого „доджа-38“ работы Кайнхольца: разбитая белая автомашина с пластмассовыми манекенами пилота Третьей мировой войны и девушки с обгоревшим лицом, занимающихся любовью среди сплюнутой жевательной резинки, фронтовых открыток и упаковок от противозачаточных пилюль».

Военная зона Д. Проходя через паркинг, доктор Натан остановился и прикрыл рукой глаза от солнца. За последнюю неделю вдоль окружающих госпиталь дорог установили множество огромных вывесок, чуть ли не отгородив его от окружающего мира. Группа рабочих как раз наклеивала с поднятого над специальной машиной крана последний из экспонатов, стофутовое полотнище, на котором, на первый взгляд, изображался фрагмент песчаной дюны. Присмотревшись внимательнее, доктор Натан сообразил, что на самом деле это чудовищно увеличенный участок кожи над подвздошным гребнем. Скользя взглядом по рекламным щитам, доктор Натан узнал и другие увеличенные детали: участок нижней губы, правую ноздрю, фрагмент женской промежности. Опознать все эти части, каждая из которых представала в виде формальной геометрической схемы, мог только профессиональный анатом. Чтобы целиком вместить достойную Гаргантюа женскую фигуру, террасой уходящую в расчисленное песочное море, понадобилось бы не менее пятисот вывесок. Вверху завис вертолет, его пилот следил за работой людей на кране. Направляемые им потоки воздуха сорвали несколько бумажных полотнищ. Они плыли поперек дороги, крутящаяся в вихре улыбка налипла на радиатор припаркованной машины.

Выставка жестокости. Войдя на выставку, Травис видит миметируемые «альтернативной» смертью Элизабет Тейлор жестокости Вьетнама и Конго; он заботится об умирающей кинозвезде, эротизируя ее проткнутые бронхи в чрезмерно продуваемые веранды лондонского «Хилтона»; он грезит о Максе Эрнсте, повелителе птиц; «Европа после дождя»; человеческая раса — Калибан, спящий на замаранном блевотиной зеркале.

Опасный участок. Сквозь тусклый свет Вебстер бежал за Маргарет Травис. Он нагнал ее у самого входа в бункер с главной камерой, где на покрытом пятнами ржавчины бетоне, как на выцветшей техноколоровской пленке, были изображены скулы огромного лица. «Ради Бога…» Она взглянула на упершееся ей в грудь сильное запястье, отпрянула, вырвавшись, в сторону. «Миссис Травис! Как вы думаете, почему мы сделали все эти фотографии?» Вебстер придерживал оторванный лацкан своей куртки, потом указал на восковую фигуру китайского пехотинца в конце подземного прохода. «Это место просто кишит таким — вам никогда его не найти». При его словах в центре летного поля лучи прожекторов осветили участок цели, очертив жесткие фигуры манекенов.

Огромное лицо. Доктор Натан пробирался по дренажной канаве, вглядываясь в гигантскую фигуру темноволосой женщины, нарисованную на покатых стенах блокгауза. Увеличение было огромно. Стена справа от него, сама размером с теннисный корт, с трудом вместила правый глаз и скулу. Он узнал женщину с рекламных щитов, которые видел рядом с госпиталем, — кинозвезду Элизабет Тейлор. Но эти рисунки были не просто огромными воспроизведениями. Они были уравнениями и включали в себя отношение между личностью актрисы и ее отдаленными отражениями, зрителями. Плоскости их жизней смыкались не под прямым углом, отрывки личных мифов сплавлялись воедино с рекламными космологиями. Направляющее их жизни божество, киноактриса, поставляло им набор рабочих формул, которые следовало пропустить через сознание. Однако роль Маргарет Травис была двусмысленна. Некоторым образом Травис готов был попытаться соотнести тело своей жены во всей его привычной геометрии с телом киноактрисы, расчисляя их личности до такой степени, чтобы они сплавились с элементами времени и ландшафта. Доктор Натан пересек хорошо просматриваемую асфальтовую дорожку, ведущую к следующему бункеру. Он оперся о темное декольте. Когда между блокгаузами вспыхнул луч прожектора, он натянул ботинок. «Только не…» Он ковылял к летному полю, когда вечерний воздух осветила вспышка.

Взрывающаяся мадонна. Для Трависа вознесение тела его жены, взрывающейся мадонны полигона, над участком цели было прославлением тех просветов, через которые он воспринимал окружающий пространственно-временной континуум. Она стала единым целым с мадоннами рекламных щитов и офтальмологических фильмов, Венерой журнальных вырезок, чьи позы прославляли его собственные поиски в предместьях Ада.

Отбытие. На следующее утро Травис бродил по полигону. Все пространство и время доставляла ему своим телом изображенная на бункерах фигура киноактрисы. Копаясь среди шин и клубков колючей проволоки, он увидел, как в небо взмыл вертолет с пилотом бомбардировщика за рычагами управления. Вертолет сделал левый вираж и полетел к горизонту. Получасом позже на белом «понтиаке» уехала и молодая женщина. Травис наблюдал за их отбытием без сожаления. Когда они исчезли, тела доктора Натана, Вебстера и Кэтрин Остин сложились у бункеров в небольшую группу.

Окончательная поза. Лежа на истертом бетоне полигона, он принимал позы киноактрисы, утоляя свои былые грезы и тревоги в схожих с дюнами фрагментах ее тела.

Глава 6

ВЕЛИКАЯ АМЕРИКАНСКАЯ ОБНАЖЕННАЯ

Участок кожи. На последней стадии работы Тальберта в институте Кэтрин Остин каждое утро осознавала нарастающее расщепление событий вокруг нее. Когда она вошла в кинозал, шум звукового сопровождения отдавался от скульптур в саду меланхолическим набатом, модулируемым все менее и менее связным комментарием Тальберта. В темноте ей была видна группа сидящих в первом ряду в окружении сиделок паретических пациентов. Всю неделю они наблюдали смонтированные эпизоды порнографических рекламных роликов, безмолвно выслушивая, как Тальберт анализирует каждую позу и смычку. Кэтрин Остин вглядывалась в циклопическое сложение тел. Окаменевшие террасами на экране изображения грудей и ягодиц утратили всякий смысл. Тальберт прислонился к экрану, как будто ему смертельно наскучили собственные построения, его лицо, одежду усеивали пятна света от проектора. Каждый вечер он проверял едва разборчивые вопросники, явно отыскивая там указатель для собственного поведения, ключ к новой сексуальности. Когда зажегся свет, она, внезапно ощутив свое тело, застегнула белый халат.

Новый эрос. Из окна своего кабинета доктор Натан наблюдал за стоящим на крыше многоэтажного паркинга Тальбертом. Эта пустынная площадка служила ему любимым насестом. Наклонные этажи казались воспроизведением скоса личности самого Тальберта, вечно встречающей пространственно-временные события под неким незримым углом. Не забывая, что рядом с ним переминается с ноги на ногу Кэтрин Остин, доктор Натан закурил сигарету с золотым ободком. Молодая женщина в белом теннисном костюме шла к саду со скульптурами. Глаза Тальберта, как у вуайериста, не отрывались от нее. Он уже собрал изрядную коллекцию эротики. Какую новую смычку способен он найти в половом акте?

Диаграмма костей. Тальберт остановился у входа в сад со скульптурами. Среди экспонатов с программками в руках расхаживали студенты, разглядывая усеченные сегменты многоцветных пластиковых труб, настоящую диснеевскую геометрию. Он взял программку у улыбающейся из-за своего вынесенного под открытое небо стола молодой женщины. На обложке был напечатан фрагмент полузнакомого лица, увеличенная деталь левой глазницы киноактрисы. То тут, то там на лужайке студенты подгоняли друг к другу отдельные кадры. Где же окажется лобок? Молодая женщина в белом платье прошла между раздробленными профилями Мии Фэрроу и Элизабет Тейлор.

Просвечивающий мозг. Отбросив свою программку, Карен Новотны устремилась ко входу на автостоянку. Белый американский автомобиль преследовал ее по периметру сада со скульптурами, приближаясь не больше чем на пятьдесят ярдов. Она повернула на скат, ведущий на первый этаж. Когда преследователь остановил машину у шлагбаума, чтобы расплатиться, она узнала сидевшего за рулем. Всю неделю этот сутулый человек с высоким лбом над безумными темными очками снимал ее на кинопленку. К ее досаде, он даже включил снятые трансфокатором наезды из этих съемок в свой фестиваль непристойных фильмов — наверняка его психические пациенты замарали после этого свои смирительные рубашки. Когда она добралась до крыши, белая машина устремилась прямо к ней. Бездыханная, она прислонилась к парапету. Тальберт вглядывался в нее с почти милосердным любопытством, его глаза пытливо обследовали лекала ее висков. Одна рука свесилась из кабины — словно намереваясь коснуться бедра. Он держал выброшенную ею программку. Он поднял этот фрагмент к ее левой груди, соизмеряя зазор между грудями с диаметром соска.

Нечестивый брак. Когда они выходили из кинозала, снаружи рядом с грузовиком стоял молодой чернобородый человек. Он присматривал за разгрузкой большой ролевой скульптуры работы Сигала, изображавшей мужчину и женщину за совокуплением в ванне. Карен схватила его за руку. «Тальберт — это же мы с тобой…» Раздраженный очередной зловещей выходкой аспирантов, Тальберт шагнул прямо к Кёстеру. Его глаза вполне подошли бы нервозному священнику, которому предстоит освятить нечестивый брак.

История ничто. Нарративные элементы: неделя охоты по эстакадам, обследования бессчетных квартир. С плиткой и спальным мешком они, как исследователи, разбивали лагерь на полу гостиных. «Это, Карен, — вещественные доказательства: на сей раз зачатие будет непорочным». Позже они гонялись по городу, осмотрели с дюжину архитектурных сооружений. Тальберт подталкивал ее к стенам и парапетам, расставлял вдоль балюстрад. На заднем сиденье руководства по эротике складывались в энциклопедию поз — кальки для ее собственного надвигающегося бракосочетания с балконом на седьмом этаже отеля «Хилтон».

Любовные элементы: отсутствуют. Любовный акт превратился в вектор какой-то прикладной геометрии. Она не могла прикоснуться к его плечу, без того чтобы его не передернула судорога активности. Какое-то сканирующее устройство в его мозгу утратило стопор. Позже она нашла в бардачке карту болот у Припяти, контурную фотографию подмышки и сотню рекламных фотографий киноактрис.

Ландшафты сновидения. В этот период Тальберта занимали различные ландшафты: 1) меланхолическая спина Янцзы, заграждение из затопленных у шанхайской пристани грузовых судов; ребенком он приплывал на ржавеющие корабли на лодке, пробирался по залитым водой салонам; 2) очертания тела его матери, ландшафт столь многих психических сдач; 3) лицо его сына в момент рождения, призрачный, древнее фараонов, профиль; 4) посмертная гримаса молодой женщины; 5) груди киноактрисы. Ключ крылся в этих ландшафтах.

Куколки. Кэтрин Остин рассматривала предметы на столе у Тальберта. Дряблые шары, словно непристойные скульптуры Беллмера, напомнили ей об элементах ее собственного тела, преобразованных в серию воображаемых половых органов. Она дотронулась до мертвенно-бледного неопрена, сломанным ногтем отмечая отверстия и складки. Каким-то сверхъестественным образом они срастутся, породят исковерканные фрагменты ее губ и подмышек, смычку бедра и паха.

Нервная невеста. У ворот киностудии доктор Натан протянул охраннику пропуск. «Восьмой павильон, — сказал он Кёстеру. — По-видимому, кто-то из института снял его три месяца назад. По счастью, за чисто номинальную плату — большая часть студии сейчас простаивает». Кёстер припарковал машину у пустых служебных помещений. Они прошли в павильон. Похожее на ангар здание заполняла громадная геометрическая конструкция, лабиринт белых пластиковых извилин. Два маляра опрыскивали розовым лаком изгибающиеся выпуклости. «Что это? — с раздражением спросил Кёстер. — Модель корня из минус единицы?» Доктор Натан хмыкнул. «Почти что, — холодно ответил он. — На самом деле вы смотрите на знаменитое лицо и тело, на продолжение мисс Тейлор в приватное измерение. В этом брачном чертоге будет иметь место деликатнейший акт любви, празднование по случаю единственной в своем роде свадьбы. А почему бы и нет? Дюшановская обнаженная разбилась по пути вниз, куда более вожделенная для нас, нежели Веласкесова Венера с зеркалом, — и с полным на то основанием».

Трансфокатор-автомат. Тальберт стоял на коленях в позе a tergo, касаясь ладонями схожих с крыльями лопаток молодой женщины. Концептуальный полет. С десятисекундным интервалом поляроид проецировал на экран рядом с кроватью фотографию. Он наблюдал за автоматическим наездом камеры, за крупным планом соединения их бедер и чресел. На экране появились детали лица и тела киноактрисы, поддельные элементы планетария, в котором они побывали этим утром. Скоро параллакс исчезнет, установив эквивалентность геометрии полового акта со смычкой этих стен и потолка.

«Не в буквальном смысле». Не забывая о нервирующем присутствии бедер стоящей рядом Кэтрин Остин, доктор Натан изучал фотографию молодой женщины. «Карен Новотны, — прочел он на обороте. — Могу вас заверить, доктор Остин, что прогноз едва ли благоприятствует мисс Новотны. Для Тальберта эта молодая женщина — всего лишь модуль в его соединении с киноактрисой». Он доброжелательно поднял глаза на Кэтрин Остин. «Само собой разумеется, в намерения Тальберта входит совокупление с мисс Тейлор — нет нужды упоминать, что не в буквальном смысле этого слова».

Последовательность действий. Прячась среди скопления машин в левой полосе, Кёстер преследовал по автостраде белый «понтиак». Когда они свернули ко входу на студию, он оставил машину среди сосен и перелез через ограду. В съемочном павильоне Тальберт рассматривал серию цветных диапозитивов. Рядом с ним пассивно ждала Карен Новотны, ее руки — словно безвольные птицы. Когда они сцепились, он почувствовал, как на плечах Тальберта взрываются мускулы. Шквал тяжелых ударов сбил его на пол. Он блевал сквозь разбитые губы и смотрел, как Тальберт гонится за бросившейся к машине молодой женщиной.

Секс-комплект. «В определенном смысле, — объяснял Кёстеру доктор Натан, — можно рассматривать это как придуманный Тальбертом набор под названием „Карен Новотны“ — не исключено, что он даже имел бы коммерческий успех. В него входят следующие предметы: 1) подушечка из лобковых волос, 2) латексная лицевая маска, 3) шесть съемных ртов, 4) набор улыбок, 5) пара грудей с язвочкой на левом соске, 6) набор непритертых отверстий, 7) фотографические вырезки, иллюстрирующие ряд нарративных ситуаций: девушка, занятая разными делами, 8) перечень образцов диалогов и пустопорожней болтовни, 9) набор шумовых уровней, 10) техническое описание всевозможных половых актов, 11) порванная перистальтическая мышца ануса, 12) словарь идиом и лозунгов, 13) анализ остаточных запахов (из разных отверстий), по большей части пуриновых, и т. д., 14) диаграмма температуры тела (подмышечной, ротовой, ректальной), 15) препарированные вагинальные мазки со следами спермицидной мази, 16) шкала кровяных давлений от 120 на 70 до 200 на 150 при приближении оргазма…» Считаясь с Кёстером, доктор Натан отложил напечатанный на машинке лист. «Там есть еще пара-другая наименований, но в целом эта опись являет собой вполне адекватное изображение женщины, которую по ней нетрудно реконструировать. Такой список может возбуждать гораздо сильнее, чем реальный предмет. Теперь, когда секс все больше и больше становится концептуальным актом, интеллектуализацией, отмежевавшейся и от аффекта, и от физиологии, следует не забывать о позитивных заслугах сексуальных извращений. Собранная Тальбертом библиотека дешевой фотопорнографии представляет насущную литературу, растопку для немногих оставшихся на пресыщенном нёбе нашей так называемой сексуальности вкусовых сосочков».

Побег на вертолете. Когда они мчались по автостраде, молодая женщина отшатнулась от стойки дверей не в силах отвести взгляд от покачивающихся рядом с ними громадных грузовиков. Тальберт обнял ее, притянул к плечу. Он вел тяжелую машину одной рукой, выворачивая с шоссе на летное поле. «Расслабься, Карен». Подражая голосу доктора Натана, он добавил: «Ты же всего лишь модуль, моя дорогая». Он посмотрел на просвечивающую кожу над ее яремной впадиной, едва скрывающую сценарии нервов и кровеносных сосудов. Мимо проносились, разделялись, поворачивали разметочные линии. Под полуразрушенной диспетчерской вышкой их ждал вертолет. Он вытянул ее из машины, затем застегнул на ней свою летную куртку.

Первичный акт. Когда они вошли в кинотеатр, доктор Натан признался капитану Вебстеру: «Тальберт безоговорочно принял логику сексуального соединения. Для него все смычки, будь то нашей собственной мягкой биологии или жесткой геометрии стен и потолков, равнозначны. Он ищет первичного акта соития, первого соположения пространства и времени. В преумножаемом теле киноактрисы — одном из немногих подлинных ландшафтов нашего века — он находит то, что полагает нейтральной зоной. По большей части феноменология этого мира являет собой кошмарный нарост. Наши тела, например, оказываются для него чудовищным продолжением тучной ткани, которую он едва терпит. Опись этой молодой женщины на самом деле представляет собой комплект смерти». Вебстер наблюдал на экране за изображениями молодой женщины, сечениями ее тела, перемежаемыми врезками современной архитектуры. Что же хочет сделать Тальберт — содомизировать ратушу?

Точки нажима. Кёстер бросился к дороге, когда у него над головой взревел вертолет, поднял лопастями смерч сосновой хвои и пачек от сигарет. Он закричал что-то Кэтрин Остин, которая скорчилась на нейлоновом одеяле, подобрав исподнее к поясу. В двухстах ярдах, сразу за соснами, находилась ограда. Она бежала за Кёстером по обочине, нажимы его рук и чресел еще метили ее тело. Эти зоны складывались в столь же стерильную, как пункты в тальбертовском комплекте, опись. Она с улыбкой наблюдала, как Кёстер неуклюже споткнулся о валявшуюся на земле шину. Почему она занималась любовью с этим непривлекательным и одержимым молодым человеком? Возможно, как и Кёстер, она — всего-навсего вектор в сновидениях Тальберта.

Центральные роли. Доктор Натан пошатываясь пробирался по помосту, дожидаясь, пока Вебстер доберется до следующей секции. Он взглянул вниз, на громадную геометрическую структуру, занимавшую центральную часть студии и служившую теперь лабиринтом в изящной киноверсии «Минотавра». В качестве продолжения к «Фаусту» и «Строптивой» киноактриса и ее муж сыграют Ариадну и Тесея. Замечательным образом эта структура напоминала ее тело, точно формализуя каждый изгиб и ложбинку. И в самом деле, технический персонал уже окрестил ее «Элизабет». Когда над верхушками сосен появился вертолет и устремился к ним, он покрепче ухватился за деревянные поручни. Ну что ж, в этой нейродраме наконец-то появился и Дедал.

Отталкивающее отверстие. Прикрыв рукой глаза, Вебстер пробирался сквозь съемочную группу. Он всматривался в молодую женщину, которая, стоя на крыше лабиринта, неумело прикрывала гибкими руками свое обнаженное тело. С удовольствием разглядывая ее, Вебстер обдумывал, не стоит ли забраться на эту структуру, но счел, что шансы сломать ногу и свалиться в какую-нибудь непотребную дыру слишком велики. Он отступил, когда вперед бросился бородатый молодой человек с непроницаемыми ртом и глазами. Тем временем Тальберт, забыв о толпящихся внизу, бродил в самом центре лабиринта, спокойно дожидаясь, сумеет ли молодая женщина сломать код этого огромного тела. В распределении ролей явно была допущена существенная ошибка.

«Альтернативная» смерть. Ярко пылал вертолет. Когда взорвался бак с горючим, доктор Натан споткнулся о кабель. При падении летательный аппарат задел за край лабиринта, смяв одну из камер. Каскад пены выплеснулся над головами отшатнувшихся техников, закипая на горячем бетоне вокруг вертолета. Рядом с пультом управления, напоминая фигуру ролевой скульптуры, лежало тело молодой женщины. Вокруг ее обнаженных плеч белым руном собралась пена.

Геометрия вины. Позже, когда студия опустела, доктор Натан увидел, что на крыше лабиринта, обозревая под собою очертания бассейна с покатым дном, стоит Тальберт. Его смуглое лицо напоминало лицо задумчивого архитектора. В очередной раз Карен Новотны умерла, и ее альтернативная смерть подражала страхам и наваждениям Тальберта. Доктор Натан решил с ним не заговаривать. Его собственная личность показалась бы немногим большим, нежели сводка поз, геометрия обвинения.

Обнаженная плацента. На следующей неделе, когда доктор Натан вернулся, Тальберт не двигался. Он сидел на краю наполненного водой бассейна, уставившись в прозрачные глубины этой обнаженной плаценты. Его изможденная фигура казалась всего-навсего грудой лохмотьев. Понаблюдав за ним с полчаса, доктор Натан отправился назад к своей машине.

Глава 10

ПЛАН УБИЙСТВА ЖАКЛИН КЕННЕДИ

В его грезах о запрудеровском кадре 235

Изучение киносъемок четырех достигших всемирной известности женщин (Брижит Бардо, Жаклин Кеннеди, госпожа Чан Кайши, принцесса Маргарет) выявляет общие закономерности поз, лицевого тонуса, зрачкового и дыхательного рефлексов. В качестве показательного признака сексуального возбуждения принято положение ног. Межколенное расстояние (приближенное) колеблется от максимальных 24,9 см (Жаклин Кеннеди) до минимальных 2,2 см (госпожа Чан Кайши). Исследования в инфракрасном свете выявили значительное выделение тепла из подмышечных впадин, степень которого прямо пропорциональна общему психомоторному ускорению.

Таллиса все более и более занимала

Фантазии об убийстве при сухотке спинного мозга (общий паралич душевнобольных). В качестве основного критерия в этих фантазиях принят выбор жертвы. Из вопросника были устранены все отсылки к мотивам или возможной ответственности. В выборе жертвы пациентов намеренно ограничили женщинами. Результаты (в процентах от 272 пациентов): Жаклин Кеннеди — 62 процента, госпожа Чан — 14 процентов, Жанна Моро — 13 процентов, принцесса Маргарет — 11 процентов. На основании этих ответов построен фотомонтаж, изображающий «оптимальную» жертву. (Левая глазница и скуловая дуга миссис Кеннеди, обнаженная носовая перегородка мисс Моро и т. д.) Впоследствии эта фотография с положительными результатами демонстрировалась дефективным детям. Выбор места убийства варьировался от площади Дили-плаза (49 процентов) до острова Левант (2 процента). В качестве оружия предпочитался Манлихер-Каркано. В подавляющем большинстве случаев в качестве идеальной мишени выбирался кортеж автомобилей, предпочтение в котором отдавалось «линкольну-континенталь». На основе этих исследований разработана модель наиболее эффективного комплексного убийства. Необъяснимым остается присутствие на Дили-плаза госпожи Чан.

фигура жены президента.

Непроизвольные оргазмы во время мойки автомобилей. Исследования обнаружили участившиеся случаи сексуальной кульминации в процессе мойки автомашины. При этом претерпевший ее часто не отдавал себе отчета в выбросе спермы на полированную поверхность автомобиля и жаловался супруге на птиц. В службу диспансеризации выписавшихся из психиатрических лечебниц поступило сообщение о первом неоспоримом случае полового сношения с выхлопной трубой. Судя по всему, этот акт был вполне осознанным. Консультации с производителями привели к изменениям в дизайне и отделке задней части автомобиля, с тем чтобы нейтрализовать эти эрогенные зоны или по возможности перенести их в социально приемлемое место внутри салона. В качестве подходящего фокуса для сексуального возбуждения было выбрано рулевое колесо.

Плоскости ее лица, словно

Возбуждающий потенциал автомобильного дизайна на протяжении нескольких десятилетий широко исследовался автомобилестроительной индустрией. Тем не менее в ходе рассматриваемого эксперимента, охватившего 152 подопытных, каждый из которых испытал со своим автомобилем не менее трех самопроизвольных оргазмов, было выяснено, что наиболее предпочтительными моделями являются: 1) «бьюик-ривьера», 2) «крайслер-империал», 3) «шевроле-импала». Незначительное меньшинство (двое подопытных) выразило весьма показательное предпочтение в отношении «линкольна-континенталь», по возможности в президентской версии (см. теории заговора). Оба подопытных приобрели некогда машины подобной модификации и испытывали постоянные эротические фантазии, связанные с фасоном и отделкой багажника. Оба предпочитали устанавливать автомобиль на съезде с пандуса.

автомобили в брошенном кортеже,

Кинофильмы как метод групповой терапии. Пациенты поощрялись к организации съемочных групп с предоставлением им полной свободы в выборе темы, исполнителей и техники. Во всех случаях оказались засняты откровенно порнографические фильмы. В частности, анализировались два фильма: 1) монтажный эпизод с использованием частей лиц: а) госпожи Ки, б) Жанны Моро, в) Жаклин Кеннеди (принесение присяги Джонсоном); применение скрытого стробоскопического устройства оказало на зрителей сильнейшее оптическое воздействие, достигшее кульминации в психомоторных расстройствах и неприкрытой агрессии, направленной на развешанные по стенам кинозала стоп-кадры из фильма; 2) фильм об автомобильных авариях, задуманный в качестве кинематографической версии надеровской «Опасен на любой скорости». Случайно выяснилось, что замедленный показ этого фильма оказывает заметное успокаивающее воздействие, понижает кровяное давление, частоту дыхания и пульс. Пациенты в изобилии создали гипнотические образы. Было также обнаружено, что этот фильм обладает ярко выраженным эротическим содержанием.

доносили до него полную тишину

Части рта. На первом этапе исследования с фотографий трех хорошо известных персонажей (госпожа Чан, Элизабет Тейлор, Жаклин Кеннеди) удалялись различные части, и пациентов просили заполнить отсутствующие области. Специфическим фокусом для агрессивности, сексуальных фантазий и боязни возмездия оказался район рта. В последующих тестах исходный, содержащий рот фрагмент был возвращен на место, а все остальное лицо убрано. Главное внимание вновь было сосредоточено на области рта. Изображения частей рта госпожи Чан и Жаклин Кеннеди играли заметную гипотензивную роль. Построено оптимальное изображение рта госпожи Чан и Жаклин Кеннеди.

плазы, геометрию убийства.

Сексуальное поведение свидетелей на Дили-плаза Подробному исследованию было подвергнуто 552 свидетеля событий 22 ноября на Дили-плаза (см. отчет комиссии Уоррена). Данные указывают на значительный подъем: а) частоты половых сношений, б) проявлений полиперверсного поведения. Эти результаты вполне соответствуют более ранним исследованиям сексуального поведения очевидцев значительных (не менее одной смерти) автомобильных аварий. Корреляция между двумя изученными группами показывает, что большинством наблюдателей события на Дили-плаза бессознательно воспринимались как масштабная, с участием обоих полов, автокатастрофа, повлекшая высвобождение агрессивных, полиморфно извращенных побуждений. Роль миссис Кеннеди и ее запятнанной одежды не нуждается в дальнейшем анализе.

«Но я не запла́чу, пока все это не кончится».

Глава 11

ЛЮБОВЬ И НАПАЛМ: ЭКСПОРТ США

По ночам эти видения вертолетов и демилитаризованной зоны

Сексуальное стимулирование кинохроникой с жестокостями. Проводились исследования, направленные на то, чтобы установить последствия долгосрочного воздействия хроникальных телефильмов о пытках вьетконговцев: а) бойцов-мужчин, б) помощниц-женщин, в) детей, г) раненых. Во всех случаях зафиксирован заметный рост интенсивности сексуальной деятельности с особым упором на ее оральные и анально-генитальные составляющие. Максимальное возбуждение вызывали эпизоды, комбинирующие пытки и казни. Были смонтированы хроникальные ленты, в которых и бойцов, и жертв заменяли ведущие общественные фигуры, ассоциирующиеся с войной во Вьетнаме, такие, как президент Джонсон, генерал Уэстморленд, маршал Ки. На основе зрительских предпочтений разработан оптимальный эпизод пыток и казни, в котором участвуют губернатор Рейган, госпожа Ки и неопознанная восьмилетняя вьетнамская девочка, жертва напалма. Сильно окрашенные садизмом, т. е. включающие неоднократную генитальную пенетрацию промежностных ран, педофилические фантазии особенно стимулировались тогда, когда жертвой выступала девочка. Установлено, что длительный просмотр фильма оказывает заметное влияние на психомоторную деятельность в целом. Впоследствии позитивные результаты дал и показ фильма дефективным детям и больным в последней стадии рака.

сливались в мозгу у Травена с призраком

Боевые фильмы и клинические душевнобольные. Бесконечно зацикленные хроникальные съемки боев во Вьетнаме демонстрировались: а) комиссии по исследованию аудитории, б) пациентам с психическими расстройствами (третичный сифилис). Как выяснилось, в обоих случаях боевые фильмы, в противоположность эпизодам с пытками и казнями, играли ярко выраженную гипотензивную роль, выравнивая до приемлемого уровня кровяное давление, частоту пульса и дыхания. Эти результаты согласуются с низким содержанием в шаблонных боевых хрониках элементов драматизма и увлекательности. Тем не менее, перемежая монотонный психофизиологический фон врезками кинохроники с жестокостями, удалось обнаружить, что это создает оптимальную окружающую среду, в которой рабочие задания, социальные отношения и общая мотивация достигают стабильно высокого уровня. В современных общественно-экономических условиях целесообразность поддержания войны во Вьетнаме представляется самоочевидной. Способные заменить ее военные или гражданские конфликты, например неизбежная война белой и черной рас, бесперспективны уже при первом рассмотрении; вообще говоря, предпочтение должно быть отдано войне вьетнамского типа.

тела его дочери. В коридорах сна

Вьетнам и сексуальный полиморфизм индивидуализированных взаимоотношений физического лица. Телевидение и индустрия новостей продемонстрировали потребность в более полиморфных ролях. Половое сношение уже не может рассматриваться как личная и независимая деятельность, а предстает в качестве вектора в общественном комплексе, включающем в себя автомобильный дизайн, политику и средства массовой коммуникации. Война во Вьетнаме послужила фокусом для широкого спектра полиморфных сексуальных импульсов, а также средством, при помощи которого Соединенным Штатам удалось восстановить позитивные психосексуальные отношения с внешним миром.

висела лампа ее лица.

Проводились тесты по оценке сексуального желания, вызываемого теми или иными национальными и этническими группами. Были созданы фотомонтажи, в которых, с целью построения оптимального сексуального объекта, подбирались разнородные черты, как то: лицо госпожи Чан, половые органы пленных вьетконговок и т. п. Во всех случаях явное предпочтение в качестве партнера отдавалось вьетнамцам. Группы студентов, домохозяек из предместий, пациентов с психическими расстройствами регулярно выбирали замаскированные элементы, изображающие пострадавших детей с особо болезненными лицевыми ранениями. Проводятся дальнейшие исследования, направленные на построение оптимального сексуального модуля, включающего в себя рыночную торговлю, хроникальные кадры с жестокостями и политические фигуры. Во всех сферах положительным образом утверждается ключевая роль войны во Вьетнаме.

Предостерегая его, она созвала на помощь

Скрытый сексуальный характер войны. Ни одному политическому или военному объяснению не удается доказательно обосновать затянувшееся продолжение этого конфликта. В своей явной стадии он может рассматриваться как ограниченное военное противостояние, которое благодаря тому, что телевидение и индустрия новостей обеспечивают активное участие в нем аудитории, удовлетворяет низкопороговые фантазии о насилии и агрессии. Тесты подтверждают, что война сыграла также и скрытую роль высшей степени полиморфного характера. Зацикленная в бесконечную петлю кинохроника боев и жестокостей прерывалась врезками материалов генитального, подмышечного, орального и анального характера. Обнаружено что особое впечатление на принадлежащих к среднему классу домохозяек производят исторгаемые в эпизодах казней фекальные массы. Длительное воздействие этих фильмов может оказать благоприятный эффект на обучение детей пользоваться туалетом и на их психосексуальное развитие.

сонмы понесших утрату.

Эффективность таких политических фигур, как губернатор Рейган и Ширли Темпл, в опосредовании скрытых сексуальных элементов войны показывает, что именно в этом, возможно, и состоит их первичная роль. Фотомонтажи демонстрируют успех: а) покойного президента Кеннеди в опосредовании генитального модуля войны и б) губернатора Рейгана и миссис Темпл Блэк в опосредовании анального модуля. Были разработаны дальнейшие тесты, направленные на выяснение скрытых сексуальных фантазий участников антивоенных демонстраций. Они подтверждают истерическую природу реакции на фильмы о жертвах напалма и о жестокостях Армии Южного Вьетнама и показывают, что большинству так называемых борцов за мир война во Вьетнаме помогает маскировать загнанную глубоко в подсознание вопиющую сексуальную неполноценность.

Днем траектории пролета В-52

Страдающие психическими расстройствами пациенты, подвергнутые непрерывному воздействию хроникальных материалов о вьетнамской войне, продемонстрировали явное улучшение общего состояния здоровья, повышение самостоятельности и способности справляться с заданиями. Аналогичный прогресс зафиксирован и у дефективных детей. При лишении возможности смотреть программы теленовостей наблюдались абстинентный синдром и общее ухудшение состояния здоровья. Это согласуется с поведением группы добровольных подопытных — домохозяек из предместий — во время новогоднего перемирия. Состояние здоровья и сексуальная активность заметно снизились, восстановившись только с началом операции «Тет» и захватом посольства США. Выдвигались предложения по наращиванию насилия и скрытой сексуальности военных действий, намечающиеся же шаги к заключению мира могут потребовать производства имитированных хроникальных съемок. Уже показано, что имитационные съемки казней и жестокого обращения с детьми оказывают самое благотворное воздействие на самосознание и речевые способности детей с психическими расстройствами.

пересекали затопленные дамбы дельты

Поддельные съемки жестокостей. Сравнение заснятых во Вьетнаме жестокостей с поддельными хроникальными кадрами из Освенцима, Бельзена и Конго показывает, что по своей притягательности и целительным свойствам вьетнамская война оказывается вне конкуренции. В качестве терапевтической программы одной из групп пациентов было предложено разработать поддельный фильм жестокостей, в котором фотографии оральных, ректальных и генитальных увечий перемежались бы врезками с изображением видных политических фигур.

уникальной тайнописью насилия и желания.

Кадры оптимальных детских увечий. Черпая материал из комплекта изображающих жестокость фотографий, группы домохозяек, студентов и пациентов с психическими расстройствами выбирали среди детей оптимальную жертву пыток. Постоянным лейтмотивом оставались изнасилование и ожоги от напалма, был построен профиль максимально возбуждающей раны. Несмотря на выраженное всеми тремя группами отвращение, последующий анализ работоспособности и состояния здоровья подопытных выявил неоспоримые сдвиги к лучшему. Воздействие фильмов жестокости на дефективных детей также оказалось положительным, что указывает на их пользу и для телевизионной аудитории в целом. Исследования подтверждают, что лишь посредством психосексуального модуля, подобного тому, что сформирован войной во Вьетнаме, Соединенные Штаты способны вступить с окружающим миром в отношения, обычно характеризуемые словом «любовь».

Глава 12

АВТОКАТАСТРОФА!

С каждым днем в пустынном пополудни кинотеатре

Скрытое сексуальное содержание автокатастрофы. Проводились многочисленные исследования, направленные на оценку скрытого сексуального влечения к тем общественным фигурам, которые достигли в дальнейшем известности и как жертвы автомобильных аварий, среди них — Джеймс Дин, Джейн Мэнсфилд, Альбер Камю. Имитированные документальные кадры политиков, кинозвезд и телевизионных знаменитостей были показаны группам: а) домохозяек из предместий, б) больных общим парезом на поздней стадии, в) служащих автозаправочных станций. Эпизоды, изображающие жертв автомобильных аварий, вызывали заметное учащение пульса и дыхания. Многие подопытные приходили к убеждению, что погибшие остались в живых, и в дальнейшем использовали ту или иную жертву аварии в качестве тайного возбудителя при половом сношении с супругом или супругой.

Таллису становилось все мучительнее

У родственников жертв автокатастроф наблюдался параллельный подъем сексуальной активности и общего состояния здоровья. Радикально сокращалась продолжительность траура. После краткого начального периода замкнутости родственники вновь посещали место крушения, обычно пытаясь незаметно проиграть заново ход аварии. В двух процентах случаев при повторении маршрута, закончившегося аварией, имел место самопроизвольный оргазм. Странной параллелью этим результатам служит рост частоты половых сношений в семьях с новой машиной, тогда как автомобильные салоны являются одним из популярнейших эротических стимулов. Наряду с этим в семьях с новой машиной существенно реже встречаются неврозы.

смотреть на изображения сталкивающихся автомобилей.

Поведение зрителей при автомобильных авариях. Исследовалось сексуальное поведение очевидцев значительных (не менее одной смерти) автомобильных аварий. Во всех случаях наблюдалось заметное улучшение семейных и внесемейных отношений в сочетании с проявлением большей терпимости к перверсному поведению. В ходе дальнейших обследований тщательному наблюдению подверглось 552 зрителя убийства Кеннеди на Дили-плаза. Уровень их здоровья и частота сексуальных проявлений заметно превышали соответствующие показатели жителей соседних улиц, Элм-стрит и Коммерс-стрит. Согласно полицейским отчетам, площадь Дили-плаза стала с тех пор зоной мелких сексуальных правонарушений.

Восславляя смерть его жены,

Половые органы жертв автомобильных аварий. На основе комплекта фотографий: а) тел неопознанных жертв автомобильных аварий, б) сборочных узлов выхлопной трубы «кадиллака», в) частей рта Жаклин Кеннеди — подопытным было предложено разработать оптимальную жертву автокатастрофы. Особое впечатление производили воображаемые половые органы жертв несчастных случаев. При выборе объекта 75 процентов остановилось на Дж. Ф. Кеннеди, 15 процентов — на Джеймсе Дине, 9 процентов — на Джейн Мэнсфилд, 1 процент — на Альбере Камю. В качестве ассоциативного теста подопытных просили назвать тех ныне здравствующих знаменитостей, которые лучше других подходят в потенциальные жертвы аварий. Выбор варьировался от Брижит Бардо и доктора Барнарда до миссис Пэт Никсон и госпожи Чан.

замедленные движения хроники

Оптимальная автокатастрофа. Группам, состоящим соответственно из студентов, домохозяек-буржуа и служащих кинотеатра для автомобилистов, было предложено разработать оптимальную автокатастрофу. Предоставлялся широкий выбор столкновений и ударов: переворот вверх колесами, переворот с последующим лобовым столкновением, столкновение нескольких машин, нападение на кортеж. Среди вариантов положения в момент смерти были: 1) обычная поза водителя, 2) сон на заднем сиденье, 3) совокупления, как водителя, так и пассажиров, 4) приступ стенокардии. В подавляющем большинстве случаев построенный комплекс аварии содержал редкий для дорожных происшествий элемент, а именно, сильный религиозный и сексуальный подтекст, поскольку жертва помещалась в автомобиль в причудливых позах, ассоциирующихся с извращенным совокуплением и ритуальным жертвоприношением, — например, раскинув руки, словно на распятии.

итожили его детские воспоминания,

Оптимальный характер ранений. В рамках продолжающейся терапевтической программы пациенты работали над оптимальным характером ранений. Был разработан широкий спектр ран. Пациенты с психическими расстройствами проявили склонность к лицевым и шейным ранениям. Служащие автозаправочных станций и студенты в подавляющем большинстве выбирали брюшные ранения. В отличие от них, домохозяйки из предместий отдали предпочтение серьезным генитальным ранениям обсценного характера. Типы происшествий, обусловивших выбранные ранения, отражали предельную форму полиперверсной одержимости.

воплощая грезы,

Концептуальная автокатастрофа Подопытным группам были показаны поддельные фильмы по пропаганде безопасности с инсценировкой невероятных несчастных случаев. Не вызвав у аудитории юмористического или сардонического отклика, они породили ярко выраженное чувство враждебности и к фильму, и к вспомогательному медицинскому персоналу. Показанные вслед за этим съемки подлинных несчастных случаев оказали заметное успокаивающее воздействие. Отсюда, как и из других подобных работ, видно, что принадлежащее Фрейду классическое разграничение между проявленным и скрытым содержанием внутреннего мира души необходимо применить и к внешнему миру реальности. Господствующим элементом в этой реальности является технология и ее орудие — машина. В большинстве своих ролей машина занимает доброжелательную или пассивную позицию — телефонные станции, строительное оборудование и т. п. Двадцатый век породил также широкий спектр машин — компьютеры, беспилотные самолеты, термоядерное оружие, — в которых скрытая сущность машины двусмысленна даже для изощренного исследователя. Понимание этой сущности может быть достигнуто при изучении автомобиля, олицетворяющего векторы скорости, агрессии, насилия и желания. В частности, автомобильная авария содержит ключевой образ машины как концептуализированной психопатологии. Проведенные на различных подопытных тесты показывают, что автомобиль и, в частности, автокатастрофа служат центром для концептуализации широкой гаммы импульсов, включая элементы психопатологии, сексуальности и самопожертвования.

которые даже в безопасной неподвижности сна

Предпочтительные типы смерти. Подопытным предоставили перечень различных типов смерти и попросили указать, какие из них представляются самыми страшными для себя и членов своей семьи. Оказалось, что у всех без исключения наибольший страх вызывают самоубийство и убийство, за ними следуют авиакатастрофа, поражение электрическим током в домашних условиях и утопление. Наименее неприятной единодушно признана смерть в автомобильной аварии, несмотря на получаемые при этом тяжелые увечья и, зачастую, затяжной и мучительный характер смерти.

превращались в исполненные тревоги кошмары.

Психология жертв аварий. Исследовалось поведение жертв автомобильных аварий в период реабилитации. Для подавляющего большинства пациентов благотворной оказывалась возможность бессознательного отождествления с такими жертвами несчастных случаев, как Дж. Ф. Кеннеди, Джейн Мэнсфилд и Джеймс Дин. Хотя многие пациенты продолжали выражать острое ощущение анатомической утраты (в двух процентах случаев утверждая вопреки всякой очевидности, будто бы они утратили гениталии), это не трактовалось как лишение. Автокатастрофа воспринимается скорее как плодотворный, а не разрушительный опыт, высвобождение сексуального и механического либидо, опосредованно передающее сексуальность погибших с невозможной для любой другой формы эротической интенсивностью.

Глава 14

ПОЧЕМУ Я ХОЧУ ТРАХНУТЬ РОНАЛЬДА РЕЙГАНА

Во время этих фантазий об убийстве

Рональд Рейган и концептуальная автокатастрофа. Ставились многочисленные опыты на пациентах с общим парезом душевнобольных (ОПД), при которых Рейгана помещали в серию имитационных автомобильных аварий, как то: столкновение нескольких машин, лобовое столкновение, нападение на автомобильный кортеж (регулярно повторялись фантазии об убийстве президента, причем подопытные проявляли ярко выраженную полиморфную фиксацию на ветровом стекле и багажнике). Образу кандидата в президенты сопутствовали мощные эротические фантазии анально-садистического характера. От подопытных требовалось создать оптимальную жертву автокатастрофы, помещая вырезанную фотографию головы Рейгана на неретушированные изображения погибших в аварии. В 82 процентах случаев выбраны оказались аварии, в которых машина была почти полностью разрушена сзади, при этом предпочтение отдавалось изображениям с исторгнутыми фекальными массами и ректальными кровотечениями. Дальнейшие тесты были направлены на то, чтобы выяснить оптимальный год выпуска соответствующего автомобиля. Они показали, что наибольшее возбуждение у аудитории вызывают аварии моделей трехлетней давности, повлекшие детские жертвы (что подтверждается исследованиями оптимальной автокатастрофы, которые велись фирмами-производителями). Это внушает надежды на построение ректального модуля Рейгана и автокатастрофы, способной вызвать максимальное сексуальное возбуждение у аудитории.

Таллис становился все более и более одержим

Изучение игровых кинофильмов с Рональдом Рейганом выявляет наличие характерных особенностей лицевого тонуса и мускулатуры, связанных с гомоэротическим поведением. Длительное напряжение ротовых сфинктеров и рецессивная роль языка не противоречат результатам прежних исследований лицевой оцепенелости (ср. с Адольфом Гитлером, Никсоном). Замедленный показ предвыборных речей оказывал ярко выраженный эротический эффект на пораженных спастическим параличом детей. Как выяснилось, даже в случае зрелых взрослых вербальный материал дает минимальный эффект, что было продемонстрировано заменой исходной звуковой дорожки на специально смонтированную, излагающую диаметрально противоположное мнение. Параллельный показ ректальных образов выявил резкий всплеск фантазий, связанных с антисемитизмом и концентрационными лагерями.

половыми органами кандидата в президенты,

Достижимость оргазма в фантазиях о половом сношении с Рональдом Рейганом. Пациентам были предоставлены комплекты фотографий сексуальных партнеров в процессе полового сношения. В каждом случае партнеру было придано лицо Рейгана. Вагинальное сношение с «Рейганом» приносило неизменно обескураживающие результаты: оргазм наступал лишь у двух процентов подопытных. Подмышечный, ротовой, пупочный, ушной и глазничный способы вызывали проксимальную эрекцию. Наиболее предпочтительным способом проникновения оказался ректальный. После предварительного курса анатомии было обнаружено, что для возбуждения чрезвычайно хороши также слепая и ободочная кишки. У 12 процентов подопытных искусственный анус после колостомии порождал самопроизвольный оргазм в девяносто восьми случаях проникновения из ста. Построен многовариантный кинофильм сношений «Рейгана»: а) при произнесении предвыборной речи, б) при столкновении с задней частью движущегося впереди автомобиля (две версии, модель годичной и трехлетней давности), в) с выхлопной трубой, г) с детьми, жертвами жестокости во Вьетнаме.

поставляемыми ему тысячью телевизионных экранов.

Связанные с Рональдом Рейганом сексуальные фантазии. Неизменное восхищение вызывали гениталии кандидата в президенты. Была сконструирована серия воображаемых гениталий, для которых использовались: а) части рта Жаклин Кеннеди, б) выхлопная труба «кадиллака», в) сборная модель крайней плоти президента Джонсона, г) ребенок — жертва сексуального домогательства. В 89 процентах случаев сконструированные гениталии давали высокую частоту самопричиненного оргазма. Тесты отразили мастурбационную природу позиции кандидата в президенты. Как выяснилось, на детей из малообеспеченных семей куклы с пластиковыми моделями альтернативных гениталий Рейгана оказывают дестабилизирующий эффект.

Кинематографическое исследование Рональда Рейгана

Прическа Рейгана. Исследована очевидная притягательность фасона прически кандидата в президенты. Шестьдесят пять процентов подопытных мужчин усматривали прямую связь между фасоном его прически и собственным волосяным покровом на лобке. Построена серия оптимальных фасонов.

создало сценарий концептуального оргазма,

Концептуальная роль Рейгана. Фрагменты зафиксированных на кинопленке поз Рейгана использовались для построения модельной психодрамы, в которой образ Рейгана выступал в роли мужа, доктора, страхового агента, консультанта по вопросам семьи и брака и т. п. Неспособность этих ролей выразить какое-либо содержание свидетельствует о нефункциональном характере Рейгана. Его успех указывает, следовательно, на периодическую потребность общества в реконцептуализации своих политических лидеров. Таким образом, Рейган предстает в качестве серии концептов тех или иных позиций, базисных уравнений, которые заново формулируют роли агрессии и анальности.

уникальную онтологию насилия и катастрофы.

Личность Рейгана. В ближайшие годы в Соединенных Штатах можно ожидать господства глубинной анальности кандидата в президенты. Напротив, покойный Дж. Ф. Кеннеди остался прототипом орального объекта, обычно представляемым в препубертатных терминах. В дальнейших исследованиях психопатам с садистскими наклонностями было дано задание разработать сексуальные фантазии с участием Рейгана. Результаты подтверждают вероятность того, что фигуры президентов воспринимаются в первую очередь в генитальных терминах; лицо Л. Б. Джонсона в своих характерных чертах явно генитально — крайняя плоть носа, мошоночная челюсть и т. д. Лица воспринимались либо как обрезанные (Дж. Ф. К., Хрущев), либо как необрезанные (Л. Б. Дж., Аденауэр). В тестовых сборных моделях лицо Рейгана неизменно воспринималось как эрегированный пенис. Пациентам было предложено придумать оптимальную сексуальную смерть Рональда Рейгана.

БРАЙАН ОЛДИС

Brian Aldiss

Брайан Олдис (р. 1925) — плодовитый и разносторонний британский писатель — в первую очередь знаменит, наряду с Дж. Г. Баллардом, как один из двух родоначальников «новой волны» в SF («Научной фантастике»). Отличительной чертой этого — придуманного, естественно, критикой — направления стала прививка исключительно высокого литературного мастерства этих авторов, помноженного на вкус к новейшим полуэкспериментальным интеллектуальным и художественным исканиям, к непритязательному дичку SF. Удивительно, но эта литература откровенно для немногих утвердила очень высокую репутацию обоих писателей. Олдис, к примеру, был лауреатом обеих престижнейших в мире SF премий, Хьюго и Небьюла, признавался лучшим SF-автором Великобритании и мира и посейчас остается неоспоримым литературным авторитетом.

Написанное Олдисом чрезвычайно разнообразно (помимо прозы он писал также и стихи, эссе, критику…). Здесь и образчики SF-мейнстрима, и изящная стилизация-пастиш «Слюнное дерево» — оммаж, приуроченный к 100-летнему юбилею Уэллса, и первый в SF антироман «Отчет о вероятности А», и свободное SF-переложение столь чарующей западное сознание сказочной эпики Тутуолы, и достойные своего прототипа фантасмагорические вариации на темы Мэри Шелли в «Освобожденном Франкенштейне», и безумный, безумный мир не новоречи, но шизовых новоплей психодельной лингвистики в «Босой голове» (густо замешанной, кстати сказать, на идеях Бурджиева и Успенского), и приближающаяся к классическим эпопеям фэнтези Хелликония-трилогия, и чисто реалистические романы, один из которых, «Жизнь на Западе», включен Берджессом в его знаменитый список 99 лучших послевоенных англоязычных романов, и опубликованные впервые в журнале, чье название я рискну перевести как «Вам-ослы», абсурдистско-обэриутские сценки…

НЕВОЗМОЖНОЕ КУКОЛЬНОЕ ШОУ

Жизненный цикл из тринадцати мироведческих пьес для антитеатра

От автора

Быть может, перед тем, как представить текст этих тринадцати пьес, или, как недоброжелательно и тенденциозно назвал их один критик, «мини-миражей», необходимо дать некоторые разъяснения. В конце 1969 года, после Первого (и, как выяснилось, единственного) симпозиума по загрязнению внешней и внутренней среды, меня попросили подготовить какое-либо пропагандистское мероприятие, подходящее для постановки во всех странах мира, особенно третьего. Увы, появившиеся пьесы никогда не дошли даже и до первого. Вмешался кризис в Македонии.

Задание моего командования сводилось к одному: быть развлекательным, передавая в то же время серьезное — на самом деле обремененное апокалипсисом — послание симпозиума. Вне этого меня окружала полная терпимость. Вряд ли могло быть иначе, ибо правление состояло из смеси экологов, биологов, психологов, биохимиков, инженеров, политиков, историков, пандитов и новоявленных театральных импрессарио, не говоря уже о представительстве четырех вер и пятнадцати стран.

Но за работу мне заплатили, причем очень неплохо, так как симпозиум финансировался ЮНЕСКО. Лишь два сценария были использованы, при этом почти в первозданном виде. Приношу свои благодарности «Телевизьен Люксембуржуаз» — национальной телевизионной компании Люксембурга — за показ «Верфи в облаках» и армянскому радио за радиотрансляцию «Дня закрытых учебников». В остальном пьесы появляются здесь в первый раз, если не считать публикации в «Культурном ежегоднике» ЮНЕСКО за 1971 год.

Б. О.

1978

1. Эвтрофикация начинается дома

Аптека, полная патентованных снадобий: витамины, наркотики, гриппозные сыворотки в жестянках, пакетах, бутылках, банках. Время: конец 1956-го, ближе к вечеру. Нежная музыка: Майк Баренбойм со своими бразильскими «Лос Сиренадерс» в «Последних муках лета».

Входят Р. Б. ПОЛЛАРД и ДЖИМ, оба в масках, волоча за собой ОЛДОСА ХАКСЛИ.

Р. Б. ПОЛЛАРД. Вперед, Джим, набивай свой мешок грудобрюшными снадобьями, да поспешай: ночной сторож подойдет через двадцать пять минут.

ДЖИМ. Время не ждет. На рассвете расцветают розы, в полдень будет мордобой. Экономя минуту, подведешь карманника.

Р. Б. ПОЛЛАРД. Ну-ка, пока ты рядом, возьми чуток тампаксов для Флори. А я позабочусь о выручке. (Колотит по кассе старой черной ножкой от рояля, открывает выдвижной ящик, вытаскивает груду мельтешащих мелочей, распихивает их по карманам. Джим вытаскивает из кармана пистолет, стреляет. Разбивает банку.)

ХАКСЛИ (слабо). Помогите, помогите!

Р. Б. ПОЛЛАРД. Зачем стрелял?

ДЖИМ. Показалось, что услышал что-то снаружи. Или же это был муравьед внутри. Мало будешь знать — не состаришься. А, милый ослик тут как тут. Как говаривала моя беспокойная матушка.

Р. Б. ПОЛЛАРД (наклоняясь к Хаксли). А теперь, выродок, и какой же из этих наркотиков спасет мир?

ХАКСЛИ. Говорят вам, я не знаю! Ситуация в мире никак со мной не связана. Я ее не изобретал, я давно мертв. Нет, нет, отпустите мою руку, пожа… (Вопит.)

ДЖИМ (смеется и показывает). Наконец-то я что-то кокнул. Нет огня без дыма. (Разбитая им банка стоит под самым потолком. Из нее сыплется белый порошок, покрывает весь пол и поднимается все выше.)

Р. Б. ПОЛЛАРД (пиная Хаксли). Лучше поторапливайся и выкладывай! Это ты втянул нас в эту навозную жижу. Который наркотик спасет нас?

ХАКСЛИ. Не надо, пожалуйста, не надо! Пожалуйста! Не надо! Я ничего не знаю! Я этого не делал! Спросите с Аристотеля — он, наверно, виноват поболее других. Ой-ой, мой костыль… (Стонет.)

ДЖИМ (смеясь). Вы убьете его, Р. Б., вам же наплевать, а?

Порошок по-прежнему высыпается из банки. Он уже им по щиколотку.

