Райли Редгейт

7 способов соврать

First published in the English language in 2016 by Amulet Books, an imprint of Harry N. Abrams, Incorporated, New York.

ORIGINAL ENGLISH TITLE: Seven Ways We Lie (All rights reserved in all countries by Harry N. Abrams, Inc.)

© Riley Redgate, 2016

© И. Новоселецкая, перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

Привет. Имя мне – Похоть.

Привет. Имя мне – Зависть.

Привет. Имя мне – Алчность.

Привет. Имя мне – Леность.

Привет. Имя мне – Чревоугодие.

Привет. Имя мне – Гнев.

Привет. Имя мне – Гордыня.

Школа города Паломы – по любым меркам – самая обычная. Здесь такие же, как и во всякой другой школе, группировки, предубеждения и сомнительная еда в столовой. И, как и во всякой другой школе, здесь каждому ученику есть что скрывать, буквально каждому, начиная с Кэт, драматической актрисы, которая утратила доверие к людям и теперь изливает свою боль на сцене, до Валентина, гениального неврастеника, спровоцировавшего скандал.

Когда тот скандал разразился и по школе поползли слухи о романе между педагогом и кем-то из учащихся, все принялись искать виноватых. В эпицентре оказалось семь человек, никак между собой не связанных. С того дня их жизнь изменилась безвозвратно.

НОЭЛЬ посвящаются истории, нами сочиненные, истории, нами пережитые, и все супергерои в этих историях

Оливия Скотт

– Ну вот, – говорю я, – либо печка перегрелась, либо мы спустились прямо в ад.

– По-моему, и то и другое, – отвечает Джунипер. – Собрания, вечные муки… один черт.

– Это уж точно. – Я вытираю с лица пот. Кажется, как будто все тело плавится. – Господи, какой кошмар!

Справа от нас непрерывным потоком движутся ученики. Они заполняют душный актовый зал, занимая места перед нами. Джунипер завязывает на затылке волосы. Опрятная, ни чуточки не вспотевшая, она похожа на одну из воздушных девиц, рекламирующих дезодоранты, которые порхают на белом фоне, обдуваемые сценическим вентилятором. Я привыкла видеть ее такой. Джунипер из тех красавиц, которые нам, простым смертным, кажутся недосягаемыми. У нее серые глаза, строгий взгляд; светлые волосы зачесаны назад; на щеках едва заметный румянец. Всем своим обликом она излучает предельную собранность. Всегда такой была.

Мое внимание привлекают странные звуки с противоположного конца прохода – то ли кто-то горло дерет, то ли кошку душат. Я поворачиваюсь на шум и перехватываю взгляд Андреа Силверстайн – тяжелый взгляд, который мог бы придавить к земле.

– О боже, этого еще не хватало, – бурчу я, съеживаясь на стуле.

– Не обращай на нее внимания.

– Пытаюсь, Джуни.

Вот объясните, почему каждый считает себя вправе совать нос в то, что называется «личная жизнь», – в мою личную жизнь? Взять хотя бы сегодня. В коридоре двое прожигали меня убийственным взглядом, кто-то шептался, стыдливо отводя глаза, и еще на чьем-то лице я прочла изумленное «Ба, да это же Оливия Скотт!». И вообще, почему меня все узнают?

Ладно еще Андреа на меня злится. Имеет право: я ведь встречаюсь с ее братом. А остальные пусть идут куда подальше.

Андреа не оставляет меня в покое; тогда Джунипер наклоняется вперед и холодно смотрит на нее. Андреа тут же отворачивается.

С Джунипер мы подружились еще в третьем классе, и мне до сих пор кажется, что она вот-вот вытащит откуда-нибудь волшебную палочку, которая у нее наверняка есть. Джунипер всегда держится с величавым спокойствием, чем невольно притягивает окружающих. Стоит ей заговорить, и она уже в центре внимания: ее слушают затаив дыхание. Прежде чем что-то сказать, Джуни тщательно обдумывает каждое предложение, анализирует его, чтобы ее речь звучала безупречно.

– Черт. Ты видишь Клэр? – спрашиваю я, рыская взглядом по залу. – Я обещала найти ее.

Но в толпе, окрашенной сиянием флуоресцентных ламп в тошнотворный зеленоватый цвет, рыжие волосы Клэр, как обычно, не отсвечивают.

– Может, она решила забить, – высказывает предположение Джунипер, криво усмехаясь.

Я фыркаю, причем так смачно, что чуть мозг не лопается. Наверное, что-то в лесу сдохло, раз Клэр решила пропустить школьное мероприятие.

Последний раз окинув взглядом актовый зал, я прекращаю поиски. В сердце закрадывается тревога. Одному богу известно, сколько человек не пришло сегодня на общешкольное собрание, но свободных мест полно, и одно из них, невольно думаю я, должна занимать моя сестра.

Нам несколько раз звонили домой по поводу того, что она прогуливает занятия. Скучнейший голос уведомлял: «Сообщение из школы округа Рипаблик. Доводим до вашего сведения, что сегодня Катрина Скотт пропустила несколько уроков. Просим в течение трех дней представить объяснительную записку».

Эти сообщения ставят меня в тупик. Чем занимается Кэт, когда прогуливает школу? Машины у нее нет и друзей, с которыми она могла бы зависать вместо занятий, насколько мне известно, – тоже. Впрочем, в последнее время я мало общаюсь с сестрой: складывается впечатление, что она стремится сделать все, чтобы вычеркнуть меня из своей жизни. Если так будет продолжаться, придется остерегаться снайперов.

Свет в зале тускнеет, двери со стуком закрываются. Учителя встают на страже по обе стороны от выхода, словно собираются предотвратить мятеж. На сцену поднимается директор Тернер, и ее озаряют огни.

Трибуна, микрофон, прочее – все это красиво, конечно, но Эне Тернер все это не нужно. Наша директриса – в прошлом военный летчик, лет тридцати пяти, в жемчугах, со свирепым взглядом сторожевой собаки и столь же свирепым лающим голосом. Каждый раз, когда она открывает рот, вокруг у всех, кому еще нет двадцати, начинается приступ паники.

Директриса кашлянула, прочищая горло, и в актовом зале мгновенно воцарилась тишина.

– Добрый день, – обращается она к аудитории.

Как ни странно, выглядит она расстроенной. Я говорю «как ни странно», потому что обычно лицо у Тернер каменное: она уже давно убедила всю школу, что не способна на проявление каких-либо чувств.

Эна Тернер кладет руки перед собой на кафедру, переплетает пальцы.

– Преподаватели и учащиеся, я пригласила вас на это собрание, чтобы обсудить серьезную проблему, с которой столкнулась администрация школы.

– Ого, похоже, будет интересно, – шепчу я Джунипер, потирая руки. – Думаешь, они поймали того, кто гадит в старом крыле на третьем этаже?

Джунипер улыбается, и тут Тернер произносит:

– Нам стало известно, что у одного из преподавателей старших классов роман с кем-то из учащихся.

Я тупо моргаю, с трудом осмысливая услышанное.

Искоса смотрю на Джунипер. Та разинула рот. Вокруг нас поднимается ропот. Директор Тернер снова прокашливается, но на этот раз гомон не смолкает. Видимо, смирившись с беспорядком, она продолжает:

– На наш сайт поступило анонимное сообщение. Фамилии не указаны, но к подобным обвинениям мы относимся крайне серьезно. Если вы что-то об этом знаете, прошу сообщить мне или школьному методисту. А пока мы разослали письма вашим родителям. Они получат их в течение двух-трех дней. – Гомон усиливается. Директриса повышает голос. – Мы намерены расследовать это дело с предельной открытостью. Мы можем во всем разобраться и в ближайшее время обязательно это сделаем.

Я складываю руки на груди, оглядываюсь по сторонам. Море лиц, и на каждом потрясение, тревога либо волнение. Можно было бы спросить, с чего вдруг скандальные отношения между учителем и кем-то из учащихся посеяли смуту в школьных рядах, но я-то знаю, что мои одноклассники начинают гудеть, как потревоженный улей, услышав даже об обычных романах, между сверстниками.

Тернер смахивает со лба капли пота – наверное, даже на нее жара действует – и опускает взгляд на свои записи.

– Даже такие, еще не получившие подтверждения, заявления, безусловно, вселяют тревогу, и, кроме того, они служат напоминанием о том, что безопасность учеников нашей школы для нас важнее всего. Сегодня мы собрались здесь для того, чтобы еще раз вспомнить правила поведения. По моей просьбе мистер Гарсия подготовил небольшую презентацию о том, как пресекать нежелательное внимание сексуального характера.

Тернер кивает в сторону кулис. Мистер Гарсия, наш учитель английского языка и литературы, выкатывает диапроектор – симпатичный раритет середины 1990-х – и кладет на отражатель слайд. Гарсия помешан на старье, что вызывает недоумение, а еще чаще раздражение. Ну правда, кто теперь ностальгирует по диапроекторам?

Тернер спускается со сцены, и Гарсия начинает лекцию. Чем дольше он говорит, тем бессмысленнее становится его речь. Подобную чушь я регулярно слышу и вижу в новостях, причем виновниками скандала почему-то всегда выступают какой-нибудь чокнутый учитель физкультуры и забеременевшая от него пятнадцатилетняя школьница. При мысли о том, что наши учителя физкультуры могут кого-то обрюхатить, я испытываю рвотный позыв: им обоим, по-моему, не меньше шестидесяти пяти. Тем более глупо рассматривать эту ситуацию с точки зрения самих учениц. Какая девчонка моего возраста вляпается в такое? Все же понимают: если твое имя всплывет, позора не оберешься.

У нас есть несколько относительно молодых учителей, с которыми можно было бы – так, с натяжкой – завести роман. Я постоянно замечаю, как парни пускают слюни, глядя на преподавателя экономики, доктора Мейерс: ей лет двадцать пять, она невысокая и у нее отличная фигура. Учитель математики, мистер Эндрюс, привлекает некоторых своей вампирской бледностью. И мистер Гарсия, безусловно, сексуален. Правда, он не в моем вкусе. Я на девяносто процентов уверена, что он гей, – во всяком случае, о Меркуцио[1] мистер Гарсия говорит с придыханием.

Но представить, чтобы один из них запал на кого-то из учащихся, трудно. Девчонки иногда строят глазки Эндрюсу или Гарсии, но те, если и замечают это, вида не подают. А доктор Мейерс в прошлом году отправила одного из парней на ковер к директору за то, что тот посмел ляпнуть: «Сегодня вы потрясающе сексапильны, док». Что ж, честь ей и хвала.

Через полчаса власти предержащие выпускают нас из парилки актового зала. Мы выходим на улицу. Холодный ноябрьский воздух обжигает ноздри. Послеполуденное солнце слепит. Я даже засомневалась, что собрание, на котором мы сейчас присутствовали, было на самом деле. Может, это была галлюцинация, вызванная жарой в зале. Мы с Джунипер спускаемся по холму к стоянке для одиннадцатиклассников. У подруги вид такой же обалделый, как и у меня.

– Девчонки, привет! – выводит нас из ступора чей-то голос.

Мы останавливаемся у самой парковки, в нескольких шагах от «мерседеса» Джунипер. К нам подбегает Клэр. Сегодня у нее тренировка по теннису, поэтому она собрала свои курчавые рыжие волосы в толстый хвост. Клэр пихает меня локтем:

– Мне было скучно без вас на собрании, леди.

– А я тебя высматривала, как и обещала, – отвечаю я, – но не увидела. В зал набилось не меньше тысячи человек.

– Что верно, то верно. – Клэр кашлянула. – Куда намылились?

Черт. Голос ее полнится надеждой – значит, я что-то упустила.

– М-м… – Я бросаю панический взгляд на Джунипер. – Да мы… э-э-э…

– Никуда, – говорит Джунипер. – Хотим оставить вещи в машине перед заседанием.

Точно. Самоуправление учащихся. Мы с Джунипер пообещали Клэр, что будем баллотироваться в президенты класса, так что два претендента в списке кандидатов у нее уже точно есть.

У меня с этим куча проблем, о которых я помалкиваю, поскольку Клэр одержима идеей выборов. И все же в борьбе за президентское кресло я буду выглядеть настоящим посмешищем на фоне Джунипер. Джуни может попросить всю школу спрыгнуть с моста, и все только воскликнут: «Блестящая мысль! Как мы сами не додумались?!».

Джуни отпирает машину, мы бросаем сумки на заднее сиденье и втроем идем по траве. Впереди, в самом конце длинного зеленого газона высится, словно некий архитектурный франкенштейн, корпус, где учатся старшеклассники. Два года назад восточное крыло отремонтировали, и теперь оно – три этажа зеркального стекла и листовой стали – сверкает на солнце. Западное крыло – кирпичное, облезлое, шестидесятилетнее – торчит как жалкий нарост.

К школе мы подходим в молчании. Открывая дверь в восточное крыло, я говорю:

– Веселенькое было собрание.

– Не то слово, – соглашается Клэр. – С ума сойти.

– Ой, не начинай, а? – Морщусь я. – Ты у нас белее, чем Моби Дик.

Джунипер смеется. Клэр, покраснев, отбрасывает упавший на глаза рыжий завиток. Мы идем по длинному коридору, залитому послеполуденным солнцем. Свет отражается от шкафчиков, и они раздражают глаз сильнее, чем обычно: вверху – красные, внизу – зеленые. Цвета нашей школы. А также краски Рождества. Каждый год перед Рождеством кто-нибудь пририсовывает красный нос олененка Рудольфа львам на гербе школы.

– Нет, правда, – не унимается Клэр, толкая дверь, ведущую к лестнице, – когда они выяснят, кто спит с учителем…

– Понятное дело. – Я бегом поднимаюсь вслед за ней. – Конец этой истории мы узнаем лет через двенадцать.

Клэр с усмешкой смотрит на меня через плечо:

– Слушай, а это не ты?

Обидно – держу пари, полшколы думает, что это я, – но мне удается улыбнуться в ответ.

– Иди к черту.

– Ну хорошо, хорошо. – Она поднимает руки, показывая, что сдается. – Если честно, то это я. Я… и директор Тернер.

Джунипер у меня за спиной делает вид, что давится рвотой.

– Зачем, Клэр? – со стоном спрашиваю я. – Ты разбиваешь нам сердца.

Поднявшись на третий этаж, мы обходим толпы учеников, спешащих на занятия в разных кружках. Идем мимо кабинета информатики, где сидят за ноутбуками будущие программисты, мимо кабинета английского языка и литературы, где участники поэтического общества сидят в кругу с благоговейным выражением на лицах. Заходим в класс обществоведения. Там пусто.

– Прямо аншлаг, – иронизирую я.

– Три человека – это уже толпа, – возражает Клэр, посмотрев на часы. – Сегодня одни одиннадцатиклассники. А девчонка, что будет бороться за место секретаря, написала по электронке, что не сможет прийти. Однако есть еще парень, который тоже намерен баллотироваться в президенты, так что…

У меня сжалось сердце. Если помимо нас с Джуни всего один кандидат, это значительно снижает мои шансы уклониться от борьбы за президентское кресло, не оскорбив Клэр. И, учитывая ее гиперактивное чувство ответственности, успокоится она не скоро.

– Что за парень? – спрашивает Джуни, усаживаясь на пустой учительский стул.

Мистер Гуннар, должно быть, сейчас помогает с уборкой актового зала. Там, наверно, человек десять драят залитый потом пол.

Клэр расстегивает ранец. Порывшись в какой-то папке, она вытаскивает список кандидатов, где наверху стоит всего одно имя.

– Почерк у него ужасный, но, по-моему, Мэтт какой-то. Джексон, что ли?

– Я его знаю. – Джунипер приподнимает тонкую бровь. – Мы вместе делали одну работу по биологии. Точнее, я сама все сделала. У него самодисциплина хромает.

– Ой, подожди! – восклицаю я, вспомнив увальня, который вечно опаздывает на английский и от которого воняет марихуаной. – Высокий такой? Молчун? Острое лицо?

– Он самый, – подтверждает Джунипер.

– Да уж, – протянула я. – То что надо.

Клэр пытливо смотрит на меня:

– Что-то не так, Лив?

– Что? Да нет, все нормально, – пожимаю я плечами. – Просто… неплохо, конечно, оставить свой след в политической истории Канзаса, но я предпочла бы сойти с дистанции.

Клэр недовольно цокает языком, бросая на стол рюкзак.

– Да ну тебя. Не гони волну.

– Слушай, я же по-честному. Не знаю, как будет с Мэттом, но тебе любой скажет, что я Джунипер не соперница.

Мы обе смотрим на Джунипер. Та тактично помалкивает, крутясь на вращающемся стуле мистера Гуннара.

– Ну да, понимаю, у тебя дел по горло, – язвит Клэр.

– Это ты о чем?

– Ну как тебе сказать… Может, о твоем последнем завоевании? – Клэр приподнимает брови. – Дэн Силверстайн, кажется? О-о-очень любопытный выбор.

Я знаю, что она шутит, но я так устала оттого, что на меня таращились целый день.

– О-о-очень смешно, – в тон ей отвечаю я. – Правда, не припомню, чтобы я говорила тебе о…

– Я же не со зла. Но вот скажи, до прошлой субботы ты вообще подозревала о его существовании?

– Клэр, отстань от меня. – Я пытаюсь не обижаться. – Может, ты прекратишь читать мне мораль каждый раз, когда я с кем-нибудь знакомлюсь? Я прекрасно знаю, что в глазах окружающих я – шлюха, распоследняя потаскуха с острова Шлюх, но ты-то ведь должна быть на моей стороне.

– Не шуми. Во-первых, я просто прикалываюсь. Во-вторых, ни о каких сторонах речь не идет. – Она хмурится. – Хотя, если честно, не понимаю, зачем ты спишь со всеми подряд.

– Я не обязана отчитываться перед всем белым светом, – парирую я, безуспешно стараясь говорить невозмутимо.

– Постой, постой. Ты хочешь сказать, что это не моего ума дело? – Клэр распахивает голубые глаза. Обведенные золотым контуром, они похожи на два оконца в золоченых рамках, в которых видно освещенное солнцем море. – По-твоему, мне плевать на тебя и на тво… – Она показывает на мой живот.

– На что еще? На мою интимную жизнь? Ну давай сходим вместе в аптеку. Поможешь мне купить контрацептивы? Что-то я не замечала, чтобы ты или кто-то другой спешил поделиться подробностями своих интимных отношений.

– Я не посягаю на твою интимную жизнь, Оливия. – Клэр подбоченилась. – Ну хорошо. Хочешь начистоту? Ты парней меняешь как перчатки, чем дальше, тем чаще, и меня начинает беспокоить твое душевное состояние.

Миллион ядовитых ответов вертится у меня на языке – Клэр не из тех, кому плачутся в жилетку, – но огрызнуться я не успеваю, потому что вмешивается Джунипер.

– Девчонки, – говорит она, вскакивая. В ее обычно спокойном тоне сейчас сквозит раздражение. – Вы хоть сами себя слышите? Я не требую, чтобы вы извинились, но у вас получается какой-то тупой разговор. – Она складывает на груди руки. – Помолчите десять секунд и подумайте.

Я замираю. Обычно Джуни спокойнее относится к нашей грызне.

Пристыженные, мы с Клэр переглядываемся. Конечно, зря мы втягиваем Джуни в свои разборки, ведь у нее своих забот выше крыши. Она изучает кучу предметов по университетской программе, да еще и на скрипке играет. В декабре у нее концерт, к которому она должна подготовить безумное количество произведений Паганини. Два раза в год мы с Клэр ездим вместе с родителями Джуни в Канзас-Сити на ее выступления она играет в одном из концертных залов Университета Миссури. В этом сезоне программа у Джуни адская, все соки из нее выжимает.

Я утыкаюсь взглядом в свои кроссовки и, рассматривая махрящиеся концы шнурков, считаю до десяти. Когда снова поднимаю глаза, выражение лица Клэр уже смягчилось.

– Прости, – извиняется она. – Я не хотела доводить до ссоры.

Я вздыхаю. Во мне все еще кипит гнев. С каждым разом мне все труднее мириться с нападками Клэр и отделываться смехом. Клэр никогда особо не придерживалась принципа «Пусть Оливия спит с кем хочет!», но она стала в миллион раз хуже с мая месяца, когда Лукас – парень, с которым она встречалась более года, – ни с того ни с сего бросил ее. Что было странно, поскольку Лукас по всем признакам – вроде бы вполне порядочный человек. Но… в мире полно тайных сволочей. Кто бы мог подумать.

Клэр одна уже полгода и своими бесцеремонными замечаниями по поводу моих беспорядочных связей испытывает мое терпение, которое, видит бог, не беспредельно.

– Ты тоже прости, – с превеликим трудом выдавливаю я из себя. – У меня сегодня не самый хороший день.

– У меня тоже. – Проходит еще одна долгая секунда. Клэр стягивает с парты свой рюкзак. – Ладно. Некогда мне ждать этого парня. На занятия опоздаю. Потом напишу вам по электронке. – Она исподлобья бросает на меня настороженный взгляд. – Если ты…

Я вздыхаю, неохотно соглашаясь на компромисс:

– Я буду баллотироваться, если ты так настаиваешь.

– Спасибо.

Опустив голову, Клэр выходит из класса, как обычно, строевым шагом. Извиниться-то мы извинились, но наши отношения так и не наладились.

Джунипер, устало глядя на меня, садится на стол мистера Гуннара:

– Что между вами происходит в последнее время?

– Не знаю. Слушай, прости. Ты ведь не обязана нянчиться с нами.

– Да ладно, – пожимает она плечами. – Так что все-таки случилось?

– Ничего особенного. Просто… она вечно беспокоится, и я к этому привыкла. По-другому она…

– Конечно, не может.

– Да, натура у нее такая. Но в последнее время… даже не знаю… она слишком наседает, давит. Так и хочется ее послать: «Слушай, отвали, пожалуйста». Богом клянусь, порой она мнит себя моей матерью.

Последнее слово будто зависает в воздухе.

– Да уж. – Джунипер склоняет голову.

Ее белокурые волосы, снова распущенные, падают ей на лицо словно тонкие занавески, обрамляя глаза – две пронизывающие серые льдинки, – которые, как всегда, смотрят прямо в душу.

– Нет, правда. – Я складываю на груди руки и добавляю с негодованием: – Не хочу, чтобы Клэр заменяла мне кого-то. А она все никак не уймется.

– Ты ей это говорила?

– Нет. Она же изобразит изумление: Кто? Я? В общем, серьезного разговора не получится.

– Если хочешь, давай я с ней поговорю.

Я обдумываю ее предложение. Послать к Клэр Джунипер в качестве своего посредника? Это как-то по-детски.

– Не заморачивайся. Разберемся.

Джунипер задумчиво болтает ногами.

– Можно спросить?

– Валяй.

– Я не сомневаюсь в твоем здравомыслии, но мне любопытно: почему ты постоянно меняешь парней и никак ни на ком не остановишься?

Я пожимаю плечами:

– Может, потому, что мое тело принадлежит мне и я хочу сама распоряжаться своей судьбой.

Джунипер удивлена.

– А если без феминизма?

– Понимаешь, – смущенно улыбаясь, отвечаю я, – я не ищу ничего серьезного. Вряд ли в школьные годы я встречу любовь всей своей жизни… Так почему бы не поразвлекаться? Никаких страстей, никаких обязательств. – Эти слова слишком быстро слетают с моего языка. Я тряхнула головой. – Ну что, идем?

Джуни не лезет в душу. Она сползает со стола и идет вслед за мной. Мы торопливо спускаемся по лестнице и, минуя шкафчики, выходим на улицу. Всю дорогу Джуни молчит, и меня это устраивает.

Я снова и снова прокручиваю в голове наш разговор. Я люблю секс, привыкла сама принимать решения, мне нравятся идеи феминизма. Но я сплю с парнями не только из-за этого. Я просто люблю лежать в обнимку с парнем, склонив голову ему на плечо. Не хочу обижать никого из своих партнеров, но от этого я обычно получаю больше удовольствия, чем от секса.

Я не хочу копаться в причинах своего пристрастия. Это ведь все равно что осуждать себя, а меня и так уже все кому не лень обвиняют в «проституции», как многие «мягко» выражаются, и я не собираюсь показывать, что согласна с ними.

Мы идем по газону. На улице холодно, и я крепко обнимаю себя, чтобы хоть немного согреться. Пытаюсь забыть обиду на Клэр и отделаться от воспоминаний о маме. Зря я упомянула о ней в разговоре с Джунипер. Теперь она занимает мои мысли, никак не выходит из головы.

В это время года я всегда скучаю по маме. Сейчас, когда началась череда осенне-зимних праздников – Хэллоуин, День благодарения, Рождество, – я особенно усердно стараюсь не думать о ней. И на это уходит больше сил, чем обычно. Порой я даю волю воспоминаниям, сдуваю с них пыль, и они оживают. Я до сих пор вижу словно наяву, как мама изящными руками выгребает в миску тыквенные семечки. «Тыквенное нутро. У-у-уф, – вздыхает она. – Катрина, Оливия, юные смертные, помогите мне выпотрошить тыкву».

Теперь на праздники мы дом не украшаем. Папа ничего об этом не говорит, но мне кажется, без символов праздника ему спокойнее. И Кэт тоже молчит – правда, Кэт всегда молчит.

Джунипер отпирает автомобиль. Я усаживаюсь в пассажирское кресло, отодвигаю его, чтобы вытянуть ноги.

Джунипер давит на кнопку. Мотор урчит.

– Кэт-то домой не нужно подбросить?

– Нет, у нее сегодня драмкружок, – отвечаю я. – Ее кто-нибудь подвезет.

Моя сестра-двойняшка, должно быть, занимала «талантливую» часть материнского чрева. Хотя у меня развился талант сидеть в зале и аплодировать.

Машина трогается с места.

– О, наш соперник. – Джуни кивает в ту сторону парковки, где на крыше черного «камри» развалился высокий парень. – Вон там.

Я резко выпрямляюсь, чуть не ударившись головой о потолок. Узнаю́ Мэтта Джексона. Лежа на спине, он что-то пишет в своем телефоне. Прежде я никогда не приглядывалась к нему. У него заостренные черты лица, чем-то напоминающего лисью морду; рыжеватые волосы на кончиках выкрашены в огненно-красный цвет.

Автомобиль Джунипер подпрыгивает на «лежачем полицейском». Мэтт Джексон смотрит на нас с крыши своей машины. Я отворачиваюсь, но недостаточно быстро.

– Черт-черт-черт, – ругаюсь я. – Он смотрит прямо на меня. Заметил, как я на него пялилась.

– Не волнуйся, – успокаивает меня Джунипер. – Он ни за что не догадается, что мы готовим ему политическую смерть. – Она злобно хохочет.

– Ну да, – улыбаюсь я, – я всегда знала, что в тебе есть черты Джона Уилкса Бута[2].

– Джун Уилкс Бут, – поправляет она меня.

Со стоном я откидываюсь в кресле. Джунипер, довольная собой, включает радио. Акустическая система зажужжала, и из динамиков полилась мелодия одного из каприсов Паганини. Левой рукой с коротко подстриженными ногтями Джуни отстукивает ритм по рулевому колесу.

Когда мы выехали с парковки, неприятности этого дня отступили, остались в школе, так же как и коридоры с вощеными полами, обезображенные туалетные кабинки и ученики, которые считают, что вправе судить меня.

Кэт Скотт

За кулисами занавес пахнет пылью. Здесь легко забыться, утонув в темноте.

В глубине сцены перешептываются девушки, играющие моих дочерей. Их шепот привлекает мое внимание.

Сосредоточься, Кэт.

Я убираю за уши волосы, внимая каждому слову, что звучит на сцене. Эмили произносит монолог – рассуждает о своем месте в жизни.

Сосредоточься…

Шепот снова режет ухо, на этот раз сильнее. От гнева у меня чешутся ладони. Остальные тоже должны следить за действием, чтобы не пропустить свои реплики. Почему все относятся к постановке спустя рукава?

– …и я устала ждать, – говорит Эмили.

Мой выход.

Я появляюсь на сцене и полностью перевоплощаюсь.

Здесь, в слепящем свете, я слой за слоем снимаю с себя свое «я», как рыцарь – доспехи. Действую решительно, с желанием, с драйвом. Кэт Скотт теперь никто. Она исчезла. Если она и существовала, мне нет до нее никакого дела.

– Ты устала ждать? – восклицаю я.

Девушка напротив отступает на полшага. Она – не Эмили, уже нет. Теперь, когда я стою перед ней, она – Наталья Баженова: учитель математики, давшая моей героине обещание много лет назад. Она клялась, что увезет меня из захолустного русского городка, в котором я жила, определит в престижную школу и выпестует мой талант к математике. Между первым и вторым актами прошло много лет; мне уже тридцать семь лет. Я долго ждала, когда она спасет меня от моей убогой жизни, но все напрасно. Она забыла меня. А теперь вот посмела вернуться.

– Ты устала ждать, – повторяю я. – Ты, Наталья, бросившая меня в этом городишке? – Продираясь сквозь дебри сомнительного перевода, я подступаю к ней, сверлю ее взглядом. – Посмотри на меня. Посмотри, в кого я превратилась.

– Я смотрю на тебя, – отвечает она.

– Внимательнее смотри.

– Я вижу любящую мать, заботливую сестру. Я вижу…

– Ты ничего не видишь, – шепчу я. – Я теперь ничто. Неиспользованный потенциал. Пустое место!

Мой голос разносится по залу, докатываясь до последних рядов, а в ответ бумерангом рикошетит тишина. Мертвая, прекрасная тишина.

Теперь я говорю медленнее, смакуя горечь каждого слова:

– Я думала, ты станешь моим учителем. Ты говорила, что у меня блестящий ум, необыкновенные способности. Я думала, ты увезешь меня, научишь всему, но ты сбежала при первой же возможности. А теперь возвращаешься и заявляешь, что устала ждать? – Мой голос твердеет. – Ты – лицемерка.

– Прости, Фаина, – отвечает она.

Я знаю, что сейчас режиссер нас остановит.

– Стоп, – кричит с первого ряда мистер Гарсия.

Я выхожу из образа и, сгорбившись, опускаюсь на кухонный стул. Каждый мускул моего тела расслабляется.

Напряженная атмосфера драмы рассеивается, мне становится легче. Боже, русские – несчастные люди. Мы ставим пьесу под названием «Скрытое». Ее написал некий Григорий Веселовский на рубеже прошлого и нынешнего столетий. В конце произведения ни один из его героев не обретает счастья. Этот Григорий, наверное, какой-то садист.

Мистер Гарсия взбирается на сцену. Миссис Стилуотер, ведущей драмкружка, приходится заниматься организацией какой-то региональной конференции, поэтому осенний спектакль ставит Гарсия. Вообще-то он преподает английский и литературу, а не актерское мастерство, но мистер Гарсия знает, что делает.

Правда, ему, как я слышала, за это не платят. Безобразие, конечно, но я не жалуюсь. Иначе не было бы осенней постановки, а зачастую только репетиции и заставляют меня подниматься с постели.

Гарсия подбегает к моей партнерше:

– Эмили, понапористей, пожалуйста. Выразительнее демонстрируй свой страх. И сместись чуть вправо, а то мы теряем ту часть зрителей.

А теперь проблема звучания…

– И еще. Мне неприятно об этом говорить, но мы по-прежнему плохо слышим твои слова.

– Простите, – лепечет Эмили, она вот-вот расплачется.

Я поджимаю губы. Да уж, Эмили есть за что извиняться. Гарсия раз сто говорил ей об этом. Спектакль меньше чем через три недели, прямо перед каникулами по случаю Дня благодарения, и я уже побаиваюсь, что она попросту завалит свою роль.

– Не переживай, – успокаивает ее Гарсия. – Слышишь, Эмили? Не расстраивайся. Попозже займемся с тобой голосо-речевым тренингом, хорошо? – Он жестом подбадривает ее: не вешай нос! – Главное – доверять своему голосу. А в тебе уверенность есть.

Боже, до чего терпелив Гарсия! Я бы уже вся изоралась на половину состава, а он за пять недель репетиций ни разу не повысил голос.

Эмили кивает. У нее мышиного цвета волосы, которые вечно падают ей на глаза.

– Да, и вот еще что, – добавляет Гарсия, записывая что-то в блокноте, который он всегда таскает с собой. – Ты бы убирала назад волосы. А то у тебя вечно закрыт правый глаз.

Я вздыхаю, откидываясь на спинку стула. Это замечание он тоже ей делал. Не понимаю, почему нельзя следовать простейшим указаниям. Порой мне кажется, что только мы с Гарсией полностью выкладываемся.

Нет, я не считаю себя самой талантливой в труппе – остальные тоже все хороши, каждый по-своему. Но… даже не знаю. Такое впечатление, что им не нужна сцена, что они не испытывают потребности заполнить пространство эхом своих голосов и энергией слов.

– Кэт!

– Что? – Я поднимаю глаза.

Ко мне подходит Гарсия:

– Ты играешь великолепно. Но, по-моему, в этой сцене ты кое-что упускаешь. – Он кладет блокнот на стол. – Какую цель преследует твоя героиня в этой сцене? Чего она добивается от персонажа Эмили?

Это я осмыслила еще в сентябре, когда штудировала сценарий, и потому отвечаю без колебаний:

– Она хочет, чтобы Наталья извинилась.

Гарсия ерошит волосы. Взлохмаченный, в очках с толстой оправой, с щетиной, он похож на студента, которого мучает похмелье. В нашей школе Гарсия работает первый год, но он всегда невозмутим, на дом задает мало, в общем, по меркам многих, вполне сносный препод.

– Да, – соглашается Гарсия, – мотив извинения присутствует. Но не только. А что еще, по-твоему?

Я морщу лоб:

– Я абсолютно уверена, что суть в этом. Наталья разрушила жизнь моей героини, значит…

В глубине сцены раздается взрыв смеха. Раздражение, тлевшее во мне, вспыхнуло в груди ярким пламенем.

– Заткнулись бы вы там, а? – рявкаю я, резко поворачиваясь на стуле.

Смех мгновенно стихает.

В глазах Гарсии блеснуло удивление.

– Вообще-то, ты могла бы предоставить это мне. Хочешь – верь, хочешь – нет, но я тоже способен сказать: «Тишина за кулисами».

– Простите, – бормочу я.

– Не извиняйся. Просто не делай из этого привычки. – Гарсия смотрит на часы. – Ах, черт. Ладно. – Он быстро идет к краю сцены, спрыгивает и снова занимает свое место в первом ряду. – Итак, давайте отработаем еще один момент, пока не стукнуло пять. Сразу переходим к последней сцене.

Эмили, не до конца выучившая свою роль, бежит за сценарием. Поскольку в наличии у нас еще не весь реквизит, я пишу на воображаемой классной доске посреди сцены.

– Итак, – произносит Гарсия, когда Эмили бегом возвращается на место. – Концовка шестой сцены. Начинаем с фразы «Ну, что скажешь?». Как только будешь готова, Эмили.

Минута молчания. Потом Наталья Баженова обращается ко мне:

– Ну, что скажешь?

Я смотрю в пустоту, туда, где мои пальцы бегают по представляемой доске. Изучаю воображаемое равенство.

– Красиво, – отвечаю я. – Красивое равенство.

– Теперь понимаешь, почему мне пришлось уехать и возобновить исследование?

– Нет, не понимаю. Но равенство красивое.

Воображаемый мел выскальзывает из моих пальцев. Я оборачиваюсь. Щурюсь: сценический свет поставят не раньше, чем через две недели, поэтому лампы слепят.

Наталья подходит ко мне.

– Хочешь, покажу остальное? – спрашивает она.

Предложение настолько заманчиво, что у меня аж во рту пересохло.

– Я могла бы попробовать найти выход, – продолжает она. – Могла бы по возвращении переговорить с другими преподавателями о том, чтобы тебя взяли в университет. Могла бы…

– Мама! – окликают меня. Я поворачиваюсь. На сцене появляется девушка, играющая мою дочь. – Я все сделала, – докладывает она. – Ужин готов. И… мы все ждем тебя дома.

Я внимательно смотрю на свою «дочь»: в ярком сценическом освещении лицо у нее неестественно белое.

– Спасибо, родная, – машинально отвечаю я. Снова перевожу взгляд на Наталью. – Нет, – отказываюсь я. – Я не могу с тобой поехать.

– Но…

– Я не поеду, – обреченно повторяю я. Помедлив, иду за «дочерью». Наталья смотрит мне вслед.

– Занавес, – кричит Гарсия. – Великолепно. Всем спасибо.

Мы устроились на краю сцены. Остальные ребята болтают и шутят. Парень, играющий моего мужа, флиртует с Эмили, но та, похоже, об этом не догадывается. Я сижу в стороне, как можно дальше от девчонок, на которых накричала. Конечно, зря вспылила – я знаю, что призывать к порядку должен был Гарсия, но меня бесят те, кому не хватает элементарного такта соблюдать тишину на репетиции.

Гарсия просматривает записи, сделанные сегодня на репетиции.

– Кэт, – наконец говорит он, – что, по-твоему, означает концовка?

Все смотрят на меня, ослепляя, как прожекторы. Я пожимаю плечами и, ни на кого не глядя, отвечаю:

– Я проиграла. Моя героиня терпит поражение. Она пятнадцать лет сидела дома и ждала свою учительницу, а когда та приезжает – она уже растит ребенка, так что… Ей приходится отказаться от мечты. Она проиграла.

– Я так и знал, что ты так ответишь, – Гарсия что-то быстро записывает в своем блокноте. – И все-таки подумай еще. И про извинение в предыдущей сцене – тоже. Хорошо?

Я киваю, вполне довольная тем, что для меня в кои-то веки нашлись замечания. Обычно Гарсия много времени уделяет движению актеров на сцене и до характеристики героев дело не доходит.

Тем не менее его вопросы ставят меня в тупик. Что еще, кроме извинения, хочу я услышать от персонажа Эмили спустя полтора десятка лет? И, разумеется, пьеса заканчивается поражением моей героини. Ее мечта разбилась вдребезги, и ей приходится довольствоваться той жизнью, какой она никогда не хотела для себя.

Гарсия убирает блокнот к себе в портфель.

– Кэт, спасибо, что уже играешь без бумажки. Остальные, будьте добры, выучите к четвергу последние несколько сцен. Молодцы, хорошо поработали.

Я спрыгиваю со сцены, желая первой выскочить в боковую дверь. Бегу вниз по травянистому склону. Щурюсь, потому что в глаза мне бьют предзакатные лучи. Никак не привыкну, что солнце садится так рано. Часы переведены на зимнее время: теперь дневного света совсем мало. Хотя, может, это потому, что мы так долго торчим в школе.

Прохожу мимо пустого «мерседеса» Джунипер Киплинг – сияющего чужака среди обшарпанных джипов и грязных пикапов. Странно. Я думала, Джунипер повезла мою сестру домой.

На тротуаре я сую руки глубоко в карманы, настраиваясь на долгий путь пешком. До дома идти недалеко, километра три, но сейчас холодает с каждым днем. Скоро придется просить кого-нибудь, чтобы после репетиции меня подвозили. Как представлю, что нужно о чем-то болтать в машине, тоска берет.

Просто, с кем бы я ни говорила – неважно, на какую тему, – всегда выставляю себя полной дурой. Лучше б оставили меня все в покое – ради своего блага и моего. Стоит кому-то нарушить мое уединение, и меня охватывает паника, паника, паника. Я перестаю соображать, голова наполняется белым шумом, в мозгу происходит короткое замыкание. И с языка слетает одна лишь злая бредятина.

Куда легче жить по сценарию.

Мэтт Джексон

Прошел час, а я все еще, лежа на спине, думаю о ней, ее взгляде; вспоминаю, как она обратила на меня внимание.

Она посмотрела на меня. Эта мысль крутится, вращается, вертится в моей голове, словно вечный двигатель или галактика; мне самому это кажется невероятным, потому что я под кайфом.

Когда ты в состоянии наркотического опьянения, взгляды окружающих обычно не задевают, потому что – если только это не дрянной кайф и тебя не мучает паранойя – тех, кто на тебя пялится, ты воспринимаешь как жителей другой планеты, и это клево. Но даже не будь я под кайфом, взгляд Оливии Скотт меня все равно бы взволновал. На английском я сижу за ней через три ряда и весь урок таращусь на ее затылок, любуясь ее густыми, прямыми, гладкими, как шелк, волосами, – непонятно, как ей удается добиться такого эффекта. Она очень остроумная, а улыбка у нее такая лучезарная, что я вздрагиваю каждый раз, будто меня током ударило. Оливия Скотт великолепна.

Меня возбуждает ее звонкий смех, сексуальное тело, уверенные движения и сияющие голубые глаза. Интересно, почему она замечает только придурков вроде Дэна Силверстайна. Потом я осознаю, что, если бы она каким-то чудом обратила внимание на меня, я был бы очень смущен и не знал, как себя вести, ведь у нас нет общих друзей. Я даже не уверен в том, что мы с ней поладили бы. Кажется, Оливия из разряда тех полуботаников, которым вроде и плевать на школу, но учатся они хорошо. Непонятно, как такое может быть. То есть если ты не намерен слишком усердствовать, так хотя бы возьми на себя труд не усердствовать совсем, или я не прав?

Впрочем, откуда мне знать? Мы ведь с ней даже ни разу словом не перекинулись. Может, она совсем не такая, какой кажется.

И все же Оливия смотрела на меня, и я не в силах об этом не думать.

Я беру с крыши машины косяк, затягиваюсь, пускаю дым, облизываю кончик, катаю его на языке, зажимаю зубами. Негигиенично, конечно, тащить в рот то, что валялось черт-те где, но я позволял себе и не такое, и Берк, я знаю – тоже. Однажды он подобрал бычок с тротуара и закурил просто ради забавы, и не заболел, хотя я потом неделю твердил, что у него будет оральный герпес или еще какая зараза пристанет. Правда, у Берка крепкое здоровье.

Часы показывают пять. Из актового зала на холм хлынул поток чудиков, занимающихся в драмкружке. Одиночными струйками они растекаются по своим разбросанным тут и там машинам и уезжают.

Затягиваясь, я смотрю на облака. Окрашенные розовым, освещенные лучами закатного солнца, они стелются по небу воздушным шлейфом, чем-то напоминая пушистые сгустки ваты или кремовый зефир. С ума сойти, до чего они огромные, и еще более поразительно, что эти колоссы изменчивы; они никогда не будут такими, как сейчас. Едва они отяжелеют и изольются дождем, то тут же исчезнут, будто никогда и не плыли в вышине над моей головой. День уже почти прожит. Этот час идет, идет и уходит.

Я закрываю глаза, изгоняю из головы все мысли. На их месте появляются другие, как легкое дуновение ветерка, как перезвон колокольчиков. Вокруг меня вихрем кружат минуты; секунды угасающего солнца щиплют, кусают, колют, щекочут кожу. Боже, когда я в последний раз так классно тащился?

– Hola[3], Матео, – раздается знакомый голос, нарушая мою нирвану.

– No hablo[4] по-испански, – бурчу я, не разжимая век.

– Ну да, конечно, мистер Полумексиканец, – усмехается говорящий.

А я отвечаю:

– Ой, да ну тебя. Я на шестьсот процентов американец.

За такие слова мама бы меня убила, потому что это – Оскорбление Моего Культурного Наследия.

Я искоса поглядываю на Берка. В зареве заката да еще потому, что я смотрю на него, склонив голову, он похож на существо из фильмов ужасов: в носу, ухе и брови сверкает пирсинг; левую руку обвивает черно-фиолетовая татуировка, похожая на зияющую рану; а обесцвеченные волосы – благодаря гелю – стоят иглами.

– Привет, чувак, – говорю я, и Берк взбирается на багажник моей машины, а оттуда ко мне на крышу.

– Куришь, что ли, здесь? – кряхтит он.

