Светлана Талан

Расколотое небо

© Талан С., 2014

© DepositPhotos.com / eddiephotograph, Reanas, deltaoff, saphira, mikeexpert, Givaga, обложка, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2015

Филиал ада на земле

Это как раз такая история, которую невозможно читать без брома. И именно такая, которую невозможно не читать, которую должен прочесть каждый украинец. Пусть говорят: несвоевременно, достаточно горестей и трагедий, давайте о светлом и оптимистичном. Но это то, что нельзя забывать. То, что нельзя сконденсировать в одну строку в учебнике истории. То, что коренным образом изменило всех нас, даже тех, кого тогда еще не было и в планах нескольких следующих пятилеток… Отзвуки голода есть в каждом из нас, в каждом потомке тех, кто выжил.

В романе Светланы Талан «Расколотое небо» – та Луганщина, которую целеустремленно уничтожали самым страшным из всех возможных способов: морили голодом. Здесь было все: и детские пальчики в чугуне с кипятком, и собачье рычание истощенной голодом женщины, и опухшие, потрескавшиеся конечности, из которых течет сукровица, и подводы с трупами, и ребенок, который пытался напиться собственной крови, но так и окоченел, и отцеубийства. Местных жителей еще и истязали репрессиями, вывозили в Сибирь, вычеркивали – не только из нормальной, но и вообще из жизни – всеми самыми жестокими способами. Окруженные границами энкавэдэшников украинские села, из которых не выпускали никого, – и другие, русские села, в каком-то десятке километров, где люди хоть и бедствовали, но не голодали…

По силе передачи сверхсложных эмоций и перипетий жизненных катастроф Светлана Талан приближается к нобелевской лауреатке Герте Мюллер[1]. По глубине и четкости изображения деталей голода 1932–1933 годов роман «Расколотое небо» схож с «Марией» Уласа Самчука[2]. По уровню понимания и отображения карательной системы СССР роман близок к «Саду Гетсиманскому» Ивана Багряного, признанного классика украинской литературы ХХ века. Можно проводить еще много параллелей с разными авторами, но, как бы там ни было, творчество Светланы Талан остается абсолютно самобытным явлением.

Под звездами нет ничего нового: любовь, которая прошла испытание временем и страшными обстоятельствами; любовный треугольник, где третьего лишнего определяют и удаляют высшие силы; дети-цветы, которые чудом выживают; зло, которое переходит все пределы, и всепобеждающее добро…

Герои романа «Расколотое небо» не раз и не дважды называют иродами тех, кто творит беззаконие, прикрываясь законами. Все старания понять логику действий активистов-коммунистов терпят поражение, попытки отыскать человеческие черты в тех, кто стал орудием истребления собственного народа, оказываются напрасными. Единственное объяснение, которое кажется более-менее реалистичным, несмотря на всю свою фантастичность, – то, что на украинской земле 20—30-х годов XX века орудовал дьявол. Небольшое село Подкопаевка на Луганщине превратилось в филиал ада, которым, как мы уже хорошо знаем, в то время стала бо́льшая часть Украины.

Сама земля здесь пропитана кошмаром, на каждом метре – литры крови и тонны проклятий… Непрощенные, неотпущенные души до сих пор кружат здесь, и, чтобы исправить это, надо назвать поименно всех и молиться, молиться, молиться чистыми тихими молитвами. Нам всем, всей Украине, всем миром. Молиться и просить прощения за то, что наши предки не остановили этот ужас. За то, что не смогли, не умели или не знали. За расколотое небо над их головами, чтобы оно стало единым над нашими…

Ольга Хвостова

Ой, упали ж да упали кровавые росы На тихенькие-тихие поля. Мой народ! Темный и босой! Пусть святится твое имя!

Евгений Плужник. Галилей

В тридцать третьем году ели люди лебеду, Пухли люди с голода, умирали на ходу. Отощали все люди, падали, как мухи, Крапивою-лебедою не наполнишь брюха.

Егор Мовчан. Дума о голоде

Часть первая. Черножуковы

Глава 1

Лето 1929 года

Полнолицая луна зависла в темном вечернем небе, созерцая утихшее и утомленное за день село. Сверху хорошо были видны соломенные крыши, смахивавшие сейчас на шляпки старых и перезрелых грибов. Хаты села Подкопаевка разлеглись полосами-улицами, будто разорвалась низка бус, ее бусинки рассыпались в разные стороны, покатились да и замерли под кронами развесистых деревьев, среди тенистых садиков, где-то между кустами и буйной зеленью огорода. Лишь несколько хат сверкали в холодном лунном свете железными кровлями, словно щеголяя блеском перед скромными своими соседками, натянувшими на головы соломенные шляпки. Наверное, они с завистью поглядывали днем на новую диковинную крышу, которую в селе называли бляхою, поскольку та днем необычно отражала солнечные лучи, ослепляя тусклые глаза скромных своих сестер. «Придет ли время, когда с нас сбросят трухлявые соломенные шляпы и их уже не будет кромсать разъяренный осенний ветер? Скоро ли наденут модные, надежные, железные, чтобы уже не бояться ни ветров, ни большого снега?» – мечтали хаты, глядя прищурившись на блестящие кровли домов местных богачей Черножуковых.

Так было днем. Но вот наступил тихий и кроткий, как весенний дождик, вечер. Постепенно утих сельский гвалт. Смолкли и задремали сытые коровы, в конюшнях притихли лошади, уснули даже шумные гуси и утки. Люди заперли сараи и хлева, прикрыли навесы, спеша под крыши домов. Хаты тоже притихли, чтобы хозяева смогли спокойно отдохнуть после очередного летнего трудового дня. Постепенно свет в окнах погас, и село, наверное, погрузилось бы в сплошную темноту, если бы не эта полнолицая улыбающаяся луна на звездном небе да свет в одной из горниц Черножуковых. Там до сих пор суетилась молодая и красивая, как сам мир, младшая дочка Павла Серафимовича Черножукова – Варвара, или Ласточка, как ее часто называл любящий отец, или Мавка, как Варю иногда за глаза величали односельчане.

– Варька, это ты? – донесся с кровати хрипловатый сонный голос Вариной бабушки.

– А кто же еще? – улыбнулась Варя. – Кто еще здесь может быть?

– Не спишь? – спросила старушка, поворачивая голову на голос внучки.

– Сейчас буду ложиться, – ответила Варя. Она достала из-за лежанки вязаные шерстяные носки, подошла к бабке. – Вот, носочки наденем и будем спать, – сказала она мягко, будто ребенку.

Да и не ребенок ли ее бабушка Секлета? Через пять лет старушка отметит столетие, и уже давно она немощная и совсем слепая. Варя была еще маленькая, когда в глазах бабушки потускнел божий свет, их закрыла молочная пелена тумана, оставив старушке возможность жить воспоминаниями о прошлом, которые все чаще тоже укрывала лоскутками мгла. Бабушка постоянно мерзла, поэтому даже летом спала под одеялом, а на ночь Варя надевала ей теплые носки и жилет, которые сама связала из овечьей шерсти. Старушка послушно позволила втиснуть свое высохшее желтое тело в теплую одежду.

– Так лучше? – спросила Варя, заботливо подоткнув бабушке под бока теплое одеяло.

– Хорошо, хорошо, – произнесла старушка.

– Молочка налить?

– Нет, не хочу. Ложись уже спать, завтра родители разбудят до восхода солнца.

– Сейчас. Вы спите, бабуля, спите.

Варя дождалась, пока дыхание старушки выровнялось, потушила лампу и тихонько выскользнула на улицу. Луна уже поднялась высоко, залив все вокруг серебряным светом. Девушка невольно бросила взгляд на большую родительскую хату, возвышавшуюся на другой стороне просторного двора. Ее построил отец своими руками вместо той, где жила бабушка, но старушка упрямо не хотела перебираться в новое жилище. «Я сюда выходила замуж, здесь детей рожала, здесь мне и руки на груди сложат», – сказала как отрезала. Перечить ей не стали, потому что в семье старость уважали. Поэтому отец и мать Вари жили в новом доме, а девушка осталась возле бабушки в старенькой хате, под соломой и с глиняным полом.

Варя прошла мимо собачьей будки. Мохнатый рыжий увалень Туман загремел цепью, высунув голову и втягивая носом воздух. Варя тихонько окликнула его, чтобы пес случайно не залаял, прислушалась. Вокруг стояла мертвая тишина, лишь иногда подавала голос чья-то собака, заслышав поблизости соседского кота. Девушка приотворила калитку, слегка ее приподняв, чтобы не заскрипела, вышла со двора. Кажется, вокруг никого. Варя повернула направо, миновала свой новый дом, бросив на него взгляд: высокий, с большими окнами, с железной крышей. Его ей строит отец, как он говорит, «на приданое моей Ласточке». Если все пойдет хорошо, то осенью справят новоселье. Вот тогда Варя станет полноправной хозяйкой и просторного двора, и дома с высоким крыльцом под крышей, и сможет вволю вслушиваться в тихое поскрипывание новых половиц. Правда, девушка еще не знала, как оставлять бабушку одну в старенькой хате, но сейчас ее не это волновало.

Варя на мгновение остановилась. Казалось, сердце от волнения так стучит, что может разбудить соседей. Девушка прислушалась: не следит ли кто за ней? На миг показалось, что где-то под заборами или за соседскими плетнями мелькнула темная тень. Несколько минут Варя стояла, замерев и боясь даже вздохнуть полной грудью. Неужели Василий Морозенко следит за ней даже ночью? Днем попадается на глаза там, где его не ожидаешь, выныривает, как привидение. Говорила уже, и не раз, чтобы оставил ее в покое, а он не обращает внимания. Никак не хочет этот Василий понять, что не люб он ей, совсем не люб! Мало ли красавиц в селе?! Так нет, прицепился к ней, как репей к кожуху. И что он в ней нашел? Обычная девушка, худенькая, грудь маленькая, тонкие руки и ноги, простое лицо. Разве что пушистые светло-русые длинные косы… Папа иногда шутит, говоря, что ее косы толще талии.

Девушка, застыв, постояла несколько минут и снова шмыгнула вдоль по улице, затем свернула в переулок, который узенькой, по-змеиному выгнутой лентой тянулся вниз до самой левады. Варя легко побежала, ни на мгновение не теряя бдительности. Она вслушивалась в каждый звук, но, кроме стрекотания сверчков в густой траве по обе стороны дорожки и фырканья лошадей на лугу, ничто не нарушало тишины.

Потянуло приятной влагой с озера. Варя даже видела его очертания в туманной дымке, молочной пеленой нависшей над притихшей водой. Казалось, на землю присело легкое облачко, замечталось, да так и замерло, купаясь в лунном серебре. Но у девушки не было времени любоваться окрестностями. Озеро осталось справа, а Варя, еще раз пугливо оглянувшись, быстро направилась туда, где застыли в немом ожидании тонкокосые стройные березки. Не в силах больше себя сдерживать, девушка ринулась напрямик, обжигая ноги росистой травой. Сердце безумно заколотилось, когда она заметила знакомую фигуру под деревом. Еще мгновение – и она в объятиях любимого!

– Ты пришел! – выдохнула она, ловя его торопливые горячие поцелуи.

– Дорогая, любимая, милая моя, – горячо зашептал юноша, целуя ее лицо. – Как я мог не прийти? Я летел на крыльях, а не шел! – пылко говорил он, прижимая ее к себе, а Варя подумала, что еще миг – и она захлебнется от счастья.

Они с самой ранней весны почти каждую ночь тайно встречаются на этом месте, а чувства не ослабевают, напротив, становятся все крепче. Она думает о нем каждое мгновение, каждую минутку, и от таких мыслей сердце наполняется приятной щемящей болью.

– Моя Варенька, моя любимая… – Андрей с восторгом посмотрел в ее прекрасные влажные глаза цвета неба. Из них лился теплый свет, окутывая парня нежностью, а само лицо с тонким носиком и полными губами в лунном сиянии казалось бледным и будто лучилось. Их лица сошлись так близко, дыхание смешалось, и они наслаждались этим сладким мгновением. Андрей не мог оторвать взгляда от ее глаз, сияющих счастьем. – Как же я тебя люблю! – прошептал он.

– И я тебя! – страстно ответила Варя. – Так люблю, что самой страшно становится!

– Почему?

– Не знаю, – она пожала худенькими плечиками, – потому что глупая.

Варя потрепала темные волосы Андрея, буйно вьющиеся на висках. Из-под усов парня блеснула улыбка, осветила все лицо, и оно стало круглее. Он обнял Варю за плечи, прижал к себе. Влюбленные молча зашагали между березами, дремавшими под лунным сиянием, распустив свои длинные косы. Около широкой березы они остановились. Андрей снял старенькую полотняную рубашку, расстелил на густой сочной траве. Варя села на нее, не отпуская его руку. Пьянящий запах ясноглазых ромашек, нежного росистого клевера, плечи и руки любимого – все вместе горячей волной окутало девушку, затуманило мысли, и ее губы потянулись навстречу горячим губам юноши. Все растворилось в лавине страсти и желания, растекшейся по телу.

– Люби меня, дорогой, люби без памяти, – прошептала она, обнимая теплое мускулистое тело Андрея. Хотелось растаять в нем до конца, до последнего вздоха. – Люби так, будто это в первый и в последний раз.

– Да, любимая, да, – словно прошелестели его губы.

Варя и Андрей сидели некоторое время молча, прильнув друг к другу.

– Так бы всю жизнь, – мечтательно произнесла Варя.

– Так и будет, милая моя, – отозвался юноша и крепче прижал к себе Варю, обнимая за плечи.

– Правда?!

– Да, – подтвердил он, а потом прибавил: – Если твой отец позволит нам пожениться.

– А почему ты думаешь, что он будет против?

– Потому что ты такая…

– Какая?

– Хорошая, красивая! – восхищенно произнес парень.

– Красивая? – улыбнулась Варя. – Мама говорит, что такую худую и недокормленную никто замуж не возьмет.

– Глупости! Ты – самая лучшая! Ты – необыкновенная!

– Потому что в лесу знаю каждую птичку? Знаю, где их гнездышки, где белка прячется в дупле и когда у нее будут детеныши? Поэтому необыкновенная?

– Не зря же тебя за глаза иногда Мавкой называют, – прошептал юноша.

– Чепуха! Лишь бы не ведьмой.

– А еще ты грамотная и умная, – говорил Андрей. – Ты закончила церковно-приходскую школу, а я кто? Неграмотный, даже читать не умею.

– Я научу тебя! Разве ты виноват в том, что твой отец ушел под лед на зимней рыбалке, а мать так сломала ногу, что до сих пор с двумя палками еле передвигается? Ты правильно сделал, что взял на себя заботу о младших братьях. Главное, чтобы человек, рядом с которым я проведу всю жизнь, был порядочным, чтобы любил меня.

– Если бы это же понимал твой отец, – вздохнул Андрей. – Кто он и кто я? Он – богач, имеет двух батраков, и огород, и поля, и сенокосы, и даже вот эту березовую рощу. А у нашей семьи – клочок земли и пять ртов. Знаешь, как люди говорят: «На кривое дерево и козы скачут». То одежда нужна, то обувь, а о еде я уже молчу – только и думаешь, чего бы поесть.

– Ну и что?!

– О таких, как я, говорят: как не было добра смалу, не будет и до конца, – грустно сказал Андрей.

– Ну что ты такое говоришь?! Ты же меня любишь, а я – тебя. Отец души во мне не чает, неужели же он не желает мне счастья? Не враг же он мне?

– Вот потому-то все чаще общается с Василием. А тот в рот твоему отцу заглядывает и поддакивает, наверное, в зятья уже набивается. А как этот Василий на тебя смотрит! Глаза бы ему выколол, чтобы не только на тебя не таращился, а и света белого не видел!

– Ревнуешь? – улыбнулась Варя. – Мне этот Василий нужен как дыра в мешке!

– Зато у него около пяти гектаров земли, лошадь, корова, телочка да и еще разная живность. Заберет тебя Василий у меня. Что я тогда буду делать?

– Это если я пойду за него. Зачем мне чужая скотина? У нас своей хватает. Я же у папы поздний и самый младший ребенок, поэтому и такая любимая. После сестры Ольги и брата Михаила мама родила четырех девочек, и все они умирали в первые дни жизни.

– А почему?

– Наверное, потому, что мама отдыха не видит, вся в тяжком труде, вот и детишек рожала в поле, на работе. А тут я им на радость родилась, хиленькая, но живучая, потому и любят они меня без памяти. И дом новый построили, и хозяйство немалое держат, чтобы было мне и моему мужу и на стол, и к столу. Могут ли они пойти против нашего общего желания? Думаю, нет, – мечтательно сказала Варя. – Вот соберем урожай, смелем зерно, мне осенью исполнится двадцать лет, я постепенно подготовлю родителей, тогда и поженимся. Главное, чтобы сейчас никто не узнал, чтобы слухи о нашей любви не свалились на них как снег на голову. А потом заживем как люди. И все у нас будет хорошо.

– Твои слова да Богу в уши!

– Так и будет! Я это чувствую! Сердцем, душой чувствую! – горячо говорила Варя. Андрей перехватил ее взгляд, глаза сияли счастьем. – Раскрою тебе маленькую тайну, – почти прошептала Варя и хитровато прищурилась. – Отец говорил как-то, что отпишет березовую рощу мне в приданое. Ты можешь представить: все это место будет наше с тобой? Мы сможем приходить сюда когда захотим, днем и ночью, ни от кого не скрываясь.

– Моя ты мечтательница! – промолвил он с любовью. – А если отец будет настаивать на браке с Морозенко?

– Тогда я поговорю с Василием. Он сам откажется от меня.

– И что же ты ему скажешь?

– А это уже мое дело! Я знаю, что сказать! – уверенно произнесла девушка и прибавила: – Любимый мой, мне нужно возвращаться домой – вставать придется, едва сереть начнет.

– Я провожу тебя до самого двора, – предложил парень.

– Нет, – тихо, но решительно ответила девушка. – Только до улочки.

В маленькую хату, где посапывала во сне бабушка, Варя принесла запах лугов, скошенного сена, тысячелистника и тайной любви. Девушка улеглась в постель, когда за окном еще спали синие тени и с неба с любопытством поглядывала на село желтая луна.

Глава 2

Все большое семейство Черножуковых, празднично разодетое, вышло из церкви после воскресной утренней службы. Варя сняла с головы чистенькую белую косынку, тряхнула головой. Две толстые косы с пушистыми расплетенными кончиками метнулись змеями по спине. Павел Серафимович отошел на обочину пыльной дороги, тянувшейся наверх, к церкви, сел на старый трухлявый пень, крякнул, важно провел ладонью по пышной бороде.

– Да иди уже обутый! – посоветовала жена Надежда, зная о намерении мужа.

– Ага! – хмыкнул Павел Серафимович. – Так и пошел!

– Вот так всегда! – вздохнула женщина и улыбнулась Варе.

– Отца уже не переделаете, мама, – произнесла Ольга, ее дочка, на что Варя прыснула, но сразу же прикрыла рот ладонью. Отец глянул на нее из-под густых бровей, но не сердито, а добродушно.

– Тебе лишь бы зубы скалить! – бросил он младшей дочке с упреком. – Вот будет у тебя муж, узнаешь, как те сапоги долго и тяжело зарабатываются и быстро изнашиваются, – сказал Павел Серафимович, снимая кожаные сапоги, начищенные так, что блестели на солнце.

– Когда это еще будет, – зарделась Варя.

– Не знаю когда, но Василий, как мне показалось, не на иконы на службе смотрел, а на тебя.

– Скажете такое! – Щеки Вари залил румянец. – Нужен он мне, как пятое колесо к телеге.

– Не знаю, не знаю. Говорил слепой: «Увидим». Так-то оно лучше! – сказал глава семейства. Он поднялся – высокий, крепкий, широкоплечий, – довольно улыбнулся, связал веревкой сапоги, перебросил их через плечо.

К Павлу Серафимовичу подходили крестьяне, уважительно здоровались, перебрасываясь словечком. Кто-то сказал, что возле колодца за селом сидит кобзарь Данила.

– Давно его не было видно, – заметила мать.

– Мама, папа! Можно я пойду песни Данилы послушаю? – спросила Варя.

– Да иди, доченька, – ответил отец, – воскресенье же сегодня, можно немного отдохнуть. А ты, Оля, пойдешь?

– Куда мне с моим выводком? – устало отозвалась Ольга. – Я домой, хоть часок какой-то отдохну.

– Меня можете не спрашивать, – вмешался в разговор сын Павла Серафимовича Михаил. – Мне нечего там делать.

– А это почему? Не хочешь песни послушать? Услышать, что в мире делается? – обратился отец к сыну.

– Не хочу слышать болтовню слепого старца! – грубовато ответил Михаил. – Нашли кого слушать!

– Не нравится – ступай домой. – Отец нахмурил брови.

– И пойду! Пока, папа, пока, мама. – Михаил натянуто улыбнулся. – Идем домой! – приказал жене и детям. Отец с грустью посмотрел вслед сыну, тяжело вздохнул, но промолчал.

– Я тоже пойду, – сказала Ольга.

– Приходите все к нам на ужин, – обратилась к ней мать.

– Посмотрим, – неуверенно ответила дочка.

– Папа, мама, а вы пойдете послушать старого Данилу? – спросила Варя.

– Ты иди, а мы с матерью заглянем домой, возьмем ему какой-нибудь гостинец и придем.

– Я с Ганнусей пойду! – весело сказала Варя, потому что уже приметила среди толпы, двигавшейся от церкви, свою подружку. Ганнуся, увидев Варю, подняла руку с белым платочком, помахала ей.

С Ганнусей Варя дружила с раннего детства. Отец подруги Иван Теслюк много лет был батраком у Черножуковых, поэтому к ним во двор часто прибегала его старшая дочка Ганнуся. Родители Вари всегда угощали ее чем-нибудь вкусненьким, и темноволосая веселая девчушка чуть ли не каждый день бывала у них. Варя так сдружилась с Ганнусей, что считала ее сестрой. Однажды отец Ганнуси попросил Павла Серафимовича взять на работу и дочку, ведь в семье еще было четверо младших детей. Павел Серафимович согласился. А почему бы и нет? Конечно, в посевную и жатву у них на поле трудилось едва ли не полсела, но работы хватало на каждый день – нужно было и за скотом присматривать, и огород обрабатывать. «У самих здоровья не прибавляется, платить есть чем, да и Варе веселее будет», – подумал он и не ошибся. Девчонки были вне себя от счастья, а Ганнуся оказалась проворной и трудолюбивой. Это Варя худенькая и бледная, а ее подружка роста невысокого, но крепко сбитая, полненькая, щечки розовые, пылают, а уж если за работу возьмется – все в ее руках прямо горит!

– Варя! – подбежала к подруге запыхавшаяся Ганнуся. – Идем Данилу слушать? Уже полсела пошло! – затараторила девушка и вытерла платочком вспотевшее чело.

– Пойдем и мы! – Варя взяла подругу под руку и оглянулась. Ей ужасно хотелось хотя бы на мгновение увидеть Андрея, но того не было видно.

– Андрея высматриваешь? – толкнула ее локтем в бок подруга.

– Шш! – зашипела на нее Варя. – Еще кто-нибудь услышит.

– Я его не видела. А вот Василий на тебя так пялился! – Ганнуся вытаращила глаза и прибавила: – Как они у него не вылезли!

Подруги рассмеялись и побежали по тропинке с горы, взявшись за руки.

На краю села, около оврага, по обе стороны широкой дороги уже собрался народ. В тени развесистого калинового куста стоял небольшой колодец, который с десяток лет назад выкопали люди на средства кобзаря. Вот почему старый Данила Перепелица всегда занимал свое почетное место на скамье у колодца с чистой ключевой водой, которая в любую жару оставалась такой холодной, что прямо зубы сводило.

Кобзарь не случайно выбрал это место для колодца. Откуда он знал, что там есть источник, одному ему было известно, но каждый раз, странствуя, мог отдохнуть у дороги в тени и утолить жажду. Как-то Данила сказал, что таких колодцев по миру на собственные средства он сделал уже шесть. В этом никто не сомневался, люди знали: старый бандурист не бросает слов на ветер. Он ходит по свету и знает, что где творится, как живут люди в других городах и селах. Поэтому и спешили подкопаевцы на встречу с кобзарем, чтобы узнать новости. Ему верили, к его словам прислушивались, потому что знали: там, где другие молчат, правду скажет только он. Кого ему бояться? Вольный как ветер! А какое удовольствие послушать думы о запорожских казаках! Сколько же он их знал! И о казаках, которые попали в турецкую неволю, и о казацком счастье, и о Байде, Марусе Богуславке, о Богдане Хмельницком и Петре Сагайдачном, о Самойле Кошке и братьях Самарских. Иногда мужики после того, как разбредутся женщины и разбегутся детишки, просили деда спеть и неприличные песни. Кобзарь не всегда соглашался, но иногда пел им шуточные песни, а мужики ржали так, что листья на калине тряслись.

Когда Варя с Ганнусей подошли к колодцу, свободного места на колоде уже не было. Поэтому девушки примостились сзади на мягком ковре густого спорыша. Слепой кобзарь Данила сидел на скамье в черной расхристанной рубашке, держа в руках бандуру осторожно и с любовью, как мать держит младенца. Его длинная седая борода достигала впалой груди. У ног лежала старая фуражка, а поводырь, мальчик-подросток с бельмом на правом глазу, сидел рядом на земле, подложив под себя котомку. Он не смущаясь уминал за обе щеки большой пирог с маком, которым его кто-то угостил, и запивал молоком из кувшина.

– Что вам, люди добрые, спеть? – спросил Данила, легонько коснувшись узловатыми пальцами струн и подгрифов кобзы, словно проверяя, все ли они на месте.

– Какую-нибудь грустную песню! – сказал кто-то из слушателей.

– Зачем начинать с печали? Что-нибудь душевное спой! – отозвался женский голос.

– Лучше уже об отце Богдане!

– Люди добрые, – сказал Данила, подняв голову. Он прищурил слепые глаза, будто всматривался в бездну синего неба и мог его видеть. – Послушайте о вдове Ивана Серка.

Сразу стало так тихо, что было слышно лишь чирикание неугомонной птички где-то в гуще калинового куста. Кобзарь защипнул ногтями струны, и ожили они звуком.

В городе Мерефе жила вдова,

Старенькая вдова,

Серчиха-Иваниха.

Семь лет не видела она Ивана,

А было при ней двое сыновей —

Серченко Петр и Роман.

Полилась песня из уст исполнителя, а бандура[3] – как живая в его руках. Большой, указательный и средний пальцы бандуриста касались струн, а слушателей так пленила музыка, что им казалось: это затронуты струны души. И уже плачет душа вместе с вдовой, сыновья которой поехали искать родного отца и погибли. А голос бандуриста сильный, будто и лет на него нет. А когда дошел до слов о том, как плакала вдова, к земле припадая, одна из женщин негромко заныла, и на нее сразу шикнули: «Тихо ты!»

Что уж теперь на моей голове три печали обретают:

Первая печаль, что я семь лет ожидала,

Серка Ивана в глаза не видала;

Другая печаль – что Серченка Петра на свете живого нет;

Третья печаль – что Серченко Роман умирает.

Кобзарь закончил.

Струны протяжно зазвенели, будто рассеивая среди толпы печаль вдовы. Женщины уже не сдерживали слез – всхлипывали и вытирали их кончиками платков. И умеет же этот Данила растревожить душу!

– Бандура у тебя, Данила, как живая, – сказала пожилая женщина. Она уже не плакала, но слезы еще катились по вспаханному морщинами лицу.

– И правда, – прибавил усач, сидевший на колоде. – Забрел как-то в наше село один кобзарь, хотел порадовать песнями. И работы было полно, а мы, дураки, повелись, бросили все, пришли послушать. А он бренчит на ней, будто дразнит тебя, нет ни песни, ни музыки. Так прогнали мы его взашей, сказали, чтобы больше здесь не показывался.

– Да! Да! Было такое! – зашумели люди.

– Тогда мы поняли, что лучше нашего Данилы никто не сыграет, – продолжил мужчина.

Старый кобзарь чуть заметно усмехнулся себе в усы. Его частенько в разных селах называли своим, хотя он нездешний, с Полтавщины, но вряд ли это кому-то было интересно знать.

– То был не настоящий кобзарь, – сказал старик. – Сейчас их развелось, как блох у собаки.

– А у тебя инструмент заказанный, что ли? – насмешливо спросил кто-то.

– Кобза не заказана, но прошла ритуал освящения.

– Как это?

– Люди добрые, знаете ли вы, что бандура – единственный инструмент, который проходит освящение? – спросил бандурист и коснулся пальцами голосника, вырезанного посредине деки в виде цветка с шестью лепестками.

– Сделана из хорошей древесины, вот и звучит хорошо, – сказал молодой парень. На него сразу же недовольно взглянули мужики постарше: молоко на губах не обсохло, а он здесь калякает.

– Да, – согласился Данила, – древесина и работа мастера тоже имеют значение. Моя бандура сделана из ели, и таким мастером, которых уже не осталось на свете. Но имела бы она такой голос, если бы не прошла две степени посвящения? Сомневаюсь.

– Даже две?

– Да. Первый ритуал называется одклинщина[4]. Он состоялся возле святого храма, где не было ни одной посторонней души, лишь я под небом и Бог наверху. Тогда я, еще молодой и красивый, дал обет избранному пути. И знаете, сколько я тогда молитв прочитал? – спросил старик, не ожидая ответа. – Целых шестьдесят!

– Ого! И все знал наизусть? – спросил удивленный юноша.

– А то как же?! Я слепой с рождения, – ответил Данила и продолжил: – А второй обряд называется вызвилка[5]. Тогда я принес клятву из суровых присяг. Вот так! – сказал старик и тяжело вздохнул. – Я мог бы еще много интересного вам рассказать, но вы пришли не за моими воспоминаниями, поэтому послушайте песню «Сокол и соколенок».

Данила выдержал паузу, пока стихли голоса, и опять коснулся струн бандуры. Он знал, как растрогать людей. Разве могла оставить безразличными слушателей песня о соколе, который полетел в чистое поле «живность добывать, не добыл, дитя потерял»? Шли стрельцы, беспомощное дитя «в цепи запутали и понесли в город на рынок». Облегченно выдохнули слушатели, когда узнали, что Иван Богословец «большое имел милосердие», серебряные цепи с ног поснимал, понес на гору и выпустил птицу на волю.

Дай, Боже, здоровье на многие лета

Всем православным христианам,

На многие лета,

До конца века!

Такими словами завершил свою песню бандурист.

У женщин и девушек еще не высохли слезы, а они уже улыбались – так красиво заканчивается песня! Люди благодарили бандуриста, но не аплодировали – не принято. Понесли гостинцы Даниле и сироте-поводырю. На расстеленной старой дырявой дерюге, которая, наверное, служила им и одеялом, и одеждой в ненастье, появились и хлеб, и пироги, и кусочки сала, и сыр, и молоко в кружечках, а в фуражку клали деньги.

Варя с Ганнусей послушали рассказ старика о том, как недавно в городе ревнивый муж зарезал свою молодую жену и новорожденного мальчика, а чтобы не упало на него подозрение, вложил в руки покойницы нож. Он сжег свою окровавленную одежду, а сам такой крик и шум поднял, что никто и не догадался бы ни о чем, если бы уже после похорон не нашли в печке кусок его несгоревшей окровавленной рубашки. И кто нашел? Соседский мальчик, который пришел к «убитому горем» мужчине, чтобы помочь убрать в доме.

– Не приведи Господи! – крестились женщины.

Варя еще немного покрутилась в толпе. Она кивнула отцу, который как раз выкладывал гостинцы для бандуриста и собирался повести с ним разговор о более важных делах в мире, и обратилась к подруге:

– Может, пойдем отсюда? Дальше будут неинтересные мужские разговоры.

– Пойдем! – согласилась Ганнуся.

Девушки взялись за руки и побежали в село. «Андрюша почему-то не пришел», – мелькнуло в Вариной голове, но вскоре она уже отвлеклась от мыслей о любимом, потому что они с подругой отправились поесть.

– А твой отец не будет ругаться? – поинтересовалась Ганнуся, когда от пирога с маком остался маленький краешек.

– Да ты что?! – засмеялась Варя. – Ты же хорошо его знаешь. Отец строг к другим, а душа у него добрая и мягкая. Знаешь, как он меня любит?!

– Знаю. Ласточкой называет. Странно как-то.

– Что же здесь странного? – спросила Варя, ставя кружку с молоком на большой круглый стол, застеленный белой вышитой скатертью.

– Никто в селе своих детей так не называет – не принято.

– А у меня папа такой! – с гордостью сказала Варя. – Он и поругает, и пожалеет, когда надо. А какие бусы он мне привез из города! Хочешь, покажу?

– И молчала! Неси же!

Варя потащила подругу к большому дубовому сундуку. На нем был замок, но девушка быстренько принесла ключ.

– Ой-ой! – Ганнуся испуганно оглянулась. – Разве можно?

– Можно! Папа с мамой еще долго будут кобзаря слушать, нескоро вернутся.

Варя достала две низки бус – красную и синюю, – приложила к груди.

– Какие лучше? – спросила она, засияв в улыбке.

– Ой! Какие чудненькие! Тебе и те, и те идут!

Варя покрутилась перед подругой, а потом заметила, как тень печали промелькнула по лицу девушки.

– Дашь когда-нибудь на праздник надеть? – спросила Ганнуся, коснувшись пальцами девичьей радости.

– А тебе какие больше понравились?

– Красные.

– Бери. – Варя протянула красную низку и широко улыбнулась. – Бери, бери! Это мой тебе подарок!

– А… Как же отец? – растерялась Ганнуся. Она заморгала, а потом уставилась на бусы, все еще не осмеливаясь взять их в руки.

– Я потом ему признаюсь, – махнула рукой Варя. – Не бери в голову, это уже моя забота. Ты же мне как сестричка. Разве нет?

– Да. – Ганнуся в конце концов взяла бусы, поднесла к глазам. – Какие же они красивые! Прямо сияют!

– Носи на здоровье!

– Спасибо! – Девушка опомнилась, обняла подругу, расцеловала в обе щеки. – Ты и правда моя сестренка!

– А еще я вот что тебе покажу, – таинственно произнесла Варя и склонилась над сундуком. Оттуда она достала новенькую керосиновую лампу с большим стеклом. – Это мне папа купил в новый дом! – гордо сказала Варя.

– О-о! Я такой еще никогда не видела! – Ганнуся восторженно рассматривала лампу, которая действительно была очень красивая. Большая, роскошная, с зеленым снаружи и белым внутри фарфоровым абажуром, она не могла не вызывать восхищения.

– Она так ярко светит! Это – двенадцатилинейная[6] лампа. Я ее подвешу к потолку в самой большой комнате! – похвасталась Варя.

– Завидую я тебе, Варя, – сказала Ганнуся.

– Не надо, зависть – это зло. Я же с тобой поделилась бусами, зачем же мне завидовать?

– Все у тебя есть, – вздохнула Ганнуся.

– Не грусти. – Варя обняла подругу за плечи. – Вот соберем осенью урожай, заплатим налоги, тогда папа мне новые сапожки купит, а я тебе свои отдам. Они еще хорошие, мало ношенные.

– А отец позволит?

– Позволит! Я его уговорю. Теперь не будешь повторять, что мне завидуешь?

– Нет. Как хорошо, мои-то совсем продырявились. Их можно будет подлатать и отдать донашивать младшей сестренке, – быстро и возбужденно заговорила Ганнуся. – Ой! Что же это я все о себе? Хотела об Андрюшке спросить. Все бегаешь к нему на тайные свидания?

– Да. Не знаю, чем это закончится, – взгрустнула Варя. – Чует мое сердце беду.

– Какая там беда? – сказала Ганнуся, пряча за пазуху бусы. – Поженитесь, будете жить и как сыр в масле кататься!

– Поженимся ли? – промолвила задумчиво Варя. – Я знаю, что делать! Схожу-ка я к Уляниде, пусть она мне карты раскинет.

– Да что ты к ней ходишь? Она же ненормальная.

– А почему же тогда бежите к ней за помощью, если что-то случится? – возразила Варя. – Когда какая беда – все бегом к Уляниде. Кто-то обжегся – к ней, зубы заболели – туда же, потому что умеет она боль зашептать, живот свело – к ней за травами. А если все хорошо, то Улянида – дурочка! Нет, она немного странная, но все знает наперед. Святую правду говорит! Уляниде все ведомо.

– А нужно ли нам знать, что когда-то будет?

– Не знаю, – пожала плечами Варя. – Я хочу выяснить, поженимся мы с Андреем или нет, – сказала девушка, решив наведаться в одинокую избушку Уляниды, примостившуюся на самом краю села.

Глава 3

Ольга собиралась стирать, когда к ней зашел брат Михаил. Она попросила его поставить большие чугуны с водой в печь, потому что носила седьмого ребенка и до родов оставались считаные дни, но брат быстро ушел, сославшись на срочные дела. Ее мужа Ивана тоже не было дома, а со свекрови и свекра какой прок? Старые и немощные, хоть самих на руках носи. И старшую дочку Олесю тоже грех заставлять поднимать такую тяжесть. Шестнадцать лет исполнилось девке, а она такая маленькая, худенькая и бледная, глянуть страшно. И не голодает, а не растет никак. Ее подружки такие пышногрудые, ноги у них, как бутылочки; у Олеси же не ножки, а палочки. Куда ей поднять такие чугуны с водой? Еще в талии переломится. Не в мать пошла девчонка. Ольга высокая, статная, руки полные и крепкие, что муж не осилит – сама сделает, не переломится. Так что пришлось Ольге самой таскать воду из колодца, наполнять чугуны и засовывать их в печь. Едва управилась – поясницу свело, ни согнуться, ни разогнуться. Ойкая и проклиная нелегкую женскую долю, она прилегла, да и то лишь на несколько минут. Не привыкла валяться в постели, с детства была приучена родителями к работе, так что, едва боль отступила, поплелась собирать белье для стирки. Ольга взяла полотняные простыни, дерюги, понесла их к специальному бочонку для замачивания белья, который стоял во дворе под забором. Сложенное белье опустила в бочонок, наклонилась, чтобы утрамбовать. Большая семья – стирки хватает. В животе так больно кольнуло, что женщина громко вскрикнула, схватилась за низ живота, присела.

– Мама, что случилось? – Из коровника выскочила перепуганная Олеся, подбежала к матери. – Что, уже начинается?

– Нет. – Ольга вяло улыбнулась. – Кажется, прошло.

– Так отдохните, я сама справлюсь, – сказала Олеся и ловко сложила белье. Его было столько, что бочонок наполнился до самого верха.

Олеся прикрыла белье тряпкой из грубого неотбеленного полотна, насыпала пепла.

– Мама, идите в хату, отдохните, а то еще родите раньше времени, – приказала Олеся так по-взрослому, что Ольга не удержалась, улыбнулась.

– Хорошо, помощница моя, – сказала она ласково, отчего милое лицо девочки прямо засветилось. От матери услышать доброе и ласковое слово – такая редкость, хотя Олеся всегда пыталась ей угождать. Разве виновата она, что родилась слабенькой и хилой?

Ольга, переваливаясь с боку на бок, как откормленная жирная утка, пошла в хату, прилегла. Действительно, надо немного полежать. Пока закипит в чугунах вода, она отдохнет, а там наведается Варя, поможет залить белье в бочке кипятком. Вечером вернется домой Иван, она возьмет валёк, и вместе пойдут на озеро стирать.

Ольга проснулась от дикого крика Олеси. Вскочила, побежала на шум. Посреди комнаты валялся перевернутый чугун. В клубах пара стояла дочка и изо всех сил кричала – ноги ее были красные.

– Мама, я обварилась! – трясла руками от боли Олеся. – Я не хотела! Я только хотела помочь!

– Зачем ты их брала?! Пусть они сгорят, те чугуны! Господи, что же делать? – заголосила Ольга.

К счастью, вовремя появилась Варя.

– Олеся, солнышко, ты можешь сама идти? – спросила Варя.

– Да, – сквозь слезы ответила девушка.

– Тогда сейчас же идем к Уляниде! – скомандовала Варя.

– И я с вами! – покачиваясь, двинулась за ними Ольга.

– Сиди уже дома! – махнула ей рукой Варя. – Мы сами справимся.

Она взяла Олесю под руку, и девушки вышли со двора. «Добрая, мягкая душа у Вари, – подумала Ольга. – То в лесу выпавших из гнезда птенцов подбирает и сажает на место, то брошенного зайчонка принесет из лесу и выкормит, чтобы потом выпустить на волю. Готова всем помочь, последнюю рубашку с себя снять и кому угодно отдать. А так нельзя… Избаловали ее родители дальше некуда. И как она собирается жить дальше?»

Улянида помазала обожженные места на ногах Олеси какой-то мазью, положила примочки из трав, накрыла ноги увлажненными полотенцами. Потом дала девушке выпить травяной напиток.

– Идем отсюда, – были первые слова, которые произнесла Улянида с того момента, как Варя привела заплаканную Олесю. Варя не удивилась. Иногда она заходила к этой нелюдимой женщине, поэтому привыкла к ее чудачествам. – Сейчас она немножко поспит, потом я смажу раны еще раз, дам мази, чтобы дома пользовалась. Заживет быстро.

Олеся действительно перестала скулить, как побитый щенок, немножко повсхлипывала и утихла, прикрыв глаза.

– И как тебе это удается? – шепотом спросила Варя, следуя за Улянидой.

– Что именно? – уточнила женщина и села на скамейку.

– Людей лечить. Я бы тоже так хотела.

– Не нужно, – коротко сказала Улянида.

Вообще-то она была крайне молчалива и неразговорчива, не все в селе и слышали ее грубоватый низкий голос. К ней шли за помощью, ее и проклинали как ведьму, побаивались и сторонились. Только Варя могла ее разговорить. Девушка не боялась Уляниды, не охаивала, как другие. Варю интересовало все: и бесчисленные пучки трав, которые висели повсюду, и мешочки с разными семенами, и сумочки с высушенными лягушками и змеиной кожей. Все в хате Уляниды было наполнено незнакомыми запахами и таинственностью.

– Почему не нужно? – спросила Варя, сев напротив женщины.

– Хочешь узнать, что такое неблагодарность? Тогда сделай людям что-то хорошее.

– Зачем ты так? Если ты к людям с открытым сердцем, с душой, то и они к тебе так же.

– Молодая ты еще, зеленая. Проживешь с мое – не так запоешь.

– А ты можешь мне карты раскинуть? – решилась спросить Варя, ведь как знать, когда еще выпадет случай пообщаться с Улянидой.

– Зачем?

– Хочу знать, что меня ожидает впереди.

– Иногда не нужно знать. Лучше не знать.

– Мне очень надо знать, поженимся ли мы с… одним парнем, – призналась Варя.

– Хорошо, – ответила Улянида.

Женщина достала из-под скатерти потертую колоду карт, разложила на столе так, потом – иначе, еще раз перетасовала колоду, опять разложила. Варя с любопытством смотрела то на карты, то на лицо Уляниды. Большой мясистый нос женщины свисал почти до верхней губы, а в маленьких, глубоко посаженных глазах ничего не разглядишь, даже настроения не уловишь. Улянида долго молча смотрела на карты, затем выпрямилась, прищурилась и начала медленно монотонно раскачиваться. Варе стало страшновато. А когда ворожка заговорила, глаза девушки расширились от ужаса.

– Будешь ты замужем, и не раз, – едва слышно сказала Улянида. Варя затаила дыхание, чтобы не пропустить ни одного слова. – Тучи, черные тучи нависли над селом. Они уже совсем низко, а в них горе и слезы, слезы и горе. И плакать по умершим нет уже сил. Сил у людей нет – столько горя вокруг… Мертвецы под ногами, а их некому хоронить – всем безразлично, все хотят жить… И пойдет брат на брата, сына отец проклянет, а сыновья отрекутся от родителей. Такое будет. Скоро. Очень скоро. Своя плоть будет самой вкусной… И родной кровью детей кормить будут. А хлеб станет и жизнью, и смертью.

– Как это? – дрожащим голосом спросила вконец перепуганная Варя. Она пыталась понять, что хочет сказать Улянида, но совсем ничего не понимала.

– И небо, – продолжила Улянида, не услышав слов девушки. – Одно на всех небо будет расколотым.

– Как это?

– И небо расколется пополам, – повторила Улянида. Она открыла глаза и пристально посмотрела Варе в глаза. – Ты хотела услышать правду? Я ее тебе сказала. Все!

Часть вторая. Время размышлений

Глава 4

Кузьма Петрович Щербак, секретарь парторганизации, придя на рабочее место, вспомнил, как утром встретил своего названого брата, местного богача Павла Серафимовича. Казалось бы, что может побратать представителей двух противоположных классов? А все началось в далеком детстве, когда они еще вместе пасли за селом коров. Павлу мать принесла обед: кусок сала, душистый хлеб, сыворотку в кувшине. Тот сел есть, а Кузьма достал одну постную вареную картофелину, начал ее чистить. Есть хотелось так, что прямо гудело в животе, и хоть был из бедной семьи, просить не стал. Вспомнил, что дома еще пятеро братьев и сестер, а кормилица – одна мать, отец умер от чахотки, и неизвестно, осталось ли в хате хоть что-то из еды или нет, а ему вот дали картофелинку, должен же кто-то пасти корову. Тогда Павел подсел к нему, разложил свою снедь, предложил: «Давай вместе». Так и сказал. Если бы угостил куском – не взял бы, отказался, а вместе можно и пообедать. И таким вкусным все показалось, даже мир посветлел. Павел не доел один кусочек сала, отдал Кузьме. «Отнесешь младшим, – сказал он, улыбнувшись. – Скажешь: гостинец от зайчика».

В тот день была страшная жара, поэтому ребята погнали коров ближе к озеру, чтобы там выкупаться. Павел бултыхнулся в воду и поплыл на противоположный берег. Кузьма решил не отставать, но то ли сил не рассчитал, то ли так отощал от постоянного недоедания, – начал тонуть. Павел вытащил его на берег, откачал воду, которой тот наглотался. Кузьма попросил никому не говорить, что случилось, потому что ребята засмеют. Павел дал слово держать язык за зубами, а Кузьма предложил стать ему братом. Чтобы все было по-настоящему, мальчишки ножичком сделали надрезы на руках и, когда потекла кровь, приложили руку к руке и поклялись в вечной дружбе. Может, они бы и дальше дружили, но через несколько лет бездетная тетка из Харькова забрала трех детей на воспитание, взяла к себе и Кузьму. Раз в несколько лет он приезжал в родное село к матери, чаще всего летом, и ребята опять были вместе. Затем жизнь набрала безумные обороты, и Кузьма все реже появлялся в Подкопаевке, а вот теперь приехал навсегда.

Недолго прожила старая Щербачиха при сыне и невестке, через неделю умерла. Казалось, что всю жизнь ждала его и, дождавшись, успокоилась, легла на скамью, сложила руки на груди и тихонько отошла. Кузьма похоронил мать как подобает и принялся прихорашивать старенькую хату. Невелико наследство досталось, да много ли им с женой Марией нужно? Деток у них нет, поэтому места на двоих хватит.

Как-то не находил времени навестить названого брата, а сегодня случайно встретил – обнялись, похристосовались, перебросились парой слов. То ли время остудило отношения, то ли почувствовал Черножуков, что они теперь на разных полюсах? Кузьма Петрович на партийной должности уже не первый год, с достоинством выдержал чистку рядов в апреле этого года, а теперь партия направила его в родное село с важной миссией. На него возложены большие надежды, которые он должен оправдать. Село не выполняет плана хлебозаготовок, хотя большинство живет не бедно. Конечно, выполнить план, который правительство подняло в полтора раза, тяжеловато, но необходимо, очень нужно для государства. В селе полтысячи хозяйств, и только десяток из них сообща возделывали землю. И что из этого? Весной так-сяк вместе провели посевную, а собирали урожай отдельно. Не оправдало надежд общее пользование землей, потому и возложили на него, принципиального, бескомпромиссного коммуниста со стажем, задачу провести коллективизацию и создать новую общественную собственность – колхоз. Если справится – а обязан, ведь партия не знает слова «может», есть слово «нужно», – хозяйство получится приличное. Плодородной земли здесь много, такой чернозем, что только держись! Если к подкопаевским угодьям присоединить еще и два хутора, Надгоровку, что немного выше села, и Николаевку, которая ниже, то получится неплохое хозяйство. Вокруг есть и пастбища для скота, и лес, хоть не так уж и много. Хорошее здесь место. А если проехать с десяток километров на восток Луганщины или на юг, то там лишь степи и рвы, неосвоенная земля, где порой на километры тянутся песчаные неплодородные почвы.

Конечно, один в поле не воин, поэтому для координации действий на месте прислали в село уполномоченного от ГПУ[7] из Ростова-на-Дону Лупикова Ивана Михайловича, коммуниста, участника гражданской войны. Кузьма Петрович уже успел с ним познакомиться и даже подружиться. Иван Михайлович произвел приятное впечатление, правда, был горяч, слишком уж непоседлив и нетерпелив, ему хотелось сделать все и сразу. На место назначения Лупиков прибыл один, без семьи, оставив жену с дочкой в Ростове. Наверное, это было правильное решение. Его миссия в Подкопаевке была временной и нелегкой. Кто его знает, как встретят крестьяне нововведение? Возможно, будут сопротивляться? В селе всегда к новому относились настороженно, а тут им предложат новую жизнь, к которой они не готовы. Кузьма Петрович понимал, что лучше избрать осторожную тактику, чтобы сразу не навредить, не настроить крестьян враждебно против колхозов. Поэтому и не спешил принимать решение, а весь месяц ремонтировал родительскую хату, прислушиваясь к каждому слову жителей села.

А вот горячий молодой коммунист Иван Михайлович сразу рвался к работе, готовый в один день изменить все кардинально. Кузьма Петрович по-отечески, ненавязчиво посоветовал ему обжиться в новом жилище – покинутой хате, подремонтировать крышу, из которой соседи уже повыдергивали немало соломы, прикупить в городе кое-что для хозяйства. А главный совет – не спешить, присмотреться, кто чем в селе дышит. Молодой коммунист, или, как его уже прозвали, «чекист», недовольно пофыркал, но послушался старшего товарища. Некоторое время он приводил в порядок свое жилье, а затем они вместе начали готовиться к первому общему собранию.

Во-первых, нужно было избрать нового председателя сельсовета вместо старого пьянчуги. Для этого на партийном собрании в ряды коммунистической партии приняли Максима Игнатьевича Жабьяка. Он человек порядочный, непьющий, из бедняков. Пополнил ряды партии и Семен Семенович Ступак, коренной житель Подкопаевки, человек честный, справедливый, грамотный, хотя и из бедной семьи. Ему крестьяне доверяли, его уважали за справедливость и рассудительность. Семен Семенович воевал в рядах Красной армии, был ранен. Осколком ему раздробило кости ноги, теперь она не сгибалась и Семен Семенович хромал. Его кандидатуру наметили на председателя новообразованного колхоза, следовало лишь умело подвести к этому людей. Провели также собрания и пополнили ряды комсомольцев несколькими бедняками, ведь на них, молодых и инициативных, возлагает надежды партия, им своими руками строить светлое будущее. Следовало создать крепкую ячейку из коммунистов и комсомольцев, тогда дело коллективизации будет успешно завершено.

Кузьма Петрович поднялся из-за стола, почувствовав в теле весь холод маленькой комнаты сельсовета. Подошел к печке, подбросил сухих дровишек в огонь. Рано началась зима и ударили первые морозы. Мужчина подошел к окну, засмотрелся на безлюдную улицу. В такое ненастье хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. А вот и первые прохожие. В скрюченной фигуре Кузьма Петрович узнал старую горбатую Секлету. За ней с вязанками хвороста через плечо плелся ее сын, придурковатый Пантеха. Он то вдруг подскакивал, то по-дурацки скалил зубы, то останавливался, чтобы поковыряться пальцем в носу. Бедные люди! И мать-то не совсем в себе, да еще и родила неполноценного сына. Хорошо, что в селе много жалостливых людей, – и еду занесут в их избушку, и кое-какую одежду. Такие, как Секлета и Пантеха, запишутся в колхоз, им-то все равно терять нечего, но какая с них польза?

Вот такие, как Черножуковы, очень нужны. Вся их семья живет богато. Гордей Серафимович – бондарь. Если кому бочка нужна или новый сундук – идут к нему, потому что у него золотые руки. У его жены швейная машинка, одна на все окрестные села, и шьет женщина хорошо, неплохо зарабатывает. А еще у них семь гектаров земли, три лошади, большое хозяйство. У второго брата, Федора Серафимовича, не только восемь гектаров земли, лошади и коровы, но и своя кузница. Но не они тревожили Кузьму Петровича. Чувствовал, что самой большой головной болью станет старший, Павел Серафимович. Названый брат имел в своем хозяйстве пять лошадей, бычка, шесть коров да еще пятнадцать гектаров наилучших земель. К тому же в его собственности были сенокос и березовая роща за селом. И даже не такой значительный достаток беспокоил Кузьму Петровича. Главным препятствием могло стать то, что Павел Серафимович пользовался уважением односельчан. Случатся проблемы – бегут к нему, с ним советуются, к его слову прислушиваются. Кому-то старший Черножуков даст дельный совет, кого-то пожалеет, кому-то поможет и хлебом, и деньгами. Строгий, но справедливый – вот такого перетянуть бы на свою сторону! Но сделать это будет почти невозможно, поскольку с молоком матери он впитал понятия «мое» и «я сам себе хозяин». С дедов-прадедов такие Черножуковы срослись со своей землей, сплелись корнями так, что по живому не отдерешь. Возможно, со временем изменится его мировоззрение и он воспримет общее хозяйство, но сейчас его «мое» для него самое важное. Как его изменить? Как доказать, что за колхозами будущее?

Кузьма Петрович еще долго стоял в задумчивости, глядя в окно, за которым уже сейчас зима припорошила свои владения первым мелким снежком. Он не знал наверняка, как будет действовать дальше, чтобы не спугнуть Павла Серафимовича, а подойти к нему осторожно, может, даже тактично. «Главное – не ранить зверя, потому что перед лицом смерти он может стать опасным, – рассуждал Кузьма Петрович. – Важно, чтобы молодой коммунист не наломал дров – все-таки у него больше полномочий, но меньше сдержанности».

Глава 5

Посоветовавшись, Кузьма Петрович и Иван Михайлович решили не приглашать на первое собрание крестьян уполномоченного из райкома. Целью собрания была не запись в колхоз, а разъяснительная работа и агитация. Требовалось донести до сознания людей, что пришли новые времена, когда нужно отходить от единоличных хозяйств и создать новое, общее, более перспективное хозяйство. Активисты, новоиспеченные комсомольцы, обошли все дворы, чтобы сообщить о собрании в каждом доме. Конечно, можно было этого и не делать, потому что в селе уже не один день только и разговоров, что о чекисте да коммунисте, которых прислали для создания коллективного хозяйства. К тому же недавно побывал «в гостях» бандурист Данила. От него и узнали, что повсюду идет коллективизация и создаются колхозы. Эти новые слова, как и перемены в селах, пугали людей, заставляя советоваться друг с другом. Никто не знал точно, что их ожидает, а ожидание и неизвестность сделали людей осторожными и тревожными.

Собрание должно было состояться в сельском клубе, который находился в бывшем барском имении. Помещение было достаточно большим, потому его разделили на две половины. В одной был клуб, в другой – школа, а сбоку пробили двери, где в одной комнате обосновался сельсовет; вторая, с обтрепанными и потрескавшимися стенами, пока что пустовала – там складывали бумаги, краску и красную ткань для лозунгов, а в углу примостились метла, несколько лопат и лежали дрова. К собранию написали лозунг «План во двор, а хозяин – домой!» и вывесили над сценой рядом с портретом Сталина. Таково было распоряжение Ивана Михайловича, который недавно ездил на совещание в район и где-то заприметил такую надпись. На сцену вынесли большой стол, накрыли красной материей. В ведро с песком воткнули древко с красным знаменем, поставили заранее на сцене, а перед собранием расставили на столе лампы для освещения и графин с водой – тоже нововведение Ивана Михайловича.

Постепенно помещение наполнялось человеческими голосами. Крестьяне подходили, здоровались, усаживались на длинные скамейки. Мужчины пыхтели папиросами и негромко переговаривались между собой, обсуждая погоду. Иногда кто-то бросал шутку, и все взрывались смехом. Женщин и девушек было намного меньше. Девушки шушукались, строили глазки группе ребят, женщины обсуждали то стельную корову, то детей, которые с первыми холодами начали простужаться. Одна из женщин достала сумку жареных подсолнечных семечек, к ней потянулись руки, разобрали по горсти, и полетела под ноги скорлупа. Между рядами бегала неугомонная детвора, гоняясь друг за другом, но детишек было немного – не у всех имелась обувь, чтобы в такое ненастье выйти на улицу. Дети притихли, как только в помещение зашел чекист. Еще бы! Он был одет в кожаную блестящую куртку, от него пахло одеколоном, но не это привлекло внимание детей. На поясе у мужчины висела кобура, из которой выглядывал наган. Мальчишки зачарованно, с разинутыми ртами рассматривали оружие.

– А он настоящий? – спросил самый маленький, тыча пальцем на наган.

– А то! – степенно сказал старший. – Конечно, настоящий! – прибавил он и надвинул малышу картуз на глаза; все мальчишки засмеялись.

– И патроны в нем есть? – спросил неугомонный малыш, поправив на лбу картуз.

– А как же! Не кукурузой же он заряжен! – объяснил старший, и все вновь засмеялись, поддерживая друга.

– А в кого он будет стрелять? – снова поинтересовался любопытный малец.

– Во врагов. В кого же еще?

Мальчишка на мгновение умолк, не совсем понимая, где же эти враги, в которых нужно стрелять.

– Вот если бы он дал мне пострелять! – вздохнул малыш.

– Так пойди попроси.

– Не даст! А если бы дал, то я выстрелил бы в деда Панька, за то что он меня крапивой отхлестал за те два яблока, которые я осенью украл прямо у него из-под носа! – сказал парнишка, опять вызвав смех.

– Замолчите! – прикрикнул кто-то из мужчин, и мальчишки побежали в конец зала и примостились на полу под стеной. В это время на сцену вышли несколько человек и сели за стол.

Кузьма Петрович встал, и шум понемногу утих. Щербак осмотрел присутствующих. Клубы сизого дыма окутывали притихших на скамьях людей. На него смотрели сотни крестьян – кто с интересом, кто насмешливо, кто с недоверием.

– Товарищи! – начал свою речь Кузьма Петрович. – Спасибо вам, что нашли время и приняли предложение прийти на собрание. Во-первых, позвольте представить, если еще кто-то не знает, оперуполномоченного от ГПУ, коммуниста, честного и уважаемого человека Лупикова Ивана Михайловича, – сказал он, и помещение взорвалось хохотом, потому что кто-то из мужиков сразу озвучил по-новому фамилию чекиста, прибавив «за» впереди слова. Иван Михайлович побагровел. Каждый раз к его фамилии цепляли спереди это «за», отчего она становилась до хохота смешной и обидной. Кузьма Петрович выдержал паузу, похлопал в ладоши. К нему присоединились аплодисменты из зала.

Иван Михайлович поднялся, кивнул головой, а Кузьма Петрович объявил первый пункт повестки дня – выборы нового председателя сельского совета. Кандидатура Максима Игнатьевича Жабьяка была поддержана единогласно, то ли потому, что была им предложена, то ли действительно все были согласны, то ли этот вопрос меньше всего всех интересовал. По второму вопросу Кузьма Петрович предоставил слово Ивану Михайловичу. Начал он речь с невыполнения крестьянами планов хлебозаготовок. Долго рассказывал, как важно для государства выполнение плана, потому что «страна на вас возлагает надежды и не допустит саботажа ни в какой форме».

– Вы же не враги государству, которое учит ваших детей в школах совершенно бесплатно? Дети пролетариата, дети рабочих на стройках, на заводах, в городе должны быть накормлены. Не за это ли мы проливали кровь на гражданской? – горячо сказал Иван Михайлович. Толстенький, низкорослый, с жидкими русыми волосами, он говорил запальчиво, даже раскраснелся, и на лбу его выступил пот.

– А наши дети пусть ходят голодные? – послышался мужской голос.

– И ваши должны быть сыты!

– Если выполнить план по налогам, то придется выковыривать мел из стен и кормить им детей, – заметила какая-то женщина.

– Уважаемая… – начал было Иван Михайлович, но женщина его перебила:

– Не уважаемая я тебе. Называй меня как хочешь, но своих детей голодными я не оставлю. Приди в хату, посмотри, как мы живем и есть ли из чего твой план выполнять.

Люди недовольно загудели, словно пчелы в улье.

– Вот об этом я и хотел с вами поговорить, – продолжил Иван Михайлович, и голоса начали стихать. – Вы можете изменить свою жизнь к лучшему уже сегодня, сейчас, не ожидая, что кто-то накормит ваших детей. Меня направили в ваше село для построения новой, светлой и сытой жизни. И эта жизнь будет счастливой! Жили плохо, работали по найму, были батраками, а станете хозяевами на своей земле! В селе появится электричество, построим детский садик, и вам, женщинам, не придется оставлять детей одних дома, они будут накормлены и ухожены. Организуем общие кухни, где вы будете бесплатно питаться. Для этого вы все должны объединить свои земли и хозяйства в одно общее, то есть создать коллективное хозяйство, которое называется «колхоз». Вспомните, как в народе говорят: «Вместе и отца бить легче». Не так ли, товарищи? – Иван Михайлович обвел взглядом притихших людей. Некоторое время стояла мертвая тишина.

– У нас уже было общественное пользование землей, – нарушил тишину старый Пантелеймон. – И что из этого получилось? Скотина чуть не померзла, а урожая собрали с гулькин нос.

– А что вы хотели, чтобы десять человек подняли страну? И чем они должны были обрабатывать эту землю? Ни лошадей вдоволь, ни инвентаря – ничего у них не было. Вот на смену им и идут колхозы, где все будет общим, – взволнованно произнес Иван Михайлович.

– И молодицы общие? – усмехнулся дед. – Тогда я согласен, может, какую общую молодицу хоть за грудь подержу! – пошутил он, но засмеялись только девчата. Мужики сидели хмурые.

– Шутить будем, когда создадим колхозы, – заметил Иван Михайлович. – А теперь я хочу, чтобы вы поняли, какая счастливая жизнь вас ожидает в будущем. Лишь в коллективном общественном хозяйстве каждый из вас станет хозяином. Вступите добровольно в колхоз – весной получим трактора. Идет новая жизнь, на смену лошадям прибудет новая техника.

– А и правда, – опять заговорил Пантелеймон, – зачем мне лошадь, когда все равно сена не хватает, чтобы ее прокормить?

– Клепки у тебя не хватает, а не сена! – крикнула с места Одарка, молодая женщина в клетчатом платке. – У добрых хозяев всего вдоволь, а ты поменьше бы в стакан заглядывал, а больше бы на сенокосе работал!

– Да я…

– Тише! – Иван Михайлович постучал карандашом по графину. – Тихо! Успокойтесь! В колхозе все будут равны. Вам не придется трудиться с утра до ночи. Все будут работать одинаково и получать поровну.

– Тогда пусть Пантеха идет в ваш колхоз! – бросила Одарка, и зал взорвался смехом.

– И Секлету забирайте – она вам план даст! – прибавил кто-то из мужчин. Пантеха расплылся в широкой улыбке от такого внимания к себе. Он оскалил редкие желтые зубы и начал по-дурацки хихикать и подскакивать на месте. Старая Секлета лишь моргала, не понимая, в чем дело.

Иван Михайлович опять постучал по графину, призывая к вниманию. Пока он продолжал описывать светлое будущее в коллективном хозяйстве, Кузьма Петрович внимательно наблюдал за семейством Черножуковых. В последнем ряду на скамье сидели братья: Павел, Гордей и Федор. В один ряд – молчаливые, здоровые, крепкие, опрятные, красивые и гордые. До этого они не проронили ни одного слова, не встревали в разговоры. Не догадаешься, о чем они думают, мысли надежно скрыты за усами и густыми бородами. Рядом с ними сидел сын Павла Серафимовича Михаил. Иногда он хотел вступить в разговоры, но искоса бросал взгляд на отца и молчал. Рядом с ним – дочка Павла Серафимовича Ольга со своим мужем Иваном. Она сложила руки на груди и слушала выступления, прищурившись.

– Так что я надеюсь на вашу сознательность, товарищи! – горячо сказал Иван Михайлович. – Теперь прошу вопросы.

– То есть мы должны все свое нажитое добро отдать в коллективное хозяйство? – спросил мужчина с густыми черными бровями, мявший в руках шапку.

– Почему же все? Колхозникам оставят наделы земли, чтобы могли вести домашнее хозяйство. Но зачем дома держать трех лошадей и трех коров? Достаточно и одной коровы, чтобы напоить свеженьким молоком детей, а лошади будут в общем пользовании. Для них мы построим большие конюшни, для коров – коровники, совместными усилиями заготовим сено на корм. Вы будете работать и получать за свою работу хлеб, и не будет болеть голова о том, хватит сена до весны или нет.

Иван Михайлович пытался как можно лучше расписать перспективы общего ведения хозяйства, даже не забыл отметить, что председателя колхоза тоже будут выбирать на собрании голосованием. И снова подчеркнул, что необходимо выполнить план заготовки.

– Так пускай богачи потрясут свою мошну, – подал голос один из братьев Петуховых, Семен. Он с братом Осипом и матерью жили напротив Черножуковых. Незадолго до собрания братья вступили в комсомол, поэтому имели полное право голоса.

– Потрясем и богачей! – поддержал его Иван Михайлович. – Достаточно эксплуатировать народ! Создадим группы, которые проверят их закрома, пересчитают не только коров и лошадей, но и каждую курицу. Заставим их заплатить индивидуальный налог! Прижмем так, что перья будут сыпаться! – уже не говорил, а кричал раскрасневшийся чекист.

Кузьма Петрович понял, что нужно как-то остановить его, чтоб дров не наломал. Просил же не горячиться, не спешить, дать возможность крестьянам подумать, посоветоваться между собой, так нет, все по-своему. Кузьма Петрович, спасая положение, незаметно для посторонних дернул Лупикова за полу куртки. Тот на миг отвлекся, повернул голову.

– Если такой умный, так иди в колхоз, – сказала Семену румяная Одарка. – Там всей вашей семье найдется место. И тебе, и Пантехе, и брату, и вашей матери. Один дурень и вас троица лентяев – хороший колхоз получится!

– Им терять нечего, потому что за жизнь ничего не приобрели! – подал кто-то голос.

– Лентяи такие, что скоро и на крыше сорняки вырастут, – послышалось из зала.

– Ни самой хаты, ни вас среди крапивы и сорняков не найдут! Пропадет колхоз.

– Старая Ониська наварит самогона, коров напоят, те уснут пьяные, и на пастбище не нужно будет гнать!

– А почему бы им не идти в колхоз? Что им терять? – спросила та же женщина. – Разве что сорняки. Захотелось хозяином на чужих землях быть? А вот вам! – Женщина свернула большой кукиш, показала братьям. – Получается, одни всю жизнь спину гнули, горбатились с утра до ночи в поле, а теперь отдай все в общее хозяйство, чтобы Петуховы стали хозяевами? Хозяевами на моей земле и над моими коровами?! Не будет такого!

Женщина взбудоражила море, зашумели люди, заговорили между собой. Иван Михайлович пытался успокоить взволнованных людей, но буря уже всколыхнула человеческое сознание. Одни Черножуковы сидели сдержанно и гордо, даже словом между собой не перебросились, будто все, что вокруг происходит, их не касается.

– А если я не захочу идти в ваш колхоз? – опять спросила Одарка.

– Заставим! – быстро ответил Иван Михайлович.

– Как? Наган свой достанешь?

– Нужно будет – достану!

– Из кобуры или из штанов? – насмешливо спросила женщина, и все захохотали.

– Можете зубоскалить, – сказал Иван Михайлович, – но платить налоги, выполнять план хлебозаготовки и вступить в колхоз мы вас заставим, если даже придется принять радикальные меры.

– Какие меры? – переспросил Пантелеймон.

– Любые меры, но результат будет – это я вам обещаю. Коммунистическая партия дала мне приказ, а я не привык отступать. Даю вам время подумать над моими словами. На следующем собрании будем писать заявления о добровольном вступлении в колхоз, – закончил свое выступление Иван Михайлович.

Люди уже не шутили. С хмурыми лицами двинулись к выходу. Кузьма Петрович заметил, что на улице большинство крестьян обступили Павла Серафимовича, но мужчина вежливо распрощался, и братья Черножуковы молча разошлись по домам. Через мгновение их фигуры растворились в темноте.

Глава 6

Зима окутала село туманом. Еще утром изморось сменил густой холодный дождь, после обеда лужи заблестели тоненькой коркой льда, а под вечер ветер утих, будто сам устал от такого непостоянства, впустив на землю сплошную темень и влагу. Хаты подмигивали подслеповатыми окнами, не понимая прихотей природы. Село почти опустело – все жители, увязая ногами в грязи, поплелись на собрание. Дома остались разве что немощные старики и некоторые женщины с малыми детьми. Варя тоже не пошла. Что ей там делать среди мужиков и стариков? К тому же заболела мама. У нее опять нестерпимо пекло в груди. Варя уже не раз предлагала поехать к врачу в город, но мать свое гнет: «Как только в груди кольнуло, так и в больницу бежать? Полежу, отпустит понемногу – и слава богу. Работы полно, а я бока стану отлеживать? Нет, такого не будет». Отец ушел на собрание, и мать тоже порывалась пойти, с трудом удалось уговорить ее остаться дома и отдохнуть.

Варя быстренько позакрывала хлева, накормила Тумана, проверила, спит ли бабушка, потом поспешно накинула полушубок, схватила платок и выскользнула на улицу. А там серо, неприветливо, сеется мелкая изморось, небо в плену тяжелых туч. Село уныло притихло. Замирая, Варя всматривалась в темноту, боялась встретить кого-то из людей. Нигде никого.

Девушка закуталась в платок и быстро пошла по улице. Под ногами хлюпала грязь, потому казалось, что за ней кто-то идет следом. Варя остановилась, отдышалась, осмотрелась: кажется, никого. Придет ли на свидание Андрей, или он отправился, как все, на это собрание? Разные мысли бурлили в ней, но чувство было одно: Варя хотела видеть Андрея сейчас, сегодня, а не когда-нибудь. Они не встречались всего три дня, а казалось – вечность. Какое это счастье – слышать его голос, касаться щеки, пить целебные поцелуи! Хотелось опять почувствовать тепло его тела, прильнуть, спрятаться в объятиях от всех неурядиц и забыть обо всем на свете! Только бы быть вместе! Наслаждаться каждым мгновением, запомнить каждое слово, чтобы потом по ночам жить этими словами, наслаждаться ими, как спелой ягодой, и засыпать счастливой. Каждому ли выпадает такое счастье? Пусть и тайное, ночное, скрытное, но оттого оно не становится меньше, напротив, в их таинственных свиданиях был привкус меда: когда съешь, еще долго все кажется сладким-пресладким, вкусным-превкусным.

Село будто вымерло. Лишь кое-где мерцали тусклым светом окна, и серый дым из дымоходов сливался с неприветливой изморосью. Еще несколько хат – и Варя за селом. С наступлением холодов влюбленные уже не встречались в березовой роще. Местом их свиданий стала большая старая ива, одиноко примостившаяся в конце узкой улочки за последней хатой. Под ее ветками они прятались от ненастья, а за толстенным, в несколько обхватов, стволом можно было укрыться от посторонних глаз.

Варю охватило радостное волнение, когда она увидела темную фигуру возле ивы. Пришел-таки! Девушка побежала, не сдержав желания поскорее оказаться в объятиях любимого. Андрей радостно и трогательно улыбнулся, крепко прижал Варю к себе. Все слова, которые она припасла для этой встречи, сразу куда-то исчезли, растаяли в его улыбке, оставив только чувство невероятной нежности.

– Дорогой, мой любимый, – произнесла она и покачнулась – подогнулись колени, а по телу побежала теплая волна.

Казалось, время остановилось, давая влюбленным насладиться друг другом. Андрей расстегнул кожух, прижал девушку к разгоряченному телу, пряча ее от холода и всего света.

– Моя милая, моя Варенька, любимая, единственная, самая лучшая на свете, – шептал он, покрывая поцелуями раскрасневшиеся щеки, нос, губы, глаза девушки. Ее естественная красота и искренность сводили юношу с ума. Косы девушки пахли ромашкой и еще чем-то таким нежным, девичьим, от чего в голове туманилось и шумело.

– Любимый, мой любимый…

Варе хотелось раствориться в его голосе, в горячем от страсти дыхании и исчезнуть где-то, где не будет ничего и никого, кроме их двоих и безграничной любви.

– Как я ждала нашей встречи, – сказала Варя, овладев собой, и трогательно улыбнулась.

– Я тоже, – произнес юноша, смущенно глядя добрыми темно-карими глазами. – Мне казалось, эта ночь никогда не наступит. Или ты не придешь, – прибавил он.

– Я?! Даже если камни с неба посыплются, я приду к тебе. Ты – моя жизнь, мой воздух, моя душа, мое сердце. Бывает так? Или это только у меня? – спросила Варя, глядя в лицо любимого широко раскрытыми глазами.

– Наверное, такие чувства у всех влюбленных. – Парень прижал к себе Варю. – А ты действительно похожа на ласточку, – прибавил он, – точнее, на птенчика ласточки, такого худенького, маленького и теплого.

– Не зря же папа так меня прозвал.

– Кстати, об отце. Мы собирались осенью пожениться, а ты до сих пор не поговорила с ним, – упрекнул Андрей.

– Как-то не нашлось подходящего момента, – вздохнула Варя. – Ты думаешь, я не хочу, чтобы мы всегда были вместе? Чтобы не приходилось прятаться от людей? Или не хочу, чтобы мы ложились в одну постель, а проснувшись, я чувствовала рядом твое теплое от сна тело?

– Давай я сам с ним поговорю, скажу, что мы любим друг друга и я готов заслать сватов. Если отец думает, что я позарился на твой новый дом или его богатство, то я могу тебя забрать к себе. Когда-нибудь построим себе новую хату и будем жить.

– Зачем ты так? – Варя с упреком внимательно посмотрела ему в глаза. – Разве можно сравнивать чувство с богатством? Любовь не имеет своей меры, она не имеет пределов, не имеет конца. Она или есть, или ее нет. Неужели ты меня не любил бы, если бы я была из бедной семьи?

– Тогда нам было бы легче пожениться. А так закрадывается мысль, что я, бедняк, хочу вылезти из бедности, женившись на девушке с приданым. Я поговорю с твоим отцом завтра же! Вопрос лишь в том, согласишься ли ты выйти за меня против воли родителей?

– Ой, не знаю, Андрюшенька, не знаю! – вырвалось стоном из Вариной груди. – Признаюсь, что могла бы уже не раз поговорить с отцом, но не решаюсь. Я боюсь даже представить, что будет с нами, если он откажет. Только подумаю об этом, сразу же так страшно становится! Если он будет против, то мы не сможем видеться. А если я не буду тебя видеть, то не выдержу! Мое сердце разорвется на куски!

– Но мы же сможем жить у меня!

– Я долго думала над этим. Понимаешь, я люблю тебя до потери сознания, но люблю и своих родителей. Могу ли я забыть о немощной бабушке, оставив ее без присмотра? Смогу ли наплевать в душу матери и отцу, которые меня так любят? Они всю жизнь мне посвятили, тяжело работают с утра до ночи ради меня, чтобы у меня было все. Чтобы было и на столе, и к столу, и хлеб, и к хлебу. Сказать «до свидания», крутнуть хвостом – значит, растоптать их чувства, перечеркнуть им жизнь… Неправильно это, несправедливо. Так нельзя, ведь они мне дали жизнь, и я должна с ними считаться и уважать и их, и выбор, который они сделают. А если они не захотят нашего брака? Ты понимаешь, что со мной будет?! – спросила в отчаянии Варя, и в ее блестящих глазах замерцала слезинка.

– Что же тогда нам делать?

Варя прильнула к любимому, положила голову ему на плечо. Оба молчали, понимая, что так долго продолжаться не может: если узнает Павел Серафимович об их тайных свиданиях, может разозлиться не на шутку. И разговором с ним можно своими руками положить конец свиданиям.

– От судьбы не убежишь. – Варя наконец нарушила молчание. – Дай мне неделю, и я поговорю с отцом. Будет против – стану умолять на коленях. Надеюсь, что сумею растопить его сердце.

– Дай-то бог.

– Мне так приятно, что ты пришел ко мне, а не на собрание!

– Что я там забыл? Завтра все от людей узнаю.

– Только и речи об этих колхозах да налогах. Почему-то мне тревожно, – призналась Варя. – Такое ощущение, что должно случиться что-то плохое, страшное. Знаешь, как бывает перед грозой? Наступает такая благостная тишина, солнце светит, и вдруг как громыхнет! Налетит невесть откуда черная туча, упадет на землю дождем, а небо расколют зловещие молнии. Вот и сейчас такое. Село притихло, присмирело, хаты будто попрятались, присели за заборами, словно ожидают плохих перемен. Хорошо птичкам – они лучше людей чувствуют приближение грома. Люди умнее птиц, а ощущения у них хуже. Но сердцем, душой слышу, что над нашим селом нависли черные тучи, а гром вот-вот загремит.

– Глупенькая моя девочка, – ласково произнес Андрей. – Это у тебя от волнения перед разговором с родителями.

– Нет. Так будет, – сказала Варя, не заметив, что повторила слова Уляниды. – Обними меня покрепче, любимый! – попросила она.

Глава 7

Ничего не сказал односельчанам Павел Серафимович, хотя хорошо видел вопрос на встревоженных лицах. Отец еще в детстве учил его не спешить принимать решения или болтать языком, не обдумав каждое слово. Может, поэтому и вырос он немногословным, скорее молчуном. Павел Серафимович шел домой один, вслушиваясь в чавканье сапог по грязи. Кое-где лужи взялись тоненьким стеклом льда, и, когда мужчина наступал на него, лед с треском ломался. Павел Серафимович еще не знал, что делать дальше, но плохое предчувствие сжимало грудь изнутри. Сердцем чуял: перемены неминуемы, жизнь уже не будет прежней.

В старенькой хате света не было. Мать, наверное, спит, а если и не спит, то ей свет не нужен, для нее уже давно дня не существует, осталась только ночь. Варя тоже спит. Молодая, ей нужно отдохнуть, она же с рассвета до сумерек на ногах. А вот жена его ждет – об этом сообщил едва заметный свет в окне. И наработалась за день так, что ни ног, ни рук не чувствует, и заболела, а не легла отдыхать, пока мужа нет дома, лишь свет в лампе притушила, чтобы керосина меньше выгорело.

– Надя, ты спишь? – тихо спросил Павел Серафимович, снимая кожух, хотя хорошо знал, что жена ожидает его.

– Как бы я заснула, когда все село на собрании? – ответила жена и встала с кровати. – Может, поужинаешь?

– Нет, не хочу ничего, – ответил тихо. – Ты лежи, отдыхай.

– Расскажи, что там говорили.

Павел Серафимович не спешил с ответом. И только когда лег рядом с женой, сказал:

– В колхозы агитируют, хотят, чтобы добровольно вступали, отдали и землю, и хозяйство. Потом вместе, всем селом, обрабатывали землю тракторами.

– Как это вместе?

Павел Серафимович подробно рассказал жене то, что услышал на собрании, поскольку знал, что она не успокоится, пока все не узнает. Затем произнес:

– Ты спи. Не спрашивай ни о чем, мне надо подумать.

Муж лег на спину, подложил руки под голову, закрыл глаза. Он знал – ночь будет бессонной. В голове роились разные мысли, переплетались воспоминания. Почему-то вспомнилось детство, когда хотелось бегать с мальчишками и катать колесо по пыльным улицам, стрелять из рогатки, купаться в озере, лазить по деревьям, воровать зеленые яблоки у соседей, утром спать вволю, но на это было так мало времени! С самого утра поднимали родители – и сразу же за работу. Разве кого волновало, что ночи сна будто и не было, а когда гнал скотину на луг, глаза сами слипались? Однажды упал посреди дороги и мгновенно заснул. Если бы не соседка баба Ганя, стадо коров могло бы затоптать его. Обвинял ли он сейчас родителей? Конечно же, нет. Работа с детства стала двигателем его жизни.

У отца был кусок земли, который становился все больше и шире. Каждый метр заработан по́том и непосильным, сверхчеловеческим трудом. К их земле еще до столыпинской реформы добавился надел жены Надежды, которая когда-то была соседкой. Все Черножуковы жили большой семьей в тесной родительской хате: отец, мать, бабка, два брата и Павел Серафимович с женой Надеждой. Они бы и раньше могли построить себе отдельную новую хату, но надо было и поля обрабатывать, и порядок в хозяйстве поддерживать. В их дружной семье Надежда рожала детей. Сначала появилась Оля, потом – Михаил, затем – четверо девочек, которые, не успев пожить, умерли. И что удивительно: в большой семье Черножуковых никогда не было ссор, поскольку на них не оставалось времени. Только работа, работа, работа.

И уже после Октябрьской революции, когда все работящее семейство получило еще кусок земли, часть хозяйства, коров и лошадей распродали, чтобы построить Гордею и Федору отдельные новые хаты и приобрести для них инвентарь. Гордей стал бондарем, Федор – кузнецом и имел свою кузницу, а Павел Серафимович остался в родительском доме, на родной земле. Их отец Серафим дал сыновьям наделы, передал в наследство Павлу семейные драгоценности – царские червонцы, своими руками сколотил дубовый гроб, приказав похоронить его не на кладбище, а по старому обряду – на краю своего надела. «Чтобы и на том свете чувствовал, что лежу в своей земле», – объяснил отец и вскоре умер то ли от какой-то болезни, то ли от тяжкого труда. Сыновья выполнили желание отца и похоронили его в сливняке, на своей земле.

В это время к их наделу добавился соседский кусок, а позже Павел Серафимович еще один докупил. Не украл ни метра, все заработал своим трудом. И новую хату они с Надеждой сами построили, и сына Михаила не оставили без жилья и земли, и Оле в приданое надел дали, и Варе дом уже достраивают. Павел Серафимович мог прямо смотреть в глаза каждому односельчанину: он никогда ни у кого ничего не одалживал, ничего не украл, все заработал своим трудом. Было такое, что зимой недоедали, но зерно на посев всегда было, тогда как другой мог его продать или съесть, а весной ломал голову, чем засеять землю. Павел Серафимович никогда не проходил мимо нищих – всегда подавал милостыню. Соседи иногда просили в долг. Если видел, что семья работящая, но оказалась в затруднении, помогал, лентяям отказывал. Если узнавал, что зерно пошло не на посев, а хозяевам на стол, – второй раз не давал.

Конечно, были и завистники, которым казалось, что на него богатство с неба сыплется, но большинство крестьян его уважали. Возможно, потому, что он тонко чувствовал землю и ее капризы. Никто в селе не мог наверняка знать, когда лучше сеять зерновые, когда сажать картофель или начинать жатву. Способность чувствовать землю передалась ему от матери. Однажды весной, когда он был еще ребенком, мать вывела его рано утром в поле. Отец уже пахал конями землю, и за ним тянулись ровные пласты, похожие на масло. Вспаханная земля паровала, как только что сдоенное молоко.

– Видишь, сынок, земля дышит, – сказала мать.

– Разве она живая? – спросил он.

– Еще как! Приложи ладошку к землице, – приказала мать. – Что ты чувствуешь?

– Дышит! – взволнованно сказал мальчик, ему и правда показалось, что он почувствовал легкое дыхание.

– А еще что? – спросила мать.

– Она холодная.

– Да. Потому что еще не согрета после зимы теплом наших рук. Я научу тебя чувствовать не только ее холод, но и тепло, и щедрость, – пообещала мать.

И действительно научила чувствовать на ощупь тепло земли и изменения температуры. Но смог бы он так понимать землю, если бы каждый лоскуток не был орошен не только дождями, но и обильным потом? Первая мысль после сна: что нужно сегодня сделать? Последняя перед сном: что будет делать завтра. И так все время, разве что выпадал отдых по праздникам, да и то в такие дни руки чесались без работы и чувствовал себя вором. И как это соседи напротив живут? Немного земли у них, да и той лада нет – что и посеют, и тому толку не дадут, сорняки выше хаты, а им хоть бы что. Свеклу вырастят, так не о сахаре думают, а о самогоне. И сама старая Ониська ленивая, и сыновьям к земле любви не привила. Семен и Осип вымахали такие, что головами потолок подпирают, а до чего же ленивые! Дошло до того, что зимой сделали в стене дыру возле печи. Все село прибегало и заглядывало через плетень, чтобы увидеть, как из хаты через отверстие вылетает на улицу пепел, а потом в дыре появляется старая подушка – затычка, чтобы не замерзнуть. Люди смеются, а тем безразлично! Глаза у Серка заняли, что ли?! Вот такие Петуховы и завидуют Черножуковым. Вот с такими рядом предложили работать в колхозе. И не только работать, а еще и отдать добровольно свою землю и скот. Отдать землю?! Свою землю?! А не подавятся ею? Даже представить страшно, как можно доверить свою землю таким, как Петуховы!