Р. Б. ПОЛЛАРД. Ты что, приятель, собираешься мучиться до тех пор, пока нам все не скажешь, а? Ты и все остальные вонючие интеллектуалы, на которых я смогу наложить лапу! Ну а как тебе вот это, а?

ХАКСЛИ (вопит, наполовину зарывшись лицом в порошок). Хорошо, я скажу. Это и есть тот наркотик, вот это вещество, что вокруг нас. Он может спасти всех нас, остановить эволюцию, сделать всех лучше, все, что ни скажите!

Р. Б. ПОЛЛАРД (швыряя Хаксли на пол). О’кей, Джим, это мы и хотели узнать! Набивай им другой мешок — эй, осторожнее! Ой! Джим, ты!..

Белая пыль покрывает его. Аптека полна под завязку.

Занавес

2. Скрытые намеки на скрытые тенденции

ВОЛЬТЕР у себя в кухне, засучив рукава, украшает новогодними игрушками рождественский пудинг. Входит МАДАМ ВОЛЬТЕР.

МАДАМ ВОЛЬТЕР (подозрительно). Что здесь за шум? Как, вы опять не пишете «Кандида», не так ли?

ВОЛЬТЕР (запальчиво). Нет, нет, конечно нет. Я читаю эту муру, как вы видите, — я имею в виду письмо.

МАДАМ ВОЛЬТЕР. Такие суммы уходят у вас ежегодно на почтовые расходы! Хорошо, но откуда же оно? От верблюда, я полагаю? или от муравьеда?

ВОЛЬТЕР. От того милейшего человека, что звонил в прошлом месяце и рассказал нам забавненькие истории о сожительницах пилотов истребителей в Манчестере.

МАДАМ ВОЛЬТЕР. Манчестер, что в Англии?

ВОЛЬТЕР. Натюрлих. По моим данным, в Манчестере, что во Франции, все пилоты истреблены.

Входит ОЛДОС ХАКСЛИ с костылем. Кивает Вольтеру. Выходит.

МАДАМ ВОЛЬТЕР (улыбается и изгибается). О, вы имеете в виду этого милейшего мистера Босуэлла! Ну и как он там? Такой славный человек и — увы — такое скотское произношение.

ВОЛЬТЕР. Это просто шотландский акцент, тупая вы башка. Он ведь из пиктов.

МАДАМ ВОЛЬТЕР. Поэтому у него очень живописный язык. Пока вы рассказываете, что он пишет, я плесну вам немного божоле. Не прислал ли он мне слов любви, не исповедался ли в том, что прикипающие к лону привязанности слезы сливаются с той нежностью, каковую мужчина должен естественно, хотя и вполне невольно, чувствовать в присутствии лица, под чьими юбками бьется прославленное своими золотоносными кимберллопиевыми трубками сердце?

ВОЛЬТЕР. Сожалею, что приходится вас разочаровывать, но там ничего такого нет. Просто рецепт тушеного зайца, полученный им от Руссо.

МАДАМ ВОЛЬТЕР. Доверить Руссо выйти на сцену в этом акте! (Отхлебывает из бутылки.)

ВОЛЬТЕР. Этот акт можно сыграть и вдвоем. (Спускает штаны. Появляется БОСУЭЛЛ.)

БОСУЭЛЛ. Как, вы опять не пишете «Кандида», не так ли?

ВОЛЬТЕР (с остроумием, прославившим его на всю Европу, сжигает за собой мосты). Как видите, я сжигаю тосты со спущенными штанами.

МАДАМ ВОЛЬТЕР (опять пьет). Тогда поднимем их за Его Величество.

(Все обнимаются. Весьма многозначительно лает собака.)

Занавес

3. Братская могила улыбается и изгибается

Входят два сверщика потерь, переодетые присяжными бухгалтерами. Они несут конторский шкаф с делами в бумажных папках, который ставят около братской могилы.

ДЖИМ (отирая чело). Они никогда не поверят этой истории.

ОЛДОС ХАКСЛИ. А как иначе перебрались бы мы через Тихий океан? О, как прекрасен новый мир, обладающий подобными шкафами!

ДЖИМ. Да, конечно. Коли мы начали, нужно продолжать. Квалифицированный рабочий заменяет своих собственных депутатов, когда они засыпаются. Миссис Паркинсон родилась в понедельник, но где же Джек-о-девяти-языках?

ОЛДОС ХАКСЛИ. Если отвлечься от простонародной мудрости, почему на этих треклятых братских могилах не ставят часов? И к тому же ее надо перекрасить.

ДЖИМ (отирая чело). Конечно, мы могли бы вместо этого пробраться через микроскоп.

ОЛДОС ХАКСЛИ. Не так-то просто. Предпочитаю все же шкаф. В конце концов, он был в нашей семье с Бронзового века. С веками бронзового муравьеда.

Входит АНДРЕ ПЕНГВИН ФИРКОВСКИЙ, русский поэт.

ФИРКОВСКИЙ. Кроме того, ее надо перекрасить. (Достает 15-дюймовую цветную видеокамеру на твердом топливе и начинает их снимать. Входят СЭР ЭНТОНИ ХОУП ХОУКИНС и ДОЛЛИ.)

СЭР ЭНТОНИ ХОУП ХОУКИНС. Хорошо, хорошо, а вот и братская могила! Итак, Долли, так как мое имя длиннее, чем у кого-либо из вас, я намерен заявить, что в этой надписи, гласящей: ПОГИБ В ВЕЛИКОЙ ВОЙНЕ 1914–1918, есть некое несоответствие. Что ты об этом думаешь, а?

ДОЛЛИ (отирая чело). Чему же она не соответствует? Просто говорится о нижеперечисленных людях, а не о могиле, могилы не погибают.

СЭР ЭНТОНИ ХОУП ХОУКИНС (снимает галстук, шарф, фуляр, вещмешок, фуражку и цилиндр). Я вам всем объясню, что здесь не соответствует. Война еще даже не началась! Сейчас всего лишь 1895 год!

ДОЛЛИ. Клянусь семизвездными стопами Господа Авессалома Смит-Аполлона, я верю, вы правы! (Заглядывает в шкаф, вытаскивает бутылку божоле.) Да, это послание датировано июлем 1750 года — а это ровно шесть минут тому назад!

СЭР ЭНТОНИ ХОУП ХОУКИНС (отирая чело). Что доказывает мое утверждение. В 1750 году не было июля!

ДОЛЛИ (снимая чело). Тогда вы, должно быть!..

Момент высшей истины. Откровение. Скрытый оркестр играет «Маленькую ночную литургию».

СЭР ЭНТОНИ ХОУП ХОУКИНС (широко распахивает плащ, показывая пару куропаток, полномасштабную карту Бельгии, рассортированные велосипедные цепи, бюст Олдоса Хаксли и набор «Сделай сам фольксваген»). Да, дорогая!

ДОЛЛИ (размахивая руками, бросается к нему). Мама! Наконец! Мамочка, о, наконец-то я дома! (Они обнимаются. Братская могила изгибается и улыбается.)

Занавес

4. Небоскреб пастеризованного молока

Появляется небоскреб. По нему стекает молоко.

АЛЬБЕРТ ЭЙНШТЕЙН. Не стоит говорить, что вам жаль. Слишком поздно сожалеть.

Р. Б. ПОЛЛАРД. Не будь-ка таким!

ЭЙНШТЕЙН. Я и так не такой. Не я это сделал. (Намек на хныканье в голосе.) Я тут ни при чем. Я не изобретал мироздание.

Р. Б. ПОЛЛАРД. Никто и не говорит, что это ты. Но не ты ли тот тип, что привлек к этому мое внимание? (Выкручивает Эйнштейну руку.)

ЭЙНШТЕЙН (вопит). Моя бедная рука, гражданин, вы ее сломаете! А ну, пусти!

Р. Б. ПОЛЛАРД. Если ты не призовешь мир к порядку, я сломаю тебе не только твою чертову руку! И побыстрее с этим, ставь его на место!

ЭЙНШТЕЙН. Не я делал это, говорят вам! Вам нужен Мальтус, или Джон Стюарт Милль, или Пастер, или Флеминг, или этот русский парень, Фирковский…

Р. Б. ПОЛЛАРД. Не вали на других! Их имена мне ничего не говорят. Да и Флори тоже, а, Флор?

ФЛОРИ ПОЛЛАРД. Имя Джона Стюарта Милля вроде бы знакомо. Если мне не изменяет память, это тот самый малый, что изобрел пояс целомудрия, пидер!

Эйнштейн смеется.

Р. Б. ПОЛЛАРД. Я научу тебя смеяться! Ты для этого приведешь все это скотство в порядок!

ЭЙНШТЕЙН. Вы, ребята, так невежественны! Вина здесь не моя, а ваша, все это — ваша ошибка. (Начинает кричать.) Ты слышишь, мир! Это я, тот, кто был Альбертом Эйнштейном, сношу пытки, на которые осуждены обреченные! Но я же этого не делал. Это все Р. Б. Поллард и его жена, Флори Флюэнца. Они приняли невежество за невинность, вшивый, вонючий — Ойййй! Ой-ой, мои яички…

ФЛОРИ (свирепо). Вот так, Боб, а теперь — хрясь по морде!

Эйнштейн всхлипывает.

Р. Б. ПОЛЛАРД (запыхавшись). Это слегка подуспокоит скотское отродье. Хорошая взбучка — она улучшает самочувствие. (Пауза.) Но не останавливает проклятое сбежавшее молоко, не так ли?

На сцене темнеет. Р. Б. Поллард уволакивает Эйнштейна налево. Флори остается перед небоскребом одна. Молоко уже хлещет сплошным потоком.

ФЛОРИ. Я покажу ему «уравнения»… Ему и Джону Стюарту Суке Миллю…

Занавес

5. Призрачные дамы из Салоник

По сцене, чтобы представить течение времени, разлит суп. На скамье, опустив в суп ноги, сидят пять человек. Один — мужчина, одетый женщиной, один — мужчина, одетый обезьяной, один — обезьяна, одетая мужчиной, один — женщина, одетая обезьяной, один — слон, одетый в матроску (в дешевых постановках роль слона может исполнять актер).

Входит ПИАНИСТ.

ПИАНИСТ (смеется в до-мажоре). Простите, мне показалось, что это моя уборная.

СЛОН (смеется атонально). Нет, как видите, это Салоники. И стало быть — дамы.

ПИАНИСТ (вскакивает в седло своего рояля). Не вижу никаких дам!

ПЯТЬ ЧЕЛОВЕК (сидя на скамье). Именно поэтому они — призрачные дамы из Салоник!

ПИАНИСТ (сваливаясь в ярости с рояля). Вы, проклятые краснавозные таксадерьмовые сукоборзые дети! Почему так получается, что, когда бы я ни встретил пятерых сидящих на скамье людей, один из которых одет женщиной, один обезьяной, один мужчиной, один другой обезьяной и один маленьким мальчиком, они сразу же… (Молчит.)

ПЯТЕРО. Что?

ПИАНИСТ (вскакивает обратно на рояль). Я что-то позабыл, что я хотел сказать. (Пробегает по клавишам на мотив регтайма «Бэтси, дай что-то еще».) Да, ну вот — что-то о кашле. Нет-нет, подождите! Что-то в самом деле значительное. Что-то об осьминоге, заторчавшем на яблоне…

ПЯТЕРО (стоя в супе). Осьминог заторчал на яблоне!

ПИАНИСТ (виновато). Нет, не на яблоне. Прошу прощения. На братской могиле.

ОБЕЗЬЯНА (усмехаясь и делая фрикадельку из старых писем Вольтера). В Салониках нет братских могил, юный кретин! Ты прирожденный неудачник, известно тебе об этом?

ПИАНИСТ (подбегает к обезьяне и хватает ее за грудки). Пошел вон, пошел вон, кто бы ты ни был! Думаешь, я не узнаю братскую могилу, когда ее встречу? Во всяком случае, здесь у меня удостоверение (копошится в заднем кармане и вытаскивает захватанный рулон половика с узором из красных и белых языков) в том, что я не урожденный неудачник. (Читает.) «Всем заинтересованным лицам: простите, мне показалось, что это моя уборная».

СЛОН (посмеиваясь отходит от рояля налево). Нет, как видите, это текст вашей роли. Итак, дамы. (Уходят порознь, преследуемые мишками, наконец пианист остается один.)

ПИАНИСТ. Не вижу никаких дам. (Встает на колени и лакает суп.)

Занавес

6. Верфь в облаках, или Как просмеяться всю жизнь с Вольтером

Джунгли. Время: 1941 год, полдень перед восходом солнца. Два человека красят дерево. У одного красная краска, у другого синяя. К ним на четвереньках подползает тигр. Оркестр играет чересполосую музыку (или «Утро в сосновом лесу», или еще что-либо в таком же духе).

Входят МОЛОЧНИК с бидоном на колесиках и два млекопитающих его рода Myrmecophaga tridactyla, крепко вцепившиеся с каждой стороны ему в голову.

МОЛОЧНИК (улыбается, будто вспоминая о Вольтере). У меня за ушами муравьеды!

ТИГР (присматривается, испуганно). Забавно, и у меня, бывает, зав. вшами и МУР обедают!

Беспорядочные звуки погони.

ПИАНИСТ (врываясь). Не вижу никаких дам!

ДОЖДЕВОЙ ЧЕРВЬ (или СЛОН). …

Проходит облако. В нем может скрываться наполненный гелием рудник или верфь.

Занавес

7. Где лев смеется последним

Городок, внешне напоминающий джунгли. Все пороги заросли плющом, целиком обвивающим немногочисленных хилых обитателей, которые мертвы. Время: 1941 год, полдень вскоре после восхода солнца. На авансцене стоит дерево. Одна его сторона покрашена в красное, другая в синее. Две банки с краской стоят около дерева. Два человека лежат около банок с краской. Один тигр лежит около двух людей. Один молочник лежит около тигра. Два муравьеда лежат около молочника. Один дождевой червь лежит около муравьедов. Музыка: что-нибудь соблазнительное, канкан или «Missa solemnis» Карлхайнца Фила Эмманюэля Баха.

Входит Р. Б. ПОЛЛАРД с экземпляром «Культурного ежегодника» ЮНЕСКО за 1967 год в руках.

Р. Б. ПОЛЛАРД. Простите, мне показалось, кто-то звал. (Выходит.)

Входит ФЛОРИ ПОЛЛАРД.

ФЛОРИ ПОЛЛАРД. Где же мой ублюдочный пояс ебаной сраной девственности? (Выходит.)

Входит ДЖО ПОЛЛАРД, поспешно доделывая факсимильный портрет Вольтера, размешивающего рождественский пудинг.

ДЖО ПОЛЛАРД (заканчивая доделывать факсимильный портрет Вольтера, размешивающего рождественский пудинг). Куда они все подевались? (Оглядывается.) Простите, что оглядываюсь, — это все из-за рождественского пудинга. (Выходит.)

Входит АДАМ.

АДАМ (оглядываясь). Как здесь спокойно… Не могу припомнить, когда в последний раз было так спокойно… Ах нет, могу… О Боже… (Смотрит вверх.) Надо же, должно быть… (Пугается.) Так и есть, конец света. Все мертвы, кроме семьи Полларда и их жильца Фирковского, советского союзника. (Вновь входит ФЛОРИ ПОЛЛАРД.) А ты — ты, небесное созданье! — гений чистой красоты! — ты… должно быть, моя новая Ева!

ФЛОРИ ПОЛЛАРД. Где же мой ублюдочный пояс ебаной сраной девственности? (Убегает.)

АДАМ. Мораль: достаточно одного раза. (Укладывается около дождевого червя.)

Входит Р. Б. ПОЛЛАРД.

Р. Б. ПОЛЛАРД. Простите, но я не могу воспринимать пьесы с моралью. (Блюет, жидко срет, харкает кровью, перхает, бьется в конвульсиях, умирает.)

ДЖО ПОЛЛАРД (из-за сцены). Кто-то звал? (Молчание.)

Занавес

8. Рождественские пончики Нижнего Верхнего Винчестера

За столом пируют два муравьеда. Место: одинокий муравейник под гипотенузной фабрикой в Нижнем Верхнем Винчестере, Святая Земля. Музыка: «Половецкие Мурашки» из оперы Бородина «Князь Муравьев-Апостол».

1-й МУРАВЬЕД (чавкая). …и опять же, человеческие существа всегда совершенно излишне пекутся, будь то и о своих взаимоотношениях.

2-й МУРАВЬЕД. Целиком и полностью разделяю. На наше счастье, мы — муравьеды. Меня, например, менее всего волнует, являешься ли ты мне отцом, братом, мужем или дядей.

1-й МУРАВЬЕД. Совершенно верно, а я ничуть не задумываюсь, кто ты мне — жена, сестра, тетка или мать — или бабушка, в конце концов, — пока ты для меня хорошая супруга. Ты печешь такие вкусные пончики.

2-й МУРАВЬЕД (вытирает губы). Абсолютно. Тут, правда, есть одна тревожная нота…

1-й МУРАВЬЕД (с протестующим жестом). Прошу тебя, ну какие могут быть тревоги после таких вкусных муравьиных пончиков, дорогая!

2-й МУРАВЬЕД. Я как раз об этом и хотела сказать. Мы только что съели остатки муравьев.

1-й МУРАВЬЕД. Ничего страшного — сходи в автомат и возьми еще.

2-й МУРАВЬЕД (отирая чело). Дорогой, муравьев больше нет. Мы, мироеды, съели всех муравьев в мире.

1-й МУРАВЬЕД (подозрительно). Ты уверена? Вчера я видел, как у меня по ноге пробежала пара мурашек… Черт возьми, я их слизнул, вместо того чтобы спарить! Что же нам делать?

2-й МУРАВЬЕД уходит. Чтобы убить время, пока он не вернется, 1-й МУРАВЬЕД занимается на братской могиле эквилибристикой. Входит 2-й МУРАВЬЕД с блюдом.

2-й МУРАВЬЕД (ставит блюдо перед супругом). Попробуй теперь это. Пончики из человеческих существ. Нам придется сменить рацион.

1-й МУРАВЬЕД (охая). Подумать только, до чего дошло, а ведь мой отец, или сын, или кто он там был, служил, точно не помню, то ли Первым муравьедом в Восьмой армии, то ли Восьмым муравьедом в Первой армии…

Они едят.

2-й МУРАВЬЕД. Не так уж и плохо…

1-й МУРАВЬЕД. Человеческие существенно хуже — слишком человеческие. Лишь через пару-другую поколений привыкнем мы к этой диете.

2-й МУРАВЬЕД. Доедай. Там, откуда пришло это человеческое существо, их еще предостаточно.

Входит ДЖО ПОЛЛАРД.

ДЖО ПОЛЛАРД. Кто-то звал?

Они едят его медленно и с отвращением.

Занавес

9. На плаву с О. Генри Вильсоном Хенти

Место: каменистая пустыня. Все неподвижно, кроме армии, которая состоит из трех бригад по четыре батальона по пять взводов по пять отделений по семь человек в каждом, что в совокупности составляет восемьсот тысяч шестьсот семьдесят четыре запятая, ой, четыре человека. Их ведет СВЕРЩИК ПОТЕРЬ мрачной наружности.

СВЕРЩИК ПОТЕРЬ (кричит). Восьмая армия, Восьмая армия — Хаааальт!

Восьмая армия останавливается.

СЕРЖАНТ КАННИСТЕР. Нельзя ли выйти из строя, сэр?

СВЕРЩИК ПОТЕРЬ. Чему выйти из строя?

СЕРЖАНТ КАННИСТЕР. Этой канистре, сэр!

СВЕРЩИК ПОТЕРЬ (схватив его за шиворот и покраснев). Не шутите в такой момент, сержант, и, во всяком случае, что это за книгу вы якобы читаете в разгар непримиримой мироведческой войны?

СЕРЖАНТ КАННИСТЕР. Это не книга, сэр. Это просто мое карманное мировиденье, а называется оно «На плаву с О. Генри Вильсоном Хенти».

СВЕРЩИК ПОТЕРЬ (сердито). Забавное имя для подручного муроведенья!

ВОСЬМАЯ АРМИЯ (в унисон). Просто это забавный ручной муравьед!

Смех.

СВЕРЩИК ПОТЕРЬ (вытягиваясь, чтобы стать с кого-то там ростом). Отставить шутки, ребята! Внимание! Сейчас я собираюсь точно объяснить вам, почему я привел вас именно в это конкретное место этого каменистого амфитеатра. Как вы знаете, наша цель — стереть с лица земли младшего капрала Роммеля и его силы до тех пор, пока они не получили повышения. Теперь это будет очень нелегко. Мы столкнулись с армией, вдвое превосходящей нашу по размерам — на самом деле, я слышал, что некоторые из них ростом даже в пятнадцать футов. Возможно, это преувеличение, но никогда точно не знаешь. Мы должны принять меры предосторожности, и именно поэтому все вы ходите на высоких каблуках, а не в уставных армейских башмаках. Итак, младший капрал Роммель — коварный противник, не ошибитесь в этом. Не ошибитесь! Я не говорю, что он не может быть даже умнее меня. Но к этому нет никаких причин… никаких причин… никаких причин… (Пауза.) Что я собирался сказать?

ВОСЬМАЯ АРМИЯ (в унисон). Вы собирались объяснить, почему вы привели нас именно в это конкретное место.

СВЕРЩИК ПОТЕРЬ (весело смеется и распускает волосы по плечам). Да, конечно! Тишина во амфитеатрах! Я привел вас в это конкретное место, потому что потерял треклятую карту и абсолютно не представляю, где мы. Абсолютно! Но не это причина тому… не причина… сержант, проснитесь, гражданин! Скажите им, что я собирался сказать.

СЕРЖАНТ КАННИСТЕР. Это просто мой ручной муравьед, и зовут его «На плаву с О. Генри Вильсоном Хенти».

СВЕРЩИК ПОТЕРЬ. Спасибо, сержант, а если у вас есть и другие заявки, прошу направлять их мне — на почтовых открытках, пожалуйста — по адресу Радио Андорра, Скотланд Ярд, Манчестер, Саскачевань, Франкфурт, Висконсин, США, Альберта, Европа, помечая ваши письма надписью БАНДЕРОЛЬ в нижнем верхнем внутреннем углу конверта. Не забывайте отправлять рано утром, месяцем, муравьедом. И не забывайте, что из соображений экономии у нас есть только одна запись: «Вернись в Сорренто, что в Огайо», так что, пожалуйста, позаботьтесь, какую бы запись вы ни хотели, просить именно об этой, и тогда мы будем счастливы сыграть ее для вас.

Входит ПИАНИСТ.

ПИАНИСТ. Простите, мне показалось, что это моя уборная.

СЕРЖАНТ КАННИСТЕР. Одну минутку, парень, — не все сразу! Как я погляжу, ты пианист, быть может, ты даже скажешь нам, как выбраться из этой каменистой пустыни?

ПИАНИСТ (смеется). Подождите минутку, уж не знаю ли я вас? Разве ваше имя не Вилфред Черноножка Пидерсон и не прозвали ли мы вас Красной Стрелой?

СЕРЖАНТ КАННИСТЕР (категорически). Нет.

ПИАНИСТ. Вы уверены?

СЕРЖАНТ КАННИСТЕР. Нет, говорю вам, я в жизни вас не видел! Может быть, вы подумали на моего муравьеда?

ПИАНИСТ. Не будьте полным кретином, кто когда-либо слышал о муравьеде по имени Вилфред Черноножка Пидерсон? (Отворачивается, сбрасывает цилиндр, нацепляет черный парик и бороду.) Ну а теперь, не узнаете ли вы меня?

ВОСЬМАЯ АРМИЯ (в унисон). Младший капрал Роммель!

СЕРЖАНТ КАННИСТЕР (выговаривает с укоризной). Вовсе нет, это мой давно пропавший без вести Дядюшка Кен. Дядя! Дядя!

ПИАНИСТ (раздраженно). Не будьте ослом, я ловец попугаев по имени Тони Эйнштейн. Вы, может быть, видели мое шоу.

СВЕРЩИК ПОТЕРЬ (в сторону). И почему это каждого чертова ловца попугаев в мире зовут Тони Эйнштейн? Где справедливость?

ПИАНИСТ. У меня есть попугай по имени Леонтино, который однажды написал шлягер под названием «Вернись в Сорренто, что в Огайо».

ВОСЬМАЯ АРМИЯ (в унисон). Это вшивое дерьмо никогда не было шлягером!

СЕРЖАНТ КАННИСТЕР. Это было в Сорренто, что в Огайо.

Его муравьед хватает ПИАНИСТА, и они рука об руку удаляются.

Медленно опускается ночь.

Занавес

10. Если придет зима, а, братская могила?

Сцена в темноте, за исключением пятнадцати поисковых прожекторов и банды — сводного отряда имени Уолта Диснея гвардии гренадеров Колдстрим & Бифитер, — которая несет стяги, разворачивающие черты Олдоса Хаксли.

Входит ДОЖДЕВОЙ ЧЕРВЬ.

ДОЖДЕВОЙ ЧЕРВЬ (из-за шума не слышен). …

ОТРЯД. «Пятнадцать тысяч кусков солонины, поди узнай почему!»

ДОЖДЕВОЙ ЧЕРВЬ (под шумок не слышен). …

ОТРЯД. «На братских могилах не клеют клестов, удоды на них не рыдают…»

Входит ДЖИМ, отирая чело.

ДЖИМ. Они никогда не поверят этой истории.

ТОНИ (входит позже, отирая чело). Если отвлечься от простонародной мудрости, почему эта банда играет и поет о братской могиле?

ДЖИМ. Потому что это — Братск-могил-бэнд!

Покатываются со смеху в появившийся конторский шкаф. Выбраться не могут.

ТОНИ (в шкафу). Как ты был прав. Коли мы начали, нужно продолжать. Как быстро летние снеги превращаются в ягель. Ветер, что дует ночью, предвещает чаек по всему Большому Барьерному рифу. Мы склоняем головы и не понимаем.

БРАТСКАЯ МОГИЛА. Готова это засвидетельствовать. (Замолкает, бьет двенадцать.)

ДОЖДЕВОЙ ЧЕРВЬ. …

Бэнд уходит, играя «Франк фунт Банк Нот Рэг».

ДЖИМ (в шкафу). Иногда забавно и музыкальное банкротство.

ТОНИ (в шкафу). Давай будем абсолютно спокойны и посмотрим, не можем ли мы задумать двух рыжеволосых сверщиков потерь.

ДЖИМ (в шкафу). В зеленых рубашках?

ТОНИ (в шкафу). Заметано.

Они абсолютно спокойны и задумывают двух рыжеволосых сверщиков потерь, уже носящих зеленые рубашки. Опускается зима.

Занавес

11. Прочь от ползунков и сосунков

Роскошный джентльменский кабинет с книгами, переплетенными в голубой пергамент и муар, на двух стенах. На третьей — обнаженные Этти, Буше, а также Тициан и Бертран Рассел Флинт. Время: постоянное, но не менее шести. Издали слышен семейный струнный квартет имени Крылова. Входят двое в скафандрах. Один приземляется за письменный стол, другой на журнальный столик, заставленный виски, содовой. Сифоны, стаканы.

ТОНИ (отирая чело). Любопытно, как они называют эту планету.

ДЖИМ. Она, очевидно, необитаема. Здесь никого нет, верно? (Пересекает потолок.)

ЧЕРВЬ-ДРЕВОТОЧЕЦ. … (Выходит налево.)

ТОНИ. Они перебили всех животных, насекомых и муравьедов. Это прервало цепь жизни, люди тоже мертвы. Сэр Вальтер Скотт — мертв как баран! Осталась лишь эта пустыня. Ни следа их культуры.

ДЖИМ (пялится на ню). Ни следа. Может, так и надо. Всегда вне, чтобы разработать все вокруг. Синица в руках — двумя журавлями меньше в облаках. Не дои козодоя, покуда не доены козы.

Входит ДЖЕЙМС УАТТ, одетый двумя рыжеволосыми сверщиками потерь в зеленых рубашках; он, очевидно, крепко пообедал и плотно выпил. Его хватают.

УАТТ (покачиваясь). Уф, опять вас двое, дьяволы! Что за ноо?

ТОНИ (бьет его кулаком под дых). Ты изобрел паровую машину, грязная скотская свинья. Ты начал всю эту вшивую вонючую промышленную революцию. Если бы не ты, нас не засунули бы в эти проклятые скафандры — подумай только, мы должны носить внутри подгузники, как пара сосунков!

ДЖИМ (проворно заезжает кулаком Уатту в челюсть). Да, и мой подгузник уже переполнен, а мы еще неделю не попадем домой. Гора родит легкую работу!

УАТТ (падает с окровавленным ртом на свой стол). Я вам уже говорил, в мои намерения входило всеобщее благо. Ничем не могу помочь, если вместо этого все до единого преуспели в своем искоренении с лица земли.

ТОНИ. Всеобщее благо! Всеобщее благо! А мы, разряженные в эти пузатые доспехи! Ты, должно быть, шутишь! К чему, на воле мы с Джимом заливаемся соловьями.

УАТТ (выпрямляется). В самом деле? Здорово, а я был на воле обезьяной. (Скидывает свой костюм Джеймса Уатта и оказывается улыбающейся гориллой.)

ТОНИ и ДЖИМ (в унисон). Ха! Ха! Ха! (Снимают скафандры.)

Занавес

скрывает противостояние обезьяны и двух роялей

12. Наверх, в комнату Кафки

Квартира Франца Кафки, роскошно меблированная канделябром с одной стороны и плавательным бассейном с другой. Кафка, в пурпурной вельветовой пижаме и с зеленым козырьком над глазами, полулежит на красной мальгашской братской могиле, потягивая из пивной кружки, наполненной кружками лука и крошками рождественского пудинга. Играет музыка: шваль-с из «Спящей красавицы» Циолковского.

Стук в дверь. Входит ОТЕЦ КАФКИ, переодетый русским поэтом Олдосием Хакслейским.

МУДЖИБ АЛЬ-ОНАНИЗМ. Франц, мой милый мальчик! Вот я и нашел тебя!

КАФКА. Кто вы? Я никогда в жизни вас не видел.

МУДЖИБ АЛЬ-ОНАНИЗМ. Франц, дорогой мальчик, ты должен меня помнить! Ведь ты же Франц Кафка, ты написал «Процесс», не так ли?

КАФКА (защищаясь, вскакивает на преходящую братскую могилу). Ну да, здесь вышла маленькая ошибочка. Опечатка. На самом деле это «Процент». Банковский триллер. Под своим псевдонимом, я — Дж. Бест-Сэлленджер, наряду с Полюшкой Ряж с ее историей о…

МУДЖИБ АЛЬ-ОНАНИЗМ. Муравьеде? Мой дорогой мальчик, уж не хочешь ли ты сказать, что ты…

КАФКА (прижимая плавательный бассейн к груди). Да-да, так и есть! Я — Р. Б. Пейсахович Поллард и никто иной, автор, написавший среди других хорошо известных бестселлеров такие книги, как «Улисс на склоне», «Любовник леди Баскервиль», четыре Мура-Веды и «Муравьедхармашастра», «Моби Диккенс» и его продолжение — «Моби Дик с Двенадцатой Нижней», «Вред ума», «Я приду плюнуть на ваши муравейники», «Мельмотский палец», «Три мужа хитеры доньи Флор», «Тонкий ход», «Любил ли вас Брамс в холодной воде», «Остров доктора Муравьеда», «Новенький завет» — этот в жанре нового романа, антитеатра…

МУДЖИБ АЛЬ-ОНАНИЗМ. Не так сразу! Как ты мог написать все эти всем известные бестселлеры? У меня есть доказательства, которые удостоверяют, что всю прошлую неделю ты провел в Манхэттене.

КАФКА (отирая чело). Мало же вы знаете о сложностях литературной жизни! Кроме того, вы, скорее всего, не встречались с моей женой. (Кричит.) Мистингет!

МИСТИНГЕТ (голая, выходит справа). Браво! (Поет.) «Меня прозвали Мистингет, Было мисти, когда мы мет, Но, милый, не фогет, В тумане ты все гет, Чего хотел от Мистингет…» Ты звал, Франц?

КАФКА. Нет, я звал «Мистингет». Скажи этому персонажу, что ты моя жена.

МИСТИНГЕТ (отшатывается). Но ведь это не так, я не ваша жена. Я никогда в жизни вас не видела, гнусный маленький самозванец! Вы посланы сюда очистить мои братские могилы Берлинско-Сталинградской компанией по возрождению передвижных братских могил.

МУДЖИБ АЛЬ-ОНАНИЗМ (берет Мистингет за руку). Подписываюсь под каждым словом.

МИСТИНГЕТ (величественно). Отдайте мою руку. (Он отпускает ее.) А теперь скажите, кто вы такой.

МУДЖИБ АЛЬ-ОНАНИЗМ. Но это же очевидно. Я взаправдашний Р. Б. Пейсахович Поллард. Вы сможете отыскать мое имя на вашей братской могиле. (Стреляется.)

МИСТИНГЕТ. Люди! (Бросается в бассейн.)

Занавес

13. День закрытых учебников

Поляна в джунглях. Андре Пенгвин Фирковский, гениальный русский поэт, сидя за столом, пишет письмо. Время: Судный день.

ФИРКОВСКИЙ (бормочет во время писания столь невнятно, что публика, даже в амфитеатре, ничего не может расслышать). «…семь или восемь футов диэтилстилбестрола… больше его никогда не видели. Так что, возможно, теперь, мой миленький папенька, ты поймешь, сколь ужасные вещи стряслись в огромном этом мире, которым мы с тобою вместе так гордились. Я — последний живой человек, в компании со мной лишь верное старое пианино… ммм… ммм… доводя ее, под ее же шепот, ласками до оргазма. Возможно, мне не стоит говорить тебе о подобных вещах. Однако же это, наверняка, ночь из ночей для истины, последний крохотный проблеск истины в мире, в этих необъятных сибирских джунглях…»

Свет меркнет. Ночь: рык тигра, горб гроба, одинокая волынка выводит «Когда луна встает над бором». Вновь светает.

ФИРКОВСКИЙ (продолжает писать), «…продолжаю думать, что я Кафка, или Р. Б. Поллард, но стоит мне сорвать с себя свои меха и одежду — и я вижу, что я все еще я сам, стало быть, еще есть надежда, — надежда, да, но нет времени… ммм… ммм… конечно, все это было так забавно, и я очень сожалею, что тебе пришлось провести последние двадцать лет в лагерях… мм…»

Начинается дождь.

ДОЖДЕВОЙ ЧЕРВЬ (изгибаясь). …

ФИРКОВСКИЙ (продолжает писать). «…ммм… ммм… в прошлом году в Мариенбаде… ммм… ммм… мы сами виноваты, что пытались рационально жить во взбалмошной иррациональности мироздания, но, в конце концов, я подозреваю, что ты в молодые годы сам испытал все эти положения, когда собирался жениться на миленькой маменьке…». (Роняет перо, поднимает мать, которая сидит в пустой бутылке из-под джинна, стоящей на столе.)

МАТЬ. Передай ему мою любовь, дорогой.

ФИРКОВСКИЙ. Слишком поздно, маменька. Все ушли. До единого. Только ты и я сидим здесь, в джунглях, на этой поляне, в чьей-то там голове.

МАТЬ. Ты же не хочешь сказать, что актеры…

ФИРКОВСКИЙ. Как я и предсказывал, все они — духи, даже ты в старой душной бутылке, да и сам огромный глобус…

МАТЬ. Не морочь мне голову!

ФИРКОВСКИЙ. Ты думаешь, я вызубрил все наизусть? С этим покончено…

МАТЬ (с горечью, поглядывая через плечо сквозь стекло). Подумать только — лишь потому, что он говорит: все кончено. Как бесчеловечно…

ФИРКОВСКИЙ (смиренно). Я смирился. Должен же кто-то возгласить. Сама великая экосфера, все, что она наследует — даже Москва… Тсс, что это?

МАТЬ. Знакомые звуки… Милый мой мальчик, это рубят вишневый сад. (Они слушают.)

Звук вырубаемых вишневых деревьев. Гул, грохот, чересполосица. Дождь кончается. Свет угасает. Входят муравьеды.

Занавес

АНДЖЕЛА КАРТЕР

Angela Carter

(1940–1992). Ключевые слова: магический реализм, прециозность, готическая традиция, провокация, интеллектуализм, маркиз де Сад, мюзик-холл, скатология, феминизм.

P. S. См., кроме того, «Адские машины желания д-ра Хоффмана», а также «Любовь» и «Ночи в цирке».

ПРЕКРАСНАЯ ДОЧЬ ПАЛАЧА

Мы находимся высоко в горах.

Зловещее подобие музыки, нестройные распевы неумелого оркестра, отражаясь взрывом взвинченных отголосков от резонирующих гор, заманили нас на деревенскую площадь; тут-то мы их и находим — бренчащих, пиликающих, теребящих и мучающих конским волосом смычков донельзя разношерстные в своей несуразности струнные инструменты. У нас под ногами хрустят, сухо шуршат, осыпаясь, свежие опилки, разбросанные поверх чересполосицы их многолетних залежей, то тут, то там спекшихся от крови, пролитой так давно, что с годами они приобрели цвет и фактуру ржавчины… печальные, зловещие пятна — угроза, опасность, памятники страданию.

Из воздуха выпущен весь свет. Солнце не будет освещать сегодня героев того мрачного спектакля, на который нас завлекли сообща случайность и разноголосица. Здесь, где дни напролет воздух пропитан водяной взвесью, которая никак не решится пролиться дождем, свет падает будто сквозь слой муслина, так что в любой час бал правят тусклые сумерки; небеса выглядят так, словно готовы расплакаться, и поэтому угрюмо расцвеченная перед нами сквозь непролитые слезы tableau vivant, живая картина, окрашена в свойственном старинной фотографии тоне сепией, и ничто в ней не движется. Исполненная сосредоточенности неподвижность полностью погруженных в отправление своего иератического ритуала зрителей едва ли свойственна чему-то живому, так что эту tableau vivant правильнее было бы, пожалуй, назвать nature morte, натюрмортом, мертвой натурой, тем паче что сей безрадостный карнавал — не что иное, как празднование смерти. Их глаза, белки которых подернуты желтизной, все до одного прикованы, будто привязаны туго натянутыми незримыми струнами к деревянной плахе, дочерна отполированной за тысячи лет пролитыми жертвами потом и слезами.

А теперь предводитель сельского оркестра прерывает их обделенную мелодией музыку. Сия смерть должна свершиться в наидраматичнейшей тишине. Дикие обитатели гор собрались вместе, чтобы посмотреть публичную казнь; других развлечений эти края предложить не могут.

Время, замершее было, как и дождь, возобновляет свой ход — в тишине, медленно-медленно.

Все движения палача диктуются весомым, веским спокойствием, тогда как сам он невольно принимает рядом с плахой нарочито героическую позу, словно им движет единственное желание — свершить свой труд с достоинством. Он водружает обутую в сапог ногу на жуткий жертвенный алтарь — для него это холст, на котором он упражняется в своем искусстве, — а в руке с гордостью сжимает свое орудие, свой топор.

Палач возвышается на шесть с половиной футов и под стать этому широк в плечах; в страхе и ужасе взирают на него снизу вверх кособокие недомерки-селяне. Он всегда носит траур, всегда облачен в весьма необычную маску. Сделана она из мягкой, тесно обтягивающей лицо кожи, выкрашенной в абсолютно черный цвет, и целиком скрывает волосы и всю верхнюю часть лица, не считая двух узких прорезей, пропускающих наружу взгляд глаз-близнецов, настолько невыразительных, что их можно принять за часть маски. Неприкрытыми остаются только грубо очерченные бордовые губы, которые окружает каемка землистой плоти. Выставленные напоказ таким нервирующим образом, эти участки тела ни в коей мере не отвечают тому, что можно, руководствуясь опытом, ожидать от человеческого лица. С них словно непристойно содрана кожа; низ его лица чуть ли не освежеван. Оказывается, он, мясник, может предстать как бы своею же жертвой.

За долгие годы туго прилегающая материя маски настолько полно слилась с чертами его лица, что теперь кажется, будто частичная раскраска заложена уже в лице, будто оно двоится по самой своей природе; и лицо это не имеет больше никакого отношения ни к чему человеческому, словно, впервые облачившись в маску, он вымарал свое собственное, подлинное лицо и тем самым сам себя навсегда обезличил. Ибо рабочий колпак превращает палача в предмет. Он стал предметом наказания. Он являет собой предмет страха. Он — образ воздаяния.

Никто не помнит, ни почему была придумана маска, ни кто ее впервые придумал. Возможно, какой-то древний доброхот приспособил закрывающий лицо головной убор, дабы избавить поникшую на плахе жертву от лицезрения в последние мгновения своей агонии слишком человеческого лица; а может быть, истоки этого приспособления магически связаны с чернотой отрицания — если, конечно, у отрицания черный цвет. И с тех пор палач не осмеливается снимать свою маску, дабы случайно не взглянуть в зеркало или мельком не подглядеть в зеркальной поверхности стоячей воды свое подлинное лицо. Ибо тогда бы он умер от страха.

Обреченный встает на колени. Он худ, бледен и грациозен. Ему лет двадцать. Повисшую над судным двором тишину пронизывает дрожь всеобщего предвкушения; грубые лица все до единого перекашивает одна и та же ухмылка. Ни звука, пожалуй ни звука не тревожит влажный воздух, разве что призрак звука, далекое всхлипывание, вполне может статься, завывание ветра среди тщедушных сосен. Обреченный встает на колени, кладет голову на плаху. Палач весомо вздымает блестящую сталь.

Падает топор. Разрубает плоть. Катится прочь голова.

Из разъятой плоти брызжет фонтан. Зрители вздрагивают, издают стон, хватают ртом воздух. И вновь берется за свое, принимается пиликать струнный оркестр, в то время как хор чахлых непорочных дев, хрипя и завывая — в этих краях это зовется пением, — заводит варварский реквием, называемый «УЖАСНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ — ЗРЕЛИЩЕ УСЕКНОВЕНИЯ ГОЛОВЫ».

Палач отрубил голову собственному сыну за преступное кровесмешение, за посягательство на тело своей сестры, прекрасной дочери палача, на щеках которой расцвели единственные в этих горных краях розы.

Гретхен перестала спать крепким сном. С того дня, как его отрубленная голова скатилась в пропитанные кровью опилки, брат в ее снах без конца мчится куда-то на велосипеде — даже несмотря на то, что, бедное дитя, она выбралась тайком, в одиночку, собрать терпкой и влажной, ворсистой земляники, его живые останки, чтобы принести их домой и похоронить за курятником, пока их не сожрали собаки. Но как она ни пыталась оттереть свой маленький белый передничек мылкими речными камнями, ей так и не удалось смыть пятна, проступившие на ткани словно розоватые призраки драгоценнейшего плода. Каждое утро, когда она выходит собрать на завтрак отцу вызревших яиц, она орошает искренними, но бесполезными слезами потревоженную землю, в которой гниют мозги ее брата, пока равнодушные наседки клюют и клохчут у нее под ногами.

Эти края лежат так высоко, что вода здесь никогда не закипает, как бы обманчиво ни выбивался пар из кастрюльки, так что вареные яйца у них всегда сырые. Палач требует, чтобы на утренний омлет ему шли только те яйца, из которых вот-вот вылупятся птенцы, и, ровно в восемь, со смаком поглощает желтый, с перышками, омлет, кое-где прошпигованный коготками. Гретхен, его сердобольная дочь, часто вздрагивает, ей слышится непокорное кудахтанье, доносящееся из все еще ледяного, еще не успевшего толком затвердеть клювика, который вот-вот захлебнется в кипящем масле, но ее отец, слово которого — закон, потому что он никогда не снимает маску, не прикоснется к яйцу, если в нем нет чуть было не родившейся птахи. Таков его вкус. В этих краях только палач может потворствовать своим причудам.

До чего же сыро и холодно здесь, высоко в горах! Студеные ветры гонят мягкие потоки дождя на почти отвесные пики; окутавшие их подножия еловые и сосновые леса, по которым рыщут волки, подходят разве что для сатанинских переплясов вселенского шабаша, а нескончаемый туман пропитывает унылое, убогое селение, обосновавшееся настолько выше полога повседневных небес, что пришелец поначалу не может дышать, а только хрипит и давится в этом разреженном воздухе. Пришельцы, однако же, попадаются здесь куда реже, нежели метеоры или громовые раскаты; здешним селениям чужда приветливость.

Подозрительность источают из себя даже стены грубо сооруженных домов. Они возведены из каменных плит и напрочь лишены окон, из которых можно было бы выглянуть наружу. Нелепое отверстие в плоской крыше выплевывает наружу скудные глотки домашнего дыма, внутрь же можно протиснуться с огромным трудом — через низкую, узкую дверь, расщелину в граните, так что каждый дом предстает постороннему взгляду столь же безликим, как те восточные демоны, чью анонимность не запятнали позором такие общие места, как глаза, нос или рот. Внутри этих уродливых, неподатливых хижин на место у беспорядочно чадящего домашнего очага в равной степени претендуют человек и домашнее животное — коза, бык, свинья, собака, — хотя собаки здесь часто впадают в бешенство и, роняя из пасти пену, проносятся по изрезанным колеями улицам, словно потоки в половодье.

Обитает здесь коренастое, угрюмое племя, хроническая недоброжелательность которого обусловлена и внешней средой, и врожденными особенностями. Всех их объединяет общее, не располагающее к себе выражение лица и физический склад. Лицам присущ безвольный, плоский, бескостный облик эскимосов, а глаза на них — мутные щели, поскольку их прикрывают не веки, а одна только дряблая складка эпикантуса. Их взгляд, взгляд пресмыкающегося, необычайно пристален, но не несет в себе ничего личностного, а улыбки исполнены такой неприкрытой злобы, что остается только радоваться, что улыбаются они не часто. С малолетства у них начинают гнить зубы.

Мужчины к тому же чудовищно волосаты, космами покрыты у них и голова, и тело. Волосы, равномерно и монотонно черные с багряным отливом, с возрастом седеют, приобретая оттенок усопшего праха. Женщины скроены с оглядкой на долговечность, а не на восхищение. Так как никто не носит обуви, их ступни с самого раннего детства начинают роговеть, а руки женщин, на долю которых выпадают все занятия, диктуемые примитивным сельским хозяйством, по размеру и очертаниям становятся схожи с кабачками, тогда как кисти все откровеннее напоминают формой совок, пока, наконец, со зрелостью не начинают походить на вилку о пяти зубцах.

Все без исключения грязны, все накоротке с паразитами. Кудлатая голова и грубая одежда мужчины кишат вшами, в них мельтешат блохи, в то время как его срамные части трепещут и пульсируют в слепых конвульсиях, как вздорный краб. Лишай, парша и чесотка встречаются слишком часто, чтобы о них стоило упоминать, а между пальцев на ногах еще с детства возникают очаги разложения. Они страдают от хронических недугов заднего прохода, виной чему варварская диета: жидкая каша, кислое пиво, лишь едва прижженное прохладным в высокогорье пламенем мясо, подкисший козий сыр, от которого, когда его ешь, как они, с ячменным хлебом, так пучит живот. Подобная снедь не может не внести весомую лепту в те расстройства, из-за которых в глаза бросается, что им всем не по-хорошему не по себе — первейшая отличающая их черта.

В этом музее болезней пастельная красота Гретхен, дочери палача, особенно бросается в глаза. Льняные косы так и подпрыгивают у нее на груди, когда она идет собирать из гнезд подозрительные яйца.

Их дни — прикровенные котловины тяжелого и угрюмого ручного труда, а ночи — влажные, леденящие, черные, трепещущие расщелины, чреватые непристойнейшими, всепоглощающими чаяниями, ночи, целиком посвященные воображению невыразимых желаний, мучительно зачатых подавленной чувствительностью, обычно изглоданных до нагноения черными крысами предрассудков, пока в их тела въедаются игольчатые зубы стужи.

Если бы могли, они бы претворили в жизнь весь цикл вагнеровского оперного зла и с ликованием превратили селения в подмостки, на которых во всех невыразимых подробностях можно было бы разыграть в их подлинной чудовищности гиньольные сцены. Им не была бы чужда ни одна отвратительная пародия на плотские услады… если бы они только знали, как подобного можно достичь.

Их способность к греху поистине неистощима, но их безжалостно предало собственное неведение. Они не знают, чего желают, и их похотливое вожделение прозябает в лимбе неопределенности, навсегда in potentia.

Они страстно жаждут омерзительнейшего разврата, но не имеют никакого представления даже о простейшем фетише, их изнемогающую плоть вечно подводят скудность воображения и ограниченность словаря, ибо много ли можно передать подобных поползновений на языке, сотканном из животного ворчанья и крика, позаимствованного, например, у готовой опороситься свиньи? И поскольку их пороки в буквальном смысле слова невыразимы, их тайные, неистовые желания остаются в конечном счете тайной даже для них самих и оказываются заключены в мире чистого ощущения, то есть чувства, не отливающегося в мысль или поступок, и, следовательно, по определению необузданного. И посему их желания бесконечны, хотя, если говорить реально, едва ли можно сказать, что эти желания существуют, кроме как в виде саднящей занозы смятения.

Над их жизнями властвует столь же живописный, как и кровожадный, фольклор. Среди этих погруженных в мрак невежества обитателей гор распространены строго наследственные касты колдунов, волшебников, шаманов и практикующих оккультистов, и могло бы показаться, что высшая точка эзотерической силы достигается в персоне самого короля. Но это представление обманчиво. В своем оборванном королевстве номинальный правитель в действительности — беднейший из нищих. Наследник варварства, он лишен всего, кроме идеи всемогущества, которую должным образом воплощает неподвижность.

С момента своего восшествия на престол он висит дни и ночи напролет, подвешенный за правую лодыжку к вделанному в крышу каменной хижины железному кольцу. Прочная лента привязывает короля к потолку, а в рискованной, но непоколебимой позе, освященной ритуалом и памятью, его наперекор всему удерживает лента, подобным же образом притягивающая левое запястье к железному кольцу, вмурованному в пол. Он настолько неподвижен, что можно подумать, будто его обмакнули в цепенящую купель, и никогда не произносит ни слова, потому что забыл, как это делается.

Все они безоговорочно верят, что прокляты. Здесь в ходу такое предание: их племя было изгнано из другого, куда более счастливого и процветающего края в нынешнюю тоскливую юдоль, место, где только и остается, что предаваться дальнейшему самоуничижению, после того, как они окончательно опротивели своим тогдашним соседям из-за повсеместно и энергично практикуемого инцеста: сын с отцом, отец с дочерью, и так далее, и тому подобное — всевозможные барочные вариации в строго предписанной кадрили нуклеарной семьи. В этих краях инцест считается смертным грехом, и наказание за него — усекновение головы.

Изо дня в день их умы устрашает и просветляет непрерывная череда апокалипсических панихид по предающимся прелюбодеянию брату и сестре, и только сам палач, ибо ему отрубить голову некому, осмеливается в неприступной приватности своего кожаного колпака заниматься на окрапленной кровью плахе любовью со своей прекрасной дочерью.

Гретхен, единственный цветок этих гор, подбирает свой белый передничек и клетчатую юбку для вальса, чтобы не помять и не запачкать их, но отец ее даже и на самом пределе не снимает маску — ибо кто без маски его узнает? Цена, которую он платит за свое положение, — всегда оставаться в заточении, в одиночной камере своей власти.

Он вершит свое неотъемлемое право посреди вонючего судного двора, на плахе, на которой отрубил голову своему единственному сыну. В ту ночь Гретхен нашла у себя в швейной машинке змею, и, хотя она и не знала, что такое велосипед, ее брат крутил педали, петлял по ее тревожным снам, пока не прокричал петух и она не вышла за яйцами.

ХОЗЯИН

После того как он обнаружил, что его призвание — убивать животных, в погоне за ними он уходил все дальше и дальше от умеренного пояса, пока ненасытное африканское солнце со временем не разъело его зрачки, не выбелило волосы, не задубило и дочерна не обожгло кожу, пока наконец он не превратился в совершеннейший негатив того, чем был когда-то; итак, он стал белым охотником, жертвой схожего со смертью изгнания, добровольной тяжелой утраты. При виде последней судороги своей жертвы у него перехватывало от восторга дыхание. Убивал он не ради денег, а из любви.

Поначалу он потакал своим жестоким наклонностям в пропитанных едким запахом уборных заштатной частной школы в Англии, где взял за привычку засовывать новеньких головой в унитаз, а затем, топя булькающие протесты, спускал воду. Возмужав, обратил свою необъяснимую, но все нарастающую ярость на бледные, вздрагивающие тела молодых женщин, чью плоть терзал зубами, ногтями, а подчас и кожаным ремнем в постелях дешевых гостиниц по соседству с большими лондонскими вокзалами (Кингз-Кросс, Виктория, Юстон…). Но эти пастельно окрашенные излишества, все, что могла предложить холодная, дождливая страна, где ему довелось родиться, никогда его полностью не удовлетворяли; его свирепость обрела колорит фовистов, лишь когда он перенес ее в тропики и совершенствовал там до тех пор, пока она не стала отличаться от свирепости убиваемых им зверей лишь сохранившимся в ней элементом самосознания, ибо, пусть в нем и не осталось почти ничего человеческого, его внутренний взор все же следил за ним, и он мог рукоплескать своему хищничеству.

Несмотря на то что он истреблял пасшиеся в саваннах стада жирафов и газелей, пока они не научились чуять при его приближении в пробегающем ветерке смерть, и отправлял на тот свет геральдически чеканных гиппопотамов, вольготно раскинувшихся по самые подмышки в тине, особо взывало к его винтовке вкрадчивое безразличие огромных кошек, и в конце концов он стал специалистом по истреблению вышедших с печатного двора леопардов и рысей, идеограммы смерти на шкуре которых, как тромбы языка, оттиснуты смоченными в коричневых чернилах пальцами немых богов, не признающих за человеком ничего божественного.

Вдосталь истребив кошек в Африке, куда более старом, нежели наш, крае, свое превосходство над невинностью которого он, однако же, не переставал ощущать, он решил обследовать низменные районы Нового Света, намереваясь убить расписного зверя, ягуара, и с тем прибыл в самую сердцевину метафоры заброшенности, в то место, где время поворачивает вспять, во влажно раскрывшуюся щель мира, оплодотворяет которую тоже дикая женщина, река Амазонка. Зеленое, безвозвратное безмолвие сомкнулось над ним в этом безмятежном царстве гигантской растительности. В смятении он приник к бутылке, как будто к соску.

