Мэри Лю

Гений

Marie Lu

PRODIGY

Copyright © 2013 by Xiwei Lu

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form.

This edition published by arrangement with G. P. Putman’s Sons, an imprint of Penguin Young Readers Group, a division of Penguin Random House LLC

© Г. Крылов, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

* * *

Моему маяку в ночи

Примо Галанозо посвящается

Лас-Вегас, штат Невада,

Американская Республика.

Население — 7 427 431

Джун

4 января, 19:32. Стандартное океаническое время.

Тридцать пять дней спустя после смерти Метиаса

Дэй, вздрогнув, просыпается рядом со мной. Его лоб покрыт капельками пота, а щеки влажны от слез. Дышит он тяжело.

Я наклоняюсь над ним и убираю влажную прядь с его лица. Рана у меня на плече уже затянулась, но стоит пошевелиться, как она снова пульсирует. Дэй садится, слабой рукой трет глаза и оглядывает раскачивающийся вагон, словно ищет что-то. Сначала он рассматривает штабели ящиков в темном углу, потом мешковину, устилающую пол, и рюкзачок с едой и водой между нами. У него уходит несколько секунд на то, чтобы прийти в себя и вспомнить, что мы пробрались в поезд до Вегаса. Еще несколько секунд — и напряжение отпускает его, он позволяет себе расслабиться и откинуться к стене.

Я легонько похлопываю его по руке:

— Как ты?

Этот вопрос я повторяю постоянно.

Дэй пожимает плечами.

— Ничего, — бормочет он. — Просто кошмар приснился.

Девять дней назад мы бежали из Баталла-Холла, а потом и из Лос-Анджелеса. И с того времени стоит Дэю закрыть глаза, как его начинают мучить кошмары. В первые часы после побега, когда нам удалось немного отдохнуть в заброшенном депо, Дэй постоянно вскрикивал и просыпался. Нам повезло: ни солдаты, ни полицейские его не слышали. С тех пор у меня выработалась привычка гладить его волосы, когда он засыпает, целовать щеки, лоб и веки. Он все еще просыпается, задыхаясь от слез, его безумные глаза ищут то, что он потерял. Но теперь, по крайней мере, без криков.

Иногда, если Дэй долго безмолвствует, я задаюсь вопросом, не сходит ли он с ума. Эта мысль меня пугает. Я не могу его потерять. Пытаюсь убедить себя, что руководствуюсь чисто практическими соображениями: сейчас поодиночке у нас почти нет шансов выжить, а его навыки хорошо дополняют мои. К тому же… мне больше некого защищать. Я тоже пролила немало слез, хотя и позволяю себе реветь, только когда он засыпает. Прошлой ночью я оплакивала Олли. Наверное, глупо убиваться по собаке, в то время как Республика истребила всех наших родственников, но ничего не могу с собой поделать. Щенка принес домой Метиас. Белый лопоухий шар с огромными лапами и дружелюбными карими глазами — я таких добродушных, нескладных существ в жизни не видела. Олли был моим другом, а я его оставила.

— Что тебе приснилось? — шепотом спрашиваю я у Дэя.

— Не запомнил.

Дэй меняет позу и морщится: задел раненой ногой пол. Его тело застывает от боли, и я вижу, как напрягаются руки под рубашкой — набухают узлы крепких мускулов, натренированных за годы жизни на улице. С губ Дэя срывается тяжелое дыхание. Я вспоминаю, как он прижал меня к стене в проулке, ненасытность его первого поцелуя. Смущенно отвожу глаза от его рта, чтобы отделаться от этих мыслей.

Он кивает в сторону вагонной двери:

— Где мы сейчас? Уже, должно быть, недалеко.

У меня появляется предлог отвлечься, и я встаю, опираюсь о покачивающуюся стену вагона и выглядываю в крохотное окошко. Ландшафт почти не изменился: бесконечные многоквартирные высотки и фабрики, трубы и старые шоссейные развязки, размытые послеполуденным дождем в голубоватый и пурпурно-серый. Мы все еще едем по бедным секторам. Они практически ничем не отличаются от трущоб Лос-Анджелеса. Огромная дамба вдали наполовину закрывает обзор, но я вижу громадный информационный экран, прищуриваюсь и успеваю прочесть маленькие буковки в нижнем углу.

— Боулдер, штат Невада, — объявляю я. — Теперь уже совсем близко. Поезд, возможно, остановится здесь ненадолго, а потом до Вегаса минут тридцать пять.

Дэй кивает. Он нагибается, развязывает наш рюкзачок и ищет, что бы поесть.

— Хорошо. Чем скорее доберемся, тем скорее найдем Патриотов.

Он словно где-то в другом месте. Иногда Дэй рассказывает о своих кошмарах — то он проваливает Испытание, то теряет Тесс на улицах, то убегает от противочумных патрулей. Но если он такой, как сейчас, если держит сны при себе, я знаю: ему снилась семья, смерть матери или Джона. Может, так даже лучше — не надо ему делиться со мной кошмарами. Меня и свои мучают, и я не уверена, хватит ли мне мужества выслушивать еще и его.

— Ты твердо решил отыскать Патриотов? — спрашиваю я, глядя на Дэя, пока тот вытаскивает из рюкзака кусок черствой лепешки.

Я уже не в первый раз проверяю, так ли ему на самом деле необходимо попасть в Вегас, и делаю это как можно деликатнее. Меньше всего мне хочется, чтобы Дэй решил, будто мне безразлична судьба Тесс или я побаиваюсь встречи с пользующейся дурной славой повстанческой группой.

— Тесс по собственной воле к ним поехала. А попытавшись ее вернуть, не подвергнем ли мы ее жизнь опасности?

Отвечает он не сразу, сначала разрывает лепешку, протягивает половину мне.

— Поешь. Ты давно не ела.

— Нет, спасибо, — отказываюсь я вежливым жестом. — Не люблю лепешек.

Мне тут же хочется взять свои слова обратно. Дэй опускает глаза и кладет вторую половину в рюкзачок с едой, потом молча жует свою долю. Ох и дура же я — надо было такое сказать! Не люблю лепешек. Я практически слышу, что творится в его голове: «Богатенькая высокомерная девчонка. Может себе позволить выбирать еду».

Я безмолвно отчитываю себя и делаю заметку на память: в следующий раз нужно быть деликатнее.

Он откусывает от лепешки раз, другой и наконец отвечает:

— Я не могу оставить Тесс, пока не уверюсь, что с ней все в порядке.

Конечно же не может. Дэй не способен бросить без помощи близкого человека, тем более девочку-сироту, вместе с которой рос на улице. Я тоже понимаю потенциал знакомства с Патриотами: в конечном счете именно они помогли мне и Дэю бежать из Лос-Анджелеса. Это крупная и хорошо организованная группа. Может, им известно, что делает Республика с младшим братом Дэя — Иденом. Может, им удастся вылечить рану на ноге Дэя — с того рокового утра, когда коммандер Джеймсон прострелила Дэю ногу и арестовала его, рана словно на качелях раскачивается: то затягивается, то снова гноится. А теперь и вовсе превратилась в гнилую кровоточащую массу. Ему необходима врачебная помощь.

Но есть одна проблема.

— Патриоты не станут нам помогать, если мы так или иначе им не заплатим, — говорю я. — А что мы им можем дать?

Чтобы подчеркнуть свои слова, я выуживаю из карманов жалкие остатки денег. Четыре тысячи купюрами Республики. Все, что у меня было при себе перед бегством. Не могу передать, как я тоскую по прежней роскошной жизни. На счете моей семьи лежат миллионы, но я уже никогда не получу к ним доступа.

Дэй доедает лепешку и, сжав губы, взвешивает мои слова.

— Да, я знаю, — говорит он, проводя пятерней по своим светлым волосам. — Но что ты предлагаешь? К кому еще мы можем пойти?

Я беспомощно покачиваю головой. Дэй прав: мне совсем не хочется снова встречаться с Патриотами, но выбор очень ограниченный. Патриоты помогли нам бежать из Баталла-Холла, и когда Дэй еще не пришел в себя, а меня донимала рана в плече, я попросила этих людей взять нас с собой в Вегас. Я надеялась, что они и тут нам помогут.

Они отказались.

«Ты заплатила за спасение Дэя. Но мы не нанимались тащить вас, полудохлых, до самого Вегаса, — сказала Каэдэ. — И черт побери, солдаты Республики ищут вас повсюду. Мы не бюро добрых услуг. Я не собираюсь рисковать собственной шеей ради ваших красивых глаз».

Прежде я считала, что наша судьба небезразлична Патриотам, но слова Каэдэ вернули меня к реальности. Они помогли нам, потому что я заплатила двести тысяч республиканских долларов — деньги, которые получила в награду за поимку Дэя. Но и тогда пришлось уговаривать Каэдэ, прежде чем та отправила к нам своих товарищей.

Позволить Дэю увидеть Тесс. Вылечить Дэю раненую ногу. Рассказать, где находится его брат. За все это они потребуют платы. Эх, если бы перед побегом я могла взять побольше денег.

— Для одиночек нет места опаснее, чем Вегас, — говорю я, осторожно поглаживая заживающее плечо. — А Патриоты, вполне возможно, даже не пожелают нас выслушать. Давай просто продумаем этот вариант.

— Джун, я понимаю, тебе трудно увидеть в Патриотах друзей, — отвечает Дэй. — Тебя учили их ненавидеть. Но они потенциальные союзники. Я доверяю им больше, чем Республике. А ты разве нет?

Я не знаю, есть ли в его словах упрек. Дэй не улавливает мысль, которую я пытаюсь до него донести: возможно, Патриоты не станут нам помогать, и тогда мы окажемся один на один с враждебным городом. Но Дэй думает, будто причина моих колебаний — недоверие к Патриотам, будто в глубине души я прежняя Джун Айпэрис, выдающийся гений Республики… все еще преданный стране. Неужели это правда? Я теперь преступница и уже никогда не смогу вернуться к роскоши прежней жизни. От этой мысли в животе возникает пустота — противное сосущее чувство, словно я тоскую по тем временам, когда была золотой девочкой Республики. А может, и тоскую.

Если я больше не золотая девочка Республики, то кто я?

— Хорошо, мы попытаемся найти Патриотов, — соглашаюсь я.

Мне уже ясно: ни на что другое уговорить его не удастся.

— Спасибо, — кивает Дэй.

На его красивом лице появляется улыбка, неотразимая теплота которой притягивает меня. Но Дэй не пытается меня обнять. Не берет за руку. Не приникает плечом к моему плечу, не гладит мои волосы, не шепчет на ухо слова утешения, не прикасается головой к моей. Я даже не отдавала себе отчета в том, насколько привыкла к его маленьким знакам внимания, как мне их не хватает. Но сейчас почему-то чувствуется отчуждение.

Может, его кошмарный сон был обо мне?

Оно обрушивается, едва мы выходим на главную улицу Лас-Вегаса. Сообщение.

Если в Вегасе и есть место, где нам категорически нельзя появляться, то это, конечно, главная улица. По обе стороны этой самой оживленной улицы стоят громадные телевизионные экраны (по шесть на каждый квартал), с них льется непрерывный поток новостей. Ослепительные лучи прожекторов настойчиво обшаривают стены. Здания здесь раза в два больше, чем в Лос-Анджелесе. В центре высятся небоскребы и громадные пирамидальные посадочные доки (общим числом восемь; у них квадратные основания, а грани имеют форму равнобедренных треугольников), с вершины которых светят яркие прожектора. В мучительно сухом воздухе пустыни стоит прогорклый запах дыма; здесь не случается благодатных ураганов, нет никаких морей или озер. Военные перемещаются туда-сюда по улице прямоугольными колоннами, типичными для Вегаса, солдаты одеты в черную форму с морскими знаками различия, их присылают сюда с фронта в порядке ротации. Дальше, за небоскребами главной улицы, видны ряды реактивных истребителей, все они выруливают к взлетно-посадочной полосе. В небе висят воздухолеты.

Военный город, мир солдат.

Когда мы с Дэем выходим на главную улицу и направляемся к другому ее концу, солнце скрывается за горизонтом. Дэй тяжело опирается на мое плечо, дышит он неглубоко, лицо искажено гримасой боли. Я стараюсь поддерживать его, не привлекая внимания, но нагрузка слишком велика, а потому мы движемся не по прямой, а так, словно выпили лишнего.

— Как у нас дела? — шепчет он мне на ухо, я чувствую жар губ.

Не уверена — может, он бредит от боли, а может, дело в моей одежде, но, в общем-то, сегодня вечером я не возражаю против самых смелых его ухаживаний. Если в поезде мы чувствовали неловкость, то теперь все переменилось к лучшему. Дэй идет, не поднимая головы, пряча глаза под длинными ресницами и стараясь не встречаться взглядом с военными, которые шастают туда-сюда по тротуару. Он неловко поеживается в своем мундире. Его платиновые волосы спрятаны под черной солдатской фуражкой, закрывающей почти все лицо.

— Дела обстоят неплохо, — отвечаю я. — Запомни: ты пьян. И счастлив. Предполагается, что ты вожделеешь к своей спутнице. Пытайся чуть шире улыбаться.

Дэй вымучивает гигантскую улыбку. Не менее обаятельную, чем всегда.

— Ну-ну, детка. Мне казалось, я прекрасно играю свою роль. Обнимаю лучшую ночную бабочку, какую только можно найти в этом городишке. Как же я могу к тебе не вожделеть? Вот он я, и я вожделею.

Дэй смотрит на меня, порхают его ресницы. Он напускает на себя такой нелепый вид, что я не могу удержаться от смеха. Еще один прохожий кидает на меня взгляд.

— Так гораздо лучше.

Меня пробирает дрожь, когда он прикасается губами к впадинке на шее. Не выходи из роли. Сосредоточься. На талии и на щиколотках позвякивают золоченые побрякушки.

— Как твоя нога?

Дэй чуть отстраняется от меня.

— Я и думать о ней забыл, пока ты не напомнила, — шепчет он и тут же морщится, попадая ногой в выбоинку на тротуаре; я покрепче обхватываю его. — До следующей остановки дотерплю.

— Не забывай — два пальца ко лбу, если захочешь остановиться.

— Да-да. Если станет плохо, я тебе дам знать.

Мимо нас проходят еще два солдата с ухмыляющимися накрашенными спутницами; тени под глазами сверкают блестками, на щеках изящные татуировки; одеты девицы в едва прикрывающие тело танцевальные костюмы с красными искусственными перьями. Один из солдат оглядывает меня, смеется, его остекленевшие глаза широко раскрываются.

— Ты из какого клуба, красотка? — Он еле ворочает заплетающимся языком. — Что-то я тебя не помню.

Он тянется к моей обнаженной талии, хочет прикоснуться к коже. Но прежде, чем солдат успевает дотронуться, Дэй выкидывает руку и грубо отталкивает его:

— Не лапай.

Дэй усмехается и беззаботно подмигивает солдату, но предостережение в его глазах и голосе заставляет того отпрянуть. Военный подмигивает нам обоим, бормочет что-то себе под нос и уходит вместе со своими друзьями.

Я пытаюсь подражать смеху ночных бабочек, потом встряхиваю головой.

— В следующий раз просто не обращай внимания, — шепчу я Дэю, одновременно целуя его в щеку, словно он мой лучший клиент. — Меньше всего нам сейчас надо ввязаться в драку.

— Ты серьезно? — Дэй пожимает плечами и, преодолевая боль, идет дальше. — Это была бы очень смешная драка. У него просто не было шансов.

Я покачиваю головой и решаю не обращать внимания на шутку.

Мимо нас, выписывая ногами кренделя, проходит еще одна громкоголосая пьяная группа. Семь кадетов, два лейтенанта, золотые повязки на рукавах с дакотскими знаками различия, а значит они только что прибыли с севера и еще не успели поменять повязки на новые с символами их батальона. Они обнимают бабочек из клубов Белладжио — это великолепные девицы с алыми бархотками на шеях и татуировками на предплечьях. Вероятно, солдаты квартируются в казармах над клубами.

Я еще раз проверяю свое одеяние, украденное из примерочной «Сан-Палас». По виду я не отличаюсь от других бабочек. Золотые цепочки с побрякушками на талии и щиколотках. Перья и золотые ленточки в моих алых (от краски из баллончика) косичках. Дымчатые с блестками тени для век. На щеке и веке вульгарная татуировка в виде птицы-феникса. Среди красных шелков открыты плечи и талия. Черные ботинки на шнурках.

Но есть кое-что, чего не носят другие девицы.

Цепочка из тринадцати маленьких сверкающих зеркал, которых практически не видно за прочими побрякушками на щиколотке. С расстояния их можно принять за еще одно украшение, совершенно не привлекающее внимания. Но, попадая в свет уличных фонарей, эта цепочка превращается в ряд сверкающих огоньков. Числом тринадцать — неофициальный знак Патриотов. Наш сигнал. Они, вероятно, постоянно наблюдают за главной улицей Вегаса, а потому как минимум заметят на мне сверкающую гирлянду. А когда заметят, признают в нас ту пару, которой помогли спастись в Лос-Анджелесе.

Динамики телеэкранов громко крякают. Присяга начнется в любую минуту. В отличие от Лос-Анджелеса, в Вегасе национальную присягу крутят пять раз в день, все экраны прекращают крутить рекламу или новости, вместо этого появляются громадные изображения Президента, а затем все громкоговорители города передают следующий текст: «Я приношу клятву верности флагу великой Американской Республики, нашему Президенту, нашим славным штатам, единству против Колоний, нашей неминуемой победе!»

Не так давно я каждое утро с таким же энтузиазмом, как и все остальные, повторяла слова присяги; я была исполнена решимости не допустить, чтобы Колонии Восточного побережья прибрали к рукам наше драгоценное Западное побережье. Но так было до того, как я узнала, какую роль сыграла Республика в смерти моих родителей. Теперь я не понимаю, как к этому относиться. Пусть выиграют Колонии?

Начинают транслировать новостную хронику. Итоговый выпуск за неделю. Мы с Дэем смотрим, как на экранах сменяются заголовки:

ПОБЕДОНОСНАЯ РЕСПУБЛИКА

В БИТВЕ ЗА АМАРИЛЛО В ВОСТОЧНОМ ТЕХАСЕ ЗАХВАТИЛА НОВЫЕ ТЕРРИТОРИИ КОЛОНИЙ

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О НАВОДНЕНИИ В САКРАМЕНТО,ШТАТ КАЛИФОРНИЯ, ОТМЕНЕНО

ПРЕЗИДЕНТ ПОСЕЩАЕТ БОЕВЫЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ НА СЕВЕРНОМ ФРОНТЕ, УКРЕПЛЯЯ БОЕВОЙ ДУХ

Большинство сообщений не представляют никакого интереса — обычные заголовки новостей, поступающих с фронта, прогноз погоды, изменение законодательства, извещения о карантине для Вегаса.

Вдруг Дэй похлопывает меня по плечу и показывает на один из экранов.

КАРАНТИН В ЛОС-АНДЖЕЛЕСЕ РАСПРОСТРАНЕН НА ИЗУМРУДНЫЙ И ОПАЛОВЫЙ СЕКТОРЫ

— Секторы драгоценных камней? — шепчет Дэй.

Мой взгляд все еще прикован к экрану, хотя заголовок уже укатился.

— Ведь там богатые живут.

Я не знаю, что ответить, потому что сама еще не переварила информацию. Изумрудный и Опаловый секторы… Уж не ошибка ли это? Или чума в Лос-Анджелесе приобрела такие масштабы, что сведения о ней транслируются на уличные экраны? Никогда в жизни не слышала, чтобы карантин объявляли в секторах, где проживает верхушка общества. Изумрудный сектор граничит с Рубиновым — неужели в секторе, где живу я, тоже объявят карантин? А наши вакцины? Разве они не исключают вероятность заражения? Я вспоминаю некоторые строчки из дневника Метиаса. Он писал, что когда-нибудь появится вирус, остановить который будет невозможно. Я вспоминаю тайны, раскрытые братом, — подземные фабрики, не поддающиеся контролю болезни… систематические эпидемии. Меня охватывает дрожь. В Лос-Анджелесе справятся с болезнью, утешаю я себя. Эпидемия пойдет на спад, такое случалось и прежде.

Новые заголовки бегут по экрану. Среди них и знакомый — о казни Дэя. Показывают ролик с расстрельным взводом во дворе: брат Дэя Джон принимает на себя пули, предназначенные Дэю, и падает лицом на землю. Дэй опускает глаза.

Следующий заголовок поновее. Он гласит:

СООБЩЕНИЕ О ПРОПАЖЕ № 2001963034

Джун Айпэрис.

Агент Лос-Анджелесской патрульной службы.

Возраст/пол: 15/ж.

Цвет волос: каштановый.

Цвет глаз: карий.

Последний раз ее видели близ Баталла-Холла, Лос-Анджелес, штат Калифорния.

Вознаграждение: 350 000 республиканских долларов.

Увидевшие ее должны немедленно известить местные власти.

Вот как Республика выставляет дело. Якобы я пропала, а они надеются вернуть меня в целости и сохранности. Они не сообщают, что, вероятнее всего, хотят видеть меня мертвой. Я помогла самому известному преступнику страны избежать казни, помогла повстанцам из группы Патриотов инсценировать нападение на военный штаб и предала Республику.

Но они не желают обнародовать эту информацию, а потому разыскивают меня без лишнего шума. К сообщению о пропаже прилагается моя фотография с удостоверения — снимок анфас, неулыбчивое лицо без косметики, только губы чуть тронуты блеском, темные волосы завязаны сзади в высокий хвост, на черном мундире сверкает золотой республиканский герб. Я радуюсь, что сейчас мое лицо разрисовано татуировкой.

Мы проходим половину главной улицы, и тут динамики крякают снова — опять присяга. Останавливаемся. Дэй спотыкается и чуть не падает, но мне удается удержать его. Люди на улице смотрят на телеэкраны (не смотрят только солдаты, шеренги которых заблокировали перекрестки, чтобы обеспечить внимание каждого). Экраны мигают, изображение гаснет, а потом появляются портреты Президента в высоком разрешении.

«Я приношу клятву верности…»

Я чуть ли не с радостью повторяю слова вместе со всеми на улице, но потом напоминаю себе о произошедших переменах. Вспоминаю вечер того дня, когда помогла арестовать Дэя и Президент с сыном пришли лично поздравить меня: благодаря мне печально знаменитый преступник Республики оказался за решеткой. Я вспоминаю, как выглядел Президент в жизни. На телеэкранах у него такие же зеленые глаза, выдающаяся челюсть и темные кудри… но на портретах вы не увидите ни холодности его лица, ни болезненного цвета кожи. С них на нас по-отечески смотрит здоровый человек с розовыми щеками. Я помню его иным.

«…флагу великой Американской Республики…»

Внезапно передача прерывается. На улицах воцаряется тишина, потом среди людей пробегает недоуменный шепоток. Я ни разу не видела, чтобы присяга прерывалась — ни разу, а система информщитов смонтирована так, что поломка одного не влияет на работу остальных.

Дэй оглядывает смолкшие экраны, а мой взгляд обращается к солдатам, застывшим вдоль улицы.

— Сбой? — спрашивает он.

Его затрудненное дыхание беспокоит меня. Продержись еще немного. Здесь нам нельзя оставаться.

Я отрицательно покачиваю головой.

— Нет. Посмотри на солдат. — Я едва заметно киваю в их направлении. — Сменили стойку. Винтовки уже не висят на плечах — их держат в руках. Солдаты готовятся к реакции толпы.

Дэй медленно поворачивает голову. Лицо у него пугающе побледнело.

— Что-то случилось.

С экранов исчезает портрет Президента, а вместо него появляется новое изображение. На нем — точная копия Президента, только гораздо моложе, ему едва ли за двадцать. Те же самые зеленые глаза и темные кудрявые волосы. Я мгновенно вспоминаю волнение, которое пережила, когда впервые увидела его на торжественном приеме. Анден Ставропулос, сын Президента.

Дэй прав. Случилось что-то серьезное.

Президент Республики умер.

Из громкоговорителей звучит незнакомый оптимистичный голос:

— Прежде чем продолжить присягу, мы должны проинструктировать всех солдат и граждан: портреты Президента в ваших домах подлежат замене. Новый портрет вы можете получить в местном отделении полиции. Инспекции с целью обеспечения сотрудничества граждан начнутся через две недели.

Голос сообщает предполагаемые результаты всенациональных выборов, но ни разу не заговаривает о смерти Президента. Или приходе к власти его сына.

Республика, не моргнув глазом, перешла к очередному Президенту, словно Анден и его отец — одно лицо. Голова кружится — я пытаюсь вспомнить, что рассказывали в школе о выборах. Президент всегда назначал преемника, а всенациональные выборы подтверждали его назначение. Неудивительно, что преемником стал Анден. Прежний Президент пришел к власти задолго до моего рождения и просидел в своем кресле не одно десятилетие. А теперь он умер. Мир изменился за несколько секунд.

Все на улице, как и я, и Дэй, понимают, что́ нужно делать. Мы словно по сигналу кланяемся портретам и произносим оставшиеся слова присяги, текст которой уже появился на экранах: «…нашему Президенту, нашим славным штатам, единству против Колоний, нашей неминуемой победе!» Мы повторяем это снова и снова, пока слова светятся на экране, никто не осмеливается замолчать. Я смотрю на солдат, стоящих вдоль улиц. Они крепко держат винтовки. Наконец, по прошествии, кажется, вечности, слова с информщита исчезают, и на нем появляются обычные новостные сюжеты. Мы все идем дальше, словно ничего не случилось.

И тут Дэй спотыкается. Теперь я чувствую его дрожь, и сердце у меня сжимается.

— Держись, — шепчу я.

К собственному удивлению, я чуть не произношу: «Держись, Метиас». Я пытаюсь подхватить Дэя, но тот соскальзывает вниз.

— Извини, — бормочет он.

На его лице выступили капельки пота, его веки от боли крепко сжались. Он подносит два пальца ко лбу. Стоп. Он не может идти.

Я кидаю безумный взгляд по сторонам. Слишком много солдат, а впереди еще долгий путь.

— Нет, ты должен, — твердо говорю я. — Держись. Ты сможешь.

Но на сей раз мои слова не имеют никакого действия: прежде чем я успеваю его подхватить, он падает: сначала на руки, а потом всем телом — на тротуар.

Дэй

Президент умер.

Подача в целом какая-то приглушенная. Люди предполагают, что смерть Президента будет сопровождаться каким-нибудь величественным похоронным маршем, паникой на улицах, национальным трауром, парадом, салютом. Грандиозный банкет, приспущенные флаги, белые знамена на всех зданиях. Что-нибудь такое шикарное. Но я прожил еще слишком мало и не видел смерти ни одного Президента. Если не считать выдвижения назначенного покойным наследника и имитации всенародных выборов, я ничего не знаю о том, как сменяются правители.

Вероятно, Республика делает вид, что ничего не случилось, и сразу перекидывается на следующего Президента. Помнится, я что-то такое читал в начальной школе. Когда приходит время нового Президента, страна напоминает народу, что нужно сосредотачиваться на позитиве. Траур порождает слабость и хаос. Двигаться вперед — другого не дано. Да. Правительство боится демонстрировать гражданам неуверенность.

Но у меня на размышления есть считаные секунды.

Мы едва заканчиваем новую присягу, как мою ногу пронзает боль. Меня скручивает пополам, и я падаю на здоровое колено. Два солдата поворачивают голову. Я смеюсь во всю мочь, делая вид, что слезы в глазах — от смеха. Джун мне подыгрывает, но я вижу страх на ее лице.

— Вставай! — взволнованно шепчет она.

Ослабшей рукой Джун обхватывает меня за талию, а я тянусь к другой ее руке. Люди на тротуаре обращают на нас внимание.

— Ты должен встать. Давай.

Я изо всех сил стараюсь сохранять на лице улыбку. Нужно сосредоточиться на Джун. Я пытаюсь встать, но снова падаю. Боль слишком пронзительна. Из глаз искры сыплются. Дыши, говорю я себе. Нельзя терять сознание посреди главной улицы Вегаса.

— В чем дело, солдат?

Перед нами, скрестив руки на груди, стоит молодой кареглазый капрал. Он, похоже, спешит, но явно не настолько, чтобы пройти мимо, не проверив нас. Он смотрит на меня, вскинув бровь.

— Ты здоров? Я смотрю, парень, ты бледен как смерть.

Я хочу крикнуть Джун: «Беги! Уноси отсюда ноги, пока есть время». Но она выручает меня, заговорив прежде:

— Вы должны простить его, сэр. Я никогда не видела, чтобы клиент Белладжио выпивал столько в один присест. — Она расстроенно покачивает головой и одной рукой отстраняет его. — Вам, пожалуй, лучше отойти. Думаю, его сейчас вырвет.

Я опять — в очередной раз — удивляюсь, как ловко она перевоплощается. Точно так же она провела меня на улицах Лейка.

Капрал неуверенно хмурится, потом опять поворачивается ко мне. Его взгляд останавливается на моей раненой ноге, и, несмотря на плотную ткань брюк, он что-то замечает.

— Думаю, твоя спутница не совсем понимает, что с тобой. Похоже, тебе не повредит наведаться в госпиталь.

Он машет рукой проезжающей мимо санитарной машине.

Я отрицательно качаю головой.

— Нет, сэр, спасибо, — выдавливаю я сквозь смех. — Эта киска все время меня смешит. Сейчас только переведу дух… а потом хорошенько высплюсь. Мы…

Но он меня не слушает. Я молча сыплю проклятиями. В госпитале у нас снимут отпечатки пальцев и тогда точно узнают, кто мы такие — два самых разыскиваемых преступника Республики. Я не осмеливаюсь смотреть на Джун, но знаю: она тоже ищет выход.

Из-за спины капрала появляется голова.

Мы с Джун тут же узнаем девушку, хотя я никогда прежде не видел ее в свежевыглаженной республиканской форме. На ее шее болтаются пилотские очки. Она обходит капрала и останавливается передо мной.

— Эй, — говорит она. — Я тебя узнала — видела, как ты тащился, словно псих, через всю улицу!

Капрал смотрит, как она поднимает меня на ноги и с размаху бьет по спине. Я морщусь, но усмехаюсь ей так, будто мы всю жизнь знакомы.

— Как же я соскучился! — подыгрываю я.

Капрал нетерпеливо обращается к девице:

— Вы его знаете?

Та встряхивает головой, убирая со лба челку, и улыбается ему самой сексуальной улыбкой, какую я видел в жизни:

— Знаю ли я его, сэр? Мы год служили в одной эскадрилье. — Она подмигивает мне. — Похоже, он опять повадился шляться по клубам.

Капрал фыркает, изображая полное отсутствие интереса, и закатывает глаза:

— Вы, ребятки, из ВВС? Тогда смотрите, чтобы он тут еще что-нибудь не выкинул. А я еще подумаю, не позвонить ли его командиру.

Похоже, он наконец вспоминает, что куда-то спешил, и быстро уходит.

Я выдыхаю с облегчением. Пожалуй, мы были на волосок от гибели.

Девица победно мне улыбается. Несмотря на длинный рукав, я вижу, что ее рука в гипсе.

— Моя казарма тут неподалеку, — говорит она; по особой нотке в ее голосе я понимаю, что она не очень рада нас видеть. — Хочешь передохнуть? Можешь даже взять свою новую игрушку.

Тут она дергает головой в сторону Джун.

Каэдэ. Ничуть не изменилась с того дня, когда я познакомился с ней, приняв за обычную барменшу с татуировкой в виде виноградной лозы. Тогда я еще не знал, что она одна из Патриотов.

— Веди, — отвечаю я.

Каэдэ помогает Джун протащить меня еще квартал. Она останавливается перед дверью с замысловатой резьбой, за дверью — «Венеция», высотная казарма. Каэдэ проводит нас мимо сонного охранника и дальше — по главному холлу здания. Потолок такой высокий, что голова идет кругом. Тут и там между каменными колоннами на стенах висят флаги Республики и портреты Президента. Охранники уже спешат поменять их. Каэдэ ведет нас сквозь сплошной поток пустяшных разговоров. Ее черные волосы теперь подстрижены еще короче, ровно до подбородка, гладкие веки подведены тенями цвета морской волны. Я прежде не обращал внимания, что мы с ней почти одного роста. Солдаты повсюду, и я боюсь, как бы кто-нибудь не узнал меня по объявлениям о розыске и не объявил тревогу. Они могут узнать и Джун, несмотря на татуировку. Или понять, что Каэдэ не настоящий солдат. И тогда всей толпой набросятся на нас, и не останется ни малейшего шанса.

Но никто не задает вопросов, а моя хромота даже помогает нам не выделяться — у многих военных нога или рука в гипсе. Каэдэ ведет нас к лифтам. Я никогда не пользовался лифтом, потому что еще не бывал в домах с полным энергообеспечением. Мы выходим на восьмом этаже. Здесь людей меньше. Да что говорить — мы проходим по совершенно пустому коридору.

Здесь Каэдэ наконец сбрасывает маску самоуверенности.

— Вы оба выглядите точно крысы из подворотни, — бормочет она, стуча в одну из дверей. — Нога у тебя так и не зажила? Ты довольно упрям, если решился проделать такой путь, чтобы нас найти.

Она ухмыляется, глядя на Джун:

— Я чуть не ослепла от этих идиотских блесток.

Джун переглядывается со мной. Я точно знаю, что у нее на уме: как, черт побери, в одной из крупнейших казарм Вегаса может размещаться группа преступников?

Что-то щелкает — Каэдэ распахивает дверь, входит в помещение и разводит руки в стороны:

— Добро пожаловать в наш скромный дом. По крайней мере, на несколько дней. Надеюсь, тут не слишком убого?

Не знаю, что я ожидал увидеть. Может быть, кучку подростков или какое-нибудь кустарное производство.

Но мы оказываемся в комнате, где находятся всего два человека. Я удивленно осматриваюсь. Никогда прежде не видел настоящей республиканской казармы, но это, вероятно, помещение для офицеров, не может быть, чтобы в таком месте размещали обычных солдат. Первое, что бросается в глаза: это не какой-то пенал с рядами коек. Здесь мог бы разместиться один, ну два высокопоставленных чиновника. В потолке горят электрические лампочки. Пол отделан мраморной плиткой серебристого и кремового тонов, стены выкрашены оттенками кремового и темно-красного, а диваны и столы утопают в пушистых красных коврах. В одну из стен встроен монитор, который без звука показывает те же новости, что идут на громадных уличных экранах.

Я тихонько присвистываю:

— Ничего себе «убого».

Улыбка сходит с моих губ, когда я кидаю взгляд на Джун. Ее лицо с татуировкой феникса напряглось. И хотя взгляд нейтрален, она явно нехорошо себя чувствует, на нее увиденное не произвело никакого впечатления. Да и с какой стати? В ее собственной квартире наверняка было ничуть не хуже. Глаза Джун внимательно оглядывают комнату, отмечают то, чего я никогда бы не заметил. Взгляд проницательный и расчетливый, как у любого хорошего солдата Республики. Одна ее рука застыла у талии, где спрятаны два ножа.

Мгновение спустя мое внимание привлекает девчонка, стоящая за диваном в центре. Она впивается в меня взглядом, прищуривается, словно не веря своим глазам. Ее рот в изумлении открывается, маленькие розовые губы образуют букву «О». Волосы короткие — в косички не заплести, — путаной завесой спадают до середины шеи. Постойте-ка. Сердце екает. Из-за этой стрижки я ее не узнал.

Тесс.

— Это ты! — вскрикивает она.

Прежде чем я успеваю ответить, Тесс бросается ко мне, обхватывает руками шею. Приходится сделать шаг назад, я с трудом удерживаю равновесие.

— И в самом деле ты. Глазам своим не верю! Ты здесь! Ты жив!

Мысли путаются. Несколько секунд я даже боли в ноге не чувствую. Могу только крепко обхватить Тесс за талию, положить голову ей на плечо и закрыть глаза. Гора с плеч, какое облегчение. Делаю глубокий вдох — ее тепло и сладковатый запах волос успокаивают меня. С двенадцати лет я каждый день видел ее, но вот теперь, после нескольких недель разлуки, вдруг понимаю, что она уже не десятилетняя девчонка, которую я встретил когда-то на грязной улочке. Она кажется мне другой. Повзрослевшей. В груди что-то щемит.

— Рад тебя видеть, сестренка, — шепчу я. — Хорошо выглядишь.

Тесс сильнее прижимается ко мне. Я чувствую, как она задерживает дыхание — изо всех сил старается не разрыдаться.

Нашу идиллию прерывает Каэдэ:

— Хватит. Развели мелодраму.

Мы разъединяемся, неловко посмеиваясь, и Тесс вытирает слезы с глаз. Она обменивается неловкой улыбкой с Джун, затем поворачивается и возвращается туда, где ждет еще один человек — мужчина.

Каэдэ открывает рот, но мужчина, подняв руку в перчатке, останавливает ее. Это меня более чем удивляет. Каэдэ ведет себя по-хозяйски, и я решил, что она и возглавляет группу. Не могу себе представить, чтобы такая девица кому-то подчинялась. Но вот она поджимает губы и опускается на диван, а человек встает и обращается к нам. Он высок, ему, вероятно, чуть за сорок, хорошо сложен — у него широкие, мощные плечи. Смуглая кожа, волосы собраны сзади в короткий курчавый хвостик. На носу сидят очки в черной проволочной оправе.

— Итак, вы тот, о ком мы столько слышали, — произносит он. — Рад вас видеть, Дэй.

Хотелось бы мне выглядеть получше, но я стою, сгорбившись от боли.

— Взаимно. Спасибо, что приняли нас.

— Приношу извинения, что не проводили вас обоих до Вегаса, — говорит он, поправляя очки. — Ситуация вроде бы спокойная, но я не люблю без нужды рисковать своими повстанцами.

Он переводит глаза на Джун:

— А вы, как я полагаю, тот самый гений Республики.

Джун, как и положено хорошо воспитанному подростку, чуть наклоняет голову.

— Однако ваш костюм ночной бабочки весьма убедителен. Проведем-ка экспресс-тест для определения вашей личности. Пожалуйста, закройте глаза.

Джун секунду медлит, потом подчиняется.

Мужчина показывает рукой на противоположную стену:

— А теперь поразите цель одним из ваших ножей.

Я моргаю, потом устремляю взгляд на стену. Цель? Я даже не заметил мишени с тремя кольцами для игры в дартс рядом с дверью, через которую мы вошли. Но Джун ничего не упускает. Она вытаскивает нож из-за пояса и кидает его, не открывая глаз.

Нож глубоко вонзается в мишень в паре дюймов от центра.

Человек аплодирует. Даже Каэдэ одобрительно вздыхает и закатывает глаза.

— Да иди ты! — слышу я ее приглушенное восклицание.

Джун поворачивается к нам и ждет реакции главного. Я настолько поражен, что теряю дар речи. В жизни не видел человека, который бы так владел ножом. И хотя Джун уже не раз удивляла меня, сейчас я впервые могу оценить ее умение обращаться с оружием. Зрелище повергает меня в восторг и дрожь одновременно, вызывая воспоминания, которые я спрятал в укромном уголке мозга; мысли, которые я должен держать взаперти, если хочу не распыляться, а действовать.

— Рад познакомиться, миз[1] Айпэрис, — говорит человек, сцепляя руки за спиной. — А теперь скажите, что вас сюда привело?

Джун кивает мне, и вместо нее заговариваю я:

— Нам нужна ваша помощь. Прошу вас. Я приехал за Тесс, но еще пытаюсь найти моего брата Идена. Я не знаю, как они его используют. И где держат. Мы решили, что только вы, помимо военных, способны добыть нужную информацию. И последнее. Похоже, мне требуется операция на ноге.

Я задерживаю дыхание, когда рана снова дает о себе знать острой болью. Человек смотрит на мою ногу, его лоб сочувственно морщится.

— Внушительный список, — подытоживает он. — Вам лучше сесть. Кажется, вы не очень твердо стоите на ногах.

Он терпеливо ждет, что я сяду, но я не двигаюсь с места, и он откашливается.

— Ну что ж, вы представились, теперь пришел черед представиться мне. Меня зовут Рейзор, и в настоящее время я стою во главе Патриотов. Я руковожу организацией уже довольно много лет, дольше, чем вы сеете смуту на улицах Лейка. Вы просите нашей помощи, Дэй, но, насколько я помню, вы отклонили приглашение присоединиться к нам. Отклонили несколько раз.

Он поворачивается к затонированному окну, которое выходит на пирамидальные посадочные доки, стоящие вдоль улицы. Вид открывается поразительный: воздухолеты скользят по вечернему небу, залитому светом, некоторые из них причалены прямо над вершинами пирамид плотно, словно части пазла. Иногда в небе появляются звенья реактивных истребителей, похожих на черных орлов. Они либо идут на посадку, либо поднимаются в воздух с палуб воздухолетов. Все постоянно в движении. Я перевожу взгляд с одного здания на другое: подняться по посадочным докам легче легкого, повсюду вдоль стен канавки и выступы.

Я понимаю, что Рейзор ждет моего ответа.

— Меня не очень устраивало, что вы не считались с потерями противника, — отвечаю я.

— Но теперь, судя по всему, устраивает, — чеканит Рейзор.

Слова он произносит резкие, но сочувственным тоном. Он складывает ладони и подносит пальцы к губам.

— Потому что мы вам нужны. Верно?

Да, с этим не поспоришь.

— К сожалению, — говорю я, — у нас не остается вариантов. Но поверьте, я пойму, если вы нам откажете. Только Республике нас не выдавайте.

Я выдавливаю улыбку. Он отвечает смешком на мою шутку. Я разглядываю кривую шишку у него на носу: уж не перелом ли это?

— Поначалу было искушение оставить вас бродить по Вегасу, пока не поймают.

Голос Рейзора звучит ровно — так говорят аристократы, образованные люди и харизматики.

— Буду с вами откровенным. Ваши навыки, Дэй, нам теперь не так интересны, как прежде. В последние годы мы приняли в организацию немало неуловимых, и сегодня, при всем моем уважении, зачисление в команду еще одного не входит в наши приоритеты. Ваша подруга уже знает, — он делает паузу и кивает на Джун, — что Патриоты — не благотворительная организация. Вы просите нас о существенной помощи. Что вы готовы дать взамен? Вряд ли вы привезли много денег.

Джун кидает на меня недвусмысленный взгляд. Вероятно, она предупреждала об этом в поезде, но я уже не могу остановиться, только не теперь. Если Патриоты не помогут, нам не на что рассчитывать.

— Да, денег у нас немного, — признаю я. — Не могу говорить за Джун, но если в моих силах что-то сделать в обмен на вашу помощь, я вас слушаю.

Рейзор складывает руки на груди, потом идет к стойке бара — встроенной в стену гранитной столешнице, на которой стоит с десяток бутылок самых разных форм и размеров. Он неторопливо готовит выпивку. Мы ждем. Закончив, он берет стакан и возвращается к нам.

— Кое-что вы можете предложить. Вам повезло появиться в очень интересный вечер. — Он делает глоток и садится на диван. — Вы, вероятно, еще на улице узнали, что прежний Президент сегодня умер. Этого события ждали во многих кругах республиканской элиты. Как бы то ни было, новым Президентом стал его сын Анден. Он еще мальчишка, и сенаторы его отца не испытывают к нему ни малейшей симпатии.

Рейзор подается вперед, каждое слово произносит отчетливо, весомо:

— Республика никогда прежде не была в таком уязвимом положении, как теперь. Сейчас самое время высечь искру революции. Ваши физические навыки не имеют особого значения, но у вас есть две вещи, которых нет у других неуловимых. Первая — ваша слава, ваша репутация защитника народа. И вторая, — он показывает стаканом на Джун, — ваша прекрасная подруга.

От его последних слов я напрягаюсь, но глаза Рейзора смотрят с симпатией, и я ловлю себя на том, что хочу выслушать его предложение до конца.

— Я буду рад принять вас, и о вас обоих позаботятся. Мы можем пригласить превосходного доктора и заплатить за операцию, после которой нога будет как новенькая. Я не знаю, где находится ваш брат, но в наших силах помочь найти его. И в конечном счете в наших силах помочь вам обоим бежать в Колонии, если вы того пожелаете. А мы попросим вас помочь нам в реализации нового проекта. Никаких вопросов. Прежде вы оба принесете присягу верности Патриотам. Таковы мои условия. Что скажете?

Джун переводит взгляд с меня на Рейзора. Потом поднимает повыше подбородок:

— Я за. Клянусь в верности Патриотам.

Она произносит эти слова, чуть запнувшись, словно осознавая, что теперь бесповоротно встает спиной к Республике. Я с усилием глотаю слюну. Не ждал, что Джун согласится так быстро. Думал, ее придется убеждать присоединиться к группе, которую она ненавидела всей душой всего несколько недель назад. Тот факт, что она согласилась, камнем ложится мне на сердце. Если Джун переходит к Патриотам, то, вероятно, понимает, что иного выбора у нас нет. И поступает она так ради меня.

— Я тоже, — говорю я.

Рейзор улыбается, встает с дивана и поднимает стакан с выпивкой, словно приветствуя нас. Потом ставит стакан на журнальный столик, подходит к нам и крепко пожимает руки.

— Значит, договорились. Вы поможете нам убить нового Президента.

Джун

Я не верю Рейзору.

Не верю, потому что не понимаю, как он может скрываться в таком прекрасном помещении. В офицерском жилье в Вегасе — в голове не укладывается. Каждый его ковер из дорогого искусственного меха стоит не меньше двадцати девяти тысяч республиканских долларов. Десять электросветильников в одной комнате, и все включены. Форма на нем безукоризненная, новая. Даже пистолет на поясе изготовлен по спецзаказу. Нержавеющая сталь, возможно легкая, декоративная рукоятка. Такие пистолеты были у моего брата. Восемнадцать тысяч республиканских долларов, и ни центом меньше. Мало того, пистолет Рейзора, вероятно, распрограммирован, так что Республика не в состоянии его отследить по отпечаткам пальцев или местонахождению. Откуда у Патриотов деньги и знания, чтобы распрограммировать столь сложное оборудование?

Эти мысли наводят меня на две теории.

Первая: Рейзор занимает какой-нибудь начальственный пост в Республике, он что-то вроде перевербованного агента. Иначе как можно занимать помещение в казарме и оставаться нераскрытым?

Вторая: Патриотов финансирует кто-то с большим кошельком. Колонии? Не исключено.

Какими бы ни были мои догадки и предположения, мы вряд ли получим предложение получше Рейзорова. У нас нет денег, чтобы купить помощь на черном рынке, а без помощи нет ни малейшего шанса найти Идена или добраться до Колоний. К тому же я не уверена, что предложение Рейзора предполагает отказ. Он, конечно, никоим образом нам не угрожает, но, откажись мы, позволит ли он нам покинуть здание?

Краем глаза я улавливаю: Дэй ждет моей реакции на заявление Рейзора. Мне всего-то и нужно, что увидеть его обескровленные губы и печать боли на лице — лишь два из множества свидетельств того, что силы его покидают. Похоже, в данный момент его жизнь зависит от нашей сделки с Рейзором.

— Убить нового Президента? — говорю я. — Считайте, уже сделано.

Голос мой звучит отстраненно, будто издалека. На мгновение я вспоминаю встречу с Анденом и его покойным отцом в день, когда праздновали арест Дэя. При мысли о том, что мне предстоит его убить, желудок заворачивается узлом. Он теперь Президент Республики. После всего, что случилось с моей семьей, я должна радоваться возможности убить его. Но я не радуюсь, и это смущает меня.

Если Рейзор и замечает мою неуверенность, то ничем этого не выдает. Он просто одобрительно кивает:

— Я срочно вызову врача. Вероятно, бригада не сможет появиться раньше полуночи — у них как раз закончится смена. При таком плотном расписании быстрее не получится. А пока давайте поменяем ваши маскарадные костюмы на что-нибудь более презентабельное.

Он переводит взгляд на Каэдэ, которая сидит на диване, угрюмо ссутулившись, и с отсутствующим видом жует прядь волос.

— Проводи их в душ и выдай новую форму. Потом за ужином подробнее поговорим о нашем плане. — Рейзор широко раскидывает руки. — Добро пожаловать к Патриотам, мои юные друзья. Мы рады, что вы с нами.

Вот так мы формально присоединяемся к повстанцам. Может, ничего плохого в таком повороте событий и нет. Может, мне вообще не стоило спорить об этом с Дэем. Каэдэ жестом приглашает нас следовать за ней в коридор, по которому мы проходим до просторной душевой — тут мраморная плитка, фарфоровые раковины, зеркала, унитаз, ванна и душевая кабина с матовым стеклом. Я не могу не восхититься. Даже в моей квартире в Рубиновом секторе не было такой роскоши.

— Не торчите здесь весь вечер, — велит Каэдэ. — Мойтесь по очереди. А то познакомьтесь поближе и мойтесь вместе, если так будет быстрее. Возвращайтесь через полчаса.

Каэдэ ухмыляется мне (хотя улыбка не затрагивает ее глаз), потом показывает большие пальцы Дэю, тяжело опираясь на мои плечи. Она разворачивается и исчезает в коридоре, прежде чем я успеваю отреагировать. Не думаю, что она простила мне ее сломанную руку.

Как только Каэдэ уходит, из Дэя словно вынимают стержень.

— Ты мне поможешь? — шепчет он.

Я опускаю крышку унитаза и осторожно помогаю ему сесть. Он вытягивает здоровую ногу, потом сжимает челюсти и пытается вытянуть раненую. С его губ срывается стон.

— Должен признаться, — бормочет он, — я знавал времена и получше.

— По крайней мере, Тесс в безопасности, — говорю я.

От моих слов боль чуть-чуть сходит с его глаз.

— Да, по крайней мере, Тесс в безопасности, — эхом отзывается он, глубоко вздыхая.

Я ощущаю неожиданный укол совести. Лицо Тесс казалось таким милым, таким безукоризненно добродетельным. И расстаться им пришлось из-за меня.

А вот добродетельна ли я? Толком не знаю.

Я помогаю Дэю снять мундир и фуражку. Его длинные волосы прядями падают мне на руки.

— Дай-ка я посмотрю твою ногу.

Опускаюсь на колени, вытаскиваю из-за пояса нож. Разрезаю ткань его брюк до середины бедра. Крепкие, хотя и небольшие мышцы на его ноге напряжены, и мои руки дрожат, когда прикасаются к его коже. Я осторожно раздвигаю ткань, вижу бинт на ране. Мы оба задерживаем дыхание. На повязке обширное темное пятно, а под бинтом кровоточащая гнойная рана.

— Да, врача нужно бы поскорее, — говорю я. — Ты уверен, что сможешь сам помыться?

Дэй резко отводит глаза, щеки его краснеют.

— Конечно смогу.

Я смотрю на него, подняв брови.

— Да ты даже стоять не можешь.

— Ладно. — Он медлит, потом снова покрывается краской. — Пожалуй, помощь мне не помешает.

— Так. — Я сглатываю. — Тогда тебе лучше принять ванну. Просто сделаем это.

Я наполняю ванну теплой водой, потом беру нож и осторожно срезаю с раны напитанные кровью бинты. Мы сидим молча, избегая смотреть в глаза друг другу. Сама рана, как и прежде, в жутком состоянии: масса распухшей плоти размером с кулак. Дэй не глядит на нее.

— Ты не обязана, — бормочет он и поводит плечами, пытаясь расслабиться.

— Действительно. — Я иронически улыбаюсь. — Давай-ка я лучше подожду за дверью, а когда ты упадешь и вырубишься, приду тебя спасать.

— Нет, — отвечает Дэй. — Я хочу сказать, ты не обязана вступать в Патриоты.

Улыбка сходит с моих губ.

— Ну, у нас, похоже, нет выбора. Рейзору нужны мы оба, в противном случае он не будет помогать.

Дэй на мгновение касается моего плеча, когда я наклоняюсь, чтобы расшнуровать его ботинки.

— Что думаешь об их плане? — спрашивает он.

— Убить нового Президента?

Я отворачиваюсь, как можно осторожнее распускаю шнурки, раздвигаю бортики. Этот вопрос я еще не рассматривала, поэтому обхожу его.

— Так что ты думаешь? Тебе ведь придется отказаться от своего принципа не убивать людей. Для тебя такое, наверно, шок.

Меня пугает реакция Дэя: он в ответ только пожимает плечами.

— Всему свое время и место. — Голос его звучит холодно, резче обычного. — Я никогда не видел смысла убивать солдат Республики. Я что хочу сказать — я их ненавижу, но беда не в них. Они только подчиняются своим командирам. Но если говорить про Президента… Ну, не знаю. Жизнь человека, отвечающего за всю их треклятую систему… мне такое представляется невеликой ценой за начало революции. Ты так не думаешь?

Я не могу не восхищаться позицией Дэя. Его слова идеально логичны. И все же я спрашиваю себя: сказал бы он то же самое несколько недель назад, до трагедии, случившейся в его семье? Мне не хватает мужества говорить о том времени, когда меня на торжественном приеме представили Андену. Труднее смириться с мыслью об убийстве человека, которого знаешь лично, которым прежде восхищалась.

— Я же сказала: выбора у нас нет.

Губы Дэя натягиваются. Он знает, я говорю не то, что думаю.

— Тебе, наверное, нелегко отвернуться от Президента, — понимающе кивает Дэй.

Его руки безвольно висят вдоль туловища.

Я опускаю голову и потихоньку стаскиваю с него обувь.

Отставляю ботинки в сторону, а Дэй тем временем снимает китель и расстегивает жилет. Это напоминает мне о дне нашего знакомства на улицах Лейка. Тогда он перед сном снял с себя жилет и отдал его Тесс вместо подушки. Никогда при мне Дэй не обнажался. Теперь он расстегивает рубашку, открывая горло и грудь. Я вижу медальон у него на шее — монетку США достоинством в четверть доллара, ровно залитую металлом с обеих сторон. В тихой темноте железнодорожного вагона он рассказал, что его отец привез эту монетку с фронта. Он замирает, расстегнув последнюю пуговицу, закрывает глаза. Я вижу гримасу боли на его лице, у меня сердце разрывается. Самый разыскиваемый преступник Республики — всего лишь мальчишка, вот он сидит передо мной, неожиданно уязвимый, не в силах скрыть от меня свои слабости.

Я выпрямляюсь и тянусь к рубашке. Мои руки прикасаются к его плечам. Стараюсь дышать ровно, мой мозг работает ясно и четко. Но когда я помогаю ему снять рубашку и вижу его обнаженные руки и грудь, периферия логического мышления мутнеет. Дэй хорошо сложен и поджар, кожа у него на удивление гладкая, если не считать нескольких шрамов (у него их четыре на груди и на талии, и еще один — тонкая диагональная линия от ключицы до правого бедра, еще корочка на руке — заживающий шрам). Дэй не сводит с меня взгляда. Трудно описать Дэя тем, кто никогда его не видел, — экзотичный, неповторимый, умопомрачительный. Он теперь так близко, что я вижу крохотную неровность, изъян в океане его левого глаза. Дыхание вырывается из его груди, горячее и поверхностное. Тепло достигает моих щек, но я не хочу отворачиваться.

— Мы теперь вместе? — шепчет он. — Ты и я? Ты хочешь быть здесь?

Его вопросы звучат виновато.

— Да, — отвечаю я. — Таков мой выбор.

Дэй притягивает меня так, что наши носы соприкасаются:

— Я тебя люблю.

Сердце возбужденно вспархивает, когда я слышу желание в его голосе, но мгновенно включается трезвая часть моего мозга.

«Очень маловероятно, — остерегает она меня. — Месяц назад он даже не подозревал о твоем существовании».

И потому я выпаливаю:

— Нет, не любишь. Пока не любишь.

Дэй морщится, словно я сделала ему больно.

— Я так чувствую, — говорит он, прикасаясь своими губами к моим.

Я беспомощна против боли в его голосе. И все же это лишь слова мальчишки, сказанные в полубредовом состоянии при чрезвычайных обстоятельствах. Я пытаюсь заставить себя ответить ему тем же, но признание замирает на языке. Как он может быть уверен в своих словах? Я определенно не понимаю всех тех новых чувств, что бушуют во мне; почему я здесь — потому что люблю его или потому что в долгу перед ним?

Дэй не ждет моего ответа. Одной рукой он обнимает меня за талию, потом давит мне на спину, привлекая к себе, и вот я уже сижу на его здоровой ноге. Стон срывается с моих губ. Дэй прижимает свои губы к моим, и мой рот раскрывается. Он поднимает другую руку, прикасается к моей шее, щекам, его пальцы одновременно грубы и нежны. Дэй тихонько перемещает губы, целует меня в уголок рта, потом в щеку, потом в подбородок. Теперь моя грудь прижимается к его груди, мое бедро трется о мягкий выступ его тазовой кости. Реальность, утонувшая в моем мозгу, прорывается на поверхность.

— Каэдэ ушла восемь минут назад, — выдыхаю я между поцелуями Дэя. — Они ждут нас через двадцать две минуты.

Дэй запускает пальцы в мои волосы и легонько откидывает назад мою голову, открывая шею.

— Пусть подождут, — шепчет он.

Его губы мягко прикасаются к моей коже, каждый новый поцелуй грубее предыдущего, нетерпеливее, требовательнее, голоднее. Губы Дэя возвращаются к моему рту, и я чувствую, что всякие остатки самоконтроля покидают его, вытесняемые чем-то инстинктивным, диким. Я тебя люблю — говорят его ласки. И я ослабеваю так, что боюсь свалиться на пол. Я целовалась с парнями прежде… но теперь кажется, будто до Дэя я ни с кем не целовалась. Мир превращается во что-то малозначительное.

Неожиданно он отстраняется и тихонько стонет от боли. Я вижу, как он крепко закрывает глаза, потом делает глубокий рваный вдох. Мое сердце как сумасшедшее бьется о грудную клетку. Накал страсти между нами спадает, и мои мысли возвращаются к реальности — я с медленным сосущим чувством вспоминаю, где мы находимся и что нам еще предстоит сделать. Я забыла, что вода все еще течет из крана — ванна почти наполнилась. Я протягиваю руку и выключаю кран. Ощущаю коленями холод плиток. Все мое тело покалывает.

— Готов? — спрашиваю я, пытаясь взять себя в руки.

Дэй беззвучно кивает. Мгновение прошло. Его только что ярко горевшие глаза потускнели.

Я наливаю немного геля в воду и мешаю, пока он не начинает пениться. Потом беру полотенце и повязываю на талии Дэя. Теперь переходим к щекотливой части. У Дэя получается залезть под полотенце и расстегнуть брюки, а я помогаю ему стащить их. Полотенце прикрывает все, что должно быть прикрыто, но я все же отвожу глаза.

Я помогаю Дэю — на нем теперь нет ничего, кроме полотенца и медальона, — подняться на ноги, не без труда нам удается завести его здоровую ногу в ванну, и теперь я осторожно опускаю его в воду. Я поддерживаю его раненую ногу, чтобы она не намокла. Дэй сжимает челюсти от боли. Когда он достигает дна, его щеки влажны от слез.

Пятнадцать минут уходит на то, чтобы отмыть дочиста его тело и волосы. Когда мы заканчиваем, я помогаю ему встать и закрываю глаза, увидев, что он берет сухое полотенце, чтобы повязать на талии. При мысли о том, что вот сейчас я открою глаза и увижу его перед собой обнаженным, кровь несется по жилам с бешеной скоростью. И вообще, как выглядит обнаженный парень? Меня злит, что щеки мои раскраснелись. Потом наваждение проходит, и следующие несколько минут я вытаскиваю Дэя из ванны. Когда он наконец снова сидит на крышке унитаза, я подхожу к двери. Только теперь я замечаю, что кто-то чуть-чуть приоткрыл ее и забросил два новых комплекта солдатской формы. Формы пехотных батальонов с невадскими пуговицами. Странное чувство — снова оказаться солдатом Республики. Но я беру одежду.

Дэй слабо улыбается мне:

— Спасибо. Здорово почувствовать себя чистым.

Боль, кажется, погрузила его в худшие воспоминания последних недель, и теперь все его эмоции отражаются на лице. Его прежние улыбки будто ополовинились. Его жизнерадостность чуть ли не совсем умерла вместе с Джоном, осталась лишь малая ее часть, главным образом та, что предназначена для Идена и Тесс. Втайне я надеюсь, что Дэй кое-что оставил и для меня.

— Попробуй одеться, — говорю я. — И подожди меня за дверью — я быстро.

Семь минут спустя мы возвращаемся в комнату. Рейзор и Каэдэ ждут. Тесс сидит одна в уголке дивана, подтянув колени к подбородку, и настороженно смотрит на нас. Через мгновение я ощущаю аромат жареной курицы и картошки и кидаю взгляд на обеденный стол, на котором аккуратно стоят четыре блюда, полные манящей еды. Я пытаюсь не реагировать на запах, но живот ворчит.

— Превосходно, — улыбается нам Рейзор. — Теперь вы оба отлично выглядите.

Он поворачивается в Дэю и качает головой:

— Мы тут собрали кое-какой еды, но, так как вам в ближайшие часы предстоит операция, придется держать желудок пустым. Представляю, как вы голодны, и сочувствую вам. А вы, Джун, пожалуйста, угощайтесь.

Дэй тоже не может оторвать глаз от яств.

— Просто прекрасно, — бормочет он.

Я присоединяюсь к остальным за столом, а Дэй ложится на диван и устраивается поудобнее. Я собираюсь взять свою тарелку и сесть рядом с ним, но Тесс опережает меня — садится на краешек дивана так, что ее спина соприкасается с боком Дэя. Мы — Рейзор, Каэдэ и я — молча едим за столом, я изредка посматриваю в сторону дивана. Дэй и Тесс болтают и смеются с непринужденностью людей, знакомых не один год. Я сосредотачиваюсь на еде, но жар случившегося в ванной все еще жжет мои губы.

Через пять минут (я считаю) Рейзор делает глоток вина и откидывается на спинку стула. Я внимательно смотрю на него, все еще не в силах понять, почему один из руководителей Патриотов — глава группы, которая у меня всегда ассоциировалась с жестокостью, — ведет себя так вежливо.

— Миз Айпэрис, — говорит он, — что вы знаете о нашем новом Президенте?

Я отрицательно покачиваю головой:

— К сожалению, немного.

Каэдэ рядом со мной хмыкает и продолжает поглощать еду.

— Но вы с ним встречались, — замечает Рейзор, выдавая тайну, которую я надеялась скрыть от Дэя. — Тем вечером на приеме — его устроили, чтобы отпраздновать поимку Дэя. Он поцеловал вам руку. Верно?

Разговор Дэя и Тесс смолкает. Я внутренне съеживаюсь.

Рейзор, кажется, даже не замечает, насколько мне неловко.

— Анден Ставропулос — интересный молодой человек, — размышляет он. — Покойный Президент очень его любил. Теперь, когда Президентом стал Анден, сенаторы недовольны. Народ ропщет, людям совершенно безразлично, отличается ли Анден от предыдущего правителя. Какие бы речи Анден ни вел, чтобы ублажить граждан, они видят лишь богача, который понятия не имеет, как облегчить их страдания. Они злы на Андена за то, что тот допустил казнь Дэя, что преследовал его, что ни слова не сказал против политики отца, что назначил награду за поимку Джун… и этот список далеко не полон. Прежний Президент держал военных в кулаке. А теперь народ видит всего лишь мальчишку-короля, который имеет шанс окрепнуть и стать воплощением идей своего отца. В системе появились слабые места, которыми мы воспользуемся, чтобы претворить в жизнь наш план.

— Вы, кажется, хорошо осведомлены о молодом Президенте. И вам, похоже, немало известно о событиях торжественного приема, — отвечаю я, не в силах больше сдерживать подозрения. — Предполагаю, вы всё прекрасно знаете, потому что тоже там были. Вы, вероятно, являетесь чиновником Республики, но недостаточно высокого ранга, чтобы добиться аудиенции Президента.

Я прохожусь взглядом по дорогим бархатным покрывалам и гранитным столам и добавляю:

— А здесь, вероятнее всего, располагается ваш офис.

Кажется, Рейзору не очень нравится замечание по поводу его ранга (хотя я просто, как всегда, констатировала факт, вовсе не желая его оскорбить), но он быстро сглаживает недовольство смешком:

— Вижу, от вас ничего не скроешь. Особенная девушка. Что ж, мое официальное звание — коммандер Эндрю Десото, я возглавляю три патрульные службы столицы. Патриоты зовут меня моим мальчишеским прозвищем. Вот уже больше десяти лет я координирую их действия.

Теперь Дэй и Тесс внимательно слушают.

— Вы чиновник Республики, — неуверенно повторяет Дэй, впиваясь взглядом в Рейзора. — Коммандер из столицы. Гм… Почему вы помогаете Патриотам?

Рейзор кивает, кладет локти на стол, сводит ладони.

— Что ж, видимо, я должен начать с рассказа о том, как мы работаем. Патриоты существуют уже лет тридцать. Начинали они как разрозненные группы повстанцев. За последние пятнадцать лет они сплотились в попытках самоорганизоваться и добиться своего.

— Насколько мне известно, с появлением Рейзора все изменилось, — вставляет Каэдэ. — Они постоянно меняли руководителей. И с финансированием возникали трудности. Благодаря связи Рейзора с Колониями Патриоты стали получать деньги в немыслимых раньше количествах.

Я вспоминаю, что в последние два года Метиас все чаще противодействовал атакам Патриотов на Лос-Анджелес.

Рейзор кивает, соглашаясь со словами Каэдэ:

— Мы сражаемся за воссоединение Колоний и Республики, за возвращение Соединенным Штатам их прежней славы. — В его глазах появляется решительный блеск. — И на пути к цели мы готовы на все.

Прежние Соединенные Штаты, думаю я. Дэй упоминал Соединенные Штаты во время нашего бегства из Лос-Анджелеса, но я отнеслась к его словам скептически. А вот теперь скепсиса поубавилось.

— И как работает организация? — спрашиваю я.

— Мы ищем людей, обладающих нужными нам талантами и навыками, а потом пытаемся их рекрутировать, — поясняет Рейзор. — Обычно мы легко привлекаем людей, правда одних убеждать приходится дольше, чем других.

Он замолкает на мгновение, показывая стаканом на Дэя:

— Я считаюсь одним из вождей Патриотов, нас всего несколько, мы работаем изнутри, планируем задания для повстанцев. А Каэдэ имеет звание пилота.

Та взмахивает рукой, не отрываясь от еды.

— Каэдэ присоединилась к нам после того, как ее исключили из Военно-воздушной академии в Колониях. Врач Дэя наш медик, а юная Тесс — студент-медик. Еще у нас есть бойцы, неуловимые, разведчики, хакеры, бабочки и так далее. Вас, Джун, я бы определил как бойца, хотя ваши способности, видимо, подпадают под несколько категорий. А Дэй, конечно, лучший из известных мне неуловимых. — Рейзор чуть улыбается и опустошает стакан. — Вас двоих технически следовало бы причислить к совершенно новой категории — знаменитости. В такой роли вы будете наиболее нам полезны. И по этой причине я не выкинул вас на улицу.

— Очень мило с вашей стороны, — бросает Дэй. — Так в чем состоит план?

Рейзор указывает на меня:

— Чуть раньше я спросил, что вы знаете об Президенте. Сегодня до меня дошли кое-какие слухи. Люди говорят, что Анден на приеме был сражен вашей красотой. Кто-то слышал, как он спрашивал о возможности перевести вас в патрульную службу столицы. Болтают, будто он хотел определить вас на учебу в качестве кандидата в принцепсы Сената.

— Принцепсы Сената… — Я автоматически качаю головой, ошарашенная новой мыслью. — Вероятно, это лишь слухи. Чтобы подготовить меня к такой должности, и десяти лет будет мало.

Рейзор лишь смеется над моими доводами.

— Что такое принцепс? — спрашивает Дэй; голос его звучит раздраженно. — Не все тут так хорошо разбираются в республиканской иерархии.

— Глава Сената, — небрежно отвечает Рейзор, не поворачиваясь к Дэю. — Второе лицо после Президента. Его — или ее — напарник во власти, а иногда и больше. В конечном счете, как выясняется, так обычно и бывает после десяти лет обучения. Ведь мать Андена была предыдущим принцепсом.

Я автоматически кидаю взгляд на Дэя: челюсти у него плотно сжаты, он лежит совершенно неподвижно — я вижу едва заметные свидетельства того, что ему не очень нравится слышать об отношении ко мне Президента и о том, что тот, возможно, видит во мне будущего напарника.

— Слухи преувеличены, — гну свое я; разговор досаждает мне не меньше, чем Дэю. — Если и так, я стала бы лишь одним из кандидатов в принцепсы, и могу вам гарантировать, другие кандидаты были бы опытными сенаторами. Но как это вяжется с планом покушения? Вы думаете, я…

Каэдэ прерывает меня громким смехом:

— Ты покраснела, Айпэрис. Тебе льстит, что Анден в тебя влюбился?

— Нет, — отвечаю я с излишней поспешностью.

Мое лицо заливает краска — от злости на Каэдэ.

— Да умерь свой чертов гонор, — говорит та. — Анден — красивый парень, он на вершине власти и может выбирать. Нет ничего плохого в польщенности. Дэй наверняка тоже так думает.

Рейзор спасает меня от необходимости отвечать — он неодобрительно хмурится:

— Каэдэ. Прошу тебя.