И почему он должен отдавать кому-то свои поля? Столько лет горбатиться ради того, чтобы дети, внуки сыты были, чтобы не приходилось им голодать да так много работать! И все, что приобрел по́том и кровью, надо добровольно отдать в общую собственность. А зачем ему что-то общее, если есть свое? Выйдешь рано утром на поле, где колоски стоят налитые и пузатые, как бочоночки, коснешься их рукой – аж дух захватывает от радости и гордости, от ощущения, что все это твое, выращенное тобой, орошенное по́том, взлелеянное мозолистыми руками. Знаешь, что хлеб – это жизнь, и эту жизнь ты сам выстраивал для своего же благосостояния, для родных людей. И все это нужно за так кому-то отдать? Не будет этого никогда! Ни-ког-да! Пусть убьют его, пусть закопают на своей земле, а не в общественной собственности! Бедный отец! Если бы он слышал все это, перевернулся бы в могиле. Хорошо, что мать уже ничего не понимает и не видит.

Даже голова закружилась у Павла Серафимовича от таких дум. А еще больнее было допустить, что все приобретенное добро могут отобрать силой. Он гнал от себя эту мысль, не давая проникнуть в сердце и затмить ум.

– Запугивают, – утешал себя Павел Серафимович. – Не может быть, чтобы пришли и все забрали. Не может быть жизнь так несправедлива ко мне. Прости меня, Господи, грешного! – прошептал он и перекрестился.

Он знал, что завтра явятся к нему за советом братья. Что им сказать? Каждый из них должен решить самостоятельно, что делать дальше, потому что он сам определенно не знал, как поступить правильно. Но свою землю он так просто никому не отдаст.

Павел Серафимович почувствовал, как от лежания в одной позе занемели ноги и руки, заныла спина. Он пытался не ворочаться, чтобы не мешать жене спать, хотя знал, что и ее одолели тяжелые мысли. Не в состоянии больше лежать, мужчина тихонько поднялся, расправил плечи, подошел к окну. Тяжела ночь размышлений. За окном темень, и в душе не видно просвета. Пытался заглянуть в будущее, но оно тоже казалось темным, как эта ночь. Вдруг он услышал, как тихонько скрипнула калитка и по двору мелькнула чья-то тень. Павел Серафимович босиком выскочил на улицу.

– Кто там? – крикнул в темноту, не забыв прихватить с собой кочергу, стоявшую возле печи.

– Это я, папа, – услышал он Варин голос.

– Что ты делаешь среди ночи?

– На улицу захотелось, вот выходила, – отозвалась Варя уже с порога дома.

– Может, на улицу бегала по нужде?

– Мне показалось, что кто-то бродит под окнами нового дома, вот и вышла посмотреть.

– Никого там нет, – сказал он. – Туман спит как убитый. Иди отдыхай, Ласточка.

– Хорошо, папа, – ответила Варя. Павел Серафимович ушел в хату, когда за дочкой закрылись двери.

– Что там случилось? – спросила жена.

– Ничего, – ответил чужим, погасшим голосом.

– А почему же с кочергой побежал?

– Все хорошо. Что-то привиделось. Спи уже, глухая ночь на дворе.

Глава 8

Утром Варя старалась не попадаться на глаза отцу. Ей казалось, что он уже знает о ее тайной любви и молчит, испытывая дочку на честность. Такие мысли мучили девушку, заставляя сердце неистово колотиться в груди, отчего дрожали руки, и она чуть было не разлила молоко из горшка. Но отец вел себя так, будто ничего не случилось, хотя на его обеспокоенном лице можно было заметить какое-то недовольство. Еще бы! С самого утра прибежала Ганнуся и затараторила о вчерашнем собрании.

– Все село гудит! – говорила она вполголоса, помогая Варе набрасывать вилами в ясли сено для лошадей. – И что теперь будет? Вы пойдете писать заявление? Что говорит отец? – засыпала она вопросами подругу.

– Я ничего не знаю, – неохотно ответила Варя.

– Как это?!

– Послушай, – Варя забрала из Ганнусиных рук вилы, – что-то мне не по себе, я хочу отдохнуть, иди, наверное, домой, потом поговорим. Хорошо?

– Как скажешь. – Ганнуся недовольно поморщилась. – Я же хотела как лучше.

От матери Варя узнала, что к вечеру придут дядья, братья отца, наверное, пожалует Михаил и Ольга с мужем. Нужно Черножуковым подумать, решить, что делать дальше, а без дельного совета самого старшего Черножукова никак не обойтись. Обычно их большое семейство собиралось вместе на праздники, тогда Варя с матерью тщательно готовились к встрече гостей: украшали дом вышитыми полотенцами, салфетками и скатертями, готовили много блюд. Хотя сегодня семья соберется по другому поводу, мать попросила отца зарубить курицу и начала ее потрошить. Варя тем временем помыла пол, простелила выстиранные тканые половики, приготовила чистые полотенца для гостей и растопила печь. Затем девушка начистила картошки, порезала на куски курицу, сложила в большой чугун, добавила туда поджаренного на сале лучка, посолила, залила водой. Она раздвинула кочергой головешки в печи, ловким движением подцепила рогачем большущий чугун и отправила его в печь. Притворила заслонку и с облегчением вздохнула: можно минутку передохнуть и идти тереть свеклу.

Как и ожидалось, под вечер пожаловали братья Павла Серафимовича Гордей и Федор. Пришли одни, без жен. За ними подошел сын Михаил, а последними переступили порог Ольга с мужем Иваном. Павел Серафимович сел на почетное место за большим дубовым столом, который Варя успела застелить свеженькой белой скатертью с вышитыми на ней яркими птицами. С обеих сторон сели братья, потом – сын и зять, а Ольга, кряхтя, примостилась на краю скамейки. Пока Варя с матерью хлопотали у печи, Павел Серафимович порезал ржаную паляницу, подал лично каждому по довольно большому куску. Посреди стола появилась большая глиняная миска с картошкой и курицей. От мяса, разомлевшего в печном жару, шел такой аромат, что у Вари забурчало в животе. Только сейчас она вспомнила, что из-за хлопот с самого утра во рту у нее маковой росинки не было. Девушка быстренько раздала гостям полотенца и ложки, не забыв протянуть отцу его любимую деревянную. Ложка с одной стороны уже слизалась, когда-то яркие цветочки на ней почти стерлись, но отец никак не хотел заменить ее на металлическую. Павел Серафимович пригласил всех к ужину, и некоторое время было слышно лишь постукивание ложек и чавканье.

Постепенно завязался разговор. Обсуждали уполномоченного коммуниста Лупикова, не забыв посмеяться над его новой фамилией с приставкой «за» спереди. Подкопаевцы если уж кого-то назовут, то слово приклеится так, что и тому человеку хватит, и следующему поколению будет вдоволь. Не забыли вспомнить о приезде в село Щербака, поговорили о новом председателе сельсовета Жабьяке и только потом коснулись собрания. Говорили преимущественно братья Федор, Гордей и Павел. Михаил вообще в разговор не вмешивался, попробовал бросить свою копейку Иван, но Ольга так дернула его за рукав, что тот сразу замолчал и сидел уже тихо и смирно. Рядом с крупной женой с ее большим животом Иван – худой, с узкими плечами и тонкими длинными руками – казался чуть ли не вдвое меньше.

Мужчины были единодушны в том, что несправедливо, неправильно и не по совести забирать у них силой нажитое годами тяжелого труда.

– Пусть идут в колхоз те, кто хочет, – рассуждал Гордей. – Если их все устраивает, то пусть работают вместе. Разве мы против? А мне зачем этот колхоз? Получается, что мы, Черножуковы, гнули спину, чтобы приобрести землю, скот, инвентарь и отдать кому-то? Почему мне никто ничего не дал, не подарил? Мне, значит, кукиш, а я должен кому-то обеспечить лучшее будущее? Где же справедливость?!

– Я стал хорошим кузнецом, – вступил в разговор Федор. – Сам построил свою кузницу. Ко мне идут люди из соседних сел, потому что знают: за работу много не возьму и лучше меня никто не сделает. Я что, обманул кого-то? Или цену загнул такую, что нельзя заплатить? Или обидел вдову? Кому-то отказал в помощи? – Федор помолчал, обвел собравшихся взглядом. – А моя жена света божьего не видит, с утра до ночи то в поле, то на огороде, то возле скотины. И ради чего? Чтобы жить хорошо, в достатке. Я не хожу в трактир, у жены нет времени сплетничать с соседками, потому что мы всегда в работе. Жаль, что Бог не послал нам детишек, но мы же на Рождество всю соседскую малышню одариваем, чем можем, и Варе, и Оле, и ее детишкам помогаем.

– Да, – кивнула Ольга.

– И налоги, хоть как тяжело было, мы все заплатили. И этого мало?! Возьми свое и отдай кому-то? Кому?

– Дурачку Пантехе и моим соседям, что напротив, – кивнул Павел Серафимович в сторону усадьбы Петуховых.

– Я ночь не спал, все передумал, – сказал Гордей, когда возмущение утихло. – Свое мнение я озвучу после старшего брата. Павел, ты у нас за отца, тебе и слово. Что будем делать?

За столом повисла тишина. На Павла Серафимовича смотрели внимательные глаза родных. Он ожидал этого мгновения, знал, что от его мнения многое зависит. Но мог ли он распорядиться их судьбами? Имел ли на это право? Павел Серафимович положил деревянную ложку на стол, степенно провел рукой по седой бороде.

– Мои родные, – сказал он, вздохнув. – Каждый из нас строил свое будущее тяжелым трудом, не давая отдыха ни себе, ни женам, ни детям. Хотелось жить по-человечески, чтобы ноги – в тепле, на поле – хорошие урожаи, а на столе всегда был хлеб. Думалось, так и будет, что дальше жизнь станет еще лучше, а нашим детям, да и внукам, будет хотя бы немножко легче, чем нам. Сейчас мне хотелось бы застыть в сегодняшнем дне, как кость в студне, но… Не будет завтра таким, как сегодня. Может быть, коммуняки поорут, пошумят да и уедут туда, откуда приехали. Хотелось бы, очень хотелось бы, но понимаю, что так не случится. Они не отступятся. И общественное хозяйство они организуют, как делают это повсюду в стране. Они ни перед чем не остановятся, пойдут по головам, по нашим трупам, но создадут колхозы. Я не могу судить, хорошо это или плохо, потому что не умею заглядывать в будущее. Я не могу даже предположить, что они сделают завтра. Возможно, нас и наши хозяйства оставят в покое. Но… – Павел Серафимович снова тяжело вздохнул, сжал кулаки и продолжил: – Я не исключаю вариант, когда они придут к нам и отберут все силой.

– Ой! – вырвалось у его жены. Женщина поднесла край платочка к глазам, на которые набежали непрошеные слезы. – Как так можно? – заговорила она. – Эти поля политы не только нашим по́том. Я детишек рожала прямо в поле, даже домой не шла, чтобы к дождю успеть все сжать. Перерезала пуповину серпом, спеленала младенца, покормила, а сама на четвереньках дожала колосья. А четырех девочек похоронила под крыльцом, потому что не успела еще и окрестить. Эти невинные души света белого не увидели, потому что я вкалывала, как каторжная! И все мое, все нажитое могут отобрать?! На них Бога нет, что ли?! Я, женщина, вмешалась в ваш мужской разговор, потому что не могла смолчать, – произнесла она уже спокойнее. – Решайте сами, что делать, а я свое слово скажу: своего никому не отдам! Умру, а не отдам! Вот вам крест. – Она перекрестилась.

– Твое мнение, Павел, – опять обратился к брату Гордей.

– Не могу я навязывать свое мнение, – сказал он то, к чему вел разговор. – Извините, но не могу.

– Ты же всегда давал нам дельные советы, – заметил Гордей.

– Да, давал, когда знал, что делать. Сейчас я боюсь ошибиться. Поймите, решается дальнейшая судьба не только Черножуковых, но и каждой семьи отдельно. Думаю, что каждый из вас для себя уже принял какое-то решение. Я хочу услышать ваше мнение. Гордей, у тебя восьмилетние близнецы. Тебе решать их судьбу.

– Если хотите меня услышать, – сказал Гордей, – то мы с женой единодушны. Мы решили так же, как и Надежда: умрем, но своего никому не отдадим.

– Ну, умирать вам еще рано, – произнес Павел Серафимович. – Детишек надо на ноги поставить, а потом уже и умирать. А ты, Федя, что скажешь?

– Мы, Черножуковы, согласны поделиться с ближним, но даром отдать – нет уж! У нас детей нет, поэтому терять нечего. Мы тоже решили не вступать в колхоз.

– Да-а-а! – протянул Павел Серафимович и остановил взгляд на Иване.

– Я… Я не знаю, – запинаясь, начал он.

– И нам нечего делать в этом колхозе! – ответила за него жена.

– А почему ты за всех расписываешься?! – прямо-таки подскочил на месте раскрасневшийся Иван. – Хата чья? Моя и моих родителей! Огород и поле чьи? А скот?

– Мне отец тоже хороший кусок земли дал в приданое, – заметила Ольга. – И добро наживали вместе. Я не работала, что ли? Если я невестка, то, выходит, моего ничего там нет?!

– Я так не сказал. – Иван уже успокоился и вытер платком вспотевший лоб. – Но у меня есть еще и мать и отец. Мне нужно с ними посоветоваться.

– А своя голова есть на плечах? – Ольга толкнула Ивана локтем в бок. – Свое мнение ты можешь иметь? Или ты только детей делать умеешь?

– А о ком я забочусь? О детях, о родителях, вот о тебе. – Иван умолк. Он потер затылок и сказал: – Я не могу принимать решение без родителей.

– Понятно. – Павел Серафимович повернул голову в сторону сына Михаила. – А что ты, сын, молчишь? Ни слова не проронил. У тебя же трое детишек, нужно о них подумать.

– Хотите услышать мое мнение? – усмехнулся Михаил. – Окончательное решение я еще не принял. Сидел, слушал вас и удивлялся: как можно так цепляться за прошлое? Вы все будто паутиной срослись со всем своим «я» и «мое». Жизнь не стоит на месте, все вокруг изменяется, а вы все не хотите идти в ногу с современностью. Прошлая жизнь засосала вас, как болото, затмила глаза настолько, что вы не только будущего, но и нынешнего времени не видите! Рано или поздно придется измениться, потому что меняется жизнь. Вы не хотите этого понять!

– Замолчи! – прикрикнул Павел Серафимович. Он так громыхнул кулаком по столу, что Варя от испуга подскочила на месте. – Ты лекцию нам пришел читать?! – гремел голос отца. – Или тебя заслали коммуняки?! Продался уже им? И сколько же они тебе заплатили?

– А что я такое сказал? То, что вы все – пережитки прошлого? Так оно и есть!

– Сопляк! – крикнул Павел Серафимович. – Мы все горбатились, чтобы тебе дом построить, чтобы жил по-человечески, а теперь мы плохие? Может, еще скажешь, что на моей земле должны лодыри работать?

– Бедные люди, которые тоже хотят есть, – парировал Михаил.

– Кто работает с утра до вечера, тот никогда не сидит голодный. И ты, Михаил, это знаешь, – почти спокойно произнес отец. – И все-таки, твое мнение?

– А я пойду в колхоз, – сказал Михаил и нахально усмехнулся. Мать не выдержала. Чтобы не разрыдаться при всех, она опрометью выбежала в другую комнату, где дала волю слезам.

– Ты мой сын, – сказал отец. – Взрослый сын, и я должен уважать твой выбор. Но я бы советовал тебе не спешить.

– Я сам решу, что мне делать, – сказал Михаил. – А здесь мне уже нечего слушать. Я пошел?

– Иди, – глухим голосом отозвался Павел Серафимович. – Но я тебя не гоню.

– Будьте здоровы!

Михаил ушел, и за столом воцарилась тишина.

– Ну что же, – вздохнул Павел Серафимович, – пришло время высказать мое мнение. Конечно же, я не собираюсь отдавать землю колхозу. До последнего я буду на ней хозяином. Думаю, нужно послушать, что делают люди в других селах. Возможно, есть какой-то выход, чтобы спасти свое добро? Я слышал, что бандурист Данила ходит по соседним селам. Скоро будет и у нас, надо бы спросить его, что он слышал.

– Согласен, – поддержал его Гордей. – Не будем спешить. А Данила действительно везде бывает. Чего только не наслушается! Может, от него что-то путевое узнаем, тогда и помозгуем. А ты, Павел, не держи зла на Михаила. Молодое, зеленое, горячее, нарубит дров, а потом будет жалеть.

– Да. Он мой сын – этим все сказано, – ответил Павел Серафимович. – Надя, – обратился он к уже вернувшейся жене, – а принеси-ка нам бутылку водки! Не пьяницы мы, но понемножку можно! Да, братья мои?

Разговор за столом оживился, когда мужчины выпили по маленькой. Они похрустели солеными огурчиками, которые Варя принесла из погреба, пожевали соленого сала с прорезью – внесла мать.

– Подождем, – подвел черту в разговоре Гордей. – А там либо барин, либо собака сдохнет. Слышали такое?

– Расскажи – услышим, – повеселевшим голосом отозвался Федор.

– У одного еврея было много детей, поэтому, когда нечего стало есть, жена послала его к барину взять денег в долг, – начал Гордей, вытерев губы полотняным полотенцем. – Барин подумал и говорит: «Дам я тебе денег, даже возвращать долг не нужно будет, если за год научишь мою собаку по-человечески разговаривать». Подумал еврей и отвечает: «Мне надо с женой посоветоваться». Пришел домой грустный, так и так, говорит. А жена ему: «Иди, бери деньги и не раздумывай». Он ей: «А что будет через год?» – «Глупец! За год или барин, или собака сдохнет!»

Еще долго окно дома Павла Черножукова светилось. Всем, кто там собрался, казалось, что выход найдется, а беда обойдет стороной…

Часть третья. Паутина

Глава 9

Удивительная вещь память: хочется думать о будущем, а она не отпускает из прошлого. Так цепко за него держится, что грядущее не может приобрести четких очертаний, все в нем расплывчатое, будто в тумане. Порой она восстанавливает то, что происходило десятки лет назад, казалось, уже забытое, растворенное в сегодняшнем дне, как сахар в кипятке. Однако почему-то прошлое все чаще всплывало в мыслях Павла Серафимовича помимо его воли, выныривало издалека, из глубин памяти.

После 1917 года, когда получили еще один желанный кусок земли, почувствовали себя настоящими хозяевами. С какой же любовью они пахали и засевали уже свою землю, ухаживали, нежили ее, как ребенка! Работали до кровавых мозолей на руках, недосыпали, но скотина была всегда ухожена, сыта, а земля обработана. Аккуратные избы в селе у всех были побелены, почти у каждого хлев, рига, корова, лошади, свиньи, птица, усадьбы огорожены у кого плетнями, а у кого и деревянным забором. Особенная радость, какой-то душевный подъем наступал осенью, когда созревал урожай. С утра до вечера возили с полей снопы пшеницы, ячменя, гороха. А когда снопы были свезены, начиналась молотьба. Из каждого двора доносились ритмичные удары, у кого-то в два цепа, у кого – одиночные, потому что молотил без напарника. И эти звуки были лучше любой музыки, ибо каждый удар цепа сообщал о том, что в семье будет хлеб. Работали целую неделю, а в воскресенье отдыхали – грех трудиться в светлый день. И тогда молодежь, женщины, мужчины, старики, дети – все выходили на улицу, собирались либо у калины, либо на площади возле церкви. Настроение у людей было приподнятое, всюду слышались песни, молодежь танцевала, качалась на качелях. Как только смеркалось, родители забирали детей и расходились по домам, а молодежь еще оставалась гулять. Почти до утра в разных концах села раздавались песни и смех парней и девчат.

Любила сельская молодежь качели, старые заменяли новыми, но сооружали их на том же месте. Именно на качелях завидный парень Павел Черножуков впервые поговорил с будущей женой Надеждой. Конечно, он давно заприметил проворную, трудолюбивую и тихую синеглазую соседку. Она была единственным и поздним ребенком у своих родителей. Днем Надя работала на поле вместе с ними, а когда Павел проходил мимо, прятала глаза и смущенно отворачивалась. Если он пытался заговорить с ней, Надежда краснела и убегала домой. И только когда повзрослела и пошла с подружками на качели, Павлу удалось с ней заговорить. Ему сразу понравились и ее стеснительность, и скромность, и трудолюбие. К тому же их наделы располагались рядом, поэтому никто не возражал, когда парень и девушка решили пожениться.

Вскоре родители Нади умерли, межу распахали, объединив наделы. Супруги тяжело работали, но щемящее, волнующее ощущение того, что это их земля, не оставляло даже в самые трудные дни. Они мечтали об увеличении надела и шли к цели через тяжкий труд. Когда приходила зима, Надежда пряла полотно. При свете лампы сидела она за станком допоздна, чтобы ранней весной, в марте-апреле, когда в озеро стекутся воды и зальют зеленые луга, вынести туда на коромыслах полотно и отбелить на солнце. Со всего села собирались у воды хозяйки, чтобы рано утром разостлать полотно, а вечером забрать. Выбеленную ткань красили в разные цвета, чтобы сшить юбки девчонкам, а мальчишкам рубашки и брюки. Из некрашеного белого полотна шили нижнее белье, женские рубашки украшали вышивкой, даже полотенца – и те мастерицы расцвечивали узорами. Надежда замечательно управлялась, хватало полотна и семье, оставалось и на продажу.

Однажды весной удалось продать Надино полотно и остаток зерна на посев. Тогда Черножуковы купили соседский надел земли. Сколько же радости принесло им первое приобретение! Надя плакала от счастья и готова была целовать эту землю. Их землю. Землю, за которой сейчас пришли, которую хотят забрать в коммуну. Вот так просто, будто они только что ее дали, а потом передумали и потребовали вернуть. Но это же не их земля! Она принадлежит Черножуковым, ведь на ней их пот, и кровь, и труд, и радость.

Глава 10

После возвращения из области, с совещания, Кузьма Петрович Щербак и Иван Михайлович Лупиков созвали коммунистов села.

– Товарищи! – торжественно начал Иван Михайлович. – Мы собрали вас, чтобы сообщить о грандиозных планах, которые мы с вами должны претворить в жизнь немедленно! На совещании в области руководство более детально ознакомило нас с документами ноябрьского пленума ЦК ВКП (б). На нем перед каждой областью была поставлена задача сплошной коллективизации. Для выполнения этой миссии в наше село и соседние хутора были направлены, как вы уже знаете, я, уполномоченный от Государственного политического управления, и Кузьма Петрович, наш парторг. Коммунистическая партия возлагает на нас с вами большие надежды. А что мы имеем на это время? В соседних селах уже прошла коллективизация, крестьяне массово записываются в колхозы, есть машинно-тракторная станция, куда государство прислало первые трактора и сеялки. Ускорение коллективизации заострило вопрос о судьбе кулачества. Недавно, в декабре этого года, на конференции историков-марксистов товарищ Иосиф Сталин поставил перед нами задачу ликвидации кулачества как класса.

Иван Михайлович так запальчиво говорил, что раскраснелся, запыхался и закашлялся. Кузьма Петрович предусмотрительно подал ему стакан воды. Мужчина опрокинул его одним духом и сразу же продолжил:

– А что у нас? Провели первое крестьянское собрание. Не буду скрывать, что лишь благодаря совету Кузьмы Петровича я не ставил на нем вопроса о вступлении в колхоз. Мы дали крестьянам время на размышления. Село расшевелили, как пчелиный улей. И какие пошли разговоры? – обратился он к коллегам-коммунистам, которые сидели молча напротив оратора. Кто-то из мужчин отвел взгляд, кто-то опустил глаза, но нашелся один, готовый дать ответ.

– Да, вы правильно сказали, – поднявшись, сказал Семен Семенович Ступак. – Село гудит как улей. Разное говорят о коммунах. У людей только и разговоров о колхозах.

– А скажи мне, Семен Семенович, готовы ли они к вступлению в колхозы? – прищурившись, спросил чекист.

– Как вам сказать… – запнулся мужчина.

– Говори как есть. Ты же коммунист!

– Готовых хоть сейчас вступить лишь единицы, – на одном дыхании выпалил Семен Семенович.

– Как это?!

– Есть желающие вступить, но это все бедные, очень бедные люди. У них маленькие наделы, много ртов, а скотины мало, – уточнил Ступак.

– А остальные? Что их не устраивает?

– Не хотят отдавать свое в общественную собственность. Понимаете, они еще не готовы распрощаться со своим добром.

– Их кто-то подстрекает? Морочит головы?

– Да нет, – неуверенно ответил Семен Семенович. – Привыкли иметь что-то свое, прикипели к нему, а все новое у нас в селе воспринимают настороженно. То есть я хочу сказать, что в колхоз пойдут, но не все.

– Богачи не подстрекают людей?

– Не слышал этого, врать не буду.

– Большое партийное вам спасибо! – сказал Иван Михайлович. – Товарищи! Вот на таких принципиальных коммунистов мы с вами должны опираться! Мы призваны воплотить в жизнь проект великих преобразований пятилетнего плана, принятый партией еще в прошлом году. Главная его задача заключается в том, чтобы капиталистический мир в экономическом отношении догнать и даже перегнать. Наш дальновидный старший товарищ Сталин предвидит, что реализация плана может встретить сопротивление некоторых крестьян, которых мы должны лишить собственной земли. Но он мудро сказал: «Не разбив яиц, не поджаришь яичницу». Поэтому, товарищи, несознательным элементам мы не должны заглядывать в рот. Нужно рубить с плеча! Хватит кулакам эксплуатировать народ! Никаких батраков! Свободный труд на свободной земле! – уже кричал, надрывая голос, чекист. Он закончил, запыхался, снова выпил воды. – Кулаков заставим отдать землю колхозу, – сказал он хриплым голосом.

– Можно мне слово? – поднял руку парторг.

– Прошу, – ответил Иван Михайлович.

– Согласен с товарищем Лупиковым, – сказал он, вставая. – Государство на пороге великих преобразований. По стране широкой поступью идет коллективизация. Люди добровольно пишут заявления о вступлении в колхозы. Обратите внимание: добровольно! Если наши односельчане не хотят идти – это мы недоработали, плохо вели разъяснительную работу. Мы должны спешить, но до следующего собрания у нас есть еще немного времени. Я обращаюсь к директору школы: проведите работу с учителями. Их мало, но они должны поговорить с родителями учеников. Нужно самим идти по хатам, а также считаю целесообразным подключить к работе комсомольцев. Из них потом сформируем актив. Особое внимание мы должны обратить на сельских богачей.

– Черножуковых? – даже подскочил на месте взволнованный Семен Семенович.

– Не только. Есть много людей, у которых неплохие наделы земель, большое хозяйство. Без них, без их наделов и хозяйства, трудно будет основать колхоз. Кажется, у меня все, товарищи, – закончил речь Щербак и сел на место.

– А если богатые не захотят в колхоз? Что тогда? – опять заерзал на месте неугомонный Ступак.

– Сначала проведем разъяснительную работу, а на собрании посмотрим, – ответил парторг.

– Я прибавлю к сказанному, – поднялся с места чекист. – Дадим возможность богатым добровольно написать заявления и передать имущество и земли в общественную собственность. Если не пойдут, при всем народе объявим их кулаками, чтобы навсегда ликвидировать кулачество как класс. И в дальнейшем не будем пускать кулаков в колхоз! Те, кто напишет заявление о вступлении, будут освобождены от налогов, а кулаки пусть попотеют, чтобы заплатить налоги, которые будут для них увеличены, – опять почти кричал раскрасневшийся Иван Михайлович. – А мы будем строить новую, светлую жизнь для себя и своих детей. Вот такие люди, как вы, товарищ, нужны партии. На собрании я буду выдвигать вашу кандидатуру на должность председателя колхоза. Вы, как я догадался, воевали? – намекнул Иван Михайлович на хромоту мужчины.

– Благодарю за доверие, – откашлявшись, сказал Семен Семенович. – Да, я воевал в Красной армии, там получил ранение.

– Такие люди нам ой как нужны!

– Я оправдаю ваше доверие!

– Не только мое, – уточнил Иван Михайлович, – доверие нашей родной коммунистической партии! – пафосно произнес он. – Товарищи, есть еще вопросы?

– Хотелось бы знать, что все-таки будет с теми, кто откажется отдавать свою землю добровольно? – несмело спросил председатель сельсовета Максим Игнатьевич.

– Разъясняю, – серьезно заявил уполномоченный. – Земля тех, кто напишет заявление о вступлении в колхоз, сразу же с заявлением отойдет в общественную собственность. Но это не значит, что землю отрежут по самую хату. Для ведения хозяйства оставим людям часть надела. А вот кто откажется… Пощады пусть не ждут! Колхозам – быть! Это я заявляю ответственно! Прижмем кулака, да так прижмем, что аж пищать будет! Лучше перегнуть, чем недогнуть! Так, товарищи?

Присутствующие дружно зааплодировали в поддержку однопартийца.

Глава 11

В воскресенье Павел Серафимович вернулся из города только после обеда. Варя с матерью уже и на дорогу несколько раз ходили его высматривать: не случилось ли чего с ним? Ведь повез ночью целую подводу зерна, бочку квашеной капусты и кое-что с огорода. Обычно он возвращался к обеду, все распродав, поскольку дорого не просил. И, как назло, с самого утра поднялась метель. Еще с вечера земля была голая, поэтому Павел Серафимович запряг телегу, а к обеду уже намело приличные сугробы.

О возвращении отца сообщил Туман радостным лаем и повизгиванием.

– Ждал меня, собачище? – услышала Варя знакомый голос.

– Папа вернулся! – вскрикнула радостно. – Мама, я помогу коня распрячь! – бросила она матери, надевая кожушок.

Мать не успела и рта раскрыть, как девушка уже была во дворе. Пока отец заносил мешки в дом, Варя ловко распрягла уставшего коня, завела в конюшню, принесла ему теплого пойла.

– Согрейся немножко, – ласково говорила она, протягивая кусочек сахара. – Ешь быстрее, пока нас никто не застукал, – сказала она и улыбнулась: конь так смешно, осторожно взял кусочек из ладони одними губами, захрустел и опять посмотрел на девушку. – Имей совесть! Пей теперь, а я тебе сенца положу.

Через мгновение девушка была уже в доме. Еще бы! Отец никогда с пустыми руками с базара домой не возвращался. Он всегда привозил какие-то подарки, а в этот раз пообещал купить ей новенькие сапожки. Как-то в городе познакомился с хорошим сапожником, с тех пор покупает обувь только у него.

Мать пошла доставать горшки с едой из печи, но Павел Серафимович сказал:

– Можешь не спешить, все остынет. Хочу своей Ласточке гостинцы отдать.

– Не маленькая, – заметила мать, – подождет.

– Да, папа, – поддержала Варя мать. – Вы поешьте с дороги, согрейтесь, а потом…

– Никаких потом! – улыбнулся отец. Он достал из мешка черные сапожки. – Держи!

– Ой! Какие же красивые! – Варя захлопала в ладошки.

Отец посмотрел на дочку. Сколько радости на лице! Глаза светятся. Уже и девушка, а выражение лица до сих пор такое наивное и детское…

– Спасибо, папа! – Варя сразу примерила обновку. – Как на меня шиты! А еще и шнурочки есть! Такие хорошенькие!

– Носи на здоровье! – произнес отец и довольно улыбнулся. – Это еще не все. Вот вам с матерью по теплому платку! – сказал он и подал два больших шерстяных клетчатых платка.

– Зачем ты мне купил? Лучше бы Оле подарил, – беззлобно упрекнула жена, рассматривая подарок.

– И об Оле не забыл! Точь-в-точь такой и ей прикупил. Хотел раздать подарки на Рождество, а потом подумал: зачем ожидать? На дворе стужа, поэтому грейтесь, девочки мои, и отца не забывайте!

– Такое скажете, папа! Как мы можем вас забыть?!

– Всякое, доченька, в жизни бывает, – вздохнул отец. – Михаилу новые валенки купил.

– А себе? – спросила Варя.

– Разве я для себя живу? Для вас, дети, для вас.

– Папа, а можно я свои старые сапожки Ганнусе подарю? – осторожно спросила Варя.

– Какие же они старые? Они еще хорошие, даже не чиненные, – ответил отец. – Одни намокнут, так другие можно будет обуть.

– Варя, – в разговор вмешалась мать, – я понимаю, что ты у нас щедрая душа. Признайся, коню успела подсунуть кусок сахара?

– Небольшой кусочек, – созналась Варя и зарделась.

– И бусы красные успела подружке подарить?

– Да. – Варя опустила голову и снова покраснела.

– Я уже промолчала о бусах, потому что это игрушка, забава девчоночья. Но сапоги – совсем другое дело. Это дорогой подарок. Понимаешь? Нельзя весь мир обогреть, ты же не солнце. И мы не такие богатые, чтобы сапоги раздаривать налево и направо!

– Но я же не кому-то, а Ганнусе хотела подарить, – тихо произнесла Варя. – Мы с ней выросли вместе, она мне как сестра.

– Пусть отец свое слово скажет, – отозвалась мать. – Я против.

– Папа, что же ты молчишь? – Варя с надеждой посмотрела на отца.

– Что я должен сказать? Ты уже не ребенок, должна понимать, что сапоги не у всех есть, потому что это вещь дорогая.

– Папа, но у нее совсем дырявые сапоги!

– Так пусть отец починит.

– Но… Но… – Варино лицо мгновенно стало красным. Набравшись смелости, сказала: – Клянусь, что больше ничего не буду раздавать, но я уже пообещала Ганнусе, что отдам их! И что же мне теперь делать?!

– Плохо, когда человек не хозяин своего слова, – ответил отец. – А еще хуже, когда надежды не осуществляются. Только поэтому я позволяю тебе сделать этот подарок, но запомни: в последний раз!

– Спасибо! – просияла девушка, и в ее глазах заблестели слезы. – А вот и Ганнуся! – вскрикнула она, кинувшись к окну. – А я слышу: калитка скрипнула! Так и подумала, что это моя дорогая подружка! – весело щебетала девушка. – Я пойду?

– Лети уже, Ласточка, – усмехнулся в усы Павел Серафимович.

А уже через мгновение в старой хате Черножуковых две подружки щебетали, смеялись и расхаживали в кожаных сапожках.

Глава 12

Под вечер метель немного утихла и пошел тихий благостный снежок. Село сразу будто повеселело, ожило. Припорошенные снегом хаты побелели, стали наряднее, будто загордились под новыми шляпами. Черные поля и огороды задремали, согреваясь под новеньким одеялом. На улицу выбежала детвора, кто в собственной обуви, а кто и в родительской – грех не осыпать друг друга первым снегом, не пройтись в валенках по девственному, не затоптанному людьми и скотом снежному ковру.

Павел Серафимович как раз засмотрелся в окно, наблюдая за детской возней возле небольшого сугроба, когда заметил кобзаря Данилу и его поводыря. Мужчина сразу же вышел на улицу, пригласил их в дом. Данила зашел, отряхнул снег с шапки и кожуха, вежливо поздоровался с хозяевами.

– Деточка, ты же совсем замерз! – заохала хозяйка. – Разувайся и лезь на печь отогреваться!

Пока Павел Серафимович провожал гостя к столу, жена высыпала из котомки на печь мешочек проса, простелила кожух.

– Залезай, Василек, – скомандовала она. – Да побыстрее! Ложись на кожух, а я тебе еще и одеяло теплое принесу. Еще моя мама (царство ей небесное!) научила меня, как отогреваться, чтобы не заболеть, – говорила она мальчишке, который не переставал трястись от холода. – А теперь попей горяченького молочка с медом. Отогреешься, потом я тебя, детка, накормлю.

– Спасибо вам, – тихонько сказал парнишка. Он выпил молоко, свернулся калачиком и сразу же закрыл глаза. Женщина осторожно накрыла его одеялом, но Василек этого уже не слышал: он крепко заснул.

Павел Серафимович подождал, пока старик поест клецки с жареным луком, подал ему еще теплого узвара.

– Благодарю тебя, добрый человек! – сказал Данила, поев. – Пусть тебя Бог бережет и посылает всех благ за твое милосердие!

– Пошлет ли? – задумчиво произнес Павел Серафимович. – Ждал я тебя, Данила, давно ждал.

– И что ты хотел услышать?

– Тревожит меня эта коллективизация.

– Не тебя, хозяин, одного, – сказал старик. – Всюду что-то творится непонятное и плохое.

– Расскажи мне, идут ли люди в колхозы? – поинтересовался мужчина.

– Идут те, кому терять ничего. Если всю жизнь прожил с голым задом, то какая ему разница, где дальше быть? Не все ли равно, где им светить? И что такому терять? Если нет хаты, то и пожара бояться нечего. Разве я не правду говорю?

– Да, – согласился мужчина, – ты всегда правду-матушку говоришь, потому и хочу тебя послушать.

– Если у бедняцкой семьи был небольшой надел земли и одна корова, что ей терять? У таких нечего забирать, поскольку все равно небольшие наделы для собственного хозяйства оставляют. Вот такие крестьяне и записываются в коммуны. А больше всего страдают те хозяева, кто приобрел себе и земли, и скот, и инвентарь. Запугивают их: кто не пойдет в колхоз добровольно, отберем все силой.

– И отбирают?

– Слышал, что уже есть такие случаи. Был хозяин своего надела, стал кулаком, врагом советской власти. А какой из того человека враг? Вот у тебя достаток, а не задрал же нос так, что и кочергой не достанешь, не отвернулся ни от Церкви, ни от Бога, ни от людей. Что ты плохого сделал советской власти? – уже тише продолжал кобзарь. – Налоги заплатил? Заплатил! Что-то украл? Нет! Кого-то обидел, плохим словом обозвал? Тоже нет. Мог бы меня, старого слепца, не пустить погреться? Да, но ты всегда был к людям обращен лицом, а не спиной. Какой из тебя враг?

Ничего на это не ответил Павел Серафимович, лишь еще больше нахмурил брови. Старый странник был прав и своими словами выразил все его мысли.

– Да мало того что коммунисты объявляют их кулаками, начинают целую войну против трудолюбивых людей, так еще и середняков, которые не записываются в коммуну, подкулачниками назвали.

– И они тоже враги?

– И они также! Совсем недавно люди завидовали настоящим хозяевам, тайком мечтая разбогатеть, иметь хорошие наделы, много скота. А теперь что? Богатые завидуют бедным, потому что тех никто не трогает. Поэтому получается, что трудолюбие уже не в почете? Лучше быть лодырем и бедным, чем хозяином? Я вот век прожил, всего по миру наслушался, но чтобы бедность была в почете? Нет, такого еще не было, – рассуждал старик. – А теперь всем заправляют коммунисты и комсомольцы. А кого туда принимают? Нет, не настоящих хозяев, а самых бедных. Правильно ли это? Один Бог знает, а я лишь Его творение.

Старик умолк. Павел Серафимович сидел напротив него за столом, положив на колени большие натруженные руки.

– Так теперь я должен стыдиться своего достатка? – с легкой иронией в голосе спросил он.

– Может, не стыдиться, но и не показывать, что имеешь достаток, – почти прошептал Данила.

– Поля в камору не спрячешь.

– Согласен, но мудрые люди уже лазейку нашли, – шептал кобзарь, словно кто-то мог подслушать.

– Какую? – вполголоса спросил Павел Серафимович.

– Не знаю, добрый человек, поможет ли тебе это, но слышал, что некоторые состоятельные люди поля делят, чтобы их не отобрали коммунисты.

– Как это? – поинтересовался мужчина.

– Отписывают на сыновей, на родственников или кого другого – временно, по договору. Вот смотри, у тебя большой надел, ты договариваешься с кем-то, делишь землю, половину кому-то отписываешь, и все! Пришли к тебе чекисты землю отбирать, а ты им бумажку, документ, значит. Смотрите, говоришь, я свою землю сыну отдал, поэтому у меня нечего забирать, остался небольшой надел. Должен же ты где-то огород посадить? Не так ли?

– Хорошая подсказка! – довольно отозвался мужчина. – И правда, можно же разделить землю. Но получится ли у меня?

– Деньжат приплатите кому надо, так перепишут надел и документы выдадут, – сказал старик, многозначительно подняв палец.

– Гм… Надо попробовать, – рассуждая о совете кобзаря, сказал Павел Серафимович. – А скот? Его же не разделишь?

– И скотину так же делят! – возбужденно сказал старик. – У кого было две коровки, отдают родственникам по договоренности одну. Опять же: пришли к тебе, а в хлеве только одна корова. Что здесь забирать?

– А если много коров? А еще и бык, лошади, куры, гуси, кроли. Что с ними люди делают?

– Если не удалось разделить, то продают скот. Слышал, что на базарах полно и мяса, и кож, и живого скота. Лучше уж перевести хозяйство в деньги, чем даром отдать в коммуну. Разве не так?

– Оно-то так, но жалко, ой как жалко хорошую и ухоженную скотину! Бывало, гоню утром на пастбище стадо, а меня от гордости распирает: мои буренки самые лучшие, упитанные, сытые, большие, вымя до земли, кони статные, вычищенные до блеска, подкованные. И теперь я должен свою гордость сбыть?

– А что делать? Сейчас за коня можно наторговать сто рублей. Но цена на них вот-вот упадет, потому что ты не один такой, кто хочет выгодно продать. Уже на базаре целые ряды лошадей и коров, и с каждым днем все больше скота пригоняют на продажу. Многие люди не хотят даром отдавать свой скот, поэтому и спешат от него избавиться. Как-то слышал от людей, что в некоторых местах добрый конь уже стоит девяносто, а то и восемьдесят рублей. Дороже не будет, а вот упасть цена может. Скотину отобрать можно, а деньги как ты заберешь? Правильно я говорю?

– Да, Данила, да, – думая о чем-то своем, ответил хозяин.

– А кур, гусей, кролей, – продолжал Данила, – наверное, не будут отбирать. Где же человеку кусок мяса взять или яйцо ребенку? Не так ли?

– Правильно ты говоришь, Данила, – вздохнул Павел Серафимович. – Только беспокоит ли это кого-то?

– И вот еще что слыхивал, – продолжил кобзарь, – коммунисты закрывают церкви, снимают колокола, а священников арестовывают.

– Господи! – Мужчина размашисто перекрестился. – Безбожники! И Христа на них нет! Где же тогда людям Богу помолиться? Кто детей крестить будет? Молодых венчать? И жить не дают, а умрешь – некому будет отпеть. Что же это делается?! И чем батюшка-то провинился? Чем он им не угодил?

– Частенько люди шли в церковь, чтобы не только помолиться, но и посоветоваться со священниками, а те против колхозов. Говорят, что и в воскресенье будут люди в коммуне работать, и в праздники, ведь для коммунистов Бога не существует.

– Антихристы! Безбожники! И не боятся наказания Божьего!

– Они ничего не боятся, потому что власть в их руках.

– Но на все же есть воля Божья.

– Есть. И придет время, когда безбожники будут наказаны, а сейчас коммунисты и комсомольцы возомнили себя и царями, и богами на земле, – глухо произнес старик. – Но ты, добрый человек, о нашем разговоре – никому! И сам осторожней будь в словах. Если меня накажут – не беда, я уже век свой прожил. Да и терять мне нечего. Разве что кобзу жалко, – улыбнулся в усы Данила. – Хороший инструмент, таких остались единицы.

– И кобзарей таких, как ты, – прибавил Павел Серафимович.

– Поговорил с тобой, отогрелся, наелся-напился, пора и честь знать. Разбужу парнишку и отправлюсь дальше.

– Куда ты пойдешь? Сейчас люди подойдут тебя послушать, да и ночь скоро. Оставайся здесь. Можешь пожить, сколько тебе надо. Пока есть хлеб на столе – до тех пор буду им угощать.

– Спасибо тебе, – поклонился старик. – Переночую и пойду по свету дальше. Со мной ничего не случится, а вот Василек может заболеть.

Скрипнули двери, впустив морозные клубы. К дому начали подходить крестьяне, чтобы послушать песни и рассказы Данилы. Зашла и Варя со своей неразлучной подругой. Павел Серафимович улыбнулся сам себе: девушки были в сапожках и все стреляли глазками, любуясь обувью.

– Будь дома за хозяйку, – шепнул Варе отец, – нам с матерью надо отойти по делам.

– Хорошо, – кивнула она. Девушка подняла голову и с благодарностью посмотрела отцу прямо в глаза.

– Вот видишь, – сказала Варя Ганнусе, как только отец вышел из дому. – Хотела сегодня поговорить о нашей с Андреем женитьбе, но опять не получится. И так всегда: то одно помешает, то другое, – вздохнула она. – Хорошо, что хоть есть кому поддержать.

Ганнуся пожала ей руку, успокоила, и уже через мгновение девушки заслушались новой песней, которую припас слепой Данила.

Глава 13

Павел Серафимович шел по селу молча. Жена попыталась с ним заговорить, но тот был какой-то растерянный, отвечал невпопад. Надежда хорошо знала мужа: если погрузился в свои мысли, то бесполезно вытаскивать его оттуда. Поэтому тоже шагала молча, любуясь обновленными улицами. Полная луна в окружении мерцающих ясных звезд разливала свое серебряное сияние, отчего снег отсвечивал еще более яркой белизной.

«Странно, – подумала женщина, – после обеда была метель, а потом так внезапно прекратилась, как и появилась, дав волю зиме сыпнуть молодым чистым снежком. На ночь тучки, вытряхнув из себя снег, как перья из подушки, куда-то исчезли, освободив место ночным светилам. Если бы и в жизни что-то изменилось так быстро, положив конец опасениям и ожиданиям чего-то тревожного и неизбежного», – размышляла она, едва поспевая за мужем.

Павел Серафимович шагал по улице родного села. В отличие от жены, он не замечал изменений, потому что были более важные дела. Разговор с кобзарем внес в его душу лучик надежды. Сейчас положение казалось ему не таким безвыходным. Он хорошо осознавал, что его планы на будущее разрушены, но конец света еще не наступил. Иногда нельзя изменить судьбу, потому следует смягчить ее удары, сделать более милостивой. Нужно будет пойти в церковь, пока ее не закрыли, попросить отпущения грехов и получить благословение. А чтобы судьба не выбила стержень, который его держит на этом свете, надо прислушаться к совету кобзаря. Его опора – своя земля. И нужно сделать все возможное, чтобы коммуняки не выбили эту опору из-под ног.

Мужчина так задумался, что чуть не миновал хату Гордея. В окнах светилось. «Наверное, еще ужинают», – подумал Павел Серафимович, открывая дверь.

Супругам повезло. Они застали у Гордея еще одного брата – Федора. Павел Серафимович раздал племянникам гостинцы, которые привез из города. Через мгновение дети уже сидели на печи, облизывая со всех сторон сахарных «петушков». Жена Гордея Екатерина, приветливая полнолицая женщина, пригласила к столу, но Павел Серафимович отказался, сославшись на неотложный и важный мужской разговор. Он рассказал братьям о совете Данилы.

– Мне не на кого отписать землю, – сказал Гордей. – Дети еще маленькие, а соседи не те люди. Они прониклись завистью и, когда услышали о колхозах и о том, что землю будут отбирать, ходят, потирая руки. Как только выхожу на улицу, встречаю их ухмылки, еле сдерживаются, чтобы не уколоть. У нас три лошади и три коровы в своем хозяйстве. Неужели отберут?

– Может, все-таки продашь одну корову и лошадь? – осторожно спросил Павел Серафимович. – Деньги можно спрятать, а как все утрясется, снова купить скот.

– Я подумаю, – отозвался брат.

– У нас с Оксаной нет детей, – вступил в разговор Федор, – но попробую поговорить с кумом Костей Цимбалюком. Мы вместе с ним крестили Гордеевых детей, у него небольшой надел, потому что еще не успел приобрести землю. Мне кажется, Костя согласится, если, конечно, не испугается. У меня пять лошадей. Жалко мне их продавать, добрые кони, откормленные, сильные. Даже не знаю, что делать. Наверняка знаю одно: мне терять нечего, потому я свое так просто никому не отдам. Пусть меня сначала убьют, а потом забирают.

– Зачем ты так, брат? – сказал Павел Серафимович. – Мы, Черножуковы, сильные и живучие. Будем и дальше жить! Не так ли?

Братья еще немного поговорили, и Павел Серафимович с женой пошли к Ольге.

К удивлению супругов, в хате старшей дочки не было слышно привычного детского шума. Ольга, бледная, как только что побеленная стена, лежала на кровати. Ее муж тревожно и как-то растерянно поздоровался и сразу же сел на стул. Возле Ольги сидела Улянида. Она даже головы не повернула в сторону гостей. Это не удивило Павла Серафимовича и его жену: они знали чудаковатость сельской знахарки. Но то, что Улянида сидит около дочки, заставило их встревожиться.

– Что случилось? – Мать быстро, не раздеваясь, подошла к дочери и только тогда увидела, что у той уже нет большого живота.

Ольга утомленными грустными глазами посмотрела на мать.

– Я потеряла ребенка, – тихо произнесла женщина.

– Как это? Тебе же время рожать.

– Понесла ее нечистая на чердак, – вступил в разговор Иван. – А там стремянка старая, не выдержала, обломилась перекладина, она и упала сверху.

– Стремянка старая! – возмутился Павел Серафимович. – Сразу видно, какой из тебя хозяин! Руки из одного места выросли, что ли?!

– Тихо! – остановила Надежда ссору, вот-вот грозившую вспыхнуть. – Нашел время упрекать! – обратилась она к мужу. – И что же дальше?

– Дальше? – продолжил Иван. – Олеся побежала за Улянидой, а потерявшую сознание Олю я перенес в хату. Думал, что разбилась насмерть, прислушался, а она дышит, хрипло так, но дышит. У нее кровотечение началось сразу же.

– Что с ребенком? – с тревогой спросила жена.

– Он родился мертвым, – ответила Ольга еле слышно. – Наверное, убился, когда я упала.

– Горе-то какое! – запричитала мать. Она не сдержалась, из глаз горохом покатились слезы. – И кто же был?

– Девочка. Хорошенькая такая, но вся синяя, – отозвалась Ольга.

– Где она? – спросила мать.

– Похоронили в садике.

– А почему же не под крыльцом? Старые люди говорили… – начала женщина, но дочка ее остановила:

– Мама, времена уже не те. Какая, наконец, разница, где похоронена? В садике ребенку будет спокойнее.

– А ты как, Оля?

– Голова очень болит, – пожаловалась дочка.

– Ударилась головой? И сильно? Не разбила? – встревожилась мать.

– Уже кровь не идет, – низким голосом отозвалась Улянида. Она дала Ольге выпить из ложки несколько глотков темно-коричневой травяной настойки. – Это снимет боль.

Улянида поднялась, пристально взглянула на собравшихся, словно лишь сейчас увидела их.

– Она должна до завтра лежать на спине на голых досках, – сказала, глядя куда-то мимо. – У нее повреждена спина.

– Что?! – Мать в отчаянии всплеснула руками. – Она повредила спину? Ходить хоть будет?

– Смотрите. – Улянида повернулась к больной. – Пошевели большим пальцем ноги. Видите?

– Что мы должны увидеть? – дрожащим голосом спросила женщина.

– Пальцы шевелятся, значит, ходить будет, – сказала знахарка, а потом добавила: – Если будет делать то, что я скажу. Хребет я ей вправила.

– Спасибо тебе! Дай Бог тебе здоровья!

Улянида будто не слышала ее слов. Она молча оделась, накинула платок. Не прощаясь, вышла из хаты.

– Я провожу! – подхватился Иван.

– Не забудь отблагодарить женщину! – бросила ему вдогонку теща. – Да не скупись, дай и сала, и яиц, и яблочек сушеных. – Но Иван уже не слышал.

Отец и мать еще немного поговорили с дочкой, пытаясь ее поддержать, но Ольга то ли не любила сантиментов, то ли не привыкла к жалости.

– Говорите уже, чего пришли, – обратилась она к родителям.

Павел Серафимович коротко рассказал о совете Данилы.

– Иван и его старики мылятся идти в колхоз, – сказала Ольга. – Я же не пойду. Да и кто за детьми смотреть будет? Справляться с хозяйством? Я здоровая, но не стожильная. Свою землю, которую получила в приданое, никому не отдам. Это мое последнее слово.

– Чувствую родную кровь, – довольно произнес Павел Серафимович. Он уже хотел прощаться и уходить, но вовремя спохватился: – Чуть не забыл! Здесь детям гостинцы, отдашь завтра, скажешь, что от деда и бабушки. А это тебе наш подарок! – Отец достал из сумки клетчатый платок.

– Спасибо. – Ольга слабо улыбнулась. – Укройте меня, что-то морозит.

Зашла Олеся, чтобы посидеть возле матери.

– Вы идите, – сказала девушка, – я побуду с мамой.

Надежда порывалась остаться на ночь или по крайней мере дождаться Ивана, но дочка отказалась:

– Оставьте меня. Я хочу отдохнуть.

Павел Серафимович кивнул жене: идем! Он хотел наведаться еще к Михаилу. Сын тревожил его больше всего. Черножуковы держались все вместе, а Михаил всегда был как отрезанный ломоть, сам по себе. Все члены их семьи помогали друг другу, поддерживали чем могли, а сын и помощи не просил, и сам с ней не торопился. Будто в нем не течет кровь Черножуковых. Да и хозяин он никудышний, нет той жилки, которая есть у всех близких родственников. Почему он вырос такой? Воспитывались же дети одинаково, росли вместе, на одной земле, а не стал он настоящим хозяином. К сожалению.

Павел Серафимович отдал внукам гостинцы, сел на скамью. Михаил даже не пригласил родителей к столу, сразу спросил:

– Пришли меня учить жить?

– А что мне тебя учить? – Павел Серафимович улыбнулся уголками губ. – Моя мать говорила: учат, пока ребенок поперек кровати лежит, а ты уже давно вдоль. Пришли с матерью узнать, что намерен делать.

– Еще есть время подумать, – ушел от ответа сын. Павел Серафимович уже втайне обрадовался, решив, что Михаил накануне погорячился, но сын сказал: – Окончательно не решил, но понял, что не хочу жить, как вы.

– Как мы? – Брови мужчины удивленно поднялись. – Мы что-то делали не так?

– Как?! Как?! – раздраженно повторил Михаил. – Я не хочу с утра до ночи горбатиться на своем поле!

– Ну да! На чужом лучше.

– Я в том смысле, что нельзя всю жизнь работать, работать и работать. Не хочу, чтобы мои дети всю жизнь в навозе просидели. Хочу новой, лучшей жизни!

– Вот как ты заговорил! Так отдай все в коммуну. Зачем тебе коровы? Дети и без молока и сметанки проживут. А сам сиди дома, плюй в потолок или воробьям кукиши крути – все же какое-то занятие.

– Я не сказал, что буду сидеть сложа руки.

– Может, достаточно? – Надежда коснулась руки мужа.

– Получается, все-таки ты собрался идти в коммуну? – уже спокойно спросил отец.

– Я же сказал: еще не знаю, – ответил сын.

– Возьми, – отец положил валенки на скамью, – будешь идти в колхоз – обуешь. Может, в них быстрее побежишь туда. Да и неизвестно, выдадут коммунисты тебе новые валенки или и дальше будешь голыми пятками сверкать.

Михаил отвернулся, ничего не ответив. Павел Серафимович кивнул жене:

– Идем, Надя, домой, уже поздно, а нам завтра рано вставать. Спокойной ночи, сын, – обратился он к Михаилу.

– Пока, – буркнул тот, не глянув на родителей.

Глава 14

Иван Михайлович любил лозунги. Верил, что меткая надпись на красном сдвинет сознание крестьян, хотя и понимал: большинство людей, которые придут на собрание, неграмотны. Его мало беспокоило, что лозунг прочитает меньшинство, поэтому он собственными руками старательно сделал надпись на красной ткани: «Кто не вступит в колхоз, станет врагом советской власти». Иван Михайлович даже вспотел, пока вывел последнюю букву. Вытерев пот на лбу платком, сделал последний штрих – поставил в конце надписи большой жирный восклицательный знак. Мужчина сел на стул, любуясь своим творением. Неплохо было бы написать что-то из слов товарища Сталина, который недавно объявил переход к полной ликвидации кулачества как класса, но, хорошенько подумав, решил пока что воздержаться. Кто знает, что у этих куркуляк на уме?

Коммунисты обошли все дворы, провели большую разъяснительную работу, выявили, что часть крестьян уже готова хоть сейчас написать заявление о вступлении в колхоз. Кое-кто колеблется, но это дело времени. Тревожило почти открытое враждебное отношение некоторых крестьян к созданию колхозов. Но Лупиков не из тех, кто так просто сдается или отступает. И пусть его фамилию переиначили, сделав посмешищем, – он потерпит и дождется своего часа. Его обидчики еще не знают, какой он стойкий, выдержанный и настойчивый коммунист. Сопротивление кулаков будет сломлено – Иван Михайлович был в этом уверен. Главное, чтобы большинство крестьян написали заявления, а с меньшинством он управится.

– Товарищи! – торжественно произнес Иван Михайлович. В помещении, где завис серовато-прозрачный едкий табачный дым, наступила тишина. В оратора впились сотни любопытных глаз крестьян, которых созвали на собрание. – Свое выступление хочу начать со статьи товарища Сталина, который констатировал, что в настроении крестьян произошел перелом в пользу колхозов. Хочу отметить, что нами была проведена большая работа с каждым односельчанином. Мы выявили, что есть много сознательных людей, которые правильно понимают политику нашего государства. Колхозам быть! – Он захлопал в ладоши.

Его поддержали коммунисты и комсомольцы, сидевшие на сцене за столом, однако в зале царила тишина. Докладчик продолжил описывать все преимущества общего хозяйства, но языкастый старый Пантелеймон не удержался, брякнул: «Есть будем всем селом из одной миски?» Его слова сдвинули лед молчания, послышались смешки и разговоры. Чекист с некоторым раздражением призвал к тишине и продолжил доклад.

Сзади, на последней скамье, сидели все Черножуковы. Крайней в ряду, рядом с Варей, примостилась Ганнуся. Девушка нарядилась празднично: запахнулась цветастым платком, обула подаренные сапожки; чтобы видны были новые красные бусы, расстегнула кожух. Когда выступающего понесло и он начал угрожать тем, кто «вцепился в свое хозяйство руками и ногами», Варя тайком взглянула на отца. У Павла Серафимовича руки сжались в кулаки, даже косточки побелели. Рядом с отцом – бледная как мел мать. Варе стало страшно. По привычке она хотела взять под руку подругу, но та отстранилась.

Зал то замирал в тишине, то взрывался возгласами и возмущением, то заполнялся безудержным хохотом. Наконец Лупиков подошел к основному – записи в колхоз – и предложил присутствующим высказаться.

– Я вам так скажу, – подала голос с места Одарка, – мне нечего делать в вашем колхозе. Я – вдова, у меня пятеро детей, но они у меня сыты и одеты. Имею хозяйство, с которого кормлю свою семью, огород, небольшой надел под рожь. Мне нужно обрабатывать все это, смотреть за детьми, стирать им, готовить есть. Так когда мне еще ходить на работу? С кем оставлять малышей? Сдать коровок в общее хозяйство? А чем поить детей?

– У тебя сиськи – как вымя у коровы, хватит молока всем! – крикнул какой-то мужик. Кто-то засмеялся, но женщина даже не улыбнулась шутке.

– Оно-то так, – продолжила она, – но, извините, я все же не корова, моего молока на всех детей не хватит. Поэтому вы здесь спорьте сколько угодно, а мне пора: дети дома одни остались.

Одарка поднялась, накинула на голову платок, степенно пошла к выходу. А когда позади услышала голос чекиста с угрозами отобрать и землю, и коров, женщина вернулась. Она сложила пальцы в два больших кукиша.

– Вот тебе, а не моих коров! – ткнула она кукиши Лупикову и ушла, гордо задрав голову. Зал взорвался смехом, а уполномоченный прямо-таки побагровел.

Когда немного стихло, Иван Михайлович придирчиво посмотрел на тех, кто сидел в последнем ряду.

– А вы, Черножуковы, что скажете? – обратился к ним. Мгновенно воцарилась тишина.

– Хочешь услышать мое мнение? – Федор поднялся. – Скажу сразу: я не пойду в колхоз.

– Мы уже на «ты»? – спросил Лупиков. – Я с тобой телят не пас.

– Вот это и плохо. Если бы пас, то знал бы, как эти телята достаются. Предупреждаю: ко мне можете не приходить, я своего ничего не отдам.

– Таких, как ты, будем ссылать, выгонять из села поганой метлой! – заорал коммунист. – Несознательным элементам нет здесь места!

– Ссылай! Убивай! Режь меня! Жги! – твердо, уверенно и громко сказал Федор. – Но ты не имеешь права заставить меня идти в коммуну!

– Имею! Имею полное право.

– И кто же тебе дал такое право: принуждать честных людей?

– Советская власть, коммунистическая партия дала мне такое право! – с гордостью заявил Иван Михайлович. – А ты – кулак, который нажился за счет батраков.

– Ошибаешься, чекист, у меня нет батраков.

– А мне сейчас безразлично, есть они или нет. Я знаю одно: среди наших сознательных крестьян тебе нет места.

– Ишь, как он запел! – завопил с места Осип Петухов. – Хватит кулакам трястись над своим добром! Отобрать у них все! Коров отдать в коммуну! Я буду первым, кто напишет заявление в колхоз!

– Я – второй! – поднялся его брат.

– Я тоже хочу написать заявление! – Ганнуся вскочила с места.

– Вот видишь, кулацкая рожа, – довольно сказал Лупиков, – молодежь лучше понимает перемены, которые пришли в нашу жизнь!

Варя оторопела. Она взяла за руку Ганнусю, но та резко ее выдернула и подбежала к столу, встала рядом с уполномоченным.

– Люди, – сказала она, раскрасневшись, – я хочу сказать: достаточно гнуть спины, трудясь на кулаков. Я и мой отец много лет работали на богача, не видя белого света. И просвета не было б, если бы не образование колхозов. Только теперь я буду чувствовать себя хозяином свободной земли, где мы все вместе будем днем работать, а вечером отдыхать. Я стану свободной в колхозе, потому что буду знать, что работаю не на кого-то, а на себя. А что я имела до этого? Каторжный труд, и все! Для чего? Чтобы кулаки сумки деньгами набивали? Хватит! Пришло мое время! Я буду третьей, кто напишет заявление! – горячо воскликнула она.

Варя с трудом улавливала слова подруги. Не верилось, что такое могла говорить ее милая Ганнуся, которую родители любили как родного ребенка, одаривали на праздники. Она же ела с ними из одной миски! Как она может?!

– Я еще хочу сказать, – продолжила Ганнуся. – Я много работала на кулака, а что заработала? Знаете, чем Павел Серафимович со мной рассчитался? Вот этими дырявыми старыми сапогами! – Девушка приподняла подол платья, демонстрируя обувь. Варю будто обухом по голове ударили. Слова подруги резанули сердце, как серп спелые колосья. – Я хочу написать еще одно заявление – о вступлении в комсомол! – гордо заявила Ганнуся. Петуховы сразу же поднялись, громко зааплодировали.

– Хорошо. – Иван Михайлович довольно улыбнулся. – Такие сознательные граждане нам нужны. Спасибо тебе! Кто еще хочет взять слово? – Он обвел собравшихся придирчивым взглядом.

С места поднялся Михаил Черножуков. Отец дернул его за рукав, но было поздно – сын уже направлялся к столу.

– Не буду многословным, – сказал он, и его растерянный взгляд убежал от пристального родительского. – Имею и надел земли, и хозяйство, но мне совсем не жалко отдать все в коммуну. Я хочу новой, лучшей жизни для себя и своих детей. И меня пишите!

Михаил не видел, как побледнел и тяжело вздохнул Павел Серафимович. Варя испугалась за отца, потому что тот стал похож на натянутую струну, которая может оборваться от малейшего прикосновения. Что будет, если отец вдруг что-то выкинет? Но мужа крепко держала за руку Надежда. Одна она услышала, как из его уст вылетело тихое «Иуда!». Когда возле стола выстроились в очередь желающие писать заявления, Черножуковы молча поднялись и двинулись к выходу. Муж Ольги дернулся, но она так его огрела по спине тяжелым кулаком, что тот смолк и поплелся за женой. За ними пошли те, кто не имел желания записываться в колхоз. Семейство Черножуковых, попрощавшись, разбрелось по своим домам. Варя молча шла позади родителей.

Морозный воздух немного рассеял туман в Вариных мыслях. В голове вертелась не так выходка брата, как поступок Ганнуси. На душе было грустно и мерзко, будто там постоянно жила холодная и бездушная змея, которую она не замечала. Сейчас змея выползла, скользнув по теплому телу и оставив после себя что-то неприятное, скользкое, грязное.

Село онемело. Уснули синие тени. Только кое-где светились окна, и над хатами прямо в темноту неба тоненькой струйкой вился серый дым. Снег припевал под ногами, и улица вслушивалась в мелодию шагов. Лишь перед своим двором Павел Серафимович остановился, грустно глянул дочке в глаза.

– Вот тебе, доченька, и бусы, и сапожки для подружки, – упрекнул он.

Дочка ничего не ответила. Горло сжало так, что стало трудно дышать. Глаза наполнились слезами, но Варя сдержалась, не расплакалась, лишь молча кивнула. Она почувствовала: где-то за ее плечами притаилась беда, которая ждет своего часа. Варя даже ощутила ее холодное дыхание. Девушка обернулась – сзади никого. Все вокруг дремало под снежной пеленой, и только молчаливые деревья тихо-тихо сеяли серебристым инеем…

Глава 15

Ночь рассыпала по небу пригоршню мерцающих звезд. Среди них застыла молчаливая луна. Ничто не нарушало полной тишины зимней ночи, лишь из конюшни донесся мирный храп лошадей, почуявших во дворе свою хозяйку. Варя улыбнулась про себя: хитрый Буян, надеется получить лакомства. Не до него сейчас. Андрей ждет ее, а на улице трещит мороз. Варя уже и не надеялась, что сможет выйти незамеченной. В родительском доме допоздна горел свет, да и бабушка совсем перепутала день с ночью – с трудом заснула. Варя кошачьей поступью выскользнула на улицу и пошла быстрым шагом. Одно воспоминание об Андрее – и по телу пульсирующими толчками побежала кровь, зашумело в голове, бешено застучало сердце. Еще немножко – и она окажется в объятиях любимого!

– Дорогой! – вылетело тихо из ее уст. – Ты замерз? Господи, у тебя даже брови покрылись изморозью!

– Ерунда! – отозвался Андрей, а Варя глянула в его полные восторга глаза. – Я бы мог тебя ждать до утра, только бы ты пришла!

– Разве я могла не прийти? – нежно произнесла она.

Андрей посмотрел на любимую. В ее взгляде было столько нежности и тепла, что он не сдержался – начал покрывать ее лицо, губы, щеки, волосы, которые выбились из-под платка, пылкими поцелуями. Ее губы будто налиты соблазном, от них нельзя оторваться, ими можно наслаждаться, смаковать, как ключевую воду в полуденную жару.

– Моя дорогая, единственная на всю жизнь, – страстно прошептал юноша, освобождая ее тело от лишней одежды.

– Мой! – ответила она согласием, плотнее прижимаясь к разгоряченному упругому телу. – Только мой! Навеки! До смерти.

Им было тепло и хорошо, потому что они были вместе. Тайная любовь разгоралась с каждым днем все больше. Когда они любили, Варе казалось: еще мгновение – и она вспыхнет огнем, как сухая спичка, но пламя любви лишь согревало влюбленных. Андрей улыбнулся уголками губ, когда заметил, как снежинка присела на раскрасневшуюся щеку девушки и, едва коснувшись ее лица, стала маленькой капелькой.

– Твои губы пахнут подмороженными яблоками, – нежно сказал он.

– Правда? – спросила она. Простой, даже бессмысленный вопрос. Но это ли важно? Только бы слышать его голос, чувствовать на себе такие сильные и в то же время мягкие руки!

– Любимая, милая моя, – нежно говорил юноша. – Когда уже ты поговоришь с родителями? – На его лице отразилась искренняя досада. – Я не хочу прятаться, как воришка. Хочу быть с тобой всегда!

Ее ресницы виновато вздрогнули.

– Я тоже этого хочу, – вздохнула Варя. – Но ты же знаешь, что творится. Родители ходят как с креста снятые. Беда нависла над нами. Люди как будто с ума сошли. Тот агитирует за колхозы, другой – против, проклинает уполномоченного на чем свет стоит.

– Даже драки были, – прибавил Андрей. – Вчера на площади женщины затеяли ссору, орали так, что всех собак напугали. Тогда подтянулись мужики, встряли в грызню. Началась такая драка, что не у одного носы кровью залились. И было бы из-за чего спорить! Никто точно не знает, что будет в этих колхозах, а уже льется кровь. Мне кажется, каждый должен сам решать, как ему быть.

– А наши соседи Петуховы такие гордые стали – ни на какой козе не подъедешь! Мы теперь для них как враги. Вот так бывает, – грустно говорила Варя, – были соседи, а сейчас враги.

– Ступака выбрали председателем колхоза, – сказал Андрей. – Он теперь голенища руководству лижет так, будто сапоги у них сахаром присыпаны.

– И что же дальше будет? – с тревогой спросила Варя.

– Одному всевышнему известно, – ответил парень. – Я написал заявление, потому что заставили. Пришли домой коммунисты: «Пиши», – говорят и бумажки суют под нос. Отвечаю, что подождать хочу, посмотреть, как оно будет. Так Лупиков даже позеленел от злости, достал наган, начал им перед носом матери размахивать. Братья онемели со страху, мать на колени упала перед ними, умоляет не стрелять. Все равно мне терять нечего, кроме нищеты. Жаль мне стало родных. Написал чекист (чтоб ему пусто было!), а я и подписать не умею, так поставил крестик, они и ушли.

– К нам еще не приходили, – заметила Варя.

– Эти собаки ни одной хаты не обходят.

– Что с нами будет? – со страхом произнесла Варя. Она крепче прижалась к парню, будто ища спасения.

– Я знаю одно: мы должны быть вместе. Мне не будет жизни без тебя. Ты это понимаешь? – Он заглянул в ее чистые глаза.

– Не буду больше ждать! – решительно сказала она, не отводя взгляда. – Не хочу больше скрываться, все равно бывшая подружка разнесет по селу о нашей любви, как сорока на хвосте. Пусть лучше от меня родители узнают, чем от предательницы. Кстати, как она?

– Сдружилась с твоими соседями. Слышал от людей, что видели Ганнусю под хмельком с Петуховыми. Кстати, ваш Михаил тоже с ними часто общается.

– Пусть. Мне все равно, – как-то очень грустно произнесла Варя. – Любимый, я тебя не подведу, обещаю! – трогательно сказала девушка. – Ты придешь завтра на наше место, и я расскажу тебе о разговоре с родителями. Хорошо? – Ее лицо озарилось улыбкой, она заглянула любимому в глаза.

– Хорошо, – ответил Андрей. – А если не придешь?

– Разве что цепью свяжут, – улыбнулась Варя. Она помолчала и уже тихо прибавила: – Если завтра не приду, то уже никогда.

– Даже если мы не будем вместе, знай: я буду любить тебя всю свою жизнь, потому что ты и есть моя жизнь. И нет в целом мире лучше тебя!

– Мой дорогой, любимый, самый мой родной! – сказала растроганная девушка. – Все у нас будет хорошо!

Варя искренне верила в свои слова. Лишь когда подошла к своему двору, обернулась. Сзади никого не было, но она хорошо слышала, как кто-то или что-то тяжело вздохнуло.

«Неужели беда дышит мне в спину?» – подумала со страхом.

Девушка опрометью кинулась в хату, заперла дверь, прислушалась. Ей опять показалось, что за дверью, возле крыльца, кто-то несмело топчется. Варя метнулась к образам, на ходу читая «Отче наш». Застыла на коленях перед иконами. Долго просила у святых прощения за свои грехи и молила послать ей хорошую судьбу.

Глава 16

За завтраком, когда вся семья была дома, Варя сказала:

– Папа, мама, мне надо с вами поговорить.

– Так говори же, Ласточка, не красней, – мягко сказал отец и едва заметно улыбнулся в усы.

– Я… я… – начала, запинаясь, Варя, но заранее подготовленные слова застряли костью в горле. Девушка склонила голову, тяжело дышала, но не могла вымолвить и слова. Казалось, что она соткана из одних нервов и навсегда потеряла голос.

– Что-то случилось? – встревожилась мать и глянула на отца.

– Да! – сказала едва слышно дочка. – Я люблю Андрея. Отдайте меня за него, – наконец вымолвила она то, что подготовила.

– За Андрея? – почему-то переспросила мать и опять посмотрела на отца.

Павел Серафимович нахмурил брови, положил свою любимую ложку на стол. В хате воцарилась такая тишина, что, казалось, слышалось тяжелое дыхание взволнованной Вари. Время застыло, а в нем оцепенела в ожидании девушка, которую снова накрыла волна подсознательного страха.

– Не будет этого, – мрачно отозвался отец. Мать замерла с открытым ртом, а Павел Серафимович повторил: – Не будет этого брака.

– Почему?! – не до конца осознавая слова отца, спросила Варя.

– Вчера я разговаривал с Василием. Я договорился с ним о твоей свадьбе. Пойдешь за него, – сказал отец не очень громко, но властно и холодно.

Сразу весь мир для Вари потерял свои краски. На миг ей показалось, что она летит в огромную черную бездну, из которой нет возврата. Она сделала глубокий вдох и несмелым притихшим голосом произнесла:

– Я не пойду за Василия, потому что люблю Андрея.

Отец посмотрел на дочку. В ее глазах застыл густой туман печали.

– Полюбишь Василия, – сказал отец. – Он хороший парень.

– А как же Андрей? – спросила сквозь слезы Варя.

– За хорошим мужем забудешь его.

– Забыть? Как можно? – взволнованно проговорила девушка. – Забыть его – это как вспомнить человека, которого никогда не видел в своей жизни.

Варя так умоляюще, смущенно и растерянно смотрела на отца добрыми глазами, наполненными слезами, что он не выдержал этого взгляда, опустил глаза.

– Папа, не губите меня! – сказала Варя.

– Я беспокоюсь о твоем будущем, – ответил он глухо. – Разве я могу желать тебе зла?

– Тогда зачем же хотите отдать меня за нелюбимого?

– Чтобы твое будущее было хорошим.

– Не может быть добра в мертвом будущем! – выкрикнула Варя. – Я же буду как птичка в клетке!

– Птицы свободны, но и они привыкают к клетке и продолжают жить.

– А я так не хочу! Мама, – обратилась Варя к матери, которая молча вытирала краешком платка слезы, – скажите же вы хоть что-нибудь!

– Я не знаю, – тихо проговорила женщина. – Твой отец – мудрый человек. Наверное, ему виднее, как будет лучше.

– Возможно, Василий и хороший парень, – сказала Варя, – пусть найдет себе другую девушку, но мне он противен.

– Да, Василий – хороший хозяин, – произнес отец. – Он будет о тебе заботиться. К тому же он один у родителей, не богат, но достаток есть. Мы дадим тебе хорошее приданое: коров, лошадей, птицу, землю, к тому же столько полотна мать приготовила: и перина, и подушки, и вышитые полотенца. Что вам еще нужно?

– Так дайте все это нам с Андреем! Он непьющий, работящий, он век меня носить на руках будет! – Варя с надеждой смотрела то на отца, то на мать.

– Мое слово: нет! – прозвучало как приговор.

– Но почему?! – с отчаянием воскликнула Варя.

– Андрей уже вступил в колхоз, поэтому что бы мы тебе ни дали – все пойдет в коммуну. А я этого не допущу! – крикнул отец. – Говоришь, Андрей непьющий? А я хорошо помню его отца-пьяницу. И дед его тоже был любитель в чарку заглянуть, потому и сгорел от водки. Варя, доченька, я не желаю тебе зла, но подумай сама: у него на плечах братья и больная мать. Тебе придется не за своими детьми присматривать, а тянуть на себе целое семейство! А с Василием ты будешь как у Христа за пазухой.

– Да, доченька. – Мать закивала головой. – Отец правду говорит.

Варя поняла, что отец просто так не отступится, да и мать на его стороне. Еще мгновение – и ее взлелеянное в мечтах счастье исчезнет в пропасти навсегда. Нужно что-то делать немедленно, потому что будет поздно! Голову лихорадили мысли, заполняя сознание.

– Как и обещал, – продолжил отец, – отдадим тебе березовую рощу – самое красивое место.

Березовая роща! Действительно, самое лучше, самое милое ее сердцу место. Там она стала женщиной, впервые познав настоящую любовь, почувствовала ее привкус и наслаждение. Нужна ли эта роща, если в ней навсегда поселятся лишь щемящие и болезненные воспоминания?!

– Мне ничего не нужно, – приглушенно произнесла Варя и прибавила: – Кроме Андрея. Только в нем вся моя душа. Как ее вырвать? Заживо, с корнем? А что останется мне? Вы подумали? Как жить с пустотой в душе весь век? – Ее глаза опять затуманили слезы.

– Достаточно! Цыц! Будет так, как я сказал! – Отцовский голос превратился в шипение, а в глазах мелькнул гнев.

Варя никогда не видела отца таким. На мгновение ей стало страшно, но мысль о том, что ее любимый может навсегда застрять в прошлом, прибавила ей силы. Девушка вскочила, упала на колени перед отцом, начала впопыхах целовать его большие натруженные руки.

– Папочка, родненький! – плакала девушка. – Не вынимайте из меня душу! Умоляю, прошу: ради всех святых, не отдавайте меня за нелюбимого! – Руки отца умылись слезами отчаяния любимой дочки, но ни одна мышца не дрогнула на его лице. А когда начала подвывать мать, он отстранил от себя Варю.

– Сегодня придет Василий, чтобы обо всем договориться, – сказал он твердым голосом. – Завтра состоится сватовство, а через неделю – свадьба. Это мое последнее слово!

Павел Серафимович поднялся и быстро пошел к дверям.

– Успокой ее, – обратился к жене. – Пусть идет к себе. Сейчас должен прийти будущий зять.

Варя резко подскочила, выбежала из хаты. У себя она упала на кровать и громко разрыдалась. Нестерпимо жало грудь ощущение безнадежности. Она любила Андрея как воздух, жадно схватывая каждое его слово, прикосновение, взгляд, – ими и жила. Как без него жить? И чем жить, когда все лучшее останется в прошлом? Придут новые дни, но они уже не будут такими волнующими. В них навсегда поселятся пустота и печаль. Она никогда не сможет захлопнуть дверь за прошлым, потому что там останется ее любовь, единственная и неповторимая. Она никогда не сможет освободиться от душевной боли и отпустить ее на волю, чтобы не цеплялась за плечи, а осталась в прошлом.

«Что еще можно сделать?» – лихорадочно думала девушка. У нее был один план, приготовленный загодя и еще не осуществленный. Когда-то она сказала любимому, что знает, как отделаться от Василия. Сейчас она была не уверена, что это сработает, но утопающий всегда хватается за соломинку. Главное – не пропустить, когда придет к отцу Василий.

– Варька, – окликнула бабушка, – ты что, плачешь?

– Нет, бабушка, – ответила, – это я смеюсь над Туманом, он так смешно выкусывает блох.

Девушка поднялась, поправила волосы, подошла к маленькому окошку, выходившему во двор. Она должна встретиться с Василием до того, как тот пойдет к отцу. Время ожидания застыло, как зимой ледяная река. Казалось, миновала целая вечность до того, как скрипнула калитка и лениво, для приличия, залаял Туман. Варя, не одеваясь, выбежала навстречу Василию.

– Добрый день! – не сдержал улыбки парень.

– Если бы он был добрым, – отозвалась Варя. – Зачем ты приперся? Я тебя звала?

– Нет, но я же договорился с твоим отцом, – неуверенно начал юноша.

– А у меня ты спросил, нужен ли ты мне?

– Я думал…

– Индюк тоже думал, да в борщ попал, – парировала Варя. – Как ты собираешься со мной жить, если я тебя не люблю?

– Стерпится – слюбится. Я же тебя люблю.

– Любит он! – сыронизировала девушка. – А я люблю другого. Ты хочешь мою жизнь загубить?

– Я хочу дать тебе все-все! – горячо начал парень. – Я буду тебя любить, уважать, беречь. Я смогу сделать тебя счастливой!

– Откажись от меня, прошу тебя, умоляю! – Девушка с надеждой посмотрела ему в глаза. – Разве мало хороших девушек в селе? Ты посмотри на меня: я же худая, некрасивая…

– Ты очень красивая! – вымолвил он восторженно.

– Я тебе не нужна.

– Ой как нужна!

– Я уже не девушка, – приглушенно, но четко сказала Варя. – Зачем я тебе такая?

В глазах Василия мелькнуло досадное удивление. Варе показалось, что парень уже готов от нее отказаться, поскольку он колебался и молчал.

– Зачем тебе женщина? Найдешь себе девственницу, – тихо сказала Варя. Пусть лучше обесславит ее, разболтает своим друзьям, чем выходить за него замуж.

– И кто же он? – мрачно спросил Василий.

– Ты уже и сам догадался.

– Андрей?

– Да! Мы любим друг друга.

– Придется ему полюбить кого-то другого. Я не откажусь от тебя, – уверенно сказал Василий. – Я люблю тебя уже давно, потому и буду молчать как рыба. Никто не узнает о твоем грехе.

– Василий! – в отчаянии позвала Варя, но парень уже шел к хате.

– Иди домой, простудишься! – бросил он Варе на ходу.

Последняя призрачная надежда девушки рассыпалась в один миг. Пришел конец ее надеждам и чаяниям. Как же ей хотелось, чтобы будущее было продолжением прошлого, но в счастливое минувшее двери закрылись теперь навсегда. Как жить без любимого? И зачем ей такая жизнь? Лучше уже смерть!

На ватных ногах Варя поплелась в конюшню. Буян радостно заржал, повел ноздрями. Девушка дала ему кусочек сахара, который всегда носила с собой в переднике, чмокнула коня в морду. Варя нашла веревку, начала искать, куда ее прицепить. Она представила, как будет плакать, жалеть и каяться отец, горевать мать. Но будет поздно. Ее молодое упругое тело зароют в мерзлую землю, туда, откуда нет возврата. Представив такую картину, Варя пожалела себя. Она отбросила веревку прочь, упала на душистое сено, расплакалась. Девушка долго и безутешно рыдала. Зашла мать, но Варя попросила оставить ее одну. Она поняла, что смерть бывает разная. И трудно сказать, какая самая страшная: физическая или смерть надежды и любви.

Были выплаканы все слезы, но Варя все еще сидела на сухой траве, обхватив руками колени. Ее недавно счастливое прошлое превратилось в кучу пепла, которую развеет безжалостное грядущее. Девушка пыталась разглядеть свое будущее, но оно было похоже на осенний туман: хоть как ни напрягай зрение – ничего четко не видно, лишь размытые силуэты…

Глава 17

И сватовство, и венчание в церкви, и сама наскоро подготовленная свадьба – все прошло для исстрадавшейся Вари как в тумане. Девушка все время представляла, как ее ночью ожидал любимый, но напрасно. Андрей пришел к их хате в день сватовства, но Павел Серафимович его даже на порог не пустил. Варя хорошо слышала, как парень рвался к ней, как на весь двор кричал, что любит ее, но она не вышла ему навстречу, потому что не могла, да и не имела права ослушаться родителей. Не одну ее отдавали замуж против воли. Живут же как-то такие супруги, вот и она должна смириться, покориться судьбе. Нужно только спрятать свою любовь в душе на самое дно.

В дружки Варя взяла Уляниду. Для всех это был странный выбор. В селе много молодых и красивых незамужних девушек, но Варя настояла на своем выборе. Улянида была намного старше, но все же девушка, потому родители уступили дочке. Непривычно было гостям видеть на свадьбе молчаливую странноватую Уляниду, а еще больше – всегда шуструю и веселую Варю бледной, поникшей, как цветок на морозе. На свадьбе ничто не радовало девушку: ни ее богатое приданое, ни шутки, ни красавец Василий. Гости пытались не смотреть на невесту с опустошенными запавшими глазами, словно из нее что-то невидимое и злое выжало жизнь. Она мечтала жить рядом с любимым. Не судилось! Придется прозябать с нелюбимым.

Все смешалось в один липкий клубок: и сватовство, и свадьба.

Раз будет лето, раз будет,

Здесь тебе, пташечка, не быть.

Как прилетит соловей с птичками,

Заберет гнездышко с веточками.

Раз будет лето, раз будет,

Здесь тебе, Варечка, не быть.

Как прилетит тот Василий с боярами,

Да заберет веночек с лентами.