– Да. Больше делать нечего. А ты? – спрашиваю я.

– Читал. Ждал, пока одна из моих скульптур остынет.

Он машет книгой. Если Берк не варит металлические скульптуры из выброшенных автомобильных колпаков и стальной арматуры, он читает, о чем народ даже не догадывается, потому что выглядит Берк как завзятый гангстер. На деле он – самый образованный человек в нашей школе, – не считая Валентина Симмонса, потому что об этом претенциозном козле я даже думать не хочу, – но об этом никто не знает, так как Берк умело скрывает свой блестящий интеллект.

Порой я готов поклясться, что Берк – пришелец с другой планеты. Он вполне нормальный парень, только вот, кроме меня, с ним никто не общается: не могут воспринимать его всерьез из-за внешности. Причем дело не только в татуировках, пирсинге и волосах, которые он каждую неделю красит в новый цвет, а еще и в нарядах. В лучшем случае они кажутся эксцентричными, в худшем – позорными. В прошлую пятницу, например, Берк явился в школу в обтягивающих неоново-желтых джинсах и ботинках на платформе. Сегодня на нем зеленый плотный пиджак до бедер, джегинсы и килт, и выглядит он так, будто господь на него наблевал.

Берк и макияж себе делает. Но не в стиле типичного эмо. На прошлой или позапрошлой неделе красил губы ярко-синей помадой, позавчера щеголял оранжевыми тенями. Сегодня лицо у него чистое, а вот в девятом классе он малевался каждый божий день. Его новый образ возник неожиданно, сразу, как только Берк окончил восьмой класс. Я тогда думал, что это, может быть, какой-то перформанс, в котором я не участвую. Теперь я уже настолько привык к его закидонам, что почти не замечаю жирные стрелки на веках и лиловые брови.

Поначалу я опасался, что Берка просто изобьют, но оказалось, что народ боится злословить о нем, ведь он под два метра ростом, здоров как бык, а порой, если еще и одет бог знает во что, кажется, будто он вот-вот вытащит нож и пырнет тебя. А будь он телосложением как я, его бы так засмеяли, что он без оглядки бежал бы из Канзаса.

Я беру его книгу, щурясь, читаю название: «Веселая наука»[5]. Написана каким-то иностранцем, чья фамилия звучит как чих. Как можно для удовольствия читать такой бред?!

– Что? – Берк пристально смотрит на меня.

– Да ничего. Читай на здоровье.

Я бросаю книгу в его рюкзак и передаю ему косячок. Он затягивается.

– Дэн с Оливией Скотт замутил, – говорю я.

– Да, я слышал, как он болтал об этом. Видать, она хороша.

Я устремляю взгляд в небо. А Берк:

– Что?

– Я вроде ничего не сказал.

– Зато молчишь не как обычно.

– Заткнись.

– Значит, я прав, – заключает Берк.

– Ладно, – пожимаю я плечами. – Оливия сногсшибательна, а Дэн – дерьмо, но занимается с ней сексом. Это все, что я хотел сказать.

– Слушай, ну и зачем поносить Дэна? Да, тебе завидно, но это не значит…

– Чувак, – хмыкаю я, – я при всем желании не смог бы завидовать Дэну.

И в этом я, по крайней мере, не лгу, потому что трудно описать это тоскливое пугало. Он утратил всякую индивидуальность, у него один секс на уме. Вот смотришь на человека и наперед видишь каждую секунду его никчемной жизни, и это жутко удручает, потому что такие люди обречены на ничегонеделание, и продлится оно еще с десяток лет после их смерти. И, естественно, возникает вопрос: какого черта ты окопался в нашем предместье, прожигаешь жизнь в неге и довольстве, когда на свете полно обездоленных ребят, и любой из них на твоем месте мог бы принести гораздо больше пользы обществу? Таким теперь стал Дэн. Обидно, что он превратился в чмо, ведь раньше он был совсем другим.

В средней школе Дэн, Берк и я были не разлей вода. Тогдашний Дэн любил дабстеп[6], «Марио Карт»[7] и ночные прогулки, когда мы втроем болтали на любые темы: от пришельцев до смысла жизни. Но как только мы пошли в девятый класс, Дэн изменился. Перестал общаться с нами, нашел новых друзей, и теперь, если мы случайно сталкиваемся в школьных коридорах, он даже не кивает. Мы с Берком стараемся не принимать это на свой счет, но вообще-то обидно, когда друзья от тебя отворачиваются.

Берк, тронув меня за плечо, возвращает косячок. Я делаю длинную затяжку, слишком длинную, так что глаза начинают слезиться, и тоже сажусь.

– Так почему ты злишься на Дэна? – спрашивает Берк.

Я вздыхаю: сам бы уже давно должен был догадаться.

– Потому что я уже давно сохну по Оливии Скотт, – отвечаю я.

– Так ты же с ней даже не общаешься, – замечает Берк.

– Да, но… – Я беспомощно умолкаю, судорожно пытаясь найти оправдание своему гневу, но вскоре отчаиваюсь и бурчу: – Забудь.

Мимо идут краснолицые и потные после тренировки теннисисты, велогонщицы, игроки в лакросс, футболисты…

– На этой неделе у Дэна вечеринка, – наконец произносит Берк. – Если хочешь увидеть Оливию, почему бы тебе не сходить, а? Может, она будет там.

Я издаю недовольный стон. Скорее уж я цианистый калий проглочу, чем появлюсь на дне рождения сестры Дэна. Печально, что все, кого я знаю, до того скованны, что им нужно оправдание типа «блин, я совсем в стельку», дабы вести себя так, как им хочется.

– Спасибо, старик, обойдусь, – отказываюсь я. – Тем более что она все равно со мной не стала бы разговаривать.

– Братан, да что ж ты все сопли жуешь?! – ругается Берк.

«Жевать сопли» – его типичная фраза. Огрызнуться я не успеваю – раздается чей-то громкий голос:

– Эй, ты Мэтт? Мэтт Джексон?

Я поворачиваюсь. Возле моей машины остановились две девчонки из школьной команды по теннису. По имени я знаю только одну – ту, что обращается ко мне. Ее зовут Клэр Ломбарди. Веснушек у нее столько, что хватило бы на четверых, и еще она вечно носит эти одинаковые футболки с надписью «Найк», проходящей прямо по ее огромной груди. Клэр в школе фигура заметная, потому что посещает все, какие есть, кружки и занимается общественной работой: она член дискуссионной группы, клуба французского языка и общества юных экологов, участвует в викторинах, входит в состав комитета по самоуправлению учащихся… и так далее, и тому подобное.

Клэр подходит к машине и убирает с лица рыжие вьющиеся волосы. Меня удивляет, что она знает, как меня зовут, ведь я сроду с ней не общался и вообще стараюсь быть тише воды, ниже травы.

– Да, – отвечаю я. – Привет.

– Мы тебя сегодня так и не дождались. Информацию пришлю позже по электронке.

– Что? – удивляюсь я, бросив взгляд на Берка. – Где не дождались?

– На собрании комитета по самоуправлению. Кандидатов всего три, так что шансы у тебя хорошие.

– У меня… шансы?..

– Давай на следующей неделе уже начинай свою кампанию. Желательно, чтобы за место президента поборолись. Хотя бы для видимости.

– М-м, – мычу я, стараясь скрыть смятение.

– Если интересно, твои соперники – Джунипер Киплинг и Оливия Скотт, – добавляет она.

– Но я…

А потом одна из подруг Клэр подпихивает ее локтем. Клэр смотрит на кого-то в другом конце парковки.

– Мне пора. Пока, – говорит она и уходит.

А я сижу и недоумеваю: что, черт возьми, это было?

Бросаю взгляд через плечо, желая понять, кто ее спугнул. Это парни из команды пловцов. Гадаю, чем они не угодили Клэр, но потом замечаю Лукаса Маккаллума, который радостно машет мне из толпы, и вспоминаю, что минувшей весной он расстался с Клэр, причем не самым красивым образом, и это до сих пор обсуждают все кому не лень.

Лукас подбегает к нам, отбрасывая свои волнистые волосы. На лице у него, как обычно, широкая улыбка.

– Привет, Берк! Здорово, Мэтт! Как дела, парни?

Я лишь киваю в ответ, мимоходом задумавшись: неужели у него никогда не устают щеки? Если превратить полуторамесячного щенка в человека, вот вам и портрет Лукаса. Он неизменно брызжет жизнерадостностью, и меня не покидает гнетущее подозрение, что, по его мнению, раз он продает нам травку, значит, мы с ним друзья. Хотя логики я не вижу в этом никакой: Лукас полшколы снабжает марихуаной и дешевым пивом. Наверно, он просто хронический жизнелюб.

Лукас убегает с остальными пловцами, оставив нас с Берком в покое.

– Старик, я понятию не имею, что за пургу гнала Клэр, – говорю я, глядя на Берка. – Я ни на что такое не подписывался.

Повисает молчание. Уголок рта Берка дергается. И тут меня осеняет.

– Ах ты скотина! – возмущаюсь я. – Твоих рук дело. Это ты выставил мою кандидатуру.

– Кто? Я? – смеется Берк. – Нет, что ты. Но я с удовольствием послушаю твои предвыборные обещания.

Я двинул его в плечо:

– Я тебя убью.

– Да ладно тебе. Весело же будет.

Я сдуваю с глаз волосы и бросаю на него зверский взгляд, самый зверский, какой могу изобразить, хотя долго я никогда не злюсь: не склонен вынашивать обиды. На его счастье. Берк нет-нет да и подложит мне свинью: то затащит меня в какой-нибудь кружок, то подпишет на какую-нибудь информационную рассылку. Вот такая ерунда. На прошлой неделе, например, включил мой электронный адрес в список получателей национального бюллетеня о производстве часов. Одному богу известно, зачем ему это надо.

Я ложусь на спину. Небо темнеет. Рядом с машиной на асфальте пузырится мокрый зажеванный кончик нашего косячка, от которого поднимается и улетучивается горьковато-сладкий запах.

– Как думаешь, кто это может быть? – спрашивает Берк.

– Ты вообще про что?

– Ты разве не был на собрании?

Я захожусь смехом, перерастающим в приступ кашля, и, брызжа слюной, выдавливаю:

– Ты это серьезно?

– Кто-то из учителей спит с кем-то из школьников. Кто с кем – пока еще не выяснили.

Глядя на него озадаченно, я спрашиваю:

– По-твоему, меня это должно волновать?

– Бред какой-то, да?

– Ничего не бред. Бывает сплошь и рядом.

– Тебя вообще хоть чем-то можно пронять, а, братан? – вздыхает Берк.

– Слушай, отвали, а? – обижаюсь я. – Не всем дано быть сознательными гражданами и читать хренову «Веселую науку» ради удовольствия.

Берк пожимает плечами, поправляя килт:

– При чем тут чтение, старик? Я говорю вообще. Я скучаю по тем временам, когда у нас кроме курения была масса других общих интересов.

Я хочу возразить, но снова не могу найти достойного ответа.

Молчание меня напрягает. Чего Берк добивается – чтобы я извинился?

Не зная, что еще делать, я достаю свой телефон. На экране высвечивается пропущенный звонок от мамы.

– Домой мне пора, – говорю я.

– Да, холодает, – соглашается друг.

Так-то оно так, только я даже в мороз готов торчать у школы, лишь бы не идти домой. Вечером здесь тихо и спокойно. Да и с Берком мне приятно тусоваться: он всегда о чем-то думает, читает или что-то мастерит. Скверно, конечно, что я живу интересами своего друга, но мое собственное существование – сон, питание и уклонение от ответственности – в сравнении с его выглядит жалким прозябанием. Хотя я ему об этом никогда не скажу.

Звонит мой телефон.

– Алло? – отвечаю я.

– ¿Dónde estás?[8] – рявкает голос в трубке.

Вздыхая, я закатываю глаза:

– Сейчас буду, мама. Успокойся, пожалуйста.

Она бросает трубку. Мило.

– Как же она меня достала, – ворчу я.

– Бывают мамы и похуже, – резонно замечает Берк.

Я сверлю друга сердитым взглядом, потому что своей рассудительностью он пробуждает во мне чувство вины: мне стыдно, что я весь такой разнесчастный, а пользы от этого никакой, даже в самые лучшие времена.

– Пока, братан.

Берк скатывается с моей машины, застегивает пиджак на все пуговицы, двойной петлей наматывает шарф на бычью шею и идет к своему джипу.

Я слезаю с крыши автомобиля. Я еще только сажусь за руль, а Берка уже и след простыл. Собираюсь еще покурить, чтобы успокоиться, но потом мое внимание отвлекает Джунипер Киплинг, спешащая к своему «мерседесу» – единственному автомобилю на парковке, не считая моего.

Она садится в машину и плачет. Я сбит с толку: уж у нее-то какие проблемы? Да и, потом, что это она разревелась здесь? До дома, что ль, потерпеть не могла?

Трогаясь с места, я ругаю себя за эти мысли. Подумаешь, поплакала на парковке. В конце концов, здесь сейчас никого, а от грусти никто не застрахован. Возможно, во мне просто говорит злость, ведь перед такими людьми, как Джунипер, открыты все дороги, ведущие к успеху. Она поступит в Йель, или в Гарвард, или еще в какой престижный вуз – отчасти потому, что она одаренный музыкант и вообще чертовски умна; отчасти потому, что ее родители непристойно богаты. А что я? Даже если и попаду в университет, родители за мою учебу платить не будут. Как только я уеду из дома – получать высшее образование или еще куда, – они наверняка сразу же и разойдутся. Вчера вечером они собачились допоздна, и мне пришлось попросить их умолкнуть – ради Расселла. Кто встанет на защиту моего младшего брата, когда меня не будет рядом?

Через прозрачный люк в крыше машины я смотрю на сумеречное небо. Терпеть не могу злиться или расстраиваться. Из-за родителей. Из-за чего бы то ни было. Мне всегда кажется, что это противно и вообще не имеет смысла. Ну что ты разнылся, как типичный подросток? – презрительно шепчет мне внутренний голос. Будь хоть чуточку пооригинальнее, кретин.

И я неторопливо еду домой.

Джунипер Киплинг

Наконец-то.

Осталась только моя машина.

Я – остров.

Я возвратилась сюда,

притянутая некой непреоборимой силой гравитации,

но слишком сильно ударилась о землю.

Ноги подкосились,

и я упала ниц.

Хватит плакать. Люди кругом.

Крепче возьмись за руль и

вперед. Ни о чем не думай. Вперед.

Я дома, говорю я.

Не объявляю, а возражаю сама себе –

потому что это место больше мне не дом.

В ответ слышу только шепот часов с кукушкой:

тик-так, ку-ку, безумие.

Безумие – потому что я слышу ноты в тишине,

мягкие баритоновые ноты,

и, как бы быстро я ни играла,

как бы ни растягивала пальцы,

как бы чисто ни резонировало вибрато,

я не в силах заглушить запомнившийся звук.

Смычок дрожит в моей правой руке,

и под левой пиццикато срывается.

Начни сначала. Еще раз. И еще раз.

Те двое, как ни стараются, узнать ничего не могут.

Те двое… они никогда не догадаются.

Каждый божий день я сижу, словно каменная, за плитой из полированной сосны – спина прямая/нога на ногу/локти ниже стола/глаза опущены, –

уклоняясь от вопросов и прячась от теплых голосов.

С теми двумя я уже многие месяцы не могу быть правдивой –

многие месяцы я вообще не могу слова произнести без страха, что у меня вот-вот одеревенеет язык.

А они все так же называют наш дом родным домом.

Но я лишена своего дома. Я – жидкая колышущаяся масса.

Чаша переполнена.

Чем измерить семь дней одиночества? Вздохами, взмахами ресниц, ударами сердца?

Цифрами? Вопросами?

Нет:

щипками, я думаю,

вырывающими время из чувствительной кожи.

С болью, секунду за секундой.

Молча я поглощаю пищу.

В минувшую субботу я поглощала шум, и свет, и движение возбужденных тел.

И много пила. Напивалась,

пока не свалилась на пол.

В минувшую субботу я забыла чувство одиночества. Вообще забыла, что значит чувствовать.

Забыла неуклюжие пальцы и кленовые грифы,

сердечные струны и скрипичные,

теплые простыни и хрустящую бумагу.

Забыла начало и конец. Da Capo al Fine[9].

(Продержись до выходных, Джунипер.

И ты снова сможешь забыться.)

Оливия Скотт

Сидя в гостиной, я слышу бряцанье ключей. Наконец-то. Это, должно быть, Кэт.

Я захлопываю книгу и иду на кухню, включаю там свет. Задрипанный светильник на полочке освещает деревянную поверхность стола. Холодильник безо всяких магнитиков и картинок стоит на квадратном сером коврике. Такое впечатление, что интерьер нашего дома создан по моделям из непопулярной рубрики «Тюрьмы» в журнале Better Homes and Gardens[10]. А мне так хочется развесить всюду тыквы и сосновые шишки, которыми мы всегда украшали дом в ноябре, когда с нами была мама. Еще и трех лет не прошло, но это было словно в другой жизни.

– Привет, где была? – спрашиваю я, когда Кэт закрывает дверь. – Я звонила тебе раза три, наверно.

– Знаю. – Она сбрасывает туфли рядом с холодильником.

– Твоя репетиция закончилась почти час назад.

– Знаю, – повторяет она. – Спасибо за информацию, сестричка-вертолет.

Прозвище неприятно резануло. Я стараюсь не терять самообладания.

– Папа работает до одиннадцати. Попросил, чтобы мы не шумели, когда он придет домой. Ему нужно хорошенько выспаться, поэтому… ну, не знаю… наушники, что ли, надень, если будешь играть.

Кэт плетется к лестнице.

– Ужин я приготовила, – быстро говорю я ей вслед. – А еще пришли два новых уведомления о том, что ты пропускаешь занятия. Может, давай поговорим о…

Она поднимается по ступенькам.

– Черт побери, Кэт, – не выдерживаю я, – не могла бы ты…

– Что? – спрашивает она, резко оборачиваясь.

Я присматриваюсь к ней, и мой гнев как рукой снимает. Выглядит моя сестра неважнецки. Белокурые волосы до плеч грязные и спутанные. От частого обесцвечивания в домашних условиях они стали ломкими, но у корней уже снова темнеют. Круги под глазами рдеют, словно пятна от вина на белой скатерти. Тонкие губы обкусаны.

– У тебя все нормально? – спрашиваю я робко.

Ее губы раздвигаются в полуулыбке. Эта ее полуулыбка ужасна, похожа на презрительную ухмылку.

– Конечно, – отвечает она. – А твой день как прошел, сестричка?

Обида бурлит во мне, как забродившее вино. Кэт поднимается.

Что с ней вообще такое? Не видит, что ли, как я из кожи вон лезу?

С некоторых пор до Кэт вообще не достучаться. Часами сидит, запершись в своей комнате, общаясь со своими «лучшими друзьями»: компьютерными играми «Биошок», «Масс-эффект» и «Халф-лайф 2». Ее стрелялки я слышу сквозь стены. Поразительно, до чего громко орет ее ноутбук.

В мои обязанности не входит со скандалом вытаскивать Кэт из ее логова, но порой я жалею, что мне не хватает на это смелости. Наш дом уже напоминает камеру-одиночку.

Жужжит мой телефон, уведомляя о сообщении. Я хватаю его. Мне пишет Дэн Силверстайн: Привет, как дела?

Я вздыхаю. Наш с ним роман получил слишком широкую огласку, мне не хочется отвечать. Но нельзя же срывать на нем злость только потому, что кто-то испортил мне настроение. Это несправедливо.

На твердую троечку, пишу я. А у тебя?

В ожидании ответа я достаю из духовки спагетти, кладу себе немного на тарелку, а остальное убираю назад, чтобы Кэт тоже поела тепленькое. Я не теряю надежды, что однажды сестра сядет ужинать вместе со мной, но она и не думает – может, это и к лучшему. Последний раз мы ели вместе, наверно, месяц назад и за все время трапезы сказали друг другу шесть фраз. Две из них были «Привет» и «Привет».

Мне невольно вспоминаются семейные ужины в восьмом классе. Во-первых, они были лучше приготовлены, потому что мама – в отличие от меня – умела печь, жарить и варить, не устраивая пожара. Во-вторых, когда за столом собирается вся семья, любые блюда кажутся вкуснее. С отъездом мамы в доме как будто образовалась дыра, а сегодня и папин стул пустует. С некоторых пор он задерживается на работе все дольше и дольше. Сегодня уже третий день кряду он пашет до одиннадцати вечера.

Я с жадностью заглатываю спагетти, так быстро, что обжигаю рот. Морщась, вожу языком по небу, чтобы успокоить жжение.

Сигналит мой телефон. У меня все отлично, пишет Дэн. В субботу классно провел время.

Я тоже, отвечаю я. Почти не солгала. Дэн, конечно, не Хан Соло, а я не принцесса Лея[11], но он был мил, внимателен и мне показался вполне безобидным. Удивительно редкое сочетание.

Чем занимаешься? – интересуется он.

Ужинаю. Макаронами!

Ой, извини. Не хотел мешать.

Ты не помешал. Уже поела, отвечаю я, вставая из-за стола, чтобы вымыть посуду. А у тебя что?

Ничего особенного. И это весь его ответ. Я ждала продолжения, но его не последовало. Я невольно рассмеялась. Зачем вообще нужно было мне писать, если он собирался ограничиться «ничем особенным»? Как у мужиков мозги работают?

И вдруг на экране моего телефона выскакивает фото пениса.

Я чуть не задыхаюсь от изумления, роняю мобильник.

– Что? Почему?! – восклицаю я, обращаясь к телефону в надежде получить внятное объяснение от Siri[12]. Это, должно быть, ошибка. Неужели я сказала нечто такое, что навело Дэна на мысль, будто мне нужен такой снимок?

Я хватаю телефон, просматриваю сообщения, которые ему отправила. В них нет ничего провоцирующего, разве что у Дэна нездоровая тяга к макаронам, о которой я знать не желаю.

Сейчас еще только 6:10 вечера! Не самое подходящее время для фоток пениса. И вообще фотки пениса всегда некстати, если их присылают без твоей просьбы.

Придурок, пишу я в ответ.

Почему? – удивляется он.

Я набираю, как мне кажется, взвешенный ответ. Хотя в мозгу свербит только одно слово: «Пенис! Пенис! Пенис!», от которого не так-то просто отрешиться.

Что, по-твоему, мне с этим делать? – спрашиваю я.

Не знаю! Наслаждайся! – отвечает он.

– Наслаждайся, – говорю я телефону. – Наслаждайся? В воображении сразу возникает реклама блюд итальянской кухни. Наслаждайтесь!

Я смеюсь, визгливо и нервно хихикаю – совсем не похоже на мой голос. Кладу телефон и горблюсь над кухонным столом. Боже, если б Кэт это слышала, наверно, решила бы, что я повредилась рассудком.

На экране вновь запрыгало многоточие: Дэн пишет ответ. Очередной свой перл: И ничего взамен?;)

Я вздыхаю. Мне следовало это предвидеть.

– Нет, – говорю я своему телефону.

За спиной раздается какой-то шорох. Я резко поворачиваюсь. На пороге стоит Кэт.

– Привет, – произношу я, убирая телефон в карман.

Она кивает и идет к плите. Одним небрежным движением вываливает на тарелку остатки еды. Мы обе молчим. Кэт плюхается на стул, наматывает на вилку спагетти.

Я занимаю стул напротив. Она смотрит на меня, прищурив свои голубые глаза. Эти голубые глаза – мамины глаза – единственное сходство между нами. Во всем остальном мы совершенно разные. Ростом Кэт едва дотягивает до метра шестидесяти и до того бледная, что раньше я постоянно в шутку сравнивала ее с эктоплазмой. Но это было давно, в восьмом классе, когда мы еще подшучивали друг над другом.

– Репетиция нормально прошла? – спрашиваю я.

Она пожимает плечами, продолжая есть. Проходит долгая минута.

Я прокашливаюсь, настороженно наблюдая за сестрой.

– Слушай, по поводу школы…

– Да расслабься. Я уже решила вопрос с пропуском занятий. Папа написал записку, что я болела.

– Я… но ты же не болела.

– Но записку он написал. – Кэт пожимает плечами. – Проблема решена.

Я ставлю на стол локоть. Придется поговорить с отцом. Мне понятно его желание предоставить нам относительную свободу, особенно при таком плотном графике работы, как у него, но нельзя же вообще отпускать поводья.

Отец – заместитель директора «Макдоналдса» на Франклин-роуд. Казалось бы, слово «директор» в названии должности подразумевает не очень длинный рабочий день, но папа постоянно торчит в офисе сверхурочно. Неужели ему приятнее разбираться с проезжими идиотами, чем проводить время с нами? Или у нашей семьи проблемы с деньгами, в которые он предпочитает нас не посвящать?

Жужжит мой телефон. Ладно, я подожду;)

– Кто это? – любопытствует Кэт.

– Придурок один.

– Тот, с которым ты трахалась в прошлые выходные?

– Полегче, – осаждаю я сестру. – Не хами.

– Высший класс, – хохочет она. – Ты и твой шальной кавалер из моего класса по алгебре. Союз, заключенный на небесах.

Мои щеки горят. Чудесно. Теперь я ходячий объект шуток для собственной сестры.

Наверно, лучше уйти наверх. Какого черта я пытаюсь наладить с ней отношения? Зачем мучаю себя, сидя здесь и слушая ее издевки?

Потому что раньше она была другой, говорит мне внутренний голос. Но сейчас, глядя на Кэт, я с трудом вспоминаю ее ту, другую. В средней школе волосы у сестры были гладкие и длинные, до пояса. Она была тихой, но не замкнутой. Всегда за обедом сидела вместе со мной, Джунипер и Клэр, уговаривала нас во что-нибудь сыграть. Правда, играли мы только в теннис, летом. Двое на двое. Побеждала та пара, за которую выступала Клэр.

Потом мы окончили среднюю школу, и мама уехала из Паломы, затерялась где-то на западном побережье. Миновало два с половиной года с тех пор, как Кэт замкнулась в себе.

Но когда она стала подлой и жестокой? Нет четкой грани, отделяющей прежнюю Кэт от настоящей. Могла ли она сказать что-то подобное в прошлом году? Как мы докатились до такого?

– Так какой он у тебя по счету? – спрашивает Кэт. – Дюжину замыкает?

– Слушай, подруга, – я со стуком кладу телефон на стол, – в чем твоя проблема?

– У меня проблем нет. Проблемы, насколько я понимаю, у тебя.

– Ну все, хватит. Что ты все исходишь желчью? Я не сделала тебе ничего плохого.

– Ты одним своим присутствием отравляешь мне жизнь.

Ее слова – как удар плетью. Я встаю и говорю как можно более бесстрастно:

– Понятно. Пора бы тебе уже повзрослеть, Кэт.

Меня так и подмывает со стуком задвинуть стул, ничто не доставило бы мне большего удовлетворения. Но я сдерживаюсь. Словно неживая, разворачиваюсь и поднимаюсь по лестнице, заставляя себя не топать. Оказавшись вне поля зрения Кэт, я прислоняюсь к стене и задумчиво смотрю на темные обои. По стенам в коридоре развешаны семейные фотографии – тропа ностальгических воспоминаний.

Мама, что бы ты сказала ей? Как бы поступила?

Мама была легкомысленной, нервной особой, снисходительной к чужим ошибкам. Она раздаривала тепло своей души всем, кого встречала. Держу пари, она бы стиснула Кэт в объятиях и не отпускала ее, пока та не поделилась бы с ней своими невзгодами.

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Неважно, как поступила бы мама, в моем исполнении это не прокатит. Сестричка-вертолет. Более уничижительного прозвища у меня еще не было, а это о чем-то да говорит. Я, конечно, не стану ее душить, но надо что-то делать. Отец не собирается выводить Кэт из этого состояния, но ведь кто-то должен. А мне не доставляет удовольствия выслеживать ее, заставлять ходить в школу и прочее. Не я должна этим заниматься.

Я плетусь в свою комнату и падаю на кровать, вытаскиваю свой телефон. Я жду, лапуля. Не разочаруй меня, гласит последнее сообщение Дэна.

Тут я сознаю, что и в самом деле обдумываю его предложение. С чего вдруг? Нет гарантии, что мое фото не появится в сети, а моя репутация и так уже пострадала.

Перечитывая сообщения Дэна, я чувствую, как в груди нарастает непонятное страстное томление. Как это ни печально, но после свирепых взглядов Андреа, осуждающих речей Клэр и презрительных фраз сестры непристойная просьба Дэна кажется заманчивой. Мне и самой противно, что она засела у меня в голове, но, по крайней мере, это служит напоминанием, что у некоторых мое общество не вызывает отвращения.

Я не посылаю снимки, пишу я в ответ, поразмыслив еще немного. Пожалуйста, больше не отправляй мне ничего подобного.

Изможденная, я поворачиваюсь на бок.

Валентин Симмонс

Вытирая полотенцем голову, я снова внимательно осматриваю полки в своей комнате, надеясь, что, возможно, что-нибудь пропустил. Нет, конечно. У меня каждая книга на счету: тридцать семь на полках у двери, восемнадцать – на полке над зеркалом, еще тридцать шесть – в книжном шкафу под моей кроватью в стиле лофт. Я все их прочитал уже по два раза, кроме «Физики невозможного»[13], которую никогда и не планировал открывать вновь. Не в моем вкусе. Она, скорее, для любителей научной фантастики.

Не понимаю, чем так привлекает народ научная фантастика. Многие из подобных произведений начисто лишены всякого здравого смысла. В них почему-то обязательно описывается будущее, в котором летающие машины заменяют все виды транспорта. Превосходно! Интересно, эти авторы когда-нибудь задумывались о таком понятии, как акрофобия? Хотя бы раз? Ведь на земле миллионы людей, которые панически боятся высоты, и одна только мысль о полете приводит их в ужас. Но нет, писателям плевать на акрофобов.

– Валентин, – окликает меня мама, – ты еще в душе?

– Будь я в душе, тебя бы не услышал, – отвечаю я, вешая полотенце.

– Ужинать иди, умник.

Я натягиваю футболку и иду на кухню. Мама ставит передо мной тарелку, а сама усаживается напротив. Я готовлюсь сопротивляться традиционному натиску тупых вопросов: Как прошел день? Узнал что-то новое? Подружился с кем-нибудь? Одна из «прелестей» быть сыном школьного методиста. У нее неиссякаемая страсть к бессодержательной болтовне.

Но сейчас мама говорит только:

– Папа все еще в лаборатории.

– Да понял уже, – равнодушно отвечаю я, – раз здесь его нет.

Мама молчит. Подозрительно. Я потягиваю воду, поглядывая на нее поверх бокала. Мама сидит, склонив голову, так что рыжевато-русая челка падает ей на глаза. Она смотрит на вилку, бесцельно помешивая картофельное пюре.

Мне это не нравится. Ведь мне она всегда приказывает есть, а не ковыряться в тарелке.

– Что-то случилось? – предполагаю я.

Она поднимает на меня глаза, слабо улыбается:

– Нет, ничего.

– Что ж…

– Просто… все думаю о том собрании.

– А-а-а, это. – Проглотив немного пюре, я кладу вилку на стол. – И что?

– Чтобы такое случилось в Паломе… – Она качает головой. – Надеюсь, скоро во всем разберутся. Меня это сообщение расстроило.

– Почему?

Мама опирается локтем на стол и криво улыбается мне, что на нее совсем не похоже.

– Поймешь, когда у тебя будут свои дети.

– Это вряд ли, – бурчу я, снова принимаясь за еду. – Впрочем, ладно. А сообщение, по-моему, честное и открытое. Зачем из-за него голову ломать?

Здесь я лицемерю, ведь сам постоянно думаю о том собрании, но лишь потому, что шумиху спровоцировала моя записка.

Две недели назад я задержался в школе – я ждал маму. В шесть вечера, когда коридоры давно опустели, я шел мимо комнаты отдыха преподавателей. Из-за закрытой двери доносился чей-то тихий голос.

– Никто не узнает.

Я замер на месте. Незнакомый девичий голос звучал тревожно.

– Прошу тебя… не волнуйся. Ведь я не в твоем классе, вместе нас никто не видел, сама я никому о нас не рассказывала. Клянусь. – Пауза. Звук поцелуя. – Я люблю тебя.

Я попятился от двери. Осознав смысл услышанного, я почувствовал, что у меня участился пульс, и поспешил прочь. В тот же вечер на школьном сайте я оставил анонимное сообщение: Кто-то из преподавателей состоит в любовной связи с кем-то из учащихся. Они встречались после занятий в комнате отдыха. Личности неизвестны.

Как ни странно, но сейчас мне кажется, что я не должен был доносить, и это само по себе нелепо. Разве в таком случае я не стал бы соучастником преступления?

Я и так был не особо голоден, а теперь аппетит и вовсе пропал. Я извинился, и в кои-то веки мама слова не сказала по поводу того, что я не доел. Возвращаюсь в свою комнату, но и здесь ничто меня не успокаивает: ни потрепанные корешки любимых книг, ни холодный блеск ноутбука, ни черная ночь в рамке слухового окна. Я крутанул гироскоп на столе – один раз, второй, – но его гипнотическое жужжание не помогает.

С крючка на двери я хватаю запасные ключи от маминой машины, надеваю куртку и иду через кухню, где все еще сидит мама.

– Ты куда? – спрашивает она.

– На улицу, – говорю я и выхожу за дверь, не дожидаясь ответа.

Поездки на автомобиле в темное время суток всегда помогают мне развеяться. Сам не знаю, почему. Безусловно, это не из-за красивых видов: в нашем городке Палома, штат Канзас, с населением 38 000 жителей смотреть особо не на что. Наверно, мне просто легче найти оправдание своему одиночеству, когда я нахожусь в движении.

Я проезжаю мимо шикарных торговых рядов в центре Паломы, мимо офисов местных фирм и антикварных лавок. За ними, на отшибе, одиноко стоит «Макдоналдс» – единственное свидетельство того, что корпоративная Америка признает наше существование. В остальном наш маленький городок – это лабиринт жилых кварталов. Некоторые представляют собой окраинные типовые комплексы с одинаковыми мини-коттеджами, другие – элитные поселки, где дома украшены нарядными круглыми окнами, а в садах и огородах применяются только органические удобрения. Есть еще крошечные забытые улочки с ограждениями из проволочной сетки, которые патрулируют немногочисленные силы нашей полиции.

Сам не знаю, как я оказываюсь у здания старшей школы, паркуюсь на стоянке. Ночью наша школа выглядит совсем иначе: пустое тело с потухшими глазами. В лобовое стекло я смотрю на трехэтажное сооружение из кирпича и стекла, а сам только и вспоминаю тихие звуки поцелуев и шепот: Я люблю тебя.

Пытаюсь представить, что чувствует человек, когда целуется. Сам я никогда не испытывал желания прикоснуться к чьим-то губам. И отказываюсь верить в то, что поцелуй порождает симфонию скрипок, головокружительную смену образов, взрыв чувств в груди или что там еще бывает.

Смотрю на свои руки. Подношу два пальца к лицу, к губам.

Ничего. Никаких ощущений.

Некоторое время сижу неподвижно, потом отнимаю руку от лица. Выхожу из машины, хлопаю дверцей, внезапно смущенный своим поступком. Смущенный тем, что вообще об этом задумался. Я забираюсь на капот машины, прислоняюсь спиной к ветровому стеклу и, сунув руки глубоко в карманы, смотрю вверх. По всему небосводу рассыпана наша галактика, и мне кажется, что я нахожусь в ее чреве. Я – крошечная песчинка.

Знаю, что Земля вращается вокруг своей оси с огромной – для нас – скоростью. Знаю, что вокруг Солнца она летит еще быстрее. Знаю, что скорость вращения нашей галактики – Млечного Пути – вообще бешеная. Но, лежа здесь, я не ощущаю движения – нахожусь в состоянии полнейшего покоя. Делаю вдох, задерживаю дыхание и на счет десять выдыхаю. Облачко пара поднимается над моей головой и растворяется в черном небе.

Ты сделал свое дело, говорит мне внутренний голос. Тебе больше нечего сообщить школе. На этот счет волноваться бессмысленно.

Но в ушах продолжает звучать девичий голос, тихий, хриплый и сладостный.

Джунипер Киплинг

С понедельника каких только версий я не слышала.

Версий о том, какой же скотиной надо быть, чтобы совращать учащихся.

Версий о том, какая же блудливая тварь соблазняет учителей.

Столовая подобна волчьему логову.

За каждым столом морды с острыми клыками.

Непонятное зверье в очереди за мной тявкает и лает –

сегодня им бросили на растерзание свежий кусок мяса.

Список кандидатов, вывешенный Клэр.

– Эти списки кандидатов в комитет по самоуправлению – смех один. Умереть и не встать…

– Представляешь, Мэтт Джексон выдвинул свою кандидатуру…

– …и Оливия Скотт. Вообще… да?

– Да уж.

– Говорят, Оливия – классная девчонка. Но та-ака-ая шлю-юха. Бре-е-ед какой-то!

– Ага. Кстати, слышали, что в выходные она зажигала с Дэном Силверстайном?

– Спорим, это она крутит роман с учителем? Ой, поняла. Я – гений. А что если те ребята – это такая дымовая завеса распущенности?

(Я набрасываюсь на них, потому что напряжение этой недели копится и копится,

и я больше не в силах сдерживаться.) – Не смейте!

Наша школа – это организм,

умышленно отравляющий себя, вводящий в себя яд внутривенно.

Ехидство, ненависть, желчь.

Неудивительно, что меня тошнит.

Немая сцена.

Два блестящих рта округлились в букву «О»,

четыре подведенных глаза таращатся на меня.

Прежде я не видела этих девиц.

И надеюсь, что никогда больше не увижу.

Раз они порицают Оливию за то, что она раздвигает ноги,

они и меня станут осуждать, если узнают –

флаг им в руки.

Разве количество партнеров имеет значение? Как и рост,

вес, цвет глаз?

Возраст?..

Ну нет, нет, разумеется, это не так,

ведь нам с малых лет внушают, что взрослых надо слушаться;

ведь, отказывая кому-то, отвергая кого-то, приходится демонстрировать железную, несгибаемую волю, если тебе с малых лет внушают, что нужно приспосабливаться, смиряться, угождать;

ведь возраст имеет значение – я это знаю.

Клянусь.

– Извини, Джунипер, – говорит одна из девиц. – Я не хотела…

Я быстро иду прочь от нашего столика. Оливия с Клэр смотрят на меня во все глаза,

словно я создана из космической пыли

и они никак не могут наглядеться на мое необычное, нездешнее сияние.

Чей-то потрясенный взгляд в коридоре, по которому я чуть ли не бегу.

Второй, третий, четвертый шокированные взгляды, обращенные на девчонку, которая выказывает свое волнение у всех на виду.

Закрываю лицо ладонью, растопырив пальцы.

Создаю иллюзию, что никто не видит, как я иду мимо них, – если бы, если бы…

За угол, в дверь, запираюсь. Дрожу, трепещу…

Наконец-то я одна.

Свет отражается от стен уборной,

звонким эхом рикошетит внутри кабинок.

Минуты. Спокойствие, словно солнцезащитный крем, размазывается по моей коже.

Где-то под ребрами скопился крик.

Я сую пальцы под горячую воду. Они краснеют.

Смотрю на свое отражение в зеркале, но что-то в моих глазах не так.

Я не влезла в свою шкуру

и не могу заставить себя поверить, что

между нами все кончено, кончено, кончено.

Клэр Ломбарди

Вам знакомо состояние, когда до того стыдно за кого-то, что хочется залезть под одеяло, метаться и кричать: Какого черта ты это сделал?!

Никогда бы не подумала, что испытаю подобное унижение – и из-за кого?! – из-за Джунипер. Она всегда такая собранная, порой кажется, что она и вовсе не живой человек.

Нет, она не идеальна. Идеальных людей не бывает. Я тоже не идеальна.

И все же даже как-то приободряет, что Джунипер проявила слабость на виду у всей школы. Накричала в столовой на двух незнакомых девиц. Идеальные девушки так не поступают. Я никогда не делала ничего столь зазорного.

Можете осуждать меня, но своим проколом Джунипер подарила мне ощущение, будто я выиграла какое-то негласное соревнование.

– Что это было? – в недоумении спрашивает Оливия, глядя подруге вслед.

– Понятия не имею. Пойду посмотрю, может, она захочет поговорить. – Я встаю из-за стола, запихиваю мусор в бумажный пакет.

– Да не станет она разговаривать, – предупреждает Оливия. – Помнишь концерт прошлой зимой?

Я морщусь. Трудно забыть выступление Джунипер в декабре прошлого года. В середине последней части концерта она сбилась в связующей партии и опустила смычок, аккомпаниатор тоже перестал играть, и в зале наступила мертвая тишина. Эту завершающую часть – семиминутный отрывок завораживающей виртуозности – ей пришлось начать сначала. Когда публика разошлась, Джунипер заперлась в туалете, и ни родители, ни Оливия, ни я никакими уговорами не могли заставить ее открыть дверь.

Через полчаса, спокойная и собранная, она вышла сама. О том концерте она до сих пор не упоминает.

– Все же я попытаюсь, – не отступаю я.

– Бог в помощь, – напутствует Оливия.

Хмурясь, я поправляю на плечах рюкзак: девять килограммов учебников, тетрадей и переполненных папок. Иду из столовой, думаю: Оливия и сама могла бы попытаться поговорить с ней, от нее бы не убыло. Но Оливия никогда не лезет в душу ко мне или к Джуни, не навязывает свою заботу. Кажется, ей не нравится такая близость.

Когда мама Оливии уехала из Паломы, я каждый день старалась как-то поддержать ее. Слала ей сообщения, звонила, навещала ее – в общем, всячески пыталась облегчить подруге боль. В ту пору, летом, когда мы переходили в девятый класс, машину я еще не водила – по возрасту не полагалось, – поэтому я упрашивала свою сестру Грейс отвезти меня к Оливии. Но затем я сама, после расставания с парнем, оказалась в глубокой депрессии – это случилось в мае. Так вот Оливия спряталась за завесой робкого отстраненного сочувствия и утешала меня банальностями типа «Скоро все наладится» или «Скажи, если я чем-то могу помочь».

Теперь, оглядываясь, я затрудняюсь сказать, справедливо ли это.

Заворачивая за угол, я вижу, как Джуни в конце коридора исчезает в женском туалете. Я спешу за ней.

Дойдя до уборной, я толкаю дверь плечом. Заперто.

– Джунипер! – окликаю я. – Это Клэр. Хочешь поговорить?

– Все нормально, – отвечает она приглушенным голосом. – Уйди, пожалуйста. Мне нужно побыть одной.

– Хорошо. Скажи, если понадоблюсь.

Подавив вздох, я отхожу от двери. Оливия оказалась права. Кто бы сомневался.

Порой мне кажется, что Оливия и Джуни существуют в какой-то другой плоскости. Они любят притворяться, что все у них тип-топ. В этом между ними царит абсолютное взаимопонимание. Я же… скрытность мне ненавистна. В сравнении с ними я чувствую себя эмоциональной растрепой. Они – аккуратно напечатанные арии; я – небрежно наляпанная сонатина, записанная неряшливыми закорючками на нотной бумаге. Джунипер – сама элегантность; Оливия – стоик. А я – бог знает кто.

Ссоры, недомолвки между нами меня раздражают. Неужели мы постепенно отдаляемся друг от друга? Мы втроем неразлучны с шестого класса – у меня сердце сжимается от одной только мысли, что я могу их потерять.

Я грызу ноготь мизинца. «Потерять» – пожалуй, не совсем точное выражение. Не все мы трое отдаляемся друг от друга. Я, как и раньше, стараюсь быть хорошей подругой. Это они вдвоем отстраняют меня.