Девушка смотрит на него, надув губы, потом возвращается к еде. Я перевожу взгляд на диван: Дэй лежит, уставившись в потолок.

— Теперь даже Анден не уверен, что вы действовали против Республики предумышленно, — говорит Рейзор после короткой паузы. — Я не исключаю, что он думает, будто вас похитили после бегства Дэя. Или заставили присоединиться к Дэю. Он во многом еще не утвердился, требует, чтобы правительство считало вас пропавшей, а не предателем. Я вот что хочу сказать: Анден заинтересован в вас, а значит вы можете оказывать на него влияние.

— Так вы хотите, чтобы я вернулась на службу Республике? — спрашиваю я.

Мои слова, кажется, эхом отдаются от стен. Краем глаза я вижу, как Тесс недовольно ерзает на диване. На ее губах дрожит непроизнесенная фраза.

— Именно так, — кивает Рейзор. — Сначала я хотел задействовать шпионов из моих республиканских патрульных служб, чтобы подобраться к Андену, но теперь у нас есть вариант получше. Вы. Вы скажете Президенту, что Патриоты попытаются его убить, но план, о котором ему сообщите, будет планом прикрытия. Всех бросят на борьбу с заявленным вами планом, а мы нанесем удар с неожиданной стороны. Мы не ставим себе целью лишь убийство Андена. Наша цель — обратить против него всю страну, тогда его режим будет обречен, даже если не удастся воплотить наши планы в жизнь. Вот в чем требуется ваша помощь. Мы получили сведения, что в ближайшие две недели Президент планирует отправиться на театр военных действий для получения от своих полковников свежей информации и оперативных отчетов. Воздушный корабль «Династия» завтра утром стартует к фронту, на корабле будут все мои отряды. Дэй присоединится к нам с Каэдэ и Тесс на воздухолете. Мы организуем настоящее покушение, а вы выведете Андена под удар.

Рейзор скрещивает руки на груди и изучает наши лица, ждет реакции. Дэй наконец обретает дар речи.

— Такой план крайне опасен для Джун, — возражает он, садясь попрямее на диване. — Почему вы считаете, что она сможет подобраться к Президенту, после того как военные арестуют ее? Почему вы думаете, что они не станут ее пытать, чтобы выведать информацию?

— Можете не сомневаться, я знаю, как этого избежать, — отвечает Рейзор. — И про вашего брата я не забыл… Подобравшись к Президенту, Джун сможет выяснить, где находится Иден.

Глаза Дэя загораются, и Тесс сжимает его плечо.

— Что касается вас, Дэй, я никогда прежде не видел, чтобы народ так к кому-нибудь влекло. Вы знали, что за одну ночь вошло в моду красить прядь волос красным? — Рейзор прыскает со смеха и показывает на голову Дэя. — В ваших руках огромная власть. В данный момент вы, вероятно, не менее влиятельны, чем Президент. А может, и более. Если мы используем вашу славу, чтобы довести людей до исступления ко времени убийства Президента, Конгресс будет не в состоянии предотвратить революцию.

— А чего вы хотите добиться вашей революцией? — спрашивает Дэй.

Рейзор подается вперед, на его лице появляется решительность и даже надежда:

— Хотите знать, почему я присоединился к Патриотам? По той же причине, по какой вы действовали против Республики. Патриотам известно, что вам пришлось вынести, мы видели, какие жертвы вы принесли ради своей семьи, какие страдания Республика причинила вам. Джун…

Рейзор кивает в мою сторону. Я съеживаюсь: не хочу, чтобы мне напоминали о Метиасе.

— …Я видел и ваши страдания. Вся ваша семья уничтожена страной, когда-то любимой вами. Я потерял счет Патриотам, которые пришли в организацию по таким же причинам.

При упоминании семьи Дэй отворачивается и устремляет взгляд в потолок. В его глазах нет слез, но, когда Тесс хватает его за руку, он крепко сжимает ее пальцы.

— Мир за границами Республики несовершенен, но там есть свобода и возможности, и нам лишь нужно сделать так, чтобы свет оттуда проник в Республику. Наша страна подошла к краю, и осталось только подтолкнуть ее. — Он привстает со стула и показывает на собственную грудь. — Мы можем стать рукой толкающей. Начнется революция — Республика падет, и мы вместе с Колониями захватим ее или перестроим во что-нибудь великое. Она снова станет Соединенными Штатами. Люди заживут свободно. Ваш младший брат, Дэй, будет расти в более благоприятной атмосфере. Ради этого стоит рискнуть жизнью. Ради этого стоит умереть. Разве нет?

Я вижу, что слова Рейзора находят какой-то отклик у Дэя, зажигают свет в его глазах, поражающих меня своей яркостью.

— Ради этого стоит умереть, — повторяет Дэй.

Вроде и я должна чувствовать душевный подъем, но почему-то мысль о падении Республики вызывает у меня тошноту. Не знаю, может, дело в многолетней промывке мозгов, усиленном внедрении мысли о ценности Республики. Но ощущение не покидает меня, а вместе с ним я испытываю стыд и ненависть к самой себе.

Все, к чему я привыкла, рушится на глазах.

Дэй

Врач молча врывается в помещение вскоре после полуночи. Она готовит меня. Рейзор перетаскивает стол из гостиной в одну из небольших спален, где в углу стоят коробки со всевозможными запасами — едой, гвоздями, скрепками, бутылками с водой. Чего тут только нет. Врач с Каэдэ застилают стол толстым пластиком. Меня привязывают к столу ремнями. Врач готовит металлические инструменты. Моя обнаженная нога кровоточит. Пока они занимаются своими делами, Джун стоит рядом и смотрит на врача так, словно одного ее взгляда достаточно, чтобы женщина не совершала ошибок. Я с нетерпением жду. Каждое мгновение приближает меня к встрече с Иденом. Стоит мне вспомнить слова Рейзора, как я чувствую воодушевление. Не знаю, наверно, стоило уже давно примкнуть к Патриотам.

Тесс в качестве ассистента быстро исполняет поручения врача, а когда нечего делать, внимательно наблюдает за процессом. Ей удается избегать Джун. По лицу Тесс я вижу, что она чертовски нервничает, но ни одним словом себя не выдает. За обедом мы довольно легко болтали, она тогда сидела рядом на диване… но что-то между нами изменилось. Я пока не могу нащупать причину. Если бы я не был уверен в обратном, то решил бы, что Тесс в меня влюбилась. Но эта мысль настолько нелепа, что я быстро выкидываю ее из головы. Тесс практически моя сестренка, маленькая сирота из сектора Нима.

Вот только она больше не маленькая. Теперь я отчетливо вижу взрослые черты на ее лице: детская припухлость спала, выделились высокие скулы, глаза стали не такие большие, какими я их помню. Не могу понять, почему я не замечал этих перемен прежде, а стоило расстаться на несколько недель — и все очевидно. Я, наверное, туп как пень.

— Дыши, — говорит Джун.

Она втягивает в себя воздух, словно демонстрируя, что от меня требуется.

Я отвлекаюсь от мысли о Тесс и понимаю, что задерживал дыхание.

— Не знаешь, сколько на это уйдет времени? — спрашиваю я Джун.

Уловив напряжение в голосе, она успокаивающе похлопывает меня по руке, и я чувствую укол вины. Если бы не я, она сейчас уже была бы на пути в Колонии.

— Несколько часов.

Джун замолкает, а Рейзор отводит врача в сторону и передает ей деньги — сделка заключена. Тесс помогает хирургу вымыть руки, надеть перчатки и повязать на лицо маску, потом показывает мне большой палец. Джун снова смотрит на меня.

— Почему ты не сказала, что встречалась с Президентом? — шепчу я. — Ты всегда говорила о нем как о совершенном незнакомце.

— Он и есть совершенный незнакомец. — Джун делает паузу, словно тщательно выверяя слова. — Не видела смысла рассказывать — ты его не знаешь, а я не питаю к нему никаких чувств.

Я вспоминаю наш поцелуй в ванной. Потом представляю себе портрет Президента и воображаю повзрослевшую Джун рядом с ним в роли принцепса Сената, за которую поручился богатейший человек Республики. А кто я такой? Грязный уличный хулиган с двумя республиканскими долларами в кармане. И еще надеюсь быть вместе, проведя с ней несколько недель. И потом, неужели я забыл, что Джун принадлежала к элите? Когда я искал еду в мусорных баках Лейка, она общалась на шикарных банкетах с людьми вроде нынешнего Президента. Я впервые думаю о ней как о человеке из высшего общества. Какой же я глупец — надо же было объясниться ей в любви! Словно она обычная девчонка с улицы и я могу надеяться на ответное чувство. Но она промолчала.

Чего я так распереживался? Не стоит. Или стоит? Разве нет проблем поважнее?

Ко мне подходит врач. Джун сжимает мою руку, я не хочу ее отпускать. Она из другого мира, но она бросила его ради меня. Иногда я принимаю ее поступок как должное, а иногда мучаюсь вопросом: как мне хватает совести сомневаться в ней, ведь она готова в огонь прыгнуть ради меня. Она легко могла меня бросить. Но не бросает. «Я сделала выбор», — сказала она.

— Спасибо, — говорю я Джун. — Ничего, справлюсь.

Джун несколько секунд смотрит на меня, потом целует в губы.

— Все пройдет быстро — ты и моргнуть не успеешь. А потом будешь взбираться на дома и бегать по стенам быстрее прежнего.

Она медлит мгновение, распрямляется, кивает хирургу и Тесс. А потом уходит.

Я закрываю глаза и делаю прерывистый вдох, глядя на приближающегося врача. С моего угла зрения Тесс не видно вовсе. Не знаю уж, что мне предстоит вынести, но вряд ли будет больнее, чем при выстреле в ногу.

Врач прикрывает мне рот влажной тряпочкой, и я соскальзываю в длинный темный туннель.

Искорки. Воспоминания о чем-то далеком-далеком.

В свете трех мигающих свечей мы с Джоном сидим за нашим маленьким столом в гостиной. Мне девять. Ему четырнадцать. Столик такой хилый, даже представить себе трудно — одна ножка подгнила, и мы каждый месяц, а то и чаще пытаемся продлить ей жизнь, забивая в нее все больше и больше отрезков картона. Перед Джоном лежит раскрытой толстая книга. Брови его сосредоточенно сведены. Он читает очередную строчку, спотыкается на двух словах, потом терпеливо переходит к дальнейшему тексту.

— У тебя усталый вид, — говорю я. — Ложился бы лучше спать. Мама будет недовольна, если увидит, что ты еще не спишь.

— Давай закончим страницу, — бормочет Джон, слушая меня вполуха. — Если, конечно, тебе не надо ложиться.

От его слов я только сажусь прямее:

— Я не устал.

Мы снова склоняемся над книгой, и Джон зачитывает следующую строку.

— В Денвере, — медленно произносит он, — после… завершения северной стены… Президент… официально… официально…

— Оценил, — помогаю ему я.

— Оценил случившееся… как преступление… — Джон замолкает на несколько секунд, потом трясет головой и вздыхает.

— Против, — подсказываю я.

Джон хмурится, глядя на страницу.

— Ты уверен? Тут нужно другое слово. Ну да ладно. «Против государства войти в…» — Джон замолкает, откидывается на спинку стула и трет глаза. — Ты прав, Дэнни. Пожалуй, мне пора спать.

— А что такое?

— Буквы расплываются по странице. — Джон вздыхает и постукивает пальцами по бумаге. — У меня голова кружится.

— Да ладно. Закончим строчку — и все.

Я показываю, где он остановился, нахожу слово, которое вызвало у него затруднения.

— В столицу, — читаю я. — Преступление против государства войти в столицу без предварительной военной зачистки.

Джон чуть улыбается, слыша, как я без запинки читаю предложение.

— Ты пройдешь Испытание без сучка без задоринки, — говорит он, когда я заканчиваю. — И Иден тоже. Если я еле протиснулся, то ты пройдешь на ура. У тебя есть голова на плечах, малыш.

Я отмахиваюсь от его похвалы:

— Средняя школа у меня не вызывает особых эмоций.

— А хорошо бы вызывала. По крайней мере, у тебя будет шанс сделать карьеру. Если покажешь хорошие результаты, Республика даже может отправить тебя в военный колледж. Разве такая перспектива не вызывает эмоций?

Вдруг раздается стук во входную дверь. Я вскакиваю. Джон усаживает меня на место.

— Кто там? — кричит он.

Стук становится громче, я даже закрываю уши руками, чтобы не слышать его. Из гостиной выходит мама со спящим Иденом на руках и спрашивает, что происходит. Джон делает шаг вперед, видимо собираясь открыть, но не успевает — она распахивается и внутрь врывается спецотряд вооруженных полицейских. Впереди стоит девушка с длинными темными волосами, схваченными сзади в хвостик, и золотым блеском в глазах. Ее зовут Джун.

— Вы арестованы за убийство нашего блистательного Президента, — говорит она.

Она поднимает пистолет и стреляет в Джона. Потом в маму. Я кричу во весь голос. Кричу так громко, что лопаются голосовые связки. Затем все погружается в черноту.

Меня пронзает боль. Теперь мне десять. Я в лаборатории Центральной лос-анджелесской больницы, заперт вместе с другими. Сколько нас здесь, и не сосчитать. Все мы пристегнуты к каталкам, ослеплены ярким светом. Надо мной склоняются доктора в респираторах. Я прищуриваюсь. Почему они не дают мне уснуть? Свет такой яркий — я ощущаю… разум медленно влечет меня по затянутому туманом морю.

Я вижу скальпели в их руках. Они вполголоса обмениваются кучей непонятных слов. Потом что-то холодное и металлическое впивается в мое колено, я чувствую, как выгибается моя спина, и пытаюсь закричать. Но не могу издать ни звука. Я хочу сказать, чтобы прекратили кромсать мне колено, но тут что-то пронзает затылок, и боль разгоняет все мысли. Поле зрения сужается до туннеля ослепительной белизны.

Потом я открываю глаза и понимаю, что лежу в подвале. Здесь слишком жарко. Я жив по какой-то странной случайности. От боли в коленке я чуть не вою, но знаю: надо молчать. Вижу вокруг темные фигуры, большинство из них лежит бездвижно, а взрослые в больничных халатах ходят вокруг и осматривают их. Я тихо лежу с закрытыми глазами, оставив только узкие щелочки. Наконец люди выходят из помещения, и тогда я рывком вскакиваю на ноги, отрываю штанину, чтобы перетянуть кровоточащую ногу. Я бреду в темноте на ощупь, наконец добираюсь до двери, ковыляю по темной улочке. Потом выхожу на свет и вижу Джун — собранная и бесстрашная, она протягивает мне руку помощи.

— Идем, — шепчет она, обнимая меня за талию.

Я прижимаю ее к себе.

— Ведь мы вместе? Ты и я?

Мы выходим на дорогу, и госпиталь остается позади.

У всех людей на улице светлые кудряшки Идена, сквозь которые просвечивают окровавленные прядки. Посреди каждой двери, мимо которой мы проходим, намалеван красный крест с черточкой. Это означает, что все местные жители поражены чумой, вызванной штаммом-мутантом. Мы идем и идем по улицам. Идем, кажется, уже несколько дней. Воздух плотный, как патока. Я ищу дом моей матери. Вдали виднеются сверкающие города Колоний, они манят меня, обещают лучший мир, лучшую жизнь. Я возьму туда с собой Джона, маму, Идена, и мы вырвемся из цепкой хватки Республики.

Наконец мы подходим к дому моей матери, но, распахнув дверь, я вижу пустую гостиную. Мамы нет. Джон мертв. Его застрелили солдаты, вдруг вспоминаю я. Оглядываюсь, но Джун исчезла, я стою в дверях один. Нет, еще остался Иден. Он лежит в кровати. Когда я подхожу, он открывает глаза на звук моих шагов и протягивает ко мне руки.

Но глаза у него не голубые. Они черные, потому что радужки кровоточат.

Я медленно, очень медленно возвращаюсь из темноты. Основание шеи пульсирует — так случается, когда я отхожу от приступа головной боли. Я знаю, что видел сны, но запомнилось мне только не прошедшее еще до конца чувство страха, чего-то ужасного, прячущегося за запертой дверью. Под головой подушка. От руки тянется трубка, стелется по полу. Все передо мной как в тумане. Я пытаюсь его прогнать, но вижу лишь край кровати и ковер на полу. На нем сидит девушка. Ее голова покоится на постели. По крайней мере, мне кажется, что передо мной девушка. На миг в голову приходит мысль: Иден — Патриоты каким-то образом спасли его и доставили сюда.

Фигура шевелится, и теперь я вижу: это Тесс.

— Эй, — бормочу я; язык едва ворочается во рту. — Что происходит? Где Джун?

Тесс хватает меня за руку и встает, в волнении забывая ответить.

— Ты очнулся, — говорит она. — Ты… как ты?

— Потихоньку.

Я хочу прикоснуться к ее лицу — я все еще не уверен, снится она мне или нет.

Тесс оглядывается, чтобы убедиться, что в комнате больше никого нет. Она подносит палец к губам:

— Не волнуйся. «Потихоньку» продлится недолго. Врач сказала, что все прошло успешно. Скоро будешь как новенький, и мы сможем отправиться на фронт и убить Президента.

Я вздрагиваю: слово «убить» так легко срывается с ее губ. Еще мгновение — и я понимаю, что нога не болит, совершенно не болит. Я пытаюсь приподняться и посмотреть, и Тесс подсовывает подушки мне под спину, чтобы я мог сесть. Преодолевая страх, я кидаю взгляд на свою ногу.

Тесс садится рядом и разбинтовывает рану. Под бинтами гладкие стальные пластины — механическое колено на месте моего простреленного. Я смотрю, разинув рот. Там, где металл встречается с плотью на бедре и голени, все, кажется, подогнано плотно, только по краям немного припухло и покраснело. Комната перед глазами идет кругом.

Тесс нервно барабанит пальцами по одеялу, закусывает округлую верхнюю губу:

— Ну, как ощущения?

— Ощущений… никаких. Боли нет.

Я осторожно провожу пальцем по холодному металлу, пытаясь привыкнуть к постороннему в своем теле.

— Она сделала все это? И когда я снова смогу ходить? Неужели так быстро зажило?

Тесс чуть надувается от гордости.

— Я помогала врачу. Тебе нельзя много двигаться еще двенадцать часов. Чтобы целебный бальзам впитался в мышцы и сделал свое дело. — Тесс усмехается, и ее улыбка так знакомо складывается в морщинки в уголках глаз. — Стандартная операция для раненых солдат. Классно, правда? Будешь жить как с обычной ногой, а может, даже лучше. Доктор, которой я ассистировала, настоящая знаменитость во фронтовых госпиталях, но она еще подрабатывает на черном рынке, что для нас очень кстати. Кроме того, она мне показала, как вправить сломанную руку Каэдэ, чтобы та побыстрее залечилась.

Интересно, сколько Патриоты заплатили за операцию. Я и прежде видел солдат с металлическими вставками, иногда маленькими, каким-нибудь квадратиком в руке, а иногда с полным металлическим протезом ноги. Такая операция должна стоить дорого, а судя по тому, как выглядит моя нога, врач использовал целебный бальзам военного назначения. Я уже чувствую, какой сильной будет моя нога, когда заживет, насколько быстрее я смогу двигаться. Насколько быстрее найду Идена.

— Да, — говорю я Тесс. — Удивительно.

Я чуть выгибаю шею, чтобы видеть дверь в спальню, но от этого кружится голова. Сквозь бушующую в ней бурю я слышу приглушенные голоса.

— Что они там делают?

Тесс бросает взгляд через плечо, потом снова на меня:

— Обсуждают первый этап плана. Я не участвую, потому и не обсуждаю.

Она помогает мне лечь. Наступает неловкая пауза. Я все еще не могу привыкнуть к тому, что Тесс изменилась. Она замечает мой восхищенный взгляд, не знает, что ей делать, потом смущенно улыбается.

— Когда все это закончится, — говорю я, — ты вместе со мной уедешь в Колонии. Хорошо?

Тесс снова улыбается, потом нервно одной рукой разглаживает мое одеяло, а я продолжаю:

— Если все пойдет по плану Патриотов и Республика в самом деле падет, я не хочу, чтобы на нас обрушился хаос. На Идена, Джун, тебя и меня. Слышишь, сестренка?

Вспышка радости на лице Тесс гаснет. Она не знает, что сказать, наконец выдавливает:

— Я не знаю, Дэй.

— Почему? Ты боишься Патриотов? Или чего-то еще?

Она снова оглядывается через плечо на дверь:

— Нет… они ко мне пока хорошо относились.

— Тогда почему ты сомневаешься? — тихо спрашиваю я.

Меня снова одолевает слабость, я с трудом прогоняю наползающий туман.

— В Лейке мы всегда говорили, что если удастся, то убежим в Колонии вместе. Отец рассказывал, что Колонии — страна…

— …Свободы и возможностей. Я знаю. — Тесс отрицательно качает головой — Просто я…

— Что?

Рука Тесс проскальзывает в мою. Я снова представляю ее маленькой девочкой, какой впервые увидел, когда она рылась в мусорном баке в секторе Нима. Неужели это та же девочка? Руки у нее теперь не такие маленькие, как прежде, хотя все еще умещаются в моих. Она смотрит на меня.

— Дэй, я волнуюсь за тебя.

Я моргаю.

— Ты о чем? Об операции?

— Нет, — нетерпеливо трясет головой Тесс. — Я волнуюсь за тебя из-за Джун.

Я делаю глубокий вдох, жду продолжения и боюсь того, что она может сказать.

Голос Тесс теперь звучит как-то странно, я его почти не узнаю:

— Понимаешь… если Джун едет с нами… Я знаю, как ты к ней привязан, но всего несколько недель назад она была солдатом Республики. Ты не замечаешь, какое у нее время от времени появляется выражение лица? Она словно тоскует по Республике: или хочет вернуться, или еще что. А если она попытается саботировать наш план? Или нападет на нас, когда мы будем пробираться в Колонии? Патриоты уже принимают меры…

— Постой.

Я удивлен громкостью и раздраженностью собственного голоса. Никогда прежде не повышал я голоса на Тесс и теперь тут же корю себя. В каждом слове Тесс я слышу ревность — в том, как она выплевывает имя Джун, словно хочет поскорее отделаться от него.

— Прошло всего несколько недель с тех пор, как все это произошло. Конечно, у нее случаются минуты неуверенности. Но она больше не солдат Республики, и даже если мы решим пробираться в Колонии без нее, опасностей будет не меньше. И потом, у Джун есть навыки, которых нет у нас. Да ты сама подумай: она ведь вытащила меня из Баталла-Холла. Она сама может нас защитить.

Тесс сжимает губы.

— А как ты относишься к заданию, которое Патриоты хотят ей поручить? Как насчет ее отношений с Президентом?

— Каких отношений? — Я с трудом вскидываю руки, пытаясь сделать вид, что это не имеет никакого значения. — Их отношения всего лишь часть игры. Она его даже не знает.

Тесс пожимает плечами и шепчет:

— Скоро узнает. Когда подберется поближе, чтобы им манипулировать. — Она снова опускает глаза. — Я поеду с тобой, Дэй. Я поеду с тобой куда угодно. Я просто хотела напомнить тебе о… ней. На случай, если тебе такие мысли не приходили в голову.

— Все будет в порядке, — заверяю я. — Можешь мне верить.

Наконец напряжение уходит. Лицо Тесс смягчается, появляется ее обычное приветливое выражение, и мое раздражение рассеивается так же быстро, как возникло.

— Ты всегда меня опекаешь, — улыбаюсь я. — Спасибо, сестренка.

Тесс усмехается:

— Ну кто-то ведь должен тебя опекать. — Она показывает на мои закатанные рукава. — Да, кстати, я рада, что форма тебе по размеру. В сложенном виде она показалась мне великоватой, но, кажется, подошла.

Неожиданно Тесс наклоняется и стремительно целует меня в щеку, чтобы мгновенно отпрянуть. Лицо ее пунцовеет. Тесс и прежде целовала меня в щеку, но теперь я впервые чувствую в этом нечто большее, чем жест привязанности. Я пытаюсь понять, каким образом Тесс меньше чем за месяц вышла из детского возраста и стала взрослой. Я неловко откашливаюсь. Странные новые отношения.

Она встает и вытаскивает руку из моей. Смотрит не на меня, а на дверь.

— Извини. Тебе нужно отдыхать. Загляну попозже. Постарайся уснуть.

И только теперь я понимаю, что, вероятнее всего, Тесс и положила нам форму в ванную. Она видела, как я целую Джун. Борясь с туманом в голове, я пытаюсь придумать, что бы сказать перед ее уходом, но она успевает исчезнуть за дверью.

Джун

05:45. «Венеция». Первый день в роли официального члена организации Патриотов

Я решила не присутствовать при операции. Тесс, конечно, осталась и помогала врачу. Вид Дэя, лежащего без сознания на столе с бледным и пустым лицом, слишком напоминал бы мне о том вечере, когда я склонилась над телом Метиаса на заднем дворе больницы. Предпочитаю не демонстрировать Патриотам свои слабости. Потому остаюсь в стороне, сижу на одном из диванов в большой комнате.

Я держусь от всех подальше, чтобы обдумать план Рейзора в той части, которая касается меня.

Меня арестуют солдаты Республики.

Моя задача — добиться аудиенции у Президента, а потом втереться к нему в доверие.

Я должна раскрыть ему липовый план убийства, чтобы заслужить прощение всех моих преступлений против Республики.

А потом — заманить его туда, где и произойдет настоящее покушение.

Вот к чему сводится моя роль. Думать о плане одно, а вот осуществить его — совсем другое. Я смотрю на свои руки и спрашиваю себя: готова ли я запятнать их кровью, готова ли убить кого-то? Что мне все время говорил Метиас? «Лишь немногие убивают по справедливости, Джун». Но я помню и то, что сказал в душевой Дэй: «Жизнь человека, отвечающего за всю их треклятую систему… мне такое представляется невеликой ценой за начало революции. Ты так не думаешь?»

Республика отняла у меня Метиаса. Я размышляю об Испытаниях, о лжи, которой государство окутало смерть моих родителей. Об искусственной чуме. Из этой роскошной высотки я вижу сияющий вдалеке за небоскребами Вегаса стадион для Испытаний. Лишь немногие убивают по справедливости, но если справедливая причина и есть, то вот она. Разве нет?

Руки немного трясутся, я стараюсь унять дрожь.

Воцарилась тишина. Рейзор снова ушел (вышел в 03:32 в полной выкладке). Урони я здесь иголку на мраморный пол, у меня бы барабанные перепонки лопнули от грохота. Немного спустя я обращаю внимание на небольшой экран на стене. Звук выключен, но показывают стандартный набор новостей. Предупреждения о наводнениях, грозах. Время прилета и отправления воздухолетов. Победы над Колониями по всему фронту. Иногда я спрашиваю себя, не выдумывает ли Республика победы и как на самом деле обстоят дела: выигрываем мы войну или проигрываем? По экрану катятся заголовки. Я вижу сообщение о том, что любой гражданин, замеченный с красной прядью в волосах, будет арестован на месте.

Программа резко обрывается. Я выпрямляюсь, когда появляется следующее сообщение. Новый Президент произнесет первую публичную речь.

Я в нерешительности. Кидаю взгляд на Каэдэ. Она вроде бы крепко спит. Я встаю, на цыпочках пересекаю комнату и провожу пальцем по экрану, чтобы включить звук.

Негромко, но вполне достаточно. Я смотрю, как Анден (или уже точнее, Президент) грациозно поднимается на трибуну. Он кивает привычной стене назначенных правительством репортеров. Выглядит он точно так, каким я его запомнила: молодая версия отца, в аккуратных очках, с царственно вздернутым подбородком. Одет в безукоризненно скроенную черную форму с золотой оторочкой и двумя рядами сверкающих пуговиц.

— Настало время великих перемен. Наша решимость более, чем всегда, подвергается испытаниям, а война с противником достигла пика, — говорит он; говорит так, будто его отец и не умер вовсе, а сам он всегда был Президентом. — Мы выиграли три последних сражения и захватили три южных города Колоний. До победы один шаг, вскоре Республика выйдет к берегу Атлантического океана. Таково наше предначертание.

Дальше он заверяет народ в нашей военной мощи и обещает в скором будущем перемены, о которых еще объявит. Кто знает, какая часть его слов — правда? Я снова изучаю его лицо. Голос не похож на отцовский, я ловлю себя на том, что замечаю в интонациях искренние нотки. Двадцать лет. Может, он и в самом деле верит в то, что говорит, а может, умело скрывает сомнения. Я спрашиваю себя, какие чувства вызвала у него смерть отца и как ему удается на такой пресс-конференции собраться и играть свою роль? Конгресс явно намерен манипулировать столь молодым Президентом, умело дергать за ниточки и передвигать его по политической доске, как шахматную пешку. Если верить Рейзору, столкновения у них происходят ежедневно. Вероятно, Анден жаждет власти не меньше, чем его отец, если вообще отказывается прислушиваться к Сенату.

В чем разница между Анденом и его отцом? Какой представляет себе Республику Анден и, если уж об этом зашла речь, какой, по моему мнению, она должна стать?

Я выключаю звук и отхожу от экрана. Не нужно слишком уж вдаваться в размышления об Андене. Нельзя думать о нем как о реальном человеке, если я должна его убить.

Наконец, когда в комнату уже проникают первые лучи рассвета, из спальни появляется Тесс и сообщает, что Дэй пришел в себя.

— Состояние хорошее, — говорит она Каэдэ. — Он уже сидит, а через несколько часов сможет ходить.

Она замечает меня, и улыбка сходит с ее лица.

— Гм… Если хочешь его увидеть, теперь можно.

Каэдэ продирает один глаз, пожимает плечами, а потом снова засыпает. Я улыбаюсь Тесс самой дружеской улыбкой, на какую способна, набираю в грудь побольше воздуха и иду в спальню.

Дэй полусидит на подушках, натянув плотное одеяло до груди. Он, вероятно, устал, но все же подмигивает мне, когда я появляюсь в комнате, и у меня екает сердце. Волосы его разметались вокруг головы светящимся ореолом. У него на коленях лежат несколько разогнутых скрепок (взятых из коробок в углу — видимо, он уже вставал). Он явно пытался что-то соорудить. Я вздыхаю с облегчением, когда вижу, что он больше не корчится от боли.

— Эй, — говорю я. — Рада видеть тебя живым.

— Я тоже рад видеть себя живым, — отвечает Дэй.

Он следит за мной глазами, а я подхожу к кровати и сажусь рядом.

— Я ничего не пропустил?

— Ой, пропустил! Пропустил, как Каэдэ храпит на диване. Для человека, который всю жизнь убегает от закона, у нее слишком крепкий и громкий сон.

Дэй отвечает смешком. Я снова удивляюсь его бодрости — последние несколько недель такого за ним не замечалось. Мой взгляд останавливается на его заживающей ноге.

— Как твои дела?

Дэй откидывает одеяло. Вместо раны я вижу гладкие металлические пластины (сталь и титан). Кроме того, врач заменила колено искусственным, и теперь чуть не треть ноги металлическая. Он точно солдат, вернувшийся с фронта: искусственные руки и ноги, металл там, где раньше была кожа. Вероятно, врач хорошо знакома с боевыми ранениями. Наверняка связи Рейзора с армейскими офицерами помогли ей достать столь дорогие средства, как целебные бальзамы, которые она использовала на Дэе. Я протягиваю раскрытую ладонь, и он кладет свою руку в мою.

— И что ты чувствуешь?

Дэй восхищенно трясет головой:

— Я вообще ничего не чувствую. Только легкость и отсутствие боли. — На его лице появляется озорная улыбка. — Теперь, дорогая, ты и в самом деле увидишь, как я бегаю по домам. Даже сломанное колено не может меня остановить. Отличный подарок ко дню рождения!

— У тебя был день рождения? Я и не знала. Поздравляю, хоть и с опозданием, — улыбаюсь я и перевожу глаза на скрепки, разбросанные по одеялу. — Чем ты тут занимаешься?

— Ты об этом?

Дэй берет одну из своих поделок — что-то похожее на металлическое колечко.

— Просто убиваю время.

Он смотрит сквозь колечко на свет, потом берет мою руку и кладет поделку в ладонь:

— Подарок тебе.

Я внимательнее разглядываю изогнутую штуковину. Она сделана из шести расправленных и аккуратно переплетенных спиралью скрепок, соединенных концами в кольцо. Просто и ловко. Даже не без художественного штриха. В перевитых проволочках я вижу любовь и заботу; разглядываю петельки, над которыми работали пальцы Дэя, снова и снова сгибая проволочки, добиваясь идеального искривления. Он сделал колечко для меня. Я надеваю его на палец, и оно легко садится на место. Великолепно. Я сконфужена, польщена до полного онемения. Не могу припомнить, чтобы кто-нибудь делал для меня какую-то вещицу своими руками.

Дэй, кажется, разочарован моей реакцией, прячет свои чувства за беззаботным смешком.

— Я знаю, у вас, богачей, свои причуды, но в бедных секторах обручение и признание в любви обычно выглядят так.

Сердце подскакивает в груди. Я не могу сдержать улыбку:

— Обручение колечком из скрепок?

Нет-нет, мне действительно интересно, но пока вопрос не срывается с языка, я не понимаю его скрытого сарказма.

Щеки Дэя вспыхивают, я и тут же беззвучно ругаю себя за новую ошибку.

— Обручение тем, что сделано собственными руками, — отвечает он после короткой паузы.

Он явно смущен, опускает глаза, я чувствую себя ужасно виноватой.

— Прости, это выглядит глупо, — тихо говорит он. — Жаль, что не могу сделать для тебя что-нибудь более изящное.

— Нет-нет, — спешу я искупить свою вину. — Мне правда очень нравится.

Я глажу пальцами колечко, смотрю на него, чтобы не встречаться взглядом с Дэем. Неужели он считает, что я нахожу его дар недостаточно хорошим? Скажи что-нибудь, Джун. Что угодно. Слова бессмысленным потоком срываются с языка:

— Оцинкованная сталь без покрытия. Знаешь, это хороший материал. Он прочнее всяких сплавов, но в то же время гнется и не ржавеет. Он…

Я замолкаю, видя поблекший взгляд Дэя.

— Мне нравится, — повторяю я.

«Идиотский ответ, Джун. Ты его еще кулаком по лицу ударь, пока несешь всякую чушь».

Я нервничаю еще больше, когда вспоминаю, что и в самом деле недавно ударила его пистолетом по лицу. Очень романтично.

— Я рад, — отвечает Дэй, засовывая неразогнутые скрепки в карманы.

Наступает долгое молчание. Я не знаю, какой реакции он ждал от меня, но, вероятно, вовсе не хвалы физическим свойствам современных скрепок. Я неожиданно совсем теряю уверенность в себе, пододвигаюсь к Дэю и кладу голову ему на грудь. У него перехватывает дыхание, словно я застала его врасплох, а потом он нежно обнимает меня. Так-то лучше. Я закрываю глаза. Он одной рукой гладит мои волосы, отчего мурашки разбегаются по коже, и я позволяю себе ненадолго предаться фантазии — представляю, как он берет меня за подбородок, приближает свое лицо к моему.

— Что ты думаешь о плане? — шепчет Дэй мне на ухо.

Я пожимаю плечами, прогоняя разочарование. Глупо с моей стороны в такой момент фантазировать о поцелуях. Я отвечаю вопросом:

— Они уже сказали, что от тебя требуется?

— Нет. Но я уверен, что предполагается нечто вроде всереспубликанского сообщения о том, что я все еще жив. Они хотят, чтобы я поднял бунт? Довел людей до неистовства? — Дэй смеется, но у него серьезное лицо. — Я согласен на все, чтобы вернуть Идена.

— Согласен, — эхом повторяю я.

Он приподнимает меня и заглядывает в лицо.

— Не знаю, позволят ли нам общаться дальше, — говорит он так тихо, что я его едва слышу. — План вроде бы неплох, но если что-нибудь случится…

— Они будут постоянно за мной приглядывать, я уверена, — прерываю я его. — Рейзор — республиканский офицер. Он найдет способ вызволить меня, если все пойдет прахом. Что касается общения… — Я закусываю в раздумье губу. — …что-нибудь придумаю.

Дэй прикасается к моему подбородку, подтягивает меня к себе так, что наши носы соприкасаются.

— Если что-то случится, если ты передумаешь, если понадобится помощь, дай мне знать. Ты меня поняла?

От его слов меня бросает в дрожь.

— Хорошо, — шепчу я в ответ.

Дэй легонько кивает мне, потом отстраняется и откидывается на подушки. Я вздыхаю.

— Ты готова?.. — спрашивает Дэй.

Он не договаривает предложение, но я и так все понимаю. Он хочет знать, готова ли я убить Президента.

Я выдавливаю улыбку:

— Готова, как никогда.

Мы еще долго сидим так. В окна проникает все больше света, и по городу разносятся слова утренней присяги. Наконец я слышу, как открывается и захлопывается входная дверь, потом раздается голос Рейзора. К спальне приближаются шаги, в дверь заглядывает Рейзор, я сажусь на кровати прямо.

— Как ваша нога? — спрашивает он.

Его лицо, как всегда, спокойно, глаза за линзами очков смотрят бесстрастно.

— Хорошо, — кивает Дэй.

— Отлично. — Рейзор сочувственно улыбается. — Надеюсь, вам хватило времени пообщаться с другом, миз Айпэрис. Мы выезжаем через час.

— Мне казалось, врачи сказали, что лучше бы отлежаться еще… — возражает Дэй.

— Прошу прощения, — перебивает Рейзор, отворачиваясь. — Нам нужно успеть на воздухолет. Постарайтесь пока не слишком сильно опираться на больную ногу.

Дэй

Перед выходом Патриоты меняют мою внешность до неузнаваемости.

Каэдэ обрезает мне волосы чуть ниже плеч, потом перекрашивает светлые пряди в темный каштановый цвет каким-то спреем — при необходимости он быстро смывается специальным растворителем. Рейзор дает мне две контактные линзы, которые полностью скрывают мои ярко-голубые глаза. Лишь я понимаю, что цвет искусственный: мне видны крохотные темно-фиолетовые крапинки на моих радужках. Линзы — сами по себе роскошь: богатые женщины пользуются ими для изменения цвета глаз, просто так, ради развлечения. Такие линзы пригодились бы мне на улице, если бы я смог их заполучить. Каэдэ добавляет фальшивый шрам мне на щеку и завершает мою маскировку военной формой первогодки ВВС: черные брюки с красным кантом на штанинах.

Наконец она оснащает меня крохотными, телесного цвета наушником и микрофоном — первый вставлен в ухо так, что его не видно, второй спрятан у меня за щекой.

Сам Рейзор облачен в обычную форму республиканского офицера. На Каэдэ безупречный летный костюм — черный комбинезон с серебряными крылышками на обоих рукавах, контрастные белые зимние перчатки и летные очки. Каэдэ ходит у Патриотов в пилотах не за красивые глаза, Рейзор говорит, что она делает петлю в воздухе лучше, чем любой из известных ему асов. У Каэдэ не возникнет никаких проблем, если придется на деле доказывать, что она пилот Республики.

Тесс уже нет, ее полчаса назад увел солдат — по словам Рейзора, он тоже из Патриотов. Тесс еще слишком маленькая, чтобы сойти за военного даже самого младшего звания, а потому, чтобы провести ее в воздухолет РК «Династия», нужно надеть на нее коричневую рубаху и брюки — одежду рабочих, которые управляют сотнями топок воздухолета.

И наконец, Джун.

Джун безмолвно наблюдает с дивана за моей трансформацией. Она почти не открывала рта после нашего разговора в спальне. Если у всех нас есть какая-то маскировка, то Джун вся как на ладони: без косметики, глаза прежние — темные, проницательные, волосы связаны сзади в хвостик. Одета она в простую кадетскую форму, которую ей прошлым вечером дал Рейзор. В общем, Джун выглядит почти так же, как на фотографии военного удостоверения. Она единственная из нас, у кого по очевидным причинам нет микрофона и наушника. Я несколько раз пытаюсь поймать ее взгляд, пока Каэдэ работает над моей внешностью.

Менее часа спустя мы уже едем в офицерском джипе Рейзора по главной улице Лас-Вегаса. Проезжаем несколько пирамид — посадочные доки Александрия, Луксор, Каир, Сфинкс. Все они названы в честь какой-то древней дореспубликанской цивилизации. По крайней мере, так нас учили в те времена, когда Республика еще разрешала мне ходить в школу. Днем у них другой вид — с выключенными маяками и неподсвеченными краями они похожи на гигантские гробницы в сердце пустыни. Через двери туда-сюда снуют солдаты. Повышенная активность нам на руку — тем легче будет оставаться незаметными. Я снова оглядываю нашу форму: отглаженная, настоящая. Не могу к ней привыкнуть, хотя мы с Джун несколько недель выдавали себя за солдат. Воротничок царапает шею, рукава кажутся слишком тугими. Не понимаю, как Джун все время носит форму. Может, ей хотя бы нравится, как я выгляжу: в мундире мои плечи немного шире.

— Прекрати постоянно дергаться, — шепчет мне Джун, заметив, что я все время поправляю мундир. — Ты нарушаешь требования к ношению формы.

Больше за час я от нее ничего не услышал.

— Ты тоже нервничаешь, — отвечаю я.

Джун несколько секунд колеблется, потом отворачивается. Челюсти у нее сжаты, словно она сдерживается, чтобы не сказать лишнего.

— Я просто пытаюсь тебе помочь, — бормочет она.

Спустя какое-то время я беру и пожимаю ее руку. Она отвечает на мое пожатие.

Наконец мы добираемся до Фараона, посадочного дока, где находится РК «Династия». Рейзор приказывает нам вылезти из машины, ставит по стойке смирно. Только Джун выходит из шеренги, становится рядом с Рейзором и смотрит на одну из боковых улочек. Я время от времени поглядываю на нее.

Секунду спустя из толпы выходит еще один солдат, кивает Рейзору, потом Джун, а та расправляет плечи, пристраивается за солдатом и исчезает в уличной толпе. Вот так: раз — и нет. Я выдыхаю, расстроенный ее неожиданным исчезновением.

Теперь я не увижу ее, пока все не закончится. Если все пройдет гладко. Не смей так думать. Все пройдет гладко.

Мы направляемся внутрь вместе с вереницей вновь прибывших солдат, другие строем выходят из Фараона. Помещение громадное, потолок за главным входом простирается до самой вершины пирамиды и заканчивается вместе с основанием РК «Династия», где я вижу крохотные фигурки, поднимающиеся на борт по лабиринту пандусов и мостков. На каждом уровне по сторонам пирамиды ряды дверей, ведущих в казармы. На каждой стене — бегущая строка с бесконечно бьющими по мозгам данными отлетов и прилетов. Диагональные лифты двигаются вдоль каждого из четырех ребер пирамиды.

Здесь Рейзор оставляет нас. Вот он идет впереди, а через секунду сворачивает в толпу и растворяется в море мундиров. Каэдэ без колебаний продолжает путь, только замедляет шаг, чтобы мы двигались бок о бок. Губы ее едва шевелятся, но голос звучит в моем наушнике с остротой бритвы:

— Рейзор поднимется на борт «Династии» с другими офицерами, но мы не можем идти с военными — нужно будет предъявлять документы. Так что лучше нам проскользнуть незаметно…

Я устремляю взгляд на основание воздухолета, разглядываю карманы и складки по его бокам. Вспоминаю случай, когда я пробрался в стоящий на земле воздухолет и украл две сумки с консервами. Или тот, когда я затопил воздухолет поменьше в Лос-Анджелесском озере, заполнив водой его двигатели. И оба раза проникнуть внутрь незамеченным можно было только одним способом.

— Через мусорные лотки, — шепчу я в свой микрофон.

Каэдэ одобрительно ухмыляется:

— Совет истинного неуловимого.

Мы протискиваемся через толпу и наконец добираемся до лифтовой площадки в одном из углов пирамиды. Здесь мы смешиваемся с небольшой группой, сбившейся у дверей лифта. Каэдэ отключает микрофон, чтобы поболтать со мной, а я тем временем стараюсь не смотреть в глаза другим солдатам. Многие из них моложе, чем я думал, едва ли не мои ровесники, и у некоторых уже тяжелые ранения — металлические конечности, как у меня, дырка на месте уха, рука, изуродованная ожогом. Я поднимаю взгляд на «Династию» и на сей раз смотрю достаточно долго, чтобы заметить отверстия мусорного лотка в боковине корпуса. Если хотим пробраться в воздухолет, нужно действовать быстро.

Скоро подходит лифт. Мы поднимаемся по диагонали — полет, от которого дух захватывает, — потом ждем наверху, пока все не покинут кабину. Выходим последними. Все остальные разбредаются по двум сторонам верхнего холла, который заканчивается пандусами, ведущими в воздухолет.

— Нам предстоит еще один подъем, — говорит Каэдэ.

Она кивает в сторону узенькой лестницы, ведущей к потолку пирамиды. Я тихо разглядываю лестницу. Каэдэ права: лестница ведет в потолок (и, возможно, оттуда на крышу), а он представляет собой лабиринт металлических мостков и путаницу металлических балок. Задняя боковина причаленного воздухолета отбрасывает тень, благодаря которой потолок в том месте погружен в темноту. Если нам удастся спрыгнуть с середины последнего лестничного пролета и подняться до переплетения металлических балок, мы сможем незамеченными подобраться к воздухолету и вскарабкаться по затененной стороне корпуса. Кроме того, вентиляционные ходы довольно сильно шумят, и это вместе с шумами и суетой у основания должно замаскировать все производимые нами звуки.

Надеюсь, моя новая нога выдержит. Я дважды подпрыгиваю на ней — испытываю. Болеть не болит, но я чувствую некоторое давление в том месте, где кожа встречается с металлом, словно одно не полностью срослось с другим. И тем не менее я не могу сдержать улыбку.

— Вот будет развлекуха, — говорю я.

Я почти вернулся в свою родную стихию.

Мы направляемся к погруженной в сумрак лестнице, потом по очереди перепрыгиваем на мостки и перебираемся на балки. Сначала Каэдэ. Забинтованная рука не добавляет ей сноровки, но она все же умудряется надежно ухватиться за балку. Теперь моя очередь. Я без труда перепрыгиваю на перекладину и прячусь в тени. Пока нога работает хорошо. Каэдэ одобрительно смотрит на меня.

— Чувствую себя прекрасно, — шепчу я.

— Я вижу.

Мы двигаемся молча. Мой медальон несколько раз выбивается из-под рубашки, приходится засовывать его обратно. Время от времени я поглядываю вниз или на воздухолет. Посадочная площадка заполнена военными всех рангов, и теперь, когда большая часть предыдущего экипажа «Династии» покинула воздухолет, смена образовала длинные очереди на входных пандусах. Я вижу, что все они проходят быстрый осмотр, проверку документов, экспресс-сканирование. Далеко внизу на площадке перед лифтом собираются новоприбывшие кадеты.

Вдруг я замираю.

— Что случилось? — резко спрашивает Каэдэ.

Я поднимаю палец. Мой взгляд замер на знакомой фигуре, пробирающейся сквозь толпу.

Томас.

Этот деятель проследил наш путь от самого Лос-Анджелеса. Он время от времени останавливается, чтобы задать вопрос вроде бы случайным солдатам. С ним собака такой белизны, что отсюда, с высоты, она светится, точно маяк. Я протираю глаза — уж не галлюцинация ли это? Нет, он здесь. Он протискивается сквозь толпу, держа руку на поясе у пистолета, в другой руке поводок громадной белой овчарки. За ним движется небольшая цепочка солдат. Мои конечности на мгновение немеют, и внезапно перед глазами встают картины: Томас целится из пистолета в мою мать, Томас избивает меня до полусмерти в комнате допросов Баталла-Холла. Видения окрашены в красный цвет.

Каэдэ понимает, что приковало мое внимание, и тоже смотрит вниз. Ее голос возвращает меня к действительности.

— Он приехал за Джун, — шепчет она. — Шевелись.

Я тут же перебираюсь вверх по балкам, хотя все мое тело содрогается.

— Джун? — шепчу я в ответ, чувствуя, как во мне закипает злость. — Так вы, Патриоты, именно его пустили по следу Джун?

— Для этого имелись веские основания.

— Какие же?

Каэдэ нетерпеливо вздыхает:

— Томас ничего с ней не сделает.

Не дергайся, не дергайся, не дергайся. Я заставляю себе двигаться дальше. Теперь у меня нет другого выбора — только довериться Каэдэ. Руки трясутся, и я делаю над собой усилие, чтобы унять дрожь, подавить в себе ненависть. Мне невыносима мысль о том, что Томас дотронется до Джун. Если я не выкину это из головы, то не смогу сосредоточиться ни на чем другом.

Не дергайся.

Внизу под нами патруль Томаса продирается сквозь толпу. Он приближается к лифту.

Мы добираемся до корпуса воздухолета. Со своего места я вижу цепочку солдат — ждут, когда можно будет подняться по пандусу. И тут слышу, как белая овчарка тявкает в первый раз. Теперь Томас со своими людьми стоят на одной из лифтовых площадок. На той же, откуда садились в кабину мы. Теперь собака лает без перерыва, задрав нос к дверям лифта и махая хвостом. Смотри вперед. Шевелись.

Я снова кидаю взгляд вниз: одну руку Томас крепко прижимает к уху — вероятно, у него наушник. Он замирает на минуту, словно пытаясь понять, что услышал. Потом вдруг отдает команду своим людям, и они устремляются прочь от лифта. Назад в толпу солдат.

Вероятно, они нашли Джун.

Мы двигаемся в полумраке под потолком дока, пока не подбираемся достаточно близко к неосвещенной стороне воздухолета. Она футах в десяти от нас, на ней единственный металлический трап, идущий вертикально вдоль борта до верхней палубы. Каэдэ устраивается поудобнее на металлических балках.

— Ты прыгай первым, — велит она. — У тебя лучше получается.

Пора пошевеливаться. Каэдэ освободила мне достаточно места — угол для прыжка удобный. Я устойчиво упираюсь ногами, изготавливаюсь и, надеясь, что нога не подведет, делаю гигантский прыжок. Мое тело с приглушенным стуком ударяется о металлические ступени, и я сжимаю зубы, чтобы не закричать. Боль пронзает заживающую ногу. Я выжидаю несколько секунд — пусть пройдет напряжение, потом карабкаюсь по трапу. Патруль внизу я отсюда не вижу, но это означает — как хочется думать, — что и они нас не видят. Больше того, я надеюсь, что они вообще ушли. Слышу за спиной, как прыгает Каэдэ; она ударяется о трап в нескольких футах подо мной.

Наконец я добираюсь до мусоропровода. Отталкиваюсь от трапа, хватаюсь руками за край лотка и, подтянувшись на руках, перемещаюсь в темноту. Я снова чувствую резкую боль, но нога полна новообретенной энергии, я ощущаю силу, которой в ней давно уже не было. Я отряхиваю руки и встаю. Первое, на что я обращаю внимание, — холодный воздух в мусоропроводе. Вероятно, охлаждают внутренние помещения корабля перед стартом.

Несколько секунд — и Каэдэ тоже подтягивается. Она морщится, потирая бинты на своей незажившей руке, потом толкает меня в грудь.

— Никогда не останавливайся посредине подъема, — выговаривает она мне. — Всегда двигайся вперед. Твоя импульсивность может дорого нам обойтись.

— Тогда не давайте мне повода проявлять импульсивность, — огрызаюсь я. — Почему вы не сказали, что Томас придет за Джун?

— Я в курсе ваших отношений с этим капитаном, — отвечает Каэдэ.

Она щурится, вглядываясь в темноту, потом дает знак подниматься по мусоропроводу.

— К тому же Рейзор решил, что не стоит тебя заранее волновать.

Я готов ответить, но Каэдэ бросает на меня остерегающий взгляд. Я не без труда проглатываю злость. Напоминаю себе, почему оказался здесь. Ради Идена. Если Рейзор считает, что Джун будет в безопасности под присмотром Томаса, так тому и быть. Но что сделают с Джун республиканцы, когда она окажется в их руках? А если что-то не заладится и Конгресс или суд предпримет действие, не предусмотренное Рейзором? Откуда у него такая уверенность? Вдруг возникнут проблемы?

Мы с Каэдэ пробираемся вверх по мусоропроводу и наконец оказываемся на нижнем уровне «Династии». Прячемся до взлета за лестничным колодцем отдаленного хвостового двигателя — пойдем дальше, когда паровые поршни придут в действие и мы ногами почувствуем давление корабля, взлетающего с посадочной площадки. Я слышу, как по бортам слетают гигантские причальные тросы, всплеск аплодисментов экипажа, радующегося очередному успешному взлету.

Проходит полчаса, злость наконец стихает, и мы появляемся из-за лестничного колодца.

— Пойдем сюда, — бормочет Каэдэ, когда мы добираемся до крохотного коридора, откуда можно пойти в двух направлениях: к двигателям или прямо на нижние этажи.

— Иногда они проводят внеплановые осмотры у входов на нижние палубы. В моторном отсеке у нас, вероятно, будет меньше проблем.

Каэдэ замолкает, прижимает руку к уху, сосредоточенно хмурится.

— Что там?

— Похоже, Рейзор на связи, — отвечает она.

Мы идем дальше. Нога побаливает, и я чуть прихрамываю. Мы поднимаемся еще по одной лестнице — она ведет в моторный отсек; по пути сталкиваемся с двумя солдатами и наконец добираемся до этажа, обозначенного номером шесть, — там лестница заканчивается. Некоторое время идем по этому коридору, потом останавливаемся перед узкой дверью. На ней табличка: «К моторным отсекам А, B, C, D».

У двери стоит одинокий часовой. Он поднимает голову, видит нас и распрямляется, прогоняя сутулость.

— Вам двоим что надо? — ворчит он.

Мы небрежно ему салютуем.

— Нас послали найти тут кое-кого, — лжет Каэдэ. — Из персонала моторного отсека.

— Да? И кого же? — Он, неодобрительно прищурившись, смотрит на Каэдэ. — Ты пилот, ты должна быть на верхней палубе. Там проводят инспекцию.

Каэдэ готова возразить, но я обрываю ее, напуская на лицо глуповатое выражение и говоря единственное, что, как мне кажется, не вызовет у него вопросов.

— Ну ладно. Как солдат солдату. — Я украдкой кидаю взгляд на Каэдэ. — Мы, так сказать… ищем местечко, где бы нам… ну, ты понимаешь. Решили, что в моторном отсеке будет самое то. — Я с извиняющимся видом подмигиваю ему. — Уже сколько недель пытаюсь с ней пообжиматься, а тут еще и операция на колене помешала.

На этих словах я усиленно хромаю вокруг часового.

Тот неожиданно ухмыляется и испускает удивленный смешок, словно ему доставляет удовольствие хоть так поучаствовать в чем-то непотребном.

— Понятно. — Он кидает сочувственный взгляд на мою ногу, потом на Каэдэ. — Она ничего себе.

Я смеюсь вместе с ним, а Каэдэ подыгрывает, закатывая глаза.

— Все так, — говорит Каэдэ часовому, который открывает нам дверь. — Я опаздываю на инспекцию. Мы быстро — через несколько минут побежим на верхнюю палубу.

— Удачи вам, бедолаги, — бросает он нам вслед.

Мы обмениваемся с ним приветствиями, поднося два пальца к виску.

— Я заготовила классную историю, — шепчет на ходу Каэдэ. — Но ты придумал отличную. Сам сочинил? — Она робко улыбается и оглядывает меня с головы до ног. — Жаль, что мой напарник такой урод.

Я поднимаю обе руки в шутливом извинении:

— Жаль, что моя напарница такая вруша.

Мы идем по цилиндрическому коридору, окутанные смутным красным светом. Даже здесь на плоских экранах транслируют новости и уточнения расписания воздухолетов. Судя по всему, в воздухе сейчас двенадцать кораблей. Мы проходим мимо экрана, и я краем глаза вижу сведения об РК «Династия».

Республиканский корабль «Династия» / Вылет: 0851 по стандартному океаническому времени, 01.13 из посадочного дока «Фараон», Лас-Вегас, Невада

Прибытие: 1704 по стандартному пограничному времени, 01.13 в посадочный док «Блэкуэлл», Ламар, штат Колорадо

Ламар. Мы направляемся в прифронтовой город на севере. Еще на шаг ближе к Идену, напоминаю я себе. С Джун все будет хорошо. Наша миссия вскоре закончится.

Первое помещение, куда мы попадаем, громадно — ряды за рядами гигантских котлов и шипящих клапанов, и у каждого — десятки человек обслуживающего персонала. Одни проверяют температуру, а другие загружают в топки что-то вроде белого угля. На всех них такая же форма, как была на Тесс, перед тем как она покинула нас у «Венеции». Мы быстро шагаем мимо ряда котлов к двери. Еще одна лестница. Наконец оказываемся на нижней палубе «Династии».

Воздухолет — настоящая махина. Я, конечно, и раньше бывал на воздухолетах. В тринадцать лет пробрался на полетную палубу РК «Пасифика» и слил топливо из трех истребителей Ф-170, а потом за хорошие деньги продал его на черном рынке. Но я никогда не бывал внутри такого громадного воздухолета. Каэдэ направляется к двери, через которую мы выходим на лестничный пролет с металлическими мостками. Отсюда открывается вид на все верхние палубы. Везде солдаты. Мы идем вместе с ними, придав лицам бесстрастное выражение. Здесь, на нижней палубе, несколько подразделений заняты учебно-тренировочной подготовкой. В стенах коридоров множество дверей, а после каждой четвертой — плоский экран, на котором показывают новости. Над каждым экраном портрет нового Президента. Да, эти ребята свое дело знают.

Кабинет Рейзора — один из шести в коридоре четвертой палубы, на дверях золотой герб Республики. Каэдэ стучит два раза. Услышав приглашение войти, она распахивает дверь, потом тщательно закрывает ее за нами и вытягивается по стойке смирно. Я повторяю ее движения. Наши ботинки громыхают по полу из плотного дерева. В воздухе витает слабый запах жасмина, и я, оглядев комнату и отметив сферические настенные лампы и портрет Президента на задней стене, вдруг понимаю, насколько здесь прохладно. Рейзор стоит у стола, руки сложены за спиной, на нем офицерская форма — сплошной шик-блеск, он разговаривает с женщиной в таком же одеянии.

И в следующую секунду я узнаю коммандера Джеймсон.

Мы с Каэдэ замираем на месте. Испытав потрясение при виде Томаса, я исходил из того, что, если коммандер Джеймсон и находится в Лас-Вегасе, то она должна быть в пирамидальном доке и наблюдать за действиями своего капитана. Мне и в голову не приходило, что она окажется в воздухолете. Ей-то что нужно на фронте?

Рейзор кивает в нашу сторону, когда мы с Каэдэ отдаем ему воинское приветствие.

— Вольно, — кивает он и возвращается к разговору с коммандером Джеймсон.

Я чувствую, как рядом напрягается Каэдэ. Включаются уличные инстинкты. Если Каэдэ волнуется, значит Патриоты не учитывали возможность появления коммандера Джеймсон. Кидаю взгляд на дверной замок, представляю себе, как разворачиваюсь, распахиваю дверь и перескакиваю с балконного ограждения на нижнюю палубу. Схема воздухолета предстает перед моим мысленным взором в трехмерном виде. Если Джеймсон узнает меня, я должен быть готов к бегству. Заранее продумать маршрут отступления.

— Мне рекомендовали держать ухо востро, — говорит коммандер Джеймсон Рейзору.

Тот кажется абсолютно невозмутимым — плечи расслаблены, на лице безмятежная улыбка.

— Вы тоже должны быть начеку, Десото. Заметите что-нибудь необычное — сразу же ко мне. Я буду готова.

— Конечно. — Рейзор уважительно склоняет голову, хотя знаки различия на его форме указывают на более высокое звание, чем у собеседницы. — Наилучшие пожелания вам и Лос-Анджелесу.

Они небрежно салютуют друг другу, и коммандер Джеймсон направляется к двери. Я заставляю себя не двигаться, хотя каждая моя мышца кричит: беги!

Коммандер Джеймсон проходит мимо, и я не шевелюсь, пока она оглядывает меня с головы до ног. Уголком глаза я отмечаю жесткие черты и алую вспышку тонких губ. За выражением ее лица — ледяная пустота, полное отсутствие эмоций, отчего моя кровь закипает страхом и ненавистью. Еще я отмечаю, что рука у нее забинтована. Все еще не зажила рана с тех времен, когда я, будучи пленником в Баталла-Холле, укусил ее до кости.

Она знает, кто я. По спине стекает капелька пота. Должна знать. Даже мимолетным взглядом она наверняка видит меня насквозь под моим маскарадом — короткими темными волосами, фальшивым шрамом и карими контактными линзами. Я жду: она вот-вот поднимет тревогу. Я едва заметно переношу вес своего тела вперед — в любую секунду готовясь броситься наутек. Выздоравливающая нога пульсирует.

Но проходит доля секунды, коммандер Джеймсон отводит взгляд, а я будто отхожу от края пропасти. Подойдя к двери, она говорит с недовольством в голосе:

— У тебя помята форма, солдат. На месте коммандера Десото я бы дала тебе десяток нарядов вне очереди.

Она выходит за дверь и исчезает из виду. Каэдэ запирает замок, ее плечи расслабленно сутулятся, я слышу вздох облегчения.

— Хорошенькое дело, — говорит она Рейзору, рухнув на диван.

Голос ее источает сарказм. Рейзор жестом приглашает сесть и меня.

— Мы должны быть благодарны тебе, Каэдэ, за первоклассный камуфляж твоего друга.

Каэдэ сияет.

— Должен извиниться за этот сюрприз. Пронюхав об аресте Джун, коммандер Джеймсон пожелала подняться на борт и узнать, не обнаружилось ли еще что-нибудь. — Рейзор садится за стол. — Она улетает самолетом в Лос-Анджелес.

Накатывает слабость. Я опускаюсь на диван рядом с Каэдэ, не в силах оторвать глаз от окон — вдруг коммандер Джеймсон вернется. В окнах матовые стекла. Может кто-нибудь снизу видеть нас?

Каэдэ уже успокоилась и теперь вовсю обсуждает с Рейзором следующий этап плана. Когда посадка, как мы перегруппируемся в Ламаре, на месте ли в столице подсадные солдаты. А я просто сижу и думаю о выражении лица коммандера Джеймсон. Я сталкивался со многими республиканскими офицерами, но лишь ее взгляд (да еще, может, Кайана) способен пригвоздить меня к месту. Я гоню воспоминание о том, как она приказала застрелить мою мать… о казни Джона. Если Томас арестовал Джун, что с ней сделает коммандер Джеймсон? Сможет ли Рейзор защитить ее? Я закрываю глаза и мысленно отправляю послание Джун.

Береги себя. Я хочу тебя увидеть, когда все это закончится.

Джун

Не могу заставить себя еще раз посмотреть на Дэя, прежде чем покину его. Подручный Рейзора уводит меня от главного входа в пирамиду «Фараон», и я намеренно отворачиваюсь. Убеждаю себя, что так лучше. Если все пройдет хорошо, наша разлука будет недолгой. Беспокойство Дэя обо мне задело меня за живое. План Рейзора на мой счет представляется вполне выполнимым, но что-то может пойти не так. Скажем, вместо того чтобы отвести к Президенту, меня возьмут да и пристрелят на месте. Или свяжут по рукам и ногам, подвесят головой вниз и станут избивать до потери сознания. Я такое видела много раз. Может быть, я умру еще до конца дня, задолго до того, как Президент узнает, что я обнаружилась. Да мало ли что может пойти не по сценарию?

Поэтому, напоминаю я себе, нужно быть начеку. А если я посмотрю в глаза Дэю, от сосредоточенности и следа не останется.

Патриот проводит меня в пирамиду, потом мы идем по узким мосткам вдоль стены. Здесь шумно, кругом неразбериха. На нижнем уровне толкутся сотни солдат. Рейзор сказал, что меня поместят в одну из пустых казарм на первом этаже, где я якобы буду прятаться, прежде чем попытаюсь проскользнуть на РК «Династия». Когда республиканские солдаты выбьют дверь и ринутся меня арестовывать, я попытаюсь улизнуть. Вложу в эту попытку все свои силы.

Я ускоряю шаги, чтобы не отстать от проводника. Мы доходим до конца мостков, где через металлическую дверь (шириной пять футов шесть дюймов и высотой десять футов) можно попасть с основного этажа в коридоры первого. Проводник прикасается карточкой к двери. Раздается «бип», потом мигает зеленый свет, и дверь открывается.

— Когда за вами придут, окажите сопротивление, — едва слышно говорит мне повстанец.

Внешне он ничем не отличается от других солдат — прилизанные волосы и черная форма.

— Они должны поверить, что вы не хотите, чтобы вас поймали. Вы собирались сдаться где-нибудь близ Денвера. Ясно?

Я киваю.

Он переключается с меня на коридор, вскидывает голову, разглядывает потолок. Здесь установлен ряд камер наблюдения, всего их восемь штук, каждая направлена на одну из дверей казарменных помещений. Прежде чем войти в коридор, мой проводник вытаскивает карманный нож и срезает одну из сияющих пуговиц со своего мундира. Потом упирается в косяк спиной и ногами, подтягивается повыше.

Я окидываю взглядом коридор. Сейчас солдат нет, но вдруг они появятся из-за угла? Если меня схватят здесь, это не будет провалом (в конечном счете арест входит в наши планы). Но как быть с моим спутником?

Он дотягивается до первой камеры наблюдения, счищает ножом оплетку с проводов, берет сквозь ткань рукава металлическую пуговицу и прижимает ее к оголенным проводам.

Короткая вспышка, искры. К моему удивлению, все камеры разом гаснут.

— Как вам удалось вырубить все через одну?.. — шепчу я.

Повстанец спрыгивает на пол и делает мне знак поторопиться.

— Я хакер, — шепотом отвечает он на ходу. — Прежде я работал здесь в командном центре. Переналадил проводку под наши нужды. — Он гордо улыбается, показывая ровные белые зубы. — Но это ерунда. Вот подождите — еще увидите, что мы сделали с Капитолийской башней в Денвере.

Впечатляет. Если бы Метиас присоединился к Патриотам, он бы тоже стал хакером. Будь он жив.

Мы рысцой бежим по коридору, наконец повстанец останавливается у одной из дверей. Казарма 4А. Он вытаскивает карточку-ключ и касается ею панели доступа. Раздается щелчок, дверь приоткрывается. Внутри в полумраке видны восемь рядов коек и шкафчиков.

Хакер поворачивается ко мне:

— Рейзор хочет, чтобы вы ждали здесь — тут вас найдут нужные солдаты. Он имеет в виду определенный патруль.

Да, вполне логично. В подтверждение того, что Рейзор не хочет, чтобы меня избил до потери сознания случайный патруль.

— Кто?..

Но прежде, чем я успеваю закончить, он козыряет и прерывает меня:

— Мы все будем смотреть, как у вас идут дела. Удачи.

Он уходит. Спешно шагает по коридору, заворачивает за угол — я больше его не вижу.

Набираю в грудь воздуха. Я осталась одна. Теперь нужно дождаться солдат, которые меня арестуют.

Я быстро захожу внутрь и закрываю дверь. Полная темнота — ни окон, ни даже лучика света сквозь щель под дверью. То, что я спряталась именно здесь, не вызовет подозрений. Я не углубляюсь в помещение, уже зная, как тут все устроено: ряды коек и общий туалет. Просто прижимаюсь к стене рядом с дверью. Лучше оставаться здесь.

Протягиваю руку в темноте, нащупываю ручку двери. Ладонями измеряю расстояние от ручки до пола (три фута шесть дюймов). Вероятно, такое же расстояние от ручки до верхнего косяка. Я вспоминаю, как выглядит дверь из коридора, представляю, какое расстояние от дверного косяка до потолка. Должно быть, чуть меньше двух футов.

Хорошо. Теперь диспозиция ясна. Снова прижимаюсь к стене, закрываю глаза и жду.

Медленно тянутся двенадцать минут.

Вдруг откуда-то из дальней части коридора доносится собачий лай.

Я распахиваю глаза. Олли. Я бы узнала его голос где угодно — моя собака жива! Каким-то чудом пес выжил! Меня охватывают радость и смятение. Как, черт побери, он попал сюда? Я прижимаю ухо к двери, прислушиваюсь. Еще несколько секунд тишины. Потом снова лай.

Моя белая овчарка здесь.

Мысли мечутся. Олли мог оказаться здесь по одной причине: его привел патруль — патруль, который ищет меня. И есть только один человек, который додумался бы искать меня с помощью собаки, — Томас. Я вспоминаю слова хакера. Рейзор хотел, чтобы меня нашли «нужные солдаты».

Конечно, Рейзор имел в виду конкретный патруль и конкретного военного — Томаса.

Вероятно, коммандер Джеймсон поручила Томасу найти меня. А тот взял в помощь Олли. Но будь у меня выбор, я бы хотела, чтобы меня арестовал любой другой патруль, только не тот, в котором начальствует Томас. Руки начинают дрожать. Я не хочу видеть убийцу брата.

Лай Олли становится все громче. К тому же я различаю шаги и голоса. Томас в коридоре, он выкрикивает команды солдатам. Я стою затаив дыхание и напоминаю себе рассчитанные ранее цифры.