И зачем девушки такие угрюмые песни заводят? Наверное, чтобы выплакать слезы до замужества, а потом уже не плакать? Но нет ни слезинки. Будто окаменела душа. И бывшей подружки нет рядом, лишь полынная горечь. С одной стороны тихая и некрасивая Улянида в новом цветастом платке, с другой – счастливый Василий, а в душе такой камень, что вот-вот ее раздавит. Варя держалась до последнего, но в конце свадьбы камень разросся до невероятных размеров, и несчастная девушка потеряла сознание.

Василий привел Варю в ее новый дом. Стоял новый свадебный сундук, украшенный резьбой. Его подарил дядя. Он был полон. Такому приданому завидовала каждая девушка, но сейчас Варе все это было не в радость. Посреди комнаты – новый большой стол, тоже подарок, собственноручно сделанный дядей для любимой племянницы, над ним – новая яркая лампа. В углу – новехонькая кровать с мягкой периной и подушками из гусиного пуха. На них – наволочки, на которых вышиты цветы и пары птичек. Варя с такой любовью их вышивала, представляя, как в первую брачную ночь будет спать на них с любимым. Но место Андрея занял Василий. Он уже устроился на подушках и зовет Варю к себе. Она должна перебороть себя и лечь с ним в одну постель. И будет делать так каждый день, до конца своей жизни, потому что теперь она его жена перед людьми и перед Богом.

– Иди ко мне, не бойся, – зовет ее муж.

А чего бояться? Самое страшное уже случилось. Варя снимает свадебный наряд, ложится рядом с Василием.

– Моя милая, любимая… – Он покрывает все ее тело поцелуями.

У него горячие губы, жаром пылает тело, а Варе кажется, что по ней снуют не теплые руки, а холодные мерзкие змеи. Муж дрожит от страсти, а девушка будто каменная глыба. Охваченный желанием быстрее овладеть ею, Василий не замечает ее холода. Так бывает, когда под одним одеялом, на одной постели встречаются страсть и безразличие. Муж занимается любовью, а она лишь терпит – не почувствовала ничего, будто все произошло не с ней. Ни одна клеточка тела не среагировала на ласки мужа, словно никогда она не сгорала от страсти, не захлебывалась от любви. Все в ней замерло. Когда уставший и счастливый муж откинулся в сторону, Варя вскочила, впервые за последнее время почувствовав облегчение. Она сняла с припечка чугун с теплой водой, зашла за печь и долго обмывалась, пытаясь смыть с себя поцелуи и прикосновения нелюбимого мужчины. Но и это не помогло. Было так гадко, что ее стошнило, и девушку вырвало.

Варя долго вытирала тело полотенцем, потом надела чистую рубашку, осмотрела комнату так, будто видела впервые. Ее взлелеянный в мечтах собственный дом выглядел серым и неуютным. Чисто убранная выбеленная хата, украшенная новыми вышитыми полотенцами, казалась ей склепом.

– Иди же сюда, – позвал Василий. – Тебе плохо?

– Немножко, – ответила Варя и не узнала свой голос. Он был глухой, хриплый, чужой.

Девушка погасила свет, легла рядом. Василий обнял ее и быстро засопел. Варя же долго не спала. К ней постепенно возвращалась ясность ума. Этой ночью она спрятала свою надежду на счастье в сундук, где будет всегда беречь самые лучшие воспоминания. Порой сможет тайком открывать его по ночам, доставать оттуда спрятанные мечты, чтобы жить ими дальше. Ради времени, проведенного с Андреем, можно продолжать жизнь, подпитывая себя воспоминаниями о любимом. Каждый раз будет воскресать утро, и ей придется закрывать сундук и вешать на него надежный замок – защиту от посторонних.

Село испуганно закуталось в темноту ночи. Всем безразлично отчаяние молодой девушки, которая только что стала женой одного, а мысленно была рядом с другим. Глухая тишина. Лишь ветер тоскливо подвывает в дымоходе…

Глава 18

Кузьма Петрович уже несколько дней страдал от неистовой ярости Лупикова. Люди не спешили писать заявления о вступлении в колхоз. Большинство малоимущих крестьян без колебаний дали добровольное согласие, но у них либо совсем нечего было взять, либо они имели незначительные наделы. Иван Михайлович чуть ли не ежедневно собирал совещания, на которых песочил своих коллег, упрекая за бездеятельность. Кузьма Петрович ходил от хаты к хате, уговаривая вступать в колхоз, но люди не спешили. Более рассудительные молча выслушивали, кивали головами, но все еще воздерживались. Иногда его просто гнали со двора, покрывая грязными ругательствами. Были такие, что прямо его избегали: едва заметив на улице, закрывались в хате. Кузьма Петрович был сторонником постепенного решения проблем, потому что знал: в селе нахрапом ничего не сделаешь. Но время проходило, а коллективизация притормозилась, и этот факт он признавал. Кое в чем Лупиков был прав, ведь планы партии и задачи государства именно они должны выполнять на местах, а все шло не так гладко, как хотелось.

Бессонными ночами Кузьма Петрович анализировал каждый прожитый день, прокручивал в памяти все разговоры с людьми. Он пытался понять, где ошибся, что сделал не так. Возможно, Лупиков прав, упрекая его в мягкотелости? Может, и действительно надо нажать на кого-то? И начинать нужно с Черножуковых, пришел он к выводу. Если пойдет в колхоз Павел Серафимович, за ним потянется значительная часть крестьян – это было ясно, как то, что день светлый, а ночь темная. Но как заставить расстаться с землей человека, который всем нутром прирос к ней за долгие годы? Еще ждать? Нет времени. Прижать? Можно нарваться на сопротивление и протест. Как бы там ни было, но надо с ним еще раз поговорить. И не важно, что он – названый брат. Речь идет о дальнейшей жизни страны, ее будущем, поэтому о панибратстве следует забыть. С такими намерениями Кузьма Петрович встал рано утром.

– Завтракать будешь? – спросила жена, хозяйничавшая у плиты.

– Что-то не хочется, – буркнул он, одеваясь.

– Опять идешь на целый день, ничего не поев, – беззлобно сказала женщина, – а придешь, как всегда, в полночь, – продолжала она, но муж уже не слышал ее. Он схватил шапку и кожух и выскочил из хаты.

Село уже выдавало свою симфонию звуков: где-то звякнуло возле колодца ведро, одиноко стукнул топор, кое-где залаяли замерзшие за ночь собаки, замычали коровы. Под ногами Щербака весело поскрипывал снег, когда он решительно направился на улицу, где жил Павел Серафимович. Кузьма Петрович шел с намерением поставить вопрос ребром.

Черножуковы уже сновали по двору, как муравьи. Еще бы! Большое хозяйство нуждалось в немалых хлопотах.

– Можно к вам? – спросил Кузьма Петрович, приотворив калитку.

– О! Кто к нам пожаловал? – улыбнулся Павел Серафимович, идя навстречу. – Замолчи, Туман! – бросил он собаке и обратился к жене: – Иди накрой стол, у нас гости.

Мужчины поздоровались, пожали руки.

– Не надо ничего, – возразил Кузьма Петрович. – Я к тебе ненадолго.

Павел Серафимович отметил, что мужчина не сказал привычного «брат», следовательно, разговор будет не из приятных.

– Поговорим? – спросил Кузьма Петрович.

– Во дворе?

– Да.

– Поговорим, – согласился Павел Серафимович.

– Не буду тянуть кота за хвост, – начал решительно Кузьма Петрович, – начну сразу.

– Начинай, брат, – спокойно сказал Павел Серафимович. – Почему же не начать?

– Почему ты не хочешь понять, что жить по-старому уже никто не будет?

– Это я хорошо понимаю.

– За колхозами будущее нашего государства.

– Бог в помощь!

– Ты мне Бога туда не лепи! – повысил голос Кузьма Петрович.

– Прости, – сказал мужчина, – забыл, что ты коммунист и у вас Бога нет.

– Вот только не нужно меня поучать!

– Так и ты мне лекцию на атеистическую тему не читай. – Павел Серафимович сказал это уравновешенно. – Для меня Бог есть и на небе, и в душе. Так что ты хотел сказать?

– Хватит дурака клеить, Павел. Запишись добровольно в коммуну.

– И что меня там ждет?

– Новая жизнь! Труд на благо родной страны! – с пафосом, словами чекиста сказал Кузьма Петрович.

– Работа на своей же земле, но в колхозе? – В голосе прозвучала легкая ирония.

– Да! Потому что колхозы будут созданы, хочешь ты этого или нет. Мы заставим всех до одного записаться.

– Допустим, я запишусь. И что дальше?

– Тебя не оставят без земли. Наделы будут у каждого, чтобы могли вести домашнее хозяйство. Мы заберем только лишнюю землю.

– Лишнюю? – улыбнулся мужчина. – Бывает ли земля лишней? – Павел Серафимович придирчиво посмотрел на названого брата. Тот мужественно выдержал тяжелый взгляд.

– Пойми, – уже мягче сказал Кузьма Петрович, – в колхозе тебе будет лучше. Не придется горбатиться с утра до ночи.

– А я уже привык.

– Хватит изо дня в день гнуть спину, – продолжил гость. – Придешь на работу, тебя там бесплатно накормят, вернешься домой – вечер свободный! Не нужно думать, где взять борону, чтобы засеять поле, не нужно зерно, поскольку получишь хлеб в колхозе. Что тебе еще нужно? Живи и радуйся!

– Говорил барин, кожух дам, да слово его теплое.

– Поле тракторами будем пахать, это же будет облегчение, – продолжал Кузьма Петрович. – Жатками будем косить, тогда труд для всех станет в радость!

Павел Серафимович улыбнулся уголками губ. В его глазах Кузьма Петрович заметил нескрываемое презрение.

– Вот твой сын, в отличие от тебя, быстро понял преимущества общественного хозяйства, – напомнил Кузьма Петрович.

– Мой сын? – хмыкнул мужчина. – Михаил ничего не умеет делать, кроме как играть на гармошке. Такие, как он, сразу пошли за тобой.

– И ты тоже пойдешь!

– А если нет?

– Отберем силой! – громко, как на собрании, ответил он. – Вот завтра опять всех нас вызывают на совещание в район, на следующий день – в область. Получим указания относительно дальнейших действий. Думаю, что будут требовать прибегать к радикальным мерам по отношению к таким, как ты.

– Так вас не будет несколько дней? – думая о чем-то своем, спросил Павел Серафимович.

– Да, – подтвердил Кузьма Петрович. – Нас повезут в недавно созданные образцовые колхозы, так что посмотрим своими глазами, какая там хорошая жизнь.

– Так вы надолго? – повторил вопрос Черножуков.

– Скорее всего, на неделю, не меньше. Поэтому у тебя есть время еще раз хорошо подумать. Не забывай, что все равно тебя заставят вступить в коммуну. Поэтому прислушайся к моему совету: сделай все добровольно.

– Я подумаю над твоим предложением, – сказал Павел Серафимович, поглаживая бороду. – И тебе кое-что скажу. Запомни: коня можно привести к водопою, но напиться он должен сам.

Глава 19

Варя заметила, что отец последние дни был чем-то очень озабочен и даже невнимателен. Она его таким еще не видела. Порой Павел Серафимович был слишком возбужден и неестественно весел. Иногда он садился на свое любимое место за столом и долго сидел неподвижно, погрузившись в раздумья. На столе стыла в миске еда, но ни Варя, ни мать не осмеливались прервать его мысли.

Однажды вечером перед сном Варя увидела, как отец понес в хату большущий камень, который всегда лежал у них в кладовой. Если совершал какую-нибудь ошибку или что-то забывал, Павел Серафимович всегда доставал камень и клал его себе в постель вместо подушки. Так и спал, положив голову на камень, а под ноги подкладывал подушку. Когда Варя была ребенком, однажды спросила отца:

– Папа, зачем вы положили подушку в ноги, а камень под голову?

– Когда голова глупа и все забывает, – объяснил он, – придется бедным ножкам вдвое больше топать. Поэтому пусть ноги отдохнут, а голова помучается, чтобы в дальнейшем лучше думала и ничего не забывала.

Тогда Варе было непонятно чудачество отца. Уже позже она поняла его философию. Иногда он спал на камне, когда нужно было принять какое-то важное решение.

– Так лучше думается, – объяснил отец.

– Да какие же мысли могут прийти в голову, когда так давит? – спросила Варя.

– Правильные мысли. Придет ли на ум что-нибудь путевое, если мягкая подушка сон насылает?

Была еще одна странность у Павла Серафимовича. Едва сходил с земли снег, он снимал обувь и прятал ее до самых морозов. Так и ходил босой и по пахоте, и по стерне, и по лужам. И бесполезно было с ним спорить – как решил, так и сделает.

– Заболеешь же, обуйся! – иногда говорила мать, хотя знала: к ее словам муж не прислушивается.

– Не заболею, – отвечал он. – А если болезнь зацепит, то земля вылечит лучше любого врача.

И правда, Павел Серафимович никогда не простужался. Однако обувь он иногда доставал, чтобы сходить в ней в церковь. Вышел оттуда – сразу же разулся. Односельчане порой насмехались над такой прихотью Павла Серафимовича, называя его скрягой. Однако мужчина лишь шутил, мол, сапоги дорого стоят.

И вот опять сон на камне. Варя понимала: отец что-то замыслил, но что именно? Спросила мать, та лишь пожала плечами.

– Откуда мне знать, что у него на уме? – сказала мать. – Если надо человеку собраться с мыслями, не нужно лезть ему в душу.

Павел Серафимович два дня куда-то ходил, общался наедине с Ольгой. Варя уже стала нервничать от такой таинственности. Все раскрылось однажды, когда Павел Серафимович поднялся рано-ранехонько. Он был в хорошем настроении, шутил, улыбался в усы и все поглядывал в окно.

– Мы кого-то ждем? – спросила его жена.

– Да! – потирая руки от удовольствия, ответил он. – Вот и дождались!

Жена увидела, как во двор зашли Ступак и Жабьяк. Председатель сельсовета держал в руках деревянный полевой циркуль-сажень[8].

– Что они хотят делать? – встревожилась женщина и выбежала на улицу вслед за мужем.

– Все хорошо, – успокоил он ее. – Иди в хату, топи печь.

Варя пошла к родительскому дому. Она была удивлена не меньше матери. Им оставалось лишь ждать возвращения Павла Серафимовича. Вскоре мужчины вернулись в хату.

– Надя, налей нам по чарке, – сказал Павел Серафимович довольным голосом. – На улице мороз трещит, людям нужно согреться.

Пока мать доставала из кладовой водку, Варя положила на стол буханку хлеба, порезала тоненькими кусочками замороженное сало, выставила миску с квашеной капустой. Мужчины долго не рассиживались. Они приняли по чарке, занюхали хлебом и быстро ушли. На Павла Серафимовича смотрели две пары любопытных глаз.

– Вот! Держи, дочка. – Отец торжественно протянул Варе какие-то бумаги.

– Что это? – спросила растерянная девушка.

– Документы! Бумаги на твою с Василием землю! – улыбнулся мужчина.

– Не понимаю.

– А что тут понимать?! Законные бумаги, скрепленные печатью, где указано, что вы теперь владеете наделом земли в семь гектаров, – объяснил отец. – То есть мы с матерью дали тебе в приданое часть нашей земли. Разделили ее, как научил Данила. Все измерено, колышками отмечено, так что весной сделаем межу между наделами, и все!

– Но… Зачем? – Варя хлопала глазами.

– Придет Лупиков землю отбирать, а ее у меня уже наполовину меньше. Теперь понятно?

– А если скажут, что и этой земли много? – тихо спросила мать.

– Как это много?! У нас осталось восемь гектаров. Это много, что ли?! Если даже и будут отбирать, то все же им достанется меньше, – пояснил Павел Серафимович.

– Я одного не понимаю, – сказала мать, – как тебе удалось все провернуть?

– Дождался благоприятного момента, когда Лупикова и Щербака не будет в селе, договорился с Жабьяком и Ступаком – вот и все! Я закона не нарушал, раздел земли и передача дочке не запрещены.

– И как они согласились на твою просьбу?

– Заплатил! – понизив голос, ответил мужчина. – Оказались падкими на деньги, и я дал каждому по царскому червонцу. Только вы об этом никому! Понятно?

Женщины кивнули головами.

– А вот Федор хотел отписать часть земли на кума, а тот не согласился. Испугался, – сказал Павел Серафимович. – Оно и понятно. Кто знает, что дальше будет?

– Одному Всевышнему известно, – вздохнула мать и перекрестилась.

– Есть еще одна новость, – серьезно сказал Павел Серафимович. – Даже не знаю, хорошая она или плохая.

– Да говори уже! – подогнала его мать.

– Оля свою часть земли, которую мы ей дали в приданое, тоже отписывает.

– На кого же?

– На дочку Олесю.

– А как это?

– Сразу скажу: это было решение Ольги, не мое, – предупредил муж. – Потому прошу меня не обвинять. Оля выдает замуж Олесю и свои два гектара дарит на свадьбу дочке.

– Замуж?! – оторопела Варя. – Так она же еще ребенок!

– Вот я и говорю, что Оля сама так решила.

– И за кого же?

– Чтобы быть уверенной, что землю не отберут, она отдает… Будь он неладен! – Павел Серафимович раздраженно заходил по комнате. – За нашего соседа, за Осипа.

– Что?! – в один голос переспросили удивленные женщины.

– Она что, совсем спятила?! – вскрикнула Варя. – Все абсолютно помешались на этой земле!

Девушка бросила на стол бумаги, начала быстро одеваться.

– Варя, – остановил ее отец, – не лезь в чужую семью. Это только их дела, а не твои.

– Я хочу с ней поговорить! – твердо заявила Варя. Она схватила платок и быстро выбежала на улицу.

Варя была возмущена до предела, потому не шла, а бежала по улице. Навстречу ей шла Ганнуся. Она заметила взволнованную и раскрасневшуюся бывшую подругу, которая мчалась куда-то расхристанная, платок у нее сполз с головы, косы рассыпались по плечам. Ганнуся намеревалась остановить Варю, но та пробежала мимо как сумасшедшая. Девушка посмотрела ей вслед, покрутила пальцем у виска.

Варя, тяжело дыша, влетела в хату, впустив за собой морозный дух. Олеся сидела на скамье напротив матери. Было видно, что девушка плакала: глаза красные, подпухшие, сама грустная, как с креста снятая.

– Олеся, выйди, нам надо поговорить! – с порога вместо приветствия велела Варя. Девушка покорно вышла, опустив голову. – Это правда?! – разгневанно спросила Варя.

– Ты имеешь в виду…

– Да! Именно это!

– Правда, – ответила Ольга.

– Ты что? Совсем спятила?! – набросилась на нее Варя. – Куда ей замуж?! Она еще ребенок!

– Не такая она и маленькая девочка. Ей уже исполнилось семнадцать, – спокойно сказала сестра.

– Ну и что из этого? Ты посмотри на нее! Маленькая ростом, худющая, зеленющая, хилая, болезненная.

– Да что, я виновата, что она часто болеет? – возмутилась Ольга. – Я уже ее не раз посылала ходить по ивановской росе[9] – все напрасно!

– Тем более. Куда ей такой идти замуж?!

– А еще учти, что она вся обварена. Ты видела ее обожженные ноги? Живот? Кому она такая нужна? Ты что, думаешь, найдется для нее порядочный парень? – Ольга повела плечами. – А что ростом не вышла, так она уже и не вырастет. Я виновата, что ли, что она такая родилась? Худая, ну и что из этого? Одна я в тело пошла. Ты тоже не толстая.

– Что ты сравниваешь? Сколько мне лет, а сколько Олесе? Какая из нее будет жена, мать? У нее даже груди нет, – уже спокойнее сказала Варя.

– Есть. Маленькая. Ребенка родит, будет кормить, и увеличится.

– Господи! Какой ребенок?! Оля, что ты городишь? Ты хотя бы спросила у нее, нравится ли ей этот Осип?

– Что она сейчас понимает в мужчинах? Тогда полюбит, когда познает мужчину.

– А если не полюбит?

– Привыкнет – так и полюбит. Ты тоже, насколько я знаю, не за любимого пошла, – заметила Ольга.

– Откуда ты знаешь? – Щеки Вари еще больше покраснели.

– Да я разве одна? Спроси свою подружку Ганьку, она языком треплет возле каждого колодца о тебе и Андрее.

– Вот свинья! Я ей патлы повыдираю!

– Делай что хочешь, а в наши дела не суй свой нос.

– Оля, давай не ссориться, – попросила Варя. – Мы же с тобой родные сестры. Только скажи мне: зачем?

– Наши старики обеими руками за колхозы, а Иван – тряпка, повинуется родителям. А кто ко мне здесь прислушивается? Невестка – в горле кость. Почему я должна свою землю, которую приобрели мои родители, кому-то отдавать? Отпишу на Олесю и Осипа, пусть пользуются. Сейчас братья Петуховы в почете, вступили в комсомол, выступают на собраниях, гляди, в люди выбьются. И кто посмеет у них надел отобрать? Да и что там забирать, когда у них небольшой лоскут земли около хаты, и все.

– Неужели тебе кусок земли дороже счастья родной дочки? – Варя с надеждой посмотрела на сестру.

– Вот потому и отдаю замуж, что забочусь о ее счастье, – ответила Ольга. – И не смей меня упрекать тем, что я плохая мать. Я – хорошая мать. Вот так!

– И когда же свадьба? – грустно спросила Варя.

– Какая там свадьба?! Завтра распишутся в сельсовете, оформлю документы на землю, а в воскресенье посидим с родственниками дома по-домашнему. Придешь?

– А венчание когда?

– Венчания не будет – Осип же комсомолец!

– Как-то все не по-людски.

– И сама жизнь неправильная, – прибавила Ольга. Она поднялась и вышла в другую комнату, давая понять, что разговор окончен.

Глава 20

Варя как никто понимала Олесю. Сердце ее разрывалось, когда несчастную девочку повели в сельсовет. Олеся была похожа на перепуганного маленького щенка, которого забрали от теплого тела матери. Она смотрела вокруг себя глазами, полными ужаса, будто чувствовала что-то страшное и неминуемое, но еще не совсем понимала, что с ней должно случиться. Варя как могла поддерживала несчастную невесту, но ни подарки родственников, ни переписанная на нее и Осипа земля, ни слова утешения тети Вари не могли успокоить Олесю. Иногда из ее больших грустных глаз безудержно катились слезы. Тогда жених дергал ее за руку – и слезы, как по команде, замирали на бледном лице. Варя, которая уже начала привыкать к своему замужеству, будто опять пережила весь ужас собственной свадьбы и ощущение беспомощности. Павел Серафимович пытался шутить и улыбаться, но в глазах его тоже была печаль. Лишь Ольга оставалась спокойной и невозмутимой. Варе она показалась даже довольной тем, что избавилась от дочки. Словно прочитав мысли сестры, Ольга тихо сказала Варе:

– Ты ошибаешься. Я – хорошая мать. Будут свои дети, тогда ты меня поймешь.

Варя на это ничего не ответила, но была уверена, что никогда, ни при каких обстоятельствах не отдаст свою дочку за нелюбимого. Она, как и Олеся, как многие сельские девушки, не могла ослушаться родителей, но хорошо знала, как жить телом с одним, а мыслями – с другим.

На следующий день Варя утром начала выглядывать в окно.

– Что ты там высматриваешь? – спросил ее Василий.

– Хочу увидеть Олесю, – ответила Варя.

– Теперь она замужняя женщина, у нее своя семья, есть муж, свекровь, так что не суй свой нос, куда не просят, – заметил он.

– А ты мне не указывай, что делать.

– Послушай, – раздраженно сказал Василий. Он схватил ее за плечи, больно сжав их. – Я – твой муж. И ты должна мне подчиняться.

Он сверлил ее разгневанными глазами. Варя не испугалась. Она выдержала этот взгляд и, глядя прямо ему в глаза, сказала:

– Я это помню. И не забуду до скончания века, потому что дала слово перед Богом. Я ничего не сделала плохого. Ты владеешь моим телом, но не душой. Я подчинилась родителям, тебе, обычаям, мне вы оставили лишь душу, и она у меня свободная. Я хочу видеть Олесю, потому что в груди печет от такой несправедливости, и я буду смотреть в окно столько, сколько будет нужно, – сказала она спокойным голосом. – А теперь убери от меня руки. Иди ухаживай за скотиной, ты же хотел быть богатым, так работай! Твой тесть лодырей не любит.

Василий ничего не ответил, пошел одеваться. Уже у дверей сказал:

– Если бы я тебя не любил…

– То что было бы?

– Побил бы!

– Так бей! Можешь даже забить до смерти! – вспыхнула Варя. – Может, мне бы легче стало!

Василий выскочил из хаты, громко стукнув дверями. Варя опять посмотрела в окно. Старая, неряшливая, какая-то расхристанная хата Петуховых примостилась за пошатнувшимся плетнем напротив дома родителей, но и отсюда девушке ее хорошо было видно. Вскоре Варя заметила Олесю, которая выносила из хаты дырявые половики. Олеся бросала их на снег, и от них вздымался столб пыли. Девушка долго трясла дорожки, потом простелила их и принялась чистить снегом. Маленькими покрасневшими ладошками она насыпала снег на половики, а потом тщательно сметала его веником. Вскоре выросла целая куча грязного, даже черного снега.

«Старается угодить свекрухе, – подумала Варя. – Долго придется ей чистить гадюшник Ониськи. В той вонючей хате грязи столько, что нужно лопатой выгребать».

Варе жалко было Олесю, хотелось бросить все и пойти ей на помощь, но она не имела на это права. Олеся вошла в ту хату невесткой, поэтому должна быть покорной и работящей. С грузом на сердце Варя отправилась доить коров.

Под вечер, когда Василий пошел проводить своих родителей, Варя опять начала выглядывать в окно, надеясь увидеть Олесю. Несколько раз она подходила к окну, но девушки не было во дворе. Поневоле Варя загляделась на избушку напротив. Там вел уединенную жизнь дядя Костя. Мужчина был участником гражданской войны, откуда вернулся с искалеченной осколками левой рукой. Дома узнал, что уже вдовец.

Дядя Костя так и не привел в хату новую жену. Возможно, стеснялся своего увечья, но поговаривали, что у него больные легкие. Частенько утром он выходил во двор, садился на завалинку и подолгу натужно кашлял. Несмотря на то что мужчина мог работать лишь одной рукой, его старенькая хатка всегда была опрятна и чиста, во дворе и вокруг двора заметено, нарубленные дрова аккуратно сложены под сараем. Около плетня на улице хозяин сделал длинную деревянную скамью. По вечерам он одиноко сидел на ней, попыхивая папиросой, а когда кто-то садился рядом, перебрасывался словцом и шел домой. На длинной скамье в воскресенье собиралась молодежь с улицы, чтобы пообщаться, потому что здесь можно было укрыться от дождя – под старой ивой. И хотя в селе почти не росли ивы, эта была старожилом и под своими ветвями наблюдала за поцелуями уже не одного поколения влюбленных.

Варя задумалась, поглядывая на двор соседа, и не сразу обратила внимание на двух мужчин, которые вышли из хаты. Она всмотрелась в сумерки. Странно. К дяде Косте почти никто не заходил, тем более на ночь глядя. Вспышка от прикуренной папиросы осветила лицо соседа. Гость пожал ему руку, и дядя Костя вернулся в дом. Девушка узнала второго мужчину сразу, когда тот вышел со двора и встал, подперев спиной иву. От ее горячего дыхания вспотело стекло, и фигура Андрея растворилась, как в тумане. Варя отшатнулась от окна. Казалось, что в звонкой болезненной тишине комнаты слышно гудение сердца, которое готово было разорвать грудь.

Варя долго не зажигала лампу. Она сидела, будто каменная глыба, неспособная шелохнуться. Она чувствовала себя заключенной в своем доме. Почему Андрей приходил к соседу? И зачем стоял под ивой, всматриваясь в ее окна? Зачем касаться незажившей раны? Может, он случайно, невольно посмотрел в эту сторону?

Варя поднялась. В голове шумело. Она бросила взгляд в окно – Андрей стоял на том же месте. От боли хотелось выть. Он почти рядом. Нужно сделать с десяток шагов – и можно будет хотя бы взглянуть ему в глаза, коснуться его больших ладоней, одновременно сильных, и мягких, и добрых.

Варя тихо двигается к дверям, но вдруг они сами открываются и перед ней появляется темная мужская фигура. Варя вскрикнула от испуга и провалилась в темноту.

Когда опомнилась, у ее кровати сидела мать.

– Как ты, доченька? – мягко спросила.

– Кто это был? – хриплым слабым голосом произнесла Варя.

– Где?

– В сенях.

– Так это же Василий вернулся домой, только приотворил двери, а ты и упала.

– Василий?

– А кто же еще?!

– Василий, – прошептала Варя. Это пришел ее муж, а она подумала… Правда, кто еще может зайти в хату?

– Ты не больна? – заботливо спросила мать.

– Нет. Откуда вы такое взяли?

– Потому что и на свадьбе потеряла сознание, и сейчас. Или, случайно, не беременная? – почти шепотом.

– Ой, мама! – отмахнулась Варя. – Идите уже домой, со мной все в порядке.

Варя подала Василию ужин, сама есть не захотела. Почему-то ничего не лезло в рот. Муж пошел спать, но Варя не спешила в постель. Дождавшись, когда тот засопел во сне, тихонько, чтобы случайно не разбудить, легла рядом. Андрей взбудоражил в ней воспоминания, хотя они и не угасали. Варя чувствовала: впереди пустота, но есть в потайном уголке души воспоминания о пылких ночах любви. Она жила этими ночами, когда никто не мешал погрузиться в них до конца. Но сейчас ей почему-то вспомнился тот вечер, когда она впервые посмотрела на него не как на односельчанина, а как на юношу. Это было накануне Ивана Купалы. Из рассказов бабушки Варя знала, что в ночь на Ивана Купала нельзя спать, потому что по земле ходит Счастье. А Улянида еще рассказала, что деревья в эту ночь могут переходить с места на место, между собой разговаривают животные и травы. Как же можно было усидеть дома в такую таинственную ночь?! Родители Варю отпустили на гуляние у озера, поэтому они с Ганнусей вечером побежали на луг, чтобы чего-нибудь не прозевать.

Вместе со старшими девушками Варя в венок вплетала мяту, чабрец, васильки и любисток. Пока парни собирали хворост на костер, она с подружками украшала цветущими венками и разноцветными лентами чучела Купалы и Марены, даже лично одела на Марену бусы из баранок. А когда пришло время поджигать хворост, Варя наклонилась, чтобы подбросить в кучу сухую ветку, – и за той же самой веткой потянулся высокий юноша. Варя нечаянно коснулась его руки и встретилась с ним взглядом. Это было как удар молнии! Они смотрели друг другу в глаза, видя одну нежность. Дальше было все как в красивой сказке. Девушки пели купальские песни, трещал хворост в костре, рассеивая мириады светящихся искорок, потом водили по ходу солнца хороводы, пускали сверху в воду обмазанное смолой и подожженное старое колесо от телеги, обильно украшенное ветками. Когда в костре притух огонь, Варя разогналась и прыгнула через него, не забыв сказать: «На силу, на здоровье, на урожай!» И опять искала глазами Андрея. Он подскочил внезапно сзади, крепко схватил ее за руку, они побежали к костру, прыгнули вместе, а он задержал ее руку. Было почему-то стыдно, но так приятно! Потом они топили в озере Марену и пускали веночки. Парни начали брызгать на девчат водой, те в свою очередь решили их тоже облить. Ребята поймали Ганнусю и потащили бросать в воду. Она визжала, девушки кинулись на помощь. Варя уже была мокрая, но намеревалась выручить подругу, когда перед нею встал Андрей.

– Идем погуляем, – предложил он.

– А ты не пойдешь вареники есть? – почему-то спросила Варя, поскольку Ганнуся весь вечер твердила о варениках с творогом, которые будут есть все вместе.

– А ты?

– Я не хочу.

– Я тоже.

Стоял опьяняющий запах береговых трав, стрекотали кузнечики, на черном небосводе крошечными факелами полыхали звездочки, когда Андрей коснулся ее уст своими губами. Варя не оттолкнула его, впервые почувствовав привкус его губ и непонятное, неизведанное, но такое приятное тепло внутри. Они гуляли по лугу, а Варя все посматривала в сторону деревьев.

– Что ты хочешь там увидеть? – спросил Андрей.

– Как деревья ходят, – созналась она.

– Это все бабушкины сказки, – улыбнулся он.

– А цвет папоротника? Он есть?

– Говорят, что есть.

– Находил ли кто-нибудь этот цветок?

– Бог его знает, но старые люди рассказывают, что были такие счастливцы.

– И они правда получили волшебную силу? Или нашли клад? – допытывалась Варя. – Или действительно начали понимать язык птиц и зверей?

– Я не знаю, – ответил он. – А хочешь, я сейчас пойду в лес и поищу цветок папоротника?

– Зачем?

– Принесу тебе, чтобы ты была счастливой!

– Нет, не хочу, – ответила Варя. – Нельзя, чтобы тебя погубила нечистая сила.

– А я не из пугливых. Буду идти и не оглянусь.

– Нет, не нужен он мне, – задумчиво произнесла девушка. – Счастливым от этого человек не станет, потому что природа той силы нечистая.

– А как же мы станем счастливыми? – Он сказал «мы», и Варю обдало жаром.

– А сегодня Счастье по земле ходит.

Ходило Счастье, да прошло мимо них той волшебной ночью. Все хорошее осталось в прошлом, оставив ей мечты.

Варя еще долго не могла заснуть, а когда погрузилась в объятия сна, ей опять приснился Андрей. Он был такой близкий, родной и желанный, что Варя даже вскрикнула во сне, позвав его по имени. Проснулась. На улице глухая ночь. Варя подумала, что ее мечты могут присниться…

Глава 21

Ох и свирепствовал Иван Михайлович, узнав, что Павел Серафимович и его дочка Ольга разделили свои наделы за время его отсутствия! Досталось на орехи и Ступаку, и Жабьяку.

– Я же по закону, – оправдывался Максим Игнатьевич. – Я ничего не нарушал.

– Нельзя было отказать, если люди обратились с заявлением, – глуповато хлопал глазами Семен Семенович, вспоминая надежно спрятанный под крышей своей хаты царский червонец. – Мы сделали все законно, согласно всем инструкциям оформили документы.

– Черти бы вас взяли! – перебил его раскрасневшийся Лупиков. – И они тоже видишь какие сообразительные! Разнюхали где-то, что можно разделить земли, чтобы не отдавать колхозу. Еще бы немножко – и их поля стали бы колхозными, а это большое дело. Куда вы спешили?

– Так мы ж… – Мужчины переглянулись. – Мы все сделали правильно.

– «Правильно»! «Правильно»! – перекривлял их Иван Михайлович. – А я и не говорю, что неправильно, мне жалко лишь землю, которую потеряли. Кстати, вы делали подворный обход? Или на печи задницы свои отогревали?

– Конечно! – Ступак вскочил с места. – Два раза лично обошел все село.

– И каковы результаты?

– Не желают писать заявления, – вздохнул мужчина. – Уговаривал, вел разъяснительную работу, даже угрожал, как вы нас учили, но люди упрямы как бараны.

– Наотрез отказываются?

– Да! Боятся колхоза как черт ладана.

– А я два заявления принял, – сказал Максим Игнатьевич. – Одно из Надгоровки, другое – из Николаевки.

– Слабенько, – заметил чекист. – Я рассчитывал на большее количество. Мне кажется, что мы слишком сюсюкаемся с кулаками. Нужно их прижать так, чтобы аж пищали! Кстати, – Лупиков обратился к Щербаку, – у кого из них на сегодня больше всего земли?

– Сейчас скажу. – Кузьма Петрович достал из стола папку с бумагами. До сих пор он не вмешивался в разговор, давая возможность Лупикову выпустить пар. Он полистал бумаги. – Вот. Черножуков Павел имеет восемь гектаров. Его брат Федор – также восемь. Принимая во внимание то, что у Павла семья состоит из трех человек, выходит на душу приблизительно по два с лишним гектара. У Федора только жена, детей у них нет.

– К тому же, – вставил Максим Игнатьевич, – у него своя кузница.

– Кузница? – Лупиков довольно улыбнулся. – Колхозу без кузницы не обойтись. Выходит, что Федор – самый богатый человек в селе.

– Да, – согласился Щербак.

– Нужно его первым прижать к ногтю. Будет другим наука.

– Надо с ним еще раз поговорить, – посоветовал Кузьма Петрович.

– Вы все уже имели с ним разговор, – сказал чекист, погладив кобуру, из которой выглядывало оружие. – Теперь моя очередь.

Лупиков в сопровождении председателя колхоза Ступака решительно направлялся по улице к усадьбе Федора Черножукова. Ступак, прихрамывая, едва успевал бежать за ним. Из дворов на них поглядывали любопытные крестьяне. Кто уже вступил в колхоз, здоровались, кто был против – плевали в снег, отворачивались или тихо матерились и проклинали мужчин.

– Вот здесь, – указал пальцем запыхавшийся Ступак на дом с железной крышей.

– Эва! Неплохо пристроился кулак! – сказал Лупиков, окинув глазом усадьбу, просторный двор и кузницу. – Есть кто дома? – крикнул он.

– Есть! – ответил ему почти сразу мужской голос. Калитка открылась, и к ним вышел без кожуха Федор.

– Добрый день! – поздоровался Семен Семенович.

– И вам не болеть, – отозвался хозяин.

– Почему не приглашаешь к себе? – вместо приветствия спросил Лупиков.

– Не ожидал гостей, – ответил Федор Серафимович.

– А мы без приглашения. – Иван Михайлович натянуто улыбнулся. – Можно зайти?

– Нет, нельзя. – Федор встал на пути Лупикова, пытавшегося войти во двор. Ивану Михайловичу пришлось задрать голову вверх – слишком велика была разница в росте. Лупиков сверлил недовольным взглядом мужчину, но тот остался невозмутимым и спокойным.

– Это правда, что ты хороший кузнец?

– Люди говорят, что так.

– Так иди записываться в коммуну. Будешь работать кузнецом, тебя будут бесплатно кормить…

– Спасибо, – перебил его Федор, – я не голодаю.

– Потому что имеешь восемь гектаров пахоты?

– Имею.

– Пока что имеешь. – Лупиков с нажимом произнес «пока что».

– И в дальнейшем буду иметь.

– Раскулачим – и не будешь иметь.

– А я не кулак. Я – единоличник.

– Вижу, вы, Черножуковы, очень грамотные.

– Говорят люди, что так.

– Так ты будешь писать заявление?

– Не буду.

– А что ты запоешь, если придем и все отберем?! – начал краснеть от недовольства чекист.

Черножуков изменился в лице. Еще мгновение – и его руки вцепились бы в горло непрошеному гостю, но в это время выбежала на улицу его жена. Оксана появилась так внезапно, да еще и с вилами в руках, что Семен Семенович мгновенно отскочил в сторону на безопасное расстояние.

– Что ты здесь собрался отбирать, чертов выродок?! – закричала разгневанная Оксана. Федор схватил ее в охапку, чтобы женщина сгоряча не нанизала на вилы низенького пузатого чекиста. – Недомерок! Недоносок! Какой ты Лупиков?! Знаешь, кто ты? За…ов! Вот кто! Ты глянь какой! Собрался он чужое добро забирать! Ты его приобрел?! Мы ничего не украли! Все своим потом заработали! Знаешь, что я с тобой сейчас сделаю, тварюка?! – Женщина изо всех сил пыталась вырваться из крепких объятий мужа. Ее коса, длинная, черная, блестящая, выпала из прически и сопротивлялась вместе с ней.

– И что ты сделаешь? Убьешь меня? Скорее я тебя порешу! – закричал Лупиков и потянулся к кобуре.

– Ну-ка погоди! – Федор силой запихнул женщину во двор, закрыл за ней калитку. Закипая от гнева, горой пошел на чекиста. – Ты, подонок! Можешь меня застрелить, но Оксану мою не смей трогать! Ты слышишь меня?!

Федор так быстро схватил чекиста за грудки, что тот не успел и кобуру расстегнуть.

– Пусти меня! – завизжал перепуганный чекист. И только тогда, когда под ногами почувствовал почву, сделал шаг назад, одернул кожанку и сказал: – Ну, кулаки, вы еще пожалеете! Я с вами…

– Что ты сделаешь, гнида? – почти спокойно спросил Федор.

– Тогда увидишь!

– Ты еще не знаешь, на что способны наши люди, – понизив голос, произнес мужчина.

– У вас нет оружия!

– Зато есть красный петух.

– Ты это слышал? – Лупиков посмотрел на перепуганного до смерти председателя. – Он мне угрожал!

– Люди добрые, – залопотал Ступак, – зачем нам ссориться? Мы же в одном селе живем, по одним улицам ходим, в одном колхозе работать будем. Не так ли, Федор? Зачем рубить с плеча? Он еще подумает, – обратился он уже к чекисту. – Не так ли, Серафимович? Ты же умный человек?

– Подумаю, – сказал Федор. – От мыслей голова может пухнуть, но в кармане не уменьшится.

– Даю тебе неделю! И ни дня больше! – сказал Лупиков. Он развернулся и быстро пошел прочь под проклятия женщины, которые все еще раздавались со двора.

Федор Черножуков проводил мужчин взглядом, пока те не исчезли из поля зрения.

Глава 22

Варя слышала, как ночью проснулся Василий, как он одевался, но сделала вид, что спит. Было слышно, как ржали кони, мычали коровы и визжала перепуганная свинья. Варе не хотелось смотреть на жуткую картину, когда мужчины погнали скот на продажу. Было жалко и стельную корову, и теленка, и лошадей, которых выкормили, выпестовали с рождения. По пути к ним должен присоединиться Федор. У него было лишь две коровы и три лошади, но он все равно решил распродаться, оставив себе одну корову и лошадь. Варе больше всего было жаль коня Буяна. Девушка нарочно не спросила отца вечером, поведут ли ее любимца на базар, потому что бессонная ночь была бы гарантирована. А ей очень нужно отдохнуть. В последнее время она чувствовала себя плохо, отсутствовал аппетит, во всем теле чувствовалась слабость. Варя догадывалась о причине недомогания, но для уверенности решила сходить к Уляниде.

Утром Варя опять чувствовала себя так, будто по ней телегой проехали. Подоила оставшихся коров и только потом зашла в конюшню. Здесь пахло лошадьми и овсом. Гнедой конь сразу же начал бить копытами у желоба.

– Буян! – У Вари на глаза навернулись слезы. – Мой друг!

Конь осторожно, одними губами принял лакомства от девушки. Варя обняла его за голову, потрепала длинную теплую гриву. Буян, довольный, тихо заржал.

– Слава богу, ты остался, – тихо промолвила Варя, пропуская пряди гривы между пальцами. – И все у нас будет хорошо. Не так ли, Буян?

Настроение улучшилось, и Варя быстренько побежала к бабушке. Нужно натопить печь, остывшую за ночь, покормить старушку, напоить теплым молоком. Потом можно будет сбегать к Уляниде.

Варя шла по улице, припрятав за пазухой кусок сала и несколько блинов с творогом для подруги. Вокруг замершие деревья тихо сияли серебристым инеем. Он рассыпался на мелкие искры, отсвечивающие серебром в солнечных лучах. А под ногами снег так весело – скрип-скрип, скрип-скрип. До Уляниды на край села можно было добраться двумя путями. Если пойти по одной улице – можно встретить Ганнусю, по другой – Андрея. Варя на миг заколебалась. Ей очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на Андрея, но это опять была бы адская душевная боль. К тому же она уже несколько раз замечала его фигуру под ивой дяди Кости. Пусть уж лучше попадется ей на глаза Ганнуся, чем снова дотронуться до незаживших ран. Бывшую подругу она не встретила. Во дворе дядя Иван рубил дрова. Он заметил Варю, но сделал вид, что не видит ее. Девушка хотела поздороваться, но мужчина так старательно начал рубить топором, что Варе пришлось ускорить шаг и молча пройти мимо.

Улянида как раз топила печь, когда двери отворились и на пороге появилась улыбающаяся Варя.

– Привет! – сказала девушка с порога. Варя не ждала приглашения пройти, потому что знала: напрасно. Она сбросила кожушок, на плечи накинула платок. – Это тебе, Улянидка! – положила на стол подарки.

Улянида вытерла передником руки, села рядом с Варей. Было странно видеть на ее лице слабое подобие улыбки – Улянида всегда была нахмурена.

– Чего пришла? – спросила она Варю.

– Ты же все знаешь, так угадай!

– Девочка-цветок! – Улянида растянула широкий рот в улыбке.

– Какая там я девочка! – рассмеялась Варя.

– Не ты, а у тебя.

– Что у меня?.. У меня… будет девочка? – Варя посмотрела на Уляниду широко раскрытыми глазами.

– Девочка-цветок! – повторила женщина.

– Как ты?.. – удивленно спросила Варя. – Как ты все знаешь?

– Смотрю в душу, – ответила Улянида.

– В чью?

– В свою душу. Спрашиваю у нее, она отвечает.

– Почему же моя молчит? Она может чувствовать лишь боль. Если бы ты знала, Улянидка, как она у меня болит! Когда увижу Андрея, то кажется, не выдержит душа, разорвется на части.

– Выдержит. Она у тебя чистая и сильная.

– Но так болит!

– Боль пройдет.

– Когда? – Варя с надеждой заглянула женщине в глаза.

– Когда-нибудь.

– Вот всегда ты так! Я тебя спрашиваю, а ты не хочешь отвечать!

– Я тебе сказала: боль пройдет. Твоя душа не будет болеть по Андрею.

– Правда?! Но почему?!

– Откуда я знаю? – пожала плечами Улянида.

Варя помолчала, пытаясь понять смысл услышанного.

– А у тебя был мужчина? – шепотом спросила Варя. – Ты же понимаешь, о чем я?

– Не твое дело.

– Ну хорошо! Не сердись на меня! – Варя обняла женщину, положила ей голову на плечо. – Лучше признайся: ты знаешь, что с тобой будет? Когда-нибудь.

– Не все.

– Любимый у тебя будет?

– Да. Чужая любовь.

– Не понимаю. Разве бывает любовь чужой?

– Да.

– А дети у тебя будут?

– Мальчик.

– Правда?! Ой, как хорошо! Тогда я буду крестной матерью. Возьмешь меня?

– Скоро некому будет крестить детей.

– Почему?

– А я откуда знаю? И своя плоть будет самой вкусной, – монотонно произнесла Улянида и начала раскачиваться взад-вперед.

– Да ну тебя! – Варя шутя хлопнула ее по спине. Женщина замерла. – Опять начинаешь плести невесть что! Ты уже второй раз твердишь мне о плоти. Какая-то ерунда и только!

Варя еще немного посидела с Улянидой, поболтала и пошла домой. Возле ивы она снова увидела Андрея. Это уже слишком! Его может заметить Василий, и тогда ссоры и упреков не избежать. Варя решительно подошла к юноше. Андрей очень изменился. Осунулся, посерел, в глазах застыла печаль.

– Варя! – выдохнул он.

– Зачем ты это делаешь? – спросила вместо приветствия. – Зачем сюда приходишь?

– Я хожу к дяде Косте.

– Почему?

– Потому что подружился с ним.

– Да уж! Он ни с кем не общается, живет нелюдимо, а тебя одного приглашает.

– Да.

– Андрей, скажи правду. – Варя собрала все свои силы, посмотрела ему в глаза. В голове сразу зашумело, мир вокруг зашатался. Прекрасные, влажные глаза! Такие родные, близкие – и такие далекие!

– Варя, я не могу жить без тебя! Мир мне не мил! Давай бросим все, убежим куда глаза глядят! Мы будем вместе, не пропадем.

– Поздно, Андрей, – тихо произнесла. – Теперь у каждого из нас своя жизнь.

– А как же наша любовь?! Наши мечты?!

– Мечты нельзя убить, – тихо сказала Варя. – Прошу тебя, не ходи больше сюда.

– Не могу! Прихожу, сам не свой, чтобы посмотреть на тебя хотя бы издалека.

– От этого тебе легче?

– Да!

– Не смей больше стоять под ивой, – повторила Варя.

– Стоял и буду стоять! И никто мне не запретит! – сказал Андрей. Он резко повернулся и ушел. Варя долго провожала его взглядом. Из глаз побежали две соленые струйки.

«Никто и никогда уже не скажет, что мои губы пахнут подмороженными яблоками», – невольно мелькнула мысль.

Варя пошла домой с болью в сердце. И когда же душа перестанет болеть? Улянида сказала «когда-нибудь». И когда это «когда-нибудь» наступит?

Глава 23

За окном уже плыли предвечерние сумерки, а Павел Серафимович с зятем только вернулись из города. Варя кинулась навстречу отцу, но ее остановил взгляд Павла Серафимовича. Глаза опустошенные, запавшие, в них застыла печаль. Отец устало сел на скамью, достал из-за пазухи деньги, положил на стол.

– Вот и все, – грустно сказал он. – Был хозяином, имел все. Казалось, что так будет и дальше. Не судилось. Продал скотинку за бесценок, остался ни с чем.

– Господи! Да что ты такое говоришь?! – всплеснула руками мать. – Разве мы остались голые и босые?! Есть еще хозяйство, как-то проживем.

– Как-то… Мне хотелось жить хорошо, в достатке.

– Да так и будет! Ты же не подарил кому-то скотину, а продал, поэтому у нас есть деньги. – Жена продолжала успокаивать мужа, не забывая подавать ужин.

– Продал. Почти за бесценок.

– Сколько наторговал?

– Думал, что за коней возьму хотя бы по сто рублей, а едва за восемьдесят продал, – вздохнул Павел Серафимович.

– И то неплохо.

– И того бы не дали, если бы не гладкие коровы, сильные и ухоженные лошади. Скотины на базаре множество, стоят в длиннющих рядах, ревут, ржут, даже сердце разрывается. Странное какое-то ощущение: собирался продать, а надеялся, что не купят. Возвращаюсь домой, а будто вижу грустные глаза лошадей и коров. Веришь, такая тяжесть на душе, что и деньги впервые не радуют… – Мужчина посмотрел на жену. В глазах за маской печали притаилось отчаяние. Она никогда его таким не видела.

– Поешь борща. – Жена говорила мягко, спокойно, хотя сама целый день проливала слезы из-за скотины. – Нужно жить дальше. Руки-ноги есть, как-то проживем.

– Как-то, – грустно повторил Павел Серафимович. – Как-то проживем, а хотелось хорошо жить. Выходит, напрасно старался. Столько лет труда коту под хвост…

– Ну что ты так раскис? – взволнованно сказала жена. – Варя, иди-ка принеси отцу чарочку, – обратилась она к дочке, так и не проронившей ни слова.

– Сама принеси, – попросил ее муж. Женщина молча вышла. – Варя, Ласточка, я впервые не привез тебе подарка.

– Да что вы, папа?! Я уже не маленькая, чтобы конфет ожидать, – попробовала перевести на шутку дочка, чтобы хоть немного развеять грусть отца. – Распродались на базаре – и слава богу! Самым лучшим подарком для меня было увидеть Буяна в конюшне.

– Да-а-а! – довольно протянул Павел Серафимович. – Буян – моя гордость. Да и подружку его, белокопытную Ласочку, не смог продать. Хорошая пара! Красивые, сильные. А как они на лугу обнимаются! Головами. Грива к гриве, касаются головами друг друга – люди да и только! – восторженно произнес отец.

– А там и жеребеночка приведут, – прибавила Варя, радуясь, что успокоила отца.

– Если ироды не отберут.

– Не отберут! – заверила Варя, хотя было у нее на этот счет большое сомнение. – Есть дойные коровы, бык симментальской породы, так что не пропадем! Все у нас будет хорошо. Я чувствую это!

– А я, доченька, чую, что тучи над нами все гуще. Вот-вот громыхнет!

– Папа, не пугайте меня, – попросила Варя.

– Выпей, поешь и лезь на печь отогреваться! – сказала мать, ставя на стол водку и миску с картошкой.

– Иди, Ласточка, Василия накорми, – мягко сказал отец. – Мужик с дороги, с непривычки устал очень.

– Тогда я пошла, – сказала Варя.

Василий недовольно глянул в Варину сторону.

– Где ты лазишь? – буркнул он.

– Я не лажу, а хожу, – спокойно ответила она. – С отцом разговаривала. Есть хочешь?

– А ты как думаешь? – ответил он, усаживаясь за стол.

Варя достала из печи чугунок с вареной картошкой. Хорошо, что вовремя подбрасывала в печь дрова, – еда была горячей. Начала накладывать картошку в миску. Вся хата наполнилась картофельным запахом. Для вкуса Варя добавила к картошке жареный лук. Девушка наклонилась, потянула носом воздух и сразу же выбежала во двор. Ее стошнило, аж все внутренности вывернуло. Когда отпустило, Варя вытерла губы снегом, зашла в хату. Она принесла на стол миску на вытянутых руках, поставила перед мужем, а сама села поодаль.

– Что с тобой? – спросил он.

– Ничего.

– Тебя уже не первый раз тошнит.

– Я… я беременна, – сказала она, и сразу на щеках ее вспыхнул румянец.

Василий подбежал к ней, обнял за плечи, поцеловал в шею.

– У меня будет сын?! – радостно вскрикнул он.

– У меня будет девочка, – тихо, даже грустно произнесла Варя.

– Нет, все-таки сын!

– Девочка-цветочек, – повторила она недавно услышанные слова.

– Откуда ты можешь знать, мальчик или девочка?

– Знаю. Улянида сказала.

– Ты опять с ней общалась? – недовольно буркнул муж.

– Да. А что?

– То, что она полоумная! Никто с ней не дружит, одна ты. Мало ли молодых женщин, с которыми можно нормально и поговорить, и…

– Мне с ней интересно, – призналась Варя. – Действительно, она немного странная, но умная.

– Умная?! Да она сумасшедшая! Просто дура! Ты меня позоришь перед людьми!

– Тебе стыдно за меня?

– Да! Мужики уже шпильки пускают в мою сторону. Говорят, что и ты придурковатой станешь, если будешь к ненормальной бегать.

– Улянида умнее этих болванов, – заметила Варя.

– Как хочешь, но я запрещаю тебе к ней ходить!

– Я не твоя собственность, – вспыхнула Варя. – Я тебе уже говорила, что ты не имеешь права указывать мне, что делать, к кому ходить. Тебе мало того, что я вышла за тебя?!

– Мало! – Василий быстро подошел к окну. – Мало, Варя! Смотри! – Он отодвинул занавеску, тыча пальцем в окно. – Он тебя высматривает? Не так ли? Думаешь, я не видел Андрея, когда он слонялся под нашими окнами?! Ты хочешь из меня сделать посмешище?! Я этого не допущу! Я сейчас пойду и набью ему рожу!

Василий побежал к дверям. Варя схватила его за руку.

– Подожди! – сказала она. – Не обращай на него внимания. Главное, что я с тобой и у нас будет ребенок. Разве нет?

Она заглянула ему в глаза. Василия растрогал этот прямой взгляд из-под черных бровей вразлет. Его рука ослабела, черты лица разгладились. Он нежно прижал Варю к себе, спрятав лицо в ее пушистых косах, и долго не отпускал. Не хотел, чтобы жена увидела, как увлажнились его глаза.

Глава 24

Лупиков подбросил дрова в печку. Жадные языки пламени сразу начали быстро лизать сухое полено, которое затрещало, из него посыпались маленькие яркие искорки. Иван Михайлович протянул руки к теплу, хотя в помещении было не холодно. Почувствовав на ладонях жар, он притворил дверцы, по привычке начал мерить шагами расстояние от окна к дверям, от печки – до стола. Так ему думалось лучше. А еще он имел привычку никогда не расставаться со своей кожаной курткой и кобурой с оружием. Было уже жарко, но чекист не допускал даже мысли раздеться. Так солиднее. И мысли в голову приходят лучше.

А подумать есть о чем. Сделано уже много. Часть людей все-таки записалась в колхоз. Несколько дней понадобилось, чтобы перемерять их земли, оставить колхозникам по пятьдесят соток около хат для ведения частного хозяйства. Сформировали актив колхоза. В этом направлении еще придется поработать, чтобы привлечь для ведения хозяйства активных, умных и инициативных людей. Нужно выбрать завхоза и бригадира, но это будет позже. Есть немного скота, который будет изъят у членов колхоза, а для него следует построить конюшни. На днях председатель колхоза со списком в руках обошел все дворы, известив, что уже надо выходить на работу.

Утром село разбудили переливы гармони Михаила Черножукова, который по собственной инициативе пошел по улицам. Крестьяне выходили из домов и следовали за ним. Приятно было смотреть, как люди выстроились колонной и с песнями пришли к дому правления. У всех было праздничное настроение, а братья Петуховы даже начали подтанцовывать. Правда, на работу вышли не все из тех, кто записался в коммуну. К дисциплине людей следует приучать. А то привыкли спать сколько заблагорассудится, работать, когда считают нужным. Такого в дальнейшем не будет. Но Иван Михайлович как мудрый руководитель решил в первый день не омрачать праздника. Вместе со Ступаком повели людей за село. И снова шли с песнями под звуки гармони на зависть всем кулакам. Правда, картину портили Пантеха и старая Секлета, которые на посмешище всего села плелись позади колонны. Дурачок Пантеха подпрыгивал и невпопад подвывал песням, за что мать постоянно шлепала его ладонью по спине. Но они тоже члены общества, которые решили добровольно записаться в колхоз. Ничего, и для таких найдется работа.

На краю села стояли две полуразвалившиеся хаты. Там колхозников встретили секретарь парторганизации и председатель сельсовета. Они, как водится, подготовили пафосную речь, призывали к добросовестному труду. Первоочередным было задание разобрать хаты и построить конюшни для лошадей и коров. Поэтому мужчинам выдали топоры, пилы и лопаты, женщинам дали наряд помогать мужчинам. Ганну Теслюкову назначили поваром. Она должна была готовить еду в большом казане для колхозников. В первую очередь ей под расписку выдали миски, ложки, казан, продукты для супа и несколько буханок хлеба. Ганна – девушка хваткая, в работе проворная, поэтому должна справиться с поручением. Ей в помощь приставили Секлету и Пантеху, от чего Ганнуся сморщила нос и скривилась как среда на пятницу. Но Пантеха быстро понял, чего от него хотят. Он без удержу таскал дрова для костра, над которым висел казан. Горбатая Секлета тоже начала носить хворост. В обеденный перерыв люди согрелись горяченьким.

Михаил успел еще и сыграть на гармошке. Хороший человек. Полная противоположность своему отцу и дядьям. За ним люди пойдут, он умеет и пошутить, и подбодрить. Такие активисты очень нужны в колхозе. Но как быть, если он из семейства кулаков-кровопийц? Михаил и в комсомол вступил, и в колхоз записался одним из первых, и коня отдал на потребности колхоза без всякого сожаления, и по церквям не шатается. Ходят слухи, что на идейной почве Михаил рассорился с отцом и теперь даже не здоровается с ним. И жена его пришла на работу, нашла, с кем оставить детей. Если человек хочет работать, то найдет, куда деть детвору. Потому что есть такие, кто не хочет идти в колхоз, мотивируя тем, что не на кого детей оставить. Тоже еще отговорка!

Нашлись такие умники, которые вместо себя посылали на собрания своих жен. Спрашиваешь их, почему так поступают, а они тебе в ответ: «Они же равноправными стали, как решат, так и сделаем». Приезжало руководство из района, спросили их, почему не вступают в коллективное хозяйство. Ответили: «Не вступаем, потому что нас туда не пускают жены». Или еще лучше: «Пойду с женой посоветуюсь». И когда это такое было, чтобы в селе мужики со своими бабами советовались?! А те рады подыграть своим мужьям. Заявляют: «Если наши мужья вступят в колхоз, мы не пустим их на порог дома!», или пугают тем, что подадут на развод и будут требовать разделения имущества, земли и скота. Чего только не наслушаешься от этих темных людей! Один из мужчин на смех приезжим заявил: «Боюсь своей жены, потому что застыдит меня, если пойду в колхоз». И это говорит тот, кто не раз тумаков давал своей суженой! И смех и грех был, когда другой крестьянин сказал, что он и не против колхозов, но его жена не хочет отпускать в колхоз… корову. Темное, необразованное село.

Работы непочатый край, а есть и такие, кто мешает нововведениям. Это не только кулаки, но и местный священник. Братья Петуховы как сознательные граждане рассказали, что батюшка Игнат говорил людям, что колхоз несовместим с религией, даже призывал не писать заявления, потому что заставят работать в воскресенье, а церкви закроют, и негде будет молиться. Дошли слухи, что батюшка Игнат даже предсказывал погибель коммунистам, комсомольцам и колхозникам как безбожникам. Было ясно как белый день: церковь нужно ликвидировать. И сделать это надо как можно быстрее. В других хозяйствах давно закрыли церкви, разогнали попов метлой поганой, а здесь до сих пор ходят в воскресенье на службы и слушают антисоветскую пропаганду. Нужно действовать быстро и решительно! Пусть крестьяне соберутся воскресным утром возле церкви, увидят, что советская власть не допустит неуважения к себе. Хватит быть такими серыми, необразованными и суеверными! Наступает новая жизнь! Вот за это можно получить похвалу от руководства.

Иван Михайлович опять приотворил дверцы печки, вбросил еще одно полено, довольно потер руки, сам себе улыбнулся. Скоро, совсем скоро заживет село по-новому!

Глава 25

Павел Серафимович со всем своим семейством воскресным утром направился к церкви.

Вместе с женой он шел впереди, здороваясь с односельчанами. За ними шли Василий с Варей. Казалось, дочка смирилась с замужеством, но все равно что-то не так было в новой семье. Вот и сейчас идут рядом молча, оба насуплены. Кажется, и не ссорятся молодые, но и радостного смеха не слышно. Может, так сейчас принято у молодежи – не показывать свои чувства при посторонних?

Церковь располагалась на выгоне, на возвышении. Улица закончилась, и Черножуковы заметили на площади возле церкви коммунистов и комсомольцев, стоявших перед входом. Среди них Павел Серафимович сразу заприметил сына Михаила, который держал коня за уздечку. Было странно, что до этого времени не звонили в колокола. Какое-то недоброе предчувствие пробежало холодком по спине Павла Серафимовича. Жена с тревогой посмотрела на мужа.

– Ну-ка пойдем, посмотрим, – сказал он Надежде.

Черножуковы присоединились к толпе людей, скопившихся на проторенной дороге.

– Друзья! – с пафосом обратился к толпе Лупиков.

– Черт тебе друг! – бросила ему какая-то молодица.

– Сегодня у нас большое событие! – продолжил Иван Михайлович, не обратив внимания на реплику. – Когда-нибудь историки занесут это событие в книжки. С сегодняшнего дня нас, коммунистов, комсомольцев, колхозников, не будут называть антихристами, поскольку мы строим новую светлую жизнь! Крестьянская культура не может и дальше пребывать под влиянием религии, потому что именно Церковь и священники насылают туман на ваше сознание.

– Отойди! – К Лупикову подошел Федор Черножуков с женой. – Я пришел на службу, а ты мне мешаешь.

– Вот видите! – воскликнул чекист. – Несознательные люди, которым мозги забили попы своим Богом!

– Бог один для всех, – спокойно сказал Федор.

– Бога нет! Не существует в природе!

– Это для тебя нет, а для меня – есть. Так что дай людям войти в церковь, – попросил Федор. – Если хочешь речи произносить, то собирай собрание, а здесь тебе делать нечего.

К брату подошел Павел Серафимович с женой, встал рядом.

– Не гневи Бога, – сказал он, – пусти людей внутрь.

– Никто туда больше не зайдет! – закричал Лупиков.

Федор широким размахом руки хотел отстранить чекиста, но тот быстрым движением достал и поднял наган.

– Еще один шаг – и я буду стрелять! – вскрикнул он, но на него горой двинулся Павел Серафимович. Лупиков пальнул вверх. Испуганно заржал конь, и наступила мертвая тишина. – Ребята, забирайте попа! – скомандовал он, и только тогда люди заметили подводу неподалеку от церкви. Возле нее остался один человек, а двое вооруженных, в черных кожаных куртках, направились к церкви.

Батюшку Игната вывели в рясе, с крестом на груди, не дали даже одеться. Руки его были заведены назад и связаны веревкой. Лупиков подошел к нему, резким движением сорвал с шеи позолоченный крест, передал его вооруженному мужчине.

– Повезете все под расписку, – приказал он. – И этого тоже забирайте.

Толпа замерла от неожиданности.

– Люди добрые! – крикнул батюшка Игнат, а его почти тянули под руки, толкали в плечи. – Помните, что Бог есть, Он беспокоится о вас, Он умеет прощать, Он будет всегда с вами! Даже тогда, когда эти нелюди уничтожат все церкви! А коммуняки будут гореть в аду! Будьте вы прокляты, выродки, иуды, антихристы!

Это было последнее, что услышали люди. Мужчина в кожанке ударил священника наганом по голове. Полилась кровь, а тело священника сразу обмякло. Мужчины потащили его к саням, а на белом снегу оставались красные, как ягоды калины, капли. Люди молча крестили священника, а потом осеняли себе крестом грудь. Никто не осмелился даже дернуться, потому что на толпу был нацелен наган Лупикова.

– Почему стоим? – обратился чекист к комсомольцам. – Сейчас вы – творцы истории! Коммунистическая партия вас не забудет, за работу!

Михаил, Осип и Семен побежали в церковь. Через мгновение они уже были на колокольне. Мертвую тишину разорвал звук колокола, который тоскливо звякнул, тяжело упав на мерзлую землю. Толпа охнула одним дыханием. Через миг Михаил ловко взгромоздился на верхушку купола. Он накинул веревку на большой позолоченный крест. Конец веревки сбросил вниз. Жабьяк привязал ее к коню, повел коня за собой. Веревка натянулась, а Михаил несколько раз ударил топором по кресту. Крест в последний раз блеснул позолотой на верхушке, перевернулся в воздухе и упал, воткнувшись в сугроб.

– Будь ты проклят, выродок несчастный! – крикнула старушка из толпы.

Павел Серафимович рванулся вперед, но у него на обеих руках вовремя повисли дочка и жена.

– Папочка, не надо, – заплакала Варя. – Он вас застрелит! – умоляла она, посмотрев на нацеленное в их сторону оружие.

Павел Серафимович крепко, до боли, сжал зубы.

– Иуда! – процедил он.

А комсомольцы ловко, как коты, спустились вниз и уже через мгновение выносили из церкви иконы. Святые строго смотрели на них, но те этого не замечали. Смеясь, они сбрасывали старинные иконы в кучу, как мусор. Это были образа́, перед которыми молились, к которым веками обращались люди и в горе, и в радости. Святые лики видели на своем веку и крещение младенцев, и венчание молодых, и проводы в последний путь, и удивительные исцеления. Сейчас глаза святых смотрели на все, что с ними происходит, с немым укором. В них застыл вопрос: «Почему? Зачем? За что?!» Вокруг кучи образо́в начал бегать, подскакивая и хохоча, Пантеха. Какая-то женщина билась в истерике, кто-то встал на колени, начал молиться и класть поклоны. Повсюду слышались плач и проклятия, лишь страшно улыбался Михаил, скидывая святые образа́ на землю, как отребье. Несколько раз он бросал взгляды в сторону отца. Павел Серафимович мужественно выдержал это, а сын даже не заметил, сколько презрения и брезгливости было в отцовских глазах. Молча заливалась слезами мать Михаила, но он и этого не увидел.

Лупиков что-то шепнул Жабьяку, и тот быстренько подбежал к иконам. Он схватил образ Николая Угодника и, не выпуская из рук рамку, с силой ударил ногой прямехонько в лицо святого. Позолоченная рамка осталась у него в руках, а на лике святого застыл грязный отпечаток сапога.

– Тьфу! – плюнул он на образ и бросил в кучу.

– Чтоб ты кровью харкал! – послышалось из толпы.

– Молчите, недоумки! – крикнул он.

– Мать твоя в гробу перевернулась, продажная твоя шкура! – донеслось в ответ. – Жаба ты мерзкая!

Максим Игнатьевич начал искать глазами того, кто это выкрикнул, но его остановил движением руки чекист. Жабьяк понес рамку на телегу, где лежало неподвижное тело священника.

Лупиков писал карандашом на бумаге, нумеруя все предметы, которые выносили из церкви. После описи все складывали на сани. За позолоченной рамкой туда отнесли большой золотой крест, две золотых чаши, два серебряных подноса и два образа, украшенных золотом. В самом конце вынесли старинные книжки, бросили в кучу. Вооруженным людям Лупиков дал команду отбывать, а потом подал спички Михаилу. Тот подсунул Евангелие под образа, чиркнул спичкой – и уже через мгновение лики святых лизали языки пламени.

– Что же ты творишь, Михаил? – стоном вырвалось из груди отца.

– Идем домой, – потянула его за рукав жена.

Развернулся Павел Серафимович, согнулся как-то, посерел лицом. Хотел ответить что-то, но застрял предательский ком в горле, а дорога перед ним расплылась, как в тумане.

– Солнце яркое, слепит, – сказал он, вытирая глаза.

Дома Павел Серафимович обнял жену, которая долго и безутешно плакала у него на груди. Хотел найти успокоительные слова – не нашел. Всхлипывала в углу Варя, молчал Василий. Всем не хватало слов, было лишь отчаяние, будто в хате лежал покойник. Когда все немного успокоились, Варя первой нарушила гнетущее молчание:

– Вам очень больно, папа?

– А как ты думаешь?

– Возможно, обида на Михаила смягчит вашу боль?

– Он мой сын, – тяжело вздохнул отец. – Все дети одинаковы. Они как пальцы на руке – какой не порежь, одинаково больно.

Павел Серафимович наклонил голову, в отчаянии обхватил ее руками и замер. Боль заползла глубоко в душу, сжала сердце, и он знал, что с этой болью придется жить дальше.

Глава 26

Село еще лихорадило после закрытия церкви, когда свежие новости опять заставили содрогнуться.

Еще с вечера тяжелые темные тучи начали вытряхивать из себя большие хлопья снега. А ближе к полуночи разгулялся ветер. Он носился по крышам, завывал в дымоходах, трепал сонные деревья, стучал в темные окна. Зима разразилась настоящей вьюгой. Хаты сжались, притихли, натянув на себя снежные одеяла. Не слышалось привычного собачьего лая. Казалось, все люди или спят, спрятавшись от ненастья, или вслушиваются в мелодию метели. Но одна из хат долго мигала почти незаметным светом от керосинки[10]. Не спалось Лупикову, поэтому он поздно вечером решил пригласить к себе домой «на небольшое совещание» нескольких однопартийцев. Первым пожаловал Кузьма Петрович, за ним почти одновременно зашли в хату председатели колхоза и сельсовета. Иван Михайлович сразу же послал Жабьяка за бутылкой самогона.

– Чего смотришь как баран на новые ворота? – улыбнулся Лупиков Максиму Игнатьевичу, который, услышав такую просьбу руководителя, глуповато заморгал. – Вы – мои гости, поэтому посидим по-дружески за столом, поговорим.

– Так, может, я из дома сальца прихвачу? – спросил тот, теребя шапку в руках.

– Неси что хочешь, только быстро, – ответил чекист.

Мужчины около двух часов провели за дружеской беседой, которая не закончилась и после того, как опустела бутылка. За ней последовала еще одна, потом еще. Щербак почти не пил. Это тревожило Ивана Михайловича. Лупиков все пытался разглядеть изнутри сдержанного секретаря парторганизации. Сдержанного или скрытного? И что прячется за его пристальным взглядом? Ум? Презрение? Верность идеям? Думалось, алкоголь сделает его более раскованным, даст возможность раскрыться, но нет же! Много не пил, говорил мало, лишь по делу, так, будто на заседании, а не в гостях.

В конце концов Лупикову надоели раздумья, и он раз за разом начал прикладываться к рюмке.

Иван Михайлович проснулся, когда захотел пить. Голова трещала, как спелый арбуз, а во рту будто коты напакостили. В хате было темно, хоть глаз выколи. Пошевелил тяжелой головой – все зашаталось вокруг. Вспомнил вечер, попойку, однопартийцев. Когда они ушли – не мог вспомнить. Провел ли их до дверей, или сами ушли, когда он заснул? И кто погасил свет? Кто снял с него сапоги? Оружие! Иван Михайлович впопыхах, дрожащими руками пошарил под подушкой. Вздохнул с облегчением – наган на своем месте. За окном гудело и неистово выло. Покачиваясь, чекист подошел к ведру с водой, зачерпнул кружкой. Холодная жидкость смыла изо рта привкус «кошачьего дерьма».

Иван Михайлович поежился. В хате было прохладно. Он заглянул в печку. Там едва теплились полуистлевшие головешки. Около печки не осталось ни одного полена. Если не поддержать огня, до утра и вода в ведре замерзнет. Нужно идти за дровами в сарай. Так не хочется, но надо. К тому же приспичило по малой нужде. Другой раз можно было бы приотворить двери и пустить струю прямо с крыльца, а утром желтые брызги засыпать свежим снегом, но нет, все равно придется выйти на улицу за дровами.

Иван Михайлович обул валенки, накинул кожух и толкнул двери. Сразу же услышал громкий вой метели. В его лицо, будто на смех, пурга сыпнула значительную пригоршню снега. Двери приоткрылись лишь наполовину – их подпирал огромный сугроб. Мужчина поднял воротник, втянул голову в плечи, протиснулся в проем и рысцой побежал к сараю. Ноги проваливались в снег по колени, ветрище бил в грудь, но Иван Михайлович вступил в упорную борьбу с ненастьем. Сначала он решил справить нужду, поэтому стал за сараем, прячась от ветра, расстегнул ширинку. Он вздохнул с облегчением, но вдруг понял, что в этом разбушевавшемся ненастье он не один. Было ощущение, будто кто-то на него смотрит. Иван Михайлович замер. Холодок страха пробежал мурашками по телу, и он интуитивно потянулся к оружию, но… Каким же надо быть дураком, чтобы в такое беспокойное время оставить наган дома?! Лупиков внимательно осмотрелся вокруг. Никого. Выходит, показалось.

Мужчине пришлось приложить силы, чтобы немного приотворить дверь сарая. Он проскользнул в щель, набрал нарубленных дров. Опять прислушался. Ощущение постороннего присутствия его не покидало. А что, если в него выстрелят сразу же, как только он отсюда выйдет? Чувствовал себя зверем, загнанным в западню. Иван Михайлович уже ругал себя и за неосмотрительность, и за то, что решил среди ночи идти за этими проклятыми дровами. Он прислушался и вдруг четко услышал чьи-то шаги у себя во дворе. Выглядывать было бессмысленно, потому он присел, опустил поленья на землю и ощупью добрался до крайнего угла. Там стояло несколько досок, за которые спрятался Иван Михайлович. Сомнений не было: во дворе кто-то шастал. И вдруг шаги начали отдаляться. Сразу же сплошную темноту разорвала вспышка яркого пламени. Иван Михайлович выбежал из своего тайника, схватил топор и выскочил во двор. Входные двери, соломенная крыша, ставни – все уже пылало. Чувствовался запах керосина, а посреди двора валялась брошенная кем-то керосинка[11].

Иван Михайлович кинулся к хате, чтобы забрать оружие, но в лицо полыхнуло жаром яркого пламени. Он повернулся и заметил темную фигуру, которая бежала по улице от его двора.

– Стой! – закричал он изо всех сил. – Стой! Стрелять буду!

Иван Михайлович рванул вдогонку за беглецом, размахивая топором. Без сомнения, это был мужчина. Об этом свидетельствовала его высокая широкоплечая фигура. Человек быстро отдалялся, но чекист не собирался отставать.

– Я стреляю! Стоять! – опять закричал он.

Вдруг фигура остановилась, и расстояние между ними начало быстро сокращаться. И тут со стороны беглеца прозвучал выстрел. Даже при небольшой вспышке в темноте Ивану Михайловичу показалось, что он разглядел искаженное гневом знакомое лицо. Лупиков от неожиданности оторопел, замер на месте, давая беглецу возможность исчезнуть из поля зрения. Уже выбегали из домов напуганные пожаром люди. Они хватали ведра и мчались к колодцам. Мужики с лопатами пытались сбить пламя, бросая в него снег. Но деревянную хату щедро облили керосином, и она пылала как свеча.

– Да сделайте вы что-нибудь! – кричал Иван Михайлович, бегая по двору. Он даже не заметил, что до сих пор не выпустил из рук топор. – У меня там важные документы, оружие! Поднимайте все село! Быстрее!

– Не нужно было сбивать колокола с церкви! – упрекнул кто-то из мужиков.

– При чем тут колокола?! У меня там оружие!

– Всегда при пожаре колокола поднимали людей, – услышал в ответ. – А теперь надо в каждое окно стучать.

– Так стучите! Быстрее гасите! Быстрее! – подгонял он людей.

Вскоре чуть ли не все село сбежалось тушить пожар. Люди быстро передавали ведра с водой мужчинам возле хаты, а те лили воду на огонь. Все знали, что нельзя дать ветру шанс разнести искры на соседние строения, потому что соломенные крыши загораются, как спички, и деревянные и самановые хаты невозможно будет затушить.

Крестьяне с облегчением вздохнули, когда последние языки пламени недовольно зашипели и стихли. Иван Михайлович зашел в хату, где все еще клубился едкий дым. Нестерпимо несло горелым, дым мгновенно въелся в глаза, поэтому мужчина ощупью добрался до кровати. Сразу отбросил подушку в сторону. Оружия на месте не было! Он ощупал всю постель, сбросил на пол перину, облапал стул, где висела кобура, – она была пуста. Значит, поджигатель украл его наган, а уже потом облил хату керосином и поджег.

– Ты мне за все заплатишь! – крикнул Иван Михайлович, выбегая на улицу.

– Можно расходиться? – спросила его соседка. – Или лучше до утра пронаблюдать, не загорится ли где еще?

Лупиков ничего не ответил, пробежал сквозь толпу, куда-то помчался по улице. Его провожали удивленные взгляды.

– Ищи теперь ветра в поле! – бросил ему вслед сосед.

Мужчины посоветовались и решили, что до утра будут дежурить по очереди, потому что затаится где-то в крыше уголек – пожара не избежать.

Как безумный Лупиков несся по улице. Найти поджигателя по следам было невозможно, люди натоптали всюду, когда бежали на пожар. Вот отсюда мужчина пальнул в него, а дальше улицы разбегались врассыпную. Ничуть не колеблясь, Иван Михайлович свернул налево. Чем дальше, тем больше сугробы и меньше следов. Иногда он проваливался в снег почти по пояс, выкарабкивался из сугроба и опять шел. В одном из заносов Лупиков оставил валенок, хотел бежать босиком, но в пятку сразу же впились тысячи иголок. Пришлось разгребать сугроб руками, чтобы достать обувь.

Когда он достиг своей цели, со лба уже лился пот. Не чувствуя холода, Иван Михайлович заглянул на двор. В хате не светилось. И на пожаре хозяина не было. Можно допустить, что он не услышал шума пожара с такого большого расстояния. Следов от обуви во дворе тоже не видно. Да это и неудивительно: вон как метет! Только ступил, сразу же след заметает снегом. Наверное, поджигатель долго ждал такого удобного случая.

Иван Михайлович смачно выругался, сплюнул, рукавом вытер вспотевший лоб.

– Ничего, – сказал он сам себе, – завтра разберемся. Я тебя выведу на чистую воду. Всю свою жизнь будешь помнить, кто такой коммунист Лупиков Иван Михайлович!

Глава 27

Утром на улицах было людно. Возле колодцев собирались кучками крестьяне, обсуждая ночное событие. Почти шепотом женщины гадали, кто мог быть поджигателем. Мужчины прикрикнули на них и приказали держать язык за зубами. Разные ходили слухи и высказывались предположения. Павел Серафимович услышал о пожаре от соседа Кости. Хотя мужчина мало с кем общался, но такая новость всколыхнула все село. Одно было понятно: это чья-то месть и у коммуниста среди крестьян есть враг.

Надежда Черножукова послушала бабскую болтовню на улице и вернулась домой. Мужа дома не было. Мать спросила у Вари, где отец.

– Пошел Ольгу проведать, – ответила она. – Сказал, ненадолго, скоро вернется.

А уже после обеда со скоростью ласточки полетела от хаты к хате другая новость: арестовали Федора Черножукова. К Варе прибежала запыхавшаяся Олеся.

– Что случилось?! – кинулась к ней Варя.

– Там… там… там такое… – тяжело дыша, сказала перепуганная девушка.

– С папой что-то? – побледнела Варя.

– Нет! Говорят, что за дедом Федором приехали, – выдохнула Олеся.

– Кто приехал? Ты можешь объяснить? – спросила Варя, спешно одеваясь.

– Из города приехали. Люди с оружием. Его раскулачивать. Что же это будет? – заголосила девушка.

– Молчи! Лучше беги к Ольге, пусть отец идет к дяде Федору! – скомандовала Варя. – А я – за мамой!

– Ага! – Олеся помчалась из хаты.

Мать едва успевала за Варей.

– Мама, быстрее, пожалуйста! – просила ее Варя.

Со всех улиц люди двигались в сторону усадьбы Федора Черножукова. Варя с матерью подошли туда почти одновременно с отцом и Ольгой. Чужаки в кожаных куртках грузили на сани кузнечный инвентарь. Братья Петуховы помогали выносить лопаты, грабли, бороны, топоры – все, что находили в сарае и во дворе. Несколько ретивых девушек-комсомолок тянули из хаты подушки, перины, вышитые полотенца, посуду. Все сбрасывали на сани. У растворенных настежь ворот стоял часовой с ружьем за плечами. Рядом с ним – Щербак с Михаилом. Михаил заметил отца и мать, отвернулся, взял под уздцы коня, начал о чем-то переговариваться с Кузьмой Петровичем.

Павел Серафимович искал глазами брата, но тот, наверное, оставался в доме. Нигде не было видно и погорельца Лупикова.

– Не надо, папа, – остановила Павла Серафимовича Ольга, заметив, что он собирается идти во двор. – Все равно тебя туда не пустят.

– Я хочу видеть брата, – сказал он. – Где он? Что с ним сделали?

– Сейчас ты ему ничем не поможешь, разве что навредишь. Давай подождем, скоро все выяснится.

Напрасно надеялся Павел Серафимович, что все образуется. Под конвоем вывели из дома Федора и его жену Оксану. На миг остановились на крыльце родного дома Черножуковы, окинули взглядом свою усадьбу. В руках они держали какую-то одежду, перевязанную половичками. Перекрестившись, молча двинулись со двора.

На улице супруги остановились перед замершей толпой. Позади них уже стоял Лупиков.

– Люди добрые! – обратился к односельчанам Федор. – Меня обвиняют в поджоге. Перед всеми вами, перед Богом клянусь: я не делал этого!

– Ты угрожал пустить мне красного петуха! – взвизгнул, забегая вперед, Лупиков. – У меня даже свидетели есть.

– Да, угрожал, но не делал этого.

– Не ври! Я тебя узнал! – закричал чекист.

– Я был дома и даже не знал о пожаре, – спокойно сказал Федор. – Говорят, что в вас стреляли, но у меня произвели обыск и не нашли оружия.

– Мало ли куда ты мог его деть! Там разберутся во всем!

– Не оправдывайся перед коммунякой, – обратилась Оксана к мужу. – Кто он и кто ты? Он – За…ков, гнида, которому нет места на этом свете. А ты – честный, порядочный человек. Кто о тебе скажет плохое слово? Разве что завистники.

– Молчать! – Лупиков аж позеленел от ярости. – Вот такие, как он, стреляют из-за угла в честных коммунистов, убивают комсомольцев, жгут хаты. Все вам мало! Никак не нажретесь! Кулаки! Ростовщики! Эксплуататоры! Нажились на чужом – хватит! Вас депортируют на север, подальше от трудового народа, чтобы не мешали работать честным колхозникам на благо родной страны!

Осип Петухов захлопал в ладоши, прося толпу поддержать его, но люди не пошевелились.

– И так будет со всеми кулаками! – разошелся Лупиков. – Все отойдет колхозам! Хватит сидеть по хатам и дрожать над своим богатством!

– Люди добрые! – обратился к людям Федор, несмотря на вопли чекиста. – Простите меня, если кого-то обидел, и не поминайте лихом!

Мужчина низко поклонился. Женщины расплакались.

– И меня не вспоминайте плохим словом! – сказала Оксана. Она поклонилась, приложив руку к груди. Цветастый платок сполз у женщины с головы, открыв черные, без малейшего проблеска седины волосы. Голова обвита толстой блестящей косой; на шее – ряд красных бус, взгляд черных глаз – смелый, гордый, свободный. И сама удивительно красивая, настоящая украинка. – Простите, если что-то было не так! Прощайте!

– Брат! Федор! – не удержался Павел Серафимович. – Вы еще вернетесь!

– Нет. Мы не вернемся. – Федор остановил взгляд на брате, ободряюще улыбнулся. – Теперь я враг народа, кулак. И моя вина лишь в том, что я слишком много работал и любил родную землицу, а теперь не захотел трудиться на чужой земле.

– Сгниешь на каторге! – закричал Лупиков.

– Лучше сгнить, чем прогнуться под такой гнидой, как ты! – сказал Федор и плюнул прямо в лицо коммуниста.