Он пересекал на джипе неизменно однообразную территорию, покрытую растительной архитектурой, где ни одно дуновение ветра не колыхало бахрому листьев на пальмах, словно на заре времени изваянных в своей громоздкости из голубовато-зеленого тяготения, а затем заброшенных и позабытых, стволы которых были столь тяжелы, что, казалось, не вздымаются в воздух, а, наоборот, стягивают на лес, как покрывало из полированного металла, гнетущее небо. На поверхность этих древесных стволов то и дело выбивались россыпи растеньиц, орхидей, напитанных ядом переливчатых соцветий и лиан в руку толщиной, из цветущего зева которых на ловлю питающей их добычи, мух, высовывался клейкий язык. Изредка мимо него стрелой проносились яркие птицы неведомых очертаний, а иногда, стрекоча как третьеклассники, перелетали с ветки на ветку, даже не качнув их, обезьяны. Но движению или звуку было под силу разве что подернуть рябью поверхность глубокого, нечеловеческого самосозерцания этих мест, так что убийство становилось здесь единственным оставшимся у него средством подтвердить, что сам он еще жив, поскольку он не был склонен к самосозерцанию и никогда не находил в природе ни малейшего утешения. Кровопролитие было его единственной склонностью, только в нем был он искусен.

Временами он натыкался на живших среди этих мрачных деревьев индейцев. Они представляли собой такое разнообразие этнических типов, что походили на живой музей, демонстрирующий движение человека вспять, — чем дальше проникал он в глубь материка, тем примитивнее они становились, словно показывая, что эволюцию можно обратить к ее истокам. Обиталищем некоторым смуглокожим племенам служило открытое небо, а пищей, как и цветам, насекомые; они раскрашивали тела соком листьев и ягод и украшали головы диадемами из орлиных перьев или когтей. Безмятежные и красочные, мужчины и женщины обходили, тихонько перебалтываясь, его джип, неназойливое любопытство освещало обращенные внутрь янтарные солнца их глаз, и он не сознавал, что это люди, хотя они и гнали в сосудах собственного изобретения сводящий с ума алкоголь, и он пил его, дабы среди стольких странностей изнутри населить свой мозг привычным неистовством.

Его проводник-полукровка часто принимал то одну, то другую смуглянку, простодушно предлагавшую ему нагие, заостренные груди и смутную, прозрачную улыбку, и тут же на месте, в кустах на краю прогалины, награждал ее триппером, хроническим мучеником которого являлся. Потом, облизываясь от всплывшего в памяти предвкушения, говорил охотнику: «Смуглое мясо, смуглое мясо». Напившись однажды вечером, взбудораженный позывами похоти, которые частенько посещали его после дневной работы, охотник сторговал за запасную шину своего джипа вполне созревшую девушку, девственную, как породивший ее лес.

Едва заметная полоска красной хлопчатобумажной ткани закручивалась меж ее бедер, а длинная, волнообразная спина была прикрыта искромсанным бархатом кожи, ибо всю ее покрывали завитки и борозды племенных отметин, насеченные, когда у девушки начались месячные, — рельефный рисунок наподобие контурной карты неведомой местности. Женщины этого племени обмакивали свои волосы в жидкий ил и, накрутив их длинными прядями на палки, высушивали на солнце, пока каждая не становилась обладательницей прически из намертво свернувшихся кольцами локонов, неотличимых от обожженной, неглазурованной керамики; она выглядела так, будто ее голову окружал один из шиповатых нимбов, которыми награждены знаменитые грешники на картинках в учебниках для воскресных школ. Глаза девушки сохраняли мягкость и безысходность, свойственную тем, кто вот-вот всего лишится; она улыбалась бесстрастно, как кошка, которую устройство ее организма вынуждает улыбаться, хочет она того или нет.

Верования их племени приучили ее рассматривать себя как наделенную чувствами абстракцию, посредника между духами и животным миром; поэтому она относилась к горячечной, скелетообразной персоне своего покупателя почти без любопытства, ведь он был для нее не более, хотя и не менее, удивителен, чем любое другое мрачное проявление леса. Если она не воспринимала его к тому же и как человека, так только потому, что ее картина мира была настолько изощренной, что не признавала существенной разницы между нею, призраками и животными. Ее племя никогда не убивало; они питались одними кореньями. Он научил ее есть поджаренное на походном костре мясо; поначалу оно не очень-то ей понравилось, но она послушно его поглощала, как будто он приказал ей сподобиться причастия, поскольку она, увидев, как небрежно убивал он ягуаров, вскоре осознала, что он и есть сама смерть. После этого она стала смотреть на него с изумлением, ибо сразу же поняла, как возвеличила себя смерть, став принципом его жизни. Но когда он смотрел на нее, он видел лишь кусок курьезной плоти, за который не так уж дорого заплатил.

Он прободал, ошеломив, ее своей мужественностью, стоило же ране зажить, приспособил делить с ним спальный мешок и переносить шкуры. Он сказал, что именем ей будет Пятница, день, когда он совершил свою покупку, он научил ее говорить «хозяин», а затем растолковал, что так его нужно звать. Веки девушки трепетали, ибо, хотя она и могла шевелить губами и языком и воспроизводить за ним звуки, она их не понимала И каждый день он убивал по ягуару. Он отослал проводника, поскольку, купив девушку, в нем более не нуждался, и далее они продвигались весьма двусмысленной парой, а тем временем отец девушки понаделал для всей семьи из резиновой шины сандалий — в них они немного продвинулись в двадцатый век, недалеко, правда.

В ее племени рассказывали такую красочную сказку. Ягуар предложил муравьеду посостязаться в жонглировании, причем жонглировать нужно было собственными глазами, так что они вынули их из глазниц. В самом конце муравьед подбросил свои глаза высоко вверх, а они как упадут назад — бух! — на свое место в глазницах; но когда это же попытался сделать ягуар, его глаза зацепились за верхние ветви дерева, и он не мог до них добраться. Так он ослеп. Тогда муравьед попросил попугая сделать ягуару новые глаза из воды, и, как оказалось, новыми глазами ягуар мог видеть и ночью. Так что для ягуара все обернулось к лучшему; могла видеть в темноте и она, не знавшая своего имени девушка. Углубляясь все дальше и дальше в лес, прочь от крохотных поселений, он исторгал по ночам из ее плоти свое наслаждение, а она тем временем вглядывалась через плечо в очертания призраков в наполненном шорохами подлеске, призраков, казалось ей, убитых им в этот день зверей, — ведь она была из рода ягуара, и, когда его кожаный ремень врезался ей в плечи, глаза ее жалобно сочились волшебной водой, из которой были сделаны.

Он никак не мог примириться с дождевым лесом, который подавлял и опустошал его. Его начала бить малярийная дрожь. Он продолжал убивать, сдирал шкуры и оставлял за собой стервятникам и мухам тела.

Потом они добрались до места, где больше не было дорог.

Его сердце заколотилось в экстазе страха и щемящего желания, когда он увидел, что там, внутри, живут одни только звери. Он хотел уничтожить их всех и тем самым почувствовать себя не таким одиноким, и, чтобы пронизать это отсутствие своим истребляющим присутствием, оставил джип у забытого церковного прихода, где терялась зеленая тропа и где древний жрец виски просиживал дни напролет среди развалин своей заброшенной церкви, гоня из диких бананов огненную воду и в голос оплакивая крестный путь. Хозяин нагрузил на свою смуглую любовницу ружья, спальный мешок и тыквенные бутыли, наполненные жидкой лихорадкой. Кильватер тел позади себя они оставили на съедение растениям и стервятникам.

Ночью, подождав, пока она разведет костер, он охаживал ее — сначала прикладом ружья по плечам, потом своим членом, — после чего, хлебнув из тыквенной бутыли, засыпал. Утерев тыльной стороной ладони с лица слезы, она вновь становилась собою, и после нескольких недель совместной жизни она воспользовалась предоставившимся одиночеством, чтобы обследовать ружья — орудия его страсти, и, быть может, приобщиться к магии Хозяина.

Она прищурила глаз, уставившись вдоль длинного ствола, приласкала металлический курок и, тщательно направив дуло от себя, как, по ее наблюдениям, делал Хозяин, и подражая его движению, аккуратно на него нажала, чтобы посмотреть, не сможет ли и она вызвать столь разрушительный выдох. Но, к ее разочарованию, у нее ничего не вышло. В раздражении она прищелкнула языком. Присмотревшись повнимательнее, она, однако, сумела раскрыть секрет предохранителя.

Духи вышли из леса и расселись у ее ног, наклонив головы и наблюдая за ней. В знак приветствия она дружески помахала им рукой. Костер начинал угасать, но она отчетливо видела все сквозь прицел, ведь глаза ее были сделаны из воды, и, подняв ружье к плечу, как обычно у нее на глазах делал Хозяин, она прицелилась в диск луны, налепленный на небо за потолком сучьев у нее над головой, ибо хотела сбить луну, поскольку в ее системе вещей луна была птицей, а с тех пор как он научил ее есть мясо, она принимала себя за ученицу смерти.

Он проснулся в припадке страха и увидел ее, смутно освещенную угасающим костром, обнаженную, если не считать прикрывавшего срам лоскута, с винтовкой в руках; ему показалось, что ее покрытая глиной голова вот-вот превратится в гнездо хищных птиц. Она смеялась от удовольствия, доставленного ей телом спящей птицы, которую сбила с дерева пущенная ею пуля, и лунный свет блестел на ее странно заостренных зубах. Она верила, что подстреленная птица была ранее луной, и теперь в ночном небе ей виделся лишь призрак луны. Хотя они и заблудились, безвозвратно заблудились в нехоженом лесу, она отлично представляла, где находится; город духов всегда был ей домом.

На следующий день он наблюдал за началом ее карьеры снайпера, смотрел, как она сбивает с ветвей всевозможных косматых и пернатых лесных обитателей. Видя, как они падают, она всякий раз все так же радостно смеялась, ибо никогда не думала, что будет так легко населять свой очаг новоиспеченными духами. Но заставить себя убить ягуара она не могла, поскольку ягуар был эмблемой ее рода; она отвергала это решительными жестами рук и головы. Научившись же стрелять, она вскоре как охотник его превзошла, хотя в ее убийствах отсутствовал всякий метод, и они, беспорядочно паля направо и налево, шли вместе сквозь мглистый зеленый подлесок.

Убыль бананового спирта в тыквенной баклаге отмечала течение времени, а они оставляли за собой широченную полосу резни. Его возбуждало зрелище устраиваемых ею боен, и он покрывал ее в полном неистовстве, так грубо расталкивая срамные губы, что их внутренняя малиновая кожица от ссадин нагнаивалась, а укусы на шее и плечах сочились болезненными жемчужинами гноя, на которые облаком слетались жужжащие над ней мясные мухи. Язык ее воплей был внятен всем; даже обезьяны понимали ее муки, когда Хозяин изымал свою порцию удовольствия, но только не он. Все более походя на него, она относилась к нему все враждебнее.

Пока он спал, в темноте, которая ничего от нее не скрывала, она сгибала и разгибала пальцы, безо всякого удивления замечая, что ее ногти становятся все длиннее — изогнутые, твердые и острые. Теперь она могла царапать ему спину, когда он терзал ее, могла оставлять на его коже красные борозды; вскрикивая от наслаждения, он лишь брал ее все грубее и жестче, и, в страдальческом недоумении крутя головой с керамическими придатками то туда, то сюда, она полосовала своими когтями пустоту.

Они пришли к источнику, и она погрузилась в его воды, чтобы омыться, но тут же выскочила обратно, потому что прикосновение воды разбудило в ее коже крайне неприятное ощущение. Когда она нетерпеливо замотала головой, чтобы стряхнуть капли влаги, глиняные завитки слиплись вместе и растеклись у нее по плечам. Она не переносила больше жареное мясо и сырым сдирала его пальцами с кости, прежде чем заметит Хозяин. Ее алый язык уже не гнулся под двумя слогами его имени, «хо-зяйн»; когда она пыталась говорить, мускулы ее гортани сотрясало лишь нечленораздельное раскатистое мурлыканье, а еще она выкапывала в земле аккуратные ямки для своих экскрементов, настолько привередливой она стала с тех пор, как у нее отросли усы.

Его снедали безумие и горячка. Убив очередного ягуара, он оставлял его в лесу, не снимая испещренной пунктиром шкуры. Само обладание ею, после того как у нее отросли когти, уже было своего рода кровопролитием, и, следуя за ней по пятам с опьяненными непривычностью и напитком глазами, он наблюдал, как крапит перебивчатое узорочье процеженного сквозь листву солнца сбегающие вниз по ее спине рубцы племенных меток, пока не начинало казаться, что пятнистые пигментные зоны искусно подражают зверям, которые подражают узору проскальзывающего сквозь листву солнца, и если бы она не ходила на двух ногах, он бы ее застрелил. Ну а так он валил ее прямо в подлесок, среди орхидей, и втыкал в ее мягкую, влажную скважину другое свое оружие, одновременно впиваясь ей зубами в горло, а она всхлипывала, пока однажды не обнаружила, что плакать больше не может.

В день, когда кончилось питье, он оказался один на один с лихорадкой. Вопя и дрожа, он бестолково кружил по поляне, на которой она ушла из его спального мешка, она же прильнула среди лиан к земле и мурлыкала схожим с тихими раскатами грома голосом. Хотя было еще светло, вокруг, чтобы посмотреть, что она сделает, теснились духи бесчисленных ягуаров. Их невидимые ноздри кривились от предвкушения крови. Плечо, к которому она подняла винтовку, на ощупь было теперь совсем плюшевым.

Застрелив охотника, его добыча уже не могла больше удержать ружье. Словно зыбь пробегала по ее пятнистым янтарно-коричневым бокам, пока она рысью пересекала поляну, чтобы содрать зубами с тела одежду. Но скоро ей это прискучило, и в несколько прыжков она скрылась в лесу.

И лишь мухи, ползавшие по его телу, подавали признаки жизни, а его занесло далеко от дома.

ДЖОН БАРТ

John Barth

Джон Барт (р. 1930) — крупнейший американский писатель 60–80 годов XX века. Его романы «Торговец дурманом» (1960), «Козлик Джайлс» (1965), «Писмена» (1978), сборники эссеистики («Пятничная книга», 1984) и «короткой прозы для печати, магнитофонной ленты и живого голоса» («Заблудившись в комнате смеха», 1968) по праву стали классикой постмодернистской литературы, а за триптих тесно связанных друг с другом повестей «Химера» (первой частью которой служит приведенная ниже «Дуньязадиада») он получил в 1973 году Национальную книжную премию — самую престижную на тот момент литературную премию США.

В этой «трилогии», где искусно перелицованы знаменитые сюжеты греческой мифологии и «Тысячи и одной ночи», рельефно проявляются характерные для творчества писателя черты: формальная изощренность композиции, изобретательность в развитии сюжета, богатая эрудиция, виртуозное языковое мастерство и, last but not least, изрядно приправленный сексом знаменитый черный юмор.

К «Дуньязадиаде» непосредственно примыкает опубликованное в «Пятничной книге» эссе «Рассказы в рассказах в рассказах» — текст выступления Джона Барта на Второй международной конференции по фантастике в искусстве, проходившей в Атлантическом университете Флориды в Бока Ратоне в марте 1981 года.

ДУНЬЯЗАДИАДА

I

— И тут я, как обычно, прервала свою сестру, сказав: «До чего же ловка ты со словами, Шахразада. Вот уже тысячную ночь сижу я у подножия твоей постели, пока ты занимаешься с царем любовью и рассказываешь ему истории, и та, которую ты еще не кончила, завораживает меня, словно взгляд джинна. Я бы и не подумала вот так перебивать тебя перед самым концом, но я слышу, как пропел на востоке первый петух и т. д., и царь должен хоть немного вздремнуть до рассвета. Если бы у меня был твой талант…»

— И, как обычно, Шерри отвечала: «Ты — идеальная слушательница, Дуньязада. Ну да ничего; подожди, пока услышишь завтрашней ночью конец! Если, конечно, сей благосклонный царь не казнит меня до завтрака, как он собирался поступить все эти тридцать три с третью месяца».

— «Хм-м, — сказал Шахрияр. — Не считай критику в свой адрес само собой разумеющейся; я еще могу к этому вернуться. Но я согласен с твоей маленькой сестричкой, что история, которую ты сейчас излагаешь, весьма недурна, с ее обманами, которые оборачиваются достоверностью, с ее взлетами и падениями, с полетами в другие миры. Ума не приложу, как ты все это придумываешь».

— «У художников свои маленькие хитрости», — ответила Шерри. После чего мы втроем пожелали друг другу доброй ночи, в общей сложности — шесть доброночей. Утром твой брат, очарованный историей Шерри, отправился вершить правосудие. Папенька в тысячный раз явился во дворец с саваном под мышкой, ожидая, что ему велят отрубить дочери голову, единственный бзик у этого во всех прочих отношениях столь же справного везиря, каким он всегда и был, наградили которым коего три года неопределенности и тревог — и выбелили его волосы, могла бы я добавить, и сделали его вдовцом. Мы с Шерри после первых ночей этак пятидесяти стали испытывать просто-напросто облегчение, когда Шахрияр бормотал свое «хм-м» и говорил: «Клянусь Аллахом, я не убью ее, пока не услышу окончания рассказа!» — но папеньку каждое новое утро заставало врасплох. Он обычно падал ниц, чтобы выразить свою благодарность; царь обыкновенно проводил весь день у себя в диване, судя да рядя, назначая и запрещая тому челобитцу или другому, как гласят присказки; я, как только он уходил, забиралась в постель к Шерри, и мы по обыкновению проводили наш день, подремывая и занимаясь любовью. Пресытившись языками и пальцами друг друга, мы звали евнухов, прислужниц, мамелюков, комнатных собачек и ручных обезьянок, напоследок же прибегали к Шерриному Мешку Веселок: маленьким, но тяжелым шарикам из Багдада, дилдам с Островов Черного Дерева и Медного Града и т. п. Придерживаясь некоего своего зарока, я довольствовалась сброшенным птицей Рухх перышком из Бассоры, а вот Шерри прессинговала по всему полю. Ее любимая история — об одной свинье ифрите, похитившем девушку в ночь ее свадьбы; он поместил ее в ларец, на который навесил семь блестящих замков, ларец положил в хрустальный сундук и опустил оный на дно океана, дабы никто, кроме него, не мог ею воспользоваться. Но всякий раз, стоило ему вынести все это сооружение на берег, отпереть семью ключами семь замков, выпустить ее наружу и ею овладеть, как он засыпал, положив голову на колени этой женщине, и тогда она, выскользнув из-под него, наставляла ему рога с первым встречным, забирая у каждого в знак доказательства перстень; в конце рассказа у нее уже пятьсот семьдесят два перстня, а глупый ифрит по-прежнему считает, что владеет ею в одиночку! Подобным образом Шерри ежедневно украшала голову твоего брата сотней рогов: сейчас, стало быть, их около ста тысяч. И каждый день она до последнего хранила Ключ к Сокровищу, то, чем начинается и кончается ее история.

— Три с третью года назад, когда царь Шахрияр еженощно брал невинную девушку и овладевал ею, чтобы поутру казнить, а люди возносили мольбы, дабы Аллах низринул в пыль всю его династию, и столько родителей бежало со своими дочерьми из страны, что на всех островах Индии и Китая с трудом нашлась бы пригодная для царских надоб девушка, моя сестра была студенткой последнего курса и специализировалась в Университете Бану Сасана по гуманитарным наукам. Избранная произносить от своего курса прощальную речь, королева всех вечеров встреч с выпускниками былых лет, которой ни на площадке, ни на трибунах не было равных среди университетских атлетов, она помимо того обладала личной библиотекой в тысячу томов и высшим средним баллом в истории кампуса. Все до единой аспирантуры на Востоке предлагали ей свои стипендии, но она была столь устрашена бедственным положением народа, что бросила в середине последнего семестра учебу, чтобы полностью сосредоточиться на исследовательской работе и отыскать, каким образом предотвратить дальнейшие казни наших сестер и уберечь страну от краха, к которому вел ее Шахрияр.

— Политология, к которой первым делом обратилась она, ни к чему не привела. Власть Шахрияра была абсолютной, а по возможности щадя дочерей своих армейских офицеров и наиболее влиятельных министров (вроде нашего же папочки) и выбирая себе жертв в основном из семей либеральных интеллигентов и других меньшинств, он обеспечивал достаточную лояльность со стороны военщины и кабинета, чтобы не опасаться возможного государственного переворота. О революции, казалось, не могло идти и речи, поскольку женоненавистничество, даже в столь эффектных формах, более или менее подкреплялось всеми нашими традициями и установлениями; пока же умерщвляемые им девушки принадлежали высшему сословию, не могло развернуться и нуждавшееся в поддержке широких народных масс партизанское движение. И наконец, поскольку он всегда мог рассчитывать на твою помощь из Самарканда, ничего хорошего не сулили также внешнее вторжение или банальное убийство: по мнению Шерри, твое воздаяние оказалось бы еще хуже шахрияровской в-ночь-по-девственнице политики.

— Итак, мы (я подносила ей книги и очиняла перья, заваривала чай и расставляла карточки в каталоге) отказались от политических наук и попробовали психологию — еще один тупик. Коли она заметила, что ты отреагировал на измену жены вспышкой убийственной ярости, за которой последовало отчаяние и желание покинуть свое царство, а Шахрияр — ровно наоборот, и установила, что причиной тому разница в возрасте и в той последовательности, в которой вскрывалась истина; и решила, что, какая бы за всем этим ни скрывалась патология, она является скорее производной культуры и вашего положения абсолютных монархов, а не каких-то сугубо личных болезненных пунктиков в ваших душах и т. д., — что оставалось на это сказать?

— День ото дня она все больше и больше отчаивалась; счет тел обесчещенных и обезглавленных мусульманских девушек перевалил за девять сотен, и у папочки возникли проблемы с кандидатками. Шерри не особенно пеклась о себе, понимаешь, — и ничего бы не изменилось, если бы она и не догадывалась, что царь щадит ее из уважения к своему везирю и ее достоинствам. Но, помимо общего ужаса сложившейся ситуации, она особо беспокоилась за меня. С того самого дня, как я родилась, а Шерри тогда было девять, она оберегала меня, словно сокровище; я вполне могла бы обойтись и без родителей; мы ели из одной тарелки, спали в одной кровати, никто не мог нас разлучить, могу поклясться, что за все двенадцать первых лет моей жизни мы не расставались и на час. Но я не была такой миловидной, как она, не обнаруживалось у меня и ее мастерства в обращении со словом — к тому же я была в семье младшей. У меня стала уже расти грудь, начались месячные — в любой день папенька мог принести меня в жертву, чтобы спасти Шерри.

— И вот, когда ничто другое не помогло, как к последнему средству она обратилась к своей первой любви, сколь бы неправдоподобным это ни казалось, к мифологии и фольклору, и изучила все, какие только ей удалось раскопать, мотивы, связанные с загадками, головоломками и секретами. «Мы, Дуня, нуждаемся в чуде, — сказала она (я заплетала ей косы, попутно массируя шею, пока она в тысячный раз просматривала свои заметки), — а я встречала джиннов единственно в рассказах, а отнюдь не в кольцах мусульман или лампах евреев. Именно в словах кроется магия — в таких, как абракадабра, сезам откройся и все такое прочее, — но магические слова из одной истории перестают быть таковыми в следующей. Настоящая магия состоит в том, чтобы понять, когда и для чего слово сработает; трюк в том, чтобы выучить трюк».

— В ходе наших исступленных исследований эти слова и стали ее лозунгом и даже, пожалуй, навязчивой идеей. По мере того как она исчерпывала запас своих знаний, а Шахрияр — запас девственниц, Шерри все больше убеждалась в справедливости своего принципа и отчаивалась, что во всемирном фонде историй нет ни одной, которая бы его подтвердила или бы показала, как его использовать, чтобы разрешить нашу проблему. «Я прочла тысячу сказаний о сокровищах, к которым никто не мог найти ключа, — говорила она мне, — а у нас есть ключ, но мы не в силах отыскать сокровище». Я попросила разъяснений. «Все здесь», — объявила она, но не могу сказать, что именно она имела в виду — чернильницу или же гусиное перо, которым на нее указывала Я понимала ее все реже; с углублением кризиса она перестала читать, а просто грезила наяву и все реже пользовалась своим пером, чтобы конспектировать образчики мотива Магического Ключа в мировой литературе, а вместо этого машинально выводила буквы нашего алфавита или просто щекотала им себя.

— «Малышка Дуня, — задумчиво проговорила она и поцеловала меня, — представь, что вся эта ситуация составляет интригу рассказа, который мы читаем, а ты, я, папенька, царь — сплошь вымышленные персонажи. В этой истории Шахразада находит способ изменить мнение царя о женщинах и превратить его в нежного и любящего мужа. Ведь вообразить такую историю не так уж и трудно? Далее, совершенно не важно, какой она отыскала способ — будь то магический заговор, или волшебная история с заключенной в ней разгадкой, или еще что-нибудь магическое, — в любом случае он будет облечен в определенные слова читаемой нами истории, верно? А слова эти состоят из букв нашего алфавита: пара дюжин закорючек, которые мы способны черкнуть пером. Вот где ключ, Дуня! И сокровище тоже, если только мы сумеем его заполучить! Как будто… как будто ключ к сокровищу и есть само сокровище!»

— Не успела она вымолвить эти слова, как тут же, прямо среди стеллажей нашей библиотеки из ниоткуда возник джинн. Он не был похож ни на кого из персонажей излюбленных Шерри небылиц и прежде всего не был страшилищем, хотя выглядел необычно: светлокожий тип лет этак сорока, гладко выбритый и лысый, как яйцо птицы Рухх. Одежду он носил простую, но явно заморскую; был высок и крепок, на вид довольно симпатичен — если не считать каких-то подозрительных линз, которые в странном обрамлении носил поверх глаз. Казалось, он так же ошарашен, как и мы, — видел бы ты, как Шерри выронила перо и принялась запахивать свои юбки! — но быстрее справился со своим смятением и, переводя взгляд с одной из нас на другую, а потом и на кургузую волшебную палочку, которую сжимал в пальцах, дружелюбно улыбнулся.

— «Ты и в самом деле Шахразада? — спросил он. — Никогда не видел таких отчетливых и схожих с жизнью снов. А ты — маленькая Дуньязада, обе — как раз такие, какими я вас себе и представлял! Не пугайтесь: не могу даже вам сказать, что значит для меня вот так попросту вас видеть и с вами говорить, пусть даже и во сне, а сон этот становится явью. Вы понимаете по-английски? По-арабски я не знаю ни слова. Черт возьми, не могу поверить, что все это происходит на самом деле!»

— Мы с Шерри переглянулись. Опасным джинн не казался; мы не знали, о каких таких языках он рассуждал; все произнесенные им слова были на нашем языке, и когда Шерри спросила его, откуда он взялся, с ее пера или из ее слов, он, казалось, понял вопрос, хотя и не знал на него ответа. Он был писателем сказаний, сказал он, — по крайней мере бывшим писателем сказаний — в краю на другом конце света. Когда-то, как мы поняли из его слов, народ в его стране был сам не свой до чтения; но нынче искусную прозу читают одни только критики, писатели да, с превеликой неохотой, студенты, которые, будь на то их воля, предпочли бы словам музыку и картинки. Его собственное перо (волшебная палочка оказалась на самом деле магическим гусиным пером с чернильным фонтаном внутри) как раз недавно выдохлось и иссякло; но он ли забросил литературу или она отвергла его, припомнить мы с Шерри никак не могли, когда позже ночью восстанавливали эту первую беседу: похоже, не то у нас, не то у него в голове перепутался целый ряд конфликтов и кризисов. Жизнь джинна, как и жизнь Шахрияра, пришла в полный беспорядок — но вместо того, чтобы затаить посему злобу на всех женщин, он безумно влюбился сразу в двух своих новых любовниц и лишь на днях сумел наконец сделать между ними выбор. В его карьере тоже возник зияющий пробел, который он рад был бы назвать поворотным пунктом, если бы перед ним забрезжила возможность хоть какого-то поворота: он не хотел ни отвергать, ни повторять свои былые свершения; он надеялся уйти от них дальше в будущее, с которым они не гармонировали, и благодаря какой-то магии в то же время вернуться назад к подлинным источникам повествования. Но как все это устроить, было ему так же неясно, как нам решение проблемы Шахрияра, — и даже более, поскольку он не мог разобрать, чем из этих трудностей обязан себе — своему возрасту, обстановке, превратностям судьбы; чем — общему упадку литературы в это время и в этом месте; а чем — иным кризисам, донимавшим его страну (и, как он утверждал, весь род людской), — кризисам столь же безнадежным и сомнительным, признавал он, как и наши, и столь же неблагоприятным для целеустремленности, необходимой, чтобы слагать великие произведения искусства, или ясности, без которой невозможно их понимать.

— Он столь основательно запутался в этих проблемах, что и его работа, и его жизнь зашли в полный тупик. Распрощавшись с друзьями, семьей и своим положением (он был докой — или он сказал доком? — в литературе), он удалился в затерянный среди болот уединенный приют, который почитала своим посещением только самая преданная из его возлюбленных.

— «Мой план, — рассказывал он нам, — установить, куда следует идти, а для этого выяснить, где я сейчас нахожусь, предварительно определив, где я был раньше, — где были мы все. В болотах Мэриленда встречается такая улитка — возможно, я ее выдумал, — которая строит свою раковину из всего, что только ни попадется ей на пути, скрепляя все воедино выделяемой ею слизью, и вместе с тем инстинктивно направляет свой путь к самым подходящим для раковины материалам; она несет свою историю у себя на спине, живет в ней, наворачивая, по мере своего роста, все новые и все большие витки спирали из настоящего. Повадки этой улитки стали моими повадками — но я хожу кругами, не отклоняясь от своего собственного следа! Я бросил читать и писать, я перестал понимать, кто я такой, мое имя теперь — не более чем беспорядочное нагромождение букв, и то же самое относится ко всему своду литературы: вереницы букв и пробелов напоминают шифр, к которому я потерял ключ». Он подпихнул эти свои чудные линзы пальцем вверх по переносице — над этой его привычкой я всякий раз невольно похихикивала — и ухмыльнулся. «Ну хорошо, почти ко всему своду. Кстати о ключах: подозреваю, что именно благодаря ключу я сюда и попал».

— Тогда-то Шахразада и задала вопрос, возник он с ее пера или из ее слов, в ответ на который джинн заявил, что его изыскания, совсем как и ее, завели его в полный тупик; он чувствовал, что сокровищница вымысла новой литературы лежит где-то под рукой, надо только отыскать к ней ключ. Праздно размышляя об этом образе, он добавил к зыбкой трясине собственных заметок, в которой совершенно завяз, еще и набросок рассказа о человеке, так или иначе осознавшем, что ключ к разыскиваемому им сокровищу и есть само сокровище. Разобраться во всем этом (и в том, как, несмотря на все осаждавшие его проблемы, такую историю рассказать) ему не удалось, поскольку в тот самый миг, когда он доверил бумаге слова «Ключ к сокровищу и есть само сокровище», он очутился с нами — надолго ли, зачем и каким образом, знать не зная и ведать не ведая, если только не потому, что из всех на свете рассказчиков самым его любимым была Шахразада.

— «Только послушайте, как я заливаюсь, — счастливо заключил он. — Вы уж меня простите!»

— Моя сестра по некотором размышлении рискнула высказать мнение, что его переносу в ее библиотеку наверняка способствовало поразительное совпадение ее и его недавних мечтаний, которые одновременно привели их обоих к одной и той же, вероятно, наделенной сокровенным смыслом формулировке. В будущем, сказала она, ей хотелось бы поэкспериментировать с обратным переносом, который, если все сложится из рук вон плохо, позволил бы тайно умыкнуть меня из-под нависшей угрозы; что же касается ее самой, то при всей их занятности у нее совершенно нет времени на праздные и бесплодные полеты фантазии, уносящие прочь от опустошающего страну гиноцида; в этом проявлении магии, сколь бы замечательным оно ни было само по себе, она не видит никакой причастности ни к ее проблемам, ни к его.

— «Но мы же ведь знаем, что ответ у нас в руках! — воскликнул джинн. — Мы оба рассказчики, и ты должна понимать не хуже меня, что это как-то связано с тем, что ключ к сокровищу и оказывается самим сокровищем».

— Ноздри моей сестры сузились. «Ты уже дважды назвал меня рассказчицей, — сказала она, — а я в своей жизни не рассказала ни одной истории — не считая тех баек, которыми потчевала на сон грядущий Дуньязаду, но они — самые обыкновенные, всем известные истории. Единственный рассказ, который я когда-то придумала, — как раз этот давешний, про ключ и сокровище, но я сама его не понимаю…»

— «Боже милостивый! — вскричал джинн. — Ты хочешь сказать, что еще и не начинала свою тысячу и одну ночь?»

— Шерри мрачно покачала головой. «Единственная тысяча ночей, о которой мне известно, — это время, на протяжении которого эта свинья, наш царь, убивает невинных дочерей правоверных мусульман».

— Наш очкарик-посетитель впал во внезапный восторг и на некоторое время даже потерял дар речи. Немного придя в себя, он схватил мою сестру за руку и совершенно ошарашил нас обеих, провозгласив, что всю свою жизнь буквально боготворит ее, — заявление, от которого наши щеки покрылись румянцем. Годы тому назад, когда он, будучи студентом, без гроша в кармане, развозил от стеллажа к стеллажу в библиотеке своего университета тележки с книгами, чтобы немного подзаработать на оплату своего обучения, его при первом же прочтении рассказов, которыми она отвлекала царя Шахрияра, обуяла страсть к Шахразаде, столь могучая и неослабевающая, что его любовные похождения с другими, «реальными» женщинами казались ему в сравнении с ней нереальными, двадцатилетнее супружество — лишь затянувшейся неверностью, а его собственная беллетристика представала подражанием, бледной подделкой подлинных сокровищ ее «Тысячи и одной ночи».

— «Которыми отвлекала царя! — повторила Шерри. — Я думала об этом! Папа считает, что на самом-то деле Шахрияр готов отказаться от своих злодеяний, прежде чем его страна распадется на части, но нуждается в оправдании, чтобы, нарушив клятву, не потерять лица в глазах своего младшего брата. Я прикидывала, не отдаться ли ему и потом рассказывать волнующие истории, оставляя их с ночи на ночь недосказанными, пока он не узнает меня слишком хорошо и уже не посмеет убить. Я даже подумывала о том, чтобы подсунуть ему истории о царях, претерпевших еще худшие злоключения, чем он и его брат, но не ставших из-за этого мстительными; о любовниках, которым неведома была неверность; о мужьях, любивших своих жен больше себя. Но это слишком фантастично! Кто знает, какие из историй сработают? Особенно в первые несколько ночей! Я вполне способна представить, что он ради разнообразия пощадит меня день-другой, а потом справится со своей временной слабостью и вернется к прежней политике! Я отказалась от этой идеи».

— Джинн улыбнулся; даже мне было ясно, о чем он думает. «Но ты говоришь, что читал эту книгу! — воскликнула Шерри. — Тогда ты должен вспомнить, какие в ней истории и в каком они идут порядке!»

— «Мне нет нужды их вспоминать, — промолвил джинн. — Все те годы, что я писал всякие истории, твоя книга не покидала мой рабочий стол. Я пользовался ею тысячу раз — даже если просто бросал на нее взгляд».

— Шерри спросила, уж не он ли сам и сочинил, чего доброго, те истории, которые она якобы рассказывала или еще расскажет. «Как я мог? — засмеялся он. — Я же буду рожден веков через десять-двенадцать! Да и ты их не сочиняла, если уж на то пошло; это как раз те старинные истории, о которых ты и говорила — „всем известные истории“: „Синдбад-мореход“, „Волшебная лампа Аладдина“, „Али-Баба и сорок разбойников“…»

— «Какие еще? — выкрикнула Шерри. — В каком порядке? Я вовсе не знаю истории об этом самом Али-Бабе! Может, книга у тебя с собой? Я отдам за нее все, что у меня есть!»

— Джинн ответствовал, что, поскольку как раз думал о Шерри и держал в руке ее книгу, когда писал магические слова, но книга эта не была перенесена вместе с ним в ее библиотеку, он, логически рассуждая, делает вывод, что, даже если имевшую место магию удастся повторить, он не сумеет представить моей сестре экземпляр этого издания. Он, однако, отчетливо помнил то, что назвал обрамляющей историей: как младший брат Шахрияра Шахземан обнаружил прелюбодеяние своей жены, убил ее и, покинув Самаркандское царство, отправился жить к Шахрияру, на острова Индии и Китая; как, обнаружив, что равным образом неверна была и жена Шахрияра, братья бежали людских дорог, повстречали ифрита и молодку, пришли к выводу, что все женщины — обманщицы, и вернулись в свои царства, поклявшись каждую ночь овладевать невинной девушкой, а поутру ее убивать; как дочь везиря Шахразада, чтобы положить конец этой резне, добровольно, во многом вопреки воле собственного отца, пошла к Шахрияру и с помощью своей сестры Дуньязады — которая в самый критический момент между соитием и сном попросила рассказать историю и заинтриговала царя, прервав на рассвете рассказ на самом интересном месте и оставив его в неизвестности, — сдерживала руку Шахрияра достаточно долго, чтобы покорить его сердце, самого его привести в чувство и спасти страну от гибели.

— Я крепко-накрепко обняла сестру и взмолилась, чтобы она дозволила мне так ей и помочь. Шерри покачала головой: «Один только этот джинн и читал истории, которые я якобы должна рассказывать, а он их не помнит. Да к тому же он блекнет прямо на глазах. Если ключ к сокровищу и есть само сокровище, у нас в руках его еще нет».

— Он и в самом деле начал бледнеть, почти исчез; но как только Шерри повторила магическую фразу, вновь обрисовался въяве, улыбаясь еще жизнерадостнее, чем прежде, и заявил, что произнес про себя ровно те же слова в тот самый миг, когда начали блекнуть мы, а вокруг стал проступать его кабинет. Так что похоже, что они с Шерри могли вызывать это явление по собственной воле, одновременно воображая, что ключ к сокровищу и есть само сокровище: по-видимому, на всем белом свете подобное пришло в голову им одним. Более того, в тот самый миг, когда он, так сказать, очнулся среди своих американских болот, взгляд его упал на раскрытый на оглавлении первый том «Тысячи и одной ночи», и он успел заметить, что следом за обрамляющей шла составная история — рассказ под названием «Купец и джинн», в котором, если он правильно помнит, разъяренный ифрит откладывает казнь добродетельного купца, пока три неких шейха не расскажут свои истории.

— Шахразада поблагодарила его, записала название и веско отложила перо. «В твоих силах спасти моих сестер и мою страну, — сказала она, — а также и царя, пока его не погубило безумие. Все, что от тебя требуется, — снабжать меня из будущего этими историями из прошлого. Но может, ты по существу разделяешь отношение царя к этим женщинам…»

— «Да ничуть, — сердечно откликнулся джинн. — Если ключевой трюк с ключом действительно сработает, для меня будет честью рассказывать тебе твои истории. Нам нужно только согласовать время дня, когда мы должны одновременно писать магические слова».

— Я захлопала в ладоши, но Шерри оставалась по-прежнему холодна. «Ты — мужчина, — сказала она, — как я понимаю, ты ждешь того, чего ждет всякий мужчина, обладающий ключом к необходимому женщине сокровищу. Первому я неизбежно должна отдаться Шахрияру, после же этого готова ежедневно изменять ему с тобой на закате, если ты будешь рассказывать мне историю на ближайшую ночь. Тебя это устроит?»

— Я боялась, что он обидится, но он только покачал головой. Из-за давнишней любви к ней, мягко заявил он, и признательности за глубочайшее из известных ему отражений ситуации рассказчика ему доставит невыразимое удовольствие сыграть в истории Шахразады любую роль, не помышляя ни о каком вознаграждении. Более того, его собственной линией поведения, которой он придерживался уже гораздо больше тысячи ночей, было делить постель только с теми женщинами, которые разделяют его чувства. И наконец, его новая юная любовница, к которой его привлекло ее определенное сходство с Шахразадой, доставляла ему ни с чем не сравнимое наслаждение, как, он надеялся, и он ей; неверность была для него не большим искушением, нежели инцест или педерастия. Он обожал Шахразаду столь же истово, как и всегда, — теперь, встретив ее в восхитительной плоти, даже истовее, — но обожание это не означало обладания; он желал ее так, как древние греческие поэты желали музу, — как источник вдохновения.

— Шерри постучала своим перышком по столу, покрутила его в руках. «Не знаю поэтов, о которых ты говоришь, — бросила она. — Здесь, в этой стране, любовь отнюдь не так щепетильна. Когда я думаю, с одной стороны, о переполненном наложницами гареме Шахрияра и, с другой, как свела с ним счеты жена, а также о сюжетах большинства известных мне историй — особенно тех, где речь идет о немолодых мужчинах и их юных любовницах, — не могу не задуматься, не слишком ли ты, мягко выражаясь, наивен. Тем паче что, как я могу заключить, ты претерпел в прошлом свою долю обмана и наверняка внес в него и свою лепту. Но все равно это сюрприз — весьма обнадеживающий, хотя, возможно, и несколько обескураживающий, — что ты не намерен сексуально воспользоваться своим положением. А ты, часом, не евнух?»

— Я опять покраснела, но джинн, и на этот раз не обидевшись, заверил нас, что оснащен вполне нормально и что его исключительная любовь к своей юной даме, вполне возможно всепобеждающе невинная, отнюдь не наивна. Пережитые им порча и усыхание любви заставили его лишь выше ценить любовь того сорта, которая со временем лишь крепнет и становится более пикантной; ни одно зрелище на свете не ублажало так его прошедшее обжиг в горниле страстей и крушений сердце, как редкостная картина двух убеленных сединами супругов, которые все еще нежно лелеют друг друга и свою совместную жизнь. Если любовь умирает, она умирает; пока она живет, пусть она живет вечно, и т. д. Некоторые вымыслы, утверждал он, были настолько ценнее фактов, что в исключительные, драгоценные моменты их красота обращала их в реальность. Единственным Багдадом является Багдад «Тысячи и одной ночи», где сами собой летают ковры, а джинны появляются, повинуясь магическим заклятиям; он готов подчиняться нашим желаниям точно так же, как и они, — и безо всякой платы. А если бы перед ним самим возник джинн и предложил исполнить три желания, он не сумел бы наскрести больше двух, так как исполнение первого — накоротке побеседовать с рассказчицей, которую он любил больше и дольше всех, — ему уже даровано.

— Шерри на этот раз улыбнулась и спросила, каковы же два других его желания. Второе, отвечал он, — умереть прежде, чем они со своей новой подругой перестанут видеть друг в друге самое драгоценное сокровище, как они делают ныне, отшельничая в своем солончаково-болотном царстве. Ну а третье (которое единственно и отделяет его от полной умиротворенности), — он не хотел умереть, не внеся пустячка-другого, сколь бы непритязательными они ни были, в общую сокровищницу культурных удовольствий, к которой, помимо доброй воли, внимания и в меру развитой чувствительности, не нужны другие ключи: он имел в виду сокровища искусства, каковые, ежели и не способны искупить в полной мере все варварства истории или избавить нас от ужасов прозябания и смерти, по меньшей мере поддерживали, развивали, ободряли, облагораживали и обогащали наши души на их исполненном страданий пути. Он считал, что те его писания, которые уже были напечатаны, не удостоились подобной милости; умри он прежде, чем очнется от этого сладкого сна о Шахразаде, — и третье желание останется неисполненным. Но даже если ни одно из двух последних желаний не сбудется (а подобные благодеяния, конечно же, столь же редки, как и ключи к сокровищу), он все же умрет более счастливым, оттого что выполнено хотя бы первое.

— Услышав это, Шерри наконец отбросила свою сдержанность, взяла писчую руку чужака в свои, извинилась за неучтивость и повторила, на сей раз тепло и сердечно, свое приглашение: если он будет поставлять ей достаточное, чтобы добиться намеченной цели, количество ее историй, она тайком будет его, когда он только того ни пожелает после первой ее ночи с Шахрияром. Или же (если измена и в самом деле не в его вкусе), когда резня ее сестер прекратится, пусть он как-нибудь умыкнет ее в свое время и место, где она навсегда станет его рабыней и наложницей, — в предположении, как, в конце концов, обязывал предположить реализм, что он и его нынешняя любовь к тому времени устанут друг от друга.

— Джинн рассмеялся и поцеловал ей руку. «Никаких рабынь, никаких наложниц. А мы с моей подругой намерены любить друг друга всегда».

— «Что будет куда большим чудом, чем все чудеса Синдбада вместе взятые, — сказала Шерри. — Молю, чтобы это сбылось, джинн, как и третье твое желание. Кто знает, ты, может статься, уже свершил то, о чем мечтаешь, — время рассудит. Но если нам с Дуньязадой удастся отыскать, как мы в обмен на те рассказы, что ты нам посулил, хоть чем-то сумеем помочь твоим еще предстоящим — а, будь уверен, искать такую возможность мы будем столь же неуклонно, как искали пути к спасению наших сестер, — мы так и сделаем, хотя бы нам пришлось для этого умереть».

— После чего она заставила его пообещать, что он обнимет за нее свою любовницу, которую она поклялась отныне любить так же, как любит меня, и в качестве подарка ей — каковой, молила она, смог бы перенестись туда в отличие от драгоценной книги — вынула у себя из мочки уха золотое колечко, сработанное в форме скрученной в спираль раковины, о нем ей напомнил приведенный джинном ранее в пример образ улитки. Он радостно принял подарок, поклявшись напрясти, если сможет, с него как с веретена три короба небылиц; рассеять во все стороны, словно отблески огненного колеса фейерверка или спиральной галактики, золотой дождь слов. Потом расцеловал нас обеих (первые, не считая отцовских, мужские губы, которые я почувствовала в своей жизни, — и до твоих единственные) и был таков, по своей ли воле или по чьей-то чужой — сказать мы бы не взялись.

— Мы с Шерри возбужденно обнимались всю эту ночь напролет, припоминая каждое слово, которым обменялись с джинном. Я заклинала ее опробовать эту магию на протяжении хотя бы недели, прежде чем предлагать себя царю, чтобы убедиться, что на нее — как и на коллегу моей сестры из будущего — можно положиться. Но ведь как раз, пока мы с сестрой хихикали и перешептывались, еще одна из наших сестер подвергалась во дворце насилию, венчаемому казнью; первое, что, к несказанному горю нашего отца, сделала поутру Шерри, — предложила себя Шахрияру; когда же царь отвел ее в сгустившихся сумерках на свое погибельное ложе и потихоньку начал с ней заигрывать, она расплакалась — якобы оттого, что впервые в жизни оказалась со мной разлучена. Шахрияр дозволил ей послать за мной, дабы я посидела у подножия постели; чуть не в обмороке смотрела я, как он помогает ей снять премиленькую ночную рубашку, которую я сама для нее вышивала, подкладывает ей под зад белую шелковую подушку и мягко раздвигает бедра; поскольку прежде мне никогда не случалось видеть у мужчин эрекции, я не могла справиться с собой и застонала, когда царь распахнул свой халат и перед моими глазами предстало, чем он намерен ее проткнуть: волосы убраны жемчугом, стержень — как украшенный арабесками минарет, головка — словно изготовившаяся к броску кобра. Он хмыкнул, заметив мое смятение, и взгромоздился на нее; чтобы его не видеть, Шерри не сводила с меня переполненных слезами глаз, закрыв их, только чтобы испустить крик, который надлежит испустить, когда свершается таинство, кричать о котором не след. Буквально через несколько мгновений, когда подушка засвидетельствовала ее растраченную девственность, а слезы скатились из уголков глаз к ушам, она запустила руки царю в волосы, обхватила своими чудными ножками его за талию и, чтобы обеспечить успех своей выдумки, изобразила неистовый порыв экстаза. Я не могла ни снести это зрелище, ни отвести глаза. Когда это животное выдохлось и судорожно заметалось (от, как надеялась я, вины и стыда — или от стеснения перед готовностью Шерри умереть), я, как могла, собралась с чувствами и попросила ее рассказать мне какую-нибудь историю.

— «С удовольствием, — откликнулась она голосом, настолько не избывшим еще потрясения, что сердце чуть не разорвалось у меня в груди, — если разрешит мне достойнейший царь». Твой брат хрюкнул, и Шерри начала дрожащим голосом рассказ о купце и джинне, дополнительно вставив в него, как в рамку, когда ее голос немного окреп, историю первого шейха. В нужный миг я прервала ее, чтобы воздать хвалу этой истории и сообщить, что, кажется, слышала, как на востоке пропел петух; якобы пребывая в неведении о политике царя, я спросила, не могли бы мы немного соснуть до восхода солнца, а конец ее истории дослушать завтрашней ночью — вместе с рассказом о трех яблоках, который нравится мне даже больше. «О, Дуня! — наигранно разбрюзжалась Шерри. — Я знаю дюжину лучших: что ты скажешь о лошадке из черного дерева, или Джулнаре, в море рожденной, или о заколдованном принце? Но точно так же, как в нашей стране не осталось ни одной достойной обладания молодой женщины, которой бы царь уже не был сыт по горло, я уверена, не найдется и истории, которую бы он уже не слышал и которая ему не опротивела. Рассчитывать, что я расскажу новую для него историю, — все равно что надеяться показать ему новый способ заниматься любовью».

— «Я буду тому судьей», — сказал Шахрияр. Так что мы в волнении скоротали день, обливаясь от нетерпения в объятиях друг друга холодным потом, пока наконец на закате не испытали магический ключ; можешь представить себе наше облегчение, когда появился с улыбкой поправляющий на носу очки джинн; он рассказал нам истории второго и третьего шейхов, каковые, как ему казалось, обе следовало закончить в эту решающую вторую ночь — с одной стороны, чтобы продемонстрировать своего рода повествовательную неистощимость или, скорее, расточительность (щедрость, как минимум сопоставимую с щедростью самих шейхов), вместе с тем не приглушая, с другой стороны, будоражащую неизвестность прерванных посередине рассказов-в-рассказах в то время, когда царская отсрочка не вышла еще из стадии эксперимента. Кроме того, дарует жизнь ифрит купцу не даром, а благодаря рассказанным историям, и это должно проясниться к рассвету, безо всякого нажима донося свою увещевающую точку зрения. Спиральная сережка, жизнерадостно добавил он, дошла в целости и сохранности, став от переноса разве что прекрасней; его любовница от нее в восторге и, он уверен, с удовольствием вернет Шахразаде ее объятие, как только поблекнут ее воспоминания о более современных соперницах и она достаточно укрепится в своей любви, чтобы он смог рассказать ей эту замечательную историю о магическом ключе. Потом он деликатно выразил надежду, что Шахразада не сочла потерю своего девичества всецело отталкивающим переживанием, как и я свое оному свидетельство; если царя и впрямь надо отучать от мисогинии, впереди предстоит много жарких ночей, и ради и душевного расположения Шахразады, и ее стратегии лучше, чтобы она находила в них известное удовольствие.

— «Никогда! — заявила моя сестра. — Единственное удовольствие, которое я испытаю в этой постели, — удовольствие от спасения своих сестер и наставления рогов их убийце».

— Джинн пожал плечами и растворился в воздухе; явился Шахрияр, пожелал нам доброго вечера, много раз поцеловал Шерри, прежде чем перейти к более интимным ласкам, потом уложил ее в постель и в охотку поработал над ней, сменив ничуть не меньше поз, чем известно рассказов из серии о проделках женщин, пока я уже не могла сказать, чем вызваны ее крики — болью, неожиданностью или — сколь бы безумной ни показалась сама идея — испытываемым вопреки самой себе удовольствием. Что же касается меня, при всей своей невинности в отношении мужчин я тайком прочла обнаруженные в библиотеке Шерри учебники любви и эротические истории, но считала их плодом буйного воображения одиноких, забившихся в свои берлоги писателей, разновидностью самощекотки перышком, которым ублажала себя Шерри; несмотря на то что не кто иной, как моя собственная сестра у меня на глазах выделывала в самых причудливых позах самые невероятные фортели, должно было пройти еще много ночей, пока я до конца осознала, что являюсь свидетелем не навеянных этими текстами иллюстраций, а вполне реальных фактов.

— «Рассказывай дальше», — велел Шахрияр, когда они угомонились. Сначала сбивчиво, но потом даже более уверенным голосом, чем накануне, Шерри продолжила рассказ о купце и джинне, а я, к своему ужасу обнаружив, что все еще сочусь от увиденного, едва не проворонила нужный момент, чтобы вмешаться и прервать рассказ. На следующий день, пока мы с ней обнимались, Шерри призналась, что, хотя и находит самого царя таким же отвратительным, как и обычно, то, что он с ней делает, уже не болезненно и могло бы даже быть приятным, как и то, что делает для него она, будь он тем партнером по постели, в котором она видела бы такое же сокровище, как наш джинн в своей партнерше. Точнее говоря, как только вызванное потерей девства смятение и страх, что поутру ее казнят, пошли на убыль, ей стал казаться отвратительным не сам Шахрияр — безусловно, сильный и симпатичный для своих сорока лет мужчина и к тому же умелый любовник, — а его убийственный послужной список в отношениях с нашим полом, смыть каковой не под силу никакому морю обаяния и нежных ласк.

— «Так уж и никакому? — спросил наш джинн, вновь появившийся по сигналу на закате. — Предположим, что некто был добрым и славным малым, пока какая-то ведьма не наложила на него заклятие, помутившее его разум и побудившее совершать чудовищные бесчинства; предположим далее, что во власти одной юной дамы его исцелить, стоит ей только его полюбить вопреки безумию. Она может снять заклятие, поскольку понимает, что это заклятие, а не его истинная природа…»

— «Надеюсь, не это предстоит мне сегодня рассказывать, — сухо прервала его Шерри, указав, что, хоть Шахрияр и был, чего доброго, когда-то любящим мужем, даже и тогда он дарил своим друзьям невинных девушек-рабынь, держал полный дом наложниц, а потом разрубил напополам жену, стоило той после двадцати лет односторонней верности завести себе любовника. — И никакой магии не вернуть к жизни тысячу мертвых девушек или отменить изнасилование, которое они претерпели. Рассказывай дальше».

— «Ты более суровый критик, нежели твой любовник», — пожаловался джинн и зачитал вступительное обрамление «Рыбака и джинна», немудреность какового, как он чувствовал, сыграет роль стратегической смены тона и темпа в третью ночь — тем паче что на четвертую и пятую он приведет к целой серии рассказов в рассказах в рассказе, повествовательную изощренность которой он в восхищении величал «ориентальной».

— Так все и шло месяц за месяцем, год за годом; у подножия Шахрияровой кровати по ночам и в Шахразадовой днями я узнала об искусстве любви и сказительства больше, чем, казалось бы, можно о них узнать. Нашему джинну, например, нравилось, что рассказ о заколдованном принце оказался включен в повествование о рыбаке и джинне, поскольку заключен (во дворец из черного камня) был и сам принц; к тому же кульминация так обрамленной истории служила развязкой к обрамляющему ее рассказу. Эту метафорическую конструкцию он расценивал как более искусную по сравнению с «простой сюжетной функцией» (то есть сохранением наших жизней и восстановлением царева здравомыслия!), которую Шеррин рассказ рыбака выполнял в истории ее собственной жизни; но эта «простая сюжетная функция» в свою очередь существенно превосходила безыскусные и произвольные отношения между большей частью обрамляемых и обрамляющих рассказов. И Шерри, и джинна в высшей степени интересовали эти отношения (которые казались мне не столь существенными по сравнению с тем, о чем в историях шла речь), в точности как Шерри и Шахрияр оказывались под впечатлением аллюра своих ночных удовольствий или утонченности и разнообразия поз и позиций вместо силы и глубины их любви.