Они уже за дверью. Голоса смолкают, раздаются щелчки (снимают заряженное оружие с предохранителей, похоже, М-серия, стандартная).

Дальнейшее происходит словно в замедленной съемке. Дверь приоткрывается, внутрь проникает свет. Я подпрыгиваю и приподнимаю ногу — дверь надвигается на меня, я тихо ставлю стопу на дверную ручку. Солдаты с оружием на изготовку входят в комнату, а я хватаюсь за верхний косяк, опираясь ногой на ручку. Подтягиваюсь. Беззвучно усаживаюсь, словно кот, на двери.

Они меня не видят. Они, вероятно, не видят ничего, кроме темноты. Я в одно мгновение пересчитываю их. Томас возглавляет патруль, Олли идет рядом (к моему удивлению, пистолет Томаса остался в кобуре), а за ними группка из четырех солдат. За пределами комнаты остались еще солдаты, но я не знаю сколько.

— Она здесь, — говорит один, прижав палец к уху. — Сесть на воздухолет она никак не могла. Коммандер Десото подтвердил, что его человек видел, как она входила в пирамиду.

Томас молчит. Я наблюдаю, как он поворачивается, оглядывая темную комнату. Потом поднимает глаза на дверь.

Наши взгляды встречаются.

Я прыгаю вниз и валю его на пол. На мгновение меня охватывает слепая ярость, я и в самом деле готова голыми руками сломать ему шею. Это не составит труда.

Солдаты ждут команды, но среди гама и хаоса я слышу сдавленный голос Томаса:

— Не стрелять. Не стрелять!

Он хватает меня за руку. Почти удается вырваться и пробиться сквозь солдат к выходу, но кто-то сбивает меня с ног. Вихрем мундиров они наваливаются на меня, хватают за руки, волокут за ноги. Томас приказывает своим людям обращаться со мной осторожно.

Рейзор был прав касательно Томаса. Он хочет доставить меня к коммандеру Джеймсон живой.

Наконец они защелкивают у меня на запястьях наручники и с такой силой прижимают к полу, что я пошевелиться не могу. Надо мной нависает Томас.

— Рад снова видеть вас, миз Айпэрис. — Голос его дрожит. — Вы арестованы за нападение на солдат Республики, за беспорядки в Баталла-Холле и за дезертирство. Вы имеете право не отвечать на вопросы. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде.

Я отмечаю, что он ни слова не говорит о пособничестве преступнику. Все еще делает вид, будто Республика казнила Дэя.

Они рывком ставят меня на ноги и ведут по коридору. Когда мы оказываемся на улице, довольно много солдат останавливаются и глазеют на нас. Люди Томаса бесцеремонно заталкивают меня на заднее сиденье патрульной машины, пристегивают мои запястья к дверям, а руки заковывают в кандалы. Томас садится рядом и приставляет пистолет к моей голове. Смешно. Джип везет нас по улицам. Два солдата, сидящих спереди, следят за мной в зеркало заднего вида. Они ведут себя так, будто я какое-то неосвоенное оружие, и в некотором роде, видимо, так и есть. Ситуация настолько нелепа, что меня разбирает смех: Дэй в форме солдата Республики расхаживает по борту РК «Династия», а со мной тут обращаются как с самым ценным пленником Республики. Мы поменялись ролями.

Всю дорогу Томас пытается не обращать на меня внимания, но я не свожу с него глаз. Он выглядит усталым, у него бледные губы и темные круги под глазами. На подбородке щетина, что удивительно само по себе — никогда не видела Томаса небритым. Вероятно, коммандер Джеймсон устроила ему взбучку за мой побег из Баталла-Холла. Может быть, его даже допрашивали.

Минуты текут медленно. Солдаты не произносят ни слова. Тот, кто за рулем, не отрывает глаз от дороги, все мы слышим только гул двигателя и приглушенные звуки улицы. И стук моего сердца. Со своего места я вижу джип, едущий впереди; в его заднем окне время от времени вспышкой мелькает белый мех, доставляя мне невыразимое счастье. Олли. Жаль, что он едет в другой машине.

Наконец я обращаюсь к Томасу:

— Спасибо, что не тронули Олли.

Я не жду ответа. Разве что: «Капитаны не говорят с преступниками». Но, к моему удивлению, он смотрит мне в глаза. Похоже, ради меня он готов нарушить протокол.

— Ваша собака оказалась полезной.

Олли — пес Метиаса. Гнев снова закипает во мне, но я гашу его. Ярость мне никак не поможет. Интересно, что он вообще оставил Олли в живых, ведь мог бы найти меня и без пса. Олли не полицейская собака, он не обучен искать людей по запаху. Он не смог бы учуять меня через полстраны. Только на очень небольших расстояниях от него есть толк. А значит, Томас не убил его по другим причинам. Потому что я ему небезразлична? Или… ему все еще дорога память о Метиасе? Эта мысль пугает меня. Я молчу, и Томас отводит взгляд. Наступает еще одна долгая пауза.

— Куда вы меня везете?

— Вас будут содержать в тюрьме Хай-Дезерт, а после допроса суд решит, что с вами делать.

Пора запускать в действие план Рейзора.

— Могу гарантировать, что после допроса суд отправит меня в Денвер.

Один из солдат спереди прищуривается, глядя на меня. Томас поднимает руку:

— Пусть болтает. Для нас важно одно: доставить ее живой и невредимой.

Смотрит на меня. Кажется, он еще и похудел со времени нашей последней встречи, даже его волосы, аккуратно зачесанные набок, потускнели, стали безжизненными.

— В Денвер? С какой это стати? — не выдерживает Томас.

— Я владею информацией, которая может оказаться для Президента чрезвычайно важной.

Томас кривит рот; теперь он очень хочет порасспрашивать меня, выведать мои секреты. Но это запрещено протоколом, а он уже нарушил немало правил, затеяв со мной разговор. Кажется, он решил не давить на меня.

— Там посмотрим, что удастся из вас выудить.

Тут я понимаю, что они вообще не должны отправлять меня в тюрьму в Неваде. Меня обязаны допрашивать и судить в моем родном штате.

— Почему меня оставляют здесь? — спрашиваю я. — Разве я не подлежу отправке в Лос-Анджелес?

Теперь Томас смотрит не на меня — перед собой.

— Карантин, — отвечает он.

Я морщу лоб:

— Он что, теперь и на Баталлу распространяется?

От его ответа у меня мурашки бегут по коже.

— Карантин объявлен в Лос-Анджелесе. Во всем городе.

Тюрьма Хай-Дезерт. Помещение 416 (20 × 12 футов).

22:24; день моего ареста

Я сижу в нескольких футах от Томаса. Нас разделяет только шаткий столик… не считая толпы солдат. Стоит мне посмотреть на кого-нибудь из них, как тот начинает нервно переступать с ноги на ногу. Я чуть раскачиваюсь на стуле, борясь с усталостью, и позвякиваю цепью, которой скованы за спиной руки. Мысли мечутся в голове — я все время вспоминаю слова Томаса о карантине в Лос-Анджелесе. Сейчас на подобные размышления нет времени, говорю я себе, но мысли не уходят. Я пытаюсь представить себе Университет Дрейка с чумными знаками, улицы Рубинового сектора, заполненные чумными патрулями. Как такое возможно? Как можно закрыть на карантин целый город?

Мы сидим здесь уже шесть часов, но Томасу так ничего и не удалось из меня выудить. Своими ответами я вожу его по кругу и делаю это тонко — он даже не понимает, что я манипулирую разговором, а мы тем временем тратим попусту еще один час. Он пытался угрожать смертью Олли. Тогда я сказала, что унесу в могилу всю информацию, какой владею. Он пытался угрожать смертью мне. На что я опять напомнила: вся информация уйдет со мной в могилу. Он даже затевал со мной интеллектуальные игры, но ни одна не принесла результатов. Я упорно спрашиваю, почему в Лос-Анджелесе объявлен карантин. Меня обучали тактике допроса не хуже, чем его, мои навыки работают против Томаса. К физическим мерам воздействия (как с Дэем) он пока не прибегал. Еще одна любопытная деталь. Не имеет значения, какие чувства он питает ко мне, — если начальство прикажет применить силу, он не задумается ни на минуту. Пока он и пальцем меня не тронул, значит коммандер Джеймсон не дала ему такого приказа. Странно. При всем при том я вижу, что терпение его на исходе.

— Скажите, миз Айпэрис, — говорит Томас после нескольких секунд молчания. — Что мне сделать, чтобы получить от вас полезную информацию?

Я смотрю на него бесстрастным взглядом:

— Я вам уже сказала. Отвечу, если исполните мою просьбу. У меня есть информация для Президента.

— Не в вашем положении торговаться. Бесконечно наш разговор продолжаться не будет.

Томас откидывается на спинку стула и хмурится. От ламп дневного света у него под глазами ложатся длинные тени. На фоне голых (если не считать республиканского флага и портрета Президента) белых стен Томас зловеще выделяется своей черной с красным капитанской формой. Метиас носил такую же.

— Я знаю: Дэй жив, а вы знаете, как нам его найти. Несколько дней без воды и еды — и вы заговорите.

— Не в ваших силах, Томас, заставить меня что-либо сделать, — отвечаю я. — Что касается Дэя, я бы сказала, ответ очевиден. Будь он жив, он бы сейчас делал все, чтобы вызволить своего младшего брата. Это любому идиоту понятно.

Томас игнорирует мою шпильку, но я вижу раздражение на его лице.

— Если он жив, ему никогда не найти брата. Его местонахождение засекречено. Мне не нужно знать, куда хочет отправиться Дэй. Мне нужно знать, где он.

— Что толку? Вы его все равно никогда не поймаете. Он не попадется дважды на одну и ту же уловку.

Томас складывает на груди руки. Неужели всего несколько недель назад мы с ним вместе обедали в лос-анджелесском кафе? Мысль о Лос-Анджелесе возвращает меня к новости о закрытом городе, и я представляю себе пустое кафе, а на двери — объявление о карантине.

— Миз Айпэрис, — говорит Томас, кладя ладони на стол. — Мы можем продолжать в таком духе вечно, а вы можете умничать и трясти головой, пока не упадете от изнеможения. Я не хочу прибегать к физическому воздействию. У вас есть шанс искупить свою вину перед Республикой. Несмотря на ваши злодеяния, начальство уведомило меня, что по-прежнему считает вас ценным кадром.

Вот как. Коммандер Джеймсон распорядилась, чтобы ко мне во время допросов не применяли силу.

— Очень мило, — отвечаю я, подпуская сарказма. — Мне повезло больше, чем Метиасу.

Томас вздыхает, склоняет голову и в раздражении сжимает переносицу. Несколько секунд он сидит в такой позе.

— Всем выйти, — кивает он охране.

Когда солдаты выходят, Томас поворачивается ко мне, подается вперед и кладет руки на стол.

— Мне жаль, что вы здесь, — тихо говорит он. — Надеюсь, вы понимаете, миз Айпэрис: долг обязывает меня делать то, что я делаю.

— Где коммандер Джеймсон? — спрашиваю я. — Она же ваш кукловод. Я думала, она не упустит случая меня допросить.

Томас даже не морщится от моей очередной шпильки.

— Она в настоящий момент усмиряет Лос-Анджелес, организует карантин и докладывает о сложившейся ситуации Конгрессу. При всем моем уважении, мир не вращается вокруг вас, Джун.

«Усмиряет Лос-Анджелес». От этих слов мороз по коже.

— Неужели чума так разошлась? — решаюсь спросить я еще раз, не сводя глаз с лица Томаса. — Город закрыт из-за болезни?

Он отрицательно качает головой:

— Секретная информация.

— И когда карантин снимут? Карантин объявлен во всех секторах?

— Прекратите задавать вопросы. Я уже сказал — карантин объявлен во всем городе. И если бы я знал, когда его снимут, у меня все равно не было бы никаких оснований сообщать вам подобную информацию.

По выражению его лица я тут же понимаю, что на самом деле значат его слова: «Коммандер Джеймсон не сказала, что происходит в городе, а потому я понятия не имею». Почему она держит его в неведении?

— Что случилось в городе? — гну свое, надеясь выведать хоть что-то.

— Это не имеет отношения к вашему допросу, — отвечает Томас, нетерпеливо постукивая пальцами по руке. — Лос-Анджелес больше не имеет к вам никакого отношения, миз Айпэрис.

— Я родилась в Лос-Анджелесе. Я там выросла. Там умер Метиас. Конечно, я имею к нему отношение.

Томас хранит молчание. Его рука поднимается, чтобы убрать прядь темных волос с лица, взгляд находит мой. Идут минуты.

— Вот оно, значит, в чем все дело, — наконец говорит он.

Думаю, он просто устал от шестичасового допроса.

— Миз Айпэрис, то, что случилось с вашим братом…

— Я знаю, что с ним случилось, — обрываю я Томаса; голос мой дрожит от закипающей ярости. — Вы его убили. Продали его штату.

Слова причиняют мне такую боль, что я с трудом их произношу.

По его лицу пробегает дрожь. Он кашляет и выпрямляется на стуле.

— Приказ поступил лично от коммандера Джеймсон, а не подчиниться ее прямому приказу — нет уж, извините. Вы должны знать это правило так же четко, как и я… хотя, нужно признать, вы всегда не очень строго ему следовали.

— Итак, вы просто предали его самым низким образом, потому что он дознался, как погибли наши родители? Он был вашим другом, Томас. Вы росли вместе. Коммандер Джеймсон вас бы и взглядом не удостоила… вы бы не сидели сейчас по другую сторону стола от меня, если бы Метиас не рекомендовал вас в ее патрульную службу. Или вы забыли об этом? — Я возвышаю голос. — Вы даже частичкой собственной безопасности не могли поступиться, чтобы помочь ему?

— Я получил прямой приказ, — повторяет Томас. — Приказы коммандера Джеймсон не обсуждаются. Что вам здесь неясно? Она знала, что он проник в базу данных умерших. А еще во множество других совершенно секретных правительственных архивов. Ваш брат нарушил закон. И не раз. Коммандер Джеймсон не могла допустить, чтобы уважаемый капитан ее патрульной службы совершал преступления прямо у нее под носом.

Я смотрю на него, прищурившись.

— Потому вы убили его в темном проулке, а потом обвинили Дэя? Потому что с радостью и не раздумывая выполняете приказы вашего командира?

Томас с такой силой ударяет руками по столешнице, что я подпрыгиваю.

— Это был письменный приказ штата Калифорния, — кричит он. — Вы понимаете человеческий язык? У меня не было выбора!

Его глаза широко раскрываются — он не ожидал, что у него вырвутся эти слова. Во всяком случае, не так. Я тоже ошарашена. Он все говорит, теперь быстрее, явно исполненный решимости стереть в моей памяти сказанное. Его глаза блестят странным светом, чем-то таким, что я не вполне могу определить. Чем?

— Я — солдат Республики. Став военным, я поклялся любой ценой исполнять приказы старших по званию. Метиас приносил такую же присягу, и он предал штат.

Есть что-то странное в том, как он упоминает Метиаса, какая-то скрытая эмоция, и я срываюсь.

— Это штат его предал. — Я набираю в грудь воздуха. — А вы, трус, оставили Метиаса на милость штата-предателя.

Томас закрывает глаза, словно я пырнула его ножом, но тут замечает, что я внимательно смотрю на него, рывком отводит голову, отворачивается и прячет лицо в ладонях.

Я снова вспоминаю брата, прокручиваю в памяти многие годы, проведенные им в компании Томаса. Метиас знал Томаса с самого детства, задолго до моего рождения. Каждый раз, когда отец Томаса (привратник по нашему этажу) приводил с собой сына на дежурство, Метиас долгими часами играл с ним. В войнушку. Игрушечными автоматами. Потом появилась на свет я, в моей памяти хранится множество тихих разговоров, которые мальчишки вели, сидя в нашей гостиной, они так часто бывали вместе. Я помню, сколько баллов Томас получил на Испытаниях — 1365. Очень неплохо для парнишки из бедняцкого района, но для ребят из Рубинового сектора результат средний. Метиас первым заметил интерес Томаса к военной службе. Он целыми днями обучал друга тому, что знал сам. Томас никогда бы не поступил в Хайлендский университет Изумрудного сектора без помощи моего брата.

Дыхание перехватывает, когда все части мозаики их жизни вдруг складываются в понятную картинку. Я помню, как взгляд Метиаса останавливался на Томасе во время их тренировок. Я всегда считала, что брат просто следит за осанкой Томаса и аккуратностью его действий. Я помню, как терпеливо и мягко Метиас объяснял все другу. Как он прикасался к плечу Томаса. Помню тот вечер, когда мы все вместе ужинали в кафе и Метиас впервые пресек слежку Кайана. Вспоминаю, как иногда пальцы Метиаса задерживались на руке Томаса чуть дольше, чем требовалось. Вспоминаю разговор с братом в тот день, когда он приглядывал за мной вместо того, чтобы пойти на церемонию посвящения. Как он смеялся: «Мне не нужны подружки. И с сестренкой забот хватает». Так и было. Он встречался с несколькими девчонками в колледже, но всегда не дольше недели. И неизменно с вежливым безразличием.

Все очевидно. Как же я не замечала раньше?

Конечно, Метиас никогда со мной об этом не говорил. Любые отношения между офицером и подчиненным строго запрещены. Жестоко караются. Именно Метиас рекомендовал коммандеру Джеймсон принять Томаса в патрульную службу… Вероятно, ради Томаса, хотя и знал, что таким образом исключает малейшую возможность отношений между ними.

Все эти мысли за считаные секунды пролетают в моей голове.

— Метиас любил вас, — шепчу я.

Томас молчит.

— Ну? Так это правда? Вы не могли не знать.

Томас не отвечает. Уронив голову на руки, он твердит:

— Я давал присягу.

— Постойте. Никак не пойму…

Я откидываюсь на спинку стула и набираю полные легкие воздуха. Мои мысли теперь представляют собой какой-то метущийся сумбур. Молчание Томаса говорит мне больше, чем любые слова.

— Метиас любил вас, — медленно произношу я дрожащим голосом. — И столько сделал для вас. Но вы все равно его предали. Как же вы могли?

Томас отрывает голову от рук, его лицо искажено замешательством.

— Я ведь не доложил о нем начальству.

Мы долго смотрим друг на друга. Наконец я сквозь сжатые зубы произношу:

— Тогда расскажите, что случилось.

Томас уставился перед собой.

— Системные администраторы службы безопасности нашли его следы после взлома системы, — отвечает он. — Метиас проник в базу данных скончавшихся граждан. Администраторы доложили сначала мне, полагая, что я донесу информацию до коммандера Джеймсон. Я постоянно предупреждал Метиаса насчет хакерства. Если слишком часто переходишь дорогу Республике, в конечном счете сгоришь. Будь лоялен, будь верен. Но он меня не слушал. Ни он, ни вы не слушали.

— И вы, значит, хранили его тайну?

Томас снова роняет голову на руки.

— Сначала мы с Метиасом поругались из-за этого. Он признался. Я обещал никому не говорить, хотя в глубине души было желание донести. Я никогда ничего не скрывал от коммандера Джеймсон. — Он делает секундную паузу. — Выясняется, что мое молчание ничего бы не изменило. Системные администраторы из соображений безопасности все равно направили информацию коммандеру Джеймсон. Так она и узнала. И тогда поручила мне закрыть Метиаса.

Я слушаю его в полном потрясении. Томас никогда не хотел убивать Метиаса. Я пытаюсь представить себе сценарий, с которым могла бы смириться. Может быть, он даже пытался убедить коммандера Джеймсон поручить это кому-нибудь другому. Но она отказалась, и Томас все-таки выполнил приказ.

Интересно, дал ли Метиас выход своим чувствам? Я знаю Томаса, а потому сомневаюсь — вряд ли. Была ли любовь Метиаса взаимной? Томас пытался поцеловать меня на следующий вечер после празднества в честь поимки Дэя.

— Торжественный прием, — размышляю я вслух. — Когда вы пытались…

Уточнять не нужно: Томас знает, о чем я говорю.

Я замолкаю, а он разглядывает пол, на его лице сменяются выражения — то бесстрастное, то мучительное. Наконец он проводит рукой по волосам и бормочет:

— Я встал перед Метиасом на колени, я видел, как он умирает. Держал рукоять того ножа. Он…

Я жду, голова идет кругом.

— …Он просил меня не обижать вас. Его последние слова были о вас. Вспомните, в день казни Дэя я пытался помешать коммандеру Джеймсон арестовать вас. Но вы, Джун, делаете все, чтобы помочь вам стало почти невозможно. Вы нарушаете столько правил. Как и Метиас. Та ночь на приеме — когда я посмотрел на вас… — Его голос ломается. — Я думал, что смогу вас защитить и лучше всего это сделаю, держась к вам поближе, пытаясь вас завоевать. Не знаю. Даже Метиасу с трудом удавалось приглядывать за вами. Каковы были мои шансы не дать вам пропасть?

Вечер казни Дэя. Может быть, Томас и правда пытался мне помочь по пути в подвал, где хранятся электронные бомбы? Что, если коммандер Джеймсон готовилась меня арестовать, а Томас пытался первым схватить меня? Для чего? Чтобы устроить побег? Не понимаю.

— Послушайте, я ведь любил его как брата, — говорит Томас.

Я все молчу. Он напускает на себя показное ухарство, этакий псевдопрофессионализм. И все же я слышу печальные нотки в его голосе.

— Но я солдат Республики. Я должен исполнять свой долг.

Я отталкиваю столик в сторону и бросаюсь на Томаса, хотя и знаю, что прикована к стулу. Томас отпрыгивает назад. Оковы останавливают меня, я падаю на колени и успеваю лишь схватить его за ногу. За что угодно, лишь бы схватить. Ты больной! Ты просто ненормальный! Я хочу убить Томаса. Никогда в жизни не хотела чего-нибудь так сильно.

Нет, неправда. Сильнее всего я хочу, чтобы Метиас был жив.

Солдаты снаружи, видимо, услышали звуки борьбы: они вбегают в помещение, и я моргнуть не успеваю, как меня скручивают, сковывают еще одной парой наручников, отстегивают от стула. Поднимают на ноги. Я лягаюсь, как безумная, вспоминаю все силовые приемы, которым меня обучали в школе, бешено пытаюсь освободиться. Томас так близко. Всего в футе.

Томас только смотрит на меня. Его руки безвольно висят.

— Любой другой способ был бы для него куда как мучительнее, — оправдывается он.

Я знаю: он прав, и от этого тошнота подступает к горлу. Если бы Томас не убил Метиаса в том проулке, моего брата наверняка запытали бы до смерти. Но мне все равно. Я ослеплена, от ярости и замешательства перехватывает дыхание. Как он мог убить человека, которого любил? Как он мог даже попытаться оправдать свой поступок? Что с ним такое?

Что он чувствовал вечерами после смерти Метиаса в одиночестве своего дома? Скидывал ли с себя маску? Выходил ли из роли солдата, чтобы по-человечески оплакать друга?

Меня вытаскивают в коридор. Руки дрожат, я пытаюсь выровнять дыхание, успокоить рвущееся из груди сердце, затолкать Метиаса в безопасный уголок моего разума. Какая-то часть меня до сего дня надеялась, что я ошибаюсь насчет Томаса. Что не он убил моего брата.

Следующим утром Томас без тени эмоций на лице сообщает, что денверский суд узнал о моей просьбе встретиться с Президентом и решил перевести меня в тюрьму штата Колорадо.

Меня переводят в столицу.

Дэй

Мы садимся в Ламаре, штат Колорадо, точно по расписанию. Стоит холодное дождливое утро. Рейзор уходит со своим отрядом. Мы с Каэдэ ждем в темном лестничном пролете, куда попали через заднюю дверь кабинета Рейзора. Наконец звуки снаружи стихают, бо́льшая часть экипажа покидает воздухолет. На выходе обходится без проверки — без сканирования пальцев и предъявления документов, так что мы можем сойти по пандусу сразу за последними солдатами. Мы смешиваемся с толпой военных, которые прибыли на фронт, чтобы сражаться за Республику.

Корка ледяного дождя покрывает плацдарм, мы выходим из пирамидального дока в немыслимую серость дня. Небо затянуто бурлящими грозовыми тучами. Вдоль улицы, залитой потрескавшимся бетоном, в обоих направлениях тянутся зловещие ряды посадочных доков — огромных черных пирамид, скользких от ледяного дождя. Воздух застоялый и влажный. По улице туда-сюда курсируют набитые солдатами джипы, раскидывая по асфальту грязь и гравий. У местных солдат по глазам от уха до уха нанесена широкая черная полоса. Вероятно, какая-то идиотская военная мода. Впереди вырисовываются очертания города — серые небоскребы, которые, видимо, используются как казармы; некоторые с ровными стенами и затонированными стеклянными окнами, другие в щербинках и ямках, словно их постоянно обстреливают из гранатометов. Некоторые превратились в прах и руины, у других осталась одна стена, устремленная в небо, словно сломанный монумент. Никаких тебе милых домиков, лужаек и пастбищ с овечками.

Мы быстро шагаем по улице, подняв жесткие воротники в бесполезной попытке защититься от дождя.

— Город что — бомбили? — вполголоса спрашиваю я у Каэдэ.

Зубы с каждым словом отбивают дробь.

Каэдэ открывает рот в напускном удивлении:

— Ой-ой. Да ты просто гений! Ты в курсе?

— Не понимаю. — Я разглядываю разваливающиеся здания на горизонте. — Откуда здесь следы артиллерии? Там дальше и в самом деле идут бои?

Каэдэ подается ко мне, чтобы другие солдаты на улице нас не слышали:

— Колонии ведут активные действия на этой части границы. Знаешь, сколько уже лет? Мне семнадцать было, когда они начали. В общем, не первый год. Они, вероятно, на добрую сотню миль продвинулись за ту линию, которую Республика называет границей Колорадо.

Правда после многих лет постоянной бомбардировки пропагандой потрясает.

— Ты хочешь сказать, что Колонии выигрывают войну? — спрашиваю я, понизив голос.

— Уже некоторое время. Ты только узнал? Еще пара лет, парень, и Колонии будут у тебя на заднем дворе.

В голосе Каэдэ слышится отвращение. Может, у нее какая-то давняя неприязнь к Колониям.

— Думай, как хочешь, — бормочет она. — Я здесь ради денег.

Я размышляю над ее словами. Колонии станут новыми Соединенными Штатами. Неужели война после стольких лет все же подходит к концу? Я пытаюсь представить себе мир без Республики — без Президента, Испытаний, чумы. Колонии — победитель. Нет, это так хорошо, что не верится. А если удастся убить Президента, победа может приблизиться. Я очень хочу вытянуть из Каэдэ еще что-нибудь, но та шикает на меня, едва я успеваю открыть рот. Дальше мы шагаем молча.

Через несколько кварталов мы поворачиваем и идем вдоль двух железнодорожных путей. Кажется, проходим чуть не милю. Наконец останавливаемся на углу улицы вдали от казарм, здесь, в тени полуразрушенного здания, царит полумрак. Время от времени мимо бредут одинокие солдаты.

— Боевые действия приостановлены, — шепчет Каэдэ, глядя, прищурившись, вдоль путей. — Вот уже несколько дней. Но скоро все начнется снова. Ты еще порадуешься, что примкнул к нам, — когда посыплются бомбы, никто из солдат Республики не сможет похвастать такой роскошью, как подземное укрытие.

— Подземное укрытие?

Но внимание Каэдэ уже переключилось на солдата, идущего прямо на нас вдоль путей. Я мигаю, чтобы стряхнуть воду с ресниц, стараюсь приглядеться к нему получше. Он одет так же, как мы, — в мокрый кадетский мундир с диагональной лентой, закрывающей часть пуговиц, и единственной серебряной полоской на каждом плече. Его темная кожа влажная от дождя, короткие кудряшки прилипли к голове, дыхание клубится белыми облачками. Он приближается, и я вижу, что глаза у него до жути бледные. Бледно-серые.

Он проходит мимо, никак не реагируя на нас, лишь подает едва заметный знак Каэдэ — раздвигает пальцы на правой руке буквой V.

Мы пересекаем железнодорожные пути и шагаем еще несколько кварталов. Здесь здания стоят почти вплотную друг к другу, а улицы такие узкие, что разойтись на них могут лишь два человека. Вероятно, прежде здесь жили гражданские. Многие окна выбиты, кое-какие закрыты драными полотнищами. За ними в свете мигающей свечи я вижу человеческие тени. Если ты живешь в этом городе, не будучи военным, делать ты должен то же, что когда-то делал мой отец, — готовить, убирать и обслуживать солдат. Отец, вероятно, жил в таком же убожестве, когда наступил его черед отправляться на фронт.

Каэдэ прерывает поток моих мыслей, резко сворачивая в темный, узкий проулок.

— Давай шевелись, — шепчет она.

— Эй, забыла, с кем говоришь?

Она игнорирует мой вопрос, опускается на колени у стены рядом с металлической решеткой, вытаскивает здоровой рукой крохотный черный прибор и быстро проводит им по металлическому краю. Проходит секунда, после чего решетка поднимается на двух шарнирах и беззвучно отъезжает в сторону, открывая черный проем. Как я понимаю, решетку намеренно состарили и испачкали, на самом деле она скрывает потайной вход. Каэдэ опускает внутрь ноги и прыгает. Я за ней. Мои ботинки плюхаются в лужу, а решетка наверху становится на место.

Каэдэ хватает меня за руку и ведет по туннелю. Дух здесь застоялый — старый камень, сырость и ржавый металл. Ледяная вода капает с потолка на мои промокшие волосы. Мы проходим всего несколько футов и резко поворачиваем направо, теперь в туннеле едва ли не полная темнота.

— Почти во всех прифронтовых городах имелись целые мили таких туннелей, — шепчет Каэдэ в темноте.

— Правда? А для чего?

— Ходят слухи, что через старые туннели восточные американцы, спасаясь от наводнений, пытались проникнуть на запад. Еще до начала войны. Так что все туннели проходят под линией фронта между Республикой и Колониями. — Каэдэ делает скользящее движение рукой, правда я едва его вижу в сумраке. — После начала войны оба противника стали использовать их в оборонительных целях, а потому Республика уничтожила все входы со своей стороны. Так же поступили и Колонии. Патриотам удалось тайно откопать и восстановить пять. Мы воспользуемся туннелем между Ламаром…

Каэдэ делает паузу и показывает на протекающий потолок.

— …и Пьеррой. Есть такой город неподалеку.

Я пытаюсь вообразить, как туннель выглядел прежде, когда не существовало ни Республики, ни Колоний, а была единая страна, занимавшая почти всю Северную Америку.

— И никто не знает об этих сооружениях?

Каэдэ фыркает:

— Думаешь, мы могли бы ими пользоваться, знай о них Республика? Даже Колонии не знают. Но они очень важны для акций Патриотов.

— Значит, Колонии финансируют вас?

Каэдэ чуть улыбается:

— Кто еще может себе позволить содержание таких туннелей? Я не видела наших спонсоров — с ними контактирует Рейзор, но деньги поступают, значит они удовлетворены тем, что мы делаем.

Некоторое время мы идем молча. Глаза уже привыкли к темноте, я вижу ржавчину на стенах. Струйки воды прорисовали узоры на металлических сводах.

— Ты рада, что они выигрывают войну? — спрашиваю я спустя несколько минут в надежде, что Каэдэ готова продолжить разговор о Колониях. — Они ведь практически вышвырнули тебя из страны. Почему ты вообще захотела уехать?

Каэдэ издает горький смешок. Шлепанье наших ботинок, расплескивающих воду, эхом отдается по туннелю.

— Пожалуй, я здесь счастлива, — говорит она. — А какие есть варианты? Наблюдать, как выиграет Республика? Скажи мне, что лучше? Но ты вырос в Республике. Кто знает, какие у тебя представления о Колониях. Может, ты считаешь, что там рай земной?

— А есть основания думать иначе? — отвечаю я. — Отец рассказывал мне о Колониях. Он говорил, что там города залиты электрическим светом.

— Твой отец работал на Сопротивление?

— Не уверен. Вслух он ничего такого не говорил. Но мы все считали, что он занимается чем-то в этом роде за спиной Республики. Он привозил всякие… штуковины, связанные с Соединенными Штатами. У обычного человека такие вещи вряд ли увидишь. Он говорил, что хочет всех нас вывезти из Республики. — Я замолкаю, погрузившись на несколько секунд в воспоминания; медальон на шее тяжелеет. — Думаю, я так никогда и не узнаю, что было у него на уме.

Каэдэ кивает:

— Понимаешь, я выросла на Восточном побережье Колоний у самой Южной Атлантики. Я не бывала там много лет… и теперь вода наверняка отвоевала у берега еще десяток футов. Но я поступила в воздухоплавательную академию и стала одним из самых многообещающих пилотов.

Я недоумеваю: если в Колониях нет Испытаний, как же они отбирают людей в свои школы?

— И что случилось потом?

— Убила одного типа, — отвечает Каэдэ.

Она говорит будто о самой обыденной вещи. В темноте она приближается вплотную и смело заглядывает мне в лицо.

— Что такое? Нет, не спеши записывать меня в убийцы — это произошло случайно. Он завидовал мне, любимице наших летных инструкторов, а потому попытался столкнуть меня с воздухолета. Я сильно повредила глаз во время нашей стычки, а потом нашла этого гада в раздевалке и врезала как следует. — Каэдэ с отвращением сплевывает. — Оказалось, что я слишком сильно приложила его по голове, он так и не очухался. Спонсор после этого происшествия, запятнавшего мою репутацию в корпорации, отказался от меня. Но не потому, что я кого-то убила. Кому нужен одноглазый наемник — пилот истребителя? Мне даже операция толком не помогла.

Она останавливается и показывает на свой правый глаз:

— Повреждение оказалось серьезным. Я стала бракованным товаром. Моя стоимость резко упала. Как бы то ни было, после того как от меня отказался спонсор, из Академии меня исключили. Откровенно говоря, обидно. Из-за того негодяя отчислили с последнего курса.

Мне не совсем понятны некоторые слова Каэдэ — корпорация, наемник, — но я решаю спросить о них попозже. Я наверняка буду все больше и больше узнавать о Колониях. А пока я хочу узнать побольше о людях, на которых работаю.

— И тогда ты примкнула к Патриотам?

Каэдэ беспечно отмахивается от меня и вытягивает вперед руки. Тут я вспоминаю, какая она высокая, какие широкие у нее плечи — не у́же моих.

— Откровенно говоря, Рейзор мне платит. Иногда даже удается полетать. Я здесь, приятель, ради денег, и пока мне платят, я буду из кожи вон лезть, чтобы возродить Соединенные Штаты. Если из-за этого рухнет Республика — отлично. Если в результате победят Колонии, черт их забери, — тоже неплохо. Пусть уже закончится война и начнутся Соединенные Штаты. Пусть люди заживут нормальной жизнью. Вот что меня волнует.

Ничего не могу с собой поделать, но все это кажется мне забавным. Каэдэ пытается выглядеть неангажированной, но, очевидно, она гордится Патриотами.

— Знаешь, ты, похоже, нравишься Тесс, — говорю я. — А значит, ты хорошая девчонка.

Каэдэ разражается непритворным смехом:

— Должна признать, она такая лапочка. Я рада, что не убила ее в том уличном бою. Еще увидишь — нет ни одного повстанца, кому она бы не понравилась. Ты сам не забывай время от времени проявлять немного любви к своей маленькой подружке. Я знаю, ты втрескался в Джун, но Тесс влюблена в тебя без памяти. Если ты сам еще не допер.

Улыбка сходит с моего лица.

— Пожалуй, я никогда не думал о ней в таком ключе, — бормочу я.

— По-моему, с ее-то прошлым она заслуживает хоть чуточку любви.

Я протягиваю руку и останавливаю Каэдэ:

— Она рассказывала тебе о своем прошлом?

— А тебе никогда не рассказывала? — недоуменно смотрит на меня Каэдэ.

— Мне ничего не удалось из нее вытянуть. Она всегда уходила от разговора, и я в конечном счете отступал.

Веселость мигом слетает с ее лица.

— Вероятно, она не хочет, чтобы ты ее жалел, — говорит Каэдэ. — Она была самой младшей из пятерых. Кажется, ей тогда только исполнилось девять. Родители не могли прокормить их всех, а потому как-то вечером выставили ее из дома и больше не впустили. Она еще много дней приходила и стучалась в дверь.

Не могу сказать, что я слишком уж удивлен. Республика так ленива, когда речь заходит о детях-бродягах, что редко кто из нас удостаивается ее второго взгляда. Кроме любви моей семьи, никакой иной опоры у меня не было в первые годы уличной жизни. Тесс явно лишили и этого. Неудивительно, что она так вцепилась в меня, когда я ее впервые встретил. Вероятно, я один во всем мире пекся о ней.

— Я не знал, — шепчу я.

— Ну, теперь знаешь. Держись за нее, вы хорошая пара. — Каэдэ ухмыляется. — Чертовы оптимисты. Ни разу еще не встречала такой жизнерадостной команды среди отребья трущобных секторов.

Я не отвечаю. Она, конечно, права: я никогда не задумывался, но мы с Тесс хорошая пара. Она всей душой понимает, откуда я вышел. Умеет поднять мне настроение в тяжелые дни. Ощущение такое, что она родилась в абсолютно счастливой семье, а не в такой, о которой только что рассказала Каэдэ. На сердце теплеет при мысли о том, с каким нетерпением я жду встречи с Тесс. Я иду туда, куда она. И наоборот. Мы одного поля ягоды.

А еще есть Джун.

Стоит подумать о ней, как у меня перехватывает дыхание. Собственная реакция чуть ли не смущает меня. Хорошая ли пара мы с Джун? Нет — именно это слово первым приходит в голову.

И все же.

Наш разговор выдыхается. Иногда я оглядываюсь через плечо, отчасти надеясь, что увижу свет, отчасти — нет. Темнота означает, что туннель не проходит под сливными тротуарными решетками на виду у прохожих. К тому же туннель, кажется, уводит нас все ниже и ниже. Стены сужаются, смыкаются вокруг, и я заставляю себя дышать ровно. Черт его побери, этот туннель. Чего бы я только ни отдал, чтобы снова оказаться под открытым небом.

Мы идем целую вечность, но наконец я чувствую: Каэдэ резко останавливается. Отзвук наших шагов по воде меняется, — кажется, теперь впереди твердая поверхность. Может быть, стена.

— Раньше здесь размещался бункер для отдыха беглецов, — поясняет Каэдэ. — От задней стены бункера туннель тянется до самых Колоний.

Она пытается открыть дверь маленьким рычагом, а когда ничего не получается, тихонько стучит по двери костяшками пальцев — сложный ритм десяти или одиннадцати ударов.

— Ракета! — выкрикивает она.

Мы ждем, дрожа от холода. Никакого ответа. Потом в стене появляется небольшой тусклый прямоугольник, и на нас, моргая, смотрят желто-карие глаза.

— Привет, Каэдэ. Воздухолет прибыл вовремя? — спрашивает девушка за дверью, потом замечает меня, прищуривается. — Кто твой друг?

— Дэй, — отвечает Каэдэ. — А теперь закрой рот и открой дверь. А не то я сейчас в ледышку превращусь.

— Проверить-то я должна.

Ее глаза осматривают меня с головы до ног. Удивительно, что она вообще что-то видит в такой темноте. Наконец прямоугольник света исчезает. Я слышу несколько бипов и второй голос. Стена отъезжает в сторону, и я вижу за ней узкий коридор с дверью в другом его конце. Прежде чем мы успеваем сделать хоть шаг, из-за стены появляются три человека и направляют пистолеты прямо в наши головы.

— Входите, — гавкает один из них — та самая девица, которая открывала окошко в стене.

Мы подчиняемся. Стена за нами закрывается.

— Пароль на эту неделю? — спрашивает она, громко щелкая жевательной резинкой.

— Александр Гамильтон, — нетерпеливо отвечает Каэдэ.

Теперь все три пистолета нацелены только в мою голову.

— Значит, Дэй? — Девица раздувает пузырь из резинки. — Точно?

Я не сразу понимаю, что второй вопрос адресован не мне, а Каэдэ. Та раздраженно вздыхает и ударяет девицу по руке:

— Да Дэй он, Дэй. Кончай уже.

Пистолеты опускаются. Я снова дышу, хотя и не заметил, как задержал дыхание. Впустившая нас девица показывает нам на вторую дверь, а когда мы доходим до нее, проводит маленьким прибором (вроде того, что есть у Каэдэ) по левой стороне двери. Раздается еще несколько бипов.

— Входите, — говорит она, потом, выставив подбородок, обращается ко мне: — Одно резкое движение — и я тебя пристрелю. И глазом моргнуть не успеешь.

Дверь отползает в сторону. Мы входим в большую комнату навстречу струе теплого воздуха. Помещение заполнено людьми, они оживленно переговариваются за столами и у мониторов, висящих на стенах. С потолка светят электрические лампочки, в воздухе висит слабый, но ощутимый запах плесени и ржавчины. Здесь человек тридцать-сорок, но комната кажется просторной.

Дальнюю стену украшает крупная проекция, в которой я тут же узнаю усеченную версию официального флага Патриотов — большая серебряная звезда с тремя серебряными буковками V под ней. С проекцией неплохо придумано: в случае опасности в любой момент можно отключить проектор и быстро ретироваться. На одни мониторы выведено расписание рейсов воздухолетов — такое же я видел на борту «Династии». На другие — изображения с камер наблюдения: кабинеты чиновников, общие планы улиц Ламара, палубы воздухолетов прямо во фронтовом небе. На одном мониторе непрерывно крутят пропагандистский ролик Патриотов для укрепления боевого духа, он слишком уж похож на республиканские поделки такого же рода; я читаю: ВЕРНЕМ СОЕДИНЕННЫЕ ШТАТЫ; потом: ЗЕМЛЯ СВОБОДНЫХ ЛЮДЕЙ; и еще: МЫ ВСЕ АМЕРИКАНЦЫ. На других экранах виды континентальной Америки, испещренные многоцветными точками, а на двух — карты мира.

Некоторое время я разглядываю карты. Никогда в жизни не видел карту мира. Думаю, в Республике и нет таких. Я рассматриваю океаны, омывающие Северную Америку, разобщенные островные территории, названные Южной Америкой, крохотный архипелаг с подписью «Британские острова», гигантские массивы земли под названием Африка и Антарктика, страну Китай (со скоплением маленьких красных точек, разбросанных в океане близ берега).

Вот какой он — настоящий мир, совсем не похожий на тот, что Республика показывает своим гражданам.

Все в комнате смотрят на меня. Я отворачиваюсь от карты и жду, что Каэдэ скажет что-нибудь. Она же пожимает плечами и хлопает меня по спине. Мой мокрый мундир хлюпает.

— Это Дэй.

Патриоты молчат, хоть я и вижу, как узнавание вспыхивает в их глазах при звуке моего имени. Потом кто-то присвистывает, снимая напряжение; раздаются смешки и фырканье, после чего большинство людей возвращается к своим занятиям.

Каэдэ проводит меня по лабиринту, образованному столами. Несколько человек собрались около какой-то диаграммы, другая группа распаковывает коробки, некоторые отдыхают — смотрят повтор мыльной оперы. Два повстанца сидят перед угловым монитором и постоянно меняются ролями в видеоигре, перегоняя колючего голубого монстра по экрану взмахами рук. Даже игра, вероятно, спрограммирована специально под Патриотов — все ее объекты голубые и белые.

Проходя мимо одного парня, я слышу смешок. У него грива крашеных светлых волос, темно-бронзовая кожа, широкие массивные плечи чуть наклонены вперед, словно он в любой момент готов прыгнуть. Из мочки уха вырван кусочек. Я понимаю, что это он и присвистнул несколько секунд назад.

— Так, значит, ты откопал Тесс? — спрашивает парень.

Я раздражаюсь, угадывая в нем какое-то высокомерие. Он с неприязнью оглядывает меня:

— Не понимаю, почему девчонка вроде нее связалась с таким шутом, как ты. Что, сдулся за несколько дней в республиканской тюрьме?

Я делаю шаг к нему и весело усмехаюсь:

— При всем уважении, я что-то не помню, чтобы Республика выпускала плакаты «разыскивается» с твоей физиономией, красавчик.

— Заткнись. — Каэдэ протискивается между нами и тыкает пальцем в грудь парня. — Бакстер, разве тебе не нужно готовиться к завтрашней операции?

Парень отворачивается.

— И все же я понять не могу, почему мы доверяемся любовнику этой республиканки, — гундосит он.

Каэдэ похлопывает меня по плечу — нужно идти дальше.

— Не обращай внимания на этого придурка, — говорит она. — Бакстер не фанат твоей подружки Джун. Возможно, он попытается подложить тебе свинью, так что попробуй с ним подружиться. Тебе придется с ним работать. К тому же он еще и неуловимый.

— Правда?

Странно: такой мощный парень — и в неуловимых. Но с другой стороны, его сила, наверное, помогает ему добираться туда, куда не могу проникнуть я.

— Правда. Ты опустил его в иерархии неуловимых. — Каэдэ ухмыляется. — А однажды сорвал операцию Патриотов, в которой он участвовал. Ты об этом даже не подозревал.

— Да? Какую именно операцию?

— Подрыв машины администратора Кайана в Лос-Анджелесе.

Ух ты, давненько я не сталкивался с Кайаном. Я и понятия не имел, что Патриоты в то же время планировали его устранить.

— Какая трагедия, — отвечаю я.

Бакстер упомянул Тесс, и я оглядываю комнату.

— Если ищешь Тесс, то ее здесь нет. Она с остальными медиками. — Каэдэ показывает на дальнюю часть комнаты с несколькими дверями в стене. — Возможно, в операционной — смотрит, как кому-нибудь зашивают рану. Она быстро учится, твоя Тесс.

Каэдэ ведет меня меж столов и людей, потом останавливается перед картой мира.

— Ты наверняка ничего подобного не видел.

— Нет, не видел.

Я разглядываю массивы суши, и мысль о том, что за границами Республики функционирует так много социумов, не дает мне покоя. В начальной школе нам внушили, что те государства, которые не контролирует Республика, деградируют и доживают последние дни. Неужели все эти страны доживают последние дни? Или же они нормально функционируют, даже, может, процветают?

— Для чего вам карты мира?

— Наше движение распространило такие повсюду, где правительства угнетают свой народ, — отвечает Каэдэ, скрестив на груди руки. — У нас вроде как повышается боевой дух, когда мы видим их на стенах.

Она замечает, что я, сосредоточенно нахмурив брови, разглядываю карту, и быстро проводит рукой по Северной Америке:

— Вот здесь Республика, мы все ее знаем и любим. А здесь — Колонии.

Каэдэ показывает на меньшую, более изрезанную часть суши к востоку от Республики. Я разглядываю красные кружочки в Колониях, обозначающие города: Нью-Йорк, Питсбург, Сент-Луис, Нэшвилл. Сияют ли они так, как говорил отец?

Каэдэ проводит рукой с севера на юг:

— Канада и Мексика строго соблюдают демилитаризованную зону между ними, Республикой и Колониями. В Мексике тоже немало Патриотов. А здесь у нас то, что прежде называлось Южной Америкой. Когда-то она тоже была громадным континентом. Теперь остались Бразилия, — она показывает на большой треугольный остров далеко к югу от Республики, — Чили и Аргентина.

Каэдэ весело поясняет, какими континенты были прежде и какими стали теперь. Норвегия, Франция, Испания, Германия и Британские острова раньше принадлежали к большой области, называвшейся Европой. Остальные европейцы, говорит она, бежали в Африку. В Монголии и России, вопреки заверениям учебников, народы не вымерли. Австралия прежде была единым континентом. Кроме того, существуют сверхдержавы. Китай громаден, плавучие метрополии построены исключительно на воде, и небеса над ними постоянно черны.

— Хай Чень, — добавляет Каэдэ, — Морские города.

Я узнаю, что Африка не всегда была процветающим, технологически развитым континентом, она постепенно строила университеты, небоскребы и принимала беженцев со всего мира. А Антарктика, хотите верьте, хотите нет, была когда-то необитаема и полностью покрыта льдом. Теперь же, как в Китае и Африке, там построены технологические столицы мира, а континент привлекает немалое число туристов.

— У Республики и Колоний, по сравнению с ними, высокие технологии в зачаточном состоянии, — сообщает Каэдэ. — Я хочу когда-нибудь посетить Антарктику. Там, говорят, шик-блеск.

Она рассказывает, что когда-то Соединенные Штаты были сверхдержавой.

— А потом началась война, и все лучшие мыслители в буквальном смысле стали искать места повыше. Ты знаешь, что нас затопило из-за Антарктики? Дела и без того шли неважно, а тут еще и солнце взбесилось и растопило весь лед на Южном полюсе. Потоп был такой, что нам с тобой и не представить. Миллионы погибли от перепада температуры. Вот, наверное, было зрелище! Солнце в конечном счете вернулось к норме, но климат — нет. Пресная вода смешалась с соленой, и все в мире изменилось.

— Республика ни о чем таком не сообщает.

— Да брось ты, — закатывает глаза Каэдэ. — Это же Республика. Зачем им сообщать? — Она показывает на маленький монитор в углу, транслирующий новостные заголовки. — Хочешь посмотреть, как выглядит Республика со стороны? Пожалуйста.

Я обращаю внимание на заголовки и тут понимаю: диктор говорит на незнакомом языке.

— Антарктический, — поясняет Каэдэ, когда я кидаю на нее вопросительный взгляд. — Мы принимаем один из их каналов. Ты читай заголовки.

На экране континент с высоты птичьего полета, на него наложен текст: АМЕРИКАНСКАЯ РЕСПУБЛИКА. За кадром женский голос, а в нижней части экрана бегущая строка, переведенный текст: «…найти новые способы коммуникации с крайне милитаризованным бандитским государством, в особенности теперь, когда передача власти новому Президенту Республики завершена. Африканский Президент Нтомби Оконджо сегодня предложил Объединенным нациям приостановить гуманитарную помощь Республике, пока не появится достаточно свидетельств подготовки мирного договора между изоляционистами и их восточным соседом…»

Изоляционисты. Милитаризованные. Бандитское. Я смотрю на эти слова. Я представлял себе Республику как совершенный образец силы, безжалостную, неудержимую военную машину. Каэдэ усмехается, видя выражение моего лица.

— Ну, Республика вдруг перестала казаться такой уж сильной? Хиленькое замкнутое государство, выпрашивающее международную помощь? Я тебе говорю, Дэй: нужно всего одно поколение для промывки мозгов, и люди будут убеждены, что реальности не существует.

Мы подходим к столу с двумя тонкими компьютерными блоками. Парень, который склонился над одним из компьютеров, мне знаком — он приветствовал Каэдэ на железнодорожных путях, сложив пальцы буквой V, тот, у которого темная кожа и светлые глаза. Каэдэ похлопывает его по плечу. Реагирует он не сразу. Допечатывает несколько строк текста, потом, подпрыгнув, садится на стол. Я ловлю себя на том, что восхищаюсь его грацией. Наверняка неуловимый. Он складывает руки на груди и терпеливо ждет, когда Каэдэ его представит.

— Дэй, познакомься — Паскао, — говорит она мне. — Он неоспоримый лидер наших неуловимых — очень, мягко говоря, хотел с тобой познакомиться.

Паскао протягивает руку, его бледные глаза впиваются в мои. Он улыбается во весь свой белозубый рот.

— Рад познакомиться, — говорит он возбужденной скороговоркой; на его щеках появляется румянец, когда я улыбаюсь в ответ. — Достаточно сказать, что мы все немало наслышаны о тебе. Я самый большой твой поклонник. Прям фанат.

Кажется, прежде никто не восхищался мной так открыто, разве что один парнишка из сектора Блуридж.

— Рад познакомиться с еще одним неуловимым, — отвечаю я, пожимая ему руку. — Мне наверняка найдется, чему у тебя поучиться.

Видя мое смущение, он выдает сатанинскую усмешку:

— Ой, тебе понравится каша, которую мы заварим. Можешь мне поверить: ты не пожалеешь, что к нам присоединился. Мы откроем новую эпоху в истории Америки. Республика даже не узнает, откуда ей нанесли удар.

Он возбужденно жестикулирует: сначала широко раскидывает руки, а потом будто бы развязывает узлы в воздухе.

— Наши хакеры последние несколько недель потихоньку перекоммутируют систему в денверской Капитолийской башне. Достаточно подсоединить проводок к громкоговорителю — и пожалуйста, мы ведем передачу на всю Республику. — Он хлопает в ладоши и щелкает пальцами. — Тебя услышат все. Похоже на революцию?

По мне, так это больше похоже на усложненный вариант моих действий в то время, когда я впервые столкнулся с Джун. Пытаясь добыть лекарство для Идена, я перекоммутировал громкоговорители на крыше дома. Но чтобы вещать на всю Республику?

— Да, будет забавно, — говорю я. — И что думаете транслировать?

Паскао смотрит на меня, удивленно мигая.

— Убийство Президента, конечно.

Паскао стреляет глазами в Каэдэ, та кивает, после чего он вытаскивает из кармана небольшой прямоугольный прибор.

— Мы будем снимать все до последней детали с того самого момента, как вытащим Президента из машины и немного постреляем в него. Наши хакеры будут наготове в Капитолийской башне с уже настроенными для трансляции экранами. Мы сообщим о победе всей Республике. Посмотрим, как они смогут нам помешать.

План настолько жесток, что у меня мурашки бегут по коже. Я вспоминаю, как снимали и транслировали на всю страну смерть Джона — мою смерть.

Паскао наклоняется ко мне, прикладывает руку к моему уху и шепчет:

— Но это даже не самое сладкое, Дэй. — Он отстраняется, и я снова вижу его зубастую улыбку во весь рот. — Хочешь знать, что на десерт?

Я напрягаюсь:

— Ну?

Паскао довольно складывает руки на груди:

— Рейзор считает, что Президента должен застрелить ты.

Джун

Денвер, штат Колорадо. 19:37. 24 градуса по Фаренгейту

Я приезжаю в столицу поездом (станция 42В) в самый разгар снежной бури; на платформе собралась целая толпа — люди хотят меня увидеть. Состав тормозит, и я смотрю на них сквозь тронутое морозом стекло. Хотя за окном холодища, народ собрался за временным металлическим ограждением — толкают друг друга, пихаются, словно приехала Линкольн или какая другая знаменитая певичка. Не менее двух столичных военных патрулей сдерживают толпу. До меня доносятся приглушенные крики:

— Назад! Всем зайти за ограждение. За ограждение! Если у кого окажется камера, он будет арестован на месте.

Странно. Большинство гражданских здесь вроде бы бедные. Из-за того что помогла Дэю, я теперь пользуюсь хорошей репутацией в трущобных секторах. Я перебираю проволочки на колечке из скрепок. Уже выработалась привычка.

Томас подходит к моему отсеку, наклоняется над полкой и говорит солдатам, сидящим рядом со мной:

— Ведите ее к дверям. Быстро.

Он стреляет в меня глазами, оглядывает мое одеяние (желтый тюремный жилет, тонкую белую рубашку). Ведет себя так, будто и не было никакого разговора в камере для допросов накануне вечером. Я сосредоточенно смотрю на свои колени. От одного вида Томаса меня начинает тошнить.

— Ей там будет холодно. Достаньте какое-нибудь пальто, — говорит он своим людям.

Солдаты держат меня под прицелом винтовок (модель ХМ-2500, дальнобойность — 700 м, самонаводящиеся пули, пробивают две бетонные плиты), поднимают на ноги. В пути я так внимательно разглядывала двух солдат сопровождения, что их нервы сейчас должны быть напряжены до предела.

Мои ручные кандалы лязгают. Если в меня выстрелят из такой винтовки, то я, скорее всего, умру от потери крови, куда бы ни попала пуля. Они, вероятно, думают, что я соображаю, как бы выхватить винтовку, когда они отвлекутся. Дурацкое предположение, потому что в кандалах я бы толком и выстрелить не сумела.

Конвоиры ведут меня по проходу к двери вагона, у которой на платформе ждут еще четыре солдата. Порыв холодного ветра пробирает нас до костей, и я поеживаюсь. Однажды я была близ фронта, когда мы с Метиасом выполняли наше единственное совместное задание, но то было летом в Западном Техасе. Я впервые в таком заснеженном городе.

Томас пробирается к началу нашей маленькой процессии и подает знак солдатам набросить мне на плечи пальто. Я принимаю его с благодарностью.

Толпа (человек девяносто-сто) смолкает при виде моего ярко-желтого жилета, и я, спускаясь по ступеням, чувствую их взгляды, прожигающие меня, как инфракрасные лампы. Большинство людей дрожит, они бледные и тощие, на них дырявые ботинки и драная одежда, неспособная защитить от холода. Несмотря на мороз, они все же пришли увидеть меня, и кто знает, сколько они ждали. Внезапно наваливается чувство вины за то, что я приняла пальто.

Мы доходим до конца платформы, почти до здания вокзала, когда я слышу окрик. Я поворачиваюсь, прежде чем солдаты успевают помешать мне.

— Дэй жив? — спрашивает парень.

Он старше меня, правда двадцати ему еще нет, но он такой низкорослый и худой, что его можно было бы принять за моего ровесника, если бы не лицо.

Я поднимаю голову и улыбаюсь. Солдат бьет юношу в лицо прикладом винтовки, а конвоиры хватают меня за руки и заставляют развернуться. Над толпой поднимается рев, воздух мгновенно наполняется криками. Среди недовольного ропота я слышу звонкие возгласы:

— Дэй жив! Дэй жив!

— Не останавливаться, — рявкает Томас.

Мы проходим в вестибюль — приток холодного воздуха мгновенно пресекается, когда за нами закрывают дверь.

Я ничего не сказала, но моей улыбки было достаточно. Да, Дэй жив. Патриоты наверняка оценят мои усилия по распространению этого слуха — им такое на пользу.

Мы проходим через здание к трем джипам. Когда отъезжаем от вокзала, направляясь к дугообразной автостраде, я с открытым ртом смотрю на город, мелькающий за окном. Обычно, чтобы попасть в Денвер, нужны веские основания. Без специального пропуска сюда могут приезжать только местные жители. То, что я оказалась здесь и вижу город изнутри, — явление необычное. Все укрыто белым одеялом, но сквозь снежный покров я вижу нечеткие очертания огромной темной стены, которая, словно плотина, опоясывает город, препятствуя наводнениям. Щит. Я, конечно, читала о Щите в начальной школе, но увидеть его своими глазами — совсем другое дело. Небоскребы здесь такие высокие, что вершины прячутся в тумане снежных туч, каждый террасированный уровень густо усыпан снегом, каждая сторона укреплена гигантскими металлическими опорными балками. Между зданиями то и дело мелькает Капитолийская башня. Время от времени я вижу лучи прожекторов, обшаривающие небо, и вертолеты, снующие вокруг небоскребов. Один раз над нами пролетают четыре истребителя. Я несколько секунд наблюдаю за ними (это «Жнецы» Х-92, экспериментальные самолеты, которые производятся пока только в столице, но они, видимо, прошли летные испытания, если инженеры позволяют им летать над самым центром Денвера). Столица — такой же милитаризованный город, как и Вегас, но еще более устрашающий, чем я себе представляла.

Голос Томаса возвращает меня к реальности.

— Мы везем вас в Колбурн-Холл, — говорит он с переднего пассажирского сиденья джипа. — Это обеденный зал в Кепитал-Плаза, где иногда сенаторы устраивают банкеты. Там часто бывает и Президент.

Колбурн? Из того, что мне известно, Колбурн — очень модное место встреч, а ведь изначально меня собирались поместить в денверскую тюрьму. Вероятно, Томасу поступили новые указания. Не думаю, что он прежде бывал в столице, но, как хороший солдат, он не теряет времени, глазея по сторонам. Я ловлю себя на желании увидеть Кепитал-Плаза — такая ли она громадная, как я думала?

— Там мой патруль вас оставит, вас передадут одному из патрулей коммандера Десото…

Патрулей Рейзора.

— …Президент встретит вас в королевском зале. Советую вам вести себя надлежащим образом.

— Спасибо за совет, — холодно улыбаюсь я отражению Томаса в зеркале заднего вида. — Отвешу книксен в лучшем виде.

Вообще-то, я начинаю нервничать. Меня с рождения приучали почитать Президента, и прежде я, ни минуты не колеблясь, отдала бы за него жизнь. Даже теперь, когда всплыла вся правда о Республике, я чувствую, как глубоко укорененная преданность пытается взять верх надо мной — в нее хочется закутаться, точно в знакомое теплое одеяло. Странно. Я ничего такого не чувствовала ни когда узнала о смерти Президента, ни когда слушала первую речь Андена по телевизору. Это чувство пряталось в глубине души, а вот теперь, когда от заветного разговора меня отделяет несколько часов, заявляет о себе.

Я уже не тот драгоценный гений Республики, каким была при нашей первой встрече. Как он воспримет меня?

Колбурн-Холл, королевский обеденный зал

Зал гулкий. Я сижу одна в конце длинного стола (двенадцать футов темного вишневого дерева, резные, ручной работы, ножки, декоративная золотая кромка, вероятно нанесенная тончайшей кисточкой), упираясь спиной в красную бархатную обивку стула. Далеко у противоположной стены потрескивают поленья в камине, над которым висит гигантский портрет нового Президента. По сторонам зала горят восемь золотых ламп. Повсюду солдаты столичного патруля — пятьдесят два человека стоят плечо к плечу вдоль стен, а шестеро — по стойке смирно по обе стороны от меня. На улице лютый холод, но здесь тепло, и слуги облачили меня в легкое платье и тонкие кожаные туфли. Волосы мне вымыли, высушили и расчесали, они теперь струятся до середины спины, украшенные нитями крохотных искусственных жемчужин (не меньше двух тысяч республиканских долларов за штуку). Поначалу я восхищаюсь ими, осторожно их трогаю, но потом вспоминаю бедняков на вокзале, их драную одежду и отдергиваю пальцы от волос, исполнившись к себе отвращения. Служанка нанесла светоотражающую пудру на мои веки, и теперь они посверкивают в отблесках пламени камина. Светло-кремовое платье с контрастными грозно-серыми вставками ниспадает до пола многослойными оборками. Из-за корсета трудно дышать. Платье явно дорогущее. Тысяч пятьдесят республиканских долларов? Шестьдесят?

Единственное, что кажется неуместным, — тяжелые металлические кандалы на щиколотках и запястьях, закрепленные на стуле.

Спустя полчаса в зал заходит еще один солдат (на нем характерная черно-красная форма столичной патрульной службы). Он придерживает дверь, застывает по стойке смирно и поднимает подбородок.

— В здании наш блистательный Президент, — объявляет он. — Прошу встать.

Он делает вид, будто не обращается ни к кому конкретно, но сижу в зале только я. И я отталкиваюсь от стула и поднимаюсь, звякнув кандалами.

Проходит еще пять минут. И тут, когда я уже начинаю думать, что, возможно, никто и не появится, в дверь бесшумно входит молодой человек и кивает солдатам у входа. Они салютуют ему. У меня руки в кандалах, и я не могу приветствовать Президента. Поклониться или сделать книксен я тоже не могу, а потому я просто стою и смотрю на него.

Анден ничуть не изменился после нашей встречи на торжественном приеме — высокий, царственный, элегантный; темные волосы аккуратно уложены, вечерний костюм приятного темно-серого цвета с золотыми пилотскими кантами на рукавах и золотыми эполетами. Но его зеленые глаза печальны, и плечи слегка ссутулены, словно под грузом новых забот. Кажется, смерть отца все же не прошла для него бесследно.

— Садитесь, пожалуйста, — говорит он, вытягивая в мою сторону руку в белой (пилотской) перчатке.

Говорит он очень тихо, но его голос хорошо слышен в просторной комнате.

— Надеюсь, вы не испытали неудобств, миз Айпэрис.

Я опускаюсь на стул и отвечаю:

— Нет, не испытала. Благодарю.

Анден садится по другую сторону стола, а солдаты принимают свою обычную стойку.

— Мне передали, что вы хотите поговорить со мной лично. Надеюсь, вы не возражаете против одежды, которую я вам предоставил. — Он делает паузу в долю секунды — достаточную, чтобы робкая улыбка осветила его черты. — Подумал, вы не захотели бы обедать в тюремной робе.

В его тоне слышится покровительственная нотка, и это раздражает меня. «Как он посмел вырядить меня, словно куклу?» — кипит мое негодующее «я». В то же время на меня производит впечатление его непререкаемый вид, его полное соответствие новому статусу. Власть свалилась на него неожиданно, огромная власть, и он несет ее бремя так достойно, что моя прежняя лояльность Республике тяжело давит мне на грудь. Неуверенность, свойственная Андену раньше, исчезла. Он родился, чтобы повелевать.

Видимо, у него возникло к вам чувство, говорил мне Рейзор. И вот я склоняю голову и смотрю на него сквозь ресницы:

— Почему вы так хорошо со мной обходитесь? Я думала, что стала врагом государства.

— Мне было бы стыдно обходиться с самым знаменитым гением Республики как с заключенной, — поясняет Анден, выстраивая в идеальном порядке вилки, ножи и бокал для шампанского. — Вам ведь это не претит?

— Вовсе нет.

Я снова оглядываю зал: запоминаю расположение ламп, декор стен, место каждого солдата, их оружие. Изысканность нашей встречи наводит меня на мысль, что Анден позаботился о платье и обеде не ради флирта. Думаю, он хочет, чтобы известие о том, как он хорошо обошелся с Джун Айпэрис, стало достоянием общественности. Он хочет, чтобы люди знали, как новый Президент обращается со спасительницей Дэя. Моя прежняя неприязнь поколеблена — эта новая мысль интригует меня. Вероятно, Анден знает о своей плохой репутации среди бедняков. Возможно, он надеется на поддержку народа. Если так, то он делает то, что ничуть не заботило его предшественника. И еще одна мысль возникает в голове: если Анден и в самом деле ищет одобрения публики, то что он думает о Дэе? Новый Президент совершенно точно не заслужит любви, если объявит охоту на самого знаменитого преступника Республики.

Две служанки приносят подносы с едой (салат со свежей земляникой, грудинка с пальмовой сердцевиной), две другие укладывают свежие белые салфетки нам на колени и наливают шампанское в бокалы. Слуги принадлежат к высшему классу общества (они ходят с неподражаемым изяществом элиты), хотя, вероятно, рангом ниже моих покойных родителей.

А потом происходит нечто совершенно необычное.

Наливая шампанское Андену, служанка задевает бутылкой бокал, тот переворачивается, шампанское проливается на скатерть, а потом бокал скатывается со стола и разбивается об пол.

Служанка вскрикивает и опускается на четвереньки. Рыжие кудряшки выбиваются из аккуратного хвостика, несколько прядей падают на лицо. Я обращаю внимание, какие у нее холеные руки — девица явно принадлежит к высшему классу.

— Ах, простите, Президент, — снова и снова повторяет она. — Ах, простите. Я сейчас поменяю скатерть и принесу другой бокал.

Не знаю, какой реакции я ждала от Андена. Что он ее отругает? Сделает выговор? Или хотя бы нахмурится? Но я потрясена: он отталкивает свой стул, встает и протягивает руку. Девица, кажется, цепенеет. Ее карие глаза раскрываются шире, губы дрожат. Анден одним движением наклоняется, берет обе руки девушки в свои и помогает ей встать.

— Это всего лишь бокал шампанского, не порежьтесь, — спокойно говорит Анден, затем машет солдату у двери: — Швабру и совок, пожалуйста. Спасибо.

— Сию минуту, Президент, — кивает военный.

Пока служанка бегает за новым бокалом, пока привратник собирает осколки, Анден с царственной грацией снова садится на свое место. Он берет нож и вилку, безупречно соблюдая этикет, отрезает кусочек свинины.

— Так расскажите, агент Айпэрис, зачем вы хотели увидеть меня? И что случилось в день казни Дэя?

Я следом за ним беру нож и вилку и отрезаю кусочек мяса. Длины цепей на моих запястьях хватает ровно для того, чтобы я могла есть, словно кто-то специально их отмерял. Я выбрасываю из головы происшествие с бокалом и рассказываю историю, сочиненную для меня Рейзором:

— Я и в самом деле помогла Дэю избежать казни, а мне помогли Патриоты. Но когда все закончилось, они меня не отпустили. Видимо, я умудрилась бежать от них ровно перед тем, как ваши люди меня арестовали.

Анден неторопливо моргает. Верит ли он хоть одному моему слову?

— Последние две недели вы провели с Патриотами? — спрашивает он.

Я проглатываю свинину. Еда отличная, мясо такое нежное — просто тает во рту.

— Да.

— Понятно.

Голос Андена звучит натянуто, недоверчиво. Президент вытирает рот салфеткой, потом кладет приборы и откидывается на спинку стула.

— Значит, Дэй жив. Или был жив, когда вы покинули его. Он тоже работает с Патриотами?

— Когда я бежала, он был жив. Жив ли сейчас — не знаю.

— Почему он сотрудничает с ними, если в прошлом их избегал?

Я чуть пожимаю плечами, изображая недоумение:

— Он ищет, кто бы ему помог найти брата, и он в долгу перед Патриотами за то, что они вылечили его ногу. У него было инфекционное осложнение раны после… всего.

Анден делает небольшой глоток шампанского, и на время разговор смолкает.

— Почему вы помогли ему бежать?