Лупиков привычным движением потянулся за оружием. Вспомнил, что кобура пустая, вытер лицо рукавом.

– Вот теперь у меня не осталось ни капли сомнения, что это ты хотел меня убить! – прорычал он с ненавистью.

Федор будто не услышал его. Он вместе с женой обернулся к своей усадьбе, супруги поклонились, в последний раз бросив взгляд на дом, которого у них уже не было.

– Прощайте! – сказали Черножуковы еще раз, а человек с ружьем дал команду садиться на сани.

– Взяли все необходимые вещи? – спросил он.

Федор с женой молча сели на сани.

– Брат, я знаю, что ты вернешься! – крикнул Павел Серафимович, когда лошади двинулись с места. – Я буду тебя ждать! Всегда!

– Все возможно! – донесся до него голос брата. Федор с Оксаной махали на прощание руками, пока не исчезли из поля зрения.

Варя тихонько плакала, припав к Ольгиному плечу, а Павел Серафимович еще долго стоял посреди улицы с шапкой в руках. Он до боли в глазах всматривался в белое пространство, где исчез его брат, надеясь, что, может, все изменится и его сейчас отпустят. И только когда Лупиков попросил дать дорогу лошадям, будто во сне, пошел к толпе.

Из хаты вынесли все добро. Выгнали из хлева скот, потянули коров на веревке в колхозные конюшни. Впереди вел коня Михаил, на санях которого везли нажитое его родным дядькой. За ним – еще одни сани, дальше Петуховы тянули коров, которые подняли рев, чувствуя беду. Колонну замыкал Лупиков, ведя холеных и ухоженных лошадей.

Толпа тихо зашумела:

– Что же с ними будет?

– В Сибирь повезут.

– Я слышала, что позволяют на семью брать лишь тридцать два килограмма груза. И что можно взять для жизни в один узелок?

– От людей в городе слышал, что семьи сажают в товарные вагоны и везут аж в Архангельскую область.

– А где это? Далеко?

– Где-то на севере.

– Там же холодно.

– Еще как! Живут бедняги в деревянных бараках.

– Разве ж там согреешься?

– То-то и оно! Болеют люди, мрут.

– Может, это все болтовня?

– Чистая правда! Слышал от умных людей, те не соврут.

– Да поможет им Бог! Может, и выживут да когда-нибудь вернутся.

– Как знать…

– Вот и все, – с грустью сказал Павел Серафимович, надевая шапку. – Накинули коммуняки петлю на наши шеи. Накинули, а теперь будут натягивать веревку.

– Идем домой, – тихо позвала Варя. – Холодно.

– Что ты хочешь? – вздохнул Павел Серафимович. – Февраль месяц.

Глава 28

Павел Серафимович пытался не ходить по улице, где недавно жил брат Федор и куда на следующий день после его выселения перебрался погорелец Лупиков. Слишком свежей и жгучей раной были воспоминания. По ночам Павел Черножуков стал плохо спать. Часто вспоминал детство, юность, настоящую братскую поддержку. Гордые все Черножуковы. Да гордость ли это или чувство собственного достоинства? Ощущение хозяина? Нежелание склонять голову перед дрянью? Или все вместе? Все то, что живет веками в крови настоящего украинца? И Оксана, его жена, такая же непокорная, свободолюбивая, гордая и преданная. Не испугалась, не склонила голову, не проронила ни слезинки. Как декабристка, пошла за мужем неизвестно куда, покинув родное гнездышко. Где они сейчас? Куда забросила их лихая доля? Смогут ли подать о себе весточку? И что ожидает семью Павла Серафимовича? Тоже показательное раскулачивание? Высылка?

Столько вопросов – и ни одного ответа. Мысли роятся, гудят пчелиным роем в голове. Жить все время в напряжении, в ожидании беды очень тяжело. Неизвестность гнетет, мешает не только работать, но и дышать. Михаил делает вид, что не видит или не знает родителей. Больно даже думать об этом. А каково матери? Держится мужественно, но, наверное, сохнет материнское сердце, рвется на куски. И сам сын не заходит, и детей своих не приводит в гости. Можно было бы пойти к ним самим, но не навредит ли такой визит его семье? Они теперь на противоположных сторонах: сын – комсомолец, колхозник, родители – кулаки, враги советской власти, кровопийцы. А кровь у них одна, родная. Люди чешут языки, обсуждая их отношения. Но это не так важно. Понять бы сына – и то стало бы легче. Что побуждало его кичиться перед людьми, сбрасывая крест с церкви? Думал, что сделал доброе дело? И не побоялся гнева Божьего. Ох, сынок, сынок, когда мы тебя не доглядели? В роде Черножуковых никогда не было предателей, значит, мир перевернулся, что ли? Или жизни светлой за…повской захотелось? Испокон веков Черножуковы уважали родителей и дедов. Михаил все изменил. Или перечеркнул? Кто даст ответ? Ох, сын, сын! Сколько же боли от тебя! Безудержной, жгучей, страшной. Единственный сын, наследник фамилии, которую односельчане уже не будут произносить с уважением и почетом. И выйдет ли что-то путевое из этих колхозов, в которые Михаил поперся одним из первых?

За селом построили конюшни для скота, к ним прилепили кое-как сооруженный амбар для хранения зерна и комнатушку для кухни. Начали забирать скот у тех, кто записался в коммуну. Коровы ревут так, что на все село слышно. Привыкли к своим хозяевам, а их заперли в одном большом коровнике. Лошади выносливее и терпеливее, переносят волнение почти молча. Наверное, вскоре скот Черножуковых окажется тоже там, в общественной собственности, и так же будет страдать, вспоминая теплые домашние конюшни, душистое сено, заботливые нежные руки хозяев. Напрасно надеяться на что-то другое, поскольку недавно Лупиков со своими шавками обошел дворы всех единоличников. Все перемеряли, пересчитали, переписали. Понятно и без слов: их подготовили к раскулачиванию, а то и к выселению. Остается вопрос времени: когда? Не менее болезненный: кого? Пусть бы главу семейства Черножуковых выселили или заслали на север, а других не трогали. Павел Серафимович иногда уже жалел, что отписал часть земли и хозяйства младшей дочке, неосознанно зачислив ее также во враги советского государства. Что будет с ней, если вышлют из дома? Она же не выживет! А со старой немощной матерью? А с Гордеем? С его детьми? Неужели поднимется рука отобрать все у семьи, где есть маленькие дети? Или для коммуняк нет ничего святого? Иногда кажется, что, возможно, лучше тем, кому Бог не послал детей. Неизвестно, что случилось бы с детьми Федора, если бы они у него были.

Павел Серафимович поднялся с кровати: камень вместо подушки нестерпимо давил на ухо. Мужчина подошел к окну. На улице сплошная непроглядная темень. Точно такая же, как и на душе. Дремали опечаленные хатки. Село погрязло, запуталось в паутине новых событий и нововведений, и нельзя было шагу ступить, чтобы не нарушить эту паутину, которую сплели новые люди своими бумагами, приказами, законами и лозунгами. И только ночь давала время для отдыха и размышлений.

Павел Серафимович чувствовал себя так, словно перед ним закрылись все двери, оставив его за каменными воротами, где нет ни окон, ни дверей, лишь пустые, холодные стены…

Часть четвертая. Петля

Глава 29

Лупиков еще не до конца понял разъяснения, которые им дали в начале февраля, когда опять получил новые. Тогда, в начале месяца, на совещании он записал высказывания докладчика о неправильной политике тех, которые «оставили дело коллективизации и сконцентрировали свои усилия на раскулачивании». А дальше он успел записать такую цитату: «Политика партии состоит не из голого раскулачивания, а из развития колхозного движения, результатом и частью которого является раскулачивание». Не до конца поняв, как действовать, вернулся Иван Михайлович с совещания, на которое ездил вместе с парторгом. Хотелось попросить разъяснений у Кузьмы Петровича, но это подорвало бы его собственный авторитет как руководителя. Поэтому Иван Михайлович решил дома на свежую голову еще раз перечитать свои заметки. Чем дольше вчитывался в выражения, тем больше находил противоречий, которые вызывали непонимание приказов. Несколько дней Лупиков пережевывал, переваривал каждое слово, пытаясь их осмыслить. Потом решил проводить раскулачивание и дальше, параллельно создавая новое общественное хозяйство. Сама судьба послала ему случай показать решительность. Выселение одной семьи Черножуковых должно было внушить страх перед властью. Нужно было действовать жестко, чтобы доказать кулакам: пощады не будет, пришел конец кровопийцам.

По расчету Ивана Михайловича, раскулачивание Федора состоялось по всем законам, показательно, что должно было дать толчок для тех единоличников, которые еще колебались. Так нет же! Только одна семья, испугавшись неизбежного выселения, принесла заявление, да и то лишь потому, что в ней было много несовершеннолетних детей. Следующим на показательном раскулачивании должен был стать Павел Черножуков. Лупиков уже принял для себя решение: если Павел не станет сопротивляться и отдаст все в колхоз, то может остаться в селе. Пусть живет в доме дочки или в хате со своей старухой. Надо же показать терпимость советской власти даже к кулакам. Иван Михайлович уже и день наметил, когда нагрянет к Павлу Черножукову, но накануне его опять пригласили на совещание в область. Сначала присутствующих детально ознакомили со статьей товарища Сталина «Головокружение от успехов», опубликованной в газете «Правда» второго марта. Сталин осудил перегибы при принятии крестьян в колхозы. Иосиф Виссарионович в своей статье признал нарушение принципа добровольности вступления в колхозы, возложив всю вину на членов комиссий по раскулачиванию, раскрыв их злоупотребления. Указав на недостатки, товарищ Сталин остался категоричным по отношению к кулакам, подчеркнув, что кулака надо ликвидировать.

Лупиков и сам все тщательно записывал за докладчиком, и парторгу приказал записывать. В перерывах между заседаниями он подходил к однопартийцам, бойко обсуждавшим новую статью Сталина, прислушивался к каждому слову. Из всего услышанного сделал вывод: не нужно принимать радикальных решений, по крайней мере сейчас, надо оставить кулаков в покое и больше уделить внимания организационным вопросам, подготовиться к посевной кампании. Уже в конце дня их поодиночке вызывали в кабинеты, где ругали за перегибы и предупреждали о личной ответственности. Что же, Павлу Черножукову повезло. Пока будет сидеть в своей норе. Впрочем, нужно и в дальнейшем вести разъяснительную работу среди населения. Пусть потихоньку, помаленьку, но пишут заявления. А нарываться на гнев руководства нет ни смысла, ни желания. Если товарищ Сталин принял такое решение, то оно правильное. Разве может быть в этом какое-то сомнение?

Глава 30

Варя только что вышла из бабушкиной хаты, как во двор протолкнулся сначала огромный узел, а за ним – Ольга. Женщина бросила охапку сена, перетянутую веревками, на прочищенную от снега дорожку, выдохнула:

– Еле доперла!

– Куда ты его тянешь? – улыбнулась Варя, увидев запыхавшуюся сестру, у которой полные щеки раскраснелись и стали похожими на два спелых помидора.

– Сначала дай попить, – попросила сестра.

– Идем в хату, – пригласила Варя. – Ко мне или к родителям? – спросила она, потому что бабушкина хатка теперь была посредине, по одну сторону – родительский дом, по другую – Вари с Василием.

– К родителям привычнее, – ответила Ольга.

– Оля, пообедаешь с нами? – гостеприимно спросила мать.

– Только водички попью, – ответила дочка.

– Ты так редко к нам заходишь, – беззлобно упрекнул отец.

– А когда мне ходить? – сказала Ольга, осушив полную кружку воды. – Мои старики как дома что-то сделать, в поле работать или детей смотреть, так сразу немощные и хилые, а на работу в колхоз бегут как кони. Впереди табуна мой Иван, а они – за ним. Как утром услышали гармошку Михаила, бросают ложки и, будто голый в баню, спешат на работу. Или им там медом намазано? Говорят, хлеб зарабатывать идем. Свое поле отдали, теперь на чужом будут вкалывать. Увидим, что заработают. Может, столько, что и в амбар зерно не поместится? Двух коров отдали в колхоз, одна из них – стельная. Я упала, когда коров забирали, за ноги ее цеплялась, орала «Не отдам!», да кто меня слушал? Как вспомню тот день – мороз по коже. Оставили нам одну буренку, дети за день это молоко выпьют, да я творога каплю им сделаю, а старики прибегут вечером домой и по горшкам заглядывают. Еще и недовольны. Спрашивают: «Ты за день все молоко выпила, лентяйка?» Это я лентяйка? С утра до вечера на ногах.

– Тебя не гонят на работу? – поинтересовался отец.

– Уже не раз приходил в хату Лупиков. Хочет видеть меня на работе.

– А ты ему что?

– Говорю: забирай к себе моих детей, нянчи их, а я пойду на работу, – улыбнулась Ольга. – Никуда мне не деться. Придет весна, пойду на посевную.

– А теперь куда метешься? – спросила Варя.

– Слышали, как целыми днями ревут колхозные коровы? Чужую скотинку жалко, а там две моих буренки. Не ходила туда, чтобы не видеть их, чтобы они отвыкли от меня, чтобы не обливалось сердце кровью. Но вот не выдержала, зашла посмотреть, как они там. Ой горе, что я увидела! Бедные коровки померзли, под ними соломы подстелено, как для котенка. Чья-то коровка вывихнула ногу и лежит полувмерзшая в лужу своей мочи. Я побежала по людям, сложили мужики в коровнике кое-какую печку, нанесли дров, так теперь топят.

– А что же председатель колхоза? Для чего его выбирали?

– Он во всем слушается Лупикова, а у самого вместо головы капуста на плечах. Говорит, Лупиков сказал, что скоро придет весна и на улице потеплеет. Я ему: «А если твой За…ков скажет, что весна не придет, то ее не будет?» Стоит как болван, глаза на меня вытаращил. Что с него возьмешь? Жаба – она и есть жаба. В селе же вырос и не понимает, что до весны все коровы подохнут. Вот мы теперь с бабами носим скоту и солому, и сено, потому что худые стали, как скелеты.

– Доруководились, – заметил отец и сокрушенно покачал головой.

– Так я пойду? – сказала Ольга.

– Как там Олеся? – поинтересовалась мать. – Мы к ней наведываемся, но часто не будешь ходить, когда Ониська постоянно дома.

– Днем на работе в колхозе, а придет домой, так и в печи потухло. Вся работа на ней. Хорошо, что с детства к труду приучена, так что в хате чистенько, все украсила своими вышитыми полотенчиками и скатерками. Только живут там свиньи, девчонка убирает, а они пакостят. Да еще и Ониська, когда нажрется самогона, пудит ночью на чистенькую постель. А стирать кому? Олесе!

– Муж хотя бы жалеет? – спросила мать.

– Кто его знает, – пожала плечами Ольга. – Мне не жаловалась.

– Дай-то Бог! – Мать перекрестилась на иконы.

Ольга ушла, перебросив через плечо вязанку сена, и только тогда Варя призналась:

– Мне Олеся жаловалась, что Осип не слишком вежливо ведет себя с ней. Когда трезвый, еще контролирует себя, а как выпьет…

– Он поднимал на нее руку? – сердито спросил отец.

– Не бьет, но пинков дает, – ответила Варя.

– Я с ним поговорю.

– Не надо, папа, – попросила Варя. – Вы можете не сдержаться, тогда беды не оберешься. Я попрошу Василия, чтобы с ним поговорил по-мужски.

– Ладно, – вздохнул отец. – Только, это… Осторожно пусть, – добавил напоследок.

Глава 31

Неопределенность уже извела Павла Серафимовича, поэтому, когда в калитку постучал палкой бандурист Данила, он очень обрадовался. От кого, как не от вечного странника, можно услышать всю правду? Хозяин сразу же гостеприимно пригласил Данилу с поводырем в хату, начал угощать разными блюдами. Очень хотелось Павлу Серафимовичу расспросить о последних новостях, пока люди не начнут сходиться, но вел себя сдержанно, потому что Надежда предлагала гостям то пирожки, то тыквенную кашу, то творог с молоком. С особенной нежностью женщина угощала мальчика: он же сирота! Когда Василек насытился, она повела его купать, чтобы переодеть и постирать одежду, пока мальчик будет спать.

Лучшего случая нельзя было и ждать, поэтому Павел Серафимович подсел ближе к бандуристу и негромко начал разговор. Данила сразу ответил на вопрос, в последнее время не дававший покоя Павлу Серафимовичу, который никак не мог понять, что изменилось и куда делась ретивость Лупикова. Рассказ бандуриста о статье Сталина «Головокружение от успехов» немного все прояснил.

– Повсюду притихли активисты, – заключил Данила, – не только у вас. Сейчас оставили в покое хозяев-единоличников.

– Покой это или передышка? – спросил Павел Серафимович.

– Мне кажется, что это временное затишье. Согласно указаниям сверху, коллективизация должна закончиться осенью тридцать первого года или, в крайнем случае, весной тридцать второго. Не могу знать, какие еще законы напишут, но что-то да будет. Однако это мое личное мнение, не больше.

– Умный ты человек, Данила, – заметил Павел Серафимович. – Слепой, а знаешь и понимаешь намного больше, чем некоторые зрячие. В твоих словах – истина. И как тебе это удается?

– Разве глаза могут все увидеть? – улыбнулся бандурист в свисавшие книзу длинные седые усы. – Призвание настоящего кобзаря – нести людям правду. А я столько путешествую, с разными людьми общаюсь, столько всех наслушаешься, что всего и не расскажешь! Правда, есть бандуристы, которые могут лишь за струны дергать и деньги собирать. Я не из тех. Вот за зиму нацыганю деньжат, а весной новый колодец за Подкопаевкой сделаю. Я уже и место заприметил.

– И где же? – поинтересовался Павел Серафимович.

– Как выйти на дорогу, что ведет в Россию, начинается лес. Где-то посредине леса есть хорошее место. Вокруг лес сгущается, страннику становится страшно, потому что нигде ни души, да еще слева каменная скала будто из-под земли выросла. Так вот, чтобы человеку было не страшно и не одиноко в лесной чаще, чтобы не пугала скала, появится возле нее колодец. Попьет одинокий путник чистой водички, посидит под развесистым деревом и успокоится.

– Погоди-погоди! Я знаю это место! Там над дорогой растет огромный дуб. Я запомнил его, потому что дубы здесь редкость.

– Правду говоришь, человек! Как раз под дубом и поставлю колодец и скамейку для отдыха.

– А появится ли там вода?

– Появится! Я уже проверял, – довольно сказал Данила. – Нелегко будет мужикам копать, потому что и скала рядом, и корни дерева станут мешать, но если уже я что-то наметил, то доведу дело до конца.

– Хорошее дело, – согласился хозяин и спросил, понизив голос: – А что еще слыхать? Охотно ли люди в других селах записываются в колхозы?

– Где там! – махнул рукой Данила. – Всюду не хотят, поэтому жмут на людей, вынуждая писать заявления. Скажу тебе, добрый человек, – тихо начал бандурист, – в некоторых селах даже прошли вооруженные выступления!

– Да неужели?!

– Истинная правда! – перекрестился старик. – Люди достали из тайников оружие и заняли оборону, никого не пускали в свои села. Слышал, что пели «Еще не умерла Украина» и кричали «Долой советскую власть!»

– Не может быть! – удивился Павел Серафимович и рассказал Даниле о попытке убийства Лупикова и поджоге его жилища. – Я так и не успел узнать, то ли это мой брат сделал, то ли кто другой. Теперь уже, наверное, никогда не узнаю, – вздохнул он.

– Да неизвестно, – сказал Данила. – Не хотел тебя огорчать, но скажу: болтают, что на севере повезет тем, кого поселят в бараки. А то вывозят в арктическую пустыню, без денег, без теплых вещей, без посуды, и бросают на произвол судьбы. Кто выживет – тому посчастливилось. Но и беглецов много! Туда же везут людей, которые не захотели слепо подчиниться судьбе, вот и убегают и начинают новую жизнь. Надейся, что твоему брату повезет убежать. Конечно, он не сможет сюда вернуться, даже весточку тебе подать, потому что могут найти его, но где-то в другом месте пустит корни и будет жить.

– Может, Федор уже убежал? – с надеждой произнес Павел Серафимович. – Может, потому до сих пор и не отозвался?

– А давно его депортировали?

– Прошло уже почти два месяца.

– Моли Бога за него и надейся на лучшее, – посоветовал Данила.

– Да все не идут у меня из головы вооруженные выступления людей. Интересно, допекли ли крестьян так, что проявили неповиновение, или кто-то их организовал?

– Думаю, без организаторов не обошлось, потому что выступления были под лозунгами СОУ[12]. Слышал о них? – тихим голосом спросил бандурист.

– Немного слыхал, – ответил ему в тон Павел Серафимович. – Это Союз освободителей Украины?

– Ну да.

– И чем закончились выступления?

– Арестовали энкавэдэшники многих членов Союза, в марте по делу СОУ в Харькове начались судебные процессы. Вот так! А правда ли это – не знаю. Говорю тебе то, что от людей услышал. За что купил, за то и продаю! – хитро улыбнулся Данила.

– Скажи мне, Данила, во всех ли колхозах такой беспорядок, как у нас? Если бы не женщины, то за зиму вымерзла и передохла бы вся колхозная скотина. Они организовали и кормление животных, и соломы из дому нанесли, и дрова таскали.

– Везде то же самое. Дело новое, нужно было к нему привлекать настоящих хозяев, как ты, например. А где такие люди? Кто в ссылке, кто вовремя распродал все и направился по миру искать другой судьбы, а кто остался единоличником, до последнего питая надежду и в дальнейшем работать на своей земле. Нет хозяев в коммунах, нет. – Данила сокрушенно покачал головой. – Прислали партийных руководителей, которые умеют лишь командовать, да и то в основном из России. Возможно, они и были хорошими бойцами в гражданскую, но они же не знают сельских жителей, понятия не имеют, чем живет и дышит село. А председателей колхозов из кого выбрали? Из бедняков, которые не умеют заботиться о скоте, потому что его у них не было. А придет посевная? Что они будут делать, если не имеют никакого опыта? Впрочем, это лишь мои размышления.

– Все правильно ты говоришь, Данила. Так оно и есть.

– Не успели организовать колхозы, – продолжил бандурист, – как люди начали оттуда убегать.

– Как это?

– Пишут массовые заявления о выходе, – пояснил старик.

– Я слышал о таком одним ухом, но не поверил, – признался Павел Серафимович. – И им позволяют?

– Раньше о выходе из колхоза не могло быть и речи, а после статьи Сталина руководство смягчилось. Конечно же, уговаривают этого не делать, как могут агитируют, пугают большими налогами, но по закону не имеют права запретить.

– Тихо! – сказал Павел Серафимович. – Кажется, кто-то пришел.

Дверь открылась, и в хату пожаловали Варя и Ольга. Женщины поздоровались, а старшая дочка начала с порога:

– И достался же мне муженек! – возмущенно сказала. – Что Иван без мозгов, что свекор со своей старухой!

– Что еще случилось? – спросил отец.

– От людей услышала, что в соседних селах целыми семьями выходят из колхозов. Говорю своим дуракам: «Идите пишите заявления и приведите мне скотину назад», и так каждый день хожу ее кормить.

– Ну, что я вам говорил? – Данила коснулся руки Павла Серафимовича.

– И что они на это? – поинтересовался отец.

– А ничего! – развела руками Ольга. – «Не будем ничего писать! Ты нам не указ!» – говорят. Вот и весь разговор.

– А еще есть желающие выйти из колхоза? – спросила Варя.

– А разве нет?! Есть!

– И много таких?

– Хватает, – ответила сестра. – Я могу понять Олесю, потому что у нее муж комсомолец, на нее тоже люди смотрят. А мои? Из них уже опилки сыплются, а они в колхоз прутся! А Иван мой – слизняк! За ними ползет. Беспозвоночный!

– Боевая у тебя, добрый человек, дочка, – заметил бандурист.

– Да! Родная кровь! – с гордостью сказал Павел Серафимович и опустил взгляд. Он не хотел, чтобы дочки увидели печаль в его глазах: опять вспомнил сына.

Глава 32

И снова созвали чрезвычайное срочное совещание. Лупиков догадывался о его теме. Не по слухам знал, что стало неспокойно в селах. Убиты несколько членов ГПУ. Начались массовые выходы из колхозов, а на носу посевная кампания. К тому же нужно приводить в порядок земли. Колхозные наделы состояли преимущественно из небольших лоскутов, которые находились чаще всего около самих крестьянских дворов. Как их обрабатывать, когда пришлют технику? Нужно сделать так, чтобы земельные наделы располагались более-менее в одном месте. Вызовешь колхозника, предложишь ему землю в другом месте, не рядом с хатой, а он тебе сразу заявление на стол! И не вобьешь в их пустые головы то, что трактор или косилка не могут летать, чтобы добраться до небольшого лоскутка, который находится где-то между их огородами. Правда, есть сознательные колхозники, но таких немного. Устали уже с саженью бегать и мерить землю. Столько работы в колхозе, а еще – бесконечные совещания. Хотя и без них не обойтись. Здесь все разъясняют, вводят в курс дел.

Иван Михайлович искоса посмотрел на Кузьму Петровича, сидевшего слева. Однопартиец уже держит карандаш и лист бумаги наготове. Парторг Лупикова почти устраивал. Почти. Щербак – честный, порядочный человек, четко выполняет все его указания и директивы высшего руководства, ему можно довериться, на него можно положиться. Но что-то в нем было не так! На передовую, в бой такие не рвутся. Они сначала все тщательно обдумывают, даже колеблются, а потом принимают решение. А нужно действовать увереннее, иногда даже рубить с плеча, как вот он, Лупиков. Немножко не хватает твердости Кузьме Петровичу. Вот и сейчас докладчик указывает на то, что нужно смело отстаивать завоевания и достижения советской власти.

– Кулаки остались, – громко раздавалось со сцены, – как последний оплот капитализма. Какая с них польза? Только вред. Они сознательно саботируют все мероприятия советской власти, терроризируют сельских активистов. Кто убивает членов ГПУ? Не сознательный колхозник, а его враг – кулак!

Как и догадывался Лупиков, докладчик рассказал о вооруженных выступлениях в некоторых селах, об убийствах работников ГПУ, которые случились не без участия кулаков.

– Кулаки всячески пытаются подчинить своему влиянию бедняков и середняков. Мы с вами должны не допустить этого! На что рассчитывают эти кровопийцы? Они хотят восстановить старые капиталистические порядки. Но мы с вами этого не позволим! – горячо заявил выступающий, и зал взорвался бурными аплодисментами однопартийцев. – Нас не запугать и не остановить! – продолжил докладчик, когда стихло. – Мы и в дальнейшем будем проводить политику, направленную на ликвидацию кулака как класса. И здесь я хочу сказать вам, а вы запишите, что наша коммунистическая партия не пойдет ни на какие условия сотрудничества с ними. Будем и в дальнейшем руководствоваться указанием нашего великого вождя Владимира Ильича Ленина, что мира у советской власти с кулаком быть не может, что… – Выступающий достал лист бумаги, нацепил на нос очки, скомандовал: – Запишите цитату: «Мы состояли, состоим и будем состоять в прямой гражданской войне с кулаками. Это неизбежно». Записали? – Он глянул в зал поверх очков.

После окончания совещания им всем раздали циркуляры с приказом о снижении темпов коллективизации, поскольку существует реальная угроза крестьянских войн.

«Вот и решай сам на месте, что с кулаками делать», – недовольно думал Лупиков, возвращаясь домой.

Глава 33

Конец апреля принес с собой и веселое чирикание воробьев, и монотонное гудение мохнатых пчел, и оживленное гоготание гусей на лугах. Весна расцвела густым ковром травы, зеленой листвой, а солнце, празднуя весенние дни, на радостях несло на землю волну свежего, нового, яркого и веселого.

Варя тоже ощущала прилив счастья. С тех пор как она узнала о своей беременности, постоянно прислушивалась к изменениям, происходящим внутри. По ночам представляла ту крошечную жизнь, которая уже зародилась в ней, существовала. Она любила класть ладонь на живот, представляя, что обнимает и защищает маленькое и беззащитное тельце ребенка. Варя пыталась почувствовать, как он там растет, какие малюсенькие у него ручки и ножки. Ребенок был ее частицей, в нем течет ее кровь, он питается тем, что ест мама, волнуется вместе с ней, вместе горюет.

Варе захотелось прогуляться по березовой роще, которая до сих пор принадлежала ей, послушать песни лесных птичек, пройтись между подружками-березками – она бросила все и пошла. Березы распустили свои длинные косы, украшенные сережками. Варя дотронулась рукой до маленьких резных молодых листочков, прислонилась к белокорому стволу.

– Привет, сестренки! – поздоровалась с ними, улыбнулась, подставив лицо нежным теплым лучам.

Варя прикрыла глаза, вслушиваясь в безустанный веселый птичий гомон. Шалун-ветер играл ее пушистыми волосами, когда она почувствовала в себе первый несмелый толчок. Теплая волна залила все ее тело. Варя приложила ладонь к животу, и словно ей в ответ послышался второй, уже более смелый толчок. Она впервые ощутила себя настоящей матерью. В ней билась жизнь, жизнь ее доченьки, пусть еще совсем маленькой, крошечной, но ребенка! Придет время, и маленькая появится на этой земле, и тогда Варя сможет впервые посмотреть на нее, дотронуться, приложить к груди. Какое это счастье – быть матерью, дарить миру новую жизнь!

Варя еще долго стояла, всматриваясь в синь бездонного весеннего неба, слушая долгожданные толчки. Она уже много раз пыталась представить, какой будет ее дочечка, но почему-то каждый раз ребенок появлялся перед ней разным: то синеглазой, то с темными глазенками, то белокурой, то чернявой, то с прямыми волосиками, то в образе золотокосого кудрявого ангела. И опять богатое воображение Вари рисовало образ той новой жизни, которая дала себя знать сначала несмелыми, а затем настойчивыми толчками.

– Шалунья! – прошептала Варя, представив, как малышка внутри нее тычет в живот маленьким кулачком.

И вдруг Варя почувствовала на себе чей-то взгляд. Она отдернула руку от живота, обернулась. Позади стоял Андрей.

– Что ты здесь делаешь? – удивилась она.

– Привет, Варя, – сказал он, приближаясь.

– Ты… Ты давно здесь? – спросила.

Стало неприятно от того, что за ней в такое мгновение подсматривали.

– Только что пришел.

– Зачем?

– Сама знаешь. До умопомрачения хотел тебя увидеть, – ответил юноша.

– Не ходи за мной. Пожалуйста, – попросила Варя.

Андрей не в силах был оторвать взгляд от женщины с большими красивыми глазами, в которых светилось счастье. Варя смотрела в его глаза, наполненные одновременно и восторгом, и любовью, и надеждой, и грустью.

– Я уже ничего от тебя не жду.

– И правильно.

– Позволь лишь иногда, хотя бы издалека смотреть на тебя, – взволнованно сказал он, не сводя с Вари глаз.

– Андрей, найди себе другую. Сколько можно?

– Для меня во всем мире существует лишь одна – это ты! – сказал он. Сколько же искренности и боли было вложено в эти слова! У Вари от этого защемило в груди.

– Все кончено, – мягко произнесла она. – У нас с тобой нет будущего – я жду ребенка, – сказала Варя и двумя ладонями обхватила живот, демонстрируя его округлость.

– Знаю, – спокойно отозвался Андрей. – И все равно я хочу тебя видеть, чтобы потом этим жить дальше.

– Не мели глупостей и уходи отсюда, нас могут увидеть вместе, и пойдут сплетни, – попросила Варя.

– Хорошо. Ради тебя я уйду. Пока! – сказал он и ушел.

Варя вернулась домой. В хате никого не было. Она встала на колени перед образами, подняла глаза на икону с изображением Божьей Матери, державшей на руках младенца. Варя долго просила прощения за сознательные и неосознанные свои грехи. Покаявшись, она зашептала молитву матери, которой научила ее бабушка.

– Пречистая Дева, – шептала растроганная будущая мать, – когда Бог благовестил Тебе, тогда Ты присягнула ему: «Вот я, слуга Господняя: пусть со мной случится по Твоему слову!» Ты придерживалась обета – никогда и нигде не согрешила. Мария, Матерь Божья, в этом состоянии чувствую себя такой близкой к Богу. Из моего сердца выплывают эти слова, потому что верю и люблю Его искренне. Боже мой, я приготовлена к своему материнскому призванию. Ты, Матерь Божья, оберегай меня всюду, чтобы я всегда была верной Богу как Его дитя, как жена, как мать любящего ребенка. Аминь.

Варя и не заметила, как ее лицо стало мокрым от слез, но то были слезы, очищающие душу. Прочитав так искренне молитву, она знала, потому что сердцем почувствовала: Божья Мать не покинет ее и сохранит ребенка.

Часть пятая. Перевернутый мир

Глава 34

Лето 1932 года

В последнее время Варя сдружилась с Маричкой. Мовчаны жили в конце улицы, совсем недалеко от Черножуковых. Маричка росла в большой семье, где, кроме нее и родителей, было еще четверо младших сестер, дед и бабушка. Мовчаны считались середняками, потому что имели три гектара земли, несколько коров, коня, держали овец и птицу. Большая семья роскоши не знала, но и особенно не бедствовала. В колхоз они не вступили, как их ни агитировали. Год назад к ним внезапно приехали дальние родственники-погорельцы из Сталино[13]. Тетка Фенька со своим взрослым сыном Павлом очень слезно просилась пожить у Мовчанов, поскольку их хата сгорела со всеми пожитками и они очутились на улице. Отец Марички, Трофим, имея жалостливое сердце, предоставил родственникам кров. Так они и остались жить, то ли на радость, то ли на беду.

Маричка, ясноглазая блондинка, была привлекательной девушкой. Если бы не хромота (у девушки одна нога была длиннее другой), ее бы давно посватали, но этот недостаток останавливал парней, и у Марички оставалось мало шансов выйти замуж. Уже на выданье была еще одна сестра, но Трофим не давал согласия на ее замужество.

– Пока не выдам старшую – будешь сидеть дома, – сказал как отрезал.

Случилось так, что Маричка сразу же влюбилась в дальнего родственника Павла. Правда, он был на десяток лет старше ее. К тому же на одном глазу у парня было бельмо. Тетка рассказывала, что он ребенком накололся глазом на стебель срезанного мака. Влюбленная до безумия девушка за два месяца от волнения и безответной любви так похудела и осунулась, что, казалось, остались только ее большие синие глаза, наполненные печалью. Трофим осмелился поговорить с Павлом, но парень сказал, что Маричка ему не нравится. Отец не мог дальше спокойно смотреть на страдание дочки, поэтому предложил Феньке поискать себе другое жилье. Тетка поплакала, а утром Павел предложил Маричке стать его женой. Счастливая девушка то ли не замечала безразличия мужа, то ли видела, что хотела. Маричка быстро забеременела и начала иногда заходить к Варе, у которой уже была маленькая дочка. У молодых женщин было много общего, поэтому они быстро сдружились, и Варя теперь не чувствовала себя такой одинокой.

Варя уже и не надеялась, что сможет с кем-то так сдружиться. Воспоминание о предательстве Ганнуси, которую считала своей названой сестрой, саднило как незаживающая рана. Но Маричка была с ней искренней и откровенной и быстро растопила лед обиды в ее сердце.

Варя мягко провела ладонями по большому животу. До родов осталось совсем немного – живот уже опустился. Вскоре на свет появится братик Маргаритки. В том, что будет мальчик, Варя не сомневалась: так сказала Улянида, а она не ошибается. Когда-то пообещала Варе: «Будет девочка-цветочек».

Так и случилось. Когда родилось дитя, Варя тут же вспомнила предсказание Уляниды. Искусанными и запекшимися губами сразу после родов прошептала: «Девочка-цветок – Маргаритка». Так и назвала дочурку. И правда, девочка хорошенькая, беленькая, с живыми синими глазками – настоящий цветочек.

Вспомнила Варя свои роды, тяжело вздохнула. Маргаритка родилась на восьмом месяце супружеской жизни. До сих пор стояло перед глазами перекошенное гневом лицо Василия.

– Это не мой ребенок! – заявил он.

– Так убей ее, – в отчаянии бросила Варя.

Если бы не отец, который чуть ли не зарубил Василия, и не мать, убедившая мужа, что дети иногда могут рождаться раньше срока, неизвестно, чем бы все окончилось. Со временем Василий начал брать на руки младенца, забавлял, но Варя видела, что сомнения его не покинули. За одно мысленно благодарила мужа: он таки не сказал родителям, что она уже была женщиной, когда выходила замуж.

Вот-вот родится еще один ребенок. Как тогда Василий будет относиться к Маргаритке? Не возненавидит ли? Может, мягче станет его сердце?

Варя присела у окна. Во дворе Петуховых сновала привидением Олеся. Она так похудела, что страшно было на нее смотреть. Работала в колхозе с шести утра дотемна, затем нужно обслуживать двух бугаев-братьев и ленивую свекровь, трудиться на своем огороде, ухаживать за скотом. Все легло на ее плечи. Наверное, потому она потеряла сознание прямо на поле. Бедная девочка отпросилась у бригадира на два дня, чтобы отдохнуть дома. И хотя братья отдали в колхоз почти весь надел земли, который переписала на них Ольга, работы дома хватало, чтобы Олеся так изнурилась. До сих пор она ни разу не забеременела. Может, оно и к лучшему. Если бы был еще и ребенок, то Олеся совсем бы с ног свалилась. Вот и сейчас возится во дворе вместо того, чтобы отлежаться. Жалеет ли Ольга, что отдала дочку так рано замуж? Молчит, не сознается, ходит в колхоз и вовсю проклинает своих за все: за то, что заставили ее идти на работу, за то, что отдали землю и скот, за то, что нет никакой пользы от этого колхоза, ведь жили нормально, а теперь едва сводят концы с концами. На трудодни за прошлый год выдали им так мало зерна, что не хватит ни на хлеб, ни на посев. Не заработок, а смех. Теперь ни денег, ни хлеба, ни молока. А налогами так обложили, что люди аж воют. Вот и сейчас родители Вари на жатве в поле. Урожай хороший, но налогов нужно заплатить больше, чем соберут зерна. Отец надеется, что сможет что-то оставить себе на хлеб и на посев, но и так видно, что ничего не выйдет. Черножуковы – кулаки, поэтому им назначили налоги выше, чем колхозникам. А если не заплатят полностью… Нет, лучше не думать о плохом. Нужно идти на поле, помогать родителям.

Варя тяжело поднялась. Живот так тянет книзу, будто у нее внутри большой камень. Но идти надо. Она запахнулась ситцевым платком, потихоньку вышла во двор. Взяла в сарае серп – хотя бы над межой пожнет рожь, и то помощь.

– А куда это наша Варя собралась? – услышала она сзади знакомый голос.

– Привет, малышка! – улыбнулась Варя. Маричка держала на руках трехмесячную Сонечку. – Тетенька Варя собирается идти в поле.

– Куда? В поле? Едва ноги переставляешь, а жара такая, что земля печет ноги, – заметила подруга.

– Хорошо, что напомнила, – спохватилась Варя. – Возьму бутылку с холодной водой.

– Держи! – Маричка подала дочку Варе. – Я сейчас принесу.

Вмиг быстрая Маричка принесла ведро холодной колодезной воды, налила в стеклянную бутылку, заткнула ее вылущенным кукурузным кочаном.

– Спасибо! – поблагодарила Варя. – Что бы я без тебя делала!

– Может, проводить тебя? Я бы могла и на поле тебе помочь.

– А Сонечку куда денем? – спросила Варя, целуя розовые щечки ребенка.

– Маргаритка же в поле с родителями, так и Сонечка там в тени полежит.

– Какая там тень? Они сейчас на краю поля, там лишь рожь посеяна.

– Да где-нибудь примостимся. Да, Сонечка? – Маричка забрала ребенка.

– Нет, Маричка, не нужно. – В голосе Вари зазвенели грустные нотки. – Еще кто-нибудь донесет, что у Черножуковых батраки работают. Плохих людей хватает. Есть хорошие, а есть такие, что волком на нас смотрят.

– Ну хорошо, – согласилась Маричка. – Мы пойдем домой, а вечером еще наведаемся. Только не рано, а когда со скотом управимся. Хорошо?

– Договорились! – улыбнулась Варя.

Потихоньку Варя пошла по утоптанной тропинке через огороды. Действительно, было очень жарко, а земля под босыми ногами казалась раскаленной сковородкой. Варя дошла уже до густых зарослей сливняка, где темнел деревянный крест на могиле деда. Нужно немного отдохнуть, а то так нестерпимо ломит спину, будто кто-то палкой огрел. Она хотела присесть на траву возле могилы и вдруг услышала, как по ногам потекла теплая жидкость. Страх сковал Варю по рукам и ногам. Нужно быстрее возвращаться домой! Но внезапная нестерпимая боль пронизала все ее тело. Она дико закричала. Хотела бежать, но смогла сделать лишь шаг и сразу опустилась на траву. Сильные схватки начались так внезапно, что женщина испугалась.

– Мама! – закричала она изо всех сил. – Мамочка! Помогите!

Варя была на грани паники. Лежа на спине, она цеплялась руками за траву, пытаясь отдалиться от могилы, которая внезапно начала приводить ее в ужас. Варе удалось отползти лишь на несколько шагов. Между схватками она снова видела старый крест. Ей показалось, что он шелохнулся. Сейчас крест упадет на нее, а из могилы вылезет костлявая рука и схватит ее ребенка.

– Господи! – молилась Варя. – Спаси меня и сохрани!

Женщина перекрестилась. Показалось, крест уже не качался, но нечеловеческий страх ее не отпустил. Чтобы не смотреть на пугавший ее крест, Варя перевела взгляд вверх. На корявой сухой ветке сливы сидела ворона и с интересом смотрела на нее. Может, это дед вылез из могилы и обернулся птицей?

– Иди вон отсюда! – сказала Варя, махнув рукой, но ее голос был хриплым и тихим, и любопытная ворона не сдвинулась с места.

Нет, это не ворона! Варя могла поклясться, что у нее человеческие глаза. Страшные, черные, с красным отблеском. И это чудовище ждет, чтобы отобрать у нее младенца и выклевать ему глаза. Ужасное осознание неизбежности вынудило измученную потугами и болью роженицу сделать последнюю попытку. Варя собрала все свои силы, поднатужилась. Она не отдаст своего ребенка! Резкая боль, казалось, разорвала тело пополам, и вместе с ее криком послышался писк младенца.

– Не отдам, никому не отдам, – шептали потрескавшиеся губы.

Варя нащупала рядом серп, перерезала им пуповину. Зубами открыла бутылку, сделала глоток воды, потом обмыла ребенка. Мальчик! Улянида опять угадала. Она завернула младенца в платок, прижала к груди.

– Не отдам! – прошептала она, посмотрев вверх.

Вороны уже не было на ветке. Со страхом глянула на крест. На нем сидела ворона, раскачиваясь, будто на качели. Блеснула на Варю красными глазами и засмеялась человеческим голосом. Варя провалилась в темную бездну…

– Варя, доченька, открой глаза! – Она с трудом уловила слова матери, доносившиеся будто из воды. А может, это ворона разговаривает с ней материнским голосом?

– Да что же ты стоишь как болван! Вася, возьми ребенка! – Так это мать или проклятая ворона?

– Не дам! Никому не дам! – Варя обеими руками обхватила младенца.

Василий так и понес на руках Варю, которая прижимала к себе новорожденного. Дома ее уложили на кровать. Варя плотно завернулась в одеяло, прячась вместе с младенцем. Как ни уговаривала ее мать позволить забрать ребенка, чтобы хорошо обмыть и спеленать, – не дала. Смотрит перепуганными глазами и только одно твердит: «Не отдам! Никому не дам!» Так и пролежала до утра. И снова то же самое.

– Запрягай коня, поезжай за фельдшерицей, – плача, сказала мать Василию.

Варя попросила пить. Жадно выпила целую кружку молока.

– Не дам фельдшерице ребенка, – сказала она, кормя грудью младенца.

– Она только осмотрит тебя.

– Она заберет моего сына.

– Зачем?

– Потому что она – тоже ворона, – пояснила Варя.

– Господи! Что же делать? Она бредит! – опять заголосила мать.

– Успокойся! – приказал Павел Серафимович. – Варя, может, позвать Уляниду? – осторожно спросил он дочку.

– Да! Пусть ко мне придет Улянида. Я соскучилась по ней, – отозвалась Варя.

Глава 35

Две недели Улянида не отходила от кровати Вари. Днем она работала в колхозе, вечером шла домой, откуда приносила больной бутылки с настоями. Варя никого к себе не подпускала, кроме Уляниды. Родители уже не знали, что делать, что думать. Роженица то приходила в себя, начинала осознанно разговаривать с родными, то опять глаза ее становились безумными. Варя шарахалась от какой-то вороны и креста, которые ей мерещились повсюду. Иногда женщина становилась похожа на сумасшедшую: смотрела непонимающим пустым взглядом на родных и не узнавала их.

– Улянида, что с ней? – спрашивала мать, обливаясь слезами, когда дочка отшатнулась от нее, как от привидения.

– Откуда я знаю? – пожала та плечами.

– Что повлияло на нее? Жара?

– Может быть.

– Или испугалась чего? Может, ей испуг вылить на воске?

– Уже вылила.

– Выздоровеет ли?

– А я знаю? – скажет, не глядя в глаза, и опять колдует над своими настоями. И что с нее возьмешь? Странная, молчаливая, но дело свое знает.

Родители как могли пытались отблагодарить и угодить Уляниде. Постелили ей на деревянном диване в комнате дочки, кормили вкусным, с собой на работу давали узелки с едой. Пусть говорят, что Улянида ненормальная, лишь бы спасла дочку. Иногда во сне Варя бредила, то убегала от кого-то, спасая своего ребенка, то звала Андрея. Хорошо, что Василий перешел спать в амбар и не слышал этого. А Уляниде какое дело до бреда больной? Считают ее тронутой, оно и к лучшему. Что услышала – никому не скажет, да никто и не спрашивает. Кто будет общаться с ненормальной женщиной?

Старания Уляниды увенчались успехом. Варя вернулась к обычной жизни. Была еще хилая и бледная, но бред уже прекратился, и она начала узнавать родных и разумно разговаривать с ними. Женщина даже не помнила, что с ней случилось. Последнее, что сохранило ее сознание: ужасная жара, боль, схватки. А дальше – будто кто стер из памяти все события.

– Так будет лучше, – сказала Улянида, наверное, имея в виду провал в сознании Вари. – Я уже пойду домой? – спросила она и, не ожидая ответа, начала собирать в узелок свои бутылочки и травы.

Варина мать чуть ли не целовала руки женщине за спасение дочки. Улянида ни слова не проронила, будто не к ней обращались, молча пошла к порогу. Павел Серафимович дал ей кусок сала, поблагодарил. Взяла без единого слова и поплелась прочь.

А уже на следующий день Варя заявила, что нужно окрестить ребенка.

– И как ты себе это представляешь? – спросил Василий. – Где батюшку найти?

– Я слышала, в районе осталась церковь, так что можно там, – ответила Варя.

– Это же не близко.

– На подводе поедем. Выедем ночью, а утром будем на месте.

– А как назовем мальчика?

– Сашко.

– А меня и не спросила, – обиженно заметил муж.

– Он будет носить имя Александр, – твердо, голосом, не допускающим возражений, произнесла Варя.

Василий не стал спорить, пусть будет так. В крестные родители взяли Маричку и Геннадия Бойко, он не был комсомольцем, поэтому мог идти в церковь. Со временем так и сделали, как хотела Варя, все обошлось хорошо, и им никто не помешал окрестить малыша.

Вечером, когда отец с Василием поехали перевозить стожки сена с сенокоса, а мать управлялась по хозяйству, Варя сказала, что хочет увидеть Ольгу, показать ей и племянникам ребенка.

– Я соскучилась по сестре, давно уже ее не видела, – объяснила Варя матери.

– Ты еще слабенькая, – заметила мать, умолчав о том, что Ольга часто посещала сестру.

– Надо же мне расхаживаться после лежания. – Варя улыбнулась.

– А Маргаритка где?

– Ее Маричка к себе забрала.

Варя покормила ребенка, спеленала, сунула за пазуху впрок пару пеленок и пошла. Едва выйдя со двора, увидела, как от дяди Кости вышел Андрей. Она ускорила шаг, пошла не оглядываясь, но позади послышались шаги.

– Варя, – радостно сказал Андрей, догнав ее. – Я так рад, что ты выздоровела! Я молил за тебя Бога.

– Спасибо, – ответила она, не глядя на него. – Иди своей дорогой, а то люди начнут языками чесать.

– Пусть! Мне все равно. Главное, что ты уже здорова.

– Слава Богу. Андрей, ты хочешь, чтобы у меня опять были неприятности?

– Нет! Что ты?! Какие неприятности?

– Хватит с меня того, что Василий недолюбливает Маргаритку.

– Потому что она моя дочка?

– Я уже тебе говорила, что нет!

– Скажи мне правду, прошу тебя!

– Еще раз повторяю: Маргаритка не твоя дочка! А то, что она родилась на восьмом месяце, ничего не значит. Я до последнего дня работала на огороде, в поле, по хозяйству. Ясно? А теперь отойди от меня, – попросила Варя. – И пойми наконец: нельзя изменить судьбу, так что попробуй изменить себя.

Она так и не глянула в его сторону. Андрей еще долго смотрел ей вслед, провожая влюбленным взглядом тоненькую фигуру.

Варя шла босиком по пыльной дороге, гордо неся младенца. Она весело здоровалась с прохожими и расцветала в довольной улыбке, когда ее поздравляли с новорожденным. Она радовалась жизни, пусть нелегкой, наполненной и тяжелым трудом, и тревогами, и сомнениями, и щемящими, болезненными воспоминаниями о прошлом. Ее радовало все вокруг: и солнце, которое тяжелой оранжевой бочкой лениво закатывалось за верхушки деревьев, и мычание сытых коров, которые спешили к своим дворам, и старенький дедушка на завалинке, державший в зубах трубку, и даже те пузатые тыквы, которым было мало огорода, они перелезли через плетень и зависли с другой стороны. Хотелось, чтобы все вокруг радовалось и Варе, которая подарила этому яркому миру новую жизнь, и тому маленькому сверточку, который она осторожно прижимала к груди.

Однако не все вокруг было так радужно. Вот покинутая хата Бондарчуков, дальше – Пономаренок, а там печально смотрит забитыми окнами еще одна – Сидоренок. У одних плотно закрыты ставни, в других окна – зияющие темные дыры или же забиты старыми досками. Недавно хаты выглядели веселее, потому что в них были люди, там кипела жизнь. Новые законы и порядки заставили людей покинуть родные гнезда и целыми семьями ехать в белый свет в поисках новой жизни. Все они – и Бондарчуки, и Пономаренки, и Сидоренки – были добрыми хозяевами, но постигла их одна беда. Все эти семьи не смогли заплатить непосильные налоги, поэтому, не ожидая наказания, тихонько распродали свои хозяйства и ночью убежали из села вместе с детьми. Все они рассчитывали найти работу в городах. Питали надежду устроиться на новостройках или шахтах, удалось ли? Нашли ли они лучшую жизнь? Никто не знает…

Варя застала Ольгу дома. Та сидела посреди двора на колоде и всхлипывала.

– Что случилось? – Варя подошла к сестре, села рядом.

– Иван! – сквозь слезы сказала Ольга.

– Что с ним? – встревожилась Варя.

– Что? Что? Жеребец проклятый, в гречку прыгнул!

– Ты можешь объяснить?

– Он… он… – всхлипывала женщина. – Он гуляет.

– Как это?

– Как все жеребцы! – Ольга перестала всхлипывать, вытерла подолом глаза. – Изменник он! Вот что.

– Ты поймала его на горячем?

– Нет, но поймаю!

– Сплетен наслушалась?

– Если бы! Уверена, что кто-нибудь да знает, куда он бегает, но никто ничего не говорит.

– Тогда откуда ты взяла, что он тебе изменяет? – Варя улыбнулась уголками губ.

– Я уже давно заметила, что он охладел ко мне. – Ольга снизила голос. – Это началось, когда я потеряла ребенка.

– Оля, ты меня прости, но это не удивительно, – в тон ей сказала Варя. – Ты иногда с ним ведешь себя грубо, жестко. То пинков надаешь, то при всех пошлешь ко всем чертям.

– А если я такая? Видели очи, что выбирали, – ешьте, хоть повылазьте! Женился, так говорил, что любит. А шестерых детей кто мне сделал? Я его и обстираю, и накормлю, и в постель чистую уложу. Ты думаешь, я не могу быть нежной и страстной?

– Я не то хотела сказать. Так что, измена – лишь домыслы?

– Если бы! – скривилась Ольга. – Начал по вечерам где-то пропадать, то к тому зашел, то там просили помочь. А вчера… – у нее опять покатились слезы, – пришел домой, аж светится, собираемся спать, начали раздеваться, а у него… У него рубашка и исподнее в женской крови! Ну ты же понимаешь? И хватило совести так вернуться?! И та лахудра даже не застирала!

– А Иван как это объяснил? – спросила Варя, одной рукой обнимая сестру за плечи.

– А никак! Глаза вытаращил и стоит красный как рак. А что ему? Глаза у Серка занял и хлопает ими, бесстыжий! Ой, что мне делать? Как ту змеюку вывести на чистую воду? – заголосила Ольга.

– Даже не знаю, что посоветовать, – вздохнула Варя.

– Я знаю, к кому он бегает! Говорят, Одарка опять беременная! Вот тебе и вдова! Пятеро детей у нее, и шестого скоро в подоле принесет! Мой жеребец точно там побывал! Я прослежу за Иваном, я его выслежу! А ей не только патлы, а и те большие сиськи поотрываю! – возбужденно затараторила Ольга. Варя рассмеялась. – А тебе смешно? Да? Над горем сестры смеешься!

– Глупенькая ты моя! – смеясь, сказала Варя. – Эх, ты! Глупый поп тебя крестил, сестричка! Насочиняла невесть что! Подумай сама: если Одарка беременная, то откуда у нее женская кровь?

– И правда! – облегченно выдохнула Ольга и улыбнулась. – Злость совсем затмила разум. Одарка ни за что могла бы ходить с разбитой мордой. Все равно нужно выяснить, действительно ли она ожидает ребенка.

– Вот и выясняй. Лучше не следи за мужем, а будь с ним помягче, – сказала Варя. – Так мы пойдем детей знакомить с Сашком или так и будем сидеть на этой колоде?

Глава 36

Пока Павел Серафимович приглашал Трофима поужинать вместе с ними, Маричка забавляла Маргаритку и Соню, Варя уложила спать младенца и тут же кинулась помогать матери.

– Шла бы к своему мужу, – заметила мать.

– Он сейчас в хлеву почистит и подойдет сюда, – сказала Варя.

А у мужчин опять разговоры о непосильных налогах.

– Разве же можно так над людьми издеваться?! – возмущался Трофим. – У меня не так много земли, а должен сдать шестнадцать пудов зерна! Но не вся же земля под рожью. Есть еще и огород, и садик. Как без всего этого?

– Даже не знаю, кто такие законы пишет. Наверное, тот, кто ни разу не работал в поле и не знает, как что растет, – вздохнул Павел Серафимович. – А еще, сосед, добавь ко всему денежные налоги. За каждый гектар нужно внести пятьдесят восемь карбованцев! Где их взять? Продали уже и бычка, и всех лошадей, кроме Буяна, осталась одна корова на два двора, поросенок и свинья. Еле с зятем наскребли, чтобы заплатить за землю.

– А за скот заплатили? – поинтересовался сосед. – Мы еще за землю заплатить не собрали, а за крупный рогатый скот заплатили по двадцать одному рублю за коня и за корову.

– За скот еще не платили, – грустно сказал Павел Серафимович. – Даже не знаю, из чего и как платить. Продали, можно сказать, за бесценок такую скотину! Ой-ой-ой! – Мужчина сокрушенно покачал головой. – Остались без скота, но с долгами.

– И как дальше жить? Где выпасать нашу кормилицу? На луга не пускают, потому что теперь все колхозное. И вашего сенокоса, Павел Серафимович, так жалко! Какая же там рослая трава! Еще бы можно было отаву[14] покосить, так забрали! Черти бы их взяли! А какая красивая березовая рощица была у вашей дочки! Зачем она им?

Павел Серафимович повернул голову. На пороге стояла бледная и растерянная Варя.

– Папа, так у нас забрали сенокос? – спросила она.

– Да, доченька, – мрачно ответил отец. – Дали собрать сухое уже сено, поэтому мы с Василием перевезли домой, сложили в ригу.

– А почему я ничего не знала?

– Ласточка, ты тогда была больна.

– Но теперь я здорова. Вы все знали и молчали?

– Потому что не хотели тебя волновать, – объяснил отец.

Варя замерла, словно окаменела. Так и стояла, бледная, растерянная, беспомощная, с широко раскрытыми глазами, в которых застыли слезы.

– А как же моя березовая роща? – Она обвела присутствующих взглядом. – Это же была моя роща. Как… Как они могли?

– Варя, успокойся, – мягко произнес отец. – Проживем как-нибудь. Главное, чтобы ты не болела, чтобы детишки росли здоровыми. Разве в роще счастье?

– Да, – тихо отозвалась Варя. – Было счастье, его отобрали. Имеет ли кто-нибудь право отбирать счастье у других?

– Идем к девочкам! – Маричка подошла к подруге. – Посмотри, какая тележка у них! Это мой крестный подарил Сонечке! Идем покажу! – Она взяла Варю под руку, но та не сдвинулась с места.

– Поможешь мне? – спросила она Маричку. – Хочу детей уложить спать, голова разболелась.

– Конечно! – охотно пообещала подруга.

Рядом во сне тихо сопел Василий, а Варя не спала. Уже давно ночь выкатила на небо луну, рассыпала звезды-цветы, а сон не приходил. В сердце – жгучая обида. Варя до самозабвения любила березовую рощу. Там осталась ее любовь, там она стала женщиной и познала мужчину. До этого времени могла когда угодно пойти туда, где каждое деревце хранило ее секрет. Там можно было мысленно опять почувствовать привкус тайной, но такой сладкой и незабываемой любви. Ее любовь не умерла, она лишь застряла в прошлом, а туда можно было вернуться, если пойти в рощу. Теперь ее нет. И зачем кому-то понадобился небольшой лоскут земли, где растут березки? Для них это лишь кусок отобранной земли, а для нее – частица счастья. Оказывается, можно так легко отнять чужое счастье. Что осталось? Лишь мечты. Есть ночь – и нет преград у мечты. Придется жить воспоминаниями, ночью извлекать их из глубины души, чтобы прожить прошлой любовью какой-то промежуток времени, а когда воскреснет на небе солнце – спрятать все на самое дно. И сберегать не только от посторонних глаз, от нелюбимого мужа, от родителей, но и от самой себя…

Глава 37

Не спалось глубокой ночью Кузьме Петровичу. Тихонько, чтобы не нарушить сон жены, он накинул пиджак, вышел во двор. Полная луна залила все вокруг серебром. Стояла немая тишина. Дремали деревья, даже ветер где-то притаился, чтобы не мешать им выспаться. Кузьма Петрович сел на крыльцо, запыхтел папиросой, сразу же закашлялся. И устал, а не спится. Бесконечные совещания, указания, непосильный план хлебозаготовки. Действительно, план хлебозаготовок стал безразмерным. Основная часть урожая должна распределяться по трудодням. А что распределять, когда нужно выполнить план? Если его выполнить, не останется ничего. Колхозники на себе ощутили ухудшение. За прошлый год большинство из них заработали по сто тридцать трудодней и больше, но с ними рассчитались не полностью. А из этого урожая что давать? Нужно еще и на посев что-то оставить. Что? Даже если учесть то, что сдадут единоличные хозяйства, все равно есть угроза срыва плана.

Появилась тьма нищих, которых здесь называют попрошайками. Город кишит ими. Ходят с протянутой рукой и старые, и молодые женщины, и дети. В городах им мало подают, поэтому попрошайки пошли по селам. Но и здесь людям хорошо как собаке на привязи. Не смогут крестьяне осилить налоги, никак не смогут! А если сдадут, то с чем останутся?

Уже сейчас колхозники начали трудиться без желания. На днях кто-то в веялку засунул палку, веялка поломалась и несколько дней простаивала. На работу идут нехотя, бригадиры ходят по хатам каждое утро и сгоняют людей в колхоз. Дошло до того, что одну женщину, которая выработала меньше всего трудодней, на собрании бригадир в наказание при всем народе облил чернилами. Женщина краснела и плакала от стыда. А в чем ее вина? Конечно, на работу нужно ходить, нельзя прогуливать, но каждый пытается собрать дома урожай на оставшемся куске земли. А еще огороды имеются, тоже нужно все собрать. И хозяйства имеют, ведь надо же не только есть, но и налоги заплатить. И яйца необходимо сдать, и мясо, и деньги где-то взять – в колхозе же деньгами не платят. И дети у каждого дома, а их надо и обуть, и одеть, и в школу в чем-то послать. Жалко, очень жалко ту женщину, облитую чернилами. Лупиков сказал, что все правильно, нужно использовать все средства борьбы с саботажем. Согласен, но какой саботаж у этой несчастной женщины, у которой семеро детей и больной муж?.. Не так ли понимает он, парторг, политику партии?

Сколько уже стоит пустых хат, хозяева которых покинули село? Не одна и не две. А дальше что будет? Города разрастутся, а села исчезнут? Нелегко сбить людей с проторенной годами дороги жизни, но покидают родительские дома. Безысходность толкает на такой шаг, желание спасти не только себя, но и своих детей. И все не выходит из головы вчерашнее совещание. На нем их ознакомили с постановлением ВЦИК[15] и СНК[16] СССР от седьмого августа «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперативов и об укреплении общественной (социалистической) собственности». Этот закон за кражу колхозного имущества предусматривал радикальные меры наказания. Не важно, сколько украли, – расстрел с конфискацией всего имущества. И только при смягчающих обстоятельствах – лишение свободы на срок не менее десяти лет, и тоже с конфискацией. А колхозники воруют. Немного, но какую-то горсточку зерна да и принесут домой в кармане. А как оно будет дальше? Неужели и правда за мешок зерна расстреляют? Люди и так стали злые, а что дальше?

Глава 38

Иван Михайлович четко придерживался указаний, поступавших «сверху». Только ознакомили их с постановлением Луганского бюро горкома КП (б) У от тридцать первого августа тридцать второго года, как уже первого сентября он выполнил указание на месте. Это постановление указывало на недопустимость расходования хлеба на общественное питание в столовых колхозов, а если такой приказ появился, значит, подлежит немедленному выполнению. Выходит, что не хватает государству хлеба, нужно затянуть пояса. С первого дня осени перестали в колхозе кормить людей. Не стало неожиданностью то, что после этого сразу многие крестьяне начали писать заявления о выходе из колхозов. Никак не хотят понять, что не все коту масленица.

Одних заявлений им показалось мало. Старый вояка Пантелеймон, из которого уже труха сыплется, подбил нескольких колхозников написать письмо, как он выразился, «высшему начальству». Лупиков достал из папки скомканную бумажку. На пожелтевшем листке из ученической тетради было написано: «От имени всех хозяйств, которые выбыли из организованных колхозов». Глянь, куда загнули! Уже не от себя, а от имени всех хозяйств пишут! Наглецы! Иван Михайлович вытер платочком лоб, покрывшийся испариной. Как только начинает волноваться, сразу сильно потеет. Вот напасть! Чекист поправил кобуру, продолжил чтение: «Наша местная власть села категорически отказывается возвращать нам сельскохозяйственный инвентарь, живой скот, а также разное имущество, которое мы внесли в колхоз. На нашу просьбу власть отказалась вернуть яровой клин. В колхозе нас перестали кормить, а оставшийся в хозяйстве скот негде выпасать. Все это вызывает большое беспокойство у людей. Просят бедняки, в чем и расписываются три лица за всех. М. Селезнев, М. Руденко, Х. Васильченко». Вот как! За всех расписались и вручили эту писульку ему, чтобы отдал начальству в районе. Идиоты! Лупиков разорвал бумажку на мелкие кусочки. Пусть ждут ответа! И написали письмо не самые работящие. Сам слышал, как насмехался Селезнев, приговаривая: «Так, сказал бедняк, в колхоз пойду, работать не буду». И если бы это была лишь шутка! Идут на работу, чтобы нажраться, а не трудиться. Как только перестали кормить – сразу же написали заявления. Нечего делать, вот и пишут просьбы то принять, то выйти из колхоза. Для них, для их детей все делается!

После сбора урожая на поле осталось немало колосков. Организовали их сбор. Пионервожатый из школы на подводе возил старших детей на поле. Дети собирали колоски и за день загрузили две или даже три подводы. За это детям давали поесть. Один мальчишка, Мишка Стрижановский, брал зерна пшеницы и бросал в рот. Так наелся, что не мог сходить в туалет. Три дня терпел, не признавался родителям в своей беде, а потом пришлось. Чего только родители ему не делали! И соседи приходили, чтобы помочь, а все напрасно. Ревет парень, потому что все у него болит. Отец говорит, что они бедствуют, не хватает пищи, парень несколько дней не ел, вот и дорвался до зерна, как муха до меда. Наконец спасла его Улянида. Поставили парня раком, а она выковыряла утрамбовавшееся непереваренное зерно обычным шилом. И смех и грех!

Так им и того мало. Снова и снова посылают детей с сумками собирать оставшиеся колоски. Знают, что взрослых за это арестуют и посадят за решетку или оштрафуют на большую сумму, поэтому отправляют несовершеннолетних. И охрану на полях выставили, дали им лошадей, кнуты, но ничем людей не остановишь. Только отъедет объездчик, дети из кустов выскакивают с сумками и второпях собирают колоски. Охранники их не жалеют, добросовестно выполняют свою работу. Догоняют на лошадях детей, те, перепуганные, визжат, как мыши разбегаются, а они кнутом как огреют по спине одного, второго, третьего. Кровью умоются, день-два дома отлежатся, залижут раны и опять айда на поле. А посылают их родители, не понимающие, что это – общественная социалистическая собственность, на которую нельзя посягать.

Ничему не научил их даже случай с колхозницей Ганной Конюховой. Это произошло, когда еще не весь урожай был собран. Женщины повадились ночью ходить на поля и состригать колоски. Таких воровок прозвали «парикмахерами». Пошла и Ганна на ночь глядя на поле с сумкой и ножницами. Надеялась на удачу, но спелось не как хотелось. Поймали ее на горячем, положили на весы те колоски, а она целых пять килограммов общественного имущества успела заграбастать. Конечно же, пришлось доложить в район. Конюхова плакала и клялась, что больше не будет, но дело сделано. Ее повезли из села в районную милицию под конвоем сразу же, даже домой не пустили. Учитывая, что у нее дома осталось шесть душ детей и больная мать, приговорили ее к трем годам заключения.

Но даже этот случай ничего не изменил. Колхозники так и смотрят, что где плохо лежит, чтобы стащить. Бригадир, честный комсомолец Михаил Черножуков, собственными глазами видел, как на току Карп Синицкий насыпал в мешочек пшеницу и где-то в кустах спрятал, чтобы потом забрать домой. Михаил честно исполнил свой общественный долг – сразу же доложил председателю колхоза. Видно, за то время, пока бригадир отлучился, Карп успел тот мешочек кому-то из домашних передать, так как не нашли его в кустах. Привели Синицкого в правление колхоза. И не просто так привели. Семен Семенович, председатель сельсовета, и Михаил накинули вору на шею ремень и так вели, чтобы все видели. А Михаил еще и палкой бил по спине! Привели Карпа, начали допрос, а он отказывается. Не брал, мол, ничего, и все! Его и били, и бросали на пол, все напрасно. Ночь продержали в холодном подвале, но и на утро колхозник не сознался в краже. Пришлось перетянуть его поперек спины пару раз палкой и отпустить. Поплелся домой согнутый в три погибели, как побитая собака. Уверен, что и этот случай ничему не научит колхозников.

А тут еще головная боль – план хлебосдачи, который на грани срыва. Этого нельзя допустить! Павел Черножуков сдал зерно, выполнив план по налогу, а вот его брат Гордей заплатил налог зерном лишь наполовину. «Больше от меня ничего не получите!» – со злостью бросил он. Видите ли, у него двое детей! Да что, у него одного? Отобрали сенокос, но сам он бочарничает, а жена шьет, поэтому имеют достаток. Нужно к таким саботажникам принимать кардинальные меры, поскольку и сам не хочет платить налоги, и других подстрекает. Михаил все доложил, а не верить честному комсомольцу, преданному коммунистическим идеям, нет оснований.

Глава 39

Уже третий день держал осаду в своей хате Гордей Черножуков вместе с семьей. Двух лошадей и корову он загнал в сени, нанес туда сена и запасся водой. Заперся изнутри и никого не пускал.

– Никто не имеет права заходить в мою хату! – отвечал мужчина через закрытые двери правлению колхоза.

За плотно завешенными окнами вечером не было видно даже света от лампы. Иногда из дымохода поднимался дым, очевидно, готовили есть. Лупиков сам не раз приходил, громыхал в двери, хозяин посылал его ко всем чертям и отвечал, что никаких налогов от него не дождутся. Приходил в усадьбу и брат Павел, но и ему Гордей не открыл двери. На третий день Лупиков приказал комсомольцам выбить оконные стекла и вытянуть оттуда бунтаря, но только ребята ударили обухом топора по окну, оттуда послышалось гневное:

– Отойдите все, стрелять буду!

И действительно, прозвучал ружейный выстрел. Лупиков приказал выломать двери. Комсомольцы нашли в сарае железные ломы, ударили ими по дверям. Опять выстрел – и уже у одного парня из руки хлюпнула кровь. Иван Михайлович дал отбой.

На следующий день в село после обеда приехала подвода с вооруженными людьми. За ней сразу же побежали люди к месту приключения. Павел Черножуков как раз собрался в это время в усадьбу брата.

– Гордей! Понаехали вооруженные люди! – крикнул он через двери. – Отдай им все! Как-то проживем! Ты меня слышишь?

– Ничего я не отдам! – послышалось в ответ. – Пусть едут отсюда вон! Это моя хата, и я в ней хозяин!

– Брат, они могут вас расстрелять. У тебя же двое детей. Подумай о них.

– Я о них всю свою жизнь думал. Иди домой, брат.

Сказал – и больше не захотел разговаривать. Лупиков перебросился парой слов с приезжими и приказал людям отойти.

– Вас расстреляют здесь! – говорил он, отгоняя толпу подальше. Лишь Павел Черножуков не сдвинулся с места.

– И ты тоже отойди! – приказал чекист и хотел толкнуть мужчину, но тот так глянул на него налитыми ненавистью глазами, что Лупиков сразу же опустил руки.

– Не трогай меня! – прошипел мужчина.

– Ну и стой, как болван, – сказал чекист. – Может, одна пуля и тебе достанется.

Вооруженные люди предупредили, что будут стрелять, если Гордей добровольно не сдастся.

– Не дождетесь! – крикнул он. – Я тоже буду стрелять!

Зазвенело разбитое оконное стекло, и в дыре показался ствол охотничьего ружья. Гордей выстрелил.

– Если кто-то сделает шаг вперед, – послышалось из окна, – я заживо сожгу себя и свою семью! – предупредил Гордей. – Не берите грех на душу!

Посоветовавшись между собой, вооруженные люди нацелили винтовки и наганы в сторону хаты.

– Позвольте мне еще раз обратиться к брату, – попросил Павел Серафимович.

Лупиков дал добро. Мужчина сделал несколько шагов вперед.

– Стой там, брат! – услышал он голос Гордея.

– Гордей, не делай глупостей, прошу тебя, остынь, – попросил Павел.

– Я свое слово сказал! Пусть убираются вон, или я всех сожгу!

– Отдай мне детей. Пожалуйста! Они ни в чем не виноваты.

– Мы жили вместе и умрем вместе! Не дают нам жить, как мы хотим, так зачем нам такая жизнь?! Не так ли? – обратился он уже к жене.

– Живыми мы не выйдем, – послышался женский голос. – Пусть убираются, я уже все поливаю керосином!

И действительно, послышался запах разлитого керосина.

– Детей пожалейте! – в отчаянии закричал Павел. – Не губите невинные души! Отдайте их мне!

Послышался первый, за ним второй выстрелы с улицы. Павел хотел кинуться в хату, услышав перепуганный визг детей, но мужики схватили его под руки, не пустили.

– Брат! – диким голосом закричал Павел Серафимович, увидев, как внутри хаты вспыхнуло яркое пламя.

– Прощай, Павел! – крикнул напоследок Гордей. – Прощайте, люди! Не поминайте лихом!

Уже через мгновение внутри все пылало. Отчаянные человеческие крики быстро стихли. Дольше ржали напуганные кони, угрюмо ревела корова, но и те смолкли. Люди кинулись тушить пожар, но жадный огонь быстро поглотил и человеческие жизни, и само жилище, которое недавно было наполнено голосами, щебетом детей и стрекотом швейной машинки.

– Что же ты наделал, Гордей… – сокрушенно произнес Павел Серафимович.

Мужчина прикрыл лицо фуражкой, то ли чтобы не видеть, как в пламени исчезла жизнь родного человека, то ли чтобы люди не заметили его слез.

– Папочка, не надо, – услышал он рядом голос Вари, только что прибежавшей на пожар.

Павел Серафимович вытер фуражкой лицо, взглянул на заплаканную дочку.

– Идем домой, – попросила она осторожно. – Не надо смотреть.

– Не могу! – отчаянно покачал головой. – Там мой брат. Я никуда не пойду.

– Папа, его уже не вернешь.

– Не пойду.

– Но у тебя же есть мы, – продолжила Варя. – Дома мама с ума сходит, ожидая тебя. Я на нее оставила детей, твоих внуков.

– Иди домой.

– Мы не сможем жить без тебя, – тихо сказала Варя. – Ты нам нужен. Что мы будем без тебя делать?

Посмотрел дочке в глаза. Там отчаяние и надежда одновременно.

– Идем домой, – вздохнул он и бросил последний тоскливый взгляд на догоравшую хату.

Глава 40

Варя взяла младенца на руки и пошла с отцом навестить сестру. Павел Серафимович был в плохом настроении. Налоги по мясу платить было нечем. Остались в хозяйстве на две семьи конь, корова и одна свинья. Зарезать корову – нечем будет кормить детей. Коня? Как тогда пахать землю? И вообще, без коня никак нельзя в хозяйстве. Остается свинья. Но нет ни кусочка сала, ни мяса. По двору бегает несколько кур, да и то для того, чтобы собрать яйца на налог. Сами уже и забыли, каковы яйца на вкус. Пока еще есть зелень, куры пасутся, а чем их кормить зимой? Зерно пошло на налог. Осталось дома так мало, как никогда еще не было. Как ни крути, а не хватит даже на посев. А где брать хлеб? Огород убрали, наквасили капусты, огурцов, есть картошка, свекла, но как же без хлеба? И урожай собрали неплохой, стояла в поле рожь, как в строю! А какое было зерно! Не зерно, а янтарь! Сердце рвалось на части, когда сдавал его в колхоз. Недаром говорят: «Не тот хлеб, что в поле, а тот, что в кладовой». А в кладовой почти пусто. Чуяло сердце: наступают тяжелые времена…

– Видите? – Ольга вместо приветствия показала на кровать.

Там на животе лежал ее старший сын, двенадцатилетний Василько. Вся спина мальчика была исполосована кнутом. Длинные полосы ран кровоточили, и паренек тихонько стонал.

– Вот что с моим ребенком сделали! Совсем искалечили!

– Василек, солнышко. – Варя погладила чуб мальчика. – Опять за колоски побили?

– Ага, – всхлипнул он. – Не заметил объездчика, а он налетел, да так меня отхлестал!

– Подлюга! – возмутился Павел Серафимович. – Поднял руку на ребенка! Чтоб она у него отсохла! Не надо больше ходить, если еще раз поймает – забьет до смерти.

– Конечно! – вмешалась Ольга. – Не ходить? А есть что зимой будем? Нигде ничего нет! То, что дали на трудодни, вот-вот доедим, а что потом? Посевное зерно молоть на муку? Сейчас работаем за «галочку» в учетной тетради, ведь уже и грамма зерна на трудодни не дают.

– Может, потом выдадут? – спросил отец.

– Дадут! – хмыкнула Ольга. – Догонят и еще дадут! Все зерно вывозят в район, кладовые пустые уже сейчас. Только дураки и мои родственники ждут чего-то на трудодни.

– Но в колхозном хозяйстве должны оставаться какие-то запасы, – заметил Павел Серафимович.

– Должны-то должны, но все абсолютно вывозят. Раньше как было? Утром разолью всем попить молока, нарежу по краюхе хлеба, а потом так-сяк подъедим в колхозе. А теперь дудки! То хотя бы старших детей кормили в школе, а теперь нет. А еще же надо что-то и ужинать. К тому же Оксанка остается с кем-то, ее надо накормить. Не бросишь дома одного четырехлетнего ребенка? Когда хлеба было вдоволь, испечешь, бывало, то какой-то пирожок, то вареничек слепишь, то блинов поджаришь, а теперь вся надежда на огород. Если так и дальше пойдет, то картошку до Нового года съедим и положим зубы на полку, – жаловалась Ольга. – Хотела сама ночью пойти посрезать колосков, но что-то страшно. Думаю, если меня посадят, то дети пропадут. Поэтому и посылаю старших на поле собирать колоски. Если повезет, то приносят пару сумок. А этого как раз хватает на то, чтобы пару буханок испечь.

– И когда уже все это кончится? – покачал головой Павел Серафимович.

– У Михаила надо спросить, – подколола Ольга. – Он теперь сапоги руководству так лижет, аж причмокивает!

– Часто видишься с ним? – глухо спросил отец.

– Каждый день. Он же у нас бригадир! Хотя бы раз спросил, как мы живем.

– Что же, Василек, с тобой будем делать? – Павел Серафимович сменил больную для него тему разговора. – Как же тебе помочь?

– Может, я схожу за Улянидой? – предложила Варя. – Пусть какой-то мази даст, чтобы раны помазать.

– Сходи, Варя, – ответил отец, – попроси, пусть сюда придет, а сама иди уже домой.

– А вы, папа?

– Я дождусь знахарку и тоже пойду, – ответил отец.

– Сходи, пожалуйста, – попросила Ольга, – а то мы своего отца не дождемся и до ночи.

Варя задержалась возле калитки Уляниды – никак не могла снять с нее крючок. Хотела уже позвать женщину, но вдруг двери хаты открылись, оттуда выскочил мужчина и побежал куда-то огородами. Все произошло так быстро, что Варя не успела разглядеть мужчину, но его фигура ей показалась очень уж знакомой.

– Чего стоишь? – выглянула Улянида. – Заходи.

Варя одной рукой едва управилась с непослушным крючком, осторожно держа ребенка, зашла в хату, поздоровалась. Улянида молча указала на стул.

– У тебя в сенях столько трав! – заметила Варя.

– Да.

– И когда ты успеваешь их собирать?

– Утром. Днем. Иногда ночью на кладбище.

– О господи! – испуганно сказала Варя. – И не боишься?

– Бояться надо живых, а не мертвых.

– А что ты так светишься? – улыбнулась Варя. Лишь теперь она заметила веселые искорки в глазах женщины. – Ты никогда такой не была! Ну-ка сознавайся!

– Сгораю от любви, – ответила, как всегда, коротко.

– Ты влюблена?!

– Да.

– И кто же он?

– Любовь существует лишь для двоих, – загадочно произнесла Улянида, и Варя впервые заметила ее несмелую, но такую счастливую улыбку.

– Это понятно. Поэтому ты не признаешься, кто твой избранник?

– Третий может навредить.

– Всегда ты говоришь загадками, – обиженно сказала Варя. – Вы же когда-нибудь поженитесь?

– Нет!

– Почему?

– Любовь – не только радость. Любовь – это и боль, – отрезала, и снова молчок.

Хорошо зная Уляниду, Варя не стала допытываться дальше, попросила пойти полечить Василька. Женщина молча направилась в кладовую, а Варя пошла домой. Знала: от Уляниды уже не услышит ни слова.

Варя вышла в садик, села на скамью, опершись спиной на ствол яблони. Она покормила грудью малыша. Ребенок, чмокнув несколько раз губками, сладко заснул, чувствуя материнское тепло. Солнце лениво скатывалось вниз, сообщая об окончании еще одного дня. За деревьями, на взгорье, как на ладони, растянулся хутор Надгоровка. С десяток хат примостились среди деревьев в один ряд. Варе нравилось смотреть вечером на хутор. Когда надвигалась темнота и в окнах зажигали свет, хатки растворялись, будто куда-то исчезали, оставив после себя светящиеся оконца, которые становились похожими на рассыпанные бусинки. Сейчас еще не наступил вечер, потому хаты издалека смахивали на ласточкины гнезда, прилепленные на обрыве реки. Постепенно стихал сельский гомон. Только слышалось, как кто-то точит топор и у кого-то лает собака…

Глава 41

Возвращаясь домой от старшей дочки, Павел Серафимович пошел по узкому переулку. Он издалека узнал Михаила, который шагал навстречу. В другой раз сын свернул бы куда-нибудь, как делал это всегда, чтобы не встретиться с отцом, но сейчас ему некуда было деться. Павел Серафимович поравнялся с сыном, вежливо поздоровался.

– Добрый вечер, Михаил!

– Добрый! – буркнул тот в ответ, но дальше не прошел, остановился.

– Как ты?

– Хорошо. А вы? – спросил, не поднимая головы.

– Зашел бы, узнал.

– Нет времени.

– Говорят люди, на задних лапках ходишь перед руководством?

– Не ваше дело! – огрызнулся.

– Ну хорошо, это твое дело. А как там детишки?

– Тоже хорошо, – мрачно отозвался Михаил.

– Мы с матерью уже соскучились по ним. Мать сколько раз приходила, чтобы увидеть внуков, приносила гостинцы, так твоя жена не пустила ее на порог.

– Не надо нам от вас ничего! – отрубил Михаил.

Больно резанули эти слова по самому сердцу, но Павел Серафимович молча проглотил обиду.

– Они же наши внуки, родная кровь, – спокойно заметил отец. – Семья Черножуковых всегда было дружной.

– Прошли те времена.

– Так ты, как я понимаю, отрекся от своих родителей? – Отец поставил вопрос ребром.

– Зачем такие громкие слова? Отрекся, не отрекся. Я – комсомолец, строю новую светлую социалистическую жизнь, а такие, как вы, мешают, тянут назад.

– И чем же, Михаил, я тяну назад?

– Тем, что трясешься над своим богатством! Вцепился в землю руками и ногами и не видишь, что уже все впереди, а ты остался где-то позади.

– Кто впереди?

– Коммунисты, комсомольцы, колхозы в конце концов!

– В вашем колхозе, который впереди, земля сорняками поросла, скотина ревет голодная, лошади тощие, как клячи, детей кнутами порют, и нет у вас хозяина, нет!

– Все будет, но не сразу.

– Возможно, – согласился отец.

– Поймите, – сказал Михаил, глядя куда-то на огороды, – лучше уже сейчас вступить в колхоз и все добровольно отдать.

– Я и так все отдал, заплатив налоги.

– Неужели? – спросил Михаил с напускным удивлением. – Я же знаю, у вас всегда есть большие запасы.

– Были когда-то.

– Все равно у вас все отберут.

– Уже нечего брать, – сказал отец. – Так что передать матери? Ты проведаешь ее?

– Я не приду, – заметно смутившись, ответил Михаил.

– Плохие мы с матерью стали, – насмешливо произнес отец. – Брезгуешь нами, кулаками?

– Ты сам ответил на свой вопрос, – сказал Михаил. Поправив фуражку, он быстро ушел.

Будто кипятком обдали Павла Серафимовича, даже сердце похолодело от обиды. Потихоньку поплелся домой. Дойдя до усадьбы, свернул в сторону, пошел к озеру. Грузом лег на сердце разговор с сыном. Как о нем рассказать жене? Слышал не раз, как плачет по ночам в подушку. Оно и понятно: мать! Родила в муках, выкормила грудью, выпестовала, вырастила, а он теперь волком смотрит на нее. Осунулась она от волнений и печали, жалко ее. Даже представить невозможно, как ей больно за сына. И не рассказать о встрече с ним нельзя, а сказать – еще больше разбередить рану.

Павел Серафимович долго сидел на берегу озера. Остывали мысли. Уже висела луна в синем вечернем небе, залив светом все вокруг, а мужская фигура оставалась неподвижной. Даже лунный звездный вечер не мог избавить мужчину от тяжелых раздумий. Железная тоска все еще давила на сердце. Он взял камешек, швырнул в озеро. Раскрылся веер янтарных водяных блесток. Если бы так можно было тоску рассыпать по воде, чтобы она разошлась кругами, развеялась!

Бросив последний взгляд на блестящую поверхность, Павел Серафимович пошел домой. Какое-то внутреннее чутье ему подсказало, что приближается что-то серое, неизвестное, ужасное. Еще нельзя было четко разглядеть черты этого кошмара, но было ясно, что он потерял еще одного дорогого человека.