Во всяком случае, мне так кажется. Джулия и Оливия – два сапога пара, идут в ногу, а я с каждым днем отстаю от них на несколько шагов, превращаясь в стороннего наблюдателя.

Я оглядываюсь на дверь уборной. Меня зло берет из-за того, что Оливия оказалась права. Значит, Джунипер она знает лучше, чем я.

А я ненавижу быть неправой.

Лукас Маккаллум

Я еду назад в школу из винно-водочного магазина и всю дорогу размышляю о телешоу «Исповедник», которое смотрел в Нью-Йорке. Главный персонаж, ведущий – чел по имени Антуан Эбботсон. Невысокого росточка, улыбчивый, в синем костюме. Он приглашает на свою передачу трех человек, у каждого из которых есть свой секрет. Суть в том, что Исповедник предлагает им раскрыть свои секреты в прямом эфире за деньги, торгуясь, как на аукционе. Но если он достигает определенного долларового порога – какой-то необъявленной суммы ниже $50 000, – приглашенный уходит с пустыми руками. Правда, бывает, что участники телешоу срывают банк. Одной женщине заплатили $47 000 за то, что она объяснила мужу, почему у них в гостиной стоит ужасный запах. Оказывается, однажды в состоянии сомнамбулизма она навалила в пианино, убрать потом за собой не смогла: слишком глубоко упало, не достать, – а сказать об этом кому-нибудь духу не хватило.

Странно наблюдать, как участники телешоу оценивают свои секреты. Мои родные все свои чудачества выставляют напоказ. Взять дядю Джереми: он получил приз за то, что у него самые длинные усы в штате Нью-Йорк. А кузина Кэбрет бросила университет и открыла собственное сыскное агентство. Ну и нельзя не упомянуть прабабушку Луизу: ей девяносто один год, а она живет одна в хижине в горах Катскилл[14] и до сих пор каждое утро проверяет свои капканы.

Моя семья ценит честность по двум причинам: во-первых, одна из десяти заповедей гласит: «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего»; во-вторых, мои родные – все сплошь прямодушные люди, а такие выдают свои секреты с каждым рукопожатием; они обнажают души.

А что же я? От родителей у меня есть один секрет. Секрет ничуть не интересный, в школе он известен всем и каждому: я продаю дурь. Не сильнодействующие наркотики – всего лишь травку и спиртное. Но маме с папой я об этом не скажу. Они думают, что те деньги, которые у меня есть, – это остатки того, что я заработал летом, когда подвизался уборщиком в магазине скобяных товаров «Брент».

Они очень расстроятся, если узнают правду. Мои родители – люди бескорыстные и самоотверженные, но мне всегда мало того, что они дают. Я хочу иметь больше, и Палома лишь питает мою жажду наживы. Когда я приехал сюда в девятом классе, это место показалось мне ненастоящим: кукольный город, совсем крошечный, а с тех пор он стал еще меньше. Здесь я знаком с каждым, побывал всюду. Здесь больше ничто мне не интересно – остается только доходы собирать. Порой это повергает в депрессию.

Я сворачиваю на школьную парковку, гремя ящиками с пивом, что стоят в багажнике моего пикапа. И вдруг откуда ни возьмись – ободранный «камри». Сигналит мне вовсю. Я жму на тормоза. Слишком поздно.

«Камри» врезается в мой передний бампер, меня швыряет вперед. Я не услышал скрежета и лязга – только глухой стук. А глухой стук не столь драматичен, как лязг и скрежет. Мне даже обидно стало, будто меня обманули.

Во внезапной тишине я пытаюсь оценить свое состояние, мысленно составляя список подозрительных симптомов:

• Ледяная кожа.

• Пульс в необычных местах – ушные мочки, предплечья?

• Отсутствие боли.

Руки-ноги, слава богу, на месте, зато теперь появился один пункт, который мне придется исключить из списка того, что я никогда не делал[15].

Подраненный «камри» занимает одно из мест на стоянке. Я паркуюсь рядом и выскакиваю из машины, чтобы проверить повреждения. Дверца пикапа скрипит, когда я ее распахиваю.

«Камри» цел и невредим, не считая крошечной вмятинки под одной фарой. Мой пикап, напротив, выглядит так, будто сражался с одним из Трансформеров. Должно быть, «камри» выбил последний винт, благодаря которому мой передний бампер держался на месте. Теперь он криво болтается, напоминая перекошенную ухмылку.

Я стискиваю зубы, ерошу волосы. Вы только посмотрите на меня – переживаю из-за какого-то раздолбанного, заросшего грязью пикапа. Что сказали бы на это мои приятели из средней школы?

Лишь через минуту мне удается отделаться от этой мысли. Во-первых, если все идет по плану, я до конца школы сумею скопить денег на новый – хороший – автомобиль. Во-вторых, я не поддерживаю связь ни с кем из Пиннаклской школы, так что их мнение не имеет значения.

И все же я не в силах избавиться от комплекса, который развился у меня там.

Я учился в самом элитном районе Бруклина, в частном заведении. Я получал стипендию, и беднее меня в школе не было никого – унизительнейшее положение. Все во мне кричало, что я там чужой: стрижка, одежда, место жительства. От нашей квартиры на Кони-Айленд[16] до престижного квартала в Бруклин-Хайтс[17], где находилась Пиннаклская школа, был час езды на общественном транспорте, и домашнее задание я делал на коленке, забившись в угол вагона рядом с мамой.

Пиннаклские ребята о деньгах, казалось, не думали, но сами, насколько я мог судить, купались в них. На каждой перемене мои странички в «Инстаграме» и «Фейсбуке» заполоняли новости: их фото с весенних поездок на Мальдивы, с горнолыжного курорта Аспен, из летних домиков в Европе. Своим богатством они щеголяли непринужденно. Более прилизанные носили одежду пастельных тонов с фотографиями игроков в поло и эмблемами «Золотое руно»[18]. «Альтернативщики» ходили в мешковатых шерстяных топах и художественно рваных легинсах, но суть от этого не менялась: это были те же бешеные деньги, просто переведенные на другой язык.

Я не скучаю по той школе. Из-за снобов, что учились там, я до сих пор стыжусь своей семьи. До сих пор переживаю, как мы выглядим в глазах окружающих, даже здесь, в Паломе, где мы спокойно заняли свою нишу как представители низших слоев среднего класса.

– Лукас, ты в порядке?

Я вижу знакомое лицо, и меня сразу затопляет чувство облегчения: с Мэттом Джексоном я веду дела с начала девятого класса.

Я киваю:

– Ты нормально?

– Да. Хочешь вызвать копов?

– Копов? – Я бросаю взгляд на кузов своего пикапа. – Только их и не хватало.

Мэтт смотрит на брезент, прикрывающий ящики.

– В принципе, необязательно. Моя машина цела, так что, если ты не против ездить с отвисшим бампером, я настаивать не стану.

– Спасибо, чувак. Выручил.

Мэтт кивает. Он неплохой парень, но слова из него клещами не вытащишь. Он еще и сексапильный, в моем вкусе, но я научился игнорировать сексапильных парней, поскольку в этой школе все сплошь упертые гетеросексуалы.

В одной статье я прочитал, что три-четыре процента населения Земли составляют геи, лесбиянки или бисексуалы. Уж не знаю, откуда выкопали эту статистику, но к старшей школе Паломы она не имеет никакого отношения. Тысяча двести учеников, и среди них ни одного гомосексуалиста. Это вам не клуб содружества геев и натуралов.

Порой мне кажется, что здесь нужно организовать отдельный клуб для всех меньшинств, поскольку по этническому составу Палома не намного разнообразнее майонеза. По приезде сюда я никак не мог оправиться от культурного шока, потому что в этом городе все люди одного и того же оттенка белого и принадлежат к одной и той же ветви методистской церкви.

Мэтт открывает заднюю дверцу, наполовину исчезает в машине и роется в хламе на заднем сиденье. Я вижу, как под его толстовкой с капюшоном ходуном ходят лопатки.

– Эй, ты сегодня торгуешь? – доносится до меня его приглушенный голос.

– Да, найди меня после занятий.

– Отлично. – Он надевает на плечи рюкзак и захлопывает дверцу. – Свидание назначено.

У меня в груди что-то замирает. С затаенным дыханием я наблюдаю, как Мэтт натягивает вязаную шапку. Глаза у него светло-карие и настороженные. Я недоумеваю: свидание?

И тут во мне просыпается влечение. Может, адреналин все еще бурлит в крови, так что кожа зудит, или от запаха холодного воздуха создалось ощущение, что в моей ладони чья-то рука. Зимой в восьмом классе я впервые держал за руку парня, и морозные послеобеденные часы часто навевают это воспоминание: неуверенное прикосновение теплых пальцев Калеба.

– Слушай, Мэтт, – говорю я, – давай, может, кофе как-нибудь выпьем? Или поужинаем? Или еще что?

Его лицо каменеет. Будь это монитор, на нем бы выскочила надпись: Ошибка 404. Сервер не может обработать ваш запрос.

– Я… что? – спрашивает он.

Лопухнулся. Беда. Скажи же что-нибудь, Лукас.

– Ничего, забей, – брякаю я. Самые неубедительные слова, которые я когда-либо произносил.

Мэтт, конечно, не дебил – сразу все просек. Смотрит на меня как на ядовитую змею, пытающуюся завязать дружескую беседу.

– Вроде полгода назад ты был натуралом?

На парковку обрушивается шквал ветра, затеребившего тяжелые кожаные шнурки моих топ-сайдеров «Сперри». И кто меня за язык тянул?

В Пиннакле, обители богатеньких либералов, до твоей сексуальной ориентации никому нет дела. Моя приятельница Алисия частенько целовалась на лестнице со своей подружкой, им обеим тогда было по тринадцать, и никто не обращал на них внимания. А вот в паломской школе совсем другой расклад. На тренировке по плаванию попробуй заикнись о том, что ты устал, в ответ тотчас услышишь: «Утри сопли, педик». После трудной контрольной народ скулит: «Это только для гомиков». А когда мои приятели хотят сделать комплимент друг другу, они произносят: «Ты не гомик». (Причем говорят это каждый раз, словно напоминая самим себе, что они «не гомики».) Я ни разу не видел, чтобы кого-то распяли за гомосексуализм, но это всего лишь в шаге от «утри сопли, педик». Поэтому я молчу.

Мне бы следовало сказать: «Я не гомик», притвориться, что я пошутил, но я не в силах выдавить это из себя. Слова горечью обжигают язык.

У Мэтта вид все еще испуганный.

– Мне казалось, ты сто лет встречался с той цыпочкой – Клэр, кажется?

– Встречался.

– И?

– И… что? – пожимаю я плечами.

– И каково это, если ты гей?

– Я не гей.

Мэтт озадачен:

– Ты же только что пригласил меня на свиданку, чел.

– Да, но я не гей. Просто…

Звенит предупредительный звонок, спасая меня от необходимости объяснять. Мэтт поправляет рюкзак на плечах.

– Ладно, дело твое, – говорит он, не дожидаясь ответа. – Значит, после школы? Травка? По рукам?

– Конечно, – подтверждаю я. – И… м-м… Мэтт!

– Что?

– Не говори никому, пожалуйста… ладно?

Он передергивает плечами:

– Да, конечно.

Он идет прочь. Я смущен, но, провожая его взглядом, вздыхаю с облегчением. Терпеть не могу беседы на тему «Кто такой пансексуал[19]?». А то мне снова пришлось бы объяснять то, что я уже растолковывал сотни раз всем своим родным: дядям, тетям, кузинам и кузенам. И мне предстоит еще миллион раз это повторять, пока не помру, а меня уже тоска берет.

Если честно, лучше уж рассказывать про пансексуалов, чем спорить на тему «Так не бывает». Дядя Джереми до сих пор настаивает, что моя сексуальная ориентация – это выдумка. Приятно знать, что меня не существует.

Но в принципе в этом плане с семьей мне повезло: мои родители из тех христиан, которые не придерживаются строго предписаний «Левита»[20]. Отец по-прежнему мечтает, чтобы я начал встречаться с девушкой, но, по крайней мере, он перестал об этом говорить.

Меня тревожит, что семя моей тайны может дать ростки в Паломе. Мне хочется выкопать его, засунуть глубоко в карман и больше никогда об этом не упоминать.

Убедившись, что на парковке безлюдно, я перекладываю полдюжины ящиков с пивом «Миллер» во внедорожник Дэна Силверстайна, забираю из багажника причитающиеся мне деньги и направляюсь к зданию школы. Быстро пересекаю газон, большим пальцем перебирая тонкие листики двадцаток. Обожаю их запах, текстуру. Поразительно, насколько приличную прибыль я получаю, хотя мои комиссионные невелики: всего пара долларов за упаковку пива. Спросом пользуется всегда одно и то же: пиво – по сути, сладкая вода – и марихуана, причем в таком количестве, что можно усыпить слона.

Труднее всего оказалось наладить сам бизнес. Для торговли спиртным мне понадобилось фальшивое удостоверение личности, которое я, воспользовавшись старыми связями, выписал из Нью-Йорка, так как в Паломе за фальшивые документы, причем не очень качественные, берут слишком дорого. Теперь у меня в кармане волшебный кусочек пластика, согласно которому моя тайная личность – местный супергерой Андерсон Льюитт, двадцатидвухлетний вермонтец, всегда покупающий товар оптом.

С марихуаной мне подфартило. Парень, снабжавший травкой нашу школу, уехал через полгода после того, как я пошел в девятый класс, и я занял его место. Мой поставщик – тридцатишестилетний мужик, страдающий нездоровой тучностью. Его зовут Фил, но ему милее имечко Тизи. Почему? Мне он этого так и не объяснил.

Звенит звонок.

– Черт, – бормочу я, убирая бумажник поглубже в карман.

Последние метры до здания школы я преодолеваю бегом, плечом распахиваю дверь и пулей залетаю в кабинет испанского языка. Сеньор Мунис-Алонсо награждает меня ястребиным взором. Я глуповато улыбаюсь в ответ, спешу к своей парте.

– Лусьяно… tarde, – констатирует Мунис-Алонсо, словно выносит смертный приговор. – Y fuiste tarde ayer también. ¡Ten cuidado! No quiero darte una detención…[21]

Я пытаюсь перевести его фразы, но их смысл ускользает от меня.

– Простите, – извиняюсь, усаживаясь за парту.

– En español, por favor[22].

– Э-э-э… – мычу я. – Lo siento.

Мунис-Алонсо снова принимается спрягать на доске неправильные глаголы, и я вздыхаю свободнее.

– Да, Люк, ten cuidado. – Меня пихает локтем мой сосед по парте, Герман.

Широко улыбаясь, я отвечаю ему тем же. Герман плавает на спине, и, естественно, как только он вошел в состав команды, его окрестили Тритоном. Но некоторые называют Германа Русалкой из-за того, что у него длинные густые волосы. Что касается меня… даже не знаю. Ничего не имею против парней с волосами до пояса, струящимися на волнах океана.

Мунис-Алонсо спрягает другую группу глаголов. Ожидая, когда он закончит, я потягиваюсь. Герман разглядывает мое запястье.

– Ого! – восклицает он. – Клевые часики.

– Спасибо, – отвечаю я и, не удержавшись, добавляю: – «Мовадо»[23].

– Что? – заинтригованно произносит он.

– Копия, – лгу я, прочистив горло.

– А-а-а. Я думал, это ты глагол спрягаешь.

Улыбаясь, я большим пальцем потираю циферблат. Про цену я умолчал: почти вся моя прибыль за август. Казалось бы, зря я потратил около тысячи долларов на часы – мог бы отложить эти деньги на покупку машины или, черт возьми, помочь родителям с оплатой счетов, – но я, как ни стараюсь, не жалею. Я испытываю восторг и трепет каждый раз, когда думаю о том, что ношу такую ценную вещь. Уже подумываю о следующем приобретении, «Гуччи» или «Ситизен». Они уже лежат в моей корзине на сайте.

Мунис-Алонсо отступает от доски, открывая нашим взорам таблицы. Класс принимается их переписывать: шорох, шелест, скрип карандашей по бумаге, стук пальцев по клавиатурам. Я вытаскиваю из-за уха карандаш. На прошлое Рождество я купил себе новый ноутбук, но, если нужно что-то конспектировать, я предпочитаю записывать – мне так больше нравится.

– Слушай, Тритон, – тихо окликаю я Германа, начиная списывать с доски, – завтра вечером что-нибудь намечается?

– Ничего особенного. Говорят, кое-кто из команды пловцов собирается устроить сюрприз-вечеринку для Лейни по случаю дня рождения.

– У Бейли, наверно, да? Думаешь, мне там будут рады?

– По-моему, это закрытое мероприятие. – Смахивая с лица волосы, Герман продолжает переписывать таблицы спряжения глаголов.

– Что еще происходит? – спрашиваю я.

– Так ты лучше меня знаешь, – смеется он.

– Понятно. Значит, ничего, – заключаю я, записывая: tendré, tendrás, tendrá[24]. – А знаешь что? Я, пожалуй, соберу кое-кого из ребят. Что может быть хуже спокойного вечера в пятницу?

– Папочка, миленький, – притворно скулит Герман. – Дай команде отдохнуть.

Я хмыкаю. Отдохнут после моей смерти. Если переезжаешь из города в город каждые несколько лет, корни пускать не удается. Меня всю жизнь срывали с насиженного места – надоело. А время летит все быстрее и быстрее. Как-то не хочется остаться ни с кем и ни с чем.

Отрочество – лучшая пора в жизни. Так говорят. Возможно. Я все пытаюсь постичь человека, ищу образцы для подражания. Смотрю на людей, оцениваю их, решаю, хочу ли я с ними общаться. Иногда нахожу достойных и задаюсь вопросом… ну, не знаю. Спрашиваю себя: неужели нельзя быть лучше?

Оливия Скотт

– Вы, как всегда, пунктуальны, мистер Джексон, – говорит мистер Гарсия, открывая дверь.

Мэтт Джексон вваливается в кабинет английского спустя целых десять минут после начала урока – новый рекорд, – и вид у него ничуть не виноватый. В глаза ему лезут вишневые кончики волос.

– Простите, – мямлит он. – В аварию угодил.

– Никто не пострадал? – спрашивает мистер Гарсия.

Мэтт пожимает плечами и идет мимо моей парты в конец класса, игнорируя всех любопытных.

Мистер Гарсия устало вздыхает. Правда, я ни разу не видела, чтобы он дал Мэтту карточку за опоздание, хотя в этом году тот только дважды пришел на занятие вовремя.

– Ладно. – Гарсия берет мел. – Итак, попрощаемся с романом «Земля»[25]. Далее мы должны познакомиться с произведениями европейских авторов, входящими в сокровищницу мировой литературы. В сущности, список стандартный. Наверняка кое-что из него вы читали. Поэтому я решил изменить подход.

Гарсия отдает нам стопку листков, которые мы разбираем, передавая друг другу по партам.

– В классе восемнадцать человек, и я разбил вас на пары, – объясняет он. – Каждая пара получит какую-то книгу. До Рождества вы сделаете презентации всех девяти произведений. До первой презентации мы будем читать отрывки на уроках, так что домашнего задания у вас поубавится.

В классе поднимается одобрительный гул. Гарсия присаживается к своему столу, ожидая тишины. Он складывает руки на груди, и мне вдруг приходит в голову, что, если бы не пиджак с галстуком, он вполне мог бы сойти за учащегося выпускного класса. В принципе, некоторые двенадцатиклассники выглядят старше него, что наводит меня на мысль…

Нет, категорически говорю я себе. Чтобы Гарсия замутил с кем-то из учениц… Это невозможно. Кроме английского и литературы, его вообще ничто не интересует. Многие учителя, бывает, скажут что-нибудь о своей жизни вне стен школы, а вот Гарсия – никогда. От него только и слышишь: текст, текст, текст.

И все же, обводя взглядом помещение, я вижу семнадцать равнодушных лиц, но готова поспорить, что последние дни все мои одноклассники думают о том же.

Парень, сидящий передо мной, плюхает на мою парту бумажную стопку. Я беру из нее один лист, пробегаю его глазами. Гарсия назначил мне в пару Мэтта Джексона. Я подавляю вздох, вспоминая диагноз Джунипер относительно их так называемой «совместной» работы по биологии. Наша книга? «Ад» Данте Алигьери. Слава богу, что не «Отверженные»[26]. Даже если б я читала этот роман по три часа в день, к июлю все равно бы не управилась. При всей своей любви к литературе я подолгу перевариваю каждое предложение. Раньше книги мне читала мама, но потом я подросла и стала стыдиться этого.

Нам с Мэттом выпало первыми представить свою презентацию – в следующий четверг. Значит, следующая неделя моей жизни будет принесена в жертву преисподней.

– Итак, – продолжает Гарсия. – Десять минут вам на то, чтобы посоветоваться со своим партнером и решить, в каком ключе вы намерены представить произведение. Варианты внизу: комическая инсценировка, игра или презентация в «Пауэр Пойнт». Но если выберете «Пауэр Пойнт», не рассчитывайте, что просто прочитаете слайды с текстом из статьи «Википедии», и все будут довольны.

Класс хохочет. По кабинету начинается беготня: каждый спешит к своему партнеру. Я иду в конец, сажусь за парту перед Мэттом. Он так низко сполз на стуле, что грудью касается края стола.

– Привет, – говорю я.

Впервые вижу лицо Мэтта так близко. Оно у него жутковатое, почти дикое: узкий разрез глаз, резко очерченный асимметричный рот, будто перекошенный в вечной ухмылке. Посмотрев на меня, он утыкается взглядом в свой листок.

Я разворачиваюсь на стуле к нему лицом:

– Что ты предлагаешь?

Он пожимает плечами.

– Понятно. – Я щелкаю ручкой. – Я скорее умру, чем стану шутить по поводу «Ада», поэтому давай так…

– Ты читала? – спрашивает он.

– Что?

– Ну, читала это произведение? – У Мэтта тихий сиплый голос. Он глотает слова, будто ему запрещено разговаривать.

– Только отрывки, но сюжет знаю, – отвечаю я. – Если в двух словах, Вергилий предлагает Данте совершить путешествие по загробному миру. В его сопровождении Данте бродит по девяти кругам ада, смотрит на грешников и постоянно падает в обморок. А в аду опасно терять сознание, хотя самой мне об этом трудно судить: опыта маловато.

Уголок рта Мэтта дергается. На мгновение мне кажется, что я все же заставлю его рассмеяться, но он молчит.

Я жду, что он все-таки выскажет свое мнение. Тщетно.

– Ладно, – продолжаю я. – Что если мы подготовим презентацию в виде игры, предложив ребятам самим распределить себя по девяти кругам?

Выражение лица Мэтта не меняется ни на йоту. Этот тип вообще собирается открывать рот или наше сотрудничество будет проходить в форме моего монолога до самого конца, пока мы не сдадим работу?

– Что скажешь, Мэтт? – спрашиваю я, приподняв брови.

Он поводит узкими плечами лениво-прелениво – я такого еще не видела.

– Ну, предложить всему классу отправиться в ад пожалуй, неплохое начало.

От удивления я разражаюсь смехом. Вид у него почти смущенный.

– Круто, – хвалю я. – Тогда делаем демонстрационный плакат, отметим на нем зоны для каждого круга ада и на листках пишем, за какой грех люди попадут в тот или иной круг.

Мэтт издает нечленораздельный звук, похожий на выражение согласия.

– Позже я напишу тебе, и мы обсудим детали, – говорю я. – Мы с тобой в друзьях на «Фейсбуке»?

Он качает головой.

Я вытаскиваю под партой телефон, открываю «Фейсбук» и заношу его в список друзей.

– Готово. – Щурясь, рассматриваю его фотографию. – Что за малыш с тобой?

– Младший брат, – отвечает он, усаживаясь ровнее. – Расселл. Ему три года.

– Симпатяга.

Мэтт слабо улыбается, но тут же снова хмурится.

Я смотрю на часы. У нас осталось еще несколько минут, а он все молчит, причем так, что вынуждает меня вести беседу.

– Ну что, – говорю я, – готов к выборам?

Мэтт закрывает глаза:

– О черт, совсем забыл про это.

– А зачем ты вообще выставил свою кандидатуру?

– По ошибке.

– А-а-а, – протягиваю я. – Нелегко заставить Клэр внести изменения в бюллетень, но, если ты хочешь снять свою кандидатуру, я могла бы ее уговорить.

– Зачем? – удивляется он. – Тебе нужны весомые аргументы при подаче заявления в вуз?

Я моргаю в растерянности. Это шутка или парень ко мне неровно дышит?

– Не наглей.

– А что, разве не так? – отвечает Мэтт. – Я абсолютно уверен, что самоуправление учащихся для того и существует, чтобы можно было написать в анкете «секретарь десятого класса» и т. д. Я думал о том, чтобы выйти из игры, а теперь уже и не знаю. Почему бы и не побороться?

– По-твоему, общественной работой занимаются ради поступления в вуз? – спрашиваю я. – А ты не думал о том, что есть люди, которым хочется, чтобы наша школа стала чуть менее ужасной?

– Поэтому ты идешь на выборы? – уточняет он.

– Скажем так: во-первых, я не люблю, когда мне хамят; во-вторых, это вполне достойная причина.

Мэтт фыркает, возводя глаза к потолку. У меня зачесались руки: дать бы ему по шее. Равнодушие не делает тебе чести, хочется крикнуть мне. Но я, сдерживая порыв, спокойно говорю:

– К выборам ты относишься несерьезно, но снимать свою кандидатуру не собираешься. А что ты будешь делать, если вдруг победишь?

– Ничего.

– Чудесно! Конечно, кому это надо?!

– Ну хотя бы одному человеку, очевидно, все-таки надо.

– Да, моей подруге Клэр. – Я непроизвольно сжимаю кулаки. – Ладно. Ты на себя посмотри. Как будто три дня обкуривался в закрытом помещении. При желании любой тебя переиграет.

– Так-так, это что – угроза? – хмурится он.

– Возможно.

– Ты не обижайся, – говорит мне Мэтт, складывая на груди руки, – но вы с Джунипер Киплинг тоже не образцовые граждане.

– Это ты о чем?

– Об алкоголе. – Он пожимает плечами. – Меня обвиняешь в наркомании, а сама квасишь каждые выходные. Это лицемерие.

Я могла бы возразить, что не пью, но вообще-то я не считаю себя обязанной опровергать его словесный понос. Что он может знать о том, как я провожу выходные?! С минуту я сижу, кривя губы, и наконец произношу:

– Потрясающе. Я… нет слов.

– Время вышло. Вернитесь на свои места, – призывает Гарсия.

Я возвращаюсь за свою парту и до конца урока пыхчу от злости.

Едва прозвенел звонок, я первой вылетаю из класса и всю дорогу, пока иду по коридорам в старое крыло, злюсь. Перед шестым уроком, французским, сталкиваюсь с Джунипер. Мы вместе идем на наш ряд.

– Что такая мрачная? – интересуется она. – Как будто кто-то дурно отозвался о «Возвращении джедая».

– Нет, просто я… с Мэттом Джексоном впервые пообщалась. Гарсия дал нам совместное задание.

Джунипер треплет меня по плечу:

– Мои глубочайшие соболезнования.

– Соболезнования приняты. Он такой… – Я трясу кулаком. – Из себя выводит.

– Что он сказал? – смеется Джуни.

– Да нормально он себя вел, пока разговор не зашел о выборах. И сразу в такого гада превратился. – Я хрустнула костяшками пальцев. – Победить должна одна из нас, Джуни, ладно? Договорились?

– Договорились. Хотя ты вроде бы хотела отказаться от участия?

– Хотела, но это было сорок пять минут назад. – Я смахиваю с глаз волосы. – А теперь хочу победить – чисто из вредности, назло.

– Естественно. – Поглаживая воображаемую бородку, Джунипер устремляет вдаль мудрый взгляд. – Знаешь, как говорят? «А теперь пребывают сии три: вера, надежда и злость; но злость из них больше»[27].

Я захожусь смехом, столь безудержным, что роняю голову на парту.

Клэр Ломбарди

На перемене между шестым и седьмым уроками я прохожу мимо одного из списков кандидатов, которые развесила между рядами шкафчиков. Краем глаза замечаю на листке что-то красное, присматриваюсь. Рядом с именем Оливии кто-то сделал приписку: «Оливия Скотт СОСЕТ!».

Закатывая глаза, я иду дальше.

На полпути я понимаю, что мне следовало сорвать тот листок или хотя бы вымарать приписку. Почему мне это сразу не пришло в голову? Боже, я никудышная подруга.

Вздохнув, я останавливаюсь у своего шкафчика. В последнее время Оливия скачет от парня к парню, и потому ее интимная жизнь – объект всеобщего интереса. Все это меня напрягает: граффити, громкие обсуждения в коридорах, приглушенные разговоры в классе, которые я невольно слышу.

Она ведь не в вакууме живет. Если спишь со всеми подряд, у тебя создается определенная репутация. Да, это противно, гадко, но так устроена жизнь, и Оливия понимает это не хуже меня. Я ей ничего не говорю. Нет, я не потворствую ее распутству, к тому же оскорбления отлетают от нее как от стенки горох – так зачем встревать?

И все же меня не оставляет неприятное чувство, что я плохой человек, раз не встаю на ее защиту. Мне часто не дает покоя мысль, что я никудышная и просто пока не получила этому подтверждения. В конце концов, как можно узнать наверняка? Кто тебе это скажет? Кто решится сообщить неприятную новость?

Я забираю из шкафчика буклеты общества юных экологов и иду дальше по коридору. Почему в последнее время все мои подруги слетают с катушек? У Джунипер устойчивость к спиртному как у пятилетнего ребенка, но в прошлую субботу она без всякой причины вылакала зараз три банки пива и, естественно, напилась в стельку. Оливия предположила, что это из-за Томаса Фаллона, доставшего ее своими приставаниями, но, по-моему, если бы Джуни хотела, чтоб он отвалил, она бы так ему и сказала.

Будь у нее проблемы, уж с нами-то она наверняка поделилась бы, ведь так?

Может, и хорошо, что она расслабилась, допускает ошибки. На ошибках учатся, верно? Может, Джуни устала от своей правильности.

В коридоре я прохожу мимо Андреа Силверстайн. Двое парней возле меня дожидаются, когда она уйдет, а затем высмеивают Андреа из-за того, что у нее одна прядь волос выкрашена в зеленый цвет.

Как всегда, я понимаю, что должна их остановить. Но – как всегда – при мысли о том, что следует за кого-то заступиться, меня парализует страх, будто, скажи я хоть слово, их смех обратится против меня. Однажды, в шестом классе, мистер Роллинс заметил, что я пишу эсэмэску на уроке, и заставил прочитать ее вслух. О боже, Эдди такой милашка, писала я Оливии. Я хочу обменяться с ним телефонами. Это будет суперромантично и вообще класс!

Ребята покатились со смеху. Я думала, что наложу в штаны от стыда, но Джунипер за меня заступилась. Тот день я помню очень живо, ясно, во всех подробностях: ноябрь, пять лет назад. «Ну что вы как дети малые?! – отчитала наших одноклассников Джунипер. – Вы хотели бы, чтобы она смеялась над вами?».

До этого я ни разу не разговаривала с Джунипер, но после урока она нашла меня и пригласила пообедать с ней и Оливией за одним столиком. Я была ей безумно благодарна, чувствовала себя на седьмом небе от счастья, что попала в их компанию. Они были не только умны, но еще и красивы. У обеих прямые идеальные волосы, чистая кожа. А у меня скобки на зубах, прыщи. Помнится, меня поразило, что они смеются над моими шутками, что вообще смотрят на меня и даже разговаривают со мной. Я перенимала их манеры, страшась, что они меня прогонят так же внезапно, как приняли в свой круг. Но потом я постепенно привыкла к ним, нашла свою нишу. Мы вместе устраивали ночные девичники и вечерами смотрели фильмы.

Я вспоминаю двенадцатилетнюю Джунипер: как она размахивает теннисной ракеткой, выписывая в воздухе восьмерки, а светлые волосы вихрятся вокруг ее головы. Ракетка вырывается из руки Джуни, вращаясь, пролетает над нами и падает в озеро, почти не поднимая брызг.

Я торопливо иду к лестнице, поднимаюсь, перескакивая сразу через две ступеньки. Мыслями возвращаюсь к приписке рядом с именем Оливии и невольно думаю: С Лив, по крайней мере, хотят спать. А вот меня, готова поспорить, никто не удостоит вниманием, даже если я повешу табличку с неоновой надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» на спине. Или на какой другой части тела.

Не то чтобы я завидую. Я год и месяц встречалась с самым сексапильным парнем в нашей школе. Да, он бросил меня, почти ничего не объяснив. И что?

Ну хорошо, допустим, я завидую, чуть-чуть.

Он начал оправдываться в тот день, когда мы расстались. Сказал:

– Не надо сравнивать себя… – И осекся, безмолвно прося у меня прощения.

Я не допытывалась – не до того было: меня душили слезы, – но теперь жалею, что не заставила его закончить фразу. Не надо сравнивать себя… не надо сравнивать себя… не надо сравнивать себя, не надо сравнивать, не надо сравнивать… Слова Лукаса бесконечной петлей закручивались в голове. Мне не надо сравнивать себя с кем, с чем?!

Всему есть пределы, и, если ты постоянно твердишь об одном и том же, в какой-то момент тебя за это начинают ненавидеть. Два месяца я ни словом не упоминала о нашем разрыве, но – боже! – мне до сих пор больно видеть его лицо. Высокий, дюжий, безукоризненно одетый Лукас. Я помню тепло его крепких объятий, мятный вкус его поцелуев – помню все, вплоть до текстуры его волнистых волос. Помню, как он первый раз показал мне свою самую личную вещь – дневник с разными списками. Список текущих дел. Списки того, что он запланировал осуществить до конца жизни. Список того, за что он благодарен. Списки людей, которых он любит, и тех, с кем хотел бы познакомиться. Интересно, фигурирую ли я все еще где-нибудь в его дневнике, в котором мне была отведена отдельная страница: Чем меня восхищает Клэр.

Теперь я просто еще одно из лиц в коридорах школы, возможно, помещенных в список «Шапочные знакомства». Лукас способен за пять минут подружиться с совершенно незнакомым человеком на улице. Он потрясающе общительный человек – в этом ему нет равных. Он коллекционирует людей, как некоторые коллекционируют монеты – алчно и без разбору. Теперь я похоронена в дебрях его списков как безликая девушка, не заслуживающая внимания.

Прикусив нижнюю губу, я выхожу с лестницы на третьем этаже. Кто-то из парней кричит у меня над головой. Его приятель, прислонившись к шкафчикам, противно гогочет прямо мне в ухо. Я сдержанно вздыхаю. Игнорировать парней в нашей школе просто невозможно. Они постоянно неумело флиртуют с моими подругами и в классе ведут себя шумно, отпускают тупые шуточки, над которыми почему-то все смеются. Наша школьная футбольная команда, которая никогда не показывала столь достойных результатов, как наша команда девушек по теннису, неизменно пользуется всеобщим вниманием – просто потому, что там играют парни. Конечно, я тоже зациклена на парне. Все крутится вокруг парней.

Я захожу в кабинет математики, занимаю свое место в первом ряду и думаю: так бывает со всеми девчонками или я одна такая жалкая дура?

Не понимаю. Мне по-прежнему нужно знать, почему мы расстались и с кем я не выдерживаю сравнения.

– Итак, – обращается к классу мистер Эндрюс, как только прозвенел звонок. Он идет между рядами, раздавая ярко-зеленые листы. – Вопросники. Фамилии не пишите.

Он возвращается к доске и встает лицом к классу, сложив руки на груди. Его глаза блестят за стеклами очков в роговой оправе.

– Нас попросили раздать это на уроках. Опрос проводится анонимно, но отнеситесь к нему серьезно, – продолжает мистер Эндрюс. – Это в связи с собранием, которое проводилось в понедельник.

Покраснев, он прокашливается.

Я вдруг представляю, что это мог быть и Эндрюс. Он всего лишь пару лет как окончил университет, холост, слишком напорист. Готова поспорить, что многие подозревают его. Со дня собрания я критически смотрю на учителей, задаваясь вопросами: Кто из них мог бы увлечься нашими ровесниками? Этот что-то скрывает? Или, может быть, та?

Вчера дома мы получили письмо, о котором предупреждала Тернер. Мои родители пришли в ужас. Даже предложили, чтобы я на время оставила школу, пока не найдут виновников. Как будто это выход. Без меня загнется секция тенниса. И комитет по самоуправлению учащихся. И «Юные экологи».

Вздохнув, я смотрю в анкету: три вопроса и много пустого места.

Оказывал ли вам знаки внимания романтического или сексуального характера кто-нибудь из педагогов или персонала старшей школы города Паломы? Опишите подробнее.

Подвергались ли вы сексуальным домогательствам или становились жертвой непрофессионального поведения (вас обнимали, трогали за плечо против вашего желания и т. п.) со стороны кого-то из педагогов или персонала старшей школы города Паломы? Опишите подробнее.

Располагаете ли вы информацией о том, кто может быть вовлечен в противозаконные отношения?

Я пишу «нет» под каждым вопросом и переворачиваю анкету. Наверняка в нашей школе найдется кто-нибудь, кто ответит глупой шуткой.

В полчетвертого звенит звонок с последнего урока, коридоры наполняются шумом. Ребята дурачатся, демонстративно обнимаясь, похлопывая друг друга по плечам, вышучивая «непрофессиональное поведение». Мне с трудом удается сохранять невозмутимость. Им смешно, а ведь из-за этого карьера кого-то из учителей может быть загублена, кем-то из учеников, возможно, манипулируют. Что, если этому ученику потребуются годы психотерапии или еще чего? «Умора», да и только.

Вместе с редеющей толпой я выхожу в залитый солнцем вестибюль. Свет отражается от стен, увешанных неоновыми рекламными плакатами и постерами, зазывающими в различные кружки, из них, наверно, половина моих. Я останавливаюсь у своего шкафчика, оставляю в нем свой учебник по химии и, запирая замок, слышу радостный голос:

– Привет, Клэр!

У меня мгновенно потеют ладони. И не глядя я могу сказать, что это он.

Я поворачиваюсь. Он стоит слишком близко. Эгоист. Знает ведь, что мне даже дышать трудно, когда он рядом. В его присутствии меня охватывает тошнотворно-сладостное томление.

Лукас теперь еще более привлекателен, чем раньше. Высокий лоб, едва прикрытый волнистыми волосами; в левом ухе пирсинг. На свитере, натянувшемся на широких прямых плечах, логотип какой-то модной фирмы; под ним – белая рубашка, из-под которой выпирают ключицы.

Я смотрю в его лицо, и сознание озаряет вспышка воспоминаний – взгляд, которым он смотрел на меня перед тем, как поцеловать. Тот взгляд излучал тепло, светился удовольствием, и в такие моменты я забывала обо всем на свете. Мое тело слабело, когда я думала о том, что мы принадлежим друг другу.

Помнит ли Лукас что-то такое? Скучает ли по мне?

– Привет, – здороваюсь я, а в голове вертится только одно: Веди себя как ни в чем не бывало.

Теперь у меня это лучше получается, если сравнивать с моим душевным состоянием прошлым летом. Порой мне кажется, что я заглядываю в воспоминания какой-то другой девушки – несчастной незнакомки с безумным взглядом и вечно покрасневшими веками.

Мы медленно продвигаемся вместе с толпой к выходу. Я пытаюсь улыбаться. Спрашиваю:

– Как дела?

– В аварию сегодня угодил! – радостно докладывает Лукас, будто речь идет о котенке, которого он взял домой.

– Что? Ты не пострадал? Как это случилось?

– Это было нечто. Теперь я гораздо больше ценю жизнь.

Я смеюсь, но мой смех звучит неубедительно. Лукас убирает со лба волосы, а я смотрю на его руки. Мне до боли хочется провести пальцем по его широкому серебряному кольцу на мизинце. Он по-прежнему тратит на свой внешний вид половину зарабатываемых денег. Покупает себе кожаные туфли и модные джинсы, дорогие шерстяные пальто, броские солнцезащитные очки и футболки, невероятно мягкие и тонкие на ощупь. И дома его комната усеяна сокровищами: последняя модель ноутбука «Макбук Про», массивные наушники с эффектом шумоподавления. В маленьком обшарпанном жилище Лукаса его приобретения сверкают, как бриллианты.

Только мы выходим из школы, кто-то окликает Лукаса:

– Маккаллум!

Я едва успеваю отскочить в сторону – приятно знать, что у меня по-прежнему хорошая реакция. На Лукаса налетают его товарищи по команде. Один жилистый парень запрыгивает ему на спину, кричит, что тяжести поднимать полезно. Второй обеими руками зарывается ему в волосы, взъерошивая их, так что голова Лукаса превращается в перекати-поле. Клянусь, в нашей команде пловцов самые «голубые» натуралы в мире.

– Эй, эй, непрофессиональное поведение, – предупреждает Герман, парень с длинными волосами, стаскивая с Лукаса своего жилистого товарища. – Осторожней, а то нам устроят новое собрание.

– Увидимся еще, – говорю я Лукасу, но он в ответ лишь махнул мне, вырываясь от своих приятелей.

Его безмолвное пренебрежение жжет как крапива. Я высоко поднимаю голову и иду по газону.

Останавливаюсь у своей машины, кладу внутрь рюкзак и вытаскиваю спортивную сумку. Пытаюсь изгнать образ Лукаса из головы, но он не исчезает. Зажмурившись, вижу, как он высвечивается в темноте.

Каждые пару недель Лукас внезапно приходит ко мне в мыслях, и потом весь остаток дня, а бывает, и дольше, я ни о чем другом думать не могу. Когда мы расставались, он спросил: «Мы можем остаться друзьями?», и я, как идиотка, ответила: «Конечно». И вот теперь мне приходится улыбаться и терпеливо сносить его дружеское безразличие.

Направляясь на собрание общества юных экологов, я не отрываю глаз от машины Джунипер, стоящей на краю парковки. Вижу за лобовым стеклом подруг. Оливия сидит, задрав ноги на приборную панель. Джуни хмурится. Объясняет, почему сорвалась в столовой?

Не припомню, чтобы видела Джунипер такой дерганой. Обычно ничто не может вывести ее из равновесия, пробить брешь в ее прочной броне хладнокровия. Но, клянусь, сейчас она на грани слез.

У меня мелькает мысль, что нужно бы повернуть к ним и раз и навсегда выяснить, что с ней происходит. Но потом я вспоминаю слова Джуни, сказанные из-за запертой двери туалета: «Мне нужно побыть одной».

Она и вправду хотела одиночестве? Или ей просто нужны были чужие уши – не мои?

Я сдерживаю любопытство. Если захочет, сама расскажет о своих проблемах.

Мои щеки пылают. Наклонив голову, я торопливо удаляюсь от машины Джунипер.

Кэт Скотт

– Я… забыла, – признается Эмили.

– Ты женишься… – подсказывает мистер Гарсия из первого ряда.

– Женишься на Фаине, – заканчивает фразу Эмили. – Она прекрасна, блистательна. Что ты… о боже, простите. Как там дальше?

Наблюдать за игрой Эмили всегда очень утомительно, но этот момент – особенно. Она влюблена в своего партнера по сцене, исполняющего роль моего мужа. Каждый раз, встречаясь с ним взглядом, она забывает текст роли. Самое противное, что он тоже в нее влюблен – это ни для кого не секрет, – но они предпочитают ходить вокруг да около, вместо того чтобы уже начать встречаться.

Я удаляюсь в грим-уборную. В углу сидят две десятиклассницы – по отдельности, на больших кожаных диванах. Меня бесят эти диваны. Они так и манят ребят из школьного театра – тех, кто любит поваляться, – и располагают к физической близости.