Я сгибаю руку в запястье, чтобы кандалы не врезались в кожу. Цепочка громко звякает.

— Потому что он не убивал моего брата.

— Капитана Метиаса Айпэриса.

Он произносит его полное имя, и я ощущаю приступ почти физической боли. Знает ли он, как умер мой брат?

— Сочувствую вашему горю.

Анден чуть склоняет голову — неожиданный знак уважения, от которого комок встает в горле.

— Знаете, я читал о вашем брате, когда был помоложе, — говорит он. — Я помню его школьные отметки, помню, как хорошо он прошел Испытания, а лучше всего помню, каким умелым компьютерщиком он был.

Я нанизываю на вилку землянику, тщательно пережевываю, проглатываю.

— Не подозревала, что у моего брата есть такой высокочтимый поклонник.

— Вообще-то, я не его поклонник, хотя он производит впечатление. — Анден берет принесенный ему бокал шампанского и делает глоток. — Я ваш поклонник.

Не забудь: нужно изображать естественность. Пусть поверит, что ты польщена, что он тебе нравится. Он, бесспорно, красив, попытайся сосредоточиться на этом.

Свет настенных ламп высвечивает волнистую кромку его волос, образуя подобие нимба, его оливковая кожа светится теплым золотистым сиянием, глаза завораживают цветом весенней листвы. Я чувствую, как разрумяниваются мои щеки. Хорошо, продолжай в том же духе. В нем течет испанская кровь, но едва заметная раскосость глаз и изящный изгиб бровей свидетельствуют и о капле азиатской крови. Как и у Дэя. Мое внимание вдруг рассеивается, и я вижу только себя и Дэя, наш поцелуй в душевой в Вегасе. Я вспоминаю его голую грудь, его губы на моей шее, его дурманящий вызов — рядом со всем этим Анден бледнеет. Едва заметный румянец на моих щеках переходит в пожар.

Президент склоняет набок голову и улыбается. Я делаю глубокий вдох и беру себя в руки. Слава богу, я все еще умею добиться той реакции, которая мне требуется.

— Вы задавались вопросом, почему Республика столь снисходительна к вашему предательству? — спрашивает Анден, поигрывая вилкой. — Любого другого уже давно казнили бы. Но не вас.

Он выпрямляется на своем стуле.

— Республика наблюдала за вами с того самого дня, как вы получили идеальные полторы тысячи баллов на Испытаниях. Мне известно о ваших баллах и достижениях на тренировках в Дрейке. Несколько конгрессменов прочили вам политическую карьеру, еще когда вы были на первом курсе, но в конечном счете решили, что вам больше подойдет военная служба, потому что стоит на вас посмотреть, сразу видно — офицер. Вы знаменитость во внутренних кругах. Ваш приговор за предательство стал бы колоссальной потерей для Республики.

Знает ли Анден, как убили моих родителей и Метиаса? Знает ли, что нелояльность стоила им жизни? Неужели Республика настолько ценит меня, что не решается казнить, несмотря на преступление и наследственность?

— Как вы могли видеть меня в кампусе Дрейка? — спрашиваю я. — Не помню, чтобы вы посещали университет.

Анден втыкает вилку в пальмовую сердцевину на своей тарелке.

— Нет-нет. Вы и не должны были знать.

Я недоуменно морщусь.

— Так вы… учились в Дрейке одновременно со мной?

— Я учился под другим именем, — кивает Анден. — Когда вы в двенадцать появились в университете, мне было семнадцать — второй курс. Мы все, конечно, много слышали о вас. И о ваших шалостях.

Он улыбается, и в его глазах загораются озорные искорки.

Сын Президента разгуливал вместе с нами по кампусу, а я даже не подозревала. Я раздуваюсь от гордости при мысли, что глава Республики приметил меня еще в университете. Потом встряхиваю головой, чувствуя себя виноватой за то, что мне приятно его внимание.

— Надеюсь, вы не только плохое обо мне слышали.

— Нет, не только, — смеется Анден, и на его левой щеке появляется ямочка.

Его веселость успокаивает. Даже я не могу сдержать улыбку:

— Отметки у меня были хорошие, но я уверена: секретарь декана вздохнула с облегчением, когда я перестала осаждать ее кабинет.

— Мисс Уитакер? — Анден покачивает головой.

На несколько мгновений он прогоняет с лица официозное выражение и игнорирует этикет — откидывается на спинку стула и описывает круги вилкой.

— Меня тоже вызывали к ней в кабинет. Забавно — она и понятия не имела, кто я. У меня были неприятности, потому что я на занятиях подменил тяжелые учебные винтовки на муляжи из пены.

— Так это были вы?! — восклицаю я.

Я хорошо помню тот случай. Первый курс, зал для тренировок. Винтовки из пены казались совсем настоящими. Студенты одновременно нагибались, чтобы поднять тяжелые винтовки и отрывали их от пола с такой легкостью, что половина падала на спину. Воспоминание вызывает у меня искренний смех.

— Блестяще! Капитан, проводивший занятия, был зол, как черт.

— Каждому во время учебы хотя бы раз нужно попасться на чем-то. — Анден усмехается и барабанит пальцами по бокалу. — Но вы, кажется, были главным зачинщиком всех проказ. Это вы как-то раз объявили ложную тревогу и всю нашу группу эвакуировали?

— Да. История Республики, параграф триста два. — В порыве смущения я пытаюсь потереть шею, но кандалы мешают. — Старшекурсник, сидевший рядом со мной, сказал, что я ни за что не попаду из его учебной винтовки по рукоятке пожарной тревоги.

— Ага. Я вижу, вы всегда делаете правильный выбор.

— Я была первокурсницей. Признаю, еще совсем зеленой, — отвечаю я.

— Не соглашусь. С учетом всего я бы сказал, вы были намного старше своего возраста. — Он улыбается, и мои щеки опять розовеют. — У вас самообладание человека гораздо старше пятнадцати лет. Я был рад увидеть вас наконец на том торжественном приеме.

Неужели я и в самом деле сижу здесь с Президентом и вспоминаю давние университетские деньки? Сюр какой-то. Я ошеломлена тем, как легко течет беседа с Анденом, как легко обсуждать с ним знакомые вещи в то время, когда столько необычного происходит в моей жизни; как приятно вести беседу, в которой я не боюсь случайно обидеть кого-нибудь бездумным замечанием о студенческой жизни.

Потом я вспоминаю, почему здесь оказалась. Еда теряет вкус. Это все ради Дэя. Негодование охватывает меня, хотя я и понимаю, что повода нет. Нет? Готова ли я в самом деле убить кого-то ради Дэя?

В дверь заглядывает военный, салютует Андену, потом неловко откашливается, понимая, что отрывает Президента от разговора со мной. Анден добродушно ему улыбается и жестом приглашает войти.

— Сэр, сенатор Баруз Камион хочет поговорить с вами, — сообщает военный.

— Скажи сенатору, что я занят, — отвечает Анден. — Я приму его после обеда.

— Извините, но он настаивает на немедленном разговоре. Речь идет о…

Военный переводит взгляд на меня, потом быстрым шагом подходит к Андену и шепчет что-то на ухо. Но я все равно улавливаю отдельные слова:

— Стадионы. Он хочет передать… послание… должны немедленно завершить обед.

— Он так и сказал? — вскидывает бровь Анден. — Что ж. Я сам решу, когда мне закончить обед. Передай это сенатору Камиону при встрече. Скажи ему, что следующий сенатор, который сунется со столь бесцеремонным посланием, будет иметь дело со мной лично.

Военный энергично салютует, чуть выставив вперед грудь при мысли о том, как будет передавать послание сенатору.

— Да, сэр. Будет исполнено.

— Как тебя зовут, солдат? — спрашивает Анден, перед тем как отпустить его.

— Лейтенант Фелипе Гарса, сэр.

— Спасибо, лейтенант Гарса, — улыбается Анден. — Я не забуду о твоей услуге.

Военный старается сохранить бесстрастное выражение лица, но я вижу гордость в его глазах и улыбку, которую он не выпускает на поверхность. Он почтительно склоняет голову:

— Президент, вы оказали мне большую честь. Спасибо, сэр.

С этими словами он уходит.

Я как зачарованная наблюдаю за их диалогом. В одном Рейзор был прав: между Сенатом и новым Президентом есть напряжение. Но Анден не глуп. Он еще и недели не пробыл у власти, а уже поступает именно так, как должен: пытается заручиться поддержкой военных. Что еще он делает, чтобы получить их доверие? Армия Республики была беспрекословно предана его отцу, больше того, именно лояльность армии и сделала покойного Президента такой мощной фигурой. Андену это известно, и он с самого начала предпринимает шаги в нужном направлении. Недовольство Сената не имеет значения, если армия безусловно поддерживает Президента.

Но, напоминаю я себе, они не безусловно поддерживают Андена. Ведь есть Рейзор и его люди. Предатели в рядах военных начинают действовать.

— Итак, — говорит Анден, ловко отрезая еще кусочек свинины. — Вы вызвали меня сюда, чтобы сообщить, что помогли бежать преступнику?

Несколько мгновений слышно только позвякивание вилки о тарелку. Я вспоминаю инструкции Рейзора — что говорить и в каком порядке.

— Нет… я здесь для того, чтобы сказать о заговоре против вас.

Анден кладет вилку и выставляет два тонких пальца в сторону военных.

— Оставьте нас.

— Президент, сэр, — возражает одна из них. — Мы не должны оставлять вас одного.

Анден вытаскивает из-за пояса пистолет (изящная черная модель — я таких прежде не видела) и кладет его на стол рядом с тарелкой.

— Все в порядке, капитан, — говорит он. — Я в полной безопасности. А теперь прошу всех оставить нас.

Женщина, которую Анден назвал капитаном, показывает солдатам на дверь, и они безмолвной цепочкой выходят из зала. Уходят даже те шестеро, что стояли рядом со мной. Я остаюсь один на один с Президентом. Нас разделяют только двенадцать футов вишневого дерева.

Анден упирает локти в столешницу, соединяет пальцы.

— Вы просили о встрече, чтобы предупредить меня?

— Да.

— Но я слышал, вас поймали в Вегасе. Почему вы не сдались сами?

— Я хотела добраться сюда, в столицу. А сдаться собиралась в Денвере — так шансы увидеть вас были бы выше. Я определенно не хотела, чтобы меня арестовал случайный патруль в Вегасе.

— А как вам удалось уйти от Патриотов? — Анден смотрит на меня недоверчиво. — Где они теперь? Они ведь наверняка ищут вас.

Я опускаю глаза, молчу несколько секунд, откашливаюсь.

— Тем вечером, когда я сумела от них убежать, я села в поезд на Вегас.

Анден обдумывает мой ответ, потом кладет вилку и постукивает себя пальцами по губам. Я не знаю, поверил ли он в мою историю побега.

— А как они собирались вас использовать, если бы вы не убежали?

Напускаю побольше тумана:

— Не знаю в подробностях, что они планировали. Но мне известно, что ради укрепления боевого духа они намереваются организовать покушение во время одной из ваших остановок в прифронтовой полосе; я должна была помочь им. Они упоминали Ламар, Вествик и Берлингтон. У Патриотов есть свои люди в вашем ближайшем окружении, Анден.

Я знаю, что рискую, называя его по имени, но все равно пытаюсь укрепить возникшее между нами взаимопонимание. Анден, кажется, не замечает обращения — он наклоняется над своей тарелкой и разглядывает меня.

— Откуда вы знаете? — спрашивает он. — Патриоты понимают, что вам известны их планы? Дэй в них тоже участвует?

Я отрицательно качаю головой:

— Предполагалось, что я не узнаю. После побега я не говорила с Дэем.

— Вы считаете себя его другом?

Странный вопрос. Может, он хочет найти Дэя?

— Да, — отвечаю я, пытаясь не отвлекаться на воспоминания о пальцах Дэя, запутавшихся в моих волосах. — У него были свои причины, чтобы остаться, а у меня свои — чтобы бежать. Но да, я считаю себя его другом.

Анден благодарно кивает:

— Вы сказали, что в моем ближнем круге есть люди, о которых я должен знать. Кто они?

Я кладу вилку и наклоняюсь над столом:

— В вашей личной охране есть два солдата, которые попытаются совершить покушение.

— Мою личную охрану отбирают с особым тщанием, — говорит Анден, бледнея. — С крайним тщанием.

— И кто ее отбирает?

Я складываю руки на груди. Волосы падают на одно плечо, и я краем глаза вижу сверкающие в них жемчужины.

— Верите вы мне или нет, но это важно. Проведите расследование. Либо я права, и тогда вы останетесь живы, либо я ошибаюсь, и тогда я умру.

К моему удивлению, Анден встает со стула, распрямляется и идет к моей стороне стола. Он садится на стул рядом со мной, пододвигается поближе. Он изучает мое лицо, и я моргаю.

— Джун. — Он говорит очень тихо, едва громче шепота. — Я хочу вам верить… и хочу, чтобы вы верили мне.

Он знает: я чего-то недоговариваю. Он видит обман и дает мне об этом знать. Анден упирается грудью в стол и засовывает руки в карманы брюк.

— Когда умер отец, — он произносит каждое слово медленно и очень тихо, словно затрагивает опасную тему, — я остался совсем один. Я сидел у его смертного одра. И все же я благодарен судьбе — у меня не было такой возможности, когда умирала моя мать. Я знаю, Джун, что такое остаться в полном одиночестве.

В горле образуется мучительный комок. Завоевать его доверие. Вот моя роль, только за этим я здесь.

— Я вам очень сочувствую, — шепчу я. — И в связи с вашей матерью тоже.

Анден склоняет голову, принимая мои соболезнования.

— Моя мать была принцепсом Сената. Отец никогда не говорил о ней… но я рад, что теперь они вместе.

До меня доходили слухи о его покойной матери — принцепсе Сената. О ее смерти от какого-то аутоиммунного заболевания сразу же после родов. Только сам Президент может назвать главу Сената, и Сенат вот уже два десятилетия — столько времени прошло со дня ее смерти — функционирует без принцепса. Я пытаюсь забыть теплое чувство, что охватило меня во время разговора о Дрейке, но сделать это труднее, чем я думала. Думай о Дэе. Я напоминаю себе, как восторженно он отнесся к плану Патриотов и к идее новой Республики.

— Я рада, что ваши родители упокоились в мире, — говорю я. — Я знаю, каково терять близких.

Анден размышляет над моими словами, прижав два пальца к губам. Я смотрю на его челюсти: они, кажется, недовольно сжаты. Я понимаю: как бы серьезно он ни отнесся к своей новой роли, он все еще мальчишка. Отец вырос в мощную фигуру, но Анден? У него не хватит сил удержать в кулаке страну. Я вдруг вспоминаю первые ночи после убийства Метиаса — тогда я плакала до рассвета, и мои мысли обжигало воспоминание о безжизненном лице брата. Может быть, теперь Андена мучают такие же бессонные ночи? Что чувствует человек, потерявший отца, но вынужденный сдерживать свои эмоции на людях, каким бы воплощением зла ни был его родитель? Любил ли Анден его?

Он смотрит на меня, давно позабыв про обед. Проходят, кажется, часы, прежде чем Анден опускает руки и вздыхает:

— Не секрет, что он долго болел. Когда много лет ждешь… смерти близкого человека… — Он морщится, открывая мне свою истинную боль. — Я уверен, это не похоже на то, что испытываешь, когда смерть приходит… неожиданно.

Произнося последнее слово, он смотрит на меня.

Я не знаю, имеет он в виду моих родителей или Метиаса (возможно, всех вместе), но то, как он говорит, почти не оставляет сомнений: ему известно, что произошло с моими близкими. И он не одобряет случившегося.

— Знаю, вы сами пережили период сомнений. Некоторые считают, будто я отравил отца, чтобы занять его место.

Похоже, он пытается дать мне что-то понять: когда-то ты предполагала, что твоего брата убил Дэй, что твои родители погибли вследствие несчастного случая, но теперь ты знаешь правду.

— Народ Республики думает, что я ему враг. Что я такой же, как мой отец. Что я не хочу никаких перемен в стране. Люди думают, я пустышка, подставное лицо, марионетка, унаследовавшая трон по воле отца. — Он секунду-другую колеблется, потом смотрит на меня таким пронзительным взглядом, что у меня перехватывает дыхание. — Это не так. Но пока я один… если я останусь один, то ничего не смогу изменить. Если я останусь один, то стану таким же, как отец.

Неудивительно, что он хотел пообедать со мной. В нем происходят какие-то тектонические сдвиги. И я ему нужна. У него нет поддержки народа, поддержки Сената. Ему нужен человек, который помог бы ему завоевать народную любовь. А в стране есть два человека, наиболее влиятельных в народе, — я и Дэй.

Такой поворот сбивает меня с толку. Анден — не тот человек (не кажется таким), о котором говорили Патриоты, он не марионетка, стоящая на пути прекрасной революции. Если он и в самом деле хочет завоевать любовь народа, если говорит правду… то зачем его убивать? Может быть, я чего-то не понимаю… Может, Рейзор знает об Андене что-то, неизвестное мне.

— Могу я вам доверять? — спрашивает Анден.

На его лице теперь серьезное выражение: брови подняты, глаза широко раскрыты.

Я поднимаю голову и встречаюсь с ним взглядом. Могу ли я доверять ему? Не уверена. Но пока шепчу безопасный ответ:

— Да.

Анден распрямляется и отталкивается от стола. Не понимаю, верит ли он мне.

— Пусть это останется между нами. Я скажу охране о вашем предупреждении. Надеюсь, мы найдем эту пару предателей. — Анден улыбается, потом наклоняет голову и говорит: — Если мы их и в самом деле найдем, я бы хотел поговорить с вами еще раз. У нас, кажется, много общего.

От его слов на моих щеках выступает румянец. Наша встреча подходит к концу.

— Пожалуйста, не торопитесь закончить обед. Когда будете готовы, мои солдаты доставят вас в тюремную камеру.

Я вполголоса благодарю его. Анден разворачивается и выходит из зала, а военные змейкой возвращаются, их шаги, отдающиеся эхом от стен, нарушают тишину, царившую здесь всего несколько секунд назад. Я опускаю голову и делаю вид, что доедаю свое блюдо.

Анден куда как глубже, чем я представляла. Только теперь я понимаю, что дышу гораздо чаще обычного, а сердце бешено колотится в груди. Могу ли я доверять Андену? Доверяю ли Рейзору? Голова идет кругом, и я берусь руками за край стола. Я не знаю, где истина, но в любом случае нужно вести игру очень осторожно.

После обеда меня везут не в обычную тюремную камеру, а в чистые роскошные апартаменты за двойными плотными дверями. Без окон. Комната с большой мягкой кроватью устлана ковром. Другой мебели нет — ничего такого, что я могла бы превратить в оружие. Единственное украшение — вездесущий портрет Андена, вделанный в штукатурку. Я сразу же обнаруживаю камеру наблюдения — она над двойными дверями: маленькая, незаметная шишка в потолке. За дверью стоят наготове с полдесятка солдат.

Ночью я сплю урывками. Военные сменяются. Рано утром одна из них будит меня.

— Пока все хорошо, — шепчет она. — Помните, кто враг.

После чего выходит, и на ее место становится другая.

Я молча надеваю теплую бархатную сорочку. Мои чувства теперь обострены, руки слегка дрожат. Кандалы на запястьях позвякивают. Прежде не было уверенности, но теперь я знаю: Патриоты наблюдают за каждым моим шагом. Солдаты Рейзора медленно занимают позиции, их ряды смыкаются. Возможно, я никогда больше не увижу эту охранницу, но теперь я приглядываюсь к лицам всех военных, окружающих меня: кто из них слуга Республики, а кто — повстанец?

Дэй

Снова дурной сон.

В день моего восьмилетия я просыпаюсь очень рано. Свет только начинает проникать в наши окна, прогоняя синие и серые тени уходящей ночи. Я сажусь в постели, протираю глаза. На краю старой прикроватной тумбочки стоит — чуть не падает — полупустой стакан с водой. В углу единственное растение — плющ (Иден притащил его домой с какой-то свалки), по полу ползут его плети, ищут солнце. Джон громко храпит в своем углу. Его нога торчит из-под залатанного одеяла, свешиваясь с кушетки. Идена нигде не видно. Наверное, он с мамой.

Обычно, если просыпаюсь слишком рано, я лежу и думаю о чем-нибудь успокаивающем, например о птице или озере, и в конечном счете расслабляюсь настолько, что снова ненадолго задремываю. Но сегодня не получается. Я сбрасываю ноги с кровати и натягиваю непарные носки.

Выхожу в гостиную и сразу же понимаю: что-то не так. Мама спит на кушетке, обнимая Идена и натянув одеяло до плеч. Но отца нет. Я обшариваю глазами комнату. Он только вчера вечером вернулся с фронта и обычно после возвращения три-четыре дня проводит дома. Еще слишком рано уходить.

— Па? — зову я.

Мама шевелится, и я смолкаю. Я слышу слабый удар нашей сетчатой двери по дереву. Глаза широко распахиваются. Я бегу к выходу и высовываю наружу голову. Меня приветствует порыв прохладного воздуха.

— Пап? — снова зову я.

Сначала никого, а потом вижу фигуру, появляющуюся из тени. Папа!

Я бегу к нему по земле и мостовой прямо в носках, человек в тени делает несколько шагов, потом слышит меня и поворачивается. Теперь я вижу светло-каштановые волосы отца, его узкие, медового цвета глаза, едва заметную щетину на подбородке, он высок, его поза исполнена природной грации. Мама всегда говорила, что он словно вышел из какого-то старинного монгольского предания. Я бегу быстрее и наконец настигаю его в тени.

— Па, ты уже уходишь? — спрашиваю я, не успев отдышаться.

Он опускается на колени и обнимает меня.

— Прости, Даниэль, — шепчет он, голос у него усталый. — Меня отзывают на фронт.

Глаза наполняются слезами.

— Уже?

— Немедленно возвращайся домой. А то еще патруль увидит, что ты устраиваешь сцену.

— Но ты только что приехал, — возражаю я. — Ты… сегодня у меня день рождения, и я…

Отец кладет руки мне на плечи. Его глаза — два остерегающих маячка, они полны всем тем, что он хотел бы произнести вслух. «Я хочу остаться, — пытается сказать он. — Но должен уходить. Таковы правила. Молчи». Но произносит он другие слова:

— Возвращайся домой, Даниэль. Поцелуй за меня маму.

Голос мой дрожит, но я призываю себя быть мужчиной.

— Когда мы снова увидимся?

— Я скоро вернусь. Я тебя люблю. — Он кладет руку мне на голову. — Жди меня, ладно?

Я киваю. Он медлит еще мгновение, потом поднимается и уходит. Я возвращаюсь домой.

Больше я его никогда не увижу.

Прошел день. Я сижу один на выделенной мне Патриотами кровати в общей спальне, разглядывая висюльку у себя на шее. Волосы падают на лицо, и мне кажется, что я рассматриваю медальон сквозь светлую вуаль. Перед душем Каэдэ вручила мне баночку с гелем, который смыл краску с моих волос. Это для второй части плана, пояснила она.

Стучат в дверь.

— Дэй?

Голос звучит приглушенно — я не сразу возвращаюсь к действительности и узнаю Тесс. Я очнулся от кошмарного сна о дне моего восьмилетия, но все будто случилось вчера, и глаза у меня покраснели и распухли от слез. Когда я проснулся, перед моим мысленным взором возникла больничная каталка, а на ней — пристегнутый ремнями Иден, он кричит, а лаборанты колют ему какое-то вещество. И еще я видел Джона с завязанными глазами перед взводом солдат. И маму. Я никак не могу прогнать навязчивые сны, черт бы их подрал, и потому злюсь. Найду я Идена, и что тогда? Как отнять его у треклятой Республики? Приходится рассчитывать на помощь Рейзора. А чтобы Рейзор помог, я абсолютно точно должен убить Андена.

Руки болят после утренних тренировок с Каэдэ и Паскао, которые учили меня стрелять из пистолета.

— Не беспокойся, если промахнешься в Президента, — сказал Паскао.

Он показывает мне, как целиться, — проводит ладонью по всей длине моей руки, отчего я чуть ли не краснею.

— Это не имеет значения. С тобой будут и другие — они сделают дело, если ты промахнешься. Рейзору просто нужна фотография, на которой ты целишься в Президента. Идеальный план! Президент на фронте поднимает боевой дух, а его убивают на глазах у сотен солдат. Какая ирония! — Паскао улыбается своей фирменной улыбкой. — Народный герой убивает тирана. Классная будет история!

Да, история в самом деле классная.

— Дэй? — доносится голос Тесс из-за двери. — Ты здесь? Рейзор хочет тебя видеть.

Ах да. Она все еще здесь, зовет меня.

— Можешь войти, — отвечаю я.

Тесс засовывает голову в комнату.

— Привет, — говорит она. — Ты давно здесь?

Каэдэ советовала быть с ней подобрее. «Вы двое подходите друг другу». Я приветственно улыбаюсь Тесс.

— Понятия не имею, — отвечаю я. — Отдыхал. Часа два, может быть.

— Рейзор зовет тебя в главную комнату. Они дают прямую связь с Джун. Я подумала, тебе, наверно…

Прямую связь? Вероятно, у нее получилось. С ней все в порядке. Я вскакиваю на ноги. Наконец-то информация от Джун… При мысли о том, что я снова ее увижу, пусть и в плохом изображении на мониторе, у меня кружится голова.

— Иду.

Мы быстро шагаем по коридору в главную комнату, попадающиеся по пути Патриоты приветствуют Тесс. Она каждому улыбается, обменивается деликатными шутками и смеется так, будто знает их целую вечность. Два парня дружески похлопывают ее по плечу.

— Ребята, спешим ужасно. Не хотим заставлять Рейзора ждать.

Мы оба оборачиваемся и видим Каэдэ — она обгоняет нас, но останавливается, чтобы обнять Тесс за шею, потом дружески ерошит ей волосы и шутливо целует в щеку:

— Ты, детка, самая медленная из всей честной компании.

Тесс смеется и отталкивает ее. Каэдэ подмигивает, снова устремляется вперед и исчезает за поворотом, ведущим к главной комнате. Я не без удивления отмечаю столь теплый жест со стороны Каэдэ. Не ожидал от нее такого. Никогда прежде не задумывался, но теперь начинаю понимать, как просто Тесс завязывает отношения с новыми людьми, — я чувствую, как легко с ней повстанцам, такую же легкость я всегда ощущал на улице. Это, несомненно, сильная сторона Тесс. Она умеет исцелять. Утешать.

Нас обгоняет Бакстер. Тесс опускает глаза в пол, когда он гладит ее по руке. Я отмечаю, что он коротко кивает ей, после чего обжигает меня взглядом. Когда он уже не может нас слышать, я наклоняюсь к Тесс и шепчу:

— Чего ему надо?

Тесс только пожимает плечами и гладит меня по руке.

— Не обращай на него внимания, — отвечает она, повторяя слова Каэдэ. — У него переменчивое настроение.

Можешь не рассказывать, мрачно думаю я.

— Если он тебя достает, дай мне знать, — бормочу я.

— Ничего страшного, Дэй, — пожимает плечами Тесс. — Я с этим справлюсь.

Я вдруг чувствую себя глуповато — предлагаю свою помощь, как самоуверенный рыцарь в блестящих латах, а ведь у Тесс, наверно, десятки новых друзей, горящих желанием ей помочь. Тогда как она сама в состоянии себе помочь лучше меня.

Мы входим в главную комнату и видим толпу перед большим экраном, на который выводится картинка с камеры наблюдения. Рейзор стоит впереди, небрежно сложив на груди руки, Паскао и Каэдэ стоят рядом. Увидев меня, они призывно машут.

— Дэй. — Рейзор хлопает меня по плечу. — Рад вас видеть. У вас все в порядке? Я слышал, вы с утра были не в себе.

Мне приятна его забота — напоминает о том, как со мной говорил отец. Каэдэ приветственно кивает.

— Все хорошо, — отвечаю я. — Просто устал после перелета.

— Понятно. Перелет был нелегкий. — Он показывает на экран. — Наши хакеры подключили нас к камере наблюдения там, где находится Джун. Звукового канала пока нет, но скоро мы ее услышим. Я подумал, вы и так захотите на нее посмотреть.

Мои глаза прикованы к экрану. Изображение четкое и красочное, словно мы витаем там, в углу помещения. Я вижу изысканный обеденный зал с изящно накрытым столом; солдаты стоят вдоль стен. Молодой Президент сидит с одной стороны стола, Джун — с другой. На ней великолепное платье, и при виде ее сердце начинает учащенно биться. Когда я был заключенным Республики, меня избивали до потери сознания и бросали в грязную камеру, ее же арест больше похож на отдых. Я радуюсь за нее, но не без горького привкуса: даже предав Республику, люди высокого происхождения доплывают до берега, а такие, как я, барахтаются в воде.

Все наблюдают, как я смотрю на Джун.

— Рад, что она в порядке, — говорю я, глядя на экран.

И сразу же чувствую отвращение к себе за свои низкие мысли.

— Очень умно с ее стороны затеять с Президентом разговор об учебе в Дрейке, — замечает Рейзор, суммируя звуковую информацию, картинка тем временем идет своим чередом. — Она уже поведала ему легенду. Насколько я понимаю, теперь они проверят ее на детекторе лжи, и если она справится с проверкой, мы получим прямой выход на Андена. Следующий этап плана завтра вечером должен пройти гладко.

«Если она справится с проверкой». Не говори «гоп».

— Хорошо, — говорю я, стараясь ничем не выдать своих опасений.

Трансляция продолжается, и я вижу, как Анден приказывает солдатам покинуть зал. Комок застревает в горле. Анден — воплощение элегантности, власти и непререкаемости. Он подается к Джун и что-то говорит ей. Они смеются и пьют шампанское. Я могу представить их вместе. Они подходят друг другу.

— Хорошо работает, — замечает Тесс, заводя пряди волос за уши. — Президент в нее втюрился.

Я хочу возразить, но тут неожиданно вмешивается Паскао:

— Тесс абсолютно права — видите, как блестят его глаза? Этот человек сражен наповал, я вам точно говорю. Он втрескался в нашу девчонку. Еще два дня — и он у нее под каблуком.

Рейзор кивает, но с меньшим энтузиазмом:

— Верно. Но мы должны быть уверены, что и он не играет с Джун. Он прирожденный политик. Я найду способ обменяться с ней парой слов.

Я рад, что Рейзор в такое время говорит разумные и осторожные вещи, но я невольно отворачиваюсь от экрана. Мне и мысли не приходило, что Президент может играть с Джун.

Я абстрагируюсь от всех замечаний. Тесс, конечно, права — вожделение на лице Президента очевидно. Он встает и подходит к Джун, наклоняется к ней, говорит. Мое лицо искажает нехорошая гримаса. Никто не может противиться обаянию Джун. Она совершенна во многих отношениях. Тут я понимаю: я вовсе не расстроен, что Анден запал на нее, — ведь он все равно скоро умрет. Но меня настораживает Джун: глядя на нее, вовсе не подумаешь, что она смеется неискренне. Возникает впечатление, что она чуть ли не получает удовольствие. Она чувствует себя наравне с такими мужчинами — с аристократами. Она рождена для жизни среди высшего класса Республики. Как она может быть счастлива с человеком, у которого в кармане, кроме скрепок, ничего нет? Я разворачиваюсь, собираясь уйти. Я уже насмотрелся.

— Постой!

Я оглядываюсь через плечо и вижу Тесс — она догоняет меня, волосы падают ей на лицо.

— Ты в порядке? — спрашивает Тесс.

Мы идем по коридору к спальне, она разглядывает мое лицо.

— Все прекрасно, — натянуто улыбаюсь я. — С чего ты вдруг спрашиваешь? Все просто… идеально.

— Да-да, я знаю. Просто хотела убедиться.

На щеках Тесс появляются ямочки — она улыбается, и на душе опять теплеет.

— Я в порядке, сестренка. Правда. Ты в безопасности, я в безопасности, Патриоты делают свое дело, они помогут мне найти Идена. Большего я и просить не могу.

Лицо Тесс светлеет, ее губы складываются в усмешку.

— О тебе слухи ходят, ты знаешь?

— Неужели? — подыгрываю я, вскидывая брови. — И что же за слухи такие?

— Слухи, что ты жив-здоров, распространяются со скоростью лесного пожара — все только об этом и говорят. Твое имя пишут баллончиками на стенах по всей стране. Кое-где даже поверх портрета Президента. Представляешь? Повсюду возникают движения протеста. Все распевают твое имя. — Тесс вдруг грустнеет. — Даже в закрытом Лос-Анджелесе. Насколько я знаю, весь город теперь на карантине.

— Они закрыли Лос-Анджелес?

Я ошарашен. Мы слышали, что секторы драгоценных камней отгорожены от бедняцких кварталов, но понятия не имели о крупномасштабном карантине.

— И по какой причине? Чума?

— Не чума. — Глаза Тесс возбужденно распахиваются. — Беспорядки. Официально Республика объявила чумной карантин, но на самом деле весь город восстал против нового Президента. Распространяются слухи, что Президент все силы бросил на твои поиски, Патриоты рассказывают людям, что именно Анден приказал… мм… приказал, чтобы твою семью…

Тесс краснеет, смолкает на секунду.

— В любом случае Патриоты выставляют Андена в ужасном свете, хуже, чем его отца. Рейзор говорит, что протесты в Лос-Анджелесе — великолепная возможность для нас. Столице пришлось отправить туда тысячи солдат.

— Великолепная возможность, — повторяю я, вспоминая, как Республика подавила последние протесты в городе.

— Да. И все благодаря тебе, Дэй. Ты привел это в действие… или, по меньшей мере, слухи о том, что ты жив. Твой побег вдохновил людей, они возмущены тем, как с тобой обходятся. Ты — единственное, что Республика, кажется, не в силах контролировать. Все надеются на тебя. Ждут твоего следующего шага.

Я проглатываю слюну, не осмеливаясь верить в услышанное. Нет, невозможно — Республика никогда бы не позволила повстанцам выйти из-под контроля в одном из крупнейших городов страны. Неужели народ и в самом деле берет верх над военными? И неужели они восстали из-за меня? «Они ждут твоего следующего шага». Но черт меня раздери, если я знаю, каким будет мой следующий шаг. Я просто пытаюсь найти брата — больше ничего. Я покачиваю головой, прогоняя неожиданную волну страха. Я хотел быть сильным, чтобы наносить ответные удары. Ведь все прошедшие годы именно это я и пытался делать. И вот теперь меня наделяют такой властью… а я не знаю, как ее применить.

— Да, все так, — выдавливаю я. — Ты подтруниваешь надо мной? Я ведь всего лишь уличный преступник из Лос-Анджелеса.

— Знаменитый преступник!

Заразительная улыбка Тесс мгновенно поднимает настроение. Мы подходим к дверям моей комнаты, и она подталкивает меня под локоть. Мы входим внутрь.

— Да брось ты, Дэй. Ты не забыл, почему Патриоты вообще согласились завербовать тебя? Рейзор сказал, что ты можешь стать не менее влиятельным, чем новый Президент. Вся страна знает тебя. И большинство людей тебя любят. Есть чем гордиться!

Я подхожу к кровати и сажусь. Даже не сразу замечаю, что Тесс садится рядом.

— Ты правда в нее влюбился? — спрашивает она, разглаживая рукой одеяло. — Она не похожа на девчонок, с которыми ты путался в Лейке.

— Что? — переспрашиваю я, смешавшись на секунду.

Тесс думает, что я все еще переживаю из-за той страсти, с которой Анден смотрит на Джун. Щеки Тесс розовеют, и мне вдруг становится неловко сидеть с ней рядом на кровати в пустой комнате. Большие глаза смотрят на меня, ошибиться в ее чувствах невозможно. Я всегда умел вовремя отшить девчонок, которым нравился, но которые были мне чужими. Девиц, что приходили в мою жизнь и исчезали без следа. Тесс — другое дело. Не знаю, как быть с мыслью о том, что мы с ней можем стать чем-то большим, чем друзья.

— Что ты хочешь от меня услышать? — спрашиваю я, и у меня тут же возникает желание себя ударить.

— Ты не беспокойся — я уверена, она не пропадет.

Последнее слово Тесс выплевывает с неожиданной злостью, но потом снова смолкает. Да, я определенно сказал что-то не то.

— Я поступила к Патриотам вовсе не от большого желания.

Тесс поднимается с кровати и стоит надо мной, спина у нее напряжена, она то сжимает, то разжимает пальцы.

— Я поступила к Патриотам из-за тебя. Потому что до смерти боялась, как бы с тобой чего не случилось, когда Джун арестовала и увела тебя. Я думала, что смогу их убедить спасти тебя, но я не умею торговаться, как она. Джун может сделать с тобой, что ей заблагорассудится, но ты все равно примешь ее. Джун может нанести Республике какой угодно вред, но они все равно встретят ее с распростертыми объятиями. — Тесс повышает голос. — Джун всегда получает, что ей надо, но мои нужды яйца выеденного не стоят. Может, если бы я была любимицей Республики, ты бы и на меня обратил внимание!

Ее слова больно ранят.

— Неправда. — Я встаю и беру ее за руки. — Как ты можешь такое говорить? Мы вместе росли на улице. Ты хоть представляешь, что ты для меня значишь?

Она сжимает губы и смотрит на меня, сдерживая слезы.

— Дэй, ты никогда не задавался вопросом, почему тебе так нравится Джун? Я хочу сказать, с учетом того… ну, как тебя арестовали и все такое…

Я качаю головой:

— Ты это к чему?

Она набирает полную грудь воздуха.

— Я как-то слышала о таких вещах с уличных экранов или еще где-то. Рассказывали о пленных из Колоний. О том, что жертвы похищения влюбляются в своих похитителей.

Я хмурюсь. Тесс, которую я всегда знал, тает в облаке подозрений и темных мыслей.

— Ты думаешь, Джун мне нравится потому, что она меня арестовала? Ты и правда считаешь, что я больной на голову?

— Дэй, — осторожно произносит Тесс. — Джун сдала тебя.

Я отпускаю ее руки:

— Не хочу слушать эти глупости.

Тесс скорбно покачивает головой, глаза ее влажны от непролитых слез.

— Она убила твою мать, Дэй.

Я отхожу от Тесс. Ощущение такое, будто мне отвесили пощечину.

— Ничего такого она не делала, — говорю я.

— Ее действия привели к смерти твоей матери, — шепчет Тесс.

Я чувствую, как защитные рефлексы снова возводят вокруг меня стену.

— Ты забываешь, что она к тому же помогла мне бежать. Спасла меня. Послушай, ты…

— Я тебя спасала десятки раз. Но если бы тебя сдала я и твоя семья погибла по моей вине, ты бы меня простил?

Я сглатываю слюну.

— Тесс, я бы тебе простил практически все.

— Даже если бы из-за меня убили твою мать? Не думаю.

Она смотрит мне в глаза. В ее голосе появляются резкие стальные нотки:

— Об этом я тебе и говорю. К Джун ты относишься иначе.

— Это не значит, что ты мне безразлична.

Тесс игнорирует мой ответ.

— Если бы тебе пришлось выбирать, кого спасти: Джун или меня, и не было бы времени на размышления… что бы ты сделал?

По мере раздражения мое лицо наливается краской.

— Кого бы ты спас? — Тесс рукавом отирает щеки и ждет моего ответа.

Я издаю нетерпеливый вздох. Пусть знает правду, черт побери.

— Тебя, конечно. Я бы спас тебя.

Она смягчается, и тут же зверь ревности и ненависти исчезает. Нужна лишь капелька нежности, и Тесс снова превращается в ангела.

— Почему?

— Не знаю. — Я провожу рукой по волосам, не понимая, почему мне не удается играть первую скрипку в нашем разговоре. — Потому что Джун не потребовалась бы моя помощь.

Господи, как глупо. Ничего хуже я и сказать не мог. Слова срываются с языка, прежде чем я успеваю закрыть рот, но теперь их назад не возьмешь. Да и причину-то я назвал неверную. Я бы спас Тесс просто потому, что она Тесс, потому что я и мысли не могу допустить, чтобы с ней что-то случилось. Но у меня нет времени объяснить это. Тесс разворачивается и уходит.

— Спасибо за твою жалость, — бросает она.

Я бегу следом, беру ее за руку, но она вырывается.

— Извини. Я не так сказал. Я тебя не жалею, Тесс, я…

— Все в порядке, — обрывает она меня. — Ты ведь сказал правду. Скоро ты воссоединишься со своей Джун. Если только она не решит вернуться на сторону Республики.

Тесс понимает, как жестоки ее слова, но не пытается их смягчить.

— Знаешь, Бакстер считает, что ты нас предашь. Вот почему он тебя не любит. Он пытался убедить меня в этом с моего первого дня в стане Патриотов. Не знаю… может, он и прав.

Она оставляет меня одного в коридоре. Чувство вины проникает мне под кожу, углубляясь, вскрывает вены. Какая-то часть меня злится — я хочу защитить Джун и рассказать Тесс, от чего Джун отказалась ради меня. Но… может быть, Тесс права и я просто обманываю себя?

Джун

Прошлой ночью мне снился жуткий сон: будто Анден простил Дэю все его преступления, а потом Патриоты уволокли Дэя в темную улочку и там выстрелили ему в сердце. Рейзор посмотрел на меня и сказал:

— Это вам, миз Айпэрис, в наказание за сотрудничество с Президентом.

Я проснулась в ужасе, вся в поту и дрожа от страха.

До моей новой встречи с Президентом проходят день и ночь (точнее, двадцать три часа). На сей раз я встречаюсь с ним в полиграфкабинете.

Охранники ведут меня по коридору на улицу к нескольким джипам, а я вспоминаю лекции в Дрейке о том, как работает детектор лжи. Проверяющий попытается запугать меня; они будут использовать против меня мои же слабости. Смерть Метиаса, или моих родителей, или, может, даже Олли. И наверняка заговорят о Дэе. И потому я сосредотачиваюсь на коридоре, которым мы идем, обдумываю одно за другим свои уязвимые места, а потом загоняю их в самую дальнюю область мозга. Заставляю их замолчать.

Мы проезжаем несколько столичных кварталов. Сегодня я вижу город в сером сумеречном сиянии снежного утра; по скользким тротуарам, топча пятна света от фонарей, спешат военные и рабочие. Уличные экраны здесь громадны, некоторые возвышаются на пятнадцать этажей, а громкоговорители на зданиях новее, чем в Лос-Анджелесе, голос диктора звучит чисто. Мы проезжаем Капитолийскую башню. Я разглядываю ее гладкие стены, балконы, защищенные стеклянными панелями, чтобы любой выступающий мог чувствовать себя в безопасности. На предыдущего Президента как-то раз, до появления стеклянных щитов, именно так и было совершено нападение: кто-то пытался застрелить его на четырнадцатом этаже. После этого Республика немедленно установила защитные панели. По экранам, закрепленным на башне, стекает вода, искажая изображение, но я все же успеваю на ходу прочесть несколько заголовков.

Один знакомый заголовок привлекает мое внимание.

ДЭНИЕЛ ЭЛТАН УИНГ КАЗНЕН 26 ДЕКАБРЯ

РАССТРЕЛЬНЫМ ВЗВОДОМ

Зачем они транслируют эту информацию, когда все прочие заголовки того времени уже давно сняты и заменены на свежие? Хотят убедить людей в том, что это правда?

Вижу еще один:

ПРЕЗИДЕНТ ОБЪЯВИТ ОБ УТВЕРЖДЕНИИ ПЕРВОГО ЗАКОНА НОВОГО ГОДА СЕГОДНЯ В КАПИТОЛИЙСКОЙ БАШНЕ

Хочется остановиться и прочесть заголовок еще раз, но машина едет дальше и вскоре тормозит. Двери открываются. Солдаты хватают меня за руки и вытаскивают из джипа. Меня тут же оглушают крики толпы и десятков федеральных репортеров, щелкающих маленькими квадратными камерами. Я оглядываю людей вокруг и отмечаю, что, помимо тех, кто пришел просто поглазеть, есть и другие. Много других. Они протестуют, выкрикивают оскорбления в адрес Президента, их утаскивает полиция. Некоторые машут над головами самодельными плакатами, охранники их отбирают.

«Джун Айпэрис невиновна!» — гласит одна табличка.

«Где Дэй?» — вопрошает другая.

Конвоир грубо подталкивает меня:

— Вам тут нечего смотреть.

Он спешит провести меня по длинной лестнице в гигантский коридор какого-то правительственного здания. Звуки с улицы сюда не проникают, слышны только наши гулкие шаги. Девяносто две секунды спустя мы останавливаемся перед рядом широких стеклянных дверей, потом кто-то проводит тоненькой карточкой (размером приблизительно три на пять дюймов, черной, с отражающей поверхностью и золотым республиканским гербом в углу) по входному сканеру, и мы шагаем внутрь.

Полиграфкабинет имеет цилиндрическую форму, низкий сводчатый потолок и двенадцать серебряных колонн вдоль округлой стены. Охранники привязывают меня в стоячем положении к машине, которая обхватывает металлическими лентами мои предплечья и запястья; затем фиксируют холодные металлические датчики (общим числом четырнадцать) у меня на шее, щеках, лбу, ладонях, голенях и ступнях. Здесь очень много военных — двадцать человек. Шестеро — команда операторов полиграфа, у них белые повязки на рукавах и прозрачные зеленые щитки на лице. Двери сделаны из чистейшего стекла (на нем едва заметное изображение круга, разрезанного пополам, — так обозначают односторонние пуленепробиваемые стекла, то есть, если мне как-то удастся освободиться, солдаты извне смогут застрелить меня через стекло, но пули изнутри стекло не разобьют и выбраться наружу мне не удастся). За дверью я вижу Андена: он стоит с двумя сенаторами и двадцатью четырьмя солдатами охраны. Вид у него довольный, он погружен в разговор с коллегами, которые пытаются скрыть свое недовольство за напускными покорными улыбками.

— Миз Айпэрис, — говорит старшая по полиграфу.

Блондинка с очень светлыми зелеными глазами и фарфорово-белой кожей. Она спокойно разглядывает мое лицо и наконец включает маленький черный прибор в правой руке.

— Меня зовут доктор Садхвани. Мы зададим вам ряд вопросов. Вы, как бывший агент Республики, не хуже меня знаете, насколько эффективны эти машины. Мы уловим любое ваше колебание, малейшую дрожь руки. Я вам настоятельно советую говорить правду.

Ее слова — всего лишь вступительная уловка: она пытается внушить мне, что обмануть детектор лжи совершенно невозможно. Полагает, чем сильнее я буду бояться, тем острее буду реагировать. Я встречаюсь с ней взглядом. Не спеши, дыши спокойно. Глаза раскрыты, губы расслаблены.

— Замечательно, — отвечаю я. — Мне скрывать нечего.

Доктор проверяет датчики, зафиксированные на моем теле, потом рассматривает проекции моего лица, которые, вероятно, транслируются по всему помещению у меня за спиной. Ее глаза нервно бегают, на лбу у линии волос выступают крохотные капли пота. Она, похоже, никогда еще не тестировала такого знаменитого врага Республики. И уж определенно не делала этого в присутствии столь важной персоны, как Президент.

Как я и предполагала, доктор Садхвани начинает с простых вопросов, не имеющих отношения к делу.

— Вас зовут Джун Айпэрис?

— Да.

— Назовите дату вашего дня рождения.

— Одиннадцатое июля.

— Возраст.

— Пятнадцать лет, пять месяцев и двадцать восемь дней.

Я говорю бесстрастным тоном. Перед каждым ответом делаю паузу в несколько секунд, переводя дыхание в более поверхностное, отчего мое сердце начинает биться быстрее. Если они измеряют мои физические показатели, пусть видят изменения во время контрольных вопросов. Так им будет труднее разобраться, когда я и в самом деле стану лгать.

— Как называется начальная школа, где вы учились?

— Харион Голд.

— А потом?

— Уточните.

Доктор Садхвани чуть теряется, но берет себя в руки.

— Хорошо, миз Айпэрис, — говорит она, и я слышу в ее голосе раздражение. — В какой средней школе вы учились после Харион Голд?

Я смотрю на публику, глазеющую из-за стекла, — сенаторы избегают моего взгляда, делая вид, что крайне заинтересованы увивающими меня проводами, но Анден встречает мой взгляд без малейших колебаний.

— Харион Хай.

— Сколько вы там учились?

— Два года.

— А потом вы…

Я позволяю себе сорваться — пусть думают, что я плохо контролирую эмоции (и результаты тестирования).

— А потом я проучилась три года в Университете Дрейка, — обрываю ее я. — Меня приняли туда в двенадцать лет, а закончила я его в пятнадцать, потому что блестяще училась. Я ответила на ваш вопрос?

Теперь доктор меня ненавидит.

— Да, — холодно отвечает она.

— Хорошо. Тогда едем дальше.

Садхвани поджимает губы и смотрит на свой черный прибор, чтобы не встречаться со мной взглядом.

— Лгали ли вы прежде?

Она переходит к более сложным вопросам. Я снова ускоряю дыхание.

— Да.

— Лгали ли вы официальным лицам из армии или правительства?

— Да.

Сразу же после ответа на краю поля зрения я вижу странные искры. Моргаю два раза. Они исчезают, помещение снова обретает резкость. Я медлю секунду, но, когда доктор Садхвани замечает это и набирает что-то на своем приборе, заставляю себя вернуться в прежнее бесстрастное состояние.

— Лгали ли вы когда-нибудь профессорам в Дрейке?

— Нет.

— Лгали ли вы когда-нибудь вашему брату?

Внезапно кабинет исчезает, вместо него возникает мерцающий образ: знакомая гостиная, купающаяся в дневном свете, вырисовывается все четче, и я вижу белого щенка, спящего у меня в ногах. Рядом со мной, скрестив руки на груди, сидит темноволосый подросток. Метиас. Он хмурится, наклоняется, уперев локти в колени:

— Джун, ты мне когда-нибудь лгала?

Я моргаю, потрясенная видением. Это все подлог, говорю я себе. Детектор лжи генерирует иллюзии, имеющие целью сломать меня. Я слышала, что подобные устройства используют на фронте, где машина может воссоздавать сцены и внедрять их в голову, копируя способность мозга рисовать жизнеподобные видения. Но Метиас кажется таким реальным, словно можно протянуть руку и заправить его темные волосы за уши или почувствовать свою маленькую руку в его большой. Я почти верю, что и в самом деле нахожусь с ним в комнате. Закрываю глаза, но образ запечатлевается в моем мозгу, яркий, как день.

— Да, — отвечаю я.

Так и есть. Глаза Метиаса широко раскрываются от удивления и горечи, а потом он исчезает вместе с Олли и всей комнатой. Я возвращаюсь в серый полиграф-кабинет, стою перед доктором Садхвани, вижу, как она делает какие-то записи. Она одобрительно кивает за правильный ответ. А я пытаюсь сдержать дрожь в руках — опущенных и сжатых в кулаки.

— Очень хорошо, — бормочет она несколько секунд спустя.

Мои слова холодны как лед:

— Так и будете испытывать меня моим братом?

Доктор снова отрывает взгляд от своих записок:

— Вы видели брата?

Теперь она, кажется, расслабилась, капельки пота со лба исчезли.

Вот как. Они не контролируют мои грезы, не видят то, что вижу я. Но могут воздействовать на какие-то рецепторы, вызывающие воспоминания. Я гляжу на доктора с высоко поднятой головой:

— Да.

Допрос продолжается. Какой курс вы пропустили в Дрейке? Второй. Сколько предупреждений за плохое поведение вы получили за время учебы? Восемнадцать. Возникали ли у вас негативные мысли о Республике до смерти вашего брата? Нет.

И так далее, и так далее. Я понимаю, что она пытается вернуть мой мозг в нормальное психическое состояние, снизить уровень настороженности, чтобы спровоцировать физиологическую реакцию на вопрос по существу. Я еще дважды вижу Метиаса. Каждый раз, когда это происходит, я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание на несколько секунд. Теперь доктор терзает меня вопросами о бегстве от Патриотов, о том, с какой целью я взорвала бомбу. Я повторяю то, что уже говорила Андену во время обеда. Пока все идет неплохо. Детектор лжи показывает, что я говорю правду.

— Дэй жив?

И тут передо мной возникает Дэй. Он стоит всего в нескольких футах, его голубые глаза как зеркало, я чуть ли не вижу в них себя. Улыбка озаряет его лицо, когда он на меня смотрит. Вдруг меня пронзает такое желание быть с ним, что я едва не падаю. Его здесь нет. Это имитация. Я выравниваю дыхание.

— Да.

— Почему вы помогли Дэю бежать, зная о его многочисленных преступлениях против Республики? Может быть, вы питаете к нему нежные чувства?

Опасный вопрос. Отвечая на него, я осаживаю свое сердце:

— Нет. Просто я не хотела, чтобы он погиб от моих рук за преступление, которого не совершал.

Доктор прекращает записывать и поднимает бровь:

— Вы рисковали практически всем ради едва знакомого человека?

Я прищуриваюсь.

— Такой вопрос характеризует вас не с лучшей стороны. Возможно, вы это поймете, когда кого-нибудь приговорят к казни по вашей вине.

Она игнорирует яд моих слов. Образ Дэя исчезает. Я выслушиваю еще несколько не имеющих отношения к делу контрольных вопросов, а потом:

— Вы состоите в Патриотах?

Снова появляется Дэй. На сей раз он так близко наклоняется ко мне, что его волосы, легкие как шелк, касаются моих щек. Он притягивает меня к себе и впивается в мои губы долгим поцелуем. Вдруг сцена резко меняется: вечер, дождь хлещет как из ведра, Дэй еле идет, из его раны на ноге капает кровь, оставляя за ним красный след. Он падает на одно колено перед Рейзором, а потом и эта сцена исчезает. Я стараюсь говорить ровным голосом:

— Состояла.

— Будет ли организовано покушение на нашего блистательного Президента?

На этот вопрос я могу ответить правду:

— Да.

— Знают ли Патриоты, что вам известно об их планах?

— Нет, не знают.

Доктор Садхвани смотрит на коллег, несколько секунд спустя кивает и снова обращается ко мне. Полиграф подтверждает, что я не лгу.

— Есть ли среди солдат, приближенных Президента, те, кто, возможно, участвует в заговоре?

— Да.

Еще несколько секунд молчания — доктор с коллегами проверяет мой ответ. Снова кивает. Теперь она поворачивается к Андену и его сенаторам.

— Она говорит правду.

— Хорошо, — кивает Анден, голос его из-за стекла звучит приглушенно. — Пожалуйста, продолжайте.

Сенаторы стоят, скрестив на груди руки и сжав губы.

У доктора Садхвани вопросы не иссякают, она топит меня в их бесконечном потоке. Когда будет предпринята попытка убийства? На запланированном маршруте Президента во фронтовой город Ламар, Колорадо. Вы знаете, где Президент будет в безопасности? Да. Куда он должен ехать? В другой приграничный город. Будет ли Дэй участвовать в покушении? Да. Почему он втянулся в это? Он в долгу перед Патриотами — они вылечили его ногу.

— Ламар, — шепчет доктор Садхвани, делая запись в своем черном приборе. — Я полагаю, Президент изменит маршрут.

Еще одна часть плана воплощается в жизнь.

Наконец вопросы кончаются. Доктор Садхвани отходит от меня, чтобы поговорить с остальными, а я облегченно вздыхаю и опираюсь на детектор. Я провела здесь ровно два часа и пять минут. Встречаюсь взглядом с Анденом. Он по-прежнему стоит близ стеклянной двери с плотно сложенными на груди руками, по обе стороны от него дежурят военные.

— Подождите, — говорит он.

Операторы прерывают разговор и смотрят на правителя.

— У меня последний вопрос для нашей гостьи.

Доктор Садхвани моргает и делает движение рукой в мою сторону:

— Конечно, Президент. Прошу вас.

Анден подходит вплотную к разделяющему нас стеклу.

— Почему вы помогаете мне?

Я распрямляю плечи и смотрю ему в глаза:

— Потому что хочу заслужить прощение.

— Вы преданы Республике?

Последняя обойма воспоминаний: я держу брата за руку, мы идем по улицам Рубинового сектора; мы поднимаем руки в салюте, повторяя слова присяги перед информационным экраном. Я вижу улыбку Метиаса, а еще вижу озабоченное выражение его лица в тот вечер, когда мы попрощались в последний раз. Я вижу флаги Республики на похоронах моего брата. Перед моими глазами пробегают тайные закладки Метиаса в Интернете — его предостережение, его гнев на Республику. Я вижу, как Томас целится в мать Дэя. Вижу, как пуля раскалывает ей череп. Она падает. Это моя вина. Я вижу Томаса, сжимающего руками голову в комнате для допросов, измученного, покорного слепца, вечного пленника собственного деяния.

Я больше не предана Республике? Или все еще предана? Я нахожусь в столице Республики, помогаю Патриотам убить нового Президента. Человека, которому я приносила присягу. Я собираюсь убить его, а потом убежать. Я знаю, что детектор лжи выявит мое предательство — я запуталась, меня раздирает противоречие между необходимостью действовать в согласии с Дэем и нежеланием отдавать Республику на милость Патриотам.

Меня пробирает дрожь. Это лишь образы, убеждаю я себя. Воспоминания. Я храню молчание до тех пор, пока сердечный ритм не выравнивается. Закрываю глаза, делаю глубокий вдох, размыкаю веки.

— Да, — отвечаю я. — Я предана Республике.

Я жду — вот сейчас детектор замигает, обвиняя меня во лжи. Но машина молчит. Доктор Садхвани, опустив голову, набирает текст на своем планшете.

— Она говорит правду, — сообщает наконец доктор.

Я прошла испытание. Невероятно. Машина говорит, что я не лгу. Но это всего лишь машина.

Позднее тем вечером я сижу на краю кровати, подперев голову руками. Мои запястья в кандалах, но в остальном свобода движения не ограничена. Правда, время от времени я все еще слышу приглушенный разговор: охранники по-прежнему дежурят за дверью.

Я измотана. Вообще-то, вроде бы не с чего, потому что с момента ареста я физически никак не напрягалась. Но вопросы доктора Садхвани крутятся в мозгу, цепляясь за то, что мне говорил Томас, доводят до исступления, и я хватаюсь руками за голову в попытке не пустить внутрь боль. Где-то там правительство решает вопрос, прощать Джун Айпэрис или нет. Меня немного трясет, хотя я знаю: в комнате тепло.

Классические приметы надвигающегося заболевания, мрачно думаю я. Может быть, чумы. Парадокс, от которого мной овладевают печаль и страх. Но я привита. Вероятно, просто простудилась, Метиас всегда говорил, что я чувствительна к переменам погоды.

Метиас. Теперь, оставшись одна, я позволяю себе поволноваться. Мой последний ответ во время теста должен был отозваться красным сигналом детектора. Но не отозвался. Означает ли это, что я все еще предана Республике, хоть и не осознаю своей преданности? Самим нутром машина почувствовала мою неуверенность в связи с предполагаемым покушением.

Но если я откажусь от своей роли, что будет с Дэем? Придется искать контакт с ним в обход Рейзора. А потом? Дэй наверняка не пожелает смотреть на Президента моими глазами. К тому же у меня нет запасного плана. Давай, Джун, ты должна найти альтернативу, которая позволит сохранить жизнь всем нам.

Если хочешь устроить бунт, сказал мне Метиас, бунтуй внутри системы. Я все время возвращаюсь к тому воспоминанию, хотя дрожь и не дает мне сосредоточиться.

Вдруг я слышу шум за дверью. Разом щелкают несколько пар каблуков — явный знак приближения высокой персоны. Я молча жду. Наконец дверная ручка поворачивается. Входит Анден.

— Президент, сэр, вы уверены, что вам не нужна охрана…

Анден отрицательно качает головой, жестом останавливая солдат у дверей.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, — говорит он. — Мне нужно поговорить с миз Айпэрис наедине. Всего одну минуту.

Его слова напоминают мне те, что произнесла некоторое время назад я сама, посещая Дэя в камере Баталла-Холла.

Военный наскоро салютует и закрывает дверь. Мы остаемся вдвоем. Я поднимаю взгляд, не двигаясь со своего места на краю кровати. Кандалы, сковывающие руки, звякают в тишине. Президент не в официальном облачении, на нем длиннополый пиджак с красной лентой спереди во всю длину, остальная одежда изящно проста (черная рубашка, темный жилет с шестью сияющими пуговицами, черные брюки, высокие черные ботинки). Блестящие волосы аккуратно расчесаны. На поясе одиноко висит пистолет, но Президент не успеет его вытащить и выстрелить, если я решу атаковать. Он явно демонстрирует мне доверие.

Рейзор говорил: если я почувствую, что могу сама убить Президента, то должна воспользоваться возможностью. Но вот когда он оказывается передо мной неожиданно уязвимым, я сижу без движения. И потом, если я убью его, то никогда больше не увижу Дэя. И в живых не останусь.

Анден садится рядом, но на некотором расстоянии. Меня внезапно охватывает смущение — сижу тут в ночном белье, плечи опущены, волосы не расчесаны, а рядом со мной прекрасный принц Республики. Я распрямляюсь и как можно величественнее поднимаю голову. Я — Джун Айпэрис, напоминаю себе. Я не позволю ему увидеть хаос, что терзает меня.

— Хотел сообщить, что вы оказались правы. — В голосе Андена слышится неподдельная теплота. — Сегодня днем из моей охраны пропали два человека. Убежали.

Две подсадные утки Патриотов исчезли, как и планировалось. Я вздыхаю и смотрю на него с отрепетированным облегчением — на случай, если эту сцену видит Рейзор.

— И где они теперь?

— Мы не знаем наверняка. Разведчики пытаются их найти. — Анден на мгновение соединяет руки в перчатках. — Коммандер Десото утвердил новый порядок ротации сопровождающих нас военных.

Рейзор. Он ставит на стратегически важные места своих людей, постепенно готовясь к покушению.

— Я бы хотел поблагодарить вас за помощь, Джун. И еще извиниться за испытание на полиграфе, которое вам пришлось пройти. Очевидно, допрос вам не доставил удовольствия, но он был необходим. В любом случае я благодарен вам за честные ответы. Вы пробудете здесь еще несколько дней, пока мы не убедимся, что опасность со стороны Патриотов миновала. У нас, возможно, появится к вам еще несколько вопросов. А потом мы решим, как вернуть вас в ряды солдат Республики.

— Спасибо, — говорю я, чувствуя абсолютную пустоту этого слова.

Анден подается ко мне:

— Все, что я говорил за обедом, абсолютно серьезно.

Он быстро шепчет слова, его губы едва двигаются. Он нервничает. Внезапный приступ страха охватывает меня — я прикладываю палец к губам и смотрю на Андена остерегающе. Его глаза распахиваются шире, но он не отстраняется. Он легонько прикасается к моему подбородку, потом подтягивает меня к себе, словно собираясь поцеловать. Его губы замирают у моих, чуть касаясь моей щеки. Мурашки бегут по спине, пробуждая чувство вины.

— Так камерам не видно, — шепчет он.

Хороший способ поговорить приватно; если охранник засунет внутрь голову, то решит, что Анден целует меня украдкой. Безопаснее, если о нас пойдут слухи. Патриоты же решат, что я реализую их планы.

Я чувствую теплое дыхание Андена на своей коже.

— Мне нужна ваша помощь, — шепчет он. — Если вам простят преступления против Республики и вы окажетесь на свободе, сможете ли вы связаться с Дэем? Или ваши отношения теперь, когда вы порвали с Патриотами, кончены?

Я прикусываю губу. Анден произносит слово «отношения» так, что я понимаю: по его мнению, между мной и Дэем что-то было. Было.

— Зачем он вам нужен? — спрашиваю я.

Его слова звучат уверенно и безапелляционно, от чего я холодею.

— Вы с Дэем — самые знаменитые люди Республики. Заключив союз с вами обоими, я склоню на свою сторону общественное мнение, и тогда вместо усмирения повстанцев и попыток предотвратить распад страны смогу сосредоточиться на переменах, которые нам необходимы.

Голова идет кругом. Все это настолько внезапно и поразительно, что несколько секунд я даже не могу найти адекватного ответа. Анден идет на громадный риск, ведя со мной такие разговоры. Я сглатываю, мои щеки все еще горят от близости с ним. Я чуть отодвигаюсь, чтобы видеть его глаза.

— Почему мы должны вам доверять? — спокойно спрашиваю я. — Почему вы думаете, что Дэй захочет помогать вам?

Взгляд Андена чист и целеустремлен.

— Я хочу изменить Республику. И начну с освобождения брата Дэя.

Во рту разверзается пустыня. Мне вдруг хочется говорить громко, чтобы слышал Дэй.

— Вы намереваетесь освободить Идена?

— Его вообще нельзя было задерживать. Я освобожу его вместе со всеми остальными, кого используют на линии фронта.

— Где он? — спрашиваю я. — Когда вы…

— В последние несколько недель Идена возят вдоль линии фронта. Мой отец арестовал его вместе с десятком других зараженных в ходе реализации новой боевой инициативы. Их главным образом используют в качестве живого биологического оружия. — Лицо Андена мрачнеет. — Я собираюсь закрыть этот безумный цирк. Завтра я выпущу приказ — Идена увезут с фронта на лечение.

Это меняет все.

Нужно найти способ сообщить Дэю об освобождении Идена, прежде чем он и Патриоты убьют человека, имеющего власть спасти мальчика. Как мне с ним связаться? Патриоты, вероятно, снимают каждый мой шаг. Я включаю мозги на полную. Перед моим мысленным взором возникает лицо Дэя, я хочу броситься к нему. Мне не терпится сообщить ему хорошую новость.

Вот только хорошую ли новость сообщил мне Анден? Рациональная часть мозга тормозит меня, призывает смотреть на все критически. Возможно, Анден лжет, расставляет ловушку. Но если бы он хотел арестовать Дэя, то мог бы через меня пригрозить ему убить Идена. Тогда Дэй вышел бы из укрытия. Но Анден, напротив, освобождает Идена.

Анден терпеливо ждет, а я все молчу.

— Необходимо, чтобы Дэй поверил мне, — шепчет он.

Я обнимаю его за шею, подношу губы вплотную к уху. От него пахнет сандаловым деревом и чистой шерстью.

— Мне нужно наладить с ним связь. Если вы освободите его брата, он вам поверит, — шепчу я в ответ.

— Я хочу завоевать и ваше доверие. Мне нужно, чтобы вы мне верили. Я вам верю. Я верю вам уже очень давно.

Он замолкает на несколько секунд. Его дыхание учащается, глаза резко меняются. Из них исчезает выражение надменной властности, и теперь я вижу юношу, простого человека, и электрический заряд между нами нарастает. Еще мгновение, он поворачивает голову — и наши губы смыкаются.

Я закрываю глаза. Поцелуй едва ощутим, и я ничего не могу с собой поделать — мне хочется большего. Между мной и Дэем всегда бушует огонь и голод, даже ярость, какое-то глубокое отчаяние и жажда. А с Анденом поцелуй — сама утонченность и рафинированное изящество, аристократическая изысканность, сила и элегантность. Наслаждение и стыд овладевают мной. Видит ли меня Дэй через камеру наблюдения? Эта мысль словно удар ножом.

Поцелуй длится считаные секунды, Анден отстраняется. Я выдыхаю, поднимаю веки, прогоняю с глаз туман. Анден уже давно в моей комнате. Еще немного — и охранники за дверью начнут волноваться.

— Извините, что побеспокоил вас.

С этими словами он чуть склоняет голову, встает и разглаживает на себе пиджак. Он снова надевает панцирь официоза, но в его манерах чувствуется некоторая неловкость, на губах играет едва заметная улыбка.

— Отдохните. Мы поговорим завтра.

Анден уходит, и комната снова погружается в тягучую тишину. Мои губы горят от его прикосновения. Я мысленно погружаюсь в то, что несколько минут назад сказал Анден, и мои пальцы бесконечно перебирают колечко из скрепок в кармане. Патриоты хотели, чтобы Дэй и я присоединились к их плану покушения на молодого Президента. Они заявляли, что, убив его, мы высечем искру революции, которая освободит нас от Республики. Что мы возродим былую славу Соединенных Штатов. Но так ли на самом деле? Что было у Соединенных Штатов такого, чего не может дать Республике Анден? Свобода? Мир? Процветание? Станет ли Республика страной со множеством красиво подсвеченных небоскребов и чистых богатых секторов? Патриоты обещали Дэю, что найдут его брата и помогут нам бежать в Колонии. Но если Анден может сделать все сам, имея поддержку и решимость, если нам не нужно будет бежать в Колонии, то чего мы добьемся убийством Президента? Анден ничуть не похож на отца. Да что говорить, его первый официальный шаг в качестве Президента имеет целью покончить со злом, совершенным его отцом, — он собирается освободить Идена, вероятно, даже прекратить все эксперименты с чумой. Если мы поможем ему сохранить власть, не изменит ли он Республику к лучшему? Не станет ли тем катализатором перемен, о котором мечтал Метиас в своем дерзком дневнике?

Но есть и более серьезная проблема, которую мне не объять умом. Рейзор на каком-то уровне понимает, что Анден, в отличие от отца, не диктатор. В конечном счете Рейзор занимает достаточно высокое положение, и наверняка до него доходили слухи о непокорном характере Андена. Он говорил мне и Дэю, что Конгресс не любит Андена… но он так и не сказал, в чем суть их разногласий.