Глава 42

Варя понемногу отодвинулась от мужа, прислушалась. Василий крепко спал. Она тихонько поднялась с постели, пригнувшись подошла к детской кроватке. Маргаритка спала, положив ладошку под щечку. Маленький Сашко сопел рядом, забросив ручонки вверх. Хотелось поцеловать их теплые щечки, но дети могут проснуться, и тогда все пропало. Варя нащупала приготовленную с вечера одежду, быстро оделась. Осталось только незаметно выскользнуть из хаты. Еще одно мгновение волнения – и Варя во дворе. Она забрала лопату и мешок, которые заранее припрятала за хатой, вышла на улицу.

Село будто вымерло, но Варя знала, что это обманчиво. Под сенью темной ночи, когда тучи поглотили луну и звезды, многие не спят. Придется ожидать Ольгу на скамье. Варя обернулась мешком, привязала его к животу передником, чтобы не было заметно. Еще никуда не пошли, а уже страшно. Намеревалась прожить честно, даже была уверена, что не придется лгать родным, но жизнь такая непредсказуемая.

Недавно отец послал мать переночевать у Ольги, так как все ее дети простыли и заболели и нужно было дать сестре отдохнуть ночью. Мать пошла, чтобы побыть там ночь и остаться с детьми на день, пока Ольга будет на работе, а Варя что-то заподозрила. Ночью, как всегда, она не спала, отдавшись в плен неосуществимых мечтаний, когда услышала ржание Буяна. Она вышла из хаты, из-за угла дома увидела, что отец забрал коня и племенного быка ценной симментальской породы, повел со двора скот. На телегу он положил свой новый кожух, прикрыл его соломой. Варя догадалась, что отец поехал в город на базар. Вернулся он на следующий день после обеда. Варя заметила, что отец с телеги брал мешки с зерном и носил их в кладовую. Конечно же, кожуха уже не было, как и быка.

В тот же день он быстро сдал зерно на налоги. Вечером с напускной радостью сообщил родным, что заплатил налоги деньгами и зерном и у них еще осталась рожь по крайней мере на посев. Варя промолчала. Только она знала тайну. Того зерна, которое они вырастили и собрали, не хватило для уплаты налогов, поэтому отец принял решение пойти на обман, жалея родных. Неизвестно, как ему удалось так распродаться, потому что еще в августе объявили закон о спекуляции, по которому можно было получить от пяти до десяти лет заключения. В городе не удавалось ничего ни продать, ни купить, поскольку действовала карточная система. Наверное, отца оберегал ангел-хранитель, сжалившись над главой семейства, который так щадил свои родных.

Варя была уверена, что денег, вырученных от продажи бычка, не хватило бы на уплату налогов и покупку зерна. Вероятнее всего, отец опять поменял царские червонцы. Бедный, строгий и добрый папа! Видя, как волнуются его близкие, как переживают, что не смогут оплатить налоги и его арестуют, он пошел на такой шаг. Никто не заметил его святой неправды, кроме Вари, которая никогда об этом не скажет. Отец радовался как ребенок, когда мать довольно осмотрела кладовую, где золотилось зерно, когда улыбнулась его дочка, сказав, что теперь все будет хорошо…

– Ты уже здесь? – потихоньку спросила запыхавшаяся Ольга.

– Идем? – поднялась Варя, взяв лопату.

– А я еще и молоток прихватила, – сказала Ольга. – За пояс юбки спрятала.

– Зачем?

– А если нас поймают? Ты думаешь, я так просто сдамся?

– И что ты будешь делать молотком? – со страхом спросила Варя, едва успевая за сестрой.

– Сама догадайся!

Дальше пошли молча. Село будто вымерло, но женщины знали, что не только они не спят глухой ночью. Нужда гонит людей на колхозные поля собирать остатки урожая. Нужно быть осторожными, потому что даже на этих полях могут поймать и посадить за решетку за кражу государственного имущества. Уже действует треклятый закон, который в народе окрестили «законом о пяти колосках».

Женщины добрались до посадки, присели отдохнуть за кустами терна. Они до боли в глазах всматривались в пространство, но стояла такая темень, хоть глаз выколи. Они долго прислушивались к каждому шелесту, прежде чем направиться на поле. Молча перекрестились и, согнувшись, будто это делало их менее заметными, пошли вперед. Сразу же руки вместо стерни нащупали пашню. Сначала они даже не поняли, что это такое. Ольга прошептала Варе:

– Я не могла ошибиться. Здесь была посеяна пшеница.

– А ты уверена? – Варя продолжала водить рукой по земле.

– Они перепахали! – поняла Ольга. – Здесь еще столько осталось несобранных колосков, а эти твари их закопали!

Ольга схватила сестру за руку, потянула назад, под защиту кустов и деревьев.

– Что теперь делать? – спросила шепотом огорченная Варя.

– Пойдем дальше. Следующее поле было засажено сахарной свеклой. Думаю, что тебе она тоже не будет лишней, – ответила Ольга с оптимизмом.

– Конечно! Детям нужно сварить сахар.

– Так пойдем дальше по посадке, – скомандовала Ольга.

Натыкаясь на ветки деревьев, обдирая руки колючками терна, женщины достигли поля, где росла свекла.

– Ее недавно собрали, – пояснила Ольга, – поэтому еще не все остатки по ночам растащили. Думаю, что свекла лучше, чем картошка, – подытожила женщина, потому что они планировали собрать немного колосков и успеть раздобыть хоть по полмешка картошки.

Добравшись до поля, где до недавнего времени росла свекла, вслушались в тишину.

– Идем! – Ольга дернула сестру за рукав.

Они на ощупь находили небольшую свеклу, оставшуюся в земле. Ботвы на ней уже не было, поэтому приходилось ее выкапывать. У Вари от волнения сердце так гудело в груди, что испуганной женщине казалось, будто его удары слышно вокруг. Встав на колени, она впопыхах тыкала в землю лопатой, доставала свеклу и бросала в мешок. Накопала уже почти полмешка, когда ей послышались отдаленные человеческие голоса. Варя подползла к сестре, указала пальцем туда, где, наверное, были люди. Сестра прислушалась. Ольга приложила указательный палец к губам и кивнула сестре: «идем». Женщины перебросили мешки через плечи, быстро побежали в посадку. Сидели молча, вслушиваясь в приближающиеся звуки. Через какое-то время стало понятно, что на поле такие же, как они, люди.

– Они тоже выкапывают свеклу, – прошептала Варя. – Скорее всего, это из нашего села. Может, пойдем и мы?

– Ты что?! – Ольга покрутила пальцем у виска.

– Они тоже воруют.

– Ну и что? Завтра же утром на тебя донесут в сельсовет.

– Но они точно такие же, как и мы.

– Не будь ребенком, Варя, – шепотом сказала сестра. – Люди стали злые, каждый заботится лишь о себе. Пойдем лучше еще на одно поле. Здесь недалеко росла кукуруза. Если повезет, то соберем немного початков.

Варя согласилась. Неся на плечах тяжелый мешок, она думала о своих детях. Если донесет его домой, то будет немного сахара, даже не сахара, а сладкого варева. Скоро уже подойдет время подкармливать Сашка, и к каше надо добавлять сахар. Сколько же варева выйдет из той свеклы, что в мешке? Если даже два килограмма, то и это хорошо. А если найдет несколько початков кукурузы, то можно будет ее смолоть и сварить детям кашу на молоке. Она сделает все возможное и невозможное, только бы дети были сыты. Успокаивая саму себя, Варя мужественно тянула мешок, едва успевая за проворной и сильной сестрой. И правда, им посчастливилось найти с десяток небольших початков.

– За колосками уже не пойдем, – сказала Ольга, когда отошли на безопасное расстояние. – Нужно все это спрятать, чтобы мои дома не заметили. Вот жизнь пошла! Идешь воровать и всех боишься! Шарахаешься от охраны, боишься людей, с которыми живешь рядом всю жизнь, придешь домой – от своих прячешься.

– Пусть я прячусь, – сказала Варя, – потому что родители никогда бы меня не отпустили, а ты чего боишься своих?

– Мои – честные колхозники. В погребе почти пусто, по кладовой ветер гуляет, а им хоть бы что. Совсем не думают, как дальше жить, – рассуждала Ольга, идя по дороге к селу. – Как вспомню, сколько запасов всегда было у родителей! Хоть и горбатились с утра до ночи, зато знали, что голодными и голыми никогда не будут. А тут спрашиваю своих, как будем жить дальше, а они в ответ: «Как все, так и мы. Советское государство о нас позаботится». Ну что, не дураки?

– А если проснутся, а тебя дома нет?

– До утра будут спать как дети, – многозначительно улыбнулась Ольга.

– Откуда ты знаешь?

– Если говорю, то знаю. Я их вечером напоила маковым настоем, – объяснила сестра. – А ты что скажешь мужу, если заметит твое отсутствие?

– Надеюсь, он не проснется. Василий устает, потому что ходит помогать своим старикам, да и дома работы вдоволь. Обычно он спит крепко.

– Все. Сейчас войдем в село и молча разойдемся по своим улицам. Не иди вдоль дворов, а то всех собак разбудишь, – поучала Ольга. – И по дороге не иди. Перебегай от дерева к дереву, присматривайся и прислушивайся. Если кого-то увидишь, сразу бросай мешок и ступай себе. Если и найдут, скажешь: «Это не мой». Пусть тогда докажут, что это твое. Поняла?

Варя закивала. Сестра быстро исчезла в темноте. Женщина по совету Ольги побежала по улице. Никогда дорога домой не была такой длинной. Казалось, что она тянется бесконечно, а деревьев оказалось так мало. Перебегая от куста к кусту, от дерева к дереву, насмерть перепуганная Варя добралась до дома. Лишь перед погребом освободилась от груза, устало села на мешок. Тяжело дыша, поблагодарила Бога. Отдышавшись, на ощупь забралась под крышу над погребом. Здесь лежали спички и стояла лампа, но женщина не стала ее зажигать. Подняла крышку, потянула за собой мешок по ступенькам вниз. Зная, в каком закроме что лежит, положила принесенную свеклу к домашней. Добытую кукурузу сложила под крышей для просушки.

Варя в сенях сполоснула руки в миске с водой, умыла пылающее лицо. Она никогда ничего не воровала – так приучили ее родители. Если Ольга возьмет ее с собой, то она опять пойдет. Главное, чтобы не узнали родители. И еще – чтобы не поймали. Верила, что не опозорит своих родителей и на семейство Черножуковых никогда не поставят клеймо воров.

Глава 43

Только Черножуковы облегченно вздохнули, совместными усилиями заплатив налоги с двух дворов, как им вручили бумагу, где шла речь о «встречном плане налогов».

– К нам одним такие требования? – спросил Павел Серафимович, прочитав бумаги.

– И к вам, и к Мовчанам, и всем тем, кто не вступил в колхоз, – объяснил посыльный.

– Передай, что я уже все оплатил, – сказал Павел Серафимович. – Больше от меня ничего не получат.

– Так и передать?

– Так и передай. У меня как у латыша: только нос и душа. Скажи, что нечем платить.

– Хорошо, – сказал посыльный.

Сразу же прибежал сосед Трофим Мовчан.

– Что делать? Как быть? – взволнованно спрашивал он. – Я еще те налоги не полностью выплатил, а уже надо другие платить? Хоть в петлю лезь!

– Сам не знаю, как тут быть, – обеспокоенно ответил Павел Серафимович. – Нечем платить. Я так и сказал.

– И что же с нами будет?

– Не знаю, сосед, – нахмурил брови мужчина, – и тебе не дам совета, потому что сам беспомощен.

А уже на следующее утро к нему прибежала Олеся. Запыхалась, глаза большие, перепуганные.

– Я узнала от Осипа, что на днях придут вас и Варю раскулачивать! – выпалила она на одном дыхании.

– Что? – переспросил побледневший Павел Серафимович.

– Отберут у вас и землю, и все!

– Я же заплатил налоги, – тихо, будто сам себе, сказал Павел Серафимович.

– Ой, не знаю! – сокрушалась внучка. – Услышала, что зерно будут отбирать, потому что колхоз план заготовок не выполняет. Господи! Что же это будет?

– Успокойся, детка. – Павел Серафимович овладел собой. – Ты уверена, что к нам придут?

– Да! Сама слышала, как братья между собой разговаривали. Только вы не говорите им, что я вам донесла, а то меня муж прибьет, – попросила Олеся. – Я еще вечером услышала, но не могла из дома вырваться. Ночь не спала, волновалась за вас. Еле дождалась, когда они уйдут на работу, чтобы к вам забежать.

– Не волнуйся, – успокоил он Олесю, – как-то будет.

– Может, Михаила попросить, – неуверенно произнесла девушка, – чтобы словечко за вас замолвил? Он же в колхозе не последний человек.

– Нет, – прозвучало категорически. – Я не буду становиться перед ним на колени. Он – отступник, предатель. Пусть распоряжается сам своей жизнью, Бог ему судья. А тебе, детка, спасибо.

– Может, вы успеете куда-нибудь зерно спрятать? – понизив голос, сказала Олеся. – Если придут забирать, то хоть не все вывезут.

– Я подумаю, – ответил Павел Серафимович. – А ты иди, пока твои не заметили, а то будут тебя грызть.

– Подавятся! – Олеся слабо улыбнулась. – Я такая костлявая!

Павел Серафимович созвал все семейство. Тяжело было сообщать неприятное, а пришлось. У жены сразу же горохом покатились слезы.

– Не отдам! – твердо заявила она. – Ничего не отдам!

Варя будто оцепенела. Неужели и правда все отберут? Чувство беспомощности перед неизбежным мешало ей думать, сковало по рукам и ногам. Так и сидела, прижав к груди младенца, лишь Маргарита весело что-то лопотала и бегала по хате, пытаясь поймать котенка.

– Наверное, и у моих родителей отрежут землю, – сказал Василий, – они же не вступили в колхоз.

– Куда им вступать? – хмыкнул Павел Серафимович. – Сват еле ноги переставляет, и сваха не лучше.

– Все равно – не колхозники, значит, оставят немного земли, и кончено, – объяснил Василий. – Уже из сельсовета приходили и предупреждали.

– Ни жить не дают, ни старость мирно встретить, – задумчиво сказал Павел Серафимович. – Давайте все успокоимся и подумаем, что нам делать. Будем надеяться на лучшее, но нужно подготовиться к самому худшему.

Ночью Черножуковы не спали. Погода благоприятствовала семье. Еще вечером начал моросить мелкий дождь. Разбухшее небо просеивало воду сквозь сито. Было темно и тихо. Василий с тестем выкопали посреди огорода большую яму. Варя с матерью наносили ряднами соломы, пытаясь впотьмах не наследить. Дно ямы выстлали соломой, туда сложили в мешках зерно, сверху опять покрыли соломой и только потом засыпали землей. Чтобы не видно было, где нарушена земля, свалили туда кукурузу, которую еще не успели посечь на корм скоту. Меньшую часть зерна все же оставили в кладовой, потому что не поверят, что ничего нет. После этого молча разошлись по домам. А Павел Серафимович тайком от родных перепрятал свое охотничье ружье. Надежный тайник нашел под соломенной крышей родительской хаты.

Никто в ту ночь так и не сомкнул глаз, хотя все Черножуковы прекрасно понимали: волнение ничего не сможет изменить, оно лишь крадет покой.

Глава 44

Подтянулись подводы к усадьбе Черножуковых, а за ними начали отовсюду собираться люди. Возле коня стоял Михаил Черножуков, поглаживая конскую гриву.

– Отца бы пожалел, ирод! – со злостью бросил кто-то и плюнул в сторону Михаила.

– А что? – откликнулся лысый мужик, щелкавший семечки. – Правильно делает, он же комсомолец! Хватит кулакам на нашей шее сидеть!

– И как же Павел у тебя на шее сидел?

– Тихо! Смотрите, Павла с Надеждой из хаты вывели!

– Боится За…ков, вызвал вооруженную подмогу!

– А как же?! Эти богачи так просто со своим богатством не расстанутся!

Надежда упиралась, когда вооруженные винтовками мужчины под руки вытаскивали ее из хаты.

– Пустите меня! – закричала она. – Уберите свои поганые руки!

– На вечные морозы захотела?! – бегал вокруг них Лупиков. – Так это мы сейчас организуем!

Павел Серафимович подошел к жене.

– Надя, – сказал он, – уже ничего не сделаешь. Иди ко мне.

– Я не отдам! – блеснув глазами, крикнула женщина. – Это наш дом!

– Был ваш – станет наш! – ехидно хихикнул Лупиков. – У вас вон три дома, живи, где хочешь! А здесь будет сотня[17].

– Здесь ничего не будет! – в отчаянии закричала женщина. – Здесь будет жить моя семья! Ничего не отдам, хоть убейте меня!

– Убивать тебя никто не будет. – Лупиков стал перед ней, высокомерно задрал нос. – А вот на выселки можем выдать билет.

К ним подошел Щербак. До сих пор он стоял в стороне, не вмешиваясь в спор.

– Пустите ее, – приказал он. Мужчины, державшие женщину под руки, переглянулись, посмотрели на Лупикова. – Пустите, приказываю! – повторил Кузьма Петрович. – Куда она денется?

Женщина, освободив руки, поправила упавшие на глаза волосы.

– Надя, послушай меня, – сказал Щербак, – прошу тебя: дай им сделать свое дело. Вас действительно могут выселить из села куда-нибудь в бараки или даже отправить на север.

– За что?!

– Такой закон. За сопротивление могут наказать. Прошу тебя, смирись, отдай дом! – Было заметно, как тепло смотрит мужчина на непокорную да еще такую красивую женщину, как трудно ему дается каждое слово. – Вам есть где жить, вы не останетесь без крыши. Уже нельзя ничего изменить.

– Подчиниться? – с иронией произнесла женщина.

– Пусть так, по крайней мере, вы останетесь здесь, в селе.

– Какая неслыханная щедрость! Пожалел волк кобылу, оставил хвост да гриву. Да, Кузьма Петрович?

– Лучше уж синица в руках, чем журавль в небе.

– Мама! – Варя посмотрела на мать. Ее глаза были наполнены слезами отчаяния. – Отдайте им все, – попросила она. – Пусть подавятся, но оставят нас в покое.

– Ишь, какая мудрая кулацкая дочка! – ткнул пальцем в сторону Вари Лупиков, довольно улыбнувшись.

– Молчи, дрянь! – блеснул глазами Варин отец. – Не трогай мою дочку!

– Кому она нужна? Кулацкое отродье! – сказал Лупиков, отходя от него на безопасное расстояние.

Женщина повязала беленький платок, спавший на плечи, гордо вскинула голову.

– Забирайте! – сказала она. – Если думаете, что меня сломали, то ошибаетесь! – Ее лицо осветила какая-то загадочная едва заметная улыбка.

Женщина подошла к своим родным, встала рядом с мужем.

– Вытаскивайте свои манатки! – обратился к ним Лупиков.

– Вам нужен дом, вот вы и выносите, – пытаясь не повышать голоса, ответил Павел Серафимович.

Чекист дал команду – и молодые люди, председатель колхоза и сельсовета сразу же услужливо кинулись внутрь. Через мгновение они уже тянули пожитки во двор, сбрасывая все возле старенькой хаты. Вынесли одежду, вытащили сундуки, посуду, кочережки и печные лопаты[18], кровать, столы, стулья, тянули из кладовой бочонки с соленьями, бросали в кучу скатерти, сорванные с окон занавески, вышитые полотенца и божницы. Черножуковы молча наблюдали. Они стояли в ряд, поддерживая друг друга под руки, как стоят люди на кладбище, провожая в последний путь родного человека. Они молча прощались с мечтами о лучшем будущем, к которому шли годами, горбатясь с утра до ночи. В каждой этой вещи, которую небрежно бросали в кучу, в каждом горшочке, в каждой скатерти – во всем был их труд. От осознания того, что какой-то закон одним росчерком перечеркнул их взлелеянную в мечтах жизнь, душу нестерпимо сжимали печаль, отчаяние и обида. Мучила беспомощность. Они понимали, что еще одно неосторожное слово – и они будут выселены. Тогда не останется ничего, кроме деревянного барака и вечного каторжного труда на благо государства.

– Варя, – шепнула мать, – спрячь вот это в лифчик.

Женщина что-то незаметно переложила в дочкину ладонь.

– Что это? – тихо спросила Варя, сунув за пазуху маленький предмет.

– Это мой нательный золотой крестик, – пояснила мать.

– Зачем?

– А если правда отправят меня на выселки? Так пусть будет у тебя, на добрую память обо мне, – тихо сказала женщина и подарила Варе чуть заметную любящую материнскую улыбку.

– Не говорите так, мама, – попросила Варя, – мне и без того страшно.

– Слушай меня еще. – Женщина наклонилась к самому уху дочки, и Варя едва разобрала: – На чердаке нашей хаты под двенадцатой доской от окошка есть тайник. Недавно я все перепрятала и еще не успела сказать отцу. Там царские червонцы и серебряные ложки. Запомни: двенадцатая от окошка! Не от лестницы, по которой можно туда добраться, а от окошка. Если забудешь, вспомни: двенадцать апостолов, двенадцатая доска. Услышала?

– Да, – растерянно ответила Варя. – Зачем вы мне все это говорите? Вы меня пугаете.

– На всякий случай, – произнесла мать и провела ладонями по Вариному лицу. – Ты у меня такая красивая! – сказала, понизив голос. – Дай Боже тебе счастья!

– Мама, вы так говорите, будто прощаетесь, – сказала Варя, заметно волнуясь. Женщина вновь загадочно улыбнулась. И было в той улыбке что-то и подбадривающее, и печальное, и в то же время светлое.

Напоследок из помещения вынесли иконы. Образа́ бросили посреди двора, как ненужный хлам. Лупиков сразу же начал их разбивать, прыгая по ним. В толпе кто-то ойкнул и заплакал, кто-то из набожных женщин послал Лупикову проклятия. Варя закрыла лицо ладонями, тихо расплакалась, спрятав лицо в плечо матери. Женщина обняла дочку, погладила ее по спине.

– Ну что? Защитили вас ваши боги? – рассмеялся Лупиков, ударив в последний раз сапогом по образа́м. – Изымайте зерно! – дал команду. – Пустые мешки возьмите на телегах!

Мимо Черножуковых проходили комсомольцы, таща на спинах полные мешки. Председатель колхоза с довольной рожей считал их, ставя галочки на бумажке.

– Все! – доложил председатель, проверив кладовую. – Кладовая пустая.

– Мало! – нахмурился Лупиков. – Столько земли и так мало зерна?

– Пойди возьми больше, – мрачно отозвался Павел Серафимович.

– Замолчи! – заверещал чекист. – Завтра же разберем кладовую и перенесем на колхозный двор! И землю отрежем по самую хату! Понятно?

– Кожу с меня не забудь содрать, – насмешливо сказал Павел Серафимович, – пригодится в колхозе.

– Вот когда останешься ни с чем, тогда тебе будет не до смеха! – пригрозил Лупиков. – Если все, то я запираю хату, – сказал он, доставая замок.

– Стойте! Подождите минутку. – Надежда вышла вперед. – Можно мне попрощаться со своей хатой?

Лупиков удивленно зыркнул на женщину.

– Пожалуйста, – спокойно попросила женщина, – хочу в последний раз глянуть.

– Иди! – махнул рукой коммунист. – А вы ступайте к следующей хате.

Надежда, проходя мимо Лупикова, на миг задержалась.

– Придет время, и вас проклянут потомки! – сказала она, глядя ему прямо в глаза. Чекист покраснел от злости, но ничего не сказал, лишь крепко поджал тонкие губы.

Женщина медленно поднялась по ступенькам крыльца, обернулась, окинула быстрым взглядом родных, улыбнулась им и переступила порог.

– Ну что, кулацкая Мавка, – Лупиков, покачиваясь с пяток на носки, насмешливо обратился к Варе, – не гулять тебе уже в березовой роще! – Варя вспыхнула от обиды и гнева, но ее остановила твердая рука отца. – Трудно расставаться с зерном?

– Забирайте, – едва слышно сказала она. – Там в хате мой муж с детьми.

– И скот заберем, – нагло улыбнулся Лупиков.

– Как?! – недоуменно спросил Павел Серафимович.

– Зачем конь, когда земли не будет?

– Корову оставьте, – попросила Варя. – У меня же двое маленьких детей. У нас на две семьи одна корова. Прошу вас!

– Не забирать? – Лупиков почесал затылок.

– Да, – подошел к нему Кузьма Петрович, – можно оставить корову, ведь она действительно одна на две семьи. Уважь, Иван Михайлович, – прибавил тише.

Вывели Буяна. Конь заржал, когда его повели через двор незнакомые люди. Варя проводила своего любимца глазами, полными слез.

– Что-то она там долго прощается, – недовольно заметил Лупиков. – Думает, что у нас есть время, чтобы смотреть на ее сопли?

Он подошел к дому, приложил ладони к лицу, заглянул в окно и тут же испуганно отшатнулся. Недоброе чувство молнией пронзило Павла Серафимовича. Он опрометью кинулся в хату.

– Стоять! – Лупиков потянулся рукой к оружию.

– Подожди, – остановил его Кузьма Петрович.

Павел Серафимович забежал и остолбенел. На крючке, где недавно висела на потолке посреди комнаты лампа, он увидел свою жену. Он кинулся к ней, снял с крючка веревку от ее передника, положил жену на пол, встал над ней на колени.

– Надя! Надя! Дорогая моя! – Он легонько потормошил жену за плечи, потрогал бледное лицо. – Живи, Надя! Не умирай! – умолял он, не веря, что ее уже нет. – Надя, зачем ты… – заплакал, не сдерживая слез.

Павел Серафимович еще немного постоял, погладил замершее навеки лицо жены. Он поцеловал Надежду в лоб, тихо прошептал: «Прощай, моя любимая», – и закрыл ее веки. Мужчина вышел из дома, неся на руках тело жены, которое стало похоже на увядший цветок. Диким, нечеловеческим голосом закричала Варя, кинулась к матери. Павел Серафимович положил тело посреди двора, рядом с разбитыми образа́ми.

– Доволен? – глухим, упавшим голосом спросил он Лупикова.

Кто-то сказал Михаилу о беде, он зашел во двор. Сын медленно подошел к матери, тихо и смиренно лежавшей посреди двора. Отец вскинул взгляд, посмотрел на него. В глазах сына были удивление и страх, но ни капельки раскаяния. Павел Серафимович пальцем подозвал его к себе. Михаил наклонился, не сводя глаз с мертвой матери.

– Ты тоже виноват, – тихо, чтобы не слышали посторонние, сказал отец. – Я все равно тебя убью, – прошептал он.

Михаил быстро пошел со двора. Кто-то плюнул ему вслед, но он не обернулся. Лишь невольно вскрикнул, когда камень догнал его, больно ударив в спину.

Старенькая бабка Серафима, не пропускавшая никаких похорон, заметила:

– Серафимович, нельзя самоубийцу хоронить на кладбище.

Павел Серафимович, который уже долгое время неподвижно сидел у гроба с женой, словно проснулся. Он невидящими глазами смотрел на бабку, будто пытаясь понять, зачем она здесь.

– А что же делать? – тихо спросила Варя. Убитая горем, она была бледной, даже желтой, будто ее вылили из воска.

– Большой грех – наложить на себя руки, – сочувственно вздохнула старушка. – Господи, прости нас грешных! – перекрестилась на образа́. – За кладбищем, в овраге, похоронены самоубийцы, – охотно объяснила бабка, – вот там выберите место, а я позову мужиков, чтобы выкопали могилу.

– В овраге? – переспросил Павел Серафимович. – За кладбищем, как хлам? Как мусор? Нет, этого не будет. Мы похороним ее рядом с моим отцом.

– На огороде? – с каким-то страхом спросила Варя.

– Да, моя Ласточка, – тихо ответил отец. – Я смогу часто с ней разговаривать.

– Сейчас люди уже не хоронят в своих садах, – осторожно заметила бабка Серафима.

– Мне все равно, – ответил мужчина. – Моя Надя будет лежать рядом с моим отцом, в своей, в нашей земле, – сказал тоном, не терпящим возражений.

Глава 45

Как ни уговаривала Варя отца перейти жить к ним с Василием, тот не согласился. Перенес пожитки в маленькую родительскую хату.

– Буду возле своей матери век доживать, – сказал грустно.

Часть мебели перенесли в дочкину хату, остальную занесли в сараи, кладовые, сени.

– Теперь будем ждать гостей, – сказал отец.

Они не замешкались. Уже на четвертый день после похорон пришла комиссия. Жабьяк зашел во двор первым, держа под мышкой толстую тетрадь с пожелтевшей обложкой. Следом – Ступак с саженью, Лупиков в своей неизменной черной кожаной куртке и хмурый, молчаливый парторг.

Павел Серафимович без слов повел их на огород.

– Положено на семью двадцать соток, – пояснил председатель сельсовета. – У вас две семьи, поэтому вам оставим сорок соток вместе с дворами.

– Как это по двадцать? – спросил Павел Серафимович. – У людей по пятьдесят.

– Это у колхозников, – разъяснил парторг.

– И что же я посею на тех двадцати сотках? – растерянно сказал Павел Серафимович.

– Что посеешь, то и пожнешь! – невпопад пошутил Лупиков, и сам расхохотался над своей шуткой.

Сначала разделили пополам дворы. Оставили столько, чтобы был свободный проход к новому помещению сельсовета. Пока члены комиссии бегали с саженью, Павел Серафимович сидел возле свежей могилы на скамье.

– Вот здесь, – готовя кол, чтобы забить его в землю, сказал Лупиков, – заканчивается твой надел.

– Как там? – подошел к нему Павел Серафимович. Он потоптался на месте, удивленно оглянулся. – Там мои могилы. Они должны быть на моей земле.

– Ты думаешь, мне нужны заросли и захоронения на колхозном поле? – сказал Лупиков. – Придется еще немного урезать у тебя земли. Будешь ходить туда по меже, – объяснил он.

– Нет! Это невозможно! Они должны лежать на моей земле! – повторил Павел Серафимович.

– Никак не получается, – развел руками Ступак.

– Но не хватило всего пары метров, – настаивал Черножуков. – Разве колхоз разбогатеет на тех метрах?

– Знаешь, мужик, – Лупиков сделал умный вид, – если каждому государство подарит по несколько метров, то останется с носом.

– Прошу вас, – в отчаянии взмолился мужчина, – оставьте мне эти метры. Мои родные в гробу перевернутся, если их оторвать от родной земли!

– Михайлович, друг, – обратился к чекисту Кузьма Петрович, – негоже отбирать землю с захоронениями. Давай оставим ему эти метры, прошу тебя, перед покойниками стыдно.

Лупиков снял фуражку, вытер платком лоб. Кузьма Петрович незаметно поморщился. Кожаная куртка будто приросла к однопартийцу, от того так несло по́том, что сил не было вытерпеть.

– Хорошо, – сказал уполномоченный. – Я подумал и принял решение оставить эти метры, чтобы родные могли свободно ходить к месту захоронения. Забей колышки сразу же за могилами, – приказал он Ступаку.

– Сразу же? – переспросил он.

– Отступи метр и забивай! Болван, – раздраженно бросил он вдогонку Семену Семеновичу. – Еще бы в гробы кол забил!

– Спасибо вам! – сказал Павел Серафимович.

– Не мне, ему скажи, – кивнул на Щербака.

Часть шестая. Черные тучи над селом

Глава 46

Ноябрь 1932 года

– Я – Быков Григорий Тимофеевич, – представился высокий худой мужчина. У него была длинная и тонкая шея, он напоминал бы гуся, если бы не орлиный крючковатый нос. Мужчина замолчал, пристально осмотрев однопартийцев.

– Щербак Кузьма Петрович, – первым поднялся парторг. За ним представились Лупиков, Ступак и Жабьяк.

– Вот и хорошо, – кивнул головой Быков. – Познакомились, теперь я доложу о наших задачах. – Он прошелся перед мужчинами, сидевшими в один ряд за столом. По выработанной привычке перед каждым лежали тетради и карандаш для записей. – Я – коммунист, двадцатипятитысячник[19], – сказал он с достоинством. – Я – представитель райкома партии, приехал для укрепления села. Товарищ Сталин поставил перед нами большую задачу по хлебозаготовке. И мы ее должны выполнить! Я предан социализму и готов построить его любой ценой! – вызывающе заявил Быков. – Иногда обо мне говорят, что я фанатично предан работе. И это правда. – Мужчина перевел дыхание и продолжил: – Недавно в столице Украины товарищ Сталин отрекомендовал товарищей Молотова и Кагановича. Как видите, дело серьезное. Согласно ноябрьскому решению Совнаркома УССР о введении натуральных штрафов, к колхозам, которые допустили разворовывание колхозного хлеба и продолжают злостно срывать планы хлебозаготовок, будут применяться жесткие меры.

– Позвольте, – Семен Семенович несмело поднял руку, встал с места, – можно сказать?

– Говорите, – недовольно бросил Быков.

– Мы боремся с кражами. Чтобы не допустить разворовывания колхозного хлеба, мы даже перепахали поля, – пояснил председатель колхоза. – Людей так и тянуло ночью что-нибудь стащить с полей, поэтому мы все перепахали, так сказать, чтобы неповадно было.

– Это хорошо, – сказал Быков. Было непонятно, одобряет он их решение или нет. – Я продолжу. К таким колхозам будут применять натуральные штрафы. И скажу вам, что отделаться малым штрафом уже не получится. Один пример: могут быть применены натуральные штрафы порядка дополнительного задания с мясозаготовок размером в пятнадцатимесячную норму сдачи данным колхозом мяса, в одинаковой мере как обобществленного, так и колхозного скота.

От услышанного собравшиеся замерли на месте. Прокрутив в голове услышанное, первым овладел собой парторг. Он попросил слова.

– Да, у нас есть определенные недоработки, – сказал он, откашлявшись, – но и сделано немало. Для выполнения плана партии по хлебозаготовке мы изъяли земли у середняков, единоличников, кулаков и подкулачников. Для выполнения плана были также изъяты пшеница и рожь. Однако и эти мероприятия не позволили нам полностью выполнить план. У населения уже нечего изымать. Поэтому скажите мне, пожалуйста, как нам действовать дальше? И что делать для выполнения плана?

– А вы уверены, что весь хлеб изъяли? – Быков прищурил глаза.

– Да, – ответил парторг. – Работала специальная комиссия.

– А я так не думаю. Для выполнения задачи, поставленной перед колхозами, направлены на места такие принципиальные коммунисты, как я! Мы не допустим срыва плана хлебозаготовок! Для этого по приказу Молотова и Кагановича мы создадим чрезвычайные комиссии, в которые привлечем молодежь, то есть комсомольцев. Нужно создать такую ячейку активистов, которые станут надежной опорой. Бригады активистов пойдут по дворам принудительно изымать остатки зерна. Сгребем все под метлу, но план выполним! Главное – привлечь таких комсомольцев, у которых есть настоящая большевистская твердость и готовность любой ценой выполнить поставленную перед нами политическую задачу. В актив ни в коем случае не должны попасть мягкотелые комсомольцы, которые проявляют сомнения и колебания. Нужно будет действовать уверенно, решительно, не обращая внимания на крокодиловы слезы. Надеюсь, найдутся такие? – Быков бросил орлиный взгляд на собравшихся.

Щербак сидел, склонив голову, так что за всех пришлось отвечать Лупикову.

– Да, Григорий Тимофеевич, подберем надежных комсомольцев.

– Хорошо, – довольно потер ладони Быков. – Немедленно приступим к созданию комбедов.

– Простите, чего? – спросил Лупиков.

– Комитетов бедноты[20], – объяснил вновь назначенный, – куда войдете вы и надежные комсомольцы. Я хочу сейчас же познакомиться с такими людьми.

– Так… – председатель колхоза услужливо заглянул в глаза Быкову, – все же на работе.

– Сделаем перерыв, – сказал он. – Часа вам хватит?

– Хорошо. Да, хватит! – закивал головой Семен Семенович.

– Объявляю перерыв на один час! – громко объявил Быков.

Глава 47

Друг за другом подтягивались комсомольцы к новому помещению сельсовета. На крыше недавнего дома Павла Черножукова развевался красный флаг. Между нынешней и бывшей усадьбой Павел Серафимович собственноручно возвел символический забор. Редко набитые доски позволяли видеть весь небольшой двор Черножукова и старую хату. Михаил быстро проскочил в помещение, бросив пугливый взгляд на двор. На его счастье, отца во дворе не было, а то еще начнет упрекать, что не пришел на похороны родной матери.

Быков предложил комсомольцам сесть.

– Представьтесь, – приказал он.

– Михаил Черножуков, комсомолец! – Он поднялся первым.

– Семен Петухов, комсомолец.

– Осип Петухов, комсомолец.

– Богдан Коляденко, комсомолец.

– Ганна Теслюк, комсомолка!

– Попенко Сергей, комсомолец, – представился последний.

– Вот и хорошо, – сказал Быков, внимательно приглядываясь к каждому.

Григорий Тимофеевич до мелочей разъяснил стоящую перед ними задачу.

– Есть ко мне вопросы? – Быков на каждом из комсомольцев задержал взгляд.

– Товарищ Быков, – поднялся Михаил, – можете на меня положиться. Я с первых дней работаю в колхозе, тогда же вступил в ряды комсомола. Задача нелегкая, но мы сделаем все возможное и невозможное, чтобы ее выполнить. Заверяю, я не подведу!

– Да, – закивал головой Ступак. – Михаил – надежный комсомолец.

Он еще хотел прибавить, что Михаил – сын кулака, но по идейным мотивам отрекся от родителей, однако вовремя понял, что этим может все испортить.

– Хорошо! Ты будешь в комиссии.

– Я только хотел спросить, – сказал Михаил. – Я на работе с пяти утра до семи вечера, работаю бригадиром. Так когда ходить по хатам и изымать зерно?

– Вы будете освобождены от основной работы и, как я уже отмечал, получите награду, проценты от изъятого, – объяснил коммунист.

– Я тоже буду честно изымать остатки зерна у богачей! – бодро начала Ганна. – Я с детства батрачила. Хватит гнуть спину! Государству нужен хлеб – мы его добудем!

– Да! – подхватил Осип Петухов. – Заставим кровопийц отдать хлеб в города, где его ждут дети!

– Я полностью поддерживаю своего брата! – Семен подхватился как ужаленный.

– Я тоже согласен, – тихо сказал неразговорчивый Попенко.

– А ты почему сидишь такой молчаливый? – Быков обратился к Коляденко, не проронившему ни слова.

– Мне кое-что непонятно. – Юноша поднялся.

– Так спрашивай!

– Некоторые люди хотят выехать в город, чтобы там работать, но на работу можно устроиться лишь по оргнабору, – начал парень.

– А кто эти люди? – перебил его Быков. – Лодыри, которые саботируют планы заготовок. Думают, в городе не нужно трудиться? Там введена карточная система на хлеб, а в колхозе можно вдоволь заработать его на трудодни.

– Сейчас прекратили выдачу хлеба, – заметил Богдан.

Быков вопросительно посмотрел на Ступака.

– Да, – кивнул головой председатель колхоза, – потому что не выполняем план.

– Вот видишь, юноша! Правление было вынуждено пойти на такой шаг. И почему? Потому что одни хотят жить в городе, ничего не делать, а другие саботируют сдачу хлеба на селе, – объяснил Быков.

– И все же, – упрямо продолжил Богдан, – почему крестьяне не имеют паспортов и не могут жить в своей стране там, где они хотят?

– По мнению нашего великого вождя Иосифа Виссарионовича, крестьяне должны жить не там, где им хочется, а там, где требуют интересы государства, – недовольно, чеканя каждое слово, объяснил Григорий Тимофеевич. – Теперь у меня к тебе вопрос. – Он впился в парня глазами. – Ты идейно готов быть членом комиссии?

– Как я понял, – спокойно сказал парень, – создается комиссия наподобие карательного отряда?

– Ты что плетешь?! – вскипел Лупиков и тут же побагровел от возмущения.

Быков остановил его движением руки. Он подошел к юноше, вперил в него взгляд.

– Ты отказываешься или нет? – поставил вопрос ребром.

– Убейте меня, но я не пойду отбирать у людей последнее! – сказал Богдан.

– Пойдешь! – закричал Быков. – У меня пойдешь!

– А если не захочу? Кто меня заставит?

– А нет, то поедешь на Соловки[21], если СОУ не пришьют.

Это страшное слово Богдан услышал в селе, кажется, еще в двадцать восьмом году. Никто толком не знал, что оно значит, но слышали о ночных арестах по селам за это СОУ. Ходили слухи, что арестанты исчезали бесследно. Богдан вспомнил больную мать. Что будет с ней, если его арестуют за СОУ? Как будут жить без него младшие сестры-двойняшки? Но как идти по хатам, трясти пустые сумки людей, рядом с которыми он вырос? Заглядывать в пустые соседские кладовые? Он не сможет.

– Простите, – сказал он тихо. – Я не смогу. Сейчас не могу, – прибавил Богдан. – Впоследствии присоединюсь, а теперь мне нужно морально подготовиться. Я не хочу подводить членов комиссии.

– Я возьму его на поруки! – поднялся Осип Петухов. – Можно?

– Можно, – ответил Быков. Осип не заметил недовольства в голосе вновь назначенного. – Комсомольцы могут быть свободны, а вы останьтесь. Нужно решить еще несколько вопросов.

Глава 48

Со смертью матери исчезли из жизни Вари свет и радость. Печаль была повсюду. Она поселилась в доме, заполнила собой когда-то такой веселый садик, рыскала по опустевшим дворам. Печаль легла на широкие плечи Павла Серафимовича, отчего они опустились, грузом давила на спину – сильный и крепкий мужчина сразу как-то сжался, ходил, опустив глаза в землю. В душе – сплошная темная бездна. Казалось, еще один шаг – и бездна поглотит, проглотит его навсегда. Даже не верилось, что всего три года назад вся семья Черножуковых была крепкой, дружной и счастливой, и казалось, что нарушить привычную жизнь не сможет ничто.

Нововведения заставили исчезнуть, но не сдаться брата Федора и его жену Оксану. Гордо, достойно, не желая слепого повиновения, ушел из жизни вместе со всем семейством Гордей Черножуков. Потом Надежда. Она не смогла так легко отказаться от того, что по праву принадлежало им. Между покорной жизнью и свободной смертью выбрала второе. Сын Михаил жив, но для отца он тоже умер, по крайней мере в душе. А Павел Серафимович, самый старший в семье (если не считать немощную мать), – живет. Но можно ли назвать это жизнью, когда знаешь, что придет весна и уже не будет того ощущения праздника в душе, когда плуг разрежет отдохнувшую за зиму землю? А какая была земля! Как масло! Хоть бери и мажь на хлеб! Нет лошадей, нет земли, а она до сих пор не отпускает, все снится по ночам. Кажется, будто сам врос вековыми корнями в эту родную землю, а теперь вырвали заживо, но нет же. Нельзя выкорчевать столетний дуб вместе со всеми корнями. Где-то глубоко все равно они останутся. Они никогда не дадут ростков, потому что мертвы. В своей земле, но уже не живые. Так и у него – остался лоскут земли с мертвыми корнями, с искалеченной душой.

Павел Серафимович зашел в хату. Варя кормила бабушку.

– Вы опять туда ходили? – спросила Варя, имея в виду могилу матери.

– Да, – ответил глухо. Сел у окна, куда-то смотрит, но дочка знает, что он ничего перед собой не видит.

– Зачем себя мучить?

– Поговорить захотелось, – грустно ответил.

– Вы же не только себя, но и меня мучаете, – беззлобно упрекнула Варя.

– Ой, Ласточка, – вздыхает отец, – если бы не ты, пошел бы вслед за ней. За Ольгу я не волнуюсь, она справится. А вот ты…

– Варька, это ты? – будто опомнившись, спросила бабка.

– А кто же еще?

– Почему ты меня кормишь? – спросила старушка, пощупав корявыми сухими руками лицо внучки.

– Потому что вы хотите есть.

– Я хочу, чтобы меня покормила Надька.

– Не капризничайте, – спокойно сказала Варя. Она бросила быстрый взгляд на отца, заметила, как вздрогнули его губы, мелко затряслись пальцы. – Я вас тоже могу покормить.

– А где Надька? – не унималась бабка.

– Коров пошла доить, – объяснила Варя.

– Коров? Это хорошо, – согласилась старушка. Она проглотила несколько ложек каши и опять принялась за свое: – Что-то я ее давно не слышала.

– Как это? – притворно удивилась Варя. – Она только сегодня утром с вами разговаривала.

– Сегодня?

– Да.

– Не помню.

– Так вы же просто забыли!

Старушка помолчала, пережевывая беззубым ртом мякоть размоченного хлеба.

– Правда? Это у меня такая уже память, – сказала старушка. – Хорошо помню, как в первый раз взяла невестку на поле, – погрузилась бабка в воспоминания о далеком прошлом. – Ну, думаю, посмотрю, кого взял в жены мой старший сын. А она такая работящая, такая проворная! Не девка – огонь! Надя! – позвала она.

– Она коров доит, – напомнила Варя.

– Я хочу услышать свою невестку!

– Она скоро вернется, – спокойным голосом сказала Варя. – Расскажите лучше, как вы устроили испытание молодой невестке, – попросила Варя, потому что знала: сейчас бабка Секлета начнет рассказывать и может говорить долго, не обращая внимания на то, что ее никто не слушает. Так и случилось.

Павел Серафимович страдал, слушая воспоминания о времени, когда был счастлив, а жизнь казалась такой долгой, радостной и безоблачной. Он вышел во двор, Варя – за ним.

– Не ходите туда, – попросила Варя. – Вы думаете, мне легче? Но жизнь продолжается. У вас есть внуки, которым вы нужны, есть я, наконец!

Павел Серафимович собрался что-то ответить, но заметил Олесю, которая бежала к ним через дорогу.

– Ты чего простоволосая? – спросил он. – Холодно уже, простудишься.

– Я на минутку, – сказала запыхавшаяся внучка. – Слышали, что прислали уполномоченного коммуниста от райкома? – спросила она.

– Мы теперь не только слышим, а еще и видим, – с иронией ответил мужчина, посмотрев через забор на дом, отмеченный красным флагом.

– Так вот, он создал бригады, которые будут изымать зерно, – сообщила Олеся.

– Какое? У кого?

– Все, что осталось. И у всех!

– Это невозможно! – сказал Павел Серафимович и прибавил: – Конечно же, если руководствоваться здравым смыслом.

– Я не знаю, чем они там руководствуются, но комиссии уже сформированы, готовят подводы.

– На эти подводы им нечего будет класть, – заметил Павел Серафимович. – И кто же в той комиссии? Как всегда, твой муж?

– И он, и его брат. – Олеся перечислила всех, последним назвала Михаила.

– И он тоже?

– И он, – вздохнула внучка. – А вот Богдан Коляденко отказался, – добавила Олеся. – Осип говорил, что его даже запугивали, но он сказал, что пусть его убьют, но не пойдет забирать у людей последнее.

– Уважаю такое решение! Негоже отбирать у своих односельчан последний кусок хлеба. А Михаил пойдет, – в голосе зазвучали грустные нотки, – тот пойдет и кусок хлеба изо рта вырвет.

– Папа! – Варя с мольбой посмотрела на отца. – Не надо, прошу вас.

– И за сколько же продался мой сын энкавэдэшникам? – спросил он.

– За паек, – простодушно объяснила Олеся. – Они будут получать свой процент от изъятого.

– Далеко пойдет мой сын! Хваткий какой!

– Так вы спрячьте зерно, – посоветовала Олеся, – ведь отберут.

– Неужели заберут последнее? – не могла поверить Варя. – А как же жить? Чем детей кормить?

– Не знаю, как оно будет, – пожала худенькими плечами Олеся. – Но лучше надежно спрятать.

– Нужно Маричку предупредить, – опомнилась Варя.

– Только, ради бога, не говорите, что я сказала! – попросила Олеся.

Глава 49

По улицам села несколько дней подряд скрипели плохо смазанными колесами телеги. Комнезамы[22] заходили в каждую хату. Как воронья стая, рыскали по хатам, хлевам, кладовым, выискивая зерно. Хлеб забирали у всех без исключения: и у колхозников, и у единоличников, и у стариков, и у больных. В каждой хате знали, что придут и к ним, но не все верили, что заберут последнее. Кто успел что-то припрятать, тому повезло. Доверчивые рассчитались с государством последним. Скрипучие подводы свозили полные мешки на колхозный двор. Зерно сложили в амбар, нацепили на дверь большой навесной замок, а в тот же день под вечер выставили стражу из вооруженных военных.

Село гудело, как растревоженный улей. Кто-то бросался на мешки с криками «Не отдам!». Напрасно. Забирали. Другие проклинали активистов на чем свет стоит, некоторые молчали, удерживая ненависть в своей душе. Нашлись и такие, кто сам отдавал да еще и предавал соседей, зная, где те спрятали зерно. Временами люди собирались кучками, чтобы поговорить и обсудить, у кого сколько изъяли. Но преимущественно разговоры велись по хатам, за закрытыми дверями.

С первого дня работы активистов в селе умерло доверие людей друг к другу. Даже те семьи, которые до недавнего времени дружили, стали осторожными в общении. Почти каждый ночью прятал зерно, не будучи уверенным в своих знакомых. Разве что близкие родственники могли полностью довериться друг другу.

Не обошли активисты и семью Черножуковых. Накануне, глухой дождливой ночью, никто из них не спал. Павел Серафимович, Василий и Варя насыпали зерно в деревянные бочки, чтобы закопать в землю. Хорошо, что зима замешкалась и земля не промерзла. Меся грязь ногами, они закопали бочки в разных местах огорода. Один мешок с рожью Варя с мужем закопали в коровнике, под яслями. Посоветовавшись, оставили в кладовой по одному неполному мешку, ведь все равно не поверят, что ничего нет.

Нагрянули всем активом, оставив Михаила на улице возле лошади. Ганнуся зашла первой: она не только хорошо знала, где находится кладовая, но и где что лежит. Она раздобыла красную косынку и была похожа на комсомолку с плаката, висевшего в помещении колхозного правления. Девушка насмешливо посмотрела на Варю, на Павла Серафимовича. Наглая и довольная улыбка была на ее лице, когда она, чувствуя себя хозяйкой жизни, настежь отворила двери, приглашая непрошеных гостей.

– Заходите сюда! – позвала она членов комиссии. – Смелее, товарищи!

Мешки нашли сразу, забрали, понесли на телеги. Ганнуся с ловкостью кошки полезла на чердак, обшарила там все.

– Не может быть! – сказала она, спускаясь по лестнице. – Ищите еще! – приказала. – Посмотрите в сараях, в сенях, везде. Где-то должно быть еще. Я знаю это семейство! Здесь должно быть много хлеба.

Пока активисты рыскали по кладовым, Ганнуся не поленилась сунуть нос в сундук. Как раз тот, откуда Варя когда-то тайком достала свои бусы и подарила подруге. Ганнуся встала на четвереньки, заглядывая под скатерть. Сколько же раз Варя и ее родители кормили девчушку из бедной семьи за этим столом! Варя с горечью вспомнила, как зачастую по секрету от родителей угощала Ганнусю за этим столом чем-нибудь вкусненьким. Они делили пополам пышный пирог с маком и запивали молоком. Случалось даже и так, что Варя отдавала свои блинчики с творогом названой сестре, ссылаясь на то, что не голодна. В действительности же было жаль подругу, которая дома не имела возможности полакомиться вкусненьким. И те подаренные сапожки! Почему они до сих пор не выходят из головы?

Варя молча смотрела, как рыщут на усадьбе чужие люди. Что случилось с ними? Почему спокойно за всем этим наблюдает названый брат отца? Почему отец, хозяин всего, что нажил честным трудом, стоит униженный, сгорбленный, раздавленный, как слизняк на дороге? Почему ее бывшая подруга, с которой ели из одной миски не один год, теперь на правах хозяйки заглядывает в каждую щель? Почему Михаил, которого родители выпестовали, выкормили, поставили на ноги, которому построили дом, караулит, пока выгребут последний хлеб у родного отца? Все неправильно и не поддается никаким законам – ни природы, ни человеческих отношений. Все в жизни шиворот-навыворот. Будто мир вокруг перевернулся.

– Пусто! – словно из-под воды, донеслось до Вари.

– Ничего не нашли? – спросила Ганнуся.

– Говорю же, ничего.

– Идем отсюда! – приказала Ганнуся, тряхнув головой в красной косынке. И уже у калитки сказала Варе: – Мы все равно найдем хлеб. Не надейся на покой, кулацкая Ласточка!

Она неприятно расхохоталась. Послышались переливы гармошки Михаила. Глуповато хохоча и что-то напевая, Ганнуся села на подводу. Активисты направились к другой усадьбе.

Глава 50

– Как хорошо, что ты меня предупредила! – сказала Маричка, когда вечером зашла с Сонечкой к Варе. – Если бы не ты, то остались бы ни с чем.

– Не нашли? – спросила Варя.

– Забрали те полмешка, черти б их взяли! – со злостью произнесла подруга. – Зато Петуховы, как смерклось, везли домой добычу на подводе. Несколько мешков наколядовали, ироды!

– Правда? – спросила Варя.

– Своими глазами видела! Думают, люди глупые, никто не заметит, никто не узнает. И как они будут жрать тот хлеб? Это же не хлеб, а человеческие слезы! Чтоб они им подавились! А у вас не нашли? – опомнившись, понизив голос, спросила Маричка.

– Изъяли лишь то, что было в кладовой, – созналась Варя и рассказала о визите бывшей подруги.

– Не понимаю, с какими глазами она сюда шла? – пожала плечами Маричка. – Совсем совесть потеряла?

– Сама не понимаю.

– Если бы ты слышала, сколько проклятий было послано в сторону активистов! – сказала Маричка. – Но чаще за глаза проклинают – боятся люди.

– И наш Михаил с ними, – грустно промолвила Варя.

– Своего же ума не вставишь. Поступает, как считает нужным.

– Поймет ли когда-нибудь, что ошибался?

– Кто его знает.

Женщины еще немного поговорили о последних событиях, потом Варя попросила подругу присмотреть за детьми.

– Хочу сбегать к сестре, – объяснила она. – Даже не знаю, как там дела. Ее семья очень идейная, так что, возможно, активистов хлебом-солью встречали.

– Да иди.

– Я быстро! – Варя оделась. – Одна нога здесь, другая там!

Чтобы домашние не слышали разговора, Ольга вышла с Варей на улицу.

– У нас и у стен уши, – объяснила сестра.

– Как у вас все прошло? – сразу спросила Варя.

– Мои дураки собирались добровольно все отдать, – начала Ольга шепотом. – Я такой шум подняла, ты бы слышала! Даже кричала, что порублю их всех, но не оставлю детей голодными.

– И что же? – прошептала Варя.

– Согласились один мешок припрятать. Ночью закопали за туалетом в бочонке. А когда уснули, я отсыпала из закрома еще мешок, затащила его на чердак, рассыпала, а сверху прикрыла дерюгой.

– Не нашли? Они же всюду рыскали?

– И забрали бы, если бы не насыпала поверх дерюги лук на просушку, – улыбнулась Ольга. – А потом еще немного насыпала в небольшие мешочки, развесила в разных местах, будто семена на посев сушатся.

– Не совали туда свой нос?

– Клепки не хватило, – довольно сказала сестра. – А вы как?

Варя рассказала все, не кроясь.

– Вот тебе и подружка! Вот тебе и братик! – Ольга сокрушенно покачала головой.

– Как ты думаешь, – спросила Варя, – больше не придут?

– Точно не знаю, но мне кажется, на этом не успокоятся.

– Уже ведь нечего брать.

– Таких не остановить. Еще и тот Бык, которого прислали из района, настоящий зверюга!

– Кто?

– Быков – значит, Бык, – улыбнулась Ольга. – Ты же знаешь наш народ, кого недолюбливают – такое прозвище прилепят, не отцепишь. Поэтому и Жабьяк давно уже стал Жабой, а Лупиков… Сама знаешь кем.

– Так что там Бык?

– Свирепствует. Все ему мало! Ты бы видела, сколько зерна вывезли в район! Несколько подвод поехали туда под охраной. Нагрузили так, что бедные лошади едва тянули.

– Под охраной? Почему?

– Ходят слухи, что появились банды, – опять зашептала Ольга. – Сидят в посадках и лесах, а потом грабят не только прохожих, но и подводы с хлебом.

– О господи! И что людей вынуждает становиться ворами?

– Говорят, голод.

– Голод? – У Вари похолодело на сердце.

– Отобрали все, а детей надо чем-то кормить, вот и идут мужики в лес, – объяснила Ольга. – Потом по ночам носят добычу домой.

– Да, не от хорошей жизни, – протянула Варя.

– Люди стали как звери. Грабят и убивают невинных. Да что мы о ворах? Надо думать, как самим жить.

– Оля, как дальше жить? Даже того, что спрятали, не надолго хватит.

– Как-то будем жить, – вздохнула Ольга. – Ты знаешь, что мне сказала Олеся? – Сестра улыбнулась. Она наклонилась к самому уху Вари, прошептала: – Олеся сказала мне: «Не волнуйтесь, мама. Если будет трудно, я буду дома красть хлеб и вам приносить».

– Красть у себя дома, прятать зерно от своих родных, – почти неслышно произнесла Варя. – Мир перевернулся.

– Что ты говоришь? – спросила Ольга.

– Пойду я уже, там Маричка с моими детьми сидит, – сказала Варя.

– Подожди! – Ольга дернула ее за рукав. – Еще одну новость забыла рассказать.

– Что еще? – испуганно спросила Варя.

– Мой жеребец бегал не к Одарке. Она действительно скоро родит. Кстати, мы с ней подружились в последнее время.

– Уже не ревнуешь Ивана?

– К Одарке нет, – ответила сестра. – Но все равно прыгает в гречку.

– Не смеши меня!

– И все-таки я узнаю, куда он бегает! – пообещала Ольга.

– Будешь следить за ним?

– И выслежу! – Ольга показала кулак в сторону хаты.

Глава 51

Кузьма Петрович собирался в сельсовет. На душе было нехорошее предчувствие. Собранного, а точнее отобранного у людей зерна оказалось недостаточно, чтобы выполнить план. Можно было допустить, что опять уполномоченный райкома поставит непосильную задачу. Чувствовалось полное разочарование колхозами даже у тех, кто первыми написали заявления. Придется и бригадирам, и самому председателю колхоза ежедневно заглядывать в каждый двор и почти силой загонять на работу. Осталось небольшое число колхозников, которые до сих пор верили, что завтра будет лучше, чем сегодня. А еще свободно и раскованно вели себя активисты. Они почувствовали себя настоящими хозяевами положения. Их не смущало даже то, что к ним сразу приклеились прозвища «буксиры» и «красные метлы». Активисты вели себя назойливо и нагло. Разве можно иначе? Крестьяне не хотели отдавать последние припасы – их можно понять. Призывать к совести? Разъяснить, что государству нужно сдать хлеб любой ценой? Разве же не говорили об этом? Что отвечать, когда женщины спрашивают, чем им кормить детей? Как смотреть в глаза матери, которая принесла годовалого малыша и отдала комнезаму в руки?

– Делай с ним, что хочешь, – сказала. – У меня не осталось ни крошки хлеба. Я не буду смотреть, как мой ребенок умирает голодной смертью.

Кузьма Петрович не знал, что ответить. Однако слышал, что в другие села голод заглянул еще весной, когда колхозам нечем было провести посевную и у населения изъяли весь хлеб. Об этом он знал не понаслышке. Дошла очередь и до Подкопаевки, Надгоровки и Николаевки. Следует ждать, что по приказу Быкова вскоре активисты опять будут рыскать по хатам. Получили первый заработок, почувствовали вкус добычи – теперь не остановятся ни перед чем.

Колхозники неохотно, из-под палки идут на работу. И нет никаких средств, чтобы стимулировать их. Раньше знали, что их там накормят обедом. Начинали же неплохо, давали и наваристый суп, и кашу с мясом. А теперь ни обедов, ни хлеба на трудодни, одни «галочки» в учетной тетради. Если бы можно было сварить что-нибудь из этих «галочек»! Вот и идут на работу, чтобы что-нибудь стащить и домой принести. Вчера заподозрили одну женщину в краже, привели в сельсовет. Что только ни делали, чтобы созналась! Быков и запугивал, и по ногам бил палкой, и отрезал ножницами косу – не созналась. Перепуганной, дрожащей от страха женщине руки облили керосином, угрожая поджечь. Быков собственноручно перед глазами полуживой от ужаса колхозницы то зажигал спичку, то тушил. Отпустили поздней ночью, а женщина так и не призналась в краже. Конечно, нельзя тянуть руки к колхозной собственности, но воровали бы колхозники, если бы жили в достатке? И как сделать так, чтобы и планы выполнить, и людей не обобрать до последней нитки? Наверное, не бывает так, чтобы и овцы были целы, и волки сыты. Но что-то не то творится в государстве, это факт!

Кузьма Петрович не ошибся. Недовольный Григорий Тимофеевич, меряя шагами-саженями помещение, говорил о плохой работе. Он приказал опять сделать подворный обход и изъять скрытое зерно. Брызгая во все стороны слюной, он кричал о недопустимости саботажа. Выпустив пар, он обратился к активистам.

– Вы местные, – сказал он, – поэтому должны хорошо знать, у кого и где искать.

– Но мы же хорошо все обшарили, – осмелилась подать голос Ганна Теслюк.

– Плохо! – стал перед ней горой. – Плохо искали!

– Возможно, так спрятали, что мы не нашли.

– Правильно! Не нашли! – Быков поднял вверх тонкий корявый палец.

– Конечно же, будем стараться, – заверила девушка. – Но как найти тайники?

– Рыть носом землю! – с пафосом воскликнул Быков. – Заглянуть туда, куда и ветер не заглядывал!

Уже на следующий день на колхозном дворе начали разбирать соломорезку. Выгнутые стальные прутья отнесли в кузницу. В кузнице прутья выровняли и из них сделали длинные и острые копья. Никто, кроме актива, еще не знал, что это за новые орудия труда.

Глава 52

Активисты к Черножуковым явились внезапно. Осип Петухов открыл двери ногой, приглашая других в хату, как в свою.

– Где спрятал зерно? – сразу же спросил Осип.

– В заднице, – спокойно ответил Павел Серафимович, жуя краюху хлеба. – Хочешь, покажу?

Варя испугалась, сразу побледнела. Она умоляюще посмотрела на отца и едва слышно сказала:

– Не надо, прошу вас.

– Покажешь сам, или нам искать? – встала перед ними Ганна, подперев руками бока.

– Нет ничего, – сказала Варя, – все забрали в прошлый раз.

– А что жрете? Не камни же! – Ганна кивнула на стол, где лежал маленький кусок недоеденного хлеба.

– Так забери и это. – Павел Серафимович протянул ей руку с краюхой хлеба. – Вы же за этим пришли?

– Вот как! – улыбнулась активистка. – Ребята, идем!

Вышли за ними и Черножуковы. Смотрят – у активистов металлические копья, длинные, заостренные на концах. Направились с ними за хату. Тычут этими копьями в землю, пронзая на полтора метра, не меньше.

– Вы дурные, что ли?! – Ганна покрутила указательным пальцем у лба. – Так и до весны будете тыкать в пустое место!

– Тыкай сама, если такая грамотная! – огрызнулся Семен.

– Надо искать там, где земля нарушена, – поучала Ганна. – Туда и суйте копья.

Павел Серафимович молча наблюдал, как активисты рыскали по сараям, вокруг хаты, по двору, втыкая острые копья в землю. Варя стояла рядом, читая про себя «Отче наш», – так было чуть спокойнее. Комсомольцы уже начали беситься из-за напрасного труда, когда Ганна скомандовала:

– Идите на огород! Там что-то должно быть!

Варя глянула на отца – было заметно его волнение. А когда копье очень легко вошло в землю и Осип радостно заорал: «Идите сюда! Что-то нашел!», Павел Серафимович вздрогнул.

Принесли лопаты, начали копать. Зерно было в мешке, поэтому не понадобилось и напрягаться, чтобы насыпать. Окрыленные первой добычей, начали бегать по огороду. Нашли еще и еще. Вскоре земля была вся издолблена, будто ее клевала гигантская птица.

Понесли мешки на подводы. Когда Ганна проходила мимо хозяев, Варя не выдержала.

– Что же вы делаете? – спросила дрожащим голосом. – Чем же я детей кормить буду?

– Не подохнут твои дети! – Бывшая подруга нагло взглянула на Варю. – Пусть едят мякину! – сказала и рассмеялась прямо в глаза.

Не в силах слышать этот издевательский смех, Варя зажмурила глаза, уши закрыла ладонями. Павел Серафимович молча обнял дочку за плечи.

– Что мы будем делать? – спросила Варя отца, когда активисты исчезли из поля зрения.

– Как-то проживем, Ласточка, – притворно весело сказал отец. – Пару мешков таки не нашли.

– Если и так, то на сколько нам хватит? Четверо взрослых и двое детей. И всего два мешка?

– Есть еще картошка, капуста, свекла, немного кукурузы, – рассуждал отец. – Ударят морозы – зарежем свинью, будет и мясо, и сало. А с хлебом… Раздобудем! Только надо спрятать в более надежное место то, что осталось.

– Куда? Мне кажется, нет такой щелки, куда бы они не сунули свой нос.

– Найдем! – заверил отец. – Иди встречай мужа – пришел с детьми от родителей.

Василий, узнав о непрошеных гостях, сразу же побежал к своим, надеясь спрятать оставшиеся крохи зерна. Вечером Павел Серафимович, укутав мать в теплое одеяло, решил побыть у дочки. Ему не хотелось оставлять Варю наедине с грустными мыслями. Он подбросил дрова в печку, не одеваясь, вышел во двор. В бывшей его хате опять пирушка. Слышны громкие, возбужденные от выпитой водки мужские голоса. Затянула песню пьяная Ганнуся, не получилось, неприятно расхохоталась. Пахло чем-то жареным. Осип побежал через дорогу домой с пустой бутылкой. Через несколько минут он принесет еще самогона, и опять будет гулянка до поздней ночи. Дружно актив работает, дружно и пьет. Вот только с ними никогда не видно Щербака.

Глава 53

Рано утром, когда еще рассвет не развеял ночную темноту, Варя пошла к колодцу за водой. По дороге невольно глянула в сторону двора дяди Кости. Столько времени миновало, а Андрей все приходит, чтобы издалека посмотреть на нее. Ей не легче от этого, а еще больнее. Уже и двух детишек завели, а в Варе будто умерло все женское. Не чувствовала к мужу влечения, будто колода рядом лежит. Василий уже смирился с ее холодностью. Он не покрывал ее молодое тело горячими поцелуями, пытаясь разжечь. Лишь по необходимости раздвигал ее ноги, когда она равнодушно смотрела в потолок, залезал сверху и сопел, пока не сделает свою мужскую работу. Варя знала, что ничего уже не изменится. Андрей навсегда останется в ее тайных мечтах, и Василий никогда не сможет его заменить.

Возвращаясь домой с полным ведром, Варя заметила две приближающиеся фигуры. Она быстро дошла до своего двора, из любопытства остановилась. Это был слепой Данила со своим поводырем. Варя увидела, что путники направляются к бывшей усадьбе отца. Она пошла навстречу, кивнула Васильку – «идите сюда!».

– Туда нельзя! – сказала она, приглашая их в свою хату. – Там теперь руководство села, – объяснила Варя. – Заходите, я вас сейчас накормлю.

– Парню дайте, если так добры, – попросил Данила.

Варя посадила гостей за стол, положила им вареные картофелины, краюху хлеба, налила молока.

– Ешьте, – сказала. – Правда, картошка вчерашняя и холодная, я только что печь растопила.

– Бог вам в помощь! – сказал Данила. – Сейчас такие времена наступили, что мы благодарны за любую пищу.

– Кушайте на здоровье, – сказала Варя. – А я сейчас отца позову, он будет рад!

Павел Серафимович действительно обрадовался такой встрече.

– Давно тебя, Данила, не было, – сказал он, поздоровавшись. – И приходил ты всегда под вечер или после обеда, чтобы с людьми пообщаться. А тут с самого утра.

– Не те времена, – вздохнул бандурист. – Совсем все изменилось.

– Расскажи, и я буду знать.

– Сначала ты, Павел Серафимович, поведай, какие новости.

Мужчина рассказал о «красных буксирах», которые выпотрошили крестьян, как зарезанную курицу. Не забыл сообщить и о своем доме, и о смерти жены.

– Пусть земля ей будет пухом! – перекрестился Данила. – Царство ей небесное! Такая хорошая женщина была, такая доброжелательная, искренняя! Что же это делается?

– А как живут по другим селам? – Павел Серафимович сменил тему. – Тоже страдают от активистов?

– Что я тебе скажу, человек добрый? – Старик погладил бороду. – Не знаю, поверишь ты мне или нет. А скажу такое: к вам лишь сейчас докатилась беда, а в других селах она еще с весны поселилась.

– Да неужели?!

– В некоторых колхозах еще весной нечем было засевать поля, ведь изъяли у людей все до крошки. Остались хозяйские наделы без ржи. На огороде не успевало дозреть, как все поедалось. А тот урожай, что собрали в колхозах, весь вывезли в город.

– И людям не дали хлеба на трудодни? – удивился Павел Серафимович.

– Ничего не дали. Кое-где кормят колхозников. И чем? Или галушками из отрубей размером с голубиное яйцо, или мутной жидкостью, где плавает с десяток зерен. Женщины посылают детей с двенадцати лет на работу в колхоз ради этой еды. Слышал даже такое: матери приловчились давать детям одинаковые горшочки для еды, чтобы можно было повару дважды их подать.

– Вон оно как!

– Есть колхозы, где весной не изъяли зерно, люди вырастили урожай, а его сразу же и отобрали, хотя целое лето колхозные поля стояли в сорняках. И тоже сразу абсолютно все вывезли. Не понимаю, куда все делось? В городах хлеб по карточкам, магазины пустые, нищих пруд пруди! Так их гоняют, чтобы не просили милостыню, и нам теперь приходится ходить по ночам, чтобы не поймали, – объяснил Данила свой ранний приход.

– Так что, выходит, люди бедствуют?

– Не то слово! – понизил голос Данила. – Голод в Украине! До вас еще не дошло, – зашептал бандурист, – а в других местах уже с весны люди начали пухнуть от голода. Пишут люди письма «наверх», – он показал пальцем куда-то в небо, – но эти письма не доходят куда надо. Может, если бы сам Сталин узнал о бедах, что-то и изменилось бы.

– Если б же! – вздохнул Павел Серафимович. – Но кто нас услышит? Мы же кулаки, богачи, враги советского государства… И всюду голод?

– Даже не произносите это слово при посторонних! – шепотом предостерег Данила. – Был у меня один добрый знакомый врач. Хороший был человек! Так рассказывал, как умирали от голода молодые люди, а его заставляли писать в справке о смерти «Умер от старости». Раз послушался – написал, два, три, а люди мрут и мрут. Когда умер мужчина тридцати девяти лет, врач отказался писать такую справку. Какая же, говорит, старость, когда ему и сорока нет? Говорит: он умер от голода, как и многие другие. А ему: нет голода, это только лодыри не имеют достатка. Не согласился врач, пошел доложить руководству, что люди мрут от голода, нужно что-то делать, а не писать липовые справки о смерти. Его сразу же арестовали. Я пришел, а его жена мне вот такое рассказала.

– И что с этим человеком?

– Сказала жена, что посадили его в тюрьму на десять лет.

– Десять лет? За что? За правду?!

– Нет теперь правды, – вздохнул бандурист, – где-то заблудилась.

– И везде такое творится? Есть ли места, где людям лучше живется? – поинтересовался Павел Серафимович.

– Я всюду бываю, но не понимаю одной вещи. От вашей Луганщины до России рукой подать. Сколько туда километров?

– До первых сел, наверное, шестьдесят или чуть больше, а до городов немного дальше будет, – ответил мужчина.

– Там тоже проходит коллективизация, но там люди не голодают.

– Правда?

– Да! Отовсюду туда пробираются люди из Украины, чтобы обменять вещи на муку и зерно.

– И что же везут?

– Все, что можно: и теплые кожухи, и мерлушковые шапки, и хромовые сапоги, и вышитые полотенца, и женские цветастые платки.

– И привозят муку?

– Если не ограбят по дороге, – утвердительно ответил кобзарь. – Только надо быть внимательным, потому что находятся такие, которые в муку добавляют мел, сразу и не заметишь, – предостерег он.

– Выходит, если там вдоволь муки, то и правда – не бедствуют.

– Конечно! Кто бы отдал хлеб, чтобы остаться с платком? Я только не раскумекаю, почему за несколько десятков километров отсюда нет голодных?

– Потому что там уже Россия, – неуверенно ответил Павел Серафимович.

– Кстати, – довольно сказал старик, – я таки насобирал денег, нанял рабочих, чтобы выкопали колодец. Теперь путники, которые идут по дороге в Россию, могут отдохнуть у колодца, если не поесть, то хотя бы водички напиться.

– Доброе дело сделал!

– Хороший получился колодец! С дубовым срубом, с крышей, и ведерко там есть, и кружка, и даже скамья!

– Не один человек будет вспоминать тебя с благодарностью, – заметил Павел Серафимович.

– Надеюсь, – улыбнулся Данила. – Какая теперь от меня польза? В городе песен людям уже не пою – не позволяют. Ночью пробираешься лесом, как вор, – ни отдохнуть, ни запеть, а еще и за парня волнуюсь. Мне-то что? Я уже свое отжил, а его жалко. А еще за кобзу душа болит. Завернул ее, как ребенка, в дерюгу, не даю ей голос подать. Если воры отберут у меня инструмент – не выдержит сердце. Сросся я с ней в одно целое, – с грустью констатировал кобзарь. «Как и я с землей», – подумал о себе Павел Серафимович. – Отсиживаюсь по селам у добрых людей, как мышь в норке, – продолжил старик.

– Но ты же несешь правду людям.

– Пока что, – прибавил он. – Если хочешь услышать правду, то я могу рассказать то, о чем не говорят и ты никогда не узнаешь, – шепотом сказал Данила.

– Расскажи, – попросил хозяин.

– Этой осенью организовали так называемые «зеленые эшелоны». В промышленные центры России из Украины шли целые эшелоны с продуктами к октябрьским праздникам.

– В то время, когда здесь бедствуют люди?!

– Да, человек добрый! Под охраной шли «зеленые эшелоны», везли не только хлеб и муку, но и квашеные огурцы, капусту и даже помидоры. А в Украине села остались обречены на голод. Можешь мне верить, можешь нет, но это истинная правда! Богом клянусь! – Он наложил на грудь размашистый крест.

Мужчины еще долго беседовали. Соседей не звали, потому что заметят из сельсовета – беды не оберешься. Лишь после обеда Варя уговорила деда и мальчика отогреться на печи и поспать перед ночной дорогой.

Под вечер Черножуковы проводили путников. Отец еще не успел уйти к себе, как во двор зашли две незнакомых женщины, а с ними мальчик лет десяти.

– Люди добрые, – обратилась худая, как щепка, женщина, – пустите погреться.

– Заходите, – пригласил Павел Серафимович.

Они вошли в хату, когда Варя готовила пойло корове. Она помыла картофельные очистки и залила их в ведре кипятком. Зашли нищие в хату, рыщут голодными глазами по горшкам.

– Нам бы чего-нибудь поесть, – попросил мальчонка.

– Сейчас нет ничего, – сказала Варя. – Мы уже поужинали, поэтому ничего не осталось, а корову еще не подоила.

Варя сунула руку в ведро с запаренными очистками, чтобы проверить, не горячо ли.

– А что это так вкусно пахнет? – спросил мальчик, показав на ведро. – Можно нам?

Варя не успела ответить, что это для коровы: нищие моментально рванулись к ведру, упали на колени, начали руками доставать очистки и жадно их глотать. Варя не успела опомниться, как ведро опустело.

Женщина кинулась целовать Варе руки.

– Спасибо вам, – быстро говорила она, обливаясь слезами, – вы нас спасли от голодной смерти.

Посетители ушли, а Павел Серафимович сказал:

– Вот уже и я собственными глазами увидел: голод!

Глава 54

Быков поднялся с кровати. Голова болела после вчерашней гулянки. Хорошо, что братья Петуховы позаботились о нем: притащили кровать из какой-то покинутой хаты сюда, в сельсовет. Так что можно не спешить домой, где холодно и не топлено. Григорий Тимофеевич намотал портянки, обул сапоги. На столе – остатки вчерашнего пиршества. Курицу сожрали, сложив на тарелках обсосанные косточки, но остались куски сала с прорезью, объедки хлеба да еще несколько соленых огурчиков. Быков наклонил миску, отхлебнул рассола.

– Эх! – довольно крякнул.

Он пожевал кусок сала, откусил хлеба. А бутылка пустая! Выдули весь самогон и капли ему на утро не оставили. Хорошо хоть догадались дров в печку на ночь забросить. Наверное, позаботилась Ганнуся Теслюк. Почему-то ее так до недавнего времени все звали в селе – не Ганна, а Ганнуся. Но только выбрали ее в комитет бедных крестьян, девушка сразу стала Ганькою, и не Теслюк, а Теслючкой. И не удивительно. В селах неграмотные, грубые люди. Если кто-то не понравился – сразу прозвище приклеят или обзовут. Разве секрет, что его называют Быком? Бык так Бык. Хуже всего Лупикову, тут сама фамилия подсказывает прозвище. А Ганнуся теперь Ганька. Хм! Ганька. Ох и горячая девка! А как на мужиков падкая! Говорят, сначала она гуляла по очереди с обоими братьями Петуховыми, потом – с Михаилом Черножуковым. А когда приехал он, уполномоченный райкома, сразу на него глаз положила. После первой ночи, проведенной вместе, подарил ей красную косынку. Расцеловала его, пришлось пообещать достать для нее кожаную куртку, она призналась, что давно мечтала о такой. Негоже инициативной девушке, комсомолке, члену комбеда, ходить в рванье. Надо где-то раздобыть для нее куртку. Да и заслужила она ее. Такое вытворяет в постели, аж голова кругом идет! И нет для нее ни преград в страсти, ни усталости. И так ей давай, и так хочется, бесстыжей. Бывает, сил не хватает, а ей все мало. И знает же, чертяка, как подлезть к мужику, чтобы снова мужская плоть стала твердой! А какие у нее груди! Большие, твердые, темные соски торчат, манят к себе. Ух!

Григорий Тимофеевич потоптался на месте – хотелось в туалет. Он вышел на крыльцо, осмотрелся – нигде никого, поэтому можно брызнуть прямо отсюда. Разве что может увидеть со своего двора Павел Черножуков, но начхать на него. А вот его дочка Варя… Пусть у нее нет таких округлых форм, как у Ганнуси, худенькая, бледная. Но какая у нее фигура! Стройная как березка, а правильные, кругленькие небольшие грудки притягивают к себе взгляд не меньше, чем Ганькины груди-арбузы. А какие глаза! Синие, как бездонное весеннее небо, и смотрят на мир не похабно, а как-то наивно, по-детски, немного грустно. Вот на кого он променял бы Ганну. Однажды кулацкая дочка ему даже приснилась. Будто наяву, чувствовал во сне, как щекотали обнаженное тело ее пушистые светлые косы, как нежно, будто дуновение ветра, касались ее пышные губы шеи. И вся она была полной противоположностью нынешней любовницы: вместо бешеной скачки в кровати – нежные ласки, не страстный до боли поцелуй, а легкое смыкание губ. После того сна он начал присматриваться к Варе. Чем дольше наблюдал за ней, тем больше росло желание овладеть ею, хотя знал – это невозможно. Черножуков-старший – гордый, справедливый, слишком уж правильный, и дочку так воспитал. Не польстится она ни на какие подарки, потому что такие, как она, остаются верными мужу на всю жизнь. Но жизнь непредсказуема…

Сожмем скоро Черножуковых в кулак, аж пищать будут! Такая возможность есть, поскольку расширили список компенсации, прибавив к зерну еще и другие продукты. Теперь у налогонеплательщиков можно будет изымать картофель, свеклу, кукурузу и даже сало. А в хлеве Черножуковых хрюкает поросенок. Да и овощей в подвале полно. Вот когда останутся ни с чем, тогда посмотрим, что запоют. Нечем станет кормить малышню – сама прибежит к нему. Такие, как Варя, сделают все, чтобы спасти детей. Это Ганнуси бросают детей, потому что для них не они главное. Ничего, придется немного подождать. Наступит время, придет к нему Варя, медленно потянет завязку на своей вышитой рубашке, одежду спустит с плеч, и она соскользнет на землю, обнажив ее небольшие круглые груди. «Я вся твоя», – скажет она, распуская туго заплетенные косы.

Глава 55

Опять умылось слезами село Подкопаевка и окружающие хутора. Разгулялись активисты не на шутку. День за днем налетали на усадьбы, выгребая уже и картофель, и свеклу. Люди прятали овощи и остатки хлеба где только можно. Но как что-то спрячешь от вездесущего глаза активистов? Кольями тычут в землю, рыщут по всем углам. Варя развесила на деревьях небольшие мешочки с зерном и сухарями, поэтому пока не нашли. Часть свеклы закопали в разных местах, картошку также, кукурузу полущили – зерно легче где-то приткнуть. Мешочки с кукурузой были спрятаны даже в детской кроватке. Под подушкой у Вари лежали мизерные запасы сахара, а у Василия – соли. Надеялись, что хоть в постель не будут заглядывать «красные буксиры». Но существует ли для них что-нибудь святое?

Старательно выполняя важное задание партии, пытаясь как можно лучше выслужиться перед властью, больше всех шпионил за людьми Михаил Черножуков. Он рыскал ночами по селу, высматривая, где прячут пищу. На каком углу села заметили его ночью, там наутро появлялись активисты. Михаила уже прозвали стукачом-оборотнем, плевали в спину, слали на него проклятия, а ему хоть бы что. Продался власти со всеми потрохами и продолжает доносить на крестьян. Не без его участия арестовали отца Марички. Ночью Трофим пошел на поле, где была припахана еще с осени картошка. Накануне у него забрали почти весь картофель и свеклу, поэтому глава семьи взял лопату, мешок и отправился долбить мерзлую землю в надежде найти подмерзшие картофелины. Трофим не заметил, как за ним двигалась человеческая тень. Довольный, возвращался мужчина домой, неся полмешка мерзлой картошки. Конечно, она будет сладкая и не такая вкусная, как с огорода, от нее будет тянуть гнилью, но можно прибавить немного муки и поджарить – все же какая-то подмога. Не суждено было осуществиться мечтам Мовчана. Во дворе его уже поджидали. Мужчина попросился зайти в хату, чтобы надеть теплый кожух, ему позволили. А через мгновение Трофим выбежал из хаты с бешеными глазами.

– Порешу всех! – кричал он, размахивая топором.

Его быстро скрутили, заломили руки, отвезли в район. Жена несколько раз ходила в город, чтобы узнать о судьбе мужа. После третьего раза она вернулась из милиции уставшая, обессиленная, с глазами, смотрящими в землю. Женщина уже даже не плакала. Зашла в хату, сняла платок, села на деревянную скамью, склонила голову.

– Погибнем мы без отца, – сказала тихо. – Заслали его на Соловки, не вернется он оттуда.

– Так и сказали в милиции? За что? – допытывалась Маричка.

– За «пять колосков», – объяснила мать.

– И надолго? – подавленно спросила дочка.

– На десять лет. Считай, что навсегда.

– Может, еще и вернется. – Маричка хотела как-то успокоить мать, да и самой не верилось, что за несколько килограммов оставленной на поле гнилой картошки могут так надолго заслать на какие-то Соловки.

– Не вернется, – повторила убитая горем мать. – Всего наслушалась от людей. Сколько же их под милицией! Все хотят добиться, где же их родные, а ответ один: заслали на Соловки. Не слышала от людей, чтобы кто-то оттуда вернулся. Мерзнут, болеют на ссылке, погибают от тяжелой работы. И все по закону о «пяти колосках». Тот украл несколько килограммов зерна, а другие и не крали, так все равно по доносу арестовали. Говорят, целыми эшелонами везут людей на север. Туда везут, а оттуда никто не возвращается.

– А мы все равно будем ждать, – с надеждой сказала Маричка.

У Черножуковых с каждым посещением активистов таяли припасы. Постоянно приходилось перепрятывать, но бригады что-то да изымали. Однажды под вечер наведалась Ольга. Она сказала, что дома почти ничего не осталось. Женщина спросила, удалось ли им сохранить зерно.

– Немножко по мешочкам в разных местах, – призналась Варя, – а в коровнике закопан последний мешок.

– Нужно перепрятать, – заметила Ольга.

– Куда? – сказал отец. – Уже не знаем такого места, чтобы «буксиры» не нашли.

– Я знаю! – сообщила Ольга. – Сама там спрятала и вам советую.

– Где такое место? – поинтересовалась Варя.

– В могиле, – понизив голос, ответила сестра.

– И как тебе в голову пришла такая страшная мысль?! – отшатнулась от нее Варя.