— Шерри поцеловала меня. «Остальное обходится без слов, — сказала она, — или не приходит вовсе. И занятие любовью, и сказывание историй требуют гораздо большего, чем хорошая техника, но рассуждать мы можем только о технике».

— Джинн согласился: «Искренняя неуклюжесть не лишена своей привлекательности, Дуньязада; то же самое относится и к бездушному мастерству. Но ты-то требуешь страстной виртуозности». Они без конца рассуждали на такие темы, как, к примеру: можно ли представить себе историю, обрамленную, так сказать, изнутри, чтобы обычные отношения между содержащим и содержимым оказались бы обращены и парадоксально обращаемы — и (полагаю, в основном ради меня) какое состояние человеческих взаимоотношений такая необычная конструкция могла бы отражать. Или еще: можно ли зайти дальше ординарного рассказа в рассказе и даже дальше рассказов в рассказах в рассказах в рассказах, несколько примеров каковых наш джинн отыскал в той литературной сокровищнице, свой вклад в которую он надеялся рано или поздно внести; и задумать серию из, скажем, семи концентрических историй в историях, расположенных так, что кульминация внутренней из них повлечет развязку следующей за ней снаружи, та — следующей и т. д., словно связка шутих или цепь оргазмов, которой Шахрияру иногда удавалось зацепить мою сестру.

— Последнее сравнение — излюбленное ими — приводило их к десяткам других, также между повествовательным и сексуальным искусствами, по поводу которых не было недостатка ни в пылких раздорах, ни в столь же энергичном согласии. Джинн заявил, что в его время и в его мире есть специально занимающиеся страстями ученые, которые утверждают, что, с одной стороны, сам язык ведет свое начало от «инфантильной прегенитальной эротической — полиморфно перверсной — избыточности», а с другой, это осознанное внимание является «либидинальным гиперкатексисом», — под этими магическими фразами они, кажется, подразумевали, что письмо и чтение или процесс рассказа и его восприятие на слух буквально являются способами заниматься любовью. Так ли все это на самом деле, ни его, ни Шерри абсолютно не интересовало, однако они любили говорить, что оно как бы (их любимое слово) так и есть, и исходя из этого объясняли подобие между традиционной драматической структурой — экспозицией, нарастанием действия, кульминацией и развязкой — и ритмом полового сношения от предваряющих игр через совокупление к оргазму и расслаблению. Отсюда же, считали они, популярность любви (и сражения, темной стороны той же рупии) как темы повествования, любовных объятий как его кульминации и посткоитальной апатии как его естественной основы: можно ли найти лучшее время для рассказов, чем в конце дня, в постели после занятия любовью (или около походного костра после боя или приключения, или у камина после работы), чтобы выразить и подчеркнуть взаимную сопричастность любовников, соратников, коллег?

— «Самую длинную историю в мире, — заметила Шерри, — „Океан сказаний“, семьсот тысяч двустиший, — рассказал своей царственной супруге Парвати бог Шива в благодарность за то, как она однажды занималась с ним любовью. Чтобы зачитать ее целиком, сказителю понадобилось пятьсот вечеров, но она, утвердясь на его чреслах, с удовольствием слушала, пока он не кончил».

— К этому восхитившему его примеру джинн добавил несколько других, нам не известных: в частности, великий эпос, называемый «Одиссея», герой которого возвращается домой после двадцати лет войн и скитаний, занимается любовью со своей верной женой и пересказывает ей в постели все свои приключения, пока боги все длят и длят для него ночь; другое произведение, именуемое «Декамерон», в котором десять галантных дам и господ, укрывшись в своих сельских домах от городской чумы, ублажают друг друга под конец каждого дня историями (кое-какие из них заимствованы у самой Шерри) как своеобразной подменой занятий любовью — искусная выдумка вполне под стать искусственной природе их крохотного общества. И, конечно же, книга о самой Шерри, из которой, по его словам, он пересказывает нам истории; на его взгляд лучшая иллюстрация того, что отношение между рассказчиком и рассказываемым по своей природе эротично. Роль рассказчика, как ему кажется, безотносительно к его полу по сути своей мужественна, слушателя или читателя — женственна, рассказ же является средством их совокупления.

— «Что делает меня противоестественной, — запротестовала Шерри. — Ты что, из тех пошляков, что считают писательниц непременно гомосексуальными?»

— «Вовсе нет, — заверил ее джинн. — Обычно вы с Шахрияром занимаетесь любовью в позиции номер один, после чего ты рассказываешь ему свою историю — любовникам ведь нравится на второй раз меняться местами». Ну а если серьезнее, он не намеревался утверждать, что «женственность» чтения является низшим или исполненным покорности состоянием: маяк, к примеру, пассивно шлет сигналы, а моряки активно трудятся, чтобы их получить и истолковать; такая пылкая женщина, как его любовница, по меньшей мере так же энергична в его объятиях, как и он, ее обнимая; хороший читатель искусных рассказов трудится на свой лад столь же напряженно, как и их автор, и т. д. Короче говоря, повествование — это (и здесь они вновь были душа в душу) любовные отношения, а не насилие: его успех зависит от согласия и сотрудничества читателя, на каковые он может поскупиться — а то и вовсе в любой момент от них отказаться; а также от того, как сочетаются в нем самом опыт и склонность к инициативе, и от способности автора возбудить, поддержать и удовлетворить его интерес — от способности, на которой — фигурально — держалась вся его, а буквально — Шахразадова жизнь.

— «И как все любовные отношения, — добавил он однажды, — это тоже потенциально плодотворно для обоих партнеров — ты, скорее всего, это подтвердишь, — ибо оно выходит за рамки мужского и женского. Читатель, даже если он и не читательница, скорее всего обнаружит, что понес новые образы — как, ты надеешься, произойдет и в области отношения Шахрияра к женщинам, но и рассказчик может обнаружить, что тяжел и он…»

— Многое из того, что они говорили, я пропускала мимо ушей, но, услышав последнюю тираду, крепко-накрепко обняла Шерри и взмолилась Аллаху, чтобы это не стало их очередным как бы. И действительно, на триста восьмую ночь рассказ ее прервала не я, а рождение Али Шара, которого, несмотря на все его сходство с Шахрияром, с этого часа я прижимала к своей груди так, словно сама родила, а не просто помогла его принять. Аналогично на шестьсот двадцать четвертую ночь, когда бодро явился на свет малыш Гариб, и на девятьсот пятьдесят девятую, день рождения красавицы Джамилы-Мелиссы. Ее второе имя, каковое на экзотических языках Джиннленда означает «медвяно-сладкая», мы выбрали в честь все еще обожаемой любовницы нашего друга, о своем намерении жениться на которой он как раз объявил, невзирая на мнение Шерри, что если женщины и мужчины порой еще способны сойтись по-человечески, то для жен и мужей это исключено. Джинн со своей стороны доказывал, что, сколь бы полным, исключительным и нерушимым ни обернулось согласие между любовниками, ему недостает масштаба духовной серьезности и публичной ответственности, каковые обеспечиваются только супружеством с его древними обетами и символами, ритуалами и риском.

— «Долго это продлиться не может», — сварливо бросила Шерри. Джинн надел ей на палец ответный, от своей невесты, подарок матери названной в честь нее девочки — золотое кольцо, украшенное узором из бараньих рогов и раковин, такими же они с джинном собирались обменяться в день свадьбы — и откликнулся: «Как и Афины. Как и Рим. Как и весь блеск Джамшида. Но мы должны жить, делая вид, что как бы не только может, но и продлится».

— «Хм-м», — промолвила Шерри, которая за эти годы переняла многие привычки твоего брата — точно так же, как и он — ее. Однако же она дала джинну свое благословение — к которому я прибавила и свое, безо всяких оговорок или как бы — и, когда он исчез, долго крутила кольцо при свете лампы, пытаясь представить, как оно будет выглядеть на других руках и пальцах, и размышляя как бы о его узоре.

— Так мы и пришли к тысячной ночи, тысячному утру и дню, тысячному обмакиванию Шерриного пера и взыванию к магическому ключу. И в тысяча первый раз, по-прежнему улыбаясь, явился наш джинн со своим — так было уже вечеров сорок — собственным кольцом на пальце: в общем и целом, куда лучше смотрящийся дух, нежели тот, что материализовался среди книжных полок в уже далеком прошлом. Мы все трое, как обычно, обнялись, он осведомился о здоровье детей и царя, а моя сестра, как обычно, о его успехах в продвижении к той сокровищнице, из которой, по его словам, были почерпнуты его истории. Менее скрытный на эту тему, чем ему было свойственно с самой первой нашей встречи, он с удовольствием объявил, что благодаря вдохновляющему влиянию Шахразады и тысяче ободрений со стороны любящей жены он, похоже, отыскал свой путь из трясины воображения, которая, как он чувствовал, начинала его засасывать: какими бы ни оказались достоинства его новой работы, как погонщик воловьей упряжки или капитан севшего на мель судна, он продвинулся вперед, отступив назад, к самым корням и истокам истории. Пользуясь, как и сама Шахразада, в самых что ни на есть сегодняшних целях материалами, извлеченными из седой повествовательной древности, и методами старше самого алфавита, он, с тех пор как Шерри потеряла свою девственность, на две трети написал задуманную серию из трех повестей — длинных рассказов, которые будут обретать свой смысл друг в друге, следуя определенным обсуждавшимся им с Шерри схемам, и, если повести удались (тут он улыбнулся мне), смогут к тому же вполне серьезно, даже страстно, поведать об определенных вещах.

— «Две, уже мною законченные, повествуют о легендарных, мифических героях — настоящем и фальшивом, — подытожил он. — Сейчас я как раз посреди третьей. Не могу еще сказать, хороши они или плохи, но уверен, они такие, как надо. Ты, Шахразада, знаешь, что я имею в виду».

— Она знала, я как бы тоже, и мы на радостях еще разок обнялись. Потом Шерри заметила — по поводу середины, — что завершает сегодня ночью рассказ о Маруфе-башмачнике и нуждается в начале следующего, все равно какого, рассказа.

— Джинн покачал головой. «Дорогая моя, больше ничего не осталось. Ты рассказала все». Его невозмутимость перед лицом нашего будущего показалась мне настолько жестокой, что гарем закружился у меня перед глазами, и я едва не упала в обморок.

— «Ничего не осталось! — вскрикнула я. — Что же ей делать?»

— «Если она не хочет идти на риск, что Шахрияр убьет ее и переключится на тебя, — спокойно сказал он, — ей, как я понимаю, придется придумать что-то не из книги».

— «Я же не придумываю, — напомнила ему Шерри. Ее голос был не менее тверд, чем его, но лицо, когда я достаточно овладела собой, чтобы его рассмотреть, было сумрачно. — Я только пересказываю».

— «Позаимствуй что-нибудь из сокровищницы! — взмолилась я к джинну. — Что будет без матери с детьми?» Гарем вновь начал кружиться; я собрала всю свою храбрость и сказала «Не покидай нас, друг; дай Шерри историю, над которой ты сейчас работаешь, и можешь делать со мной все что захочешь. Я выращу тебе детей, если они у тебя будут; я буду мыть твоей Мелиссе ноги. Все что угодно».

— Джинн улыбнулся и обратился к Шерри: «Наша маленькая Дуньязада — настоящая женщина». Поблагодарив меня затем за мое предложение столь же галантно, как когда-то Шахразаду, он отклонил его не только по причинам, которыми руководствовался раньше, но и потому, что был уверен: из тех историй, которыми можно было бы увлечь царя Шахрияра, в сокровищнице осталась только сотня подражаний и перепевов собственных рассказов Шахразады.

— «Следовательно, мои тысяча и одна ночь кончились, — сказала Шерри. — Не будь неблагодарна к нашему другу, Дуня, все когда-нибудь кончается».

— Я согласилась, но, вся в слезах, пожелала себе — и Али Шару, Гарибу и малютке Мелиссе, которых я любила так же горячо, как и свою сестру, — оказаться подальше от мира, в котором счастливо кончаются только вымышленные истории.

— Джинн тронул меня за плечо. «Не будем забывать, — произнес он, — что с моей точки зрения — занудно технической, не спорю, — это и есть история, к концу которой мы приближаемся. Все эти рассказы, которые твоя сестра нарассказала царю, — всего-навсего середина ее собственной истории — ее и твоей, то есть и Шахрияра, и его младшего брата Шахземана».

— Я его не поняла, но Шерри, стиснув другое мое плечо, спокойно спросила, уж не следует ли отсюда, коли это такой занудно технический случай, что к обрамляющей истории можно придумать счастливый конец.

— «Автор „Тысячи и одной ночи“ ничего не придумывает, — напомнил ей джинн, — он только пересказывает, как, кончив рассказ о Маруфе-башмачнике, Шахразада поднялась с царской постели, поцеловала перед Шахрияром землю и, набравшись храбрости, просила о милости в обмен на тысячу и одну ночь развлечений. „Проси, Шахразада“, — ответил в истории царь, — и тогда ты послала Дуньязаду за детьми и молила сохранить тебе жизнь ради них, чтобы не пришлось им расти без матери».

— Мое сердце так и подпрыгнуло в груди; Шерри сидела молча. «Подчеркиваю, что просишь ты не во имя историй, — заметил джинн, — и не во имя своей любви к Шахрияру и его к тебе. Изящный ход: ему предоставлена свобода даровать тебе, если он так решит, исполнение желания на совершенно иных основаниях. Меня восхищает также тот такт, с которым ты просишь только о своей жизни; это дает ему моральную инициативу в том, чтобы раскаяться в своей политике и жениться на тебе. Сомневаюсь, что сам подумал бы об этом».

— «Хм-м», — сказала Шерри.

— «И к тому же тут имеется замечательная формальная симметрия…»

— «Забудь ты свою симметрию! — вскричала я. — Работает это или нет?» По выражению его лица я поняла, что срабатывает, а по лицу Шерри — что план этот для нее не новость. Я крепко-накрепко обняла их обоих и так разрыдалась от радости, что, как выразился джинн, с нас вот-вот потекла бы чернильным дождем тушь; Шерри я умоляла пообещать, чтобы и после свадьбы я, как и раньше, оставалась с детьми и всегда сидела у подножия их постели.

— «Не все сразу, Дуня, — сказала в ответ она. — Я еще не решила, хочу ли я кончать историю таким образом».

— «То есть как хочешь ли? — Я с внезапным ужасом уставилась на джинна. — Ведь коли это есть в книге, значит, она должна?»

— Теперь уже и он, казалось, встревожился и, всматриваясь в лицо Шерри, признал, что не все увиденное им в его снах или грезах в точности соответствует той истории, которая дошла до него через разделяющие нас наяву, в часы бодрствования, века, земли и языки. В его переводе, например, детишки оставались безымянными и все трое были мальчиками; и, хотя там упоминалось, что Шахразада к концу книги полюбит Шахрияра, не было там и намеков на то, что она его обманывает или так или иначе ему изменит со мной или с кем-то другим. Но главное — само собой разумелось, что сам он совершенно отсутствовал в фабуле всей истории, каковую, однако, молил мою сестру закончить так же, как она кончалась в его версии: двойной свадьбой, ее с твоим братом и нас с тобой, и нашим счастливым совместным проживанием, покуда не придет за нами Разрушительница наслаждений и Разлучительница собраний и т. д.

— Пока я пыталась осознать ошеломляющие новости о самой себе, Шерри с улыбкой спросила джинна, что он, собственно, подразумевает под «своей версией» — тот экземпляр «Тысячи и одной ночи», с которым он принимал в нас участие, или же собственную историю, в процессе сочинения каковой находился; ибо ей приятно было думать — и она глубоко на это надеялась, — что наша связь обернулась на пользу не только ей: что так или иначе мы с нею и сама наша ситуация оказались среди тех «древних повествовательных материалов», которые он нашел полезными для своих нынешних целей. Как кончалась его версия?

— Джинн на мгновение закрыл глаза, подтолкнул большим пальцем очки обратно на переносицу и повторил, что все еще находится в середине третьей повести и пока далек от того, чтобы хотя бы начерно набросать ее кульминацию и развязку, не продумал даже в самых общих чертах и ее план. Повернувшись ко мне, он, к моему величайшему изумлению, объявил, что называется эта история «Дуньязадиада», а главная ее героиня — не моя сестра, а я сама, чей образ в «предстоящую брачную ночь», как он находит, столь же удачно схватывает конкретную ситуацию рассказчика историй из его времени и окружения, как образ моей сестры — положение художника-повествователя вообще.

— «Все эти ночи у подножия кровати, Дуньязада! — воскликнул он. — Тебе была передана целая литературная традиция — а в придачу еще и эротическая! Нет истории, которой бы ты не слышала; нет способов заниматься любовью, которых бы ты снова и снова не видела. Я думаю о тебе, младшая сестричка, девственница в обоих отношениях: вот это невинность! Вот это искушенность! И теперь приходит твой черед: Шахрияр рассказал младому Шахземану, как он любит свою чудесную любовницу и саму по себе, и за ее истории, которые он тоже передает дальше; два брата женятся на двух сестрах; это твоя брачная ночь, Дуньязада… Но подожди! Послушай меня! Шахрияр, прежде чем повстречал Шахразаду, лишал невинности и убивал по деве за ночь тысячу и одну ночь; Шахземан делал то же самое, но только теперь, на тысячу и одну ночь позже, узнает он о Шахразаде — это означает, что с того дня, когда он убил свою жену, казнил он по меньшей мере две тысячи двух молодых женщин — и ни одна из них не понравилась ему настолько, что он захотел бы провести с нею вторую ночь, не говоря уже о том, чтобы пощадить ее жизнь! Что ты собираешься предпринять, чтобы развлечь его, сестренка? Предаться любви новым, возбудительным способом? Но таких нет! Рассказывать ему, как Шахразада, истории? Он все их уже слышал! Дуньязада, Дуньязада! Кто сумеет рассказать твою историю?»

— Ни жива ни мертва от страха, я вцепилась в свою сестру, которая взмолилась к джинну, чтобы тот перестал меня пугать. Рассыпавшись в извинениях, он заверил нас, что описывал не обрамляющую историю «Тысячи и одной ночи» (каковая счастливо кончалась безо всяких намеков на эти ужасы), а свою собственную повесть, чистый вымысел — к которой он от всего сердца постарается найти достойное его ко мне привязанности завершение. Еще более развеяла мои тревоги Шерри, добавив, что и она потратила немало времени на размышления о моем, как его описал джинн, положении и имеет касательно моей брачной ночи кое-какие планы; о них, как последнюю дань нашему другу, она набросала небольшую заметку в надежде, что, реализуются они или нет, он сможет найти их полезными для своей истории, но в настоящее время предпочла бы их от меня скрыть.

— «Значит, ты чувствуешь то же, что и я, — задумчиво промолвил джинн, — мы больше не свидимся».

— Шерри кивнула. «Тебе рассказывать другие истории. Я свои уже рассказала».

— Он уже начал бледнеть. «Моя лучшая, — сказал он, — уступит зауряднейшей из твоих. Я навсегда сохраню любовь к тебе, Шахразада! Дуньязада, я твой брат! Доброй ночи, сестры! Прощайте!»

— Мы расцеловались; он исчез вместе с письмом Шерри; за нами пришли от Шахрияра; все еще потрясенная, я сидела у подножия кровати, пока они комбинировали последние страницы «Ананга-ранги» и «Кама-сутры» и Шерри завершала рассказ о Маруфе-башмачнике. После чего она, как научил ее джинн, поднялась с постели, поцеловала землю, взмолилась о милости; я сходила за детьми; Али Шар приковылял за мной сам, Гариб приполз, а Джамила-Мелисса присосалась к моей пустой груди, словно к материнской. Шерри изложила свою просьбу; Шахрияр всхлипнул, прижал детишек к груди, сказал, что давным-давно ее помиловал, обнаружив в ней опровержение всех своих разочарований, и вознес хвалу Аллаху, что тот послал ее во спасение всего женского пола. Потом он отправил людей за папочкой, чтобы тот составил брачный договор, и за тобой, чтобы ты услышал новости о Шахразаде и ее истории; когда ты предложил на мне жениться, Шерри, в соответствии со второй частью нашего плана (о третьей части которого я по-прежнему ничего не знала), выдвинула встречные требования: для того чтобы мы с ней никогда не расставались, ты должен покинуть Самарканд и жить с нами, разделив с братом здешний трон и передав свой тамошний нашему отцу в качестве компенсации за его трехлетние страхи. Ты показался мне более симпатичным, чем Шахрияр, но и более пугающим, и я умоляла сестру сказать, что ждет меня впереди.

— «Ну как же, глупенькая Дуня, великолепное свадебное пиршество! — подначивала она. — Евнухи надушат воду в наших турецких банях лепестками роз и цветками иван-чая, мускусными стручками, сандаловым деревом и амброй; мы вымоем и обрежем наши волосы, они нарядят меня точно солнце, а тебя — как луну, и мы будем плясать между женихами, дабы возбудить их, в семи разных убранствах. Когда вино и музыка иссякнут, они будут уже едва способны сдержать свое желание, мы все расцелуемся и пожелаем друг другу доброй ночи, каждый трижды — всего двенадцать доброночей, и мужья поскорей повлекут нас в наши раздельные брачные покои…»

— «О, Шерри!»

— «Тогда, — продолжала она, и в голосе у нее не осталось уже и грана насмешки, — на самом пороге их наслаждений я остановлюсь, поцелую землю и скажу своему господину и повелителю: „О царь Солнца, и Луны, и Приливов, и т. д., благодарю, что наконец женишься на мне, проспав со мною тысячу и одну ночь, прижив от меня троих детей и наслушавшись, пока я тебя забавляла, присловий и притч, прибауток и софизмов, острот и увещеваний, сказок и анекдотов, диалогов, историй, элегий, сатир и один Аллах ведает, чего еще! Спасибо тебе и за то, что отдаешь мою драгоценную младшую сестру своему брату-мужлану, а Самаркандское царство — нашему отцу, чья признательность, как мы надеемся, отчасти восстановит его рассудок! Но самое большое спасибо за то, что любезно перестал насиловать и убивать по деве за ночь и склонил к тому же Шахземана! У меня нет никакого права просить у тебя что-либо еще, я должна быть вне себя от радости, что смогу смиренно служить твоим сексуальным и любым иным желаниям до того дня, когда ты устанешь от меня и либо меня убьешь, либо сменишь на другую, помоложе — и я в самом деле готова вести себя именно так, как наверняка по отношению к Шахземану готова и Дуньязада. Однако ввиду твоего безграничного великодушия Q. Е. D., я осмеливаюсь просить о самой последней милости“. Если удача не отвернется от нас, Шахрияр настолько обезумеет к этому моменту, горя желанием залучить меня в постель, что скажет: „Пожелай, получишь“, — после чего я укажу ему, что счастливое стечение обстоятельств вот-вот свершит то, чего не смогла добиться и тысяча несчастных, — ты расстанешься со мной до утра. Зная своего мужа, я ожидаю, что он предложит этакое легонькое a quatre, в ответ на что я подобающим образом зардеюсь и объявлю, что в конце концов примирилась с мыслью, что на несколько часов тебя потеряю, и просто прошу минут тридцать на беседу с тобой наедине, прежде чем ты уединишься со своим женихом, ибо хочу сообщить тебе кое-что, что должна знать каждая невинная невеста. „Неужели в этой области есть еще на свете что-то, чего бы она не видела сотню раз в нашем исполнении?“ — поинтересуется твой тактичный зять и деверь. „Видеть не означает знать, — отвечу я, — я сама, например, обладаю весьма и весьма насыщенным сексуальным опытом, но только с одним мужчиной, и буду застенчива, как девственница, с любым, кроме тебя; Шахземан овладел, я полагаю, широчайшими плотскими познаниями, но не сподобился развернутого и углубленного знания какой-либо одной женщины; среди нас четверых только ты, царь Времени и т. д., можешь похвастаться опытом и того, и другого рода, ибо проторил свой путь через двадцать лет супружества, тысячу и одну одноразовую ночную статистку и тридцать три месяца со мною, если не считать часов досуга со всеми объезженными тобой наложницами. Но малышка Дуньязада, кроме косвенного, не имеет совершенно никакого опыта“. На это гроссмейстер находчивости ответит своим „Хм-м“ и переложит затруднение на плечи Шахземана, каковой, призвав на помощь всю свою проницательность, скажет: „Ладно. Но постарайся покороче“. Они отойдут — с грандиознейшей эрекцией, от которой когда-либо нам с тобой случалось содрогаться, — и вот тогда я и скажу тебе, что делать в третьей части. Потом мы поцелуемся, разойдемся по своим мужьям и так и сделаем. Идет?»

— «Сделаем что?» — закричала я, но она больше ничего не сказала, пока все не обернулось в точности так, как она описала: наш свадебный пир и танец; отступление к брачным покоям; ее вмешательство и просьба, твое дозволение и оговорка, чтобы мы не тянули, поскольку я возбудила тебя сильнее, чем любая из двух тысяч несчастных, чьи девство и жизнь ты отнял за пять с половиной прошедших лет. Вы разошлись, оттопыривая спереди свои халаты; как только за вами захлопнулись двери спален, Шерри плюнула вам вслед и, обхватив мою голову ладонями, заговорила: «Если ты хоть когда-нибудь внимательно меня слушала, сестренка, вслушайся сейчас. При всех своих благих намерениях наш джинн-ключарь либо лжец, либо дурак, когда говорит, что какие-то мужчина и женщина могут до самой смерти холить и лелеять друг друга как самое драгоценное сокровище — если, конечно, отпущенный им жизненный срок не столь же краток, как у наших убиенных сестер. Три тысячи три, Дуня, — и все мертвы! Чего мы с тобой добились всеми этими выдумками — разве что избавили еще одну тысячу от быстрого конца — для неспешных мук? Для чего они спасены, как не для затяжного насилия от руки отцов, мужей, любовников? В настоящий момент нашим господам просто приятно смягчить свою политику; патриархат сохраняется в неприкосновенности: я уверена, что он доживет до времен нашего джинна и его страны. Предположим, что описывал он истинные свои отношения с этой столь любезной ему Мелиссой, а не желаемые или вымышленные — ну что ж, в таком случае это лишь исключение, подтверждающее гнусное правило. Вот как с нами обходятся, а ты уже готова улечься, раздвинуть ноги — и принять все это, как и остальные из нас! Хвала Аллаху, что в отличие от меня ты не можешь попасться в ловушку новизны и счесть, что добудешь нашему полу некую победу, отвлекая гонителей полупристойными фортелями и побасенками! Никакой победы, Дуня, всего только никуда не годное воздаяние; пора нам перейти от хитростей к обману, от выдумки ко лжи. Ступай же теперь к своему похотливому муженьку, а я отправлюсь к своему; пусть он целует, ласкает и раздевает тебя, лапает, щиплет, слюнявит; пусть уложит на кровать; но когда он изготовится тебя прободать, выскользни из-под него и шепни ему на ухо, что при всем его обширном сексуальном опыте остался еще один, самый изысканный из всех способ заниматься любовью, о котором и он сам, и Шахрияр пребывают в неведении, поскольку не далее как прошлой ночью открыл его нам некий джинн, когда мы молили Аллаха, чтобы подсказал он нам способ потешить таких необыкновенных мужей. Столь чудесна эта, как мы ее назовем, Поза Джинна, что даже мужчина, для которого девственница уже казалась просто приложением к яйцу в мешочек, почувствует себя первопроходцем и т. д. Более того, это поза, в которой все делает женщина, а ее господину остается лишь отдаться наслаждению более мучительному, чем все, что он когда-либо испытал или о чем мечтал. От него только и требуется, что раскинуться повольготнее на кровати и дать привязать шелковыми шнурками свои запястья и лодыжки к ее стойкам, дабы не вспугнуть преждевременным спазмом наслаждения его неземную кульминацию и т. д. И вот тогда, тогда, сестричка, когда он, раздетый и связанный, распростертый навзничь будет пускать от вожделения слюну, вынь из левого кармашка седьмого своего платья бритву, которую я там припасла, — и я сделаю то же самое — и оскопи чудовище! Отчекрыжь его проклятое кровавое орудие и воткни его ему в глотку, чтобы он подох от удушья, как сделаю и я с Шахрияром! После чего мы перережем глотки и себе, дабы избежать чудовищной мужской мести. Прощай, милая Дуня! Может быть, мы очнемся вместе в ином мире, где не будет никаких он и она! Доброй ночи».

— Я шевелила губами, пытаясь что-то ответить, но не могла произнести ни слова; словно в трансе, пришла к тебе и, пока ты целовал меня, нащупала в кармане холодное лезвие. Я, словно во сне, позволила тебе себя раздеть, позволила трогать свое тело там, где его никогда не касался мужчина; позволила тебе возлечь на себя; как во сне, я услышала, как умоляю тебя сдержаться ради редкостного наслаждения, заманиваю тебя в Позу Джинна и со сталью в руке и голосе рассказываю историю твоего нынешнего рабства. Твой брат искалечен; моя сестра мертва; нам пора за ними.

II

— На этом и кончается твоя история?

Дуньязада кивнула.

Шахземан пристально вгляделся в свою застывшую нагой рядом с постелью невесту, сжимавшую в дрожащей руке бритву, и прочистил горло.

— Если ты и в самом деле собираешься пустить ее в ход, смилостивись и сначала убей меня. Покрепче резани под адамовым яблоком — и вся недолга.

Девушка содрогнулась, замотала головой. Мужчина, насколько ему позволяли путы, пожал плечами.

— Ответь, по крайней мере, на один вопрос: зачем тебе, в конце-то концов, понадобилось рассказывать мне эту необыкновенную историю?

Все еще отводя взгляд, Дуньязада монотонным голосом объяснила, что месть ее сестры предполагала и эту перестановку не только пола сказителя и сказания (как понимал их джинн), но и их положения, поскольку второе отдается теперь на милость первого.

— Ну так и окажи тогда эту милость! — воззвал царь. — Самой себе!

Дуньязада подняла на него глаза. Несмотря на свое положение, Шахземан, совсем как джинн, улыбнулся сквозь жемчуга своей бороды и объявил, что Шахразада по справедливости считает любовь мимолетной. Но вряд ли уступает ей в этом и сама жизнь, вот почему обе они так сладостны — и еще сладостнее, если ими наслаждаешься, словно они никогда не кончатся. При всем неравенстве женской доли, продолжал он, тысячи женщин находят любовь столь же драгоценной, как и их возлюбленные: чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к рассказам Шахразады. Если осужденному — каковым он себя считает, поскольку, лишившись мужественности, он тут же покончит с собой, едва в руках у него окажется меч, — может быть даровано последнее желание, каковое даже он привык даровать поутру своим ночным жертвам, то он выбрал бы обучить свою пригожую палачку радостям пола, прежде чем он его лишится.

— Ерунда, — раздраженно бросила Дуньязада. — Я всего этого вдосталь насмотрелась.

— Смотреть — совсем не то, что чувствовать.

Она уставилась на него.

— Научусь, когда захочу, — и от менее кровавого учителя, которого, пусть и по-глупому, полюблю. — Она отвернулась. — Если мне когда-нибудь встретится подобный мужчина. Чего, надеюсь, не произойдет.

Рассерженная, она скользнула внутрь своего платья и, неумело зажав бритву в левой руке, принялась застегивать крючки.

— Что за счастливчик! Так значит, женушка, ты меня не любишь?

— Конечно, нет! Согласна, ты не такое чудовище, как я воображала, — внешне, я имею в виду. Но ты мне абсолютно чужой, а от одной мысли о том, что ты сделал со всеми этими девушками, у меня к горлу подступает тошнота. Не трать понапрасну последние слова на глупые заигрывания; ты меня не переубедишь. Приготовься лучше умереть.

— Я давно готов, Дуньязада, — спокойно ответил Шахземан. — С самого начала. Иначе почему, по-твоему, я не позвал стражу, чтобы убить тебя? Уверен, мой братец уже давно покончил с Шахразадой, если она и в самом деле попыталась совершить то, на что подбила тебя. Мы с Шахрияром были бы круглыми дураками, если бы не предвидели подобный поворот событий с самой первой ночи, шесть лет тому назад.

— Я тебе не верю.

Царь повел бровями и сквозь зубы свистнул; тут же из-за ковра с изображением семиколечного кубка Джамшида шагнули двое дюжих мамелюков, они схватили Дуньязаду за руки, заткнули ей рот, отобрали бритву.

— Честно это или нет, — как ни в чем не бывало продолжал беседовать с ней Шахземан, пока она билась в руках мамелюков, — сейчас властью тебя могу наделить только я. И, честно это или нет, я собираюсь тебе ее дать. — Он улыбнулся. — Верните ей бритву, друзья, и будьте на остаток ночи свободны. Если ты не веришь, что я с самого начала сознательно отдался в твои руки, Дуньязада, ты не можешь отрицать, что теперь я так и поступаю. Все, о чем я прошу, — чтобы и мне было дозволено рассказать тебе историю в обмен на ту, что рассказала мне ты; когда я ее окончу, ты сможешь поступить, как пожелаешь.

Мамелюки с неохотой отпустили ее, но покинули комнату, только после того, как Шахземан, по-прежнему раздетый и связанный, повторил свой приказ. Дуньязада в изнеможении опустилась на подушку, потирая запястья, подобрала рассыпавшиеся волосы, потеснее запахнула платье.

— Ты меня не убедил, — сказала она. — Стоит мне занести бритву, они пронзят меня стрелой.

— Это не приходило мне в голову, — признался Шахземан. — Значит, тебе придется немного мне довериться, как доверяюсь тебе я. Подними ее вверх, я требую!

— Ты требуешь! — горько промолвила Дуньязада. Она подняла руку с бритвой, но тут же, безвольно уронив ее рядом с подушкой, начала всхлипывать.

— Ну, давай подумаем, — задумчиво проговорил царь. — Как бы нам наделить тебя всеми преимуществами? Они, эти стражи, очень быстры и преданы; если они и в самом деле не ушли, боюсь, они могут неверно истолковать какой-нибудь твой невинный жест и выстрелить.

— Какая разница? — жалобно пробормотала Дуньязада. — Бедная Шерри!

— А, придумал! Сядь-ка рядом со мной. Прошу, делай, что я говорю! Теперь приложи лезвие бритвы туда, куда и собиралась ее приложить; тогда ты сможешь сделать задуманное раньше, чем любой снайпер успеет натянуть и спустить тетиву. Только поддерживай меня другой рукой, а то от всех этих треволнений я совсем обмяк.

Дуньязада всхлипнула.

— Давай же, — настаивал царь, — иначе ты не поверишь в мою серьезность. Нет-нет, приложи бритву прямо к нему, тогда ты справишься в мгновение ока. Вот так-так, самая настоящая гусиная кожа! Ну и положеньице! Но давай рассудим: даже это твое превосходство тебя, по-моему, угнетает, ведь оно дано, а не взято: мужчина все равно верховодит женщиной и т. д. В данный момент тут ничем делу не поможешь. Да и вообще между любыми двумя людьми, знаешь ли… я имею в виду, что, например, вас с твоей сестрой заставляет играть пассивную роль отнюдь не патриархат. Ладно, не бери в голову. Смотри, как я взмок! Ну ладно: я согласен с этим вашим джинном в вопросе первоочередности и умоляю тебя не только дозволить мне рассказать тебе свою историю, но и сначала заняться со мной любовью.

Дуньязада зажмурилась и затрясла головой.

— Как хочешь, — сказал царь. — Я бы никогда тебя и не понудил, как ты поймешь, выслушав мою историю. Рассказать?

Дуньязада безразлично повела головой.

— Осторожнее с бритвой, держи ее крепче!

— Ты не мог бы его опустить? — невнятно выдавила из себя девушка. — Это непристойно. И отвлекает. Меня, кажется, уже просто тошнит.

— Отвлекает ничуть не больше, чем твои крохотные грудки или точеные пальчики… Нет уж, изволь, я настаиваю, чтобы ты держалась за свое превосходство. Моя история, обещаю, не затянется, и я в твоих руках. Итак…

— Шесть лет тому назад я считал себя счастливейшим человеком на свете. Детство в царской семье, годы, с приятностью проведенные в университете, блестящая карьера; в двадцать пять я управлял почти столь же процветающим царством, как Шахрияр в сорок. Я пользовался популярностью среди своих подданных, в разумных пределах следил за честностью правительства, в разумных пределах удерживал в руках стремящиеся к власти группировки и т. д. Как у всякого царя, у меня имелся гарем с наложницами — ради поддержания моего имиджа, но предназначался он, как правило, для иностранных официальных лиц. Сам же я не хотел никого, кроме моей суженой, Бог с ним, с ее именем, которую после целого года супружества продолжал любить больше любой другой женщины, какую я когда-либо знал. Проработав весь день в диване, где судил да рядил и т. д., я мчался домой ужинать, и мы всю ночь напролет забавлялись друг с другом, как два котенка в корзинке. Нет такого любовного ухищрения, которого бы мы не испробовали, нет легенды или мифа о богах и нимфах, которую бы не изобразили. Девушки из гарема, когда мне случалось их пользовать, лишь напоминали мне, насколько предпочитаю я свою жену; зачастую среди объятий я отпускал их и призывал, чтобы кончить, ее.

— Когда мой брат впервые пригласил меня его навестить, мне, поскольку я очень хотел его повидать, пришлось расстаться со своей суженой; мы впервые попрощались; чуть погодя я впал в бурную радость, в какую, как полагал, впадет и она, обнаружив, что позабыл дома бриллиантовое ожерелье, которое намеревался преподнести Шахрияровой царице. Вместо того чтобы послать за ним, я помчался во дворец сам, дабы мы смогли еще разок заняться любовью, — и нашел ее в своей постели верхом на старшем поваре! Последние ее слова были: «В следующий раз приглашайте меня», я разрубил их обоих пополам, в общей сложности на четыре части, чтобы не показаться безвольным рогоносцем; отправился сюда и обнаружил, что моя невестка наставляет брату рога с темнокожим Саад-ал-Дином Саудом, который, пуская слюни и гугукая, прыгал с деревьев и орудовал таким рычагом, что по сравнению с ним мой показался бы твоим мизинчиком. Уже не цари, мы вместе с Шахрияром покинули дворец через задние ворота, решив убить себя как самых жалких дураков на свете, если окажется, что наши невзгоды — что-то из ряда вон выходящее. Однажды, когда мы брели среди болот, убегая следов человека, сердце снедая себе, мы увидели накатывающий на берег, как нам подумалось, водяной смерч и вскарабкались, чтобы спастись от него, на выросшую на болоте сосну. Оказалось, что это знаменитый ифрит из истории твоей сестрицы: из своего сундука он вытащил стальной ларец, семью ключами отомкнул семь висевших на нем замков, извлек оттуда и отымел молодую женщину, которую когда-то похитил в ее брачную ночь, и уснул, положив голову ей на колени; она же подала нам знак, чтобы мы слезли с дерева, и велела обоим не сходя с места наставить с ней ифриту рога. Кто сказал, что мужчину нельзя понудить? Мы сделали все, что смогли, и она прибавила наши перстни с печатками к тем пятистам семидесяти, которые уже набрала. Тогда мы поняли, что нет на свете женщины, которая бы осталась непоятой, ежели возжелает етись, даже если ее заточить в медную башню.

— Ну вот. Когда я впервые рассказал своему брату о том, что стал рогоносцем, он поклялся, что на моем месте не успокоился бы, пока не убил тысячу женщин; теперь же мы вернулись к нему во дворец, он казнил царицу и всех своих наложниц вместе с их любовниками, и мы торжественно поклялись, дабы никогда вновь не быть обманутыми, насиловать и убивать каждую ночь по девственнице. Я отправился домой в Самарканд, дивясь, какой оборот приняло наше отчаяние: насколько личный апокалипсис может заразить целое государство и вызвать другой, более общий, и т. д. Руководствуясь скорее этим последним мотивом, а не местью женскому роду, я решил придерживаться нашей жуткой политики, пока государство не впадет в запустение или разгневанное население не восстанет и не прикончит меня.

— Но, в отличие от Шахрияра, я ничего не сказал поначалу своему везирю, а просто велел ему доставить мне на ночь прекрасную девственницу. Не догадываясь, что я намерен поутру ее убить, он привел ко мне свою собственную дочь, девушку, которую я хорошо знал и которой уже давно восхищался, этакую самаркандскую Шахразаду. Я решил было, что он надеется через сводничество добиться собственного возвышения, и улыбнулся при мысли, что казню их обоих; вскоре, однако, я узнал от самой девушки, что идея прийти ко мне исходила от нее и мотивом ее, в отличие от твоей сестры, послужила самая обычная любовь. Раздев ее, я начал с ней заигрывать, она расплакалась; я спросил, что ее беспокоит: отнюдь не то, что она разлучилась со своей сестричкой, нет, — просто она оказалась наконец со мной наедине, исполнилась мечта ее жизни. Тут я обнаружил, что весьма этим тронут и, к моему изумлению, бессилен. До поры приостановившись, я заметил, что такие грезы легко могут обернуться кошмаром. Она застенчиво обняла меня и возразила, что порицает убийство мною жены и ее полюбовника, которых она обоих знала и которым в сущности симпатизировала, ибо, хотя в общем и целом и сочувствует моей вызванной утратой всех иллюзий вспышке насилия, ей казалось, что так же хорошо понимает она и мотивы, по которым изменяла мне жена, каковые, на ее взгляд, не слишком отличались в сущности от мотивов ифритовой молодки из давешней истории. Несмотря на мой гнев, далее она отважно заявила, что сама придерживается, как она выразилась, «трагического взгляда на пол и темперамент», а именно: что, хотя при этой линии поведения единственной ценностью является полное равенство между мужчиной и женщиной, она отнюдь не уверена в его достижимости; даже с рвением преследовать его вопреки самой природе вещей означает, по всей видимости, транжирить свои шансы на счастье в любви; с другой стороны, его не преследовать, хотя отчетливо видишь, что это и есть идеал, без сомнения, чревато тем же результатом. Про себя саму, хотя она и порицала несправедливость — как индивидуальную, так и общественную — и кротко утверждала равенство в качестве цели, за которую полюбовно должны бороться возлюбленные, сколь бы далеко не уводили их от этого и сама жизнь, и их темперамент, она все же знала, что лично ей независимость не подходит, поскольку по природе и воспитанию она может быть счастлива только в тени мужчины, которого бы обожала и уважала больше самой себя. По ее словам, она была менее чем кто бы то ни было слепа к моим ошибкам и к моей слепоте по отношению к ним, но все равно так меня обожала, что, полюби я ее всего на одну ночь, она бы сочла свою жизнь удавшейся и ничего бы больше не желала — разве что крохотного Шахземанчика, воспитанию которого посвятила бы остаток своей жизни. Или же, коли мое разочарование в женщинах достигло той крайности (как она, казалось, сверхъестественным образом догадалась по моему выражению лица), что я залучил ее к себе в постель не для того, чтобы на ней жениться или присоединить к своему гарему, а просто чтобы отнять у нее девичество и жизнь, она согласна и на это; она только молила, чтобы я, лишая их ее, был с нею ласков.

— От последнего ее замечания я совсем впал в уныние, поскольку оно прозвучало отголоском сказанных моей покойной женой в брачную ночь слов: даже смерть от моей руки ей сладостней, чем жизнь в руках другого. Как же я ее презирал, как ею возмущался — и как мне ее не хватало! Словно надвое разрубили меня самого, я страстно желал обладать ею, как в былые ночи, и тем не менее располовинил бы ее кровавые половинки, если бы мне ее вернули. И вот на постели лежала моя новая женщина, обнаженная и застывшая в неподвижности; я стоял на коленях меж ее колен, оплакивая и красоту и лживость ее предшественницы, и свою собственную слепоту и жестокость — вкупе с никуда не годным положением дел между мужчиной и женщиной, превращавшим любовь в блуждающий обманный огонек, а ревность, скуку и обиды в правило, — которых я не мог ни скрыть, ни придерживаться. Я рассказал ей обо всем, что произошло между моим отбытием из Самарканда и возвращением домой, о клятве, которую мы дали с братом, и о своей решимости сдержать ее, дабы не показаться малодушным глупцом.

— «Дабы не показаться! — вскричала девушка. — Гаремы, убийства — все ради видимости!» Преисполнившись иронии ко всем своим страхам, она приказала мне сдержать, если я намереваюсь ее держать, свою клятву или же отрезать ей язык, прежде чем я отрублю ей голову; ибо, если я пошлю ее на плаху, не лишив до того девства, она объявит каждому встречному, хотя бы и только палачу, что я лишь внешне казался мужчиной, и представит в качестве доказательства свое девичество. Меня поразила ее отвага, равно как и ее слова. «Во имя Аллаха, — поклялся я, — я не убью тебя, если не сумею сначала его на тебя поднять». Но этот жалкий приятель в твоей левой руке, который до тех пор ни разу меня не подводил и который сейчас ерепенится, выпрямившись во весь рост, как безмозглый солдат в чужом краю, будто жаждет, чтобы его поскорее обезглавили, окончательно мне тогда изменил. Я перепробовал все известные мне уловки — тщетно, хотя моя жертва с готовностью подчинялась любым моим указаниям. Я мог, конечно, убить ее сам, на месте и немедля, но совсем не хотел даже на мгновение показаться в ее глазах лицемером; с другой стороны, не хотел и дать ей умереть девственницей — и, в конце концов признался я сам себе, вообще дать ей умереть, пока она не будет, как и все мы, забрана Разрушительницей удовольствий, и т. д. Целых семь ночей мы метались и вскидывались, ласкались, целовались и заигрывали, причем она преисполнилась от непривычных удовольствий такого пыла, что громко воскликнула — уже без всякого сарказма, — что, коли я сначала проткну ее своим плотским мечом, она без жалоб подставит шею и стальному. На седьмую ночь, когда мы, обливаясь потом и задыхаясь, безнадежно замерли на постели, я протянул ей свой кинжал и предложил сослужить службу и мне, и Самарканду, на месте меня прикончив, ибо я скорее бы умер, чем оказался неспособным сдержать свою клятву.

— «Ты неспособен сдержать ее, — мягко ответила она, — не потому, что от природы бессилен, а потому, что от природы не жесток. Если бы ты сообщил своему брату, что по зрелом размышлении пришел к отличному от его заключению, ты бы, как по мановению волшебной палочки, исцелился». И действительно, словно и вправду по волшебству, слова ее оказались столь истинны, что не успела она их произнести, как у меня и с сердца, и с орудия спала гора; оба они тут же воспряли. Благодарно, нежно вошел наконец я в нее; мы вскрикивали от наслаждения, кончили одновременно, заснули друг у друга в объятиях.

— После этого не могло быть и речи, чтобы следовать примеру Шахрияра; с другой стороны, поутру я еще не нашел в себе достаточно мужества, чтобы послать ему известие о перемене в своих взглядах и просьбу, чтобы он пересмотрел свои. Не был я, в конце концов, и достаточно влюблен, чтобы опять рискнуть на семейное положение, которое и сама она рассматривала как в лучшем случае проблематичное.

— «Я никогда и не ожидала, что ты на мне женишься, — сказала она мне, когда я рассказал ей обо всем этом, — хотя было бы нечестно отрицать, что я мечтала и молила, чтобы это случилось. Единственное, на что я всегда надеялась, были любовная связь с тобой и ребенок, чтобы о ней помнить. Хотя у меня нет ребенка, зато есть любовная связь: ты и в самом деле любил меня прошлой ночью».

— И потом еще много ночей — но их так и не хватило, чтобы сделать решающий шаг. Сказанное этим вашим джинном о браке могло бы сорваться и с моих губ, имей я дар обращаться со словами: стоит познать брак любому, наделенному добродетельным воображением, — и никакие другие отношения между мужчиной и женщиной уже не покажутся ему серьезными, однако это же самое воображение меня от брака и удерживало. И еще я страшился того дня, когда молва о моей слабости дойдет до брата. Я становился все угрюмее и раздражительнее; моя любовница с присущей ей интуицией тут же разгадала причину. «Ты не можешь ни сдержать свою клятву, ни нарушить ее, — сказала она. — Пожалуй, было бы лучше, если бы ты сразу сделал и то, и другое — на время, пока не отыщешь свой путь». Я спросил ее, как возможно подобное противоречие. «Волшебными словами как бы, — ответила она, — которые для того, кто удовлетворяется видимостью, могущественнее всех баснословных джиннов».

— Тут она и высказала замечательное предложение: легенды гласили, что далеко к западу от Самарканда находится страна, населенная исключительно женщинами, и граничит она с другой, целиком мужской; два весенних месяца каждого года их обитатели свободно сходились друг с другом на нейтральной почве, женщины возвращались домой, если обнаруживали, что беременны, после чего отдавали младенцев-мальчиков в соседнее племя, а девочек растили в своем собственном. Существует или нет на самом деле такое общество, она все равно считала его желательной альтернативой настоящему положению дел и безо всяких сомнений предпочитала смерти; так как я не мог разглядеть в ней того сокровища, которое она ценила во мне (и она ни на миг не кляла меня за эту неспособность), она предложила, что сама заложит с моей помощью основы такого альтернативного общества. Мне следовало заявить, что я придерживаюсь политики своего брата, брать каждую ночь к себе в постель по девственнице, а утром объявлять о ее казни; но вместо того, чтобы и в самом деле насиловать и убивать, я бы рассказывал им об альтернативном обществе и группами человек по сто тайком переправлял их из Самарканда на его обустройство и заселение. Если, зная о своей судьбе, они предпочтут провести свою последнюю ночь в Самарканде, занимаясь со мной любовью, это их личное дело; никто, как она себе представляла, не предпочтет изгнанию смерть, а всякая, кто сочтет, что новый образ жизни ей не по нраву, сможет вернуться назад, если я когда-нибудь сменю свою политику, или переехать тем временем еще куда-нибудь. Во всяком случае они были бы живы и свободны; а, если пионерши окажутся пленены и порабощены варварами, прежде чем установится новое общество, им будет ничуть не хуже, чем миллионам их сестер, уже пребывающим в подобном состоянии. С другой стороны, раздельные сообщества мужчин и женщин, свободно смешиваясь по собственной воле на нейтральной территории как равные, вполне могут оказаться зародышем общества будущего, в котором разделение уже не будет необходимым. А я тем временем буду, конечно, на радость и горе как бы хранить свою ужасную клятву.

— В первый раз выслушав этот план, я счел его совершенно нелепым; через несколько ночей — уже не столь, возможно даже и выполнимым; к концу недели, когда мы с ней страстно взвесили все альтернативы, он показался ничуть не безрассуднее прочих. Мой ангел, в соответствии со своим «трагическим взглядом» она и не ждала, что новое общество заработает в наивном смысле этого слова: разве такое бывало хоть с одним из людских учреждений? В нем проявятся пороки его добродетелей; ежели, не пресеченное в зародыше мародерствующими насильниками, оно вырастет, то и изменится и утвердится в формах и ценностях, весьма и весьма отличных от задуманных его основателями, кодифицируя, институционализируя и извращая свой исходный дух. Тут ничем не поможешь.

— Видывал ли свет подобную женщину? С уважением, потом в последний раз пылко расцеловал я ее. Поутру мы напоследок отлюбили друг друга, и, пока моя рука замешкалась на ее левой груди, она преспокойно объявила о своем намерении из символических соображений ампутировать по прибытии в свое девичье царство эту самую грудь и убедить своих сподвижниц последовать ее примеру в качестве своего рода обряда посвящения. «Мы найдем этому практическое оправдание, — сказала она. — „Чтобы лучше натягивать наши луки“, и т. д. Но на самом деле смысл будет тот, что с одной стороны мы всецело женщины, а с другой — всецело воины. Может статься, мы назовем себя Безгрудыми».

— «Это выглядит крайностью», — заметил я. Она отвечала, что для выживания всему непримиримо новаторскому требуется определенный экстремизм. Последующие поколения, полагала она, войдя в колею и разнежившись, сочтут обычай предков варварским и отдадут честь его символизму разве что символической маммектомией — возможно, декоративным шрамом или косметической отметиной. Не важно, все преходяще.

— На том мы и порешили: с тысячью благодарностей, что она открыла мне глаза, тысячью добрых пожеланий успеха ее дерзкому предприятию и многими тысячами динаров, чтобы его под держать (ради портативности и безопасности она обратила их в фиал с бриллиантами, который носила во влагалище), я, посвятив в наш секрет ее отца везиря, объявил о смерти девушки, а сам тайно отправил ее в один из своих замков на далеком озере, где она и готовилась к экспедиции на запад, пока вокруг нее собирались будущие компаньонки, показные жертвы моей новой политики. Примерно треть из них, извещенная о своей судьбе, выбирала сохранить свое девство — с негодованием, сожалением или благодарностью; остальным двум третям, каковые, кто ведает, в каком настроении, выбирали вступить в новое сообщество обесплевенными, я даровал подобные фиалы драгоценных камней. Чуть меньше пятидесяти процентов из их числа оказались в результате проведенной со мной ночи беременными, и таким образом, когда первый отряд из двухсот пионерок отправился через западные пустыни, по сути дела их было около двухсот шестидесяти. Поскольку я продолжал эту политику на протяжение почти двух тысяч ночей, общее число пилигримш и не родившихся еще детей, отправленных из Самарканда на запад, составляло примерно две тысячи шестьсот человек; с учетом того, что обычная пропорция среди новорожденных младенцев мужского пола чуть превышает пятьдесят процентов, более, вероятно, высокого, нежели обычно, процента самопроизвольных выкидышей и детской, как и материнской, смертности, что обусловлено тяготами путешествия и освоения новых территорий, и пренебрегая — не нужно терять головы — возможностью массового обращения в рабство, насилия, бойни или стихийных бедствий, число первопроходцев Страны Безгрудых как минимум равно числу ночей, прошедших до тех пор, пока наконец с островов Индии и Китая до меня не дошло известие Шахрияра о твоей сестре.