Я опускаюсь в кресло сбоку от ближайшего дивана, надеваю наушники и достаю ноутбук. На экране – застывшая картинка приостановленной игры. Я нажимаю клавишу и крадусь меж развалин с автоматом в руках.

– Некоторые ребята, я слышала, подозревают доктора Мейерс, – говорит Эни, девчонка, исполняющая роль моей дочери.

Уф, опять. Ну сколько можно?! С понедельника всюду слышишь одно и то же. Слава богу, что неделя подходит к концу.

Я выпускаю автоматную очередь в приближающихся зомби. Краем глаза замечаю, как Элизабет кладет голову на подлокотник. Эни растянулась на другом диване.

– Да нет, это просто потому, что ее считают сексуальной, – возражает Элизабет. – Обычно к этому склонны противные старикашки.

– Не всегда, – говорит Эни. – Я слышала, в Монтане…

Поджимая губы, я снова стреляю в зомби. Из их голов фонтаном бьет черная кровь, они валятся набок. Два удара по клавише со стрелкой вверх. Я запрыгиваю на крошащуюся каменную стену, ныряю за нее, нахожу два ящика со снарядами. Отлично.

– …Кэт?

Я вздрагиваю, услышав свое имя. Нажимая на паузу, вытаскиваю из одного уха наушник.

– Что?

– Что ты думаешь? – спрашивает Элизабет.

Я перевожу взгляд с одной девчонки на другую:

– Про роман между педагогом и кем-то из учащихся?

Они кивают.

– Ничего.

– Ты серьезно? – удивляется Эни.

– Вполне. Меня это не интересует. Сейчас я думаю только о спектакле.

Эни с Элизабет переглядываются. Губы у обеих подергиваются.

– Что? – спрашиваю я, не повышая голоса. Звукоизоляция грим-уборной оставляет желать лучшего.

– Просто, – Эни пожимает плечами, – на спектакле свет клином не сошелся.

Меня так и подмывает съязвить: «Поэтому ты никак не запомнишь, как тебе двигаться на сцене?», но я обуздываю свой порыв. Ограничившись ледяным взглядом, снова сую в ухо наушник и возобновляю игру. Мое лицо горит от их обжигающих взглядов. На меня часто так смотрят. Боже, ну и стерва. Все ей не так.

Пусть думают что угодно. Плевать я на них хотела. Мне вообще никто не нужен.

Однако забавно, что многие члены школьного драмкружка считают себя изгоями общества и вечно жалуются друзьям, что они «везде чужие». Что бы они в этом понимали. А если б понимали, не кичились бы своей «отверженностью». Настоящая отверженность не таит в себе ничего романтичного и волнующего.

Казалось бы, невозможно годами ни с кем не разговаривать – во всяком случае, о чем-то значимом, – но это в теории. Если постоянно отделываться односложными ответами, от тебя быстро отстают. Последний полноценный разговор у меня состоялся в восьмом классе, перед тем как мама решила, что мы недостойны ее времени и внимания.

Если честно, у нее были причины бросить семью. К тому времени, когда мы с Лив начали учебу в седьмом классе, у них с отцом недели не проходило без ругани, и поводом для скандала могло служить что угодно: ужин, которым они нас кормили, одежда, которую мы с Оливией носили. Их ссоры всегда кончались тем, что папа восклицал «Прекрасно!» и надолго погружался в угрюмое молчание. Мама, возбужденная и разгневанная, запиралась в их спальне. Она была очень темпераментным человеком, наша мама, и своей энергией всегда заряжала отца. Но с каждым годом несчастливого брака она становилась все более ненадежной, как узел сгнивших проводов.

Я могла бы простить ее за то, что она бросила нас. Непростительно то, как она это сделала.

Мы всей семьей отправились в отпуск. Это был наш последний совместный отдых. Однажды мама с папой проскандалили всю ночь, и она уехала. Когда мы с отцом вернулись домой, ее уже и след простыл. Мама исчезла, не оставив никаких вещественных напоминаний о том, что она здесь жила. Кокетливые наряды, альбомы, безделушки, украшавшие полки, – все испарилось, улетучилось, сгинуло. Даже записки не черкнула. После мы еще долгие недели пытались связаться с ней – звонили, слали сообщения, письма по электронной почте. Она упорно не отвечала.

Меня особенно возмутило то, что ей даже не хватило такта попрощаться с нами. Я знала, что у мамы есть свои недостатки, но никогда не думала, что она трусиха.

В конце концов папе удалось раздобыть ее новый телефон. Оказалось, что она поселилась где-то на западе. Мама дала ясно понять: ей нужна дистанция. Но неужели целые две тысячи километров? Если ей хотелось начать новую жизнь, разве нельзя было это сделать в Канзас-Сити? Тогда бы она могла видеться со мной и Оливией по выходным. Но нет, она выбрала самый эгоистичный путь и припустила по нему, вычеркнув нас из своей жизни. Ну и плевать, обойдусь без нее.

Не знаю, что уж мама сказала отцу в тот единственный раз, когда соизволила ответить, но он ей больше не звонил. Потом в какой-то степени он тоже собрался и уехал. Теперь от нашего отца осталась только тень, он работает без сна и отдыха, при нас всегда молчит. В душе я все еще надеюсь, что когда-нибудь наш настоящий папа вернется, тот папа, который был одержим такими чудными видами спорта, как бадминтон и пинг-понг, а к Рождеству начинал готовиться еще в августе. Когда мы ставили елку, он набивал блестками свою бороду и, раздувая щеки, кричал: Хо, хо, хо! С праздником блесток и мишуры! В ту пору нетрудно было догадаться, у кого Оливия позаимствовала свое дурацкое чувство юмора.

Того человека я больше не встречаю. Он затерялся где-то, заблудился в глубинах собственного существа. По вине мамы. И я ненавижу ее за это. Она обладала столь огромным влиянием, что в итоге сломала его.

Я не допущу, чтобы кто-то сломал меня.

После репетиции я иду в грим-уборную за своими вещами. Забираю рюкзак и, вернувшись в зал, вижу, что все уже разошлись.

– Черт.

Нужно было заранее договориться, чтобы меня подвезли. Смотрю в телефоне, какая температура на улице: меньше трех градусов, да еще ветер. Я в ледышку превращусь, пока доберусь до дома.

– Кэт, все нормально? – спрашивает мистер Гарсия, подкатывая к сцене дежурный свет.

Считается, что дежурное освещение, озаряющее покинутую сцену, оставляют в целях безопасности, но я готова поспорить, что это делается в угоду предрассудкам театральной братии.

Я щурюсь от яркого сияния голой лампы.

– Да, абсолютно. Просто сейчас сообразила, что мне придется идти домой пешком.

Клейкие колеса конструкции, на которой крепилась лампа, заскрипели, когда Гарсия покатил дежурный свет на середину сцены.

– На улице холодно, – замечает он. – Тебя некому подвезти?

– Собиралась попросить кого-нибудь из ребят. Забыла.

– Что ж, давай я подвезу.

– Правда? – Я сую руки в карманы своей толстовки с капюшоном. – Я… э-э-э… была бы вам очень признательна.

– Тогда поехали. Сюда. – Он спрыгивает со сцены и идет по проходу к стоянке педсостава.

Я торопливо следую за ним, выхожу на улицу. Налетевший ветер треплет мои волосы. Гарсия останавливается у крошечного двухдверного автомобиля, который, кажется, вот-вот развалится. Машина лязгает, когда я сажусь в нее. И все же приятно спрятаться от ветра.

– Итак, куда ехать? – спрашивает Гарсия, давая задний ход.

– Отсюда налево. Потом, на светофоре, направо.

Я оглядываю салон, в котором пахнет чистящим средством «Уиндекс». На сиденьях ни соринки, всюду чистота и порядок. Между водительским и пассажирским креслами длинный ряд компакт-дисков, все в опрятных пластиковых коробках, расставлены по алфавиту.

– Хорошая сегодня была репетиция, да? – произносит Гарсия.

– Сносная.

– Тебя трудно чем-либо поразить, – улыбается он. – Наверно, ты хочешь поступать в театральный вуз? Может, в консерваторию или еще куда?

– Да.

Гарсия сворачивает направо.

– Повезет тем, у кого ты будешь учиться.

Мы мчимся по самой широкой улице Паломы, которая тянется через весь город. Слева мелькают торговые центры.

– В университете драматическое искусство было моей второй специализацией, – сообщает Гарсия. – Английский и драматическое искусство.

– О, вы хотели стать актером?

– Нет, я чаще выступал в качестве режиссера. – Гарсия морщится. – Один раз мне дали роль, всего две строчки, и на премьере я их обе зажевал. Так что спектакль прошел успешно.

Я прикусила язык. Не могу представить себя в университете. Кажется, это так далеко – даже не столько во времени, сколько в плане расстояния. Словно я пытаюсь преодолеть пешком полторы тысячи километров.

– Налево, на Кипарисовую улицу, – направляю я.

Гарсия сворачивает на узкую улицу, усеянную рытвинами.

– Можно полюбопытствовать? – спрашивает он. – У тебя есть сестра? Оливия?

– Да, мы двойняшки.

– А-а-а, понятно. Я так и думал. Она – одна из моих лучших учениц.

– Естественно, – говорю я. – Она у нас умница.

– Ты ничуть не глупее. Просто ты умна по-другому, – говорит Гарсия. – Поверь мне, Кэт, нужно обладать немалыми умственными способностями, чтобы передать на сцене характер того или иного персонажа, как это делаешь ты. – Он ненадолго замолчал. – И, на мой взгляд, это куда важнее, чем пара баллов в академическом оценочном тесте[28], хотя мое сравнение, возможно, не совсем уместно. Во всяком случае, для публики, что придет на премьеру спектакля, это будет иметь значение.

Я украдкой смотрю на Гарсию. Вид у него беспечный, словно произнесенные им слова вообще не имеют никакого веса. Однако они глубоко запали мне в душу. Рядом с Оливией я никогда не чувствовала себя умной. По математике я ей в подметки не гожусь. Даже любимые предметы – история и английский – даются мне не так легко, как моей сестре.

В последнее время моя успеваемость совсем упала. Я утратила интерес к учебе – осталась одна опустошенность. Теперь мне вообще все безразлично, кроме спектакля, который мы ставим.

Я откидываюсь на спинку кресла, решив для себя, что больше не буду отвечать ни на какие вопросы. Разговор становился слишком личным.

Мистер Гарсия, видимо, почувствовав, что я укрепляю оборону, молчал.

Наверное, он думает, что я завидую сестре или что я ее ненавижу. Оливия, я уверена, именно так и считает, но это неправда. Я не собираюсь делать Оливии прически или плести с ней венки, но, видит бог, ненависти к ней я не испытываю.

Раньше мы были с ней близки – в средней школе, до того, как она расцвела, а я, наоборот, увяла, до того, как в старших классах наши с ней дорожки разошлись. Думаю, всякая близость между нами исчезла в ту самую секунду, как мама бросила нас, хлопнув дверью. На ее уход мы отреагировали по-разному: у Оливии горели глаза, она была полна оптимизма, не теряя надежды на возвращение мамы, но я знала, что ждать бесполезно. Когда Оливия первый раз заговорила о том, чтобы перезвонить маме, убедить ее не отказываться от общения с нами, я просто взяла и вышла из комнаты. Бредовая идея. Порой мне кажется, что Оливия все еще не желает смириться с действительностью, ведет себя так, будто мы по-прежнему счастливая семья, а не чужие люди, которые просто вынуждены жить под одной крышей.

За последние два года я так устала от всех, и от сестры – тоже. Гораздо проще погрузиться в мир компьютерных игр и одиночества, где, конечно, никто тебя не утешит, но никто и не обидит. По крайней мере, все враги там четко обозначены.

Я смотрю, как здания за окном машины сморщиваются, дворы ужимаются до крошечных серо-зеленых прямоугольников. Здесь, на западной окраине Паломы, дома маленькие и ветхие.

– Налево, – говорю я, когда мы подпрыгиваем, наверно, уже на восьмисотом ухабе. – Мой дом справа. Номер 243.

– Замечательно.

Вскоре мистер Гарсия тормозит на нашей бетонированной подъездной аллее. Справа стоит наш дом. Я смотрю на его бежевый силуэт с плоской крышей, и мной овладевает желание покориться судьбе.

– До встречи на занятиях, – говорит мистер Гарсия.

– Да, – отвечаю я, выбираясь из машины. – Спасибо, что подвезли.

– Пожалуйста.

Я закрываю дверцу и иду в дом, спешу поскорее добраться до кровати.

Мэтт Джексон

Четверг, десять вечера. Мои родители, как всегда, ругаются на кухне, а мне на дом задали выше крыши, поэтому я, естественно, бесцельно лазаю по Интернету. Если долго телишься, наступает момент, когда обреченно сознаешь, что ты никогда не выполнишь то, что нужно, и этого порога я достиг два часа назад, открыв вордовский документ в порыве кратковременного оптимизма. Теперь, что бы я ни написал, завтра утром, просмотрев свежим глазом свое сочинение, я увижу, что это полная чушь, так стоит ли напрягаться? Нет, не стоит.

Голоса в конце коридора взмывают до срывающегося визга.

– Не надо было уезжать из Сент-Луиса! – кричит мама. – Там моя семья, родители, но ты хотел…

– А-а-а, это я хотел? А кто…

Вздохнув, я встаю, чтобы заткнуть щель под дверью. Моя одежда, разбросанная по полу, как бурелом, приходится весьма кстати в такие вот вечера. Я подпихиваю к щели парочку толстовок, выполняющих роль импровизированного шумоглушителя, и бросаю взгляд на свою кровать. Расселл спит под одеялом, засунув в рот большой палец. Если он проснется, я убью родителей. В последнее время они вообще всякий стыд потеряли: даже не пытаются себя контролировать.

Я снова сажусь, надеваю наушники, открываю Spotify[29] и ставлю громкость на всю мощь. Аврил Лавин[30] берет нечеловечески высокую ноту, забивая приглушенный голос отца. Свою страничку на сайте Spotify я никому не покажу даже после смерти, ведь если кто-нибудь ее увидит, я, наверно, от стыда восстану из гроба. Я питаю слабость к плаксивому поп-року, обожаю Nickelback[31], Аврил и современный Weezer[32] – до жути постыдное пристрастие, но излечиться от него я не в силах. Во всяком случае, мамин классический рок и пижонское дерьмо Bon Iver[33], которым увлекается Берк, в этом мне не помощники. К тому же ничто так хорошо не заглушает родительскую ругань, как голос Аврил Лавин, кричащей о том, какая она чокнутая стерва. Что ж, если кому-то нравится так себя звать – вперед и с песней.

В верхней части моей странички на «Фейсбуке» выскакивает красное уведомление: пришло сообщение от Оливии. Живот закрутило, меня словно шарахнули дубиной по лбу. Боже, влюбленность – унизительнейшее состояние.

Привет, Мэтт!

Я по поводу нашего совместного задания. Наверно, нам нужно встретиться в выходные и поработать над презентацией, решить, кто что будет говорить. Я могу подготовить материал для плаката. Позвони мне по телефону 476-880-1323 – так мы быстрее договоримся.

А это ссылка на текст «Ада» в Интернете – www.bartleby.com/20/101.html

Оливия

Я тут же достаю косяк из выдвижного ящика. Кажется, пальцы у меня резиновые, толстые и негибкие, когда я открываю окно и закуриваю. Первая затяжка успевает опалить легкие до того, как я выпускаю дым в поток ночного ветра, высовываясь из окна, чтобы не обкуривать Расселла. Эффект почти мгновенный: мир принимает меня в свои объятия. Гитара сразу звучит сочнее, каждая нота расцветает в богатую вибрирующую мелодию.

Я беру телефон, набираю номер Оливии. Слышатся длинные гудки. Развалившись на стуле, я ставлю музыку на паузу. Меня окутывает тишина. За дверью моей комнаты вздымаются и опадают голоса, мягкими волнами облизывая мое сознание. Мой взгляд прикован к струйке дыма, отделяющейся от кончика сигареты и вылетающей в окно. В трубке гудки, гудки, и я вдруг подумал, что, возможно, поздновато звонить людям – уже десять вечера. Даже не знаю… может, лучше дождаться завтрашнего дня и договориться с ней в школе?

Соединение.

– Привет, у телефона Оливия, – быстро произносит она в трубку, отчетливо, бодро, как будто сейчас раннее утро.

– Привет, это Мэтт, – представляюсь я.

– Да, так и думала, – говорит она. – Так когда ты готов заняться презентацией?

Не так быстро, хочу сказать я. Хочу подождать; хочу насладиться звучанием ее голоса.

– В любое время, когда тебе удобно, – отвечаю я до того медленно, что кажется, будто не слова произношу, а ленивый бессмысленный поток слогов.

– Тогда давай в выходные, – предлагает она.

– Давай. В субботу пойдет?

– Ладно. Только я без машины.

– Можем встретиться у тебя, – предлагаю я, стараясь говорить равнодушно.

– Лучше не надо.

– Почему?

– Кэт будет дома. Моя сестра.

– Я не стану шуметь, – пообещал я.

– Не в этом дело.

– А в чем? Боишься, что я тебя опозорю, если приду к тебе?

И только эти слова слетели с языка, я зажмурился, ругая себя: Заткнись, Мэтт. Заткнись.

Оливия издает удивленный смешок:

– А знаешь что? Может, тебе и стоит познакомиться с Кэт. Я уверена, вы прекрасно поладите.

– В смысле? – спрашиваю я.

– У вас обоих полно комплексов, от которых нужно избавиться, чтобы начать вести себя как цивилизованные люди.

– Поносишь свою сестру. Блеск, – парирую я, инстинктивно давая ей отпор.

– После ухода мамы она обозлена на весь свет, – вспылила Оливия. – И вообще проблемы моей семьи – не твое дело.

Я молчу.

– Черт. Я не хотела срываться на тебе, – говорит Оливия. – Просто… она очень странная в последнее время, но…

– Да ладно, чего уж там… – Я потираю лоб.

– Я только собиралась сказать, что ты ее не знаешь, а с ней трудно найти общий язык.

– Понятно, – с трудом выдавливаю я, вдруг осознав, что я ни разу не общался с Кэт Скотт, хотя мы сто лет учимся в одной школе.

Очевидно, потому, что она по натуре молчунья. В фильмах и книгах подобных людей наделяют ореолом романтичности – «О, они такие загадочные». В моем представлении это совсем не так. Я считаю: «Ладно, не хочешь разговаривать, дело твое. Раз отказываешься со мной общаться, я навязываться не стану».

– Ты извини, ладно? – говорю я. – Я постоянно… несу чушь, когда…

Предложение закончить не могу. Мысли путаются в голове. Боже, что же такого особенного в этой девчонке, что при общении с ней я теряю дар речи?

Через секунду Оливия приходит ко мне на помощь:

– Да я тоже хороша – вспылила. Так что…

Я ищу подходящие слова, но рассказ о ее семье действует как преграда, отвлекая мое внимание. Мама их бросила. С тех пор они с сестрой не в ладах. Я сохну по Оливии многие годы, и мне казалось, что я знаю о ней все… Интересно, почему? Потому что мы вместе посещаем несколько дисциплин. Потому что, как и все остальные, я знаю, с кем она спит. Сейчас, правда, представляя ее голубые глаза, я начинаю подозревать, что в их глубине таится множество мыслей, целая история прошлых лет. Почему мне понадобилось так много времени, чтобы увидеть в ней личность с сотней граней, из которых мне известна, дай бог, одна? Куда проще было смотреть на нее как на идеальную куклу.

Потом мое внимание отвлекает зычный крик, прорвавшийся через дверь.

– …замолчи!

Я морщусь, спеша прикрыть рукой динамик, но Оливия уже спрашивает:

– Что там у тебя происходит?

– Родители, – отвечаю я, потому что сказать правду проще, чем солгать.

– Не слабо. В такой поздний час… – замечает она, и я вздыхаю.

Жалость Оливии мне не нужна, но я хочу, чтобы она знала: я понимаю, каково это – приходить домой, где ты не находишь покоя. Поэтому, пожимая плечами, я говорю:

– Они так собачатся с тех пор, как мне исполнилось, наверно, лет десять. С переменным успехом. Поэтому я… Надеюсь, она отойдет. Надеюсь, у вас с ней все образуется. Потому что от такого дурдома крыша едет. Понимаешь, да?

Оливия долго молчит и наконец отвечает, растягивая слова:

– Да, понимаю. Приходишь из школы усталая как собака, вымотаешься за день, а дома до жути тягостная атмосфера… Не знаю, чем я провинилась. Думаю, думаю, уже голову всю сломала.

– Скорее всего, ты ни в чем не виновата, – говорю я.

– Что?

– Мои родители всегда злятся, потому что они несчастны.

Молчание. Я думал, это будет трудно произнести, но слова легко слетели с языка, скатились, как капли воды, не встретив ни малейшего сопротивления. Я смотрю на стену своей комнаты, а мой голос продолжает звучать сам по себе, бесшабашно, бездумно:

– Мама считает, что здесь, в этом заштатном канзасском городишке, она похоронила свой престижный диплом, а все блага достаются отцу: И ты еще жалуешься? И это я никак изменить не могу, что бы ни делал. То же самое с твоей сестрой. Если я правильно понимаю, она переживает какую-то личную трагедию, и, пока не разберется в себе, она не станет относиться к тебе как… не знаю… по-человечески.

Глянув на подоконник, я вижу, что окурок тлеет в пепельнице. Тушу его, ничуть не злясь из-за того, что половина пропала впустую, ведь у нас, черт побери, такой откровенный разговор! Напряженный, я сижу на краешке стула, ожидая ее ответа.

– А что окончила твоя мама? – спрашивает Оливия.

– Йельский университет, – отвечаю я. – Она биолог.

– И как ты реагируешь на скандалы? – интересуется она.

– Да как тебе сказать… – я ищу толковый ответ, но ничего внятного на ум не приходит. – Не обращаю внимания. Живу, и все.

– И не пытаешься их урезонить? – спрашивает Оливия.

– Не-а. Последний раз пытался в девятом классе. Теперь вмешиваюсь только в том случае, если их ор пугает Расселла.

– Это твой младший брат? – уточняет Оливия.

– Да. Он лучше, чем вся наша семья вместе взятая.

Я слушаю ее молчание в трубке, подставляя лицо потокам свежего воздуха. Давно я ни с кем так не разговаривал, и что-то в моем сердце пробуждается, хочется приподнять поникшую голову.

– А что… э-э-э… происходит с твоей сестрой? – спрашиваю я.

– Прогуливает уроки, дома не выходит из своей комнаты и огрызается всякий раз, когда я к ней обращаюсь. Это все равно что жить с… даже не знаю… с венериной мухоловкой[34]. С огромной разъяренной венериной мухоловкой, – Оливия смеется, но почти сразу же умолкает.

Не зная, что сказать, я шевелю пальцами, по очереди отрывая их от нагревшегося пластикового корпуса своего телефона.

– Это очень тяжело, – продолжает она, – ведь мы обе пытаемся совладать с одним и тем же. А она ведет себя так, будто горе у нее одной. О маме мы никогда не говорим, вообще никогда. А мне так хочется, чтобы Кэт мне открылась. Боже, никогда не думала, что это скажу, но я скучаю по средней школе.

– Вернуться в счастливое время – вполне логичное желание.

Оливия молчит – кажется, она согласна. Что до меня, я готов аж в начальную школу вернуться, в ту пору, когда у родителей еще не было столько морщин на лбу.

– А вообще-то, ну ее, среднюю школу, – добавляю я со смехом.

Тишина оседает плавно, как пепел.

– Странно, – произносит Оливия.

– Да, – соглашаюсь я, а она говорит:

– Извини, что испортила тебе вечер…

– Ты не…

– Давай просто…

– Да, – говорю я. – В субботу? У меня дома? Я за тобой заеду.

– Да, конечно. Я пришлю тебе свой адрес, и… да, хорошо.

Голос у нее неуверенный, напряженный, полнится каким-то непонятным волнением, которое я тоже чувствую. Я представляю ее затуманенный взгляд, длинные темные волосы, падающие на плечи. И чуть испуган тем, что она не выдумка, не кукла, а живой человек, которого завтра я увижу в школе. Как я поведу себя, встретившись с ней взглядом после сегодняшнего разговора? Дураком себя выставлю, да? Сегодняшняя легкость исчезнет, и я, как обычно, буду мямлить от смущения?

– «Ад» я прочитаю, – неожиданно заявляю я сам не знаю зачем.

Вообще-то, программные произведения я не читаю с двенадцати лет, но, поскольку зарока я себе не давал, мое обещание нельзя расценивать как откровенную ложь.

– Ловлю на слове, – хмыкает Оливия. – До завтра?

– Да, – отвечаю я.

– Пока, Мэтт, – говорит она.

Оливия отключается, и у меня такое чувство, будто я очнулся от глубокого сна. Ошеломленный, я протяжно вздыхаю и несу Расса наверх, в его постель. Потом, закрывшись в своей комнате и опустившись на кровать, я с трудом верю, что где-то в другой части города Оливия ответила на мой звонок, мы поговорили и между нами что-то произошло – черт знает что.

Внутренний голос нервно нашептывает: Тормозни, сдай назад, пока тебя открыто не послали, а это неизбежно. В конце концов, еще двенадцать часов назад я даже в глаза посмотреть ей боялся. Но что-то еще звенит в голове, громче, чем ползучая тревога: ее голос, нерешительно произносящий мое имя. Я хочу слышать его снова и снова. И отвечать ей. При этой мысли я сминаю простыни и смотрю в потолок, стиснув зубы. Сердце стучит чуть быстрее, чем обычно.

Звук ее голоса словно приклеился к барабанным перепонкам, разносится эхом, пока я не проваливаюсь в сон.

Валентин Симмонс

В пятницу утром в туго зашнурованных кроссовках я торопливо иду по парковке для одиннадцатиклассников, считая трещины в асфальте. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять. Я ничего не высматриваю. Просто не хочется неожиданно встретиться с кем-нибудь взглядом. Как вы поступаете, когда сталкиваетесь с кем-то из знакомых? Киваете? Улыбаетесь? Смотрите безучастно? Познай себя, говорили древние греки, и, зная себя, я могу смело сказать, что невыразительный взгляд – это все, на что я способен.

Пустой треп меня утомляет очень быстро: через три секунды я уже не могу слышать про оценки и учителей, еще через три – про спорт и очки, еще через три – про поп-музыку и разводы знаменитостей. Какое все это имеет значение? Почему все вокруг настолько плоские? Я уже начинаю думать, что так называемой разумной жизни следует дать другое название.

– Ши-и-изик, – гудит в мой адрес чей-то голос.

Я поднимаю глаза, прищурившись, смотрю на идущую мимо компанию. Пловцы, все как на подбор рослые и мускулистые, самодовольно гогочут в унисон, как единый организм.

– Очень оригинально, – саркастично кричу я им в спины.

Сам не знаю, зачем с ними связываюсь. Я же не такой дурак, как они. Я лучше них. Я, безусловно, выше того, чтобы реагировать на их ребяческие выходки.

Парень в самой гуще толпы, курчавый, с длинным носом, виновато глянул на меня через плечо. Я отвечаю ему сердитым взглядом. Если б ему было стыдно, он одернул бы своих товарищей-недоносков. Должно быть, здорово, когда тебя окружает армия друзей, которые, не задавая вопросов, подыгрывают всем твоим выходкам.

Длинноносый пловец еще с минуту смотрит на меня, потом отворачивается. Им он не сказал ни слова.

Так я и думал.

Я снова утыкаюсь в ноги, но не помню, на какой по счету трещине остановился. Вздохнув, поднимаю голову. Мое внимание привлекает девушка возле одной из машин: невысокая, стройная, с розовыми волосами. Изби Цин. Она стоит, смеясь и играя с волосами, рядом с веснушчатым парнем. Видно, что она млеет в лучах его внимания.

Я пытаюсь представить, что бы почувствовал, если бы на меня кто-нибудь так смотрел – или я сам смотрел так же на кого-то.

Правда, очень скоро я возвращаюсь к идиотской реальности и превращаюсь в бесстрастного стороннего наблюдателя. Меня поражает то, как много сил мои сверстники тратят на любовь. Мне казалось, всем известно, что школьные романтические увлечения мимолетны и бессмысленны, но, очевидно, кто-то думает иначе. На самом деле каждый человек почти всю жизнь стремится привязать себя к кому-то. Люди впустую тратят время на нечто такое, что не сулит никаких выгод в перспективе. Бог знает зачем.

– Эй, подождите! – Какой-то парень, догоняющий пловцов, с разбегу задевает меня. Меня закрутило, зашатало. Бутылка воды с периодической таблицей Менделеева вылетает из моего рюкзака и катится под одну из машин, поворачиваясь так, что ксенон оказывается выше гелия. Я выпрямляюсь, ожидая извинений, но парень даже не обернулся.

Ненавижу людей. Я опускаюсь на корточки, шарю под брызговиком, но бутылка лишь откатывается ещё дальше. Ее хватает чья-то рука, высунувшаяся из дверцы со стороны водителя.

– Поймала, – доносится голос из автомобиля.

Я поднимаюсь:

– Спасибо.

– Не за что, – говорит девушка. – Что, тот тип даже не извинился? Воспитанный парень.

Я вздрагиваю, отступая на полшага. Тот самый голос…

– У тебя, наверно, давно это, – предполагает она, рассматривая бутылку. – Тут еще нет коперниция.

Глядя в землю, я киваю:

– Ты… м-м… любишь химию?

– Люблю, – отвечает она, а я вспоминаю женский голос, произносящий: «Я люблю тебя».

Это она.

Череп внезапно сдавило. Я смотрю ей в глаза, неожиданно осознав, что мне очень много известно об этой девушке. Представляю, как она стоит в темноте комнаты отдыха педсостава, смотрит на безымянного мужчину, обещая, что никто никогда не узнает. И я вдруг понимаю, что лучше бы мне никогда не слышать того разговора. Хранить такой секрет – непосильная обуза. Я мог бы разрушить ее жизнь.

Девушка склоняет голову. Глаза у нее прекрасные: ясные, пронизывающие. Они впиваются в меня.

Я не знаю ее имени. Хоть что-то. Хлипкая защита от ответственности.

Она протягивает мне бутылку, и я ее беру:

– Мне пора.

Не оглядываясь, я торопливо иду к зданию школы.

Клэр Ломбарди

В пятницу во время обеда звучит объявление, доказывающее мою правоту: в вопросниках, что нам раздавали на пятом уроке, народ написал всякую ерунду. И, видимо, шутников нашлось немало. Директор Тернер добрых пять минут честила школу в громкоговоритель.

– И последнее, – говорит она в заключение своей нотации. – Если кому есть что сообщить, бланки вопросников по-прежнему можно получить в методическом кабинете. И, как всегда, наш сайт открыт для всех, кто желает предоставить информацию. Спасибо. Всем хорошего дня.

– Нет, это вам спасибо, дорогая директриса, – говорит Оливия, отсалютовав динамику соком «Капри сан». В столовой снова поднялся галдеж. – И приятных выходных, – добавляет она, уже обращаясь ко мне и Джуни.

– Слава богу! – восклицаю я. – Только мне показалось, что эта неделя никогда не кончится?

– Нет, не только тебе, – отвечает Джунипер, помешивая йогурт.

Мы с Оливией тревожно переглядываемся. Сегодня она выглядит еще более измученной, чем вчера.

– Джуни, у тебя все хорошо? – осторожно спрашиваю я.

– Что? Да. – Она поднимает глаза, уверенно улыбаясь нам. – Просто до трех ночи не спала. Нужно было сдать сегодня два эссе… Ну и Паганини покоя не дает. – Она переводит взгляд на Оливию. – Кстати, ты избавилась от нежелательного внимания?

От меня не укрылось, как ловко Джунипер перевела разговор на другую тему, но любопытство возобладало.

– От нежелательного внимания?

– Уфф. – Оливия сдувает с глаз волосы. – Я о Дэниеле.

– Почему его внимание нежелательно? – спрашиваю я.

Джуни с Оливией понимающе переглядываются, и я сразу чувствую себя лишней.

– Ты уверена, что хочешь это знать? – спрашивает Оливия.

– Блин, давай уже выкладывай.

– Он прислал мне фотку члена, ну и теперь в наших отношениях появился натяг. Как-никак… пенисы.

Я чуть не подавилась сандвичем:

– Что-о? Когда это было?

– В понедельник.

– И ты столько времени скрывала от меня такую важную информацию? – Мой голос полнится сарказмом.

Шутка удалась – Оливия улыбается, – но у меня самой сжимается сердце. «Прелести» Дэна Силверстайна меня ничуть не интересуют, но сам факт, что Оливия уже поделилась с Джуни… То есть из-за нашей с ней «неперепалки» в понедельник я теперь навсегда исключена из круга посвященных? Да и Джуни вечно ищет повод, чтобы уклониться от откровенного разговора… То есть теперь это в порядке вещей, что у них от меня есть секреты?

– Мои глубочайшие извинения, – напыщенно произносит Оливия, вскидывая руки. – Однако давайте наконец-то поприветствуем выходные! Чудо свершилось! Спи не хочу. Марафон «Парки и зоны отдыха»[35]. И бесиво с приятными людьми. – Она награждает нас с Джуни обворожительной улыбкой.

– Ну да, с тобой побесишься, – усмехается Джуни. – Если ты капли в рот не берешь.

– Эй, подруга, я вполне могу веселиться, не упиваясь пивом. – Оливия делает глоток сока. – Итак, какие у нас планы?

– Не хотелось бы сбивать твой радостный настрой, – говорю я, – но в эти выходные никаких событий. Ноль. У сестры Дэна день рождения, однако, если он теперь персона нон-грата, ты вряд ли захочешь пойти к ней на вечеринку.

– Совсем ничего? – Оливия заметно сникает, кусая соломинку. – Черт. На прошлой неделе на бейсболе я болтала с одним суперсимпатичным парнем. Думала, может, «случайно» столкнусь с ним в эти выходные.

– А давайте потусуемся втроем? – предлагает Джунипер.

– О, отлично, – просияла Оливия.

– Я после обеда свободна, – докладываю я.

– Вообще-то после обеда я не могу, – говорит Оливия. Тряхнув головой, она устремляет взгляд вдаль. – У меня тайное свидание с одним джентльменом.

Я возмущена до предела. Боже, сколькими парнями она может жонглировать зараз? Никогда не слышала о таком понятии, как воздержание?

Я переплетаю пальцы, крепко сцепив ладони. Прекрати, Клэр. Она вправе ходить на свидания. Вправе делать, что хочет. Даже если к ее ногам падут восемьдесят парней, кому какое дело?

Я неторопливо кусаю яблоко, а Джунипер требует:

– Давай рассказывай.

– Так, с чего бы начать? Меня ждет невероятно романтичное рандеву. Мы будем готовить плакат для презентации по «Аду» Данте, – и Оливия кокетливо хлопает ресницами.

Я вздыхаю, чувствуя себя полной дурой. Это ж классное задание, а не свидание. Ну конечно. В тот день, когда Оливия, вместо того чтобы просто обжиматься с парнями на вечеринках, пойдет на настоящее свидание, наверно, солнце взорвется.

– Тогда давайте вечером? – предлагает Джуни. – Просто расслабимся. Кино посмотрим.

Вот-вот. Завтра вечером я занята, и уже сейчас знаю, как все будет. По мне, в отличие от Оливии, скучать никто не станет; они встретятся в субботу и отлично проведут вместе время, а мне наприсылают кучу фоток, отчего я почувствую себя посторонней, но я ничего не скажу, иначе это будет выглядеть так, будто я выпрашиваю милостыню.

– Вечером я не могу, – говорю я.

– Почему?

– У Грейс день рождения. Мы идем в ресторан.

– А после? – спрашивает Оливия. – Мы могли бы собраться, скажем, в половине десятого или в десять.

– В воскресенье у меня турнир, забыли? Вставать рано.

– Это все отговорки, Ломбарди, – отмахивается Оливия. – Я за тобой заеду. Возражения не принимаются.

– Я же серьезно. Мне вставать в шесть утра. – Я делаю большой глоток «Гаторейда»[36]. – Вы, конечно, можете заехать за мной, только придется мое безвольное тело запихивать на заднее сиденье машины Джуни.

Они смеются. Смех сменяется многозначительным молчанием, и я сознаю, что они ждут моего благословения – чтобы я разрешила им встретиться без меня. Я не хочу ничего говорить, но слова с моих губ слетают сами собой.

– Ладно, как хотите. Только не очень веселитесь без меня.

Клянусь, они обе просияли. Покусывая ногти, я утыкаюсь взглядом в свою тарелку. Джуни с Оливией вскоре заговорили о другом, а меня не покидают тревожные мысли. О молчании Джунипер. О тайных заигрываниях Дэна. О том, что я лишняя в нашем трио. Что касается субботы, я уже не могу отделаться от ощущения, что меня оставили за бортом.

Кэт Скотт

– Кэт, – обращается ко мне доктор Норман.

Я поднимаю голову, резко открываю глаза.

– Вы знаете ответ? – спрашивает Норман.

Это первые слова, которые я услышала на седьмом уроке. Вопроса на доске нет. Вряд ли я сумела бы ответить верно: химия – не мой конек. Но, зная вопрос, по крайней мере, не сморозила бы откровенную глупость.

Я смотрю на своего соседа по парте. Он отвечает мне сердитым взглядом: «Я тут ни при чем».

– М-м… – мычу я.

– Мисс Скотт, – вздыхает доктор Норман, – я очень рад, что сегодня вы почтили нас своим присутствием, но был бы вам еще больше благодарен, если б вы пребывали в сознании.

Поднимается смех. Я представляю, как смешки, точно стрелы, летят в меня, оставляя на коже крошечные ранки, удар за ударом.

– Кэт, – продолжает Норман, – я попрошу вас остаться после урока и привести в порядок лабораторное оборудование для учащихся по углубленной программе.

– У меня репетиция, – говорю я.

Доктор Норман награждает меня хищной улыбкой. Плохой знак. Он любит в наказание выставлять учеников на посмешище. Это наводит на мысль, что у него куча комплексов. Ведь какой человек сорока пяти лет с мало-мальски приличной самооценкой станет ловить кайф, высмеивая подростков?

– Репетиция? – повторяет он. – Забавно. На днях я разговаривал с Дейвом Гарсией, и он сказал, что на пятницу дал труппе выходной. Не могли бы вы попросить его пояснить, что он имел в виду? – Губы Нормана еще шире раздвигаются в улыбке, так что его белые резиновые щеки собираются в гармошку. – В противном случае вам придется остаться и заняться уборкой. Спасибо.

– О-о-оп, – в унисон произносит класс, что значит: «Что – получила?».

Я свирепо смотрю по сторонам. Лицо горит от унижения, как будто меня облизывает огонь. Норман мог бы выразиться и потактичнее. Я ведь и не думала лгать – просто забыла, что на сегодня Гарсия нас отпустил.

Спустя десять минут звенит звонок. Я оставляю свой рюкзак на парте и иду к доске. Доктор Норман – само воплощение справедливости – ждет за своим столом. Вероятно, он думает, что ведет жесткую борьбу с ювенальной преступностью, унижая учеников перед всем классом, но у меня его поступок не вызывает ничего, кроме негодования.

Объяснив, что я должна вымыть и убрать, Норман спешит из кабинета, оставляя меня одну. Я плетусь к старой исцарапанной раковине, у которой стоят ведра, доверху наполненные мензурками, пускаю теплую воду и беру мыло.

Дверь за моей спиной открывается. Я смотрю через плечо: кого там еще принесло?

На пороге нарисовался какой-то парень, еще более белобрысый, чем я, и ростом чуть выше меня. Телосложением напоминает палочника[37], и его одежда лишь усугубляет это впечатление: в узких хаки его ноги похожи на ершики для чистки трубок, а черный пиджак до бедер до того широк, что, кажется, заглатывает его живьем.

– Тебе что-то нужно? – спрашиваю я.

– Да, привет, – здоровается он. – Ошибочка, должно быть, вышла. Мне поручили мыть оборудование.

– Ты из углубленки? – уточняю я.

Он кивает.

– Что ж, повезло тебе, углубленщик. Норман меня запряг на эти ведра.

– А-а. – Взгляд парня прикован к моим рукам, которые я все еще держу под теплой водой. По его лицу скользнуло снисходительное выражение, глаза сузились до щелочек.

– Что? – спрашиваю я.

– Надеюсь, ты не собираешься мыть мензурки водой из-под крана?

Ему почти удалось сразить меня. Насмешка, звучавшая в его голосе, могла бы уязвить и человека с более тонкой кожей, чем у меня. Я закрываю кран:

– Да. А что?

– Здесь нужна деионизированная вода. Иначе загрязнишь… она там… ладно, сам возьму…

Парень подходит к шкафам и начинает распахивать их один за другим, что-то бормоча себе под нос. Бросает на пол рюкзак, который приваливается к ножке лабораторного стола.

Не замолкая, он открывает последний шкаф.

– Вот. – Парень достает две мягкие пластиковые бутылки с тонкими носиками на крышках и ставит их на раковину. Я перехватываю его цепкий взгляд. Глаза у него какого-то непонятного цвета – сине-зелено-голубые, как у хамелеона. Правда, он недолго смотрит на меня. Быстро скользнув по моим волосам, по шее, его взгляд перемещается на стену за мной.

Я жду, что он уйдет, но парень не двигается с места, словно надеется на благодарность. После продолжительного неловкого молчания, самого неловкого в документированной истории, я, прочистив горло, спрашиваю:

– Так ты уходишь или как?

– Я помогу. – Он берет бутылку с чудодейственной водой и приниматься полоскать одну из мензурок.

– М-м. – Как бы повежливее сказать: «Черта с два»? – Ладно, – соглашаюсь я. – Ты меня очень обяжешь.

– Мне все равно здесь торчать, – объясняет он. – Моя мама работает методистом в школе, с ней домой поеду. Так что, может, лучше ты иди. Мне ведь первому поручили.

– Послушай, углубленщик, не надо мне указывать.

У меня дергается левый глаз. Я его потираю. Глаз снова дергается – непроизвольно, как вырывается ответная реплика.

– По-моему, тебе не мешало бы выспаться, – замечает он.

– Тебя забыла спросить, гений.

На это он ничего не говорит.

– Извини, – мямлю я, взглянув на него. – Само вырвалось.

Он склоняет голову, как растерянный щенок:

– Все нормально. Социальное взаимодействие тоже не входит в сферу моей компетенции.

– Чего?

– Моей компетенции, – повторяет он.

Я разеваю рот, с трудом сдерживаясь, чтобы не ляпнуть что-нибудь пренебрежительное. Кто этот парень, черт побери? Недокормленный помощник учителя? Его странная манера общения бодрит, почти как свежий воздух.

Есть в нем нечто такое, что меня успокаивает. Правда, что – никак понять не могу.

Я беру бутылку с пульверизатором и достаю мензурку из второго ведра. Рядом парень как-то резко, с нетерпеливой тщательностью моет химическую посуду.

– Каждую полощи по три раза, – говорит он, – и выставляй в ряд в перевернутом виде. Поняла?

Я киваю.

Он поворачивается ко мне:

– Поняла?

– Я же кивнула.

– А, ну да. – Он снова принимается за мытье. – Не видел.

– Да не переживай ты так.

– Ага.

– Что «ага»?

– Не переживаю, – поясняет он. – Я за это не переживаю.

Я глянула на него мельком, удивляясь: когда он последний раз разговаривал с людьми? Я и сама-то не мастер вести пустые беседы, но этот парень – просто уникум.

Я снова принимаюсь мыть мензурки. Мы погружаемся в благословенное молчание, которое он вскоре нарушает:

– Валентин Симмонс, – представляется мой помощник. – Одиннадцатый класс.

– Понятно. – Я ставлю чистую мензурку в один из шкафов.