– Это же большой грех – нарушать покой умершего, – сказал отец.

– А детей без куска хлеба оставить – это не грех? – отозвалась Ольга. – Я среди ночи сама забросила мешок на плечи и пошла на кладбище. Там нашла свежую могилу и прикопала зерно. Теперь буду по ночам ходить, понемногу брать, молоть на жерновах и печь хлеб для детей. А мои старики пусть пальцы сосут в своем колхозе. Я им говорила, что до добра не доведут коллективные хозяйства!

– А если и правда в коровнике начнут тыкать своими копьями землю? – размышляла Варя. – Заберут последнее, и что тогда?

– Вот и я о том же! – зашептала Ольга. – Можно спрятать этой ночью, пока Василий ночует у родителей.

– Почему без Василия? – не поняла Варя.

– Когда придется выбирать между мужем и детьми, тогда поймешь.

– Неужели такое может случиться?

– Может. Все возможно, – вздохнула Ольга.

– А если кто выследит, когда пойдем на кладбище? – со страхом спросила Варя. Ей уже сейчас было страшно от одной мысли.

– А вам не нужно идти на кладбище. – Ольга загадочно улыбнулась.

– То есть? – спросил Павел Серафимович.

– У вас на огороде свое кладбище. Зачем куда-то идти?

– Ты хочешь сказать?.. – Варя испуганно заморгала.

– Именно так! – сказала Ольга. – Неужели у комиссии хватит наглости тыкать копьями в могилу? Гроб матери еще цел, поэтому можно поставить на него корыто и все там спрятать. Зерно так не будет преть и дольше сохранится, – рассуждала Ольга.

Варя посмотрела на отца. Он сидел, склонив голову. Нелегко далось ему решение.

– Так и сделаем, – выдавил он из себя.

– Только ты не иди домой, – попросила Варя. – Поможешь нам?

Дождавшись, пока стихнут голоса и погаснет свет в сельсовете, Черножуковы пошли на край огорода, где грустно возвышались два креста.

– Можно было бы и в дедову могилу что-то спрятать, – шепотом сказала Ольга, – но заметят активисты, что земля нарушена, а здесь свежая могила.

Варя, немея от страха, подошла к материнской могиле, упала на колени.

– Мамочка, родненькая, – едва шевеля губами, сказала Варя. Сразу же покатились слезы, закапали на мерзлую землю. – Простите, что вас тревожим, что нет вам покоя и на том свете. Прошу вас, молю, спасите моих деток! Не дайте им погибнуть голодной смертью!

Варя поднялась, вытерла слезы.

– Копайте! – Ольга подала отцу лопату.

Павел Серафимович копнул несколько раз, бросил лопату на землю.

– Не могу! – сказал он. – Где угодно, но не здесь. Не могу. Рука не поднимается.

– И что же вы такие у меня слабодушные?! – Ольга схватила лопату, начала быстро раскапывать мамину могилу. – Не стойте, как пеньки среди леса, – обратилась она к ним, – тяните корыто и зерно.

Когда послышался глухой удар лопаты о гроб, Варя чуть ли не лишилась чувств.

– Иди уже в хату! – недовольно пробурчала Ольга. – Можно подумать, для себя стараюсь.

Глава 56

Предупредить Павла Черножукова о новых изъятиях сельскохозяйственных продуктов Кузьма Петрович не мог – не позволяла партийная принципиальность и преданность коммунистическим идеалам. Но почему-то в последнее время не шел из головы тот случай в детстве, когда Павел угостил его хлебом с салом. Будто это было вчера, помнил, как очень хотелось есть. Казалось, что желудок прирос к спине, и оттого все внутри болело и его тошнило. И таким вкусным показалось это сало, что никогда после такого не пробовал! В голове до сих пор звучали слова друга детства: «Давай поедим вместе». Мир стал ярче от этих простых слов. Сейчас, когда возник выбор между помощью Павлу и партийным долгом, преимущество было на стороне последнего. Он оставался верным своим идеалам и принципам, невзирая на то что понимал: что-то идет не так. Несмотря ни на что, совесть в душе просила предупредить Павла Черножукова о новых мерах.

Несколько раз Кузьма Петрович посматривал в окно сельсовета. Отсюда двор Павла был как на ладони. Хозяина не было видно. Уже в сумерки Павел Серафимович вышел заняться хозяйством. Кузьма Петрович дождался благоприятного момента, когда Черножуков принялся подметать во дворе, а Быков отправился на крыльцо покурить и проветриться. Щербак вышел на улицу вслед за однопартийцем и начал разговор о том, что необходимо взять больше подвод, потому что картофеля и свеклы у крестьян значительно больше, чем зерна. Он обсуждал детали с Быковым и пытался говорить громко, чтобы было слышно Павлу. Ему пришлось встать так, чтобы Быков не разглядел за ним человека с метлой во дворе. Стоя спиной к усадьбе Черножукова, Кузьма Петрович не мог видеть Павла, но слышал, как метла начала скрести тише и даже на мгновение утихла. Павел должен был уловить их разговор, по крайней мере, из его отрывков можно догадаться о новых изъятиях.

Как только коммунисты скрылись в помещении, Павел Серафимович бросил метлу, быстро пошел к Варе.

– Нужно прятать картофель и свеклу, – сказала взволнованная дочка. – Это еще тяжелее, чем спрятать зерно.

– Надо предупредить Ольгу, – заметил отец, – а мы ночью что-нибудь придумаем.

– Я пойду к родителям, – произнес Василий. – Они сами не смогут спрятать, так я помогу.

– Оставайся там на ночь, – обратился к нему Павел Серафимович. – Мы с Варей сами справимся.

– Я могу детей забрать с собой, пусть дедушка с бабушкой поиграют с ними, – предложил Василий.

Варя не забыла о подруге – метнулась к Маричке, предупредила.

– Они хотят забрать последнее?! – возмутилась соседка. – И когда уже это закончится?! Кажется, конца-края не будет!

Оставалось решить, где устроить тайники. Не засветив лампу, в полной темноте, Варя с отцом перебирали возможные варианты. Варе было очень жалко овощей, особенно той маленькой свеклы, которую она тайком носила с поля. Вспоминалось, как рисковала, как было страшно, как утешала себя мыслью о том, что эти небольшие овощи смогут прокормить детей хотя бы несколько дней. Она решила придумать такой тайник, чтобы активисты его не нашли. Отец предложил опять закапывать в землю. Конечно, это была дельная мысль – зимой лучшего места для хранения невозможно и придумать. Но «буксиры» придут с кольями и опять будут тыкать ими в землю.

– Я не пойду копать мамину могилу, – предупредила Варя.

– А там уже негде, – ответил отец. – Можно выкопать несколько ямок за ними, в зарослях сливняка. Неужели будут искать между могилами?

– Можно и там, – согласилась Варя. – А еще можно в коровнике. Риск есть, но попробовать стоит.

– Можно по частям разбрасывать на чердаках домов, – рассуждал отец. – Там и там разложить понемногу. Что-то найдут, а что-то и нам останется.

– Точно! – осенило Варю. – На чердаке! Только не на нашем, а на чердаке сельсовета!

– Где?

– Никто не догадается искать чужую свеклу у себя! – весело сказала Варя. – Ночью там никого нет, лестница стоит на месте, вот мы и спрячем там! Если даже и найдут, то пусть докажут, что это мы спрятали!

– Но там же холодно, свекла не так боится морозов, а вот картошка может сразу померзнуть, – заметил отец.

– Можно положить мешки возле дымохода, – посоветовала Варя, – там теплее, а сверху еще чем-то накрыть.

– Где-то у меня был старый отцовский кожух, – вспомнил Павел Серафимович. – Он уже дырявый и потертый, если найдут, не жалко.

Дождавшись поздней ночи, Черножуковы оставили часть урожая в подвале, остальное разложили в мешки. Как и договаривались, закопали в разных местах за могилами и в коровнике. С огорода зашли, крадучись, в свой бывший двор.

– Я полезу, – сказал отец шепотом.

– Под вами будет скрипеть лестница, – возразила Варя. – Давайте мне мешок, я же легче.

Варя с мешком за плечами полезла по лестнице, открыла дверцы, которые вели на чердак. Хорошо, что новые хозяева не догадались повесить замок, – двери придерживала лишь деревянная задвижка. Пригнувшись, чтобы не удариться головой, Варя пошла по дощатому настилу. Его сделал отец, чтобы сушить лук, фасоль и кукурузу, рассыпав овощи на доски. Ощупью Варя нашла дымоход, примостила за ним один мешок, принесла второй, с картофелем, еще один с картофелем, с лущеной кукурузой. Сверху прикрыла кожухом. Она уже хотела спускаться, как вдруг вспомнила о тайнике, который сделала мать. Варя добралась до окошка в торце дома, присела на корточки, нащупала доски. Первая, вторая, третья… Есть! Двенадцатая была на месте. Варя ее проверила – доска держалась крепко. Улыбнувшись своей тайне, она спустилась по лестнице.

– Дверь закрыла? – спросил отец.

– Да, – кивнула она.

Варя подумала, что нужно рассказать отцу о тайнике, но что-то ее остановило. Скорее всего, отец о нем знал, но нужно ли ворошить прошлое и делать больно?

А ночью пошел снег. Большие лапчатые лоскуты сыпались с неба на землю, будто сама зима смилостивилась над людьми, разорвала небесную подушку, маскируя снегом человеческие следы.

Глава 57

Не смогли Черножуковы сохранить все овощи. В коровнике все же нашли тайник, вытащили свеклу, корзинами вынесли из сарая, забросили на сани. Находили то там несколько картофелин, то в другом месте – все забирали. Даже узелок с мукой не оставили, как слезно Варя ни просила. Опустел погреб, будто там ничего и не было. Но настоящим горем стало изъятие свиньи. Варя уже не плакала, лишь с грустью наблюдала, как опустошаются сараи, погреб, кладовые. Активисты не побрезговали даже курами, которых оставалось в хозяйстве несколько штук. Утешало только то, что не нашли тайников в могиле и около нее. Побывали ли «красные буксиры» на чердаке сельсовета, Варя не знала. Еще хуже дела были у Марички. Навзрыд плача, подруга рассказала, что у них изъяли весь скот за неуплату налогов в полном объеме.

– Корову, – безутешно плакала Маричка, – последнюю нашу надежду забрали! Что теперь делать? Как жить? – сокрушалась она.

Варя не знала, чем утешить подругу, лишь пообещала по возможности давать молоко для маленькой Сонечки. Сказала Маричка и то, что сам Михаил выводил корову со двора на веревке.

– Он издевался над нами, – сказала Маричка, – обозвал подкулачниками кулака Черножукова.

Варя приложила палец к губам, показала глазами в сторону отца – молчи, мол, – но было поздно. Руки Павла Серафимовича сжались в кулаки так, что побелели суставы. Он нахмурил брови и скривился, будто его ударили больно-больно. Так и окаменел за столом: бледный, хмурый, погруженный в себя.

– Папа, я пойду провожу Маричку, – нашлась Варя, так как подруга перестала плакать, лишь растерянно моргала.

Отец слегка вздрогнул всем телом, будто проснулся.

– Иди, Варя, – хрипло сказал он, не поднимая глаз. – Можешь дольше побыть у соседей. Я сегодня собирался сходить с детьми к Оле, вернусь – уложу их спать. Иди, не волнуйся. Все будет хорошо.

– Может, и я с вами пойду? – спросила она, опасаясь оставлять отца в одиночестве в таком состоянии.

– Я же не один остаюсь, – будто прочитав ее мысли, ответил отец. – Разве твои шалуны позволят мне грустить? – сказал он, и лицо его осветила едва заметная улыбка.

Немного успокоившись, Варя пошла к Маричке. Она и так мало с кем общалась, а в селе новости ежеминутно. Только и разговоров, что об изъятии еды. Оказывается, активисты забирали не только скот в счет налогов, но и сало из бочек. Не гнушались ни козами, ни овцами, ни кролями. Если находили кусок мяса – изымали. Выгребли все: картофель, свеклу, кукурузу забирали и лущеную, и в початках, и даже кукурузную муку. Выносили из хат и мешочки с сухарями. Варя узнала, что у Андрея изъяли все сало и мясо – те недавно закололи поросенка, забрали корову и даже подсвинка, которого семья собиралась докормить до весны. Когда пришли к Богдану Коляденко, опять запугивали: «Или иди в актив, или все заберем». Парень сказал, что не может. Он до последнего надеялся, что у комсомольца и колхозника не заберут единственную кормилицу сестер-двойняшек, трехлетнюю дойную козу. Напрасно. Изъяли козу, выловили кур и петуха, повезли со двора под плач матери и испуганные крики девочек. Кто из людей открыто угрожал активистам, кто слал вдогонку проклятия коммунистам и комсомольцам, а в основном крестьянами руководил страх, они страдали молча, зная, что уже никакая сила не остановит разгульных «буксиров» – на их стороне был закон, значит, и сила. Запуганные люди заботились об одном: где спрятать то, что осталось, и что есть завтра.

Варя засиделась допоздна, слушая сельские новости.

– Ой, мне уже пора! – опомнилась она. – А то Василий из дома выгонит.

Маричка проводила ее до двери.

– Не надо дальше провожать, – сказала Варя. – Здесь недалеко, я быстренько добегу.

Ясная морозная ночь была звездной. Варя спешила домой, вслушиваясь в свои шаги. Снег под ногами скрипел так, что, казалось, от его скрипа идет эхо.

Проходя мимо дома с красным флагом, Варя скользнула взглядом по темным окнам. Ее мучил вопрос: не нашли ли их тайник на чердаке? Вдруг неподвижный зимний воздух всколыхнул чей-то приглушенный кашель за домом сельсовета. Варя кинулась бежать и уже через мгновение была в безопасности. Закрыла за собой калитку, набросила крючок. Неужели кто-то из активистов догадался об их тайнике и решил поживиться тайком от других? Варя прижалась спиной к столбику забора, затаила дыхание. Кровь шумела от волнения, но женщина стояла не шелохнувшись. Пар от ее горячего дыхания ложился мелким инеем на воротник полушубка. Стояла звонкая тишина. Или ей показалось? Нет, она ясно слышала, как кашлял мужчина. Да, именно мужчина, а не женщина, Варя была уверена. Если он спрятался за хатой, то не будет же он там стоять как вкопанный до самого утра? Казалось, время замерло. Варя почувствовала, что от холода начинает трястись, а брови взялись изморозью. Невзирая ни на что, решила ждать до последнего. Вдруг она заметила за хатой, в том же месте, откуда слышался приглушенный кашель, темную фигуру. Мужчина крадучись сделал несколько шагов вперед, спрятался за крыльцом. У Вари от страха похолодело в груди. Она уже жалела, что решила выследить незнакомца. Нужно скорее бежать, спрятаться в отцовской хатке. Она не успела пошевелиться, как четко услышала – по улице кто-то шел. Шаги быстро приближались. И вдруг, почти одновременно, послышался выстрел и крик человека на улице. Валя закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Темная фигура выбежала из укрытия на улицу, где было слышно, как что-то упало. Раздался еще один выстрел, а затем четкий мужской удивленный голос: «Ты?!» Варя отбросила крючок с калитки, выглянула на улицу, но не успела и глазом моргнуть, как человеческая фигура быстро растворилась в темноте. На снегу, у дороги, лежал человек. Варя метнулась к хате, чтобы позвать отца, но вдруг ее молнией пронзила мысль. Слишком знакомым показался удивленный голос, который крикнул: «Ты?!»

Варя, позабыв о страхе, подбежала к человеку. Михаил! Да, на снегу, истекая кровью, лежал ее брат. Его глаза были раскрыты, он тяжело дышал, и из груди вырывалось хрипение.

«Отец!» – была ее первая мысль.

– Михаил! – Она встала на колени, тряхнула его за плечи. – Ты меня слышишь? Кто? Кто это сделал?!

Брат повел глазами. Тонкая струйка крови полилась из уголка его рта.

– Он… – прохрипел брат.

Варя побежала к отцовской хате. Дернула двери на себя – открыты, но в хате не было света.

– Папа! – крикнула она.

– Что случилось?! – Отец подошел к ней. Он был одет, но без кожуха. У Вари отлегло от сердца. Отец не спал, хотя и не было света, но он не мог незаметно проскочить мимо нее в хату.

– Там!.. – с тревогой сказала она. – Скорее! Михаил…

Павел Серафимович встал на колени, поднял голову Михаила. Сын еще дышал.

– Михаил, – сказал отец, – мой неразумный сын, как же так?..

Сын остановил последний взгляд на отце. Он посмотрел ему прямо в глаза. Тело в последний раз вздрогнуло под руками отца и замерло, изо рта хлынула горячая кровь. Из груди отца вырвался глухой стон.

– Сын! – простонал мужчина.

Отец так и сидел над сыном, который уже не дышал. Из груди лилась кровь, растекалась по белоснежному покрывалу земли. Варя тихо плакала, не в силах оторвать взгляд от красного пятна, которое увеличивалось, исходило паром на морозе. Горячая кровь – холодный снег. Сын – отец. Жизнь – смерть. Ненависть – любовь. Вечная родительская боль – навсегда успокоившееся тело сына. Все противоположности были вместе, смешались нераздельно в одно целое.

«И пойдет брат на брата, сына отец проклянет, а сыновья отрекутся от родителей. Так будет», – прозвучало в Вариной голове пророчество Уляниды. Варя так ясно услышала эти слова, что даже оглянулась, нет ли рядом Уляниды? Село замерло и приутихло. Лишь мертвый сын и убитый горем отец. А еще немое село и исходящее паром красное пятно.

Глава 58

Хоронили Михаила как комсомольца. Приехал какой-то коммунист из района, чтобы произнести речь на кладбище. Впереди несли не крест, а красный флаг, который для такого случая сняли со здания сельсовета. Гроб везли на санях, рядом с ним сидели жена покойного и их дети. За санями следовали активисты-комсомольцы и коммунисты. Уже потом – семейство Черножуковых. Посредине – отец, с обеих сторон его Ольга и Варя со своими мужьями. Женщины плакали, Павел Серафимович как будто окаменел – не проронил ни единого слова. Бледный, хмурый, задумчивый и грустный, он будто уменьшился, сжался, погрузился в себя. Слышал ли он громкие речи, которые произносили товарищи сына на митинге? Разве скажешь об этом, глядя на лицо с крепко стиснутыми зубами и густой печалью в глазах? Варе казалось, что сознание отца будто окутано туманом, его поглотило безразличие. Когда к гробу начали подходить родственники, чтобы попрощаться с покойником, Павел Серафимович подошел к утихшему навеки сыну. Он пристально посмотрел на Михаила, наклонился, коснулся устами холодного чела. Отец что-то тихо сказал сыну на прощание, никто не услышал его слов. Мужчина провел шапкой по лицу, смахивая непрошеные слезы.

Уже все разошлись, а Павел Серафимович стоял возле свежей могилы, над которой возвышался металлический памятник со звездой наверху. Ольга ушла, а Варя не могла оставить отца наедине с горем. Она боялась, что смерть сына заберет у отца волю к жизни, что в душе у него окоченеет все живое, замерзнет, и израненное сердце превратится в холодную сосульку. Хотела найти слова утешения, но они куда-то исчезли.

– Папа. – Она легонько коснулась рукой отцовского плеча. От неожиданности он вздрогнул. – Идем домой, – попросила дочка.

Он посмотрел на нее опустошенными глазами, в которых, кроме печали, не осталось ничего.

– Что? – рассеянно спросил он.

– Папа, нам нужно идти домой, – повторила Варя. – Там бабушка одна.

– Отходят понемногу Черножуковы, – сказал он так, что у Вари похолодело сердце. – Стало на одного меньше.

Часть седьмая. Небо одно на всех

Глава 59

Декабрь 1932 года

Разъяренный Быков был страшен. Когда он сердился или злился, свою ярость прежде всего выливал на комсомольцев-активистов и своих однопартийцев. Его брови смыкались на переносице, глаза наливались кровью, как у быка, а изо рта лились сначала матерные слова-помои, а потом уже человеческая речь.

– Вы хотите, чтобы мне вручили «рогожное знамя»?! – неистово вопил он, когда окончился запас матерных слов. – Что сидите, глаза у Серка занимаете?! Благодаря вам и вашей бездеятельности мне пришлось выглядеть бледным перед районным руководством. Я не привык к такому! Я всегда выполняю задания нашей партии! – Он схватил стакан с водой, задрал голову вверх, начал жадно пить. Присутствующие наблюдали, как пустеет стакан и в такт большим глоткам ходуном ходит кадык Быкова. – Не знаете, кого «награждают» «рогожным знаменем»? Так я вам объясню. Сельсоветы, которые отстают в выполнении плана! – Григорий Тимофеевич вытаращил глаза, отчего его густые брови заползли высоко на лоб. – Таких, как вы! – продолжил он, выдержав паузу. – Неслыханный позор! Я собственными глазами видел, как вызывали в райком партии председателя сельсовета села, которое не выполнило планы заготовок, и при всем народе вручили ему такую «награду». Вернется председатель домой не с пустыми руками, а с «рогожным знаменем»! Нет большего позора, чем такое наказание! Вы еще не знаете, каков он, этот флаг! – Быков поднял длинный костлявый указательный палец. – А я видел собственными глазами. Та рогожа воняет рыбой, а посредине изображена черепаха. Вы хотите, чтобы и мне вручили «рогожное знамя»?! Нет, мои «дорогие» помощники! Если такое случится, то не я, а вы понесете флаг по селу! Под этим вонючим флагом пойдут в первую очередь председатели сельсовета и колхоза. И не просто пойдут, а еще и лозунги в руках понесут! Я уже даже придумал, что написать. – Быков прикусил нижнюю губу, посмотрел вверх. – «Я – враг народа, потому что не сдал хлеб государству» – вот что я напишу! И будете у меня ходить целый день по селу, нося вонючую «награду»!

Быков уже задыхался из-за своей длинной и пылкой речи. Отдышавшись, обвел взглядом собравшихся, которые сидели на скамье перед ним за длинным столом. Все как один наклонили головы, уставились взглядом в стол.

– Молчите? – с иронией сказал Быков. – Не очень хочется носить «рогожное знамя»? А о «черных досках» тоже ничего не слышали? Так я вам объясню. Принято постановление от шестого декабря этого года «О занесении на “черную доску” сел, которые злостно саботируют хлебозаготовки». Уже готовят списки таких районов для утверждения в ЦК КП (б) У. Не сегодня завтра мы с вами будем в этом списке. И что тогда? Вывезут все продовольственные запасы, окружат районы вооруженные отряды, а мы с вами будем маршировать по селу с «рогожным знаменем»?! Сейчас те крестьяне, которые выплатили налоги в полном объеме, могут поехать продать немного мяса, а тогда и это запретят. Пострадают в первую очередь добросовестные плательщики. – Он опять осмотрел собравшихся, потом прибавил: – И вы также. Но советская власть умеет расправляться с организаторами саботажа хлебозаготовок! – с пафосом заявил он. – Мне удалось ознакомиться с указом Генеральной прокуратуры УССР и наркома юстиции от двадцать шестого ноября нынешнего года. В нем подчеркивается, что репрессии являются одним из мощных средств преодоления классового сопротивления хлебозаготовкам. Согласно данному указу, разрешено на местах принимать беспощадные меры к кулакам и всем классовым врагам, которые сознательно тормозят или срывают нашу борьбу за хлеб. – Григорий Тимофеевич умолк и, выдержав паузу, спросил: – Ничего не хотите ответить?

– Мы сделаем все возможное, – несмело забубнил под нос Петухов-старший.

– Я все это уже слышал! – снова вспыхнул уполномоченный. – Только кулаки, подкулачники, единоличники и даже несознательные колхозники спрятали хлеб, не желая, чтобы колхоз выполнил план хлебозаготовок.

– Но мы работаем, ищем и кое-что находим, – поднялась с места Ганна Теслюк. Она одернула полу новой кожаной куртки, поправила красную косынку.

– Кое-что? – усмехнулся Быков. – Это «кое-что» в один мешок влезет! По одной картофелине в день приносите!

– Позвольте мне, – поднялся Щербак. – Понятно, что перед нами, товарищи, стоит большая задача. Государству нужен хлеб, мы это хорошо понимаем. Но уже изъяли что можно. Действительно, приходится собирать чуть ли не по одной картофелине со двора. Объясните мне, пожалуйста, где еще взять, чтобы выполнить план хлебозаготовки. Благодарю! – Мужчина сел на место.

– Вот! Умный, рассудительный вопрос! – Быков заходил по помещению туда-сюда. – Хочу довести до вашего сведения, что к перечню компенсационной пищи прибавили продукты длительного хранения.

– Что это такое? – Семен Петухов, не понимая, заморгал.

– Это значит, что будем изымать абсолютно все продукты питания! – объяснил коммунист. – И никакой пощады саботажникам! Все понятно?

– Да! – услышал он в ответ.

Глава 60

Потихоньку скрипнула входная дверь, сообщив о госте. Варя посадила на кровать Сашка, положила ему тряпичную куклу, сохранившуюся на чердаке еще со времен ее детства. Мальчик сразу же отбросил ее в сторону и протянул ручонки к катушкам, нанизанным на веревку наподобие бус.

– Сразу видно: мужчина! – сказала, поздоровавшись, Ольга. – Зачем ему мамины тряпки? Да, Сашуня? Нам трактор или машину подавай!

– Отец пообещал сделать машинку с колесами, – сказала Варя, – колесики даже крутиться будут!

– Где же он их возьмет?

– Сделает из катушек. Хорошо, что когда-то насобирала их целый ящик.

– Катушки тетки Катерины? – спросила Ольга.

– А чьи же? Шила она хорошо, – сказала Варя. – Остались от их семьи на память разве что пепелище да ящик катушек.

– А от дяди Федора не было никакой весточки?

– Ни одной, – вздохнула Варя. – Вывезли их в неизвестном направлении – и как в воду канули.

– Не одни они такие, – грустно произнесла Ольга.

– Киса! – дернула Ольгу за полу Маргаритка, чтобы обратили и на нее внимание.

– Где киса?

– Там! – Девочка показала пальчиком под большую кровать. – Там наша Маша!

– Маша? – переспросила Ольга.

– Так она назвала кошку, – объяснила Варя.

– Мы сейчас ее оттуда выманим! – весело сказала Ольга. Она привязала одну катушку на длинную веревку. – Киса думает, что перехитрила Маргаритку, а мы ее сейчас обманем! Поводи веревкой возле кровати – Маша выбежит.

– Ко мне? – спросила девочка.

– Да, к тебе! Иди играйся, – сказала Ольга, и уже через мгновение хата наполнилась радостными детскими криками и смехом. Даже Сашко в кроватке начал визжать от восторга.

Ольга подошла к сестре, хозяйничавшей около печи.

– Помочь? – спросила.

– Не надо, – ответила Варя, – отдохни после работы. Я печь хорошо натопила, так что ночью можно будет приступать к делу. Сразу предупреждаю: я не пойду опять раскапывать могилу!

– Почему ты такая пугливая? – улыбнулась Ольга.

– Не знаю. Но у меня от страха может разорваться сердце.

– Не припекло тебя, Варя, – сказала сестра. – Клюнет жареный петух – побежишь как миленькая.

– Может быть, – согласилась Варя, – но у меня есть ты!

– Да. – Ольга вздохнула. – Сначала пойду на кладбище, отберу немного зерна, отец смелет на жерновах, а я в это время сбегаю на конец вашего огорода и достану вам рожь. Думаю, что до утра успею испечь по палянице, – рассуждала Ольга. – Хоть бы те черти в сельсовете не сидели до полуночи, потому что сразу же унюхают запах хлеба. А завтра раненько побегу домой, раздам детям по куску, пусть поедят со свеженьким молочком. Главное, чтобы старики не заметили. Пусть давятся сухой картошкой и коржиками, и то пока не отобрали последнюю картофелину.

– И не жалко тебе свекров?

– Нисколечко! – Ольга отмерила пальцем часть мизинца. – Пусть их колхоз накормит! А я буду тихонько подкармливать детей, пока есть зерно в тайниках. Наверное, за месяц-полтора оно закончится, и я не знаю, что будем есть дальше.

– Что-нибудь придумаем, – успокоила ее Варя, хотя сама и не представляла, что будет делать.

– Вот глупая моя голова! – Ольга хлопнула себя ладонью по лбу. – Шла сюда, чтобы рассказать последние новости, а уже забыла!

– Опять что-то страшное? – встревожилась Варя.

– Для нас нет. Во-первых, на днях родила Одарка, – затараторила сестра. – Конечно, всем интересно, от кого. Мальчик такой хорошенький, розовенький, белокурый, и наши любопытные бабоньки сразу помчались к вдове. Все пытались в малыше найти черты лица своих мужей. Да разве угадаешь, на кого похож новорожденный? – усмехнулась Ольга.

– Ты тоже высматривала своего Ивана в нем?

– Нет! – засмеялась Ольга. – Одарка меня заверила, что это не мой жеребец кончик макнул! Я ей верю.

– Выяснили, на кого похож ребенок?

– Не успели, потому что вчера пришли к ней активисты, говорят, что она как единоличник не заплатила много налогов. Одарка в ответ: «У меня было пятеро ртов, которые каждый день хотели есть, а теперь стало на один больше. Уже все продукты отобрали, так из чего я должна платить?» А Ганька ей: «Тебя никто не заставлял стольких детей делать, сама в постель к мужикам лезешь!»

– А что Одарка? Не влепила ей по роже?

– И врезала бы, но я не дала. А Ступа начал опять о новых законах, постановлениях, приказах.

– Ты имеешь в виду председателя колхоза? – уточнила Варя. – Ступака?

– А кого же еще?! Какой он Ступак?! Ступа он! Так вот. Ступа сказал, – продолжила сестра, – что в счет налога у нее изымают корову. Ты понимаешь, что значит для шестерых детей корова? Они же ничего, кроме молока, не видели, а здесь пришли отобрать. Бедная Одарка! Она на коленях молила-умоляла Ступу оставить кормилицу – напрасно!

– Изъяли?

– Конечно! Одарка уцепилась за задние ноги коровы, кричит: «Не отдам!», – а председатель колхоза так и потянул их обеих со двора. Я еле откачала Одарку, думала, что богу душу отдаст.

– Как она сейчас?

– Не знаю, – пожала плечами. – После того мы еще не виделись. Я все думаю, как такое мог совершить ее сосед? Живут на одной улице, он же хорошо знает, как Одарке тяжело без мужика. Ничто его не остановило. А знаешь, что ему в сердцах крикнула вдова? «Если тебя, коммуняка, повесят на суку, то я приду и плюну на тебя!» – вот так!

– Так и сказала? Не побоялась?

– Чего бояться человеку, которого обобрали до нитки? Ей терять нечего.

– Вот беда! – вздохнула Варя.

– Есть еще одна интересная новость! – спохватилась Ольга. – Расскажу – не поверишь! Я бы тоже не поверила, но все видела собственными глазами.

– И что же это за диковина?

– Настоящая диковина! Ходила на работу вместе с Улянидой и ничего такого за ней не замечала. Она странная, молчаливая, ни с кем не разговаривает, что поручат, то сделает. А вчера не вышла на работу. Председатель сам пошел к ней, стучал, добивался – не открыла, поэтому после работы я решила зайти к ней. Мало ли что могло случиться? Живет нелюдимо, одиноко, занеможет – некому и воды подать.

– Что с ней?!

– Слушай дальше! Захожу, дверь не заперта, мне даже страшно стало.

– Тебе – и страшно? – улыбнулась Варя. – Мне кажется, ты самого черта не испугаешься!

– Не перебивай! – недовольно сказала сестра и продолжила: – Захожу в хату, а там натоплено, убрано и слышно, как Улянида тихонько напевает песенку.

– Улянида поет?! – удивилась Варя.

– Представляешь себе такую картину: сидит Улянида, держит на руках спеленатого младенца и мурлычет себе под нос песенку!

Варя от услышанного выпустила из рук чугунок, хорошо, что он был не с кипятком.

– Улянида с ребенком?! – Удивлению Вари не было предела. – Это невозможно!

– Все возможно!

– Может, это не ее ребенок?

– Ее. Сама видела, как она кормила мальчика грудью.

– Вот так новость! – всплеснула ладонями Варя.

Она подумала, что уже давно не видела Уляниду и соскучилась по ней. К тому же не терпелось увидеть ее младенца, поздравить с новорожденным.

– Чего закрутилась, как вьюн на сковородке? – улыбнулась Ольга. – Беги уже к ней, а я развлеку детей. Все равно делать нечего – эти черти еще не разбрелись по домам. – Она кивнула головой в сторону сельсовета.

Варя порылась в старом сундуке, нашла там вышитое девичье платьице. Когда-то тетя Катерина сшила его для Маргаритки, а Варя зимними вечерами на воротничке вышила гладью васильки. Маргаритка быстро выросла из него, платьице было как новенькое. У Уляниды родился мальчик, но одежду на Сашка Варя шила сама, и лишнего не было. Пока ребенок у подруги маленький, то можно одевать и платье. Варя заглянула в горшки, выискивая, что бы взять как гостинец. Не найдя ничего, она налила в небольшую крынку молока.

– Я пойду? – спросила, одевшись.

– Иди, – ответила Ольга. – Только осторожно, не поскользнись, а то молоко разольешь.

Странно, как счастье может украшать человека. Оно будто подсвечивает ясным светом лицо изнутри, и лицо светлеет, лучится, кажется намного красивее, чем на самом деле. Варя смотрела на Уляниду, которая перестала быть похожей на нелюдимую ведьму. Роженица светилась, держа возле груди маленький кусочек того счастья, которое делает женщину-мать очень красивой. Даже глубоко посаженные невыразительные глаза ее стали лучше – в них был отблеск самой жизни.

– У меня мальчик, – сказала Улянида, качая на руках младенца.

– Знаю, вижу, – сказала Варя. – Я принесла тебе молока и маленький подарочек.

– Его зовут Иванко, – пояснила Улянида, будто не услышав Вариных слов.

– Иванко? Красивое имя.

– Иванко тоже красивый!

– Где же твой мужчина, Улянида? Женится ли теперь на тебе? – спросила Варя, не надеясь на вразумительный ответ.

– Он есть, – ответила женщина, – и это хорошо.

– Почему же тогда он прячется от людей?

– Нельзя любить двух сразу, но он меня любит.

– Так он… женат?! – догадалась Варя.

– Перед Богом я одна его жена, – любуясь ребенком, сказала Улянида.

– Он не будет с тобой жить? – допытывалась Варя, пока Улянида была настроена на разговор.

– Нет.

– Хоть не бросит тебя?

– Один раз бросил, ушел к другой, молодой и красивой, но узнал, что я беременна, сразу же вернулся.

– Теперь вы вместе?

– И вместе, и нет.

– Я вспомнила, – улыбнувшись уголками губ, сказала Варя, – как ты когда-то говорила, что у тебя будет мальчик. Ты все знала!

– И все, и не все!

– Ты будешь хоть когда-нибудь со своим любимым?

– Я всегда с ним.

– Даже если его нет рядом?

– И тогда, – мечтательно промолвила Улянида.

Варя почему-то вспомнила Андрея. Он тоже с ней рядом. В мечтах, но всегда…

Глава 61

Опять активисты пошли по хатам. Часто люди с вечера спешили запереть калитки и двери и не зажигали свет. Когда приходила комиссия, ее члены долго стучали в двери, а в доме сидели тихо, будто никого нет. Даже дети приучились не шуметь и вообще не подавать голос. Чаще всего активисты ходили по вечерам. Днем кто-то был на работе, кто-то занимался хозяйством, а под вечер семьи обычно сидели по домам. И тогда полупьяные комсомольцы и коммунисты имели возможность «прижать саботажников». Их ненавидели, но и боялись. Каждый из крестьян в любой миг за малейшее сопротивление мог быть объявлен врагом, препятствующим выполнению плана хлебозаготовки, и сразу же отправлен «к белым медведям». День как-то развеивал людские страхи, но с наступлением темноты ужас приближался к хатам, прятался между сараями, выглядывал из-за каждого дерева, угла дома, сидел возле дымоходов на крышах, готовый каждый миг налететь на человека, сковать по рукам и ногам, парализовать волю. И некуда было от него спрятаться, он был всюду, вместе с командой активистов.

Варя уже собралась идти домой. Бабушку накормила, одела ее в любимый теплый жилет и вязаные шерстяные носки. Правда, старушка целый вечер капризничала. То все звала невестку, то упрекала Варю, что та морит ее голодом.

– Почему ты мне не налепишь вареников? – капризничала бабка. – Я уже сколько раз просила тебя? Хочу вареников с картошкой и шкварками!

– Еще не резали свинью, – проглотив застрявший в горле ком, ответил отец.

– Так старое сало поджарьте!

– Нет уже. Закончилось.

– Что вы за хозяева? – возмущалась бабушка. – У нас всегда хватало сала до свежины. Дохозяйничались? Позовите Надю, я попрошу ее налепить вареников. Пусть сходит к Трофиму, что-нибудь обменяет на маленький кусочек сала. Много ли мне надо?

– Завтра, – как можно спокойнее ответила Варя, – я завтра слеплю.

Варя надеялась, что на следующий день бабка не вспомнит, что было вчера.

– Не волнуйся, Варя, – сказал отец, выйдя во двор, чтобы проводить дочку. – Все старики становятся капризными, хуже маленьких детей.

– Хорошо, – ответила Варя. – И все-таки жалко бабушку.

– Если ей объяснить, что случилось в последнее время, она не поймет.

– Может, оно и к лучшему?

Варя прислушалась. На улице были слышны человеческие голоса. Неужели опять идут «искатели» чужого добра?

– За плечами у них лопата, идут на хутор щедровать, – тихо сказал отец. – Кажется, доченька, к нам опять пожаловали «щедровальщики».

– Опять?! – испуганно прошептала Варя.

Черножуковы не ошиблись. Активисты, как их крестьяне прозвали, «красная метла», направились к Вариной хате. Стали рыскать по всем углам. Варя сидела, держа Сашка на руках. Ребенок капризничал и плакал, потому что было время его кормления. Василий сел в углу комнаты, склонив голову, чтобы не видеть «буксиров». Хорошо, что рядом с Варей был отец. Он посадил на колени Маргаритку, обнял девочку и гладил ее по головке. Девочка испуганно поглядывала в сторону непрошеных гостей, готовая вот-вот расплакаться. Павел Серафимович что-то нашептывал мягким голосом на ушко ребенку, и Маргаритка успокоилась. Она прижалась всем своим маленьким тельцем к дедушке, спряталась в его больших объятиях.

Варя взволнованно наблюдала, как нашли небольшой узелок муки, бросили его в корзину. На припечке стоял чугунок с тремя помытыми картофелинами – нашли. Три картофелины полетели в корзину. В печурке за печью, где сушились пеленки ребенка, нашли одну свеклу – в корзину ее! Маленький узелок пшена, приготовленный для молочной каши детям, вытащили из кармана кожуха – забрали.

Ганна полезла в печь, рогачами достала горшочек с молочной кашей для Сашка. Нашла ложку, начала отхлебывать прямо из горшочка.

– Оставь ребенку, – не выдержала Варя.

Ганна рассмеялась Варе прямо в глаза. Комсомолка показательно вылила кашу из горшочка на пол.

– Что же ты делаешь?! Чем я буду детей кормить? – дрожащим голосом спросила Варя.

– А ты зарежь одного ребенка и накорми им другого! – зло пошутила Ганна.

– Смотрите, что я нашел в сенях! – радостно сказал Семен, затаскивая в хату небольшой деревянный бочонок.

– Что там? – заглянула Ганна. – Квашеная капуста? Поищите еще в сараях, – приказала она, – там должно что-то быть.

Варя смотрела, как бывшая подруга присела на корточках перед бочонком и стала есть, доставая капусту руками. Было противно наблюдать, как куски капусты падали ей на грудь, а она все хрустела, как конь. Сашко расплакался так, что Варя уже не могла его успокоить.

– Да заткни ты его, – раздраженно бросила Ганна, – а то у меня аппетит от крика пропадет.

– Это ребенок плачет, увидев тебя, красная ведьма, – тихо сказал отец.

Ганна услышала. Она перестала жевать, вытерла ладонью подбородок.

– Оставьте капусту, не забирайте, – попросила Варя, но комсомолка уже взбесилась от услышанных слов.

– Капусточки хочется? – скривила она рот в наглой улыбке. – Оставлю! Я же добрая!

Ганна залезла на бочонок, задрала юбку, присела. Присутствующие сначала даже не поняли, что она хочет делать. И только когда зажурчало, сообразили, что она мочится прямо в бочонок с капустой!

– Вот вам, кулачье! Вот вам! – смеялась комсомолка. – Ешьте теперь, хоть удавитесь!

Она спрыгнула с бочонка, поправила юбку.

– Вы меня надолго запомните! – процедила сквозь зубы. – Не оплатите сполна налоги, поведут вас по селу под «рогожным знаменем»! Я позабочусь, чтобы на нем написали: «Я – враг народа, закопал хлеб и не сдал государству!» А потом вонючую рогожу собственноручно прикреплю на вашей хате! – Ганна оскалилась.

– Почему? – спросила Варя. – Почему ты стала такой? Мы же ели из одной миски…

– Причем здесь миска?! – крикнула Ганна. – Думаешь, если родилась с золотой ложкой во рту, то тебе все разрешено? Все вокруг должно быть твоим?! Земли – твои, луга – твои, дом под бляхой – тебе, даже березовая роща – и та твоя! Ты думаешь, мне не было завидно?

– Ты мне завидовала, – грустно сказала Варя, – но мы же все делали, чтобы вы не бедствовали.

– Все? – хмыкнула Ганна. – Сделали из нас батраков и думали, что так будет вечно? Ваше время миновало! И не нужно меня попрекать миской борща!

– Мы все делили пополам, – напомнила Варя. – Люди обязаны помнить добро, – сказала она задумчиво. – Что бы там ни было, мы все должны оставаться людьми и знать, что живем под одним небом, а небо… Оно одно на всех.

– Ты как была с причудами, такой и осталась, – насмешливо сказала Ганна. – Когда-то ты пирожки делила пополам со мной, а я разделю небо! – Она хихикнула. – Бери себе половину! Ребята! – крикнула, выходя из хаты. – Нашли? Нет? Тогда пошли дальше!

Варя не выдержала. Она отдала Сашка Василию, упала на кровать и расплакалась. Подушка приглушала ее рыдания, а у Вари перед глазами стояло увиденное. Потом почему-то снова вспомнились подаренные бусы и сапожки. От этих воспоминаний становилось еще больнее на душе.

Глава 62

Быков проводил совещание в сельсовете сразу же после возвращения из района. Лупиков, Жабьяк, Ступак и Щербак прибыли вовремя. Вот что значит партийная дисциплина! Григорий Тимофеевич доложил однопартийцам, что село не выполняет план хлебозаготовок. Критическая ситуация во всем районе, но нужно думать в данном случае не о других, а о своем колхозе. Быков рассказал, что соседние села уже занесли на «черную доску», есть угроза, что во всем районе запретят любую торговлю и села будут окружены отрядами НКВД.

– Хотя не многие рискнут покинуть село, – рассуждал Быков, меряя широкими шагами помещение. – Введенный в городах паспортный закон не даст возможности крестьянам без документов убежать из села, не выполнив планы заготовок. Есть приказ о том, чтобы таких саботажников ловить и возвращать на места жительства. – Григорий Тимофеевич почесал затылок. – Если, конечно, их не арестуют за сознательный саботаж, – прибавил он.

– Все равно убегают, – заметил Щербак.

– Куда? – развел руками Быков.

– Кто в города, кто на шахты. Есть такие, кто пытается попасть в Россию.

– Как они туда попадут? Кто им продаст билеты на поезд? Это же запрещено!

– Железнодорожный путь проходит не так уж и далеко, – объяснил Щербак. – Мужчины находят участок, где поезд сбавляет ход, там цепляются, влезают в товарные вагоны и едут. Уже не один был случай, когда так выезжали, устраивались на новом месте и забирали своих родных. В нашем селе пока такого еще не было, но скоро будет.

– Почему вы так считаете?

– Потому что люди нуждаются, им есть нечего, – сказал парторг.

– Нечего есть?! – Быков подскочил как ужаленный. – Нет у тех, кто выработал по сорок трудодней за год, ковырялся на своем огороде, а теперь саботирует сдачу хлеба! Только и на уме, как обмануть государство и где спрятать хлеб. Сидит ли кто-то из них голодный? У меня большое сомнение.

– Начали люди умирать от голода, – негромко сказал Щербак.

– Это правда? – Быков вытаращился на председателя сельсовета.

– За последнее время, – Жабьяк поднялся, – умерло несколько человек. Соседи нашли умершими в своей хате Островерховых.

– Кто такие? – зыркнул на него Быков.

– Одинокие старики.

– Вот видите! Они отжили свой век и тихо ушли от нас. А еще кто?

– Нашли при дороге незнакомого мужчину, – продолжил Максим Игнатьевич, – скорее всего, это был нищий.

– Не хотел работать в колхозе, легче пойти с протянутой рукой, – объяснил Быков. – Наверное, замерз. Дальше.

– Умерла одинокая женщина Иваницкая Надежда. Ей было пятьдесят лет. Нашли ее в своей хате, была вся опухшая.

– Тоже умерла от старости. Что поделаешь? Еще кто-то?

– У вдовы Одарки Сиротенко умер трехлетний ребенок.

– Семен Семенович, – обратился уже к председателю колхоза Щербак, – объясни, почему у нее умер ребенок.

– Откуда я знаю?! – возмутился он и сразу покраснел до самой макушки.

– Тогда объясню я, – громко сказал Щербак. – Недавно ты своими руками забрал у вдовы кормилицу – ее корову. Ребенок опух от голода и умер, а корова вдовы почему-то очутилась в твоем дворе.

– Докладывай, – обратился к председателю колхоза Быков, – как такое случилось.

– Она должна государству и отказалась платить, сказала, что нечем. У нее в счет уплаты налогов была изъята корова. Я получил ее как свои проценты за изъятый хлеб, – объяснил Ступак.

– Садись! Все понятно. Ты поступил так, как велела твоя гражданская совесть.

– А как относительно умершего от голода ребенка? – не унимался Щербак.

– От какого голода?! – закричал Быков. – Нет никакого голода! Я не хочу даже слышать это слово! Запишите себе на лбу и научите комсомольцев: голода нет! За одно такое слово можно попасть за решетку! Все это кулацкие выдумки! Недобитые кулаки выдумывают жуткие истории о голоде в стране. Они делают все для того, чтобы подорвать доверие к советской власти, к коммунистам. Мы должны обрубать такие попытки на корню. Поэтому тебе, Кузьма Петрович, советую держать язык за зубами и думать, что говоришь.

– Люди не хотят идти на работу, – продолжил Щербак, – потому что лежат дома слабые, с опухшими ногами и животами. Недавно не вышла на работу Вера Ляшенко. Я зашел к ней, а женщина мертвая. Она не смогла встать с кровати, не было сил. Женщина выглядела очень истощенной: голова будто увеличилась в размере, тело обтянуто желтой бескровной кожей, заострились скулы, руки высохли, очень тонкие, глаза увеличены. Она умерла, широко открыв глаза и рот. Все это свидетельствует о голодной смерти.

– Ты врач? – усмехнулся Быков. – Только специалист может определить, от чего умер человек. Может, она была больна туберкулезом или другой неизлечимой болезнью. Возможен такой вариант?

– Возможен, – согласился Щербак, – но соседи рассказывали, что у Веры уже с неделю не было во рту ни росинки. Соседи ей приносили несколько раз поесть, но у них самих не хватает еды. Поэтому женщина осталась наедине со своей бедой.

– Все! Достаточно! – остановил Щербака Быков. – Не будем ссориться и выяснять причину смерти. Умерла, поэтому пусть себе спит вечным сном. У нас есть дела поважнее.

Быков повторил, что нужно что-то немедленно делать, чтобы не попасть на «черную доску». Председатель колхоза предложил свой вариант.

– Давайте сдадим семенной фонд, – сказал Семен Семенович.

Подсчитали: если сдать зерна восемьдесят процентов, то все равно не хватит для выполнения плана.

– Доберем налогами населения, – внес предложение Лупиков.

– Подождите, – взял слово Кузьма Петрович. – Почти все зерно вывезли в район. Оставили на посевную настолько мало, что не хватит и на одно поле. И теперь эти мизерные запасы еще уменьшатся? Что тогда останется на посев?

– Озимых немного посеяли, а весенняя посевная еще не скоро, – сказал Лупиков. – До того времени что-нибудь придумаем. Сейчас нужно выполнить план – это наша главная задача. Можно, например, изъять сеялки, веялки, жатки, бороны и тому подобное. Все это сложить под замок до весны. Потом обменяем на посевное зерно или продадим инвентарь и купим посевной материал. К тому же хлопоты по хозяйству отвлекают колхозников от работы. Копаясь на своих огородах, они не хотят идти на работу в колхоз. Зачем им все это добро, если нет лошадей и земли?

Быков расплылся в довольной улыбке и захлопал в ладоши.

– Единственно правильное решение! – сказал Быков. – Вот у кого нужно тебе, Кузьма Петрович, поучиться! Доведите до сведения активистов об изъятии у населения сельскохозяйственного инвентаря. Так и сделаем. Немедленно сдадим большую часть посевного материала. А теперь я должен перейти к вопросу номер два, – объявил Быков.

Григорий Тимофеевич дал задание сделать подворный обход и пересчитать не только скот и птицу, но и каждое дерево, каждый куст.

– Все-все деревья и кусты? – поинтересовался Семен Семенович.

– Какой же ты недалекий! – вздохнул Быков и растолковал: – В садиках есть фруктовые деревья и кусты, с которых можно собрать ягоды. Если крестьяне получают доход в виде яблок, груш, смородины или там крыжовника, то что с дохода надо делать? Правильно! Платить налоги. По количеству деревьев и кустов будет начисляться налог.

– А если яблоня не родит и на ней не появится ни одного яблока? – поинтересовался Ступак.

– Это уже проблемы яблони и ее хозяина, – выдавил на лице улыбку Быков. – А наша проблема – собрать налоги. Понятно?

Щербак молча поднялся, кивнул всем «Бывайте!» и поспешил домой. Почему никто его не слышит? Или не хочет слышать? Или причина в нем самом? Чего-то не понял? Но люди же в селе действительно начали умирать от голода. На хуторе Надгоровка опустели уже две хаты из десяти. И почему не выходит из головы услышанное от одного колхозника: «Приди, Сталин, посмотри, как колхозы расцвели – хата раком, сарай боком, да кобыла с одним оком»?

Глава 63

Маричка зашла к Черножуковым. Варя не видела подругу с неделю и едва ее узнала. Молодая женщина похудела, побледнела и осунулась, с трудом переставляла ноги. У семьи Мовчанов отобрали абсолютно все. Те крохи еды, которые остались не найденными активистами, они делили на всех.

– Едим раз в день, – объяснила Маричка, – чтобы хотя бы не умереть от голода. Мать уже не встает с кровати – нет сил. То ли от недоедания, то ли оттого, что пьет много воды, чтобы не так хотелось есть, у нее сильно отек живот. Сама стала такая худющая, аж страшно смотреть, а ноги полные, опухшие. Икры так разнесло, что кожа не выдерживает и лопается. Посмотрела я сегодня на ее ноги и ужаснулась, – рассказывала Маричка. – Из треснувшей кожи начала течь сукровица.

– Какой ужас! – сказала пораженная услышанным Варя. – А как же Сонечка?

– У меня пропало молоко, – тихо сказала Маричка. – То, что ты давала, я ей скормила. Осталось немного свеклы, поэтому варю ей на воде и этой сладкой водой пою. Есть еще несколько тыкв. Отварю кусочек, замотаю в марлю и даю сосать ребенку. Почему-то много плачет, – пожаловалась Маричка. – То ли от такой еды живот болит, или, может, захворала – не знаю.

– Я тебе дам еще крынку молока, – сказала Варя. – Только так, чтобы Василий не узнал, потому что у него родители тоже голодают.

– Так оставь себе. Мы как-то перебьемся тем, что есть.

– Нас не спасет небольшая крынка молока, а Сонечке может помочь, – сказала Варя. – Ты только сразу много не давай, разведи с водой и вскипяти, – посоветовала она подруге.

– Хорошо. Спасибо тебе, – поблагодарила Маричка. – Мы знаешь, что решили?

– Что?

– Поедет Павел в Сталино, туда, где они жили раньше.

– Зачем?

– Если повезет, устроится в городе на работу, будет получать хлеб, тогда заберет нас всех к себе.

– А где там жить?

– Люди копают землянки и живут как-то, – объяснила Маричка. – Лучше уж жить в землянке, чем умереть в собственной хате голодной смертью.

– А ты уверена, что он вернется за вами? – осторожно спросила Варя.

– Я знаю, что он меня не любит, – сказала Маричка, – но сейчас речь идет уже не о любви, а о жизни. Уверена, что он не оставит своего ребенка.

– А как он без паспорта, без документов поедет?

– Будет потихоньку пробираться по ночам. Как и на чем ему ехать? – горько улыбнулась женщина. – Пешком пойдет.

– А ты слышала, что всюду стоят милицейские кордоны и никого не пропускают?

– Слышала, хотя не понимаю почему.

– Как говорят, «чтобы кулаки не проникли в города».

– Я буду молиться днем и ночью, чтобы он дошел, – сказала Маричка. – Другого выхода у нас нет. Если Павел нас не заберет, мы за месяц все погибнем.

– Неправда! – Варя обняла подругу за худенькие плечи. – Мы выживем, должны выжить! – ободряюще сказала Варя и прибавила: – Хотя бы ради детей. Мы с тобой еще погуляем на свадьбе моего Сашка и твоей Сонечки. Или ты против?

– Почему же? – Маричка слабо улыбнулась. – Я только за!

Глава 64

Опять к Черножуковым заявились активисты. Цель у них была та же – сломить саботаж. Решительно настроенные, они ворвались в хату Павла Серафимовича, когда Варя надевала бабушке выстиранные теплые носки. Варин отец колдовал над машинкой для маленького Сашка – хотелось сделать так, чтобы колеса-катушки крутились, когда малыш начнет ходить и таскать игрушку за собой на веревке.

– Будем добровольно сдавать хлеб государству, или опять саботаж? – покачиваясь, спросил Лупиков.

Было заметно, что перед выполнением «важной миссии» он хорошо поддал. Позади него скалил зубы Осип Петухов. Ганна рыскала по хате глазами голодного хищника, который вышел на охоту и уже чувствует запах добычи.

– Сдал бы добровольно, – спокойно сказал Павел Серафимович, продолжая шилом долбить дырку в катушке, – но нечего.

– Варька, – встревожилась бабка, – кто здесь?

– Отдыхайте, – ответила Варя, укрывая теплым одеялом старушку, – это к отцу зашли знакомые.

– Значит, саботируем сдачу хлеба? – спросил Лупиков. – Захотелось на Соловки? Так мы это можем организовать.

– О каком хлебе он говорит? – заволновалась старушка.

– Да это они о своем, мужском, – объяснила Варя, а у самой от волнения и страха подкашивались ноги.

– Может, ты нам скажешь, – Лупиков подошел к кровати, где лежала бабка Секлета, – есть ли у вас хлеб?

– Хлеб? – переспросила старуха.

– Оставьте ее. – Павел Серафимович отложил в сторону работу. – Неужели не видно, что она старая, больная и слепая?

– Так хлеб есть у вас? – Лупиков склонился над старушкой.

– Конечно! – уверенно ответила бабка. – У нас всегда много хлеба! Черножуковы – хорошие хозяева. Есть и хлеб, и мука, и… Надя, ты опять не налепила мне вареников? Сколько можно просить?! – Бабка повела выцветшими от старости, невидящими глазами.

– Не дают вареников? – допытывался Лупиков, а Петухов едва сдерживался, чтобы не расхохотаться.

– Нет! Прошу уже несколько дней, – пожаловалась бабка, – а им лень! Я хочу вареников с картошкой и шкварками.

– У вас и картошка есть? И сало? – продолжил Лупиков.

– Все у нас есть! – утвердительно ответила женщина.

– И где лежит хлеб? – Лупиков наклонился еще ниже, чтобы хорошо услышать сказанное.

– Может, достаточно издеваться над женщиной, которая уже из ума выжила? – вмешался в разговор Павел Серафимович.

– Кто из ума выжил? – переспросила старушка.

– Да это не о вас, – наигранно вежливо ответил чекист. – Так где хлеб?

– Как где? В кладовой!

– В кладовой нет уже. Где тогда может быть хлеб? Его спрятали?

– Значит, спрятали. Воров развелось много, – притихшим голосом сообщила она, – работать не хотят, а красть чужое добро научились.

– Согласен с вами. Так где же тайник?

– Может, в хлеве? Или в коровнике? Надо спросить у Павла.

– А вы не знаете где?

– Нужно Надьку спросить, – прошептала старушка. – Она должна знать. И передайте ей, чтобы сегодня на обед хотя бы два небольших вареничка мне сделала. Много ли мне надо? И обязательно со шкварками! Как перед смертью хочется!

– Обойдешься! – со злостью бросил разъяренный Лупиков. – Ты глянь! Вареничков ей хочется!

– Если говорит о варениках и шкварках, – вмешалась Ганна, – это значит, что живут они не бедно. Старая не стала бы просить то, чего ей не дают.

– Только прикидываются бедными! – прибавил Петухов. – А сами вареники жрут!

– Сами едят, а мне не дают, – жалобно сказала старушка.

– Да заткнись ты! – отмахнулся от женщины Лупиков. – Разнылась здесь!

– С чего начнем? – спросил Петухов.

– Кажется, я догадалась, где они могут устроить тайник! – сказала Ганна.

Варя побледнела. Неужели догадалась о чердаке? Или о корыте с хлебом, спрятанном в могиле?

– Ну ты и сообразительная! – Лупиков улыбнулся. – И где же?

– Ребята, – комсомолка обратилась к братьям, – идите сюда.

Петуховы подошли к кровати.

– Сначала снимите со старой носки, – приказала Ганна. – Что-то мне показалось подозрительным, когда она (кивнула в сторону Вари) спешно натягивала их на бабку. Там могут быть спрятаны деньги.

Братья, услышав о деньгах, моментально стянули со старушки вязаные носки, потрясли их – пусто.

– Что вы делаете?! У меня мерзнут ноги, – занервничала бабка Секлета. – Вареников не дают и носки сняли!

– Снимите с нее жилет! – властно произнесла Ганна. – Может, там спрятаны деньги, а то и царские червонцы?

Павел Серафимович дернулся, чтобы защитить мать, но Варя его остановила, встав перед ним. Старушка, не понимая, что происходит, растерянно и испуганно водила глазами, протягивала вперед руки. Грубые и сильные мужские пальцы стянули с бабки шерстяной жилет.

– Я же замерзну! – чуть не плакала она.

– Ничего, – тряхнув одеждой, сказал Семен.

Ганна ткнула ногой под кровать.

– Там что-то есть!

Не успел Павел Серафимович и рта раскрыть, как услужливые здоровяки братья с обеих сторон высоко подняли кровать. Бабка упала на пол, не успев издать ни звука. Павел Серафимович кинулся к матери, неподвижно лежащей на полу. Он повернул ее к себе лицом, на котором застыла маска ужаса.

– Бабушка! – присела над ней Варя, коснувшись ее сухонького плеча.

– Нет у тебя бабушки, – глухим голосом выдохнул отец. – Она мертва. Они ее убили.

– Кто? Мы?! – в один голос спросили Петуховы.

Ганна успела заглянуть под кровать, которую братья до сих пор держали поднятой.

– Там одни лохмотья, – недовольно сказала Ганна. – Идем отсюда!

Она переступила через лежавшую на полу старушку. Бабушка умерла, так и не поняв, что случилось.

Громыхнули за активистами двери. Варя безутешно плакала над замершим навсегда телом бабушки. Она чувствовала себя виноватой из-за вареников, которые так хотела съесть бабка. Варя жалела, что не слепила хоть два вареничка для бабушки. Теперь уже поздно. Старушка так и не дождалась желаемого.

– Если бы я знала, – сказала, давясь слезами, Варя, – то сама бы три дня не ела, а сделала ей вареники.

– Не надо, доченька, – глухим голосом сказал отец. – Ты думай о детишках, а матери они уже не нужны.

– Прости меня, родненькая, – сквозь слезы выговорила Варя и разрыдалась.

Павел Серафимович поднял с пола тело матери, положил на кровать, закрыл покойной глаза.

– Уходят Черножуковы, – грустно сказал он. – Теперь я самый старший в семье.

Бабку Секлету похоронили на кладбище рядом с Михаилом. Когда Варя возвращалась с похорон домой, увидела возле двора соседку. Ониська кого-то высматривала, кутаясь в теплый бабушкин шерстяной жилет. Кто стащил любимые бабушкины носки, Варя не знала. Если бы узнала, что Ганька, не удивилась бы.

Глава 65

Уже никого не поражали смерти односельчан. Крестьяне теперь подолгу не перемывали косточки своим соседям и знакомым. Лишь обменивались новостями: «Кто?» – «Бурлачка старая». – «А ее муж?» – «Умер еще на той неделе». – «Слышали, Климчиха отвезла на кладбище сразу двух детей?» – «Старших или младших?» – «Младших. Старшие еще живы». – «А кого это сегодня Мария Славская на санках потянула?» – «Наверное, мать». – «Говорят, нищенка замерзла в поле за селом». – «Да одна ли? Их вон сколько ходит по селам». – «И когда такое было, чтобы без гроба людей хоронили?» – «А где ты столько гробов наберешь? Мертвым уже все равно, а живым надо как-то выживать». – «Выживешь здесь! Активисты и паутину по хате пособирают, если найдут!» – «Если бы можно было забрать душу, так и ту забрали бы!» – «У меня и мыло унесли!» – «А у меня – новый кожух. Черти бы их взяли!»

Такие разговоры Кузьма Петрович слышал не раз. Он с жалостью смотрел, как, падая от слабости, люди тянули за собой сани с телами умерших членов семьи. Уже никто не думал о том, чтобы отпеть покойника как подобает и положить в гроб. Умершего заворачивали в старую дерюгу и везли на кладбище. Хуже было дело, когда умирал одинокий человек в своей хате и никто об этом не знал. Кузьма Петрович не раз докладывал Быкову и Лупикову о том, что нужно как-то организовать захоронение мертвых. Обычно о найденных трупах сообщали председателю сельсовета, он в свою очередь обращался к председателю колхоза. Ступак выделял подводу, которая везла покойника на кладбище. С середины января число умерших заметно увеличилось, поэтому Кузьма Петрович опять на совещании затронул вопрос о захоронении людей.

– Бывает, что за день умирает несколько человек, – сказал Щербак. – Работа председателя сельсовета сводится лишь к тому, чтобы бегать в колхоз за подводой. К тому же участились случаи, когда трупы лежат в закрытых хатах по неделе и никто об этом не знает.

– Ага! Конечно! – с места вставил Лупиков. – Они все знают! Не успел кто-то умереть, как в хате уже рыщут соседи в поисках добычи. Тянут домой все, что плохо лежит: и остатки еды, и посуду, и постель, и одежду. Только и в голове: что бы стянуть?

– Считаю целесообразным, – продолжил Щербак, не обратив внимания на неуместную реплику Лупикова, – организовать захоронение людей правлением колхоза.

– А конкретнее можно? – несколько нервно спросил Быков.

– Нужно назначить колхозника на эту работу, чтобы проверял хаты, из которых не выходят люди. Надо выделить подводу, на которой он объезжал бы улицы, выявляя брошенные трупы. Пусть этот человек копает могилы и занимается захоронениями. Нельзя допускать, чтобы умершие лежали на улицах.

– Хорошо, – на удивление легко согласился Быков. – Кого из колхозников пошлем на такую работу? – обратился он к председателю колхоза.

– Сразу трудно сказать. – Ступак поднялся. – Колхозники не хотят трудиться, приходится каждого выгонять силой. А здесь такая работа…

– Какая «такая»? – поморщился Быков. – Работа как работа.

– Я имел в виду – нелегкая, – пояснил Семен Семенович. – Нужен сильный мужик, чтобы мог и на подводу затащить покойника, и яму выкопать. Даже мужики, которые были здоровые и сильные, еле ноги передвигают. Недавно согнал с кровати Андиенко Степку, он дошел до колхозного двора, упал как сноп и умер на месте. Надо найти сильного и давать ему есть.

– Пантеху возьми, – посоветовал Лупиков. – Этому дураку все равно, живой человек или мертвый. Пусть ездит и собирает трупы.

– А чем его кормить? – поинтересовался Ступак.

– Возложим эту задачу на актив, – сказал Лупиков. – Сейчас многие крестьяне не платят налог на сады, так что активистам есть занятие. Пусть изымают продукты у неплательщиков и из этого фонда выделяют хлеб Пантехе.

– Тогда нужно установить, что именно и в каком количестве будем платить, – заметил Щербак.

– Четыреста граммов хлеба на день, – сказал Быков. – Этого хватит, чтобы поддерживать его силы.

– Позвольте еще, – попросил слово Щербак. – Дети пропускают занятия в школе.

– Потому что не во что обуться, – пояснил Жабьяк. – Кто виноват, что дети босые? Родители, которые не заботятся о своих детях. Мы же не можем купить обувь каждому ученику?

– Но часть детей ходила бы в школу, если бы было организовано питание.

– Ты хочешь, чтобы меня завтра же арестовали за разбазаривание колхозного добра? – недобро сверкнул глазами Быков.

– Я не имею в виду хлеб, – сказал Щербак. – Слышал, что в некоторых колхозах готовят болтушку из молотой кукурузы и макухи. Хотя бы так. – Он помолчал и прибавил: – Пока что.

Быков потер пальцем переносицу.

– Думаешь, улучшится посещение школы? – спросил Щербака.

– Уверен, что да!

– Хорошо. Мы с председателем колхоза решим этот вопрос.

– Спасибо, – сказал довольный Кузьма Петрович.

Щербак радовался, но сдерживал свои чувства, не выставляя их напоказ. Это была победа. Пусть небольшая, но та, которая спасет жизнь не одному ребенку. Конечно, он не мог повторить то, что услышал от сельского учителя, потому что слово «голод» было под суровым запретом. Учитель Фома Федорович рассказал о том, как зашел в класс и написал на доске ноты. Дети переписали, заучили их. Учитель хорошо играл на скрипке, поэтому взял в руки смычок, начал задавать тон, чтобы ученики пели. Никто и рта не раскрыл. Он второй раз повторил попытку, но на него молча смотрели тридцать пар грустных детских глаз. Учитель накричал на них, угрожал пойти к директору школы, а дети молча смотрели на него. Им было безразлично: они не хотели петь, а хотели есть. Тогда один ученик его спросил: «Правда, что можно есть человеческое мясо? Говорят, оно сладкое и вкусное».

Глава 66

Уже полностью опустело корыто, закопанное в могиле, уменьшались последние запасы картофеля и свеклы, спрятанные на чердаке сельсовета. Каждый день Варя просыпалась со страхом от одной мысли: чем кормить детей, когда доедят все? Дети заметно похудели. Даже всегда оживленная и веселая Маргаритка стала грустной и все чаще ложилась отдохнуть в кровать. Ручонки Сашка раньше были полненькие, будто ниточками перевязаны, а теперь стали похожи на тоненькие веревочки. Мальчик постоянно плакал. Даже детский плач стал тише и слабее, казалось, что это скулит побитый щенок. Было коровье молоко, однако и оно не могло спасти положение. Корова давала молока все меньше и меньше – сено вывезли активисты, потому что стало нечем кормить колхозный скот. Остатки, спрятанные на чердаке коровника, таяли на глазах. Даже сейчас было понятно, что сена до весны не хватит, муки, чтобы прибавить в пойло, не было, картофельные очистки – и те перестали давать корове.

Посоветовавшись с отцом, Варя начала собирать картофельные очистки и прятать их. Надеялись, что весной ими засадят огород, а если совсем не станет еды, то съедят и их. У коровы от плохого кормления вскоре запали бока, заметно уменьшилось количество молока. К тому же им приходилось делиться с родителями мужа, которые уже не вставали с кровати – очень ослабели. Два раза в неделю приходила за молоком Ольга, у которой случилось несчастье. У них умирала от какой-то болезни корова, поэтому они быстро ее прирезали. Небольшую часть мяса оставили себе дома, а остальное Иван, выпросив в колхозе коня, повез, чтобы либо продать, либо выменять на муку. На полпути к городу его перехватила банда, отобрали у Ивана все мясо. Хорошо, что на коленях вымолил не убивать его и не забирать лошадь, потому что скот колхозный. Грабители пожалели мужчину и его детей, но семья осталась и без мяса, и без хлеба. Ольга уже вытащила все зерно из тайника в могиле на кладбище, теперь большая семья доедала то, что спрятали.

По ее мнению, единственным спасением был обмен вещей и одежды в России. Несколько раз она намекала на это Варе и отцу, но сестра колебалась. Придя в очередной раз за своей порцией молока, Ольга вернулась к разговору об обмене.

– Слышала от людей, что в России можно выменять полотно на муку, – начала она. – Конечно, много не дают, но кое-что можно взять. Одаркина знакомая из соседнего села рассказывала, что за большую шаль дают мисочку муки. Оно, конечно же, немного, – рассуждала Ольга. – В добрые времена такого не было, а сейчас миска муки – жизнь на несколько дней для целой семьи. Меняют на муку даже женские юбки и блузки, я уже не говорю об отбеленном полотне.

– Оля, ты же видишь, что творится, – заметила Варя. – Случай с Иваном…

– Так те банды караулят добычу под мостами и в лесах вокруг сел, – перебила ее Ольга. – Дорога в Россию свободна от грабителей, они же не дураки – знают, что туда везут тряпки. Зачем они им?

– Но оттуда же везут продукты, – возразила Варя.

– Все равно по этим дорогам можно проехать! – не успокаивалась Ольга. – Главное – обойти вооруженные кордоны. Энкавэдэшники страшнее бандитов, да и то многих запугают и гонят домой. У меня есть платки – и красные, и желтые, и зеленые, большие и маленькие, полотно валяется в сундуке без дела, разве что им обмотаться и ложиться на подводу Пантехи.

– У меня тоже такого добра хватает, – сказала Варя и прибавила: – Пока что. Смотри, дадут приказ об изъятии полотна.

– Вот и я о том же! Пропадет все, а мы от голода вспухнем. Я бы сама поехала обменяла хоть немного, но на чем? Выехать поездом невозможно – в Россию не пускают. Мужчины заскакивают в товарные вагоны на ходу. Погибает много, ведь очень большой риск, но лучше уж попытаться, чем умереть от голода. Я не смогу на ходу вскочить, тем более с вещами, – сказала сестра, – а лошади нет.

– Слушаю я вас здесь, девчата, – вмешался в разговор отец; он сделал машинку Сашку и опять начал что-то мастерить, – и пришла мне в голову одна мысль.

– Какая? – почти в один голос спросили сестры.

– Сейчас я сбегаю в одно место, – сказал отец, – скоро вернусь, и тогда узнаете.

Отец куда-то пошел, а сестры сидели на скамье, наблюдая, как Маргаритка играет с кошкой. Кошка Маша стала похожа на скелет, обтянутый кожей с шерстью, которая теперь некрасиво торчала в разные стороны. Девочка схватила кошку за хвост, который из пушистого превратился в крысиный, послышалось недовольное «Мн-я-я-в!». Маргаритка испуганно отдернула ручку.

– Не трогай, поцарапает, – предупредила Варя. – Лучше поиграй с ней «мышкой».

Девочка начала бегать с катушкой, прицепленной к веревке, приглашая кошку поиграть, но Маша лишь несколько раз лениво коснулась лапкой «мышки» и подошла к хозяйке. Кошка потерлась о Варины ноги, потом села напротив нее и, глядя прямо ей в лицо своими большими желтыми глазами, жалобно замяукала.

– Что тебе дать? – Варя погладила кошку. – Капля молока утром и кусочек хлеба вечером – вот и все! Больше нет ничего.

Кошка опять замяукала, выпрашивая поесть.

– Будешь мяукать – выгоню на улицу! – предупредила Варя.

– Маша будет спать со мной? – спросила девочка.

– Если будет хорошо себя вести и не мяукать, – ответила Варя.

Девочка погладила кошку.

– Не плачь, Маша, – сказала она кошке, – а то мама выгонит тебя на улицу. Там холодно!

Маргаритка подхватила кошку на руки, потянула в кровать.

– Если не хочешь, чтобы твою Машу съели, не выгоняй на ночь на улицу, – сказала Ольга.

– Не замерзнет, я ее закрываю в коровнике, – пояснила Варя, не поняв слов сестры. – Когда в хате на ночь оставляем, до утра горшками тарахтеть будет – она тоже голодная.

– Я не о том. Ловят кошек и собак, чтобы их съесть, – объяснила сестра.

– Правда?! – Варя округлила глаза. – Я думала, это лишь слухи.

– Какие там слухи?! Когда умирают дети от голода, не только свою собаку им скормишь.

– Но кошка и собака… Они же как члены семьи. К ним привыкаешь, их любишь, они тебя любят.

– А если нет выбора? Что тогда? Едят не только домашних животных, но и крыс ловят, ворон и тех стало меньше, только никому об этом не говорят.

– Неужели и крыс едят? – тихо произнесла Варя. – Какой ужас!

– Ужас, когда детей ловят и режут, – тихо, чтобы не слышала Маргаритка, сказала Ольга. – Ходят слухи, что в городах женщины заманивают конфетами или хлебцем детей к себе, потом их убивают, варят из них мыло и меняют его на продукты.

– Не может такого быть! – глухо отозвалась Варя. – Ребенка на мыло?! Как можно?

– Не знаю, – Ольга помолчала. – Может, это ложь, но за что купила, за то и продаю. А вот Василина Хомич ходила в город что-то менять или торговать, так принесла новость еще пострашнее.

– Разве может быть что-то ужаснее?

– Василина рассказала мне по секрету, что женщины боятся оставлять детей одних и на минутку – крадут малышей. И такое повсюду: и в селах, и в городах. Рассказывали, что одна женщина купила у спекулянтов миску студня, начала есть, а там маленький детский пальчик.

– О господи!

– Женщина испугалась, – продолжила Ольга, – побежала в милицию с этим студнем, нашли эту спекулянтку, арестовали. Она тогда и созналась, что уже пятерых детей зарезала, варила из них студень и по дешевке продавала на базаре, чтобы своих детей спасти. Даже детскую одежду стирала и выменивала ее на продукты. Говорили люди, что у нее произвели обыск и нашли еще не выстиранную окровавленную одежду, а под кроватью в тряпке – спрятанную детскую голову.

– Не приведи Господи, – Варя перекрестилась на образа́, – такой кошмар!

– Я к чему? Не оставляй детей одних, потому что нищих теперь полно, – посоветовала сестра. – Никогда не угадаешь, что у них в голове.

– Мы и не пускаем в хату, хотя очень их жалко, – сказала Варя. – Ты же знаешь, всех предупредили, что запрещено пускать посторонних.

– Запрещено! Только и слышно: запрещено, нельзя, ты должен оплатить. Уже в печенках сидят!

– А как там твои свекры?

– Старая лежит. Наверное, скоро Богу душу отдаст, – сообщила Ольга. – Веришь, иногда думаю, что лучше было бы, чтобы она скорее умерла, – на одного едока меньше станет. И грех так думать, а лезет такое в голову.

– А Олеся? – спросила Варя. – Живем рядом, а видимся редко. Я до сих пор не призналась отцу, что Осип ее побил за то, что пришла на похороны бабушки.

– Скотина этот Осип! – возмущенно сказала Ольга. – У них теперь дома всего вдоволь. Ониська купается в достатке как сыр в масле. Как-то Олеся стащила немного муки, принесла мне в узелке, чтобы никто не знал, а во второй раз не удалось. Заметила старая ведьма, доложила Осипу, тот сильно отколотил девку. Теперь никуда из дома ее не отпускают.

– Одарка как там? – поинтересовалась Варя.

– Двух детей похоронила, а еще четверо на ее шее. Нет ни коровы, ни козы, ни хлеба. Так как ей, думаешь? Увидела бы ты Одарку – не узнала бы! Куда делось пышное тело! А помнишь, какая грудь у нее была? Теперь два пустых мешочка болтаются.

– Оля, а правда, что сейчас у женщин на исподней рубашке чисто, нет крови?[23]

– Да, – утвердительно кивнула она, – когда женщина истощена, то нет. А как там твоя подруга Маричка? – поинтересовалась Ольга.

– Не очень, но как-то держится. Она все еще ожидает Павла, надеется, что он вернется и спасет их от голода. А от него ни одной весточки, хотя должен уже был добраться до нового места.

– Мог и погибнуть где-то, – предположила сестра, – могли и арестовать, а мог просто бросить, чтобы выжить самому.

– Но ведь здесь остался его ребенок.

– Может, и вернется. Что мы все о ком-то говорим? Давай подумаем, как нам выжить, – предложила Ольга.

Глава 67

Павел Серафимович вышел из дома и первого увидел мужчину – около своего двора стоял Константин. Черножуков поздоровался с соседом и, хотя не очень верил в приметы, подумал, что это хороший знак – увидеть первым не женщину, а мужчину. Павлу Серафимовичу и правда повезло. Он случайно встретил Щербака на улице, поздоровался.

– Кузьма Петрович, – обратился как подобает, – у меня к тебе большая просьба, – сказал сразу.

– Какая же? – спросил он.

– Нужда в нашей семье, большая нужда! Хлеба не осталось ни граммочки, а у меня дети, внуки – все голодают, – пожаловался мужчина.

– Верю, Павел Серафимович, – вздохнул Щербак. – Всюду такое творится. Чем я могу тебе помочь?

– Хотел было поехать в Россию, поменять вещи на муку. Правда ли, что там нет голода? – понизив голос, спросил мужчина.

Кузьма Петрович оглянулся.

– Это правда, – тихо ответил он. – Там лучше положение, чем у нас. Так что ты хотел попросить?

– Лошадь.

– Лошадь?

– Да! Не понесу же я на себе полотно? А я бы тихонечко поехал и через несколько дней вернулся бы. К председателю колхоза я не могу обратиться с такой просьбой, потому что заранее знаю, что откажет. Я же не колхозник, а кулак, враг. Кулак, у которого ничего не осталось, – грустно сказал Павел Серафимович.

– Очень рискованная задумка.

– Знаю. Но это единственный выход.

– Дать лошадь? – переспросил Щербак, размышляя.

– И телегу, ведь весь инвентарь изъяли.

– Хорошо, – согласился Кузьма Петрович. – Я могу взять лошадь на несколько дней, будто для себя. А если с тобой что-нибудь случится в дороге? Если ты не вернешься? Как я объясню исчезновение колхозного скота? Меня же сразу – на расстрел.

– Если не вернусь через три-четыре дня, – сказал, подумав, Павел Серафимович, – доложишь руководству, что я пришел в твой двор, украл коня и куда-то отправился. Пусть тогда меня ищут.

– Ну ты и сочинил! – покачал головой Щербак. – Мне надо подумать.

– Я не могу ждать. Если отказываешь, то так и скажи.

– Хорошо. Я согласен.

– Вот спасибо! – радостно сказал Павел Серафимович, а потом прибавил: – И еще одна просьба.

– Какая?

– Можешь мне дать моего Буяна? Он все дороги со мной объездил, все их знает. Я уже все обмозговал, – возбужденно говорил мужчина. – Если буду возвращаться и заболею в пути, то конь сам довезет меня домой.

– Хорошо, – улыбнулся Щербак. – Дам я тебе Буяна. Только о нашей договоренности никому, даже своим домашним ни слова.

– Да что я, враг себе?

– И будь осторожен, – предостерег парторг, – везде полно милицейских заслонов, да еще и грабители сидят по лесам.

– Знаю, но я должен вернуться, – сказал он. – В моих руках не одна жизнь. Спасибо тебе!

Павел Серафимович пришел домой с доброй новостью и подводой с конем.

– Девчата, открывайте свои сундуки, – сказал он, – я еду в Россию!

Варя на радостях расцеловала морду Буяна. Конь узнал бывшую хозяйку, начал тыкать губы в ее ладони. Не выдержала Варя, принесла ему комочек сахара, решив, что отдает свою порцию.

Отец на сани простелил соломы, принес в рядне сена.

– Пришлось ограбить Ласку, – сказал отец, – но что поделаешь? Нужно же коня кормить, и не один день.

– Отец, я поеду с вами, – заявил Василий, вернувшись от своих родителей.

– Исключено! – категорически заявил Павел Серафимович.

– Нельзя одному отправляться в такую дальнюю дорогу, тем более зимой, – настаивал зять.

– А Варя? Как она одна, с детьми?

– Как-то перебьется несколько дней.

– Ты думаешь, что она справится и с детьми, и с твоими родителями? С кем оставлять дома детей? Ты же слышал, что детей крадут и едят? А если с нами обоими что-то случится в дороге? Она же останется совсем одна! Нет, ты должен быть дома, чтобы о них заботиться. Я хочу быть уверенным, что Варя не одна.

В конце концов Василий согласился. На сани уложили отбеленное домотканое полотно, вышитые рубашки и полотенца, новые Варины юбки, платки. Накрыли все старыми дерюгами, присыпали сеном.

– Я налью вам в бутылку молока на дорогу, – сказала Варя отцу, – положите за пазуху, чтобы не замерзло. Немного хлебца нарезала, – подала завернутую в тряпку краюху.

– Молоко не возьму, – категорически заявил отец. – Доеду до Данилова колодца, там воды напьюсь. А хлеб заберу.

– Я еще и несколько вареных картофелин вам дам, – пообещала Ольга.

Василий собирался заехать с отцом к Ольге, чтобы та дала свои вещи для обмена, а потом проводить его за село. Они с Ольгой вышли во двор, в хате остались отец с Варей.

– Только не вздумай плакать. – Отец подошел к дочке, улыбнулся. – Ты, Ласточка, держись, – мягко сказал он, – я вернусь. Обязательно вернусь. Детишек береги, заботься о них.

У Вари в горле застрял комок. Отец будто прощался, давая установки. У нее задрожали губы, на глаза навернулись слезы, но она сумела овладеть собой и даже улыбнуться.

– Вот так уже лучше! – одобрил отец. – Помни, что ты у меня самая лучшая!

– Берегите себя, папа, – попросила Варя. – Я буду вас ждать.

– Вот и хорошо, Ласточка! Мне пора. Счастливо! – Отец улыбнулся, обнял дочку. Она прильнула к его плечу. – Только пообещай мне, что не будешь плакать.

– Не буду. – Варя посмотрела отцу в глаза. Она не знала, увидит ли его еще когда-нибудь.

Глава 68

Тяжелое, невероятно долгое ожидание. Варе казалось, что время вообще остановило свой ход. Длиннющая ночь не спешила заканчиваться, утро все тянулось, а день не хотел пускать на смену вечер. Варя испытывала нечеловеческую усталость – то ли от ожидания отца, то ли из-за постоянного тихого капризного плача младшего ребенка. Она время от времени прикладывала к груди мальчика. Сашко жадно и больно ловил ротиком соски, пытаясь выцедить хотя бы каплю материнского молока, но грудь была почти пустая. Малыш сжимал ее зубками, и Варя морщилась – жгли незаживающие ранки. Нужно потерпеть, пока ребенок позабавится грудью, успокоится хотя бы ненадолго.

Варя осторожно освободила грудь, когда малыш заснул, переложила его в кровать.

– Мама, – начала хныкать Маргаритка, – я хочу кушать.

– Дочечка, – Варя взяла со стола миску, – иди ко мне, я тебе дам свеклы.

Покормила ребенка отваром из свеклы. Сладковатая еда – потертая свекла, отваренная в воде, но без хлеба. Через час ребенок опять захочет есть – отвар лишь имеет сладкий привкус, в действительности же на большой чугун кладется одна небольшая свекла, а хлеб будет вечером. Каждому по маленькому кусочку. Детям с молоком, взрослым – с отваром, в котором плавают вишневые веточки. Вскоре не будет и такого – придется вырубить вишню, яблони и даже заросли сливняка вокруг могил. Одичавшие кусты слив никогда не родили и никому не мешали. Теперь они – их доход, а с дохода надо будет платить налоги. Вырубят заросли сливняка – обнажатся грустные и одинокие кресты на могилах.

– Мама, дай хлебца, – опять плачет дочка.

– Маргаритка, не капризничай, – Варя погладила ее по головке, – нет хлебца.

– Молочка дай! – просит.

– И молочка пока что нет.

– А ты возьми у коровки.

– Не дает.

– Почему? Она плохая?

– Нет, она очень хорошая, но сейчас у нее молочко закончилось, – объясняет Варя и предлагает: – Ложись на кровать, я тебе сказочку расскажу.

Девочка послушно укладывается в постель, складывает ладошки «лодочкой», просовывает их под щечку.

– Я послушаю сказочку, и ты мне дашь хлебца? – хитро щурит глазки.

И так всегда. Все время разговоры сводятся к еде. Завтра будет на утро «суп» – сваренная на воде измельченная картофелина и крупица соли, и опять будет «чай» из вишневых веточек. А на вечер – последний кусок хлеба, где больше отрубей из проса, чем муки.