— Об успехе или провале матерей-основательниц мне ничего не известно; я сохраняю неведение по собственной воле, дабы ненароком не узнать, что посылал их в конечном счете к Разрушительнице удовольствий и Разлучительнице собраний. Самаркандский люд так никогда против меня и не поднялся; в отличие от Шахриярова, мой везирь не испытывал никаких затруднений с вербовкой приносимых в жертву девственниц; более того, хотя официально моя дань вдвое превышала потери моего брата, около половины девушек оставались добровольцами — исходя из этого, я заключаю, что их истинная судьба ни для кого не составляла секрета. Судя по тому, что я знаю, моя первая любовница никогда на самом деле и не собиралась основывать свою гинократию; весь ее план был, чего доброго, простой уловкой; возможно, все они украдкой пробрались обратно на родину со своими драгоценными фиалами в качестве приданого, повыходили замуж и живут в открытую прямо у меня под носом. Какая разница: ночь за ночью я укладывал их в постель, объяснял, какой им предстоит выбор, и затем либо хмуро раздевал и прободал их, либо проводил ночь в непорочном сне и беседах. Высокие и малютки, смуглые и блондинки, стройные и пухленькие, холодные и пылкие, смелые и застенчивые, умные и недалекие, хорошенькие и дурнушки — я переспал со всеми, со всеми переговорил, всеми обладал, но мною владело только отчаяние. Хотя по их согласию я и овладел многими, ни одну из них я не хотел. Новизна потеряла для меня свое обаяние, а потом и новизну. Я начал ненавидеть неведомое: чужое тело в темноте, чуждое прикосновение и голос, бесконечную выставку. А жаждал-то я всего лишь того, с кем мог бы продолжить историю своей, то есть нашей совместной жизни: любящую подругу, любящую жену, которую я хранил бы как сокровище, жену, жену.

— Когда от моего брата пришло второе послание, оно оказалось чудесным повторением того фатального первого шесть лет тому назад; я препоручил царство своему везирю и тут же отправился в путь, полный решимости встретиться с Шахразадой, которая так уломала и заболтала Шахрияра обратно на путь жизни, что он собрался на ней жениться. «Возможно, у нее есть младшая сестра», — говорил я себе; если так, не стану ни о чем разузнавать, не потребую никаких рассказов, не поставлю никаких условий, а смиренно передам свою жизнь в ее руки, расскажу ей все о двух тысячах и двух ночах, которые привели меня к ней, и упрошу ее закончить эту историю так, как ей заблагорассудится, — либо последним всему «доброй ночи», либо (что я могу лишь смутно предвидеть, словно зарю иного мира) каким-то ясным, чудесным и свежим «доброе утро».

Дуньязада зевнула и поежилась.

— Не представляю, о чем это ты говоришь. Неужели ты ожидаешь, что я поверю во все эти нелепицы о безгрудых пилигримах и «трагическом взгляде»?

— Да! — вскричал Шахземан, откидывая голову на подушку. — Они слишком существенны, чтобы быть ложью. Вымысел — возможно, но тот, что истиннее фактов.

Дуньязада прикрыла рукой с зажатой в ней бритвой глаза.

— И чего ты ждешь? Что я тебя прощу? Полюблю?

— Да! — вновь вскричал царь, блеснув очами. — Покончим с ночной тьмой! Со всеми этими страстями и ненавистью между мужчиной и женщиной; со всей этой чересполосицей неравенства и различий! Примем истинно трагический взгляд на любовь! Возможно, она и вымысел, зато самый глубокий и лучший из всех! Храни меня, Дуньязада, как сокровище, — и ты станешь моим сокровищем!

— Умоляю, прекрати!

Но Шахземан пылко настаивал:

— Давай обнимемся; давай не спешить; давай любить так долго, как только сможем, Дуньязада, — потом обнимемся снова, не будем спешить и полюбим снова!

— Это не сработает.

— Ничто не сработает! Но затея благородна; она полна радости и жизни, а остальные пути смертельны. Займемся любовью, как равные в страсти!

— Ты имеешь в виду, как бы равные, — сказала Дуньязада. — Тебе ведь известно, что мы не равны. Ты хочешь невозможного.

— Несмотря на твое сердечное чувство? — настаивал царь. — Пусть будет как бы! Возведем это как бы в философию!

Дуньязада запричитала:

— Хочу к сестре!

— Она вполне может быть жива; мой брат тоже. — Чуть спокойнее Шахземан объяснил, что Шахрияр уже ознакомлен с историей и мнениями своего брата и поклялся, что, если Шахразада когда-либо покусится на его жизнь, он поведет себя в общем-то схоже: не то чтобы (поскольку он был двадцатью годами старше и консервативнее) обеспечит своей жене возможность себя убить, но разоружит и откажется убивать ее, дозволив ей в налагаемых общепринятыми нормами пределах свободу, сравнимую с его собственной. Гарем является неизбежно публичной царской традицией; Шахразада сможет брать себе в любовники кого пожелает, но непременно частным образом. И т. д.

— Неужели ты и в самом деле полагаешь, что твоя сестра целую тысячу ночей дурачила Шахрияра со всеми своими мамелюками и дилдами? — рассмеялся Шахземан. — Не очень-то долго продержишься в царях, если не знаешь даже того, что творится у тебя в гареме! Так почему же, ты думаешь, он все это дозволял, как не потому, что полюбил ее слишком сильно и слишком страдал от собственной политики, чтобы ее убить? Она изменила его мнение, ну да, но она его так и не одурачила: он привык думать, что все женщины неверны и единственный способ избавить себя от причинямых неверностью страданий — насиловать и убивать; теперь он верит, что неверны все люди и, чтобы избавить себя от причиняемых неверностью страданий, надо любить и ни о чем не заботиться. Он выбирает равную неразборчивость; я выбираю равную верность. Оценим же и будем беречь друг в друге сокровище, Дуньязада!

Она сердито — или безнадежно — покачала головой.

— Это абсурд. Ты просто пытаешься заговорить мне зубы, чтобы выпутаться.

— Ну конечно! И, конечно, это абсурд! Так обрети же во мне свое сокровище!

— У меня нет больше сил. Надо пройтись бритвой по нам обоим — и дело с концом.

— Храни меня, Дуньязада, храни свое сокровище!

— Мы проговорили всю ночь; я слышу петухов; светает.

— Тогда доброе утро! Доброе утро!

III

Альф Лайла Ва Лайла, Книга Тысячи и одной ночи — не история Шахразады, а история истории ее историй, которая на самом деле открывается словами: «И есть книга, называемая „Тысяча и одна ночь“, в которой сказано, что однажды у одного царя было два сына, Шахрияр и Шахземан» и т. д.; кончается она, когда некий царь спустя много лет после Шахрияра обнаруживает в своей сокровищнице тридцать томов «Историй Тысячи и одной ночи», в конце последнего из которых царственные супруги — Шахрияр с Шахразадой и Шахземан с Дуньязадой — появляются из своих свадебных покоев после брачной ночи, приветствуют друг друга теплыми «доброе утро» (в сумме восемь), препоручают Самарканд многострадальному отцу невест и записывают на веки вечные «Тысячу и одну ночь».

Если бы я смог сочинить столь же восхитительную историю, она бы повествовала о малышке Дуньязаде и ее женихе, которые проводят за одну темную ночь тысячу других ночей и утром обнимают друг друга; тесно прильнув друг к другу, лицом к лицу, занимаются они любовью, а потом выходят приветствовать брата и сестру утром новой жизни. История Дуньязады начинается в середине; в середине моей собственной я не могу ее закончить — но должна она кончиться ночью, к которой ведут все добрые утра. Арабские сказители отлично это понимали; они заканчивали свои истории не «отныне и навсегда счастливы», а обязательно «пока не пришла к ним Разрушительница удовольствий и Опустошительница обиталищ и не преставились они к милости Всемогущего Аллаха, и дома их пришли в запустение, и дворцы их лежат в развалинах, и другие цари унаследовали их богатства». И никто не знает об этом лучше Шахземана, для которого тем самым вторая половина его жизни окажется слаще первой.

Наслаждаться, целиком и полностью приняв подобную развязку, — безусловно обладать сокровищем, ключом к которому служит понимание, что Ключ и Сокровище — одно и то же. В этом (целую, сестричка) и заключен смысл нашей, Дуньязада, истории: ключ к сокровищу и есть само сокровище.

РАССКАЗЫ В РАССКАЗАХ В РАССКАЗАХ

Почетно оказаться приглашенным на эту Вторую международную конференцию по фантастике следом за Исааком Башевисом Зингером. Мистера Зингера один из критиков назвал модернистом в облачении традиционалиста; я не против ни маски, ни того, что под нею, и иногда подозреваю, что это мой собственный, только вывернутый наизнанку случай. Наподобие прилежного приверженца каббалы, Зингер считает Господа Бога своего рода романистом, а мир — его романом в процессе написания; как собрат-рассказчик, он способен тем самым оценить гениальные ходы великого Автора и со снисхождением, если не с пониманием, отнестись к Его промахам. Как сказал Гораций, иногда дремлет даже добрый Гомер. Ко всему прочему, история еще не окончена: кто знает, какие сюжетные выверты приберег для развязки у себя в рукаве Автор?

Я согласен и с этой позицией; я уже как-то замечал, что считаю Всемогущего недурным романистом — с поправкой на то, что он — реалист.

Именно подобные замечания, как я понимаю, и привели миссис Барт и меня в Бока Ратон, чтобы я мог поговорить с вами об одной стандартной для фантастической литературы схеме: о рассказах в рассказах. Я начал с того, что упомянул двух других рассказчиков: Исаака Башевиса Зингера и Господа Бога. Надеюсь, что они оба не обессудят, если я прервусь в этом, или каком-то другом, месте, чтобы рассказать вам одну небольшую историю.

В один прекрасный день — было это в 1971 году — я написал историю о младшей сестре Шахразады, Дуньязаде, которая просидела в изножье царского ложа 1001 ночь (так гласит арабская версия), наблюдая, как ее сестра и царь занимаются любовью, и слушая все эти развлекательные, чаще всего фантастические, старые истории. По моей версии, Шахразаде в ее изнурительном повествовательном предприятии помогает этакий американский джинн второй половины двадцатого века: со своей стороны, он всегда был влюблен в нее и вдохновлен ее положением и теперь, по своего рода соглашению между ними, приспособился снабжать ее из повествовательного будущего теми историями из повествовательного прошлого, которые оказались нужны ей, чтобы выпутаться из опасной ситуации.

Само собой разумеется, что мой джинн черпает эти истории из своего экземпляра «Тысячи и одной ночи». И, в награду за его бескорыстный поступок, помощь джинна Шахразаде решает и его собственные проблемы, каковые стоят и перед ней, и вообще перед любым рассказчиком: что делать со следующей, а потом и еще с одной историей? Как не свернуть себе повествовательную шею? Следующей историей джинна, как мы узнаем к концу моей истории, будет история его эпизода с Шахразадой.

Как я хочу, чтобы эта фантазия оказалась реальностью: чтобы я мог быть этим джинном, мог встретиться и разговаривать с талантливой, мудрой и прекрасной Шахразадой.

Отчасти это и в самом деле реальность: Дуньязада, рассказчица моей истории, описывая первое явление джинна своей сестре, говорит: «Годы назад, когда он, будучи студентом, без гроша в кармане, развозил от стеллажа к стеллажу в библиотеке своего университета тележки с книгами, чтобы немного подзаработать на оплату своего обучения, его при первом же прочтении рассказов, которыми она отвлекала царя Шахрияра, обуяла страсть к Шахразаде… могучая и неослабевающая…» Шахразада всегда была для меня тем же, что и Диотима для Сократа в «Пире»; ее имя смотрит на меня с 3×5 карточки над моим письменным столом — как для того, чтобы приободрять, когда меня прорабатывают критики, поскольку с момента нашей первой встречи я никогда не сомневался, что она — моя истинная сестра, так и, наоборот, для того, чтобы приструнить меня, когда мои истории переоценивают, поскольку я никогда не сомневался, что эта моя истинная сестра неизмеримо меня превосходит.

В двух пунктах торжественное заявление джинна тем не менее без какого бы то ни было злого умысла искажает правду. Во-первых, Шахразада — не единственное имя на моей 3×5 карточке: помогают ей поддержать меня на поверхности и не занестись слишком высоко мои главные покровители и старшие братья — Одиссей, Дон Кихот и Гекльберри Финн, по отношению к которым я испытываю подобные же чувства. И, во-вторых, соблазняли меня и увлекали всегда не сами истории Шахразады, а их рассказчица и необыкновенные обстоятельства, в которых они рассказывались: другими словами, характер и ситуация Шахразады и повествовательная условность обрамляющей истории.

Об этой ситуации мне уже случалось писать: о значении того, что ночей было 1001, а не, скажем, 101 или 2002; о сексуальном ритуале перед рассказом истории; об ужасном, но плодотворном отношении между рассказчицей и ее аудиторией; об изначальном ультиматуме типа «публика-или-смерть» и его привычном следствии (после того как царь на 1002-й день наградил Шахразаду подобающим ее положению формальным супружеством и заказал роскошно переплетенное издание ее опуса, она, очевидно, никаких историй больше не рассказывала); о решающей роли прикорнувшей у ложа маленькой Дуньязады; о еще более интригующей и символической проблеме, с которой в свою первую брачную ночь придется столкнуться уже ей, и т. д. Здесь я не буду более распространяться на эти темы.

Давайте приглядимся вместо этого к такому явлению, как рассказ в рассказе. Мой современник, романист Джон Гарднер, отличает то, что он называет «первичной литературой» и определяет как литературу о жизни, от «вторичной литературы», каковую он определяет как литературу о литературе. Есть несколько мотивов, по которым можно поставить это разграничение под сомнение, особенно когда его изобретатель превращает его в орудие оценочных суждений или даже в этические категории. Давайте для начала просто вспомним, что явление обрамленного повествования — то есть рассказов в рассказах, что всегда до некоторой степени подразумевает и рассказы о рассказах и даже рассказы об их рассказывании, — что это древнее, повсеместное и постоянное явление, почти столь же старое и разнообразное, подозреваю, как и сам повествовательный импульс.

Возможно, здесь самое место рассмотреть некоторые элементарные утверждения о реальности и фантазии, которые, я уверен, дотошно обсуждались на различных заседаниях этой конференции. Людвиг Витгенштейн в своем «Логико-философском трактате» определяет мир (то есть реальность) как «все то, что имеет место». Каббалисты, послужившие неисчерпаемым источником литературных метафор таким разным авторам, как Исаак Башевис Зингер и Хорхе Луис Борхес, утверждают, что эта реальность, наша реальность, является текстом Бога, его исполненным значения литературным вымыслом — мне думается, что м-р Зингер мог бы даже сказать: приведенной в исполнение фантазией Бога. Артур Шопенгауэр, к значению которого для Борхеса я вскоре вернусь, идет еще дальше и заявляет, что наша реальность, независимо от того, является она вымыслом Бога или нет, — это наше представление, своего рода наш вымысел: что отношения, категории и понятия, такие как различение, пространство и время, бытие и небытие — наши, а не бесшовно целостной природы. Восточная философия дразнит подобными парадоксами; их основным моментом является то, что Реальность с большой буквы Р — в большей или меньшей степени, но строго говоря — не что иное, как общая нам фантазия.

Я надеюсь, наша конференция согласится, что разница между фантазией, которую мы называем реальностью, и фантазиями, которые мы зовем фантазией, имеет отношение к культурному консенсусу и к личному способу соотнестись с затронутой понятийной структурой: мы соотносимся с тем, что называем реальным миром, так, словно оно имеет место. Психопатологические фантазии являются более или менее индивидуальными понятийными структурами, явственно отклоняющимися от культурного консенсуса и к которым относятся так, будто они имеют место: если вы считаете себя Наполеоном и действуете в соответствии со своими убеждениями, остальные вас отторгнут. «Нормальные» фантазии — это более или менее индивидуальные понятийные структуры, значительно отклоняющиеся от культурного консенсуса, но к которым не относятся так, будто они имеют место: например, сны (с нашей бодрствующей точки зрения), грезы и художественные вымыслы — как «реалистические», так и «фантастические». На этом онтологическом уровне вся литература является фантазией. (Электронно-компьютерные микромиры, с которыми имеют дело исследователи в области искусственного интеллекта, возможно, принадлежат некоей третьей категории: быть может, вторичной литературе — в смысле, отличном от гарднеровского. Снабженный искусственным интеллектом компьютер выстраивает мир в соответствии с параметрами, заложенными его программистом, — микромир, подчас действительно заметно отклоняющийся от культурного консенсуса программиста, — и он относится к этому микромиру так, как будто бы он реален; но мы не обвиняем ни компьютер, ни программиста в психопатологии — по крайней мере не ipso facto[8]. Признаюсь, я не слишком тщательно продумал этот аспект обсуждаемой темы: я же рассказчик, а не философ.)

Художественный реализм оказывается тогда произвольным набором общепринятых условностей, который на некоем определенном уровне определенной культуры в определенный период ощущается людьми как буквальное подражание их представлению о действительном мире. Само собой разумеется, что реализм одного поколения или одной культуры оказывается для другой откровенно измышленной выдумкой — свидетельством чему служит, например, история того, что произошло с реалистическим диалогом и характеризацией в голливудских фильмах от Хамфри Богарта до Роберто де Ниро. Точно так же само собой разумеется, что реалистически убедительное для неискушенного может не оказаться таковым для искушенного — и наоборот: птицы клюют нарисованные Апеллесом гроздья винограда (чуть ли не единственный факт, который мы знаем о живописи классической Греции); наивный колонист-пионер вскакивает в девятнадцатом веке со своего места в плавучем театре, чтобы предостеречь героиню мелодрамы от льстивых речей злодея. С другой стороны, зебрам в зоопарке нет никакого дела до цветной в полный рост фотографии зебры — они не знают, что на ней изображено, — а по рассказам колумбийского романиста Габриэля Гарсия Маркеса то, что мы, гринго, принимаем в его произведениях за сюрреализм, там, откуда он пришел, является повседневной реальностью.

Что же касается художественного ирреализма — своего рода фантазии, к которой обращаются международные конференции по фантастике, — он должен состоять из произвольного набора художественных принципов и приемов, как общепринятых, так и любых других, который на некоем определенном уровне определенной культуры в определенное время ощущается людьми как нечто приятное и/или значительное, хотя они и понимают, что это отнюдь не буквальное подражание их представлению о действительном мире. Рассмотрим призрак отца Гамлета. Для большинства из нас, как и для многих елизаветинцев, этот призрак в шекспировской пьесе является (являлся) приемом фантастической литературы. Для многих других елизаветинцев, как и для кое-кого из нас — тех, кто верит в привидения, — он являлся (является) приемом реалистической литературы. Нам не известно, как обстояло дело с самим драматургом или конкретными исполнителями этой роли. Для Гамлета как персонажа призрак вообще не является приемом какого бы то ни было толка; это реальность, как вполне могло быть и для какого-нибудь наивного простолюдина, напуганного до потери пульса в креслах театра «Глобус». Мать Гамлета Гертруда называет призрак фантазией Гамлета («…лишь созданье твоего же мозга»: III, iv), даже его психопатологической фантазией («Горе, он безумен!»: III, iv): она не видит и не слышит призрака, когда Гамлет в ее присутствии его видит и слышит. Но ситуация осложняется тем, что не только стражники, но и не верящий в сверхъестественное университетский студент Горацио, видят то, что видит Гамлет, но, по-видимому, не слышат того, что слышит он (все это после того, как стражник Марцелл пожаловался: «Горацио считает это нашей фантазией»: I, i) — и т. д., и т. п. Мы находимся в парадоксальном мире реалистических, как у Кафки, фантазий и фантастических, как в принадлежащей Эдгару По версии последнего рассказа Шахразады (того, который царь Шахрияр отказался проглотить, поскольку ему пришлось иметь в нем дело с пароходами, железными дорогами и прочими противоречащими здравому смыслу нелепицами), реальностей. Добавлю, что я сам нахожу фантастический прием с призраком отца Гамлета куда более правдоподобным, нежели реалистический прием случайного обмена рапирами в разгар дуэли Гамлета с Лаэртом в пятом акте. Так все устроено — и пора вернуться к нашей теме.

Я отметил, что приемы художественной фантазии могут быть или не быть общепринятыми. По мнению Хорхе Луиса Борхеса, самыми распространенными приемами фантастической литературы являются следующие четыре: двойник, путешествие во времени, проникновение в реальность ирреальности и, наконец, текст в тексте.

С этим последним, моей темой, все мы знакомы по таким классическим образцам, как «Тысяча и одна ночь», в которой Шахразада развлекает царя Шахрияра историями, персонажи которых время от времени рассказывают друг другу истории, персонажи которых (в нескольких случаях) рассказывают истории и дальше. Более пристальное изучение показывает, что настоящей «рамкой» «Тысячи и одной ночи» являются не взаимоотношения между Шахразадой и Шахрияром, а нечто более «удаленное» и древнее: отношение между читателем (или слушателем) и неназванным рассказчиком истории Шахразады. Я имею в виду буквально следующее: первые слова повествования (после воззвания к Аллаху) суть: «И есть книга, называемая „Тысяча и одна ночь“, в которой сказано, что однажды…» и т. д. Другими словами, «Тысяча и одна ночь» повествует не непосредственно о Шахразаде и ее историях, а о книге, названной «Тысяча и одна ночь», которая повествует уже о Шахразаде и ее историях. Это не та книга, которую мы держим в руках снабженной замечательными примечаниями Ричарда Бертона; это не совсем и та книга, которую приказывает на 1002-е утро записать Шахрияр. Не знаю, какова в точности эта книга или где она. Я попросил своего друга Уильяма Гэсса — как профессионального философа, так и профессионального рассказчика — оказать мне любезность и установить место ее нахождения; он точно так же не уверен, где же она. Длительные размышления об этой книге вызывают головокружение.

Как радикальный прием обрамления может быть рассмотрено и классическое обращение к Музе в греческой и римской эпической литературе. «Внешняя» или основная история «Одиссеи», можно сказать, это не положение стремящегося домой из Трои Одиссея, а положение певца, который в первых же строках поет: «Муза, воспой же того многоопытна мужа» и т. д.; «начни где захочешь». На что Муза на самом деле отвечает: «Раз ты просишь, история такова: Все уж другие, погибели верной избегшие, были дома» и т. д. Мой опыт и интуиция — и как профессионального рассказчика, и как любителя обрамленной литературы — наводят меня на подозрение, что если первая когда-либо рассказанная история начиналась со слов «Однажды случилось так, что…», то вторая когда-либо рассказанная история начиналась со слов: «Однажды случилось так, что одна история начиналась со слов: „Однажды случилось так, что…“». Более того — поскольку рассказывание историй представляется столь же свойственным человеку явлением, как и сам язык, — я готов побиться об заклад, что вторая история ничуть не менее повествует о «жизни», нежели первая.

Но позвольте же мне рассказать вам историю моего любовного приключения с этим вторым типом историй: с рассказами в рассказах. Вы уже слышали ее начало: однажды случилось так, что тот студент развозил тележки с книгами среди стеллажей классической библиотеки Джонса Хопкинса и тайком читал ту фантастическую литературу, которую ему полагалось учитывать: «Тысяча и одну ночь», «Океан сказаний», «Панчатантру», «Метаморфозы», «Декамерон», «Пентамерон», «Гептамерон» и все остальное. Прошло немало лет, и этот студент обнаружил, что превратился и в рассказчика историй, и в их читателя, а в придачу — в профессора Университета штата Нью-Йорк в Баффало, одной из привилегий которого (пора была цветущая, середина 60-х) являлось наличие ассистента по исследовательской работе из числа выпускников. Как помог бы он мне ранее, в Пенн-стейт, когда я писал «Торговца дурманом»! Как помог бы он мне позднее, в Джонсе Хопкинсе, когда я писал роман «ПИСМЕНА»! Но так уж получилось — то, что я писал тогда, никаких особых изысканий не требовало.

По правде говоря, я решил поэтому довершить мое старое увлечение обрамленной литературой в меру основательным, если и не профессиональным, изучением этого жанра, которому на самом деле, казалось, было посвящено не слишком много исследований общего плана — помимо нескольких полезных компендиумов на немецком языке и взглядов искоса со стороны чосерианцев. Я не собирался ни публиковать на эту тему эссе, ни читать посвященный ей курс: просто поставить определенные вопросы о существующем корпусе этой литературы, дабы удовлетворить давнишнее любопытство и, возможно, открыть касательно этой старинной повествовательной условности что-нибудь такое, что могло бы стать импульсом для моей собственной истории: истории, которая, о чем бы она к тому же ни рассказывала, была бы также и об историях в историях в историях.

Я опять на секунду отвлекусь здесь, чтобы заметить: для Муз, кажется, не играет особой роли, призывает ли их писатель, как то делает Александр Солженицын, руководствуясь героическим желанием разоблачить и уничтожить деспотическую государственную систему, или, как Флобер, из декадентского желания написать роман «ни о чем» — их решение петь или не петь основывается, похоже, на совсем других соображениях. Музы составляют куда менее ответственный — в сфере морали — комитет, нежели Шведская академия.

Итак. Мы принялись допрашивать литературу, фантастическую и иную, — я имею в виду этого ассистента-исследователя, Муз и себя самого. Вот вкратце кое-какие из находок нашего неспешного и ненавязчивого допроса, а также кое-что из того, на что меня навели эти находки.

Прежде всего, как и можно было ожидать, мы нашли необходимым, составляя план нашего вопросника, разграничить категории обрамленной литературы. Первым нашим разграничением стало различие между случайными или необязательными рамками и рамками более или менее систематическими: на самом деле речь здесь идет не столько о разграничении, сколько о спектре или континууме. В первую категорию мы поместили такие незабываемые, но случайные истории-в-историях, как рассказ Пилар об убийстве фашистов в 10-й главе «По ком звонит колокол» Хемингуэя или рассказ Ивана о Великом Инквизиторе в 5-й главе 5-й книги «Братьев Карамазовых» у Достоевского, а также случайные романтические истории, которыми Сервантес прерывает приключения Дон Кихота, и, коли на то пошло, такие классические ретроспективы, как пересказ Одиссеем своей истории на текущий момент феакам (книги IX-XII «Одиссеи») и аналогичный рассказ Энея Дидоне (книги II и III «Энеиды»). Я полагаю, что большая часть литературы обрамляет какой-то случайный эпизод или припозднившееся его описание. Мы решили сосредоточить свое внимание на противоположном конце спектра: на историях, обрамляющих другие истории программным образом.

Здесь мы вскоре обнаружили, что производим дальнейшие таксономические разграничения, каковые я просто-напросто проиллюстрирую. Например, имеется то, что я воспринимаю как дантевски-чосеровский континуум: с одной стороны, истории вроде «Божественной комедии», где обрамление (блуждание Данте в сумрачном лесу и его возвращение через Ад, Чистилище и Рай) по крайней мере столь же броско и столь же драматически развито, как и истории, рассказываемые по ходу дела, большая часть которых в случае Данте является бессюжетными этическими примерами или развернутыми эпитафиями; с другой стороны, истории вроде чосеровских «Кентерберийских рассказов» или «Декамерона» Боккаччо, где обрамленные истории драматически наполнены, в то время как обрамляющая история — паломничество в Кентербери и из него; уединение десяти стремящихся избегнуть чумы 1348 года молодых флорентийцев и флорентиек — зачаточна, рудиментарна, неполна или драматургически статична. Теперь мне хочется, чтобы мы вели также учет сравнительно реалистичных обрамлений сравнительно фантастических историй — в общем-то, случай «Одиссеи» и «Ночей» — и наоборот. Но мы этого не сделали.

Далее, казалось полезным провести разграничение между обрамленными историями с единственным обрамлением — такими, как у Данте, Чосера, Боккаччо и, на самом деле, почти во всей литературе обрамленных повествований на первом уровне обрамления — и существенно более редкими случаями серийности первичных рамок: как если бы, скажем, паломничество в Кентербери было лишь первым в серии связанных друг с другом основных чосеровских повествований, персонажи которых успевали рассказать несколько своих историй. Два эффектных примера этой более редкой разновидности доставляют санскритская эпопея одиннадцатого века «Океан сказаний», гигантское произведение большой структурной сложности, включающее в себя серию очень изощренных первичных рамок, и «Метаморфозы» Овидия, арматурой которым служит необычайно изысканная и изящная серия сцепленных друг с другом первичных рамочных рассказов.

Далее, мы сочли нужным опросить каждый из нескольких сотен взятых нами на учет образчиков обрамленных или как бы обрамленных повествований на предмет того, включают ли они в себя только два уровня развития повествования — рассказы в рассказах, как у Данте и Боккаччо — или три или более подобных уровня: рассказы в рассказах в рассказе, и т. п. Как мы обнаружили, для восточной литературы нет ничего необычного в том, что персонажи из истории второго уровня рассказывают свои собственные истории. Там, где этот переход к третьему уровню случается более одного раза — например, в «Тысяче и одной ночи», — второй уровень повествования (истории Шахразады) становится серийным обрамлением внутри единственной рамки (история Шахразады). Там, где персонажи третьего уровня повествовательной погруженности более одного раза рассказывают дальнейшие истории, как, например, в «Панчатантре», мы сталкиваемся с историями, серийно обрамленными внутри серийных обрамлений внутри единственной рамки. «Панчатантра» на самом деле доходит до пятого уровня повествовательной погруженности, как и «Океан сказаний» — первичная рамка которого, как мы помним, и сама серийна. Действительно, «Океан сказаний» умудряется целиком поглотить всю «Панчатантру» в качестве одной из своих серийных рамок, а «Веталапанчавимсати» («25 рассказов вампира»[9]) в качестве другой.

Подобная восточная усложненность необычна для западной литературы, если мы не будем обращать внимание на ту разновидность как бы обрамления, о которой я говорил ранее: призыв к Музе и формулы вроде: «Это история о человеке, который…» и т. д. Но имеются и приятные исключения: Овидий перемещает свои «Метаморфозы» по меньшей мере по четырем уровням повествовательной погруженности — например, в книге VI[10], в которой по ходу продолжаемой Овидием истории Муза рассказывает Минерве историю состязания между Музами и дочерьми Пиера, и по ходу этой истории Муза Каллиопа рассказывает перед судьями-нимфами историю умыкания Прозерпины, по ходу которой Аретуза рассказывает историю ее собственного умыкания: рассказ в рассказе в рассказе в рассказе. Причем устроено все так тонко, что этого толком не замечаешь, пока не наткнешься на перевод с его общепринятой английской пунктуацией и не увидишь такие странные скопления двойных и ординарных кавычек, как ‘ “ ‘ “[11]. «Рукопись, найденная в Сарагосе», как указывает Цветан Тодоров, достигает по меньшей мере пятого уровня повествовательной погруженности: настоящее Саргассово море сказаний. Еще более замечательно, хотя и рудиментарно, обрамление платоновского «Пира». Все мы помним, что гости на пиру у Агафона по очереди держали речи или рассказывали истории о любви и что кульминацией стала речь Сократа, в которой он дал знаменитое описание Лестницы Любви, последнюю ступень которой, по его словам, ему разъяснила женщина по имени Диотима. Многие из нас заметят или обратят наше внимание на то, что сама история пира у Агафона рассказывается нам не напрямую Платоном, а неким Аполлодором, который рассказывает ее своему неназванному другу. На самом деле Платон пишет, что Аполлодор сообщает, что он почерпнул эту историю от ученика Сократа по имени Аристодем, который был среди гостей на пиру у Агафона. Нам предлагается беседа между Аполлодором и этим Аристодемом. Однако Аполлодор не говорит своему неназванному другу напрямую, что сказал ему Аристодем: Аполлодор рассказывает своему неназванному другу историю о том, как двумя днями ранее к нему на улице пристал другой его друг, Главкон, желавший узнать, что сообщил Аристодем Аполлодору о речи Сократа на пиру у Агафона. Рассортировав все это, мы обнаруживаем, что:

1) Аполлодор рассказывает своему неназванному другу

2) историю о том, как Аполлодор рассказывает Главкону

3) историю о том, как Аристодем рассказывает Аполлодору

4) историю о том, как Сократ рассказывает гостям Агафона

5) историю о том, как Диотима рассказывает Сократу

6) историю Высшей Ступени Лестницы Любви.

То есть мы почти в стольких же шагах от истории Диотимы, сколько ступенек на самой Лестнице Любви, даже еще до того, как добавим следующую наружную рамку — рассказ Платона обо всем этом читателю — и следующую за ней: мое напоминание вам, о чем говорит читателю Платон. Если, как я надеюсь, кое-кто из вас перескажет сегодня вечером своим любимым историю этих моих замечаний, вы окажетесь погружены в обрамленный рассказ девяти уровней повествовательной сложности, к чему реальный корпус обрамленной литературы никогда не приближался.

Вернемся к этому корпусу: его формальные возможности могут быть представлены наглядно, а реальные образчики схематизированы в традиционной форме, если мы не будем обращать внимания на правило логического схематизирования, которое запрещает, скажем, использовать I, если не имеется II, А без В и т. д. Здесь мы имеем дело не с логикой, а с чарами. Для начала мы можем схематизировать «Кентерберийские рассказы» или «Декамерон» так, как изображено на фигуре 1:

где I представляет паломничество из Кентербери или бегство флорентийских аристократов от чумы, а прописные буквы представляют нескольких рассказчиков и их рассказы. Там, где персонаж серийно рассказывает два или более рассказа, мы можем усовершенствовать обозначения как на фигуре 2:

Заметьте, что в подобных несерийных первичных обрамленных рассказах никогда не бывает инстанции II.

Можно модифицировать подобную элементарную нотацию, с тем чтобы указать на основные возвращения к рамке в отличие от чисто формульных возвращений между соседними ночами «Тысячи и одной ночи». Фигура 3, например, схематически изображает десятерых рассказчиков и десять дней «Декамерона» — где I обозначает обрамляющую историю, числа в показателе степени представляют несколько отведенных рассказам вечеров с предваряющими и завершающими их играми, а буквы соответствуют отдельным рассказчикам в порядке их выступления:

Здесь опять отсутствует II.

Когда повествовательная погруженность превышает второй уровень, но возвращается на него между рассказами третьего уровня, мы можем просто-напросто продолжить эту модификацию традиционной схематизации (как поступает ориенталист Н. М. Пензер в своем схематическом оглавлении перевода «Океана сказаний» Сомадевы). Гипотетический образец, на самом деле — модель, может выглядеть примерно так (фигура 4):

где столбцы указывают на уровни повествовательной погруженности, а II указывает, что первичное обрамление само серийно, как в «Океане сказаний».

Обратите внимание на то, что символы традиционного схематизма исчерпываются примерно на четвертом или пятом уровне — точно так же, как норовит поступить повествовательная погруженность в действительном корпусе текстов: за исключением особого случая «Пира», мы не обнаружили в нашем исследовании ни одного обрамленного повествования более чем пятой степени погруженности. Несомненно, в этом что-то есть, какое-то предупреждение, как в индийской космологии: достаточно знать, что (1) шляпа прочно сидит на голове у (2) человека, чьи ноги в общем и целом упираются в (3) землю, надежно покоящуюся на спине (4) слона, прочно стоящего на (5) четырех черепахах. Продолжать допытываться дальше нечестиво или скучно. Но предостережение для одного может оказаться вызовом для другого: зачем останавливаться на четвертом или пятом уровне — на рассказах в рассказах в рассказах в рассказах в рассказах, — если, руководствуясь этой моделью, можно с такой легкостью вообразить себе куда большее? Почему не поднажать, не поднатужиться, как кафкианский голодарь, в стремлении к «представлению за пределами человеческого воображения»? Я еще вернусь к этому вызову.

Отметьте, пожалуйста, еще две особенности моего гипотетического образчика, фигуры 4, которые на самом деле редко могут быть обнаружены вместе в реальной литературе. Во-первых, уровни повествовательной погруженности расположены не хаотично, а возрастают, расположены в порядке возрастания сложности. Происходит регулярное возвращение к первичной, а потом и ко вторичным рамкам, словно для ориентации, а перед каждым наращиванием повествовательной погруженности имеют место «отступления» (IC и ID3). Это типичная черта таких аналогов обрамленных повествований, как, например, темы с вариациями в барочной музыке, джазовые импровизации, общая (и общепринятая) композиция выступления разного рода фокусников и акробатов или фейерверков и еще множества подобных вещей: ни один здравомыслящий фокусник не начнет свое выступление с самого изощренного трюка. Но я забегаю вперед.

Во-вторых, едва добравшись до точки, где сложность повествовательной погруженности достигает своего максимума — в данной модели ID4c1) и ID4c2), — повествование незамедлительно возвращается к себе на базу. Кто захочет смотреть еще три простых сальто после трюка в дважды три оборота? Увы, обычные обрамленные рассказы редко учитывают этот простой принцип, свойственный и шоу-бизнесу, и драматургии.

Я, конечно же, имею в виду принцип кульминации и спада. Поверните фигуру 4 на четверть оборота против часовой стрелки — и вы увидите гибралтарский профиль треугольника Фрайтага: завязка, осложнения, нарастание действия, кульминация, развязка. А ведь диктат кульминации в приложении к драматургии влечет за собой куда больше, нежели простое сберегание напоследок самого эффектного трюка с последующим поспешным бегством со сцены. Оно подразумевает драматическую логику: развязку, которая не просто следует за кульминацией, но и является ее результатом, точно так же как кульминация была результатом предшествующих осложнений. Навязанный жанру обрамленного рассказа диктат кульминации наводит на мысль о возможности драматургических отношений между несколькими уровнями повествовательной погруженности: он предлагает повествовательную стратегию, при которой внутренние рассказы оперативно опираются на фабулу или фабулы внешних, возможно даже ускоряя их собственные осложнения, кульминации, развязки.

Вернемся к нашему вопроснику: в отношении существующего корпуса обрамленной литературы нас также интересовал вопрос о том, какого рода отношения существуют между обрамленными и обрамляющими историями. Нет ничего удивительного в том, что мы обнаружили три основных вида отношений, которые незаметно переходят друг в друга, а иногда встречаются и в сочетании.

Первое и наиболее распространенное — необоснованное отношение: между содержанием обрамленной и обрамляющей историй нет или почти нет никакой связи. Я бы отнес к этой категории «Декамерон», большую часть «Тысяча и одной ночи», «Кентерберийских рассказов» и даже «Божественной комедии». Формулой этой категории служит:

«Расскажи мне историю». — «Хорошо. Ты не слышал истории о [и т. д.]? А теперь расскажи мне ты».

Или:

«Ну а ты-то тут при чем? А ты? А ты? Мм-да».

Или:

«Давайте сегодня рассказывать истории о людях, безбрежное счастье которых сменяется полной катастрофой, а завтра наоборот».

Это и есть необоснованное отношение.

Во-вторых, имеется ассоциативное, тематическое или иллюстративное (предупредительное, пророческое) взаимоотношение: «Ты не один на свете, кого обманула неверная возлюбленная; позволь мне рассказать о [и т. д.]»; или: «Это напоминает мне о том, как один малый [и т. д.]»; или: «Сюда явился ты по милости лишь Бога; и я любил в земной юдоли даму, доколе [и т. д.]». Немалое количество обрамленной литературы принадлежит к этой категории — по крайней мере время от времени. Беседа Данте с Паоло и Франческой в круге сладострастников, например, наверняка отражает его собственную ситуацию — его поклонение Беатриче — более прямым образом, чем разговор с графом Уголино в круге предателей, что бы ни говорили о том, что Ад составляет единое целое. Истории Шахразады о верных и неверных супругах куда больше затрагивают будущее ее собственной истории, нежели «Али-Баба и сорок разбойников» или «Синдбад-мореход».

И наконец, имеется еще и драматургическое отношение, которое мы подразделили на уместность низшего, среднего и высшего уровня — понимая их не как категории, а как точки отсчета на шкале.

1. «Ага, — можно сказать, то и дело говорит себе в „Тысяча и одной ночи“ Шахрияр. — Теперь я вижу, что мои собственные рога — ничто в сравнении с рогами X; более того, история Y подсказывает, что мое женоненавистничество, возможно, — слишком острая реакция, особенно в случае такой смелой, мудрой и красивой рассказчицы. Быть может, мне стоит пересмотреть свою позицию и не убивать поутру свою соложницу». Это драматургическое отношение низшего уровня, отличающееся от тематического только тем, что оно предвещает общее развитие действия в обрамляющей истории.

2. «Почему, чужестранец, заслышав песнь Демодока о Трое, ты прикрыл лицо и заплакал?» Или: «Чем дольше я вижу и слышу, как эта мудрая и красивая рассказчица рассказывает свои истории и рожает мне детей, тем больше кажется, что мне и в самом деле следует отказаться от своей кровавой домашней политики и жениться на ней». Это драматургическая связь среднего уровня: обрамленные истории вполне конкретно запускают следующее важное событие в истории-рамке.

3. «Если та хитрость [или пароль, или что-то еще], которую я подслушал у этой говорящей птицы, сработала для X, когда он был в таком же затруднительном положении, как и я, то она должна сработать и для меня; ну что ж, попробую». Или: «Если история этого вестника верна, как и история пастуха, как и история Тиресия, то я, сам того не желая, убил собственного отца и прижил детей от матери. В таком случае единственное, что мне остается [и т. д.]».

Это последнее — драматургическое высшего уровня — отношение (когда «внутренняя» история переходит в кульминацию «внешней» истории или изменяет ход ее действия) достаточно обычно для историй, которые, как, например, «Царь Эдип» Софокла, не относятся, строго говоря, к обрамленным рассказам; в этих случаях это всего лишь повествовательный прием оперативного откладывания завязки, облеченного в сюжетную или исповедальную форму. В настоящих обрамленных рассказах, где материал и персонажи обрамленной истории обычно не те же самые, что в истории обрамляющей, драматургическое отношение высшего уровня практически не встречается. И как только мы проходим второй уровень повествовательной погруженности, вообще любое отношение между, скажем, третьим или четвертым уровнем и обрамляющим, первым уровнем повествования почти наверняка окажется необоснованным.

Однако эта модель дразнит нас возможностью не только преодолеть барьер Пятого Уровня или Подчерепашья, но и открыть или вообразить обрамленный рассказ, сконструированный так, чтобы интрига самого внутреннего рассказа, отнюдь не будучи всего лишь отпочкованием интриги непосредственно обрамляющего его рассказа, на самом деле подстегивала ее, а та в свою очередь подстегивала следующую — и т. д., и т. д., и т. д., и т. д., в точке концентрической кульминации, к которой систематически продвигалась вся эта серия. В действительности я полагаю, что любой настырный писатель, если только ему не дает покоя формалистическое воображение, перед лицом этих наблюдений почувствует себя вынужденным разок-другой перещеголять существующий корпус — не только в духе Книги рекордов Гиннесса, способном породить восьмидесятифутовые пиццы и пятидесятистраничные палиндромы, но и — возвращаясь теперь от числа уровней повествовательной погруженности к драматургическому потенциалу нашей модели — чтобы актуализировать одну заманчивую возможность в старинном искусстве рассказа, о которой наши прославленные предшественники едва ли догадывались.

Я уверен, что с этим согласилась бы и сама Шахразада. Я осмелился воспользоваться в вышеупомянутой повести свидетельством малышки Дуньязады касательно ее сестры и джинна:

Они без конца рассуждали на такие темы, как, к примеру: можно ли представить себе историю, обрамленную, так сказать, изнутри, чтобы обычные отношения между содержащим и содержимым оказались бы обращены… и (полагаю, в основном ради меня) какое состояние человеческих взаимоотношений такая необычная конструкция могла бы отражать. Или еще: можно ли зайти дальше ординарного рассказа в рассказе, и даже дальше рассказов в рассказах в рассказах в рассказах, несколько примеров каковых наш джинн отыскал в той литературной сокровищнице… и задумать серию из, скажем, семи концентрических историй в историях, расположенных так, что кульминация внутренней из них повлечет развязку следующей за ней снаружи, та — следующей и т. д., словно связка шутих или цепь оргазмов, которой Шахрияру иногда удавалось зацепить мою сестру.

Естественно предположить, что и самого автора этого отрывка обуревали подобные амбиции. На самом деле между проведением в середине 60-х этих изысканий касательно обрамленных повествований и повестями «Химеры», написанными в районе 1970 года, я уже написал тот рассказ, о котором рассуждают Шахразада и ее джинн. Он включен в сборник «Заблудившись в комнате смеха» и повествует о греческом полководце Менелае, муже Елены, все еще влюбленном в свою заблудшую жену, несмотря на Троянскую войну, виновной в которой, как это ни невероятно, она себя не считает. Это, на мой взгляд, хорошая история, хотя и не такая уж простая.

Но я хочу закончить, обратившись к вопросу Дуньязады: какое состояние человеческих взаимоотношений могли бы отражать такие необычные, даже фантастичные конструкции? Почему на самом деле во многих культурах и на протяжении многих веков столько людей было очаровано рассказами в рассказах в и т. д.? Я укажу на две интересные теории по этому поводу, а затем рискну на безыскусную свою собственную.

Первая теория принадлежит Хорхе Луису Борхесу. Следуя своему любимому Шопенгауэру, Борхес заявляет, что истории в историях столь для нас привлекательны потому, что они метафизически нарушают наш покой. На сознательном или же неосознанном уровне они напоминают нам о следующей наружной рамке: о художественном тексте наших собственных жизней, которому мы одновременно приходимся и авторами, и действующими лицами и в котором наше чтение «Тысяча и одной ночи», скажем, есть история в нашей истории. Эта теория Борхеса производит на меня сильное впечатление своей мудростью и совершенством.

Болгарско-французский критик, формалист/структуралист Цветан Тодоров проводит не столь философскую, но не менее интересную параллель между формальной структурой историй в историях, которые он называет «вложенными историями», и некоторых синтаксических форм, «особого случая подчинения, который современные лингвисты называют вложением». Он иллюстрирует эту параллель замечательной фразой на немецком языке:

Derjenige, der den Mann, der den Pfahl, der auf der Brücke, der auf dem Weg, der nach Worms führt, liegt, steht, umgeworfen hat, anzeigt, bekommt eine Belohnung.

Английский перевод этой фразы Ричарда Ховарда, как мне кажется, упускает подразумеваемое Тодоровым:

Любой, кто укажет, кто повалил веху, которая стояла на мосту, который находится на дороге, которая ведет в Вормс, получит вознаграждение.

Дословный перевод отчетливо выявляет шесть уровней «вложения»:

Любой, кто человека, который веху, которая на мосту, который на дороге, которая в Вормс ведет, находится, стояла, повалил, укажет, получит вознаграждение.

В немецкой фразе, замечает Тодоров,

…появление существительного немедленно влечет за собой придаточное предложение, которое, так сказать, рассказывает его историю; но так как второе предложение тоже содержит существительное, оно в свою очередь требует придаточного предложения и т. д., вплоть до произвольного прерывания, в точке которого каждое из прерванных предложений одно за другим обретает свое завершение. Точно такую же структуру имеет и вложенное повествование, здесь роль существительных играют персонажи: каждое новое действующее лицо влечет за собой новую историю.

Я бы добавил к этой впечатляющей аналогии свое наблюдение: немецкая фраза Тодорова построена куда драматичнее, чем большинство обрамленных рассказов. На потом в этой фразе откладываются глаголы: если существительные — это персонажи, а придаточные предложения — рассказы в обрамляющем рассказе главного предложения, то глаголы — драматургические кульминации, и сама фраза являет собой пример не только обрамленных рассказов, но и того самого драматургического отношения высшего уровня, о котором я говорил ранее. Это связка шутих Дуньязады.

Тодоров утверждает, что эта аналогия не случайна; он делает вывод, что повествовательная структура вообще является отголоском глубокой лингвистической структуры и что обрамленное повествование отражает — и даже из них возникает — синтаксические свойства подчинения. Далее он предполагает, что «внутреннее значение» или тайная привлекательность обрамленных рассказов заключается в том, что они выражают некое существенное (как говорит Тодоров, самое существенное) свойство всякого повествования, а именно: о чем бы еще оно ни повествовало, оно всегда рассказывает также и о языке, и о рассказывании — о самом себе. Короче, любая литература, даже самая что ни на есть «первичная», оказывается «вторичной литературой».

Еще дальше Тодоров пытается доказать (с великолепными примерами из «Тысяча и одной ночи»), что повествование чуть ли не буквально совпадает с жизнью. В этом он присоединяется к Борхесу, но скорее на лингвистическом, чем на метафизическом основании: мы рассказываем истории и выслушиваем их, потому что мы проживаем истории и живем в них. Повествование равняется языку, который равняется жизни: прекратить рассказывать, как напоминает нам замечательный пример Шахразады, значит умереть: буквально — для нее, фигурально — для остальных. Можно добавить, что если так и есть, то не только любая литература есть литература о литературе, но и любая литература о литературе есть на самом деле литература о жизни. Некоторые понимали это с самого начала.

Независимо от того, обусловлена причинно связь между структурой обрамленного рассказа и синтаксической структурой, как заявляет Тодоров, или нет, его примеры четко демонстрируют, что две эти структуры изоморфны. Я уже замечал по поводу гипотетической модели идеального обрамленного рассказа (фигура 4), что она напоминает мне, в частности, некоторые распространенные музыкальные формы и выступления фокусников и акробатов. Я закончу — не столь смело, как Борхес или Тодоров — предположением, что обрамленные рассказы, возможно, очаровывают нас из-за того, что их повествовательная структура отражает — просто или сложно — по крайней мере два формальных свойства не только синтаксиса, но и самого обычного опыта и деятельности, а именно, с одной стороны, отступление (или отклонение) и возвращение, с другой — тему и вариации. Эти два свойства отнюдь не исключают друг друга, как свидетельствует сама структура настоящего эссе: отклонение и возвращение является вариацией на тему темы с вариациями. Жаль, что у меня нет времени, чтобы показать вам, чем модель обрамленного рассказа напоминает мне, например, упражнения на батуте, приготовление пищи, таксономию, занятия любовью, научные исследования, спор, психоанализ, раскрытие преступлений, компьютерное программирование, судебные разбирательства и успехи моего маленького внука, который учится ходить. Если мое предположение справедливо, эти изоморфности будет достаточно просто заметить.

Но я не могу не привести один пример из своего недавнего опыта: пример той структурной разновидности многажды отложенной кульминации, которую я зову «гвоздь-от-подковы». Он проиллюстрирует среди прочего общие формальные свойства рассказов в рассказах, погони за счастьем и покраски корабельного дна Вот моя история:

В один прекрасный день у меня возникло желание, и оно не покидает меня до сих пор, вести разумную, насыщенную, похвальную, полезную и, следовательно, счастливую жизнь. Преследуя эту цель, я навыдумывал самые лучшие истории, какие только мог, чтобы занять и наставить на путь истинный себя и других, и помог в этой деятельности многочисленным писателям-ученикам, удержавшись от того, чтобы стать, к примеру, агентом ЦРУ, книжным обозревателем или автором романов с зашифрованными реальными прототипами или документальных романов. На другом фронте я счастливым образом преуспел сподобиться жены, жизнью с которой я наслаждаюсь, дома на берегу моря, жизнью в котором я наслаждаюсь, и парусной лодкой, чтобы уплывать по этому морю из этого дома с этой женой для невинного семейного отдохновения, когда вся наша более серьезная работа переделана. Только и остается, что отдать швартовы.

Но прежде чем отдать швартовы, мы должны спустить в сезон корабль на воду; прежде чем спустить его на лето на воду, мы должны его снарядить; снаряжение же включает в себя и канитель по покраске подводной части корпуса. Но прежде чем его покрасить, мы должны сделать влажную зачистку, не так ли, а влажная зачистка требует как особого рода наждачной бумаги, которой у нас не имеется, так и большого количества воды, которого мы лишены, пока не откроем выводной вентиль у колонки и не приспособим к ней садовый шланг. Но прежде чем открыть этот вентиль, я должен сменить подтекающую прокладку, канитель, которая требует к тому же соответствующего материала, а его у нас тоже нет; посему придется ехать в город в хозяйственный магазин за материалом для прокладки и наждачной бумагой; но, коли уж мы попали в город, мы, конечно же, должны закупить провизию, а потом задержаться у местной пристани, чтобы взглянуть на доски для виндсерфинга, которыми здесь недавно начали торговать. Это в свою очередь напоминает мне, что не мешало бы добавить к имеющемуся расписанию еще одну лекцию вне кампуса, чтобы покрыть расходы на доску для виндсерфинга, которую я обещал подарить в прошлый день рождения своей спутнице по плаванью и до сих пор так и не купил: возможно, я выкрою время, чтобы написать лекцию о… и вот само это явление, задачи в задачах, приходит мне в голову по дороге в город, пока я останавливаюсь, чтобы заправить машину и заодно проверить давление в шинах, и цокнуть языком от цены на горючее, и покачать головой в повествовательной связи, так сказать, между бензином в моем баке и американскими заложниками в Тегеране — приходит мне, говорю, в голову, пока я регулирую давление в шинах и обмениваюсь со служащим бензоколонки шутками по поводу инфляции, что само это явление — не что иное, как отступление, изоморфное не только схеме заданий, стоящих перед многими мифическими героями (чтобы жениться на принцессе, необходимо убить дракона, для чего требуется волшебное оружие, добыть которое поможет волшебное слово, а сообщить его может только полоумная дама, которую придется подкупить, а для этого и т. д., и т. п.), но и структуре некоторых предложений, например, этого, а также и, стоит задуматься об этом, многим другим разностям (включены ли в список покупаемой снеди каперсы, необходимые для соуса из тунца, который так подходит к холодной телятине и шампанскому, которым мы собираемся отметить окончание семестра и открытие нового мореплавательного сезона?), включая приготовление деликатесов, бег по пересеченной местности, мореплавание по рассчитанному курсу и по крайней мере некоторую категорию обрамленной литературы — любую деятельность или, скажем, процесс, чье развитие приостановлено — и, однако, от него зависит — отклонением и даже отступлением, которое в конечном счете и делает его возможным; et voila mon essai[12], и я либо отложу его на потом, занимаясь пока что спуском на воду судна, либо займусь им, отложив на потом спуск на воду, в зависимости от того, что — пока мы готовим каперсы, чтобы приготовить соус, чтобы приготовить vitello tonnato[13], чтобы отпраздновать новый сезон — покажется нам обрамляющей ситуацией, а что — обрамленной.

Ах, изоморфность! Ах, Шахразада!

Рассказывай дальше.

УОЛТЕР АБИШ

Walter Abish

Уолтер Абиш — один из самых оригинальных и известных писателей-экспериментаторов США, родился в 1930 году в еврейской семье в Австрии, рос в Шанхае, жил в Тель-Авиве, где успел пройти подготовку в Израильской армии, постоянно живет в Нью-Йорке. Печатается с начала 70-х годов в основном в издательстве (и альманахе) «New Directions». Все его немногочисленные книги удостоились исключительно высоких критических оценок; за свой второй роман «Сколь это по-немецки» (1980) Абиш получил престижнейшую на тот момент в США премию ПЕН/Фолкнер; четыре книги Абиша включил в свой знаменитый «Западный канон» Харольд Блум.