Зачем ему убивать молодого Президента, который способен помочь Патриотам создать новую Республику?

Мысли мои путаются, но одна остается ясной.

Я точно знаю, к кому склоняется моя лояльность. Я не стану помогать Рейзору убить Президента. Но я должна предупредить Дэя, чтобы тот отказался от плана Патриотов.

Нужно подать ему сигнал.

И тут меня осеняет: вероятно, я смогу предупредить Дэя, если тот смотрит трансляцию вместе с остальными повстанцами. Дэй не поймет точного значения сигнала, но это лучше, чем ничего.

Я чуть опускаю голову, потом поднимаю руку с проволочным колечком и прижимаю два пальца сбоку ко лбу. Мы договорились о таком знаке, когда только вышли на улицы Вегаса.

Стоп.

Дэй

Позднее тем вечером я иду в главную совещательную комнату и присоединяюсь к остальным, чтобы выслушать доклад о следующем этапе операции. Рейзор уже вернулся. Четыре Патриота работают малой группой в углу помещения; судя по всему, это хакеры, они анализируют схему расположения громкоговорителей на разных зданиях. Некоторых из них я уже узнаю — один из хакеров лысый и огромный, как танк, хотя и немного низкорослый. У другого гигантский нос между полумесяцами глаз на очень худом лице. Третья — одноглазая девушка. Почти у всех есть шрамы. Я перевожу взгляд на Рейзора, разговаривающего с людьми в передней части помещения, его фигура высвечена лучами всех экранов с картами мира. Я поворачиваю голову — нет ли где поблизости Тесс, не беседует ли она с кем-нибудь? Наконец мой взгляд находит ее среди других студентов-медиков; у нее на ладони какое-то зеленое растение, и она терпеливо объясняет, как им пользоваться. По крайней мере, так мне кажется. Я решаю приберечь извинения на более позднее время. Сейчас, похоже, она в них не нуждается. От этой мысли мне становится грустно и до странности неловко.

— Дэй!

Тесс замечает меня, а я в ответ приветственно машу рукой.

Она пробирается ко мне, вытаскивает из кармана две таблетки и маленький пакет со стерильными бинтами, сует их мне в руки:

— Чтобы ты себя хорошо чувствовал вечером.

Она переводит дыхание, глядя на меня немигающими глазами. Никаких признаков прежнего напряжения между нами.

— Я знаю, каким ты становишься, когда адреналин ударяет в кровь. Не делай глупостей. — Тесс кивает на голубые таблетки в моей руке. — Они тебя согреют, если будет слишком холодно.

Забавно — она ведет себя как взрослая, как моя опекунша. От заботы Тесс тепло разливается по всему телу.

— Спасибо, сестренка, — отвечаю я, засовывая ее дары в карман. — Слушай, я…

Она пресекает мои извинения, положив пальцы мне на руку. Глаза ее, как всегда, широко распахнуты, в них столько утешения, что я ловлю себя на желании взять ее с собой.

— Брось ты. Только… обещай, что будешь осторожен.

Как быстро умеет она прощать, несмотря ни на что. Говорила ли она мне в сердцах такие слова прежде? Сердится ли еще? Я наклоняюсь и мимолетно обнимаю ее.

— Обещаю. И ты тоже смотри — будь осторожна.

В ответ Тесс порывисто обхватывает меня за талию, потом возвращается к группе медиков, прежде чем я успеваю извиниться.

Она уходит, и я переключаюсь на слова Рейзора. Он показывает на зернистое изображение на экране — улица близ ламарских железнодорожных путей, вдоль которых недавно мы шли с Каэдэ. На экране двое военных, воротники их мундиров подняты, потому что идет снег с дождем, оба жуют горячие — от них идет пар — блинчики. У меня при виде блинчиков слюнки текут. Консервы Патриотов — настоящая роскошь, но, боже мой, чего бы я только не отдал за горячий чебурек!

— Прежде всего хочу сообщить всем, что наш план работает, — объявляет коммандер. — Наш агент успешно внедрился в ближайшее окружение Президента и сообщил ему о ложном плане покушения. — Он обводит пальцем участок на экране. — Изначально правитель, чтобы укрепить боевой дух войск, планировал посетить Сан-Анджело, а оттуда направиться сюда, в Ламар. Теперь, как стало известно, он вместо Сан-Анджело едет в Пьерру. Изменился и первоначальный состав сопровождения. Президента будут охранять наши солдаты.

Зернистое изображение ламарских железнодорожных путей исчезает, на экране появляется спальня. Первое, что я вижу: стройная фигура на краю кровати, сидит, опустив голову на колени. Джун? Но комната, на мой взгляд, слишком хороша (никак не похожа на тюремную камеру), и кровать мягкая, со множеством одеял; чтобы обзавестись такими в Лейке, я бы и голову мог кому-нибудь оторвать.

Кто-то хватает меня за руку:

— Привет, вот где ты, сорвиголова.

Это Паскао с его вечной ухмылкой и светло-серыми глазами, горящими от возбуждения.

— Привет, — отвечаю я, коротко киваю ему и снова поворачиваюсь к экрану.

Рейзор в общих чертах описывает собравшимся следующий этап плана, но Паскао дергает меня за рукав:

— Ты, я и еще несколько неуловимых уходим через пару часов. — Он стреляет глазами в экран, потом его взгляд возвращается ко мне. — Слушай. Рейзор хотел, чтобы я обрисовал моей команде этот этап плана детальнее, чем он описывает всей группе. Я уже проинструктировал Бакстера и Джордан.

Я почти не слушаю Паскао, потому что теперь уверен: миниатюрная фигурка на кровати — Джун. Да, она, ее манера закидывать волосы за плечи, внимательно оглядывать помещение. На ней теплая ночная сорочка, но она дрожит так, будто в комнате мороз. Неужели модная спальня, которую я вижу, на самом деле тюремная камера? Вдруг на память приходят слова Тесс: «Дэй, ты не забыл — Джун убила твою мать?»

Паскао снова дергает меня, вынуждая посмотреть на него. Он отводит меня в сторону.

— Слушай, Дэй, — шепчет он. — Сегодня в Ламар по железной дороге прибывает груз. Там куча оружия, снаряжения, еды и всего, что нужно на передовой. А еще целый воз лабораторного оборудования. Мы должны похитить провиант и взорвать вагон с гранатами. Это наше задание на вечер.

Теперь Джун говорит с охранником, стоящим у двери, но я ее почти не слышу. Рейзор закончил свою речь и погрузился в беседу с двумя повстанцами, оба они время от времени показывают на монитор, потом что-то рисуют у себя на ладонях.

— Какой смысл взрывать вагон гранат? — спрашиваю я.

— Операция прикрытия — имитация покушения. Президент изначально должен был прибыть сюда, в Ламар, по крайней мере до разговора с Джун. Сегодняшняя операция имеет целью убедить Президента — если он еще не убедился в том, что Джун говорит правду. А кроме того, у нас появляется неплохая возможность украсть немного гранат. — Паскао потирает ладони, на его лице чуть ли не маниакальное ликование. — Мм… Нитроглицерин. Я и еще трое неуловимых займемся поездом, но нам понадобится особый неуловимый, чтобы отвлечь солдат и охрану.

Я вскидываю брови:

— Что значит — особый?

— Это значит, — многозначительно говорит Паскао, — что Рейзор именно поэтому и решил принять тебя, Дэй. Это наш первый шанс продемонстрировать Республике, что ты жив. Вот почему Каэдэ вернула твоим волосам первоначальный цвет. Когда пойдут разговоры, что тебя видели в Ламаре на разграблении республиканского поезда, люди запляшут от радости. Тот самый пресловутый маленький преступник Республики, которого правительство пыталось казнить, все еще жив и действует! Если это не разбудит народ, не спровоцирует восстание, значит вообще все наши усилия бесполезны. Наша цель — создать в стране хаос. Когда завершим операцию, народ воспылает к тебе такой любовью, что станет слюной исходить при одном слове «революция». Идеальная атмосфера для убийства Президента.

Эмоции так переполняют Паскао, что я даже чуть улыбаюсь. Борьба с Республикой? Вот в чем смысл моего появления на свет.

— Ты давай поподробнее, — говорю я, подчеркивая слова жестом.

Паскао кидает взгляд на Рейзора — тот все еще обсуждает планы с другими Патриотами, — потом подмигивает мне:

— Наша команда отцепит вагон с гранатами милях в двух от станции. Нужно, чтобы ко времени, когда мы туда доберемся, там была лишь горстка солдат. А теперь внимание. Обычно у железнодорожных путей мало охранников, но сегодня дела обстоят иначе. Республика объявит на нас охоту, когда Джун сообщит о покушении. Нужно быть готовым к тому, что солдат будет больше. Выиграй для нас время — отвлеки их, пусть они тебя заметят.

— Хорошо. Я выиграю для вас время. — Я складываю руки на груди и смотрю на него. — Просто скажи, где я должен быть.

Паскао ухмыляется и сильно хлопает меня по спине:

— Отлично! Ты лучший неуловимый среди нас, ты без проблем собьешь солдат со следа. Встречаемся через два часа у входа, через который тебя привели. Оторвемся по полной! — Он щелкает пальцами. — Да, и не обращай внимания на Бакстера. Он просто злится, что я и Тесс относимся к тебе по-особому.

Как только он уходит, я снова устремляю взгляд на экран и теперь уже не могу оторвать глаз от Джун. Трансляция идет и идет, а до меня долетают отдельные фразы из разговора Рейзора с Патриотами:

— …достаточно, чтобы понять, что происходит. Она его подготовила.

Джун на экране, кажется, дремлет, уткнувшись подбородком в колени. Я теперь не слышу ни звука, но не придаю этому значения. Потом вижу, как кто-то входит в ее камеру — темноволосый молодой человек в элегантном черном пиджаке. Президент. Он наклоняется и заговаривает с ней, но я не могу разобрать слов. Когда он подходит ближе, Джун напрягается. Я чувствую, как кровь отливает от моего лица. Все голоса и шум вокруг меня словно смолкают. Президент берет Джун за подбородок и подтягивает ее лицо к себе. Он делает то, что, как я считал, позволено только мне. Меня вдруг сотрясает чувство утраты. Я отрываю взгляд от экрана, но и краем глаза вижу, что он целует ее. Целует, кажется, целую вечность.

Потеряв дар речи, я смотрю, как они наконец отстраняются друг от друга и Президент выходит из комнаты. Джун, съежившись, сидит на кровати. Что сейчас происходит в ее голове? Я больше не могу смотреть. Я уже собираюсь отвернуться и идти за Паскао — прочь от толпы зрителей, от экрана…

Но что-то привлекает мое внимание. Я смотрю на монитор. И тут я вижу, как Джун подносит два пальца ко лбу — наш условный знак.

В первом часу ночи Паскао, я и еще трое неуловимых наносим широкие черные полосы на глаза, затем облачаемся в темную форму, какую используют на передовой, и военные фуражки. Мы выходим из подземного укрытия Патриотов — я в первый раз с тех пор, как здесь появился. Время от времени встречаются пары военных, но чем дальше мы отходим от туннеля, перебравшись через железнодорожные пути, тем чаще натыкаемся на солдат. Небо по-прежнему затянуто тучами, и в тусклом свете уличных фонарей я вижу пелену дождя со снегом. Мостовая под ногами скользкая от влаги и ледяной крупы, застоялый воздух пахнет дымом и плесенью. Я поднимаю повыше жесткий воротничок, проглатываю голубую таблеточку Тесс и с ностальгией вспоминаю времена, когда мы с ней жили во влажных трущобах Лос-Анджелеса. Я трогаю пылевую бомбу во внутреннем кармане, постоянно проверяю, не попала ли на нее влага, а перед моим мысленным взором снова и снова возникает поцелуй Джун и Президента.

Знак, поданный Джун, предназначался мне. Какую часть плана она просит приостановить? Хочет ли она, чтобы я отказался от участия в операции Патриотов и бежал? Если я нарушу слово сейчас, что будет с ней? Ее жест мог означать тысячу вещей. Например, она решила остаться с Республикой. Я с негодованием отметаю эту мысль. Нет, она бы так не поступила. Даже если бы требовал сам Президент? Осталась бы она, если бы он захотел?

Я вспоминаю, что трансляция шла без звука. Все остальные изображения, что мы видели, передавались с четким звуком — Рейзор даже настаивал, чтобы звук был включен. Может, Патриоты убрали звук специально? Может, они что-то скрывают?

Паскао останавливает нас в темном проулке недалеко от станции.

— Поезд прибывает через пятнадцать минут, — говорит он, и из его рта вылетают облачка пара. — Бакстер, Айрис, вы двое идете со мной.

Девушка по имени Айрис (высокая и стройная, с глубоко посаженными и вечно стреляющими по сторонам глазами) улыбается, но Бакстер сердито смотрит на нее и сжимает челюсти. Я игнорирую его и стараюсь не думать о том, что он пытается вдолбить обо мне в голову Тесс. Паскао показывает на третьего неуловимого — миниатюрную девушку с медными косами, она постоянно поглядывает в мою сторону.

— Джордан, ты нам укажешь на нужный вагон.

Она отвечает Паскао поднятым вверх большим пальцем.

Паскао переводит взгляд на меня.

— Дэй, — шепчет он, — ты знаешь, что делать.

Я потуже натягиваю фуражку на голову:

— Понял, братишка.

Что бы ни имела в виду Джун, сейчас я не могу бросить Патриотов. Тесс все еще у них в бункере, и я понятия не имею, где находится Иден. Я ни в коем случае не подвергну их опасности.

— Ты, значит, займешь солдатиков. Заставь их себя ненавидеть.

— Это мой конек.

Я показываю на наклонные крыши и осыпающиеся стены вокруг нас. Для неуловимого такие крыши — гигантские горки, выровненные льдом. Я мысленно благодарю Тесс — голубая таблетка согревает меня изнутри, успокаивает, как чашка горячего бульона в холодный вечер.

— Ну что ж, устроим им развлекуху! — широко улыбается мне Паскао.

Смотрю на остальных — они идут сквозь завесу снежной крупы. Я ухожу глубже в тень и разглядываю здания. Все они старые, в щербинах, на которые можно опереться ногами. А словно для того, чтобы было еще веселее, стены соединены множеством ржавых металлических балок. У одних домов верхних этажей нет, и пустые коробки открыты ночному небу, у других — наклонные черепичные крыши. Несмотря на условия, я чувствую разгорающийся азарт. Эти здания — настоящий рай для неуловимого.

Я возвращаюсь на улицу, ведущую к станции. Впереди по крайней мере две группы солдат, может быть, по другую сторону здания есть еще, но они не видны. Стоят солдаты и вдоль путей — ждут поезда; винтовки держат наготове, черные полосы на глазах отливают влагой из-за дождя. Я прикасаюсь к собственному лицу — проверяю свою полоску, потом плотнее натягиваю на голову фуражку. Шоу начинается.

Отыскав надежную опору для ноги, я карабкаюсь по стене к крыше. Каждый раз, когда я нахожу подходящую выемку, моя голень врезается в металлический имплантат. Металл холодный как лед, даже через ткань. Несколько секунд спустя я усаживаюсь за разваливающейся дымоходной трубой на третьем этаже. Отсюда видно: как я и предполагал, по другую сторону станции дежурит еще одна группа солдат. Я пробираюсь к другому концу здания, а потом перепрыгиваю с дома на дом и наконец оказываюсь на вершине наклонной крыши. Теперь я так близко к военным, что вижу выражения их лиц. Засовываю руку в карман, убеждаюсь, что пылевая бомба почти не намокла, потом присаживаюсь и жду.

Проходит несколько минут.

Наконец я встаю, достаю бомбу и швыряю ее как можно дальше от станции.

Ба-бах! Ударившись о землю, снаряд взрывается гигантским облаком. Пыль мгновенно поднимается над всем кварталом и клубящимися волнами катится по улицам. Я слышу крики солдат близ станции — один вопит:

— Вон там! В трех домах отсюда!

Зачем констатировать очевидное, солдат? Группа военных отделяется от остальных и бежит туда, где пыльное одеяло накрывает улицы.

Я соскальзываю по наклонной крыше. Там и здесь подо мной обламывается черепица, отчего в воздух разлетаются ледяные брызги, но из-за крика и беготни внизу я даже не слышу себя. Скат скользкий, как влажное стекло. Я набираю скорость. Ледяной дождь все сильнее бьет по щекам. Край все ближе, я группируюсь и прыгаю. С земли меня, наверное, можно принять за призрака.

Мои ботинки опускаются на косую крышу здания, соседствующего со станцией. Внимание солдат, оставшихся там, все еще отвлечено пылевым облаком. Я делаю маленький прыжок у края этой второй крыши, потом хватаюсь за фонарь и соскальзываю вниз. Мое приземление сопровождает приглушенный хруст ледка на мостовой.

— За мной! — кричу я.

Солдаты только сейчас замечают меня — еще одного ничем не выделяющегося военного в темной форме с черной полоской на глазах.

— Атака на склад! Похоже, наконец-то проявились Патриоты. — Я делаю знак обеим оставшимся группам. — Всем! Приказ коммандера! Быстро!

Затем поворачиваюсь и бегу по улице.

И конечно, тут же слышу грохот ботинок за спиной. Солдаты никогда не осмелились бы ослушаться приказа коммандера, они бы скорее оставили станцию без охраны, чем не подчинились приказу. Что ж, железная дисциплина Республики имеет свои положительные стороны.

Я все бегу.

Уведя солдат на четыре-пять кварталов мимо пыльного облака и нескольких складов, я резко сворачиваю в узкую улочку. Прежде чем они успевают добежать до угла, я бросаюсь на стену и, отталкиваясь ногами от кирпича, выкидываю вверх руки и цепляюсь за карниз второго этажа — теперь, чтобы взобраться на него, мне нужно лишь использовать силу инерции. Еще мгновение, и мои ноги твердо стоят на карнизе.

К тому моменту, когда солдаты сворачивают в проулок, я уже исчезаю в темной щели окна. Слышу, как останавливается первый, потом раздаются недоуменные восклицания. Что ж, момент подходящий. Я снимаю фуражку и распускаю светлые волосы. Один военный поднимает вверх голову и успевает увидеть, как я выныриваю из проема и поворачиваю за угол по карнизу.

— Вы видели? — слышится чей-то недоуменный крик. — Кто там — Дэй?

Пока я ищу носками опору между старыми кирпичами, поднимаясь на третий этаж, крики солдат из недоуменных превращаются в озлобленные. Кто-то приказывает остальным пристрелить меня. Я сжимаю зубы и забираюсь на третий этаж.

Пули рикошетят от стены. Одна ударяется в кладку в нескольких дюймах от моей руки. Я не останавливаюсь, а прыгаю к следующему этажу и одним движением цепляюсь за край наклонной крыши. Кирпичи внизу снова сыплют искрами. Чуть поодаль я вижу станцию — поезд уже прибыл, его почти не видно из-за пара; за исключением нескольких солдат, вышедших из состава, его никто не охраняет.

Я поднимаюсь по крыше, соскальзываю по другой стороне и перескакиваю на соседнюю крышу. Внизу военные бегут обратно к поезду. Вероятно, они уже поняли, что их обвели вокруг пальца. Я отрываю глаза от путей, только чтобы перепрыгнуть на следующее здание.

Расстояние до станции — два дома.

И вдруг — взрыв. Яркое свирепое облако устремляется вверх откуда-то из-за станции, и даже старинная крыша у меня под ногами сотрясается. От взрывной волны я теряю равновесие и падаю на колени. Тот самый взрыв, о котором говорил Паскао. Я несколько секунд вглядываюсь в адское пламя, размышляю. Туда сейчас бросят уйму солдат, это опасно, но если моя задача — показаться Республике, нужно сделать так, чтобы меня увидело как можно больше людей. Я поднимаюсь на ноги и пускаюсь бегом, на ходу засовывая волосы под фуражку. Солдаты внизу разделились на две группы — одна бросилась к месту взрыва, другая преследует меня.

Я резко останавливаюсь, проехав по крыше фут-другой. Военные пробегают прямо под зданием, на котором я затаился. Не медля больше ни секунды, я соскальзываю до края крыши и перекидываю тело через водосточный желоб. Ищу носками опору. Одна щербина в стене, другая. Я спрыгиваю на мостовую. Солдаты, видимо, только сейчас поняли, что потеряли меня, но я уже смешался с тенями на земле, теперь я бегу ровным темпом бок о бок с солдатами. Я направляюсь к поезду.

Снежная крупа становится гуще. Зарево взрыва освещает небо, я уже так близко к поезду, что слышу крики и грохот сапог. Удалось ли Паскао и остальным выжить? Я ускоряю шаг. В снежной пелене материализуются другие солдаты — я пристраиваюсь в цепочку вместе с ними, и мы вместе бежим вдоль поезда. Они спешат к огню.

— Что случилось?

— Не знаю — слышал, будто искра попала на груз.

— Невозможно! Все вагоны укрыты…

— Кто-нибудь, свяжитесь с коммандером Десото. Это дело рук Патриотов… прислали весточку Президенту… они…

И все в таком духе. Конца предложения я не слышу. Постепенно замедляю бег, оказываюсь позади цепочки и тогда ныряю в узкое пространство между вагонами. Все солдаты, которых я вижу, несутся к месту взрыва. Другие остались на месте взрыва пылевой бомбы. А те, что преследовали меня, вероятно, все еще в недоумении прочесывают улицы, по которым я убегал. Я выжидаю и, когда становится ясно, что рядом никого нет, выныриваю из своего укромного местечка и бегу вдоль путей, но уже с другой стороны. Снова распускаю волосы. Теперь только нужно подобрать подходящий момент для торжественного появления.

На каждом вагоне что-то надписано мелким шрифтом. Уголь. Меченое оружие. Боеприпасы. Пищевые припасы. Возникает искушение остановиться у вагона с едой, но я понимаю: во мне говорит мальчишка из Лейка. Напоминаю себе, что больше не питаюсь из мусорных баков, а в штабе Патриотов кладовка набита едой до отказа. Заставляю себя бежать дальше. Надписи, надписи. Поставки для фронта.

Вдруг я останавливаюсь как вкопанный. По ногам и рукам проходит дрожь. Быстро возвращаюсь, чтобы убедиться, не привиделось ли мне.

Нет. Символ вычеканен на металле. Я узнáю его где угодно.

Косой крест, перечеркнутый посередине. Мысли мои мечутся. В памяти всплывает красный знак, нарисованный баллончиком на дверях дома моей матери; чумные патрули, идущие от дома к дому по Лейку; Иден, которого увозят. Этот крест не может значить ничего другого: в вагоне едет мой брат или кто-то, имеющий к нему отношение. Весь интерес к планам Патриотов испаряется в один миг. Здесь, может быть, томится Иден!

Раздвижные двери вагона заперты, а потому я отхожу на несколько шагов, с разбега подпрыгиваю, быстро перебираю ногами по стенке вагона, цепляюсь за крышу и подтягиваюсь на руках.

В центре крыши круглый металлический люк — им, вероятно, пользуются, чтобы проникнуть внутрь. Я подползаю к нему, ощупываю пальцами кромку и нахожу четыре защелки. Я лихорадочно пытаюсь открыть их — солдаты могут вернуться в любую секунду. Толкаю крышку со всей силы, она отходит в сторону. Я пробираюсь в щель и спрыгиваю внутрь.

Приземляюсь с тихим стуком. Здесь так темно, что поначалу я ничего не вижу. Протягиваю руку, касаюсь чего-то — похоже на округлую стеклянную поверхность. Постепенно начинаю различать предметы.

Я стою перед стеклянным цилиндром высотой и шириной почти с вагон, сверху и снизу у него металлические диски. От него исходит очень слабое сияние. Внутри на полу я вижу какую-то фигуру, из одной руки у нее змеятся трубки. Я сразу понимаю, что передо мной мальчик. Его чистые коротко подстриженные волосы вьются мягкими волнами. Одет он в белый спортивный костюм, выделяющийся в темноте.

Громкое гудение в ушах заглушает все. Это Иден. Иден. Наверняка он. Мне выпал джекпот — я не верю своей удаче. Он здесь, черт знает как, в огромной Республике, по счастливой случайности я его нашел! Я его вытащу, мы бежим в Колонии раньше, чем я мог себе представить. Бежим прямо сегодня!

Я подскакиваю к цилиндру и бью по нему кулаком, надеясь отчасти, что он разобьется, хотя и вижу, что толщина его не менее фута, он пуленепробиваемый. Несколько секунд я даже сомневаюсь, что мальчик меня слышит. Но тут его глаза открываются. Мутные, они безумно мечутся, наконец пытаются остановиться на мне.

Я не сразу осознаю, что мальчишка вовсе не Иден.

Разочарование горечью обжигает мне язык. Он такой маленький, наверное, ровесник моего брата, что лицо Идена возникает перед моим взором и не желает исчезать. Значит, есть и другие, пораженные необычным штаммом чумы? Да, конечно, это более чем логично. С чего бы вдруг у Идена, одного на всю страну, проявился этот штамм?

Мы с мальчиком некоторое время смотрим друг на друга. Он видит меня, но, похоже, не может прогнать с глаз туман; он щурится, напоминая мне близорукую Тесс. Иден. Я вспоминаю, как от чумы сочились кровью его радужки… судя по тому, как мальчик за стеклом пытается разглядеть меня, он почти ослеп. Такой же симптом, скорее всего, мучает и моего брата.

Внезапно ребенок выходит из транса и со всей скоростью, на какую способен, ползет ко мне и прижимает обе руки к стеклу. Глаза у него бледные, матово-карие, а не зловеще-черные, как были у Идена, когда я видел его в последний раз, но нижние половинки обеих его радужек темно-алые от крови. Означает ли это, что мальчик — или Иден — идет на поправку и кровь отливает от глаз? Или наоборот, ему становится хуже, потому что кровь к глазам приливает? Радужки Идена были целиком заполнены кровью.

— Кто там? — спрашивает пленник.

Стекло приглушает голос. Он все еще толком не видит меня. Даже с такого малого расстояния.

Я тоже выхожу из транса.

— Друг, — отвечаю я хрипло. — Я хочу освободить тебя.

Стоит ему услышать мои слова, как его глаза широко распахиваются, на маленьком лице расцветает надежда. Я шарю руками по стеклу в поисках чего-нибудь, что открывает треклятый цилиндр.

— Как эта штука действует? Она безопасна?

Мальчик бьется о стекло. Он в ужасе.

— Помогите, пожалуйста! — восклицает он дрожащим голосом. — Выпустите меня отсюда, пожалуйста, выпустите!

Его слова ранят сердце. Может быть, то же самое происходит сейчас с Иденом, он в ужасе, он ослеп, ждет в каком-нибудь темном вагоне, когда я его спасу? Необходимо вызволить мальчика. Я прижимаюсь к цилиндру и говорю:

— Постарайся успокоиться, малыш. Ты меня слышишь? Не паникуй. Как тебя зовут? Из какого города твоя семья?

По лицу мальчика текут слезы.

— Меня зовут Сэм Ватанчи, моя семья живет в Хелене, штат Монтана. — Он яростно трясет головой. — Они не знают, где я. Вы можете им сказать, что я хочу домой? Вы можете?..

Ничего я не могу. Я совершенно беспомощен, черт меня побери. Мне хочется пробить металлические стенки вагона.

— Я сделаю, что смогу. Как открывается этот цилиндр? — снова спрашиваю я. — Если я его открою, ничего не случится?

Мальчик лихорадочно показывает на другую сторону цилиндра. Я вижу, как он изо всех сил сдерживает страх.

— Ладно… ладно. — Он замолкает, пытаясь думать. — Ничего не должно случиться. Там есть какая-то штука, на ней что-то набирают. Я слышу, как оно пикает, а потом труба открывается.

Я бросаюсь к месту, на которое он показывает. То ли у меня разыгралось воображение, то ли я и в самом деле слышу топот бегущих ног.

— Тут что-то вроде стеклянного экрана, — говорю я.

По нему тянется красная надпись «ЗАПЕРТО». Я стучу по стеклу. Глаза мальчика реагируют на звук.

— Есть какой-то пароль? Ты его знаешь?

— Я не знаю! — Малыш вскидывает руки, рыдания искажают его слова. — Пожалуйста, только…

Черт побери, он так напоминает мне Идена. От его рыданий в моих глазах собираются слезы.

— Ну-ну, — успокаиваю его я, пытаясь говорить уверенным тоном; нужно владеть собой. — Подумай-ка. Еще эту штуку как-нибудь открывали, кроме как паролем?

— Я не знаю, — качает он головой. — Не знаю!

Представляю, что сказал бы Иден, будь он на месте этого мальчика. Он бы сказал что-нибудь техническое, он ведь маленький инженер и всегда думает, как инженер. Например: «Есть у тебя что-нибудь острое? Попытайся понять, как это открыть вручную».

Так, спокойнее. Я беру нож, который всегда ношу на поясе. Я видел, как Иден разбирал всякие гаджеты и перемонтировал внутри проводки и схемы. Может, и мне попытаться?

Я помещаю лезвие в крохотную щель в кромке панели и осторожно нажимаю на нее. Ничего не происходит, и я давлю сильнее — лезвие сгибается. Не получается.

— Слишком плотно посажено, — бормочу я.

Если бы здесь была Джун. Она бы в два счета сообразила, как работает замок. Мы с мальчиком на несколько мгновений погружаемся в молчание. Он роняет подбородок на грудь, его глаза закрываются. Он знает: открыть цилиндр невозможно.

Я должен его спасти. Должен спасти Идена. От отчаяния хочется кричать.

Нет, дело тут не в воображении, я слышу топот бегущих солдат, они приближаются. Вероятно, проверяют вагоны.

— Поговори со мной, Сэм, — прошу я. — Ты болен? Что с тобой делают?

Мальчик вытирает нос. Свет надежды на его лице уже погас.

— Кто вы?

— Человек, который хочет тебе помочь, — шепчу я. — Чем больше ты мне расскажешь, тем легче мне будет разобраться.

— Я уже не болен, — тараторит Сэм, словно понимая, что наше время истекает. — Но они говорят, у меня что-то такое в крови. Называют спящим вирусом.

Сэм замолкает, задумывается.

— Они дают мне лекарства, чтобы я опять не заболел. — Он трет слепые глаза, беззвучно умоляя меня спасти его. — На каждой остановке мне делают анализ крови.

— Ты знаешь, в каких городах уже побывал?

— Не знаю… Слышал раз название Бисмарк… — Голос мальчика смолкает, он задумывается. — Янктон…

Оба — прифронтовые города в Дакоте. Я думаю о транспорте, в котором его перевозят. Вероятно, здесь поддерживается стерильная среда, чтобы люди могли заходить и брать кровь на анализ, а потом смешивать ее с каким-нибудь активатором спящего вируса. Трубки в его руках, вероятно, предназначены для питания.

Я думаю, его используют как биологическое оружие против Колоний. Его превратили в лабораторную крысу. Как и Идена. Мысль о том, что и моего брата вот так возят, грозит парализовать меня.

— Куда тебя повезут дальше? — спрашиваю я.

— Я не знаю! Я просто… хочу домой!

В какое-то место близ границы. Я могу только догадываться, сколько еще таких детишек катают туда-сюда вдоль линии фронта. Представляю Идена, свернувшегося в таком же вагоне. Ребенок плачет, но я заставляю себя оборвать его:

— Послушай меня… ты знаешь мальчика по имени Иден? Слышал когда-нибудь это имя?

Он только громче рыдает.

— Нет… я не… знаю, кто…

Дольше нельзя здесь оставаться. Мне не без труда удается оторвать глаза от мальчика. Я бегу к раздвижным дверям вагона. Топот все нарастает — солдаты теперь на расстоянии максимум пяти-шести вагонов. Я кидаю последний взгляд на Сэма:

— Извини. Я должен идти.

Эти слова убивают меня.

Мальчик заливается слезами. Стучит кулачками о толстое стекло цилиндра.

— Нет! — Голос его срывается. — Я сказал все, что знаю. Пожалуйста, не оставляйте меня!

Я больше не в силах это слушать. Заставляю себя подняться по защелкам на двери, подбираюсь к люку в крыше. Подтянувшись, я снова оказываюсь на ночном воздухе. Ледяная крупа бьет мне в глаза, жалит лицо, я стараюсь взять себя в руки. Мне стыдно за себя. Мальчик помог мне, насколько то было в его силах, и вот как я ему отплатил? Спасаюсь бегством?

Солдаты осматривают вагоны футах в пятидесяти от меня. Я возвращаю затвор на место и ползу по крыше до края. Спрыгиваю на землю.

Из тени появляется Паскао, его бледно-серые глаза сверкают в темноте. Он, вероятно, искал меня.

— Куда ты пропал, черт побери? — шепчет он. — Ты должен был появиться у места взрыва. Ты где был?

Я не в настроении разыгрывать из себя пай-мальчика.

— Не сейчас, — отрезаю я, пускаясь бегом вместе с Паскао.

Пора возвращаться в подземный туннель. Все несется мимо нас в сюрреалистическом тумане.

Паскао открывает рот, собираясь сказать что-то еще, но, увидев мое лицо, решает промолчать.

— Мм… — мнется он и тихо добавляет: — Ты отлично поработал. Вероятно, пойдет слух, что ты жив, пусть и без дополнительных спецэффектов. Впечатляющая пробежка по крышам. Утром узнаем, как отреагирует местная публика на твое появление.

Я не отвечаю, тогда он прикусывает губу и смолкает.

У меня нет иного выбора — только ждать, когда Рейзор осуществит свой план, а потом поможет спасти Идена. Меня захлестывает волна бешенства. Я ненавижу Президента. Ненавижу всеми фибрами души. И клянусь всадить в него пулю, как только мне представится возможность. Впервые с момента присоединения к Патриотам я и в самом деле жажду запланированного убийства. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы Республика больше никогда не смогла прикоснуться к моему брату.

В хаосе пожара и криков солдат мы соскальзываем по насыпи в другую часть города и скрываемся в ночи.

Джун

До настоящего убийства Президента остается меньше двух дней. У меня есть тридцать часов, чтобы его предотвратить.

Солнце только-только село, когда Анден вместе с шестью сенаторами и как минимум четырьмя патрулями охранения (сорок восемь солдат) садятся на поезд, направляющийся в прифронтовой город Пьерру. Я еду с ними. Я в первый раз путешествую пассажиром, а не заключенным, и сегодня на мне теплые зимние рейтузы, мягкие кожаные сапожки (без каблуков и стальных носков, чтобы я не могла воспользоваться ими как оружием) и спортивный костюм с капюшоном темно-алого цвета с серебряной оторочкой. Больше никаких кандалов. Анден даже позаботился, чтобы мне выдали перчатки (красно-черные, мягкая кожа), и впервые после приезда в Денвер у меня не мерзнут пальцы. Волосы мои, чистые и сухие, собраны сзади в привычный высокий хвост. Щеки мои горят, а мышцы побаливают. Все фонари вдоль вокзальной платформы выключены, никто из сопровождения Президента не находится на свету. Мы садимся в поезд при полной тишине. Большинство сенаторов, вероятно, даже не знает, что Анден изменил маршрут с Ламара на Пьерру.

Охранники ведут меня в отдельный вагон, он такой роскошный, что я понимаю: так распорядился Анден. Вагон в два раза длиннее стандартного (не меньше девятисот квадратных футов, шесть бархатных занавесей на правой стене). Конвоиры подводят меня к столу в центре, выдвигают стул. Я чувствую странное отчуждение от всего окружающего, будто оно не совсем реально; я вроде бы оказалась в привычной обстановке: богатая девица занимает надлежащее место среди республиканской элиты.

— Если вам что-нибудь понадобится, дайте нам знать, — говорит военный.

Тон у него вежливый, но по тому, как напряжена его челюсть, я вижу: он нервничает.

Теперь я не слышу ничего, кроме тихого постукивания колес на стыках. Я пытаюсь не зацикливаться на солдатах, но краем глаза внимательно за ними наблюдаю. Нет ли среди них переодетых Патриотов? А если есть, то не считают ли они меня предателем?

Над нами висит тяжкая тишина. Снова идет снег, накапливается по углам вагонных окон. Иней разрисовал стекло. Я сразу же вспоминаю похороны Метиаса — мое белое платье, безупречный костюм Томаса, белые лилии, белый ковер.

Поезд набирает скорость. Я приникаю к окну, моя щека почти касается холодного стекла, а я молча наблюдаю, как мы приближаемся к Щиту — высокой стене вокруг Денвера. Даже в темноте я вижу железнодорожные туннели, прорезанные в Щите, некоторые из них наглухо закрыты стальными воротами, другие готовы пропустить ночные грузовые составы. Наш поезд ныряет в один из туннелей — насколько я понимаю, поезда, идущие из города, могут не останавливаться для досмотра, в особенности с разрешением от самого Президента. Мы выезжаем из огромной стены, и я вижу поезд, направляющийся в город, — он тормозит для досмотра на посту.

Мы движемся в ночь. Побитые дождем небоскребы трущобных секторов проплывают мимо окон — привычный теперь вид человеческих жилищ на окраине города. Я слишком устала, чтобы обращать внимание на детали. Я размышляю над тем, что сказал вчера Анден, мыслями возвращаясь к неразрешимой проблеме: как предупредить Андена и в то же время обеспечить безопасность Дэя? Патриоты узнают, что я их предала, если слишком рано расскажу о реальном покушении Андену. Нужно так рассчитать свои действия, чтобы любые отклонения от плана проявились непосредственно перед покушением, когда у меня будет возможность связаться с Дэем.

Мне бы хотелось рассказать Андену обо всем сейчас. Поведать ему все, скинуть груз с плеч. Если бы в мире не было Дэя, именно так бы я и поступила. Если бы в мире не было Дэя, многое обстояло бы иначе. Я думаю о кошмарах, преследовавших меня, о навязчивой картине, будто Рейзор стреляет в грудь Дэю. Я чувствую вес колечка из скрепок на пальце. И опять подношу два пальца ко лбу. Если Дэй не принял моего сигнала прежде, то, надеюсь, увидит его сейчас. Охранники, похоже, не считают, что я делаю что-то необычное — просто подпираю рукой голову. Поезд поворачивает, и на меня волной накатывает головокружение. Может быть, простуда, которую я предчувствую уже некоторое время, — если только это простуда, а не что-то более серьезное — начинает влиять на мою способность мыслить. Но я все же не прошу ни врачебной помощи, ни лекарств. Лекарства подавляют иммунную систему, поэтому я всегда старалась справляться с болезнями силами собственного организма (за что мне неизменно доставалось от Метиаса).

Почему многие мысли ведут меня к Метиасу?

Сердитый мужской голос отрывает меня от бессвязных раздумий. Я отворачиваюсь от окна. Голос пожилого человека. Я выпрямляюсь на стуле и через крохотное дверное окошко вижу двоих, они направляются ко мне. Один — тот человек, чей голос я сейчас слышала, он невысок, имеет грушевидную фигуру, неряшливую седую бороду и маленький, похожий на картофелину нос. Второй — Анден. Я напрягаю слух, пытаясь понять, о чем они говорят, — поначалу слышу только обрывки, но по мере их приближения слова становятся четче:

— Президент, пожалуйста, это только ради вашего блага. Мятежные проявления должны наказываться со всей жестокостью. Если вы не прореагируете надлежащим образом, в стране неминуемо воцарится хаос — это лишь вопрос времени.

Анден терпеливо слушает, держа руки за спиной и чуть склонив голову к собеседнику.

— Спасибо за заботу, сенатор Камион, но я принял решение. Теперь самое неподходящее время использовать военную силу для подавления беспорядков в Лос-Анджелесе.

У меня ушки на макушке. Старший из собеседников раздраженно разводит руками:

— Поставьте людей на место. И немедленно, Президент. Проявите волю.

Анден отрицательно качает головой:

— Это переполнит их чашу терпения, сенатор. Зачем применять грубую силу, прежде чем я представлю обществу свой план преобразования страны? Нет, я не отдам подобного приказа. Такова моя воля.

Сенатор раздраженно скребет бороду, затем берет Андена под локоток.

— Люди и без того готовы воевать с вами, взявшись за оружие, а вашу мягкость они примут за слабость. И не только внешние враги, но и внутренние. Администрация лос-анджелесских Испытаний сетует на нашу безответственность. Протесты вынудили их перенести экзамены на несколько дней.

Губы Андена вытягиваются в жесткую линию.

— Полагаю, вы знаете о моем отношении к Испытаниям, сенатор.

— Знаю, — мрачно отвечает тот. — Вопрос Испытаний не столь срочен, его можно отложить на потом. Но если вы не отдадите приказа подавить бунты, я вам гарантирую: вы услышите немало нелицеприятных слов и от Сената, и от лос-анджелесской патрульной службы.

Анден останавливается и удивленно вскидывает брови:

— Неужели? Очень жаль. У меня было впечатление, что и Сенат, и наши военные отдают себе отчет в том, насколько весомы мои слова.

Сенатор утирает пот со лба:

— Гм… тут сомнений нет. Сенат подчинится вашему желанию, сэр, но я хотел сказать… гм…

— Помогите мне убедить других сенаторов в том, что сейчас не время для жестких мер. — Анден останавливается, поворачивается лицом к собеседнику и похлопывает его по плечу. — Я не хочу наживать себе врагов в Конгрессе, сенатор. Я хочу, чтобы ваши коллеги и национальный суд уважали мои решения так же, как решения моего отца. Использование грубой силы в деле подавления бунтовщиков лишь усилит ненависть к государству.

— Но, сэр…

Анден останавливается перед дверью моего вагона.

— Мы закончим нашу дискуссию позже, — говорит он. — Я устал.

Хотя нас и разделяет дверь, я слышу в его голосе стальные нотки.

Сенатор лепечет что-то, наклоняет голову. Когда Анден кивает, человек поворачивается и спешно уходит. Анден смотрит ему вслед, потом открывает дверь в мой вагон. Охрана салютует.

Мы киваем друг другу.

— Я пришел, Джун, чтобы сообщить вам условия освобождения.

Анден говорит со мной отстраненным официальным тоном, видимо еще раздраженный разговором с сенатором. Вчерашний поцелуй кажется мне галлюцинацией. Но все равно, глядя на него, я ощущаю особое спокойствие и ловлю себя на том, что расслабляюсь, словно в компании старого друга.

— Вчера ночью мы получили сообщение о террористическом акте в Ламаре. Взрывом уничтожен железнодорожный состав — состав, в котором должен был ехать я. Я еще не знаю результатов расследования, не знаю, кто в ответе, мы не смогли поймать нападавших, но, по нашим предположениям, это дело рук Патриотов. Теперь на месте работают специальные команды, которые пытаются их обнаружить.

— Я рада, что была вам полезна, Президент, — говорю я.

Мои руки в необыкновенно мягких роскошных перчатках лежат на коленях, согретые пальцы плотно сплетены. Могу ли я чувствовать себя в безопасности в фешенебельном вагоне, когда на Дэя и Патриотов объявлена охота?

— Если вам приходят в голову еще какие-то подробности, миз Айпэрис, прошу вас, поделитесь со мной. Вы теперь вернулись в Республику, вы одна из нас. И я даю слово: вам нечего опасаться. Когда мы прибудем в Пьерру, ваше личное дело будет вычищено. Я сам прослежу, чтобы вам вернули прежнее звание, хотя вы и будете помещены в другую патрульную службу. — Анден подносит ладонь ко рту и откашливается. — Я рекомендовал вас в денверскую команду.

— Спасибо.

Анден движется прямехонько в ловушку, расставленную Патриотами.

— Некоторые сенаторы полагают, что мы отнеслись к вам слишком благосклонно, но все согласны с тем, что вы — наша лучшая надежда в деле поиска лидеров Патриотов.

Президент подходит ко мне и садится рядом.

— Я уверен, они попытаются нанести новый удар, и я хочу, чтобы вы направляли моих людей на предотвращение таких попыток.

— Вы слишком добры, Президент. Для меня это большая честь, — отвечаю я, опуская голову в полупоклоне. — Если вы позволите, один вопрос: будет ли и моей собаке даровано прощение?

Анден усмехается:

— За вашим псом пока присматривают в столице. Он ждет вашего возвращения.

Я ловлю взгляд Андена и несколько секунд удерживаю его. Зрачки Президента расширяются, щеки чуть розовеют.

— Я понимаю, почему Сенат готов возражать против вашей мягкости, — наконец говорю я. — Но вы правы: никто не позаботится о вашей безопасности лучше меня.

Мне необходимо остаться с ним наедине, хоть на минуту.

— Но вероятно, есть и другая причина вашей доброты ко мне.

Анден проглатывает слюну и поднимает глаза на свой портрет. Я перевожу взгляд на охранников у дверей. Анден словно читает мои мысли: он машет солдатам, потом поводит рукой в сторону камер наблюдения. Охранники уходят, а через несколько секунд мигающий красным огонек на камерах выключается. В первый раз никто за нами не наблюдает. Мы действительно одни.

— Дело в том, — говорит Анден, — что вы приобрели большую популярность в обществе. Если станет известно, что самый одаренный гений страны осужден за измену — или даже разжалован за предательство, — можете себе представить, как пострадает репутация Республики. И моя. Это понимает даже Конгресс.

Я вскидываю кулаки и снова опускаю на колени.

— У Сената вашего отца и у вас несколько различаются представления о нравственности, — говорю я, размышляя о подслушанном разговоре между Анденом и сенатором Камионом. — По крайней мере, так мне кажется.

— Мягко говоря, — улыбается он.

— Не знала о вашем отрицательном отношении к Испытаниям.

Анден кивает. Он, кажется, не удивлен тем, что я в курсе его разговора.

— Испытания — устаревший способ отбора лучших и умнейших в нашей стране.

Странно услышать такое из уст самого Президента.

— Почему Сенат так хочет их сохранить? В чем их интерес?

— Старая история, — пожимает плечами Анден. — Когда Республика только ввела Испытания, они выглядели… несколько иначе.

Я подаюсь вперед: никогда прежде не слышала историй про Республику, которые бы не прошли фильтр школы или средств общественного оповещения. Но вот теперь сам Президент расскажет мне одну из них.

— И чем же они отличались от нынешних?

— Мой отец был… очень харизматичен. — Голос Андена звучит несколько настороженно.

Странный ответ.

— У него наверняка имелись свои привычки, — замечаю я, подбирая нейтральные слова.

Анден кладет ногу на ногу и откидывается на спинку стула.

— Мне не нравится то, во что превратилась Республика, — медленно и вдумчиво говорит он. — Но я не могу сказать, будто мне неизвестно, почему так получилось. У отца были основания сделать то, что он сделал.

Я морщу лоб, глядя на него. Недоумеваю. Разве не он только что возражал против применения силы для подавления бунтов?

— Вы что имеете в виду?

Анден открывает и закрывает рот, словно пытается найти подходящие слова.

— Перед тем как мой отец стал Президентом, Испытания были добровольными. — Он замолкает, услышав, что я затаила дыхание. — Малоизвестная история. И довольно давняя.

Прежде испытания были добровольными — в голове не укладывается.

— И почему же он отказался от принципа добровольности? — спрашиваю я.

— Я уже сказал: история старая. Большинство людей никогда не узнает правды об образовании Республики, и на то есть серьезные основания. — Он проводит рукой по волнистым волосам, ставит локоть на подоконник. — Хотите узнать?

Абсолютно риторический вопрос. Я слышу за словами Андена изрядное одиночество. Не думала об этом прежде, но теперь понимаю, что, вероятно, я чуть ли не единственный человек, с которым он может говорить свободно. Я подаюсь вперед, киваю и жду продолжения.

— Республика появилась в разгар одного из сильнейших кризисов, какие знала Северная Америка, да фактически и весь мир. Наводнения разрушили Восточное побережье Америки, и миллионы людей с востока хлынули на запад. Их было слишком много, западные штаты не могли принять всех. Безработица. Голод. Отсутствие крыши над головой. От страха и паники страна сошла с ума. Беспорядки было невозможно контролировать. Протестующие выволакивали солдат, полицейских и миротворцев из машин, избивали до смерти или сжигали. Все магазины оказались разграблены, все окна разбиты. — Анден делает глубокий вдох. — Федеральное правительство изо всех сил пыталось поддерживать порядок, но катастрофы, следовавшие одна за другой, сделали это невозможным. У них не хватало денег, чтобы справиться со всеми кризисами. Воцарилась абсолютная анархия.

Было время, когда Республика не могла контролировать собственное население. Неужели такое возможно? Я с трудом могу себе это представить, но наконец понимаю, что Анден имеет в виду правительство прежних Соединенных Штатов.

— А потом власть захватил наш первый Президент. Молодой офицер. На несколько лет старше меня и достаточно честолюбивый, чтобы завоевать поддержку затосковавших солдат на западе. Он объявил Республику независимой страной, вышедшей из федерации, и ввел военное положение. Солдаты могли стрелять без предупреждения, а после того как их товарищей убивали и мучили на улицах, они, конечно, воспользовались обретенной властью. Мир разделился на «нас» и «их», военные против гражданских. — Анден, словно стыдясь, смотрит на свои сияющие туфли. — Военные сумели взять ситуацию в Республике под контроль, но ценой жизни многих.

Не могу не задаваться вопросом, как бы Метиас воспринял все это. Или мои родители. Одобрили бы они? Стали бы они такой ценой восстанавливать порядок?

— А Колонии? — спрашиваю я. — Они воспользовались ситуацией?

— Состояние восточной части Северной Америки было еще хуже. Половина их земли оказалась под водой. Когда первый Президент Республики закрыл границу, людям стало некуда бежать. И тогда они объявили нам войну. — Анден распрямляется. — Затем Президент поклялся, что никогда не допустит повторения случившегося в Республике, а потому вместе с Сенатом наделил военных беспрецедентными полномочиями, не отмененными по сей день. Мой отец и его предшественники прилагали все усилия, чтобы сохранить статус-кво.

Он покачивает головой, потирает лицо, потом говорит:

— Предполагалось, что Испытания будут стимулировать напряженный труд и стремление к атлетизму ради воспитания людей с военной жилкой. И это сработало. Но они, кроме того, выпалывали слабых и непокорных. И постепенно научились сдерживать даже чрезмерный прирост населения.

Слабые и непокорные. Дрожь пробирает меня. Дэй попал в последнюю категорию.

— Значит, вам известно, что происходит с детьми, которые не проходят Испытания? — спрашиваю я. — Так власти контролируют численность населения?

— Да. — Анден морщится, разговор для него мучителен. — Испытания имели смысл на начальном этапе. Они ставили целью отобрать для армии лучших и самых спортивных. Со временем практику Испытаний перенесли на все школы. Но моему отцу и этого было мало… он хотел, чтобы в живых оставались только лучшие. Все остальные, если говорить откровенно, приравнивались к бесполезной трате ресурсов. Считалось, что они лишь место занимают. Отец всегда внушал мне, что для процветания Республики Испытания абсолютно необходимы. И получал поддержку в Сенате, который тоже считал, что экзамены должны быть обязательными. В особенности после того, как мы благодаря Испытаниям стали все чаще побеждать.

Пальцы у меня на коленях сжимаются так сильно, что начинают неметь.

— И вы думаете, политика вашего отца сыграла положительную роль? — тихо спрашиваю я.

Анден опускает голову, подыскивая верные слова:

— Что я могу ответить? Его политика приносила плоды. Испытания сделали нашу армию сильнее. Но хорошо ли он поступал — вот в чем вопрос. Я все время думаю об этом.

Я прикусываю губу, внезапно понимая, в каком смятении пребывал Анден: его любовь к отцу шла вразрез с представлением о том, какой должна быть Республика.

— Хорошо или плохо — понятия относительные. Разве нет? — спрашиваю я.

Анден кивает:

— В некотором смысле не имеет значения, почему так пошло и хорошо это или плохо. Все дело в том, что со временем законы развиваются и трансформируются. Обстоятельства меняются. Поначалу дети не проходили Испытания, и для богатых не было поблажек. Чума… — Он замолкает и в конечном счете вообще отказывается от затронутой темы. — Общество недовольно, но Сенат боится что-либо менять, чтобы снова не потерять управление. И для них Испытания — лишь способ преумножить мощь Республики.

В голосе Андена слышна неизбывная печаль. Я чувствую его стыд за принадлежность к такому наследию.

— Сочувствую вам, — говорю я едва слышно.

Подчиняясь внезапному порыву, я прикасаюсь к руке Андена в попытке утешить его.

Губы Андена складываются в неуверенную улыбку. Я отчетливо чувствую его желание, его опасную слабость, его вожделение ко мне. Если прежде и возникали сомнения, то теперь я знаю наверняка. Я быстро отворачиваюсь в призрачной надежде, что снежный пейзаж за окном остудит мои щеки.

— Скажите, — бормочет он. — Что бы вы сделали на моем месте? Какими были бы ваши первые шаги в качестве Президента Республики?

— Завоевала бы доверие людей, — отвечаю я, ни секунды не раздумывая. — Если народ станет грозить революцией, Сенат окажется бессилен против вас. Вам нужна поддержка народа, а народу нужен вождь.

Анден откидывается на спинку стула. Теплый свет падает на пиджак, отчего вокруг него образуется золотистая аура. Какие-то слова в нашем разговоре навели его на мысль, которая, возможно, давно блуждала в голове.

— Из вас получился бы хороший сенатор, Джун, — говорит он. — Вы были бы отличным союзником Президента. Да и народ вас любит.

В голове кавардак. Я могу остаться здесь, в Республике, и помочь Андену. Стать сенатором, когда достигну соответствующего возраста. Вернуться. Оставить в прошлом Дэя и Патриотов. Я знаю, насколько эгоистичны такие мысли, но ничего не могу с собой поделать. «А вообще-то, что уж такого плохого в эгоизме?» — с горечью думаю я. Можно прямо сейчас рассказать Андену все о планах Патриотов (не волнуясь, узнают ли об этом мятежники, накажут ли Дэя за мою откровенность) и вернуться к богатой, безопасной жизни правительственного чиновника, принадлежащего к элите Республики. Я могла бы почтить память брата, медленно меняя страну изнутри. Вот только получилось бы у меня?

Ужасно. Я выкидываю из головы эти темные фантазии. При мысли о том, что я брошу Дэя вот так, предам его, больше никогда не обниму, не увижу, зубы мои сжимаются до боли. Я на секунду закрываю глаза, вспоминаю его ласковые мозолистые руки, его неистовую страстность. Нет, я никогда бы не смогла так поступить. Я настолько не допускаю в этом сомнений, что сама пугаюсь. После всех жертв, что принесли мы оба, заслуживаем ли мы совместной жизни — или чего-то другого, — когда все закончится? Бежать в Колонии или перестраивать Республику? Андену нужна помощь Дэя, мы будем работать вместе. Разве я смогу развернуться и бежать прочь от света, появившегося в конце туннеля? Мне нужно вернуться к нему. Рассказать ему все.

Но все по порядку. Теперь, когда мы наконец одни, я пытаюсь наилучшим образом сформулировать предупреждение. Поведать Андену, не жертвуя собственной безопасностью, я могу немногое. Перестараюсь — и он, боюсь, может сделать то, что приведет к уничтожению Патриотов. И все же я решаюсь на попытку. Мне по меньшей мере необходимо его безусловное доверие. Мне нужна будет его поддержка, когда я возьмусь саботировать маневр Патриотов.

— Вы мне доверяете?

На сей раз я и в самом деле прикасаюсь пальцами к его руке.

Анден напрягается, но руку не отдергивает. Он вглядывается в мое лицо, может быть, старается понять, о чем я думала, закрыв глаза.

— Наверное, я мог бы задать такой же вопрос, — отвечает он с неуверенной улыбкой на губах.

Мы говорим о разных вещах, ссылаясь на общие тайны. Я киваю ему, надеясь, что он серьезно воспримет мои слова.

— Тогда сделайте то, что я скажу, когда мы приедем в Пьерру. Обещаете? Все, что я скажу.

Он склоняет голову, недоуменно морщит лоб, потом пожимает плечами и кивает — да. Похоже, он понимает, что я пытаюсь сообщить ему что-то, не произнося этого вслух. Когда настанет время выхода Патриотов, я надеюсь, Анден вспомнит свое обещание.

Дэй

Я, Паскао и другие неуловимые после тренировочной операции целых полдня проводим в городе — сидим все вместе в проулках или на крышах заброшенных домов, прячемся от солдат, которые прочесывают улицы около станции. Только после захода солнца появляется возможность по одному вернуться в подземное убежище Патриотов. Ни Паскао, ни я не заговариваем о том, что случилось в поезде. Джордан, застенчивая неуловимая с медными косичками, дважды спрашивает, все ли у меня в порядке. Я отмахиваюсь от вопросов.

Да, что-то не задалось. Похоже, это главное преуменьшение года.

Когда мы возвращаемся в туннель, все уже готовы отбыть в Пьерру — одни уничтожают документы, другие чистят компьютеры. Голос Паскао отвлекает от безрадостной сутолоки:

— Хорошая работа, Дэй.

Паскао сидит за столом у задней стены. Он распахивает куртку — под ней спрятано множество гранат, похищенных с поезда. Он осторожно укладывает их в ящик, набитый пустыми коробками из-под яиц, потом показывает на монитор справа на дальней стене. На экране большая городская площадь, где толпа людей собралась вокруг чего-то, нарисованного баллончиком на здании.

— Посмотри-ка.

Я читаю надпись на боковой стене. «Дэй жив!» — три или четыре раза наскоро намалевано на торце. Народ радуется, некоторые даже держат самодельные плакаты с теми же словами.

Если бы моя голова не была занята мыслями об Идене, или о загадочном сигнале Джун, или о Тесс, я бы порадовался буче, которую поднял.

— Спасибо, — говорю я, пожалуй, резковато. — Рад, что им понравились наши фокусы.

Паскао мурлычет что-то себе под нос, не замечая иронии:

— Пойди посмотри — может, тебе удастся помочь Джордан.

Я направляюсь в коридор и тут вижу Тесс. Рядом с ней шагает Бакстер, и я не сразу понимаю, что он пытается положить ей руку на шею и прошептать что-то в ухо. Тесс, увидев меня, отталкивает его. Я собираюсь заговорить с ней, но тут Бакстер бьет меня в плечо так, что я отлетаю на несколько шагов, с моей головы срывается кепка. Волосы падают мне на плечи.

Бакстер ухмыляется, с его лица все еще не смыта черная солдатская полоса.

— Смотри, куда прешь, — злобно гаркает он. — Ходи по стеночке, понял?

Я сжимаю зубы, но широко раскрытые глаза Тесс заставляют меня сдержаться. Он безобиден, убеждаю я себя.

— Убирайся к черту — не стой в проходе, — сухо говорю я и отворачиваюсь.

Слышу тихое бормотание Бакстера за спиной. Этого достаточно, чтобы я остановился и снова повернулся к нему. Я прищуриваюсь:

— Повтори, что ты сказал.

Он усмехается, засовывает руки в карманы, вскидывает голову.

— Я сказал, ты бесишься оттого, что твоя девка крутит хвостом перед Президентом.

Я почти готов проглотить его слова. Почти. Но тут молчание нарушает Тесс. Она обеими руками отталкивает Бакстера.

— Слушай, оставь его в покое! — кричит она. — У него и без того была нелегкая ночь.

Бакстер в раздражении бубнит что-то, потом бесцеремонно отталкивает Тесс:

— Нужно быть идиоткой, деточка, чтобы доверять этому республиканскому подпевале.

И тут я взрываюсь. Кулачные бои никогда меня не привлекали — на улицах Лейка я всегда старался их избегать. Но злость, что копилась во мне, выплескивается наружу, когда я вижу, как Бакстер лапает Тесс.

Я бросаюсь на него и со всей силы бью в челюсть.

Он падает сначала на стол, потом на пол. Мгновенно со всех сторон раздаются ахи-охи, и вокруг нас образуется кружок. Прежде чем Бакстер успевает подняться на ноги, я прыгаю на него и дважды ударяю кулаками в лицо.

Он испускает рев. Неожиданно его преимущество в весе дает о себе знать — он толкает меня с такой силой, что я бьюсь о край компьютерного стола, потом он подтягивает меня к себе за борта куртки и прикладывает об стену, поднимает над полом, роняет и наносит удар в солнечное сплетение. Дыхание у меня перехватывает.

— Ты не из наших. Ты один из них, — шипит он. — Ты специально свалил во время операции на путях?

Я чувствую, как в бок врезается его колено.

— Так вот, я тебя убью, грязный щенок. Я с тебя шкуру живьем спущу.

В слепой ярости я не чувствую боли. Кое-как приподняв ногу, и я изо всей силы бью его в грудь. Краем глаза вижу, что некоторые Патриоты делают ставки. Импровизированный кулачный бой. На мгновение мне представляется, что Бакстер и Томас одно лицо. И вдруг я вижу перед собой только мою улицу в Лейке, Томаса, который наводит пистолет на маму, солдат, которые тащат Джона в джип, негодяев, которые пристегивают Идена к каталке. Арест Джун. Толчок Тесс. Периферию моего зрения заливает красным туманом. Я снова бросаюсь на него и бью в лицо.

Но Бакстер готов к атаке. Он отбивает мою руку и всем весом кидается на меня. Я больно ударяюсь спиной об пол. Бакстер ухмыляется, хватает меня за шею и готовится ударить кулаком сбоку.

Но вдруг отпускает меня. Я набираю полные легкие воздуха, когда его массивное тело перестает давить мне на грудь, и тут хватаюсь за голову, потому что начинается обычный приступ боли, только на сей раз очень сильной. Где-то надо мной я слышу Тесс, потом Паскао кричит Бакстеру, чтобы тот прекратил. Все говорят одновременно. Один… Два… Три… Я веду счет, надеясь, что это упражнение позволит мне отвлечься от пытки. Раньше я гораздо легче прогонял такие боли. Может, Бакстер ударил меня по голове, а я и не заметил.

— Как ты?

Я чувствую пальцы Тесс на моей руке, она пытается меня поднять. Голова уже не так раскалывается, но все еще кружится, и ярость прошла. Я вдруг ощущаю жгучую боль в боку.

— Отлично, — хриплю я, разглядывая лицо Тесс. — Он тебя обидел?

Бакстер смотрит на меня с ненавистью, Паскао пытается его урезонить. Остальные уже вернулись к своим занятиям, вероятно разочарованные тем, что схватка закончилась так быстро. Интересно, кто, по их мнению, вышел победителем?

— Я в порядке, — говорит Тесс, быстро проводя рукой по коротко стриженным волосам. — Не беспокойся.

— Тесс! — кричит Паскао. — Посмотри, Дэя там не требуется подлатать? Время поджимает.

Тесс уводит меня в коридор из общей комнаты. Мы заходим в одну из импровизированных больничных палат, и она закрывает дверь. Вокруг шкафчики, набитые пузырьками с таблетками, коробками с бинтами. В середине стоит стол, вокруг него остается лишь узкое пространство. Я опираюсь на стол, а Тесс закатывает рукава.

— Где-нибудь болит?

— У меня все отлично. — Не успеваю я закончить предложение, как морщусь и хватаюсь за бок. — Ну да, может, синяки кое-где есть.

— Дай-ка посмотрю, — настаивает Тесс.

Она отводит в сторону мою руку, расстегивает на мне рубаху. Тесс не впервой видеть меня без одежды (я потерял счет, сколько раз ей приходилось меня латать), но теперь неловкость тяжело повисает между нами. Ее щеки розовеют, когда она проводит рукой по моей груди, животу, потом ощупывает бока.

Тесс смотрит мне в лицо:

— Тебя не тошнит?

— Нет.

— Не нужно было этого делать, — говорит она, не отрываясь от работы. — Скажи «а».

Открываю рот. Она осматривает нос, обследует оба уха, потом спешно выходит на несколько секунд. Возвращается с мешочком льда.

— На, прижми к ушибленному месту.

Я повинуюсь.

— Ты теперь настоящий профессионал, — замечаю я.

— Многому научилась у Патриотов, — отвечает Тесс.

Она на несколько секунд прерывает обследование моей грудной клетки, поднимает голову и ловит мой взгляд.

— Бакстеру не нравится твое… увлечение бывшим республиканским военным, — тихо произносит она. — Но не позволяй ему так себя заводить. Что толку, если он тебя убьет?

Я вспоминаю руку Бакстера на шее Тесс, ярость снова вспыхивает, и внезапно я ощущаю потребность защитить Тесс, как делал всегда на улице.

— Слушай, сестренка, — говорю я вполголоса. — Извини за те слова, что я тебе сказал. О… ну, ты знаешь.

Румянец на щеках Тесс загорается еще ярче. Я ищу правильные слова.

— Тебе моя опека не требуется, — смущенно усмехаюсь я, потом тихонько щелкаю ее по кончику носа. — Я что хочу сказать — ты мне тысячу раз помогала. Мне всегда твоя помощь требовалась больше, чем тебе — моя.

Тесс придвигается поближе, робко опускает глаза, и я тут же отключаюсь от своих проблем. Иногда я забываю, как мне нужна неколебимая преданность Тесс — скала, на которую всегда можно опереться, если становится невмоготу. И хотя наша жизнь в Лейке была сплошной борьбой, теперь она кажется гораздо проще, чем нынешние обстоятельства. Я ловлю себя на желании вернуться к тем дням, когда мы делили объедки — все, что удавалось найти. Если бы на месте Тесс сейчас была Джун, что бы произошло? Она бы сама набросилась на Бакстера. И наверно, сражалась бы гораздо лучше меня. Я бы ей вообще не понадобился.

Рука Тесс медлит у моей груди, но она больше не ищет синяки. Я вдруг чувствую ее близость. Ее большие светло-карие глаза снова ловят мой взгляд… их читать гораздо проще, чем глаза Джун. Джун целует Президента — эта картинка опять возникает передо мной, и мне будто нож вонзают в живот и ворочают там лезвием. Я и глазом не успеваю моргнуть, как Тесс подается ко мне и прижимает свои губы к моим. В голове пустота, я совершенно обескуражен. Дрожь сотрясает мое тело.

В своем оцепенении я не сразу отстраняюсь.

Потом отворачиваюсь. Ладони покрываются холодным потом. Что это такое? Я должен был это предвидеть и сразу же остановиться. Я кладу руки ей на плечи. А когда вижу боль в ее глазах, понимаю, какую ошибку совершил.

— Я не могу, Тесс.

— Что — ты успел жениться на Джун? — раздраженно выдыхает Тесс.

— Нет. Просто… — Слова срываются с языка, грустные и безжизненные. — Извини. Я не должен был этого делать… по крайней мере, теперь.

— А как тебе тот факт, что Джун целуется с Президентом? Как? Ты собираешься хранить верность тому, кто тебе даже не принадлежит?

Джун, опять Джун. На какое-то мгновение я проникаюсь к ней ненавистью и спрашиваю себя, не было бы все гораздо лучше, если бы мы никогда не встретились?

— Дело не в Джун, — отвечаю я. — И потом, Джун играет роль, Тесс.

Я отстраняюсь от нее, теперь нас разделяет добрый фут.

— Я не готов к таким отношениям между нами. Ты — мой лучший друг, я не хочу вводить тебя в заблуждение, когда даже сам не понимаю толком, что делаю.

Тесс возмущенно вскидывает руки:

— На улице целуешься с первой попавшейся девчонкой. Но даже не…

— Ты не первая попавшаяся девчонка, — обрываю ее я. — Ты — Тесс.

Она сверкает на меня глазами и срывает разочарование на своей губе — прикусывает ее так, что выступает кровь.

— Я тебя не понимаю, Дэй. — Каждое ее слово бьет меня с размеренной силой. — Я тебя совсем не понимаю, но все равно буду тебе помогать. Неужели сам не видишь, как твоя драгоценная Джун изменила твою жизнь?

Я закрываю глаза, прижимаю руки к вискам:

— Прекрати.

— Ты думаешь, что влюбился в девчонку, которую месяц назад еще не знал, девчонку… виноватую в смерти твоей матери? В смерти Джона?

Ее слова эхом разносятся по подземной комнате.

— Черт побери, Тесс. Она не виновата…

— Не виновата? — презрительно фыркает Тесс. — Дэй, твою мать застрелили из-за Джун! А ты ведешь себя так, будто любишь ее! А я… я всегда тебе помогала… я с нашей первой встречи ни на день с тобой не расставалась. Ты думаешь, я маленькая? Мне все равно. Я ни слова не говорила про других девчонок, с которыми ты крутил шашни, но я не могу видеть, как ты выбираешь ту, что не принесла тебе ничего, кроме зла. Она хотя бы извинилась за то, что случилось? Чем она заслужила твое прощение? Да что с тобой такое?

Я молчу, и она прикасается к моей руке.

— Ты ее любишь? — говорит она уже спокойнее. — Она любит тебя?

Люблю ли я ее? Я сказал Джун об этом в ванной в Вегасе, и сказал искренне. Может быть, она никогда не чувствовала ко мне ничего подобного… может быть, я обманываю себя.

— Не знаю, ясно? — рявкаю я.

В моем голосе звучит злость, которой я на самом деле не испытываю.

Тесс дрожит. Теперь она кивает, снимает мешок со льдом с моего бока и застегивает на мне рубашку. Пропасть между нами становится шире. Я не знаю, окажусь ли когда-нибудь снова на ее стороне.

— У тебя ничего страшного, — говорит Тесс ровным тоном и отворачивается.