– Вопреки бытующему мнению, – добавляет он, – Валентин – мужское имя, потому что святой Валентин был мужчиной. Вот. Так что имя у меня совсем не странное.

– Ну ладно. Я и не говорила, что оно странное.

Утекает еще одна минута, которую мы проводим в молчании.

– А ты в каком классе? – интересуется Валентин.

Боже, что, вообще намеков не понимает?

– В том же, – отвечаю я.

Он выдавливает тонкую струйку воды из носика бутылки, силясь сохранять невозмутимость. Однако я чувствую, что он разочарован. Видимо, надеялся, что я поддержу разговор.

Мне вдруг становится ясно, что в нем подкупает: его окутывает незримая оболочка обособленности, которую различаю только я, потому что мне это знакомо. Он из тех, у кого, как и у меня, нет друзей. Приятно знать, что у меня есть сверхъестественная способность выявлять некоммуникабельных людей.

Я иду на контакт:

– Как тебе собрание? Пустая трата времени, да?

– Пустая?..

– Одно сообщение по электронке, и вся школа на ушах стоит. Наверняка кто-то просто прикололся.

– Если тебе нравится так думать… – говорит Валентин с видом превосходства, которое я ощущаю почти физически. Он наконец-то умолкает, продолжая мыть очередную мензурку.

– А я – Кэт Скотт, – представляюсь я. – Так за что Норман подрядил тебя мыть посуду?

– Он не подряжал. Я сам вызвался.

– Лучшие друзья, что ли?

– Вместе обедали сегодня. Такое объяснение устраивает?

Я внимательно смотрю на него:

– Ну-ну.

– По-твоему, это странно?

– Скажем так, возражать тебе я не стану.

– Понятно, – пожимает плечами Валентин. – Дождь шел, поэтому во дворе обедать было не очень приятно.

– А поесть в столовой ты не мог, потому что…

Он морщит нос:

– Не особо жалую компании своих сверстников.

– …конечно. Звучит очень даже естественно.

– Сказал как есть. Я не обедаю в столовой. Последний раз ел вместе с ребятами моего возраста четыреста десять дней тому назад.

– М-м. – Я смерила его взглядом. Казалось, он даже не отдает отчета в том, насколько чудна́ его фраза. – Почему ты запомнил?

– Не знаю. Я люблю вести подсчеты, и… – он хмурится, – как-то так.

Мать честная, ему можно только посочувствовать. Целую минуту я искала подходящий ответ, но, так ничего и не придумав, вернулась к мензуркам. Доктор Норман – высокомерный придурок, и чтобы обедать вместе с ним… Трудно представить более мучительную пытку. Лучше уж жариться на медленном огне каждый день.

Однако давно я сама ела в компании? Тоже, наверно, сотни дней назад, хоть я совсем не фанат подсчетов. Мое прибежище в обеденное время – уголок двора, а в те дни, когда очень холодно, я нахожу пустой класс или забиваюсь в самую глубь библиотеки. Другие люди мне не нужны.

И еще: уже не помню, когда я последний раз ужинала с отцом и Оливией. Мне кажется, что Валентин, обедающий в одиночестве, – жалкое зрелище. Неужели я и сама так выгляжу со стороны? Неприкасаемая пария, обреченная сидеть, как прокаженная, в изоляции от всего света? Надеюсь, народ понимает, что это мой собственный выбор.

Валентин первым справляется со своим ведром. Но он не уходит и не ищет причины отойти от меня. Напротив, стоит рядом – само воплощение неловкости.

Я убираю последнюю мензурку в шкафчик над головой, закрываю дверцу и смотрю на часы:

– Прекрасно.

Четыре пятнадцать. Автобус давно ушел, а на улице дождь. Надеюсь, если я подхвачу воспаление легких и умру из-за того, что пришлось возвращаться домой пешком, Оливия обвинит в моей смерти доктора Нормана и подаст на него в суд.

Валентин относит пустые ведра к двери кабинета, а я подхожу к окну и смотрю на стоянку. Приятный сюрприз: автомобиль Джунипер все еще возле школы. Я быстро набираю сообщение сестре: Привет. Опоздала на автобус. Подождите меня, ладно? Я скоро буду.

Валентин, останавливаясь у окна, надевает свой рюкзак. Потом дышит на стекло и на запотевшем пятачке рисует безучастную рожицу.

– Что-то интересное увидела?

– Сестру. Она еще здесь. Значит, меня подвезут. – Я показываю на серебристый «мерседес» в пелене измороси. – Вон она.

Палец Валентина замирает над запотевшим пятном на окне.

– О, – произносит он.

Никогда не думала, что можно вложить в один звук какой-то столь необъятный смысл.

– О? – повторяю я.

– Да так. Просто «о». – Его немигающий взгляд теперь прикован к машине Джунипер. – Блондинка, полагаю?

– Нет, моя сестра – брюнетка. Блондинка – Джунипер Киплинг. Подруга. А что?

– Ничего. Просто спросил, – слишком быстро отвечает он.

Я прислоняюсь к стене:

– Что, влюблен в одну из них?

– Это не мое.

– Что «не твое»? Любовь?

– Да, – подтверждает он. – Я не влюбляюсь.

– То есть ты из тех, кто рассматривает любовь как социальный конструкт?

– Ничего не слышал об этом. Я просто не влюбляюсь. – Валентин снова пронзает меня лазерным лучом своего взгляда. – А что, по-твоему, есть такой конструкт?

– Ой, да ладно тебе, – отмахиваюсь я, – не уходи от вопроса. Что у тебя за дела с Джуни и моей сестрой?

Он сжимает губы в тонкую линию, затем отвечает:

– Нет у меня с ними никаких дел. – Валентин сует руки в карман пиджака и поворачивается. – Мне пора. Пока.

Пригнув голову, демонстративно глядя в пол, он быстро выходит из класса.

Когда дверь за ним закрывается, изнуренная общением, я присаживаюсь на парту. Жаль, что я не какой-нибудь андроид из компьютерных игр, а то бы подсоединилась к источнику питания и подзарядилась.

Я плетусь из класса, настраиваясь на тяжелую поездку домой.

В тот вечер, когда я вижу Оливию у плиты, у меня внутри все сжимается. Обычно я убегаю в свою комнату в ту же секунду, как только она появляется на кухне. Однако сегодня что-то удерживает меня за столом, где я сижу, играя в «Масс-эффект». Время от времени я отрываю глаза от экрана и смотрю на сестру. Стянутые в хвост волосы небрежно падают ей на спину. Она стоит, выставив бедро, и напевает какую-то мелодию, которая мне знакома, но названия ее я не помню.

В начале восьмого домой возвращается папа. Очки на нем забрызганы водой. Едва заметная щетина, обыкновенно появляющаяся у него к пяти часам вечера, загустела, уже превращаясь в черную с проседью бороду, отчего впалости и выпуклости на его худом лице выделяются сильнее, чем обычно. Папа на вид – кожа да кости, почти двухметровый скелет с добрыми глазами.

– Привет, – здоровается он, закрывая за собой дверь.

Сбрасывает с себя плащ. На его сорочке, застегнутой снизу доверху, пластиковый бейджик с фамилией и логотипом в виде двух золотых арок.

Я вскидываю руку, а Оливия спрашивает:

– Привет. Как дела на работе?

Отец будто и не слышит. Устало направляясь к лестнице, он только и произносит:

– Ужасная погода. – Его голос едва долетает до моих ушей.

– Да, отвратительная, – соглашается Оливия. – Ужин будет готов минут через десять, хорошо?

– Спасибо. – Отец исчезает на втором этаже.

На кухне воцаряется тишина, нарушаемая лишь шипением кипящей воды. Я смотрю ему вслед, а сама вспоминаю печальную статистику Валентина Симмонса: он обедает в одиночестве на протяжении вот уже четырехсот десяти дней.

– Накрыть на стол? – спрашиваю я, ставя игру на паузу.

Оливия поворачивается, удивленно приподняв брови.

– Да. От… от помощи не откажусь, – отвечает она. – Ты с нами ужинаешь, Кэт?

– Вкусно пахнет, – киваю я.

Оливия расплывается в улыбке. Два слова, и моя сестра сияет, как фонарь. Я уж и забыла, как открыто она умеет радоваться.

– Отлично! Папа будет счастлив.

Правда, счастлив ли папа, о том трудно судить. Когда мы все трое усаживаемся за стол, он ест с апатичным выражением, молча, несмотря на все попытки Оливии втянуть его в разговор.

За ужином я украдкой поглядываю на сестру и отца. Их общество меня угнетает. О чем с ними говорить? Мне кажется, они далеки от меня, как островные государства на краю света. Бог знает, что творится в голове у отца, да и Оливия для меня теперь – почти загадка. Мне известно только, что она, Клэр и Джунипер неразлучны, как всегда, и что каждые выходные моя сестра куда-то уходит. Ну и еще – какую музыку она слушает у себя в комнате.

– Что нового, Кэт? – спрашивает Оливия, встречаясь со мной взглядом.

Я опускаю глаза, с трудом подбирая слова.

– Ничего особенного. М-м… доктор Норман сегодня на химии высмеял меня.

– За что?

– Придурок потому что.

– Не выражайся, – буркнул отец. Сроду не слышала более инертной отповеди.

– Нет, он и есть такой, – поддерживает меня Оливия. – Весь прошлый год подшучивал над моим ростом. Ну да, я знаю, что я дылда, спасибо за напоминания. – Она делает глоток из стакана с апельсиновым соком. – Что он тебе сказал?

– Я уснула. Ну и он, как ты понимаешь, высмеял меня перед всем классом.

– О, – произносит Оливия. Я жду нравоучительного замечания типа «В следующий раз постарайся не спать на уроке», но она, пожав плечами, говорит: – Ну да, он своим голосом и дельфина может усыпить. Поразительно.

– Что, это тебя потрясает?

– Дельфины – занимательный факт – на самом деле не спят, – объясняет Оливия с полным ртом лапши. – У них каждый раз отдыхает только часть мозга, поэтому они постоянно в сознании. А еще они зловредные существа. Крадут людей и затаскивают их в свои дельфиньи лежбища.

Я невольно расхохоталась. Оливия смотрит на меня изумленно и в то же время радостно, словно я вручила ей выигрышный лотерейный билет. Папа поглядывает на нас в смятении, что вполне объяснимо – я и сама немного обескуражена. Я забыла, что Оливия умеет шутить и сочувствовать. Я забыла все ее особенности, за исключением одной – напоминать мне о моих обязанностях.

Поев, отец поднимается из-за стола:

– Что-то устал я, девочки. Пойду лягу пораньше.

– Конечно, – говорит Оливия. – Посуду я помою. За это не волнуйся.

– Спасибо, Олли. – Отец рассеянно улыбается ей и тяжело поднимается по лестнице.

– Черт, совсем в себя ушел, – замечаю я, провожая его взглядом.

Отец вообще по натуре не шумливый человек, но в ту пору, когда мы с Оливией учились в начальной школе, они с мамой перекидывались шутками за ужином и хохотали так сильно, что аж за животы хватались. При маме отец веселел, становился общительным, он шутил. Наверное, пытался произвести на нее впечатление – или удержать. Может быть, он всегда знал, что удержать ее так же невозможно, как и лед, – тщетные усилия, которые ни к чему не приведут.

Оливия с мрачным видом убирает со стола посуду:

– Да, работа его изматывает. Когда домой приходит, у него уже вообще ни на что сил нет – только бы до постели добраться.

Я обвожу пальцем пятно на столе. Видит бог, мне знакомо это состояние, хотя с моей стороны это неоправданная слабость. Все ученики нашей школы ежедневно несут такую же большую нагрузку, но при этом не падают духом, остаются деятельными и целеустремленными. Мне нет оправдания. Я до тошноты устала жалеть себя.

– Спокойной ночи, – говорю я, вставая из-за стола и направляясь к лестнице.

Сестра улыбается мне, но я ее почти не замечаю.

Оливия Скотт

В субботу после обеда Мэтт заезжает за мной. Я сажусь к нему в машину вместе с кипой материалов для презентации. В салоне вонища, будто он в багажнике марихуану выращивает. Пространство перед пассажирским сиденьем завалено бумагой, бутылками и мусором – удобная подушка, как раз для меня, чтобы задрать ноги.

– Прости за беспорядок, – извиняется Мэтт совсем не виноватым тоном.

– Ерунда. – Я смотрю назад: там еще хуже. На заднем сиденье кто-то устроил мусорную свалку.

Мэтт не выключает радио, и я всю дорогу до его дома напеваю с закрытым ртом попсовые мелодии. В какой-то момент мне послышалось, что он сам подпевает Аврил Лавин, но, посмотрев на него, я вижу, что губы его плотно сжаты.

Я на секунду задерживаю на нем взгляд. Такое впечатление, что он усердно старается походить на законченного наркомана: на лоб низко надвинута бордовая вязаная шапка, из-под которой клочьями торчат волосы. Машину он ведет одной рукой, в расслабленной позе, разговор завести не пытается, но, судя по выражению его лица, в душе у него что-то происходит.

Вчера на английском мы не общались. Даже не смотрели друг на друга, и это после того разговора по телефону в четверг вечером, а может, как раз из-за него. Сидя рядом с Мэттом, я невольно представляю его родителей: недовольную мать, которая не реализовала себя как ученый и не может смириться с тем, что ей приходится жить в таком маленьком городке, как Палома; отца, обиженного и недооцененного. А сам Мэтт… После памятного разговора я не знаю, что о нем думать. В тот раз он открылся мне с совершенно другой стороны.

Я смотрю в окно, на безоблачное голубое небо. Поведение моей сестры вчера за ужином – когда Кэт ненадолго стала такой, какой была прежде, – дало мне надежду на то, что она тоже может измениться. Я так давно не слышала ее смеха, и вчера на меня накатила волна воспоминаний, даже ностальгия, будто я услышала песню из лета, овеянного горькой радостью.

– Приехали, – сообщает Мэтт, выключая радио.

Мы останавливаемся перед небольшим белым домом с черными ставнями. Он паркуется на обочине.

Я вешаю на плечо рюкзак и следую за ним по дорожке, на которую наползают сорняки. Краска на крыльце облезает, жучки проели дырки в ставнях. Я ежусь, ожидая, когда он отопрет дверь потемневшим серебристым ключом.

Наконец Мэтт открывает дверь. Мы входим в жилую комнату – уютное теплое гнездышко, расцвеченное яркими красками. На продавленном диване с красной обивкой разбросаны стеганые подушки. Над диваном – во всю стену огромная картина: солнце, оранжевыми лучами золотящее гребни горной гряды. На исцарапанной каминной полке трое разных часов с кукушкой и ряд изящных распятий. На приставном столике – телевизор. Всюду покрывала, одеяла, предметы, маленькие и большие. Очевидно, в доме Джексонов минимализм не приветствуется.

– Можем заниматься здесь или на кухне – все равно, – говорит Мэтт, плечом подпирая входную дверь, чтобы она вошла в перекошенную раму. Дверь захлопывается с глухим стуком.

Я смотрю по сторонам. На журнальном столике, как и во всей комнате, ни сантиметра свободного места – он завален журналами и подтаявшими конфетами.

– На кухне есть стол, за которым можно работать?

– Конечно.

Мэтт идет по коридору. Я следую за ним, заглядывая в открытые двери слева и справа: помещение для стирки, откуда раздается урчание; крошечная ванная с запятнанным зеркалом; еще один короткий коридор, в конце которого лестница. В нос мне бьет какой-то непонятный запах – дух незнакомого жилища. Может, это запах неизвестного мне чистящего средства в сочетании с ароматами нескольких видов освежителей воздуха.

На кухне, которая по площади больше, чем жилая комната, длинный рабочий стол, «островок» посередине и массивный деревянный стол с шестью стульями. Над ним на стене висят три тарелки размытого синего цвета. В центре каждой из них распускается изящный зелено-оранжевый цветочный орнамент.

– Красивые. – Я показываю на тарелки, раскладывая на столе материалы для плаката.

– От бабушки достались. – Мэтт выдвигает стул и садится. – Им где-то лет шестьдесят.

– Это ее работа?

– Не-а. Мамина ветвь семьи из Пуэблы. Там производят керамику особого стиля, местного, называется талавера. Эти тарелки оттуда.

Я сажусь напротив, расстегиваю рюкзак:

– Пуэбла. Это в…

– В Мексике. В южной части Центральной Мексики.

– У тебя там остались родные? – любопытствую я.

– Да, несколько двоюродных бабушек. А родные бабушка с дедушкой в семидесятых переехали в Сент-Луис, так что вся моя близкая родня здесь. Кроме дяди. Он работает на фондовой бирже в Лондоне.

– Здорово. – Я разворачиваю лист ватмана, придавливаю его по краям с двух сторон книгами. – Ой, а я так в Лондон хочу. И в Мексику тоже. Я ведь за границей вообще нигде не была.

– Правда? – удивляется Мэтт. – А я несколько раз ездил в Мексику, недели на две, но всегда чувствовал себя там чужим, потому что я мексиканец только наполовину. Я никогда там не жил, поэтому все мои мексиканские родственники считают меня настоящим американцем.

– Ты говоришь по-испански?

– Claro que sí[38].

– Yo también[39], – говорю я, – немного.

Мэтт улыбается, стягивая шапку. Взлохмаченные волосы падают ему на лоб.

– Этот плакат… Мы…

– Мэтт! – окликает его чей-то голос.

Я смотрю через плечо. В дверях стоит прелестнейший малыш. Его головку со смуглым личиком покрывает копна темных волос, а глаза у него ярко-голубые – совсем не как у Мэтта. Заметив меня, он закрывает рот и отступает на шаг.

– Привет, Расс, – говорит Мэтт, вставая. – Ты сам спустился по лестнице?

– Я умею спускаться по лестнице! – восклицает Расс со всем негодованием своего трехлетнего «я».

Я улыбаюсь. Мэтт выставляет вперед ладони.

– Конечно, умеешь. А я по глупости забыл. – Он показывает на меня. – Это Оливия. Хочешь поздороваться?

Расселл неистово машет мне ладошкой:

– Привет. Меня зовут Расселл.

– Привет, Расселл, – говорю я. – Рада знакомству. Мне нравится ваш дом.

Он не отвечает, глядя на брата с мольбой.

– Что такое, Расс? – спрашивает Мэтт.

– Я хочу машину. А машина… машина слишком высоко. Я пытался залезть…

– Ой-ой-ой. Ты сам не лазай по полкам, – предупреждает его Мэтт. – Я тебе достану. – Он смотрит на меня. – Я на секунду отлучусь, ладно?

– Конечно, – разрешаю я. – Я пока начну.

– Спасибо.

Мэтт исчезает в коридоре, а я принимаюсь выводить «АД» в верхней части плаката. Я прекрасно знаю, как пишется «ад», но ловлю себя на том, что дважды начинаю рисовать не то, что нужно. Огромные красные агрессивные буквы придают слову еще более зловещий смысл.

Мэтт возвращается, когда я уже почти закончила.

– Прости, – извиняется он, усаживаясь за стол. – Я дал ему игрушки, чтобы занять его, но трехлетние малыши… они… ну, ты понимаешь… Им необходимо внимание.

– Очаровательный мальчик.

– Да, знаю, – говорит Мэтт. – И поразительно умен для своего возраста. Я, наверно, лет до пяти не мог составлять предложения, а Расс уже знает такие слова, как… Так, что он днях вылепил? Во… «эффективный». И «философия». С ума сойти… – Он осекается. В глубине его глаз что-то происходит, будто ставни закрываются, пряча нежность. – Ладно.

Сдерживая улыбку, я опускаю голову, возвращаясь к плакату.

– Ты хороший брат.

– Что?

– Правда. Так вдохновенно заботишься о нем. Очень мило. – Я вновь смотрю на Мэтта, но тот отводит глаза и произносит лишь:

– М-м.

Несколько мгновений мы сидим молча. Я рассматриваю его – узкие карие глаза, густые брови, – и мне вспоминается наш телефонный разговор. Я хочу рассказать ему о том, как накануне вечером повела себя Кэт – прогресс!

Но где гарантия, что он снова не отнесется ко всему наплевательски, как тогда на английском? Скажет: «Да я в четверг под кайфом был» – и отмахнется.

– В общем… – осторожно начинает Мэтт.

Я замираю, сама не знаю почему. Не знаю, что надеюсь от него услышать.

– Что? – спрашиваю я.

Спустя мгновение он берет один из листков, разложенных на плакате, и мямлит:

– Я… ничего. Ничего. Я… э… я не дочитал «Ад».

– О, ничего страшного. Я тоже. – Я закрываю маркер. – Я медленно читаю.

– Серьезно?

– Удивлен?

– Не знаю. Наверно. Немного. Ты ведь такая умная.

– Спасибо, – улыбаюсь я. – Только я ужасная копуша. Ладно, бог с ним. Я подготовила блок тем и скачала кое-какие материалы с учебного сайта. Разместим здесь важные куски.

– Я правда начал читать, – оправдывается Мэтт. – Честное слово. Пятнадцать песен уже прочитал.

Тон у него до того настойчивый, словно объем прочитанного – единственное, что отделяет нас от преисподней. И в лице его появляется напряженность: уголки тонких губ как будто затвердели.

– Я тебе верю, – отвечаю я, склоняя голову.

– Ладно. – Мэтт помахивает листком. – Ладно. Я… как-то так.

Я долго смотрю на плакат, думая совсем не о презентации.

– Слушай… э-э-э… – начинаю я.

Мэтт встречает мой взгляд. Я никогда не видела таких ясных карих глаз. Они у него как темный мед или янтарь, пронизывающе яркие в самой середине. Грудь сдавило.

– Я хотела поблагодарить тебя, – продолжаю я, – за то, что выслушал меня в четверг. Я… вот.

Мэтт замирает, застывает. Я затаив дыхание молюсь про себя, чтобы он не выказал пренебрежения. Ведь тот наш разговор, тихий, спокойный, ночной, когда мы вдруг стали откровенны до предела, не был пустой болтовней. Не знаю, почему я упомянула про маму, отражая его выпад, но он не стал язвить. Напротив, рассказал кое-что о себе, и это, мне кажется, заслуживает благодарности.

– Я… – Между его прямыми бровями прорезается морщинка. – Я… мне понравилось… – Он не заканчивает фразу.

– Да, мне тоже, – говорю я.

Мэтт широко улыбается, так что щеки превращают его глаза в два полумесяца.

– Ладно. – Я прокашлялась. – Давай-ка за дело.

И на протяжении двух часов мы вырезаем из оранжевой бумаги языки пламени, выписываем цитаты, отбираем персонажей из каждого круга, составляем списки грехов и добродетелей.

Работаем мы в тишине, которую лишь изредка нарушает ворчание холодильника. Иногда мы склоняемся над плакатом голова к голове, так что я слышу его тихое дыхание. А еще меня отвлекают его смуглые руки, лежащие на столе, и я невольно смотрю на его шишковатые запястья и тонкие волоски, убегающие к локтям. Нас обволакивает странная атмосфера близости: мы вдвоем сидим в уголке кухни, работаем в тишине, и я чувствую себя более комфортно, чем следовало бы.

Клэр Ломбарди

В полдвенадцатого ночи меня будит звонок. Мгновенно проснувшись, я хватаю мобильник и, щурясь, всматриваюсь в дисплей. Голубой свет в темноте режет глаза.

– Джунипер? – отвечаю я. – Что такое? Что-то случилось?

– Клэр, – поет она. – Клэр ясная, распрекрасная. Клэр, Клэ-Клэр, Клэр, Клэ-э-эр. Мы балдеем, и нам тебя не хвата-а-ает.

Закрыв глаза, я снова залезаю под одеяло. Значит, все нормально – просто позвонила по пьяни. Не знаю, какое чувство пересиливает: облегчение или раздражение.

– Джунипер, мне нужно выспаться, – говорю я.

И незачем мне напоминать, как им весело без меня. Неужели нельзя проявить хоть чуточку такта? Или я требую слишком многого?

– О нет! – восклицает Джунипер. В трубке раздается шорох. Я слышу, как она докладывает Оливии: – Я ее разбудила.

– Молодец, ничего не скажешь, – укоряет ее Оливия. – Полдвенадцатого ночи.

– Джуни, – спрашиваю я, – сколько ты выпила?

– Что-о-о? Выпила? За это не волнуйся, – отвечает Джунипер. – Вообще не бери в голову. Ясно?

Я хмурюсь, обкусывая ноготь большого пальца. В трубке слышится какая-то возня, чей-то приглушенный протест. Потом голос Оливии:

– Привет.

– Оливия, привет. Объясни, пожалуйста, что там у вас происходит?

– Джуни выпила лишнего, и ее стошнило, поэтому я осталась у нее ночевать. Мы посмотрели «Дорогу на Эльдорадо», а теперь Джуни требует, чтобы я поставила ей «В поисках Немо».

Я представляю, как они сидят перед телевизором в гостиной Джуни, уютно устроившись на пушистом ковре. Во мне копится раздражение.

– А почему она пьет?

– Не знаю. Захотелось. Прости за поздний звонок. Я знаю, что тебе рано вставать.

– Да ладно, чего уж теперь. – Я сажусь в постели, смирившись с тем, что меня разбудили. – Просто… я думала, вы от души развлекаетесь, а она вторую неделю кряду напивается. Думаешь, у нее проблемы?

– Ни о чем таком она не упоминала, – отвечает Оливия. – Но… да, ты права, она ведет себя странно. Я собиралась ее расспросить, но пришлось убирать блевотину – не до того было.

– У-у-у.

– Вообще-то хорошо, что ее стошнило, да? Очистила организм.

– Это помогает?

– Наверно, – говорит Оливия. – Наука! – В трубке заорала реклама. Голос Оливии становится тише. – Джуни, поставить «Немо»? Сейчас принесу одеяла.

– Слушай, Дэн еще что-нибудь тебе писал? – любопытствую я, сама недоумевая, зачем подняла эту тему. С Оливией не стоит вести разговоры о парнях.

– Нет, слава богу, – отвечает она. – Зато Ричард Браун как-то раздобыл мой телефон, и теперь приходится с ним разбираться. Хотя я ясно дала понять, что он мне до лампочки.

– Пользуешься популярностью, – замечаю я.

– Это не всегда приятно.

Я вздыхаю. Ее коронная фраза, словно ей совершенно не льстит, что парни проявляют к ней интерес.

– Я серьезно говорю, – настаивает Оливия. – Или, по-твоему, я хвастаюсь?

– Не знаю.

Я впиваюсь зубами в ноготь большого пальца. Девчонке, обделенной вниманием парней, это трудно не воспринять как хвастовство.

– Флирт – это одно дело, – объясняет Оливия. – А если парни не оставляют меня в покое даже после того, как им прямо сказано, что они мне неинтересны? Это означает одно: они слышали, что я бросаюсь на шею всякому, кто удостоил меня своим вниманием. Сомнительный комплимент.

– Ну да, – соглашаюсь я, по-прежнему недоумевая.

Если б она перестала спать со всеми подряд, никто бы и не подумал больше домогаться ее, так ведь? И проблема решена. Это же очевидно.

– В любом случае это напрягает, – добавляет Оливия. – Вон как-то раз я послала одного типа, так он в ответ: «Коза драная! Подумаешь! Найду кого-нибудь получше».

Мое смятение как рукой сняло. Во мне закипел гнев. Я не повышаю голос только потому, что в соседней комнате спит Грейс.

– Я… что? Неужели прямо так и сказал?

– Ой, не бери в голову. Он был пьян, так что…

– Кто-то из наших знакомых?

– Нет, разумеется, – отрицает Оливия. – С подобными козлами я знакомств не вожу. Это я все к тому, что никогда не знаешь, на кого нарвешься. Скажешь парню: извини, ты мне неинтересен – так один паникует и злится, другой тут же превращается в сволочь.

– Я… окей, – мямлю я, начиная видеть ситуацию ее глазами. Не знаю, почему мне не хочется с ней соглашаться. Я ведь не хочу обвинять Оливию во всех смертных грехах. – То есть… понятно.

Я слышу, как подруга с чем-то возится, – очевидно, с одеялами.

– Пока, – прощается она. – Мне надо позаботиться о нашей ненаглядной упившейся Джун.

– Спокойной ночи, Лив.

Я ставлю телефон на подзарядку, кладу его на тумбочку и поворачиваюсь на бок, зарывшись в подушку.

Глаза не закрываются. Руки сами собой лезут в рот, и я ловлю себя на том, что опять кусаю ногти. Чтобы поберечь их, я сжимаю ладони в кулаки.

Коза драная. Оливия произнесла это так, будто ей плевать на оскорбление. Сколько раз она слышала такое? Сколько раз ей приходилось отбивать нападки дегенератов, не посвящая в свои проблемы ни меня, ни Джунипер?

Или только тебя она не посвящает, Клэр? – нашептывает мне внутренний голос.

Всё, ни о чем другом теперь думать не могу: меня опять оставили за бортом. Я зажмуриваюсь, ругая себя. Что называется, нашла время.

Кэт Скотт

В три часа ночи с субботы на воскресенье льет дождь. То стучит, то не стучит по стеклу. Спи, велю я себе. Но сон не идет. А ведь на сцене, когда нужно сосредоточиться, мне удается управлять своим сознанием и организмом. Лежа здесь, я не в состоянии забыться, не говоря уже о том, чтобы вылезти из своей головы и скрыться в безопасном прибежище.

Ненавижу ночь. В это время, перед тем как наступает забвение, меня атакуют мысли, которые я гнала от себя весь день, с самого утра. Сегодня вращающийся барабан остановился на теме печали и на том, насколько она банальна. Люди во все времена были несчастны. Только последние лет сто – может, меньше – в обществе укоренилось мнение, что несчастье – это анормальность, что каждый человек имеет право на счастье. Бред собачий. Так не бывает. Готова поспорить, в России времен Григория Веселовского все крепостные, или крестьяне, или кто там еще наверняка пребывали в суперподавленном состоянии – по нашим меркам.

Посему последние три часа я просто лежу. Даже не знаю, что делать…

Слезы мне давно уже не помогают. С некоторых пор по ночам я просто смотрю в окно, пока крепкий сон не сковывает мое сознание, неспокойное, мятущееся, молчащее.

Стук в дверь моей комнаты. Я бросаю взгляд на стену, на часы в стиле ретро, что отец подарил мне на Рождество в седьмом классе. На них цитата из комедии Шекспира «Как вам это понравится»: «И каждый не одну играет роль»[40] – и ниже – маски театра комедии и трагедии.

Часы показывают шесть вечера. Я и не заметила, что день почти на исходе. Слава богу, что есть Интернет. Благодаря компьютерным играм я могу забыться дома, забиться в раковину собственного сознания, после чего наступает приятное оцепенение. В эти выходные я сутками режусь в «Блейд-Х». Несмотря на неудачное название, это отнюдь не дешевое лезвие, а шутер от первого лица с обилием плохо нарисованной крови.

Стук повторяется.

– Да, что? – откликаюсь я, в то время как мой аватар швыряет ящик в металлическую стену. Вываливается блестящий щит, который я цепляю на спину.

Дверь со скрипом приотворяется. Оливия проскальзывает в комнату, закрывает за собой дверь.

– Привет.

– Привет, – отвечаю я, не отрываясь от игры.

– Ты целый день в постели?

– Ага.

– Что хочешь на ужин?

– Я не голодна.

Зря я в пятницу села ужинать с сестрой и отцом. Надеюсь, Оливия не думает, что теперь это будет в порядке вещей. Мое позавчерашнее воодушевление давно улеглось.

– Что за игра? – Она подходит к столу, садится.

– «Блейд-Х».

– Судя по названию, увлекательная.

Я не отвечаю, убирая в ножны клинки, чтобы забраться на водонапорную башню.

– Ты много знаешь людей, которые играют в это? – спрашивает она.

– Игры не оставляют мне времени на социализацию, если ты об этом.

– Понятно, – говорит она. – Только ведь жить в затворничестве не так уж весело.

Я карабкаюсь на башню, снизу в меня летит град пуль. Я откатываюсь в сторону, начинаю взбираться по второй лестнице, оглядываюсь по сторонам. Где-то здесь должен быть вход…

– Я очень обрадовалась, когда ты в пятницу села ужинать с нами, а то в последнее время ты постоянно злишься, – не унимается Оливия. – Я старалась не быть назойливой, думала, это я что-то сделала не так.

Я почти не слушаю сестру. Я умираю на экране. Выбилась из сил, карабкаясь по лестницам, а на вершине водонапорной башни уже скапливаются мои враги, похожие на насекомых. Изнуренная, опустошенная, я просто не в состоянии им противостоять. Надо бы спрятаться – там, где безопасно.

– Один человек предположил, – продолжает Оливия, – что ты, возможно, переживаешь какую-то личную трагедию, вот я и подумала, если спрошу…

Потрясенная, я ставлю игру на паузу.

– Постой. Что?! «Один человек»? Ты просила у кого-то совета, как мне помочь?

– Что? Я не это сказала. – Оливия барабанит золотистыми ногтями по стеклянной поверхности моего стола. – Послушай, я знаю, что не вправе указывать тебе, на что ты должна тратить свое время, но…

– Вот именно. Это совершенно не твое дело.

– Но, Кэт, ты должна подниматься с постели. Ты должна нормально питаться. Нормально спать. Разве это так трудно делать? Элементарный повседневный минимум.

Я и не думаю отвечать. А что тут скажешь? С некоторых пор я превратилась в камень. У меня нет аппетита. Я перестала различать день и ночь. У меня нет никаких интересов, кроме занятий в драмкружке. Ну и плевать.

– Если ты сама не в состоянии справиться с собой, – говорит Оливия, – значит, кто-то должен тебе помочь. Мне не хотелось бы, чтобы это была я, ты же меня ненавидишь, уж не знаю почему, но…

– Ой, замолчи. Я тебя не ненавижу.

– Но и симпатии я у тебя не вызываю, – замечает Оливия, повышая голос. – Уж не знаю, с каких пор, так ты мне напомни, просвети! Я была бы очень признательна.

Я молчу. Смотрю на сестру и вспоминаю: вот в четвертом классе мы передаем записки, в пятом – лазаем по деревьям, в шестом – смотрим фильмы допоздна, в седьмом – читаем в свое удовольствие, сидя в одной комнате. Прекрасные годы пробегают перед моим мысленным взором в те моменты, когда она отчитывает меня, как сейчас.

– Мне никто не нравится, – говорю я сквозь зубы.

Оливия хранит молчание. Подозрительно. У меня мелькает мысль, что, возможно, я задела ее чувства.

Сестра отводит глаза, смотрит в окно. Неужели заплачет? На моей памяти последний раз она плакала, когда мы учились в начальной школе. Не уверена, что в ее аккуратно подведенных глазах еще сохранились слезные протоки.

Я снова утыкаюсь в экран ноутбука и возобновляю игру.

Она поднимается.

– Если передумаешь насчет ужина, я варю суп.

Я ее почти не слышу. Вот она – брешь между металлическими прутьями водонапорной башни. Я боком пролезаю в щель и оказываюсь в темноте. Наконец-то я в безопасности.

Валентин Симмонс

В понедельник утром директор Тернер приветствует школу легкомысленным объявлением:

– Учащиеся и преподаватели, мы приняли решение, что следующим шагом в нашем расследовании станут короткие собеседования со всеми учениками. Собеседования будут проводиться строго конфиденциально, в закрытом помещении.

Я смотрю по сторонам, но, похоже, никого из тех, кто пришел на первый урок, это объявление не встревожило. Видимо, им все равно, что поиски людей, закрутивших роман, приобретают масштабы испанской инквизиции.

Я сижу за партой как изваяние, уткнувшись взглядом в таблицу дифференциальных уравнений. В выходные я подумывал о том, чтобы поговорить с Джунипер Киплинг, но так и не собрался ей позвонить. Не люблю общаться по телефону. К тому же, если б я ни с того ни с сего обвинил ее в прелюбодеянии, это выглядело бы по меньшей мере нелепо.

И все же я должен с ней переговорить, причем как можно скорее. Если ее принудили и она жертва, я буду держать рот на замке. Ведь собеседование, о котором предупредила директриса, – отличная возможность сообщить администрации школы то, что мне известно, если я сочту это уместным.

В начале обеденного перерыва я стою неподалеку от входа в столовую в надежде перехватить Джунипер. Меня со всех сторон обходят группы ребят. Их взгляды скользят по мне как по пустому месту, словно я – часть стены.

Наконец я замечаю Джунипер. Она на полпути к столовой, идет в компании двух девчонок: высокой брюнетки с хорошей осанкой амазонки и рыжей коротышки с жирным серебряным контуром вокруг глаз. Брюнетка говорит что-то, и все трое заливаются смехом. Их одинаковые улыбки свидетельствуют о том, что они часто веселятся вместе. При их приближении я прочищаю горло и, сжав кулаки, преграждаю им дорогу.

– Прощу прощения, – говорю я.

Все трое останавливаются, глядя на меня с недоумением.

– М-м, привет, – первой подает голос брюнетка. – Ты, кажется, Валентин, да?

– Да, – подтверждаю я и, чувствуя, как у меня от напряжения звенят нервы, обращаюсь к Джунипер: – Можно тебя на минутку?

– Меня? Конечно.

Джунипер обращается к высокой девчонке:

Я вас догоню.

Брюнетка и рыжая смешиваются с толпой, а мы с Джунипер отходим к стене.

– Ши-и-и-зик, – гудит знакомый голос.

Мои щеки опаляет жар. Я оборачиваюсь: мимо идут двое парней на голову выше меня.

– Хоть бы новенькое что придумали для разнообразия, – зло бросаю я им в спины, на которых висят одинаковые рюкзаки. Но они даже не обернулись.

– Дин, – окликает Джунипер.

Оба парня тотчас же оглядываются. Один – худой, жилистый, стриженный под «ежик». Второго я узнаю́: тот самый длинноносый кудрявый пловец, который на прошлой неделе был на парковке, но тоже не извинился.

Джунипер, прищурившись, смотрит на парня с короткой стрижкой:

– Это был ты? Ты это сказал?

– М-м, – мычит Дин, глядя на своего кудрявого приятеля.

Тот беспомощно бегает взглядом по вестибюлю.

– Извинитесь перед Валентином, – требует Джунипер, подходя к парням.

– О боже, – бормочу я. – Пожалуйста, не надо. Ты не обязана меня защищать.

– Это общественное учреждение, – говорит она, в упор уставившись на моих обидчиков.

Те слишком долго стоят на одном месте – основная масса учеников уже прошла, и теперь они вдвоем топчутся у входа. В глазах Джунипер появляется стальной блеск, и я благодарю бога, что смотрит она не на меня.

– Извинитесь, – настаивает она.

Дин пожимает плечами.

– Ладно, извини, – говорит он, почти не глядя в мою сторону, и подталкивает локтем приятеля. – Пойдем займем наш столик.

Дин направляется в столовую, а Джунипер с укором смотрит на кудрявого парня. Тот задерживается.

– Лукас, от тебя я этого не ожидала, – разочарованно произносит Джунипер. – Так и будешь просто?..

Лукас сник, опустил плечи. Несмотря на понурый вид, он почти на две головы выше меня, а плечи у него широкие, как у медведя. В его глазах цвета влажной коры мелькает что-то похожее на чувство вины. При виде хмурого лица парня я жалею его, хотя он едва ли похож на жертву.

Лукас открывает рот, очевидно, собираясь извиниться, но я перебиваю его:

– Все нормально.

А сам недоумеваю: зачем я это сказал? Это не нормально. Ведь, по сути, молчание сродни соучастию.

Больше я ничего сказать не успеваю, потому что из столовой вылетает темноволосая подруга Джунипер. С разбегу она резко останавливается перед нами и спрашивает:

– Эй, Джуни, можно тебя украсть? Клэр говорит, нам «необходимо обсудить» субботний вечер – позорище всех времен. По-моему, она думает, что я вливала вино тебе в глотку.

Рядом кто-то кашлянул, прочищая горло. Мы оборачиваемся на звук. Мистер Гарсия, хмурясь, замедляет шаг рядом с нами. Не говоря ни слова, смотрит на Джунипер с Оливией и идет дальше.

– А у нас здесь никто не потребляет спиртное, – добавляет Оливия, – потому что мы все несовершеннолетние.

Морщина на лбу Гарсии становится глубже. Он исчезает в коридоре, а Оливия корчит ему вслед рожицу.

– Не пойму, почему он так настроен против спиртного. Ведь сам не так давно был студентом. – Она обращается ко мне: – Извини, что помешала. Я – Оливия. Рада знакомству.

Джунипер виновато смотрит на меня:

– Валентин, ты не возражаешь, если я найду тебя чуть позже? Мне нужно поговорить с Клэр. Надеюсь, у тебя это не очень срочно, нет?

– Я хотел… то есть… – Я осекаюсь.

Если скажу, что срочно, только еще больше подогрею интерес Лукаса и Оливии. Я пытаюсь ответить «нет», но язык не повинуется. Горло сдавило от страха из-за того, что ко мне обращено столько лиц. Все эти люди выше меня и очень красивы. Мне еще никогда не было так неловко.

Хорошо, – наконец соглашаюсь я, приподняв подбородок, пытаясь не выглядеть нелепо. – Можно и потом, если ты… да.

– Давай завтра, ладно?

– Договорились.

В арке она останавливается и оборачивается ко мне: на ее лице застыло решительное выражение.

– Вот еще что, Валентин. В субботу в районе девяти у меня дома кое-что намечается. Приходи, если хочешь.

Меня разбирает истерический смех. Лишь чудом удалось не расхохотаться.

– Ладно, – отвечаю я, стараясь не выдать своего изумления. Чтобы я пошел на вечеринку… нарочно не придумаешь. – Спасибо.

Девушки исчезают в столовой. Лукас мнется у двери, пристально рассматривая меня.

– До свиданья, – подчеркнуто говорю я ему.

Он не двигается с места:

– Извини.

– Я же сказал: все нормально.

– Просто Дин в этом году – капитан команды, вот мы все и вынуждены мириться с его выходками и молчать. А через неделю соревнования, так он сейчас и вовсе на взводе…

– Мне плевать.

Лукас опешил.

– М-м, – произносит он. – Наверное, имеешь право. Но ты все равно меня извини, ладно?

Какой-то у него странный выговор, совсем не канзасский: согласные произносит с сильным придыханием, гласные плющит. И тон у него какой-то слишком встревоженный, торопливый, настойчивый, словно он боится хоть на секунду упустить мое внимание. Боже, до чего смешны люди, которые из кожи вон лезут.

Я слишком долго медлю. Очевидно, он принимает это за приглашение продолжить беседу и представляется:

– Я – Лукас Маккаллум. А тебя как зовут?

– Валентин Симмонс.

– Солидное имечко. – Он улыбается, и меня передергивает от отвращения.

Его улыбка до идиотизма фотогенична, неестественна, как у голливудских красавчиков, которые сверкают зубами по любому поводу. Этому парню легко придется в жизни, ему все будут преподносить на блюдечке, потому что он выглядит как греческий бог. Я уже немного его ненавижу, и меня обескураживает его отчаянное желание утвердиться. Разве он, как и все люди с привлекательной внешностью, не привык к тому, что весь мир падает к его ногам без каких-либо усилий с его стороны?

– Как жизнь, Валентин Симмонс? – спрашивает Лукас.

– Так себе. Обедать иду.

Я, отвернувшись, только собираюсь отойти от столовой, как он уточняет:

– Не в столовую?

Я бросаю на него презрительный взгляд через плечо. Говорят, не бывает глупых вопросов, а этот чем не пример? Ярчайший.

– В столовой полно людей, которые мне совершенно не нужны, – холодно отвечаю я.

Лукас разражается раскатистым смехом, словно я очень смешно пошутил. Я резко поворачиваюсь и, даже не думая скрывать злость, рявкаю:

– Что?