Для во многом экспериментального творчества Абиша характерны рафинированно-строгое, экономное пользование языком (в этом критика сравнивает его с Борхесом и Беккетом) и сознательный интерес к его семиотическому аспекту. В русле мысли Витгенштейна писатель исследует «литературное пространство» — тройственно определяемую зону между реальностью, языком и литературным произведением (повествованием). При этом его формальные эксперименты (подчас опускающиеся в своей радикальности ниже уровня слов, вплоть до алфавита) прочно укоренены в реалистической — и весьма, под внешней поверхностностью, глубокой — трактовке соотнесенности повседневного (чаще всего манхэттенского) быта с извечными константами бытия. Традиционно вскрываемое при этом отсутствие смысла не трагично, как у Хоукса, не смешно, как у Барта, не конструктивно, как у Пинчона, а осмысленно — оно осмысляется, заражая и заряжая собою мысль.

Эти аспекты особенно четко вырисовываются в сборнике «В совершенном будущем» (1975), из которого взяты нижеследующие рассказы, где художественную задачу автора во многом решают формальные приемы. Витгенштейновский треугольник реальность — мысль — язык мешает абсолютизировать в повествовании любую из своих вершин, что с необходимостью приводит к двусмысленности, неоднозначности — не стратегии писателя, а ее результата, текста, — чаще всего приобретающей характер имманентной, в противоположность романтикам, тексту иронии.

ЩЕЛЧОК НАПОСЛЕДОК

1

Я вернулся из Марокко в сентябре, как раз к своей выставке в галерее «Лайт» на Мэдисон-авеню. Бо́льшая часть экспозиции была посвящена фотографиям мечети Кайруана и самого города, окруженного со всех сторон безводной равниной. В последний момент, перед самым открытием выставки, я решил включить в нее и фотографию Ирмы с пленки, которую отщелкал на молу в Вест-сайде за неделю-другую до отъезда в Северную Африку. Я отлично понимал, что эта фотография выпадает из контекста выставки и даже способна привести в замешательство зрителя, рассматривающего Большую мечеть и бесчисленные снимки полностью задрапированных женщин Кайруана. Никаких особых причин выставлять фотографию Ирмы у меня не было. Я звал ее поехать со мной в Марокко и Тунис, но она никак не могла решиться, и в конце концов я уехал один. Фотографией Ирмы в цельном купальнике я занялся у себя в лаборатории, вернувшись из Северной Африки. На открытии галерея оказалась забита людьми, и в целом выставка была встречена очень хорошо. В первый же вечер я продал с дюжину фотографий. Всего же ушло восемь фотографий загорающей на скамье Ирмы по сто двадцать пять долларов за штуку, но из восьми покупателей только Грегори Бринн позвонил мне и пригласил к себе на Сентрал-парк-вест. Помню, на открытии я всюду высматривал Ирму, но она, по-видимому, так и не пришла.

Кто-то из моих друзей сообщил, что Грегори Бринн — специалист по Ги де Мопассану, каковой, между прочим, посетил Большую мечеть Кайруана в 1889 году и остался ею совершенно очарован. Подвизался Бринн и как литературный критик, а его жена была дочерью Эмманьюэла Ф. Хьюго, широко известного и чрезвычайно популярного писателя. Я почему-то совершенно не ожидал, что окажусь в этот день единственным гостем; как бы там ни было, и Грегори Бринн, и его жена Мод были донельзя радушны. Я потихоньку поискал взглядом купленную им фотографию и в конце концов обнаружил ее на книжной полке в его кабинете. Фотография была вставлена в рамку от Кулике.

Из-за письменного стола Грегори Бринна открывался великолепный вид на раскинувшийся восемнадцатью этажами ниже Центральный парк, а стоило чуть повернуть голову влево — вид на Ирму в цельном купальнике. Должен признаться, я был слегка разочарован, что он не выбрал ни одной фотографии Большой мечети. То, что Бринн, авторитет в области Мопассана, красноречиво описавший посещение им мечети, не сумел подобрать себе какую-либо из кайруанских фотографий, поразило меня своей странностью. У нее поразительное лицо, сказал он, имея в виду Ирму. Потом спросил, привлекает ли меня тот тип холодной чувственности, который излучает Ирма. Я не нашелся, что ответить.

Что побуждает вас кого-то фотографировать, спросил Грегори перед самым моим уходом. Я покинул их квартиру с неясным ощущением, что мною воспользовались. Я чувствовал, что меня пригласили, чтобы снабдить Грегори Бринна сведениями о женщине на купленной им фотографии. Возможно, он чувствовал, что за уплаченную цену я должен поставить ему еще и информацию. Когда я сказал, что достаточно хорошо знаю Ирму, он тут же спросил, доводилось ли мне вступать с кем-то в связь просто в результате сделанного снимка. Ну да, фотографически Ирма всегда доступна, ответил я, ожидая, что он рассмеется. Не меняясь в лице, он пристально смотрел на меня, по-видимому пытаясь оценить сказанное.

На следующий день его жена пришла в галерею и купила одну из фотографий Большой мечети, ту, где на заднем плане стояли двое мужчин в белых накидках. Она заплатила своим личным чеком. Думаю, что покупка этого снимка была для нее способом извиниться за поведение своего мужа. Меня пригласили под ложным предлогом, и она это знала. Первым моим побуждением было позвонить и поблагодарить ее за покупку, но тут я сообразил, каким неловким и неестественным окажется разговор, поскольку эта покупка — всего-навсего жест, тогда как мне, профессиональному фотографу, придется благодарить ее за якобы хороший вкус и восхищение моей работой.

Спустя несколько месяцев я столкнулся с ней на Мэдисон-авеню. Она разглядывала выставленный на витрине у Триплера синий блейзер. Вам это нравится, с волнением спросила она, и мне на миг показалось, что она собирается купить блейзер мне. Очень симпатичный, сказал я. Я так рада, что он вам нравится. Хочу купить его Грегори. Ему очень идут блейзеры. Было видно, что она без ума от своего мужа.

Кстати, как зовут ту женщину на вашей фотографии?

Ирма, неохотно сказал я. Ирма Дешголд.

Она невероятно привлекательна. Кажется, Грегори в нее влюбился. Вы часто с ней видитесь.

Время от времени.

Вы должны зайти к нам еще, вежливо сказала она. Мы с Грегори получили огромное удовольствие от вашего посещения. Я хотел поблагодарить ее за покупку фотографии Большой мечети, но не сделал этого.

Я влюбился в Ирму с первого взгляда. Тогда я был гораздо моложе, и влюбиться в нее было легко, а может, правильнее будет сказать, что легкость эту вызывала она сама, относясь к любви так же, как и ко всему остальному, — со своего рода элегантной небрежностью.

Что она делает? спросила Мод.

Кто?

Ирма.

Честное слово, не знаю.

Она попрощалась и зашла к Триплеру — должно быть, покупать блейзер. Я надеялся, что больше с ней не столкнусь, поскольку эта встреча напомнила мне о ее жесте. Напомнила она и о ее муже, и об очень красивой квартире на восемнадцатом этаже. Я вспомнил вид из окон, а также блестящий паркет и то, как каждый предмет в квартире был, казалось, тщательно установлен на своем месте, чтобы не умалять красоты других предметов. Визит к ним слегка напоминал посещение музея. Хотя Грегори Бринн и преуспевал, все или почти все в их квартире было куплено на ее деньги — точнее, на деньги ее отца. Я никак не мог стереть из памяти фотографию Ирмы на книжной полке у его письменного стола. Может быть, поэтому я все же не поставил фотографию Ирмы у себя дома, хотя меня так и подмывало это сделать.

2

Широкие зеркальные стекла витрин на Мэдисон-авеню призваны защитить истинную ценность клетчатого костюма, охотничьей куртки в ломаную клетку, синего блейзера, фиолетовой тенниски, шарфа в горошек и остальных по большей части со вкусом расположенных в витрине предметов, ни на секунду не скрывая при этом от прохожего совершенства товаров.

Указывает ли скопление того, что совершенно, на богатство. Широкие зеркальные стекла витрин всегда чисты. Они не только позволяют увидеть, что находится на витрине, они также отражают то, что находится или движется снаружи магазина. Нет ничего необычного в зрелище остановившегося перед выставленной в витрине точной копией его синего блейзера мужчины. На самом деле именно богатство позволяет с легкостью копировать то, что совершенно, вопреки предостережению Уайтхеда: «Даже совершенству не снести скуки бесконечного повторения».

Знал ли Уайтхед, что богатство дает людям возможность обзавестись совершенной квартирой, совершенным загородным домом, совершенной стрижкой, совершенными английскими костюмами, совершенными кожаными хромированными креслами, совершенной занавеской в душе, совершенной плиткой для пола на кухне, и совершенной выпечкой, доступной только в крохотной французской пекарне рядом с Мэдисон-авеню, и совершенной итальянской обувью, которая выглядит совсем как английская, но куда элегантнее, и совершенной парой, и совершенной стереосистемой, и совершенными книгами, которые получили или, вне всякого сомнения, вот-вот получат блестящий отзыв в субботней газете. Насколько легче благодаря богатству добиться совершенства при встрече с посторонним, насладиться совершенством полудня, достичь совершенства, занимаясь любовью, усугубить совершенство сексуального свидания находящимися в комнате предметами, предметами, которые в свое время вполне могли привлекать всеобщее внимание в витринах на Мэдисон-авеню.

Мне не по себе, сказала Мод. В глубине души я сомневаюсь в Грегори. Сомневаюсь в собственной жадности, в своей подчас прорывающейся щедрости. Ну на кой черт я купила Грегори эту двухсотдолларовую куртку. На самом деле мне бы хотелось провести жизнь где-нибудь в сельской местности, подальше от магазинов. Я бы хотела прогуливаться по проселку среди лошадей и выбеленных конюшен, помахивая рукой дружелюбным, пусть и чуть высокомерным фермерам с обветренными лицами. Не уверена, что моя жизнь хоть на йоту обогатилась благодаря совершенству чего-либо в этой квартире. Оно лишь защищает меня от того, что я нахожу показным или грубым. Я расхаживаю нагишом, борясь с зарождающейся холодностью Грегори. Как легко уступить его отдаленности, сдаться и принять его сексуальное безразличие как должное… Мы больше не занимаемся любовью. Мы при случае трахаемся… два коллекционера совершенного опыта… оценивая, в какой степени нам удалось достичь совершенства.

3

Грегори не знает, в каком месте города я сфотографировал Ирму. У него уйдет какое-то время на то, чтобы обнаружить мол с двумя рядами скамеек с каждой стороны. Приходя на мол, люди идут по одной его стороне и возвращаются по другой. Когда рано утром я фотографировал Ирму, большинство скамеек было свободно. Я позволил ей выбрать любую. Что ты хочешь, чтобы я делала. Что угодно, сказал я. Она была в своем цельном купальнике. Положив ноги на скамейку перед собой, она откинулась назад и закрыла глаза Она позировала, она также пыталась решить, ехать ли вместе со мной в Северную Африку.

Каждый, кто заходит в кабинет Грегори, комментирует фотографию.

Это что, рамка от Кулике.

Да.

Кто она.

Я увидел ее фотографию в одной галерее на Мэдисон. Она обладает какой-то ускользающей от определения чувственной холодностью, которую я нахожу привлекательной.

Ирму разглядывают. Препарируют ее взглядом. Понимаю, что ты имеешь в виду.

Интересно, что она делает, заметила Мод Грегори.

Почему ты не спросишь фотографа.

Она улыбнулась. Спрошу, когда увижу его в следующий раз.

Почему бы тебе ему не позвонить. Номер можно найти в телефонной книге.

4

Тебе не кажется, что лучше надеть платье, а не разгуливать по дому нагишом, сказал Грегори. Там же люди. Грегори указал на дома по ту сторону парка. Ты, может, не знаешь об этом. Может, это не приходило тебе в голову, но любой, заглянув в наши окна, получит превратное представление о том, как мы живем.

Мы же на восемнадцатом этаже, напомнила она.

Все равно я бы не хотел, чтобы ты разгуливала всюду нагишом.

Интересно, представляешь ли ты хоть отчасти, как ты меня раздражаешь, сказала Мод.

Я просто предложил тебе надеть платье. Люди судачат. Швейцар последний месяц очень странно на меня поглядывает.

Люди судачат. Разве это бы ты сказал роскошной красотке из твоего кабинета. Тебя бы отсюда как ветром сдуло, представься тебе самый крошечный шанс ее трахнуть.

Ради бога, сказал Грегори, уж лучше я пойду прогуляюсь. Не хочу оказаться объектом очередной твоей маленькой мелодрамы.

Из их квартиры на восемнадцатом этаже Мод видны дома на Пятой авеню по ту сторону парка. В бинокль мужа она может различить высокую фигуру Грегори в синем блейзере, когда он направляется через парк, изредка оглядываясь на того, кто привлек его внимание. Один раз он обернулся, словно почувствовав, что за ним наблюдают, и, прикрывая рукой глаза от солнца, уставился на их дом, на их этаж, на нее, стоящую нагишом у окна. Но на таком расстоянии она не могла разобрать выражение его лица. На самом деле видеть это выражение не было никакой надобности. Оно никогда не менялось. Он шел на Мэдисон посмотреть новую выставку фотографий в галерее «Лайт».

5

Мод позвонила своей ближайшей и любимейшей подруге Мюриел. Скажи, импульсивно спросила она. Вы с Грегори когда-нибудь трахались. Я не рассержусь, если ты скажешь да.

Ты что, считаешь меня говном, сказала Мюриел. Я никогда не сплю с женатыми мужчинами, если знакома с их женами.

А как же тогда Боб?

Ну, это другое дело. Я не выношу Цинтию. Слушай, почему бы тебе не приехать и не поговорить об этом.

О чем тут говорить.

Обо всем, что у тебя на уме. Что заставило тебя поднять трубку.

Сегодня не могу, твердо произнесла Мод. Может быть, завтра.

Не раньше одиннадцати, сказала Мюриел.

Ты когда-нибудь принимаешь солнечные ванны на скамейках в парке.

Никогда, отрезала Мюриел. Я не выношу солнца.

Мод изучила фотографию Ирмы и пришла к выводу, что Ирма немного на нее похожа. Да, имелось явное сходство. В один из ближайших дней, решила она, я пойду в парк или на какой-нибудь мол на Вест-сайде в своем самом открытом купальнике и там, среди всех этих мудаков и придурков с их дочерьми, вытянусь на скамейке, закрою глаза и буду впитывать в себя солнце, забыв обо всем и обо всех вокруг…

Когда Грегори вышел из их квартиры, направляясь через парк в галерею «Лайт», он был одет в голубую льняную рубашку, которую она купила ему на тридцативосьмилетие, и в синий блейзер, который она купила ему у Триплера. Она заметила блейзер на витрине с улицы. В тот день у нее и мысли не было что-то ему покупать. Да, сказал он, примерив блейзер, стильная вещица. Она купила ему также три шелковые рубашки, два галстука и ремень. Увидев его в первый раз, женщина, любая женщина, могла бы подумать, что Грегори и в самом деле очень сексуален. Ему нравилось оставлять у женщин такое впечатление.

6

Мод вполне готова признать, что неустойчивость всех предметов вокруг нее, неустойчивость того, как она воспринимает их на глаз, неустойчивость шатких требований, предъявляемых ею к себе и другим, вполне могла подготовить почву для того, что произошло между ними, и в то же время закалила ее на случай внезапного ухода Грегори. Возможно, словом, которое она искала, было не внезапный, а необъявленный. Его уход показался ей внезапным из-за своей необъявленности. Он ушел, сказав, что собирается на представление в галерее «Лайт». Одно упоминание об этой галерее вызвало в памяти покупку фотографии, а потом и присутствие фотографа в их квартире, как ей показалось, в чем-то враждебное присутствие.

Она смотрит, как уходит Грегори, и с помощью бинокля следует за ним по парку. Скорее всего он отправится прямиком в галерею «Лайт», однако нельзя исключать возможность, что он не вернется… Он сделает все, лишь бы уничтожить ее, ее разрушить, преумножить муки, ежедневно испытываемые ею от неустойчивости, шаткости, двусмысленности, уклончивости всего, что говорится и делается.

Но, несмотря на вышеупомянутую неустойчивость ее восприятия, она может легко взбежать по лестнице,

может она и пришить пуговицу,

приготовить омлет с грибами,

спокойно раздеться перед открытым окном,

зажать чью-то голову между бедер,

едва заметно поворачивать за обеденным столом голову то влево, то вправо

и серьезно слушать, о чем говорят мужчины по обе стороны от нее.

Что еще может она сделать?

Страдая от тягостной ненадежности, отмеряющей точный, строгий предел прочности всего на свете, она может также подавлять свои вопли.

Может в панике дожидаться возвращения Грегори.

Может убить какое-то время, сочиняя письмо отцу, который, как всегда, проводит лето в своем захудалом сельском домике.

7

Тут вступает ее отец. Его левый глаз подергивается через, кажется, равные промежутки времени. Но его почерк вполне обуздан, весьма тверд и может даже показаться самоуверенным и властным. Где бы ему ни случилось оказаться, он ждет почтальона, ждет конверта с ее нервными каракулями.

Зачем я пишу отцу это письмо, спрашивает себя Мод. Я пишу это письмо, чтобы причинить ему боль.

Один из тех погожих дней, что выдаются в начале июня или в конце августа. За неделю Мод получила с полудюжины открыток от отдыхающих за границей друзей. На многих из них вдосталь синего неба — даже, если вдуматься, в избытке. Этот цвет очень любят загорелые мужчины и женщины, распростершиеся на белом песке пляжа, устремив к небу бессмысленный взгляд. Получаемые ею открытки всегда ободряюще таинственны. Если бы ты только знала, кто спит с Лу. П и С вновь разошлись. Он пытается убедить меня уйти от Ф. Кто такая Лу. Кто такие П и С. И кто это Ф? И эти намеки на экзотические персидские ритуалы в пещерах. Все открытки адресованы ей и Грегори, считается само собой разумеющимся, что они, по крайней мере в настоящий момент, по-прежнему делят все ту же совершенную квартиру, выходящую на Центральный парк. Что они по-прежнему делят все ту же величественную ванную комнату из голубого кафеля с утопленной в полу ванной и при случае, когда того требует ситуация, благосклонно сравнивают друг друга с кем-то другим, кто внезапно возник в их жизни, кто призывно улыбнулся одному из них улыбкой, которую ни с чем не спутаешь… Мод невдомек, возможно, каждый, кто писал или звонил ей по телефону, лучше осведомлен о женщине на фотографии, чем она. Ей невдомек, не встречается ли как раз сейчас с нею Грегори. Может быть, он и заказал фотографу снимок этой женщины в черном купальнике. Похоже, ее уже ничем не удивишь.

И все-таки, несмотря на свою почти беспристрастную осведомленность о постоянной неверности (что за старомодное слово) Грегори, она ошибается, считая, будто может написать своему отцу такое, что способно причинить ему боль. Он свыкся с ее попытками причинить ему боль, поскольку легко распознает эти намерения. Нет, ее письмо отцу боли не причинит. Больно было, когда у него украли новый велосипед, когда затопило посаженные помидоры, и всякий раз, когда, возвращаясь в город, он опаздывал на поезд, было ужасно, мучительно больно.

Что же как раз в этот момент делает ее отец. Он работает над своим восемнадцатым романом. Его главная героиня Агнес, разведенная женщина, идет в задумчивости по Мэдисон-авеню, бросая время от времени взгляд на наиболее притягательные витрины. Отцу Мод никогда, кстати сказать, не приходило в голову задаться вопросом о хрупкости стекла или задуматься о подлинной функции зеркальных оконных стекол в постиндустриальном обществе. Не слишком отличаясь в этом от его дочери, героиня романа Агнес может взбежать вверх по лестнице,

пришить пуговицу,

приготовить на семерых пирог со шпинатом,

швырнуть вазу через всю комнату,

отрегулировать миниатюрную стиральную машину на кухне

и решительно разыскивать в словаре точное слово, слово, которое сулило бы своего рода избавление, которое бы свидетельствовало об облегчении бремени, внезапно, в самый неожиданный момент ощущаемого некоторыми у себя на сердце или примерно в той области, где оное, как они подозревают, находится, где-то пониже левого плеча — и чуть-чуть правее.

Как и его дочь, его героиня Агнес может часами легкомысленно щебетать по телефону со своей лучшей подругой. Это вписывается в форму романа. Беседа может показаться банальной, однако она способствует развитию романа. При этом отец Мод чрезвычайно разборчив в выборе деталей — и тех, которые он хочет выпятить, и тех, которые хочет опустить. Если швейцар чуть не падает, а Агнес, его героиня, по ошибке нажимает в лифте не на ту кнопку, он не спешит упомянуть об этом. Он замалчивает присущий всем страх, что, пока тебя нет дома, кто-то сменит в твоей двери замки. Все его персонажи-мужчины несколько неуклюжи, но храбры. Они, похоже, отдают явное предпочтение зимним пальто с меховыми воротниками и в предвкушении разглядывают у себя в спальне голую женщину. Женщина в данном случае — это Агнес. Она стоит горделиво (?) выпрямившись, слегка расставив ноги. Все мужчины согласны, что у нее великолепные ноги. Полные икры. В третьей главе его восемнадцатого романа Агнес вот-вот трахнут. Она это знает. Она это предвкушает. Можно сказать, что она проснулась с этой идеей. Это случится сегодня, сказала она себе. Не то чтобы она предвкушала все в мельчайших подробностях, нет, только в самых общих чертах, что, впрочем, не сказывается на ясности ее восприятия того события, которое должно воспоследовать. Это может случиться в любой момент. Во время кульминации она может лежать на спине, или сидеть на столе, или припасть к полу. Позиции, ибо именно так все это зовется, узнаются настолько же легко, как и предметы, с таким тщанием и заботой выставленные в любой, какую ни возьми, витрине на Мэдисон-авеню. Женщина с легкостью может потратить целый час на выбор блузки, спрашивая себя: купить ту или эту. Женщина всегда способна узнать красивую блузку. Легко может узнать женщина и член, даже в обвисшем состоянии. Каждый акт узнавания представляет для рассудка отдельную проблему. Как же мне правильно откликнуться, спрашивает героиня в романе ее отца. Очевидно, возбудить мужчину. При этом мужчина, так сказать, отступает на задний план, сливаясь воедино с обоями, пока Агнес сосредоточивает все свое внимание на его члене.

Если бы только героини моего отца не напоминали меня, вздохнула Мод.

Как уже отмечалось, ненадежность восприятия Мод, ненадежность каждого из ее телефонных разговоров, ненадежность встречи с другом, знакомым или бывшим любовником подготовили Мод к исчезновению Грегори. Задумываясь об этом, она по-настоящему поражалась, что он не исчез раньше. Что он прождал, перед тем как исчезнуть, пять с половиной лет. Несколько персонажей из романов ее отца по тому или иному случаю пропадали из поля зрения, но все они были второстепенны, и читатель легко обходился без них. Очевидно, исчезновения были отцу ни к чему. Он не старался создавать двусмысленные, требующие большого количества объяснений ситуации. По наитию он понимал читательскую неприязнь к беспричинным поступкам. Он знал своих читательниц, а именно женщины его в основном и читали. Он расспрашивал их в супермаркете. Женщина не смущается, увидев перед собой голого мужчину. Она способна благосклонно признать в мужском возбуждении насущную потребность, каждодневно проявляющуюся во всех человеческих существах. Женщина в большой степени способна определить свой собственный отклик на эту потребность.

Она может взбежать по ступенькам,

раздеться,

изучить себя, прищурившись, в зеркале

и спросить себя: я им понравлюсь?

перед тем как войти в соседнюю комнату, где ждут двое мужчин, встреченных ею часом ранее.

Никто не сомневается в том, что у женщины есть определенные предпочтения.

Она предпочитает одно покрывало другому,

одного мужчину другому,

одну позицию другой,

одну рамку для картинки другой,

хотя временами все предметы норовят расплыться, стать неразличимыми, так что всякий выбор

становится все более и более трудным.

Что сказала бы Мод в ответ на вопрос, чего ты сейчас хочешь больше всего?

8

Обратила ли ты внимание, сказал Грегори Мод вскоре после их женитьбы, что все женщины в романах твоего отца — твои точные копии. Все они — весьма сексуальные женщины с великолепными ногами, склонные к близорукости. Все они, похоже, тратят уйму времени, исповедуясь в длиннющих письмах своим отцам. Она не замечала, пока Грегори не обратил на это ее внимание. Если бы не Грегори, она бы все еще читала романы своего отца, не догадываясь об истинной личности их главных героинь. В последнем романе отца Агнес, разведенная женщина с пепельными волосами, увлеченно разглядывала витрину на Мэдисон-авеню, когда молодой, спортивного вида мужчина со слегка торчащим раздвоенным подбородком остановился рядом с ней присмотреться к выставленным за толстым зеркальным стеклом предметам. Она почувствовала, как ускоряется ее пульс. Они вдвоем любовались импортными кожаными чемоданчиками, кожаными портфелями, кожаными сумочками, перчатками, туфлями, шляпами — все из кожи и все импортное. В витрине ей было видно отражение его лица. Торчащий раздвоенный подбородок — не такой уж большой изъян, и на него легко закрыть глаза. На нем было зимнее пальто с меховым воротником. Из-под расстегнутого пальто ей было видно, что он носит клетчатый костюм с жилетом. Он невозмутимо изучал ее отражение в зеркальном стекле витрины, обдумывая, заговорить с ней или не стоит.

Ночью, одна в постели, Мод мечется во сне. Чью голову сжимает она между бедер. Грегори или мужчины в пальто с меховым воротником?

Хоть мир и полон сомнительной и не вызывающей доверия информации, женщина сразу может сказать, когда мужчина хочет с ней познакомиться. К тридцати годам она успевает вдосталь насмотреться на целеустремленно направляющихся к ней мужчин, как одетых, так и раздетых. Это целеустремленное сексуальное домогательство вполне вяжется с тем, что женщина ежедневно, а иногда ежечасно, прищурившись изучает себя в зеркале спальни или ванной, спрашивая себя: понравлюсь ли я ему?

Каждый раз, когда мы трахаемся, признался однажды Грегори Мод с легкой, едва ощутимой гримасой отвращения, я чувствую себя одним из персонажей последнего романа твоего отца.

Откуда это отвращение, спрашивает себя Мод. Не нравлюсь ему я, или же ему просто не нравятся женщины из папиных романов, в этом случае я могла бы попытаться убедить папу как-то их изменить, чтобы они не были такими назойливыми.

9

Пожалуйста, не расстраивайся из-за этого письма, писала она отцу. Я в самом деле жду, что в ближайший час Грегори вернется. Он отправился посмотреть последнюю выставку фотографий в галерее «Лайт» на Мэдисон. Через час после его ухода я слегка перекусила. Томатный суп, в который я добавила яйцо, и бутерброд из тунца с ржаным хлебом. В четыре утра я позвонила Мюриел. Я должна была с кем-то поговорить. Конечно, я бы предпочла поговорить с тобой, но знаю, что ты не переносишь, когда звонок отрывает тебя от работы, а я никогда не уверена, что ты не работаешь над романом или не спишь.

Грегори ушел от Мод во вторник. Он вышел из квартиры как раз тогда, когда она готовилась спланировать свой день. Он казался таким же беззаботным, как и всегда, когда выходил из их восьмикомнатной квартиры на восемнадцатом этаже, квартиры, в которой находятся два цветных телевизора, около восьми тысяч книг и две тысячи пластинок. Большинство книг подписано их авторами. Грегори с глубочайшей признательностью и прочая мура в том же роде.

Когда Мод натыкается в парке на знакомого и тот спрашивает, что она в последнее время делает, Мод отвечает: я сейчас работаю над длинным письмом.

10

Писателей при получении длинных писем охватывают дурные предчувствия, особенно когда оказывается, что письмо написано близким членом семьи. Пространные письма частенько перерастают в книги. Они служат предлогом, позволяющим автору письма вступить в воинствующий мир литературы. Сколько нежелательных личностей протиснулось в литературную историю, просто написав длинное, полное откровений письмо своему отцу.

Я отлично понимаю, писала Мод своему отцу, что, когда Грегори отправился на выставку в галерее «Лайт», ему еще, возможно, не приходило в голову, что можно не вернуться. Я отчетливо помню свои слова: дай мне полчаса, я оденусь, и мы пойдем вместе. Нет-нет, сказал он. Он собирался лишь мельком взглянуть на несколько фотографий. На обратном пути он прихватит «Таймс». В тот день «Таймс» я так и не увидела. Я была так уверена, что он его принесет. На следующий день я не смогла достать вторничный «Таймс» ни за какие деньги. Когда я позвонила Мюриел, она тут же спросила меня, что случилось. Я спросила, есть ли у нее «Таймс» за вторник. Нет, сказала она.

Я думаю, хорошо, что ты избавилась от Грегори, сказала Мюриел. Тебе нужен постоянный, сильный и эмоциональный мужчина.

Нет, сказала Мод. Мне теперь нужна квартира поменьше.

Мне теперь нужна квартира поменьше, пишет она своему отцу. А еще место, куда сложить книги и пластинки. Может быть, ты сумеешь освободиться на несколько дней и приехать сюда на пикапе. Ты же всегда хотел этого полного Мопассана. Вспомни!

Как странно, думает Мод, что в сложившихся обстоятельствах я отнюдь не расстроена. Как странно, что я не стала пленницей своего замужества. Как удивительно, что Грегори должен был удалиться из моей жизни во вторник перед завтраком. Как мне повезло, что у меня нет детей, нуждающихся в моей заботе. Но самое странное, что она не могла больше вспомнить его лицо. Это ее беспокоило. Лицо бедного Грегори оказалось стерто из ее памяти. Как она ни пыталась, ей не удавалось составить в уме воедино симпатичное лицо Грегори. Она справлялась с губами, бровями и даже с волосами, но не могла собрать все лицо целиком. Лицо в целом от нее ускользало. Она, однако, с первой же попытки преуспела с лицом молодого фотографа, думая про себя, до чего милое лицо. Готова поспорить, он ужасно милый парень.

11

Тут вступает нервный почерк Мод. Она сидит за своим маленьким письменным столом и пишет длинное письмо отцу. Она видит, как в своем просторном, довольно неухоженном сельском доме отец в нетерпении ждет почтальона, в нетерпении ждет ее письма. Он одет в старенький костюм из дорогого твида. Они с почтальоном не пропускают ничего в своем обычном ритуале, рассуждая о погоде, видах на урожай, скоте, пока наконец почтальон не отдает с неохотой почту.

Она могла бы напечатать свое письмо на машинке, но предпочла написать его от руки, добавляя к отчаянности содержания угловатую нервозность своего почерка. Почерк подчеркивал глубину ее переживаний. Он взывал к вниманию. Он также требовал безотлагательного сочувственного ответа.

Все, что ты видишь и слышишь, весьма правдоподобно, сказал однажды ее отец. В то же время все это может оставаться весьма и весьма сомнительным. Все предметы в этом доме, включая и сам дом, в большей или меньшей степени отражают определенные вкусы. Мои ли это вкусы? Возьмем, к примеру, эту кушетку. Почему она все еще здесь, когда ей уже много лет самое место на свалке? Если бы мне нужно было написать об этой кушетке, я бы, вероятно, написал, что к ней привязан, чтобы правдоподобно объяснить ее присутствие в моем кабинете.

В своем письме Мод между делом упоминает, что две недели тому назад Грегори ненадолго вышел посмотреть выставку в галерее «Лайт». Она собиралась пойти вместе с ним, но он напомнил, что ей нужно написать письмо отцу. Если бы не письмо, она, наверное, пошла бы вместе с Грегори. К вечеру, когда Грегори так и не вернулся, она позвонила в галерею, объяснив, что она — та дама, которая не так давно купила снимок Большой мечети Кайруана. Ее интересовало, не осталось ли других снимков мечети и, между прочим, не заходил ли сегодня ее муж, Грегори Бринн, чтобы купить еще одну фотографию загорающей на скамье в парке дамы в цельном купальнике?

12

Каждый вечер Мод, раздевшись, подходит к окну и делает глубокий вдох. Она расслабляется. Она также спрашивает себя: что я буду делать сегодня вечером? Она может взять напрокат фильм на видеокассете, сходить на концерт, посмотреть пьесу, прочесть хорошую книгу, посмотреть по телевизору какой-нибудь старый фильм, заняться йогой, испечь кекс. Может также, поддавшись внезапному порыву, пригласить кого-то на обед.

Вы сегодня вечером не заняты, спросила она меня по телефону. Мне подумалось, вдруг вы не откажетесь приехать на обед. Я знаю, это ужасный экспромт. Вы можете взять с собой свою подругу. Ту женщину с фотографии. Да, между прочим, Грегори уехал по делам. Никого больше не будет, только мы двое или трое.

Она также может зайти в один из соседних баров и завязать разговор с первым встречным, наверняка читавшим хотя бы одну из восемнадцати книг ее отца. Стоит ей упомянуть свою девичью фамилию, отклик не заставляет себя ждать: надо же, вы — дочь Эмманьюэла Ф. Хьюго. Я абсолютно уверен, что он — величайший писатель со времен Мопассана. В детстве отец часто читал ей Мопассана. Одного упоминания о Мопассане достаточно, чтобы довести ее до слез. Она оплакивает свое детство.

Может она и, просто чтобы показать, что ей море по колено, закатить грандиозную вечеринку, пригласив всех своих друзей, их друзей и вообще всех, кого могут знать или случайно встретить ее друзья.

Я разыскивала вас, строго сказала она. Я боялась, что вы можете не объявиться. Половины этих людей я не знаю. Вы взяли ее с собой? Я представил Мод Ирму.

Почему я взял Ирму с собой?

Чтобы она увидела свою фотографию в кабинете Грегори?

Чтобы она полюбовалась открывающимся с восемнадцатого этажа видом?

Чтобы она насладилась совершенством квартиры? Совершенством каждого предмета в этой квартире? И, следовательно, совершенством, обретенным ее фотографией в столь тесном соседстве с другими тщательно отобранными предметами кабинета.

Спокойной ночи. Мод поцеловала меня в губы. Я ушел без Ирмы. Я никак не мог найти ее в толпе. Спасибо, что привели ее, сказала Мод.

13

Поддавшись внезапному порыву, я решила закатить большую вечеринку, пишет отцу Мод. Это может причинить ему боль. Это и предназначено для того, чтобы причинить ему боль. Она описывает людей, пришедших к ней на вечеринку, описывает и Ирму, описывает так, чтобы причинить отцу муки.

Мод любит писать письма. Она опытный писатель писем. Ее письма живы, содержательны и даже остроумны. Она любит потешаться над собой. Однажды, когда они с Грегори провели неделю на Ямайке, она написала отцу, как, пока они занимались любовью, к ним в номер зашла горничная. Оставьте все на столе, не оборачиваясь сказал Грегори. Горничная поставила на стол его до блеска начищенные туфли и быстро ретировалась. Сразу после ухода они принялись хохотать как сумасшедшие, но когда ее отец использовал этот случай в одном из своих романов, Грегори вполне серьезно угрожал подать на него в суд. Он совершенно лишен чувства юмора, сказал ее отец. Моя бедная дочь замужем за человеком без чувства юмора.

Она вышла замуж за человека, который был крупным литературным критиком и к тому же знатоком Мопассана, поскольку ее так поддерживала близость с тем, кто мог столь вдумчиво проанализировать женские характеры в книгах ее отца. Ну конечно же, и это опять ты, говорил обычно Грегори. Ты разве не видишь, как твой отец пытается ее замаскировать, чтобы сбить нас с толку. Первый год, который она провела с Грегори, был самым захватывающим периодом ее жизни. Неожиданно она оказалась способна совладать со своими страхами, что лифт вдруг выйдет из-под контроля и рухнет с восемнадцатого этажа в подвал.

Не знаю, что мне делать с теми книгами, которые продолжают присылать Грегори издатели, поделилась она со мной. Мне не очень-то хотелось спрашивать, видела ли она Ирму после вечеринки. Это меня не касалось. Я понимал, что уже второй раз за приглашением одного из Бриннов стояло вероломство. Мод хотела, чтобы я привел к ней Ирму, и я пошел ей навстречу.

Почему? Почему? Почему?

14

Без малейшего трепета Мод заходит в комнату, где на кушетке вместе с Ирмой сидят двое мужчин. Никто не мешает ей подойти к окну и взглянуть на Вест-сайд-драйв, сделав вид, будто она не замечает, что оба в открытую ласкают небольшие белые груди Ирмы, груди, напоминающие ее собственные. Не видеть мужчин и Ирму Мод может, лишь прикрыв глаза или сосредоточив взгляд на чем-то ином, например на обоях. Обои производят жалкое впечатление. Обои уничтожают комнату. Они делают комнату меньше и не такой привлекательной. Очевидно, Ирма не сильна в цвете и рисунке. Мод предложила бы куда более броский узор. Но у Ирмы невероятное тело. Большинство мужчин обращают внимание на ее тело. При первой встрече Ирма вскользь упомянула, что выигрышнее всего у нее ноги. Какое поразительное высказывание, подумала тогда Мод. По каким-то причинам оба мужчины не прикасались к ногам Ирмы. Возможно, пришло в голову Мод, они приберегают ее ноги на потом. Возможно, им достаточно разглядывать ноги, сосредоточиваясь на остальных частях ее тела. Кто может сказать? Кто может поведать, что на уме у ласкающего женщину мужчины. Один из мужчин казался довольно привлекательным. У него были худые руки и голубые глаза. Без видимых причин он взглянул на Мод и сказал: собираюсь заработать в следующем году кучу денег. Не меньше двадцати тысяч. Мод это не впечатлило. Каждый год после выплаты налогов у ее отца оставалось в восемь раз больше. Она наблюдала, как двое мужчин, которые вполне могли сойти со страниц одного из романов ее отца, раздевают Ирму. Она ожидала от нее хоть какого-то сопротивления. Напрашивалась, чувствовала Мод, какая-то борьба. Вместо этого она видела лишь полную податливость. Удручающее зрелище, думала она, когда привлекательная женщина отдается с такой легкостью. В книгах ее отца женщины непременно завязывали хоть какую-то борьбу. Даже у Мопассана это не было просто раз, два, три. Ирме что, не хватает характера, гадала она Она пытается подавить зевок. Зевок — бесстыдное признание, что ей начинает надоедать это зрелище и роль подчиненной зрительницы. В ее тридцать пять ей быстро все надоедает, но она не делает попыток уйти. Она знает, что случится в противном случае. Она знает, как откликнутся на это мужчины.

Я могу взять до дома такси, думает Мод. Она приходит в замешательство, обнаружив, что на нее в упор смотрит Ирма. До дверей не более десяти, ну в крайнем случае четырнадцати, шагов, да еще двадцать до лифта.

Она опишет все, что происходило, в письме к своему отцу. Опишет во всех деталях, чтобы помучить его. Я боялась, напишет она, я так боялась, и все же я была возбуждена, так возбуждена.

Ее отец писал большие и толстые американские книги. В данный момент он сидит за пишущей машинкой, изготовляя для Америки прекрасные книги. Он — писатель. Его уважает Америка. Он понимает глубочайшую потребность Америки в дружбе. Именно это глубочайшее понимание и позволяет ему продавать свои книги сотнями тысяч. Люди жаждут дружбы, а не секса. Миллионы знают ее отца в лицо. Всякий раз, когда он едет на метро из Бруклина на Манхэттен, его осаждают читатели его книг. Она обожает своего отца. Обожает проницательные названия его книг. Книг, в которых все главные героини похожи на нее. Этого и следовало ожидать, думает она. Узнает она в его книгах и образ самого отца. Отца в возрасте четырех, семи, восемнадцати, двадцати двух, сорока девяти, шестидесяти семи, восьмидесяти одного, ста двух лет.

15

Мод вынуждена признать, что один из двоих мужчин, тот, который посимпатичнее, у нее на глазах трахает Ирму. В изумлении она вглядывается Ирме в лицо. Она уже более не способна его узнать. Оно могло бы быть моим, думает Мод, как легко оно могло бы быть моим.

Где, черт побери, тебя носило, в ярости выкрикнул Грегори, когда она вернулась домой в четыре часа утра. Я чуть было не сошел с ума При этом он не переставал нервно барабанить пальцами по столу. Она никогда не видела его таким возбужденным. Я требую объяснений.

Ты… ты… и ты еще осмеливаешься спрашивать, где я была. Ее голос дрожал от возмущения. Тебя не было больше двух недель.

Ну нет, закричал Грегори. Хватит уже. Опять твои бесконечные мелодрамы. Я не могу этого перенести. Я просто не могу этого перенести. Особенно в четыре утра.

16

Я и в самом деле не знаю, почему ты хочешь сфотографироваться в черном купальнике в парке, но если ты настаиваешь, то конечно.

Чтобы подарить уходящее настоящее, объяснила Мод.

Щелчок напоследок, сказал я.

Мне нравится вид с восемнадцатого этажа. Мне нравится все, что связано с этой квартирой. Из-за письменного стола Грегори мне виден Центральный парк, а когда я чуть поворачиваю голову налево, на второй полке оказывается сделанная мною как-то фотография. Мой тесть хочет использовать ее для обложки своей следующей книги. Ну конечно, сказал я, если Мод не против.

Мод, как всегда голая, заходит в мою комнату.

ПЫЛ/ТРЕПЕТ/ЖЕСТОКОСТЬ

Ardor^1/Awe^2/Atrocity^3

Мотор ее старенького «доджа»-универсала начал барахлить, когда она пересекала по 15-й дороге самую унылую и заброшенную часть пустыни Мохаве. Она сбросила скорость до двадцати миль в час и вслушалась в постукивание, настойчивое постукивание, доносившееся из двигателя. Промелькнувший несколько миль назад дорожный указатель^57 сообщал, что до ближайшей заправки сорок миль. Вместо того чтобы остановиться и подождать чьей-либо помощи, она решила продолжать путь на черепашьей скорости. Мимо нее время от времени на полной скорости проносились^56 автомобили. Судя по всему, полиции на дороге не было. Заметив, что с обочины ей подает знаки^57 какой-то человек, она нажала на газ, опасаясь, как бы в подобной глуши он не попытался взломать^43 дверь машины. Грубо намалеванный плакат^57, который он держал, гласил: НЕ ПО ПУТИ? ЭЛЬ ЛЕЙ. Ее слишком занимали собственные проблемы, собственные опасения, чтобы заинтересоваться, как этот человек умудрился оказаться там, где оказался, хотя слова, которые он вопил^74, эй ты^73, тупая манда, продолжали отдаваться у нее в ушах еще долго после того, как он исчез в зеркале заднего вида^64. Ни слева, ни справа однообразно пересеченная местность не выказывала никаких признаков^57 жизни. Погруженная в свои мысли, она не замечала маячивший впереди огромный рекламный щит, пока не оказалась совсем рядом. Свежеотрезанная^9 половинка апельсина парила в центре щита на ярком солнечно-желтом фоне. Под апельсином огромными красными буквами было выведено слово УДОВОЛЬСТВИЕ^46. К этому времени она выключила кондиционер, опасаясь, что он может перегрузить и без того барахлящий мотор. Откуда ни возьмись, наперерез машине бросился довольно крупный серый мохнатый зверь. Она резко затормозила и под визг тормозов успела заметить, как он, хромая, исчез слева, оставив на шоссе узенькую дорожку крови.

Buoyant^4/Bob^5/Body^6

Крупного, с виду жизнерадостного^4 мужчину в красно-белой клетчатой рубашке, подклеивавшегося к ней в столовой мотеля, забрала полиция — как и парня, которому возникшая между ними перебранка стоила глубокого^11 пореза^9 на руке. С ним все будет в порядке, заверил ее хозяин мотеля, после того как парня, из левой руки которого продолжала течь^10 кровь, отправили в ближайшую больницу. Все из-за меня, подумала она. Парень действительно рисковал ради нее жизнью. Она собиралась узнать его имя и адрес, но грубость жены хозяина мотеля, винившей, похоже, ее за случившийся накануне вечером инцидент, да и собственное желание поскорее оттуда убраться послужили, вероятно, причиной того, что она совершенно забыла об этом, пока не отъехала на добрых тридцать миль. К ее огромному облегчению, постукивание в моторе почти прекратилось. Она упрекала себя, что улыбнулась в ответ мужчине в красно-белой клетчатой рубашке, не отдавая себе отчета, что он может воспринять дружескую улыбку как знак^57 заинтересованности с ее стороны.

California^7/Color^8/Cut^9

Позже в тот же день, повинуясь внезапному порыву, Джейн^28 позвонила со стоянки своим родителям. К телефону подошла мать, и Джейн^28, словно чтобы отвлечь ее от тем, способных втянуть их в перепалку^51, с места в карьер пустилась в описание окружающего пейзажа, великолепных красок^8 заката, который она наблюдала в эту самую секунду, и чудесных людей, встреченных по пути. Она также упомянула, что собирается послать матери негативы отснятых по дороге слайдов. Я ничуть не жалею, что уехала, несколько раз повторила она.

Знать бы, что у тебя^73 на уме, сказала в ответ мать.

Мама, спокойно произнесла Джейн^28. Когда ты^73 увидишь слайды, ты^73 абсолютно точно поймешь, что у меня на уме. Перед тем как повесить трубку, Джейн^28 сказала, что машину они с Дороти вели по очереди.

Могу я обмолвиться с Дороти хоть словом, сказала ее мать. Почему мне никак не поговорить с Дороти?

Drip^10/Deep^11/Delight^12

Она лежит нагишом на постели. У нее бешено колотится сердце. Что за нелепость, думает она. Нет ни малейших причин нервничать, колебаться или бояться. Ее потрепанная машина припаркована снаружи между двумя параллельными белыми^68 линиями. Лицом она уткнулась в мягкую подушку… и смакует запах свежевыстиранной белоснежной^68 наволочки. Белый^68 ковер устилает комнату от стены до стены, белая^68 плитка в ванной, как и умывальник, потолок и жалюзи. Колени поддерживают тело^6 в согнутом положении^48, пока в нее раз за разом внедряется^58 держащий ее за талию мужчина. Оба, и он, и она, хранят полное молчание. Каждый из них отстраненно наблюдает, как их тела^6 обретают все большую и большую независимость, не обращая внимания на инструкции, по-прежнему получаемые от своих обособленных коммуникационных центров, их рассудков.

Erection^13/Exotic^14/Earthquake^15

У себя в комнате Джейн^28 смотрит по цветному^8 телевизору повторение «Манникса». Телевизор дешевый, и на экране все предстает в кричащих цветах^8. Она внимательно наблюдает, как розовощекий Манникс, выхватив пистолет^21, бежит по красной черепичной крыше изысканной гасиенды. Камера то и дело выхватывает привычный антураж Южной Калифорнии^7 — пальмы, плавательный бассейн, экзотические^14 растения, интерьер с тяжеловесной современной мебелью, стеклянными^20 столешницами, зеркальными оконными стеклами^20 во всю стену, превращающими в четвертую стену комнаты саму синеву небес. Уже третий день она замечает, что слева из-под передней оси ее машины вытекает^10 какая-то маслянистая жидкость. Механик в гараже заявил, что это пустяк. Каждый раз, когда трогаешься с места, на земле остается блестящее черное пятно. Чего же она может бояться?

Future,6/Flinch^17/Fuck^18

С радостью остался бы с тобой^73 посмотреть «Манникса», сказал, уходя, мужчина. Может, в другой раз? Она заперла^35 дверь и вернулась к телевизору. Ее ключи^32 лежали на туалетном столике. На цепочке их было не меньше дюжины, но теперь^40 она пользовалась лишь ключами^32 от машины и двух чемоданов. По какой-то причине она никак не могла заставить себя избавиться от ныне^10 бесполезной связки. Она пристально вглядывалась в ключи^32, пытаясь вспомнить, какую дверь какой из них открывает. Сколько^22 раз Манникс, как и любой другой обитатель Южной Калифорнии^7, небрежно вынимая ключи^32, открывал^43 дверь к себе в офис, лишь для того чтобы тут же подвергнуться нападению или под дулом пистолета^21 проследовать из офиса в неизвестную машину? Конечно, Манникс постепенно стареет. Он утрачивает понемногу былую молодость^75 и прежнее самомнение, но становится ли он при этом беспечнее? Не отрываясь от экрана, Джейн^28 пересчитала дорожные чеки. Способен ли вообще Манникс хорошо проводить время? Или же он превратился в представителя той суровой, движимой изнутри и помешанной на справедливости силы возмездия, которая необходима обитателям Южной Калифорнии^7 для успокоения нервной системы, что позволяет свести к минимуму контроль серого вещества при езде по шестиполосному хайвею в Л.-А. и обратно.

Gleaming^19/Glass^20/Gun^21

Издаваемые на английском и испанском газеты и журналы с разной степенью точности сообщают о местонахождении и занятиях людей, чьи имена мгновенно узнает любой житель Южной Калифорнии^7. В этом отношении газеты и журналы служат для людей своего рода картой^37 удовольствий^46. Они же отвечают на то и дело возникающий вопрос^50: как^22 все это происходит? «Манникс» смотрят внимательно, чтобы лучше подражать состоятельным людям, которых он часто посещает в элегантных гасиендах Сан-Диего. Без Манникса Южная Калифорния^7 не имела бы доступа к богатству и власти в Л.-А. и Сан-Диего. Без Манникса Южная Калифорния^7 лишилась бы возможности различать пыл^1, трепет^2 и жестокость^3. Когда Манникса передергивает от отвращения в городском морге, куда он пришел, чтобы осмотреть^64 чудовищно избитое женское^67 тело^6, он ко всеобщему удовлетворению разъясняет взаимозависимость Справедливости и Хорошего вкуса.

How22/Hard^23/Heat^24

Этот вопрос чреват повторяемостью. Как^22 все это происходит? Как^22 поддерживается этот поистине чудесный образ жизни? Одним из ответов служит система хайвеев. Обширная запутанная^26 сеть^42 дорог Южной Калифорнии^7 облегчает съемку^56, или, как иногда говорят, производство, сериала «Манникc» — по шестьдесят минут за вычетом рекламы. Между прочим, все это происходит, несмотря на всеобщий страх перед землетрясениями^13, несмотря на жару^24, смог и дорожные происшествия. Руки Манникса крепко сжимают руль, когда другая машина пытается обогнать его безукоризненно^25 белый^68 открытый автомобиль с телефоном, связывающим Манникса с его девушкой по имени Пятница и со всей нервной системой Южной Калифорнии^7. Машина подтягивается вровень и бьет автомобиль Манникса в бок. Пуля сносит его ветровое^69 стекло^20, едва не угодив ему в голову. В Южной Калифорнии^7 вряд ли отыщешь пару взрослых рук, не испытавших электризующей волны страха, бегущей от мозга к вцепившимся в руль пальцам, когда на скорости восемьдесят миль в час едва удается избежать столкновения с другой автомашиной.

Откинувшись рядом с водителем на мягкое и удобное сиденье из бежевой кожи^34, Джейн^28 разглядывает пару колец с крупными бриллиантами на пухлых наманикюренных пальцах женщины^67 за рулем. На женщине^67 полосатая шелковая блузка, белая^68 льняная юбка и белые^68 туфли.

Милочка, говорит она Джейн^28 слегка покровительственным тоном, я прямо-таки настаиваю, чтобы вы^73 остановились у нас. Иначе Максвелл^39 будет просто в ярости. У нас в доме так много места. По меркам восточного побережья дом невелик — возможно, это впечатление обманчиво. Он выходит^44 прямо на океан. Перед ним блестят^19 на солнце два автомобиля. Все кажется чуть показным. Слишком законченным. Когда Джейн^28 звонит вечером домой, родители поют ей Happy Birthday. На мгновение, всего на одно мгновение, она теряет контроль, и глаза ее наполняются слезами.

Immaculate^25/Intricate^26/Image^27

О чем она думает, открывая^43 банковский счет в новом торговом центре. Уже несколько недель она не заглядывала в газеты. Пробегающая время от времени у нее под ногой легкая дрожь воспринимается так же, как воспринимается пуля, едва не задевшая Манникса и угодившая в его друга, — то есть с покорностью, в предвидении. В магазине, входящем в большой торговый комплекс, ее чек принимают, взглянув на водительские права другого штата. Она покупает себе кое-какое белье, блузку, сандалии на толстой подошве, солнечные очки^20, бикини; все вместе обходится ей меньше чем в двести долларов. Каждый раз, когда кто-то в Южной Калифорнии^7 слышит вой сирены, в его или ее воображении возникает взбегающий на холм Манникс — идеальная цель для стрелков^21 на вершине.

Jane^28/Jet^29/Jеwel^30

Американский мужчина по прибытии в Л.-А. направляется в ближайшую аптеку купить аспирин и кока-колу. Идет в винный магазин за бутылкой шотландского виски. Он останавливается в первом попавшемся мотеле и несколько часов отсыпается. Южная Калифорния^7. Женщины^67 здесь хотя бы раз испытали мысленно абсолютно все. Они не вздрагивают^17, когда произносят слово ебать^18. Джейн^28 не вздрагивает и не отшатывается, когда Хелен говорит ей, ты^73 не должна отказывать Максвеллу^39, он будет очень задет.

Knees^31/Keys^32/Killed^33

Ряд пальм перед трехэтажным жилым домом. Не видно ни души. Манникс оставляет свою машину на гравии полукруглого заезда и не спеша направляется к двери. Все в Южной Калифорнии^7 знают, почему Манникс собирается войти в этот дом, но никто не знает, чего ожидать. Может случиться все что угодно. Реалистичность^53 момента запечатляется в мозгу. Каждый поступок^63 Манникса весьма правдоподобен. Все, кто наблюдает за Манниксом, захвачены тем, как каждое действие, каждое последующее событие дает пищу рассудочным ожиданиям, ожиданиям, основанным на строгих стандартах, строгих южнокалифорнийских^7 стандартах поведения и манер. Джейн^28 сидит на кожаной^34 кушетке. Одобряет ли Максвелл^39 ее ноги. Достаточно ли они эротичны. Пытается ли Максвелл^39 мысленно контролировать движения ее ног. Максвелл^39 продолжает ее разглядывать. Можно сказать, что его взгляд полон ожидания. Признает ли Джейн^28 свойственную ее положению женственность. Стала ли она частью намеченного Максвеллом^39 на середину дня сценария. Усиливает ли яркий южнокалифорнийский^7 пейзаж ее отклик на его тщательно разработанные поползновения, его отчасти механический пыл^1. Обходится без стрельбы^56, когда она, обхватив его ногами, откликается на реализм^53 его отлаженных действий.

Leather^34/Lock^35/Landing^36

Я бы ни за что не вышел замуж за полицейского, Джейн^28, говорит Максвелл^39, пока они лежат на ее кровати. И уж тем более за калифорнийского^7 полицейского.

А за адвоката?

Адвокаты тоже обрыдли. Ее новая блузка слегка помялась. Давно ли вы^73 с Хелен женаты, спрашивает она.

Около двенадцати лет. Когда мы встретились, я еще служил в ВВС.

Я и не знала, что ты^73 служил в ВВС. Ты^73 был летчиком?

Ты^73 когда-нибудь занималась этим с двумя? внезапно спросил он.