Она останавливается перед дверью и, не поворачиваясь ко мне, произносит:

— Верь мне, Дэй. Я это все говорю ради тебя. Джун разобьет твое сердце. Я уже это вижу. Она раздробит тебя на миллион осколков.

Джун

Зал судебных заседаний «Олан» в Пьерре. Около 09:00.

Температура снаружи 29 градусов по Фаренгейту

Дэй наконец-то прибыл, чтобы убить Андена, и у меня остается три часа, прежде чем Патриоты начнут действовать.

Накануне меня снова охраняла женщина, которая недавно передала послание от Патриотов. Я лежала на кровати без сна.

— Хорошая работа, — прошептала она мне на ухо. — Завтра Президент и его сенаторы даруют вам прощение, вас освободят в зале судебных заседаний «Олан». А теперь слушайте внимательно. После суда джип Президента будет сопровождать вас до самых казарм Пьерры. Патриоты затаятся на пути следования.

Женщина медлит — нет ли у меня вопросов. Но я только смотрю перед собой. Я понимаю, чего хотят от меня Патриоты. Так или иначе, они хотят, чтобы я попыталась разделить Андена с его охраной. Тогда Патриоты вытащат его из машины и застрелят, запишут убийство на камеру, а потом оповестят общество, используя взломанную сеть громкоговорителей на Капитолийской башне Денвера.

Я не говорю ни слова, надзирательница откашливается и продолжает скороговоркой:

— После взрыва на дороге сделайте так, чтобы Анден приказал своему конвою следовать другим путем. Нужно обязательно развести Президента и его охрану, скажите ему, чтоб доверился вам. Если вы правильно вели себе прежде, он послушается. — На лице охранницы мелькает улыбка. — Ваша задача отделить Андена от других джипов, остальное предоставьте нам.

Всю ночь я мучаюсь — уснуть толком не могу.

Пока меня сопровождают в здание главного суда, я поглядываю на крыши и проулки по другую сторону дороги: нет ли где Патриотов, не следит ли за мной пара ярко-голубых глаз. Дэй будет сегодня здесь вместе с мятежниками. Пальцы в черных перчатках мерзнут от холодного пота. Даже если он видел мой сигнал, понял ли, что я имела в виду? Понял ли он, что нужно отказаться от плана и спасаться бегством? Я направляюсь к величественному арочному входу, а попутно по привычке запоминаю названия улиц и здания — здесь находится главная военная база, там вдалеке возвышается госпиталь Пьерры. У меня ощущение, что Патриоты занимают места на позициях. Стоит тишина, но дома плотно набиты людьми, а улицы узки; по тротуарам шумно двигаются солдаты и гражданские (большинство последних бедняки, приписанные к войскам для их обслуживания). Некоторые солдаты в форме задерживают на нас взгляды. Я тщательно разглядываю их. Поблизости за нами должны наблюдать Патриоты. Даже внутри здания настолько холодно, что дыхание клубится паром, меня все время трясет. (Высота потолков не меньше двадцати футов, полы из полированного искусственного — судя по тому, как звучат наши шаги, — дерева. Оно имеет низкую теплопроводность, что способствует сохранению тепла зимой.)

— Как долго это продлится? — спрашиваю я охранницу, когда меня ведут к месту в передней части зала.

Мои сапожки (теплая непромокаемая кожа) гулко стучат по полу. Я дрожу, несмотря на двубортное пальто.

Охранница, к которой я обращаюсь, неловко кивает.

— Недолго, миз Айпэрис, — отвечает она подчеркнуто вежливо. — Президент и сенаторы заканчивают обсуждение. Вероятно, на все потребуется еще полчаса.

Вот уж забавно. Поскольку сегодня меня ожидает прощение самого Президента, надзиратели не знают, как себя со мной вести. Как с преступницей? Или льстить мне, словно я высокопоставленный агент столичной патрульной службы?

Ожидание тянется и тянется. У меня чуть кружится голова. После того как я утром сообщила о недомогании Андену, мне дали лекарство, но оно почти не помогло. В голове по-прежнему гудит, я с трудом веду в уме счет времени.

Наконец, когда я отсчитала двадцать шесть минут (плюс-минус три-четыре секунды), из дверей в дальнем конце зала появляется Анден в сопровождении толпы официальных лиц. Я вижу, что не все они довольны, некоторые сенаторы плетутся сзади с плотно сжатыми губами. Среди них я узнаю Камиона, который возражал Андену в поезде. Его седые волосы растрепаны. Другого сенатора, которого я помню, — она время от времени появлялась в заголовках — зовут О’Коннор, это обрюзгшая женщина с тусклыми рыжими волосами и лягушачьим ртом. Остальных я не знаю. Помимо сенаторов, Андена сопровождают два молодых журналиста, они идут по обе стороны от него. Один, опустив голову, с бешеной скоростью записывает на своем планшете слова Андена, а другой старается держать диктофон как можно ближе к Президенту.

Я встаю, когда они приближаются ко мне. Сенаторы, переговаривавшиеся между собой, замолкают. Анден кивает моим охранникам.

— Джун Айпэрис, Конгресс простил все ваши преступления против Республики при условии, что вы будете служить стране в меру ваших способностей. Мы понимаем друг друга, миз Айпэрис?

Я киваю. Даже от столь осторожного движения голова у меня начинает плыть.

— Да, Президент.

Журналист рядом с Анденом строчит на своем планшете, экран мерцает под его пальцами.

Анден замечает мою вялость. Он видит, что мне не стало лучше.

— Сенаторы посоветовали мне простить вас на условиях испытательного срока. За вами будет установлено тщательное наблюдение до тех пор, пока мы все не придем к выводу, что вы можете вернуться к исполнению служебных обязанностей. Вы будете приписаны к столичной патрульной службе. Мы обсудим, в какое именно подразделение вас назначить, после того как обоснуемся на базе в Пьерре. — Он поднимает брови, смотрит направо, налево. — Сенаторы? Будут замечания?

Они молчат. Один из них наконец произносит с плохо скрываемой ухмылкой:

— Вы понимаете, что полного доверия к вам пока нет, агент Айпэрис. За вами будет установлено неусыпное наблюдение. Рассматривайте наше решение как акт безграничного милосердия.

— Благодарю вас, Президент, — отвечаю я, на миг прикладывая ладонь к голове на военный манер. — Благодарю вас, сенаторы.

— Спасибо вам за помощь, — кивает Анден.

Моя голова опущена, а потому мне не приходится встречаться с ним взглядом, читать двойной смысл его слов: он благодарит меня за информацию о покушении, но еще и за содействие, которое надеется получить от меня и Дэя.

Где-то там, в городе, Дэй вместе с другими выходит на боевые позиции. От этой мысли меня охватывает беспокойство, тошнота подступает к горлу.

Военные сопровождают нас к выходу и далее к нашим джипам. Я шагаю неторопливо, стараюсь не терять концентрации. Не самый подходящий момент, чтобы выйти из строя из-за болезни. Устремляю взгляд на вход в здание. Со времени нашей последней встречи в поезде я рассматривала несколько вариантов и остановилась, кажется, на единственном, имеющем шансы на успех. Он нарушит расписание Патриотов и сорвет наше возвращение в главный военный штаб Пьерры.

Надеюсь, у меня все получится. Ошибки я себе позволить не могу.

Когда до дверей остается десять футов, я спотыкаюсь — тут же выпрямляюсь и иду дальше, но спотыкаюсь снова. За спиной нарастает недовольный шепоток сенаторов. Один из них громко спрашивает:

— В чем дело?

Появляется Анден. Его лицо склоняется над моим. Два его охранника выпрыгивают вперед и становятся между нами.

— Президент, сэр, — говорит один. — Пожалуйста, не подходите. Мы с этим разберемся.

— Что случилось? — спрашивает Анден сначала у военных, потом у меня. — Вы не ушиблись?

Сделать вид, что я готова упасть в обморок, труда не составляет. Мир вокруг подергивается туманом, потом снова обретает резкость. Череп раскалывается. Я поднимаю голову, чтобы встретиться взглядом с Анденом. А потом падаю на пол.

Вокруг звучат испуганные восклицания. Но тут все перекрывает голос Андена — я настораживаюсь. Анден говорит именно то, на что я надеялась:

— Отвезите ее в госпиталь. Немедленно.

Он помнит мой последний совет, слова, сказанные мной в поезде.

— Но, Президент… — возражает тот же охранник, что секунду назад стоял между нами.

В голосе Андена звенит металл:

— Солдат, вы оспариваете мой приказ?

Сильные руки помогают мне подняться. Мы выходим из дверей под затянутое тучами утреннее небо. Я, прищуриваясь, разглядываю все вокруг, ища подозрительные лица. Неужели охранники все еще считают, что я прикидываюсь, а на самом деле работаю на Патриотов? Я быстро смотрю на них, но вижу совершенно непроницаемые лица. Адреналин заиграл в крови — я сделала верный шаг. Патриоты знают: я отошла от плана, но не знают, что я сделала это намеренно. Важно, что госпиталь находится в противоположной стороне от военной базы, по дороге к которой кортеж поджидают Патриоты. Анден поедет со мной. У мятежников не будет времени перестроиться.

А если о случившемся узнают другие Патриоты, узнает и Дэй. Я закрываю глаза в надежде, что он поймет мой замысел. Я мысленно отправляю ему послание. Беги. Когда узнаешь, что я отклонилась от плана, беги со всех ног.

Охранник усаживает меня на заднее сиденье джипа. Анден и его охрана залезают в джип перед нашим. Сенаторы, недоумевающие и негодующие, разбредаются по своим машинам. Я, притворяясь совершенно обессиленной, смотрю в окно. Мне с трудом удается не пускать на лицо улыбку. Двигатель оживает, машина трогается с места. Через лобовое стекло я вижу джип Андена — он отъезжает от здания суда.

Но, не успев поздравить себя с успешной операцией, я вдруг понимаю, что мы все же едем на базу, а не в госпиталь. Мимолетная радость исчезает. Вместо нее в душу заползает страх.

Один из моих охранников тоже замечает отклонение от маршрута.

— Эй, приятель, — обращается он к военному за рулем. — Не туда едешь. Госпиталь в противоположной части города. Эй, кто-нибудь, свяжитесь по рации с водителем Президента. Мы…

Шофер знаком просит его помолчать, сосредоточенно прижимает толстые корявые пальцы к уху, потом, нахмурившись, кидает на нас взгляд.

— Ответ отрицательный. Есть приказ следовать первоначальным маршрутом, — отвечает он. — Коммандер Десото говорит, что Президент доставит миз Айпэрис в госпиталь позже.

Меня охватывает ужас. Рейзор, вероятно, врет водителю Андена — я серьезно сомневаюсь, что Анден позволил бы ему отдать водителям такой приказ. Рейзор пытается привести в исполнение свой план… вынуждает нас держаться первоначального маршрута всеми доступными средствами.

Причина не имеет значения. Мы по-прежнему направляемся на военную базу… прямо под огонь Патриотов.

Дэй

День покушения настал. Он приходит как грозный ураган, несущий перемены, обещающий все, чего я хочу и опасаюсь. Чего я хочу? Смерти Президента. Опасаюсь? Сигнала Джун.

А может, наоборот.

Я так и не определился. Я будто стою на грани, не чувствуя ничего, кроме все нарастающего восторга. Беспокойно постукиваю по рукояти ножа. Будь осторожна, Джун. Вот единственная четкая мысль в моей голове. Будь осторожна — ради себя самой и ради нас.

Я рискованно пристроился на краю крошащегося подоконника в старом полуразрушенном здании; в нем четыре этажа, и его не видно с улицы. За поясом надежно закреплены две гранаты и пистолет. Как и на остальных Патриотах, на мне черное республиканское облачение, так что издалека я ничем не отличаюсь от солдат Республики. На глазах снова черная полоса. Единственное наше отличие — белая повязка на левой (а не на правой) руке. С моего места видны железнодорожные пути, идущие вдоль соседней улицы, они разрезают Пьерру на две половины. Справа от меня — в маленьком проулке через три здания — расположен вход в здешний туннель. Его подземелья сейчас пусты. Я в заброшенном здании один, хотя Паскао наверняка видит меня со своей высокой точки на крыше дома через улицу. А стук моего сердца о ребра слышен, вероятно, за несколько миль.

Я в сотый раз погружаюсь в размышления: почему Джун хочет приостановить покушение? Может, она узнала что-то такое, что Патриоты скрывают от меня? Или же она сделала то, в чем подозревает ее Тесс, — предала нас? Я упрямо гоню от себя эту мысль.

Джун никогда бы на это не пошла. После того, что Республика сделала с ее братом.

Может быть, Джун хочет остановить покушение, потому что влюбилась в Президента? Я закрываю глаза, когда их поцелуй снова всплывает перед моим взором. Ни за что. Может ли Джун, какой я ее знаю, быть настолько сентиментальна?

Все Патриоты заняли свои места — неуловимые наготове на крышах со взрывчаткой. Хакеры в здании неподалеку от входа в туннель, они готовы записывать и транслировать убийство Президента. Бойцы рассредоточены вдоль улицы в военном и гражданском одеянии — их задача нейтрализовать охрану Президента. В разных местах поблизости Тесс и другие медики — они будут уносить в туннель раненых. Сама Тесс прячется в узенькой улочке, на которую выходит мое здание. После покушения мы должны быть готовы к бегству, и она станет первой, кого я заберу.

И наконец, я. В соответствии с планом Джун должна выманить Президента из-под защиты охранников. Увидев, что его джип едет один, неуловимые взрывами перекроют пути отступления, и тогда на улице появлюсь я. Патриоты вытащат Андена из машины, а я пристрелю его.

Сейчас самый разгар дня, но тучи окрашивают мир вокруг в холодные зловещие тона. Я смотрю на часы. Секундомер установлен на ожидаемое время появления из-за угла машины Андена.

До начала шоу пятнадцать минут.

Меня трясет. Неужели через пятнадцать минут Президент погибнет? Да еще и от моей руки. Сработает ли план? Когда все закончится, как скоро Патриоты помогут мне спасти Идена? Я рассказал Рейзору о мальчике, которого видел в вагоне поезда, и он сочувственно ответил, что уже ищет Идена. Мне не остается ничего иного — только довериться ему. Я пытаюсь представить себе Республику, поверженную в полный хаос после сообщения о смерти Президента на всех уличных экранах страны. Если люди уже бунтуют, могу себе представить, что начнется, когда они увидят, как я убиваю Президента. А что потом? Воспользуются ли Колонии ситуацией, введут ли войска в Республику, прорвав фронт, который так долго разделял воюющие стороны?

Новое правительство. Новый порядок. Энергия переполняет меня, отчего я начинаю дрожать.

Конечно, Джун подала мне сигнал по другой причине. Я разминаю пальцы — руки сводит от холода. Черт меня побери, если я знаю, что произойдет сегодня.

Мой наушник оживает, гудит, я улавливаю несколько слов.

— …Орандж — и Эхо-стрит… чисто… — Голос Паскао становится четче. — Дэй?

— Здесь.

— Пятнадцать минут, — говорит он. — Быстрая проверка. Джордан — первый взрыв. Когда на ее улице появляется кортеж Президента, она кидает гранату. Джун отделяет машину Президента от остальных. Я кидаю гранату. Они сворачивают на твою улицу. Ты кидаешь свою, когда видишь кортеж. Блокируй его джип и выбегай на улицу. Понял?

— Да. Понял, — отвечаю я. — Поторопитесь, черт побери, занимайте свои места.

От тревожного ожидания в животе завязывается узел, я мыслями возвращаюсь к тому вечеру, когда ждал чумной патруль у дома моей матери. Даже тот вечер кажется мне лучше, чем сегодняшний. Тогда были живы мама и Джон, а мы с Тесс еще дружили — неразлейвода. Я делаю несколько глубоких вдохов и медленно выдыхаю. И пятнадцати минут не пройдет, как на улице появится кортеж Президента… и Джун. Я ощупываю гранаты за поясом.

Проходит минута, другая.

Три минуты. Четыре. Пять. Каждая последующая тянется дольше предыдущей. Дыхание учащается. Что предпримет Джун? Все ли с ней в порядке? А если нет? Я думаю, что готов убить Президента, — в последние несколько дней я убеждал себя в этом, даже намеренно распалял себя. А готов ли я спасти его жизнь — жизнь человека, о котором не могу думать без бешенства? Или готов ли замарать руки его кровью? Что такое узнала Джун? Что она узнала такого, ради чего его стоило бы спасти?

Восемь минут.

Потом неожиданно снова голос Паскао:

— Оставаться на связи. У нас задержка.

— Почему? — напрягаюсь я.

Следует долгое молчание.

— Что-то случилось с Джун, — сдавленно шепчет Паскао. — Упала в обморок на выходе из зала суда. Не пугайся, Рейзор говорит, с ней все в порядке. Мы переустанавливаем часы с учетом двухминутного опоздания. Понял?

Я чуть распрямляюсь. Она делает очередной ход. Я сразу это понимаю. Какая-то искорка загорается в мозгу, шестое чувство, оно предупреждает меня: что бы я ни планировал сделать с Президентом, все может измениться в зависимости от следующего шага Джун.

— Почему она потеряла сознание? — спрашиваю я.

— Не знаю. Разведчики сообщают, что у нее голова закружилась или что-то такое.

— Но теперь она в машине?

— Похоже, наш план не меняется.

Не меняется? Не расстроилась ли задумка Джун? Я встаю, делаю несколько шагов, потом снова опускаюсь на корточки. Что-то в ее сценарии пошло наперекосяк. Если мы и дальше следуем нашему плану, увижу ли я ее в том самом джипе, в каком мы предполагали, — тогда против ее воли? Узнают ли Патриоты, что она пыталась расстроить план? Дурные предчувствия не покидают меня, как я ни силюсь их прогнать. Что-то и в самом деле не сложилось.

Проходят две мучительные минуты. Я отшелушил большой кусок краски с рукоятки ножа. К моему большому пальцу пристали черные хлопья.

В нескольких улицах от моего дома взрывается граната. Земля сотрясается вместе со зданиями, с потолка осыпается пыль. Видимо, появился джип Президента.

Я оставляю свой наблюдательный пункт на подоконнике и бегу по лестнице на крышу. Пригибаю голову, чтобы быть незаметнее. С крыши яснее видно, где произошел первый взрыв, я слышу испуганные крики солдат возле той точки. Они приблизительно в трех кварталах от меня. Я ложусь на ломаную черепицу крыши, когда вижу нескольких военных, бегущих по улице. Они кричат что-то неразборчивое — наверняка вызывают подкрепление к месту взрыва. Слишком поздно. Когда туда доберется подкрепление, джип Президента завернет за угол, как мы и планировали.

Я достаю гранату и осторожно взвешиваю в руке. Напоминаю себе, как она действует, а еще напоминаю, что, бросив ее вовремя, проигнорирую предупреждение Джун.

— Граната ударного действия, — объяснял Паскао. — Взрывается при соприкосновении с землей. Нажимай рычажок, вытаскивай чеку. Бросай и держись крепче.

Вдали еще один взрыв сотрясает улицы, поднимая облака дыма. Прежде за эту часть отвечал Бакстер, но теперь он где-то на земле, прячется в проулке.

Расстояние два квартала. Президент приближается.

Третий взрыв. На сей раз гораздо ближе — джип на расстоянии одного квартала. Земля дрожит, и я крепче хватаюсь за крышу. Наступает мой черед действовать. Джун, думаю я. Где ты? Если она совершит неожиданный шаг, что мне делать? В наушнике пробивается взволнованный голос Паскао:

— Внимание.

И тут нечто заставляет меня забыть обо всем, что я обещал Патриотам. Дверь второго джипа распахивается и оттуда вываливается девушка с длинным хвостиком на затылке. Она переворачивается несколько раз, потом поднимается на ноги. Смотрит на крыши и бешено машет руками в воздухе.

Это Джун. Она здесь. Теперь у меня нет сомнений: она не хочет, чтобы я отрезал Президента от охраны.

Снова голос Паскао в наушнике.

— Действовать по плану, — шипит он. — Не обращать внимания на Джун — действовать по плану. Ты слышишь?

Я не знаю, что накатывает на меня, — по всему телу проходит электрическая дрожь. «Нет… Джун уже не может остановить операцию», — говорит внутренний голос. Я хочу смерти Президента. Я хочу вернуть Идена.

С другой стороны, я вижу Джун — она машет руками посреди улицы, презрев опасность, рискуя жизнью, чтобы подать мне сигнал тревоги. Каковы бы ни были причины, они наверняка достаточно серьезны. Наверняка. Что мне делать?

«Доверься ей», — шепчет что-то в глубине души. Я закрываю глаза и склоняю голову.

Каждая секунда теперь — мост между жизнью и смертью.

Доверься ей.

Я вскакиваю на ноги и бегу по крыше. Паскао что-то зло кричит в наушник. Я игнорирую его. Когда машина приближается к моему зданию, я выдергиваю чеку и бросаю гранату как можно дальше вперед. Она приземляется прямо перед тем местом, куда Патриоты хотели заманить машину Президента.

— Дэй! — исступленный голос Паскао. — Нет!.. Что ты там?..

Граната падает на мостовую. Я зажимаю уши, и меня тут же сбивает с ног — ударная волна сотрясает землю. Джип, скрежеща тормозами, останавливается перед местом взрыва. Я полностью заблокировал точку, где Патриоты ждут Президента. Все машины тормозят за его джипом — весь кортеж.

Джун со всех ног несется к автомобилю Андена. Если она пытается его спасти, нельзя терять ни секунды. Я вскакиваю на ноги, свешиваюсь с крыши, ухватившись за водослив, и соскальзываю по водосточной трубе — под моим весом она отрывается от стены, и я, чтобы не упасть на землю, хватаюсь за ближайший подоконник. Мои ноги упираются в карниз второго этажа. Я спрыгиваю на первый, перекатываюсь через голову.

На улице царит невообразимый хаос — крики, дым. Я вижу республиканских солдат, бегущих к джипу, а солдаты из другого джипа тем временем несутся к Президенту. Некоторые Патриоты, переодетые в форму или гражданское, не знают, что делать, взрыв произошел не вовремя и сбил их с толку. Теперь отсекать нужный джип поздно — здесь просто слишком много солдат. И еще целая толпа бежит по улице. Я ошарашен в некотором роде не меньше, чем они, и все еще не понимаю, почему действую против плана.

— Тесс! — кричу я.

Она на том месте, где и должна быть, замерла в тени здания. Я подбегаю к ней, хватаю за плечи.

— Что происходит? — спрашивает она, но я просто разворачиваю ее.

— Вход в туннель, ясно? Не спрашивай!

Я показываю на убежище Патриотов, где мы должны были укрыться после удавшегося покушения. Рот Тесс распахнут в нескрываемом страхе, но она делает то, что я ей говорю, исчезает из виду в тени здания.

Еще один взрыв сотрясает улицу за моей спиной. Гранату, видимо, бросил кто-то из неуловимых. Хотя они и не могут теперь загнать Президента в то место, которое им нужно, но пытаются заблокировать джип, чтобы предпринять попытку. Патриоты, вероятно, сбегаются отовсюду. Они в буквальном смысле убьют меня за то, что я сделал. Мы с Тесс должны скрыться в туннеле, прежде чем они нас найдут.

Я подбегаю к Джун в тот момент, когда она оказывается у джипа Президента. Внутри человек с темными волнистыми волосами, она кричит что-то ему, прижав руки к стеклу. Раздается еще один взрыв, и Джун падает на колени. Я бросаюсь на нее, укрывая от обломков и осколков, летящих со всех сторон. Кусок бетона ударяет в плечо, и боль пронзает тело. Патриоты пытаются наверстать упущенное, но задержка уже дорого им стоила. Потеряв всякую надежду, они откажутся от трансляции убийства и просто взорвут джип. Улицу заполняют солдаты Республики. Они уже наверняка увидели меня. Надеюсь, что Тесс в безопасности.

— Джун!

Вид у нее ошарашенный и недоумевающий, но она узнает меня. Времени для приветствий нет.

Над головой свистит пуля. Я падаю на землю и снова закрываю собой Джун. Одному из солдат близ нас пуля попадает в ногу. Пожалуйста, ради всего… Пожалуйста, пусть Тесс, целая и невредимая, доберется до входа в туннель. Я разворачиваюсь и вижу в окне машины широко раскрытые глаза Президента. Значит, это он целовал Джун — высокий, привлекательный, богатый, и он не собирается менять законы своего отца. Юный наследник, символизирующий все, что являет собой Республика: войну с Колониями, ставшую причиной болезни Идена, законы, которые изгнали мою семью в трущобы и привели к гибели, законы, которые отправили меня на смерть, потому что я в десять лет не прошел какое-то их треклятое Испытание. Вот он — человек, который и есть Республика. Я должен немедленно его убить.

Но вдруг я думаю о Джун. Если у нее есть причина защитить его от Патриотов и она верит в нее настолько, что рискует своей — и моей — жизнью, то я склонен положиться на нее. Если бы я отказался, то разорвал бы связь с ней навсегда. Смог бы я с этим жить? От этой мысли меня охватывает ужас. Я показываю в направлении взрыва и делаю нечто такое, чего никогда от себя не ожидал. Я кричу солдатам что есть сил:

— Сдавайте машины назад! Перегораживайте улицу! Защищайте Президента!

Когда другие военные подбегают к джипу, я лихорадочно кричу им:

— Прикройте Президента — пусть выходит из машины! Его нужно увести отсюда — они взорвут джип!

Джун пригибает нас к земле — еще одна пуля попадает в асфальт рядом с нами.

— Идем, — кричу я.

Она следует за мной. За спиной уже появились десятки республиканских солдат. Мы мельком видим, как Анден выходит из джипа и спешит прочь под прикрытием охранников. Свистят пули. Кажется, одна из них попала в грудь Президенту? Нет, только в плечо. Потом он исчезает, растворяется в море военных.

Он спасен. Он выберется. При этой мысли у меня спирает дыхание — я не знаю, радоваться или беситься. После месяцев скрупулезной подготовки покушение сорвали мы с Джун.

Что я наделал?

— Здесь Дэй! — кричит кто-то. — Он жив.

Но я не осмеливаюсь повернуться. Я сильнее сжимаю руку Джун, и мы бежим сквозь обломки и дым.

Мы наталкиваемся на первого Патриота — Бакстер. Он останавливается на секунду, потом хватает Джун за руку.

— Ты! — орет он.

Но против Джун у него кишка тонка. Я даже пистолет не успеваю вытащить из-за пояса, как Джун вырывается. Он снова пытается остановить нас, но кто-то бьет его в лицо, прежде чем мы успеваем что-либо предпринять. Я встречаю горящий взгляд Каэдэ.

Она бешено машет нам рукой.

— Бегите куда-нибудь, пока они вас не схватили! — кричит она.

Лицо у нее совершенно ошарашенное. Что ее потрясло — провал плана? Знает ли она, что мы тому виной? Наверняка знает. Почему она тоже действует против Патриотов? Каэдэ бросается прочь. Я провожаю ее взглядом. Андена, конечно, нигде не видно, а солдаты открывают огонь по крышам.

Андена нигде не видно, снова думаю я. Значит, покушение не удалось?

Мы бежим, пока не оказываемся по другую сторону взрыва. Неожиданно повсюду появляются Патриоты: некоторые бегут к солдатам, ищут возможности застрелить Президента, другие устремляются за нами к туннелю.

Взрыв опять сотрясает улицу — кто-то тщетно пытается остановить Президента еще одной гранатой. Может, им наконец удалось подорвать его джип. Где Рейзор? Теперь он, наверное, жаждет нашей крови. Я представляю его спокойное отеческое лицо, горящее теперь бешенством.

Мы наконец добегаем до узкой улочки, ведущей к туннелю. Патриоты дышат нам в спину.

Я вижу Тесс: она прячется, прижимаясь к стене в темном месте.

Мне хочется заорать. Почему она не спустилась в туннель и не сидит теперь в укромном месте?

— Быстро вниз! — приказываю я. — Ты не должна была ждать меня!

Но она не двигается. Она стоит перед нами, сжав кулаки, стреляя глазами то в меня, то в Джун. Я подбегаю к ней, хватаю за руку, тащу к одной из маленьких металлических решеток, располагающихся вдоль стены. Слышу, как приближаются Патриоты.

«Пожалуйста, — безмолвно молюсь я. — Пожалуйста, пусть мы успеем первыми добраться до убежища».

— Они совсем близко, — говорит Джун, оглядывая проулок.

— Пусть попробуют нас схватить.

Яростно вцепившись в решетку, вырываю ее из гнезда.

Патриоты близко. Совсем рядом.

Я встаю.

— Отойдите, — говорю я Тесс и Джун.

Я достаю вторую гранату из-за пояса и, выдернув чеку, кидаю ко входу в проулок. Мы падаем на землю, закрываем голову руками.

Ба-бах! Оглушительный взрыв. Он должен задержать Патриотов. Но я уже вижу фигуры, появляющиеся из дыма.

Джун у входа в туннель рядом со мной. Я пропускаю ее первой, потом поворачиваюсь к Тесс, протягиваю руку:

— Давай, Тесс. У нас нет времени.

Тесс смотрит на мою открытую ладонь и делает шаг назад. В этот миг весь мир вокруг, кажется, замирает. Она не идет с нами. На ее маленьком тонком лице целая гамма чувств — потрясение, чувство вины, печаль.

Я делаю еще одну попытку.

— Идем! — кричу я. — Пожалуйста, Тесс, я не могу оставить тебя здесь!

Взгляд Тесс пронзает меня насквозь.

— Извини, Дэй, — выдыхает она. — Но я сама могу позаботиться о себе. Не пытайся идти за мной.

Она с трудом отрывает от меня взгляд и бежит к Патриотам. Она воссоединится с ними? Я стою с вытянутой рукой и, ошеломленный, смотрю ей вслед. Патриоты уже совсем близко.

Бакстер. Он все время предупреждал Тесс о моем предательстве. И я его совершил. Сделал в точности то, о чем говорил Бакстер, и теперь Тесс должна с этим жить. Я подставил ее самым ужасным образом.

Спасает меня Джун.

— Дэй, прыгай! — кричит она, пробуждая меня к действительности.

Я заставляю себя отвернуться от Тесс и прыгнуть в люк. Приземляюсь в ледяную лужу, и тут же первый Патриот оказывается у входа. Джун хватает меня за руку.

— Быстро! — шипит она.

Мы бежим по черному туннелю. Я слышу: кто-то спрыгнул следом за нами. Потом еще один. Они все.

— У тебя остались гранаты? — на бегу кричит Джун.

Я хватаюсь за пояс:

— Одна!

Вытаскиваю снаряд, выдергиваю чеку. Если мы бросим гранату, назад пути не будет. Мы можем застрять здесь навсегда. Но выбора нет, и Джун это знает.

Я предупреждаю наших преследователей и кидаю гранату. Ближайший Патриот видит, что я делаю, и резко останавливается, кричит остальным, чтобы отошли. Мы несемся дальше.

Взрыв подбрасывает нас, швыряет вперед. Я больно ударяюсь о землю, кувыркаюсь несколько футов в холодной воде и слякоти. В голове звенит, я сильно прижимаю ладони к ушам, пытаясь унять звон. Безрезультатно. Боль раскалывает голову на части, прогоняет все мысли, и ослепительный приступ вынуждает меня закрыть глаза. Один, два, три…

Медленно тащатся секунды. В голове работают тысячи кувалд. Я дышу с трудом.

Наконец, к счастью, боль начинает уходить. Я открываю глаза в темноте — пол подо мной больше не ходит ходуном, и хотя я и слышу голоса за спиной, они звучат приглушенно, словно из-за толстой двери. Я осторожно сажусь. Джун сидит, прислонившись к стене туннеля, потирает руку. Мы оба смотрим в ту сторону, откуда прибежали.

Несколько секунд назад там был туннель, теперь его завалила груда обломков, полностью перекрыв ход.

Мы добились своего. Но чувствую я только пустоту.

Джун

Когда мне было пять лет, Метиас повел меня на кладбище навестить могилы родителей. Он тогда в первый раз поехал на кладбище после похорон. Думаю, ему была невыносима мысль о случившемся. Большинство граждан Лос-Анджелеса — и даже немало представителей высшего класса — получают ячейку размером в квадратный фут в местной кладбищенской высотке и одну прямоугольную урну из непрозрачного стекла для праха близкого человека. Но Метиас заплатил администрации кладбища, и для мамы и папы ему дали ячейку в четыре квадратных фута, а еще намогильные кристаллы с их именами. Мы постояли перед кристаллами в наших белых одеждах и с белыми цветами. Я все время смотрела на Метиаса. До сих пор помню его плотно сжатые челюсти, аккуратно расчесанные волосы, влажные глянцевитые щеки. Но больше всего запомнились мне его глаза, веки, набрякшие от скорби, слишком тяжелые для семнадцатилетнего парня.

Так же выглядел Дэй, когда узнал о смерти своего брата Джона. И теперь, когда мы пробираемся по туннелю из Пьерры, у него такие же глаза.

Пятьдесят две минуты (или пятьдесят одну? Не уверена. Голова кружится и гудит) мы трусим по темному влажному туннелю. Некоторое время до нас доносились сердитые крики из-за стены бетонных обломков, которая теперь разделяет нас и Патриотов вместе с республиканскими солдатами. Но вскоре голоса стихают, а мы все дальше углубляемся в туннель. Патриотам, вероятно, нужно бежать от наступающих солдат. А может, солдаты пытаются расчистить проход. Мы понятия не имеем — мы не останавливаемся.

Теперь тишину нарушает лишь наше рваное дыхание да наши шаги по мелким, тронутым ледком лужам, а еще кап-кап-кап-капанье с потолка воды, попадающей за шиворот. Дэй на бегу крепко держит меня за руку. Пальцы у него холодные и скользкие от влаги, но я все же цепляюсь за них. Здесь так темно, что я почти не вижу очертаний Дэя совсем рядом.

Уцелел ли Анден, спрашиваю я себя. Или Патриотам удалось его убить? От этой мысли кровь ускоряется в жилах до шума в ушах. В последний раз, когда я выступала в роли двойного агента, кое-кто погиб. Анден доверился мне и потому мог погибнуть сегодня… и, возможно, погиб. Вот цена, которую, кажется, платят люди, попадающиеся на моем пути.

Эта мысль рождает другую. Почему Тесс не пожелала идти с нами? Я хочу спросить у Дэя, но он, как ни странно, ни словом не обмолвился о ней с того момента, когда мы вошли в туннель. Я знаю, они повздорили. Надеюсь, с ней все в порядке. Неужели она предпочла остаться с Патриотами?

Наконец Дэй останавливается перед стеной. Я чуть не падаю на него, и меня захлестывает внезапная волна облегчения и паники. У меня обычно хватает сил пробежать и больше, но сейчас я едва не валюсь от усталости. Неужели это тупик? Может быть, часть туннеля обвалилась и теперь мы заблокированы с обеих сторон?

Но Дэй в темноте прикасается к стене рукой.

— Можем здесь отдохнуть, — шепчет он.

Первые слова, обращенные ко мне, после того как мы спустились в туннель.

— Я был в одном таком убежище в Ламаре.

Рейзор как-то раз упоминал о подобных убежищах Патриотов. Дэй проводит рукой по краю двери в том месте, где она стыкуется со стеной. Наконец находит то, что ищет: небольшой рычажок, торчащий из узкой двенадцатидюймовой щели. Он переводит его из одного конца щели в другой. Дверь со щелчком открывается.

Поначалу мы ступаем в черную дыру. Хотя я ничего не вижу, но внимательно слушаю эхо наших шагов и делаю вывод, что потолок здесь низкий, может, лишь на несколько футов выше, чем в туннеле (десять, от силы одиннадцать футов), а приложив руку к стене, чувствую, что стена прямая, не наклонная. Мы в прямоугольном помещении.

— Вот оно, — бормочет Дэй.

Я слышу, как он нажимает и отпускает что-то, — искусственный свет затопляет комнату.

— Будем надеяться, здесь никого нет.

Комната маленькая, но в ней вполне могут разместиться человек двадцать-тридцать, даже сто, если набиться поплотнее. В задней стене две двери, ведущие в темные коридоры. На всех стенах мониторы, толстые и громоздкие, дизайн топорный по сравнению с теми, которые видишь в помещениях Республики. Интересно, Патриоты их сами здесь установили или они остались со времен постройки туннелей.

Пока Дэй с пистолетом в руке обследует первый коридор, я проверяю второй. Нахожу две комнаты поменьше, в них по пять коек, а в конце — маленькую дверь, которая ведет в бесконечный темный туннель. Я уверена: из второго коридора есть такой же выход. Я перехожу от койки к койке, проводя рукой по стене, на которой побывавшие здесь оставили свои имена и инициалы. «Это путь к спасению. Джей Ди Эдвард», — гласит одна из надписей. «Выход отсюда только один — смерть. Мария Маркес», — говорит другая.

— Все чисто? — слышу я голос Дэя у себя за спиной.

— Чисто, — киваю я. — Думаю, теперь мы в безопасности.

Он вздыхает, плечи его сутулятся, потом проводит рукой по спутанным волосам. Мы не виделись всего несколько дней, но почему-то кажется, гораздо дольше. Я подхожу к нему. Он разглядывает мое лицо, словно видит меня в первый раз. Наверно, у него ко мне миллион вопросов, но он просто поднимает руку и убирает с моего лба выбившуюся прядь волос. Не знаю, отчего кружится голова — то ли от болезни, то ли от эмоций. Я почти забыла, какие чувства рождают внутри его прикосновения. Я хочу окунуться в чистоту, которую являет собой Дэй, напитаться его простой честностью, услышать его сердце, открытое и искреннее.

— Эй, — шепчет он.

Я обнимаю его, мы прижимаемся друг к другу. Я закрываю глаза, отдаваясь телу Дэя, чувствую тепло его дыхания на моей шее. Его руки гладят мои волосы, ласкают спину, держат так, будто он боится, что я улечу. Он отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза, потом подается вперед в желании меня поцеловать… но почему-то замирает на полпути и снова сжимает меня в объятиях. Обнимая его, я чувствую утешение, но не страсть.

Что-то изменилось.

Мы проходим на кухню (двести двадцать пять квадратных футов, судя по числу плиток на полу), берем две банки консервов и две бутылки воды, усаживаемся за длинный стол и устраиваемся поудобнее. Дэй не произносит ни слова. Я жду, пока мы едим макароны с томатным соусом из одной консервной банки, но он все молчит. Кажется, он думает. О проваленном плане? О Тесс? А может, и не думает вовсе, а просто оглушен и не обрел пока дара речи. Я тоже молчу. Не хочу вкладывать ему в рот слова.

— Я увидел твой знак на камеру, — говорит он наконец через семнадцать минут. — Я не мог понять, что именно ты от меня хочешь, но общее представление получил.

Я отмечаю, что он не упоминает поцелуя между мной и Анденом, хотя наверняка видел его.

— Спасибо, — отвечаю я.

Зрение затуманивается на секунду, и я быстро моргаю, чтобы прогнать пелену. Может, мне нужны еще лекарства.

— Извини… что поставила тебя в такую сложную ситуацию. Я пыталась направить колонну джипов по другому маршруту, но у меня не получилось.

— Задержка произошла из-за того, что ты упала? Я боялся, с тобой что-то случилось.

Несколько секунд я задумчиво жую. Сейчас пища на вкус должна быть прекрасна, но я совершенно не голодна. Нужно бы сразу же сказать об освобождении Идена, но тон Дэя (чем-то напоминающий гром на горизонте) сдерживает меня.

— Рейзор скрывает истинные причины покушения на Президента. Я пока их не знаю, но то, что он нам наговорил, не вяжется.

Я замолкаю на секунду — мне приходит в голову, что Рейзор может быть задержан властями Республики. Если не уже, то скоро. Республика до конца дня узнает, что водители джипов по указанию Рейзора поехали по гибельному для Андена маршруту.

Дэй пожимает плечами и сосредотачивается на еде:

— Кто знает, что теперь делают Патриоты.

Может быть, он говорит это, потому что думает о Тесс. О том, как она посмотрела на него, прежде чем мы исчезли в туннеле… Я не буду спрашивать, что произошло между ними. Воображение рисует мне их двоих на кушетке, им хорошо, они расслаблены, как во время нашего первого появления у Патриотов в Вегасе, когда голова Дэя лежала на коленях Тесс. Она наклоняется, чтобы прикоснуться своими губами к его губам. В желудке у меня образуется пустота. Но она не пошла с нами, напоминаю я себе. Что между ними произошло? Я представляю, как Тесс ссорится с Дэем из-за меня.

— Так, значит, — говорит он ровным голосом, — ты узнала о Президенте что-то такое, из-за чего мы предали Патриотов.

Он еще не в курсе об Идене. Я ставлю на стол бутылку с водой и поджимаю губы.

— Президент освободил твоего брата.

Вилка Дэя замирает на полпути ко рту.

— Что?

— Анден освободил его в тот день, когда я подала тебе знак. Иден находится под федеральной защитой в Денвере. Анден возмущен тем, что Республика сделала с твоей семьей… и он хочет завоевать наше доверие — твое и мое.

Я тянусь к Дэю, но он отдергивает руку. Я разочарованно вздыхаю. Я не знала, как он воспримет новости, но надеялась, что он будет… счастлив.

— Анден абсолютный противник политики покойного Президента, — говорю я. — Он хочет отказаться от Испытаний и экспериментов с чумой.

Я делаю паузу. Дэй по-прежнему сидит, уставившись в банку с макаронами и держа вилку в руке, но больше не ест.

— Он хочет радикально изменить систему, но для начала ему нужно завоевать расположение общества. Он практически просил меня о помощи.

Лицо Дэя кривится.

— И это все? И поэтому ты решила спустить в унитаз план Патриотов? — горько спрашивает он. — Значит, Президент может купить мою поддержку? Похоже на дурную шутку, если тебе интересно мое мнение. Откуда ты знаешь, что он говорит правду? Есть доказательства, что он освободил Идена?

Я прикасаюсь пальцами к его руке. Именно такие слова я и боялась услышать, но у него есть все основания для подозрений. Как объяснить, что я инстинктивно чувствую Андена, как рассказать, что я видела искренность в его глазах? Я уверена, что Анден освободил брата Дэя. Абсолютно уверена. Но Дэя не было в той комнате. Он не знает Андена. У него нет причин доверять ему.

— Анден другой. Ты должен поверить мне, Дэй. Он освободил Идена. И не только потому, что мы можем быть ему полезны.

Слова Дэя звучат холодно и как бы издалека:

— Я спрашиваю, есть ли у тебя доказательства?

Вздыхаю и снимаю пальцы с его руки.

— Нет, — признаю я. — Нет у меня доказательств.

Дэй выходит из полузабытья и вонзает вилку в банку. Вонзает с такой силой, что ручка сгибается.

— Он играл тобой. Кто бы мог подумать — тобой! Республика никогда не изменится. Сейчас Президент молод, он несет чушь и хочет, чтобы люди относились к нему серьезно. Он готов говорить что угодно. А когда все уладится, ты увидишь, чего стоят его обещания. Я тебе гарантирую. Он такой же, как его папаша, — еще один богатый мерзавец, черт его возьми, с глубокими карманами и лживым языком.

Дэй думает, я доверчивая дурочка, и это раздражает меня.

— Молод и несет чушь? — Я игриво толкаю Дэя, пытаясь его подбодрить. — Кого-то мне это напоминает.

Когда-то мне удавалось рассмешить Дэя таким образом, но теперь он просто мерит меня сердитым взглядом.

— Я видел мальчишку в Ламаре, — говорит он. — Одних лет с моим братом. Мне даже показалось, что это Иден. Его возят туда-сюда в гигантской стеклянной трубе, это у них типа научный эксперимент. Я пытался вытащить его, но ничего не получилось. Кровь мальчишки используется как биологическое оружие, они пытаются бомбардировать ею Колонии. — Дэй швыряет вилку в раковину. — Вот что твой душка Президент делает с моим братом! И ты все еще думаешь, что он его освободил?

Я кладу на его руку свою:

— Конгресс отправил Идена на линию фронта еще до того, как Анден стал Президентом. Анден освободил его вчера. Он…

Дэй стряхивает мою руку, на его лице недовольство и смятение. Он засучивает рукава до локтя.

— Почему ты так уверовала в этого типа?

— Что ты хочешь сказать?

С каждым словом он заводится все больше:

— Я хочу сказать: единственная причина, по которой я не разбил окно машины твоего Президента и не всадил нож ему в горло, — это ты. Я знал, у тебя есть веские основания для того, что ты делаешь. Но теперь мне кажется, ты просто приняла его слова на веру. Куда девалась твоя логика?

Мне не нравится, что Дэй называет Андена моим Президентом, словно мы по разные стороны баррикад.

— Я говорю правду, — тихо произношу я. — И потом, ты раньше не был убийцей.

Дэй отворачивается и бормочет что-то неразборчивое. Я складываю руки на груди.

— Вспомни, я поверила тебе, хотя все свидетельствовало о том, что ты враг. Ты получил от меня кредит доверия, и я пожертвовала всем, во что верила. А теперь я говорю тебе: убийство Андена ничего не решит. Он сейчас тот единственный человек, который по-настоящему нужен Республике. Он внутри системы и имеет достаточно власти, чтобы запустить изменения. Как бы ты ужился с собственной совестью, убив его? Анден хороший человек.

— Ну и что с того? — холодно говорит Дэй, с такой силой хватаясь за столешницу, что костяшки пальцев у него белеют. — Хороший, плохой — какая разница? Он Президент.

Я смотрю на него, прищурившись:

— Ты и в самом деле так думаешь?

— Патриоты пытаются разжечь революцию, — горестно смеется Дэй. — Вот что нужно стране — не новый Президент, а отсутствие Президента. Республика прогнила, возродить ее невозможно. Пусть победят Колонии.

— Ты даже не знаешь, что представляют собой Колонии.

— Я знаю, что они не хуже любой помойки, — огрызается Дэй.

Понимаю, он злится не только на меня и теперь начинает нести чушь — меня будто гладят против шерсти.

— Знаешь, почему я согласилась примкнуть к Патриотам?

Я прикасаюсь к его руке, чувствую слабые очертания шрама под тканью. Дэй напрягается.

— Потому что хотела помочь тебе. Ты считаешь, я во всем виновата? Виновата в том, что над твоим братом проводили эксперименты? Виновата в том, что тебе пришлось бежать к Патриотам? Виновата в том, что Тесс отказалась идти с нами?

— Нет… — Дэй смолкает, он сидит, в раздражении ломая пальцы. — Ты не виновата. А с Тесс… с Тесс явно моя вина.

На его лице искренняя боль, и я не могу сказать, за кого он переживает. Столько всего случилось. Я ощущаю странный укол негодования, от которого кровь шумит в ушах, мне становится стыдно. Нехорошо с моей стороны ревновать. В конечном счете Дэй знает Тесс много лет, гораздо больше, чем меня, и, конечно, он к ней привязан. И потом, Тесс милая, самоотверженная, благодарная. В отличие от меня. Я понимаю, почему Тесс ушла от него. Из-за меня.

Я вглядываюсь в его лицо:

— Что произошло между тобой и Тесс?

Дэй сверлит глазами стену, он погружен в свои размышления, и мне приходится постучать носком ноги по его ботинку, чтобы вывести его из забытья.

— Тесс меня поцеловала, — вполголоса говорит он. — Ей кажется, я предал ее… ради тебя.

Мои щеки розовеют. Я закрываю глаза, прогоняя видение: целующиеся Тесс и Дэй. Как глупо! Правда? Тесс знает Дэя много лет — почему бы ей не поцеловать его? И разве Президент не поцеловал меня? И разве мне не понравилось? Вдруг мне кажется, что Анден удалился на миллион миль, он словно потерял всякое значение. Я вижу лишь одно: Дэя и Тесс вместе. Это как удар в солнечное сплетение. Вокруг война в самом разгаре. Не будь дурочкой.

— Зачем ты мне сказал?

— Лучше было бы держать это в тайне?

Вид у него пристыженный, он поджимает губы.

Не знаю почему, но Дэю всегда легко удается вызвать у меня чувство собственной неполноценности. Я пытаюсь делать вид, что ничуть не беспокоюсь.

— Тесс тебя простит.

Я пытаюсь говорить серьезным утешительным тоном, но слова на деле получаются пустыми и притворными. Под арестом я без сучка без задоринки прошла испытание на детекторе лжи, почему же мне так трудно уладить дело теперь?

Немного спустя он говорит более спокойным голосом:

— Что ты о нем думаешь? Честно.

— Я думаю, он настоящий, — отвечаю я и сама поражаюсь спокойствию собственного голоса, я рада сменить тему. — Он честолюбивый и сердобольный, а потому немного непрактичный. И он явно не жестокий диктатор, хотя Патриоты и утверждают, что он таким станет. Он молод, и ему нужна поддержка граждан Республики. И еще ему нужна помощь — без нее перемены вряд ли возможны.

— Джун, нам едва удалось сбежать от Патриотов. Ты предлагаешь помогать Андену после того, что мы уже для него сделали, и дальше рисковать жизнью ради окаянного богача, которого едва знаешь?

Злость в его глазах пугает меня, мне кажется, что он и меня хочет оскорбить.

— При чем тут классовые различия? — Теперь и я чувствую раздражение. — Ты и в самом деле хочешь сказать, что будешь рад видеть его мертвым?

— Да. Я буду рад видеть Андена мертвым, — говорит Дэй сквозь зубы. — И все его правительство, если это поможет вернуть мою семью.

— Это не похоже на тебя. Смерть Андена ничего не исправит. — Как мне убедить его? — Так можно всех без разбору занести в категорию врагов. Не все служащие Республике негодяи. Что ты скажешь про меня? Или про моего брата и родителей? В правительстве есть хорошие люди, и именно они смогут инициировать перемены в стране.

— Как ты можешь защищать правительство после того, что они с тобой сделали? Как ты можешь не желать краха Республики?

— Да не нужен мне никакой крах, — сердито восклицаю я. — Я хочу увидеть, как она меняется к лучшему. В дни становления у Республики были резоны взять население под жесткий контроль…

— Опа. Ну-ка постой.

Дэй поднимает руки. Его глаза горят бешенством, какого я еще не видела.

— Ну-ка повтори! Давай! У Республики в дни становления были резоны? Ты оправдываешь действия Республики?

— Ты не знаешь истории образования Республики. Анден поведал мне, как страна родилась из анархии и еще как именно люди…

— Так ты теперь веришь всему, что он говорит? Ты хочешь сказать, это люди виноваты, что Республика стала такой? — орет Дэй. — Мы сами виноваты, что живем такой сучьей жизнью? И у правительства, мучающего бедняков, есть оправдание?

— Нет, я хочу сказать, что оправдание…

Почему-то в моих устах история уже не столь убедительна.

— И теперь ты считаешь, что Анден с его полоумными идеями сможет все исправить? Что такой вот богатей спасет всех нас?

— Прекрати его так называть! Все можно изменить не его деньгами, а его идеями. Деньги ничего не решают, когда…

Дэй тычет в меня пальцем:

— Не смей больше говорить при мне таких слов. Деньги решают все.

Щеки мои вспыхивают.

— Нет, не решают.

— Ты не знаешь, потому что у тебя всегда они были.

Я морщусь. Мне отчаянно хочется объяснить: я имела в виду вовсе не это. Не деньги сформировали меня, или Андена, или кого-то еще. Почему так сложно это ему объяснить? Почему Дэй — единственный человек, которому я не умею убедительно возражать?

— Дэй, прошу тебя…

Он вскакивает со стула:

— Знаешь, может быть, Тесс была и права, говоря о тебе.

— Что? — спрашиваю я. — Что Тесс про меня сказала?

— Может, ты и изменилась за последние несколько недель, но все же в глубине души ты осталась солдатом Республики. До мозга костей. Ты по-прежнему предана убийцам. Ты забыла, как умерли моя мать и мой брат? Забыла, кто расправился с твоей семьей?

Теперь и во мне вспыхивает ярость. Почему он отказывается посмотреть на мир с моей точки зрения? Я спрыгиваю с высокого стула.

— Я никогда ничего не забываю! — кричу я. — Я здесь ради тебя! Ради тебя я отказалась от всего! Как ты смеешь вмешивать в это мою семью?!

— Ты же вмешала в это мою семью! В это во все. Ты и твоя любимая Республика! — Дэй разводит руками. — Как ты смеешь их защищать, как ты смеешь убеждать саму себя, что им есть оправдание? Хотя тебе легко говорить, ты ведь всю жизнь прожила во дворце! Куда как труднее было бы их оправдывать, если бы ты скиталась по улицам и питалась из помойки!

Мне так обидно и я так злюсь, что с трудом перевожу дыхание.

— Это несправедливо, Дэй. Я не выбирала родителей. И никогда не хотела навредить твоей семье…

— Не хотела?

Я чувствую, как дрожу и распадаюсь на части под его взглядом.

— А кто привел солдат к моему дому? Они погибли из-за тебя!

Дэй отворачивается и выбегает из кухни. Я остаюсь одна в неожиданно наступившей тишине и теперь не знаю, что делать дальше. Комок в горле грозит задушить меня. Перед глазами туман выступивших слез.

Дэй считает, что я слепо предана Президенту, он не хочет мыслить логически. Не хочет понять, что я не могу быть на его стороне и одновременно служить государству. А может быть, я все еще служу ему? Может быть, я в полиграфкабинете сказала правду? Ревную ли я к Тесс? Завидую ли ей потому, что она лучше меня?

Меня вдруг пронзает мысль, мучительная, почти невыносимая. Как бы ни разозлили меня слова Дэя, он прав. Не могу отрицать. Из-за меня Дэй потерял все, что было для него важно.

Дэй

Не стоило кричать на нее. Ужасный поступок, сам прекрасно понимаю.

Но вместо того, чтобы извиниться, я снова проверяю все комнаты. Руки все еще подрагивают, мозг борется с притоком адреналина. Я их произнес — слова, которые вызревали в моей голове несколько недель. Что сказано, того назад не возьмешь. Ну и что теперь? Я рад, что она знает. Она должна знать. А эта ее фраза, будто деньги ничего не решают, — сорвалась с языка естественно, словно выдох. В голове роятся воспоминания о каждом дне, когда нам чего-то не хватало, обо всем, что было бы лучше, водись у нас деньги. Как-то раз выдалась особенно плохая неделя, и в один из дней я вернулся домой из школы раньше. Четырехлетний Иден рыскал в холодильнике. Он подпрыгнул, когда услышал меня. В его руках я увидел банку из-под говяжьей тушенки. Утром в ней еще была половина — драгоценные остатки мама аккуратно завернула в фольгу и оставила для следующего ужина. Заметив, что я смотрю на пустую банку в его руках, Иден уронил ее на пол и расплакался.

— Пожалуйста, не говори маме, — взмолился он.

Я подбежал к нему, взял на руки. Он ухватился за мою рубашку детскими ручонками, зарылся лицом в плечо.

— Не скажу, — прошептал я. — Обещаю.

Я до сих пор помню его тонкие ручки. Вечером того дня, когда вернулись Джон и мама, я сказал, что не сдержался и съел остатки тушенки. Мама отвесила мне пощечину, сказала, что я уже большой и должен отвечать за свои поступки. Джон был разочарован и долго выговаривал мне. Но разве это важно? Я и не возражал.

Я со злостью хлопаю дверью, выходя в коридор. Приходилось ли Джун беспокоиться из-за ополовиненной банки тушенки? Будь она бедна, так же быстро простила бы Республику?

Пистолет, выданный мне Патриотами, тяжело оттягивает пояс. Убив Президента, Патриоты смогли бы разрушить Республику. Мы стали бы искрой, от которой взорвалась бы пороховая бочка, но из-за нас, из-за Джун, искра погасла. И ради чего? Ради того, чтобы новый Президент остался у власти и превратился в копию своего отца? Он освободил Идена? Просто смешно. Типичная республиканская ложь. А я ни на дюйм не приблизился к брату. А еще потерял Тесс. Вернулся к тому, с чего начинал. Я в бегах.

Вот она, история моей жизни.

Когда через полчаса я возвращаюсь на кухню, Джун там нет. Наверное, она в одном из коридоров, запоминает по военной привычке каждую поганую трещинку на стене.

Я выдвигаю ящики, затем вытряхиваю вещмешок и аккуратно складываю в него разные съестные припасы. Рис. Кукурузу. Картофель и грибной суп. Три пачки крекеров. (Очень мило — все катится в тартарары, но я, по крайней мере, смогу набить себе живот.) Беру несколько бутылок воды для нас обоих и завязываю мешок. На первое время хватит. Скоро мы двинемся дальше, и кто знает, как далеко простирается туннель и где следующее убежище. Нужно побыстрее пробраться в Колонии. Может быть, там захотят нам помочь. Или наоборот, опять придется залечь на дно, мы ведь сорвали убийство, которое финансировали Колонии. Я глубоко вздыхаю — как жаль, что не было времени поболтать с Каэдэ, разговорить ее, послушать рассказы о жизни по другую сторону линии фронта.

Как все наши планы превратились в такую кашу?

Я слышу слабый стук по открытой двери, поворачиваюсь и вижу Джун: она стоит, сложив руки на груди. Республиканский мундир на ней расстегнут, рубашка и жилет под ним помяты. Щеки у нее розовее обычного, глаза красные, будто она плакала.

— Электричество сюда подается не из Республики, — говорит она.

Если она и плакала, то я ни черта похожего не слышу в ее голосе.

— Кабели уходят по туннелю в другую сторону, мы там еще не были.

Я возвращаюсь к сборам.

— И что? — вполголоса спрашиваю я.

— Значит, электричество сюда подается из Колоний.

— Пожалуй. Разумно. И что? — Я распрямляюсь, поднимаю два плотно затянутых вещмешка. — По меньшей мере это значит, что туннель где-то выходит на поверхность. Будем надеяться, в Колониях. Можем просто пойти вдоль кабелей. Но сначала, пожалуй, не помешает немного отдохнуть.

Я прохожу мимо Джун, но она откашливается и говорит:

— Слушай, Патриоты тебя учили драться?

— Нет, — мотаю я головой. — А что?

Джун поворачивается ко мне. Дверной проем такой узкий, что я задеваю ее плечом, и мои руки покрываются гусиной кожей. Я раздражен — несмотря ни на что, она меня возбуждает.

— Когда мы пробивались к туннелю, я заметила, что ты замахивался на Патриотов… но это не очень эффективно. Нужно бить носками, коленями.

Замечание задевает меня, хотя Джун и говорит до странности неуверенным тоном.

— Я не хочу сейчас этим заниматься.

— Когда, если не сейчас? — Джун прислоняется к дверному косяку и показывает на вход в убежище. — А если мы столкнемся с солдатами?

Вздыхаю и на секунду поднимаю руки:

— Если это твой способ извиниться после ссоры, то он не работает. Слушай, мне жаль, что я так разошелся.

Я замолкаю, вспоминая собственные слова. Мне вовсе не жаль. Но если я скажу правду, никому легче не станет.

— Дай мне пару минут прийти в себя.

— Брось ты, Дэй. Вот найдешь ты Идена, ему потребуется твоя защита, и что?

Она пытается извиниться на свой манер. Ладно. Ну что ж, по крайней мере, Джун хочет исправить ситуацию, пусть у нее и не все получается. Я несколько секунд смотрю на нее.

— Хорошо, — говорю я наконец. — Покажи мне пару трюков, солдат. Что у тебя в рукаве?

Джун едва заметно улыбается, потом идет в середину главной комнаты убежища. Становится рядом со мной.

— Читал когда-нибудь «Искусство борьбы» Дукейна?

— Разве по мне скажешь, что у меня было время читать?

Она словно не слышит меня, и я тут же жалею о сказанном.

— Ты отлично стоишь на ногах и безупречно держишь равновесие, но во время атаки не используешь свои сильные стороны. Словно впадаешь в панику. Ты забываешь о своем преимуществе в скорости и координации.

— Чего-чего?.. — спрашиваю я, но она бьет меня носком по ноге.

— Стой на пальцах и держи ноги на ширине плеч. Будто стоишь на железнодорожных рельсах, но одну ногу выставив вперед.

Я немного удивлен. Джун внимательно наблюдала за мной, несмотря на творившийся вокруг хаос. И она права. Я не отдавал себе отчета в том, что мое чувство равновесия, когда я вступаю в драку, отключается. Я веду себя именно так, как она говорит.

— Ну хорошо. И что дальше?

— Во-первых, не поднимай подбородок.

Джун прикасается к моим рукам, поднимает их так, чтобы один кулак находился сбоку у щеки, а другой двигался спереди. Проводит ладонями по моим рукам, проверяет стойку. У меня мурашки бегут по коже.

— Большинство людей откидываются назад и подставляют задранный подбородок.

Ее лицо рядом с моим. Она щелкает меня по подбородку.

— Ты делаешь то же самое. Иными словами, напрашиваешься на нокаут.

Я пытаюсь сосредоточиться на своей позиции, поднимаю два кулака.

— А куда бить?

Джун легонько прикасается к кончику моего подбородка, потом ко лбу:

— Помни, все зависит от того, насколько точно и сильно ты можешь нанести удар. Несложно уложить человека гораздо более крупного, если попадешь в нужную точку.

Я и глазом не успеваю моргнуть, как пролетают полчаса. Джун обучает меня одним приемам, другим — как держать плечи, чтобы защитить подбородок, как финтом провести соперника, как ударить выше или ниже блока, как отступать, как завершать серию ударов, как быстро отпрыгнуть в сторону. Целиться в уязвимые места — глаза, шею и так далее. Я использую все наработанные приемы, но, когда пытаюсь застать ее врасплох, она ускользает из моей хватки, как вода меж пальцев, жидкая, подвижная, ни секунды не застывающая на месте, а стоит мне моргнуть, как она уже заламывает мою руку за спиной.

Наконец Джун сбивает меня с ног и припечатывает к полу, хватает мои запястья, прижимает к земле.

— Вот видишь? — говорит она. — Я тебя провела. Ты все время смотришь в глаза противнику, а потому плохо следишь за периферией. Если хочешь предугадывать мои движения, смотри мне на грудь.

Мои брови взлетают.

— Больше ни слова!

Я опускаю глаза.

Джун смеется, потом чуть краснеет. Мы замираем на секунду, ее руки удерживают мои запястья, колени упираются в живот, мы оба тяжело дышим. Теперь я понимаю, зачем она предложила эту схватку, — я обессилен, вся злость испарилась.

Хотя Джун не говорит ни слова, я явно вижу сожаление на ее лице — трагический излом бровей, подрагивание непроизнесенных слов на губах. В конечном счете я смягчаюсь, хотя и немного. Да, я все еще не жалею о сказанном, но понимаю, что не вполне справедлив. Что бы ни потерял я, Джун потеряла не меньше. Она была богата, но бросила все, чтобы спасти мою жизнь. Она сыграла свою роль в уничтожении моей семьи, но… я провожу рукой по волосам, чувствуя за собой вину. Не могу упрекать ее во всем. И сейчас мне нельзя оставаться одному, без союзников, без человека, к которому можно обратиться.

Джун ведет в сторону — я опираюсь на локоть.

— Ты в порядке?

Она кивает, хмурит лоб и пытается сделать вид, что все хорошо.

— Все отлично. Кажется, я подхватила простуду или что-то такое. Ничего серьезного.

Я разглядываю ее в искусственном свете. Теперь, присмотревшись, я вижу: она бледнее обычного, ее щеки пылают от жара. Я сажусь, заставляю ее присесть, потом прижимаю ладонь к ее лбу и тут же отдергиваю.

— Господи, ты же горишь.

Джун пытается возражать, но наш урок словно забрал последние силы, ее снова ведет в сторону, и она опирается на руку.

— Ничего, все будет хорошо, — лепечет Джун. — Нам все равно нужно идти.

А я злился на нее, забыв обо всем, что ей пришлось пережить. Ну и скотина же я. Я обнимаю ее за спину, другую руку подсовываю под колени и поднимаю. Она прижимается к моей груди, обжигая горячим лбом мою кожу.

— Тебе нужно отдохнуть.

Я несу Джун в спальню, стягиваю с нее сапожки, осторожно кладу на кровать, укрываю одеялами. Она моргает, глядя на меня.

— Я не то хотела сказать. — Ее глаза подернуты пеленой, но эмоции легко читаются во взгляде. — Про деньги. И… я не…

— Помолчи.

Я убираю выбившиеся пряди с ее лица. Что, если она заразилась чем-то серьезным, пока была под арестом? Что, если подхватила вирус чумы?.. Но она же из высшего класса. Их вакцинируют. Я надеюсь.

— Пойду поищу какое-нибудь лекарство, а ты закрывай глаза.

Джун раздосадованно мотает головой, но даже не пытается возражать.

Обыскав все убежище, я все-таки нахожу невскрытый пузырек с аспирином и возвращаюсь к Джун. Она принимает две таблетки. Когда ее начинает трясти, я беру с других кроватей еще два одеяла и накрываю ее, но это ничуть не помогает.

— Ничего, пройдет, — шепчет она, когда я собираюсь принести еще одеял. — Сейчас уже не важно, как тепло ты меня закутаешь… Нужно пропотеть.

Она колеблется, потом протягивает руку:

— Можешь просто побыть со мной?

Больше прочего меня беспокоит слабость ее голоса. Я ложусь на кровать поверх одеял, прижимаю ее к груди. Джун слабо улыбается, потом закрывает глаза. Тело Джун так близко, что ее тепло передается мне. Я никогда прежде не задумывался, что ее красота такая хрупкая, потому что слово «хрупкая» вовсе не подходит к Джун… но сейчас, когда она больна, я понимаю, какая она слабенькая. Румяные щеки, аккуратные мягкие губы, огромные глаза в обрамлении длинных черных ресниц. Мне не нравится видеть ее столь уязвимой. Наша стычка все еще сидит у меня в подкорке, но сейчас необходимо выкинуть ее из головы. Ссора не пойдет нам на пользу. С нашими проблемами мы разберемся потом.

Вскоре мы оба засыпаем.

Что-то вырывает меня из сна. Пиканье. Несколько секунд я прислушиваюсь, пытаясь определить, откуда исходит звук, потом выбираюсь из кровати, не будя Джун. Прежде чем выйти из комнаты, трогаю ее лоб. Без изменений. Кожа влажная, значит она все же пропотела, но жар не прошел.

Я следую на звук в кухню и вижу: над дверью, через которую мы вошли в убежище, мигает крохотный огонек. Под ним угрожающе светятся красные слова:

ПРИБЛИЖЕНИЕ — ОСТАЛОСЬ 400 ФУТОВ

Холодный страх охватывает меня. Кто-то, вероятно, идет по туннелю к убежищу. Может быть, Патриоты или республиканские солдаты. Не знаю, что для нас хуже. Я разворачиваюсь и несусь туда, где оставил вещмешки с едой и водой, вытаскиваю несколько банок. Облегчив один мешок, я просовываю руки через ремни обоих, словно это обычный рюкзак, и бегу к кровати Джун. Она шевелится, слабо постанывая.

— Эй. — Нужно говорить спокойно и убедительно; я наклоняюсь, глажу ей волосы. — Пора идти. Вставай.

Я снимаю с Джун одеяла, оставляю одно, надеваю ей на ноги сапожки, беру ее на руки. Она сопротивляется несколько секунд, но я лишь крепче прижимаю ее к груди.

— Тихо, тихо, — шепчу в ее волосы. — Я тебя держу.

Она в полубессознательном состоянии устраивается у меня на руках.

Мы выбираемся из убежища в темноту туннеля, мои ботинки расплескивают воду и слякоть. Джун дышит часто и неглубоко, у нее жар. Пиканье становится все тише, а когда туннель делает несколько поворотов, звук переходит в слабое гудение. Я не удивлюсь, если услышу топот за спиной, но скоро совсем смолкает и гудение, и мы движемся в тишине. Кажется, тянутся часы, но Джун бормочет, что прошли сорок две минуты и тридцать три секунды. Мы идем дальше.

Этот участок туннеля гораздо шире первого, он тускло освещен редкими моргающими лампочками. Наконец я останавливаюсь и сажусь в сухом месте. Открываю бутылку и консервированный суп (по крайней мере, я так думаю — в темноте не разобрать, поэтому я просто срываю крышку с первой попавшейся банки). Джун снова трясет, но меня это не удивляет. Здесь холодно, настолько холодно, что изо рта вырываются облачка пара. Я плотнее закутываю Джун в одеяло, еще раз проверяю ее лоб, пытаюсь накормить супом.

— Не хочу есть, — бормочет она.

Джун прижимает голову к моей груди, и даже через одежду я чувствую, как горит ее лоб.

Я сжимаю ее пальцы. Мои руки так занемели, что даже это дается нелегко.

— Хорошо. Но воды ты выпьешь?

— Выпью.

Джун плотнее подвигается ко мне, кладет голову мне на колени. Придумать бы что-нибудь, чтобы она не мерзла.

— Нас преследуют? — спрашивает она.

Я прищуриваюсь, вглядываясь в темень за нами.

— Нет, — лгу я. — Мы давно оторвались. Расслабься и не беспокойся. Но постарайся не заснуть.

Джун кивает. Она перебирает что-то пальцами, я приглядываюсь — колечко из скрепок. Она словно набирается у него сил.

— Будь добр, расскажи что-нибудь.

Ее глаза полуоткрыты, хотя я и вижу: она борется с желанием их закрыть. Она говорит очень тихо, и мне приходится наклонять ухо к ее рту.