– Мама, сказочку! – Маргаритка касается руки матери, и Варя выходит из задумчивости.

– Да, моя дорогая, – произнесла Варя. – Я тебе расскажу сказочку о…

Варя задумалась. Сказку о Колобке? Нельзя – в ней речь идет о вкусном розовом Колобке, испеченном из муки. Может, об Ивасике-Телесике? Варя лихорадочно вспоминает все подробности народной сказки. Нет, нельзя. Там дед с бабой делят между собой пирожки. О Лисичке и Волчище? Опять не то, потому что и там говорится о еде. И почему во всех сказках кто-нибудь что-нибудь ест?! Кто придумал такие сказки?

– Мама, дай мне немножечко сахара, и не нужно сказочки, – просит девочка.

Варя не выдерживает. Идет к большой кровати и, заслонив собой подушку, достает из небольшого мешочка маленький сладкий комочек. Она со страхом коснулась сумки – осталось совсем мало. Поправила подушку, положила в раскрытый ротик лакомство.

– Держи, моя птичка, – сказала Варя, – но не жуй сразу, а пососи. Закрывай глазоньки и соси долго-долго, пока не заснешь.

Девочка довольно улыбнулась и закрыла глазки. Варя укрыла дочку одеялом – есть надежда, что ребенок заснет. Она подошла к окну, выглянула на улицу. Когда же вернется отец? И Василий задержался у своих родителей. За окном – тихая безлюдная улица. Приоткрылась входная дверь дяди Костиной хаты. Мужчина медленно выходит неодетый во двор, пошатываясь, тенью продвигается мимо хаты, опираясь на стены здоровой рукой. Он сел на завалинке, наклонил голову. Отдохнув, снова начал медленно двигаться, держась здоровой рукой за стену. Сосед вышел на улицу и, собрав силы, поковылял через дорогу, направляясь ко двору Черножуковых. Варя бросила взгляд на кровать – дети спали. Она обула валенки, накинула на голову большой платок, вышла во двор навстречу соседу.

Дядя Костя уже доковылял до их усадьбы. Он сидел во дворе на снегу под хатой, опершись спиной на стену.

– Дядя, замерзнете так! – сказала Варя, направляясь к мужчине.

Она подошла к нему ближе. Его лицо было серого оттенка, как сухая земля, измученное-измученное и безразлично-спокойное. Тяжело дыша, переводя дыхание, дядя Костя произнес:

– Варя, прошу тебя… Дай мне… Хоть какую-то каплю еды. Хоть что-нибудь дай…

Варя метнулась в хату. Достала из тайника хлеб, отломила кусочек, в сенях макнула его в воду. Дрожащей рукой человек взял хлеб, положил в рот, начал жевать. Вдруг он медленно скользнул по стене набок, будто захотел прилечь отдохнуть, подогнул под себя ноги, скорчился и замер, не успев проглотить кусочек.

– Дядя… – Варя наклонилась над соседом и увидела, что он уже не дышит.

Преодолевая в себе страх, она отошла от умершего. Затем оделась и вышла на улицу – нигде никого. Даже не слышно собачьего лая. Всегда в мороз собаки лаяли без причины, скорее чтобы согреться, а теперь тихо. Неужели и вправду их съели люди, которым они верно служили, охраняя дворы от посторонних? Нужно дождаться подводы, которая собирает умерших. Спросить бы кого-нибудь, когда она ездит, да не у кого. И детей одних в хате оставлять нельзя, потому что еще украдут. Василий тоже задерживается. Может, родителям совсем плохо?

Варя уже начала замерзать, к тому же забыла прихватить варежки. Возвращаться домой и проходить мимо скрюченного умершего Варе не хотелось, поэтому она начала пританцовывать, чтобы согреться. Никогда не думала, что так обрадуется придурковатому Пантехе. О приближении подводы известил монотонный скрип не смазанного дегтем колеса. Варя увидела, как телега движется по притихшей улице. Когда подошла ближе, Пантеха натянул вожжи, остановил лошадь. На телеге лежало несколько человеческих тел, замотанных в тряпье и старое рядно.

– Там, во дворе, – указала ездовому.

Пантеха усмехнулся, показав редкие гнилые зубы, пошел за покойником. Он вынес на руках тело, как дрова, бросил на телегу сверху, на другие тела.

– Может, – сказала Варя, – какую-то дерюгу найти, чтобы замотать?

– Не надо! – хихикнул Пантеха.

Он подошел к подводе, потянул рядно, которым было прикрыто тело на самом краю телеги. Варя оцепенела от увиденного. Откинув голову, лежала мертвая женщина с широко открытым ртом. На ней была лишь исподняя рубашка, белая, с вышитыми вокруг шеи красными ягодами калины. На лице серовато-коричневого оттенка выпученные, увеличенные глаза, застывшие в отчаянии, уставившиеся невидящим взглядом в небо. Сколько ей было лет? Сорок? Пятьдесят? Возможно, даже тридцать? Трудно было определить, ибо все тело, ставшее похожим на обнаженный скелет, обтянутый тонкой кожей, было покрыто многочисленными морщинами. Когда Пантеха потянул ткань, у женщины медленно сползла с телеги коса, свесилась вниз. Ездовой дернул вожжи, подвода скрипнула колесами, сдвинувшись с места. Варя не могла оторвать взгляд от волос умершей женщины. Совершенно усохшую голову обрамляли пышные, на удивление красивые черные волосы, заплетенные в косу. Подвода тихо двигалась по улице, а длинная толстая коса свисала с нее до самой земли, плавно тянулась по наезженной в снегу колее. Черная как ночь коса и белый снег. Смерть на земле под небом, которое одно на всех…

Глава 69

Возвращение отца из России стало настоящим праздником. Когда Павел Серафимович приехал среди ночи домой, в хате возродилась надежда на спасение. И вернулся он не с пустыми руками! Привез три пуда муки, четыре буханки черного, но настоящего хлеба и даже десять килограммов крупы, которой кормили скотину в колхозах. Никто не задумывался, на сколько хватит этой еды, которая казалась целым богатством. Варя с Василием быстро занесли узлы в хату. Лишь когда окна плотно завесили половичками и платками, зажгли свет. Варя быстро начала ссыпать муку в большие бутылки из темно-синего стекла. Василий закупоривал их кукурузными початками и расставлял под крышей погреба, чтобы этой же ночью перепрятать в разных местах.

– Это ты хорошо придумала, – заметил отец, – бутылки, закопанные в земле, не так уж и легко найти копьями.

– Я замесила глину, – сказала Варя, – можно будет несколько бутылок залепить в стену коровника. А что делать с мукой для Оли?

– Я сегодня же отнесу ей.

– Но вы уморились, устали с дороги. Еще и не ели, не отдохнули.

– На том свете отдохну, – пошутил отец.

Павел Серафимович разделил крупу, забрал муку для Ольги, забросил за плечи мешок и исчез в темноте. Варя, насыпав в бутылки крупу, пошла с мужем их закапывать. Копать мерзлую землю было трудно, но утешало то, что было много слежавшегося и истоптанного снега. Им супруги присыпали нарушенную землю и притоптали сверху ногами. После этого они закрылись в коровнике, и только тогда Василий зажег тоненькую восковую свечку, чтобы Варя смогла замуровать бутылки в стене. Тщательно выровняв свежую глину на стене, Варя вымыла в сенях руки. Василий сразу же вынес корыто, вылил из него воду в туалет. Если придут активисты, то могут догадаться о тайнике, заметив следы свежей глины. Осталось спрятать буханки хлеба. Долго они носили хлеб по хате, выискивая надежное место. Одну ковригу Варя спрятала под печью, а для второй никак не могли найти тайник.

– Может, под детской кроватью? – шепотом спросила Варя.

– Давай, – согласился мужчина.

Они вытянули из-под кровати узел со старыми вещами, чтобы положить хлеб подальше от посторонних глаз. Шуршание разбудило Маргаритку. Она проснулась и сразу же вперилась взглядом в буханку.

– Хлебчик! – радостно вскрикнула девочка, показывая пальчиком. – Дай мне!

Прятать было поздно. Варя отломила кусочек, дала дочке.

– Быстренько ешь и ложись баиньки, – сказала она. – Это принес тебе зайчик. Поняла?

– Да! – кивнула девочка, уминая хлеб.

– Если кому-то расскажешь, то придет Бабай и заберет у тебя хлебчик, – настаивала Варя.

– Не скажу, – тихо пообещала девочка.

– Вот и хорошо! Ложись спатки, а то Бабай уже ходит под окнами, – настращала она дочку.

Варя встала на колени, засунула подальше завернутый в тряпку хлеб, впереди него положила под кровать узел с вещами.

Варя приготовила большой чугун, налила туда воды, принялась растапливать печь. Если у кого-то в селе была возможность приготовить еду или испечь паляницу, делали это ночью. И даже под сенью ночи было опасно. Стукачи-оборотни, чтобы угодить руководству и заработать кусок хлеба в качестве награды, не спали по ночам. Поговаривали, что они выходили на пригорок возле бывшей церкви и оттуда наблюдали, не идет ли в какой-то хате дым из дымохода. Назавтра могли прийти непрошеные гости-активисты и начать рыскать – если топят ночью печь, значит, есть припрятанный хлеб. Люди стали остерегаться даже своих соседей, которые из зависти могли донести, услышав запах свежеиспеченного хлеба. После того как поели, сразу же начисто мыли миски, вытирали их досуха полотенцем. В любое мгновение кто-то мог зайти в хату и увидеть, что есть еда.

Варя готовила настоящий суп. Василий перенес керосиновую лампу ближе к печи, а сам сел у окна на страже. Варя почистила картофелину, тоненькие полоски очисток сразу же завернула в тряпку, спрятала под печью. Когда вода хорошо вскипела, она подсолила варево, всыпала целую горсть крупы. Варя пыталась вспомнить, когда в последний раз ела суп, и не смогла. Казалось, что это было так давно!

Вернулся домой отец, и Василий пошел отдыхать.

– Все хорошо! – радостно сказал отец. – Никого по пути не встретил, все передал Оле.

– Сейчас доварится суп, и я вас накормлю горяченьким, – сказала Варя.

Пока дочка хозяйничала возле печи, отец рассказывал о поездке.

– Так что коня я вернул, – закончил он свой рассказ, – можно быть спокойным.

Варя накормила отца, и он сразу же заснул в дочкиной хате, уставший и счастливый. Варя уже не пошла ложиться. Она отложила горсточку крупы и кусочек хлеба для Марички. Картофельные очистки достала из тайника, залила кипятком в ведре, прибавила немного отрубей – пусть и у Ласки будет маленький праздник.

Утром Варя с нескрываемой радостью накормила семью настоящим супом. То ли ей показалось, то ли действительно у маленького Сашка сразу порозовели щечки. Варя поела последней. Она начисто вымыла миски, вытерла их и сразу же спрятала. Собиралась пойти к подруге, но вдруг почувствовала невероятную усталость. Казалось, ноги и руки налились свинцом, стали неподъемными, тяжелыми. Очень хотелось спать. Веки сами собой смыкались, будто она не спала целую вечность.

– Я хочу спать, – сказала она отцу, который играл с повеселевшими детьми, – очень хочу.

– Да на тебе лица нет! – встревожился Павел Серафимович. – Ты, случайно, не заболела?

– Нет, – едва шевеля губами, сказала Варя. – Я больше не могу… Спать…

– Иди ложись!

Варя коснулась головой подушки и сразу же попала в крепкие объятия сна. Ей снились счастливые дни. Она шла по березовой роще. Щебетали птички всеми голосами, щелкал соловей, легкий шалун-ветерок играл косами березок, перебирая их зеленые-зеленые листочки. Пахла зеленая трава, из которой выглядывали ясноглазые полевые ромашки, отдавали синевой колокольчики, розовел клевер. По траве бегали Маргаритка и Сашко, играя в пятнашки. У дочки на головке – веночек из ромашек и клевера, в руках Сашка – букетик васильков. И на душе такой покой и ощущение полноты счастья, что хотелось взлететь на крыльях под самое небо! Варя не видела, но чувствовала, что рядом тот человек, без которого не было бы этого неземного ощущения блаженства. Она знала – рядом был Андрей.

– Проснись, доченька, – услышала она голос отца.

Открыла глаза и мигом вернулась в жестокую реальность. По хате уже сновали активисты. Варя так быстро вскочила с кровати, что закружилась голова, она пошатнулась и едва не упала.

– Иди сюда, девочка! – Ганна присела на корточках возле Маргаритки. Девочка с недоверием исподлобья посмотрела на незнакомую тетку. – Не бойся! Вот смотри, что у меня есть! – Ганна достала из кармана конфету, показала Маргаритке.

– Дай мне! – У ребенка загорелись глазенки.

– У меня еще одна есть. – Активистка достала еще одну конфету, дразня малышку. – Хочешь?

– Хочу!

– Давай договоримся, – подлизывалась комсомолка, – я тебе дам конфеты, а ты мне кое-что расскажешь. Хорошо?

– Тогда дашь?

– Обещаю! – улыбнулась Ганна. – Скажи мне, ты сегодня кушала?

– Кушала.

– Что ты кушала?

– Супчик.

– А еще? Хлебчик кушала? – держа конфеты на вытянутой руке, допытывалась Ганна.

– И хлебчик кушала, – призналась девчушка.

– А ты можешь мне показать, где спрятан хлебчик?

– Нет, не могу!

– Почему?

– Придет Бабай и заберет, – объяснила Маргаритка.

– Отцепись от ребенка, – вмешалась Варя.

– Не мешай! – отмахнулась от нее бывшая подруга и продолжила: – Ты боишься Бабая?

– Ну да!

– Давай договоримся: я прогоню Бабая, и он больше никогда не придет. За это ты мне покажешь, где спрятан хлебчик.

Варя затаила дыхание. Маргаритка задумалась. Она смотрела то на тетю, то на конфеты, которые та держала перед самым носом.

– Там! – шепотом сказала девочка, указав ручкой под детскую кроватку.

Ганна встала на колени, отбросила в сторону узел, достала буханку хлеба.

– Есть! – продемонстрировала она, размотав тряпку. – Не соврали, что ночью жрать готовили!

– Где мои конфеты? – дернула ее за юбку Маргаритка.

– Держи! – отдала одну. – С тебя хватит. Мне еще надо бабаев из всего села выгнать. – Она неприятно расхохоталась. – Идем поищем на улице, – обратилась к ребятам. – Уверена, это не все находки на сегодня.

– Дай еще! – настаивала Маргаритка.

Ганна на виду у девочки развернула конфету, вбросила ее себе в рот, а ребенку отдала обертку.

– Бери, будешь играться!

– А конфетка где? Дай мне!

– Иди у своего папы попроси, если он твой папочка! – Ганна рассмеялась.

Начали рыскать всюду, тыкать копьями. Мерзлая земля плохо поддавалась, поэтому Семен Петухов недовольно скривился:

– Может, пойдем отсюда?

– Идите, – сказал Павел Серафимович, – что было – забрали, уже нет ничего.

– Подождите! – остановила их Ганна. – Посмотрите туда! – указала пальцем на крыльцо старой избушки, где Павел Серафимович только что заменил подгнивший столбик. – Видите, там нарушена земля?

– Это я ремонтировал крыльцо, – пояснил человек.

– Обнаглели – дальше некуда! – негодующе сказала Ганна. – Что-то закопали и даже снегом не притрусили. Ребята, потыкайте здесь!

– Нет! – кинулась к ним Варя. – Там нельзя! Под крыльцом похоронены некрещеные дети! Ганна, ты же знаешь, что у мамы умерло четверо девочек? Я же тебе рассказывала! Помнишь, как ты боялась вечером проходить мимо этого места?

– Боялась? – Ганна рассмеялась. – Глупая была, потому и боялась. Теперь я ничего не боюсь! Пришло время бояться тебе!

Варя до конца не верила, что там начнут копать. Активисты потыкали копьями, принесли лопату, начали долбить мерзлую землю.

– Полноте, – попросил Павел Серафимович, – там ничего нет. Не берите грех на душу, не тревожьте сон ангелочков.

– А мы – комсомольцы, – разгребая землю, ответил Осип. – Для нас греха нет.

– Ироды вы, а не комсомольцы, – глухим голосом сказал отец.

Варя увидела среди разрытой земли белые кости, вскрикнула, прикрыла ладонями лицо и расплакалась. Павел Серафимович прижал к себе дочку.

– Фу! Какая гадость! – услышала она голос Ганны. – Пошли отсюда!

Варя открыла лицо, когда раздался отцовский голос.

– Все! – сказал он. – Пусть отдыхают себе с богом.

Отец разровнял лопатой землю, сыпнул сверху снега.

Глава 70

Варя, подоив корову, положила в карман небольшой узелок крупы, которую припрятала для Марички, отлила в крынку молока, осторожно засунула ее за пазуху. Пока хорошо прогорят дрова в печи, решила сходить к подруге.

Туман жалобно заскулил, увидев Варю.

– Потерпи, – сказала ему. – Сейчас вернусь и чем-нибудь тебя накормлю.

Варя невольно глянула в сторону сельсовета. На улице еще не рассеялась ночная темнота, но даже в сумерках она заметила на крыльце человеческую фигуру.

«Кого это там принесло ни свет ни заря? – подумала Варя. – Наверное, кто-то уже высматривает, что творится у нас во дворе».

Она отперла калитку, вышла на улицу. Проходя мимо бывшего родительского дома, опять не удержалась, посмотрела в ту сторону. Фигура была неподвижна.

– Кто там? – спросила Варя.

Ответа не последовало. Любопытство взяло верх, и Варя сделала несколько шагов до входной двери сельсовета. Волосы от ужаса зашевелились на голове, и Варя дико закричала – там висел на веревке человек. На ее крик откуда-то прибежала женщина, подошел сосед, а Варя не могла оторвать глаз от повешенного.

– Это же председатель колхоза, – донесся до нее голос, как из-под воды. – Это же Ступа!

Овладев собой, Варя побежала домой. Из крынки расплескалось молоко, залив ей грудь.

– Папа! – Она тяжело дышала. – Там висит Ступак!

– Где? – вскочил с кровати Павел Серафимович.

– Там! – показала рукой.

Уже рассвело, когда Варя опять вышла на улицу. Тело председателя колхоза все еще висело, тихо покачиваясь от ветра. Что он не сам полез в петлю, а ему помогли, было понятно по связанным веревкой рукам, заведенным назад. Явилось все руководство, стояли кучкой, о чем-то переговаривались. Собралась толпа любопытных. Люди обсуждали событие, но никто не выразил сожаления. Варя посмотрела на повешенного и сразу отвела глаза. У мужчины было большое, налитое кровью посиневшее лицо, изо рта вывалился фиолетовый язык.

Заскрипела подвода ездового.

– Тпр-р-р! – остановил коня Пантеха. Он прошел сквозь человеческую толпу, остановился, увидел повешенного и направился к нему.

– Стой! – закричал ему Лупиков. – Ты куда?

– Туда! – Пантеха показал пальцем. – Надо отвезти.

– Езжай дальше, – приказал чекист.

– А он?

– Его снимет милиция, – сказал Лупиков и вытолкал в спину растерянного Пантеху.

– Но-о! – послышалось с дороги, и подвода поскрипела дальше.

Варя уже собралась идти к Маричке, когда через толпу, прямо к повешенному, подошла Одарка. Подурневшая, худая, с запавшими глазами, на руках она держала закутанного ребенка. Не успел Лупиков и глазом мигнуть, как женщина плюнула на тело Ступака.

– Ну что, косолапый? – усмехнулась. – Доскакался? Собаке собачья смерть! Тьфу! – плюнула еще раз, довольно засмеялась и пошла себе.

Варя направилась к Маричке. Должна же она, в конце концов, до нее дойти!

– Слышала, что случилось? – спросила Варя, зайдя в хату подруги.

– Слышала. Пусть бы их всех перевешали! – ответила Маричка.

– Как вы здесь?

– Мать… посмотри сама.

Варя подошла к кровати, Маричка подняла одеяло, которым была закутана женщина. У нее были открыты глаза, но в них уже не осталось жизни, лишь полное равнодушие ко всему.

– Скорее бы уже, – хрипло сказала женщина.

Ее грудь поднималась от частого тяжелого дыхания, обнаженные ноги, когда-то такие крепкие и упругие, похожие на бутылочки, стали тоненькими. Казалось, что это одни кости, плотно обтянутые желтой кожей, лишь неестественно выступали коленные суставы. Маричка укрыла мать.

– А Сонечка, кажется, поправилась, – заметила Маричка.

Она подняла распашонку ребенка.

– Смотри, у нее животик увеличился, – похвасталась подруга. – И ножки уже не такие худенькие.

Варя заколебалась, нужно ли сказать Маричке правду. Было заметно, что ребенок совсем отощал и начал пухнуть от голода.

– А я говорю, что ребенок потолстел так, как мои ноги, – вмешалась в разговор тетка Фенька, свекровь Марички, – а она мне не верит. – Женщина подняла юбку, показав неестественно полные ноги. – Быстрее бы уже отмучиться. Нет уже силы жить.

– Нет! Неправда! – Маричка взяла на руки ребенка. – Скажи, Сонечка, что наша бабушка все наговаривает.

Лишь теперь Варя заметила в глазах Марички какой-то нездоровый блеск. И разговаривала Маричка как-то странно, быстро и слишком возбужденно.

– Скоро вернется наш папочка, – обращалась Маричка к ребенку. – Он привезет нам много-много хлеба! Папочка нас любит, он заберет нас к себе в город. А там есть столовые, есть магазины, а в них и хлеб, и конфеты, и масло! Все-все! Моя дочечка будет есть сладкие конфетки. Да, Соня?

– И так всегда, – пожаловалась тетя Фенька. – Неужели не понятно, что Павла уже не стоит ждать?

Маричка нехорошо глянула на свекровь и опять к ребенку:

– Плохая у нас бабка! Да, доченька?

– Маричка, ты не заболела? – осторожно спросила Варя.

– Нет! С чего ты взяла?

– Мне показалось.

– А нам ничего не кажется! Да, моя куколка? – Она поцеловала ребенка в лоб.

– Я принесла немного еды, – сказала Варя, поставив крынку на стол. – Здесь еще немного крупы.

– Вот и хорошо! – весело сказала Маричка. – Сейчас будем кушать.

– Так я пойду?

– Иди, Варя, иди! – ответила Маричка, не взглянув в ее сторону.

Глава 71

– Слушайте, что я вам сейчас расскажу! Не поверите! – начала Ольга радостно, едва успев переступить порог. Она быстро разделась, уселась на скамью.

– Что же такое необычное случилось? – поинтересовался Павел Серафимович.

– Как вы уже слышали, – начала Ольга, покрыв плечи платком с головы, – вместо повешенного председателя колхоза назначили Щербака. Говорят, что временно, пока созовут колхозное собрание и выберут нового.

– Это мы уже слышали, – сказал отец.

– Утром все руководство уехало в район – то ли на совещание, или кто его знает, куда их черти понесли, – продолжила Ольга. – Я отпросилась и сегодня была дома. Вот вижу – люди куда-то спешат. Я на улицу – бегут в колхоз с сумками, с мешочками, с узелками – кто с чем. Узнаю, что раздают зерно колхозникам. Кто, что и сколько – никто не знает. Я за Ивана и тоже туда! В кладовой стоят весы, и сам Кузьма Петрович раздает каждому члену колхоза по килограмму пшеницы и по полкило гречки. Если бы вы видели, что там творилось! Женщины руки пытались ему целовать! Оно же, конечно, дал понемногу, но это зерно может спасти чью-то жизнь. Может, для кого-то и гречка – спасение от верной гибели. Не так ли?

– И вы свое получили? – спросил отец.

– Да! И на Ивана дал, и на свекровь, хотя те уже не в состоянии были дойти. Я и вам принесла горсточку гречки.

– Зачем? – сказала Варя. – Мы же больше, чем ты, выменяли муки.

– Не вам, так детям кашка или супчик будет! – Ольга торжественно положила на стол узелок.

Варя подоила корову, остановилась возле коровника. На землю опускался зимний морозный вечер. Раньше она с этого места любила наблюдать за переменчивыми огоньками на взгорье. Там был хутор Надгоровка, где избушки выстроились в один ряд. Десять избушек, в которых по вечерам люди зажигали свет. Наступала темнота, и избушки исчезали из вида, а во тьме мигали лишь огоньки окон. В последнее время Варя заметила, что огоньков становится все меньше и меньше. Еще вчера тускло поблескивало лишь в одном окошке, а сегодня была сплошная темнота. Варя еще немножко подождала – огонек так и не засветился. Она уже собралась идти в хату и цедить молоко, когда услышала, как скрипнула калитка.

– Кто там? – спросила она, увидев человеческую фигуру.

– Варя, это я, Кузьма Петрович, – отозвался пришедший.

Варя поставила ведро, подошла ближе.

– Вы к отцу? – спросила. – Проходите, он дома.

– Нет, я к тебе.

– Ко мне? – удивилась Варя.

– Да. Что ты там высматривала? – спросил мужчина. – Подошел, увидел тебя, а ты так пристально куда-то смотрела.

– Люблю наблюдать за огоньками в хатах Надгоровки, – ответила Варя. – А сегодня не дождалась ни одного.

– Их уже не будет, – задумчиво сказал Кузьма Петрович. – Никогда не будет. Угас свет в хатах, потому что некому светить. Сегодня умер последний житель хутора.

– Неужели никого не осталось?

– Ни одной живой души. Сам проверил все жилища. Ездовой вывез последнего умершего, а я закрыл все двери и ставни, повесил черный флаг на крайнем доме.

– Черный? Зачем?

– Черный флаг… Печаль, траур. Это значит, что в поселении уже никого не осталось. Вместе с людьми умрут их жилища, дворы и садики зарастут сорняками, хаты врастут в землю, развалятся и вскоре сравняются с землей. О бывшей жизни будут еще некоторое время напоминать яблони и вишни, но и те недолго просуществуют без людей, одичают, вымерзнут, погибнут, как и их хозяева.

Они помолчали – грусть охватила души, не оставив нужных слов.

– Может, зайдете в хату? – Варя первой нарушила молчание.

– Нет, я ненадолго, – сказал Кузьма Петрович. – Сегодня раздал людям немного зерна и гречки.

– Слышала. Но мы же не колхозники.

– Я принес вам немного зерна, – протянул ей сумки. – Там гречка и пшеница.

– Но… – Варя растерялась.

– Бери, пригодится. Я когда-то дружил с твоим отцом.

– Я знаю.

– Если спросит обо мне, скажи, что я не забыл добро, которое он сделал для меня, – попросил Щербак.

– Так зайдите и сами скажете.

– Возьми еще это. – Мужчина взял Варину руку, положил на ладонь что-то металлическое и теплое.

– Что это? – спросила она.

– Моя награда, – ответил Щербак, – серебряный Георгиевский крест.

– Зачем вы мне его даете? – спросила совершенно растерявшаяся Варя.

– О торгсине[24] слышала?

– Немножко, – призналась она.

– Там можно выменять за серебро что-нибудь из еды.

– Нет, я не возьму! Это же ваша награда!

– Да. Я был на фронте фельдшером, спасал раненых.

– Тем более! – Варя протянула руку с наградой. – Заберите назад!

– Оставь. Все равно назад не возьму.

– Почему? – спросила она. – Почему вы нам помогаете?

– Ты очень похожа на свою мать, на Надю, – с какой-то нежностью сказал мужчина.

– И отцовское что-то есть.

– Надя… Она была такой красивой!

– Вы ее знали смолоду?

– Да. Нам с женой не повезло – нет детей. Когда смотрю на тебя, то представляю, что ты могла быть моей дочкой.

– Как это?

– Я был влюблен в твою мать, – признался мужчина, – а когда приехал, то узнал, что Павел ее уже сосватал. У меня хорошая жена, но я всю жизнь с теплом и нежностью вспоминал Надю. Ни разу даже не поцеловал ее, не узнал, какие на ощупь ее волосы. Жил рядом с хорошей женой, а в мыслях всегда была первая любовь. Не знаю, поймешь ли ты меня, как это жить рядом с одной, уважать ее, жалеть, а думать о другой?

Варя промолчала, лишь вздохнула.

– А будь я вместе с Надей, ты была бы моей дочкой, – сказал он с сожалением в голосе.

– Тогда я была бы другой, – улыбнулась Варя.

Она поблагодарила Кузьму Петровича.

– Так я пойду? – спросила она.

– Ни слова отцу о нашем разговоре, – попросил он. – И передай ему, что я прошу у него прощения.

– За что?

– За все! – ответил он и быстро исчез в темноте.

Глава 72

Пока руководство ожидало милицейской подмоги, чтобы арестовать Кузьму Петровича, к его усадьбе подтянулось немало людей со всех уголков села. Полученные вчера продукты дали крестьянам какую-то надежду, а уже на следующий день стало ясно, что она была призрачной. Подкопаевцы обступили толпой Кузьму Петровича, оттеснив руководство в сторону. Щербак стоял на крыльце, без шапки, без теплой одежды. Рядом с ним – жена Мария, не испуганная, ни тени обреченности, готовая принять реальность такой, какая она есть.

– Подкопаевцы, – обратился к людям парторг, – товарищи! У меня очень мало времени и хочу сказать: жалею, что не успел сделать для вас больше. – Толпа стихла, будто замерла. – Вы многого не знаете. Мне терять нечего, поэтому я могу себе позволить донести до вас правду.

Люди жадно ловили каждое его слово.

– Армия, отряды НКВД окружили украинские села, железнодорожные станции, была введена паспортная система, запрещена продажа билетов. Все для того, чтобы никто из вас не смог выехать в другие регионы СССР. В то время, когда у вас изъяли последнюю буханку хлеба, в Херсоне, в портовом городе, тоннами грузят зерно для отправки в Турцию! – Щербак гордо и смело посмотрел вокруг, продолжил: – Когда шторм разбивал баржи о берег и волны прибивали к берегу зерно, его обливали бензином и жгли. Вдумайтесь, люди! Слой зерна доходил до метра в толщину, и когда его жгли, то горел весь берег!

Толпа зашумела, руководство попробовало незаметно протиснуться вперед, но люди стояли плотным кольцом.

– В то время, когда вымирают целые села от голода, на полную мощность работают спиртовые заводы, перерабатывая драгоценный хлеб на водку, а в Польше украинской свеклой кормят свиней, потому что наша свекла вкусная и дешевая. И это в то время, когда одна такая свеколка могла бы спасти чью-то жизнь!

Быков что-то приказал своим помощникам, и они начали силой прорываться сквозь толпу.

– Машина смерти, запущенная Сталиным, – еще громче, возбужденно продолжил Щербак, – машина разрушения уже катится по стране! Она набирает такие безумные обороты, что ее невозможно остановить! Исчезают целые села. Спустя некоторое время их названия уберут с карты страны! Настоящих хозяев оторвали от земли, объявили кулаками, врагами, саботажниками. До руководства дорвались лодыри и неучи, которые отбирают у ваших детей последний ломоть хлеба!

Лупиков с братьями Петуховыми уже схватили под руки Кузьму Петровича, потянули за собой. Щербак, собрав все силы, двинул локтями, освободив руки. Он достал из кармана партийный билет, успел разорвать его на куски.

– Вот ваша коммунистическая политика! – крикнул он, бросив под ноги остатки билета, истоптал их сапогами. – Прощайте! Не поминайте…

Щербак не успел закончить, как получил от Лупикова удар по голове наганом. Мужчина пошатнулся, из головы брызнула кровь, потекла по лбу красным ручейком, закапала на снег. Его потащили под руки комсомольцы. Толпа расступилась. На снегу за Щербаком осталась дорожка с красными каплями, похожими на ягоды калины. За мужем пошла жена.

– А что с ней делать? – спросил Лупиков Быкова, кивнув на жену парторга.

– Забирай и ее, там разберутся, – приказал он.

Щербака забросили на подводу. Он поднял голову, вытер с глаз кровь.

– Будьте вы прокляты! – Он плюнул Быкову в лицо и сразу же получил второй удар, который мгновенно его скосил.

Мария покорно села рядом с мужем, закрыла своим платком рану.

– Что же вы делаете, ироды?! – закричала какая-то женщина. – Дайте людям одеться!

Она побежала в хату, вынесла кожухи и валенки, подала женщине.

– Да сохранит вас Господь! – перекрестила на дорогу.

– Не сохранит ваш Бог, не надейтесь! – крикнул Быков.

Он сел на подводу, и конь двинулся с места.

– Помоги вам Господи! – раздавалось вслед.

– Дай Бог им здоровья!

– Спасибо вам!

– Возвращайтесь!

– Кузьма Петрович, мы будем вас ждать!

Щербак не слышал этих слов, лишь его жена помахала на прощание рукой. Глаза ей застилали слезы, толпа людей расплывалась перед глазами, пока совсем не исчезла. Мария знала, что уже никогда не увидит односельчан…

Глава 73

Варя собралась идти от сестры домой, и Ольга вышла вместе с ней на улицу. Уже смеркалось, на улицах было тихо и грустно, лишь полнолицая луна вполглаза выглядывала из-за темной тучи.

– Люди! Люди добрые! – услышали женщины мужской голос. По улице быстро шел бандурист Данила, прощупывая палкой дорогу впереди себя. – Есть здесь кто-нибудь?

– Есть! – отозвалась Ольга, и мужчина поспешил на ее голос.

– Что случилось? – спросила Варя, увидев, что слепой идет один, без мальчика-поводыря.

– Беда! Ой, какая беда! – сокрушался взволнованный бандурист. – Помогите, люди добрые! Пропадет мой мальчик, замерзнет!

– Дедушка, успокойтесь и расскажите, что случилось, – сказала Ольга.

– Василько, – старик тяжело дышал, – он заболел, у него жар. Он несколько дней назад простудился и начал кашлять, а сегодня стало совсем плохо. Пылает как огонь, горит ребенок. Ой, горе!

– Так где же он?

– Мы с ним в лесу целый день отсиживались, чтобы под вечер прийти в село, – заверил старик. – Жгли костер, чтобы не замерзнуть, а потом он лег возле огня и потерял сознание. Я его и снежком растирал, и водой пытался напоить – напрасно. Так у него в груди хрипит, аж страшно, а сам горячий весь, мокрый от пота.

– Так где же он сейчас? – повторила вопрос Ольга.

– Я его в лесу оставил, у костра, но он, наверное, уже затух. Я, слепой дурень, не сразу нашел дорогу, еще блуждал по лесу, а он там один. Бедняжка! – Старик был в отчаянии. – Вышел на дорогу и побежал в село за помощью. Помогите мне, люди добрые, потому что скоро стемнеет и уже нельзя будет найти ребенка!

– Далеко идти?

– Да нет, за селом, в лесу! Я же один его не найду!

– Сейчас я Ивана позову, – сказала Ольга.

– Я тоже пойду с вами, – обратилась Варя к деду.

– Сани нужны, – подсказал старик, – если он и до сих пор без сознания, то надо забрать.

Ольга тоже решила пойти. Иван шел впереди, таща за собой сани, за ним – Ольга, позади Варя вела под руку Данилу. Старик всю дорогу не мог успокоиться, обвиняя себя в том, что заблудился и покинул Василька. Кобзарь останавливался, принюхивался и опять шел.

– Если бы еще знать, куда идти, – заметила Ольга. – Темно стало, хоть глаз выколи. Так можно и до утра блуждать.

– Огонь, скорее всего, уже погас, – сказал Данила, – но мы должны услышать запах дыма. Должны же головешки тлеть?

Варя остановилась, принюхалась.

– Кажется, там! – указала рукой. – Да! Оттуда тянет палёным.

Мальчик лежал, закутанный в дерюгу, у костра. Огонь уже не горел, от головешек поднималась струйка дыма. Иван подошел к ребенку, коснулся рукой, отрицательно покачал головой.

– Василько, где ты, моя детка? – протянул вперед руки Данила.

Ольга присела, дотронулась до лица и рук ребенка, сказала деду тихо:

– Он здесь.

Варя подвела кобзаря к Васильку.

– Как ты, Василько? – спросил старик, встав перед ним на колени.

Он нащупал одежду, медленно провел руками по груди мальчика. Чувствительные пальцы бандуриста коснулись лица ребенка и сразу же замерли. Старик сбросил с себя шапку, закрыл ею лицо. Все стояли молча, не находя слов утешения. Данила опустил руки, наклонился, припал губами ко лбу ребенка.

– Прости меня, дитя, – сказал подавленно.

– Дедушка, ему мы уже ничем не поможем, – сказала Ольга, – ночь на улице, нужно… что-то делать.

– Да. Конечно, – глухо отозвался Данила. – У меня есть маленький топорик. Поможете мне вырыть могилку?

Дорогу домой одолели молча. Когда добрались до села, Ольга предложила Даниле заночевать у них.

– Если это вас не обременит, – сказал Данила, согласившись.

– Куда вы пойдете? Да еще и один, – сказала Ольга.

Варя тоже зашла в хату, чтобы согреться. Ольга сразу же выгнала Ивана.

– Ты уже ужинал, – сказала ему, – так иди спать, завтра рано вставать на работу.

Варя встала возле печи, приложила холодные ладони к теплому дымоходу. Ольга посадила деда рядом с собой за стол, угостила вареной картошкой и хлебом.

– Сейчас еще чаю дам, – сказала она. – Правда, он из веточек и без сахара, но я добавляю каплю вареной сахарной свеклы. Немножко попахивает, но пить можно.

– Спасибо вам, – грустно сказал Данила. – И есть хотелось, а теперь не лезет ничего в рот. Как вспомню Василька… Не уберег ребенка, не смог. И как я буду без него? Он был моими глазами, а теперь я настоящий слепец.

– Не терзайте себе сердце, дедушка, – сказала Ольга, наливая из чугунка чай. – Такая, значит, его судьба. Все мы под Богом ходим. А вот вам надо теперь найти помощника.

– Надо, – вздохнул старик.

– Послушай, – Ольга села рядом, заговорила тише, – возьми с собой моего сына.

Варя удивленно посмотрела на сестру.

– Моего старшего сына тоже зовут Васильком, – продолжила Ольга, – и по возрасту он такой же, ему двенадцать лет исполнилось. Будет тебе хороший помощник.

– Даже не знаю, – пожал плечами Данила. – Того ребенка я забрал, потому что он остался круглым сиротой и мог погибнуть.

– А мой тоже может погибнуть, умереть от голода, – вполголоса говорила она. – Свекровь лежит, уже доходит, свекор еле живой, а еще, кроме Василька, четверо останутся. Я не знаю, удастся ли мне их спасти от голодной смерти, так хотя бы один выживет рядом с тобой. Тебя люди любят, всегда подают, вы не умрете, как мы здесь. Прошу тебя, окажи добрую услугу: забери ребенка. И тебе будет легче, и я буду знать, что парень не умрет.

– Это большой риск, – заметил Данила. – Я думал, что спасу Василька, а вышло видишь как.

– От болезней никто не застрахован. Ты не мог помочь этому ребенку, не обвиняй себя.

– Сейчас и на нас, кобзарей, начались гонения, – объяснил он, – придется прятаться, как вору.

– Ты же знаешь, что в селе не лучше. Прошу тебя, спаси моего ребенка!

Данила молчал, думая о чем-то своем.

– Забери хотя бы до лета, – попросила Ольга. – Если доживем, то начнутся огороды, станет легче, может, что-то и поменяется к лучшему.

– Где мальчик? – спросил кобзарь.

– Сейчас!

Ольга поднялась, Варя отошла с ней от старика.

– Оля, а как на это посмотрит Иван? – спросила шепотом.

– Иван? Куда он смотрел, когда рвал горло за свой колхоз? Теперь моя очередь спасать детей.

– Как можно? Отправить ребенка бог знает куда?

– Лучше уже так, чем отдать на телегу Пантехе, – сказала Ольга. – По крайней мере будет надежда на спасение.

Василько поздоровался с дедом. Ольга посадила его рядом с бандуристом, объяснила, что он будет поводырем вместо Василька.

– Пока что пропустишь занятия в школе, – сказала ему мать, – а потом вернетесь, и ты все догонишь.

Василько с интересом и некоторым страхом посмотрел на деда.

– А правда, что кобзари ослепляют своих детей? – спросил Василько, не сводя глаз с кобзаря.

– Откуда ты такое взял? – спросил старик.

– От людей слышал, и ваш поводырь был слепой на один глаз.

– Вон оно что! – улыбнулся Данила. – Василько с детства был слеп на один глаз. А то, что кобзари ослепляли своих детей, говорят старые люди, правда. Но то было давно, когда зрячему строго запрещалось быть кобзарем.

– А вы меня научите своим песням?

– Со временем научу. Дорога у кобзаря бесконечная, длинная, считай, всю жизнь топчет ногами тропы-дороги, поэтому обо всем переговорим, всему научу. Сейчас моя бандура отдыхает, ожидает других, лучших времен. Да и песни появились другие. Что у кого болит, тот о том и говорит. Сейчас люди частушки сочиняют.

– Споете? – уже без страха спросил Василько.

– Не могу, люди уже спят. Лишь тихонько напою. Хочешь?

– Ага!

Я пахала десять дней,

Получила трудодень.

И теперь на трудодень

Голодаю каждый день.

– Понравилось?

– А еще можно?

– Можно. Слушай, но никому не рассказывай!

Сталин ходит и не знает,

Чего детям не хватает.

Нету хлеба, соли нету,

И к тому же все раздеты.

– Или еще:

Колосочки собирала

На колхозном поле,

И за это все мне дали

Десять лет неволи.

– Хватит вам петь! – уже веселее сказала Ольга. – Нужно собрать вещи в дорогу.

Она принесла сумку, сложила туда одежду, полотенце, валенки.

– Я положила несколько пар портянок и валенки, – объяснила Ольга Даниле. – У ребят были одни сапоги на двоих, потому что у Василька они совсем износились. Пообещали в школе выдать ему. Бегу, радуюсь, что теперь будут у ребенка ноги сухие, а меня встречает учительница и говорит, что нет уже наших сапог, председатель сельсовета забрал для своего сына. Пришел нагло и забрал. И управы на него нет! Кто бедствует, а кто жирует, – жаловалась Ольга, собирая сумку. – Придется идти в дырявых сапогах, а когда будет сухо, можно надеть валенки. Портянки будешь, сынок, сушить у костра, не носи мокрые, а то ноги застудишь. Сейчас пойдете спать, а я вам на дорогу испеку хлебушка.

Василько улыбнулся, доверчиво положил головку деду на плечо.

Глава 74

Нести в торгсин серебряный Георгиевский крест вызвался Василий. Павел Серафимович настаивал, что идти должен он и только он, но Варя уговорила его отдохнуть.

Василий вернулся с двумя килограммами муки.

– Шел и думал, – начал он рассказывать о дороге, прихлебывая горячий суп, – если остановит милиция, то скажу, что несу отцовский крест в торгсин. Это же не запрещено, поэтому должны пропустить. Мне повезло – заслона на дороге не было. Поэтому без особых приключений добрался до города, спросил у людей, где этот торгсин, мне показали. Захожу, достаю награду, подаю продавцу. А он – вылитый еврей! Покрутил крест в руках и говорит: «Ты где его украл?» Говорю, что моего отца. «Так он у тебя царский прислужник?» – спрашивает. «Он был фельдшером, – объясняю, – спасал людей». – «И офицеров спасал?» – «Наверное, потому что они тоже люди». – «А, так он господ спасал! Помогал врагам революции! Иди с ним отсюда, пока милицию не вызвал!» – орет. С трудом уговорил его, пожаловался, что двое детей дома голодные. Смилостивился, говорит, что больше килограмма не даст. Еле выпросил у него два кило.

– Говорят, что за золото больше дают, чем за серебро, – сказала Варя.

– Возможно, – согласился Василий. – Но я попал на еврея, а они своего не выпустят из рук. По пути домой встретился с одним мужиком. Немного прошли вместе, так ему за две серебряные ложки дали тоже два килограмма, правда, ржаной муки. А мне повезло, что пшеничной досталось.

– Говорят, за два золотых обручальных кольца дают два пуда муки, – думая о тайнике, сказала Варя.

– Да где же их взять? – вздохнул Василий.

Варя сразу же спрятала муку, тщательно вымыла миску, чтобы ничего не осталось.

– Я хочу сбегать проведать Маричку, – сказала она мужу. – Ты будешь отдыхать?

– Да нет. Поиграю с детьми, соскучился, а под вечер схожу к родителям.

Варя не успела одеться, как распахнулась дверь и на пороге появилась Маричка. Раздетая, нечесаная, глаза блестят нездоровым блеском, на руках – завернутый в одеяло ребенок.

– Накорми ее, – незнакомым голосом сказала она и протянула Варе ребенка.

Варя отвернула уголок одеяла и обомлела. Ребенок впился зубками в свою ручку. Ротик и ручка у девочки были в собственной крови. Варя попробовала отнять ручку от рта Сонечки и поняла, что ребенок уже окоченел.

– Так ты ее накормишь? – спрашивает снова Маричка, поглядывая на Варю.

Варе стало страшно.

– Где твоя мать? – почему-то спросила растерянная Варя.

– Лежит на улице. Она ждет Пантеху. Он повезет ее на кладбище. Матери уже все равно, ее не волнует, что моя Сонечка хочет есть.

– А где свекровь?

– Дома.

– Я тебе дам хлеба, а ты иди домой, неси хлеб. – Варя дрожащими руками подала кусочек хлеба.

– Хорошо! – радостно сказала Маричка. Быстро схватила хлеб и убежала.

– С ней не все в порядке, – сказала Варя Василию. – Она больна.

– От такой жизни мы все больные, – отозвался он.

– Ребенок уже мертв, а я не смогла сказать.

– Дома тетка скажет.

– Я не могу оставить ее в таком состоянии!

– Давай договоримся, – предложил муж, – завтра утром пойдем к ней вместе. Обещаю! Хорошо?

Варя с мужем, как и договаривались, утром пошли к Маричке. Возле ее двора, у дороги, прямо на снегу сидел человек. Они подошли ближе и узнали в закутанной в старую дырявую дерюгу женщине тетку Феньку. Трудно было ее узнать! Под глазами – большие мешкообразные опухоли неопределенного цвета, кожа на лице неестественно блестела, хотя имела сероватый оттенок. Женщина, скрестив руки на груди, придерживала ими рядно. На больших опухолях ее пальцев треснула кожа, и из ран вытекала прозрачная жидкость с едким неприятным запахом.

– Что вы здесь делаете? – спросила Варя.

Женщина не шелохнулась, продолжая смотреть перед собой безразличными глазами.

– Ожидаю Пантеху, – ответила тихо.

– Зачем?

– Пусть меня заберет.

– Так… вы же еще живы. Идем в хату, вы же замерзнете.

– Пока довезет, умру, – сказала она таким голосом, будто говорила о будничных привычных вещах. – Чего ожидать? Там домру.

– А где Маричка?

– Может, еще и жива.

– Идем. – Василий дернул Варю за рукав.

Варя со страхом приоткрыла дверь. Мертвый ребенок лежал на кровати, держа во рту свою ручку.

– Маричка! – потихоньку позвала Варя.

Послышалось какое-то рычание, похожее на собачье. Варя схватилась обеими руками за руку мужа. Из-за стола на четвереньках вылезла Маричка. Волосы растрепанные, мокрые, свисают прядями до пола. Она подняла голову, оскалила зубы и в каком-то припадке безумия начала грызть ножку стула. Варя сделала небольшой шаг к ней, и женщина зарычала опять – так, как рычит собака, когда у нее хотят отобрать кость. Глаза у нее были красные, налитые кровью, с нездоровым блеском.

– Маричка, это я, Варя, – смогла она выжать из себя.

Тут же безумные глаза женщины сверкнули яростью, и она опять оскалилась и зарычала.

– Идем. – Василий потянул Варю из хаты. – Видишь, она помешалась.

Пришлось идти в сельсовет, известить председателя. Максим Игнатьевич с Лупиковым пошли посмотреть, приказав Варе и Василию ожидать возле двора. Послышались человеческие крики, и мужчины выбежали на улицу. За ними гналась обезумевшая от горя и голода Маричка, дико рыча. Лупиков быстрым движением выхватил оружие – и меткий выстрел в грудь скосил несчастную женщину. Маричка резко остановилась, дернулась, как от удара, широко открыла глаза, будто удивилась – «За что?» – и, не получив ответа, упала на землю. Она лежала, широко раскинув руки, уже невидящий взгляд застыл на небе. Председатель подошел к ней, сказал спокойно, будто речь шла не о человеческой жизни:

– Готова.

Варя расширенными от ужаса глазами смотрела, как увеличивается кровавое пятно на груди подруги, заливая ее любимое ситцевое платье. Подъехала подвода. Пантеха остановился возле женщины на дороге.

– Тебе куда? – спросил.

– Туда, – безразлично ответила тетя Фенька.

Он подсадил женщину на телегу, прямо на тела умерших. Женщина склонилась набок, покорно легла. Пантеха положил окровавленное тело Марички рядом, даже не обмотав рядном.

– Забери в хате ребенка, – приказал Лупиков, и мужчины ушли прочь.

Ездовой вынес ребенка, бросил, как мешок с мякиной, поверх трупов. Маленькое тельце Сонечки с выпуклым большим животом приютилось возле маминой груди. Ребенок даже после смерти не хотел выпускать изо рта свою ручку, из которой сосал свою же кровь.

– Но-о! – Пантеха дернул вожжи, и подвода смерти поскрипела дальше. Телега качнулась, и Сонечка теснее прижалась к материнской груди.

Часть восьмая. Когда день – это год

Глава 75

Каждый раз, доставая из тайника зерно или муку, Варя с тревогой на душе понимала, что они приближаются к страшному голоду еще на один день. Она не хотела даже в свои мысли впускать слово «смерть», но та была рядом, ежедневно, ежеминутно, заглядывала в окна, стучала незакрытыми ставнями опустевших домов, выискивая новые жертвы. Каждый вечер Варя плотно завешивала окна, казалось, что так можно спрятаться от прожорливой смерти, сотканной из чего-то страшного и растворенной в темноте. Варя чувствовала, что она где-то близко, почти рядом, уже считает, на сколько дней осталось запасов пищи, чтобы дать еще некоторое время пожить истощенным людям и потом насладиться своей властью. Варя начала чувствовать ее на себе, когда заметила, как ноги и руки постепенно становятся тоньше, как начали выпирать ключицы и ребра. Часто перед ее глазами стояло ужасное зрелище: подвода, женщина, из которой смерть выжала жизнь до последней капли, оставив, будто в насмешку, пышные волосы, длинную черную косу. Не выходила из головы Маричка, которая из жизнелюбивой, веселой и доброй женщины превратилась в животное. Глядя на Сашка, Варя постоянно вспоминала Сонечку, которая до конца цеплялась за жизнь, пытаясь напиться собственной крови.

Иногда Варе казалось, что она сама помешается от мыслей, как ее подруга. Нужно было что-то делать, где-то доставать еду. Уже не так пугали налеты «летучей бригады» активистов – со временем можно привыкнуть даже к плохому. Надо было научиться прятать пищу, и люди находили все новые тайники. Научились есть за запертыми дверями и готовить ночью. Оборотни могли вынюхать запах готовившейся еды, по-собачьи учуять свежеиспеченный хлеб, но Варя наловчилась печь маленький хлебец для изъятия непрошеными гостями и больший, чтобы сразу спрятать для себя. Чтобы платить меньше налогов, пришлось вырубить все деревья в саду, даже заросли сливняка. Остались стоять два креста – сиротливые, незащищенные и какие-то одинокие среди зимнего пространства. От когда-то веселого тенистого садика осталось только воспоминание в виде сушеных мелких вишневых веточек для чая.

Варя не хотела огорчать отца своими опасениями – ему и так было нелегко. Василий в один день положил на подводу мать и отца, так что был в плену печали. Оставалась Ольга. Сестре было еще тяжелее, но она постоянно пыталась что-нибудь придумать, чтобы хоть как-то накормить семью. Варя решила сходить к ней – либо посоветоваться, либо поделиться мыслями.

Возле двора сестры лежал покойник. Тело было завернуто в рядно, но по босым старческим женским опухшим ногам нетрудно было догадаться, что это свекровь сестры.

У Ольги была Одарка. После смерти детей – десятилетней и трехлетней девочек – Одарка всегда носила младенца с собой. В последнее время Варя часто видела женщин вместе. Несколько раз замечала, как они о чем-то заговорщически шепчутся и сразу замолкают при ее приближении. И в этот раз то же самое. Увидели Варю и сразу притихли.

– Кто это? – спросила Варя.

– Свекровь, – ответила Ольга. – Вынесли с Одаркой вдвоем, потому что Ивана еще нет дома. Отмучилась!

– А как свекор?

– Тоже опухший лежит. Люди посоветовали большие опухоли на ногах прокалывать булавкой. Каждый день колю, чтобы выходила жидкость, а она так воняет, не приведи боже! Не знаю, поможет ли это или нет. А ты чего такая хмурая? – спросила сестру.

– А есть чему радоваться? Вы о чем-то шепчетесь, – заметила Варя, – ничего мне не рассказываете, а у меня голова кругом идет, как спасти детей.

– Да, – протяжно сказала Одарка, – мрут самые слабые: старики и маленькие дети.

– Так, может, раскроете свою тайну? – Варя поставила вопрос ребром.

– Мы… – Женщины переглянулись, и Ольга сказала: – Будем спасать младших детей.

– А у меня, получается, их нет?

– Я знаю, какая ты пугливая, поэтому и не стала тебе предлагать, – пояснила Ольга.

– То есть ты подумала, что я буду сидеть сложа руки и ничего не делать ради детей? – обиделась Варя.

– Ты способна на решительный шаг? – Ольга внимательно посмотрела на сестру.

– Я сейчас в таком положении, что способна на все, – вздохнула Варя.

– Так ты пойдешь с нами?

– Куда? Объясните сначала.

– Слушай меня. – Сестра подошла ближе, понизив голос, пояснила: – Если хочешь спасти Сашка, забери его, только возьми немного еды и не забудь пеленки и теплые одеяла. Посади его на сани и мчись сюда. Об этом никто не должен знать, даже твои родные. Им скажешь, что поживешь у меня пару дней, мол, сестра раздобыла где-то еды. Я своим домашним скажу то же самое, что буду у тебя. Ясно?

– Куда мы пойдем?

– Тогда узнаешь.

– Я тоже иду, – сказала Одарка.

– Я догадалась, – сказала Варя.

– Я беру с собой Петруся, Оля – Оксанку, а ты возьмешь младшего, – продолжила женщина.

– Вы можете наконец признаться, что вы надумали? – Варя посмотрела то на одну, то на другую.

– Давай договоримся так, – Ольга села рядом с сестрой, – окончательное решение за тобой. Пойдешь с нами, а там примешь решение, если, конечно, собираешься позаботиться о ребенке.

– Нет, это несерьезно! Идти неизвестно куда?

– Твой ребенок, тебе и решать, – подытожила сестра.

– Почему вы не хотите сейчас мне все рассказать? Что за тайны? – Варя ничего не понимала. – Мы идем просить милостыню? Может, воровать?

– Не хочешь идти с нами, так и сиди дома! Жди с моря погоды, а я своих детей все равно спасу! – недовольно сказала Ольга.

– Дайте мне время подумать, – уже колеблясь, попросила Варя.

– Думай до завтра, – ответила Ольга. – Только держи язык за зубами.

Варе не понравилась такая таинственность. Что-то ей подсказывало, что женщины задумали такое, с чем она может не согласиться. Но почему нельзя сразу раскрыть карты? Зачем куда-то идти, зимой, да еще и с малым ребенком?

«Не пойду с ними, пока не раскроют свой секрет», – решила Варя, направляясь к Уляниде.

Решение навестить Уляниду пришло к Варе внезапно, когда она возвращалась домой от сестры. Она не видела Уляниду с тех пор, как посетила ее после родов. Почему-то очень захотелось увидеть младенца, послушать странные рассказы Уляниды, которые трудно было понять, приходилось догадываться, что она хочет сказать. Варя надеялась услышать от Уляниды ответы на несколько своих вопросов. Только жаль, что пришлось идти с пустыми руками. Как она там одна, без мужа? Раньше к Уляниде шли люди, неся гостинцы, тем и жила одинокая странная женщина. Заходят ли сейчас? Приносят ли что-нибудь? Или людям стало безразлично, что с ними будет потом, лишь бы сегодня выжить?

Возле покосившегося плетня Уляниды стояла бабка, заглядывая во двор. Варя поздоровалась с ней. Старушка потянула носом воздух:

– Топится с самого утра, и чем-то так пахнет!

Варя посмотрела на дымоход. Оттуда шел дым, значит, Улянида дома и топит печь. Варя не стала упрекать соседку за ее чрезмерное любопытство, сразу пошла в хату. Она пробралась через сени сквозь развешенные повсюду пучки трав, ощупью нашла входную дверь.

Только Варя переступила порог, как почувствовала тепло и такой приятный запах чего-то давно забытого, что сразу заныло в животе. Улянида сидела за столом и что-то ела из миски.

– Привет, Улянидка! – поздоровалась Варя, обметая веником снег с валенок. – Чем это у тебя так вкусно пахнет? Неужели мясом?

Улянида, доев, положила на стол ложку, вытерла рот полотенцем.

– И будет своя плоть самой вкусной, – сказала загадочно.

До сознания Вари не успели дойти странные слова, потому что она невольно повернула голову к растопленной печи, откуда тянулся приятный запах вареного мяса. На припечке стоял чугунок, в котором еще булькал кипяток. Большие пузырьки подпрыгивали вверх, поднимая с собой… маленькие пальчики детской ручки. Варя ойкнула от испуга и увидела посреди стола макитру, из которой выглядывала головка младенца. Рядом лежало подаренное Варей для ребенка платьице со свежими пятнами крови.

Варя пошатнулась, чуть не лишившись чувств от страха, который мигом сковал ее по рукам и ногам. Она, не сводя глаз с Уляниды, спокойно продолжавшей сидеть за столом, попятилась, приоткрыла дверь, споткнулась о высокий порог и упала в сени. Вскочив, рванула на улицу, услышав позади дикий смех безумного человека.

– Я же говорила, что своя плоть будет самой вкусной! – кричала ей вдогонку Улянида, дико хохоча.

– Там! Там! – едва смогла сказать соседке перепуганная Варя. Ее мгновенно стошнило.

Когда пришло руководство и Уляниду вывели на улицу, собралась большая толпа. Люди тихо переговаривались между собой, и среди них блуждало новое ужасное слово «людоедка». Когда увидели Уляниду, притихли. С отчужденным взглядом, безразличным ко всему, прошла она сквозь толпу.

– Куда ее теперь? – спросила одна из женщин.

– В милицию! – ответил Лупиков.

– Людоедка! – крикнул кто-то, и из толпы полетел ком мерзлой земли.

От удара в спину женщина едва вздрогнула. Она медленно обернулась, увидела позади председателя сельсовета с макитрой в руках.

– Это мое! – сказала, вырвав из его рук сосуд.

Она вытащила за светлые волосики детскую головку с широко раскрытыми глазками, посмотрела бездумным взглядом, опустила ее назад.

– В какую милицию?! – подбежала к Быкову Варя. – Вы что, не видите, что она сошла с ума? Не понимает, что натворила? Она больна, ее нужно отвезти в сумасшедший дом!

– Там разберутся! – услышала в ответ.

Максим Игнатьевич попробовал отобрать макитру, но Улянида толкнула его в плечо.

– Это мое! – сердито сказала и прижала к груди макитру.

– Оставь ее, – приказал Быков. – Пусть сама держит.

Расталкивая людей, подбежал к Уляниде Иван.

– Улянидка! Моя дорогая! – Иван взял ее за плечи. – Моя любимая, как, как ты могла?! Это же наш ребенок, наш Иванко!

Мужчина смотрел ей прямо в глаза, легонько тряхнул за плечи. Улянида перевела на него безумный взгляд. Варе показалось, что на какое-то мгновение ее взор прояснился и в нем промелькнуло человеческое тепло, но нет, Улянида не узнала своего любимого, лишь смотрела растерянно и равнодушно, не понимая, кто он и чего от нее хочет.

– Как ты могла?! – в отчаянии вскрикнул Иван, заглянув в макитру. – Я же просил тебя беречь ребенка!

– Так я уже пойду? – тихо спросила она.

При всем народе, не стесняясь слез, Иван заплакал, увидев головку сына. Улянида покорно села на подводу, на колени поставила макитру, обняла ее руками. В толпе зашушукались: теперь, мол, ясно, чей ребенок, а Ольга и не знала.

– Про волка помолвка! – сказал кто-то, заметив Ольгу.

– Прощай, Улянидка! – вытерев глаза, взмахнул рукой Иван.

– Иди сюда! – Ольга потянула Ивана за руку.

На глазах у всех Ольга с размаха залепила мужу пощечину. Он не удержался на ногах, покачнулся, сел в сугроб снега. Иван закрыл лицо руками, наклонил голову.

– Дома я тебя убью! – прошипела разъяренная Ольга. Она быстро ушла, бросив напоследок: – Нашел, к кому бегать! К придурковатой! К людоедке!

Варя догнала Ольгу.

– Зачем ты так? – спросила сестру.

– Как? Я должна была радоваться?!

– Не нужно было туда идти. Ты опозорила не только мужа.

– Знаю! – Ольга резко ее перебила. – Я опозорена на все село. И не я себя, а он меня опозорил. – Сестра прошла несколько шагов молча, потом остановилась, спросила: – Ты видела ребенка, когда он… был жив?

– Да.

– Какой он? На кого был похож?

– Маленький беленький мальчик. Можно ли увидеть, на кого похож новорожденный?

– Как его звали?

– Иванко.

– Она его съела?

– Не знаю, – ответила Варя и рассказала, как все было.

– Так ты идешь с нами? – спросила сестра.

Варя опять вспомнила обезумевшую Маричку и помешанную Уляниду.

– Иду, – ответила.

– Тогда завтра после обеда будем ждать тебя. Попробуй выспаться, немного отдохнуть, дорога будет нелегкой.

– Может, скажешь, куда и зачем мы пойдем?

– Потом узнаешь, – сказала Ольга и свернула на свою улицу.

Глава 76

Варя едва успевала за женщинами. Ольга с Одаркой шли впереди, за ними плелась Варя, таща за собой сани с ребенком. За пазухой она несла бутылку с молоком, в кармане из еды была лишь краюха хлеба. Уже и луна висела над головами, а они все куда-то шли. Неизвестность пугала Варю, она начала проклинать себя за то, что так легко приняла предложение женщин. Как можно быть такой легковерной? Согласиться идти, не зная куда и зачем, – это же настоящее безумие. Когда Варя это поняла, возвращаться домой было уже поздно. Идти одной ночью по лесу? Очень опасно. Идти в неизвестность – бессмысленно. Если бы можно было где-то заночевать, она согласилась бы. Поселений на их пути не попадалось. Даже если бы были, нельзя ночевать у незнакомых людей – все может случиться: и саму убьют, и ребенка съедят. Остается одно – собрать все оставшиеся силы и идти дальше.

Ольга предложила остановиться на отдых. Женщины нашли упавшее дерево, посидели, отдышались.

– Устала? – спросила Ольга.

– Немного, – ответила Варя. – Еще долго идти?

– Далековато, – сказала Одарка. – Хорошо, что идем ночью, – дети спят.

– Согласна, – поддержала ее Ольга. – Днем могли бы шуметь.

– Перекусим возле Данилова колодца, – сказала Одарка. – Там есть вода, скамейка, отдохнем, а оттуда уже недалеко.

Где-то совсем близко послышался угрюмый вой дикого зверя.

– Волки?! – Варя подскочила с места.

– Может, волки, а может, и одичавшие собаки, – объяснила Ольга. – Тех, кого не съели, отпустили на волю. Бегают стаями, страшнее волков.

– А если… – испугалась Варя, – если они на нас нападут?!

– Все голодные, – сказала Одарка, – волкам тоже нечего есть. Люди уже выловили всех зайцев и волкам не оставили.

– Ты так спокойно говоришь, – сказала Варя, прислушиваясь к тоскливому вою зверя.

– Не бойся! – Ольга хлопнула ее по плечу. – У меня есть нож, у Одарки – топор, в крайнем случае зажжем костер, звери боятся огня. Есть, есть у меня спички! Я обо всем позаботилась!

Варя немного успокоилась, однако, продолжая идти дальше, постоянно прислушивалась и оглядывалась назад.

– Вот и колодец Данилы, – наконец сообщила Одарка.

Женщины поели, попили воды, посидели на скамье.

– Скоро будет развилка, – пояснила Одарка. – Прямая дорога ведет в Россию, справа – к железнодорожному пути, куда мы идем, а если взять от него еще правее – к городу. Кстати, там очень хороший торгсин. Твой Василий мог бы выручить больше муки, если бы туда пошел.

– Сколько уж получилось, – тихо сказала Варя, вспомнив о тайнике на чердаке, если его до сих пор никто не нашел. На всякий случай она решила запомнить дорогу, о которой говорила Одарка. – Мы пойдем в Россию? – поинтересовалась Варя.

– Ты что?! – хмыкнула Одарка. – Нас сразу же поймают! К железнодорожному пути, который проходит недалеко от России, – объяснила Ольга и поднялась: – Пора отправляться!

Когда перед ними протянулись блестящие рельсы, было уже утро. Спрятавшись в посадке неподалеку, накормили детей. Одарка достала из-за пазухи пеленки, завернула в них малыша.

– Кто знает, когда ты теперь поешь, когда тебе поменяют пеленки, – грустно сказала она и поцеловала ребенка в щечку.

– Что ты собираешься делать? – взволнованно спросила Варя.

– Молчи! – одернула ее сестра.

– Там, – Одарка показала пальцем вперед, – поезд пойдет на подъем и замедлит ход. В посадке должны быть люди. Идем туда.

И правда, женщины прошли сотню метров и заметили двух мужчин. Они подошли к ним, поздоровались.

– В Россию? – Одарка заговорила с мужчинами.

– А куда же еще? – ответил младший. – И вы туда?

– Да нет, – улыбнулась Одарка. – Куда нам с приплодом?

– Я так и подумал. Не сможете на ходу заскочить в поезд, да еще и ребенка затащить.

– Мы – нет, а вот вы смогли бы.

– Как это?

– Заскочить и ребенка забрать.

– Да ты что?! – вытаращился на нее мужчина. – Спятила, что ли? Я своих четверых бросил, чтобы доехать в Россию, там устроиться, потом забрать семью, а ты мне навязываешь своего?!

Пока Одарка вела разговор с мужчиной, Ольга отвела Варю в сторону.

– Теперь поняла? – спросила тихо.

– Не совсем, – ответила Варя. – Что-то я ничего не соображу! Одарка хочет отдать чужому мужчине ребенка? Какая-то глупость!

– Нет. Хочет уговорить забрать ребенка на поезд.

– Но поезд же товарный!

– Да. Нужно положить ребенка в открытый товарный вагон. Так многие женщины делают. Поезд через полчаса будет на станции, но уже в России. Там знают, что женщины часто так поступают, поэтому проверяют вагоны, прислушиваются, не плачет ли где дитя. Детей забирают и отвозят в детдома. А там уж не пропадут! Там точно не умрут от голода: детей хорошо кормят, одевают, воспитывают их. Так что скорее думай!

– Разве нельзя передать ребенка через дядьку, чтобы он там сдал в детский дом?

– Глупая! Он выпрыгнет, как только поезд начнет замедлять ход перед станцией.

– Я… я не могу! Ребенка могут не обнаружить, и он замерзнет в вагоне, – сказала совершенно растерявшаяся Варя. – И как мне потом найти его? Где искать?

– Никак! Непонятно, что ли? У тебя есть выбор: или в скором времени отдать ребенка Пантехе, или подарить ему жизнь без матери. Сама решай – времени маловато.

– Ты тоже отдашь Оксанку?

– Если бы можно было, отдала бы. Но она уже большая, не сможет мужчина заскочить на ходу с таким ребенком. Придется оставить в детдоме здесь, в Украине. Кормят плохо, но от голода там дети не умирают.

– Лучше уже так, чем замерзнет в вагоне, – сказала Варя.

– Смотри сама.

Ольга что-то шепнула Одарке на ухо. Женщина таки уговорила мужчину забрать младенца с собой и положить в вагон.

– Спасибо тебе! – поблагодарила Одарка и дала мужчине деньги.

– Что я с ними буду делать?

– Купишь что-нибудь, меня вспомнишь, – улыбнулась Одарка.

– О! Слышали? – Мужчина поднял вверх палец. – Поезд идет! Быстрее давай!

Одарка разостлала на снегу рядно, положила туда пеленки, завернула ребенка в два одеяла.

– Будь счастлив, сынок! – Она поцеловала спящего малыша. – Не поминай лихом. Да сохранит тебя Бог!

Она завязала крест-накрест рядно, надела мужчине на плечи.

– Так не выпадет, – сказала она.

– Я пошел!

– Счастливо!

Послышалось пыхтение поезда, и мужчина побежал к насыпи, за ним – второй. Они прилегли на насыпь, ожидая, пока поезд приблизится. Паровоз с большой звездой на носу действительно заметно замедлил ход. Одарка, закусив губы, не сводила глаз с мужчины с ношей за спиной. Почти одновременно мужчины выскочили из засады, ухватились за поручни, подтянулись, чтобы закрепиться на подножке.

– Там… Там открытый вагон! – радостно вскрикнула Одарка, заметив, что мужчина с живым узлом на спине влезает в вагон без крыши. – Теперь все будет хорошо!

Мужчина вскоре исчез внутри вагона. Одарка смотрела вслед, пока поезд не исчез из поля зрения. Лишь тогда женщина села на снег, обхватила голову руками и безутешно расплакалась.

– Ну хватит, хватит. – Ольга обняла ее за плечи. – Ты же сама этого хотела.

– Да, – сказала сквозь слезы.

– Ты уже двух потеряла, пусть хоть малыш выживет.

– Я его никогда уже не увижу, – рыдала Одарка. – Я никогда не узнаю, каким он станет, когда вырастет!

– Лучше уж так, чем знать, что твоему ребенку никогда не стать взрослым, – вздохнула Ольга.

– Это да, – сказала Одарка.

– Нам надо идти, – напомнила Ольга. – Нужно пристроить и наших детей.

– Пошли, – сказала женщина, всхлипывая.

Добравшись до города, женщины расспросили людей, где находится детдом. Разговорчивая бабка в зеленой шляпке с цветком на боку охотно указала им дорогу и даже не поинтересовалась, зачем им детдом.

– Ты решила? – спросила Ольга сестру. – Сейчас уже придем.

– Я не знаю, – неуверенно ответила Варя.

– Ты думаешь, мне легко это сделать? Возможно, я тоже не решилась бы, – созналась Ольга, – так и надеялась бы, что все ужасы скоро закончатся и жизнь наладится, если бы не один случай. Когда умирала свекровь, я размочила сухарик, положила ей в рот, чтобы она пососала, и вышла. Захожу, свекровь уже мертвая лежит, не успела дососать тот сухарь, а Оксанка выковыривает из ее открытого рта хлебушек и ест, и трое моих мальчишек стоят и смотрят такими голодными глазами! И что, ты думаешь, я сделала? Дождалась, пока ребенок доест хлеб, взятый из мертвого рта бабки. Ты хочешь испытать подобное?

– Упаси боже! Но не знаю, как на такое решиться.

– Недавно нашли ребята воробья, – продолжила Ольга. – То ли замерзла птица, то ли от голода сдохла, – не знаю. Принесли мне: «Свари, – просят, – мясо будет». Положила картофелинку в горшок, ощипала того воробья, а он такой маленький и худющий, одни косточки. Варю долго, чтобы был навар. Налила в миски, все разварилось, а Оксанка в плач! «Где мясо? Ты украла наше мясо!» – мне говорит. Так пусть лучше живет на государственном обеспечении, чем ест хлеб из вонючего рта покойника.

Варя промолчала. Ольга была права. В детдоме детей кормят, там не умрет Сашко голодной смертью, а дома… Вспомнилась маленькая Сонечка.

– Вот он. – Одарка остановилась возле дома с табличкой на двери.

– Пора! – сказала Ольга. – Оксаночка, доченька, иди ко мне!

Ольга поставила девочку на ноги, поправила платок.

– Сейчас мы сыграем в интересную игру, – сказала ребенку.

– Я не хочу играть, хочу есть! – поморщилась готовая расхныкаться Оксанка.

– Дослушай меня, – попросила Ольга. – Вы будете с Сашком возле того домика, закроете глазки и не будете открывать, пока не услышите, как я вам крикну: «Можно!» Тогда мы прибежим к вам и принесем настоящую конфету! А чтобы мы услышали, где вы, ты должна очень-очень громко кричать! Чем дольше и громче ты будешь кричать, тем больше конфет заработаешь. Договорились?

– А ты не обманываешь?

– Нет, доченька, нет! Только ты не должна трогаться с места и куда-то идти. Хорошо?

– Ага!

– Запомнила? Кричать и никуда не идти, – повторила Ольга.

– Договорились.

– Бери Сашка, – приказала Ольга сестре.

Варя дрожащими руками взяла спящего ребенка на руки, поцеловала в носик. Одарка спряталась за углом, затащила туда сани. Женщины с детьми на руках быстро подбежали к дому. Ольга поставила ребенка на землю.

– Помни, доченька, кричать и никуда не идти, – повторила она быстро и прибавила: – Мама тебя очень любит.

– Иди за конфетами! – сказала Оксанка и плотно сомкнула веки.

Варя, как во сне, присела на корточки, чтобы положить ребенка. Ольга кивнула: «Идем». Варя вскочила и побежала за ней, неся в руках мальчика. Она крепко прижимала к себе ребенка, когда Ольга на ходу обозвала ее дурой, упрекнула, что она не мать. Плохо понимая, что делается вокруг, услышала, как Ольга издалека подала сигнал дочке, как та начала громко кричать. Она не видела, как из дома вышел сторож и забрал девочку, которая исступленно кричала и звала маму. Посадив Сашка на сани, женщины быстро пошли прочь, спеша покинуть город. Миновав последний дом, они остановились, чтобы отдышаться. Варя сгребла горсть снега, вбросила в рот.

– Ты – дура! – закричала на нее Ольга. – Другого такого случая не будет! Теперь будешь ждать, пока он умрет на твоих глазах?! Спроси вон у нее, – указала на Одарку, – каково оно, смотреть, как умирают от голода твои дети! Как они глядят на тебя и умоляют дать поесть, а ты им в рот можешь залить разве что воду!

– Лучше пусть меня зарежут и скормят детям! – не помня себя, расплакавшись, закричала Варя.

– Тьфу! – сплюнула Ольга. – Полная дура! У меня нет больше слов!

Шли молча. Остановились возле колодца отдохнуть, напились воды, немного успокоились, потому что слез больше не осталось. Когда нервное напряжение ослабело, Ольга сказала Варе:

– Не говори никому, где мы были.

– А что я должна сказать о детях?

– Скажешь, что у Одарки есть родственники в России и мы отправили к ним детей поездом со знакомым человеком. Не говори, что мальчика повез товарный вагон.

– И что ты скажешь, когда все закончится и Иван захочет поехать в Россию, чтобы забрать Оксанку?

– Еще не знаю, – вздохнула Ольга. – Тогда будет видно. – И прибавила: – Если выживем. Еще трех надо выкормить.

– У меня теперь тоже трое осталось, – сказала Одарка. – У тебя хотя бы муж есть, а мне одной надо крутиться. Ничего, буду и дальше ведьмачить.

– Что делать? – удивилась Варя.

Женщины переглянулись, улыбнувшись.

– Слышала, что по ночам ходит ведьма и доит чужих коров? – спросила Ольга.

– Да, – ответила Варя. – Уже не в одном дворе видели ведьму. Говорят люди: страшная, в белой длинной рубашке, черные волосы распущены, висят до земли. Зайдет в хлев, сдоит корову, а потом утром из вымени аж кровь течет.

Женщины рассмеялись.

– Глупенькая! – беззлобно сказала Ольга. – Вот эта ведьма, перед тобой! – Она показала на Одарку.

– Не может быть!

– Смотри, никому ни слова! – Сестра погрозила пальцем.

– Хорошо, – согласилась Варя. – По крайней мере, теперь не буду бояться ведьмы.

Глава 77

Неделю ходил Павел Серафимович с охотничьим ружьем в надежде подстрелить хотя бы зайца. Далекие походы совсем истощили мужчину, которого и так уже шатало от постоянного недоедания.

– Папа, достаточно, – сказала ему Варя. – Каждый раз, когда вы идете, я не нахожу себе места, все вас высматриваю, переживаю, все ли у вас в порядке.

– И не уговаривай! – запротестовал отец. – Пару дней отдохну, наберусь сил и пойду опять. Странно, но за все время не видел ни одного зверя. Животных будто никогда и не было.

– Выловили всех, кого можно было, – заметил Василий.

– А ты б не разглагольствовал, а сам сходил, – упрекнула Варя.

На следующий день Василий взял ружье тестя и под вечер принес зайца.

– Уже успел и кожу снять! – обрадовалась Варя. – А зачем голову выбросил? Можно было бульон сварить.

– Попал в голову, ее раздробило, так я отдал Туману, – объяснил Василий.

– Вот и хорошо! – согласилась Варя. – Пусть и у него будет праздник.

Варя разделила мясо на небольшие кусочки, часть поставила варить для супа. Хоть заяц был тощий, решила не делать наваристый бульон: такой нельзя будет сразу давать полуголодным детям, да и на дольше хватит. Остатки сложила в чугунок, закрыла крышкой. В сенях холодно, поэтому мясо может храниться долго. Спрятала чугунок под шкафом, для верности крышку придавила камнем, чтобы кошка не достала. Не приведи господи учует Маша мясо, лапкой сбросит крышку и утащит.

Ужинали, как всегда, при плотно завешенных окнах. Дети охотно поели, а Маргаритка миску вылизала так, что и мыть не надо.

– Вкусно! – сказала. – А еще дашь?

– Дам, но не сейчас.

– Можно косточку Маше дать?

– Конечно!

– Где моя Маша?

– Действительно, где же кошка? Я ее со вчерашнего вечера не видела.

Варя взяла косточки, вышла во двор.

– Кис-кис-кис! – звала она кошку. Варя заглянула в коровник, прошлась за хатой – кошки нигде не было.

Туман поднял голову, унюхал давно забытый запах, жалобно заскулил. Варя подошла к собаке, подала на ладони мелкие косточки.

– Ешь, пока Маши нет.

Туман еле поднялся. Пес так высох, что едва стоял на дрожащих лапах. Бока у него запали, спина сгорбилась, зад качался из стороны в сторону. Он понюхал ладонь хозяйки, захрустел косточками.

– Что-то ты совсем отощал, – грустно сказала Варя.

Собака мгновенно проглотила еду и снова с надеждой смотрела в глаза. Варя отпустила Тумана с привязи, открыла перед ним калитку.

– Иди, Туман!

Собака, которая всегда просилась, чтобы ее отпустили побегать, получила свободу и не знала, что теперь с ней делать. Покачиваясь, виляя задом, Туман прошелся по двору, посмотрел на хозяйку.

– Иди на волю, мой дружок, – сказала она. – Или выживешь, прибившись к стае одичавших побратимов, или погибнешь свободным.

Туман, будто поняв ее слова, вышел на улицу, в последний раз прощально махнул женщине хвостом и поплелся по пустой улице.

– Прости, Туман, – сказала ему вслед Варя.

Кошка не пришла и завтра, не было ее и на третий день.

– Что ты ее выискиваешь? – нервно спросил Василий, когда Варя в который раз все обыскала, даже лазила на чердак. – Она уже не придет!

– Откуда ты знаешь?

В Вариной голове промелькнула ужасная догадка.

– Сама не догадалась?!

– Так ты…

– Именно так! Не зайца я подстрелил, нет!

– Как ты мог?! – сквозь слезы вскрикнула Варя.

– Я должен был смотреть, как от голода пухнут дети? Я вижу, тебе какая-то кошка дороже детей!

Варя со всего размаха влепила ему звонкую пощечину.

– Не смей больше так говорить! – озверела она. – Сам сделал бы что-то путевое, если о детях заботишься! То на отца надеешься, то кота убьешь! Больше ничего не можешь! Ты не мужик! Ты – тряпка! – кричала она, не помня себя. – Сидишь дома, ни за холодную воду не берешься! Хоть бы какую-то ворону подстрелил! Нашел кого убивать – беззащитную кошку! Пришел домой, охотник чертов!

– Варя, доченька. – Отец обхватил ее сзади. Варя не слышала, как он зашел в хату. – Успокойся. Я что-нибудь придумаю, обещаю!

– Не надо вам ничего делать, – сказал Василий. – Я уже решил: завтра пойду в город искать подработку, если повезет, то найду.

– Куда ты пойдешь? – возразил Павел Серафимович. – Павел уже пошел. И где он сейчас?

– Принял решение – значит, пойду! – заявил Василий. – Собери мне что-нибудь в дорогу, – обратился к жене.

Глава 78

Василий ушел из дома с решительным намерением устроиться на шахту. Он планировал дойти до Лисичанска, до железнодорожного вокзала. От кого-то услышал, что там собираются люди, поэтому, может, кто-нибудь что-нибудь подскажет или посоветует. Соблазняло то, что на шахтах выдавали хлеб не только шахтерам, но и членам их семейств. Павел Серафимович напомнил, что на предприятия берут лишь через оргнаборы, к тому же действовала паспортная система.

– Я все равно попробую правдой или неправдой устроиться на шахту, – настаивал Василий. – В Лисичанске шахтерам на паек дают один килограмм семьсот граммов хлеба, а еще и на неработающих членов семьи по четыреста граммов. Представляете, как бы мы зажили?

– Думаешь, ты один такой умный? – скептически сказал Павел Серафимович. – Там таких, как ты, хоть пруд пруди. Возможно, шахтеры и не бедствуют, но в городах тоже людям не сладко. Слышал, что магазины пустые, за деньги ничего не купишь, а из сел люди туда бегут.

– Если бы никто не мог устроиться, то и не было бы там никого, – настаивал Василий. – Смотришь, кому-то и повезет. Буду надеяться, что посчастливится именно мне.

Василий ушел с надеждой в душе, неся за плечами сумку с буханкой черного хлеба, бутылкой молока и парой портянок. Он вернулся через неделю, уже без всякой надежды, однако с несколькими буханками хлеба в сумке и пудом мякины.

Ольга от кого-то услышала, что вернулся Василий, и сразу пришла узнать, что и как. Собрались Черножуковы в одной хате, закрылись от посторонних, завесили окна.

– Туда шел один, – начал длинный рассказ Василий. – Еще пока встречались сёла, то как-то веселее было, а как видел вывешенный черный флаг, жутко становилось. Нигде ни человека, ни собаки, ни кошки, будто невидимая сила налетела на село и все живое оттуда забрала.

– Так оно и есть, – грустно сказала Ольга.

– А в одном селе, где уже не осталось людей и вывесили черный флаг, заметил человеческую фигуру. Подумал, что поспешили нацепить флаг, потому что есть еще живой человек. Подошел ближе, окликнул его, а мужчина как стоял под деревом, так и стоит. Подхожу ближе, а он висит мертвый на веревке.

– Забыли, что ли, отвезти на кладбище? – опять Ольга.

– Кто знает, – развел руками Василий. – Может, и забыли. – Василий помолчал, дождавшись внимания, продолжил: – А уже ближе к Лисичанску путников стало больше. И откуда только не было людей! Прибывали с надеждой и с Киевщины, и с Полтавщины, и даже с Винниччины!

– Выходит, и там не сладко, – сказал Павел Серафимович.

– Вблизи вокзала, по Лисичанску, на самом вокзале, на платформе – везде ходят люди с вещами за плечами. Некоторые еще ничего себе, другие – ободранные, черные, грязные, в одних лохмотьях. Глянешь на них и удивляешься: как в таких телах еще душа держится? Ей-богу, как привидения, как призраки! Так это те, кто смог с левого берега Северского Донца перебраться на правый.

– Почему не все смогли перебраться? – поинтересовалась Варя.

– Потому что Лисичанск на правом берегу Донца, а берег высокий, не найдешь пологого места. А люди идут какие? Едва живые, обессиленные, отощавшие. По высокому правому берегу тянутся железнодорожные пути, поэтому кое-кто там и нашел свою смерть.

– Попали под поезд? – спросила Варя.

– Да нет! Умирали, еще не взобравшись на гору. Вдоль железнодорожного полотна их столько умерло! Но большая часть остается лежать на тех склонах, между деревьями. Единицы лишь выбирались наверх, но и там не лучше. На вокзале народу – негде курице клюнуть. Между живыми лежат мертвые, и никому нет до них дела, всем безразлично. Кто просит милостыню, того гоняет милиция. Да и кому подавать? Все голодные и ко всему безразличные. Железнодорожники пускают за плату ночевать людей в свои сараи, но разве же все поместятся?! Милиция ходит, прогоняет людей с вокзала, снимает с товарных поездов и выгоняет прочь. Люди уходят и опять возвращаются. А еще больше, скажу я вам, – он понизил голос, – милиция гоняет местных рабочих.