Скорость, с которой калифорнийцы путешествуют по шестиполосным хайвеям, связывает их с постоянным сейчас^10, с постоянным настоящим в их сознании. Джейн^28 закрывает глаза. Она одна в этой комфортабельной комнате, в этом элегантном доме, одна перед захватывающим видом^64 на Тихий океан и калифорнийским^7 небом, одна, если не вспоминать, что у нее между ног — слегка облысевшая голова мужчины средних лет, из-за чего образы^27 в ее сознании постепенно тают.

Maps^37/Message^38/Maxwell^39

Джейн^28 рассказала встреченному ей на пляже парню о своем путешествии из Нью-Йорка в Л.-А. Она пришла в заметное возбуждение, описывая свое пребывание в мотеле, где имела место поножовщина. Подробно описала и свой старенький, ныне^40 брошенный автомобиль, словно доставивший ее вместе с немудреными пожитками на западное побережье экипаж^65 был не просто машиной, а какой-то драгоценной^59 принадлежностью… Нет, дражайшим^59 другом, который состарился и умер.

Я могла бы пронянчиться с ним еще пять тысяч миль, услышала она свои слова. На левом запястье парень носил золотой браслет. Столь привлекательным делала его лицо не вежливость или застенчивость, не робость. Казалось, он ждет, чтобы она продолжила свое описание, но с таким же успехом он мог ждать от нее и какого-то предложения. Сказать было трудно^23.

Как вам^73 нравится здесь? спросила она.

Здесь? Казалось, его поразил этот вопрос.

Она вытянулась на песке. Все было так изысканно. Люди так прекрасны. Песок мягок и бел^68. Едва^66 касаясь, он провел указательным пальцем вверх-вниз по внутренней стороне ее руки. Позже, в ее комнате, он между прочим заметил: у меня еще никогда не было эрекции^13, но есть столько способов поразвлечься. Ее новенький телевизор был выключен. Она не могла обратиться за руководством к «Манниксу». Шестнадцатидюймовый экран не содержал никакой^78 информации.

Now^40/Normal^41 /Network^42

С каждым новым торговым центром, с каждым новым аэропортом, с каждым новым комплексом административных зданий Южная Калифорния^7 внушает все больше и больше доверия. Непосредственное будущее^16, непосредственное безупречное^25 будущее^16 закладывается в серое вещество, когда загорелые люди на побережье пристально наблюдают за прибытием Манникса в аэропорт. Это напоминает их собственное прибытие в аэропорт; по правде говоря, это напоминает и прибытие Боба^5 Дауна. Непритязательное приземление^36 реактивного^29 лайнера, высадка, терминал из стекла^20 и металла, белые^68 пластиковые стойки и синяя форма стюардесс в кафетерии аэропорта — во всем этом в общем-то нет ничего неожиданного^55. Слежение за Манниксом это один из способов наблюдения за отлаженными действиями общества, готового к любой случайности, к любой катастрофе — к сердечным приступам, к взрывоопасным боеприпасам, к ядовитым газам, к землетрясениям^15, к удравшему из зоопарка^76 льву, к отказавшему мотору, к потерявшему управление самолету, к членам радикального подполья, требующим воссоединения с родителями. Для Боба^5 Дауна этот мир привычен. Он разве что чуть теплее и ярче. Дожидаясь своего багажа, он замечает, как Джейн^28 в компании высокого блондина покидает главный терминал. Едва сдерживая свое возбуждение, он бросается за ней с криком^74: Джейн^28, Джейн^28, постой, постой… а затем, догнав, восторженно обнимает ее и говорит: Какой замечательный сюрприз^55. Мне никто не сказал, что ты^73 в Калифорнии^7.

Open^43/Overlooks^44/Obligation^45

Все еще удивленный^55 и обескураженный необычно холодной реакцией Джейн^28 на его порывистые теплые приветствия, Боб^5 Даун возвращается к багажной карусели, на которой к этому времени продолжают кружить только два его новеньких фирменных чемодана. Обуздав искушение зайти выпить в бар аэропорта, Боб^5 Даун с багажом в руках направляется к ближайшему выходу. Когда он спросил у Джейн^28 номер ее телефона, она ответила так, будто он сует нос в ее личную жизнь. Бобу^5 с первого взгляда не понравился мужчина, с которым она была. Джейн^28 ни о чем его не спросила и не потрудилась представить своему спутнику. Ее не тронуло и не изумило, когда он, Боб^5, бросился ей навстречу. Не исключено, что она была слишком раздосадована. Я в общем-то спешу, сказала она в конце концов, словно объясняя свою грубость. Ее спутник не промолвил ни слова. Боб^5 все еще видел рядом с Джейн^28 высокого гибкого мужчину, видел его черную шелковую или нейлоновую рубашку с длинными рукавами, расстегнутую^61 и обнажающую обширный участок загорелой без волосой груди и изящную золотую цепочку, к которой подвешена фигурка из слоновой кости с непропорционально большим членом. Он сказал себе, что придавать значение^57 этой встрече нелепо.

На следующий день, когда Боб^5 позвонил по телефону, который так неохотно дала ему Джейн^28, обезличенный женский голос повторил последние четыре цифры набранного им номера. Оказалось, что это оператор. Он оставил свой гостиничный номер телефона и послание^38 для Джейн^28 с просьбой позвонить ему, когда ей будет удобно. Каждый раз, когда он думал о Джейн^28, ему на ум приходила крошечная тотемическая^60 фигурка, свисающая с надетой на шею мужчины цепочки. Что же в этом такого уж неприятного?

Pleasure 46/Punish^47/Position^48

На какой же стадии обитатель Южной Калифорнии^7 уплощает мир вокруг себя в нечто напоминающее киноэкран. Все то, что фиксируется рассудком, могло быть им случайно замечено ранее на экране. Со временем калифорнийцы^7 уже не будут спрашивать, могу ли так сделать и я? Вместо этого они захотят знать, где, в каком кинотеатре, можно это увидеть?

Боб^5 Даун бросил^49 работу, продал машину, продал старинный кожаный^34 диван и коллекцию флюгеров и, прежде чем отправиться на западное побережье, поселился у одного из друзей в Нью-Йорке. Он давно уже запланировал все это. Калифорния^7? Почему Калифорния^7, хотели знать его друзья. Почему Калифорния^7, спрашивали родители. Они никак не хотели признать, что почти ничего не знают о своем сыне. Едва ли они знают что-либо друг о друге. Это скрытная, вполне в американском духе семья. Все выставлено напоказ, все в их жизни и в их доме в Принстоне, штат Нью-Джерси, разрешается обозреть, все требуется рассмотреть, заметить, оценить. Все: дипломы, фотографии, потертые восточные ковры, письма от президента колледжа, шлепанцы, чучела зверей, предметы туалета, памятные подарки, бутылки в баре, несколько призов за стрельбу, сувениры из Египта, Италии и Чили. Что же они скрывают? Они скрывают Боба^5 Дауна, своего таинственного сына, который звонит им два раза в неделю. В первый раз он упомянул, что столкнулся с Джейн^28. Они вспомнили Джейн^28 с некоторым неодобрением, с каким-то неясным беспокойством. Не мог ли он попасться ей на удочку? Уж не спит ли он с ней, сказала мать Боба^5. Отец Боба^5 ответил по-мужски, ха-ха-ха. Почему бы и не… но само слово он не произносит. Кое-как сдерживается и проглатывает его. В напечатанном виде это слово близко к совершенству… Но он не хочет отвечать за то, что может произойти с его женой, если он произнесет его в ее присутствии.

Quit^49/QuestionS0/Quarrel^51

Мистер и миссис Даун смотрят «Манникс» по субботам в девять. Когда они смотрят «Манникс», они буквально прилипают к месту, надеясь познакомиться с той частью страны, где сейчас находится их сын. Они понимают, что им нужен кто-то вроде Манникса, чтобы добраться до сути вопроса, определить, в чем, собственно, дело с их сыном. У него должны быть друзья, сказал отец Боба^5. Пара друзей найдется у кого угодно. А у тебя сколько^22, спросила его жена. Они продолжают следить за Манниксом и ждать телефонного звонка. Когда Боб^5 звонит, он, как всегда, бодр. Переполнен информацией. Ничто не утаивается. Это-то и приводит в замешательство. Вроде ничто и не утаивается, а все как во мгле. Он что, опять встречается с Джейн^28. Она, что ли, ушла от мужа и двоих детей. Может быть, позвонить ее родителям и все разузнать.

Recogmtion^52/Real^53/Remember^54

Каково положение дел в настоящем. Его характеризует недоверчивость, с которой мистер и миссис Артур Даун сосредоточенно разглядывают карту^37 Л.-А. Тамошний пейзаж насыщен воспоминаниями о Манниксе. На солнце со всеми удобствами стареют здания, автомобили и люди. Вот, например, машина Джейн^28. Она ее бросила. Теперь для перемещений ей приходится полагаться на других. Теперь она много кого знает в Южной Калифорнии^7. Ее тепло приветствует кассир в банке. Охранник улыбается ей, когда она уходит. Можно ли жить иначе? гласит большой щит, рекламирующий яхты.

Surprise^55/Shot^56/Sign^57

Два часа ночи, и четверо молодых чиканос весело толкают брошенный «додж»-универсал по пустынной тупиковой улочке к низкому деревянному забору, сразу за которым сорокафутовый обрыв ведет прямо к воде. Один из четверых придерживает правой рукой руль автомобиля. Когда дорога начинает понемногу идти под уклон, машина набирает скорость. Минутой позже все четверо вопят: Оле, а машина проламывает забор и ныряет вниз. В соседних домиках зажигается свет. Откуда людям знать, не было ли в машине тела. Очень даже возможно. Все свидетели в то или иное время смотрели «Манникс». Когда прибывает полиция, четверо парней толпятся вокруг проломанного забора, глазея на искореженную машину. Во многих отношениях это привычная сцена. Угрожая пистолетами^21, полицейские ставят парней к ближайшей стене и обыскивают, затем, уже в наручниках, доставляют в полицейский участок, где на них заводятся бумаги, а все, что у них есть, скрупулезно заносится в гроссбух. Четыре мятых бумажника, предположительно краденые, двадцать одна кредитная карточка, все краденые, четыре ножа, носовые платки, презервативы, карманный радиоприемник, четыре расчески, кусачки для ногтей, ключи^32 и пара десятков порнографических фотографий. По крайней мере с шести из них смотрит лицо Джейн^28, привлекательное и серьезное лицо Джейн^28 смотрит не мигая прямо на фотографа, пока ее пялят. Четверо парней за решеткой не читали «Лабиринт одиночества» Октавио Паса, но смотрели «Манникс». Они отлично знают, что Манниксу не раз и не два удавалось выбраться из кутузки. Но у них нет того, что срабатывало у Манникса. У них нет друзей в полицейском ведомстве, нет у них и такого, как у Манникса, белого^68 автомобиля с открывающимся верхом и связывающим его с секретарем телефоном, удобно припаркованного рядом с участком. Они знают, что у них нет никаких шансов. Они знают, что фараоны — не ксенофилы^72, а ксенофобы. Поэтому они сидят себе в своей кутузке и грезят среди бела дня о Джейн^28.

Thrust^58/Treasured^59/Totemic^60

Насколько реальна^53 Южная Калифорния^7, ежедневно спрашивают себя люди. Внимание двух мужчин, которые, сматываясь после ограбления банка, застрелили охранника, было тоже целиком занято реальностью^53. На время украденные деньги притушили гложущее ощущение неопределенности. Когда после обеда Джейн^28 зашла положить на свой счет немного денег, кровь уже вытерли. Все вернулось в нормальное^41 состояние. Загорелый кассир казался более подавленным, чем обычно, но охранник, заменивший убитого несколько часов назад коллегу, широко улыбнулся Джейн^28, когда она уходила, и пожелал приятно провести время. В полицейском участке все еще в ходу картинки, на которых трахают Джейн^28. Десятки суровых^23 полицейских мрачно запоминают ее лицо, груди, ноги, ее невероятно эротические позиции^48. Так ли все было в действительности^53? спрашивают себя они.

Unbuttoned^61/Underwear^62/Undertakes^63

Переехав на житье к Кларку Сидвеллу, Боб^5 Даун позвонил оператору, чтобы оставить Джейн^28 свой новый номер. Пожалуйста, пусть она позвонит мне, когда ей будет удобно, сказал он. К этому времени звонок оператору при каждом переезде вошел у него в привычку. Разговаривая с родителями, он сообщил им, что остановился у старого, еще по колледжу, друга в довольно-таки роскошном доме, полном произведений искусства и современной мебели. У него появилось много новых друзей. Поскольку Кларк был знаком с прорвой людей, они вели весьма светский образ жизни. К удовольствию^12 Боба^5, все охотно принимали его как нового друга Кларка. В субботу они посетили выставку фотографа, который был когда-то близким другом Кларка. Кларк не очень-то хотел идти, но из-за сильно развитого чувства долга, обязательности^45, стремления вести себя подобающим образом не хотел, чтобы у фотографа сложилось впечатление, будто он больше Кларка не интересует. Фотографии оказались портретами неизвестных Бобу^5 Дауну людей. Почему-то многие из сфотографированных носили черные кожаные^34 куртки, а некоторые — и черные кожаные^34 брюки. Рядом с каждой фотографией значилось имя, а иногда и несколько имен изображенных, и Бобу^5 было ясно, что, хотя он и не узнал ни одного из них, имена эти были хорошо известны большинству собравшейся на вернисаж публики, среди которой попадалось немало людей в черных кожаных^34 куртках, сошедших, казалось, с развешенных на стенах фотографий. Кларк находился рядом с ним, когда Боб^5 остановился перед фотографией, на которой был запечатлен облаченный в белый^68 льняной костюм Кларк; элегантный и безразличный, он стоял в углу комнаты, а рядом с ним на диване сидела молодая женщина, на которой были лишь черная кожаная^34 куртка нараспашку и черные кожаные^34 сапоги. Это была Джейн^28.

Я и не знал, что ты^73 знаком с Джейн^28, сказал Боб^5.

Сюрприз^55, сюрприз^55, сказал Кларк.

Мы учились в одной школе с ее бывшим мужем, объяснил Боб^5. Я был у них на свадьбе шафером.

Говорил ты^73 с ним когда-нибудь начистоту, спросил Кларк и рассмеялся, глядя на ошарашенное лицо Боба^5.

View^64/Vehicle^65/Very^66

На следующей неделе Боб^5 и Кларк навестили в Сан-Диего мать Кларка. Днем, пока Кларк, сидя в шезлонге, задумчиво наблюдал за ними, одетый во все белое^68 Боб^5 играл с его матерью в теннис. Стройная и привлекательная женщина пятидесяти с небольшим лет, она играла в атакующей манере. Боб^5 обнаружил, что по какой-то непонятной ему причине хочет ее наказать^47, с большим удовольствием гоняя по корту из угла в угол… но за что же ее наказывать^47. За ее достаток, или за то, что она — мать Кларка, или за то, что ей по карману этот великолепный особняк со всей прислугой. Или его обидело, что накануне вечером она не задумываясь отвела им на двоих с Кларком одну спальню. Вечером она сказала сыну: я не говорила тебе, здесь была Джейн^28. Задержалась надолго… Сказала, что подумывает, не вернуться ли в Нью-Йорк. А одним прекрасным утром съехала даже не попрощавшись. И к тому же оставила свой чемодан… Надеюсь, она не вернется.

Боб^5 — ее старый друг, сказал Кларк.

У вас^73 такие странные друзья, сказала мать Кларка уставившись на Боба^5, а затем, словно ее вдруг осенило, добавила: если вы^73 ей друг, вы должны забрать с собой^73 ее чемодан. Скорее вы^73 встретитесь с ней, чем я.

Woman^67/White^68/Windshield^69

Проблемы с такими, как ты^73, безо всякой горечи сказал Кларк, проистекают из того, что у вас^73 нет ни малейшего представления, кого бы вам^73 хотелось трахнуть^18, или кто бы хотел с вами^73 трахнуться^18, или вообще, хотите ли вы^73 трахаться^18, или способны ли вы^73 найти траханью^18 какую-либо альтернативу. Боб^5 складывал багаж к себе в машину. Он принес и чемодан Джейн^28, ожидая, что Кларк будет протестовать, но тот не промолвил ни слова.

Я знаю, что должен тебе^73 кучу денег, и намерен их вернуть, как только смогу.

Старая ты^73 задница, дружелюбно сказал Кларк. Похоже, тебе^73 нравится производить хорошее впечатление везде, где ты появляешься. Считай, что тебе^73 это удалось. Мне кажется, ты^73 искренний, честный и чертовски симпатичный парень. Моим друзьям тоже. Кто знает, может того же мнения и наша общая подруга Джейн^28. Она тебе^73 как-нибудь звякнет. Тогда вы^73 сможете посидеть и поболтать о былом. О всех тех восхитительных^12 днях и ночах на Стейтен-Айленде, или где вы^73 там встречались.

Неподалеку от дома Кларка Боб^5 подобрал попутчика. Прекрасный денек, любезно сказал Боб^5. В один из таких прекрасных деньков, сказал подобранный им подросток, нас тряханет самое ужасное землетрясение, о каком вы^73 только слышали. И как раз в это мгновение по земле под ними пробежала легкая дрожь. Чтоб^18 тебе, пробормотал Боб^5, и больше до конца пути они не произнесли ни слова.

X-ed^70/Xerox^71/Xenophile^72

В голубом чемоданчике Джейн^28 оказались два вечерних платья, черное кружевное белье^62, шкатулка для драгоценностей с бриллиантовым кольцом, четырнадцать тысяч долларов стодолларовыми купюрами, мужские наручные часы, две банковские и одна чековая книжка на ее имя, ключ^32 от банковского сейфа, с дюжину ключей^32 на одной большой цепочке, два десятка пилюль в пластиковой оболочке, унциевый пакетик кокаина, ксерокопии^71 свидетельств о рождении и браке, компьютерный гороскоп для ее знака^51 зодиака^77, Девы, с подчеркнутой фразой ваше будущее^16 определит тайное свидание. Джейн^28 сохранила также дорожные карты^37, которыми пользовалась по пути из Нью-Йорка в Л.-А. Десяток-другой красных крестиков^70 на карте^37, возможно, отмечали места ее ночевок. В одном из отделений чемодана Боб^5 обнаружил пачку старых писем, написанных ее прежним поклонником, и несколько написанных обезумевшим от горя мужем, Томом, после того как она ушла от него. Боб^5 прочитал письма, надеясь встретить упоминание своего имени, но оно там отсутствовало. В том же отделении рядом с письмами лежал конверт с несколькими фотографиями, на одной — Том стоит рядом с Бобом^5 на пароме на Стейтен-Айленд, на другой — Джейн^28 в черном купальнике загорает в парке. Выгружая все из чемодана, Боб^5 едва не просмотрел крошечную желтую записную книжку, по большей части заполненную именами обитателей Л.-А. и Сан-Диего. Он поискал свое имя и обнаружил, что все до единого номера телефонов, которые он сообщал через оператора, вписаны в книжку. На первой странице красовались номер телефона и адрес ее родителей. Поддавшись порыву, Боб^5 набрал их номер. К телефону подошла мать Джейн^28. Она его хорошо помнила. Он сказал, что звонит из Принстона. Объяснил, что давным-давно не видел Джейн^28, и поинтересовался номером ее телефона. Я последнее время ничего о ней не слышала, сказала мать Джейн^28. Она снимается в Голливуде и забыла про нас. Могу дать номер, по которому вы^73 сможете ее найти. Если до нее доберетесь, передайте ей, пожалуйста, что две недели назад умер ее отец. Я переезжаю к своей сестре в Квинс. У Джейн^28 есть ее номер. А сейчас всего доброго. Я вешаю трубку. Ко мне пришли. Так вы^73 сказали, вас^73 зовут Боб^5?

You^73/Yelled^74/Youthfulness^75

Когда Боб^3 позвонил из своей новой квартиры обслуживающему Джейн^28 оператору, ему сказали, что она уже больше месяца не забирает приходящие сообщения^38 и, с их точки зрения, перестала пользоваться их услугами. Боб^5, как обычно, хотел было оставить свой новый номер телефона, но оператор отказался принимать сообщения^38 в адрес Джейн^28. Тогда Боб^5 перелистал ее записную книжку. Узнав^52 имя человека, с которым он встречался на обеде, куда его брал Кларк, он позвонил ему, но тот якобы даже не помнил^54, что они когда-то встречались. Когда Боб^5 упомянул имя Джейн^28, мужчина повесил трубку. Позаимствовав часть найденных в чемодане Джейн^28 денег, Боб^3 купил себе костюм. Затем выбрал имя уже из собственной записной книжки и позвонил паре, с которой встречался у Кларка дома. Они, не откладывая, пригласили его к себе на обед тем же вечером. По дороге он остановился и купил бутылку шампанского. Через шесть дней он позвонил своим родителям в Принстон и сообщил, что собирается жениться на женщине, которую повстречал в доме своих близких и верных друзей. Свадьба, как они решили, состоится в доме родителей невесты в Сан-Диего. Боб^5 несколько раз повторил: надеюсь, вы приедете на свадьбу.

Так я и знал, напыщенно изрек отец Боба^3 своей жене. Парень весь пошел в отца.

Zoo^76/Zodiac^77/Zero^78

Боб^5 прислал мне телеграмму с приглашением на свадьбу, а потом позвонил мне в Нью-Йорк, уговаривая приехать. Я не видел его с тех пор, как он останавливался у меня, съехав со своей квартиры. По телефону он в шутку спросил, остаюсь ли я задвинутым на Манниксе. Именно он и приводил ко мне несколько раз Джейн^28. Я сказал ему, до чего расстроен известием о ее смерти, и услышал в ответ: Что? Что? Как я понимаю, в Л.-А. никто не читает газет. Они только и знают, что трахаются^18 направо и налево и ходят на пляж. Как она умерла, спросил он. Ее убили^33. Застрелили^56, сказал я. Похоже, она якшалась со странной компанией. Насколько я знаю, виновников не поймали. Какая досада, сказал он. Мне нравилась Джейн^28. Я видел ее всего один раз. Всего один раз, в аэропорту. Но мы поговорим об этом, когда ты^73 приедешь сюда на свадьбу. Ты^73 же приедешь, не так ли? Мне тебя^73 чертовски не хватает. По правде, никак не думал, что ты^73 надумаешь жениться, сказал я. Она очень умна и привлекательна. Защитила диссертацию по семиотике. Ее папаша связан с Нефтью. Когда он повесил трубку, я сообразил, что он ни разу не упомянул мою последнюю книгу. События в ней разворачиваются в Южной Калифорнии^7, там, где я никогда не был. Если бы не восторги Боба^5, я бы скорее всего и не стал^63 ее писать.

МАЙКЛ БРОДСКИЙ

Michael Brodsky

Майкл Бродский родился в 1948 году в Нью-Йорке. Опубликовал с дюжину книг прозы, поначалу с рвением принятых критикой («наследник Беккета, Кафки и Пруста»; «добавьте в список новаторских талантов в американской литературе к Барту, Пинчону, Бартельми, Берроузу имя Бродского» и т. п), в дальнейшем постепенно охладевающей к нему в силу все растущего и достаточно бескомпромиссного маньеризма его текстов, все чаще обвиняемых в «преднамеренной и обескураживающей затемненности».

P. S. Майкл Бродский — единственный автор, чьи тексты переводились специально для этой книги, и самый трудный для перевода англоязычный писатель, с которым мне приходилось сталкиваться.

КОРИДОР

В первый раз они появились в конце коридора. Отталкивала не столько их ущербность, сколько нежелание каталогизировать ее симптомы. По мере приближения их словно бы, настолько неистовыми стали корежившие их приступы смеха, изрешетили пули. Кое-кто из персонала подошел и тут же отошел, подтверждая диагноз. Вот только ведомо ли им было, что на основе новых симптомов, в изобилии выявленных их присутствием, клиническая картина непоправимо изменилась.

Двоим мне особенно хотелось посодействовать в продвижении вперед. Фортунио и Бенедикту, или Форте и Бену. Я начал с безмолвия, безмолвия, которое, как тешил себя надеждой, было большим, куда большим, нежели отсутствие слов, не имело с отсутствием слов ничего общего. Я наблюдал, как присутствие безмолвия вызывало изменения, которых им, скорее всего, пришлось бы дожидаться долгие, и то тщетно, годы. Они были не слишком подвижны, но этим немногочисленным жестам, порожденным, сжатым и озаренным на фоне зернистости голых стен, я приписывал куда большее, нежели дерзновеннейшую отвагу, самое малое — сведение к нулю растянувшихся на всю жизнь предосторожностей. И однако же обнаружил, что хочу во всеуслышание объявить, Почему вы не двигаетесь. Почему не обыгрываете свою ущербность. Продолжайте же, ребята. Но тут вспомнил, что встречаюсь с ними после исполненного трудов дня, когда они дошли до точки. Их глаза, налитые кровью и в то же время умоляющие и обвиняющие, были свинцовыми грузилами, обреченными кануть в беззвучное море ночи. Я смотрел в эти глаза и думал — но хватит обо мне. Это их история, история двух истомленных людей, которые, несмотря на неумолимое преследование говорливых демонов, взыскуют подобающей жизни среди заурядной копоти напастей, среди непременно непривлекательных искушений.

Короче, они тучами застили горизонт моей умиротворенности, как и я, в свою очередь, их. Почему я здесь, спросил Форте. Я оглядел комнату, делая вид, что только сейчас осознал ее оголенность. Я и сам здесь посторонний. Напуган не меньше вашего, говорили, казалось, мои движения. Огляделся по сторонам и Бен, то ли потому, что моя дезориентация оказалась заразной, то ли потому, что тоже хотел стать посторонним окружению, с которым слишком быстро смирился. Подобная приспособляемость годна разве что на искажение чистоты такого типа, как он. Бен внезапно (резко прервав свое панорамирование) сказал, Почему вы здесь. Вместо того чтобы оплакивать собственное исполненное пафоса отчуждение от своих официальных затруднений, он предпочел вмешаться в затруднения других, хватаясь за это со всем блеском свойственной ему бестактности. Я повернулся к полыхавшему оконному стеклу (стояли сумерки), кирпичи заведения корежила ярость. Потом отвернулся. И вновь повернул я назад. Но на сей, второй раз я уже не был жаден до новизны. На сей, второй раз я указывал на свой поворот, на свое возобновленное вглядывание, взгляд на и сквозь оконное стекло, на восстановление достигнутого в невидящем видении тупика. Я пытался обоготворить непокорность, опустошенность своей мишени. Хотел тем самым заронить в них жажду, голод по оконному стеклу. Я был уверен, что в той или иной точке, в тех или иных точках, пока вечер нисходит в прозрачность, к помощи оконного стекла прибегнем мы все. Форте передвинулся в тень, где его изъяны вправе были рассчитывать на лучшее. Из тени, набравшись от нее храбрости, Форте произнес, На что похожа ваша комната. Совсем другая, сказал я. В конечном счете, не такая уж и другая, сказал Бен. Он, конечно же, был прав, сквозь оконное стекло все то же хилое общение с полем и небом.

Расскажите мне о себе, сказал я Бену. Родился в срачи, и мало шансов, что из нее когда-нибудь выберется, надерзил Форте. Пусть он расскажет об этом, произнес я в пространство между пациентами. Постоянно оказывалось, что я иду наперекор направленности детства, сказал наконец Бен. То есть, подсказал я. То есть, передразнивая, протянул он, детство было драпировкой, которой мои неослабевающие усилия ее сбросить придавали судорожность. Тенями Эль Греко. А потом пришла полная опасностей полночь полового созревания, его интонации выдавали взгляд искоса, словно он подозревал, что потворствует моим самым низменным инстинктам. Конечный результат, пробормотал я, отказываясь преподносить ему в подарок эти инстинкты, хрупкую амальгаму любопытства, хихикающий страх. Конечный результат это взгляд в прошлое, улыбаясь, сказал он. Каждая схватка с драпировкой ныне холима и лелеема, как звезда среди пыльцы на небосводе взгляда в прошлое. Только то и помнишь, что сделал плохо, на грани неделания чего, этого с начала и до конца безрадостного деяния, извечно себя находишь. В чем же заключалась проблема, Бен, подколол его я. Было ясно, что он не собирается выдавать подробности. И это меня вполне устраивало, ибо меня интересовали не столько подробности, сколько его — их — реакция на мою до подробностей жадность. Поскольку Форте быстро заснул — его, очевидно, утомила рутинная реабилитационная канитель, — Бен почувствовал себя достаточно свободно, чтобы упомянуть о миссис Фолл, миссис Эвфемии Фолл. Мать? жена? вопросительно посмотрел я. Кому что нужно, сказал он, отворачиваясь к оконному стеклу за глотком сумерек. Нет, серьезно, настаивал я. Серьезно, сказал он, я должен заслонить ее от таких, как вы. Хотя она никогда не поблекнет, даже поднимись мы на вашего брата. Таких же, как вы, надутых, распелся он. Пока я, нанизав на кортик указательного пальца его грудину, искал свое подразумеваемое брюхо, он сказал, Что бы она там ни углядела в такой харе, как я.

Я отказываюсь предаваться воспоминаниям, поведал он мне. Воспоминания, да будет вам известно, это материнское молоко застоя, но вряд ли спокойствия, о котором застой униженно молит. Он покачал головой в ответ на то, что в полной уверенности относил на счет моего самодовольного непонимания. Очевидно, я слишком походил на остальных членов персонала, каковые в своей безудержной погоне за данными не признают, невпопад и всегда в нелестном для себя свете улыбаясь, что те вредоносны.

Я старался не принимать его мысли за чистую монету. Говорил себе, что ущербность кроется не в мыслях, а, скорее, в его отдаленности от этих мыслей, тщательно разработанных в качестве приманки, в качестве наживки. Переводя свои чувства в мысли, он всякий раз сводил эти чувства к нулю. Я был уверен, что ему хватит на всю жизнь запасенных мыслей подобного рода, наложений негодных слов, наложений одновременно топорно расчисленных и бредово случайных, отложенных в сторону как раз для тех случаев, когда, как сейчас, требовался отток. Меня подмывало сказать, Ваши проговоренные мысли — небосвод случайных наложений. Но я сдержался. Не моя работа судить, не моя надевать смирительную рубашку.

Так как он стоял на своем, становилось все яснее и яснее, что он пытается вырвать в нашей схватке нечто большее, нежели простую реабилитацию, простое спасение. Спасена, в конце концов сознался он, может быть любая собака. Зная, что у него выведывают подробности, он мучил мою жадность до кровопролития при разработке мыслей. Позвольте определить эти мысли просто-напросто как подробности негодного типа. Мне стало интересно, не были ли эти мысли, как своего рода строительные блоки, задействованы в строении, в лабиринтах чьих чуланов и схронов мне ни при каких обстоятельствах не гарантировано убежище. Снаружи, в бесстрастно замысленном саду он сказал, Вы хотите знать мои чувства. Но их не знаю и я сам. Я знаю о них. Я никогда не могу отступить чуть-чуть в сторону и сказать, Вот, я почувствовал боль. Или, вот, я почувствовал печаль. Мы до глубокой ночи парировали опускаемое, прорехи в речи друг друга. Не то чтобы мы остались равнодушными перед вторжением на заре лохмотьев румянца прозрачного убранства, опаленного высокопарно продвигающимся светом. Я пытался извлечь впечатления. Был на грани мольбы о словах. Мне следовало подготовиться к своим коллегам. Немалый труд — внезапно подняться до гибкого общения с товарищами по профессии после ночи перед казнью. И тем не менее я знал, что пребываю в счастье, будучи готов подытожить свое челночное колебание между пациентами и персоналом. Такое положение дел более чем какое-либо другое позволяло мне расширить свои горизонты. Но стоило мне скрыться с его глаз, как я понял, что во имя исцеления другого должен отказаться от воссоединения со своей самодовольной ровней. Я следовал за ним на расстоянии. Казалось, он колебался, куда смотреть, припустив к лесу, лесу пней. Где же возможность увернуться, вопрошали, казалось, его жесты, в несмотрении назад, на прослеживающие меня тучи, или в незаглядывании глубоко в черные глаза тех, кто выдвигается, чтобы столкнуться со мной лоб в лоб. Или в собственном превращении в бездонную в своей легковерности жертву подобного конфликта между мыслимыми возможностями. Я заметил, что он несет под мышками какие-то пожитки. Он нес их так, будто они были достойны оказаться при надобности выброшенным балластом. Он упал. Я… ощутил эмоцию. Но в первый раз слова охватили и подавили эту эмоцию до того, как она родилась. Слова послужили наброском некоей новой эмоции, за испытание которой я и боролся, когда боролся за то, чтобы идти нога в ногу. Будущее, мое будущее, уже полнилось провалом принять эту новую эмоцию, продиктованную случайными наложениями слов, и искупить брешь между старым и новым, не лишенную сходства с брешью между тучами перед ним и тучами позади него. Мы вошли в лес. Я боялся, что меня примут за Бена — даже в этом лесу, удаленном от любого жилища. И тем не менее внезапно обнаружил, что воплощаю его, — всякий раз, когда чесал себе шею или взмахивал руками, я присваивал его бледность, его жесткую оболочку, терзаемую подавлением всплеска, оттоком. Не прятался ли он за стволом, не оставался ли где-то между стволов. Я видел, что он старается не оставить никаких сомнений в том, что теряет по пути вещи. Я подобрал расческу, лопату, карандаш. Четою каждому отпечатку ноги служило то или иное отложение. Я не мог не верить, что он роняет предметы, чтобы позднее иметь возможность их подобрать, иметь определенные основания помимо неумолимости сигнала к отбою для того, чтобы вернуться по своим следам. Когда мы едва ощутимо коснулись друг друга на благоухающей осенними туманами прогалине, у него уже ничего не осталось. Все промотал, сказал он, охваченный гордостью. Он пытался пойти дальше. Но всякий раз, начиная, останавливался и хотел начать вновь.

Я хотел убедить его, что в этом нет никакой нужды, это отнюдь не литературное предприятие. Снова и снова он хотел начать со стартовой черты. Бесполезно было говорить себе, пока я оставался свидетелем его безнадежной борьбы, что в подобном положении дел нет ничего необычного для… пациентов. Когда он кружил вокруг да около, искореняя все не относящееся к делу, он очень скоро обнаружил, что сам же делает негодным всякое усилие, всякий его образчик, в качестве препятствия на пути по ту сторону осуждения всему тому, чем он отказывался быть. В отчаянии, что неспособен превозмочь то, что, как он всегда чуял, выделялось из все той же старой, изношенной сущности, он пустился в бегство. Я наблюдал, как он поднимается к себе в комнату; лишившись всего своего барахла, он, возможно, чувствовал себя чуть менее совпадающим с тем, за что себя с содроганием принимал. Нарисовавшись на фоне занавеса, он отделил причитавшуюся Форте порцию. Не имея возможности украдкой наблюдать за мной сверху, стремглав бросился вниз. И когда я заговорил, он воспротивился — хотя, как мне кажется, я не выдвигал никаких коробящих заявлений, — откуда вы знаете, что то, что я говорю, способно выдержать хоть какую-то критику. Я сравниваю с образцом, которым служите вы. Сравниваю образец с образцом, которым служите вы, передразнил он. Сравниваю это, как ни в чем не бывало продолжал я, со всем, чего вы не можете видеть, ибо слишком заняты, пытаясь свести на нет порождаемый этим эффект. Кое для кого совпадать с самим собой мучительно, гордо оправдывался он. Вам никогда не найти образца, чтобы свести к нулю совпадение, сказал я. Совокупности предыдущих образцов, которою служите вы, добавил я. И (чувствуя, что он слушает внимательно, я бы сказал, сокрушенно) нет достаточно вопиющих образцов, чтобы свести к нулю… наш тип связи, наш тип связанности. Гибкая, она приспосабливает все попытки ее ниспровергнуть и очень быстро усиливается за их счет.

ОСАДА

Осада всегда приносит мне дополнительную славу, выряженному в стиле тех давно минувших дней, когда люди всегда были чуть меньше, чем людьми, и тем не менее у них перехватывало дыхание от желания разведать тот или иной внутренний выверт, возведя его в разряд одержимости. Такой выверт должен быть оплачен в форме кампаний. А поскольку их участники довольно быстро сдают, я все больше и больше уверяюсь, что я — как раз тот, кто должен преуспеть. Не столько, возможно, из-за каких-либо присущих мне достоинств или даже силы духа, сколько из-за разительности сравнения со всеми теми, кто столь услужливо выпал на обочину, был перехвачен по пути.

Первым делом я переименовал кампанию. После того как она была переименована, я мог посвятить себя ее завершению. Я спрятался в чащобе и выискивал подходящую цель. Однако же порабощение тех, кого я выследил поначалу, едва ли может пойти на пользу моей репутации и еще менее моей чести. Дожидаясь реальной добычи, я кормился всем, что только мог притащить незамеченным в свое логово. Копаясь в отбросах, утешался тем, что вношу ощутимую лепту в равновесие природы, и постоянно, даже когда пальцы мои были до основания покрыты жиром, мог поклясться, что сохраняю бдительность и ни в коем случае ничего не пропущу.

Набросился я нетерпеливо. Я пригласил этого путешествовавшего в одиночку мускулистого юношу к своему столу. Ел он жадно, чуть ли не роняя свои линзы в суп, сваренный на выжимках из веточек и слизней. После того как он отбыл, стало мучительно очевидно, что добыть еще раз такого вполне сформировавшегося противника мне будет трудно. Мало от кого можно ожидать, что он создаст, оформит и инсценирует сравнимо ненатужную и взвешенную противоположность, какую бы из суммы черт ни сподобилась выкопать из-под земли и обособить проницательность. Я не могу освободиться от памяти о нем. Кремированный червями, я все еще продолжаю надеяться, что, воссоздав мой презренный вид, он приостановит развеивание по всем сторонам света.

А СЫН, ОН ЗНАТЬ НЕ ДОЛЖЕН

Такие чертовские усилия требовались, чтобы достать игрушку, игрушку для мужчины, отца, вполне того достойную. Весь день, полный покоя день по-весеннему звучащих суждений, пусть даже его помпа и чужда весне как таковой, однако же к вечеру — непоколебимо мрачная тюремная решетка моросящего ливня, как раз в тот самый момент, когда, притащив домой, на домашнюю территорию, жизненно важный, чтобы управляться с ними, агрегат, я еще должен был выйти и позаимствовать со склада для себя игрушки.

Через дождь я нес свои игрушки, после того как игрушечных дел мастер попытался, никогда не положив на меня прежде взгляда, завести со мной любезный разговор и показать, что до тех пор, пока я буду оплачивать свои привычки, он воздержится от каких бы то ни было суждений касательно болезненности подобных вкусов.

Пронесенные тайком через домашний фронт, когда я был уверен, что сын лежит в кровати, прижимая к себе своего медвежонка, игрушки, хранимые на отведенной им полке, оставались препоручены стенному шкафу, пока я не оказался абсолютно готов приступить, то есть завершил омовение и наконец-то лишился последних причин быть отозванным из зоны упадка, маркированной ЗУ на решетке моих бедствий. И вот, усевшись, я уступил тому, что игрушки должны были преподнести по части подхода к этой личности. На сей раз оказалось трудно, должен признать, подстроиться по времени к манере поведения игрушек, то ли потому, что они двигались чересчур быстро, то ли потому, что не двигались вовсе, и я посему должен был наполнять, разочарованный, их пустоту своим собственным движением.

Сын, тот знать не должен излишеств, то есть сущности, отца своего, ибо в доме его отца много стенных шкафов. И посему сын, он знать не должен. После разгульной ночи он, отец, должен был избавиться от ее — ночи — игрушек так ловко, как только умел. Он на цыпочках прокрался в спальню, где слишком тихо дышала жена и мать, и положил их на самый верх, на верхнюю полку в стенном шкафу. Там они и лежали, пока не забрезжит рассвет, ибо после разгульной ночи — преднамеренной злобой игрушек в очередной раз засорялась всякая измышленная им самим трещина — отцу оказалось труднее, чем обычно, проспать, как вошло у него в привычку, до полудня, поскольку сон его без конца нарушался болезненным предчувствием церемонии возврата. Ибо позаимствованное должно быть возвращено, а все игрушки были позаимствованы. Конечно, отец мог бы и купить игрушку, купить много игрушек, но на каком-то уровне он предпочитал брать их взаймы, даже если, как раз потому что, это включало в себя и посещение ради займа, и посещение ради возврата (в то время как откровенная покупка включала бы в себя только посещение ради покупки).

Он кашлял и ворочался, и сны его спазм за спазмом озарялись набросками того, что они там, в игрушечном магазине, должны о нем думать, о взрослом мужчине, главе семейства, возвращающем то, что обязывает его вернуть закон. Игрушки были исторгнуты из агрегата, необходимого, чтобы обходиться с ними дома, пустить их в ход. Игрушки находились в стенном шкафу. Но, пусть и в безопасности там, где сын их не достанет, означало ли это, что та или иная игрушка не продолжала, оставаясь в то же время по-прежнему внутри агрегата, мурлыкать. Обычно взаимоисключающие, действия уже не были таковыми теперь, когда речь шла об отцах и детях или, скорее, об отцах разоблаченных, застигнутых за своими делишками уже давно что-то подозревающими сыновьями, все еще, однако, не уверенными, что же они на самом деле разыскивают.

И потому он то и дело вставал, чтобы проверить, но не постоянное присутствие игрушек на самой высокой в доме полке, ибо это расположение не исключало их — игрушек — постоянного присутствия, мурлыкающими, в щели агрегата, отведенной в гостиной для любой данной игрушки. И потому он то и дело вставал, чтобы проверить неприсутствие игрушки в просторной мохнатой щели агрегата. Но, проверяя это, он, казалось, ни разу этого не проверил или сделал что-то существенно меньшее. Казалось, он саботировал любую возможность проверки в некоей неопределимой точке ближайшего будущего, рассвета в городе. Но подобному неудобству удавалось мгновенно подавить тревожные спазмы, по обычаю предуготовляющие возвращение игрушек и встречу с их дел мастером, теперь уже мастером его удела.

Забрезжил день, хмурый и синюшный. Для него выходной, никакой работы, только моросящий дождь, только лекало порожденных самим собой задач, дабы устрашить праздность, определяемую отсутствием задач, навязанных извне. Он снял игрушки с полки и, когда наконец жилище опустело, зашагал с ними через футбольное поле к станции подземки. Он уселся на скамью на футбольном поле, где так часто играл его сын, а он, хотя для его неохоты не было ни малейших причин, всегда отказывался прийти на это посмотреть. Он уселся и вынул игрушки из тайника их оболочек, чтобы убедиться, что взял все до одной, ибо их было несколько. Он снова и снова и снова пересчитывал игрушки, стараясь не отвлекаться на их мертвенно-бледные поверхности. А потом разложил обратно по таящим их оболочкам, а тайники эти обратно в сумку, неотличимую от любой другой, на редкость не отличимую, на редкость. И пошел дальше по футбольному полю, вдоль реки, от которой несло сернистыми стоками. Одинокий буксир, втайне, для знатока, зеленый, хотя для неопытного взгляда синий с белым — Он, отец, хотел, чтобы кто-нибудь мог как можно дольше удержать его на этом футбольном поле у реки, наделяя абсолютнейшей новизной отсутствие бутафории, его зимний стаффаж. Он, отец, хотел, чтобы что-нибудь спаяло его навечно с очертаниями поля, и с рекой поодаль, и с сернистой оболочкой этой реки поодаль.

Но затаивание всех игрушек в их оболочках и всех этих тайников в их сумке отнюдь не доказывало, что игрушки не оставались по-прежнему дома, в расселине щели агрегата, просто дожидаясь, пока их по возвращении из школы не обнаружит сын, с ранцем за плечами, с жевательной резинкой во рту, обычный парнишка, которому незачем, которому абсолютно не обязательно тревожиться из-за грехов игрушек его отца. Не было никаких гарантий, что игрушки, все до единой, не оставались по-прежнему дома, на самом подходящем, чтобы сын мог вернуть их себе, месте.

Как он страшился момента возврата игрушек игрушечных дел мастеру, момента контакта с самодовольными маленькими личиками мастеров, враждующих друг с другом, но никогда не отказывающихся попаразитировать на каком-либо, по всей вероятности, общем враге, изобличенном с похвалами этой чудовищной склонности в их кругу. Как он ненавидел заговорщицкие взгляды поверх прилавка, но не, вопреки их убеждению, поверх его головы. Ведь они полагали, что тот, кто до такой степени поглощен подобным количеством игрушек, должен быть своего рода толстеньким коротышкой, во-первых, чтобы хотеть их столь много, либо же из-за непотребства в отношении себя же, вытекающего из того, как не по делу он обходится с таким их количеством. Возможно, дело было даже не в количестве игрушек. Но он должен был воздерживаться от предположения, что другие разделяют его веру в то, что число взятых игрушек каким-то образом умеряет постыдность той деятельности, которой они наслаждаются. Игрушечной деятельности.

Как он, отец, страшился возвращать игрушки, страшился ожидания, пока они не проверят, что все игрушки на самом деле нетронуты, столь же без изъяна, как и когда их брали напрокат, днем раньше или несколькими годами, в полную опасностей полночь полового созревания. Но теперь, теперь он видел это под безлистными катальпами на футбольном поле: его единственная гарантия, что все игрушки будут возвращены, то есть что они уже не на самой верхней в доме полке, или в туалете, или в сокровенной мохнатой расселине щели в агрегате, — единственная гарантия способна произрасти из затянувшегося присутствия при совершении ими — мастерами — преступления, при безжалостном обследовании тела игрушек. Тем самым действие, которого он более всего страшился и часто не мог дождаться, чтобы сподобиться ему полностью (воображая, когда он бежал их, что слышит насмешливые проклятия этих мастеров в адрес его сентиментальной уклончивости), — то самое действие, которое он более всего ненавидел… являлось действием, которым он сейчас более всего жаждал себя заверить, что ему удалось успешно утаить, далеко от его сына-школьника, все улики, все вопиющие улики своих бедствий. Тем самым такова и должна быть цель игрушечной жизни — создать эти сдвиги в перспективе, то есть значения, — по возможности на футбольном поле, оголенном, лишенном всякого цветения и в лучшем случае насаженном на немногочисленные обрубки катальпы. Только благодаря игрушечному действию и может единственное событие — встреча — наконец получить противоположную валентность. Теперь он предвкушал встречу, которой среди всех, вносящих свою лепту в игру с игрушками, опасался более всего. Теперь он предвкушал общение с мастерами, самодовольными маленькими мастерами, или, скорее, «предвкушал» имело новое значение, опрокинутое значение. Теперь он надеялся, отец надеялся, продлить то самое событие, которого он более всего страшился и которое стоило ему стольких бессонных минут. Встреча с его мастерами была решающим, подтверждающим завершением ночи разгула, всего-навсего галлюцинации вне контекста подобного завершения. Если бы он купил эти игрушки, а не взял их напрокат, ни о каком предвкушении не могло бы идти и речи, и тем самым он мог бы в конце концов перевести в другое русло то неистовство, которое теперь было посвящено обузданию ужасающего предчувствия их, мастеров, презрения, — куда-то еще, далеко-далеко-далеко от всего, что бы ни превращало игру в игрушки в подлинное действие. Он мог бы, живя игрушечной жизнью без преимуществ смирительной рубашки возврата, в конце концов сам превратиться в игрушку, ставшую предметом пересудов в биржевом зале.

И посему я говорю: браво, он сказал: браво! браво! самодовольно глазеющим на него мастерам, самодовольно глазеющим на мою вчерашнюю ненасытность. Он снова подумал о том, чтобы в спешке оставить игрушки, не дожидаясь язвительного кивка, с неохотой жалующего, что все так, как оно и должно было быть. Но тогда не будет и жаждуемой гарантии извне, решающей, поскольку она получена на условиях мучительного стыда. Но разве он не открывал неотличимый от других мешок на футбольном поле, чтобы проверить, что действительно, под катальпами, в наличии все игрушки. Но проверка не может отвергнуть — разве это не доходит до него сквозь толстый отцовский череп — иных моментов этого процесса. Ибо реальность игрушек являлась процессом, и его угрюмые потуги проверить способны были этому процессу разве что повредить. Все стадии сосуществовали. Тут не было никаких противоречий. Игрушки были у него в руках на футбольном поле, там, где буксиры только кажутся синюшно-серыми, и все же по-прежнему дома, даже не на самой верхней полке, а внутри мохнатой щели агрегата, затаенные самым что ни на есть привлекающим внимание образом, скрытые так, что это больше похоже на открытость, на своего рода послание, чем если бы их бросили выпростанными из расстегнутых чехлов поперек кухонного стола. Ибо никакая проверка, никакая подобная профилактика не столь могущественна, как этот ужасающий образ: сын, как обещано, в конце натыкающийся прямо на них, на игрушки, и не способный сам по себе переварить эти остатки злоупотреблений своего отца. Это был чересчур захватывающий фильм, чтобы какой-либо окончательной проверке оказалось под силу его притупить. Это было куда сильнее, нежели выбор между проверкой и отказом от нее. Ужас, отвечающий открытию сына и последующему отвращению, пребывал, таким образом, в плоскости, во многом недоступной удобствам данных, произведенных презренными стратагемами проверки.

Я обогнул искомое место несколько раз, убеждаясь, что никто из знакомых не попал в поле зрения, и вскоре вся улица опустела, словно предупрежденная о решающем характере этого зрелища. Но и в тот момент, когда я заходил в игрушечную лавку, я все еще не был уверен, не оставались ли на самом деле некоторые из игрушек по-прежнему дома и в положении в высшей степени компрометирующем нежное отрочество моего сына, и поэтому я разрывался между тем, чтобы броситься домой и проверить, то есть перепроверить, это, и тем, чтобы дозволить мастеру развернуть каждую из них для обследования, достаточно обыденная процедура, но та, на всем протяжении которой я никогда не позволял себе остаться, поскольку был так переполнен тревожным отчаянием при виде гримас его презрения к моим наклонностям, тогда как на самом деле — теперь мне это видно! — строго говоря — теперь мне это видно! — в процессе досмотра он никогда ни в малейшей степени не интересовался тем светом, который могла отбрасывать каждая игрушка в ее нынешнем сцеплении со всей моей обузой на ту или иную парафилию данного момента, но скорее, но только, стремился определить, достаточно ли еще они — все мои игрушки вместе взятые — в хорошем состоянии, чтобы сдать их напрокат кому-нибудь другому.

Так что именно здесь выговаривание спасает очевидное, здесь спотыкаешься на непредвиденном, а что же такое непредвиденное, как не сочленение очевидного, чересчур очевидного, слишком очевидного, чтобы быть спасенным, то есть членораздельным, и, следовательно, преобразованным в нечто новое и хрупкое. Он, игрушечных дел мастер и одновременно управляющий магазином, один со своими орудиями после ветреной ночи в середине дня, был, внезапно и уже, поворотной точкой, выстрелом сквозь подушку, звучащим в унисон следующему клиенту, его глаза полнились ожиданием всего-навсего маслянистой помарки, чтобы по праву на это рассердиться, тогда как я по-прежнему оцепенело пребывал (неправильно истолковывая его взгляд) в настоящем, бросая затрагивающий прошлое луч порицания на простертый перед ним ночной разгул, к которому он не испытывал ни малейшего интереса, закладывая вираж в направлении будущего.

Между нами двумя — нами двумя, воплощенными во взгляде, который я ему ссудил — мы олицетворяли прошлое, настоящее и будущее, тем самым преображая простую бесстрастную встречу, застрявшую в единственной временной зоне. Я ждал, чтобы он пересчитал игрушки и подтвердил мне безразличным хмыканьем, что все в порядке и, следовательно, не к чему бояться, дома на диване, на кровати, на верхней полке, в туалете, их продолжающегося присутствия. Он хмыкнул, но в его хмыканье не было удовлетворения. Возможно, он был до странности небрежен и ошибся в счете. Как получить окончательный ответ. Он дожидался, пока я уйду, больше нет никаких причин оставаться. Если бы я только смог ухитриться и протащить сюда какие-либо не относящиеся ко всему этому терзания, чтобы отвлечь себя от его всеподавляющего резонанса в иначе лишенном терзаний мире. Но никаких терзаний воспоследовать не собиралось, никаких иных терзаний не материализовалось, дабы породить ощущение преизбытка терзаний, не дозволяющего сфокусироваться на одном-единственном.

Так что нечего делать, кроме как устало тащиться прочь, на непроницаемый холод, под кроваво-красным, как субтропическое сердечко мальвы, горизонтом, за вычетом тех мест, где его всегда пронизывают принадлежности небоскребов: шпалеры, плавники, ажурная резьба. Ничего не остается, кроме как застегнуться доверху и уйти, и полагать, что позади, дома, не осталось ничего, что мог бы обнаружить сын, даже если этот образ, образ его прихода домой к моим порокам, столь завораживающе соответствовал истине, что дискредитировал всякую мыслимую убежденность в его невозможности. Как уничтожить его, этот сыновний образ, или как с ним сдружиться, как.

Сын не должен знать, и однако сын знать должен. Я хочу, чтобы сын знал. Про игрушки. Отец-сын-игрушки. Почему не быть более точным? Почему не называть вещи их настоящими именами? Но назвать игрушку ее настоящим именем значит обеднить ее, удалить прекрасную ауру, даруемую, и в этом нет его вины, словом игрушка, каковое является неправильным и в то же время куда более щедрым, более общим именем. Никакие метания не освобождают от этого растворителя неправильности и большей щедрости. Отец-сын-игрушка. Футбольное поле затоплено буксирами и катальпами. Его нужно называть игрушкой, но не просто из соображений маскировки. Из соображений возвеличивания, не меня, отца, а опыта, которым я был отягчен, обременен, благодаря каждому моему проступку, и чтобы доказать, что я сам, отец, несоразмерен мерке определенной смирительной рубашки — отца.

Игрушечный разврат, игрушечные беды, игрушечное дело демонстрируют среди прочего, что самое ненавистное деяние — встреча с судейским делопроизводителем — есть деяние самое что ни на есть благоговейно желанное, поскольку является тем не менее единственным путем, ведущим через стыд к подлинной гарантии. Игрушечный эпизод, игрушечное дело демонстрирует, что сердитый взгляд игрушечных дел мастера, поскольку он причиняет болезненный стыд и стыдливую боль, не лжет, помещает меня в мир за пределами потребности в проверке, где противоречия более не жируют безудержно не обузданными законом взаимного исключения. Этот сердитый взгляд наконец-таки обустраивает с удобством в мире либо/либо. Либо игрушки были возвращены, либо они остались на верхней полке самого маленького стенного шкафа на футбольном поле. Когда мой сын вернулся домой, игрушки окончательно исчезли. Он никогда не подозревал громадности моего долга перед игрушками, перед их мастером-продавцом и подмастерьем-покупателем. Он никогда не подозревал, что только благодаря этому незначительному событию я и способен в первый раз рассказать о болезни отец/сын, какою я ее пережил, какою ее предполагалось рассказать. И, называя неверно и общо — отец, сын, игрушка, — незначительность спасает себя от террикона чрезмерно специфического и становится автобиографией каждого, то есть лечением. Только благодаря игрушкам, о, мой сын, и триаде отец-сын-игрушка, о, мой сын, вползаю я хордой на прочную территорию (коммерческих начинаний в сфере отцовско-сыновьего бизнеса: прямые иностранные инвестиции в доброе здоровье и добротное домашнее хозяйство), слишком долго отстраненный от привилегии застолбить свои требования, столь же правомочной, как и у любого другого; моей собственной.