— О чем? — спрашиваю я, исполненный решимости не допустить, чтобы она потеряла сознание.

— Не знаю.

Джун чуть поворачивает голову, чтобы видеть меня. Помолчав немного, она сонным голосом говорит:

— Расскажи о своем первом поцелуе. Как это было?

Ее вопрос поначалу смущает меня — ни одной девчонке прежде не нравилось, если я заговаривал о других своих пассиях. Но потом я понимаю: Джун не такая, как все, возможно, она хочет использовать ревность, чтобы не уснуть. Не могу сдержать улыбки — она чертовски умна.

— Мне было двенадцать, — тихо начинаю я. — А девушке шестнадцать.

Джун настораживается:

— Ты, наверно, соловьем заливался.

— Может быть, — пожимаю я плечами. — Тогда я был неловкий — раза два меня чуть не убили. В общем, она работала на пристани в Лейке вместе с отцом. Она меня поймала, когда я пытался своровать еду из их ящиков. Я уговорил ее не сдавать меня властям. А еще в качестве компенсации она отвела меня в одну темную улочку около воды.

Джун пытается рассмеяться, но ее попытка заканчивается приступом кашля.

— И там она тебя поцеловала?

— Можно и так сказать, — усмехаюсь я.

Она удивленно поднимает брови, и я воспринимаю это как хороший знак. По крайней мере, теперь она в сознании. Я склоняюсь над ней, прикладываю губы к ее уху. От моего дыхания колышутся ее волосы.

— Когда я впервые тебя увидел — ты тогда вышла на бой против Каэдэ, — я подумал: вот самая красивая девчонка в мире. Я мог без конца смотреть на тебя. Когда я поцеловал тебя в первый раз…

Воспоминание переполняет меня, застает врасплох. Я вижу все до последней детали. Этого почти достаточно, чтобы прогнать навязчивый образ Президента, притягивающего к себе Джун.

— Так вот, именно тот поцелуй можно считать моим первым.

Даже в темноте я вижу тень улыбки на ее лице.

— Да. Заливаешься соловьем.

— Любимая, разве я тебе когда-нибудь лгал? — обиженно хмурюсь я.

— И не пытайся. Я тебя насквозь вижу.

— Справедливо, — тихо смеюсь я.

Наш разговор кажется шуточным, почти беззаботным, но мы оба чувствуем напряженность. Попытку забыть, скрыть. Последствия того, что никто из нас не может исправить.

Мы медлим еще несколько минут. Потом я собираю вещи, осторожно поднимаю ее и продолжаю наш путь по туннелю. Руки мои теперь дрожат, дыхание рваное. Никакого убежища впереди. Несмотря на влагу и холод в туннеле, я потею, как в разгар лос-анджелесского лета. Я все чаще останавливаюсь. Наконец делаю привал в сухом месте. Опустив Джун, я откидываюсь к стене.

— Передохну немного, — успокаиваю я Джун, давая ей воды. — Думаю, мы почти пришли.

Я уже говорил, что она очень чутка ко лжи.

— Мы не можем идти дальше, — слабым голосом говорит она. — Отдохнем. Тебе не выдержать еще один такой час.

— Туннель ведь должен где-то кончиться, — отмахиваюсь я от ее слов. — Мы, вероятно, уже прошли линию фронта, а значит теперь мы на территории Колоний.

Я замолкаю — эта мысль приходит одновременно со словами, по спине бегут мурашки. Территория Колоний.

И словно в ответ откуда-то снаружи доносится звук. Его источник высоко над нами. Я замолкаю. Мы прислушиваемся некоторое время, и вскоре звуки возвращаются — жужжание, рев, приглушенные толщей земли. Издает их какой-то крупный объект.

— Воздухолет? — спрашивает Джун.

Все стихает, но в туннель проникает ледяной ветер. Я поднимаю взгляд. Усталость настолько одолела меня, что раньше я не заметил, но теперь вижу крохотную прямоугольную щелку света. Выход на поверхность. Их тут несколько, расположены на потолке через неравные промежутки; возможно, мы уже некоторое время идем под ними. Я тяжело встаю на ноги, поднимаю руку и провожу пальцами по кромке щели: ровный, холодный металл. Я осторожно нажимаю.

Металл подается. Я нажимаю сильнее и сдвигаю его в сторону. Хоть я и чувствую, что снаружи ночь, на поверхности свет гораздо ярче, чем мы видели в последние несколько часов, и я зажмуриваюсь. Мне требуется секунда, чтобы понять: что-то холодное и светлое мягко падает на лицо. Я отмахиваюсь, не соображая, что происходит, и тут понимаю: это же снег. Сердце бьется чаще. Задвинув металлическую заслонку до упора, я стаскиваю с себя республиканскую военную форму. Будет смешно, если при первом шаге на эту землю обетованную меня пристрелят.

Раздевшись до рубашки и жилета, я подпрыгиваю, хватаюсь за края отверстия. Руки у меня дрожат, но я подтягиваюсь, чтобы увидеть, где мы. Какой-то темный проход. Никого поблизости. Я спрыгиваю вниз и беру Джун за руки, но она снова впадает в сон.

— Не засыпай, — шепчу я, поднимая ее на руки. — Сможешь подтянуться?

Джун выпутывается из одеяла. Я опускаюсь на колени и помогаю ей забраться мне на плечи. Ее мотает, она тяжело дышит, но все же ей удается выбраться наружу. Я лезу за ней, держа под мышкой одеяло, и одним рывком поднимаюсь наверх.

Мы оказываемся в темной, узкой улочке, похожей на ту, с которой спустились в туннель, и на секунду я даже думаю, что мы в Республике. Вот было бы дело. Но проходит немного времени — и я понимаю: нет, никакая это не Республика. Занесенная снежком ровная дорога аккуратно вымощена плиткой, а стена дома усыпана яркими постерами с улыбающимися солдатами и веселыми детьми. В углу каждого постера — символ, через несколько секунд я узнаю его. Золотая, похожая на сокола птица. Дрожа от возбуждения, я понимаю: копия этой птицы вычеканена на моем медальоне.

Джун тоже обращает внимание на плакаты. Глаза ее широко открыты и мутноваты от жара, дыхание туманными облачками вырывается изо рта. Вокруг нас нечто похожее на казармы, сверху донизу они обклеены одинаковыми яркими постерами. Фонари выстроились по обе стороны дороги ровными рядами. Отсюда, наверное, питаются электричеством туннели и подземные убежища. Холодный ветер бросает снег в наши лица.

Вдруг Джун хватает меня за руку. Дыхание у нее перехватывает. Одновременно перехватывает и у меня.

— Дэй… там.

Она прижимается ко мне, ее трясет, но я не могу понять: то ли от простуды, то ли от того, что она видит.

Впереди, выглядывая между казармами, простирается город: высокие сверкающие небоскребы пронзают низкие тучи и завесу снежка, каждое здание сияет прекрасным голубоватым светом, льющимся почти из каждого окна каждого этажа. На крышах зданий рядами стоят истребители. Весь город — праздник света. Я крепче обнимаю Джун. Несколько секунд мы просто стоим на месте, не в силах пошевелиться. Все именно так, как говорил отец.

Мы добрались до одного из блистательных городов Колоний Америки.

Джун

Метиас всегда говорил, что если я болею, то на всю катушку.

Я знаю — у меня простуда, но не могу определить свою температуру. Я знаю — сейчас вечер, но не могу сказать, который час. Я знаю — нам с Дэем как-то удалось перебраться через границу в Колонии, но я настолько устала, что не могу понять, в какой штат мы попали. Дэй крепко обнимает меня за талию, поддерживает, хотя я чувствую, как его трясет от усталости — он слишком долго меня нес. Он шепчет мне ободряющие слова, уговаривает. «Еще немного», — говорит он. Близ фронта должны быть госпитали. Ноги дрожат — масса моего тела слишком велика для них, но я не позволю себе упасть в обморок. Мы бредем сквозь падающий снежок, устремив глаза на город, сияющий впереди.

Мы видим здания высотой от пяти до ста этажей, вершины некоторых исчезают в тучах. Картина, с одной стороны, знакомая, но с другой — совершенно необычная. На стенах иностранные флаги в форме ласточкина хвоста, цветá — морской волны и золотой. У зданий арочные проемы в боковой части, а на всех крышах — истребители. Они отличаются от моделей, используемых Республикой, у них странная конструкция крыла — с обратной стреловидностью, отчего они похожи на трезубец. Крылья разрисованы свирепыми золотыми птицами, а еще каким-то незнакомым символом. Теперь я понимаю, почему в Республике говорят о более мощной авиации Колоний — здесь самолеты новее тех, к которым я привыкла, и, судя по размещению на крышах, они способны взлетать вертикально и так же садиться. Этот прифронтовой город лучше подготовлен к обороне, чем наши.

И люди. Они повсюду. Улица полна солдат и гражданских, все прячутся от снега под капюшонами. Они проходят мимо неоновых витрин, и их лица окрашиваются то в зеленый, то в оранжевый, то в фиолетовый. Я слишком измождена, чтобы проанализировать увиденное тщательнее, но на одно все же обращаю внимание: на всей их одежде (обуви, брюках, рубашках, куртках) разные эмблемы и надписи. Меня потрясает реклама на стенах, она всюду, куда ни глянь, некоторые постеры расположены так плотно, что и стены не видно. Они, кажется, рекламируют все, что только можно представить. А о многом я вообще в жизни не слышала. Обучение на гранты корпораций? Рождество?

Мы проходим мимо витрины, в которой выставлено множество миниатюрных экранов, по каждому показывают новости, крутят видео. «РАСПРОДАЖА! — гласит объявление. — ДО ПОНЕДЕЛЬНИКА СКИДКА 30 %!» Некоторые программы мне знакомы — заголовки новостей с фронта, сообщения о политических конференциях. «КОРПОРАЦИЯ ДЕСКОН ОДЕРЖИВАЕТ ЕЩЕ ОДНУ ПОБЕДУ ДЛЯ КОЛОНИЙ НА ГРАНИЦЕ ДАКОТЫ/МИННЕСОТЫ. СУВЕНИРЫ — РАЗВАЛИНЫ РЕСПУБЛИКИ!» На других экранах — кинофильмы, в Республике их показывают только в кинотеатрах богатых секторов. На большинстве мониторов — реклама. В отличие от пропагандистской рекламы в Республике, здесь объявления призывают граждан купить тот или иной товар. Интересно, какое правительство в такой стране. Может быть, у них вообще нет правительства?

— Отец рассказывал как-то, что города в Колониях — как далекое сияние, — говорит Дэй.

Он помогает мне проталкиваться сквозь толпу, переводя взгляд с одного яркого плаката на другой.

— Все точно так, как он говорил. Но я не могу понять эту рекламу. Тебе она не кажется странной?

Я киваю. В Республике реклама имеет определенный формат с единым для всей страны характерным правительственным стилем. Здесь реклама не следует никакой теории восприятия цвета. Она беспорядочна, представляет собой мешанину неона и мигающих огней. Словно изготовляют ее не в правительственном центре, а во множестве маленьких независимых фирм.

Я просматриваю ролик с улыбающимся офицером. Закадровый голос говорит: «Полицейский департамент города Трибьюн. Хотите сообщить о преступлении? Заплатите всего пятьсот долларов!» Ниже изображения офицера мелким шрифтом написано: «ПОЛИЦЕЙСКИЙ ДЕПАРТАМЕНТ ГОРОДА ТРИБЬЮН ЯВЛЯЕТСЯ ДОЧЕРНЕЙ ОРГАНИЗАЦИЕЙ КОРПОРАЦИИ „ДЕСКОН“».

Другая реклама гласит: «СЛЕДУЮЩИЙ ВСЕНАЦИОНАЛЬНЫЙ ТЕСТ УСНР* ПРИ ПОДДЕРЖКЕ ФИРМЫ „КЛАУД“ СОСТОИТСЯ 27 ЯНВАРЯ. ХОЧЕШЬ ПРОЙТИ БЕЗ ПРОБЛЕМ? ТЕПЕРЬ ВО ВСЕХ МАГАЗИНАХ — ПОКУПАЙТЕ НОВЫЕ ТАБЛЕТКИ ФИРМЫ „МЕДИТЕК“ РАДУЙСЕН!» Чуть ниже звездочка, под которой дается расшифровка: «УСНР — УРОВЕНЬ СЧАСТЬЯ НАЕМНОГО РАБОТНИКА».

Третью рекламу приходится просмотреть дважды: маленькие дети, все в одинаковой одежде, улыбаются во весь рот. Потом появляется текст: «НАЙДИ СЕБЕ ИДЕАЛЬНОГО СЫНА, ДОЧЬ ИЛИ НАЕМНОГО РАБОТНИКА! МАГАЗИН ПО ОБМЕНУ НЕНУЖНЫХ ВЕЩЕЙ ГРУППЫ КОМПАНИЙ „ЭВЕРГРИН ЭНТЕРПРАЙЗИС“». Я недоуменно хмурю брови. Может быть, в Колониях так решают проблему сиротских приютов?

Мы идем дальше, и я обращаю внимание, что в правом нижнем углу каждой рекламы имеется неизменный знак — гигантский круг, разделенный на четыре сектора, внутри каждого символы поменьше. А ниже прописными буквами текст:

КОЛОНИИ АМЕРИКИ

«КЛАУД». «МЕДИТЕК». «ДЕСКОН». «ЭВЕРГРИН»

СВОБОДНОЕ ГОСУДАРСТВО — ГОСУДАРСТВО КОРПОРАЦИЙ

Вдруг я чувствую теплое дыхание Дэя у моего уха.

— Джун, — шепчет он.

— Что?

— За нами кто-то идет.

И это тоже первой должна была заметить я. Я уже потеряла счет всему, что упустила.

— Ты лицо видишь?

— Нет. Но судя по фигуре, это девушка.

Я выжидаю несколько секунд, потом оглядываюсь словно невзначай. Ничего — только море жителей Колоний. Кто бы она ни была — она уже исчезла в толпе.

— Может, ложная тревога, — бормочу я. — Какая-нибудь местная девица.

Дэй взволнованно оглядывает улицу. Я не удивлюсь, если у нас начнутся галлюцинации, в особенности здесь, в странном новом мире сверкающих огней и неоновой рекламы.

Как только мы двигаемся дальше, к нам подходит женщина. Рост пять футов семь дюймов, обвислые щеки, кожа розовато-загорелая, из-под засыпанной снегом шапки выбиваются несколько прядей черных волос, в руке планшет. Шея у нее плотно обмотана шарфом (судя по однородности, это искусственная шерсть), под подбородком на нем от дыхания намерзли кристаллики льда. На рукаве ровно над другим непонятным символом вышито «Улица Проктор».

— Вы не обозначились. Вы из какой корпорации? — спрашивает она.

Женщина не отрывает глаз от планшета, на который выведено что-то вроде карты с движущимися пузырьками. Каждый пузырек, кажется, соответствует пешеходу. Она, вероятно, хочет сказать, что мы не обозначились в виде пузырьков. Потом я понимаю, что на улице много таких, как она, и на всех одинаковые синие куртки.

— Так какая корпорация? — нетерпеливо переспрашивает она.

Дэй готов ответить, но я опережаю его.

— «Медитек», — произношу я одно из названий с рекламы.

Женщина обводит неодобрительным взглядом нашу одежду (грязные воротнички, измазанные брюки и ботинки).

— Наверное, новенькие, — добавляет она для себя, выстукивая что-то на своем планшете. — Значит, вы далеко от того места, где должны быть. Не знаю, сориентировались ли вы уже, но «Медитек» порядочно с вас вычтет, если опоздаете. — Она фальшиво улыбается и заводит свою песню: — Я представляю корпорацию «Клауд». Зайдите на Центральную площадь Трибьюна — купите хлебную продукцию из нашей новейшей линейки!

Женщина сердито поджимает губы и спешит прочь. Я вижу, как она останавливается перед другим человеком на улице и разыгрывает такое же представление.

Мы идем дальше на нетвердых ногах.

— Что-то с этим городом не так, — шепчу я.

Дэй крепко поддерживает меня.

— Поэтому я и не спросил у нее, где ближайший госпиталь, — отвечает он. — Держись. Что-нибудь придумаем.

Я пытаюсь ответить, но теперь почти не вижу, куда мы идем. Накатывает новая волна головокружения. Дэй что-то говорит, но я не понимаю ни слова — его голос доносится словно из-под воды.

— Что ты сказал?

Перед глазами все кружится. Колени подгибаются.

— Я сказал, может, нам… остановить кого… госпиталь…

Я падаю, машинально группируясь, откуда-то сверху на меня смотрят прекрасные глаза Дэя. Он кладет руки мне на плечи, но кажется, будто он за сто миллионов миль от меня. Я пытаюсь заговорить, но рот будто песком набит. Я погружаюсь в темноту.

Вспышка золотого и серого. У меня на лбу чья-то холодная рука. Я хочу дотронуться до нее, но стоит моим пальцам коснуться кожи, как рука исчезает. Дрожь не унимается — здесь невыносимый холод.

Мне наконец удается открыть глаза: я лежу на простой белой кушетке, моя голова покоится на коленях Дэя, который одной рукой обнимает меня за талию. Миг спустя я понимаю, что он смотрит на кого-то: в комнате еще три человека — они стоят перед нами. (На них прифронтовая форма солдат Колоний: усаженные золотыми пуговицами бушлаты с эполетами, золотыми и белыми кантами вдоль пол и характерный золотой сокол на обоих рукавах.) Я трясу головой. Довольно типичное психическое расстройство. Мозги работают медленно.

— …По туннелям, — говорит Дэй.

Потолочные лампы ослепляют меня. Я их замечаю только теперь.

— И давно вы в Колониях? — спрашивает один из троих.

Говорит он со странным акцентом. У него светлые усы и при таком освещении болезненный цвет лица.

— Ты лучше говори правду, парень. «Дескон» не любит врунов.

— Мы пришли сегодня вечером, — отвечает Дэй.

— А откуда вы пришли? Вы работаете на Патриотов?

Даже сквозь туман в голове я понимаю, сколь опасен этот вопрос. Они не обрадуются, если узнают, что именно мы расстроили их план убить Президента. Возможно, они даже еще не знают, что случилось. Рейзор говорил, что они лишь изредка отчитываются перед Колониями.

Дэй тоже понимает, что вопрос опасный, и избегает ответа.

— Мы пришли одни. — Он делает паузу, а потом я слышу в его голосе нетерпеливую нотку: — Прошу вас, у нее жар. Отвезите нас в госпиталь, и я расскажу все, что захотите. Я проделал столь долгий путь не для того, чтобы увидеть, как она умирает в полицейском участке.

— Госпиталь тебе будет стоить немалых денег, сынок, — отвечает человек.

Дэй шарит по моим карманам и находит пачку банкнот.

— У нас четыре тысячи республиканских…

— Мальчик, — обрывает его полицейский со смешком. — На четыре тысячи республиканских бумажек ты не купишь и тарелку супа. И потом, вы оба будете сидеть здесь, пока не появится коммандер. Потом вас отправят в лагерь для военнопленных на стандартный допрос.

Лагерь для военнопленных. Почему-то это пробуждает во мне воспоминание: как-то раз, больше года назад, Метиас взял меня на операцию. Мы преследовали военнопленного из Колоний по штатам Республики и убили его в Йеллоустоун-Сити. Помню кровь на земле, пропитанный кровью бушлат солдата. Меня охватывает паника, я протягиваю руку и вцепляюсь в воротник Дэя. Остальные в комнате испуганно вскрикивают, и я слышу клацанье затворов.

Дэй крепко обнимает меня в попытке защитить.

— Тише-тише, — шепчет он.

— Как зовут девушку?

Дэй снова смотрит на них.

— Сара, — лжет он. — Чем она может быть опасна? Она больна.

Они говорят что-то, Дэй злится, но мой мир снова превращается в хаос цвета, и я погружаюсь в бессознательный бред. Слышу громкие голоса, скрип тяжелой двери, а потом долгое время — ничего. Иногда мне кажется, будто я вижу Метиаса, он стоит в углу комнаты, смотрит на меня. Порой вместо него появляется Томас, и я не понимаю, что чувствую — злость или скорбь. Иногда я ощущаю руки Дэя на моих. Он просит меня успокоиться, говорит, что все будет хорошо. Потом все видения исчезают.

Проходит, кажется, несколько часов, и я снова различаю обрывки разговора:

— …из Республики?

— Да.

— Вы — Дэй?

— Да, я Дэй.

Шаркают ноги, слышатся недоверчивые восклицания.

— Да нет же, я его узнаю, — повторяет кто-то. — Узнаю, узнаю. Это он.

Снова шаркают ноги. Потом Дэй поднимается, и я падаю на холодную кушетку. Они уводят его куда-то. Уводят от меня.

Я хочу зацепиться за эту мысль, но лихорадка снова берет верх, и я проваливаюсь в черноту.

Я в квартире Рубинового сектора, моя голова на подушке, влажная, в поту, на мне легкое одеяло, я купаюсь в золотых лучах предвечернего солнца, проникающих через окна. Олли спит рядом, его огромные щенячьи лапы лениво покоятся на холодной мраморной плитке. Я понимаю: это невозможно, потому что мне почти шестнадцать, а значит Олли должно быть девять. Наверное, я сплю.

Влажное полотенце прикасается к моему лбу — я поднимаю взгляд и вижу Метиаса, он сидит рядом, осторожно кладет полотенце мне на лоб, чтобы вода не попала в глаза.

— Привет, Джучок, — улыбается он.

— Тебе никуда не надо? — шепчу я.

В животе тянущее чувство тревоги: Метиас не должен быть здесь. Мне кажется, он куда-то опаздывает.

Но брат отрицательно качает головой, отчего несколько прядей темных полос падают ему на лицо. В его глазах отражается солнце, они горят золотом.

— Я же не могу оставить тебя здесь одну.

Он смеется, и от этого я наполняюсь счастьем так, что, кажется, сейчас лопну.

— Посмотри правде в лицо: ты без меня беспомощна, как щенок. А теперь ешь суп. И меня не волнует, что он, на твой вкус, отвратителен.

Я отхлебываю из ложки. Ух ты, меня даже почти не тошнит.

— Ты останешься со мной?

Метиас наклоняется и целует меня в голову:

— Навсегда и до конца времен, малышка, пока тебя не начнет мутить от одного моего вида.

— Ты всегда обо мне заботишься, — улыбаюсь я. — Как ты находишь время для Томаса?

Метиас обдумывает мои слова, потом хмыкает:

— От тебя ничего не скроешь.

— Расскажи мне про вас.

Мне тяжело даются эти слова, правда я не понимаю толком почему. У меня такое чувство, будто я забыла что-то важное.

— Я никому не скажу. Ты, наверно, боялся, что коммандер Джеймсон узнает и припишет вас к разным патрулям?

Метиас опускает голову, сутулится:

— Просто не было повода сказать тебе об этом.

— Ты его любишь?

Я понимаю, что сплю и любые слова Метиаса — лишь проекция моих собственных мыслей на его образ. И все же я чувствую боль, когда он опускает голову и отвечает с еле заметным кивком:

— Думал, что да.

Я его едва слышу.

— Мне так горько, — шепчу я.

Он ловит мой взгляд глазами, полными слез.

Я пытаюсь обнять его за шею. Но вдруг все исчезает, и я оказываюсь в другом месте — на чужой кровати в комнате с выбеленными стенами. Метиас растворяется в дымке. Вместо него появляется Дэй, теперь он ухаживает за мной, его голова в обрамлении волос, светлых, как само сияние, нависает надо мной, его руки поправляют полотенце на моем лбу, глаза внимательно вглядываются в мои.

— Эй, Сара, — называет он меня вымышленным именем. — Не беспокойся, ты в безопасности.

Я моргаю, ошеломленная переменой обстановки.

— В безопасности?

— Нас задержали полицейские Колоний, а потом, когда узнали меня, отвезли в госпиталь. Видимо, здесь обо мне все слышали, и это работает на нас.

Дэй застенчиво мне улыбается.

Но на сей раз я настолько разочарована его появлением, мне так горько снова терять Метиаса на задворках моих снов, что я кусаю себе губы, чтобы не расплакаться. Руки у меня так ослабли, я бы, вероятно, все равно не смогла обнять брата за шею и удержать его.

Улыбка сходит с лица Дэя — он чувствует мою скорбь. Прикасается к моей щеке одной рукой. Его лицо так близко, оно лучится в мягком вечернем свете. Собравшись с силами, я приподнимаюсь, чтобы он прижал меня к себе.

— Ах, Дэй, — шепчу я в его волосы; рыдания, которые я так долго сдерживала, прорываются в мой голос. — Мне его так не хватает. Так не хватает. Мне так горько, так горько, что могло быть иначе.

Я снова и снова повторяю слова, что сказала Метиасу во сне, те слова, что буду всю жизнь повторять Дэю.

Дэй крепче прижимает меня к груди, гладит мои волосы, чуть покачивает, как ребенка. Я цепляюсь за него, как за спасительную соломинку; не в силах перевести дыхание, я утопаю в жару, грусти и пустоте.

Метиас снова исчез. Он всегда исчезает.

Дэй

Джун засыпает только через полчаса, накачанная лекарствами, что ей ввела медсестра. Она снова оплакивала брата — будто свалилась в яму и разбилась и теперь любой может увидеть ее кровоточащее сердце. Ее сильные темные глаза теперь смотрят… сломленно. Я морщусь. Я знаю, каково потерять старшего брата. Я смотрю, как ее глаза дергаются под закрытыми веками, возможно, она опять погрузилась в кошмар, из которого мне ее не вытащить. И поэтому я делаю то, что она всегда делает со мной, — глажу ее волосы, целую влажный лоб. Похоже, ей это мало помогает, но я все равно глажу и целую ее.

В госпитале относительно тихо, не считая некоторых звуков, накрывающих меня с головой одеялом белого шума. Потолочные лампы слабо гудят, что-то слышится и с улицы. Как и в Республике, на стенном экране поток новостей с фронта. Но в отличие от Республики, новости перемежаются рекламой, похожей на ту, что мы видели на улице. Рекламируют вещи, мне непонятные. Спустя какое-то время я отворачиваюсь от экрана. Я вспоминаю, как мама успокаивала Идена, когда он заразился чумой, как она шептала слова утешения, прикасалась своей больной забинтованной рукой к его лицу, как к кровати подходил Джон с миской супа.

Мне горько за все, сказала Джун.

Несколько минут спустя дверь в палату открывает женщина-солдат и подходит ко мне. Та самая, которая узнала меня и доставила в этот пятиэтажный госпиталь. Она останавливается передо мной, коротко кивает. Будто я офицер или какая-то важная персона. Не меньше меня удивляет и то, что она — единственный военный в палате. Они не видят во мне и Джун угрозы. Ни наручников, ни даже охранника у дверей. Знают ли они, что именно мы сорвали убийство Президента? Если они финансируют Патриотов, то рано или поздно узнают. А может, им вообще не известно, что мы работали на Патриотов? Рейзор взял нас в игре на довольно позднем этапе.

— Вашей подруге лучше, я полагаю?

Ее глаза останавливаются на Джун. В ответ я лишь киваю. Лучше, если никто здесь не узнает, что Джун — любимый гений Республики.

— С учетом ее состояния, — говорит женщина, — девушке придется остаться здесь до тех пор, пока она не сможет передвигаться самостоятельно. Если хотите, оставайтесь с ней здесь, но имейте в виду, корпорация «Дескон» будет счастлива оплатить для вас отдельную комнату.

Корпорация «Дескон» — еще одна штука, которой я не понимаю. Но я ни в коем случае не собираюсь выяснять причину их щедрости. Я настолько знаменит в Колониях, что мне обеспечивают лечение по высшему разряду в местном госпитале. Так что буду пользоваться, пока дают.

— Спасибо, — отвечаю я. — Меня все здесь устраивает.

— Мы принесем для вас дополнительную кровать, — говорит она, указывая на свободное место в палате. — Утром зайдем узнать, как у вас дела.

Я снова наблюдаю за Джун. Но женщина не уходит, и я поднимаю на нее удивленный взгляд:

— Могу я сделать для вас что-нибудь еще?

Она краснеет и отмахивается от моего вопроса, пытаясь напустить на себя непринужденный вид.

— Нет, я только… значит, вы Дэниел Элтан Уинг? — Она словно пробует мое имя на вкус. — «Эвергрин энтерпрайзис» печатает истории о вас. «Бунтарь Республики», «Призрак», «Непредсказуемый» — у них чуть не каждый день выходит новый рассказ с вашей фотографией. Говорят, вы в одиночку бежали из лос-анджелесской тюрьмы. Слушайте, вы и в самом деле встречались с певичкой Линкольн?

Эта мысль настолько нелепа, что я не могу не рассмеяться. Я не знал, что в Колониях следят за артистами Республики, назначенными правительством.

— Линкольн для меня старовата, вам не кажется?

Мой смех снимает напряжение — женщина смеется вместе со мной.

— В любом случае на этой неделе вы с ней встречаетесь. На прошлой «Эвергрин энт.» сообщала, что вы отразили все пули расстрельного взвода Республики и избежали казни.

Она снова смеется, но я на сей раз молчу.

Я не отражал пуль. Я позволил принять их на себя моему старшему брату.

Смех женщины стихает, когда она видит выражение моего лица. Она откашливается.

— Что касается туннеля, по которому вы пришли, мы его заделали. Уже третий туннель за месяц. Время от времени беженцы из Республики, подобно вам, пробираются сюда, жители Трибьюна устали разбираться с ними. Кому понравится, если гражданин вражеской страны вдруг поселяется в его городе? Обычно мы возвращаем беглецов через линию фронта в Республику. Вам повезло. — Она вздыхает. — Прежде вся территория на востоке и западе называлась Соединенными Штатами Америки. Вы это знаете?

Медальон из четверти доллара внезапно тяжелеет у меня на шее.

— Да, знаю.

— А про наводнения знаете? Они шли одно за другим и менее чем за два года затопили половину низинного юга. Вы, республиканцы, о таких местах, наверно, и не слышали. Луизиана исчезла. Флорида, Джорджия, Алабама, Миссисипи, Каролина — все они скрылись под водой. Так быстро, будто их никогда и не существовало. Ну разве что кое-где далеко в океане торчали из воды верхушки зданий.

— И поэтому вы переместились сюда?

— На западе больше земли. Представляете, сколько появилось беженцев? Тогда на западе построили стену, чтобы не пускать жителей восточных штатов; стена простиралась от севера Дакоты на юг до самого Техаса. — Женщина ударяет кулаком по ладони. — И тогда нам пришлось строить туннели, чтобы пробираться на запад. Во время пика миграции были прорыты тысячи туннелей. Потом началась война. Когда Республика стала использовать туннели для проведения внезапных атак, мы их все засыпали. Война идет уже так долго, что большинство людей и не помнят, что сражаются они из-за земли. Но когда высокая вода наконец спала, ситуация стабилизировалась. Мы стали Колониями Америки.

Когда она произносит последние слова, грудь ее раздувается от гордости.

— Война подходит к концу — в последнее время мы одерживаем победу за победой.

Помнится, в Ламаре Каэдэ говорила, что Колонии выигрывают войну. Я тогда даже не задумался об этом — в конечном счете что значат слова одного человека. Слухи? Но теперь солдат прямо передо мной говорит о победе как о почти свершившемся факте.

Мы смолкаем, потому что шум на улице становится громче. Я наклоняю голову, прислушиваясь. С того момента, как нас сюда доставили, через госпиталь прошли толпы людей, но я и не думал о них. А теперь мне кажется, я слышу свое имя.

— Вы не знаете, что там происходит? — спрашиваю я. — Нельзя перевести мою подругу в более спокойное место?

Женщина складывает руки на груди:

— Не хотите сами посмотреть, что там за шум?

Она жестом приглашает меня встать и подойти к окну.

Крики снаружи становятся оглушительными. Когда женщина-солдат распахивает балконную дверь и мы выходим в ночь, меня встречает порыв ледяного ветра и громкоголосый хор приветствий. Мигающие огни ослепляют, несколько секунд я только и могу, что стоять, держась за металлические перила, и смотреть вниз. Сейчас глубокая ночь, но под нашим окном собрались сотни людей, они не обращают внимания на снег. Все смотрят на меня. Многие держат самодельные плакаты.

«Добро пожаловать на нашу сторону», — читаю я.

«Призрак жив», — написано на другом.

«Низвергни Республику», — призывает третий. Их десятки. «Дэй — почетный гражданин Колоний!», «Добро пожаловать в Трибьюн, Дэй!», «Наш дом — твой дом!».

Они меня знают.

Женщина показывает на меня и улыбается толпе.

— Это Дэй! — кричит она.

Взрыв приветственных криков. Я стою неподвижно. Да и что делать, когда сотни людей выкрикивают твое имя так, будто с ума посходили? Я понятия не имею, как быть, а потому поднимаю руку и машу толпе.

— Вы здесь знаменитость, — поясняет женщина, перекрикивая шум толпы.

Кажется, ее все происходящее интересует гораздо больше, чем меня.

— Единственный бунтарь, с которым Республика ничего не может поделать. Поверьте мне, завтра утром вы будете героем всех новостей. «Эвергрин» на уши встанет, чтобы записать с вами интервью.

Она все говорит, но я ее больше не слушаю. Мое внимание привлекает один плакат. Его держит девушка, обмотанная шарфом до самого носа, ее лицо скрыто капюшоном.

Но я узнаю Каэдэ.

Голова идет кругом. Я тут же вспоминаю мигающий красный огонек в убежище, предупредивший нас с Джун о том, что кто-то приближается. Вспоминаю человека, который, как мне показалось, следовал за нами по улицам Трибьюна. Это была Каэдэ? Может, и другие Патриоты здесь? Ее плакат почти теряется в море других.

Он призывает меня вернуться. Немедленно.

Джун

Я снова грежу. Я в этом уверена, потому что со мной опять Метиас, тогда как я знаю, что он мертв. На сей раз я готова к его появлению и держу эмоции в узде.

Мы с Метиасом идем по улицам Пьерры. Повсюду солдаты Республики, они бегут сквозь грохот и взрывы, но нам двоим, кажется, ничто не грозит. Земля и шрапнель отскакивают от нас, не причинив вреда. Я чувствую себя неуязвимой или невидимой. Либо одно, либо другое. А то и все вместе.

— Что-то тут не так, — говорю я брату.

Я поднимаю глаза к крышам, потом снова вглядываюсь в хаос улиц. Где Анден?

Метиас задумчиво хмурится. Он идет, сцепив руки за спиной, идет элегантно, как подобает капитану. И золотые кисточки на его форме тихонько позвякивают на ходу.

— Я не знаю, что тебя беспокоит, — говорит он, почесывая едва заметную щетину на подбородке (в отличие от Томаса, он всегда чуть пренебрегал армейскими правилами опрятности). — Скажи — что.

— Всё вместе, — говорю я, делая круговое движение рукой. — Весь этот план. Что-то тут не так.

Метиас перешагивает через груду бетонных обломков.

— Что именно?

— Он.

Я показываю на крышу, где на виду стоит Рейзор и наблюдает за происходящим, скрестив руки на груди.

— Что-то с ним не так.

— Ну-ка, Джучок, пошевели мозгами, — говорит Метиас.

Я загибаю пальцы:

— Когда я села в машину за джипом Президента, водитель получил точные инструкции. Президент сказал, что меня нужно отвезти в госпиталь.

— А потом?

— А потом Рейзор все равно приказал водителям ехать к месту покушения. Он просто проигнорировал команду Андена. Вероятно, он сказал Президенту, что я настаиваю на прежнем маршруте. Только в такой ситуации Анден мог вернуться к первоначальному варианту.

Метиас пожимает плечами:

— И что это значит? Что Рейзор хотел довести план убийства до конца?

— Нет. Если бы покушение удалось, все бы узнали, кто не подчинился приказу Президента. Все бы узнали, что именно Рейзор приказал джипам двигаться избранным маршрутом. — Я хватаю Метиаса за руку. — Республика узнала бы, что именно Рейзор пытался убить Андена.

Метиас сжимает губы:

— Зачем Рейзору загонять себя в такую опасную ситуацию? Что еще странного ты заметила?

Я снова вспоминаю хаос столичной улицы.

— Понимаешь, с самого начала ему поразительно легко удавалось обеспечивать доступ Патриотов в офицерское общежитие Вегаса. Он приводил своих людей на воздухолет и уводил оттуда без всяких проблем. Он словно обладает сверхчеловеческой способностью скрываться.

— Может, и так, — говорит Метиас. — Ведь его же финансируют Колонии.

— Верно.

Я недоуменно провожу рукой по голове. Во сне пальцы у меня будто немые, я даже не чувствую ими волос.

— Это бессмысленно. Они должны были отменить покушение. Рейзору следовало вообще отказаться от плана, когда я спутала карты. Они бы вернулись в свое убежище, все обдумали, разработали другой план и попытались нанести новый удар. Может, через месяц-другой. Зачем Рейзору понадобилось рисковать своим положением, если покушение оказалось под угрозой срыва?

Метиас провожает взглядом республиканского солдата, пробегающего мимо. Солдат поворачивает голову к Рейзору на крыше и отдает ему честь.

— Если за Патриотами стоят Колонии, — говорит брат, — и они знают, кто такой Дэй, разве вас обоих не должны были сразу доставить к тому, кто за все отвечает?

Я пожимаю плечами. Вспоминаю время, проведенное с Анденом. Его новые радикальные законы, новый образ мышления. Потом вспоминаю о его напряженных отношениях с Конгрессом и сенаторами.

И тут сон рассыпается. Я открываю глаза. Теперь ясно, почему Рейзор так беспокоит меня!

Колонии не финансируют Рейзора. Да что там говорить — Колонии понятия не имеют, что замышляют Патриоты. Вот почему Рейзор не отменил покушение. Он, конечно, не опасался, что Республика узнает о его работе на Патриотов.

Ведь Республика сама наняла Рейзора убить Андена.

Дэй

Когда мы с женщиной-солдатом оставляем за спиной балкон и толпу людей, я вижу, что у нашей двери дежурит охрана («Чтобы к вам не вломились поклонники», — поясняет солдат перед уходом). Я прошу у медиков еще пару одеял и лекарство для Джун. Я жалею, что вышел и увидел Каэдэ под балконом. Крики постепенно стихают. Наконец все погружается в тишину. Теперь мы совсем одни, если не считать охраны за дверью.

Все готово, но я неподвижно стою у кровати Джун. Здесь нет ничего, что я мог бы превратить в оружие. Если нам и в самом деле придется сегодня бежать, остается только надеяться, что ни с кем не будем сражаться. Что до утра никто нас не хватится.

Я встаю и направляюсь к балкону. Снег внизу почернел от грязи, нанесенной обувью людей. Каэдэ, конечно, уже нет. Некоторое время я разглядываю город, размышляя над ее плакатом.

Зачем Каэдэ требует моего возвращения в Республику? Чего она хочет — заманить меня в ловушку или предупредить? Но если она враг, то зачем отправила в нокаут Бакстера, позволив нам исчезнуть в Пьерре? Она даже советовала нам бежать, пока Патриоты до нас не добрались. Я смотрю на Джун — она все еще спит. Дыхание у нее выровнялось, а румянец со щек чуть сошел. Но я не отваживаюсь трогать ее.

Проходит еще несколько минут. Я жду — не проявится ли Каэдэ снова. После всего, что так быстро с нами происходило, мне непривычно полное бездействие. Внезапно у нас появилось столько времени, что я не знаю, куда его девать.

Что-то ударяется о дверь балкона — я вскакиваю на ноги. Может, треснула ветка дерева или с крыши упала черепица? Некоторое время ничего не происходит. Потом что-то снова бухает в стекло.

Я медленно отхожу от кровати Джун, подкрадываюсь к окну и внимательно смотрю в окно. Никого нет. Я перевожу взгляд на балконную дверь — за ней отчетливо видны два камушка, к одному из них привязана бумажка.

Приоткрыв балконную дверь, я хватаю записку, затем снова запираю дверь и разворачиваю листочек. На нем написанные в спешке слова:

«Выходи. Я одна. Ситуация критическая. Пришла помочь. Надо поговорить. К.».

Ситуация критическая. Комкаю бумажку в руке. Что такое, на ее взгляд, «критическая ситуация»? Разве все, что происходит сейчас вокруг, не критическая ситуация? Каэдэ помогла нам бежать, но это еще не значит, что я готов довериться ей.

И минуты не проходит, как о стекло ударяется третий камень. На сей раз послание гласит: «Если не поговоришь со мной — пожалеешь. К.».

От ее угрозы я закипаю. Каэдэ вполне может сдать нас за то, что мы сорвали план Патриотов. Я не двигаюсь, перечитываю записку.

«Почему бы не выйти на пару минут?» — уговариваю я себя.

Правильно. Этого хватит, чтобы выяснить, чего хочет Каэдэ. А потом вернусь.

Я беру куртку, делаю глубокий вдох и подхожу к балконной двери. Мои пальцы бесшумно открывают защелку. Холодный ветер ударяет в лицо, когда я проскальзываю на балкон, пригибаюсь, перевожу запор в закрытое положение и захлопываю дверь. Теперь, если кто-то захочет вломиться внутрь, чтобы навредить Джун, шум насторожит охранников. Я перепрыгиваю через перила, разворачиваюсь и хватаюсь руками за карниз. Я спускаюсь на руках, пока не добираюсь до второго этажа. Потом вытягиваюсь и отпускаю руки.

Подошвы попадают в пушистый снег, раздается тихий хруст. Я в последний раз бросаю взгляд на карниз второго этажа, запоминаю расположение госпиталя на улице, потом засовываю волосы под куртку и прижимаюсь к стене.

Улицы в такой час пусты и тихи. Я целую минуту жду, прижавшись к зданию, после чего потихоньку осматриваюсь. Ну, Каэдэ, где ты? Дыхание облачками вырывается изо рта. Обшариваю взглядом ниши и щели поблизости — не грозят ли они опасностью. Но я один. Ты хотела встретиться здесь со мной? Ну, я здесь!

«Поговори же со мной», — шепчу я, двигаясь вдоль здания.

Ищу глазами уличные патрули, но никого не вижу.

Вдруг останавливаюсь. В одном из проулков скорчилась небольшая фигурка. Я напрягаюсь.

— Выходи, — говорю я достаточно громко, чтобы человек меня услышал. — Я знаю, ты здесь.

Из тени появляется Каэдэ, машет мне.

— Иди со мной, — шепчет она. — Быстрее.

Она ныряет в узкий проулок, скрытый усыпанными снегом кустами. Мы доходим до пересечения с более широкой улицей, на которую Каэдэ резко сворачивает. Я спешу за ней. Мои глаза обшаривают каждый закуток. Я засекаю все точки, где смогу взобраться повыше, если кто-то попытается застать меня врасплох. Я весь напряжен.

Каэдэ постепенно замедляет шаг, наконец мы идем бок о бок. На ней те же брюки и ботинки, что и во время покушения, но военный мундир она поменяла на шерстяную куртку и шарф. Темная полоса смыта с ее лица.

— Ну, только давай скорее, — говорю я. — Не хочу оставлять Джун надолго одну. Ты что здесь делаешь?

Я выдерживаю дистанцию между нами на тот случай, если ей взбредет в голову ударить меня ножом или что-нибудь в этом роде. Кажется, мы и правда здесь одни, но все же я придерживаюсь главной улицы, где в случае опасности у меня будет возможность улизнуть. Мимо нас проходят несколько рабочих, их освещают рекламные огни. Глаза Каэдэ горят почти безумной тревогой, такое выражение на ее лице кажется абсолютно неестественным.

— Не могла забраться в твою палату, — говорит она.

Шарф приглушает ее слова, и она нетерпеливо сдвигает его вниз.

— Чертова охрана меня бы услышала. Поэтому в неуловимых числишься ты, а не я. Клянусь, я здесь не для того, чтобы навредить твоей драгоценной Джун. Если она там одна, ей ничего не грозит. Мы быстро.

— Ты шла за нами по туннелю?

Каэдэ кивает:

— Удалось немного расчистить завал и протиснуться на другую сторону.

— А где остальные?

Она плотнее натягивает перчатки, дует на пальцы и ругает погоду.

— Их здесь нет. Я одна. Мне нужно тебя предупредить.

У меня начинает потягивать живот.

— Что-то случилось? С Тесс?

Каэдэ перестает дуть на пальцы и ощутимо бьет меня по ребрам.

— Покушение сорвалось. — Она поднимает руки, чтобы я ее не прерывал. — Да-да, я знаю, ты уже в курсе. Многие Патриоты арестованы. Некоторым из них удалось бежать — нашей Тесс, по крайней мере, удалось. Она скрылась вместе с несколькими пилотами и неуловимыми. Бакстер и Паскао тоже.

С моих губ срывается ругательство. Тесс. У меня возникает спонтанное желание найти ее, убедиться, что она в безопасности, но тут я вспоминаю ее последние слова, обращенные ко мне. Мы идем дальше, и Каэдэ продолжает:

— Я не знаю, где они теперь. Но вот чего и ты не знаешь. Даже я об этом не подозревала, пока вы с Джун не сорвали покушение. Джордан — девушка-неуловимая, ты ведь ее помнишь? — нашла эту информацию на жестком диске компьютера и передала одному из наших хакеров. — Каэдэ делает глубокий вдох и опускает взгляд в землю, ее резкий голос стихает. — Рейзор всех нас облапошил. Он лгал Патриотам, а потом сдал их Республике.

Я резко останавливаюсь:

— Что?

— Рейзор говорил, что для убийства Президента и разжигания революции нас наняли Колонии. Он нам врал. В день покушения выяснилось, что финансирует Рейзора Сенат Республики, а вовсе не Колонии. — Каэдэ мотает головой. — Можешь в это поверить? Республика наняла Патриотов, чтобы убить Андена.

Я ошарашенно молчу. Затем вспоминаю слова Джун — она говорила, что Конгресс не любит нового Президента, а сама считала Рейзора лжецом. Говорила, что его слова не стыкуются.

— Все в шоке, кроме Рейзора.

Мы идем дальше.

— Сенаторы хотят смерти Андена. Они решили, что могут нас использовать, а потом объявить виноватыми.

Кровь по венам течет так быстро, что я почти не слышу собственных слов:

— Зачем это Рейзору? Он ведь возглавлял Патриотов десять лет. И потом, я думал, что Конгресс как раз пытается предотвратить революцию.

Плечи Каэдэ сутулятся, с губ срывается облачко.

— Пару лет назад Рейзора арестовали за связь с Патриотами. И он заключил сделку с Конгрессом: он с мятежниками организует убийство Андена, молодую искру перемен, а Конгресс забывает все его прегрешения. В конечном счете Рейзор станет новым правителем, а если на него будете работать вы с Джун, то вообще превратится в народного героя. Общество посчитает, что у власти Патриоты, тогда как на самом деле Республика останется Республикой. Рейзор не хочет восстановить Соединенные Штаты, он лишь хочет спасти свою шкуру. Ради этого он встанет на любую сторону.

Я закрываю глаза. Мой мир рушится. Ведь Джун предупреждала меня о Рейзоре. Все последнее время я работал на Сенат Республики. Именно ему нужен мертвый Анден. Теперь понятно, почему Колонии не в курсе замыслов Патриотов. Я открываю глаза.

— Но покушение не удалось, — говорю я. — Анден все еще жив.

— Анден все еще жив, — повторяет Каэдэ. — Слава богу.

Почему я сразу не доверился интуиции Джун? Моя ненависть к Президенту чахнет и хиреет, слабеет на глазах. Не означает ли это… что он и в самом деле отпустил Идена? Может быть, мой брат свободен и находится в безопасности? Я смотрю на Каэдэ.

— И ты проделала весь этот путь по туннелю, чтобы сообщить мне о Рейзоре? — шепчу я.

— Ну да. А знаешь почему? — Она подается ко мне, наши носы почти соприкасаются. — Анден вот-вот потеряет власть над страной. Люди готовы восстать против него. Если он падет, нам придется попотеть, чтобы Республика не оказалась в руках Рейзора. Пока Анден борется за контроль над военными, а Рейзор и коммандер Джеймсон пытаются противодействовать ему. Правительство расколется на две фракции.

— Постой, ты говоришь, коммандер Джеймсон? — спрашиваю я.

— На том компьютере осталась запись разговора между ней и Рейзором — помнишь, мы столкнулись с ней на борту «Династии»? Рейзор сделал вид, будто и не подозревал, что она окажется на воздухолете. Но я думаю, она тебя узнала. Наверно, хотела увидеть тебя собственными глазами. Убедиться, что ты работаешь на Рейзора. — Каэдэ морщится. — И как я только не почувствовала, что Рейзор лжет? И по поводу Андена ошибалась.

— Почему тебя волнует судьба Республики? — спрашиваю я.

Ветер поднимает снежные хлопья с земли — такие же холодные, как и мои слова.

— И почему теперь?

Каэдэ покачивает головой, ее губы сжимаются в узкую линию.

— Да, я участвовала во всем этом ради денег. Но, во-первых, мне не заплатили, потому что план сорвался. А во-вторых, я не подписывалась на уничтожение страны — на предательство всех граждан Республики, на передачу власти такому же дерьмовому Президенту. — Она замолкает на секунду, глаза туманятся. — Не знаю… может, я надеялась, что с Патриотами я обрету более благородную цель, чем деньги. Объединение двух наших свихнувшихся стран. Вот было бы здорово!

Зимний ветер жалит мое лицо. Каэдэ не обязана говорить, зачем она проделала долгий путь для встречи со мной. Я выслушал ее и теперь знаю зачем. Я вспоминаю, что сказала мне в Ламаре Джун: «Они все надеются на тебя, Дэй. Ждут твоего следующего шага». Может быть, я теперь единственный человек, способный спасти Андена. Единственный человек, которого послушает народ Республики.

Мы замолкаем и отходим глубже в тень, а мимо нас пробегают двое полицейских. Разбрасывают ботинками снег. Они исчезают в проулке, из которого вышли мы с Каэдэ. Куда это они?

Каэдэ трогается с места, ее шарф опять закрывает рот.

— Так что насчет Колоний? — говорю я.

— А что насчет Колоний? — невнятно спрашивает она через ткань.

— Что, если Республика падет и ее завоюют Колонии? Как тебе такая идея?

— Речь никогда не шла о победе Колоний. Патриоты выступают за воссоздание Соединенных Штатов. И эта цель достижима.

Каэдэ замолкает, жестом предлагая свернуть на другую улицу. Мы проходим еще два здания, останавливаемся у ряда обветшалых зданий.

— Что здесь? — спрашиваю я Каэдэ, но она не отвечает.

Я разглядываю здание напротив. В нем этажей тридцать, но оно очень длинное. Через каждые несколько десятков ярдов я вижу небольшие темные входы, прорезанные в нижнем этаже. С торцов, из окон и обваливающихся балконов капает вода, от которой стены поросли уродливым грибком. Сооружение тянется далеко вдоль улицы, с высоты оно должно выглядеть как гигантский угольно-черный кирпич.

Я смотрю на здание, раскрыв рот. Я видел сияющие небоскребы Колоний, странно, что здесь есть и такие здания. Я бывал в заброшенных домах Республики, и у них вид получше этого. Я заглядываю в черный вход.

Там нет ничего, кроме темноты, капающей воды да слабого эха, отдающегося от ступеней. То там, то здесь мелькает свет, словно кто-то бродит с фонариком. Я поднимаю голову к верхним этажам: большинство окон треснуто и разбито или вообще отсутствует. На некоторые натянут полиэтилен. Вода капает в старые кастрюли на балконах, на некоторых висят веревки с потрепанным бельем. Вероятно, там живут люди. От этой мысли меня пробирает дрожь. Я оглядываюсь на сверкающие небоскребы, потом снова перевожу взгляд на разрушающееся здание.

Наше внимание привлекает движение в конце улицы. Я отрываю взгляд от здания. Неподалеку мы видим женщину средних лет в мужских ботинках, поношенном пальто, она громко возражает двум мужчинам в тяжелых пластиковых доспехах. У обоих прозрачные забрала, на головах широкополые шляпы.

— Смотри, — шепчет Каэдэ.

Она тащит меня в темный проем между дверями. Чуть высунув головы, мы прислушиваемся. Хотя расстояние значительное, женский голос далеко разносится в тихом холодном воздухе.

— …всего один платеж пропустила за год, — говорит женщина. — Утром я первым делом сбегаю в банк и отдам вам все деньги, какие у меня есть…

Один из мужчин прерывает ее:

— Такова политика «Дескона», мадам. Мы не можем расследовать преступления для клиентов, которые задерживают платежи местной полиции.

По лицу женщины текут слезы, она так заламывает руки, что я боюсь, как бы она не сорвала с них кожу.

— Но ведь вы можете что-то сделать, — рыдает она. — Я же могу принести что-нибудь в ваше или другое полицейское отделение…

Второй человек отрицательно покачивает головой:

— Все отделения разделяют политику «Дескона». Кто ваш наниматель?

— Корпорация «Клауд», — с надеждой в голосе отвечает женщина, словно эта информация может убедить их помочь ей.

— Корпорация «Клауд» не поощряет нахождения своих сотрудников на улице после одиннадцати вечера. — Он кивает на разрушающееся здание. — Если вы не вернетесь домой, корпорация «Дескон» сообщит в «Клауд» и вы потеряете работу.

— Но у меня украли абсолютно все! — Женщина громко рыдает. — Дверь у меня… напрочь выломана… исчезла вся одежда и еда. Человек, который сделал это, живет на моем этаже, пожалуйста, пойдемте со мной, вы его сразу поймаете… я знаю номер его квартиры…

Двое полицейских уже уходят прочь. Женщина плачет, просит о помощи, но они словно не слышат ее.

— Но мой дом… если вы не сделаете что-нибудь… то как я… — всхлипывает она.

Полицейские снова предупреждают, что могут о ней сообщить.

Когда они уходят, я спрашиваю у Каэдэ:

— Что это было?

— Разве не понятно? — усмехается Каэдэ, когда мы возвращаемся из темного проема на улицу.

Мы молчим. Наконец Каэдэ говорит:

— Рабочий класс всюду унижают. Я вот как думаю: Колонии в некотором роде лучше Республики. Можешь верить, можешь нет, но обратное тоже справедливо. Ничего похожего на ту дурацкую утопию, которую ты представлял. Ее просто не существует, Дэй. Говорить тебе об этом раньше не имело смысла. Такие вещи нужно видеть своими глазами.

Мы идем назад к госпиталю. Мимо нас быстрым шагом проходят еще два солдата, они нас словно не замечают. Миллион мыслей мечется в голове. Мой отец, вероятно, никогда не был в Колониях, а если и был, то видел страну лишь поверхностно, как мы с Джун по прибытии. В горле образуется комок.

— Ты веришь Андену? — спрашиваю я мгновение спустя. — Стоит его спасать? Стоит спасать Республику?

Каэдэ поворачивает еще несколько раз. Наконец она останавливается у магазина с миниатюрными экранами в витрине, каждый передает свою программу. Каэдэ ведет меня в узенький проулок, примыкающий к магазину, и там тьма поглощает нас. Она останавливается и показывает на экраны, работающие внутри. Я вспоминаю, что мы с Джун на пути в город проходили мимо похожего магазина.

— Колонии всегда перехватывают новости Республики и транслируют здесь, — говорит Каэдэ. — Для этого отведен целый канал. Этот сюжет крутят с момента неудавшегося покушения.

Я пробегаю глазами заголовки на экране. Поначалу я просто тупо прочитываю их, не вникая в смысл, — меня не отпускают новости о Патриотах, но минуту спустя я понимаю, что передают не сводки с фронтов и не известия Колоний, речь идет об Президенте Республики. При виде Андена на меня накатывает волна неприязни. Я напрягаю слух, пытаясь услышать голос диктора, предполагая, что в Колониях те или иные события трактуются иначе, чем в Республике.

Под записью обращения Андена текст. Я читаю с недоумением:

ПРЕЗИДЕНТ ОСВОБОЖДАЕТ МЛАДШЕГО БРАТА ИЗВЕСТНОГО БУНТАРЯ ДЭЯ. ЗАВТРА ПОСЛЕДУЕТ ОБРАЩЕНИЕ К ОБЩЕСТВУ С КАПИТОЛИЙСКОЙ БАШНИ.

«А пока, — говорит Президент на записи, — Иден Батаар Уинг официально освобожден от военной службы и в знак благодарности за его особый вклад также освобожден от Испытаний. Все остальные, кто перемещался вдоль линии фронта, тоже освобождены и переданы семьям».

Не верю своим глазам, тру их и перечитываю еще раз.

Подпись никуда не делась. Анден освободил Идена.

Я вдруг перестаю чувствовать холод. Я вообще ничего не чувствую. Ноги слабеют. Дышу я в такт с биением сердца. Невозможно. Наверно, Президент делает это публичное заявление, чтобы заманить меня в Республику, к себе на службу. Пытается провести меня и подать себя в лучшем виде. Не мог он добровольно освободить Идена и всех остальных, включая того мальчика, которого я видел в поезде. Невозможно.

Невозможно? Даже после всего, что мне рассказала Джун и только что — Каэдэ? Даже теперь я не доверяю Андену? Что со мной такое?

Я слушаю обращение Андена дальше, вскоре оно сменяется репортажем — я вижу Идена, его выводят из здания суда без кандалов, в одежде, в какую одевает своих детей элита общества.

Его светлые кудри аккуратно расчесаны. Он оглядывает улицу слепыми глазами, но улыбается. Я поглубже засовываю руку в снег, чтобы успокоиться. У Идена здоровый вид, ухоженный. Когда это снято?

Обращение Андена заканчивается, теперь показывают неудавшееся покушение, а затем сводку с фронтов. Заголовки ничуть не похожи на то, к чему я привык в Республике.

НЕУДАЧНОЕ ПОКУШЕНИЕ НА РЕСПУБЛИКАНСКОГО ПРЕЗИДЕНТА, САМЫЕ ПОСЛЕДНИЕ ИЗВЕСТИЯ О БЕСПОРЯДКАХ В РЕСПУБЛИКЕ.

Крупным буквам сопутствуют малые в углу: «НАСТОЯЩАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ БЫЛА ОБЕСПЕЧЕНА КОРПОРАЦИЕЙ „ЭВЕРГРИН ЭНТ.“». И теперь уже знакомый круговой символ рядом с надписью.

— Ты должен принять решение насчет Андена, — говорит Каэдэ.

Она останавливается, чтобы стряхнуть снежинки с ресниц.

Я был не прав. Эта мысль мертвым грузом лежит на душе, камнем вины за то, что я с такой злобой напустился на Джун, когда она пыталась объяснить мне все это в подземном убежище. А каких мерзостей я ей наговорил! Я думаю о странной тревожной рекламе, которую видел здесь, о трущобах для бедняков, о разочаровании, которое испытал, узнав, что Колонии вовсе не тот безупречный мир, каким представлял их мой отец. Вот к чему сводится его мечта о сверкающих небоскребах и лучшей жизни.

Я помню свою мечту, когда все кончится, бежать в Колонии с Джун, Тесс, Иденом. Начать новую жизнь, оставить Республику в прошлом. Может быть, я стремился убежать не туда, хотел спастись не от того? Вспоминаю все свои столкновения с военными. Свою ненависть к Андену и всем, кто вырос в богатстве. Потом представляю себе трущобы, в которых вырос сам. Я ненавижу Республику? Я хочу ее краха? Но только теперь до меня доходит: я ненавижу законы Республики, но саму Республику люблю. Я люблю ее людей. Я делаю это не для Президента, я делаю это для них.

— А громкоговорители на Капитолийской башне все еще подключены к уличным экранам? — спрашиваю я у Каэдэ.

— Насколько мне известно — да, — отвечает она. — Столько неразберихи в последние сорок восемь часов, что вряд ли кто-то заметил перемонтированные провода.

Я поднимаю взгляд на крыши, где в ожидании стоят истребители.

— Ты не хвастала, когда называла себя хорошим летчиком? — спрашиваю я.

Каэдэ пожимает плечами и усмехается:

— Я лучший летчик.

Постепенно у меня вызревает план.

Мимо пробегают еще двое солдат. На сей раз меня охватывает беспокойство. Эти солдаты, как и предыдущие, сворачивают в проулок, из которого пришли мы с Каэдэ. Я проверяю, нет ли еще солдат, а потом спешу в темноту улицы. Нет, нет. Только не сейчас.

Каэдэ следует за мной по пятам.

— Что там? — шепчет она. — Ты стал белее снега.

Я оставил ее одну в таком месте, которое считал безопасной гаванью. Оставил на съедение волкам. И если с ней что-то случится из-за меня… Я перехожу на бег.

— Думаю, они спешат в госпиталь, — говорю я. — За Джун.

Джун

Я резко прихожу в себя, поднимаю голову, осматриваю комнату. Видение с Метиасом исчезает. Я в палате, Дэя нигде не видно. Глубокая ночь. Кажется, мы уже были здесь. Я смутно помню Дэя сидящим у моей кровати, потом он выходит на балкон, приветствует ликующую толпу. Теперь его нет. Куда он ушел?

Хоть я и плохо соображаю, но через секунду понимаю, что меня разбудило. Я в комнате не одна. Здесь еще с полдесятка солдат Колоний. Высокая женщина-солдат с длинными рыжими волосами держит меня на прицеле.

— Она? — спрашивает женщина, не опуская винтовки.

Военный постарше кивает:

— Да. Не знал, что Дэй прячет солдата Республики. Перед нами не кто иная, как Джун Айпэрис. Самый знаменитый гений Республики. Корпорация «Дескон» будет на седьмом небе. Эта пленная стоит кучу денег. — Он холодно улыбается мне. — Ну, детка, скажи нам, куда отправился Дэй.

Прошло шестнадцать минут. Солдаты связали мне руки за спиной временными наручниками. В рот засунули кляп. Трое стоят у открытой двери в палату, остальные дежурят у балкона. Я издаю стон. Хотя жар прошел и суставы не болят, голова еще кружится. Куда делся Дэй?

Один из солдат говорит в микрофон:

— Да. — И после паузы: — Мы переведем ее в камеру. «Дескон» получит от нее немало полезной информации. Как только задержим Дэя, отправим его на допрос.

Другой солдат держит открытую дверь ботинком. Я догадываюсь: они ждут каталку, чтобы можно было меня увезти. Значит, у меня есть две-три минуты, чтобы освободиться.

Я сжимаю зубами кляп, подавляю тошноту и проглатываю его. Мои мысли и воспоминания смешались. Я моргаю — не могу понять, не галлюцинация ли это. Республика финансирует Патриотов. Как же я не поняла раньше? Так все было очевидно с самого начала — дорогая обстановка в помещениях, легкость, с которой Рейзор перебрасывал нас из одного места в другое.

Я смотрю на солдата, который говорит в микрофон. Как мне предупредить Дэя? Он, вероятно, ушел через балкон; когда вернется, меня здесь не найдет, а его будут ждать солдаты, чтобы увезти на допрос. Они даже могут решить, что мы — шпионы Республики. Я без конца перебираю колечко из скрепок.

Колечко из скрепок.

Мои руки замирают. Я медленно снимаю колечко с пальца у себя за спиной и пытаюсь раскрутить скрепки. Один из солдат кидает на меня взгляд, но я закрываю глаза и издаю тихий стон. Он возвращается к разговору. Я распрямляю скрепки, из которых сплетено колечко. Шесть переплетений каждой скрепки. Раскручиваю две первых. Потом распрямляю остальные и сгибаю в некое подобие (как мне хочется надеяться) буквы Z. От этих движений руки начинают болеть.

Вдруг один из солдат у балкона замолкает и смотрит в окно. Он некоторое время обшаривает глазами улицы. Если он и засек Дэя, то Дэй, вероятно, снова исчез. Солдат оглядывает крыши, потом теряет к ним интерес и возвращается в прежнее положение. Из коридора доносится разговор и безошибочно узнаваемый стук колес по плиточному полу. Они везут сюда каталку.

Нужно поторопиться. Я вставляю в замок наручников одну, потом вторую согнутую скрепку. Руки мучают меня, но нет времени дать им отдых. Я осторожно шарю скрепкой в замке, чувствую, как она прикасается к внутренним деталям, наконец находит рычажок. Поворачиваю скрепку, пытаясь отвести рычажок.

— «Дескон» с подкреплением уже в пути, — бормочет солдат.

В этот момент я двигаю вторую скрепку, и замок еле слышно щелкает. Два солдата и медсестра появляются с каталкой, останавливаются в дверях, потом идут ко мне. Замок отпирается, я чувствую, как наручники с тихим звоном спадают с рук. Солдат вперяет в меня свои молочно-белые глаза, недовольно кривит губы. Он замечает почти невидимую перемену в моем лице, звон наручников он тоже уловил. Он переводит взгляд на мои руки.

Если я собираюсь бежать, другого шанса не будет.

Я резко перекатываюсь через край кровати и вскакиваю на ноги. Словно волна, накатывает головокружение, но мне удается не упасть. Солдат, держащий меня под прицелом, выкрикивает предупреждение, но ему не хватает скорости. Я изо всех сил пинаю каталку, и она переворачивается, сбивая с ног одного из военных. Меня пытается схватить другой, но я делаю обманное движение, и мне удается уйти от него. Я устремляю взгляд на балкон.

Там все еще стоят трое солдат. Они кидаются на меня. От двух мне удается ускользнуть, но третий хватает меня за плечи, фиксирует шею и бросает на пол. У меня перехватывает дыхание. Я бешено сопротивляюсь, пытаясь освободиться.

— Не двигаться! — вопит один, другой пытается защелкнуть наручники у меня на запястьях.

Он вскрикивает, когда мне удается вывернуться и вонзить зубы ему в руку.

Проку от этого мало. Меня хватают, обездвиживают.

Вдруг балконная дверь разбивается на миллион осколков. Солдаты испуганно поворачиваются на звон. Все приходит в движение. За криками и суетой я вижу, как в палату с балкона врываются два человека. Одна из них девушка, и я ее узнаю. Каэдэ? Я не верю своим глазам.

Другой — Дэй.

Каэдэ бьет одного из солдат ногой в шею. Дэй налетает на солдата, который держит меня, и вместе с ним падает на пол. Никто и глазом не успевает моргнуть, как Дэй снова оказывается на ногах. Он хватает меня за руки, поднимает с пола.

Каэдэ уже на перилах балкона.

— Не стрелять! — слышу я крик за спиной. — Они ценный товар!

Дэй тащит меня на балкон, одним прыжком оказывается на перилах. Они с Каэдэ пытаются затащить и меня, а к нам уже бегут двое.

Я оседаю на колени. Неожиданная вспышка энергии вконец вымотала не оправившийся от болезни организм — я еще слишком слаба. Дэй спрыгивает с перил, становится на колени рядом со мной. Каэдэ испускает воинственный клич, сбивает с ног одного из солдат.

— Увидимся там! — кричит Каэдэ.

Она устремляется в воцарившийся в палате хаос, проносится мимо растерявшихся охранников, я вижу, как она выскальзывает из рук одного из них и исчезает за дверью в коридоре.

Дэй берет мои руки, закидывает их себе на шею.

— Держись крепче.

Он выпрямляется, я обхватываю его ногами и изо всех сил сцепляю руки. Под его ботинками хрустит битое стекло, он забирается на перила балкона и перепрыгивает на выступ, идущий по всему второму этажу. Я сразу понимаю, куда мы держим путь — на крышу, где стоят истребители. Каэдэ бежит по лестнице, а мы пробираемся более коротким маршрутом.

Мы перемещаемся на карниз второго этажа. Я что есть силы цепляюсь за Дэя. Пряди его волос падают мне на лицо, когда он перебирается на выступ третьего этажа. Я слышу его учащенное дыхание, ощущаю своим телом его напрягшиеся мускулы. Еще два этажа. Один из солдат пытается было следовать за нами, но потом все же выбирает лестницу.

Дэй с трудом находит опору для ног, преодолевая еще один этаж. Мы почти добрались до крыши. По лужайке внизу рассыпаются солдаты, я вижу, как они целятся в нас. Дэй, сжав зубы, опускает меня на карниз.

— Иди первая, — шепчет он и подталкивает меня.

Я цепляюсь за выступ крыши, собираю все силы и подтягиваюсь. Перевалившись через край, я разворачиваюсь и протягиваю руку Дэю. Теперь он тоже запрыгивает на крышу. Я вижу темно-красный подтек на его руке. Наверное, поранился, пробираясь наверх.

Голова идет кругом.

— Твоя рука, — говорю я.

Он только мотает головой, подхватывает меня за талию и тащит к ближайшему истребителю. Через дверь на крышу высыпают солдаты. Я смотрю на бегущего впереди. Это Каэдэ.

Дэй

Каэдэ не теряет времени. Она показывает на ближайший истребитель и бежит по трапу к кабине. Раздаются выстрелы. Джун тяжело опирается на меня. Я чувствую, как иссякают ее силы, подхватываю на руки, прижимаю к груди и несу. Солдаты, поняв замысел Каэдэ, двигаются быстрее. Но она значительно опережает их. Я с Джун несусь к трапу.

Двигатель истребителя оживает, когда мы подбегаем к нижней ступеньке трапа, и под брюхом самолета два больших сопла медленно переходят из горизонтального в вертикальное положение, мы готовимся к взмыть прямо в небо.

— Скорее, черт подери! — кричит Каэдэ из кабины.