– А их за что? – так же тихо спросил Павел Серафимович.

– Чтобы не видели, сколько там тел на вокзале и сколько мертвых вытаскивают из вагонов, – пояснил Василий. – Чтобы потом не рассказывали людям. Запрещено говорить о голоде.

– Вымирают целые села – и запрещено, – констатировал Павел Серафимович.

– Об устройстве на работу на шахты не может быть и речи.

– Я предупреждал, – не забыл напомнить зятю Черножуков.

– Подружился с Гришкой из России.

– Разве и там уже голодно? – поинтересовался тесть.

– Говорил он, что Поволжье и Кубань очень страдают от голода, – продолжил Василий. – Гришка уже несколько недель до меня по вокзалам ходил. Был он и в Харцызске, там на вокзале такая же картина. Он смекалистый, вот и смог найти небольшую подработку. Гришка договорился с одним милиционером, и тот сообщал ему, когда спецотряды будут собирать трупы на вокзале и вокруг. Тогда мы шли с ним и за буханку хлеба в день помогали бригадам собирать и грузить тела. Благодаря Грише я там не умер от голода, еще и домой немного хлеба привез.

– И куда же они везли умерших?

– Не спрашивайте! – Василий вздохнул. – В Лисичанске есть содовый завод. На его территории – искусственное озеро для отходов завода. Это озеро каустической соды. Туда мы привозили трупы, сбрасывали в озеро – и за минуту тело человека превращалось в тягучую густую жидкость, а через полчаса ничего от человека не оставалось.

– О господи! – Варя перекрестилась.

– Возможно, я бы еще немного подработал там, – признался Василий, – но… Понимаете, специальным командам все равно, мертвый человек или еще дышит. Заставляли подбирать немощных, но еще живых, и бросать в кислоту. Я не смог! Гришка остался, а я отказался. Можете считать меня слабодушным, но не поднялась рука… Человек смотрит на тебя такими глазами, умоляет: «Дайте хоть умереть», – а ты должен его бросить в кислоту?

– Мир ожесточился, – грустно сказала Варя.

– Что там удивляться? – произнесла Ольга. – Вон наши «буксиры» что творят! Уже собрали со дворов все, что можно, даже сеялки, телеги, плуги – все потянули в колхоз. Чем весной пахать огороды?

– Ты скажи лучше, чем засевать, – заметила Варя. – Уже и посевные семена начали отбирать. Хорошо, что я заранее спрятала.

– А где же ты раздобыл мякины? – поинтересовался Павел Серафимович.

– Это уже когда возвращался назад. Днем шел через село, заглянул в крайнюю хату, хотел попроситься погреться и отдохнуть. Там на кровати лежала, закинув руки вверх, мертвая женщина. По бокам у нее – мертвые дети, а посреди хаты стоял вот этот узел. Я развязал его, а там мякина! Возьму, думаю, ведь мертвым он уже не пригодится, а соседи зайдут и заберут.

– Точно не украл? – строго глянул на него тесть.

– Вот вам крест! – Василий перекрестился.

– Мякина пригодится, – сказала Варя. – Муки немного осталось, так можно будет печь хлеб из мякины, добавляя муку. Все-таки на дольше хватит.

– Для тебя, Оля, есть хорошая новость. – Василий загадочно улыбнулся.

– Какая?

– Когда шел домой, неподалеку от Лисичанска встретил бандуриста Данилу.

– А Василько?!

– И мальчик твой с ним, целехонький и здоровый! – торжественно сообщил он.

– Слава тебе, Господи! – перекрестилась. – Как он там? Не молчи уже! Рассказывай! И надо же столько молчать?!

– Невероятно, но я встретил их на дороге! Идут двое навстречу, я не сразу понял, что это они. Почти поравнялись, смотрю, а это Василько ведет слепца!

– Как он там, мой мальчик? – допытывалась Ольга.

– Худенький, но, видно, не голодает. Мы пообедали вместе, они меня угостили таранью и даже кусочек сала дали.

– Спасибо добрым людям, – сказал Павел Серафимович, – что подают им.

– Василько всем передавал приветы, сказал, чтобы за него не беспокоились, они справятся, хотя и гоняют сейчас кобзарей.

– Не говорил, когда в село придут? – спросила Ольга.

– Данила сказал, что не раньше конца лета. Они преодолели большой путь, потому что шли из столицы на Донбасс. Кобзарь сказал, что нет смысла ходить по опустевшим селам, людям нечего подать, поэтому направятся они с Васильком на Донбасс, где заводы и шахты, там народ живет лучше, получает пайки и не умирает от голода. А когда созреет новый урожай, повернут в наши края, надеясь, что в селах будет к этому времени лучшее положение.

– Дай-то боже! – вздохнула Варя.

– А это вот, – Василий достал буханку черного хлеба, – передал маме Василько.

Ольга взяла этот хлеб, поцеловала буханку, не сдержалась. Разрыдалась, полила слезами гостинец от сына.

– Мой мальчик, – плакала она, – мой сынок! Кормилец мой маленький! И когда уже закончится весь этот ужас? Будет ли когда-нибудь конец? Дождусь ли я своего Василька? О Господи! За что нам все это?

– Ну хватит, – сказал Павел Серафимович, – от слез жизнь не улучшится. Благодари Бога, что сохранил Василька, помолись за Данилу, за его добрую душу.

– Хорошо. – Ольга вытерла покрасневшие глаза. – Василий, что еще рассказывал Данила? Какая жизнь в столице?

– Женщины массово приводят и приносят детей в Харьков и там оставляют, – начал Василий. Ольга посмотрела на Варю, отвела в сторону взгляд. – Местная власть мобилизовала дворников в белых халатах, чтобы помогали милиции патрулировать город, находить брошенных детей и направлять их в участок. Данила рассказывал, что этих детишек глухой ночью везут на грузовике на товарный вокзал где-то вблизи Северского Донца, подальше от посторонних глаз. Туда свозят подобранных детей из окружающих городов, везут и крестьян, которые бродят по городу и просят милостыню. Там их сортируют. Кто еще может выжить, того отправляют в бараки на какую-то Голодную Гору или Холодную – уже и забыл, а тех, кто совсем опух, вывозят ночью, тайком. Километров за пятьдесят от города отвезут и где-то в канаве бросают умирать.

– И детей? – Ольга побледнела.

– Да нет же! Я же сказал, что проходят «сортировку», – растолковал Василий, – детей направляют в детдома.

Еще долго горел свет и продолжались разговоры в хате Черножуковых. Ольга отправилась домой в полночь. Она принесла гостинец от сына, еще одну буханку хлеба ей дала сестра, отец поделился мякиной. Ольга сразу спрятала в надежное место мякину и одну буханку. Только после этого зажгла в хате свет. Все спали. Зашла посмотреть, как там свекор. Поднесла ближе лампу – мужчина лежал, закинув голову, с широко открытым ртом, и уже не дышал. Ольга пошла будить Ивана, чтобы вынести тело в сени – во двор нельзя: забежит еще уцелевшая собака и до утра будет грызть.

Глава 79

Утром Варя пошла доить корову. На дворе едва серело, потому она осторожно нащупала ногами ступени крыльца, спустилась, держась за перила. В голове туманилось то ли от слабости, то ли от свежего морозного воздуха. Не успела дойти до коровника, как тишину разорвал неистовый крик Ониськи.

– Ой горе! Ой горе! Люди добрые, что же это творится?! – кричала старуха.

Варя оставила ведерко, выглянула на улицу. Из усадьбы Петуховых доносился крик Ониськи, потом послышались возбужденные мужские голоса. Что-то там у них неладно. Варя зашла к отцу. Павел Серафимович уже проснулся и топил печку.

– Там, у Петуховых, что-то случилось, – сообщила Варя.

– Откуда ты взяла?

– Ониська орет как недорезанная.

– С утра рюмку хватила и кричит, – пробормотал отец. – Сейчас схожу узнаю, чего она расходилась.

Варя подоила корову, смешала сено с соломой, положила в ясли. Сено заканчивалось, солома – тоже. Скоро корову станет нечем кормить, а до весенней травы еще далеко.

– На тебя, Ласка, вся надежда, – сказала Варя, похлопав корову по запавшему боку. Варя с грустью посмотрела в ведро – молока было мало, лишь на дне ведерка, но и то спасение для детей.

Она уже успела процедить молоко и растопить печь, когда в хату вошел Павел Серафимович.

– Что там у нее? – спросила Варя.

Она посмотрела на отца, и плохое предчувствие охватило ее холодом. Он был бледный, растерянный и печальный.

– Горе, Варя. Олеся…

– Что с ней?!

– Повесилась. В сарае. Ониська утром нашла.

Варя расплакалась. Отец обнял ее за плечи, прижал к груди.

– А это не Осип? – сквозь слезы спросила она.

– Нет. Изнутри было на крючок закрыто.

– Но почему? Зачем она это сделала? – сокрушалась Варя. – Такая хорошая девушка… Она еще и на свете не пожила. Что ее заставило?

– Не знаю. Ничего не знаю.

– Ольге надо сообщить.

– Я встретил ее соседа, уже передал.

– Пошли туда.

– Немного погодя. Ты накорми детей, и пойдем вместе, – сказал отец.

Когда Варя зашла в хату Петуховых, Ольга с Иваном уже были там. На столе лежала одетая Олеся. Худенькая, тихая, красивая, спокойная, словно в ризах. Безутешно плакала Ольга, шмыгал носом и мигал покрасневшими глазами Осип. Подвывала Ониська, рядом молча стоял Семен.

– Это ты виноват? – рявкнул Павел Серафимович на Олесиного мужа.

– Да нет, – забормотал испуганно, – я не знаю, почему она…

– Смотри, – Павел Серафимович поднес к его носу большой кулак, – узнаю, что ты виноват, прибью!

– Я ни при чем, – испуганно заморгал он.

– Ой горе! Горе-то какое! – заголосила Ониська. – Мы же ее все так любили! Такая добрая девушка! Ни у кого нет такой хорошей невесточки. Что же мы теперь будем делать? – Вдруг перестав голосить, сказала: – Надо же не проворонить подводу Пантехи!

– Не отдам свою внучку! – твердо сказал Павел Серафимович. – Я сделаю ей гроб.

– И на чем же мы ее повезем? – спросила Ониська. – До кладбища далековато, а надо хоронить еще дальше, за кладбищем, она же самоубийца.

– Она будет похоронена по-человечески, в гробу, у меня на огороде, рядом со своей бабушкой, – заявил отец.

– Ой горюшко! Пойду помяну свою дорогую невесточку! – сказала Ониська.

– Иди, а то уже день на дворе, а ты еще глаза не залила, – сказал ей Павел Серафимович и вышел.

Василий с тестем сделали гроб из старых досок, положили Олесю. Гроб понесли вчетвером: спереди взяли Иван с Василием, сзади – Ольга с отцом. Вышли из хаты, за ними – братья Петуховы, Ониська, и откуда-то притащилась Ганна. Донесли до усадьбы Черножуковых. Павел Серафимович попросил поставить гроб на скамью возле двора.

– Дальше вам, – посмотрел на Петуховых, – нельзя!

– Почему? – вытаращил глаза Осип. – Это моя жена!

– А это мой огород. Тебе нечего там делать, – сказал он спокойно, но твердо. – С меня достаточно, что ты его весь копьями перетыкал. И тебе, шлендра, – обратился он к Ганне, – нет туда дороги. Так что можете здесь попрощаться.

Мужчины вырыли могилу. Ольга долго прощалась с дочкой. Она все ее целовала и все время просила прощения.

– Нашего рода убывает, – сказал Павел Серафимович, установив еще один, уже третий крест.

Глава 80

Оставшись наедине с отцом, Варя рассказала ему о тайнике на чердаке их бывшей хаты.

– Даже не знаю, не нашел ли его кто, – сказала Варя. Она созналась, что несколько раз ночью пробиралась туда и проверяла, не сорваны ли доски. – В последний раз, когда я смотрела, доски были на месте.

– Ну ты даешь, доченька! – улыбнулся отец. – А я уже все обыскал! Помню, что должны быть и серебряные ложки, и наши с матерью золотые обручальные кольца, и мой крестик, и четыре царских червонца, а куда их Надя переложила – не знал.

Ночью они вместе полезли на чердак и достали все из тайника. Перепрятали в хате.

На следующий день Павел Серафимович с Варей убрали вещи и мебель в старой хате, чтобы туда перевести Ласку. Солома заканчивалась, поэтому, посоветовавшись, решили постепенно раскрывать крышу коровника, выдергивая оттуда солому для коровы. Варя радовалась тому, что теперь отец будет жить с ними, а не оставаться по ночам наедине с грустными мыслями.

– Что же, – сказал ей Павел Серафимович, – нужно нести наши сокровища в торгсин. Мука заканчивается, картошка – также, свеклы уже нет и сахара.

– Надо собраться вместе и посоветоваться, – сказала Варя. – Ольгу нужно спросить, может, у нее есть что отнести.

Собрались, начали думать, кому и куда лучше идти. Ольга все твердила о дороге, по которой лучше добраться до города, где в торгсине дают больше.

– И отдохнуть можно возле Данилова колодца, и идти не так далеко, – убеждала она. – А еще нужно взять какую-то тележку, чтобы муку или зерно довезти. Сейчас оттепель, и, похоже, надолго, поэтому санки не подойдут.

– Где же эту тележку взять? – сказал Павел Серафимович. – Выгребли активисты все, что можно.

– Я завтра поговорю с кумом, – сказал Василий. – Геннадий как-то упрекал, почему, мол, меня не взял с собой, когда шел сдавать крест, у меня есть золотые перстни. Кстати, у него и тележка есть. Если согласится, то мы можем пойти с ним вдвоем.

– Вот и хорошо, – согласился Павел Серафимович. – Завтра же переговори с кумом.

Все уже было обсуждено, даже наметили день, когда Василий с кумом отправятся в путь. Но накануне запланированного Василий вечером вернулся и заявил, что никуда с Геннадием не пойдет.

– Что случилось? – спросила Ольга, которая зашла в хату следом за Василием и услышала разговор.

– Идем мы с кумом по улице, – рассказал Василий. – Уже дошли до его хаты, распрощались, и вдруг у меня как скрутит живот! Так подперло, что не добегу домой. Я опрометью бегу к нему во двор и на ходу брюки снимаю. Кум засмеялся и говорит: «Беги за сарай, а то еще не добежишь до туалета». И не добежал бы! Присел за сараем, справил нужду, посмеялись мы с ним, и я ушел. Миновал одну хату, а у меня опять живот скрутило. Задергался я: домой ли бежать или опять к куму. Побежал к Генке. И вдруг вижу такое: он успел уже принести лампу из хаты, сел на корточки и палкой шевелит мою кучу. Представляете, разглядывает, чем я там насрал!

– Неужели? – удивилась Варя.

– Да вот так! Вот где стукач-оборотень! И скажите мне, можно ли с таким человеком идти на дело?! Как ему после этого доверять? Нет, вы как хотите, а я с ним никуда не пойду.

– Правильно! – поддержала его Ольга. – Продажная шкура, а не кум!

– Где же тогда взять тележку? – спросила Варя.

– Я прилажу два старых колеса с телеги к санкам, – сказал Павел Серафимович. – Но что ты теперь скажешь Генке?

– Скажи, что пока не пойдешь, что передумал, – посоветовала Ольга. – Нужно отсидеться дня два-три, но чтобы он ничего не знал. Только не забудьте обо мне, – попросила она. – Хочу свой золотой крестик обменять. Больше у меня ничего нет.

– Одному идти опасно, – заметил Павел Серафимович.

– Если вы намекаете на себя, то это исключено! – категорически заявил Василий. – Вы должны остаться дома, чтобы позаботиться о Варе и детях.

– Это правильно, – согласилась Ольга.

Глава 81

Утром Ольга занесла свой золотой нательный крестик.

– Подарок мамы, – сказала она. Женщина поцеловала распятие, отдала Василию. – Быстрее возвращайся, – сказала ему, – а то все трое моих мальчишек начали пухнуть.

Все было готово: наскоро слаженная тележка, спрятанная на чердаке, хлеб уже лежал в сумке, драгоценности и серебряная посуда надежно подшиты в потайной карман. Оставалось дождаться вечера, чтобы не видели посторонние. Варя еще раз детально описала дорогу, о которой рассказывала Одарка.

– Все понял, – сказал Василий. – Основной ориентир – колодец Данилы на дороге, которая ведет в Россию. Не волнуйтесь, все будет хорошо.

День показался невероятно длинным. Когда темень окутала утихшее село, Василий сказал:

– Мне пора!

Он поцеловал сонных детей, обнял Варю.

– Понимаю, что от меня зависит ваше будущее, – сказал он, – поэтому попытаюсь сделать все возможное, чтобы вернуться быстро и не с пустыми руками.

Мужчина пожал руку Павлу Серафимовичу.

– Может, я пройду с тобой за село? – спросил тот зятя.

– Не надо.

Вышли проводить его в дальнюю дорогу. Василий уже был на улице, когда Павел Серафимович тихо спросил у Вари:

– Скажи откровенно: ты полностью ему доверяешь? Ты уверена, что он не обманет нас и вернется?

– Но… Здесь же его дети, – нетвердо ответила дочка.

– Я пойду с ним! – решительно заявил Павел Серафимович. – Василий, – позвал зятя, – подожди, я с тобой!

– Папа, не надо, – попросила Варя. – У меня какое-то плохое предчувствие.

– Потому и пойду, – настоял отец. – Ты не переживай, через несколько дней мы уже будем дома. Главное, не пускай в хату посторонних, – давал он советы, – не оставляй детей одних, береги себя.

– Вы меня пугаете. Говорите так, будто прощаетесь. – Ее боль и отчаяние выкатились бусинками слез, замерли на бледном лице.

– Не забывай, что Черножуковы никогда не бросали своих в беде, – торопливо прибавил он, будто не услышав замечания дочки. – Держитесь вместе с сестрой, нас так мало осталось!

Варя, едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться, лишь кивала в знак согласия. Она не могла видеть, как среди глубоких морщин отца потерялась крошечная слезинка.

– Ты, Ласточка, не грусти, – сказал он. – Я знаю, что в твоей беззащитности кроется большая сила. В тебе течет не отравленная жизнью кровь Черножуковых. – Павел Серафимович на мгновение смолк, обнял дочку, крепко прижал к груди. – Жизнь, доченька, очень сложная штука. Иногда она так огреет кнутом, что уже начинаешь думать, что ее ненавидишь, но рано или поздно боль утихает и ты опять начинаешь ей радоваться, опять ее любишь. Все пройдет, Ласточка, нужно только любить и верить, тогда жизнь отблагодарит взаимностью. – Мужчина вздохнул и прибавил: – Надо быть сильной и уметь ждать.

– Я буду вас ждать, – сказала Варя, незаметно смахнув с лица соленые капельки.

– Вы там скоро? – послышался голос Василия.

– Бывай! – махнул рукой отец. Он мягко улыбнулся Варе, и через мгновение темнота поглотила его фигуру.

Глава 82

Ожидание – страшная вещь. Кажется, что время застыло, сама жизнь остановила свое течение. Среди серых однообразных будней терялись мысли. Они то растворялись в ожидании, которое становилось все более нестерпимым, то их трясло, как в лихорадке. Невозможно длинный день Варя заполняла беспокойством о детях. Она даже освободила завешенные окна от толстых платков, чтобы удобнее было высматривать отца, но это не помогло. Дневной свет не рассеивал спутанных неопределенностью мыслей. Она подолгу всматривалась в улицу, но это был взгляд в никуда. Над селом, как и в душе, носился немой крик отчаяния. На смену дню приходила ночь, окна опять завешивались, но даже здесь, в маленьком замкнутом пространстве, нельзя было спрятаться от печали. Комната становилась похожей на склеп. Варя тихо ходила по хате, вслушиваясь в одинокие шаги. Она ложилась в кровать и пыталась заснуть, чтобы не слышать звонкую нестерпимую тишину. Варя куталась в одеяло, чтобы провалиться в сон и хотя бы во сне погрузиться в чудо. Наверное, плотная темнота не давала даже крошечной надежде просочиться в ее сознание. Варя чувствовала, что больше никогда не увидит отца. По углам дремала темнота, безразличная к страданиям одинокой женщины…

Ольга наведалась к сестре на четвертый день.

– Нет еще? – спросила.

– Как видишь.

– Уже должны были вернуться.

– Василий пошел не один? – спросила Ольга удивленно.

– Нет, с отцом.

– Почему? Он собирался идти один.

– В последний момент отец передумал, – объяснила Варя. – Думаю, что у него закралось сомнение относительно Василия, или он решил, что идти вдвоем безопаснее.

– Вон оно как, – протянула Ольга. – Я и не знала.

– Почему ты так долго не заходила?

– Каждый день гонят на работу, – ответила она. – Всем безразлично, что мои дети такие слабые, что еле ползают по хате.

– Дела плохи?

– Очень. А еще такое сегодня увидела! – вздохнула Ольга. – Не поверишь: жутко стало!

– Я думала, мы уже привыкли ко всему.

– Я тоже так думала, – начала Ольга оживленнее. – Вот слушай. На кладбище копают большие рвы, чтобы сбрасывать туда тела.

– А я еще и подумала, как Пантеха успевает копать ямы, когда за день собирает столько умерших.

– Тю! – засмеялась Ольга. – Тогда ему пришлось бы день и ночь только ямы копать! Уже давно бригадир дает мужикам наряд, и те выкапывают большой ров. Туда ездовой сбрасывает тела, а когда яма наполнится, присыпают землей.

– Животных и тех раньше так не хоронили.

– Мертвым уже все равно, – вздохнула Ольга, – надо думать не о них, а о живых, чтобы они не очутились в этой яме.

– Так что ты хотела мне рассказать?

– Да! Сегодня шли на работу мимо кладбища. Там – мертвая женщина, еще не успели выкопать яму, около нее была небольшая кучка соломы, наверное, из телеги просыпалась, или кто-то прикрыл тело. Смотрим, сидит в лохмотьях нищий, еще живой, но уже такой черный, опухший, с большими вытаращенными глазами. Я еще подумала, что он ждет на кладбище своей смерти, чтобы далеко не идти. После обеда бригадир посылает мужиков копать ров на кладбище, а здоровых мужчин сейчас маловато, последних хоть самих вези на кладбище, вот и отправляет с ними меня. Приходим туда, а попрошайка, наверное, чтобы согреться, поджег солому, которой была прикрыта женщина. Труп опалило огнем, запахло жареным мясом, и, когда мы пришли, мужик лежал и грыз подгоревшие ноги женщины. Кто-то побежал позвать председателя сельсовета, а мы пытались с ним заговорить, но он посмотрел на нас потухшим взглядом и спокойно продолжал есть.

– Какой ужас! – Варя поморщилась. – И что было дальше?

– Еле оттянули мужики его от ноги. Его тянут, а он грызет! Весь в пепле, испачкался кровью.

– Да ну тебя! – Варя замахала руками. – Расскажешь такое на ночь, что спать страшно будет!

– Какой там страх? Когда люди долго боятся, они привыкают к страху и перестают его ощущать. Наступает безразличие, отупение, одичание. Плачут-тужат ли сейчас за умершими? Смерть уже стала настолько привычной, что о ней говорят спокойно. И знаешь почему? Потому что люди так настрадались, намучались, набедствовались, что смерть – единственное спасение от страданий.

– Не согласна, – возразила Варя. – Если бы мы все желали смерти и только в ней было спасение, то сели бы на подводу Пантехи и еще живыми поехали на кладбище. Так нет же! Мы боремся не за смерть, а за жизнь, цепляемся за нее каждый день, каждую минуту. Зачем? Чтобы жить дальше. Чтобы растить детей, дождаться внуков.

– Ой, Варя! – махнула рукой сестра. – Это все твои красивые слова! Спустись на землю! Да, мы боремся за жизнь. Иногда я думаю, что мы лишь продолжаем муки сами себе. Мы все равно умрем от голода. Вопрос времени.

– Тьфу на тебя! – Варя, которую совсем недавно одолевали безрадостные мысли, уже готова была доказывать сестре, что за жизнь надо цепляться до последнего. – Давай сменим разговор. Как ты думаешь, они скоро вернутся?

– Откуда я знаю? – пожала плечами. – У тебя из еды что-то осталось?

– На несколько дней. Еще есть мякина. Вся надежда на возвращение отца.

– Почему ты о муже не вспоминаешь? Они же пошли вдвоем.

– Почему? Почему? – нервно сказала Варя. – Сама знаешь, что значит для меня отец.

– Я пойду. На днях загляну, – сказала Ольга и поспешно вышла из хаты.

Варя заперла за ней двери. Опять наступит ночь. Как и раньше, волнение холодным чудовищем вползет в душу, застынет там камнем на неопределенное время.

Глава 83

Холод плохого предчувствия пробежал по спине, кольнул в сердце, когда Варя утром увидела открытую дверь отцовской хаты. Заглянула внутрь – и ведерко выпало из рук: Ласки там не было. С призрачной надеждой она заглянула в бывший коровник. Пусто, лишь зияет дыра в потолке там, где выдергивали солому. Варя обошла вокруг хаты, посмотрела на огороде. Одеяло свежего снежка осталось нетронутым, поэтому сомнений не было: корову ночью украли.

Варя пошла в сельсовет, как только туда явился председатель.

– Пиши заявление, – посоветовал Максим Игнатьевич, – но скажу откровенно: найти корову почти невозможно. Воры все продумывают, прежде чем пойти на преступление. Конечно, я поищу по дворам, но не тешь себя надеждой.

Варя догадалась: кто-то хорошо знал, что она дома одна. Вор был уверен, что мужчин нет дома, поэтому нечего бояться. Этого следовало ожидать. Как теперь жить? Как заходить в хату и видеть голодные глаза детей? Они просыпаются рано и терпеливо ожидают, когда она внесет свежее молоко, процедит его и нальет в кружки. Что им сказать? Как объяснить, что ожидать нечего? Отчаяние охватило Варю, сжало душу металлическим обручем. Она села на скамью возле хаты, безутешно расплакалась.

Варя сидела на припорошенной снегом скамье долго, пока не почувствовала, как от холода дрожит каждая жилка. Дети ждут ее. Они маленькие и беспомощные. Надо идти к ним.

Варя зашла в хату. Маргаритка с красным от плача лицом сидела на полу рядом с братиком. Сашко тоже весь изревелся, уже не плакал, а лишь размазывал по лицу слезы и сосал тряпичную куклу.

– Он плачет и просит «ням-ням», – объяснила девочка. – Дай молочка!

– Сейчас что-нибудь дам, – ответила Варя.

Она достала сумку с остатками муки. Осталось несколько горсточек, это несколько дней жизни. Есть еще мякина и крупица соли, которые продлят жизнь еще на несколько дней. Все. Скоро конец. Варя поняла, скорее почувствовала сердцем: отец не вернется. Исчезала надежда. Не будет надежды – не будет жизни. Отгоняя грустные мысли, Варя достала из сумки маленькую горсточку муки, смешала с мякиной, прибавила соль и воду, замесила хлеб. От такого «хлеба» у детей дерет в горле, они плачут, но все равно глотают – вынуждает голод. Раньше Варя давала запивать молоком, теперь придется пить «чай». Хотя бы одну свеколку где-нибудь достать, чтобы можно было подслащивать чай! Где же ее возьмешь? И Ольга что-то не заходит. Может, у нее что-то случилось? Надо сходить узнать, но нет саней, а на руках Сашка она не донесет. Придется подождать…

Ольга наведалась на следующий день, выслушала рассказ сестры о краже.

– Уже не вернешь корову, – сказала она. – Это же хорошо, что ты не поперлась туда в то время, когда крали, а то убили бы тебя.

– Так мне радоваться? – грустно улыбнулась Варя. – Как твои мальчишки?

– Слабые, – сказала коротко. – Твои так и не вернулись, – то ли спросила, то ли констатировала сестра.

– Как видишь.

– А ты не жди их.

– Как это?

– Сама подумай, сколько времени прошло? Можно было бы на край света дойти и вернуться. Если не вернулись через несколько дней, то нечего надеяться.

– Возможно, – тихо сказала Варя, – но я все равно буду ждать отца. Может, его задержала милиция. Может, заболел. Выздоровеет и вернется.

– Сегодня не стало моей подруги, – сообщила Ольга.

– Одарки?

– Да. Доведьмачилась. Наверное, кто-то поймал за «работой» и забил до смерти. Утром нашли ее в одной рубашке, босую, простоволосую, с проломленной головой. Мало того что убили, так еще и поиздевались, надев на голову пустое ведерко.

– Что же теперь будет с детьми?

– Отвезут в детдом. Там, по крайней мере, они выживут.

– Они выживут, а как же наши?

– И наши выживут! – Ольга поставила на стол узелок. – Это вам!

– Что там? – Варя дрожащими руками едва справилась с тугим узлом. – Картошка! Одна, две, три… Десять штук! Две свеклы. Мучица! Настоящее сокровище! Где ты все это взяла? – взволнованно и возбужденно спросила она сестру.

– Иван ходил в торгсин, наменял немного еды.

– Ты же говорила, что у тебя, кроме нательного крестика, ничего нет.

– Это у меня. Я не знала, что у стариков были золотые обручальные кольца. Да и сам Иван понятия не имел, а это нашел где-то, и я его сразу послала сдать.

– Ходил туда, куда показывала Одарка?

– Туда.

– Случайно ничего не узнал об отце? – спросила Варя с надеждой в голосе.

– Не смеши меня! – раздраженно сказала сестра. – Разве я молчала бы, если бы что-то узнала?

– Спасибо тебе! – сказала Варя, и глаза ее увлажнились. – Ты нас спасла.

– На здоровье! – ответила Ольга и прибавила: – Не обещаю, что зайду на днях. Вы уж как-то держитесь.

– Хорошо! – сказала Варя, прижимая к груди узелок с едой.

Глава 84

Эйфория после подарка сестры у Вари миновала через несколько дней. То, что казалось в первый день целым сокровищем, теперь выглядело крошками. Варя как могла растягивала припасы. В холодной воде размешивала горсточку муки, терла туда крошечку свеклы, заливала водой и заваривала «кашу» для Сашка. Эта еда лишь поддерживала жизнь ребенка. В таком возрасте он должен бы уже подниматься на ножки, но мальчик был настолько слаб, что лишь медленно ползал по полу. Варя пыталась кормить его несколько раз в день, чтобы сразу уложить спать. Отдельно готовила себе и Маргаритке. Варила «суп», где в прозрачной жидкости плавало несколько кусочков картошки. Варя перестала про себя называть хлебом то, что пекла из мякины и горстки муки. «Коржики», – говорила она, подавая их дочке к «супу». Несмотря на всю экономию, Варя понимала, что скоро и этой еды не будет, а до весны еще так далеко!

Варя просыпалась утром, и первой была мысль о детях. Со страхом она подходила к кроватке, вслушивалась в их дыхание, потом касалась рукой. Иногда хотелось, чтобы наступивший день не заканчивался, потому что следующий будет страшнее. От осознания этого иногда ей казалось, что жизнь бессмысленна. Она должна быть разнообразной, чтобы плохие события сменялись радостными, чтобы по очереди были горе и счастье, радости и печали, чтобы никогда не знать, каким будет следующий день. Но сейчас, в перевернутом мире, все не так. Уже вечером знаешь, что следующий день будет страшнее, а боль в душе – еще более жгучей. Прожитый день приближает к неизбежному. Хочется, чтобы он тянулся медленно, чтобы как можно дольше видеть детей живыми. Из-за этого день тянется долго. Прожить его нелегко, потому что это уже не жизнь, а выживание. И день становится годом.

По ночам Варя думала: если бы не было этих страданий, то задумывалась бы она над смыслом жизни? И почему именно сейчас, в критической ситуации, лезут в голову такие мысли? Как могло случиться, что люди стали безразличными к жизни? Ограбленные, растоптанные, сломанные жестокостью власти, они обречены на смерть. Им не оставили выбора между жизнью и смертью. Вера омертвела, и смерть охотно занимала жизненное пространство. Большинство людей уже и не пытались искать спасения из безвыходного положения. Они испытывали жуткое безразличие к мукам ближнего. Пришло не только физическое омертвение, но и моральное опустошение, полное равнодушие. Умирали спокойно, покорно, безропотно. У людей испокон веков был страх смерти, теперь появился страх жизни. Смерть воспринималась как акт милосердия, как конец страданий. Здравый смысл покидал людей, умирали природные инстинкты, с ними терялось человеческое подобие. Люди переставали быть людьми, оставались лишь отупение и одичание. Мир будто вывернули наизнанку, жизнь не приносила радости, часто холодную разрушительную смерть ожидали больше, чем жизнеутверждающее бытие, потому что только смерть могла стать единственным спасением от мук и пыток.

Глава 85

Варя несколько дней не отходила от детских кроватей. Сначала она подумала, что дети простудились, поэтому стали вялые, невеселые и даже есть просили не так уж и часто. Она прикладывала к горячим головкам мокрое полотенце, они утихали и засыпали. Проснувшись, смотрели на мир воспаленными глазами с расширенными зрачками, в которых уже угасал огонек жизни. Варя заливала в открытые, как у птенцов, ротики теплую жидкость, заправленную последней мукой. Дети глотали, и почти сразу по ножкам начинала течь желто-зеленая жидкость. Они уже не плакали, лишь иногда тихонько скулили. По большей части спали. Они быстро и тяжело дышали, от чего грудная клетка неестественно выпирала. Варя со страхом наблюдала, как увеличиваются их животики, зато ножки становятся тоненькими.

Ольга не приходила несколько дней. Еды не осталось. Нужно было куда-то идти, что-то делать, добывать пищу. Варя смогла дойти до сеней и внести дрова, чтобы протопить печь. Она поняла: если выйдет за порог, то не сможет сделать и шага. Она замерзнет в своем дворе, оставив детей одних. Варя растопила печь и почувствовала, как ускоренно стучит сердце и становится тяжело дышать. Одно незначительное движение – отдых. Слабость подкашивает колени, делает движения неуверенными, вялыми, непослушными. Есть ведро с водой. Скоро вода закончится, и она не сможет ее принести. Последние силы вытягивает понос. Хорошо, что в хате есть ведерко. И откуда берется эта жидкость, которая льется из нее без удержу? Варя собрала все силы, чтобы поставить в печь чугунок с водой. Класть туда уже нечего.

Держась за стену, тяжело дыша, Варя дошла до кровати. Она почувствовала, что в ней что-то сломалось. Казалось, что вынули тот стержень, который давал ей силу для активной жизни. До этого времени она очень боялась безразличия, знала, что это верная смерть. Хотелось, чтобы в душе оставались хоть какие-то чувства, эмоции, пусть даже злость или агрессия, однако была одна пустота. Не осталось ничего. Тихо в душе. Не нужно никого ожидать, кого-то любить, постепенно выветривались даже воспоминания. Осталось лишь понимание, что заканчивается отпущенное тебе время и упрямо надвигается темная стена. Вскоре тьма поглотит все, что ты когда-то любила, к чему стремилась, о чем мечтала. Стало безразличным даже то, что недавно казалось смыслом жизни. Нет ни боли, ни печали, ни красок – ничего. Все исчезло, освободив пространство для безразличия…

Березовая роща. Зеленые листочки на тонких березовых веточках. Неестественно насыщенные цвета. Ромашки. Колокольчики. Среди березок теряются веселые детские голоса. Есть еще кто-то. Его не видно, но чувствуется присутствие. И то невидимое – такое родное, до щемящей боли в сердце дорогое, что хочется жить рядом с ним, обнять весь зеленый мир и взлететь в небо. Но что это? Невидимая сила рвет небо пополам, как старую простыню, а там темнота! Страшная, жуткая, готовая поглотить все живое.

Варя открыла глаза. То ли так бьется сердце, то ли так гулко падают за окном снежинки? Сумерки делаются плотнее, сжимают железным обручем, становится тяжело дышать. Еще мгновение – и они сомкнут свои стальные тиски у нее на шее. Нужно засветить лампу и рассеять светом коварные сумерки. Она зажгла свет, подошла к детям. Спят и даже не просят есть. Это и хорошо, ведь нечего дать. Тускло мигает лампа, пытаясь выхватить из тьмы нечеткие образа́. Но даже ее вспышки не могут управиться с тьмой, которая опять обступает со всех сторон, сгущается вокруг нее. По венам медленно растекается холодная смерть.

Отец такой молодой и счастливый! Еще бы! Пшеничное поле золотится спелыми колосьями, ветерок гонит волны. Мать повязывает голову беленькой косынкой, радостно улыбается: «Хороший урожай!» Отец делает первый взмах косой – и стебли с янтарным зерном покорно ложатся на землю. Чувствуется усталость во всем теле, но это приятное ощущение. Такое бывает, когда достигаешь цели и уже не думаешь, что добился ее тяжелым трудом. Мать говорит: «Доченька, мы еще побудем здесь, а ты приготовь ужин». Кипит котелок в печи и чем-то вкусно пахнет. Что там булькает? Большой пузырек поднимается вверх, и вместе с ним выскакивает детская ручка с маленькими пальчиками…

На улице день. В хате стоит звонкая болезненная тишина. Заторможено сознание, однако Варя помнит, что движение – это жизнь. Нет движения – нет жизни. Если сможет поднять руку – значит, она еще жива, если нет, то уже в сетях смерти. Лишь мертвецы неподвижны и безразличны. Она поднимает тяжелую руку. Ее ли это рука с такими толстыми пальцами? Не важно, все равно. Нужно посмотреть, как там дети. Они спят и не просят есть. Маргаритка открывает глазки, водит ими в разные стороны. Нужно напоить детей водичкой. По капельке из ложки вливает им воду в открытые ротики, они глотают, значит, живут. Движение присуще лишь живым.

Ночь. Темнота. Разгулялось ненастье. В хате не топлено и холодно. Или холод в душе? Казалось, что печи в селе никогда не остынут, в домах никогда не прекратят шуметь веселые дети, никогда не перестанут на них кричать старшие. Все поглотила враждебная холодная темнота по имени Смерть. Ветер гуляет по пустым хатам, заглядывает в каждую щель, скрипит незапертыми дверями, громыхает ставнями. Нигде никого. Одиночество и тишина, которая уже даже не пугает. И только ветер носится по крыше и угрюмо воет в дымоходе…

Кто-то рядом. Очень близкий, до щемящей боли желанный и родной. Говорит, что у нее губы пахнут подмороженными яблоками. Варя знает, что такие слова она слышала только от одного человека. Кто он? Почему она его не видит? И сколько можно существовать в состоянии полусознания и полусна? Как разделить сон и реальность? И чей голос она слышит среди глухой тишины и пустоты? Мужской голос кажется таким знакомым и родным. Да, именно он когда-то говорил, что ее губы пахнут подмороженными яблоками. Варя почувствовала, что где-то в подсознании появилось желание вспомнить, чей это голос, и в последний раз, перед тем как отдать свою жизнь смерти, увидеть его лицо.

– Андрей, – шепчут ее потрескавшиеся губы.

Она вспомнила его! Она видит рядом родное, взлелеянное в мечтах лицо, слышит его голос и не хочет, чтобы это видение закончилось.

– Андрей, я… не хочу… умирать…

– Варя, милая, моя любимая! Все будет хорошо! Я с тобой!

Она устало закрывает глаза. Она безгранично верит этому голосу…

Глава 86

Андрей не отходил от Вари и детей несколько дней. Известил Ольгу, и она сразу же принесла приличный узел муки.

– Если бы я знала, что ты так быстро ослабеешь, – говорила она, когда Варя уже могла понимать, что происходит. – Закрутилась, как белка в колесе. То на работе, то дети тоже слабые были. Ничего, уже самое страшное позади. Благодари Андрея за то, что вытащил оконное стекло и залез посмотреть, почему тебя так долго не видно. Я уже все постирала и посушила. С Манькой Зайцевой договорилась, что будет носить тебе стакан козьего молока в обмен на муку. Я Андрею приказала, чтобы не вздумал сразу напоить этим молоком, потому что еще хуже будет. Нужно разводить водой, перекипятить и давать понемногу, – поучала она. – Дети потихоньку выздоравливают, они быстрее тебя начнут бегать.

Андрей днем был на работе, заглядывал домой – там остались два его брата, – а вечером приходил к Варе. Она еще была такая обессиленная, что не могла подниматься. Но каждое его слово действовало как целебный бальзам. Рядом с ним постепенно рассеивалось безразличие, исчезало от его улыбки, взгляда, от его заботы. Он кормил ее из ложки, поил, протирал смоченным в теплой воде полотенцем губы, лицо, тело, обтянутое посеревшей кожей, и почти прозрачные пальцы с белыми ногтями. У Вари уже не было того мертвого, опустошенного взгляда, как в тот день, когда он ее нашел в холодной хате. Варя видела, как Андрей радовался, словно ребенок, когда Маргаритка сделала первый шаг. Он сам ползал на корточках, приглашая Сашка играть, и мальчик пополз. Варя уже заглянула в стеклянные глаза смерти, почувствовала на себе ее холодное дыхание… Теперь она знала, что должна жить, чтобы опять не подпустить костлявую к своей семье. Она выиграла поединок со смертью, и помог ей в этом Андрей.

До весны, до нового урожая было еще далеко, но Варя знала, что нужно подняться с кровати к тому времени, как сойдет снег и солнечные лучи отогреют исстрадавшуюся землю.

На беду ли, на счастье ли, в колхозе начали дохнуть лошади от сапа. За селом выкопали яму под скотомогильник, а чтобы люди не забирали погибших животных, трупы обливали карболкой. Андрей с Ольгой, как только услышат, что сдохло животное, идут ночью с топорами. Изголодавшиеся люди чуть ли не разрывали на куски погибший скот. Топором удавалось отрубить хороший кусок мяса. Андрей часть нес домой братьям, другую – Варе. И хотя он подолгу вымачивал мясо в сенях, все равно очень тянуло карболкой. Даже из сваренного мяса не выветривался стойкий неприятный запах, но оно немного прибавило сил Варе и детям.

Они с Андреем никогда не вспоминали прошлое. Лишь часто говорили о весне, которую все ожидали с надеждой.

– Вот дотянем до весны, и будет легче, – успокаивал Андрей. – Пойдет щавель, зацветет акация, потом созреют овощи на огороде. И все наладится. Все будет хорошо.

Варя еще не знала, сможет ли набраться сил, чтобы подняться с кровати, не говоря уже о работе на огороде, но она любила вслушиваться в его спокойный мягкий голос. Она верила, что так и будет. У нее даже появилась надежда, что с наступлением весны вернется отец.

Глава 87

Райком партии срочно отзывал Быкова, поэтому Григорий Тимофеевич поспешно готовился к отъезду. Он достал из ящика все бумаги и печать, разложил на столе и принялся приводить их в порядок. Все было бы хорошо, если бы не случай с Пантехой. И надо же такому случиться как раз в последний день его пребывания в Подкопаевке! Хотя что с него взять? Дурак есть дурак. Быков искоса посмотрел на Лупикова. Тот сидел за столом, уставившись в чистый лист бумаги.

– Григорий Тимофеевич, – вскинул глаза на Быкова, – может, ты напишешь?

Быков недовольно потер подбородок.

– Нет, Иван Михайлович, – сказал он, про себя отметив, что испытывает какое-то удовольствие, видя, как пот обильно покрывает красный лоб однопартийца. – Привыкай работать без меня. Моя миссия, направленная на укрепление данного села, окончилась. Партия отзывает меня для нового важного задания.

Лупиков вытер лоб, вздохнул, начал старательно выписывать каждую букву.

«Секретарю райкома партии товарищу Кобзе И. В., – вывел на бумаге ближе к правой стороне, указал, кто обращается, посредине несколько увеличенными буквами написал: – Докладная записка. – С новой строки продолжил: – Извещаю, что двадцать третьего марта этого года умерла… – Лупиков задумался. Писать “от голода” запрещено, поэтому можно написать “от старости”. Так будет даже правильнее. Секлете пятьдесят пять лет, поэтому она могла умереть естественной смертью. В конце концов, он не врач, чтобы разбираться, от чего умерла старуха, его задание написать докладную. – Умерла от старости колхозница пятидесяти пяти лет Иващенко Секлета. – Лупиков задумался. Как ее по отчеству? Впрочем, какая разница? Пусть будет Ивановна, дописал. – С ней в одной хате проживал ее сын Иващенко Пантеха… – Черти бы его побрали! Уверен, что дурак не знает своего отца, можно написать “Васильевич”. – …Васильевич, двадцать два года, колхозник, ездовой. – Не писать же, что он гробовщиком был по совместительству? – Сын два дня не выходил на работу, а когда я зашел к нему узнать о причине невыхода, то увидел на кровати труп его матери. У матери вышеупомянутого колхозника была отрублена топором левая нога… – Как же правильно написать? Лупиков опять обильно покрылся потом. – …вместе с задней частью тела, – прибавил он и довольно улыбнулся сам себе. – Данную часть тела сын порубил на меньшие куски. Половина была найдена в бочке, засоленная, последнее данный колхозник уже успел употребить. Двадцать пятого марта был изъят остаток не употребленного для еды тела. – Лупиков перечитал написанное, остался доволен. Продолжил: – Иващенко Пантеха, как и его мать, Иващенко Секлета, вступили в колхоз в первые дни его основания. Когда было организовано общественное питание для колхозников, семья Иващенко им пользовалась. На данной работе Иващенко Пантеха получал на трудодень четыреста граммов хлеба, чего было вполне достаточно для нормальной жизни. Совершенное преступление колхозник объяснил так: “Захотел мяса, а его негде было взять”. – Лупиков, поразмыслив, решил в конце сделать приписку, которая не будет лишней: – Село и колхоз в продовольственном отношении в районе считаются обеспеченными. Меры по политической обеспеченности в селе и колхозе приняты. – Вздохнул с облегчением, внизу поставил подпись, название села и в конце указал дату: – 25 марта 1933 года».

– Все! – выдохнул. – Проверь, – подал бумагу Быкову.

Григорий Тимофеевич перечитал, улыбнулся.

– Подойдет, – сказал. – Только вот есть сомнение, писать ли «Совершенно секретно», или там сами допишут?

– Если пораскинуть мозгами, то лучше сейчас написать. Я тебе передаю записку, которая не должна попасть в чужие руки, то есть тайно. Допишу, а там, наверху, пусть руководство само решает, что с ней делать.

– Правильно, – согласился Быков.

Иван Михайлович сверху сделал приписку мелкими буквами: «Совершенно секретно», промокнув чернила, сложил лист вчетверо и отдал однопартийцу.

– Слушай, а почему он съел мать, когда получал вдоволь хлеба? – спросил Быков.

– Ты с неба свалился? – хихикнул Лупиков. – Чтобы активисты отдали хлеб дураку, а себе не оставили? Сначала что-то давали есть, а потом перестали.

– Кстати, немедленно распусти актив. Свое дело они уже сделали, поэтому пусть идут работать.

– Как прикажешь.

Быков подошел к окну, засмотрелся на усадьбу Черножуковых.

– Не знаешь, как там кулацкая дочка? – спросил, думая о чем-то своем.

– Отходит помаленьку. Живучая, сука!

– И еще одно, – сказал Григорий Тимофеевич, не оборачиваясь к однопартийцу. – Пошли Жабьяка к Ганне Теслюк, пусть мне принесет кожаную куртку.

– Так…

– Я ясно сказал? – перебил его недовольный Быков.

Часть девятая. Хлеб на крови

Глава 88

Ужасающий танец смерти, которая властно разгулялась, почувствовав свое преимущество перед жизнью, Подкопаевцы познали в марте, апреле и мае. Люди постоянно чувствовали ее холодное дыхание, ее власть. К ней привыкли так, будто она всегда была рядом. Молча, без слез, без рыданий выносили из жилищ своих близких, зная, что смерть – это не только пустота, но и избавление от страданий. На смену Пантехе пришел старый Пантелеймон, а подвода, как и раньше, ежедневно объезжала все село, собирая тела умерших. Разница была лишь в том, что нагруженных мертвых было намного больше, чем зимой. В длинный ров новый ездовой сбрасывал трупы людей – худых, черных, полуодетых и голых, с раскрытыми ртами. Весной среди них было много детей. Двое мужчин присыпали землей тела, а Пантелеймон в тот же день ехал за другими. И даже такая оперативная работа не могла избавить село от запаха смерти. С наступлением потепления становилась нестерпимой трупная вонь. Новый председатель колхоза Сушко Александр Сергеевич, понимая, что посевную кампанию не провести с такими слабыми людьми, каким-то образом смог организовать обеды для колхозников. На обеды в большом казане варили кукурузную кашу, иногда – пшенную, случался даже суп – подобие блюда, в котором плавало несколько зерен пшеницы, к кушаньям добавлялся кусочек хлеба. Выдавали на обед по черпаку, за которым выстраивалась очередь. Шли на работу все, кто мог, кто едва держался на ногах, потому что там была не только работа, но и надежда на спасение. Дети, начиная с четвертого класса, бросали учебу и шли работать наравне со взрослыми.

Александр Сергеевич наладил питание в школе, там начали давать детям кусочек хлеба и капустняк, но все равно родители отправляли старшеклассников на работу в колхоз. Приходилось принимать всех желающих, хотя и условия стали жестче. Восьмого апреля были утверждены Временные правила трудового распорядка в колхозах. Согласно им, вводились карательные санкции в виде штрафа до пяти трудодней или исключения из колхоза за невыход на работу. Также запрещалась работа вне колхоза без разрешения его правления. Лупиков, ознакомившись с Временными правилами, сразу же поехал подводой по селу вместе с председателем сельсовета, чтобы изъять у людей жернова, ткацкие станки, бороны. «Ничего не должно остаться такого, что отвлекало бы от колхозного труда», – объяснял он людям.

К Варе Лупиков не наведался – не колхозница, – поэтому у нее остались родительские жернова. У Ольги их отобрали, и она часто приходила молоть на Вариных. В основном сестры измельчали на муку пустые початки кукурузы и опилки с деревьев. Использовали и картофельные очистки. Все, что можно было, перетиралось, смешивалось, добавлялась мякина или крошечка муки, и пеклись коржики-макорженники. А чтобы не так распадались, наловчились добавлять перетертую кору липы, тогда они хоть как-то сохраняли форму. Макорженники невозможно было разжевать, потому приходилось откусывать и сразу запивать водой, чтобы проглотить. Ольга иногда приносила муку, которую понемножечку добавляла в кушанья.

Едва вскрылся лед на озере, народ двинулся туда. Из ледяной воды доставали мидий. Андрей приносил их Варе, сам поджаривал на сковородке, чтобы они раскрылись, и вытаскивал настоящее мясо. Варя сама не ела мидий – оставляла детям. Им варила «суп» – болтушку из картофельных очисток, заправленную мукой, а иногда и каплей настоящего молока.

Люди с надеждой ожидали прихода весны, но ослабленный организм многих, кто пережил зиму, не выдерживал такой еды. Они умирали, не дождавшись ни зелени, ни желанных овощей. В течение голодной зимы подъели запасы до конца, поэтому трудно было всем. Ловили в капканы всякую живность, но к весне не осталось даже ворон, не говоря уже о воробьях, которых давно переловили под крышами.

Варя боролась за каждый день жизни своих детей. Оставляя им пищу, она тайком от Андрея терла стебли подсолнухов, завалявшихся на огороде, запаривала и ела. Еда была безвкусной, но не отвратительной. Иногда она варила детям по несколько зерен пшеницы, которые когда-то дала сестра, понимая, что даже в одном зерне может содержаться целая жизнь.

Те, кто еще оставался в живых, с нетерпением ожидали весны. А она где-то замешкалась…

Глава 89

– Смотри, что я вам принесла! – Ольга с довольной улыбкой положила сумку на стол. – Здесь картошка, правда, подмороженная, потому что перезимовала в земле. А еще там хвостики свеклы!

– Где ты взяла? – удивленно спросила Варя, раскрывая сумку.

– Начали пахать землю, и Сушко позволил собирать картошку и свеклу, оставшиеся в земле, – ответила сестра. – Ты бы видела, сколько людей ползает по полю! Мы с Иваном мальчишек подняли и побежали все туда. Как видишь, не зря!

– Я даже не знаю, что сказать. – Варя растерялась при виде такого «богатства».

– Теперь расскажу рецепт нового блюда – от людей услышала. Из картошки можно сварить детям жиденький суп, а очистки перетереть, добавить кукурузные початки, истолочь все вместе и печь лепешки. Правда, они распадаются и горьковаты на вкус, но можно прибавить липкую кору липы, а если потереть хвостик свеклы, то выйдут сладкие оладушки. Знаешь, как их еще называют? – Ольга улыбнулась. – Тошнотики! И придумал же кто-то! Кстати, уже есть листья липы, поэтому могу поделиться, как печь из них макорженники. Да что там рассказывать! То же самое с добавлением листьев липы, оно хотя бы вкусное.

– Надо Андрея попросить нарвать.

– Ты думаешь, это так просто? – хмыкнула Ольга. – Дети и на верхушках деревьев сщипывают.

– Где-то да нарвет, – сказала Варя. – Щавель тоже выщипали всюду до земли, но приносил немного, я варила борщ, забеливала молоком, дети ели.

– Уже начинает подниматься конский щавель у озера, на лугу, из него тоже можно что-то приготовить, но слышала от людей, что от него сразу желтеют зубы, болят и крошатся.

– Тогда не буду детям давать. Правда, от лебеды им не лучше. Накормлю их вареной лебедой, и такой понос начинается, без конца по ногам течет желтое, да и животы сразу начинают пухнуть, – пожаловалась Варя.

– А ты все равно суши лебеду, а как высохнет, перетирай на муку, вот и будет из чего печь макорженники! – посоветовала Ольга. – И листья липы пойдут, тоже суши на муку. Пригодится. Еще варят корень лопухов, но эта болтушка слишком горькая!

– Столько кушаний, не знаешь, что и готовить! – грустно пошутила Варя.

– Чуть не забыла! – Ольга хлопнула ладонью по колену. – В макорженники или оладьи, называй как хочешь, можно добавлять мох с деревьев, тогда они пышные будут, как на соде!

Громыхнули двери, и зашел сияющий улыбкой Андрей.

– А что я принес! – радостно известил он. – Настоящий картофель и крапиву!

– У нас просто праздник! – сказала Варя. – Сварю я для вас всех борщ с картофелем и крапивой!

– Детям оставь картошку, – прошептала ей Ольга. – Борщ свари с очистками.

Андрей пошел к детям. Он взял на руки Сашка, а Маргаритка сама уселась ему на колени.

– Ты принес суслика? – спросила, хитро прищурив глазки-бусинки.

– Не поймался сегодня суслик, – ответил он.

– А когда поймается?

– Скоро. Я залью в его норку водичку, он испугается, вылезет, а я его хап! И принесу Маргаритке.

– Не обманешь? – допытывается девочка и заглядывает в глаза.

– Я когда-нибудь тебя обманывал?

Пока Андрей играл с детьми, Варя принялась готовить борщ.

– Чуть не забыла рассказать новость, – сказала Ольга, уже собираясь уходить домой.

– Какую?

– Я же тебе говорила, что в конце марта распустили актив?

– Да. Ко мне они наведывались в последний раз в середине марта. Я тогда сварила суп с конским мясом, положила в миску несколько кусочков, чтобы детей покормить. А оно так воняло карболкой, что нос закладывало, – вспомнила Варя. – И именно тогда «красная метла» ворвалась в хату. Начали рыскать всюду, заглянули, как вороны в кость, в каждый горшок – всюду пусто. Тогда Ганна, кондрашка б ее взяла, подошла к столу, выбросила мясо на пол, еще и ногой затоптала. «Нельзя, – говорит, – такую гадость детям давать».

– Ее кондрашка уже взяла, – сообщила Ольга. – Жировала, каталась как сыр в масле, да не все же коту масленица. Как поперли активистов на работу, так она быстро сдала. То была гладкая, как бочка, а то стала как скелет и вскоре начала харкать кровью. С неделю дома прохаркала кровью, и все. Говорят, кровь лилась из нее ручьем. Напилась человеческой крови столько, что аж изо рта потекла!

– А ее отец жив?

– А старый Теслюк ходил по соседям, просил дать в долг муки. Ты думаешь, кто-то дал хоть горсточку? Никто! Возненавидели их все! А когда уже ослабел совсем, то полез на огород «пастись»[25]. Там и остался лежать. Думали Теслюки, что век царствовать будут? Не вышло! Пропали, как камень в воде.

Глава 90

В воздухе кружил теплый запах жизни, выветривая зловоние смерти. Казалось, сама весна плеснула на землю надежду. Люди, похожие на скелеты, обтянутые кожей, выходили на огороды, с надеждой клали в землю те зернышки, которые сохранили для посева.

Варя достала из тайников семена свеклы, чернушки, моркови, нашла даже тыквенные семена, немного фасоли и два початка кукурузы. Но не было картофеля для посадки и ни одного зерна ржи или пшеницы. Варя была в отчаянии, когда появилась сестра и принесла за плечами полмешка картофельных очисток.

– Будет тебе картошка на посадку! – сказала она, отдышавшись.

– Где ты взяла? – удивилась Варя.

– Где взяла, там уже нет! – улыбнулась она. – Соседи, которые от меня через одну хату жили, умерли ранней весной, а я рвала у них на огороде крапиву и дай, думаю, загляну в подвал. Я туда, а там две полных корзины очисток! Представляешь?! Одну себе оставила, а это тебе.

– Господи, Оля! – Варя чуть не расплакалась. – Теперь у нас будет картошка!

– Это еще не все! – Ольга сложила на груди руки. – Завтра принесу приличный узел ржи!

– Откуда?

– Посылали нас засевать поля, так я потихоньку натащила, – шепотом сказала сестра.

– Но… В колхозе же украсть невозможно! Говорили, что какой-то мужик привязал в штаны около мотни мешочек, куда прятал посевное зерно, так его поймали и осудили по «закону о пяти колосках».

– Так то ж поймали! А мы поступаем мудрее! Я сшила маленькие мешочки, вот мы с Иваном сеем зерно, потихоньку насыпаем в мешочки и сразу же их забрасываем в посадку, что около поля. А там мои мальчишки собирают их – и айда домой!

– Я… Я даже не знаю, как тебя отблагодарить. – Варя растерялась, к горлу подступил комок.

– Не надо мне ничего, – как-то сухо сказала она и быстро ушла. Уже на пороге добавила: – Если завтра не принесу рожь, то послезавтра наверняка.

Варя еще чувствовала большую слабость, но уже потихоньку выходила во двор, бродила по огороду, размышляя, что и где лучше посадить. Когда пришел Андрей, сообщила радостную новость.

– Как хорошо! – обрадовался он. – Я попрошу у председателя лошадь и плуг, вспашу землю, и будем ждать урожая! Теперь не пропадем!

– Андрей, – Варя посерьезнела, – мне надо с тобой поговорить.

Улыбка мгновенно исчезла с его лица.

– Что-то случилось? – с тревогой спросил он Варю.

– Только ты не обижайся на меня, но этот разговор должен был состояться рано или поздно. – Варе тяжело давалось каждое слово, но она продолжила: – Я тебе безгранично благодарна за то, что ты вытащил нас из пасти смерти. Спасибо тебе, что ты всегда был рядом и поделился с нами последним куском хлеба. До конца своих дней я буду помнить твою доброту. Но… но я – законная жена другого. Я не знаю, где он, что с ним, однако… – Варя умолкла. Ей безгранично больно было произносить эти слова, которые убивали надежду человека, спасшего ей жизнь. Она видела, как тень печали затмила его лицо и какая боль была в его глазах. – Он может вернуться когда угодно. Я уже могу передвигаться, делать все домашние дела, поэтому у тебя нет необходимости ночевать у нас. Если хочешь помочь вспахать и засадить огород, я буду тебе благодарна, но пока что есть «я» и есть «ты». «Нас» нет.

– А если он вообще не вернется? – спросил он глухим голосом.

– Пока что не знаю.

– Я вспашу землю, помогу засадить огород, буду во всем помогать, – сказал он не задумываясь. – При необходимости я снова отдам тебе последнюю краюху хлеба. А еще я буду ждать. Я уже привык к ожиданию. Одна просьба: ты позволишь мне общаться с детьми? Сашко еще маленький, а Маргаритка все понимает, она так привыкла ко мне. Не хочу ее разочаровывать. Так можно?

– Да.

Глава 91

Иван умер в середине июня. К тому времени на небольшом отрезке колхозного поля появились первые колоски озимой пшеницы. Он знал, что опасно есть несозревшее зерно, когда колосья зеленые. Зерно было еще молочной зрелости, зеленого цвета, и при надавливании ногтем из него выступала белая густая жидкость, похожая на молоко. Иван не удержался. Несколько дней подряд мужчины ходили на работу мимо того поля. Как ни следил бригадир, Иван как-то умудрился нащипать колосков и спрятать их в карман. На работе он тихонько ел их несколько дней, пока ему не стало плохо. Вечером вернулся домой зеленый, как те колоски, а к утру умер, корчась от нестерпимой боли.

Ольга заболела первого сентября. Утром ребята пошли в школу, а она на колхозном дворе босой ногой наступила на ржавый гвоздь, торчавший в доске. По иронии судьбы, это была доска, оторванная от бывшей риги ее отца, которую разобрали и перенесли в колхоз. Бригадир отпустил ее домой перевязать рану, потому что она сильно кровоточила. Уже на следующий день женщину лихорадило, нога начала пухнуть и нестерпимо болеть. Дети принесли листья подорожника, и Ольга прикладывала его к воспаленной ране. Она время от времени меняла листья, а на ночь парила ногу в горячей воде. Кто-то посоветовал листья мать-и-мачехи, дети нашли и такую траву, но ничего не помогало. Нога еще больше пухла, воспалялась, покраснение приобрело синюшный оттенок. У Ольги пылала огнем не только поврежденная нога, но и все тело.

Варя несколько раз приходила к сестре, предлагала помощь.

– Мне ничего не нужно. – Она была категорична.

– Я буду приходить готовить ребятам есть, – предлагала Варя не раз.

– Они сами справляются, уже не маленькие, – постоянно следовал ответ.

Когда однажды Варя наведалась к сестре, увидела, что той совсем плохо. Нога увеличилась до невероятных размеров, даже колено распухло и посинело. У сестры была лихорадка. Она лежала вся красная, щеки пылали, по перекошенному от нестерпимой боли лицу стекал пот.

– Оля, дорогая, так дальше нельзя! – разволновалась Варя. – Нужно попросить у председателя колхоза лошадь и отвезти тебя в город, в больницу. Надо ехать немедленно!

– Я сказала, что мне ничего не надо! – раздраженно ответила.

– Я понимаю, тебе сейчас очень плохо, – начала Варя.

Ольга ее перебила:

– Сколько можно говорить, что мне не нужна помощь! – закричала она. – Ни от тебя, ни от кого! Иди домой, к детям, не трогай меня!

– Тебе еще можно помочь.

– А ты спросила, хочу ли я того?! Я прошу помощи? Оставьте все меня в покое!

Варя ушла, однако попросила старшего племянника сообщить ей, если матери не станет лучше. Было понятно, что сестре сейчас тяжело и больно, поэтому нельзя на нее обижаться за грубость. Но почему она так упрямо не хочет ехать на лечение?

Через несколько дней прибежали к Варе Ольгины сыновья и сказали, что мать хочет ее немедленно видеть. Варя оставила детей на мальчиков, а сама пошла.

Ольга с воспаленными красными глазами лежала под одеялом, хотя было очень тепло. Наверное, ее лихорадило, лицо было покрыто обильным потом, женщина тяжело дышала. Варя подошла к кровати, села рядом на стул.

– Зачем доводить себя до такого состояния? – спросила Варя как можно спокойнее, чтобы не раздражать сестру. – Теперь согласна лечиться?

– Зачем? – сказала Ольга хриплым голосом. – Поздно уже.

– Не говори так! У тебя дети. Ты что, хочешь оставить их сиротами? Я сейчас пойду…

– Оставь. Посиди рядом, – попросила она.

– Сидеть и смотреть на твои страдания? Нет, так не годится! – запротестовала Варя.

– Сядь! – властно приказала сестра, увидев, что Варя куда-то собирается.

– Оля! – Варя хотела положить ладонь на ее руку, но сестра отдернула свою.

– А теперь помолчи и выслушай меня, – сказала Ольга, тяжело и быстро дыша, будто долго бежала и так запыхалась, что не хватило воздуха. – Мне осталось уже мало, поэтому я должна тебе признаться.

– Ну что ты такое плетешь?!

– Я знаю, что говорю. Раньше перед вечностью исповедовались у батюшки, просили отпустить грехи, и становилось на душе легче. Все изменилось. Попов прогнали, церкви развалили, а я не могу уйти, не освободив душу от нестерпимого груза.

Ольга начала задыхаться, и Варя хотела принести ей воду.

– Не надо! – прозвучало приказом. – Сядь!

Варя покорно присела. Услышанное пугало ее, в душу проникло плохое предчувствие.

– Это я виновата в смерти Олеси, – услышала Варя сквозь хрипы, которые со свистом начали вырываться из груди сестры.

– Не обвиняй себя – ты хотела как лучше.

– Нет, ты ничего не знаешь. – Ольга отдышалась и продолжила: – Как-то среди ночи прибежала ко мне заплаканная Олеся. Я пустила ее в хату, и она рассказала, что Осип упрекал ее в том, что она не беременеет. Он и раньше ей такое закидывал, но той ночью он потащил Олесю в свою пьяную компанию. При посторонних он называл ее пустоцветом, пустой бочкой и еще как-то. Тогда Ганька сказала: «Пусть Семен ей ребенка сделает, если ты сам не можешь». Они все вместе раздели Олесю, которая упиралась и плакала. Осип развел ей ноги на всеобщий обзор, они все смеялись и заглядывали туда: «Почему же там пусто?» Над моей девочкой совершили надругательство все по очереди. Дали ей одеться, а потом Ганька развела ноги, и Осип при Олесе полез на нее.

– О господи! – вздохнула Варя. – Бедный ребенок!

– Моя дочка прибежала ко мне и сказала, что не вернется в ту семью. Она хотела, чтобы я ее защитила, а я… Я отослала ее назад, сказав, что мужей надо научиться прощать, что они все жеребцы и нужно с этим смириться, как смирилась я когда-то, узнав об измене ее отца. Олеся ушла и… Моя бедная доченька! Я не думала, что она сможет такое…

– Оля… – Варя тщательно подбирала слова утешения, но не смогла их найти.

– Не надо, – остановила ее Ольга. – Я виновата в ее смерти, и нет мне прощения.

– Не рви себе душу, – сказала Варя, – Олесю уже не вернешь. Ничего нельзя изменить.

– Жаль. Если бы можно было…

– Тебе нужно успокоиться, выпить водички.

– Водички?! – На перекошенном от боли лице промелькнула ироничная улыбка. – Если бы ты знала правду, то не водичку бы мне предлагала, а расплавленную смолу. Я заслужила такое наказание. Недаром я напоролась на гвоздь именно из отцовской риги. Это была месть. Ничто в жизни не происходит просто так. Отец мне отомстил и правильно сделал. – Ольга прикрыла глаза, и Варя подумала, что сестра бредит. Однако женщина открыла глаза и продолжила: – Есть еще один на мне грех. Очень большой грех.

– Все мы грешны.

– Не перебивай. Мое время истекает.

К хрипам в ее груди прибавились какое-то бульканье и свист. Было заметно, что каждое слово дается ей с болью, поэтому Варя замолчала.

– Помнишь, как мои дети слегли от недоедания? Именно тогда Василий собрался идти в торгсин. План в моей голове возник сразу, когда я была у тебя, потому и так настаивала, чтобы твой муж пошел именно той дорогой, которую показала когда-то Одарка. Я не думала больше ни о чем, кроме того, что золото может спасти детей от голодной смерти. Я уговорила своего Ивана согласиться с моим предложением. Мы взяли топор и вышли в тот вечер раньше Василия. Мы спрятались за скалой неподалеку от колодца Данилы. Согласно моему плану, Иван должен был ударить топором Василия, когда тот начнет доставать воду из колодца. – У Вари зашумело в голове, все вокруг закачалось. Она что-то хотела сказать, но слова застряли в горле. Нужно было дослушать до конца. – Иван… Он всегда был тряпкой. Его только хватило на то, чтобы сделать ребенка безумной Уляниде. Там, в засаде, его начало трясти как осиновый лист. Я забрала топор… Когда Василий упал на землю, я быстро начала обыскивать его карманы… Но внезапно услышала почти рядом человеческие шаги.

Варя затаила дыхание. В груди от наплыва безумного волнения билось сердце, как птичка в сетке.

– Не вставая, я заползла за колодец… Когда мужчина подошел, я выскочила из засады и со всего размаха ударила топором…

Ольга задыхалась. Она схватила глоток воздуха, продолжила исповедь.

– Меня всегда преследовали глаза отца. Это было лишь мгновение, когда мы встретились взглядами. Его глаза смотрели на меня не так испуганно, как удивленно… Я даже не знаю, успел ли он сказать «Ты?!», или мне показалось, или то вскрикнул его взгляд. Да! Я ударила его топором. Не смотри на меня, мне больно. Нет, я не прошу у тебя прощения, знаю – не простишь.

– Как? – выдавила из себя потрясенная Варя. – Как ты могла?! Нашего папу? Он любил нас…

– До сих пор я вижу отцовские глаза, удивленные, расширенные от неожиданности или испуга… Они преследуют меня повсюду, где бы я ни была. Я знаю, что скоро с ним встречусь… Как мне быть? Я не могу уйти, не попросив у него прощения, – слышалось сквозь хрипы.

– Как ты могла? И за что? За золото и серебряные ложки нашего папу…

– Разве я знала, что отец пойдет с Василием? Я спасала своих и твоих детей от голодной смерти.

– Смерть ради жизни?

– Я же с тобой поделилась и картофелем, и очистками для посадки, и мукой, и зерном.

– Выходит, ты картофельные очистки не находила в чужом подвале? И зерно не было украдено в колхозе?

– Глупенькая, наивная младшая дочка Черножукова! – произнесла Ольга почти отчетливо. – Ты поверила, что можно украсть столько зерна? Мы с Иваном выгодно все обменяли. Столько было всего, что едва довезли домой все то добро на тележке. Я тебя не обделила, детей спас тот хлеб.

– Какой хлеб? – сказала Варя сквозь слезы, горохом покатившиеся по щекам. – Хлеб на крови?! Я с детьми ела хлеб с кровью своего отца?!

– Сходи на его могилу, – попросила сестра, – попроси за меня прощения.

– Где она? – глухо и холодно спросила Варя.

– За колодцем есть небольшая скала. Там мы их закопали. Слева лежит отец, справа – Василий.

– Как мне найти могилу?

– Я позаботилась, чтобы звери не разрыли… Мы обложили ее камнями. Сразу за скалой. Спеши, не теряй времени. – Ольга опять прикрыла глаза, в груди сильно захрипело. – Видишь, отец сердится на меня – я проколола ногу, наступив на доску из его риги. Он мстит мне…

– Папа не такой, как… – Варя хотела сказать «как ты», но не смогла. – Он так нас любил…

– Знаю… Поторопись…

Варя поднялась. Ватные ноги не слушались, голова кружилась. Она была потрясена услышанным и, невзирая ни на что, не могла оставить сестру одну в таком состоянии.

– Иди уже! – будто прочитав ее мысли, сказала Ольга. – Проси у него прощения на коленях. Жаль, что Василька нет дома. Так хочется его в последний раз увидеть!..

Глава 92

Варя нашла Андрея на работе, когда он чистил конюшни.

– Что случилось? – встревожился он, увидев взволнованную и бледную Варю.

– Ты можешь попросить у председателя лошадь и подводу? – сразу же спросила.

– Могу. Когда?

– Сейчас! Немедленно! Отпросись с работы, пожалуйста! – попросила она. – Нужно поехать в одно место. Только не спрашивай у меня ничего. Хорошо? Я потом все объясню…

– Ладно, – согласился Андрей.

Подвода остановилась неподалеку от колодца, который назвали Даниловым. Варя хорошо помнила это место, хотя была здесь зимой. Она ссадила с телеги непоседливую Маргаритку, подала Сашка Андрею.

– Погуляйте, не ходите за мной, – попросила Варя. – Ждите здесь.

Она сразу заметила за скалой небольшой одинокий горб, вымощенный камнями. Варя подошла к могиле, опустилась на землю. Слезы, боль, отчаяние – все, что накипело за последнее время, вырвалось из ее души наружу. Она упала на могилу, обняла руками, долго плакала, тужила, выла, разговаривала с отцом. Когда горе вылилось слезами, Варя поднялась не сразу. Она лежала на могильных камнях, слыша, что отец почувствовал ее боль. Через нагретые солнцем камни отец вбирал в себя боль любимой дочки, своей Ласточки. На душе стало легче, будто оттуда вытащили тяжелый камень неведения, который так долго сжимал грудь. Солнце осушило мокрое лицо, и шалун-ветер играл ее светлыми пушистыми волосами.

– Папуля, – сказала Варя, поднявшись, – пожалуйста, прости Олю. Она не знала, что творит, ее ослепило отчаяние. Я знаю, что ты любил и ее, и Михаила, и меня. Прости нас всех.

Она прислушивалась к своему сердцу и почувствовала, что отец простил всех своих детей.

– Спасибо тебе! – Варя поклонилась. Отходя от одинокой могилы, она подумала, что надо как можно быстрее установить два креста, слева – отцу, справа – Василию.

Варя подошла к колодцу, села на скамью. По пути шли два человека. Когда человеческие фигуры приблизились, Варя узнала в них кобзаря Данилу и Василька. Мальчик обрадовался, увидев родную тетю, поздоровался.

– Кто из наших остался? – спросил он по-взрослому.

– Братики.

– Мама?..

– Очень плохая… Ты понимаешь, о чем я, – сказала Варя. – Думаю, успеешь застать ее живой.

Василько пошел к подводе, а Данила сел рядом.

– Ты Черножукова? Да? – спросил он.

– Да! Я – Варя Черножукова, младшая дочка Павла Серафимовича.

– Как он?

– Думаю, что ему хорошо на небесах.

– Эх, жизнь! – вздохнул старик. – Голос у тебя печальный. Спою тебе, может, развлеку, – сказал он, доставая бандуру. – Инструмент долго молчал, устал от молчанки, а песен новых ой сколько народ сложил!

Кобзарь коснулся ногтями струн, бандура ожила, будто проснулась от долгого сна. Ослабевшим, но уверенным голосом Данила запел:

Я сегодня что-то очень грущу,

О той воле казацкой вспомнил.

И о славе ее не забуду,

Что когда-то я, словно сокол, летал,

Защищал Украину родную,

Не боялся я злых татар.

Тогда слава обо мне гремела

И не смел нас трогать янычар.

А теперь все прошло, все минуло,

Черная туча вокруг облегла.

И, на горе сынам Украины,

Лихая судьбина в гости пришла.

Забирают детей Украины,

Засылают в далекую Сибирь,

Чтоб не слышали, как плачет Украина,

И не смели возвращаться оттуда.

Данила умолк, вместе с ним затихла бандура.

– Идите к подводе, – обратилась к нему Варя. – Подъедете с нами в село.

Варя вскинула глаза, посмотрела на небо. Издалека донеслось курлыканье журавлей. Варя вспомнила рассказ бабушки о том, что они начинают улетать на Куприяна. Было тринадцатое сентября, Куприянов день. И вдруг она заметила среди бездонной сини неба журавлиный ключ. Большие птицы синевато-серого цвета казались почти белыми на фоне василькового неба. Птицы, выстроившись ключом, летели плавно, делая взмахи крыльев в определенном ритме. Они медленно опускали обрамленные на концах черным сильные крылья и резко поднимали их вверх. Журавли в полете держали вытянутыми ноги и голову с длинным клювом. И вдруг Варя поняла, что красивые птицы своими клювами, как невидимыми нитями, сшивают расколотое небо. Она почувствовала это сердцем и душой, как учила ее Улянида. И с каждым взмахом крыльев затягиваются небесные раны. Они еще кровили, потому что даже небо не смогло вынести столько боли, какая выпала на долю людей. Измученная земля еще стонала и принимала тела невинно загубленных людей, деток-ангелочков, но на ней уже колосились пшеницей поля, засеянные теми, кто остался. И сердце Вари постепенно наполнялось живительной силой, жаждой и любовью ко всему живому. Она еще не ведала, как сложится ее дальнейшая жизнь, потому что оставались налоги, хотя и значительно меньшие. Но знала, что земля, словно искупая свою вину перед людьми, отблагодарила щедрым урожаем.

Варя не знала, что Павел добрался до Сталино, но его там поймали и арестовали на шесть лет. Она еще не знала, что он вернется в село за своей семьей, которой уже не было. Но знала, что в село приехали первые поселенцы из России и заняли пустые дома.

Варя не знала, что на одном из холмов, который назывался Голгофой, в построенной монахами деревянной церкви были поселены двести семьдесят пять женщин-людоедок и даже десятилетние девочки. Среди них была Улянида, добрая, смешная, прозорливая, которая видела будущее, но так и не поняла, что с ней случилось, хотя прожила еще год. Однако Варя знала, что все ее предсказания сбылись.

Варя не знала и не могла знать, что Кузьма Петрович Щербак погибнет в Соловецком лагере, при входе в который на железных вратах красовалась надпись «Железной рукой загоним человечество к счастью», а у его жены Марии не выдержит сердце от допросов в НКВД. Но Варя знала, что Щербака еще долго будут с благодарностью вспоминать те, чьи жизни спасли продукты, розданные мужчиной.

Варя не знала, что Федора Черножукова и его жену Оксану догонят пули при попытке бегства.

Варя не знала, что в смерти Михаила не было вины отца, но знала: до самого конца будет упрекать себя, что не угостила бабушку перед смертью варениками.

Варя не могла знать, что сын Одарки станет летчиком и всю жизнь будет пытаться найти хотя бы какой-то след матери, но безуспешно.

Оксанка закончит медицинский институт и получит направление в Подкопаевку, однако Варя не узнает в молодом приятном враче дочку сестры Ольги.

Она еще не знала, что видит старого Данилу в последний раз. В декабре тридцать четвертого года он будет выступать в Харькове, в Оперном театре, среди таких, как он, бандуристов и лирников, на Съезде народных певцов Советской Украины. Несчастных слепцов под предлогом поездки в Москву погрузят в эшелоны, но темной ночью вывезут в лесополосу на околице Казачьей Лопани, и отряд особого отдела НКВД УССР расстреляет их всех, даже мальчиков, засыплет тела известью, а освященная бандура Данилы сгорит вместе с другими инструментами.

Варя не знала, что минует много лет, прежде чем слово «голод» люди смогут произносить вслух. А когда опомнятся и начнут считать погибших от голода, определить их точное количество будет уже невозможно. Когда-то скажут, что весной тридцать третьего года ежесуточно умирало приблизительно 25 000 украинцев, но Варя знала, что никогда ее память не покинет маленькая Сонечка и женская черная коса, свисавшая с телеги смерти.

Но сейчас Варя чувствовала сердцем, что самое страшное позади. Она узнала цену жизни, которая может быть лишь в одном крошечном зернышке, поэтому всю жизнь будет бережно относиться к каждой хлебной крошке и никогда не пройдет спокойно мимо брошенного на землю кусочка хлеба.

В ее измученную душу вливалось что-то щемящее, радостное, до боли желанное и выстраданное. Варя еще не знала, что это такое, но была уверена: только любовь помогла ей пережить все кошмары.

Журавлиный клин исчез за горизонтом. Варя поднялась, взяла белую косыночку, пошла к подводе. И вдруг она увидела, как Андрей отпустил Сашка и мальчик сделал первый самостоятельный шаг. Ножки у малыша задрожали, он испугался, хотел сесть, осмотрелся и, заметив улыбающуюся маму, выпрямил тоненькие ножки и пошел!

– Мама, смотри, киса! – Маргаритка несла в руках маленького котеночка.

– Откуда он взялся? – удивленно спросил Андрей.

– Это Маша? – спросила девочка.

– Нет, это не она.

– Это – Маша! – утвердительно сказала Маргаритка. – Можно ее забрать?

– Можно, – улыбнулась Варя.

Андрей подошел к Варе, посмотрел на нее с нескрываемой любовью.

– Варя, как ты? – мягко спросил. Так мог говорить только он.

Варя посмотрела ему прямо в глаза с нежной улыбкой.

– Почему стоишь? – спросила она, подойдя к Андрею так близко, что волосы, которыми играл ветерок, коснулись его лица. – Иди к своей доченьке, возьми ее на руки.

Он не верил тому, что услышал. Так и стоял, затаив дыхание, пока Варя не повторила:

– Да-да! Тебе не послышалось! Идем домой, Андрейка!

Андрей обнял Варю, прижал ее к себе. Она так мечтала об этой минуте, столько припасла теплых слов, но все они растворились в чуткости и нежности, окутавших ее теплом. Андрей спрятал лицо в ее пышных волосах, пахнувших ромашками. Варя не видела его слез, но почувствовала, как вздрагивает тело любимого от приглушенного мужского плача.

Ноябрь 2013 года

Примечания

1

Герта Мюллер (род. в 1953 г.) – немецкая поэтесса и писательница, общественный деятель, художник. Лауреат Нобелевской премии по литературе 2009 года с формулировкой «с сосредоточенностью в поэзии и искренностью в прозе описывает жизнь обездоленных». (Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.)

2

Улас Самчук (1905–1987) – прозаик, журналист и публицист, видный деятель украинской диаспоры.

3

Этот инструмент называют и кобзой, и бандурой. (Примеч. авт.)

4

Одклинщина – кобзарский ритуал благословения на самостоятельную работу (разрешение «ходить по миру» на определенной территории и не больше одного года). (Примеч. авт.)

5

Вызвилка – кобзарский ритуал, дающий равные права (право голоса, свободного передвижения «на все четыре стороны», право иметь своих учеников и др.). (Примеч. авт.)

6

Цифра в керосиновых лампах означает ширину фитиля и измеряется в линиях (1/12 дюйма), указывающих на мощность лампы. (Примеч. авт.)

7

Государственное политическое управление. (Примеч. авт.)

8

Инструмент в виде буквы «А» высотой 1,37 см и шириной 2 м для измерения расстояния на местности. (Примеч. авт.)

9

Перед рассветом Иванова дня, 7 июля, согласно поверью, следует пройтись по утренней росе, чтобы избавиться от болезней и стать красивой. (Примеч. авт.)

10

Нагревательный керосиновый прибор с фитилем. (Примеч. авт.)

11

Керосинка (здесь) – сосуд для хранения керосина. (Примеч. авт.)

12

Союз освобождения Украины. (Примеч. авт.)

13

Сталино – теперь город Донецк. (Примеч. авт.)

14

Отава – трава, которая растет на месте скошенной. (Примеч. авт.)

15

Всероссийский центральный исполнительный комитет (ВЦИК) – высший законодательный, распорядительный и контролирующий орган государственной власти Российской Советской Федеративной Социалистической Республики в 1917–1937 гг. (Примеч. авт.)

16

Совет народных комиссаров (СНК СССР) – исполнительный и распорядительный орган государственной власти Союза Советских Социалистических Республик. (Примеч. авт.)

17

Сотня – здание сельсовета (устар.). (Примеч. авт.)

18

Печные лопаты – деревянные лопаты для подачи в печь хлеба, который должен испечься. (Примеч. авт.)

19

Двадцатипятитысячники – рабочие (около 25 тыс.), мобилизованные в 1929 г. коммунистической партией для работы на селе во время сплошной коллективизации в СССР, возглавляли колхозы, сельсоветы, машинно-тракторные станции, занимали другие руководящие должности. В села Украины выехало около 8 тыс., из них почти 2 тыс. – из России. (Примеч. авт.)

20

Комитеты бедноты, комбеды – органы советской власти на селе в период «военного коммунизма» в 1918–1919 гг. Быков по старой памяти называет так комнезамы (см. ниже).

21

Соловки – Соловецкие острова в Белом море, место ссылки репрессированных граждан СССР. (Примеч. авт.)

22

Комнезамы – комiтети незаможних селян (укр.), органы советской власти на селе в Украине в 1920—1930-х годах. Занимались принудительной коллективизацией в сотрудничестве с карательными органами.

23

Здесь: менструация. (Примеч. авт.)

24

Торгсин – всесоюзное объединение для торговли с иностранцами, было создано для приема у населения золота, серебра, нагрудных крестов, наград, украшений и т. д. (Примеч. авт.)

25

«Пастись» – так говорили, когда обессиленные люди ложились на землю и ели траву. (Примеч. авт.)

Content

Светлана Талан
Расколотое небо

Филиал ада на земле

Часть первая. Черножуковы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть вторая. Время размышлений

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть третья. Паутина

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Часть четвертая. Петля

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Часть пятая. Перевернутый мир

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Часть шестая. Черные тучи над селом

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Часть седьмая. Небо одно на всех

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Часть восьмая. Когда день – это год

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Глава 87

Часть девятая. Хлеб на крови

Глава 88

Глава 89

Глава 90

Глава 91

Глава 92

Примечания