КЭТИ АКЕР

Kathy Acker

Сводная сестра киберпанка и прямая наследница Жоржа Батая (см. «Мою мать»), лихачка на «харлее» и тату-стриптизерка, порнограф и поэт, Кэти Акер — самый terrible из всех fucking enfants сытой, до тошноты сытой Америки. По-русски говорят: баба с яйцами. Здесь нечто куда более крутое: писатель с пиздою. Ее проза, похоже, пока почти не переводима на русский из-за непроработанности его обсценных ресурсов. Позднее эссе и вступление к последнему роману — так, почти беспиздная безделка.

Бескомпромиссной Катюша осталась и перед лицом чудовищно жестокой смерти. Мир праху ее.

†1998.

ПРИ ВЗГЛЯДЕ НА ПОЛ

Детство

Ребенком я хотела только одного — быть пиратом. Достаточно смышленая, я знала, что это невозможно.

Я не могла посылать людей за борт; не могла упиваться более причудливыми и чудесными, чем увиденное мною в детских снах, зрелищами; не могла жить среди выстуживавших бы мои губы морей, чьи живые и мертвые обитатели выламывали бы мне кости; меня не могли вздернуть на нок-рее.

— Все потому, — заявила я, — что мне не дадут родители. Если бы только они умерли, я смогла бы сделать все, что захотела, я могла бы сбежать на море.

Я не могла убить своих родителей, потому что не могла себе представить, как их убиваю. В моем мире не было ничего сколько-нибудь похожего на убийство родителей. Да и пираты — отнюдь не те люди, что поубивали своих родителей, ведь у пиратов родителей нет. Я была умна, как крыса, и потому нашла другой путь, чтобы стать пиратом. Отлично зная, что все решения в нашей семье принимает мама, я пришла к заключению, что не была пиратом из-за того, что она мне не позволяет.

Я рассуждала: будь она картой, она и ключ к моему закопанному сокровищу.

Я рассуждала: такова уж моя мама; это женщина, которая любит смеяться и никогда не веселится. Она хранит супружескую верность мужчине, который для нее не очень-то что и значит, который потакает всем ее взбалмошным капризам.

Я рассуждала: если моя мать вступит в незаконную связь с красивым, умным и злокозненным мужчиной, она узнает, что такое счастье, и поймет, что я в нем нуждаюсь, она разрешит мне стать пиратом.

Изо всех своих девчоночьих сил я молила живущих в море мертвых пиратов сделать так, чтобы моя мать влюбилась в опустошительного мужчину.

Тогда-то я и узнала, что никогда не стану пиратом, потому что я девчонка.

Я не могла даже сбежать зевакой, как Герман Мелвилл.

Едва родившись, я была мертва. Мир моих родителей, мамаши-командирши и слабого отца, мир, в котором я должна была носить белые перчатки и подтягивающие, хоть я и была кожа да кости, живот трусы, был мертвым миром. Ну а пираты, живя в мире живом, веселились. Поскольку пираты жили в моих книгах, в мир книг, единственный живой мир, который я могла найти, я и бежала.

Я так и не покинула этот мир.

Взрослая

Я уже не ребенок, и я все еще хочу быть, жить с пиратами.

Ибо хочу вечно жить среди чудес.

Разница между мною ребенком и взрослой только одна: будучи ребенком, я жаждала отправиться, чтобы среди них жить, на поиски чудес. Теперь же я знаю — насколько могу что-либо знать, — что путешествовать в поисках чуда и есть чудо. И, стало быть, нет особой разницы, на самолете ли я путешествую, на лодке или в книге. Или во сне.

Я не вижу, ибо для этого нет я. Пираты знают это.

Есть только видение, и, чтобы видеть, нужно быть пиратом.

В поисках тела

Когда я была ребенком, я знала, что моя оторванность от пиратства как-то связана с тем, что я — девочка. С полом. С тем, что я нахожусь в мертвом мире. Значит, пол как-то связан со смертью. А не со зрением, ведь видеть означало отличаться от мертвого. Видит глаз, а не аз.

Но мало жить в книгах. Чем старше я становлюсь, тем более этого не хватает. Я хочу найти тело. В своей книге «Этот не единственный пол» Люс Иригарай говорит, что мужчины видят не так, как женщины. «Женщина наслаждается скорее прикосновением, а не взглядом, и ее вхождение в господствующую оптическую экономику опять же означает предписание ей пассивности. Если ее тело оказывается тем самым эротизированным […], то половые органы представляют ужас ничего-не-видения».

Джудит Батлер, говоря о теле (и тем самым об акте видения) в своем обсуждении деконструкции, которой Иригарай подвергает платоновского «Тимея», рассуждает следующим образом: «Наперекор тем, кто в качестве необходимой предпосылки феминистической критики провозглашает неустранимую материальность тела, я утверждаю, что эта столь ценимая материальность вполне может устанавливаться путем исключения и принижения всего женского, что для феминизма глубоко проблематично».

Если мы собираемся говорить о поле, первым делом нам надлежит тело локализовать, мы должны разобраться, есть ли тело или нет и не является ли оно всего-навсего материалом. Далее Батлер рассуждает, что, если материальность должно рассматривать как основу тела и тем самым пола, прежде всего нужно задаться вопросом, является ли материальность основанием. То есть требуется найти такую метафизику, в качестве основания которой пребывает материальность, а вместе с ней — и политические интересы и цели, к этой метафизике приведшие:

«Если означаемое как предшествующее значению тело является результатом означивания, то миметический или репрезентационный статус языка, гласящий, что знаки следуют за телами как их необходимые зеркала, вовсе не миметичен».

Я хочу вернуться к этому ключевому утверждению, когда в конце своего эссе буду говорить о языке.

Батлер переходит к доказательству, что уравнение между (женским) телом и материальностью, как и называемое мужским/женским замыкание, покоится на исключении женщин. «Фаллоцентрическая экономика […] порождает „женское“ как себя основывающую внеположность. Материя — место, из которого женское исключено». Женщины исключены и как неуместные, и как неимущие.

В своем «Тимее» Платон подразделяет порождение на три части — процесс порождения, в котором имеет место размножение и «благодаря которому порожденное оказывается естественно порожденным подобием». Исток или родник порождения связан с отцом; приемлющий принцип — с матерью; опосредующая природа — с ребенком. Дитя похоже на отца, ибо они оба обладают способностью к мимесису. В то время как женщина, получатель, меняться не может, ибо не имеет формы и тем самым не может ни быть названа, ни обсуждена.

У нее нет сущности, ибо все, что суще, сподобляется, согласно Платону, формы.

Я знала это, будучи ребенком, прежде чем прочла Платона, Иригарай или Батлер. Что как девочка я была вне мира. Меня не было. У меня не было имени. Для меня язык являлся сущим. Для меня в язык не было входа. Как во вместилище, как в утробу, по Батлер, в меня можно было войти, но я войти не могла — и тем самым не могла ни иметь в мире смысл, ни в него его внести.

Я была непроизносима и потому бежала в язык других.

В этом эссе, как и всегда, я только повторяю эти языки.

Хотя меня и не назвать, каждый меня называл: «Это именование того, что не может быть поименовано, само является проникновением во вместилище, оказывающимся одновременно и насильственным стиранием, каковое устанавливает его в качестве невозможного и, однако же, необходимого для всех дальнейших вписываний места». Иначе говоря, женское имя направлено на то, чтобы стереть присутствие женщины.

Когда я была девочкой, я была готова на все, лишь бы ею не быть, ибо и девочка, и женщина служили именами ничему.

Теперь, когда я уже не ничто, теперь, когда я ускользнула и отбросила имена девочка и женщина, мне не осталось даже и этого. Даже и ничто. Я осталась с именем вроде пират, которое кажется не более чем метафорой. И это не так уж хорошо. Я хочу видеть свое тело.

В поисках своего тела

Когда я была девочкой, я убегала в книги. Как Алиса в «Зазеркалье» Льюиса Кэрролла, тексте, к которому в предисловии к своему «Этому не единственному полу» обращается Иригарай, я спрашивала себя: «Кто я?»

Алиса, как поступала и продолжаю поступать и я, выпала в зеркальный мир, мир текста, где ее и одаряют пятью текстами. Стихами и песнями. Новыми — в противоположность знакомым ей песенкам и колыбельным. Эти пять текстов пытаются обучить ее, кто же она такая.

Первое стихотворение находится в зеркальной книге, и посему, чтобы понять, его нужно прочесть в зеркале. Отражение отражения: лабиринт. Хотя значения многих слов в этом стихотворении, «Бармаглоте», двусмысленны, поведанная здесь история ясна и незатейлива:

Строфа 1: Описание естественного мира.

Строфа 2: Отец предостерегает сына от трех разных чудовищ.

Строфа 3: Сын преследует самое чудовищное из них.

Строфа 4: Внезапно появляется главное чудовище, Бармаглот.

Строфа 5: Сын убивает Бармаглота.

Строфа 6: Отец поздравляет своего сына-убийцу.

Строфа 7: Природа восстанавливается сама собой. Или естество само собою.

Эдипов рассказ с несколькими любопытными изменениями.

Пол чудовищ в стихотворении неизвестен, главное чудовище [в оригинале] — оно. В греческом мифе и его повторениях чудовище — Сфинкс, которая, согласно Роберту Грейвсу, имеет женскую голову, хвост змеи и орлиные крылья. Итак, в Сфинксе были объединены женский и животный миры. Как и в таких родственных чудовищах или диковинах, как Медуза. «Не был ли Эдип, — спрашивает Грейвс, — относящимся к тринадцатому веку завоевателем Фив, подавившим старый минойский культ богини?..»

В мифе о Эдипе действуют только две женщины: Сфинкс, если она женщина, и Иокаста. Иокаста — не столько действующее лицо, сколько место, место функции жены и функции же матери. Сверх того мы только и знаем о ней, что ее самоубийство: вполне вероятно, единственно возможный для нее в мире, где господствуют мужчины, поступок. Немногим лучше, как нетрудно заметить, кончает и Сфинкс. Тогда как в «Бармаглоте» женщин — личностей или же мест — нет, здесь есть только он и оно. Мужской мир состоит из людей, мир оно охватывает природу и чудовищное. Одно вырастает из другого.

Поскольку в «Бармаглоте» отсутствуют как антагонизм между мужчинами (в то время как в мифе об Эдипе убийство сыном отца находится в самом центре повествования), так и женщины, можно установить, как и делает в своем изложении мифа о Пандоре Гесиод, связь между наличием женщин и ежели не отцеубийством, то, по крайней мере, насилием мужчин по отношению друг к другу. С возможностью клише, что (гетеро)сексуальность ведет среди людей к насилию.

В этом смысле центр «Бармаглота», этого текста, большинство слов которого двусмысленно, как раз и отсутствует.

На самом деле Алиса совсем не понимает этого стихотворения. Точнее, с его прочтения и начинается для нее неразбериха в зазеркальной стране.

По ходу путешествия ее замешательство нарастает. И вот дитя добирается до леса, где у вещей нет имен.

«Что станет с моим именем, когда я зайду туда?» — спрашивает Алиса. Когда она читала «Бармаглота», ее смущали слова в их отношении к объектам; теперь она уже не может отыскать значение слов, относящихся к субъекту. И к самой себе.

Этот лес оказывается началом отражения, лабиринтом, в котором все затеряется. Положив руку на ствол одного из деревьев, она восклицает: «Как оно себя называет, хотела бы я знать. Думаю, у него нет имени…» И тут же спрашивает: «Кто же я теперь?»

Люс Иригарай цитирует этот отрывок в предисловии к своему «Этому не единственному полу». «Я хочу вспомнить, — продолжает Алиса, — если могу!» Но она не может. Все, что она знает, — кто она такая имеет отношение к Л.

Возможно ли, чтобы девочка могла найти свое настоящее тело — и тем самым, чем же может быть пол — в языке? В букве, каковая, не будучи еще языком, не имеет никакого четко очерченного миметического значения?

Два «толстячка», Траляля и Труляля, представляют второй текст, второе зеркало. Это очаровательное стихотворение, чуть-чуть отдающее речами короля Ричарда в шекспировском «Ричарде II», описывает действительность как мир он/оно, каннибальский, моралистический и лицемерный.

Вспомним, что Льюис Кэрролл писал «Зазеркалье» для ребенка.

В песне толстячков Морж и Плотник совращают немало устриц-малышей и затем их всех поедают. После чего Морж плачет.

Слушая это стихотворение, Алиса начинает сомневаться в том, что принимала за реальность. Причастна ли она, как мог бы сказать Платон, к сущности, или же она — просто образ из мужского сна? Ведь Черный Король — не кто иной, как спящий, можно, чего доброго, сказать, после убийства своего отца Эдип. «Если этот вот Король вдруг проснется, — объясняет Алисе Труляля, — ты сразу же — фьють! — потухнешь, как свеча!»

Попротестовав против этого менее секунды, Алиса бросает в ответ:

— К тому же если я только сон, кто же тогда вы, хотела бы я знать?

— То же самое, — сказал Труляля.

— То же самое, то же самое! — закричал Траляля.

Покинув братьев по реальности, которые поступают теперь как раз так, как предсказывала старая песенка, Алиса пересекает ландшафт, поддающиеся восприятию объекты которого не перестают смещаться. Пока не встречает человека, который может озаботиться проблемой ее реальности или сущности.

Шалтай-Болтай, самый настоящий яйцеголовый индивидуалист, говорит Алисе: «Когда я выбираю слово, оно означает ровно то, что я от него хочу…» И потом преподносит третий текст. В этом стихотворении повествователь, которым, кажется, является Шалтай-Болтай — или его отражение, — пытается втолковать нескольким рыбам, что им делать, но те не хотят его слушать, так что он готов их живьем сварить. Стихотворение кончается на том, как он пытается открыть дверь в их спальню, чтобы всех прикончить.

Основное отличие этого текста от предыдущего состоит в том, что теперь рассказ ведется скорее от первого, нежели от третьего, лица. И тем самым ужас отражаемого в стихотворении мира неотделим более от мира вне стихотворения. Подчеркивая этот ужас, стихотворение яйцеголового кончается наподобие того, как кончаются сны, когда и того, кому снится, и того, кто снится, преследует среди песков убийца. Чем быстрее пытается бежать спящая, тем сильнее застревают ее ноги в этих углубляющихся, уплотняющихся песках…

Алиса ищет себя в текстах страха.

Рыцарь, которому, как Алисе было сказано в самом начале ее путешествия, суждено спасти ее и препроводить к независимости, представляет предпоследнее стихотворение. Таково рыцарство ночи. Он поет песню, название которой — «Глаза Хэддока».

Рядом с телами мертвых пиратов живут рыбы.

«Нет, — говорит пожилой, обшарпанный Рыцарь, — само название — Древний-древний старик».

И еще дважды меняет это название.

«Это, — говорит нам Кэрролл, — она запомнила яснее всего». Песню и то, как она пелась. Сам Кэрролл говорил, что, когда писал песню Рыцаря, пародировал «Решимость и независимость» Уильяма Вордсворта.

В отличие от четырех предыдущих текстов в этом стихотворении не излагается та или иная история. Под своей фантастической поверхностью стихотворение это реалистично: его содержанием служат пережитые стариком одиночество и бедность.

В своем «Посещении Айзой Оксфорда» Льюис Кэрролл ссылается на самого себя как на «Древнего-древнего старика».

Когда песня кончается, Алиса становится королевой. Она прошла инициацию в язык, в реальность мира, ибо выучила, что, будучи женщиной, лишена возможности существовать. И теперь она может быть взрослой.

«— Но что это у меня на голове? — воскликнула она и в страхе схватилась руками за что-то тяжелое, охватившее обручем голову.

Это была золотая корона».

Только последний текст произносится женщиной и женщин упоминает. В этой песне Алиса, некогда субъект, полностью становится объектом или abject’ом[14], ставится на место, ибо «сотни голосов» описывают ее самой себе. Как зеркало отражает зеркало, она выучивает свое собственное место в мире — так и я, как читатель «Алисы» и, следовательно, как Алиса, выучиваю свое. Я думаю, что я, читательница, являюсь в мире субъектом, пока Белая Королева не предупреждает меня, что в этом мире все наоборот и субъекты — отнюдь не то, чем они кажутся. «Что легче — спрашивает она Алису, — раскрыть устрицу или загадку?»

Вспомним дурного вкуса шутку о запахе и женщинах.

Мир наконец-то полностью кошмарен. Когда песня кончается, Алиса предпочитает уничтожить его.

Но лишь трясет беспомощного котенка. Она ничего не уничтожила.

Могу ли я ускользнуть, перестав читать?

Я — Алиса, сбежавшая в книгу, чтобы найти саму себя. Я нашла одни только возобновления, мимесис патриархата, моей неспособности быть. Тела нигде нет.

Кто я?

Видел ли кто-либо пол?

Отнюдь не мимесис

Кое-какие ключи к устричной загадке Белой Королевы могут отыскаться в обсуждении Батлер проведенной Иригарай деконструкции «Тимея».

В соответствии с платоновской моделью порождения только отец и его ребенок, его сын, обладают способностью к воспроизводству. Если рассматривать язык как миметический, языком обладают только мужчины.

Но что, если языку не обязательно быть миметическим?

Я ищу тело, мое тело, которое существует вне рамок патриархальных определений. Что, конечно, невозможно. Но кого все еще интересует возможное? Вместе с Алисой я подозреваю, что тело, как рассуждает Батлер, может не быть эквивалентно материальности, что мое тело может быть глубоко связано с, а то и просто быть, языком.

Но что это за язык? Тот язык, который не построен на иерархических отношениях субъекта и объекта?

Когда я вижу сны, мое тело оказывается местом не только снов, но и сна, и спящего. Другими словами, в этом случае или в этом языке я не могу отделить субъект от объекта и, еще менее, от актов восприятия.

Я стала интересоваться языками, которые не могу изготовить, не могу создать и даже в этом поучаствовать: я стала интересоваться языками, на которые только и могла, что наткнуться, как пират на закопанное сокровище. Спящий, сон, сны.

Эти языки я называю языками тела.

Существует, я подозреваю, несколько или даже того больше таких языков. Один из них — язык, что проходит через меня, или во мне, или… ибо я не могу отделить язык тела от самотождественности… когда я прохожу через оргазм или оргазмы. Приведу вам пример. Ничто не было изготовлено или создано:

расчисти лес воду зверей растения исторгни веточки просунь ветвь между губ под влагу зверь выходит обернувшись там

в безопасном месте. центре. усики движутся над водой. спускаясь вниз уходя вглубь и теперь начинается музыка только музыка медленна ничего не происходит там где растут деревья. (там происходит все это.) просто длится и к чему? Ни к чему, ибо тело превозмогло сознание, засыпает, словно теряя сознание, так все здесь приятно и спокойно, сиренево и серо, вода отражает воздух, долговязые деревья равны теням. никакой разницы. лодка скользит по воде как по стеклу пока невозможно кончить конец неистовей не останавливайся ведь вода и воздух отражает бесконечно посему там звери вылезут из меха мех всевозможные зверьки не могут теперь остановиться бип бип я собираюсь найти где-то длящееся серо где я вновь перехожу и вот в пейзаже зелень столь ярка что с нею вряд ли совладаешь.

сокровище

среди

золотопенных вод

точка

пена/отделяет все

вокруг под внутрь крутясь

цилиндры глубже все

и глубже непереносимо

подобная отдушина взрезает

всю землю исчезая

пока не остаются только всхлипы

ох ох ох ох никто не знает

откуда

чернота

и после

отголоски

само сокровище — зароговев к тому ж

Не здесь ли и кроется пол?

КИСКА, КОРОЛЬ ПИРАТОВ

(Вступление к роману)

ЖИЛА-БЫЛА НЕДАВНО О…

Говорит Арто:

Когда О была девочкой, более всего ей хотелось, чтобы о ней заботился какой-нибудь мужчина.

В ее мечтах вместилищем всех мечтаний был город.

Город, всегда пребывавший в упадке. В центре этого города когда-то повесился ее отец.

Это не может быть правдой, думала О, ведь отца у меня никогда не было.

В мечтах она разыскивала своего отца.

Она знала, что это глупо, потому что он был мертв.

Не будучи глупой, О думала, что должна попытаться найти его, чтобы суметь ускользнуть из дома, в котором она жила и которым заправляла женщина.

Она пошла к частному детективу. Он называл О сударыней.

— Я ищу своего отца.

Частный детектив, который в одной из реальностей был другом О, ответил, что это несложный случай.

О обрадовалась, что с ней все просто.

Так они и начали. Первым делом, как он ей и велел, О рассказала ему все, что знала об этой тайне. На то, чтобы пересказать это во всех подробностях, у нее ушло несколько дней.

Тогда в Далласе стояло лето. Все выгорело.

О самом начале О ничего не помнила, никаких деталей. О своем детстве.

За беспамятством ей вспомнились самоцветы. Когда ее мама умерла, открыли ларец с драгоценностями. В ларце было одно отделение, выстланное красным бархатом. О знала, что это было также и влагалище ее матери.

О дали зеленый драгоценный камень.

О не знала, где этот камень теперь. Что с ним случилось. Тут и крылась тайна, о которой она говорила.

Детектив занялся делом. Через пару дней он сообщил имя ее отца:

— Оули.

Имя ничего для нее не значило.

— Вашего отца зовут Оули. К тому же он убил вашу мать.

Вполне возможно, подумала О, словно отстраняя это мыслью.

Детектив сообщил еще несколько подробностей об отце: он был из Айовы, а по происхождению — датчанин.

Все это вполне могло оказаться правдой, ведь что она могла знать наверняка?

Когда О проснулась от своих безумных грез, она вспомнила: мать умерла за восемь дней до Рождества. Несмотря на то что рядом с ее телом лежала записка, в которой раскрывалось местопребывание семейного белого пуделя, полицейские были уверены, что ее мать убита. Кем-то неизвестным. Поскольку стояло Рождество, полицейские совсем не собирались это убийство расследовать, когда могли вернуться к своим теплым семейным очагам и рождественским праздникам.

Впервые в жизни О поняла, что ее маму мог убить отец. По словам единственного родственника отца, которого она когда-либо встречала, его пухленького двоюродного брата, дочь которого (по его словам) цеплялась с сексуальными целями к бездельникам на Бауэри, ее отец убил кого-то, кто залез к нему на яхту.

После чего отец исчез.

О испугалась. Если отец убил мать, он может убить и ее. Возможно, к этому и клонилась вся ее жизнь.

Все это время О жила и оставалась в живых, пребывая в грезах. Одно из ее видений было связано с самым злым человеком на свете.

Это было на модном курорте, расположенном в сельской местности далеко от города. О стояла на одной из каменных платформ или гигантских граммофонных пластинок, далеко выдающихся из огромного утеса. Кое-где меж камней пробивался кустарник. Каждая пластинка, кроме верхней и нижней, лежала прямо над и под другою такою же. Та, на которой прикорнула О, вдавалась в пустое небо дальше всех остальных, ибо эта пластинка была сценой.

В первом действии пьесы О узнала, что в этот край проникло зло. Что отец, который был равнозначен злу, успешно украл или присвоил собственность своего сына. Оба они стояли позади О. Затем отец начал сына мучить. Он причинял физическую боль. О к тому же увидела, что старший из мужчин целится в нее из трех различных автоматов. Каждый из них отличался от других. О поняла, что он хочет скорее напугать ее, а не застрелить.

Она рассмеялась. И тут же исчезла.

О ненавидела его куда больше, чем кого-то можно ненавидеть.

Не то на следующий день, не то несколькими днями позже девушка начала разыскивать старшего из мужчин. В этом предприятии она и его сын стали партнерами, сонаемниками; на самом деле именно сын и объяснил О: чтобы преуспеть в качестве детектива, нужно избавиться от страха.

По какой-то неведомой ей причине О всегда боялась людей.

Отец оставил единственный ключ к своему местопребыванию: ДН.

Никто, похоже, не знал, являются ли эти буквы чьими-то инициалами, сокращением для чего-то или же они принадлежат языку, непонятному ни одной живой душе. О и сын считали, что ДН было названием кофейни………………………………………………………………………………………………………………Они приехали в заброшенный городок на Западе. Кофейня, которую они обнаружили в одиночестве, именем коему было улица, сплошь желтая внутри, названия не имела…………………………………………………………………………………………………………Они добрались до какого-то ранчо. Главная постройка, которую они поначалу не заметили, столь она была неприметна, оказалась одноэтажным зданием с облупленной белой краской. Справа в стену встроено кафе.

Девушка кормила свою лошадиную (величиной с большую лошадь) собаку — целое блюдо сырых гамбургеров. Она привыкла быть замужем за сыном; теперь она жила на этом ранчо и была счастлива.

Таков второй ключ.

И больше не потребовалось, поскольку человек, которого она разыскивала, шел прямо на нее. В открытую, кроме них двоих, там никого не было. О поняла: все, что с ней случилось, случилось только потому, что ее влекло к этому мужчине. К этому отцу. А ненавидела она его потому, что он был полон насилия.

Тут-то О и начала учить его, как обратить насилие в удовольствие.

Затем О решила, что хочет отправиться туда, где никогда до тех пор не была.

Говорит О:

Революции в Китае еще только предстояло начаться. В то время слово революция ничего для нас не значило, ведь всем владело одно и то же правительство. Казалось, идти уже некуда. Все мои друзья, включая и меня саму, так и не достигнув старости, уже умирали и, прежде чем умереть, жили совершенно невыносимым образом, ибо такова была жизнь. Невыносимая.

Я не интересовалась политикой.

Я отправилась в Китай, как обычно куда-то направлялась: следом за парнем.

Я верила, что мы любим друг друга.

Какая разница, как называется тот незнакомый город, в который я приехала. В Китае все незнакомые города состоят из трущоб, а те выглядят на одно лицо: каждый — лабиринт, греза, в которой улицы переплетаются с улицами, исчезающими во все новых и новых улицах, и каждая из них никуда не ведет. Ибо исчезли любые знаки.

Бедняки ели все, что попадало им под руку.

Перед самой революцией китайское правительство объявило людям, что спад позади. Из-за этой лжи бедняки не могли отличить экономическую жизнеспособность от неспособности. Кое-кто из них ходил с торчащими из тела иглами.

Многие женщины торговали собой ради денег.

В, мой приятель, сказал, что если я люблю его, то должна торговать собой ради него. Я знала, что начинал В с женщин, которые были проститутками. Я не знала, глубоки ли его чувства ко мне и вообще каковы эти чувства. Я все чаще и чаще изумлялась, почему тянусь за мужчинами, которым до меня нет дела.

В моей жизни наяву царила мать, а не отец. Когда она была жива, она меня не замечала, а когда замечала, ненавидела Она хотела, чтобы я была ничем или чем-то еще худшим, ведь именно мое появление у нее во чреве, даже еще и не в этом мире, стало причиной того, что ее бросил муж. Так моя мать, которая была восхитительна, очаровательна и лжива, мне когда-то сказала.

Когда еще была жива.

Отсутствие — имя не только отца.

Каждый публичный дом — это детство.

Тот, в который поместил меня В, назывался «Анжель».

Вне стен публичного дома мужчины боятся красивых женщин и бегут от них; очаровательная женщина, чтобы быть с мужчиной, должна нести шрам. Шрам не физический. Именно в этом и была слаба моя мать; ее слабость стала моей судьбой.

В борделе женщины, как бы они ни выглядели на самом деле, для мужчин всегда прекрасны. Ибо воплощают их фантазии. Тем самым так называемый мужской строй отделяет на территории, называемой женские тела, свои доводы от своих фантазий.

Поскольку во всем борделе я оказалась единственной белой девушкой, остальные, включая и Мадам, которая когда-то была мужчиной, меня ненавидели. Они насмехались над такими моими качествами, как, например, вежливость. На самом же деле они не могли примириться, что на проституцию меня толкнула отнюдь не экономическая необходимость. Для них слово любовь не имело никакого смысла. Но я стала шлюхой не потому, что любила В до такой степени, что сделала бы для него все. Все, чтобы убедить его полюбить меня. Я уже начинала понимать, что никогда не получу любви. Я пошла в публичный дом по своей доброй воле, чтобы суметь стать ничем, поскольку, как мне верилось, только не будучи ничем, я начну видеть.

Я даже не догадывалась, что я делаю.

Когда я поступила в ее заведение, Мадам забрала у меня все, что мне принадлежало, даже крошечные очки для чтения. Словно тюремная надзирательница. Она сказала, что, будучи белой, я считаю себя вправе чем-то владеть. Например, счастьем. Что я слишком бледна, слишком хрупка и не вынесу здешнюю жизнь.

Другие девушки думали, что я могу оставить публичный дом, когда мне заблагорассудится.

Но я не могла уйти оттуда, поскольку внутри борделя я была никем. Некому было уйти оттуда.

Теперь я была ребенком: избавься я от детства, и от меня вообще ничего не осталось бы.

Постепенно девушки приняли меня как шлюху. Тогда мне захотелось полюбить мужчину, который бы любил меня.

В трущобах много ясновидящих. В часы досуга шлюхи посещали прорицательниц судьбы. Хотя вскоре я стала сопровождать своих подруг, я слишком боялась сказать что-либо этим женщинам, которые по большей части когда-то и сами прошли через наш бизнес. Обычно я забивалась в угол и почти никогда ни о чем не спрашивала, не желая ни в чем о себе признаваться. Когда я наконец все же осведомилась о будущем, я задала вопрос так, будто ничего такого не существует. Я чувствовала себя в безопасности, только и зная, что детали обыденной жизни, сортиры и срачь, все, что было сном.

Будто сны не могли быть реальностью.

Предсказательницы судеб бродили по улицам вокруг «Анжеля».

За мою, именно мою судьбу, насколько я помню, отвечала карта Повешенного.

У гадавшей по картам женщины за душой было еще кое-что.

— Значит ли это, что я покончу с собой? — спросила я.

— О нет! Эта карта гласит, что ты — мертвая личность, которая жива. Ты — зомби.

Но я знала лучше. Я знала, что Повешенный — или Жерар де Нерваль — был моим отцом, как был им и всякий мужчина, которого я трахала.

Мой отец был владельцем Смерти, публичного дома. Восседая в своем царстве отсутствия, он обозревал все, чего не было.

Карты ясно показали мне, что я его ненавидела. Когда из незримого царства в царство зримое приходит весть, вестником ей служит эмоция. Мой гнев, вестник, приведет к революции. Революции опасны для каждого.

Но карты сулили самое плохое. Они рассказали нам, шлюхам, что революция, которая должна была вот-вот случиться, из-за своей собственной природы или источника обречена на неудачу. Как только она потерпит неудачу, как только верховная власть — господствующая или революционная — исчезнет, как только она, словно змея, поглотит свою собственную голову, когда улицы впадут в нищету и упадок, уже в другую нищету и упадок, все мои грезы, из которых я состояла, разлетятся вдребезги.

— И тогда, — сказала предсказательница судьбы, — ты окажешься на пиратском корабле.

Памятные карты поведали мне, что в будущем меня ждет свобода.

— Но что я буду делать, когда на свете нет никого, кто бы меня любил? Когда вся жизнь — всего лишь свобода?

Карты продолжали показывать образы притеснения, болезни, тягот…

Я пробыла в борделе месяц. В ни разу не пришел ко мне, потому что ему всегда было на меня наплевать.

Я была шлюхой, поскольку была одна.

Предсказательница судьбы поведала, что я буду свободна после странствия в край мертвых.

Я пыталась избавиться от одиночества, и ничто не могло избавить меня от него, пока я не избавилась от самой себя.

Говорит Арто:

О сказала: «Я хочу отправиться туда, где еще никогда не была».

Я жил в комнате среди трущоб. Я был еще в своем уме.

Я был всего-навсего мальчишкой. Кроме нищеты трущоб, я ничего не видел. Противясь нищете снаружи и внутри себя, я обратился к поэзии. Особенно к поэзии Жерара де Нерваля, который хотел прекратить собственные страдания, преобразить себя, а вместо этого повесился на живописно проржавевшем гвозде.

У меня не было жизни. Я любил только тех поэтов, которые были преступниками. Я начал писать письма людям, которых не знал, этим поэтам, не для того, чтобы с ними пообщаться. Совсем для другого.

Дорогой Жорж, писал я.

Я только что прочел в журнале две ваши статьи о Жераре де Нервале, которые произвели на меня странное впечатление.

Я — безграничная серия естественных катастроф, и все эти катастрофы были неестественно подавлены. По этой причине я схож с Жераром де Нервалем, повесившимся в ночной час в проулке.

Самоубийство — просто-напросто протест против контроля.

Арто

Проулки были вокруг меня повсюду. Они разбегались во все стороны в таком беспорядке, что вдруг оборвались. Там был бордель.

Я смотрел, как мужчина за мужчиной заходят в дверь. Мужчины приходили в бордель не для того, чтобы совершать половые акты, которые они могли бы иметь и вне его, а чтобы разыграть развернутые и мучительные фантазии, которые в один прекрасный день я смогу вам описать.

Я буду способен на это, когда в нашем мире найдется место человеческому удовольствию.

День за днем я заглядывал из одного из своих окон в одно из окон борделя. Там я впервые и увидел О, она была голой. Я не мог оторвать от нее глаз, пытаясь отбросить в сторону все, что ее окружало.

Ради нее я бы умер. Когда человек вешается, его член становится таким огромным, что он впервые осознает: у него есть член.

Однажды О вышла из борделя. Я видел, как она замерла на самом пороге, уставившись прочь. Она явно была в ужасе. Наконец она переступила одной ногой через порог. Понятия не имею, что отражалось в ее глазах. Трижды металась туда-сюда через порог ее нога.

Оказавшись снаружи, она начала меняться, как меняются в поднебесье ветры. Возможно, она очутилась снаружи, под открытым небом, в первый раз. Возможно, в спертой атмосфере борделя О была какой-то, а теперь стала уже другой, пусть и неотличимой с виду. Я смотрел, как эта девушка начинает дышать. Я наблюдал, как она впервые столкнулась с нищетой, с улицами, с которыми каждый день соприкасалось мое тело. С улицами, обитатели которых ели все, что могли, а когда уже не могли ничего съесть, умирали.

Эти улицы напомнили О о детстве. Ведь ребенком она всегда была одна. Несмотря на сводную сестру, теперь вышедшую замуж за европейского миллионера, занимающегося оружием. Каждое лето мать, чтобы не видеть О, отправляла ее в шикарный летний лагерь. Для девочек.

Там девочки в объятиях друг друга целый час, перед тем как их созывали к обеду, танцевали модные танцы, а О наблюдала за ними. Она знала, что не умеет танцевать. В публичном доме в первый раз за всю свою жизнь О была в безопасности, ибо здесь не бывало людей.

В публичном доме она стала голой.

Теперь, когда О чувствовала себя в безопасности, она нашла силы вернуться в свое детство. В нищету. Я наблюдал, как О проходит улицу за улицей, разыскивая, кем же стать. Я знал, что, когда она найдет то, что должна найти, она будет принадлежать мне.

Говорит О:

В первый же раз, когда мы спали с В, я узнала, что он меня не любит. Но не знала почему. В результате отвращение и смятение оставили мне лишь обломки веры, за которые я могла цепляться: я цеплялась за веру, что в будущем В сможет меня полюбить.

Как ребенок, который не может поверить, что его матери нет до него дела.

Я осталась в этом борделе. Однажды вернулся В и сказал, что хочет, чтобы я встретилась с женщиной, которую он обожает больше жизни. Для этого он собирался забрать меня на день из борделя.

До его встречи со мной они пробыли вместе долгие годы. Так он сказал. Потом она ушла от него. Виноват был он: он ей не подходил. В Китае она вернулась к нему, и теперь он хотел сделать для нее все, что только в человеческих силах.

Хотя она и вернулась к нему, она все еще не была уверена, хочет ли с ним быть, и это заставляло его любить ее еще сильнее.

Я не знала, кто я для В, почему он рассказывал мне о женщине, которой поклонялся.

Я могла цепляться за свое отвращение. Может быть, отвращение — это в конечном счете кое-что. Мужское тело. Я пошла за ним из борделя. По тем улицам, которые начала обследовать сама по себе.

Под небом летала птица.

Его подруга была такой же белокожей, как и я. Но она была красивая и богатая. С момента нашей встречи я знала, что я для нее не существую — точно так же, как не существую и для В, что она не знает, как любить. Она была одним из этаких собственников. Она кем-то была.

Я могла любить В, чего она никогда бы не смогла, но чего он хотел? Хотел ли он всего того, что я была способна ему дать?

После обеда он отвел нас со своей подругой обратно в бордель и там привязал меня к кровати. Воткнутые в плоть под самыми нижними ресницами иголки не позволяли мне закрыть глаза. Передо мной В занимался с нею любовью. Сначала пальцами. Нежно поигрывая наружными губами. Из бледно-розовых они превратились в кроваво-красные. Открылись моим глазам, когда он убрал руку. Несколько пальцев было у нее во рту. Он гнул, клонил ее, а затем повернулся — ее щель сочилась так обильно, что я видела набухшие на кончиках его пальцев капли — и вставил свой член, о котором были все мои мысли, в эту самую щель, которая, должно быть, раскрылась в ожидании, вопияла в предвкушении наслаждения, какая разница, любила она его или нет, все равно он ее имел, протыкал, пропарывал, молотил, мял, и все это выливалось в наслаждение, тело — это наслаждение, я познала наслаждение и созерцаю бесконечное наслаждение, как оно приходит снова, снова, снова, оно, которое я познала и в котором мне теперь отказано.

Богатая, она могла так никогда и не узнать, в чем состояло мое удовольствие, и посему я изменилась.

Во время обеда, а потом и во время их секса, который я была вынуждена — также и самой собою — наблюдать, на моих губах была та помада, которой пользовалась моя мать. Моя мать всегда разгуливала по дому голой, то и дело трогая свое тело. На губах ее лежала кровь ее месячных. У нее в доме не было мужчин, поскольку мой отец бросил ее до того, как я родилась.

Поскольку я никогда не знала тебя, каждый мужчина, которого я трахаю, это ты. Папочка. Каждый член проникает мне во влагалище, а оно, поскольку я никогда не знала тебя, — река под названием Ахерон. Я же сказала, что просто собираюсь рассказать правду: Когда ты, хер из херов, ты, единственный в мире любовник — я-то знаю, ибо мне ради секса надлежит жить, а не умереть, — когда ты слинял, сдрочил, свинтил, соскочил и исчез прежде, чем я родилась, ты выбросил меня, а я еще не была даже и рождена, в совсем другой мир.

Имя этому миру — Китай.

Кто поймет несметность населения Китая, его детей, его марширующих по-солдатски студентов?

Арто переписывает свое первое письмо к Жоржу ле Бретону:

Я существо неистовое, полное яростных бурь и других катастрофических явлений. Я по-прежнему могу лишь начать это письмо, начинать его снова и снова, поскольку, чтобы писать, я должен пожирать себя, мое тело — моя единственная пища. Но я не хочу говорить о себе. Я хочу обсудить Жерара де Нерваля. Он доставлял средства к существованию — к жизни мира. Из мифа и магии он составил живой мир. Царство мифа и магии, к которому он прикоснулся, было царством Похорон. Его собственной смерти и похорон.

Я расскажу о смерти, своей смерти, позже.

Карта Таро в царстве Нерваля — это Повешенный. Хайдеггер под тем же знаком перевернул самое себя и отвернулся от Гитлера. Пытаясь «прийти к соглашению со своим <…> прошлым в нацистском движении», он объяснял, что «сама возможность какого-либо выступления» или «воля к главенству и управлению» была «своего рода первородным грехом, в котором он находит себя виновным». Вместо вот-бытия он особенно выделял бытие или, по своей сути, благоговейную созерцательность, которая способна открыть и оставить открытой возможность некоего нового язычества, в коем не сможет подняться никакая верховная власть, никакая суверенность не восстанет из праха недоношенной гитлеровской революции.

В царстве Нерваля благоговейная созерцательность — это Повешенный. Созерцательность — это акт выворачивания наизнанку, переворачивания, странствие по дороге в край мертвых, будучи — оставаясь — при этом в живых. Созерцательность с виду ничего не делает. Иными словами, для меня карта с Повешенным представляет почти невероятную возможность — что это общество, в котором человеческая индивидуальность зависит от того, чем она владеет, а не что владеет ею, что это общество, в котором я живу, сможет измениться.

Жерар де Нерваль был моряком, он погружался в забвение и при этом писал забвению наперекор. Он ненавидел свое херово мужество и поэтому трижды погружался в Ахерон, в забвение, пока наконец его окровавленный хер не закачался на этих водах. Другими словами, он повесился.

Говорит О:

День за днем я бродила в поисках В, которого мне не суждено было более встретить.

Письмо продолжается:

Я — тот Жерар де Нерваль, который повесился в двенадцать часов ночи в четверг. Другой же умер в Париже или объявил, что его смерть не за горами, он объявил, что вот-вот умрет от одиночества.

Я, Жерар де Нерваль, который пишет наперекор утилитарной концепции мироздания, намерен повеситься на привязанной к решетке завязке от фартука. Ничего не останется.

Сейчас я, Жерар де Нерваль, хочу поговорить о разнице между повешением и Повешенным.

Я, Антонен Арто, повесился и не умер.

Я живу в трущобах Китая и собираюсь приобщиться к сексу.

Говорит О:

Если рядом нет В, я не хочу быть шлюхой.

Говорит Арто:

Я вошел в бордель, чтобы встретиться с О. Меня, спросив, куда я иду, остановила Мадам. Я сказал, что иду служить О.

Она объяснила, что я должен дать ей денег и только тогда смогу быть с О. Поскольку денег у меня не было, меня вышвырнули вон.

Я очутился на рыночной площади, где все продавалось и все покупалось. У некоторых бедняков там не было ни рук, ни ног. Другие согласны были за деньги на любые сексуальные услуги. Детишки говорили, что треть из них умрет, если следующий урожай не даст достаточно бобов. Я решил, что должен остановить тот ад, в котором живу.

Я знал, что меня вышвырнули из публичного дома, потому что я отказался дать О деньги.

Я хотел, чтобы О любила меня.

Отказав мне в сексуальности, они заронили в меня семена бунта. В трущобах найдутся и другие мужчины и женщины вроде меня. Те, которые сделают все, что понадобится, чтобы все изменить.

Говорит О:

Я больше не хочу быть шлюхой.

Говорит Арто:

Как раз в это время революционеры, как мужчины, так и женщины, встретились под скудным светом ущербной луны.

— Мы бедны, — говорили они. — Нам нужно заполучить оружие.

— Один белый человек дал нам на оружие немного денег, наверное, чтобы спасти свою собственную шкуру.

Хотя меня не интересовали подобные орудия, я согласился взяться за поставку автоматов, более чем опасное предприятие, получив за это в точности ту сумму, которая была нужна, чтобы выкупить и освободить О.

Так я и отсек свое херово мужество, и из моего сердца, о котором я ничего не знал, потекла кровь.

Говорит О:

Долго ли еще продлится это царство мазохизма?

Арто адресует этот вариант своего письма О:

Куда бы он ни направлялся, Нерваль всегда носил с собой старый и грязный шнурок от фартука, принадлежавшего когда-то царице Савской. Так мне говорил Нерваль. Или это была завязка от корсета мадам де Ментенон. Или Маргариты Валуа.

На этом-то шнуре от фартука, привязав его к решетке, он и повесился. Черная, поломанная, замаранная собачьим дерьмом решетка находилась внизу каменной лестницы, которая вела на улицу Тюери. С этой лестничной площадки легко было спрыгнуть вниз.

Пока Нерваль раскачивался там, над ним кружил ворон, казалось, он сидел у него на голове и каркал не останавливаясь: «Хочу пить».

Возможно, старая птица не знала других слов.

Я, Антонен Арто, теперь собственник, ибо владею языком самоубийства.

Почему Жерар де Нерваль повесился на пустой струне шнурка? Почему это общество, то есть Китай, ненормально?

Чтобы узнать, почему Жерар в безумии порешил себя, я войду в его душу:

Жерар был таким же человеком, как и я. Он написал:

…Сраженный гением твоим, о Яхве, наповал

Последним, «О тиран!» — из адских бездн вскричал.

Жерар был последним, потому что писал это, собираясь покончить с собой, он писал свою предсмертную записку Богу-Тирану, самое существование которого обрекало Жерара на ад. То есть Жерар покончил с собой из-за существования Бога: Жерар воспротивился тирании Бога, отрезав себе голову. Ибо Бог — это голова, гений. Жерар отсек себе голову шнурком от женского фартука, так что теперь он — женщина, теперь у него между руками дыра. Каждая душа — ничто. Душа Жерара де Нерваля научила меня, что ничто — ужасающая бездна, из которой всегда пробуждается сознание, чтобы перейти во что-то и тем самым существовать.

Телесная дыра, которую каждый мужчина — но не женщина, — включая Жерара де Нерваля и меня самого, должен сделать, это бездна рта.

Я нашел этот язык, вот почему я могу написать тебе, О, это письмо. Понимаешь, Жерар, который был таким же обнаженным, как и ты сейчас, дал мне язык, и тот не лжет, потому что бьет из дыры его тела.

Ты обнажена, поэтому я знаю: тебе досталось тело.

Когда Жерар отсек себе голову, он сделал наружным все то, что было в нем внутренним: сегодня все внутреннее становится внешним, и это-то я и зову революцией, а те люди, которые являются дырами, — вожаки этой революции.

Мне случилось знать Жерара де Нерваля, и он был революционером и до, и после того, как повесился на шнурке от передника. Он повесился на женском шнурке в знак протеста против политического контроля. Самоубийство — не более чем протест против контроля. Повторяю это. Когда он кастрировал себя, из него потек язык.

Я свидетель, что это так.

Теперь уже я — кастрировавший себя Жерар де Нерваль, поскольку сознание в форме языка истекает теперь из меня и меня терзает, так что я могу быть с тобой. Я буду владеть тобой, О.

Говорит О:

Теперь я знала, что В никогда не вернется ко мне и не заберет из борделя.

Осознавать, что он никогда меня не полюбит, было все равно что знать: он меня никогда не любил.

Я уже не была более в безопасности и поэтому заболела. Я была при смерти.

Как раз в это время революционные студенты, вооруженные куда профессиональнее окружавших их полицейских, ворвались в расположенное неподалеку от трущоб английское посольство. Несмотря на серьезные потери и даже убитых, им удалось разрушить правительственное здание.

Выздоровев, я узнала, что В был одним из совладельцев публичного дома. Я и раньше знала, что он богат. Меня больше не волновали чувства В ко мне: все, что я от него хотела, — быть от меня подальше.

Я хотела, чтобы В не было со мною рядом: я не хотела, чтобы что-то менялось.

В и дал первым деньги на оружие террористам. Возможно, он даже не знал почему. Возможно, он испытывал потребность подрывать и разрушать. Я не знала В и не знаю. Когда налет революционеров на англичан увенчался успехом, он, вероятно, испугался. Впервые в своей жизни он понял, что быть белым и богатым означает быть уязвимым. Поэтому, когда революционеры вернулись к нему с просьбой о новых деньгах, он им отказал.

Они принялись его избивать. Они его чуть не убили.

Стоило мне узнать, что произошло, и я перестала ненавидеть В за то, что он не ответил на мою любовь.

В стычке перед взрывом английского посольства юноша, добывший для революционеров оружие, оказался тяжело ранен в руку.

Сжимая в другой руке деньги, которые заработал, доставляя террористам оружие, он пришел в бордель. Он разыскал Мадам и дал ей столько денег, сколько она запросила за меня.

Я не знала, что мне купили свободу.

Из-за двери моей спальни Арто сказал, что вернулся за мной.

— Я еще больна. Я не хочу никого видеть.

Он вломился в мою комнату, и я ударила его. Он рухнул на пол, прямо на сломанную руку. Когда он вскрикнул, я удивилась.

— Ты же еще мальчишка, как ты умудрился так серьезно пострадать?

Его рука была вывернута под немыслимым углом.

Теперь я понимала, что кому-то может быть больнее, чем мне. Нагнувшись, я втащила его тело к себе на бедро, как можно выше. Я просто хотела с ним трахнуться. В это мгновение боль была для него тем же самым, что и сексуальное наслаждение. Для меня же каждый участок моей кожи стал отверстым проходом; потому все части его тела могли сделать и делали со мной все что угодно.

Мы дивились своим телам.

Арто переписывает свое письмо:

Когда я увидел О, я хотел защитить ее, потому что она поклонялась своей пизде.

Говорит О:

Я никогда больше не видела Арто.

Ослабев не только из-за побоев, но и из-за того, что его покинула богатая подруга, В начал сходить с ума.

Он узнал, что этот парнишка и я влюблены друг в друга. Он начал преследовать Арто по трущобным улицам, которые все более и более смердели революционерами, по тупиковым проулкам. В одном из них он выстрелил в юного поэта и оставил его там умирать.

В те дни повсюду было слишком много тел, чтобы говорить об убийстве.

Когда я услышала об этом, мне уже не было дела, что случится с В. Я ушла из публичного дома. Для меня во всем мире не осталось больше мужчин.

Когда-то я разыскивала в своих грезах отца, а нашла молоденького и безумного паренька, которого потом убили.

Я стояла на краю нового мира.

Примечания

1

Dionys Mascolo. Lettre polonaise sur la misère intellectuelle en France.

2

«Нужно подчеркнуть исключительную важность единственного из течений мысли во Франции в первой половине XX века: сюрреализма… Только он в период между двух войн сумел с никем не превзойденной точностью выдвинуть требования, которые являлись одновременно требованиями чистой мысли и требованиями непосредственно человеческими. Только он сумел с неустанным упорством напоминать, что революция и поэзия — лишь одно и то же».

3

Я посвящаю (но не освящаю ими) эти неуверенные страницы тем книгам, в которых уже произошло, себя пообещав, отсутствие книги и которые были написаны… но пусть к ним здесь отсылает лишь отсутствие имени — из дружбы.

4

Покаянно (лат.).

5

Подготовка расследования посланниками Королевского Совета отдельных частных дел против тамплиеров, подобных замышленному мадам де Палансе, свидетельствует о предварительной стадии намеченной Филиппом общей операции против Храма; если бы брат Лаир остался в руках своих мучителей, его признания были бы обнародованы после одновременного ареста всех тамплиеров, целью которого было поставить Папу перед свершившимся фактом.

6

И, совсем недавно, в США, отчет Президентской комиссии по непристойности и порнографии, выводы которой в спешном порядке пришлось приглушить, ибо они шли вразрез с тем, что желает от власти мораль. Все эти материалы целиком появились по-французски в серии 10:18 (в 60-70-е годы лучшая французская серия карманного — 10×18 см — формата, апеллирующая к интеллектуальному читателю. — В. Л.).

7

Перевод Ю. Корнеева.

8

В силу самого факта (лат.).

9

В русском переводе — «25 рассказов Веталы».

10

На самом деле — в книге V, содержащей, между прочим, и завершение истории Персея.

11

В английской пунктуации альтернативой кавычке вида “ служит ‘, а не «, как в русской.

12

И вот мое эссе (фр.).

13

Телятина под тунцом (итал.).

14

Abject — жалкий, презренный (англ.).

Content

LOCUS SOLUS
Антология литературного авангарда XX века
в переводах Виктора Лапицкого
Издание второе, дополненное и переработанное

От составителя

РАЙМОН РУССЕЛЬ Raymond Roussel

LOCUS SOLUS (Фрагменты)

АНТОНЕН APTO Antonin Artaud

ПОЛЬ-ПТАШНИК, или ПЛОЩАДЬ ЛЮБВИ

НЕРВОМЕТР

ЭЛОИЗА И АБЕЛЯР

СВЕТ-АБЕЛЯР

УЧЕЛЛО-ВОЛОСАТИК

ЖОРЖ БАТАЙ Georges Bataille

СОЛНЕЧНЫЙ АНУС

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЯ

МОРИС БЛАНШО Maurice Blanchot

ВЗГЛЯД ОРФЕЯ

ПЕНИЕ СИРЕН

СМЕРТЬ ПОСЛЕДНЕГО ПИСАТЕЛЯ

МОГУЩЕСТВО И СЛАВА

ОТСУТСТВИЕ КНИГИ

ПЬЕР КЛОССОВСКИ Pierre Klossowski

БАФОМЕТ (Пролог к роману)

ЖЮЛЬЕН ГРАК Julien Gracq

ДОРОГА

АЛЕН РОБ-ГРИЙЕ Alain Robbe-Grillet

«ИСТОРИЯ КРЫС», или К ПРЕСТУПЛЕНИЮ ВЕДЕТ НЕ ЧТО ИНОЕ, КАК ДОБРОДЕТЕЛЬ

ЭРИК ШЕВИЙЯР Éric Chevillard

КРАБА ВИДНАЯ ТУМАННОСТЬ (Фрагменты)

ЕСЛИ БЫ ПРАВАЯ РУКА ПИСАТЕЛЯ БЫЛА КРАБОМ

ОДИН СЛУЧАЙ ЖИВОЛЮБИЯ

РОБЕРТ КУВЕР Robert Coover

ДОМИК-ПРЯНИК

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ СО ШЛЯПОЙ

ДЖ. Г. БАЛЛАРД J. G. Ballard

ВЫСТАВКА ЖЕСТОКОСТИ (Главы из романа)

БРАЙАН ОЛДИС Brian Aldiss

НЕВОЗМОЖНОЕ КУКОЛЬНОЕ ШОУ Жизненный цикл из тринадцати мироведческих пьес для антитеатра

АНДЖЕЛА КАРТЕР Angela Carter

ПРЕКРАСНАЯ ДОЧЬ ПАЛАЧА

ХОЗЯИН

ДЖОН БАРТ John Barth

ДУНЬЯЗАДИАДА

РАССКАЗЫ В РАССКАЗАХ В РАССКАЗАХ

УОЛТЕР АБИШ Walter Abish

ЩЕЛЧОК НАПОСЛЕДОК

ПЫЛ/ТРЕПЕТ/ЖЕСТОКОСТЬ

МАЙКЛ БРОДСКИЙ Michael Brodsky

КОРИДОР

ОСАДА

А СЫН, ОН ЗНАТЬ НЕ ДОЛЖЕН

КЭТИ АКЕР Kathy Acker

ПРИ ВЗГЛЯДЕ НА ПОЛ

КИСКА, КОРОЛЬ ПИРАТОВ (Вступление к роману)

Примечания