– Смешно, – отвечает он. – Разве это была не шутка?

– Нет. Сказал как есть.

– О, ладно. – Усилием воли он заставляет себя принять серьезный вид. – То есть ты обедаешь не в школе?

– В школе.

– А где же тогда?

– А что?

– Просто спросил. Необязательно анализировать мой вопрос.

– О, – хмурюсь я, – ладно. У меня привычка все анализировать.

Лукас снова улыбается, без всякой причины. В беспощадном свете вестибюльных ламп выделяются морщинки в уголках его глаз. Он весь дышит каким-то внутренним довольством. Не знаю, почему он так воспринимает жизнь, но это, должно быть, приятно. Возможно, он с какой-то другой планеты, где всегда светит солнце, все неизменно приветливы друг с другом, а на улицах резвятся радостные щенки.

– На улице, – объясняю я. – Возле передвижных учебных классов.

– Так холодно же?!

– Лучше обедать на холоде, чем терпеть то, что там. – Я киваю на столовую. – Тупые разговоры, разборки «кто круче»…

Лукас сдвигает брови. Что это? Удивление? Смятение? Раздражение?

– Люди не так банальны, как ты думаешь, – возражает он. – Каждому есть что скрывать.

– Ну конечно. – Я закатываю глаза. – Ты, я уверен, само воплощение таинственности.

На этот раз он серьезен. Он, наверно, серийный убийца, усмехаюсь я. У него-то какие могут быть секреты? Люди, которые выглядят столь карикатурно счастливыми, интересными не бывают.

Я запихиваю руки в карманы:

– Ладно. Люди меня раздражают независимо от того, есть им что скрывать или нет. Сам я чудик и тоже никому не нравлюсь. Это взаимно.

– Мне жаль, что так складывается, – говорит Лукас, склоняя голову.

– Что? Не надо меня жалеть. Кому какое дело? Ерунда это все. – Я тряхнул головой. Зачем я вообще все еще болтаю с ним? Не удосужившись попрощаться, я иду прочь.

Удаляясь, я слышу – мог бы в том поклясться, – как он бормочет что-то типа:

– Вовсе не ерунда.

Меня вызывают на собеседование в начале шестого урока. Я безумно рад, что мне представилась возможность ненадолго отлучиться с занятия. Наш учитель латыни подхватил простуду и постоянно чихает на тех, кто сидит в первом ряду. Я решил, что буду идти не торопясь в методический центр и обратно. Лучше уж бесцельно бродить по школе, чем подвергаться атакам чужой мокроты.

По пути в методкабинет я рассматриваю агитационные плакаты кандидатов в президенты класса, которыми увешаны стены и шкафчики, а также лестничные перила. Их рисовали в основном не в меру усердные выдвиженцы из девятого класса, которых всего восемь человек. От одиннадцатиклассников всего три кандидата, одна из них – Джунипер. Меня удивляет, как она еще успевает заниматься общественной работой, но, если верить слоганам, Джунипер задалась целью победить на выборах: только ее плакаты выглядят более-менее представительными. Призывы Оливии пестрят квадратными буквами столь ярких цветов, что у меня слезятся глаза. А Мэтт Джексон на своих постерах шрифтом «комик санс» написал: «Только МЭТТ! Голосуйте за МЭТТА!».

Миновав двойные двери, я покидаю новое крыло и перехожу в старое. Здесь нет зеркального стекла и вездесущего блеска. Через высокие окна на темный в оспинах пол падают узкие лучи света, словно прожекторы, освещающие сцену. Своим пластиковым пропуском я задеваю висячие замочки на шкафчиках, раскачивая их. Повезло тем, кто получил шкафчики в этой части школы. Они до того просторные, что в них можно прятаться, как это показывают во всех фильмах про школу, снятых до 2000 года. А парню моих габаритов в таком шкафчике было бы вполне удобно. Я мог бы поставить там симпатичный маленький столик, и у меня наконец появилось бы укромное местечко для чтения.

Я быстро спускаюсь на первый этаж и вхожу в методический центр, состоящий из нескольких крошечных кабинетов. Моя мама, возглавляющая центр, сидит в приемной под плакатом с изображением замотивированного котенка. «ДЕРЖИСЬ!» – гласит надпись на нем. Котенок висит на ветке дерева с испуганным видом, словно его жизнь в опасности.

– Привет, дорогой, – говорит мама. – На собеседование?

– Да. – Я заглядываю за угол, смотрю на закрытые двери. – Вы действительно намерены опросить каждого ученика? Нас ведь больше тысячи.

– Нас восемь человек, управимся быстрее, чем ты думаешь. – Мама дает мне бланк, на котором сверху написано мое имя. – Отдай это мисс Конрад, когда она тебя вызовет, ладно?

Я усаживаюсь на скамейку с мягким сиденьем между двумя учениками. Пытаюсь не суетиться, считаю квадраты на ковре, чтобы расслабиться. Может, и следует рассказать. Джунипер будет наказана за свои ошибки, ну а я перестану мучиться сомнениями. Моя роль будет исполнена.

– Валентин Симмонс, – вызывают меня из глубин методического центра.

Я направляюсь к последней двери слева, прохожу мимо невысокой нервной девчонки, которую опрашивали передо мной. Аккуратно закрываю за собой дверь и сажусь напротив мисс Конрад, коренастой упитанной женщины с дредами толще, чем мои пальцы.

Она с улыбкой забирает у меня бланк:

– Спасибо, Валентин. Ты сын Сары, верно?

– Да.

– Хорошие гены, – замечает она, разглаживая листок. Щелкает розовой ручкой, выдвигая чернильный стержень. – Итак, я задам тебе несколько вопросов, а ты постарайся ответить на них как можно точнее. Во-первых: слышал ли ты какие-нибудь версии о том, у кого из учителей завязались незаконные отношения с кем-то из учащихся?

– Вы просите, чтобы я передал вам сплетни? – хмурюсь я. – Вы же, наверно, понимаете, что это просто глупые слухи?

– Не уходи от ответа, пожалуйста, – вздыхает мисс Конрад.

– Ну, ребята упоминали доктора Мейерс, но я в это не верю.

– Хм. – Она записывает фамилию доктора Мейерс. – Ну а из учащихся – кто бы это мог быть?

На кончике языка вертится имя Джунипер. Опустив голову, я сдавленно сглатываю слюну:

– Про это ничего не слышал.

– Совсем ничего?

Я смотрю на мисс Конрад. Она не сводит с меня карих глаз. Я заставляю себя выдержать ее пронизывающий взгляд.

– Совсем ничего, – подтверждаю я, даже не вздрогнув.

Мэтт Джексон

В воскресенье во второй половине дня мы с Берком подъезжаем к моему дому как раз в тот момент, когда из него выходит мама. У нее сегодня прием у стоматолога. Она машет мне рукой и говорит:

– Проследи, чтобы Расс не хватал ничего всухомятку, а то он ужинать не станет. Y cierra la puerta[41], а то вчера она оставалась приоткрытой, и к вечеру весь дом выстудило.

Мама, как обычно, награждает Берка вымученной улыбкой, которую приберегает специально для него, потому что, как и все в школе, она считает, что он одевается нелепо. На нем сегодня кожаные штаны в облипку, обтягивающие каждую мышцу на ногах, и нечто мохнатое, вроде как из альпаки, на плечах.

– Удачи у стоматолога, – напутствует ее неизменно учтивый Берк.

Мы входим в дом. Я подпираю дверь плечом, чтобы она плотнее закрылась. Расс сидит на диване. При виде меня он отвлекается от картонной книжки про самолеты и выпячивает губу.

– Привет, Расс, – говорю я. – Берка помнишь?

– Да. – Мальчик переводит взгляд на моего друга и яростно машет ему.

Широко улыбаясь, Берк садится в кресло возле дивана и забрасывает ноги в полевых ботинках на журнальный столик.

– Твой брат единственный, кто не пялится на мою одежду, – замечает он мне.

– Я тоже не пялюсь, – вставляю я.

– Ты как раз больше всех пялишься, чувак, – возражает Берк.

Я вздыхаю, скидывая на пол свой рюкзак.

– Мэтт, – окликает меня Расс.

– Да? – Я сажусь на диван рядом с ним.

– Где Оливия? – спрашивает он.

– Не знаю.

– А она еще придет?

– Так-так, подожди, – встревает Берк. – Та самая Оливия? Когда она была здесь?

– В субботу, – отвечаю я. – Мы готовили презентацию «Ада» для урока литературы.

– И?

– Что «и»?

– Ну не знаю, – говорит Берк. – Как прошло?

Я пожимаю плечами и, смущенный, разваливаюсь на диване.

– Не знаю. Все время думаю о ней, – признаюсь я, чувствуя себя идиотом.

Однако это серьезная проблема. Я вспоминаю, как она склонялась над моим кухонным столом, сосредоточенно покусывая нижнюю губу. Представляю, как она встряхивает головой, убирая с глаз длинные волосы. Слышу ее гортанный смех в ответ на мои фразы, которые я никогда не считал забавными. В голове постоянно звучит ее быстрая речь, звонкий голос, перед глазами стоит радужная улыбка, и я не в силах избавиться от желания вновь увидеть ее.

Я смотрю на Расселла. Тот все еще таращится на меня, ожидая ответа.

– Не знаю, Расс, – говорю я. – Надеюсь, придет. – И он энергично кивает, слегка подскакивая на диване, и снова утыкается носом в книжку.

– Так между вами что-то было? – допытывается Берк, понижая голос до шепота.

Я наклоняюсь к нему, локтями упираясь в колени:

– На прошлой неделе мы созванивались, и у нас вышел довольно серьезный разговор, поэтому в субботу было немного напряженно, понимаешь, да? – Я ерошу волосы. – Чувак, я без ума от нее, но в четверг сдадим задание и… не знаю.

– Так поговори с ней, – советует Берк, словно это так просто.

Я скептически смотрю на него:

– Ну конечно. Как будто за ней не увиваются сотни других парней.

– А ты спроси, тогда будешь точно знать. – Берк лениво щелкнул по кольцу в носу. – Пойдем.

Он направляется в коридор, ведущий на кухню. Убедившись, что Расс увлечен подбором самолета, который соответствует силуэту в книжке, я иду следом.

Берк садится за кухонный стол, я устраиваюсь на стуле напротив.

– Как я с ней поговорю? – спрашиваю я.

– У тебя же есть ее мобильник.

– Да, но…

– Так напиши ей.

– Что? Нет, дурацкая идея, – возражаю я.

– Почему? – Он смотрит на меня так, будто ждет каких-то доказательств того, что я не слизняк.

Хотя, полагаю, я и есть слизняк, когда дело касается Оливии.

– Мне жуть как страшно, – признаюсь я. – Я с ней разговаривал всего-то три раза, так с чего вдруг, черт побери, я… это… стану… ну ты понимаешь?

– Что «это»? Интересоваться? – Берк расстегивает свой рюкзак и вынимает огромную стопку книг – непонятно, как они все вообще там умещались. – Послушай, – говорит он, открывая учебник по экономике, – вы вместе готовили презентацию по литературе, так пошути на этот счет. Веди себя естественно.

– Предлагаешь, чтобы я написал Оливии что-то смешное по поводу Данте? – уточняю я и думаю: как бы мои шуточки не закончились плохо.

– Ну, для этого сначала книжку надо прочитать.

– Эй-эй, я ее прочитал, – с негодованием заявляю я, расправив плечи.

Берк резко поднимает голову от учебника:

– Ты прочел «Ад»?

– А что тут удивительного?

– Я удивлен, – признается Берк. – Сражен наповал, старик.

– Вчера закончил, – вздыхаю я. – Не знаю, о чем думал… Может, о том, что теперь нам будет о чем поговорить.

– Вот это да! – восклицает Берк. – Так, постой, подожди. То есть ты хочешь не просто залезть к ней в трусы?

– Это я и пытаюсь тебе сказать. Берк, ну ты даешь!

– Круто. – Берк ерошит волосы, темно-фиолетовые на этой неделе. – Так напиши ей и скажи, что закончил читать.

– Но я…

– Нет, не спорь. Пиши давай. Блин, я что, все должен заставлять тебя делать? Клянусь, мне даже на свадьбе твоей придется стоять у алтаря и щипать тебя перед каждой твоей клятвой.

Хмурясь, я беру телефон. Пальцы двигаются мучительно медленно, но я – с трудом – набираю: Привет. Только что закончил читать «Ад». И сам при этом вспоминаю все виденные фильмы, в которых парни пишут девушкам письма – длинные, волнующие, красноречивые послания, в которых признаются в своих чувствах. Я смотрю на свое глупое сообщение из шести слов и понимаю, что по смыслу оно абсолютно аналогично тем многословным письмам, что это и есть мое собственное красноречивое признание, которое раз и навсегда выдаст мое трепетное отношение к ней.

Я отправляю сообщение.

– Поздравляю, – говорит Берк.

Я швыряю телефон на стол и, зло глядя на него, бурчу:

– Ты отсюда не уйдешь, пока она что-нибудь не ответит.

Украшенные пирсингом брови Берка взмывают под самую линию волос, словно он пытается изобразить из себя невинную овечку, хотя ясно же, что это абсолютно безнадежное дело.

Проходит минута. Мой телефон жужжит и ползет ко мне по столу, будто надеющийся на ласку щенок. Я хватаю его, открываю ее ответ: Ты меня опередил!! Я на песне 27. Только не рассказывай, что там дальше.

Берк выхватывает у меня телефон. Я бросаюсь к нему через стол, пытаясь вернуть свое сокровище, но он держит аппарат на вытянутой руке, радостно выкрикивая:

– Два восклицательных знака! Не один, а целых два! Уймись, расходившееся сердечко!

– Заткнись-заткнись-заткнись! – ругаюсь я, наконец-то вырывая свой телефон из его крепких пальцев. – Как не стыдно!

Я снова усаживаюсь на стул и набираю ответ: Рассказываю: все уже умерли. И отсылаю.

Берк, щурясь, всматривается в экран, читая сообщение вверх тормашками. Он ничего не говорит, но, когда снова открывает учебник по экономике, я вижу, что он улыбается.

– Какого хрена лыбишься? – спрашиваю я.

– Просто приятно видеть признаки жизни, – отвечает он.

– И что, блин, ты хочешь этим сказать? – возмущаюсь я.

– Слушай, хватит выражаться. Твой младший брат, между прочим, всего в двадцати шагах от нас.

Я удрученно вздыхаю: Берк, как всегда, прав. Я опускаю голову на стол, пальцем нащупывая телефон, чтобы схватить его в ту же секунду, как она ответит.

Лукас Маккаллум

Во вторник я иду обедать не в столовую – непривычное ощущение. Там существует жесткая схема рассадки «по сословиям», благодаря которой здесь просто ориентироваться. Столики вдоль фасадной стены облюбовали футболисты, пловцы, игроки в лакросс и хоккей на траве. Столики у торцовой стены – те, кто занимается, по выражению школьных снобов, малыми видами спорта: теннисом, легкой атлетикой, европейским футболом и бегом по пересеченной местности. За столиками посередине рассаживаются по какой-то особой системе, в соответствии с негласными правилами, в которых я пока не разобрался. Хотя я знаю, что Мэтт Джексон и Берк Фишер сидят ближе всех к очереди за обедом. Берка, выделяющегося своими эксцентричными нарядами, просто нельзя не заметить. Порой я ему завидую: он абсолютно в ладу со своими странностями. Я невольно думаю, что если бы у меня с ним были доверительные отношения, возможно, я бы уже признался ему в своих истинных сексуальных пристрастиях.

Сегодня, правда, я не увижу ярких брюк Берка и его замшевой ковбойской куртки. Я сбегаю по лестнице, выскакиваю на улицу и широким шагом иду по газону.

И в Канзасе бывает красиво. Сегодня целых пятнадцать градусов тепла, на небе ни облачка. Насвистывая, я шагаю по дорожке, что ведет к спортзалу и вьется мимо холма, где стоит актовый зал. Переступаю через корни дерева Победы – огромного дуба, на который забираются участники команды пловцов после побед на соревнованиях, – и сворачиваю к передвижным учебным классам. В крошечных белых домиках, примостившихся у подножия холма, проводят занятия по специализированным предметам, изучаемым по программе повышенной трудности, – таким как латынь и литературное творчество. Валентин Симмонс сидит за ними на холме, в гордом одиночестве. Его белесые волосы искрятся на солнце как комета.

Никто еще не разговаривал со мной так, как он. Мне плевать, грубо оборвал он меня, не дав закончить фразу. Не знаю, что у него на уме, но парень он любопытный.

– Привет. – Я подбегаю к нему с поднятой рукой.

Он смотрит на меня в смятении, словно я помешал ему молиться. Удовлетворенно вздохнув, я плюхаюсь на траву рядом с ним, стряхиваю с плеч рюкзак и вытаскиваю свой обед. Он не отрывает от меня глаз, пока я не поворачиваюсь к нему.

Одет он так же, как вчера: коричневые вельветовые брюки, вязаный свитер, кожаный ремень. На лице – то же недовольное выражение. Вроде бы внешне абсолютно нормальный парень, только вот кроссовки у него на липучках и оранжевые носки. Такое впечатление, что до лодыжек он одет в изделия фирмы «Джей Кру»[42], а все, что ниже, ему подобрал пятилетний ребенок.

– Что ты делаешь? – спрашивает Валентин.

– Сижу, – отвечаю я.

– Смешно. Почему здесь?

– Ты говорил, что обедаешь здесь, мне эта идея понравилась, и я подумал, что, может, ты не станешь возражать против моего общества.

– Я возражаю, – заявляет он.

– В самом деле? – Из внешнего кармашка рюкзака я достаю бутылку воды и, все так же глядя ему в глаза, делаю несколько больших глотков.

Он отводит глаза и протяжно вздыхает – слишком театрально.

– Ладно, сиди.

Улыбаясь, я выуживаю из рюкзака свой дневник, открываю его так, чтобы Валентин не видел, и зачеркиваю несколько пунктов в списке дел, запланированных на сегодня.

• Контрольная по английскому

• Сдать домашку по математике

• Сюрприз-обед с Симмонсом

Убираю дневник в рюкзак. Валентин, не отрывая взгляда от домиков, с бунтарским видом пьет сок из пакета. Я и не знал, что сок из пакета можно пить с бунтарским видом.

Я даю ему время насладиться собственной воинственностью и снова пытаюсь завязать разговор:

– Твоя мама работает в методическом центре, да?

– Да.

– Это дама с крупными серьгами? Дама с серьгами – суперприятная женщина. Наверно…

– Что ты там писал? – спрашивает Валентин, уходя от единственной темы разговора, которую я подготовил.

– А?

– В той тетрадке.

– А-а-а, ты об этом, – отвечаю я. – Там я веду список запланированных дел.

Он склоняет голову, запрокидывает лицо вверх, подставляя его солнцу, и от души вздыхает.

– А ты что подумал? – спрашиваю я.

– Мне показалось, это какая-то важная тетрадь.

– Она важная. В ней много списков.

Я вытаскиваю дневник и открываю его на странице, от края до края исписанной мелким почерком, – чем ближе к концу строчки, тем слова мельче.

Вот забавный список. Мои любимые слова, которые я, наверно, никогда не стану употреблять, но все равно хочу помнить.

Валентин бегло пробегает глазами страницу.

Мои любимые слова, которые я, наверно, никогда не стану употреблять, но все равно хочу помнить.

• Торч – внезапное экстатическое воодушевление!

• Колбаситься – танцевать неграциозно, но с удовольствием!

• Понор – карстовая воронка!

• Помойка – отребье, хлам!

• Олисбос – фаллоимитатор!

Я сразу понимаю, когда Валентин доходит до слова «олисбос», потому что он густо краснеет до самых корней своих белокурых волос.

– Греки придумали, верно? – говорю я.

– Познавательно, – отвечает он, прочистив горло.

Улыбаясь, я захлопываю дневник. Деревья вокруг домиков колышутся на слабом ветру, тыча в меня своими пальцами.

– Так что ты обычно здесь делаешь? – спрашиваю я.

– Домашнее задание. Или читаю.

– Что читаешь?

Он потрясает передо мной толстой книгой и снова кладет ее на землю. Я успеваю разглядеть на обложке астронавта и слово «Марс» в заглавии.

– Про космос, – констатирую я.

– Про космос, – подтверждает он.

– У меня где-то здесь есть список созвездий, – докладываю я, листая дневник. – Я все никак не мог нарисовать пояс Ориона. Только с третьей попытки получилось.

Валентин не смеется, даже не улыбается. Он вообще еще ни разу не улыбался – к его лицу словно навечно приклеилось спокойное серьезное выражение.

– Как можно было что-то напутать в поясе Ориона? Это всего три точки.

– Я неправильно их обозначил, – смеюсь я.

Я нашел нужную страницу и показал ему список. Внизу справа на странице изгибался трехконечный Малый Лев, вверху растянулся Дельфин, в середине – Орион с моими зачеркиваниями над поясом.

– Хм, – пренебрежительно хмыкает Валентин, задержав взгляд на странице.

В следующую секунду я снова закрываю дневник, а он без предупреждения хватает его и, усердно пыхтя, силится вырвать тетрадь из моей руки.

– Ты что делаешь? – удивляюсь я.

Уж не знаю, на что ему понадобился мой дневник, но он его не получит. Видал я и более мускулистых парней.

Валентин прекращает борьбу и волком смотрит на меня. Убирает со лба упавшие на лицо волосы:

– Ты там, наверно, скрываешь план завоевания мира.

Я быстро перебираю странички:

– Вообще-то я планирую когда-нибудь купить остров. Это в счет? – Идею мне подбросила одна из учениц в Пиннакле. Ее семья владела островом, который приобрел еще ее дед. Он назвал остров своим именем и на его самой высокой точке установил свою статую. Пока не могу решить – вызывает ли у меня эта идея тошноту или стоит сделать ее целью всей жизни.

Валентин с сожалением смотрит на меня:

– И на что ты планируешь купить остров?

– Стану банкиром. Заработаю кучу денег.

– Ты что, силен в математике?

– Эй, твой скепсис неуместен.

– Это… – он пожимает плечами, – просто голос у меня такой.

– Я тебя понимаю, – смеюсь я. – Некоторые считают, что у меня «пугающе бодрый» голос. Так что извини, если мой голос вызывает у тебя дискомфорт.

– Ха-ха. Я чувствую себя неуютно с той самой минуты, как ты решил нарушить мое уединение.

Очередная его откровенность, заставшая меня врасплох.

– Что? Почему?

Он пожимает плечами, глядя на беговые дорожки. Солнце отсвечивает от цифр разметки – от «1» до «6».

– Я не верю, – говорит он после долгого молчания, – что эти игры в общение кому-то доставляют удовольствие. По-моему, кроме стресса, они ничего не дают. Хотя, возможно, это потому, что я не люблю людей.

– Так, давай разберемся… Для тебя общение – стресс потому, что ты не любишь людей, или потому, что люди тебя утомляют? Ведь это две разные вещи…

– Ой, избавь меня от психоанализа, пожалуйста.

Я буквально вижу, как перед ним поднимается щит.

– Извини, – говорю я, – мне просто любопытно.

– Я вызываю у тебя… любопытство, – произносит Валентин, будто это нечто невообразимое.

– Конечно.

– Почему тебе любопытно… – Он вздыхает. – Забудь.

Сейчас голос у него довольно выразительный, но я все равно не могу определить, о чем он думает, хотя обычно я способен за пять минут вычислить девять из десяти человек, которых вижу впервые.

Для меня это своего рода упражнение. Если много ездишь, привыкаешь к тому, что вокруг тебя постоянно новые люди, которые вскоре для тебя все на одно лицо. Они по всем параметрам до жути одинаковы внешне, а многие – и по своему внутреннему содержанию. И ты отмахиваешься от них сразу же после знакомства, сбрасываешь их со счетов в ту же секунду, как впустил в свою жизнь. Подбираешь их, словно блестящие предметы, и выбрасываешь, как «золото дураков»[43]. В конце концов начинаешь ненавидеть себя за такое отношение к людям, за то, что оцениваешь их как торгаш.

Валентин же, я чувствую, нечто иное, не «золото дураков». Совсем другая порода. Топаз или тигровый глаз, или окаменелое дерево.

Я засовываю дневник в рюкзак:

– Ты не обязан любить людей.

– Дело не в том, что я завидую. Меня вполне устраивает то, какой я есть. – Быстрым движением он убирает со лба волосы. – Но такие люди, как ты… Вы счастливчики и сами этого даже не сознаете. Коммуникабельность сымитировать невозможно. Я попадаю в ловушку собственных размышлений. Застреваю здесь. – Подушечкой ладони он бьет себя по виску. – А людям нравятся только те, кого они понимают, те, кто приятен в общении и готов приспособиться к ним. Мне же на это совершенно наплевать.

– Уверен?

– В чем?

– Что тебе наплевать? Я просто так говорю – мысли вслух.

Валентин смотрит мне прямо в глаза. Его смелый, энергичный взгляд проникает в самую душу. Надеюсь, я не слишком на него надавил.

– И зачем только я все это тебе говорю? – наконец произносит он, качая головой. – Тебе все равно.

– Нет.

– Что «нет»?

– Не все равно.

– Неужели? Тебе не все равно, что я существую? То есть тебе свойственно проявлять небезразличие ко всем и вся, что встречается на твоем пути?

– Почему бы и нет? От меня не убудет.

Валентин испускает тяжкий вздох:

– Ладно, Лукас. Хватит.

Тон у него раздраженный, но он назвал меня по имени, и я воспринимаю это как крошечную победу. Мне кажется, что отзвук его голоса еще с минуту колышется на ветру. В воцарившейся тишине мы оба снова принимаемся за еду.

– Так ты идешь на вечеринку к Джунипер в эти выходные? – нарушаю я молчание, поглощая свой бутерброд.

– Нет. Думаю, я успею переговорить с ней до того.

– О чем?

Он поджимает тонкие губы, затем отвечает:

– Надо обсудить один личный вопрос.

– А-а-а.

Вполне логично, что Валентин заинтересовался Джунипер. Как и Клэр, она умна, но по-особенному – наделена пугающе спокойным, аристократическим интеллектом. Видимо, Валентину как раз такие импонируют.

Как ни странно, у меня сжалось сердце, но я все так же оживленно предлагаю:

– Хочешь, дам тебе ее телефон? Вчера она написала мне, спрашивала, не могу ли я ее затарить.

– Затарить?

– Напитками, спиртным.

– Что? Ты и этим занимаешься?

– Да. Незаконная торговля – мое преступное хобби. Некоторые вырезки из газет собирают.

– Прибыльное дело?

– Да, собственно, ради прибыли и стараюсь.

Я расстегиваю передний карман рюкзака и достаю из него перетянутый резинкой рулон десяток и двадцаток. Валентин смотрит на деньги, а потом разражается удивительно чистым громким смехом.

– Что? – спрашиваю я. – Что смешного?

– Да ничего. Просто теперь понятно, почему ты так благодушно ко всем настроен. Тебя же деньгами осыпают.

– Мне все равно люди нравятся. В большинстве своем они безобидны.

Он с отвращением фыркает:

– Если под словом «безобидны» ты подразумеваешь «скучны, лицемерны, своекорыстны», тогда, конечно, они…

– Слушай, что ты такой злой?

Он плотно сжимает губы.

– И не смотри на меня так, – говорю я со смехом. Словно кто-то отшлепал всю его семью. – Ты не обязан любить всех и каждого, но и нос задирать нечего: Мне ненавистно человечество и все то, что оно олицетворяет!

– Я не это сказал! – взвизгивает Валентин, его уши пунцовеют. – Мне ненавистны скучные, лицемерные и своекорыстные люди, а это, похоже, несоразмерно высокий процент населения. Вот… как-то так.

Я несколько секунд не решаюсь задать вопрос, который в итоге срывается с моего языка:

– Я тоже к ним отношусь?

Он утыкается взглядом в колени, но через минуту бормочет:

– Пока не знаю.

Крошечное допущение, но, как ни странно, я горд тем, что он еще не проникся ко мне ненавистью. Широко улыбаясь, я закладываю за голову руки и с удовлетворенным вздохом опрокидываюсь на спину.

Валентин бросает на меня взгляд – острый, как лазерный луч. Сам он худой, как палка, и, если я верно определил, среднего роста, но, поскольку я лежу, а он сидит, да еще пронзает меня непроницаемым взглядом своих бесцветных глаз, мне кажется, что он высится надо мной как Титан.

Потом он отворачивается и снова превращается в обычного подростка.

– Вообще-то ты интересный малый.

– Судя по твоему тону, для тебя это сюрприз.

– Сюрприз. Обычно люди не вызывают у меня интереса, никогда, но ты мне интересен. – Поразмыслив немного, он добавляет: – Так что, полагаю, можешь вычеркнуть это из списка своих запланированных дел.

Усмехаясь, я хватаю свой дневник и бросаю в него. Он, испуганно хохотнув, ловит тетрадь на лету и швыряет ее мне в лицо. Я не успеваю увернуться. Тетрадь врезается мне прямо в голову. Из глаз сыплются звезды.

– О боже! – вскрикивает он. – Больно?

Зрение снова возвращается ко мне, и я вижу на лице Валентина ужас и тревогу – забавнейшее зрелище. Я откидываюсь на траву и начинаю хохотать. Через секунду он подхватывает мой смех – поначалу нервно, затем как будто с облегчением. Чистый звук его голоса, словно свет, наполняет воздух. Наш смех отражается от кирпичного фасада западного крыла, от подрезанных розовых кустов, что дрожат в тени, лт громадного купола канзасского неба.

Кэт Скотт

Я постоянно слышу жалобы по поводу понедельника, но истинное зло недели – вторник. До выходных далеко, а ты уже выдохся. Во вторник пятым уроком у меня литература, тянется нестерпимо медленно. Я сижу словно в тумане, выжата как лимон, ничего не воспринимаю. Только и могу, что писать свой монолог из первого акта, лениво выводя слова на парте.

Ты говоришь мне: «Не будь неблагодарной, Фаина. Не кричи, Фаина; не задавай вопросов, Фаина; ни о чем не проси, Фаина! Молчи, Фаина!». Мне что, вообще не дозволено раскрывать рот, спрашивать о чем-либо? Пытаться что-то понять? Не дозволено стремиться к чему-то, жить? Ведь моя жизнь стекает, как капля меда с гребня – она скоро упадет, папа, неужели ты не видишь?

– Кэт, – обращается ко мне мистер Гарсия.

Я прикрываю рукой написанное.

– М-м, что? – Я пытаюсь не думать о том, что все двадцать пять одноклассников смотрят на меня.

– Просперо. По-твоему, что он символизирует?

Черт. «Буря»[44]. Не читала.

– Это имеет значение? – уточняю я.

– Ха, интересный вопрос. – Гарсия прислоняет к плечу свою указку. – Имеет ли значение символизм?

Он надолго умолкает, словно решает для себя, важно ли то, что его работа – ложь от начала до конца.

– Скажем так, – наконец произносит Гарсия. – Разгадывая символы, мы выступаем в роли Бога. Благодаря символизму мы представляем не просто действия и события, а видим более широкую картину. Любая история, если оценивать ее через призму символики, приобретает четкую структуру и выразительность. Символизм привносит порядок, которого мы не наблюдаем в хаосе реального мира. Что касается «Бури», символизм особенно важен в случае Просперо, которого часто называют… – Гарсия пишет на доске почерком, похожим на шрифт «таймс нью роман», – зеркалом Шекспира. Просперо автор, по сути, беззастенчиво наделяет собственным голосом.

Он кладет мел и старательно отряхивает с пиджака белую пыль.

– Итак, давайте вернемся к странице тридцать шесть в тексте…

Я снова принимаюсь писать на парте.

Когда звенит звонок, Гарсия обращается ко мне:

– Кэт, можно тебя на секунду?

Мои одноклассники со смехом перешептываются, направляясь к выходу. Игнорируя их, я проталкиваюсь к учительскому столу.

– Что?

– Какой у тебя следующий урок? – спрашивает Гарсия, усаживаясь за стол.

– Никакого. Свободное время.

– Прекрасно. Замечательно. Не хочешь присесть?

– Не… особенно… – Я смотрю на дверь, которую с щелчком закрывает за собой последний из покинувших класс.

– Располагайся, – говорит Гарсия. – Я хотел узнать, у тебя все нормально?

– А почему у меня что-то должно быть ненормально?

Он пожимает плечами:

– Да мало ли почему. У тебя проблемы личного характера, и с одноклассниками ты не ладишь. Возможно, поэтому ты вот уже три недели не сдаешь домашние эссе.

А-а-а, вот в чем дело. Мог бы прямо так и сказать.

– Значит, я попала в отстающие? – констатирую я. – Что от меня требуется?

– Ну, во-первых, начни регулярно посещать занятия, – отвечает он.

Меня удивляет, что Гарсия не поднял этот вопрос. Сам он исключительно требователен к себе – всегда говорит, что обязан провести урок, даже если пришел один человек. Вообще-то, его фанатизм абсурден. Он болел половину сентября, но ни разу не пропустил свой урок. Хотя, отдаю ему должное, он никого не заразил. Возможно, потому, что у него на столе, как у гермофоба[45], стоит двенадцать разных бутылочек с дезинфицирующими средствами для рук.

Гарсия выдвигает один из ящиков, перебирает папки, промаркированные цветными полосками, и вытаскивает из одной какой-то листок.

– Это компенсационное задание, – говорит он, вручая мне листок. – Сочинение по «Буре». Напишешь и вместо последних двух нулей получишь по пятьдесят баллов. На пятерку не выйдешь, но уже будет легче.

Я убираю задание в рюкзак, скептически глядя на Гарсию. Он наверняка знает, что эту пьесу я не читала. Не идеалист же он.

Гарсия молчит, и я, решив, что разговор окончен, собираюсь уходить.

– Кэт, подожди.

Я останавливаюсь:

– Что?

– Я ведь не из праздного любопытства поинтересовался, все ли у тебя хорошо. – Он складывает на груди руки. – Дело не только в твоей успеваемости по английскому и литературе. Сейчас еще начало ноября, курс рассчитан на год. К маю ты выправишь положение с оценками. Я в этом не сомневаюсь.

У вас выправишь, хочу огрызнуться я. Последняя моя работа, которую он проверял, выглядела так, будто ее искупали в красных чернилах.

– Я серьезно говорю, – добавляет Гарсия. – У нас еще будет много проверочных тестов. Готовься к ним основательно, напиши это сочинение, и все будет прекрасно. Меня беспокоит другое.

– Что же?

– Ко всему прочему – помимо твоих пропусков и нежелания работать на уроках – я давно не видел, чтобы ты улыбалась, смеялась или с кем-то общалась. Ни здесь, ни на репетициях.

От его упрека я встрепенулась.

– М-м, вы ведете счет моим улыбкам? – съязвила я, сознавая, что грублю. – Какая разница, улыбаюсь я или нет? Я что, обязана быть счастливой?

– Нет, конечно. Но если я как-то могу помочь…

– Не надо, прошу вас. – Я в раздражении всплескиваю руками. Рюкзак сползает с плеча на пол. – Почему каждый считает своим долгом дать мне оценку?

Густые брови Гарсии взметнулись вверх. У меня стучит в голове. В классе тишина.

И тут до меня доходит: я только что наорала на учителя. Эхо моего голоса затихает, инстинкт подсказывает, что нужно бежать, но ноги будто свинцом налились, приросли к полу.

– Простите, – хрипло извиняюсь я. – Мне не следовало…

Гарсия вскидывает руку, воцаряется безмолвие, затем дезинфицирует их специальным средством, смывая с ладоней мел.

– Ты позволишь сказать кое-что?

– Как вам будет угодно, – бурчу я.

– Тебе сколько – шестнадцать?

– Семнадцать.

– Семнадцать. Хорошо. – Он кивает на парту в переднем ряду. – Не желаешь присесть?

Я сажусь, глядя на свои руки. Они бело-зеленые в свете флуоресцентных ламп.

Гарсия снимает очки и потирает переносицу.

– Послушай, Кэт… Я не утверждаю, что это твой случай, но когда я был в твоем возрасте, мне казалось, что я зашел в тупик, из которого нет выхода. Я готов был на все. Уехать, сбежать, жить в одиночестве.

То, что он описывал, было мне знакомо, и это странно, поскольку у меня и мысли не возникало уехать из Паломы. Нужно слишком много жизненных сил, чтобы мечтать о чем-то подобном и думать о невообразимо далеком будущем.

– Скоро ты получишь аттестат, – продолжает Гарсия. – До окончания школы осталось меньше двух лет. Между тем… я не требую, чтобы ты ходила с высоко поднятой головой и улыбалась. Просто хочу донести до тебя, что впереди тебя ждут миллионы возможностей. Почему бы тебе уже сейчас не задуматься о том, каким путем ты пойдешь?

У меня дрожат губы.

– По-вашему, я способна сосредоточиться на чем-то столь запредельно далеком? – в отчаянии спрашиваю я. – У меня едва хватает сил продержаться еще один день.

– Так и живи одним днем, – советует он. – Это все, что тебе нужно. Просыпаешься утром и говоришь себе: еще один день. И так каждое утро. Еще один день. Эти прожитые тобой дни-одиночки будут складываться в месяцы, годы, и ты ахнуть не успеешь, как начнешь знакомиться с замечательными людьми и находить миллионы скрытых возможностей. Так что живи по одному дню зараз.

Глаза Гарсии, освобожденные от очков, невероятно темные, и в них столько сострадания, что больно смотреть. Убежденность в его голосе всколыхнула нечто плотное и забытое в моей груди. Как вы смеете такое обещать? – хочу крикнуть я, но не позволяю себе еще раз сорваться.

– Я отпугиваю людей, – тихо признаюсь я.

– В самом деле? – усмехается Гарсия. – Не хотелось бы тебя разочаровывать, но труппа о тебе очень высокого мнения.

– Что?

– На днях после репетиции Эмили сказала мне, что ты ее вдохновляешь. Она же еще только в девятом классе. Ты для нее пример для подражания.

Я едва сдерживаю смех. Добрая тихая Эмили считает, что с меня можно брать пример? Бред какой-то.

– Это вопрос времени, – возражаю я. – Даже если кто-то и жаждет моего общества, в конечном счете поймет, что я не стою его усилий.

– Почему ты так думаешь?

Я собираюсь объяснить ему, что мы с Оливией отдалились друг от друга, но осекаюсь. Мы ведь с сестрой перестали находить общий язык не по ее инициативе – это меня тошнит от людей, а не ее. С тех пор, как мама уехала…

Точно! Это она считает, что на меня не стоит тратить силы и время. Знакомые холодные щупальца сдавили грудь. Миновало два с половиной года, а боль не проходит. Тебя даже мама не может любить.

Я поднимаю глаза на Гарсию.

– Не знаю почему, – отвечаю я, нарушая затянувшееся молчание. – Просто думаю, и все.

– Кэт, – мягко произносит он, – ты не заслуживаешь одиночества.

Я так крепко вцепляюсь в пластиковое сиденье, что пальцы немеют.

Гарсия пристально смотрит на меня, потом откидывается на стуле и снова надевает очки. Проходит долгая минута. В конце концов я с трудом встаю, поднимаю с пола рюкзак и иду к выходу. На пороге бросаю взгляд через плечо.

– Увидимся на репетиции, – говорит Гарсия.

– Да. – Я едва слышу сама себя.

Ноги несут меня прочь. Я иду по коридору и выхожу во двор. Ошеломленная, стою на ледяном ветру под ослепительным солнцем.

И чувствую себя живой как никогда.

Оливия Скотт

В конце обеденного перерыва я вбегаю в кабинет мистера Гарсии. Через десять минут начнется наша презентация.

Мэтт уже сдвигает парты.

– Привет, – здоровается он.

– Привет. – Я закрываю дверь. – Где Гарсия?

– У учителей какое-то собрание. – Мэтт ставит на место последнюю парту и кладет на нее карточку с надписью: Предательство: Девятый круг.

– По поводу? – спрашиваю я, кнопками пришпиливая плакат к классной доске.

– Очевидно, теперь начнут допрашивать учителей, что…

– Бессмысленно, – заканчиваю я. – На что рассчитывает Тернер? Что кто-то из педагогов донесет на себя только потому, что ему или ей задали несколько вопросов?

– Да уж, действительно.

Я со вздохом кидаю свои вещи на одну из парт Второго круга. После школьного собрания прошло всего полторы недели, а они уже собираются допрашивать учителей. Если так дальше пойдет, глядишь, ко времени каникул по случаю Дня благодарения нам всем в машины насуют «жучков».

Мой взгляд падает на скорбное лицо Мэтта.

– Эй, все нормально? – спрашиваю я.

– Что?

– Вид уж больно у тебя горестный.

– А, ерунда. – Мэтт садится на парту Пятого круга и ерошит волосы. Пряди причудливо переплетаются и снова ложатся как были. – Просто я не мастер толкать речи.

– Не волнуйся. – Я достаю из сумки сценарий и даю ему один экземпляр. Он пробегает глазами выделенные страницы, а я усаживаюсь на парту рядом с ним и ставлю ноги на стул. – Главное – говори громко. Нужно лишь пятнадцать минут демонстрировать ложный интерес.

– У меня интерес не ложный, – заявляет Мэтт. – Крутая книжка.

– Ну да, если ты фанат зверских наказаний. О боже! – восклицаю я через секунду, когда до меня доходит смысл того, что я ляпнула. – Я не это имела в виду. М-м…

Мэтт героически силится сохранить невозмутимый вид, но не выдерживает и начинает хохотать.

Мои щеки алеют.

– О боже, – снова лепечу я, пряча лицо в ладонях.

– Давай лучше займемся презентацией, – говорит он. – Более безопасная тема.

Я пытаюсь шлепнуть его, он уворачивается, улыбаясь мне.

В класс входит Гарсия с пухлой папкой в руках, из которой торчат листы.

– Оливия, слезь, пожалуйста, с парты, – просит он. – Многие туда ложатся лицом. Не должны, но ложатся, так что…

– Да, конечно. – Все еще красная как рак я соскальзываю с парты.

– Что-то… случилось? – спрашивает Гарсия.

– Нет, – громко отвечаю я, и Мэтт снова прыскает со смеху.

– Ну-ну. – Учитель садится за стол, поворачивается на вращающемся стуле.

– Мистер Гарсия, – я решительно меняю тему разговора, – насколько строго мы должны придерживаться правила пятнадцати минут? То есть если мы сделаем презентацию за четырнадцать минут пятьдесят девять секунд, значит…

– Четырнадцать минут пятьдесят девять секунд нареканий не вызовет, – отвечает Гарсия. – А вот за четырнадцать пятьдесят восемь сразу схлопочете неуд.

Я смеюсь. Гарсия раскрывает папку и добавляет:

– Кстати, я видел, что вы оба претендуете на должность президента одиннадцатого класса. Надеюсь, политическая борьба ведется цивилизованными методами?

– Да, готовьтесь к очередному Уотергейту[46], – говорю я.

– Ты не обижайся, – говорит мне Мэтт, – но, по-моему, тебе, как и мне, против Джунипер ничего не светит.

– Полностью с тобой согласна. – Я смотрю на Гарсию, ожидая услышать его мнение, но он старательно раскладывает листы по маленьким стопкам.

Кабинет постепенно заполняется учениками, и я тоже, как и Мэтт, начинаю волноваться. Вообще-то, я не боюсь выступать перед большой аудиторией, но вот когда стоишь перед одноклассниками и их внимание сосредоточено на тебе, сдают нервы.

Мне кажется, что текста в нашем сценарии и на пять минут не хватит, тем более на пятнадцать, но к тому времени, когда мы разводим всех по девяти кругам ада и каждый занимает свое место, проходит почти двадцать минут. После громких аплодисментов мы всем классом расставляем парты. Поднимается жуткий визг, как будто мы и впрямь попали в преисподнюю, где терзают души грешников.