Она исчезает из виду, и мы слышим поток проклятий.

— Опусти меня, — говорит Джун.

Джун спрыгивает на ноги, колени у нее подгибаются, но она находит в себе силы преодолеть две первые ступеньки. Я иду следом, не сводя глаз с солдат. Они совсем близко. Джун удается забраться в кабину. Я на полпути к кабине, когда один из солдат хватает меня за брючину и тащит вниз. «Помни о равновесии. Держись на подушечках пальцев. Бей в уязвимое место», — я лихорадочно вспоминаю урок Джун. Когда солдат замахивается, я прыгаю вниз, занимаю позицию сбоку от него и изо всех сил бью ниже ребер. Он падает на колени. Удар в печень.

Ко мне подбегают еще двое, я становлюсь в боевую стойку, но тут один вскрикивает и падает на спину у трапа с пулей в плече. Я кидаю взгляд наверх, вижу пистолет Каэдэ в руках Джун, она целится в солдат. Я снова вскакиваю на трап и мигом оказываюсь наверху. Джун, пристегнутая, уже сидит в среднем кресле, за креслом пилота.

— Давай уже! — орет Каэдэ.

Двигатель снова громко ревет. У меня за спиной по трапу поднимаются несколько солдат.

Я встаю ногами на верхнюю ступень, отстегиваю крепления, хватаюсь за выступ кабины и изо всех сил отталкиваю трап ногами. Секунду он неуверенно балансирует, потом переворачивается. Солдаты кричат и разбегаются в стороны. Когда трап ударяется о крышу, я уже сижу в самолете и пристегиваюсь к последнему сиденью. Каэдэ закрывает кабину. Мой желудок жалобно стонет, когда самолет взмывает вверх. Сквозь стекло я вижу пилотов, бегущих к самолетам на крышах соседних зданий и ко второму самолету на крыше госпиталя.

— Черт их всех подери! — кричит Каэдэ с пилотского места. — Я их всех поубиваю — меня ранили в бок.

Я чувствую, как меняется направление выхлопа.

— Держитесь. Полет будет веселенький.

Мы замедляем подъем. Рев двигателей становится оглушающим. Наконец мы устремляемся вперед. Мир несется на нас, давление в голове растет по мере того, как Каэдэ набирает скорость. Вдруг она разражается ругательствами, и почти сразу трескучий голос заполняет кабину:

— Пилот, вам приказано немедленно посадить самолет.

В голосе слышится нервная нотка. Вероятно, нас преследует другой самолет.

— В противном случае мы открываем огонь. Приземляйтесь немедленно, или мы открываем огонь.

— За нами лишь один истребитель. Давайте-ка разберемся с ним. Ну-ка, ребята, держитесь крепче.

Каэдэ закладывает крутой вираж, и я чуть не теряю сознания от перегрузки.

— Ты жива? — кричу я Джун.

Она говорит что-то в ответ, но за ревом двигателей я не разбираю слов.

Каэдэ неожиданно выдергивает рычажок и переводит штурвал в крайнее положение от себя. Голова бьется о стенку кабины. Мы разворачиваемся на сто восемьдесят градусов менее чем за секунду. Я вижу самолет, летящий с ужасающей скоростью прямо на нас. Инстинктивно вскидываю руки.

Даже Джун вскрикивает:

— Каэдэ, смотри…

Та открывает огонь. Стрелы яркого света устремляются от нашего самолета к самолету-преследователю. Двигатели подбрасывают нас вверх. Позади слышится взрыв — преследователь поражен в топливный бак или в кабину.

— Пускай теперь попробуют за нами угнаться, — кричит Каэдэ. — Мы далеко впереди, а линию фронта они вряд ли пересекут. Я выжму из этого корыта все, что можно, — через две минуты будем в Республике.

Я не спрашиваю, как она собирается пересечь фронт, чтобы нас не сбили.

Я смотрю сквозь стекло на высокие здания Колоний внизу и, оседая в кресле, не могу сдержать вздоха. Сверкание огней, светящиеся небоскребы — отец только и твердил о них в те редкие вечера, когда мы его видели. Издали вид великолепный.

— Что скажете, недаром я жгу топливо? — усмехается Каэдэ. — Дэй, мы летим в Денвер?

— Да, — отвечаю я.

— И какой план?

Голос Джун все еще слаб, но я слышу в нем жгучее желание, предчувствие революции. Она понимает: во мне произошли перемены.

Я ощущаю странное спокойствие.

— Мы направляемся к Капитолийской башне, — отвечаю я. — Чтобы объявить о поддержке Андена и Республики.

Джун

Две минуты — и мы на границе Республики. Это означает, что при нашей скорости (явно больше восьмисот миль в час; мы все почувствовали резкую перемену давления, когда преодолели звуковой барьер, — ощущение такое, будто тебя вытаскивают из глубокого болота) мы всего в двух-трех десятках миль от линии фронта и в нескольких сотнях миль от Денвера. Дэй рассказывает мне обо всем, о чем сообщила Каэдэ, — о Патриотах и об истинных намерениях Рейзора, об Идене, о решимости Конгресса устранить Президента. Обо всем, что я поняла сама, и еще больше. Мое сознание было затуманено, когда мы вырывались из палаты и пробирались наверх. Теперь благодаря холодному воздуху на крыше и скоростным маневрам Каэдэ я могу четче просчитывать варианты.

— Приближаемся к линии фронта, — говорит Каэдэ.

И в тот же миг я слышу далекие взрывы. Звук приглушенный, но мы, вероятно, находимся на высоте в несколько тысяч футов, и при этом ударная волна каждого взрыва доходит до нас. Самолет взмывает вверх, и меня прижимает к сиденью. Каэдэ хочет подняться на максимальную высоту, чтобы оказаться вне зоны поражения наземных средств. Я заставляю себя дышать глубоко, спокойно, а мы все набираем высоту. Уши постоянно закладывает. Я вижу, как Каэдэ пристраивается к эскадрилье самолетов Колоний.

— Скоро мы от них оторвемся, — бормочет она. В ее голосе слышится боль, — видимо, дает о себе знать ее рана. — Держитесь.

— Дэй? — удается выкрикнуть мне.

Я ничего не слышу, и мне даже начинает казаться, что он вырубился. Потом слышу его:

— Я здесь.

Голос звучит отстраненно, он словно с трудом сохраняет сознание.

— До Денвера несколько минут лету.

Самолет опять выравнивается. Я смотрю через стекло кабины на скопления облаков далеко под нами, и у меня перехватывает дыхание: в небе, словно миниатюрные кинжалы, парят воздухолеты, вытянувшись в линию до самого горизонта. У кораблей Колоний золотая черта вдоль хребтов, она видна даже с такой высоты. Перед ними широкая полоса воздушного пространства, по которой в одну и в другую сторону носятся светящиеся стрелы, сопровождаемые клубами дыма, а по другую сторону — ряды воздухолетов, которые я легко узнаю. Республиканские корабли с кроваво-красной звездой на боковине. Истребители мечутся в воздушных боях вдоль всей линии фронта. Мы, вероятно, не менее чем в пяти сотнях футов над ними, но я не уверена, что это безопасное расстояние.

На пульте управления перед Каэдэ загорается сигнал тревоги. В кабине раздается голос:

— Пилот, вам не разрешены полеты в данном пространстве. — (Голос мужской, акцент колониальный.) — Это не ваша эскадрилья. Приказываю вам немедленно приземлиться на полосе «Дескон» — девять.

— Отказ, — отвечает Каэдэ, направляя наш самолет вверх.

— Пилот, приказываю вам немедленно приземлиться на полосе «Дескон» — девять.

Каэдэ на секунду отключает микрофон и оборачивается к нам. Ей, кажется, нравится, что мы пребываем в некотором шоке.

— Этот долбаный болтун у нас на хвосте, — говорит она насмешливо-непререкаемым тоном. — Нас преследуют два горячих парня. — Она снова включает микрофон и весело отвечает: — Ответ отрицательный, «Дескон». Сейчас ты у меня полетишь на землю вверх тормашками.

На сей раз голос человека в другом самолете звучит оскорбленно и зло:

— Меняй курс и слушай…

Каэдэ издает пронзительный крик:

— Ну-ка разойдись!!!

Она набирает высоту с сумасшедшей скоростью, потом закладывает петлю. Мимо окна кабины проносятся стрелы света, — видимо, те два самолета находятся достаточно близко, чтобы вести по нам огонь. Каэдэ кидает машину в пике и заглушает двигатель, мой желудок не успевает за истребителем. Мы падаем со скоростью, от которой перед глазами мелькают черные пятна. Я чувствую, что теряю сознание.

Еще мгновение — и я прихожу в себя. Видимо, я все же вырубилась.

Мы падаем. Несемся навстречу земле. Воздухолеты под нами увеличиваются в размерах, мы, похоже, направляемся на палубу одного из них. Мы летим слишком быстро, вот-вот разобьемся. Световые стрелы все мелькают за стеклом. Самолеты-преследователи пикируют вместе с нами.

Вдруг Каэдэ включает двигатели — те с ревом оживают. Она резко берет на себя штурвал, и самолет, описав полукруг, снова несется вверх. Меня едва не расплющивает о кресло от этой внезапной перемены. Перед глазами опять черно, теперь я даже не представляю, сколько проходит времени. Несколько секунд? Минут? Я понимаю, что мы снова несемся в небо.

Два других самолета падают. Они пытаются выйти из пике, но слишком поздно. Сильнейший взрыв сотрясает наш самолет, — вероятно, преследователи врезались в палубу воздухолета с силой десятка бомб. От кораблей Колоний вверх поднимаются оранжево-желтые клубы дыма. Мы несемся над пространством между двумя странами, и Каэдэ направляет машину в еще одну петлю, уходя от вала огня. Мы пересекаем границу и мчим над воздухолетами Республики. Один-единственный истребитель Колоний, затерявшийся в хаосе. Я, раскрыв рот, смотрю за стекло кабины и спрашиваю себя, не решили ли в Республике, что Колонии атакуют собственный самолет? По меньшей мере, этим мы выиграли время, чтобы пересечь границу.

— Спорю, лучшего маневра вы, ребята, не видели, — смеется Каэдэ, но ее смех звучит натужнее обычного.

Недалеко видны высокие башни Денвера, его могучий Щит, закутанный, как всегда, в одеяло смога и тумана. Сзади доносятся первые выстрелы — к нам в хвост пристраиваются самолеты Республики и пытаются сбить.

— Как мы попадем в город? — кричит Дэй.

В ответ Каэдэ делает петлю, отстреливает ракету и набирает скорость.

— Я доставлю нас на место! — кричит она.

— Ничего не получится, если попытаемся проникнуть в город по воздуху, — предостерегаю я. — У Щита ракеты по обе стороны, они нас собьют еще на подлете.

— Не бывает непроницаемой обороны. — Каэдэ сбрасывает высоту, хотя нас и преследуют самолеты Республики. — Я знаю, что делаю.

Мы быстро приближаемся к Денверу. Я вижу надвигающуюся на нас серую стену Щита — препятствие, которому нет равных в Республике, — и тяжелые серые колонны, разнесенные на сотню футов, по сторонам. Я закрываю глаза. Никогда — никогда! — Каэдэ не удастся перелететь через стену. Эскадрилья, может, и смогла бы, да и то большой вопрос. Я представляю себе ракету, которая поражает самолет, и кресла выкидывают нас в ночное небо, представляю, как солдаты расстреливают парашюты, а наши тела падают на землю. Щит теперь закрыт. Они уже некоторое время наблюдают за нами и теперь держат нас под прицелом. Они наверняка еще никогда не видели угнанного самолета Колоний.

Теперь Каэдэ пикирует. Не просто пикирует — почти под прямым углом, еще немного — и мы врежемся в землю. У меня за спиной Дэй набирает полные легкие воздуха. Здания внизу несутся на нас. Каэдэ потеряла управление самолетом. Я это знаю. Нас сбили.

В последнюю секунду Каэдэ тянет штурвал на себя. Мы проносимся над самыми крышами — ощущение такое, что вот-вот заденем их брюхом, — и тут же сбрасываем скорость до минимума, при котором возможен полет. Я вдруг понимаю, что Каэдэ намеревается сделать. Полная глупость. Она вовсе не собирается пролететь над Щитом — она хочет протиснуться в ворота, по которым проходят поезда. По такому туннелю я ехала в поезде с Президентом. Конечно. Ракетные системы земля — воздух, установленные вдоль Щита, не предназначены для борьбы с целями, которые движутся на столь малой высоте, потому что не могут стрелять под таким углом. А мощность пулеметов на стене слишком мала. Но если Каэдэ чуть промахнется, мы врежемся в стену и разобьемся. Мы уже так близко к Щиту, что я вижу солдат, мечущихся по стене. Их системы связи, вероятно, работают быстро.

Но при нашей скорости это не имеет значения. Секунда — и несколько сотен футов Щита перед нами; еще секунда — и мы устремляемся к черному жерлу железнодорожного туннеля.

— Держитесь! — кричит Каэдэ.

Она опускает самолет еще ниже, хотя это, казалось, невозможно. Туннель раскрывает перед нами свой зев.

Ничего у нас не получится, слишком узко.

И вот мы внутри, на мгновение нас накрывает полная темнота. Потом появляются яркие искры — их высекают крылья, задевая стенки туннеля. Над нами раздается грохот. Я понимаю, что они спешат перекрыть выход, но поздно.

Еще секунда. Мы влетаем в Денвер. Каэдэ перебрасывает штурвал в другую сторону, пытаясь еще больше замедлить скорость.

— Садись, садись! — кричит Дэй.

Мимо нас проносятся здания. Мы летим слишком низко, направляясь прямо к торцу высоких казарм.

Каэдэ закладывает крутой вираж. Какие-то миллиметры отделяют нас от столкновения. Наконец мы садимся, по-настоящему садимся, самолет касается земли и скользит, отчего мы повисаем на ремнях. Кажется, мои конечности сейчас оторвутся. Гражданские и военные по обе стороны улицы разбегаются, искры отлетают от фюзеляжа. Я понимаю, что это стреляют наугад ошарашенные военные. В нескольких домах впереди толпы народа стоят на обочинах — таращатся на самолет, мчащийся по мостовой.

Наконец мы останавливаемся — одно крыло цепляется за здание, и мы боком влетаем в проулок. Я резко откидываюсь к спинке кресла и глазом не успеваю моргнуть, как фонарь кабины поднимается. Мне удается отстегнуть ремни и неуверенно выбраться на край кабины.

— Каэдэ. — Я прищуриваюсь, силясь сквозь дым увидеть ее и Дэя. — Мы должны…

Слова замирают на языке. Каэдэ осела в пилотском кресле, она все еще пристегнута ремнями безопасности. Пилотские очки сидят у нее на лбу, — думаю, она так и не опускала их на глаза, которые сейчас пустым взглядом смотрят на приборный щиток. Ее блузка пропитана кровью вокруг того места, куда ее ранили на крыше. Шальная пуля пробила фонарь и попала в Каэдэ во время нашей жесткой посадки. Каэдэ, которая еще минуту назад казалась неуязвимой.

Несколько секунд я не в силах шелохнуться. Вокруг приглушенный гомон хаоса, дым окутывает все, кроме меня и тела Каэдэ, пристегнутого к креслу. Тихий голос сквозь черно-белый туман оцепенения пробивается в мой мозг, знакомый пульсирующий свет страгивает меня с места.

«Шевелись, — говорит он мне. — Быстрее».

Я отрываю глаза от Каэдэ, лихорадочно ищу взглядом Дэя. В самолете его уже нет. Я перебираюсь на крыло, вслепую соскальзываю вниз, наконец оказываюсь на земле, на четвереньках. Вокруг ничего не видно.

Сквозь дым ко мне прорывается Дэй, поднимает меня на ноги. И я вдруг вспоминаю, как впервые увидела его. Он тогда материализовался из ниоткуда — голубые глаза, запыленное лицо — и протянул мне руку. Теперь я вижу гримасу душевной боли. Вероятно, он тоже видел Каэдэ.

— Вот ты где — я думал, ты уже ушла, — шепчет он, пока мы выбираемся из-под обломков самолета. — Идем в толпу.

Ноги у меня болят. От жесткой посадки все тело в синяках.

Мы останавливаемся под разбитым крылом, и в это время солдаты устремляются к самолету. Группа военных образует оцепление, чтобы не подпустить гражданских к обломкам, они стоят спиной к нам. Остальные сквозь дым шарят лучами фонариков по искореженному металлу, ищут выживших. Один из них, вероятно, заметил Каэдэ — он подзывает солдат.

— Это самолет из Колоний! — недоуменно кричит он. — Самолет прорвался через Щит прямо в Денвер.

Мы временно скрыты от взглядов, но нас могут заметить в любую секунду. От толпы нас отделяет оцепление.

Отовсюду, по всему городу, слышится звон стекла, рев огня, крики, песни. Только те, кто стоит близко к обломкам, кажется, понимают, что потерпел крушение самолет из Колоний. Я смотрю туда, где возвышается Капитолийская башня. Голос Андена звучит с каждого здания, из каждого громкоговорителя, прямую трансляцию его выступления, вероятно, показывают на всех уличных экранах столицы… и страны. Я вижу, как самые отчаянные бунтовщики бросают в солдат бутылками с коктейлем Молотова. Люди даже не представляют, что Конгресс сидит себе спокойненько и ждет, когда ярость толпы позволит им заменить Андена на Рейзора. У Андена нет ни малейшего шанса успокоить народ. Я представляю такие же вспышки протеста по всей Республике, на каждой улице, в каждом городе. Если бы Патриотам удалось сообщить об убийстве Президента через громкоговорители Капитолийской башни, революция бы уже свершилась.

— Вперед! — командует Дэй.

Выбежав из-под крыла, мы застаем оцепление врасплох. Прежде чем кто-нибудь успевает схватить нас или выстрелить, мы ныряем в толпу. Дэй мгновенно опускает голову и тащит меня сквозь плотные скопления рук и ног. Его пальцы крепко держат мои. Рваное дыхание вырывается из груди, но я не отстаю. Я проталкиваюсь за Дэем. Люди удивленно вскрикивают, реагируя на наши толчки.

Солдаты за спиной поднимают тревогу.

— Вон они!

Раздается несколько выстрелов. Они преследуют нас.

Мы продираемся сквозь толпу. Время от времени я слышу восклицания: «Это Дэй?», «Дэй вернулся на истребителе Колоний?». Оглядываюсь: половина солдат пробирается не в том направлении — они не знают, где мы. Но некоторые идут по нашему следу. Теперь от Капитолийской башни нас отделяет один дом, но для меня это все равно что сотня миль. Время от времени, когда в массе людей, сквозь которую мы проталкиваемся, образуется просвет, башня попадается мне на глаза. Уличный экран показывает Андена на балконе — крохотная одинокая фигурка в черном и красном, он призывно простирает руки к толпе.

Ему нужна помощь Дэя.

Четверо преследователей постепенно приближаются. Попытки уйти от погони лишают меня последних сил. Я еле дышу, хватая ртом воздух. Дэй притормаживает из-за меня, но я понимаю, что так нам никогда не добраться до башни. Я сжимаю его руку и качаю головой:

— Ты должен идти один.

— Ты с ума сошла! — Он сжимает губы и тащит меня за собой. — Мы почти на месте.

Проталкиваясь сквозь толпу, я подаюсь ближе к Дэю:

— Нет. Это наш единственный шанс. Если буду держать тебя, нам обоим конец.

Дэй медлит, разрываемый сомнениями. Мы уже разлучались прежде, и теперь он боится, что, оставив меня, рискует больше никогда не увидеть. Но у нас нет времени на его терзания.

— Быстро я бежать не могу, но в толпе спрячусь. Верь мне.

Он порывисто обнимает меня за талию, прижимает к себе и впивается губами в мои, горячечные. Я так же неистово отвечаю на поцелуй, глажу его по спине.

— Извини, что не поверил тебе, — говорит он. — Спрячься. Береги себя. Скоро увидимся.

Он сжимает мою руку и исчезает. Я вдыхаю ледяной воздух. Шевелись, Джун. Не теряй времени — у тебя его нет.

Я замираю на месте, поворачиваюсь и низко наклоняюсь, когда подбегают солдаты. Первый даже не замечает моего маневра. Вот он мчится, а вот уже лежит на спине. Не оглядываясь, я втискиваюсь в разгневанную толпу. Я пробираюсь между людьми, опустив голову, наконец солдаты остаются далеко позади. Тут просто невероятное количество людей. Там и здесь вспыхивают схватки между гражданами и спецотрядами полиции. На все это с огромного экрана мрачно смотрит Анден, увещевая народ из-за пуленепробиваемого стекла.

Проходит шесть минут. От Капитолийской башни меня отделяет десяток ярдов, и тут я замечаю, что люди вокруг замолкают. Они больше не смотрят на Андена.

— Вон, наверху! — кричит кто-то.

Они показывают на парня с ярко-белыми волосами, он стоит на балконе башни на том же этаже, что и Анден. Пуленепробиваемое стекло улавливает уличный свет, и от этого парень словно светится. У меня перехватывает дыхание, я замираю. Это Дэй.

Дэй

Наконец я добираюсь до Капитолийской башни, с меня льет пот, тело горит от боли. Я подхожу к зданию с противоположной от площади стороны, оглядываюсь на толпу: люди немилосердно толкаются, снуют мимо меня туда-сюда. Вокруг нас ослепительные уличные экраны, на всех одно изображение — молодой Президент, тщетно умоляющий народ разойтись по домам и беречь себя. Или рассеяться, пока события не приняли необратимый характер. Он пытается успокоить горожан, рассказывая о своих планах реформировать Республику, отменить Испытания и ввести новый способ распределения на работу. Но я чувствую, что этот дохлый политический разговор ничуть не удовлетворит толпу. И хотя Анден старше и мудрее нас с Джун, у него нет самого главного.

Доверия людей. Они не верят ему. И не верят в него.

Конгресс, должно быть, от радости потирает руки. И Рейзор тоже. Да и знает ли Анден, что организовал покушение Рейзор? Я прищуриваюсь, подпрыгиваю и хватаюсь за карниз оплетенного проводами здания. Стараюсь убедить себя, что Джун рядом, подбадривает меня.

Громкоговорители, похоже, подключены именно так, как говорила еще в Ламаре Каэдэ. Я устраиваюсь на карнизе, рассматриваю провода. Да. Смонтировали сеть почти так же, как я в ту ночь, когда впервые встретился с Джун на темной улочке и попросил лекарство от чумы через систему громкоговорителей. Вот только теперь я буду вещать не на подворотню сектора Лейк, а на всю столицу Республики. На всю страну.

Ветер обжигает щеки, его порывы свистят в ушах, вынуждая меня постоянно искать опору для ног. Я могу сорваться в любую секунду. Я не знаю, пристрелят меня солдаты на крыше или я успею добраться до относительно безопасного балкона с пуленепробиваемым стеклом на высоте в десятки футов над толпой. Или они узнают меня и не станут стрелять.

Ползу, пока не оказываюсь на десятом этаже — на том самом, где стоит Президент. Здесь я задерживаюсь на секунду, чтобы посмотреть вниз. Высота достаточная — как только я заверну за угол здания, все меня увидят. Люди смотрят главным образом вперед, их лица обращены к Президенту, кулаки гневно подняты. Даже отсюда я вижу, что у многих алая прядь в волосах. Попытка властей объявить эту моду вне закона явно не работает, когда желание следовать ей овладевает всеми.

По периметру площади спецотряды полиции и солдаты безжалостно молотят людей дубинками, заталкивая их прозрачными щитами назад в толпу. Удивительно, что не стреляют. Руки трясутся от ярости. Нет ничего страшнее, чем сотни республиканских солдат, облаченных в безликое специальное снаряжение. Они выстраиваются темными рядами напротив безоружных людей. Я прижимаюсь к стене, несколько раз вдыхаю холодный ночной воздух, пытаясь успокоиться. Напоминаю себе о Джун, о ее брате, о Президенте, о том, что за некоторыми обезличивающими щитами солдат Республики стоят хорошие ребята, у них есть родители, братья, сестры, дети. Надеюсь, не палят из-за Андена, — видимо, он отдал приказ не стрелять в толпу. Я должен в это верить. Иначе не удастся убедить людей в том, что собираюсь им сказать.

«Не бойся, — шепчу я, крепко зажмурив глаза. — Ты не можешь позволить себе страха».

Я выхожу из тени, быстро добираюсь до угла по карнизу и перепрыгиваю на ближайший балкон. Смотрю на площадь внизу. Пуленепробиваемое стекло на целый фут выше меня, но я все равно чувствую, как сверху задувает холодный воздух. Я снимаю шапку и перекидываю через стекло. Ее подхватывает ветер, и она не сразу опускается на землю. Волосы падают мне на плечи. Я наклоняюсь, перекручиваю провода громкоговорителя и подношу его ко рту, как мегафон. Жду.

Поначалу никто меня не замечает. Но вскоре ко мне поворачивается одно лицо, — видимо, его привлекает отблеск моих волос. Потом еще одно. Потом еще несколько. Вскоре их уже десятки, люди показывают на меня. Рев и сердитые крики постепенно смолкают. Интересно, видит ли меня Джун? Солдаты на крышах берут меня на прицел, но не стреляют. Их взгляды прикованы ко мне в этом напряженном аду. Мне хочется бежать — поступить именно так, как поступал все последние годы жизни. Исчезнуть, спрятаться в тени.

Но на сей раз я не отступаю. Я устал убегать.

Толпа внизу затихает. Все больше людей поднимают ко мне голову. Поначалу до меня доносятся недоверчивые выкрики. Даже смешки. Я представляю, как они переговариваются: «Да не может это быть Дэй. Какой-то самозванец». Но с каждой минутой одобрительный шум нарастает. Теперь все обращают лица ко мне. Я перевожу взгляд на Андена, стоящего на балконе, — даже он смотрит на меня. Я задерживаю дыхание, надеясь, что он не прикажет стрелять. На моей ли он стороне?

Толпа скандирует мое имя: «Дэй! Дэй! Дэй!» — я не верю своим ушам. Они рады меня видеть, и их голоса разносятся по всем домам, по всем улицам. Я застываю со своим самодельным мегафоном в руке, не в силах оторвать взгляд от толпы. Подношу громкоговоритель к губам.

— Граждане Республики! — кричу я. — Вы слышите меня?

Мои слова несутся из всех громкоговорителей на площади и, насколько мне известно, из всех громкоговорителей страны. Это пугает меня. Люди внизу испускают приветственный вопль, от которого содрогается земля. Солдаты, вероятно, получили срочный приказ от кого-то в Конгрессе, потому что некоторые из них поднимают винтовки. Пуля ударяет в стекло, взрываясь искрой. Я стою неподвижно.

Президент жестом отдает приказ своей охране, они, все как один, прикладывают ладони к виску и что-то говорят в микрофоны. Может, он приказывает им обеспечить мою безопасность? Заставляю себя в это верить.

— Я бы на вашем месте не стал этого делать! — кричу я тому, кто выпустил в меня пулю.

«Не волнуйся», — уговариваю я себя.

Приветственные крики толпы переходят в рев.

— Конгресс, вы ведь не хотите восстания?

«Дэй! Дэй! Дэй!»

— Конгресс, сегодня я ставлю вам ультиматум. — Перевожу глаза на ближайший экран. — Вы арестовали нескольких Патриотов за преступление, в котором виновны сами. Освободите их. Всех до одного. Если вы проигнорируете мои требования, я призову народ Республики к действию, и вы получите революцию. Но, вероятно, совсем не ту, на которую рассчитывали.

Из толпы доносятся одобрительные крики. Скандирование достигает истерических нот.

— Граждане Республики. Послушайте меня. Сегодня я ставлю ультиматум всем вам.

Люди воодушевленно вопят, пока не понимают, что я замолчал. Они тоже стихают. Я подношу громкоговоритель ближе ко рту.

— Меня зовут Дэй. — Мой голос заполняет пространство. — Я боролся со всеми несправедливостями, против которых вы сегодня подняли свой голос. Я страдал от того же, от чего страдали и вы. Как и вы, я видел смерть друзей и близких от рук солдат Республики.

Гоню воспоминания, которые могут меня отвлечь, и приказываю себе: «Продолжай!»

— Я голодал, меня избивали, унижали. Меня мучили, оскорбляли, подавляли. Я жил вместе с вами в трущобах. Я рисковал ради вас жизнью. А вы рисковали жизнью ради меня. Мы рисковали жизнью ради нашей страны — не той страны, в которой живем сейчас, а той, в которой надеемся жить. Все вы вместе и каждый в отдельности — герои.

Несмотря на то что одни солдаты внизу скручивают и уводят протестантов, пока другие безуспешно пытаются отключить перемонтированные громкоговорители, ответом мне — многоголосый хор. Я понимаю, что Конгресс в панике. Они, как и всегда, боятся меня, и потому я говорю — рассказываю людям о том, что случилось с моей матерью и братом, о том, что случилось с Джун. Рассказываю о Патриотах, о попытке Сената убить Андена. Надеюсь, Рейзор слышит все это и кипит от бешенства. На протяжении всей речи толпа внимательно слушает меня.

— Вы мне верите? — кричу я.

Люди в один голос отвечают: «Да!» Море бунтарей и их оглушительный рев просто ошеломляют. Если бы мама была жива, если бы Джон и папа были здесь, улыбались бы они мне сейчас? Я делаю глубокий прерывистый вдох. «Заканчивай то, ради чего пришел сюда». Я смотрю на толпу, на молодого Президента. Собираюсь с силами. А потом произношу слова, о каких раньше и помыслить не мог:

— Граждане Республики, посмотрите на нашего врага. Наш враг — образ жизни Республики, законы и традиции, которые угнетают нас, правительство, которое вывело нас на площадь. Покойный Президент. Конгресс. — Я поднимаю руку и указываю на Андена. — Но новый Президент не враг вам!

Люди внизу затихают. Их глаза будто навечно прикованы ко мне.

— Вы думаете, Конгресс хочет положить конец Испытаниям? Или помочь вашим семьям? Наглая ложь.

Потом я показываю на Андена, впервые заставляя себя поверить в него:

— Новый Президент молод и честолюбив. И он не похож на отца. Он хочет сражаться за вас так же, как сражаюсь за вас я, но сначала нужно дать ему такую возможность. И если вы всей своей мощью поддержите его, возвысите его, он, в свою очередь, возвысит нас. Он изменит нашу жизнь, но это невозможно сделать сразу. Он способен построить страну, о которой мы все мечтаем. Я пришел сюда ради вас… и ради него. Вы верите мне? — Я почти кричу: — Граждане Республики, вы мне верите?

Молчание. Потом несколько человек начинают скандировать мое имя. Постепенно к ним присоединяются все новые голоса. Люди поднимают на меня глаза, воздевают руки, сжатые в кулаки, их вопли не смолкают, я чувствую перемену настроения.

— Тогда отдайте ваш голос Президенту, как это делаю я, и он отплатит вам сторицей!

Рев одобрения оглушает, в нем тонет всё и вся. Молодой Президент смотрит на меня, и я наконец понимаю, что Джун права. Я не хочу падения Республики. Я хочу перемен.

Джун

Прошло два дня. Или, если точнее, пятьдесят два часа и восемь минут с того времени, как Дэй поднялся на балкон Капитолийской башни и объявил о поддержке Президента. Стоит закрыть глаза, и я вижу его там: волосы светятся, как маяк в ночи, его сильные слова четко разносятся по городу и стране. Едва я засыпаю, как чувствую ожог прощального поцелуя на губах, снова вижу в его глазах огонь и страх. В тот день Дэя слышала вся Республика. Он наделил властью Андена, и Анден покорил страну. Всего за одну минуту.

Я второй день лежу в госпитале на окраинах Денвера. Второй день Дэя нет рядом. В палате неподалеку от моей Дэй проходит курс диагностики, имеющий целью проверить его здоровье и убедиться, что Колонии не имплантировали устройства слежения ему в голову. Он вот-вот встретится с братом. Приходит доктор проверить, как продвигается мое выздоровление, мы беседуем в далеко не приватной обстановке. Какая тут приватность — в каждом углу на потолке камеры наблюдения, мое изображение в прямом эфире транслируют на экраны. Республика опасается дать обществу даже малейший повод усомниться в том, что за мной и Дэем обеспечен надлежащий уход.

Монитор на стене показывает, что происходит в палате Дэя. Только на таких условиях я согласилась на несколько дней расстаться с Дэем. Мне все время хочется говорить с ним. И обычно, как только мне заканчивают делать рентгенограмму, снимают датчики, я беру микрофон.

— Доброе утро, миз Айпэрис, — говорит доктор, пока медсестра фиксирует на мне шесть датчиков.

Я бормочу в ответ приветствия, не отрывая взгляда от монитора, на котором Дэй беседует со своим врачом. Руки у него сложены на груди, поза вызывающая, выражение лица скептическое. Время от времени он переводит взгляд на какую-то невидимую мне точку на стене. Может быть, он смотрит на монитор, который показывает меня.

Доктор понимает, к чему приковано мое внимание, и устало отвечает на вопрос, прежде чем я успеваю его задать:

— Вы скоро увидитесь, миз Айпэрис, я вам обещаю. А теперь вы знаете, что делать. Закройте глаза и вдохните.

Я проглатываю раздражение и делаю то, что он говорит. Сквозь веки я вижу мигание света, а потом в мозгу и позвоночнике возникает холодное онемение. На нос и рот мне надевают гелевую маску. Я каждый раз убеждаю себя не впадать в панику во время этой процедуры, подавляю клаустрофобию — ощущение, будто я тону. Это просто проверка, убеждаю я себя. Проверка на промывку мозгов, которой я, возможно, подверглась в Колониях, проверка на ментальную устойчивость. Проверка, может ли Президент — Республика — полностью мне доверять. Только и всего.

Проходят часы. Наконец доктор говорит, что я могу открыть глаза.

— Прекрасно, миз Айпэрис, — говорит он, набирая что-то на своем планшете. — Кашель, может быть, еще немного вас помучает, но, думаю, худшее позади. Можете остаться подольше…

Он улыбается, видя, как я раздраженно сдвигаю брови.

— …Но если хотите переселиться в вашу новую квартиру, мы организуем переезд сегодня же. В любом случае блистательный Президент надеется поговорить с вами до того, как вы покинете госпиталь.

— А как Дэй? — спрашиваю я с плохо скрываемым нетерпением в голосе. — Когда я смогу его увидеть?

Доктор хмурится:

— Разве мы не говорили об этом? Дэя выпишут следом за вами. Сначала он должен увидеться с братом.

Я внимательно изучаю его лицо. Доктор отвечает неуверенно, и на то есть причина. Это как-то связано со здоровьем Дэя. Я отмечаю слабое подергивание лицевых мышц доктора. Ему известно нечто неизвестное мне.

Доктор возвращает меня к реальности. Он опускает планшет, выпрямляется и натянуто улыбается.

— Ну, на сегодня все. Завтра начнем вашу формальную интеграцию в Республику, вы получите новое назначение. Через несколько минут появится Президент, у вас есть несколько минут, чтобы подготовиться.

С этими словами он и медсестры забирают аппаратуру и уходят.

Я сижу на кровати, устремив взгляд на дверь. Темно-красная накидка на моих плечах не спасает меня от внутреннего холода. К тому времени, когда появляется Анден, я вся дрожу.

Он входит со своей особой грацией, в черных бесшумных туфлях и форме, его волнистые волосы идеально уложены, очки в тонкой проволочной оправе аккуратно сидят на переносице. Увидев меня, он улыбается и салютует мне. Этот жест рождает мучительное воспоминание о Метиасе, и я несколько секунд смотрю в пол, чтобы собраться. К счастью, он принимает мой жест за поклон.

— Президент, — приветствую я его.

Он улыбается, его зеленые глаза оглядывают меня.

— Как вы себя чувствуете, Джун?

Я улыбаюсь в ответ:

— Вполне неплохо.

Анден усмехается и опускает голову. Он подходит ближе, но не пытается сесть рядом со мной на кровать. Я по-прежнему чувствую приязнь в его глазах, в том, как он ловит мои слова, каждый мой жест. До него наверняка дошли слухи о моих отношениях с Дэем. Но если он знает о нас, то ничем этого не выдает.

— Республика, — говорит он, смущенный тем, что я поймала его взгляд, — то есть правительство, признало вас годной к службе здесь, в Денвере, в прежнем звании агента.

Значит, в Лос-Анджелес я не вернусь. Последнее, что я слышала о Лос-Анджелесе: карантин сняли, после того как Анден объявил о расследовании предательства в Сенате; Рейзора и коммандера Джеймсон арестовали. Могу себе представить, как теперь Джеймсон ненавидит меня и Дэя… От одной только мысли о яростной гримасе на ее лице мурашки бегут по телу.

— Спасибо, — говорю я после паузы. — Я очень признательна.

— Не надо благодарностей, — отмахивается Анден. — Вы и Дэй оказали мне огромную услугу.

Я коротко, неформально салютую ему. Уже чувствуется влияние Дэя: после его импровизированной речи Конгресс и военные подчинились Андену — протестантам позволили вернуться по домам без всякого наказания и освободили (на условиях полицейского наблюдения) Патриотов, арестованных при покушении. Если Сенат днем ранее еще не опасался Дэя, то теперь они его боятся. Сегодня в его силах лишь несколькими хлесткими словами разжечь революцию.

— Но… — Анден понижает голос, вытаскивает руки из карманов и складывает их на груди. — У меня есть для вас другое предложение. Думаю, вы заслуживаете гораздо более высокой должности, чем агент.

Я вспоминаю наше путешествие в поезде и слова, замершие на его губах.

— И о какой должности вы говорите?

Только теперь Анден решается сесть на кровать рядом со мной. Он так близко, что я чувствую его легкое дыхание на своей щеке и вижу едва заметную щетину на его подбородке.

— Джун, Республика еще никогда не была так нестабильна, как сейчас. Дэй остановил страну на краю пропасти, но мне выпало править в опасные времена. Сенаторы делят сферы влияния, а многие люди в стране только и ждут, что я оступлюсь. — Анден замолкает на секунду. — То светлое мгновение не гарантирует мне вечной симпатии граждан, мне одному не удержать страну.

Я знаю, что он говорит правду. Вижу на его лице тень усталости и разочарования — слишком большая ответственность легла на его плечи.

— В молодости мой отец правил на пару с моей матерью. Президент и его принцепс. То время было вершиной его могущества. Мне тоже нужен союзник, умный и сильный, кого я мог бы наделить властью над Конгрессом.

Я непроизвольно задерживаю дыхание, когда начинаю догадываться о характере его предложения.

— Мне нужен напарник, который будет держать руку на пульсе страны, человек чрезвычайно талантливый во всем, за что бы ни брался. И человек, который разделяет мои представления о том, как создавать страну. Конечно, никто не может в мгновение ока из агента превратиться в принцепса, потребуется интенсивная подготовка, обучение, специальное образование. Возможно, придется расти до этого поста многие годы, десятилетия, сначала пройти обучение в качестве сенатора, а потом уже занять позицию лидера Сената. Такая подготовка дается нелегко, в особенности если у человека нет опыта работы в Сенате. Конечно, будут и другие номинальные принцепсы, мои сторонники. — Он делает паузу, тон его голоса меняется: — Ну, что скажете?

Я отрицательно покачиваю головой, еще не до конца поняв суть его слов. У меня есть возможность занять пост принцепса — второго человека в стране. Почти все свое время я стану проводить в обществе Андена, выступая в поддержку каждого его шага на протяжении минимум десяти лет. Я не смогу видеть Дэя. Предложение Андена ставит под вопрос все мои планы на жизнь с Дэем. Почему Анден делает мне это предложение? Только ли из-за представлений о моих способностях? Или же сюда примешиваются эмоции: продвигая меня, он получает возможность проводить со мной больше времени. И как я выдержу конкуренцию с другими претендентами на пост принцепса? Они, возможно, на десятки лет меня старше и уже сейчас занимают посты в Сенате. Я делаю глубокий вдох и пытаюсь сформулировать ответ как можно более дипломатично:

— Президент, я не думаю…

— Не буду на вас давить, — прерывает он меня, сглатывает и неуверенно улыбается. — Вы вольны отвергнуть мое предложение. И вы можете быть принцепсом без…

Неужели Анден зарделся?

— Вас никто не принуждает, — говорит он, не закончив предыдущей фразы. — Я… Республика будет вам только благодарна, если вы согласитесь.

— Не знаю, есть ли у меня необходимые качества, — отвечаю я. — Вам нужен кто-нибудь, кто справится с этим лучше меня.

Анден берет обе мои руки в свои:

— Джун, вы родились для того, чтобы потрясти основы Республики. Никого лучше вас нет.

Дэй

Поначалу я доктору не нравился. Наше чувство, конечно, было взаимным — у меня от госпиталей остались не самые приятные воспоминания.

Два дня назад, когда им наконец удалось снять меня с балкона Капитолийской башни и успокоить воодушевленные толпы, я, связанный, оказался в машине «скорой», которая доставила меня прямо в госпиталь. Там я разбил доктору очки, а когда они попытались осмотреть меня на предмет травм, разбросал по палате металлические подносы. «Кто ко мне притронется, — предупредил я, — сломаю, к чертям, шею». Персоналу пришлось связать меня. Я до хрипоты кричал, требовал показать мне Идена, грозил сжечь госпиталь, если его не привезут. Я звал Джун. Я требовал доказательств, что Патриотов освободили. Я просил показать мне тело Каэдэ, умолял похоронить ее по-человечески.

Они транслировали все это в эфир, потому что люди, собравшиеся у здания, хотели знать, что со мной обращаются хорошо. Постепенно я угомонился, а увидев, что я жив, люди в Денвере тоже стали успокаиваться.

— Но это вовсе не означает, что за вами не будет установлено пристальное наблюдение, — говорит доктор, когда мне вручают несколько республиканских рубах и военных брюк.

Он едва шевелит губами, чтобы на экранах нельзя было разобрать его слова. Я почти не вижу его глаз за стеклами маленьких круглых очков.

— Но Президент полностью простил вас, ваш брат Иден может появиться здесь в любую минуту.

Я спокоен. После всего, что случилось с момента заражения Идена чумой, я и представить не могу, что Республика вернет мне брата. Я только улыбаюсь доктору, сжав зубы. Он отвечает улыбкой, в которой очевидна неприязнь, знакомит меня с результатами анализов и сообщает, где я буду жить после выписки из больницы. Я знаю, ему хочется поскорее уйти, но вслух он этого не говорит — вся палата утыкана камерами наблюдения. Краем глаза я вижу монитор на стене, показывающий, что сейчас происходит с Джун. Судя по всему, ей ничего не угрожает, она проходит такое же обследование, что и я. Но тревога комком стоит у меня в горле.

— Есть еще кое-что, о чем я хочу сообщить вам приватно, — произносит доктор, я слушаю его вполуха. — Это очень важно. Вы должны знать, что обнаружилось на вашей рентгенограмме.

Я подаюсь вперед, чтобы лучше слышать, но тут из интеркома доносится голос:

— Доктор, привезли Идена Батаара Уинга. Пожалуйста, сообщите Дэю.

И мне теперь наплевать на все их идиотские рентгенограммы. Иден здесь! Прямо за дверью моей палаты! Доктор говорит мне что-то, но я несусь мимо него, распахиваю дверь и выхожу в коридор.

Сначала я его не вижу среди мелькания медсестер. Потом замечаю хрупкую фигурку на скамье — он сидит, болтая ногами; кожа здоровая, на голове копна светлых кудрей; на нем великоватая школьная форма и детские ботинки. Он кажется выше ростом, но, видимо, потому, что теперь может сидеть прямо. Он поворачивается ко мне, и я вижу, что на нем очки в черной проволочной оправе. Его молочно-багровые глаза напоминают мне о мальчике, которого я видел в вагоне в ту холодную дождливо-снежную ночь.

— Иден! — хрипло кричу я.

Он смотрит куда-то мимо, но на его лице расцветает удивительная улыбка. Он встает и идет вперед, но останавливается, когда понимает, что не знает, где я.

— Дэниел, ты? — спрашивает он неуверенно.

Я бегу к нему, поднимаю на руки, крепко прижимаю к себе.

— Да, это Дэниел, — шепчу я.

Иден только плачет. Рыдания сотрясают его тело. Он обхватывает мою шею с такой силой, что, кажется, никогда не отпустит. Я делаю глубокий вдох, чтобы сдержать слезы. Из-за чумы Иден почти потерял зрение, но он здесь, живой и здоровый, и у него хватает сил, чтобы ходить и говорить. Мне этого достаточно.

— Ряд тебя видеть, малыш, — сквозь комок в горле произношу я, взъерошивая его волосы. — Я скучал без тебя.

Не знаю, сколько мы так стоим. Минуты? Часы? Не имеет значения. Одна долгая секунда проходит за другой, и я как могу растягиваю мгновение. Я словно обнимаю всю мою семью. Брат так много значит для меня. По крайней мере, он у меня есть.

За спиной кто-то кашляет.

— Дэй, — говорит доктор.

Он опирается спиной на открытую дверь моей палаты, его лицо в свете флуоресцентных ламп мрачное и призрачное. Я осторожно опускаю Идена на пол, одну руку кладу ему на плечо.

— Идемте со мной. Обещаю, я долго вас не задержу. Рекомендую оставить брата здесь. На несколько минут. Уверяю, скоро вы вернетесь к нему, а потом вас обоих отвезут в вашу новую квартиру.

Я остаюсь на месте — я не готов поверить ему.

— Даю слово, — настаивает он. — Если я солгу, вам не составит труда уговорить Президента арестовать меня.

По сути, так и есть. Я жду еще секунду, жуя изнутри щеку, потом похлопываю Идена по головке:

— Я скоро вернусь, хорошо? Посиди на скамейке. Никуда не уходи. Если кто-нибудь попытается тебя увести — кричи. Понял?

Иден утирает рукой нос и кивает.

Я отвожу его назад на скамейку, а затем следую за доктором в палату. Он закрывает дверь, замок легонько щелкает.

— Так в чем дело? — нетерпеливо спрашиваю я.

Дверь так и притягивает мой взгляд, словно она исчезнет, если я не буду за ней следить. Я вижу на мониторе Джун — она сидит одна, кажется, чего-то ждет.

Но на сей раз доктора, похоже, не раздражают мои слова. Он нажимает кнопку в стене и просит отключить на камерах запись звука.

— Я уже говорил… В ваше обследование входило сканирование мозга на предмет изменений, осуществленных Колониями. Мы не нашли ничего, что вызывало бы беспокойство… но наткнулись на кое-что другое.

Он поворачивается, щелкает каким-то приборчиком и показывает на появившийся на стене экран с изображением моего мозга. Я хмурюсь, не в состоянии понять, что вижу. Доктор показывает на темное пятно внизу.

— Оно находится близ левого гиппокампа. Мы думаем, это старое образование, ему, вероятно, несколько лет, и оно со временем прогрессирует.

Я несколько секунд размышляю над словами доктора, потом смотрю на него. Пока мне все это кажется ерундой, прежде всего потому, что в коридоре меня ждет Иден. А еще потому, что скоро я опять увижу Джун.

— И? Что дальше?

— У вас случались приступы головных болей? В последнее время или в последние несколько лет?

Да. Конечно, случались. Головные боли у меня случаются с тех самых пор, когда я проходил обследование в Центральном госпитале Лос-Анджелеса. С той ночи, когда я должен был умереть, но убежал.

Я киваю. Он складывает на груди руки.

— По нашим данным, после того как вы провалили Испытания, над вами ставили эксперименты. Ставили эксперименты и на вашем мозге. Вы… гм… — Он откашливается в поисках подходящих слов. — Предполагалось, что вы скончаетесь довольно быстро, но вы выжили. Но теперь, кажется, последствия начали сказываться. — Он переходит на шепот: — Никому о вашей проблеме не известно, даже Президенту. Мы не хотим, чтобы страна снова провалилась в революционный хаос. Поначалу мы решили, что сможем вас вылечить, сочетая хирургические и медикаментозные средства, но, изучив проблему внимательнее, поняли, что новообразование слишком переплелось со здоровыми тканями вашего гиппокампа и стабилизировать ситуацию без существенного ухудшения ваших умственных способностей невозможно.

Я с трудом глотаю слюну:

— И что все это значит?

Доктор вздыхает и снимает очки.

— Это значит, Дэй, что вы умираете.

Джун

20:07. Два дня после освобождения.

Оксфордская высотка, сектор Лодо, Денвер.

Температура внутри 72 градуса по Фаренгейту

Дэя выписали вчера в семь утра. Я уже трижды вызывала его, но безрезультатно, и только два часа назад я наконец услышала его в наушнике.

— Джун, ты сегодня свободна? — Голос его прозвучал так слабо, что меня пробрала дрожь. — Не возражаешь, если я загляну? Хочу поговорить с тобой.

— Жду, — ответила я.

Больше мы не сказали друг другу ни слова.

Он скоро появится. Стыдно признаться, но, хотя я весь последний час пыталась занять себя — убирала квартиру, вычесывала Олли, — в голове все время одно: о чем собирается поговорить со мной Дэй?

Странно снова находиться в жилом помещении, которое принадлежит мне. Квартира обставлена бесчисленным множеством незнакомых вещей. Изящные диваны, великолепные люстры, стеклянные столы, паркет из дорогих пород дерева. Предметы роскоши, в окружении которых я теперь чувствую себя неловко. За окном ранняя весна, падает снежок. Олли спит рядом со мной на одном из двух диванов. После выписки из госпиталя солдаты привезли меня на джипе сюда, в высотку «Оксфорд», и первое, что я увидела в квартире, был Олли — он махал хвостом как сумасшедший и нетерпеливо тыкался носом в мою ладонь. Мне сказали, что Президент давно уже распорядился прислать мою собаку в Денвер и позаботиться о ней. Сразу же после того, как Томас арестовал меня. Теперь мне вернули пса, а вместе с ним — частичку Метиаса. Интересно, что обо всем этом думает Томас? Может быть, при следующей нашей встрече он, подчиняясь протоколу, поклонится мне в подтверждение своей неизменной преданности? А вдруг Анден приказал арестовать его вместе с коммандером Джеймсон и Рейзором? Не могу понять, что бы я почувствовала в такой ситуации.

Вчера похоронили Каэдэ. После кремации ей собирались выделить маленькую нишу в погребальной башне, но я настояла на более торжественных похоронах. На земельном участке. Квадратном футе ее личного пространства. Анден, конечно, согласился. Останься Каэдэ жива, где бы она была теперь? Приняла бы ее Республика в свои ВВС? Сходил ли уже Дэй на ее могилу? Винит ли он себя в ее смерти, как виню себя я? Может, поэтому он так долго не объявлялся после выхода из госпиталя?

И что теперь? Что будет с нами дальше?

20:12. Дэй опаздывает. Я не отрываю глаз от пола, не в силах ничего делать, боясь спугнуть его, если моргну.

20:15. В квартире раздается тихий звонок. Олли поднимает голову, шевелит ушами и повизгивает. Я вскакиваю с дивана. Дэй так бесшумно передвигается, что даже пес не услышал его шагов в коридоре.

Я открываю дверь и замираю на месте. Приветствия, которые я заготовила, застревают в горле. Дэй стоит передо мной, засунув руки в карманы, — он ослепителен в новенькой, с иголочки, республиканской форме (черной, с темно-серыми кантами вдоль края и по обшлагам рукавов, жестким диагональным воротником рубахи по фасону столичных войск; изящные белые неопреновые перчатки с тонкими золотыми цепочками торчат из карманов брюк). Волосы лежат на плечах сияющим водопадом, на них сверкают хрупкие весенние снежинки. Прекрасные глаза горят пугающей голубизной. Несколько снежинок блестят на длинных ресницах. Он неописуемо красив. Только теперь я понимаю, что никогда не видела его в нормальной одежде, я уж не говорю о военной форме. Я и не подумала подготовиться к такому зрелищу — к тому, что его красота может засверкать, как бриллиант чистой воды, если получит достойную огранку.

Дэй замечает мое восхищение и отвечает иронической улыбкой.

— Это для фотографии. — Он показывает на свое облачение. — Я на камеру пожал руку Президенту. Инициатива, как ты понимаешь, была не моя. Надеюсь, никогда не пожалею, что поддерживаю его.

Я долго собиралась с силами, и теперь мне удается скривить губы в ответной улыбке.

— Как тебе удалось улизнуть от толпы, собравшейся у твоего дома? — наконец спрашиваю я. — Ходят слухи, народ хочет, чтобы новым Президентом стал ты.

Он раздраженно хмурится и фыркает:

— Дэя в Президенты? Ну конечно. Я все еще не уверен, что мне нравится Республика. К ней надо привыкнуть. Что касается «улизнуть», так это я умею. Мне пока не хочется встречаться с людьми.

Я слышу печаль в его голосе и понимаю, что он все же побывал на могиле Каэдэ. Он откашливается, заметив, что я его разглядываю, потом протягивает мне бархатную коробочку. В его движениях есть какая-то вежливая отчужденность, она озадачивает меня.

— Вот, купил по дороге. Для тебя, дорогая.

У меня вырывается вздох удивления:

— Спасибо.

Осторожно беру коробочку, любуюсь ею секунду, потом поднимаю голову и смотрю на Дэя.

— И по какому случаю?

Дэй заводит волосы за ухо и напускает на себя беззаботный вид:

— Просто показалась мне миленькой.

Я открываю крышку, и у меня перехватывает дыхание — внутри серебряная цепочка с небольшим рубиновым кулоном в форме слезинки, по кромке усыпанной маленькими бриллиантами. Рубин охватывают три тонкие серебряные нити.

— Восхитительно, — говорю я; щеки мои горят. — Наверно, стоит кучу денег.

С каких это пор в разговоре с Дэем я стала любезничать?

Он качает головой:

— Республика явно пытается задобрить меня деньгами. Рубин, кажется, твой камень? Просто подумал, что на память тебе нужно подарить что-то более приличное, чем колечко из дурацких скрепок.

Он гладит Олли по голове, потом усердно расхваливает мои апартаменты:

— Хорошее жилье. На мое похоже.

Дэй получил такую же надежно охраняемую квартиру в нескольких кварталах от моего дома, на той же улице.

— Спасибо. — Я аккуратно кладу коробочку на кухонный стол и подмигиваю ему: — И все же я больше люблю мое колечко из скрепок.

На секунду счастье озаряет его лицо, я готова броситься ему на шею, прижаться губами к его губам, но… что-то в его позе говорит мне: нет, держи дистанцию.

— Как Иден? — пытаюсь я угадать, что его тревожит.

— Нормально.

Дэй еще раз осматривает комнату, потом его взгляд снова останавливается на мне.

— С учетом всех обстоятельств, конечно.

— Очень грустно… — опускаю я голову. — Слышала про его зрение. Он…

— Он жив, — мягко прерывает меня Дэй. — И я счастлив.

Я неловко киваю, после чего наступает долгая пауза.

— Ты хотел поговорить, — нарушаю я тишину.

— Да.

Дэй опускает глаза, мнет свои перчатки, потом засовывает руки в карманы.

— Я слышал о предложении, которое сделал тебе Анден.

Я сажусь на диван. И сорока восьми часов не прошло, а я уже дважды видела эту новость на уличных экранах:

ДЖУН АЙПЭРИС ОТПРАВЛЯЕТСЯ НА ОБУЧЕНИЕ С ЦЕЛЬЮ ПОДГОТОВКИ К ДОЛЖНОСТИ ПРИНЦЕПСА

Нужно бы радоваться, что Дэй первым поднял эту тему, а то я все пыталась придумать, как бы получше начать разговор о моем будущем. Он избавил меня от неловкости. Но пульс все равно учащается, и, как я и опасалась, нервы дают о себе знать. Может быть, его расстроило, что не я завела эту беседу?

— Что ты знаешь? — спрашиваю я, когда он подходит и садится рядом со мной.

Его колено легонько касается моего бедра, и от этого в животе начинают танцевать бабочки. Я смотрю в его глаза, пытаясь понять, специально ли он сел так близко, но губы Дэя неприветливо сжаты — он словно знает, чем закончится разговор, хотя все внутри его протестует.

— До меня дошли слухи, что ты теперь будешь всюду сопровождать Андена. Ты пройдешь курс обучения, чтобы стать его принцепсом. Все это правда?

Я вздыхаю, сутулю плечи и опускаю голову на руки. Слова Дэя заставляют меня задуматься о том грузе обязательств, который мне придется взвалить на себя. Я, конечно, понимаю, какие практические соображения диктуют Андену такой образ действий, и надеюсь, что я именно тот человек, который сможет изменить Республику. Моя военная подготовка, все, что говорил мне Метиас… думаю, я вполне подхожу для работы в правительстве. Но…

— Да, правда, — отвечаю я и поспешно добавляю: — Это не предложение руки и сердца, ничего похожего. Это предложение о работе, я буду в числе нескольких претендентов на должность принцепса. Но мое согласие означает недели… даже месяцы вдали. Вдали от…

«Вдали от тебя», — хочу сказать я. Но это прозвучало бы слишком слащаво, и я решаю не заканчивать предложения. Вместо этого я рассказываю Дэю обо всем, что занимает мои мысли. Говорю об изнурительном расписании кандидата в принцепсы, о том, как собираюсь отвоевывать себе личное время, если вообще соглашусь на предложение Андена; о том, что не уверена, хочу ли всю себя отдать Республике. Минута-другая — и я понимаю, что несу невнятицу, но мне так хочется облегчить душу, поделиться своими заботами с тем, кого люблю, и потому я не прерываю себя. Если кто в моей жизни и заслуживает знать обо мне все, то это именно Дэй.

— Я не решила, что сказать Андену, — заканчиваю я. — Он не давит на меня, но скоро нужно будет дать ему ответ.

Дэй молчит. Поток моих слов повис в тишине между нами. Не могу описать эмоции на его лице — что-то потерялось, что-то исчезло из его взгляда и рассыпалось по полу. Тихая глубокая печаль его глаз разрывает мне сердце. Что происходит в голове Дэя? Верит ли он мне? Не думает ли (как и я, услышав впервые предложение Андена), что Президент делает это из личного интереса? Не оттого ли он грустит, что в ближайшие десять лет мы, возможно, будем видеться от случая к случаю? Я смотрю на него, жду, пытаюсь предугадать его слова. Конечно, это его не порадует, конечно, он будет возражать. Я сама не рада тому…

— Принимай его предложение, — произносит Дэй вполголоса.

Я наклоняюсь к нему, потому что, кажется, неверно расслышала:

— Что?

Дэй внимательно разглядывает меня. Его рука чуть подрагивает, он словно хочет прикоснуться к моей щеке. Но не делает этого.

— Я пришел, чтобы сказать тебе: соглашайся, — тихо повторяет он.

Я непроизвольно моргаю. Горло вдруг пронзает боль, в глазах все мутнеет и плывет. Такая реакция не может быть верной, я ожидала от Дэя десяток разных ответов, но только не такой. А может, меня потрясают не столько его слова, сколько то, как он их произносит? Он словно отказывается от меня. Секунду я смотрю на него: уж не привиделось ли мне? Но его выражение лица — печальное, отстраненное — не меняется. Я отворачиваюсь, передвигаюсь на край дивана. Голова совершенно пуста, но мне все же хватает ясности мысли, чтобы прошептать:

— Почему?

— А почему нет? — спрашивает Дэй.

Голос его звучит отстраненно, скомкано, он похож на мертвый цветок.

Я не понимаю. Может быть, он разыгрывает сарказм? Или таким образом дает понять, что все еще ищет возможность быть со мной? Но он ничего не добавляет к своему ответу. Зачем он просит меня принять предложение Президента? Я думала, он будет счастлив, когда все кончится, когда у нас появится шанс наладить что-то вроде нормальной семейной жизни, что бы эти слова — «нормальная семейная жизнь» — ни означали? Мне было бы очень легко найти с Анденом компромисс. Или вообще отвергнуть его просьбу. Почему Дэй не предложил этого? Я думала, он из нас двоих более эмоционален.

Дэй горько улыбается, видя, что я медлю с ответом. Между нами встала непроницаемая стена, мы сидим, не прикасаясь друг к другу, считая беззвучно падающие секунды. Проходит несколько секунд, он тяжело вздыхает и говорит:

— Я… гм… хочу сказать тебе еще кое-что.

Я безмолвно киваю, жду продолжения. Боюсь того, что он скажет. Объяснит причину.

Он долго медлит, но, прежде чем заговорить, трясет головой и трагически усмехается. Я понимаю: он передумал, спрятал невысказанную тайну в недоступные глубины своего сердца.

— Знаешь, иногда задаюсь вопросом, как бы сложились наши отношения, если бы я… просто встретил тебя в один прекрасный день. Как бывает у нормальных людей. Если бы я просто столкнулся с тобой на улице в одно солнечное утро, увидел, какая ты классная девчонка, остановился, пожал бы тебе руку и сказал: «Привет, меня зовут Дэниел».

Я закрываю глаза — как бы это было прекрасно. Как свободно мы бы себя чувствовали. Как легко.

— Если бы… — шепчу я.

Дэй играет золотой цепочкой своей перчатки.

— Анден — Президент всей Республики. Другого такого шанса может и не быть.

Я понимаю, что он пытается сказать.

— Не волнуйся, если я откажусь, то все равно смогу влиять на политику Республики. Или найду какую-нибудь другую должность. Это не единственный способ…

— Услышь меня, Джун, — тихо говорит он, вскидывая руки. — Не знаю, хватит ли мне пороху повторить.

Меня охватывает дрожь, когда я слышу, как с его губ срывается мое имя. Он улыбается так, что все внутри содрогается. Не знаю почему, но вид у него такой, будто он смотрит на меня в последний раз.

— Послушай, мы оба знаем, что должно произойти. Мы знакомы всего два месяца. Но я всю жизнь боролся с системой, которую теперь хочет изменить Президент. И ты… твоя семья пострадала не меньше моей. — Он замолкает, и на его лице появляется отстраненное выражение. — Наверно, у меня неплохо получается произносить речи с балконов и убеждать толпу, но я ничего не смыслю в политике. Я могу стать только символом. Но ты… у тебя всегда было то, что нужно людям. Ты можешь преобразить страну.

Он берет меня за руку и прикасается к тому месту на пальце, где было его колечко. Я чувствую мозоли на его ладонях, болезненную мягкость его движений.

— Конечно, решать тебе, но ты знаешь, что надо сделать. Не принимай решение, исходя из чувства вины или чего-нибудь в этом роде. Не думай обо мне. Я знаю, ты поэтому еще не согласилась… я вижу это по твоему лицу.

Я молчу. О чем он говорит? Что читает по моему лицу? Как я выгляжу?

Дэй вздыхает в ответ на мое молчание. Он непроницаем.

— Джун, у нас с тобой никогда ничего не получится.

Он медленно произносит слова, голос его звучит так, словно готов в любую секунду сорваться. Вот она — истинная причина. Я трясу головой, не хочу больше слушать. Только не такие слова. Пожалуйста, Дэй, не говори так, не говори!

— Мы придумаем что-нибудь, — обещаю я. Мысли возникают в голове и срываются с моих губ: — Я могу какое-то время поработать в столичной патрульной службе. В любом случае такой вариант более приемлем. Или поработаю помощником сенатора, если надумаю пойти в политику. Двенадцать сенаторов…

Дэй даже не может на меня смотреть.

— Мы не рождены друг для друга. Слишком… слишком многое произошло. — Голос его звучит тише. — Слишком многое.

Суть его слов бьет меня наповал. Это не имеет никакого отношения к посту принцепса, это тесно связано с чем-то другим. Дэй сказал бы мне все то же самое, даже если бы не было никакого предложения Андена. Не было бы нашего спора в туннеле под землей. Я хочу ответить: «Ты не прав». Но у меня даже нет логичных возражений. Потому что он прав. Какие же глупые надежды я питала: последствия моего вероломного поступка неизбежно нагнали бы нас. Откуда взялась моя самоуверенность: сотни моих добрых дел не излечили бы его от боли, которую я ему причинила. Правда останется правдой. Как бы он ни пытался забыть, глядя на меня, он каждый раз будет вспоминать свою семью и ее гибель. Он будет видеть меня виновницей случившегося. Тот день будет преследовать Дэя, вечно стоять между нами.

Я должна отпустить его.

Чувствую, как глаза набухают слезами, но не отваживаюсь пролить их.

— Прости, — шепчет он.

Долго тянутся секунды.

Проходит вечность, я с трудом проглатываю слюну. Я не заплачу. В любви нет логики, в ней есть последствия — я сама виновата во всем и теперь должна расплачиваться за свои поступки. Так что плати, Джун. Чувствуй свою вину. Наконец я произношу не те слова, которые должна сказать, а, подавляя дрожь в голосе, даю более подходящий моменту ответ. Тот ответ, который и должна дать:

— Я сообщу Андену.

Дэй проводит рукой по волосам, открывает рот, чтобы что-то сказать, потом передумывает. Я чувствую: за всем происходящим стоит нечто большее, чем он мне открыл. Да это бы ничего не изменило — причин, почему мы не можем быть вместе, и без того предостаточно. Его глаза отражают лунный свет, пробивающийся из окон.

— Ну так я… — Голос ломается, Дэй сжимает кулаки.

Он стоит секунду-другую, наконец берет себя в руки:

— Тебе пора поспать. Ты, наверное, устала.

Дэй поднимается, разглаживает на себе мундир. На прощание мы киваем друг другу, после чего он вежливо кланяется, разворачивается и идет к двери.

— Спокойной ночи, Джун.

Сердце обливается кровью, оно разбито. Я не могу позволить ему уйти вот так. Мы слишком многое пережили вместе, чтобы расстаться чужими людьми. Наше прощание не должно закончиться вежливым кивком. Ноги сами несут меня, я догоняю Дэя у двери.

— Дэй, постой…

Он поворачивается. Я не успеваю сказать ни слова — он делает шаг ко мне и берет в ладони мое лицо. И целует в последний раз, согревая меня своим теплом, вдыхая в меня жизнь, любовь и мучительную печаль. Я обхватываю руками его шею, а он держит меня за талию. Мои губы открываются навстречу его губам, он неистово впивается в меня, поглощает, пресекает мое дыхание.

«Не уходи», — безмолвно молю я.

Но чувствую, что это прощание, и больше не могу сдерживать слезы. Он дрожит. Его лицо влажно. Я вцепляюсь в него так, будто, если отпущу, он исчезнет, а я останусь одна в темной комнате, в пустоте. Моим сердцем владеет Дэй, уличный мальчишка, у которого нет ничего, кроме его одежды и серьезного выражения глаз.

Он прекрасен душой и лицом.

Он луч надежды в мире тьмы.

Он мой свет.

Благодарности

Работа над «Гением» была абсолютно не похожа на работу над «Легендой». Написание «Гения» сопровождалось приступами паники и отчаянными рыданиями перед ноутбуком; кроме того, мне пришлось гораздо глубже погружаться в характеры моих героев, обнажать их самые сокровенные мысли и воспоминания. К счастью, меня поддерживала группа удивительных людей, которые и помогли завершить эту книгу.

От всей души благодарна:

моему литературному агенту Кристин Нельсон — она первой прочла рукопись. Я бы утонула в зыбучих песках без ваших советов и комментариев. Всей команде NLA за неизменную поддержку. Замечательному бета-ридеру Эллен О, которая прочла первый черновик «Гения» и наполнила смыслом некоторые критические эпизоды. Джей-Джей — за проницательность, советы и бета-ридинг «Гения» на разных этапах моей работы над книгой;

двум редакторам, Джен Бессер и Ари Левину, которые взяли черновик «Гения» и превратили его в нечто гораздо более значительное, чем я могла бы создать своими силами. Спасибо, что не давали мне покоя, укрепляя тем самым мой характер и замысел; любой, кто думает, что книги больше никто не редактирует, никогда не работал с вами. Вы молодцы. (Особая благодарность Литтл Примо!);

всей команде «Penguin Young Readers» за постоянную поддержку. Спасибо вам, Дон Уэйзберг, Шона Фэй, Анна Джарзаб, Джессика Шоффель, Элайза Маршалл, Скотти Боудитч, Лори Торн, Линда Маккарти, Эрин Демпси, Шанта Ньюлин, Эмили Ромеро, Эрин Галахер, Мия Гарсия, Лиза Келли, Кортни Вуд, Мэри Кент и все остальные, кто помогал мне вдохнуть жизнь в «Легенду» и «Гения». Ни один автор не мог бы надеяться на бóльшую поддержку;

выдающейся команде «CBS Films», «Temple Hill» и UTA за непреходящую верность «Легенде». Спасибо вам, Вольфганг Хаммер, Грей Манфорд, Мэтт Джилхули, Алли Мьелники, Кристин Батиста, Айзек Клаузнер, Уик Годфри, Марти Боуэн, Джина Мартинес, Касси Эвашевски и Уэйн Александр. Невероятное везение сопутствует мне в жизни;

всем блогерам, рецензентам и прессе, которые писали о «Легенде» и «Гении», и книготорговцам по всей стране, которые передали обе книги в руки покупателей. Я так признательна всем вам за то, что вы нужную книгу знакомите с нужным читателем.

Сноски

1

Миз — вошедшее в последнее время в лексикон обращение к женщине, которое, в отличие от мисс и миссис, не указывает на семейное положение.

Content

Мэри Лю
Гений

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Дэй

Джун

Благодарности

Сноски