Усаживаясь за парту, я перехватываю взгляд Мэтта и, сжав кулаки, поднимаю большие пальцы. Его губы раздвигаются в застенчивой улыбке, от которой на щеках проступают ямочки. Как ни странно, до конца урока я остро сознаю, что он сидит за мной через три ряда и его присутствие успокаивает и приободряет.

Когда звенит звонок, мы с Мэттом вместе выходим из класса. Он поворачивает в ту же сторону, что и я. Мы идем по коридору нога в ногу, достаточно близко друг к другу – во всяком случае, он наверняка сознает, что я рядом, – но и не плечом к плечу, вроде как каждый сам по себе. Значит, нет ничего необычного в том, что мы оба молчим. Мне хочется поделиться впечатлениями от презентации, перекинуться с ним парой слов ни о чем, но тишина, связывающая нас, заряжена смыслом. Я не в силах заставить себя нарушить ее.

Наконец, когда мы переходим в старое крыло, Мэтт окликает меня:

– Оливия!

У меня горят ладони.

– Да? – Я задерживаюсь у фонтанчика.

Мэтт останавливается в шаге от меня, смотрит мне в глаза.

– Ты… – произносит он. – Я… э-э-э… это… – Он устремляет взгляд к потолку и глубоко дышит, отчего его парусиновая куртка свободного покроя раздувается и сдувается. – Наверно, я… в общем…

– Оливия! – раздается девичий голос. Ко мне подбегает Клэр, ее волосы стянуты в хвост, который колышется из стороны в сторону.

– Привет, леди, – здороваюсь я, не отворачиваясь от Мэтта.

Лицо его непроницаемо, морщинка между бровями наполовину скрыта под волосами, спадающими на лоб. Что он собирался сказать?

– Хорошо, что я тебя встретила, – говорит Клэр. – Пойдем прогуляемся? Нужно кое-что обсудить. Меня уже беспокоит вечеринка у Джунипер. Думаю, нам следует принять меры, чтобы минимизировать ущерб. – Она переводит взгляд на Мэтта. – Привет.

Он чуть вскидывает голову, что при желании можно принять за кивок.

– Пойдем, Лив, – настаивает Клэр, беря меня за руку.

– Да, конечно. – Я неуверенно улыбаюсь Мэтту. – Позже договорим?

– Да. – Он потирает затылок. – Еще увидимся.

Мы с Клэр углубляемся в старое крыло.

– Что у вас за дела?

– Что, с Мэттом? Литература.

– Да не похоже.

– Успокойся, КГБ, незачем проводить дознание – не тот случай. – Я пытаюсь говорить шутливо, но руки непроизвольно крепче сжимают папку. И когда только она от меня отвяжется?

– Смешно, – язвит Клэр. – Что, тысячная армия твоих нежелательных поклонников пополнилась еще одним воздыхателем?

Ладно, так значит? Я резко останавливаюсь у лестницы и отхожу в сторону, чтобы меня не задела толпа.

– Клэр, зачем ты опять к этому возвращаешься?

– К чему?

– Ты не слышала, что я тебе говорила в субботу? Чего ты от меня добиваешься? – Я понижаю голос, всматриваясь в лица идущих мимо, не прислушивается ли кто к нашему разговору? – Хочешь, чтобы я отказалась от всякого общения с парнями и подалась в монахини? Хочешь услышать от меня пассивно-агрессивную банальность типа: «Бывает, что и жалкие хмыри ко мне неравнодушны. И что с того?».

Губы Клэр изгибаются в самой настоящей презрительной усмешке, какой я ни разу у нее не видела за шесть лет нашей дружбы. Как будто это и не она вовсе, а совсем другой человек.

– Дело не в тебе, – заявляет она. – Боже ты мой.

С этими словами она идет прочь. А я стою, злая как черт, в полном недоумении.

Мэтт Джексон

Опытным путем доказано, что лучше всего курить в обеденный перерыв в пятницу за стадионом: никто из учителей физкультуры не обедает у беговых дорожек, поэтому здесь сейчас безлюдно. Мы с Берком сидим под трибуной, приканчиваем косячок. На Берке сегодня бархатный пиджак с блестками, которые мерцают на скудном свету, тонкими полосками пробивающемся через щели между сиденьями. Наконец косяк выкурен, я затаптываю его и шарю по карманам в поисках папиросной бумаги.

– Мы на мели, – констатирует Берк, взмахивая пустой сумкой.

– У меня осталось кое-что в машине. Хочешь, принесу?

– Долго еще до конца обеда? – спрашивает Берк.

Я смотрю на часы:

– Двадцать минут.

– Валяй, – кивает Берк.

Лавируя между опорами трибуны, я выхожу под открытое небо, пересекаю беговые дорожки и иду по узкой бетонной тропинке к главному зданию. Сворачиваю к мобильным учебным классам. Белые крыши и стены домиков сверкают на полуденном солнце, заставляя меня щуриться. Мне сразу вспоминается ослепительный блеск снега на склонах горы Честнат, куда мы всей семьей ездили кататься на лыжах в январе шесть лет назад. Отец тогда упал и травмировал позвоночник, но покидать курорт отказался, чтобы не испортить отдых мне и маме. На моей памяти, наверно, это был последний раз, когда он проявил великодушие по отношению к кому-либо.

От слепящего сияния домиков у меня перед глазами темнеет, расплываются круги; края режущей белизны подергиваются пятнами, как помятое яблоко. Я козырьком приставляю ладонь ко лбу и только хочу отвернуться от домиков, как замечаю на верхушке одного крошечную фигурку: это Валентин Симмонс карабкается к краю крыши. У огромного дуба я замедляю шаг, подумав: а вдруг он сейчас свалится? Впрочем, ничего страшного не произойдет: домики низенькие – учиться в них все равно что сидеть в обувной коробке. На секунду меня отвлекает вереница муравьев, ползущих по стволу дуба: я мог бы развернуть целую дискуссию о том, что это может означать в контексте всего человечества. В следующее мгновение я забываю про муравьев, потому что мое внимание вновь притягивает Валентин. Он спрыгивает с крыши и, самодовольно улыбаясь, подходит к двери, словно надеется на приятный сюрприз. Его ожидания оправдываются: из глубины домика появляется какой-то парень, подходит к Валентину, причем так близко, что у меня создается впечатление, будто они целуются…

Стоп. Правда, что ли, целуются?

Я выглядываю из-за дерева, пытаясь рассмотреть получше, но мне все равно плохо видно. Может, они просто о чем-то увлеченно говорят, а со стороны кажется, будто обнимаются.

Парни отстраняются друг от друга, и я наконец могу разглядеть темные волнистые волосы, белую футболку, волевой подбородок и неизменную жизнерадостную улыбку – Лукас Маккаллум собственной персоной. А если учесть то, что на днях предлагал мне Лукас, вполне вероятно, что они действительно целовались. Но, матерь божья… Валентин Симмонс? Валентин Симмонс – гей?

Потом Лукас оборачивается, и я резко прячусь за деревом. Я смотрю на здание школы с подозрением, словно оно замышляет против меня что-то недоброе. Пытаюсь укротить свои мысли. Очевидно, Лукас улыбается за них двоих. Наверно, противоположности притягиваются.

Опустив голову, я бегу к парковке, но там, где дорожка упирается в газон, натыкаюсь на кого-то. Я пытаюсь прикрыть лицо ладонями, но, увидев, с кем столкнулся, восклицаю:

– Оливия! – И мысленно чертыхаюсь, потому что она наверняка спросит, что я собирался вчера ей сказать, а я сейчас не в состоянии вести столь важные разговоры.

– Мэтт, – произносит она.

– Эй, привет.

Мы долго смотрим друг на друга. Мой взгляд скользит по россыпи веснушек на ее щеках прямо под глазами, по упрямо заостренному подбородку. Ветер взметает ей волосы так, что они закрывают лицо. Она убирает непослушные пряди за уши – ногти ее покрашены ярким золотым лаком.

– М-м… – мычу я.

– Вчера… ты… – начинает она.

– Мы с Берком курим под трибунами, – перебиваю я ее, выпаливая первое, что приходит на ум. – Присоединишься?

– Я не курю, – отказывается она. – Но за приглашение спасибо.

– Ну да, конечно, ты не куришь.

– Вы не боитесь, что вас там поймают?

– Не-а. В той стороне город-призрак. Мне вообще никто на глаза не попадался, кроме Лукаса и его бойфренда, или кто он там еще.

И в ту же секунду, как эти слова слетают с моих уст, я цепенею: ведь Лукас недвусмысленно попросил меня, чтобы я его не выдавал.

Боже, какое у Оливии стало лицо. Ее глаза – две яркие океанические вселенные – округляются от изумления.

– Что? – молвит она. – Его… его бойфренд?

– Нет, это… – начинаю оправдываться я.

– Господи…

– Нет, он просил меня молчать… не говори никому, Оливия, прошу тебя!

Она пятится от меня:

– Мне нужно найти Клэр.

Я окликаю ее, но она уже удаляется в сторону главного здания.

– Черт, – ругаюсь я, – черт, черт!

Я разворачиваюсь и иду назад к мобильным классам. Нужно же что-то делать. А что тут поделаешь? И почему я такой кретин?

Стыд тяжким грузом давит на грудь, как будто деформируя грудную клетку. Мне хочется съежиться, спрятаться от собственной паники, но я рывком вытаскиваю телефон и пишу Берку: Чел, я тут такого натворил, такого.

Он, как всегда, быстро отвечает: Серьезно?

Да. Кажется, случайно заложил кое-кого, вытащил чужой скелет из шкафа.

????? Зачем……….?

Случайно!

На этот раз ответ у Берка занимает больше времени.

Тогда скажи, что это ты, они должны знать, что это твоя вина. Ну ты даешь, Мэтт. Тебя одного на пять минут оставить нельзя.

Я же объяснил: случайно вышло. К тому же я под сильным кайфом.

Чувак, это не оправдание. Последнюю работу по математике я тоже писал под кайфом, но все решил. Так что не фиг ссылаться на кайф.

Извини.

Братан, не надо передо мной извиняться! Думаешь, я скажу «ничего страшного»?

Я убираю телефон и возвращаюсь к белым домикам.

У подножия холма вижу, что Валентина там уже нет, а Лукас запихивает коробку от съеденного обеда в забитую мусором урну. При моем приближении лицо его озаряется.

– Привет, Мэтт.

Я встречаюсь с ним взглядом и вздрагиваю.

– Привет, Лукас.

Мне не хочется признаваться в содеянном, но я, решительно складывая на груди руки, ругаю себя: Ты трус, Мэтт. И, набрав полные легкие воздуха, говорю:

– Послушай, чувак, я должен кое-что тебе сказать.

– Конечно. В чем дело?

– Понимаешь, я… э-э-э… лопухнулся. Болтал с одним человеком и… брякнул, что ты… что ты не натурал.

Лукас сконфужен, и его смятение отдается болью в моей груди, которую и так распирает от чувства вины. Потом неугасимая улыбка сползает с его лица, стекает, как вода по холму, а без нее он совсем другой человек: нет изогнутых складочек на щеках, карие глаза серьезны, взгляд потухший.

– Зачем ты это сделал? – тихо спрашивает Лукас.

И я вдруг понимаю, что тягу к марихуане как рукой сняло: не хочу я случайно, необдуманным словом разрушить еще чью-то жизнь. Все оправдания разом испарились, и на ум приходит только одно:

– Не знаю, старик. Просто увидел тебя с Валентином, только об этом и думал, вот и…

– Ты видел меня с Валентином? – хмурится Лукас. – Что ты имеешь в виду?

– Разве вы… то есть вы?..

– Конечно, нет, – отвечает он. – Черт. Ты упомянул что-нибудь про Валентина?

– Нет.

– Слава богу. Ему бы не понравилось.

Лукас молчит. Я вижу, что он силится улыбнуться, его губы дергаются, но напрасно.

– И что мне теперь делать? – спрашивает он.

Совсем поникнув, я туго соображаю.

– Пусть только попробуют тебе что-то сказать, – заявляю я, – я дух из них выбью.

– Спасибо, конечно, но придуркам я и сам в состоянии дать по мордам.

– Ладно. М-м-м, я… я попросил Оливию, чтобы она никому не говорила.

– Оливию Скотт? – уточняет Лукас.

Я киваю, и Лукас окончательно теряет самообладание – глаза вытаращены, губы трясутся.

– Она скажет Клэр, – наконец роняет он и, не дожидаясь моего ответа, бросает: – Пока.

И идет прочь, крепко сжимая лямку рюкзака, так что костяшки пальцев белеют. А я смотрю ему вслед, мучимый неутешительной мыслью, что одной неосторожной фразой – да, прямо так – я, возможно, сломал Лукасу жизнь.

Клэр Ломбарди

В пятницу на перемене между шестым и седьмым уроками, – когда в воздухе уже носится ощутимый запах свободы предстоящих выходных, – в коридоре меня находит Оливия. Она отводит меня в угол и рассказывает про Лукаса, причем так осторожно, будто сообщает о его смерти.

На мгновение я впадаю в ступор, не зная, что делать. Первая реакция – громко прокричать эту новость на весь белый свет. Ведь Лукас утаивал от меня столь важную информацию на протяжении всех тринадцати месяцев, которые мы встречались, и еще полгода после, а значит, он не заслуживает того, чтобы его секрет хранили.

К горлу, словно желчь, подступает паника.

– Мне нужно идти, – выдавливаю я из себя и направляюсь прямо в уборную.

– Клэр, – окликает меня Оливия, но я не оборачиваюсь.

Я никогда не пропускаю занятий. Уроки прогуливают курильщики и двоечники. Но вот половина седьмого урока уже позади, а я все еще в уборной, стою, прижимаясь лбом к зеркалу.

Кусаю заусенцы. Средний палец уже кровит. Что же это за парень? Он когда-нибудь смотрел в зеркало, терзаемый желанием понять, что с ним не так? Мучился месяцами, пытаясь придумать, как преобразиться в человека, достойного внимания другого?

Дверь отворяется. Я уже собираюсь обернуться и прожечь злым взглядом любого, но тут узнаю Джунипер и Оливию. Они подходят ко мне. Оливия напряженная, натянутая как струна. Глаза Джунипер светятся состраданием.

Я снова смотрю в зеркало. Они стоят возле меня: Джунипер – с аккуратно уложенными золотисто-белокурыми волосами; Оливия – стройная, длинноногая, в темных джинсах. А я… Вы только посмотрите на меня – лицо в пятнах, коренастая, неуклюжая.

– Ты должна с ним поговорить, – советует Оливия.

Я скрежещу зубами. Мне не о чем разговаривать с Лукасом. Я не хочу обсуждать ни наши отношения, которые, как оказалось, строились на лжи, ни разрыв, напоминающий убийство из милосердия. У меня нет ничего общего с парнем, посоветовавшим мне не сравнивать себя – с теми, в ком я и не думала видеть соперников.

Мы с Лукасом ни разу не занимались сексом, но были близки к этому. Где логика? Будь он геем, разве смог бы так вести себя со мной? Должно быть, он бисексуал. Наверняка.

К чему эти размышления? Какая разница? Теперь у него бойфренд. И ни о чем другом я думать не могу. Только и представляю его вместе с безымянным и безликим парнем.

– Нельзя держать это в себе, так и свихнуться недолго, – не унимается Оливия. – Ты перестала об этом говорить, и я подумала…

– Знаю.

Конечно, они решили, что я им переболела. Я ведь должна быть выше своего дерьма. Мне что, заняться больше нечем? И потом, страдать из-за парня, который тебя бросил, – ведь это так унизительно.

– Что… как ты вообще? – спрашивает Оливия.

Горло сжимается, как пружина.

– Можно подумать, вам интересно, – наконец выдавливаю я.

Джунипер с Оливией переглядываются.

– Что… – начинает Оливия.

– Хватит, – перебиваю я ее. – О том, что у вас происходит, я узнаю самой последней, так с какой стати я должна делиться с вами своими проблемами?

Я иду к выходу.

– Всё, молчу. Забудьте. – Я сглатываю ком. – Удачно вам повеселиться в субботу. Я не приду.

У двери я бросаю на подруг последний взгляд. У них одинаковое выражение лиц: немного беспомощное, безнадежное, покорное… и капельку раздраженное.

Оливия Скотт

Я открываю входную дверь и отступаю в сторону, пропуская в дом Джунипер первую партию гостей.

– Привет, ребята, – здороваюсь я. – Напитки на кухне. Это туда, через гостиную.

Слух о сегодняшней вечеринке быстро распространился по школе, но после вчерашнего срыва Клэр у Джунипер, похоже, пропала всякая охота веселиться. Перед вечеринкой мы вдвоем устроили небольшие посиделки, но настроение было никудышное, поскольку тема у нас была одна – наша третья отсутствующая подруга.

– Думаешь, она хочет бросить нас? – спросила Джунипер, часто прикладываясь к бокалу с крепким сидром; пила она жадно, большими глотками.

– Похоже на то, – ответила я. – Но, может, нам стоит дать ей тайм-аут, пусть разберется в себе. А то недавно вспылила на меня за то, что я просто разговаривала с парнем. Честно говоря, устала я от этих ее закидонов.

Джунипер кивнула:

– С ней действительно что-то не то происходит. Я пытаюсь понять ее, но трудно представить, что у нее в голове, ведь она отказывается обсуждать это с нами. – Джунипер снова отхлебывает сидр. – Может, она придет сегодня, и мы попробуем вызвать ее на откровенность?

– Я бы на это не рассчитывала, Джуни. Тем более что Лукас наверняка будет здесь.

Менее чем через полчаса мой прогноз сбывается. Дверь с шумом распахивается, и в дом Джунипер вваливается Лукас, ведя за собой полкоманды пловцов. Как обычно, широко улыбаясь, он смешивается с толпой. Он машет мне в знак приветствия, и меня гложет чувство вины. Зря я сказала Клэр. Лукас наверняка еще не признался – я вообще не знаю ни одного парня в нашей школе, который открыто признал бы себя гомосексуалистом. Двое-трое смахивают на геев, но ни в «Фейсбуке», ни где-либо еще они это не указывают. Самый необычный парень у нас – Берк Фишер, любитель леджинсов и каблуков, но ему плевать, что о нем думают. Однако Берк – индивидуалист, а вот Лукас вряд ли смог бы существовать в изоляции, без своей постоянной свиты приятелей.

Допускаю, что это страшно, ведь старшая школа Паломы – не суперпрогрессивное учебное заведение в отношении ненатуралов, но все равно у меня в голове не укладывается, как он мог держать Клэр в неведении. Немыслимо так долго утаивать столь важную информацию. Тем более от человека, которому ты признавался в любви.

Хотя, полагаю, если любишь кого-то, сама мысль о том, что ты можешь утратить его или ее расположение, пугает еще сильнее.

В самый разгар вечеринки я спохватываюсь, что оставила дома сумку с вещами для ночевки. Джуни, конечно, разрешает мне пользоваться всем, что есть в ее доме, но мне нужен раствор для контактных линз, а в ее семье у всех стопроцентное зрение. Она и одежду свою готова мне одолжить, но это смешно, ей-богу. Надевать вещи Джуни – все равно что примерять маленькие свитерки, которые хозяева собак натягивают на своих шотландских терьеров.

Я звоню Кэт.

– Что? – Более дружелюбного приветствия я и не ждала.

– Привет. Папа уже дома? – спрашиваю я.

– Нет.

– Я оставила на столе в кухне свою сумку. Может, завезешь мне ее к Джуни, когда он доставит машину домой?

– Ладно, – тяжело вздыхает Кэт. – Только бог его знает, когда он явится.

Должно быть, отец закрывает лавочку, потому что прошел уже час, а Кэт пока не появилась. Народ заполонил длинные коридоры в доме Джуни. Вон спортсмены кучкуются, компании треплющихся десятиклассников, группы девятиклассников, у которых вид до того робкий, что мне так и хочется позабирать у них из рук напитки и всучить DVD-диски с мультфильмом «Земля до начала времен»[47]. Обойдя парня, который вполне прилично изображает Чубакку[48], я вхожу на кухню и вижу Джунипер. Она сидит за столом, играет в «Диджей», в руке у нее банка пива.

Я бочком подбираюсь к ней:

– Сколько уже? Только честно.

– Эй! Три всего. Пью в замедленном темпе.

– Впечатляет. Не то чтобы на прошлой неделе было не здорово, но…

– Блевотину убирать неприятно. Знаю.

– То-то же. Жизненно важный вопрос. У тебя остался газированный лимонад, что мы пили на моем дне рождения?

– Возможно, у родителей в холодильнике есть бутылка, – отвечает она. – Хотя не факт. Они с ним коктейли делают. Кстати, если найдешь там кого, вытури, ладно?

– Непременно. – Я корчу гримасу.

В августе, на моем дне рождения, мы застали в спальне родителей Джунипер не одну, а целые две парочки, обжимавшиеся на кровати. Одновременно. Хотя вряд ли сейчас там кто-то есть. Еще только четверть одиннадцатого – рановато для таких непристойных шалостей.

Я иду мимо кабинета к широкой винтовой лестнице и слышу чей-то крик:

– Давайте в пьяную игру!

Я вздыхаю. Джунипер лучше бы не участвовать.

Я взбегаю по лестнице вдоль скругленной стены холла, которая обрамляет тяжелую люстру с золотыми висюльками, и иду к спальне родителей Джунипер. Толстый ковер под ногами приглушает мои шаги. На стенах – наградные плакетки, свидетельства побед Джунипер в музыкальных конкурсах: только первые места.

Я плечом открываю дверь. Спальня – двухуровневая комната с богатым интерьером. На облицованных панелями стенах – картины маслом. На втором этаже, куда ведет лестница из темного дуба, сияет зеркальный бар, огороженный перилами из такого же темного дерева. Я устремляю взгляд за перила и цепенею. У стойки стоит Мэтт. Моему изумлению нет предела, но по телу, как ни странно, разливается приятное тепло.

Я первой обретаю дар речи:

– Мэтт. Что ты здесь делаешь?

– Я… внизу очень шумно, вот я и… – объясняет он. – Не знаю. Никого из знакомых не встретил, как-то не по себе стало. А ты?

– За лимонадом пришла, – с запинкой отвечаю я. – Но я имела в виду, как тебя вообще сюда занесло? К Джунипер? – Я закрываю дверь. – Обычно я не вижу тебя на вечеринках. Никогда.

– Вообще-то я… – Он потирает затылок. Пока Мэтт подбирает слова, я взбегаю по лестнице и открываю маленький холодильник. – Я надеялся, что, может быть, встречу здесь тебя, – договаривает он.

– О-о. – Я поднимаю голову. – Что ж, тебе повезло.

Мэтт смеется. От смеха его рот кривится, отчего лицо у него становится глуповатым и эксцентричным.

Интересно, каково было бы поцеловаться с ним? Этот вопрос у меня возникает при виде многих парней – обычно мне просто любопытно, – но при мысли о том, что я целуюсь с Мэттом, у меня что-то екает внутри. И это странно, ведь он далеко не красавчик. Я целовалась с куда более симпатичными парнями. У них были привлекательное лицо и развитая мускулатура, они заставляли меня забыть, что мой рост – почти метр восемьдесят.

Мэтт пытается выглядеть равнодушным, но что-то в его лице заставляет меня трепетать. В его обществе я постоянно волнуюсь. Может, это из-за его манеры держаться: настороженно, осмотрительно. Может, из-за резкости черт и пронзительного, но в то же время застенчивого взгляда.

Я наклоняюсь и достаю из холодильника лимонад. В ряду изящных металлических приборов, что лежат на стойке, нахожу приспособление с заостренным концом и откупориваю бутылку.

– У Джунипер не дом, а прямо целый дворец, – замечает Мэтт.

– А то я не знаю. Одна эта комната богаче, чем весь мой дом.

Я делаю глоток лимонада. Сахаристо-душистая жидкость шипит и пенится на языке.

– Чем вообще ее предки занимаются?

– Мама сколько-то работала на Уолл-стрит, теперь руководит банком Паломы. А… чем отец занимается, не знаю, но он вечно в разъездах. Наверно, международный шпион. – Я прислоняюсь к барной стойке. – Итак, в чем дело? Зачем ты меня искал? – Я веду себя бойко и жеманно, надеясь, что для того парни обычно и домогаются девчонок на вечеринках.

Мэтт садится на один из табуретов у стойки.

– Просто я… вчера допустил ошибку. Не следовало мне говорить тебе про Лукаса. – У меня упало сердце: разумеется, дело в этом. – Я случайно об этом узнал, понимаешь? И должен был молчать. А он переживает… Ты ведь не сказала Клэр, нет?

У меня сдавило горло.

– Прости. Я сказала ей, что это секрет, но… да, я не могла от нее утаить.

– Черт. – Мэтт закрывает глаза. – Надеюсь, она будет молчать.

– Да ей и некому говорить. Клэр не опускается до сплетен.

Мэтт то складывает руки, то разнимает, снова складывает. Спускается по лестнице, останавливаясь перед причудливой репродукцией на стене:

– Блин, просто я… идиот.

– Это была ошибка. – А я только хуже сделала, сообщив Клэр, укоряет меня безжалостный внутренний голос. Я сажусь на перила и съезжаю вниз. Дерево скрипит. – Кстати, ты с ним поговорил?

– Да. Он не разозлился. Просто вид у него был такой… не знаю. Как будто с ужасом думал о том, что теперь его ждет. Что вполне логично. Но я на его месте отдубасил бы меня по первое число.

Мэтт падает в кресло возле перил, вытягивает ноги. Рубашка на нем чуть задирается, обнажая полоску голого живота над поясом джинсов, которая бросается мне в глаза.

– Давай я напишу Клэр и предупрежу, чтобы молчала, иначе припугну – отравлю ее собаку, – предлагаю я. – Нет, собаку ее я, конечно, не отравлю. У нее нет собаки. Так что отравить будет трудно.

По лицу Мэтта скользит тень улыбки, затем он снова покусывает губу. Кажется, он хочет что-то сказать, но не может.

– О чем думаешь? – наконец спрашивает он.

Я, как обычно, порываюсь ответить честно: Опусти рубашку, пожалуйста. Твой голый живот меня смущает. Извини за прямоту. Сам напросился.

Но с губ слетает только:

– М-м, ни о чем.

– Сомневаюсь.

– Да как ты смеешь ставить под сомнение мою честность?! – притворно возмущаюсь я.

Он улыбается мне по-настоящему, и я впадаю в ступор.

С ужасом осознаю, что влюбилась в него.

Нет. Только не это. Любовь портит жизнь и разрушает души. Влюбившись, ты либо рискуешь нарваться на безответное чувство, либо завязываешь серьезные отношения, а это уж совсем дикость.

– Давай-ка… м-м… – бормочу я, с трудом разжимая губы, – давай-ка уйдем из спальни родителей Джуни.

– Ты права, – соглашается он, вставая с кресла.

Я не двигаюсь с места. Он совсем рядом – в трех шагах? В четырех? Он так близко, но я все равно его не понимаю, зато прекрасно могу разглядеть каждую черточку. Кончик носа. Оттенок кожи. Пушок на подбородке. На секунду я представляю, как зарываюсь пальцами в его волосы.

Он не двигается, вероятно, ожидая от меня каких-то слов или действий, свойственных нормальному человеку. К сожалению, в данный момент я неспособна вести себя как нормальный человек. Меня хватает только на то, чтобы смотреть ему в глаза не мигая. Меня охватывает совершенно жуткое ощущение: ты понимаешь, что кто-то тебя рассматривает не отрываясь, что в данный момент ты для этого человека – центр вселенной.

Ладно бы еще он был мной увлечен, тогда я бы просто сказала: Слушай, как ты относишься к тому, чтобы меня поцеловать? Ситуация уж точно была бы менее неловкой, чем это нескончаемое молчание. Но голос мой как будто заглушили, и это само по себе странно, потому что легче успокоить взбесившегося носорога.

Я боюсь сказать что-то такое, что оттолкнет Мэтта.

Как я могла им увлечься? Просто ужас какой-то. Надеюсь, что те, кто изобрел эмоции, заморожены в девятом круге ада. Они это заслужили.

– Да, пойдем вниз, – быстро говорю я, бросаясь к выходу.

Я придерживаю дверь, пропуская Мэтта вперед, и, когда он проходит мимо, улавливаю его аромат. Сегодня от него не несет, как обычно, eau de ganja[49]. Сегодня от него пахнет чем-то старым и чуть сладковатым. Как потершаяся кожа и мед. Он идет, держа руки глубоко в обтрепанных карманах, а я думаю: каковы на ощупь кончики его указательных пальцев? А ладони у него шершавые или мягкие? И что он скажет, если я возьму его за руку?

Валентин Симмонс

Впервые за год на субботу у меня есть планы. Последний раз такое было, когда я наблюдал неполное лунное затмение вместе с отцом и членами местного астрономического клуба – горсткой шестидесятилетних стариков. Вряд ли сегодня будет так же интересно.

Джунипер сказала, что вечеринка начинается в девять, но, если верить Интернету, никто не приходит вовремя – это было бы нелепо. Обычно все опаздывают минимум на час. Не понимаю, почему сразу не назначить вечеринку на десять, хотя кто я такой, чтобы менять правила общественного поведения?

После ужина я погружаюсь в новую книгу, которую стащил из кабинета отца. К десяти часам я настолько поглощен чтением, что мне не хочется никуда идти. Еще минут пятнадцать я медлю, но в итоге, уговорив себя, беру запасные ключи и плетусь к выходу.

– Гулять идешь, малыш? – останавливает меня голос, раздавшийся из глубокого кресла перед телевизором.

Отец, по-видимому, перестал замечать, что я взрослею, когда мне было лет десять, и с тех пор, обращаясь ко мне, использует только такие слова, как «малыш», «ребенок» и «малец». Пожалуй, на Рождество надо бы подарить ему справочник для родителей, изданный после 1960 года.

– Да, – отвечаю я.

Отец поворачивает в мою сторону голову, покоящуюся на эргономической подушке, и его каштановые с проседью волосы встают торчком.

– Куда?

В его пухлые щеки врезаются уголки губ, раздвинувшиеся в улыбке, наполненной надеждой. Грустно наблюдать, как он из кожи лезет вон, чтобы установить со мной контакт.

– На вечеринку. Нужно поговорить с одной девчонкой из моего класса.

– С девчонкой, ха? – Отец подмигивает. – Тогда не буду тебя задерживать. Беги к своей девчонке.

Я поворачиваюсь, сдерживая раздраженный вздох.

– Конечно. Пока. – Именно поэтому я стараюсь общаться с родителями как можно меньше.

– Не позже двенадцати, хорошо? – Отец снова утыкается в телевизор – он смотрит исторический канал, – а я, буркнув что-то в знак согласия, выхожу за дверь.

В район, где живет Джунипер, я добираюсь к половине одиннадцатого. Он называется Мшистая роща и состоит из лабиринта глухих переулков. Все дома – под одну гребенку, будто архитектор нашел в Интернете модель элитного поселка и по его образу и подобию спроектировал весь квартал. Одинаковые фронтоны над входными дверями, одинаковые навесы для автомобилей сбоку от зданий, одинаковые черные сводчатые крыши с трубами на краю. Я заблудился даже не один раз, а целых два: спасибо гению, который решил, что здесь должны существовать «Особняк в Мшистой роще» и «Усадьба в Мшистой роще».

Я замедляю ход, по третьему разу сверяя адрес. Джунипер живет на одной из дальних улиц района, где каждый дом претендует на статус особняка. Дом восседает на возвышении в глубине участка, как король на троне, обозревающий свое королевство. Вокруг раскинулся темный газон. Посреди двора – двухъярусный фонтан, опоясанный дорожкой из крупной гальки; по краям газона – высокие ели, отчего подъездная аллея кажется еще длиннее. Из окон льется золотистый свет, доносится отдаленный гул басов. Кажется, внутри веселится уйма народу.

У меня сжимается горло. Даже не верится, что я променял на толпу и шум драгоценное уединение своих выходных, которое не нарушал вот уже шестьдесят три часа двадцать минут. Я еще в дверь не постучал, а уже нахожусь на грани паники. И все равно еду мимо вереницы машин, узурпировавших обочину дороги на улице Джунипер.

На самом деле мне вовсе не хочется знать имя учителя и вообще подробности всей этой истории. Новая информация станет еще более тяжким бременем для меня, а я не хотел бы быть вовлеченным в скандал.

И все же вопреки голосу разума, требующему, чтобы я повернул назад, я припарковываюсь, собираюсь с духом и иду к дому.

Джунипер Киплинг

Узкая горловина металлического слива в раковине запотевает

от моего дыхания.

как я здесь оказалась? лицом вниз,

пьяная в стельку, а ведь еще только 11:00.

жалкое зрелище.

во рту вкус блевотины.

я не в силах уйти от себя.

(мне нужен ты, мое единственное спасение –

и ты это знаешь.)

нет. мне нужно взять себя в руки.

выпрямиться. умыться. вздохнуть. выйти.

улыбка на моих губах имеет привкус крови и засохшей губной помады.

откуда, черт побери, взялась кровь? из желудка? из горла? из сердца?

чтобы протрезветь, естественно, нужно выпить еще!

господи помилуй, как же жжет.

я знаю только одно: с твоим уходом

я вернулась в век обскурантизма, в ледниковый период.

прощаясь, ты сказал: всего доброго.

ничего доброго я не нахожу с тех пор.

минуты, часы, бог его знает – один черт.

спотыкаюсь, оступаюсь… где я? сидя на полу, трудно определить. (джунипер, не позорься, держись на ногах)

(шумно приветствуй всех и каждого; смейся с девчонками, которых ты узнала бы, если б была хоть чуточку менее пьяной, но…)

дверь отворяется.

валентин? – непроизвольно слетает с моих губ.

я знаю его два года и прежде ни разу не видела его вне стен школы.

можно подумать, что он вырос там,

взращен в пробирке, со всей тщательностью и бережностью,

а теперь стоит здесь, не пришей кобыле хвост.

можно с тобой поговорить? – спрашивает он. – пожалуйста. я всю неделю пытался найти тебя, но так ни разу и не застал после школы, а в обеденный перерыв… затруднительно, так можно мы поговорим? с глазу на глаз?

я: почему?

он: деликатное дело.

мне не хватает воздуха (меня шатает, перед глазами все плывет, качается).

начинаю валиться на бок.

ладонью судорожно опираюсь о стену…

живот крутит…

мозг снова хватается за любимую тему.

скользкие от пота пальцы нащупывают в кармане телефон…

я проявлю слабость, если напишу? спрошу?

(как ты без меня,

не скучаешь?

я не хочу, чтобы ты страдал, как я).

или это было бы жестоко?

вытащи руку из кармана, джунипер.

он сам справится.

валентин: тебе плохо?

я: что? нет, все нормально, кажется… пойду еще выпью.

потихоньку выпрямляюсь, обретая равновесие.

валентин: тебе лучше воды, воды выпить.

вода. заманчивая идея. я снова оступаюсь.

валентин: о господи, дай помогу.

его ладонь касается моей спины, мы ковыляем мимо скоплений тел,

подходим к рабочему столу на кухне,

и бутылка сама начинает наливаться.

валентин, тихо: остановись.

я останавливаюсь.

но кристально прозрачная жидкость так прекрасна.

мне не терпится прильнуть к бокалу…

я умираю от жажды…

мысли превращаются в сотни тысяч алкающих ртов.

я: о чем ты хотел поговорить?

он: давай отойдем куда-нибудь… м-м… в укромное место?

я, с улыбкой: хм, и что это за разговор? я могу тебе доверять?

(неужели я флиртую с валентином симмонсом?

сама эта мысль до того забавна, что я готова расплакаться,

вот-вот заплачу)

он:…доверять мне?

я: я тебе доверяю, это была шутка, не волнуйся, не волнуйся.

он: доверяешь? почему?

я: что? почему я тебе доверяю? ну… я вообще людям доверяю, если они разумны и приятны.

смех у него странный, будто кто-то щиплет гитарную струну, легкий тенор.

ты думаешь, я приятный человек?

я: ты мне показался приятным, когда мы болтали.

он: конечно.

я: так о чем ты хотел спросить?..

он нервничает, переминается с ноги на ногу, его губы приоткрываются. ладно, говорит он, это… и он издает смешок, который быстро затихает, берет бокал, наполняет его спрайтом, залпом осушает, и взгляд его тускнеет, смягчается, складка упрямого рта теряет жесткость, а я пытливо смотрю на него.

он: я пытаюсь придумать, как спросить у тебя…

дэвид…

это я делаю признание.

это я рассказываю валентину, подожди, постой, нужно… в ванную, я сейчас.

это я украдкой пробираюсь в гостевую спальню, в темное потайное местечко,

открываю шкафчик, роюсь в нем в поисках спрятанного спиртного

(бутылки, что будет стынуть, потеть и пыхтеть в моей руке).

три раза поворачиваю крышку,

два прошибающих глотка прямо из горла и затем

нажим на клавишу быстрого набора,

всего один раз.

два гудка, щелчок и он на связи (так легко. очень легко).

Я… Джунипер? Что с тобой? Почему ты звонишь? Что случилось?

его тихий голос как теплое солнце, выглянувшее после череды холодных мрачных дней.

помнится, до того, как наша любовь увязла в муках,

я видела будущее, размеченное дорожными знаками,

что ослепительно сверкали по обочинам шоссе.

помнится, если настраивала его на лирический лад,

он говорил как бог.

я лежу на кровати, делаю еще глоток обжигающе холодной жидкости

и представляю на пустом пространстве его тело.

голова лениво вертится из стороны в сторону,

как подвесная абстрактная структура,

мозг подпрыгивает в двух футах над этим телом.

состояние сонное. дэвид… дэвид

Наконец-то. Поговори со мной. Все хорошо?

ты дома? – спрашиваю я.

Да. (пауза) Зачем звонишь?

мне не следует говорить: я скучаю по тебе. скучаю.

(пауза) ты пьешь.

извини. хотя, по-моему, извинение неуместно.

Ох, Джун.

что?

(пауза) не садись за руль.

дэвид, я никогда не говорила. я поворачиваюсь на бок. я знаю, что у тебя, естественно, были причины…

Да…

я перебиваю его. (мои слова похожи на слова? я чувствую, как они кренятся, шатаются, падают.) я не могу допустить, чтобы тебя… чтобы тебя судили за мои решения…

он вздыхает. Судить меня за твои решения никто не собирается. Меня будут судить за мои.

да знаю, знаю, я все это читала, все статьи, но в конечном итоге у меня такое чувство… дэвид, я вполне способна принимать собственные решения…

Не сомневаюсь, но…

наконец из меня выплескивается: и это я выбрала тебя, ты меня к тому не принуждал, и я до сих пор каждый день тебя выбираю, с каждым своим вздохом, может, это и неверный выбор, но ты по-прежнему мой, мой.

Джун, так не должно…

ты мне нужен. (нужен целый и невредимый, я готова рисковать чем угодно, только не тобой.

как ты не понимаешь?)

темнота, словно целебный бальзам, смягчает головную боль.

его молчание жжет, как огонь.

Не говори так, прошу тебя, слышу я его надсадный, надрывный голос. Мне это больно слышать.

дэвид, прости, прости, не оставляй, не бросай меня, умоляю. я люблю тебя, скажи, что я тебе по-прежнему желанна, скажи, что ты…

Джунипер, ты сама не своя. Ты меня пугаешь. У тебя под рукой есть вода? Рядом с тобой есть люди?

дэвид…

зубы вонзились в губу, привкус крови во рту, нетерпение жилистыми пальцами стискивает горло.

(мне нужно знать, что ты мой, единственный, несравненный).

я сажусь, и мир переворачивается вверх тормашками.

приди ко мне. я хочу тебя видеть, прямо сейчас.

Не могу.

умоляю.

я жду…

(моя голова… чтоб ей пусто было.)

а потом…

нет, не он отвечает.

тук. тук. тук.

Кто-то пришел? – спрашивает он.

нет…

(нужно запереть дверь, запереться ото всех,

чтобы никто не проник в это мое убежище.)

я встаю слишком резко, голова кружится,

горло натягивается,

закупоривается,

рвотные спазмы.

Джунипер! Джунипер!

(стук продолжается…)

пытаюсь сдвинуться с места, добраться до двери…

бутылка падает на ковер.

(куда подевались мои ноги?)

я поднимаюсь, в темноте нащупываю дверную ручку, я…

хаос.

я

(щелк – замок закрыт)

врезаюсь в дверь.

я получила ответ?

очнись, джунипер…

(где-то слышится его голос,

он кричит, зовет меня.

какая сладкая колыбельная.

баю-

бай.)

Мэтт Джексон

К 11:45 огни в доме погасли, кто-то включил на всю громкость мощную акустическую систему Джунипер. В центре так называемой дискотечной комнаты – настоящее столпотворение. А деревянный пол там до того скользкий, что за последние десять минут на моих глазах свалились пять человек. Глядя на это бесиво, я решаю, что пора убираться домой.

Где-то в толпе раздаются пять-шесть возгласов протеста. Кто-то воскликнул:

– Ну вот, лужу наделал!

Толпа расступается, и я вижу на полу огромную пенящуюся лужу пива. «Все, с меня хватит», – думаю я. Но, поворачиваясь к выходу, плечом врезаюсь в Оливию, и мой план быстренько смыться летит ко всем чертям. При столкновении спортивная сумка соскальзывает с плеча Оливии и падает на пол. Из нее выкатывается бутылочка с раствором для контактных линз.

– Черт, моя вина, – говорю я, наклоняясь, чтобы подобрать ее вещи.

– Мы с тобой то и дело сталкиваемся, – с улыбкой замечает она.

Густо краснея, я отдаю ей сумку и лепечу:

– Ты… м-м… Э-э-э… ты здесь с ночевкой?

– Да. Сумку дома забыла, а сестра привезла. – Я смотрю по сторонам, ожидая, что где-то рядом вот-вот возникнет Кэт Скотт.

– Она не остается, – добавляет Оливия. – Сейчас в ванной, а потом уедет. – Оливия устремляет взгляд в комнату за моей спиной. – Черт, а вот это уже плохо.

– Не то слово, – соглашаюсь я.

– Боже, – морщится она, – надо найти Джунипер. Ее родители на годовщину свадьбы поехали на концерт в Канзас-Сити, вернуться должны где-то в час. Я ведь ее предупреждала, что трудно будет выпроводить народ в полночь.

– Я видел Джунипер с Валентином Симмонсом, они о чем-то болтали на кухне.

– А-а-а, в той стороне, значит, – с облегчением произносит она. – Когда ты ее видел?

Музыка звучит громче, и Оливия подходит ко мне почти вплотную, отчего у меня путаются мысли. В темноте половина ее лица раскрашена тенями, на второй пляшут бело-голубые блики телевизионного экрана, также отражающиеся в глазах.

Я заставляю себя не смотреть на нее.

– Может, с полчаса назад… – неуверенно отвечаю я.

– Черт! – восклицает она. – Ладно, начну выпроваживать народ.

И тут через порог переступает Дэн Силверстайн с красным стаканчиком в руке. Заметив нас, он расплывается в улыбке, подпирающей его пухлые щеки. У меня сжимается сердце, когда я вижу, что он направляется к нам, перекрикивая музыку:

– Мэтт, ты знаком с Оливией?

– Да, – отвечаю я, – мы в одном классе.

Оливия вскидывает ладонь, а Дэн произносит:

– Отлично выглядишь сегодня.

Он окидывает ее взглядом с головы до ног, а я в смущении пристыженно думаю: «Почему я не сказал ей, что она отлично выглядит?». А она действительно выглядит сногсшибательно: черный свободный топ на бретельках, укороченные узкие джинсы, облегающие длинные ноги. Можете считать меня старомодным, но меня в жар бросает при виде ее оголенных лодыжек, которые я почему-то воспринимаю как интимные части тела.

– Спасибо, – говорит Оливия. – Дэн, ты не видел Джунипер, нет?

– Не-а. – Он подступает к Оливии, и я замечаю, как она чуть отпрянула. У меня чешутся кулаки – дать бы ему в глаз, – но я смиряю свой порыв. Меня не просили заступаться.

– Хочешь пойти выпить? – предлагает Дэн, почти касаясь губами ее уха.

– Нет, спасибо, – отказывается она.

– Почему нет? Мэтт, не тормози, принеси девушке выпить.

– Я серьезно говорю. Мне нужно найти Джунипер, да и вечеринку пора заканчивать. К тому же я не пью. Вот тебе и весь расклад.

– Мне это нравится, – смеется Дэн. – Ты мне нравишься. Ты не такая, как другие девчонки.

Оливия приподнимает брови:

– Чем тебе другие девчонки не угодили?

– Да ничем. Просто ты… ты занятная.

– Тебе повезло, – отвечает Оливия. – Многие девчонки занятны.

Дэн бросает на меня раздраженный взгляд.

– Я же пытаюсь сделать тебе комплимент.

На что Оливия говорит:

– Видишь ли…

– Я рад, что встретил тебя, – перебивает ее Дэн. – Думал, ты уже ушла.

Он снова многозначительно смотрит на меня: Будь другом, смойся уже. Но черта с два я смоюсь, если он намеков не понимает.

– Нет, – отвечает Оливия. – Уйти я не могу, помогаю хозяйке дома.

– Слушай, давай найдем более тихий уголок и поговорим? – настаивает Дэн.

А она:

– Нет, я…

– Пойдем. – Он кладет руку ей на бедро, и она отступает от него на шаг. – Да ладно тебе, не выделывайся.

– Чувак, ты оглох, что ли? – не выдерживаю я. – Тебе же ясно сказали: нет. Блин, во дает.

Дэн вытаращился на меня в изумлении. К его раздражению примешивается гнев, как капли крови, расплывающиеся в воде. Я жду, что он набросится на меня, скажет, чтобы я заткнулся, устроит пьяную драку или еще что.

И вдруг мы слышим вой сирен. Поначалу тихий и отдаленный, но мы все трое замираем, переглядываемся.

– Это… – подает голос Дэн.

– Да, – подтверждаю я.

А потом Оливия кидается к толпе, кричит:

– Выключите музыку! Расходимся. Все расходимся…

На ее призывы никто не обращает внимания, пока она не орет во всю глотку:

– ПОЛИЦИЯ!

Музыка мгновенно смолкла, тишину разрезает сирена, начинается страшная паника.

Все бегут. Я никогда не видел такой давки. Беспорядочная толпа ринулась к ближайшему выходу. Все пихаются, толкаются, протискиваются мимо друг друга. Я прижимаюсь к стене, надеясь переждать это светопреставление, но слышу голос:

– Эй!

Смотрю налево. Валентин Симмонс с выпученными глазами пробирается сквозь толпу в обратном направлении. Его плющат со всех сторон, но никто не внемлет его отчаянным призывам.

– Помогите… кто-нибудь… Джунипер там, в комнате. Она заперлась, и я не могу вытащить ее оттуда.

Я зову Оливию. Валентин неистово манит нас за собой. Втроем мы, лавируя между бегущими по длинному коридору, спешим к запертой двери, перед которой уже стоит на коленях, дергая за ручку, Лукас Маккаллум.

Мы подскакиваем к двери. Оливия вытаскивает из волос заколку, ломает ее на две части.

– Дай я, – говорит она Лукасу.

Он отходит, а она склоняется над дверной ручкой, загибая один конец шпильки.

– Кто-нибудь, посмотрите, что там с полицией, – распоряжается она.

Я мчусь по коридору, на бегу сбивая в складки ковер с кисточками. Уворачиваюсь от открывающейся двери ванной, откуда выглядывает Кэт. К тому времени, когда вылетаю в холл и останавливаюсь перед распахнутой настежь дверью, ребята уже рассыпались по газону Джунипер, как муравьи.

На обочине стоит не полицейская машина – скорая помощь.

А к дому подъезжает блестящий черный автомобиль, в котором за ветровым стеклом я вижу двух взрослых, одеревеневших от ужаса. Родители Джунипер прибыли немного раньше.

Лукас Маккаллум

Сегодня вечером, чуть раньше, каждый, кто переступал порог дома Джунипер, восклицал или думал: «Мать честная!», но я умело скрывал свое изумление и восхищение. Почти все мои друзья уверены, что я богат, потому что я ходил в школу в Пиннакле и одеваюсь, как ребята, живущие в Пиннакле. Если кто-то спросит, лгать я не стану, но таращиться, выдавая себя, тоже не намерен.

Теперь дом тоже заслуживает оценки «Мать честная!», но совсем по другим причинам. Он напоминает размякший фасонный торт, который расковыряли и не доели. Ковры сдвинуты, их углы загнуты. Две широкие кожаные оттоманки в одной из гостиных перевернуты, поставлены на ребро. На желтом деревянном полу – осколки хрустального графина, купающиеся в луже виски, который, наверно, стоит дороже, чем мой грузовичок. В коридорах, где еще недавно звучал насмешливый речитатив Лила Джона[50], теперь звенит тишина.

Впятером мы стоим в холле, провожая взглядами машину скорой помощи, которая с воем удаляется от дома в ночь. За «неотложкой» в своем «мерседесе» следуют родители Джунипер. Валентин, слева от меня, переминается с ноги на ногу, словно стоит на раскаленном песке. У двери Оливия и Кэт Скотт о чем-то тихо спорят. Мэтт Джексон топчется поблизости, то и дело поглядывая на Оливию.

– Ладно, – произносит Оливия, обращаясь к нам. У ее сестры недовольный вид, будто она зла на весь белый свет. – Перед тем как мы уйдем, нужно бы навести в доме порядок. Кто-нибудь может остаться и помочь?

– Конечно, – соглашаюсь я, пребывая в оцепенении.

Перед глазами все еще стоит белое, как мрамор, лицо Джунипер, которую выносят из дома на носилках. Сейчас я не могу остаться один.

Мэтт кивает. Валентин с таким же, как всегда, ничего не выражающим лицом, не отвечая, просто идет вглубь дома.

– Как он? – спрашивает Оливия, кивая ему вслед.

– Да вроде нормально, – говорю я.

Валентин входит в гостевую спальню, где отключилась Джунипер. Я припускаю за ним, остальные идут следом.

Валентин стоит у кровати, глядя на лужу рвотной массы на полу, размазанную там, где в нее упала Джунипер. Лужа имеет красноватый оттенок – цвет пунша. При виде этой картины мне и самому хочется блевануть. Я отвожу взгляд, покручивая свои часы на руке.

– Это я уберу, – говорит Оливия, махая на блевотину.

– Уверена? Давай я, – вызывается Мэтт, хотя лицо его в сто раз сильнее искажено от отвращения, чем у Оливии.

– Не надо, не волнуйся. За последние две недели мы с рвотой Джуни крепко сдружились. – Она показывает в сторону холла. – Лучше займись кухней или…

Звонит чей-то телефон. Мы все лезем в карманы, но я замечаю на постели мобильник, который, должно быть, принадлежит Джунипер. Быстро обойдя мерзкую лужу на полу, я хватаю с кровати телефон и, глянув на дисплей, хмурюсь.

– Номер не из ее контактов, – сообщаю я. – Ответить?

– Может быть, важный звонок. Дай мне, – говорит Оливия.

Я кладу ей в ладонь телефон, она принимает вызов:

– Алло.

Стоя в шаге от Оливии, я слышу, как в трубке тараторит мужской голос. Через несколько секунд у Оливии вытягивается лицо. Она издает тихое «ой».

Еще через несколько мгновений голос на другом конце провода умолкает.

– Это н… это не Джунипер, – хриплым шепотом произносит Оливия. – Это Оливия Скотт. А вы?..

Молчание. Мы с Мэттом обмениваемся обескураженными взглядами.

– Что происходит? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отвечает Мэтт.

– Кто это? – спрашивает Оливия, повышая голос.

Мы все вздрагиваем, за исключением Валентина. Он смотрит на грязный пол, и на лице его читается страх.

– Валентин, – окликаю я его.

Он даже не шевельнулся.

Голос на другом конце провода снова оживает.

– Это мистер Гарсия? – тихо уточняет Оливия.

Воздух в комнате уплотняется – не продохнуть.

– Господи помилуй, – охаю я, сознавая, чему мы стали свидетелями.

У Кэт с Мэттом лица становятся такими же невыразительными, как у Валентина.

Из трубки рвется поток звуков, но Оливия, побледнев как полотно, трясет головой:

– Не могу… мне пора.

Она отнимает телефон от уха, и я улавливаю одно слово:

– Подожди…

Оливия роняет телефон на кровать и пятится, словно тот плюется ядом. Я в полнейшем изумлении. Не могу поверить в то, что слух подтвердился, и уж тем более в то, что стали известны имена участников злополучного романа. Как так получилось, что это Джунипер Киплинг? Клэр всегда восхваляла ее до небес, говорила, что она само совершенство, что у нее жизнь по неделям расписана на десять лет вперед, что она уравновешенная и рассудительная…

– Вот так, – произносит Валентин таким тоном, будто мы только что прослушали прогноз погоды, а не узнали шокирующие подробности школьного скандала века.

– Постой. Так ты знал? – спрашивает Мэтт, тыча пальцем в сторону Валентина. – Ты знал? Что за черт?

Валентин награждает его испепеляющим взглядом:

– Конечно, знал. Иначе зачем бы я был здесь?

– Боже, даже не верится, что это она, – говорит Кэт.

– Неужели это так удивительно? – спрашивает Валентин.

– Здрасьте, приехали! – восклицает Кэт. – Суперпопулярная первая отличница, редчайшее дарование, гордость всего человечества – и крутит любовь с учителем. Как-то это все не вяжется.

– Во-первых, – возражает Валентин, прокашлявшись, – она вторая отличница. Первый отличник – я.

Черт возьми, Валентин, ну ты даешь! Я чуть не расхохотался.

– Как скажешь. Дело не в этом. – Кэт приглаживает рукой свой «конский хвост». – Мы расскажем о них, да?

Я киваю. Оливия, у которой вид такой, будто ее вот-вот стошнит, тоже энергично кивает. И остальные также выражают свое согласие. Кроме Валентина. Он кривит губы в сомнении.

– А вы уверены, что нам следует на них донести? – спрашивает он.

– По крайней мере на Гарсию, – говорит Кэт. – Он же насильник несовершеннолетних.

При слове «насильник» мы старательно смотрим куда угодно, только не друг на друга. Такое впечатление, что мы не подростки, пытающиеся привести в порядок дом после вечеринки, а участники какого-то полицейского телевизионного ток-шоу или криминалисты, съехавшиеся на место преступления. Я невольно представил Джунипер вместе с Гарсией и на мгновение зажмурился, вытесняя из сознания эту непристойную картину.

В следующую секунду Валентин достает свой телефон:

– Сколько Джунипер лет?

– Семнадцать точно есть, – отвечает Кэт. Оливия кивает.

С минуту Валентин тычет пальцем по клавиатуре, затем снова убирает телефон в карман.

– Тогда это не совращение несовершеннолетних. В Канзасе брачный возраст наступает с шестнадцати лет.

– Это ничего не меняет, – резко возражает Оливия. – Только то, что кто-то взял за брачный возраст произвольное число, не означает, что он ее не принуждал.

– А он сказал, что они занимались сексом? – спрашивает Валентин. – Или она? Кто-нибудь говорил тебе, как далеко зашли их отношения?

– Нет, но…

Валентин складывает руки на груди:

– Тогда прежде нужно хотя бы поговорить с ней.

– Слушай, а почему ты так настаиваешь, чтобы мы не торопились?

– А почему вам так не терпится заложить Джунипер? – парирует Валентин. – Ведь она тоже пострадает, как и он, если их отношения получат огласку. И нам известно гораздо меньше, чем вам кажется. К тому же их роман, если между ними вообще что-то есть, наверняка начался не вчера. Несколько дней погоды не сделают. По времени это сущая ерунда, зато мы могли бы выяснить массу подробностей… ну, не знаю… например, поговорив с ними.

После вспышки Валентина повисает напряженная тишина. Сам он густо краснеет, до корней волос.

– Да, – соглашаюсь я, – ты прав. Спешить не надо.

Валентин смотрит на меня, и на долю секунды я замечаю в его взгляде благодарность.

– Я… хорошо, – беспомощно произносит Оливия. – Но мне очень тревожно.

– Сейчас главное, – продолжает Валентин, – не испортить ей жизнь, пока она лежит в больнице с трубкой в носу.

Валентин, как всегда, образец деликатности. Я вскидываю ладони, желая сгладить его бестактность.

– Все будет хорошо, Оливия, – успокаиваю я ее. – В час ночи ничего толкового мы не придумаем, но со временем непременно во всем разберемся, договорились? Пусть она выпишется из больницы, отдохнет, придет в себя, а потом ты у нее все выяснишь, оттуда и будем плясать. Как тебе такое предложение?

Она едва заметно улыбается:

– Спасибо, Лукас.

– Вот и отлично. А теперь за уборку! – Потирая руки, я смотрю на остальных с широченной улыбкой, какую только способен изобразить. – С чего начнем?

Но в душе мне до веселья. Я представляю, как прихожу на телепрограмму «Исповедник», глубоко запрятав секрет стоимостью целых $50 000. Нас пятерых обстоятельства свели вместе, и мы вынуждены объединиться в несовершенный, но неразрывный союз.

Джунипер Киплинг

Постель не моя.

Жесткие простыни выглядят так, будто их глазировали пылью. (Что это – пыль? Или сахар? Или осколки собачьих клыков? Черт, моя голова, голова.)

Солнечный свет – неровный, раздробленный. Каждый луч

бьет по затылку как молотком –

бух.

бух.

Резиновыми пальцами я нащупываю иголку капельницы, вставленную в мое тело:

если ее выдернуть, я затихну,

отключусь?

Я слаба, хрупка, порочна, да – и в кои-то веки, господи, в кои-то веки меня воспринимают такой, какая я есть.

Взглядом нахожу часы на стене,

Вспоминаю, как определять время: четыре часа дня.

Вспоминаю все и ничего. Абсолютно ничего.

Но Дэвид…

Я встрепенулась. Ужасная ночь. Минувшая ночь.

Глаза по крохам собирают картину окружающего мира: резина, кафельный пол, тонкие ломкие жалюзи…

Больница. Алкоголь. Изобличена.

Прощай, мое прошлое будущее. (И хватит об этом.)

Я плачу – можно подумать, у меня есть лишняя соль в организме.

У моей постели дежурит мама.

Газета со шлепком валится ей на колени – как мертвая птица.

Она растеряна – больно смотреть.

– Милая…

Прекрати ходить вокруг меня на цыпочках, хочу крикнуть я. Прекрати, лучше отругай. Я это заслужила. Ну же.

Но самое грозное, на что она способна: Надеюсь, этого больше не повторится.

– Ты, наверно, шутишь, – замечаю я.

Говорят, у меня ее глаза,

но надеюсь, я не создаю впечатление столь же малодушного человека,

который подстраивается при первом же намеке на жесткость,

при первой же вспышке гнева.

Куда подевалась маска сурового профессионализма, которую она надевает каждое утро, собираясь на работу?

Она должна бушевать. Должна сказать мне: не смей, не смей обращаться ко мне.

Сама должна понимать.

(А я понимаю.)

– Джунипер, – умоляюще просит мама, – скажи, как ты себя чувствуешь?

– Ушам своим не верю, – бормочу я.

– Милая… почему?

Пламя бушует в моей голове и с шипением вырывается наружу.

– Ты даже не сердишься на меня? Я столько всего натворила – почему ты не злишься? Не хочешь спросить, как я здесь оказалась? Почему ты меня не остановишь?

Я не осознаю, что кричу, пока не раздается визг дверных петель и я не падаю на постель,

головой в подушку, лишившей меня бокового зрения.

(Когда я успела сесть?)

Ее выпроваживают из палаты, и она уходит с потерянным видом.

Спустя три часа я дома. Мамины глаза как качающийся маятник: она не в силах сосредоточить на мне взгляд. Губы плотно сжаты.

Отец приедет вечером, и, если он хотя бы чуть-чуть повысит на меня голос,

это будет радикальная революция, посягательство на мою власть.

Мама подтыкает под меня одеяло.

В ту же секунду, как она исчезает, я достаю свой телефон.

За минувшую ночь двенадцать пропущенных вызовов – целая дюжина.

И эсэмэски, что мне слали далеко за полночь.

Обрывки неясных воспоминаний:

прижатый к щеке телефон, горячий, как поцелуй;

статичный шепот его вздоха. (Я представляю, как лопатки на его неширокой спине складываются сами по себе, словно оригами.)

Включаю автоответчик. На нем его голос:

«Джунипер. Что с тобой? Перезвони, прошу тебя, как только получишь это сообщение. Ты не откликаешься уже три минуты. Я вызываю скорую. Напиши, позвони, хоть как-то свяжись со мной. Прошу тебя».

(напряженная пауза.)

«Джун, ты нужна мне. Не падай духом».

(щелк.)

Я снова и снова прослушиваю сообщение.

Титаническим усилием воли заставляю себя положить телефон.

«Ты нужна мне», – сказал он. И душа моя светится от счастья.

Дэвид.

Мне до боли хочется еще раз прийти к тебе домой

(твой ключ до сих пор у меня, жжет сквозь наволочку)

всего один раз,

ступить в твою гостиную, где я сбрасывала куртку на диван, или в кухню, где мы пили кофе и тихо беседовали в 3:45 утра, или в ванную, где ты с сонными глазами чистил зубы утром после того, как я посмела остаться у тебя на ночь, или в спальню, где ты обнимал меня, просто обнимал, в то время как я пыталась ласкать тебя, но ты меня останавливал, говоря: «Нет, Джун, нам нельзя»,

нам нельзя,

или на крышу, где мы стояли рядом, застыв в неподвижности, и мои пальцы ласкали твое запястье, и слова слетали с наших губ, словно поцелуи, растворяясь тихо, как дыхание, в чернильном небе.

Дэвид.

Я пестую твое имя, будто рану.

Какая мучительная боль.

Ты в моей власти, я – в твоей,

мы зависим друг от друга.

Боже всемогущий, знать бы, что такое нормальные серьезные отношения между мужчиной и женщиной.

Мы так нужны друг другу.

Или, может быть, любовь – это болезнь, и свои сердца нужно отправлять в больницу

на профилактику.

Клэр Ломбарди

В воскресенье на закате я слышу, как моя сестра спускается вниз, чтобы накрыть на стол. Грейс всегда можно узнать по характерной походке. Она прихрамывает, осторожно переставляя больную ногу со ступеньки на ступеньку. Травму она получила в юном возрасте, попав в автомобильную аварию. Теперь хочет быть медсестрой. Она абсолютно неэгоистична. Умеет плохое обращать во благо.

Я сижу за столом и смотрю на вечернюю зарю. Без Оливии и Джунипер я провела непривычно спокойные выходные. Одиночество меня не радует – причиняет боль, но я довольна, что высказала им все начистоту. В кои-то веки обнаружила свою уязвимость.

Я надеваю колпачок на маркер, кладу его рядом с постером и чуть отъезжаю от стола, любуясь своей работой. У меня не самые блестящие творческие способности, но я делала много плакатов для различных кружков и знаю, как их оформлять. На этом написано: «Тот, кто не участвует в выборах, обрекает себя на беззащитность. ЛИНДОН Б. ДЖОНСОН[51]».

Выборы состоятся в четверг, результаты станут известны в пятницу. Мама спрашивала, почему я не выставила свою кандидатуру. В конце концов, Клэр, если хочешь что-то сделать хорошо…

Я не смогла бы ей объяснить. Выборы – это не спорт, где твои успехи и достижения находятся в прямой зависимости от приложенных усилий. Есть люди, которые от природы наделены харизмой, а без харизмы, давайте уж говорить честно, на школьных выборах еще никому не удавалось победить. Чтобы я победила в конкурсе популярности? Смешно.

В средней школе на меня смотреть было страшно. На лице ни пятачка чистой кожи – одни прыщи. На зубах – скобки, которые я носила с шестого по десятый класс. Одежда обтягивала тело там, где не нужно, словно в нее нарядили манекен с непропорциональной фигурой.

Теперь я выгляжу пристойнее, но все равно на президента класса не тяну. В политики идут люди статные, величавые, а не бестактные коротышки в одежде десятого размера[52].

– Ужинать, – кричит снизу Грейс.

– Иду! – отзываюсь я, но жужжит телефон.

Смотрю на дисплей – с утра количество сообщений от Оливии заметно прибавилось. А теперь еще и четыре пропущенных звонка.

Я хотела сегодня позвонить ей и Джуни, но в последний момент струсила. Перед глазами так и стоят их раздраженные лица. Больно вспоминать. Да, я такая: вечно сомневаюсь в себе. Они, наверно, жалеют, что сказали мне про Лукаса.

Однако что-то слишком много сообщений.

– Прекрасно, – бормочу я себе, разблокируя телефон. На экране сразу выскакивает длинный ряд эсэмэсок от Оливии.

00:38: Клэр, привет. Джунипер увезли в больницу. Я у нее дома, навожу порядок. Мне помогают несколько ребят. Родители там с ней.

У меня сдавило грудь. Я села прямо, большим пальцем пролистывая сообщения. Боже, ведь оставила их без присмотра всего на один вечер, и уже такое!

02:24: Ее родители написали мне, сказали, что все не так страшно: она поправится.

02:32: Я еду домой.

11:08: Клэр! Отзовись, пожалуйста.

13:54: Ее выписали. Я разговаривала с ее мамой, она сказала, что Джуни «изнурена и раздражена», но чувствует себя неплохо. Выспится и будет как огурчик. Может быть, школу завтра пропустит, но они еще точно не знают. Я навещу ее сегодня вечером после ужина. Если хочешь, тоже приезжай.

У меня голова идет кругом. Первая мысль – сесть в машину и ехать домой к Джуни. Или хотя бы позвонить.

Но внутренний голосок тихо нашептывает: Не стоит беспокоиться. Из посланий Оливии ясно, что Джунипер вполне здорова. Просто еще одна неприятная история, еще одна плохая ночь.

Я читаю и перечитываю сообщения Оливии. В итоге, так и не ответив, кладу телефон.

Оливия Скотт

Я заглядываю в комнату Джунипер. Она сидит в постели в ворохе подушек, читает потрепанную книжку «Гарри Поттер и узник Азкабана».

– Привет, – говорит Джунипер.

Она закрывает книгу, положив закладку между страницами. Выглядит вполне нормально. А какой я ожидала ее увидеть? Всклокоченной, не похожей на саму себя? Только потому, что я внезапно узнала о ее романе с мистером Гарсией? Нет, люди не меняются оттого, что ты узнаешь о них что-то новое. Даже те, кого, как тебе кажется, ты хорошо знаешь, хранят множество секретов.

– Все еще постельный режим? Как самочувствие?

– Я совершенно здорова, но мама требует, чтобы я лежала. – Джунипер убирает с глаз волосы. – Трясется надо мной, будто я умираю от чахотки.

– Ах! – Я падаю на кровать, изображая обморок. – Если тебя заберет чахотка, я зачахну с горя!

– Не надо, не чахни.

– Ты такая заботливая. – Я снова сажусь, готовясь к серьезному разговору. Других вариантов нет. – Ну и что это было вчера вечером?

– А что было?

– Ты… почему ты заперлась?

– Да не почему. Спьяну, по глупости, наверно, – отвечает она, даже глазом не моргнув.

Я и не догадывалась, что Джунипер умеет так хорошо лгать. Я избегаю ее взгляда; в голове роятся самые невероятные предположения, которые измыслил мой воспаленный ум в тумане бессонной ночи. (А что, если это длится аж с девятого класса? Что, если у Джуни в туалетном бачке спрятан второй мобильный телефон, как у героя телесериала «Во все тяжкие»[53]? Что, если Джуни на самом деле пятидесятилетняя женщина?)

Я вспоминаю тот день, когда проводилось школьное собрание. Джунипер сидела рядом со мной вытаращив глаза. Тогда я подумала, что она потрясена, но теперь понимаю, что это был страх.

– Что-то случилось? – спрашивает она.

Сердце судорожно бьется в груди, как умирающая рыба. Я ищу подходящие слова. Как сформулировать вопрос, который может разрушить жизнь?

– Да. Можно с тобой обсудить кое-что? – Я стараюсь говорить спокойно.

– Конечно. В чем дело? У тебя все хорошо?

– Нет, да, хорошо. – Я сдавленно сглатываю слюну. – Послушай, вчера вечером мы наводили здесь порядок. Впятером. Я, моя сестра, Лукас, Валентин Симмонс и Мэтт Джексон. И мы… мы нашли твой телефон. Когда он зазвонил.

Я смотрю ей в глаза и ясно вижу тот момент, когда до нее доходит смысл моих слов. Ее лицо каменеет. Сердце мое сжимается как губка и замирает, прекращая гонять кровь.

– Ну да, мой телефон, – произносит Джунипер, так спокойно, словно она не живой человек, а автоответчик. Номер, по которому вы звоните, отключен.

Подруга утыкается взглядом в книгу, лежащую у нее на коленях. В тишине я взмываю к потолку ее комнаты; мне кажется, будто своим молчаливым признанием она избавила нас от притяжения реального мира. Своим молчаливым признанием она все изменила, нас изменила. Отныне нам суждено вместе нести это бремя, до окончания школы и после.

– Впятером, – шепчет она. – О боже, это… это плохо. Ты назвала Валентина Симмонса? И Мэтта? Совсем плохо. Он же полный кретин. Что мне…

– Не волнуйся, он не кретин. – Голосом я стараюсь успокоить ее, приободрить. – Я с ним пообщалась немного, и он… не знаю… как ракообразное, что ли. Твердый снаружи, мягкий внутри.

Джунипер смотрит на меня из подушек. Трепет губ выдает ее изумление.

– Ракообразное? Я в панике, а ты мне впариваешь про каких-то ракообразных?

Напряженная атмосфера разрядилась.

– Как смогла, так и сравнила, и, по-моему, в самую точку.

Джунипер убирает волосы за уши:

– Ладно. Так значит. Я… как вы узнали?

– Твой телефон зазвонил, я ответила. Только произнесла «алло», и его понесло. «Слава богу, я так волновался», – все твердил и твердил он. – Я кусаю губу. – Остальные ребята тоже находились со мной в комнате. Мне, конечно, следовало выйти, когда я узнала его голос. Прости.

– Не извиняйся. Ты не обязана была знать, как нужно реагировать. – Лицо у Джунипер пепельное. – И?.. В школу уже сообщили?

– Мы хотели, но Валентин отговорил, воззвав к нашему здравомыслию.

На лице Джунипер мгновенно отразилось столь несказанное облегчение, что у меня будто камень с души свалился.

– Слава богу, – произносит она. – Я была уверена, что кто-нибудь донесет.

– Валентин взял с нас слово, что сначала мы с тобой поговорим.

– Непременно его поблагодарю, – обещает она. – Нельзя допустить, чтобы у Дэвида из-за этого возникли неприятности.

– У Дэвида, – повторяю я, произнося имя учителя как нечто чужеродное. – У Дэвида? Прости, Джуни, до того странно, никак не свыкнусь с этой мыслью.

Джунипер довольно смеется. Мы обе ненадолго веселеем, но, как только ее смех стихает, настроение меняется: мы снова серьезны.

– Как это произошло? – спрашиваю я. – Ты ведь даже не в его классе.

– Помнишь, летом я работала в «Джава Джамбори»?

– Конечно. Благословенные недели бесплатного латте.

– В июне он приходил в кафе каждый божий день всю неделю. По его словам, все никак не мог набраться смелости, чтобы заговорить со мной. – Кажется, что Джуни пытается подавить улыбку, отчего ее глаза сияют. – Он только переехал сюда и на пятый день заказал какой-то до идиотизма навороченный кофе, а потом подошел ко мне. Я спросила: «Вам что-то не понравилось?». А он: «Нет, просто хотел поделиться радостью: я наконец-то нашел лучшую кофейню в городе, где кофе готовит самый красивый бариста».

– Так и сказал?

– Да, – сухим тоном подтверждает Джунипер. – Едва выдавил, запинаясь. Вроде театром увлекается, а реплику получше не мог придумать. – Она вздыхает. – В общем, он ведь работает с этого учебного года, а тогда я и не знала, что он учитель. То есть мы, конечно, догадывались, что у нас есть разница в возрасте, но я старательно уходила от этой темы. А когда он все-таки сказал мне, где работает, у меня сдали нервы. Я заперлась в своей машине. Не могла… – ее голос стихает.

Подруга потирает предплечья. На сгибе локтя, рядом с тем местом, где осталась отметина от иголки капельницы, у Джунипер наклеена полоска пластыря. Я жду, не желая давить на нее.

– В общем, – продолжает она, – начался учебный год. Я перевелась из его класса отличников в класс углубленки. В школе мы не встречались. Может, раза два-три. Нам просто не повезло, что кто-то нас увидел. Узнав, из-за чего устраивают собрание, он перестал со мной встречаться. – Ее голос дрожит. – И теперь мы… даже не знаю, кто мы с ним теперь.

Джунипер натягивает до плеч одеяло. Я сижу не шелохнувшись. Да и вряд ли сумела бы пошевелиться, если б захотела.

– Не знаю. – Она устремляет взгляд в зеркало, что висит над комодом. Бледная и осунувшаяся, она похожа на привидение. – Мне кажется, что это длится вечно, а не пять месяцев. Не то чтобы я все ото всех скрываю, я не могу без него. Любовь к нему – это как ровная… как музыка, звучащая где-то в отдалении. Постоянно. Порой она дарит радость, порой сводит с ума.

Джунипер хмурится, словно пытается осмыслить собственные слова.

– Знаешь, он ведь большая умница. Есть люди… они настолько масштабны, многогранны, что их невозможно охватить целиком. Вот он такой, и я поняла это сразу, с первой встречи. – Она распускает свой растрепанный «конский хвост», и ее белокурые волосы единой прядью падают ей на плечо. – Это странно, потому что я никогда не верила в… но бывает так: просто знаешь, и все.

Ее глаза блестят в свете лампы. Впервые я замечаю в их глубине всю силу ее душевного изнурения. Глядя на подругу, я сама готова заплакать.

Она умоляюще смотрит на меня:

– Нельзя, чтобы о нас узнали в школе, Оливия. Никого не интересует, что мы встречались за кофе как обычные люди; никого не интересует, что он порвал со мной. Никого не интересует, что мы даже не… – она прокашливается, – ну, ты понимаешь… не занимались сексом. Они услышат только одно – «роман учителя и ученицы». И его жизнь будет кончена.

Я кусаю губу. Мы дошли до вопроса, который я не хочу задавать, но должна задать в первую очередь.

– Прости, но… между вами ничего не было? Вообще ничего?

Джуни густо краснеет:

– По закону это допустимо. Но он считал, что не вправе переступать черту, и мы не переступали. Держались в строгих рамках.

Меня переполняет облегчение. Гарсия значительно вырос в моих глазах. Если бы он использовал ее, плевала бы я на обещание, данное Валентину, – сдала бы Гарсию глазом не моргнув. И если бы Джуни возненавидела меня за это, что ж… Для меня это был бы тяжелый удар, но ради ее спасения я пожертвовала бы нашей дружбой.

– Еще кто-нибудь знает? – спрашиваю я.

– Нет, даже родители. – Джунипер плотно сжимает тонкие губы. – Наверно, просто не замечали во мне перемен. Трудно сказать. Они всегда заняты и как-то легкомысленно ко мне относятся… и тем не менее… Что бы я ни натворила, они хоть бы слово сказали. Никаких последствий. Казалось бы, радоваться нужно, но ведь по большому счету такое безразличие – обидно. – Она вздыхает. – Нужно им сказать – знаю, что нужно. Сами они ничего не замечают, и, конечно, проще было бы промолчать. Но ведь рано или поздно глаза у них раскроются, и что тогда?

Я барахтаюсь в потоке ее слов. Как ей удавалось все это держать в себе?

Не зная, что еще делать, я наклоняюсь и неуклюже обнимаю ее. Она обвивает меня руками, сжимает в кольце своих объятий, так что не продохнуть. Вскоре я отстраняюсь от нее. В уголках глаз Джунипер слезы, но она смаргивает их.

– Самое страшное – это то, что он перестал общаться со мной, – добавляет Джунипер. – Только с ним я могла бы поговорить об этом. Последние две недели я была сама по себе, чувствовала себя… как бы объяснить… будто меня бросили на необитаемом острове.

– Ну, теперь у тебя – худо-бедно – есть я, – говорю я. – Словесными перлами эпатировать тебя за чашечкой кофе я не буду, но ты можешь рассказывать мне все, что сочтешь нужным.

Ее улыбка исчезает так же быстро, как и появилась.

– Я не знаю, как быть с Клэр.

Я морщу лоб:

– Я писала ей. Несколько раз. Она с тобой связалась?

– Нет.

– Блин.

– Знаю, – говорит Джунипер. – Я думала, может, это…

– Образумит ее? Я тоже, – бормочу я, проверяя телефон. Клэр по-прежнему не ответила ни на одно из моих сообщений и, конечно, не звонила. – Наверно, это нечестно по отношению к ней, но я бы не стала ей рассказывать. Сейчас она в таком состоянии, что одному богу известно, как отреагирует.

– Да, – соглашается Джунипер. – Неприятная ситуация. Она обидится, что ее исключили из круга посвященных.

– Эй, не расстраивайся. – Я успокаивающе похлопала по бугорку на одеяле, где, как мне кажется, должно находиться ее колено. – Итак, семеро знают, и больше не надо. Она поймет.

Джуни молчит, прижимая к груди «Узника Азкабана».

Я смотрю на часы.

– Мне пора. Нужно сделать еще пару дел, потом домой. – Она кивает. Я поднимаюсь с кровати, наклонившись, еще раз обнимаю ее, уже не так неуклюже.

– Мне страшно, – говорит Джунипер мне в плечо.

Ее признание приводит меня в ужас.

– Я постараюсь не допустить, чтобы это получило огласку. Обещаю, Джуни.

– Спасибо за поддержку, – надсадно шепчет она мне на ухо. – Для меня это много значит.

– По-другому и быть не может. – Я спиной отступаю к двери, в знак прощания снимая перед ней воображаемую шляпу. – Спокойной ночи, прекрасная дева. Не зачахни от чахотки.

Она улыбается. Я закрываю за собой дверь.

Валентин Симмонс

– Ты меня разочаровал, Валентин.

Мне и прежде читали нотации, но ничто не звучит так мягко или так ужасно, как эта фраза. Если нотации – это объявление войны, то фраза «Ты меня разочаровал» – партизанский налет, тем более если слышишь ее по дороге домой из гастронома. Мама расчетливо дождалась, когда мы сядем в машину, и только потом начала читать мораль, зная, что я не стану выпрыгивать на ходу. Умнó.

– Такое больше не повторится, – обещаю я.

Мы подъезжаем к дому. Разговор этот был неизбежен, так что, пожалуй, я должен радоваться, что она не сразу устроила мне нагоняй.

– Валентин, – умоляющим тоном произносит мама, когда я выскакиваю из машины. Она спешит за мной с пакетами наперевес. – Откуда ты знаешь эту девушку? Вы друзья? Ты не пил, нет? Ведь мы с папой в отношении спиртного всегда стоим на твердой позиции: пить только дома, в кругу людей, которым доверяешь, и не садиться за руль.

Я отпираю входную дверь и, не оборачиваясь, отвечаю:

– С этой девушкой мы не друзья. Я оказался не в том месте не в то время, поэтому не надо…

– Валентин.

Мама входит в дом сразу же за мной.

– Что это за компания, с которой ты общался? Или нам нужно обсудить?..

– Ой, ради бога, – не выдерживаю я. Как она не понимает, что по одному-единственному инциденту нельзя судить о человеке? – Нет, я не пил, так что успокойся, пожалуйста, ладно?

У мамы трясутся губы. Она кладет покупки на пол и со всей дури шарахает дверью, захлопывая ее с громким стуком. Я вздрагиваю, удивляясь, как еще стекло в деревянной панели не треснуло.

– Я хочу понять, что происходит, – говорит она с дрожью в голосе. – Неужели не видишь? Неужели не видишь, как отчаянно я стараюсь? – Она протягивает руки, словно предлагает мне переполненное блюдо своих неудачных попыток. – Ты вообще представляешь, как мы с папой перепугались вчера вечером? Мы понятия не имеем, как ты проводишь свое свободное время. И вот ты впервые куда-то пошел – и сразу такое! Телефон молчит, ни одного сообщения за весь вечер, а в час ночи ты являешься домой бледный, как привидение, и говоришь, что какую-то девушку увезли в больницу с алкогольным отравлением. Как, по-твоему, мы должны реагировать?

Я не знаю, что ей сказать. Мама никогда не показывала своих материнских слабостей и страхов. Мне всегда казалось, она считает, что прекрасно справляется со своими родительскими обязанностями.

– Я в растерянности, – признается она, доблестно стараясь говорить бодро. – Если не хочешь больше встречаться с доктором Хоторном, дело твое, но…

– Не хочу, – категорично заявляю я. Ноги моей больше не будет в кабинете этого «врачевателя» душ. Я лишь один раз был у него на приеме и никогда еще не чувствовал себя таким обнаженным и униженным.

– И что теперь? – не унимается мама. – Что ты думаешь делать? Объясни, пожалуйста.

Я бы с радостью, но не могу. С трудом выдавливаю из себя:

– Джунипер уже дома. Жива-здорова. Все хорошо.

Я иду прочь по коридору. Мама в молчании стоит у двери. Из своего кабинета выглядывает отец, высоко приподнимая кустистые брови.

Я закрываю дверь своей комнаты и прислоняюсь к ней. Мне не хватает воздуха. Взгляд скользит по полкам, на которых книги расставлены в алфавитном порядке, падает на стол, где царит хаос и рядом с ноутбуком лежит открытая книга – толстый справочник по лимбической системе[54]. Все здесь кажется крошечным, стены – на расстоянии вытянутой руки, будто сдвигаются вокруг меня, внезапно вызвав клаустрофобию.

Из моей комнаты есть выход на боковое крыльцо. Я мог бы выйти отсюда на дорогу и идти, идти, пока не затерялся бы в хитросплетении улиц. Ушел бы на край света.

В кармане жужжит телефон. Достаю его, смотрю на экран, на котором высвечивается: Привет!

Сообщение от Лукаса, от парня, который обедал вместе со мной всю неделю и в пятницу уговорил меня обменяться номерами. Секунду поколебавшись, я отвечаю: Привет.

Как твой прекрасный вечер?

Не очень прекрасно.

Сочувствую! Это из-за вчерашнего? Или что-то случилось??

Я смотрю на вопросительные знаки и вспоминаю его возбужденный голос. Да, печатаю я и отправляю. Через некоторое время, так и не получив ответа, смекаю, что мое «да» несколько двусмысленно, и объясняю вдогонку: Мама слишком остро отреагировала на события минувшего вечера.

Ой-ой, пишет он в ответ. Надеюсь, она кишки из тебя не выпустила?..

Нет, с этим проблем не было. Меня больше беспокоит другое: выходит, долгие годы я ошибочно судил о том, что мои родители думают обо мне. Но рассказывать об этом в шутливой переписке я не могу.

Я швыряю телефон на стол и горблюсь над ним.

Порой я недоумеваю, почему мне так трудно общаться с родителями. Явно не по тем же причинам, по которым я избегаю своих одноклассников. С ними все просто и ясно: у меня не хватает терпения. А вот родители, в моем восприятии, отгорожены от меня толстой стеклянной стеной, и пытаться вступить с ними в контакт бесполезно. То же самое, в какой-то степени, можно сказать и о моей сестре, хотя она редко приезжает домой, так что возможности для общения с ней ограничены. Диана учится на последнем курсе в Дартмуте. Она шумная и бестактная, но ее все любят. О чем бы мы с ней ни говорили, она всегда заканчивала фразой «Ах ты маленький шиза» и ерошила мне волосы.

Конечно, я шиза. Особенно в сравнении с моими абсолютно нормальными родными.

Снова жужжит мой телефон. Выгляни в окно, написано в сообщении.

В груди как-то странно екнуло. Я отдергиваю шторы: на дороге стоит пикап, в кабине горит свет.

Ты не в своем уме, пишу я. Как ты узнал мой адрес?

Случайно проезжал мимо твоего дома и увидел твою машину!!! Надеюсь, я тебя не напугал. Не хочешь покататься, поделать что-нибудь??:D

С тобой кто-то есть?

Не волнуйся, затворник! Только я.

Я смотрю на дверь и пишу: Ладно. Иду.

Я выскальзываю на крыльцо и пересекаю двор, затем оборачиваюсь и смотрю на дом. Мама с папой в гостиной, омываемые теплым светом люстры, стоят близко друг к другу, сложив руки и опустив глаза, как на похоронах. Отец проводит ладонью по лысине. Мама качает головой, потрясывая седыми кудрями.

Я невольно замедляю шаг. С моей стороны эгоистично заставлять их волноваться обо мне.

Однако до сих пор я удачно спасался бегством. Я сажусь в машину Лукаса, и мы уезжаем.

– Куда мы едем? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отвечает Лукас. – Когда я жил в Нью-Йорке, мы с друзьями иногда садились в первый попавшийся поезд, сходили на станциях со смешными названиями и бродили там – отыскивали крошечные магазинчики и чудные рестораны. Общались с незнакомыми людьми.

– Весьма опрометчиво и опасно.

– Не, на самом деле классно. Нас в компании было шесть человек, и, черт возьми, это того стоило. Те дни я помню лучше, чем что-либо еще. – Его голос полнится грустью.

Глядя в окно, я представляю небоскребы Нью-Йорка. В сравнении с ним Палома, должно быть, ужасно скучное место. При этой мысли меня почему-то прошибает стыд, словно я виноват в том, что наш городок лишен радужного блеска.

– Кстати, извини, – говорит Лукас, – за то, что выкрал тебя. Сегодня энергия из меня бьет ключом.

– Понимаю.

Мы на время умолкаем, размышляя о Джунипер.

– Думаешь, нам не следует ничего говорить? – спрашивает Лукас.

– Я хочу знать больше. Я твердо убежден, что до выяснения всех обстоятельств дела мы не вправе занимать ту или иную позицию. Пока мы можем только ждать.

Он не отвечает. Мне в голову приходит одна идея. Пару секунд я взвешиваю все «за» и «против», потом говорю:

– Езжай прямо, не сворачивай с дороги.

– У тебя есть план, да?

Я киваю.

Мы катим мимо торговых рядов, где владельцы магазинов опускают на окнах решетки. Уже вечер, город постепенно замирает. Осталось всего несколько светящихся точек, которые мерцают тускло, как догорающие свечи. Единственное пока еще оживленное место – «Макдоналдс», уныло сияющий на противоположной стороне улицы.

Мы проезжаем через квартал Джунипер, где улицы с древесными названиями, а роскошь спрятана в домах. Потом петляем по другому району, где все богатство напоказ: статуи, позирующие на газонах; разлапистые виллы в пастельных тонах; колонны; BMW. Наконец пересекаем сетку улиц с маленькими коттеджами – здесь на два домика одна подъездная аллея – и покидаем Палому.

– Я не знаю, куда мы едем, – напоминает мне Лукас, пока мы больше удаляемся от города.

– Просто веди машину.

В сгущающихся сумерках мы еще несколько минут катим по суживающейся дороге, потом я выбрасываю руку и говорю:

– Туда.

Лукас уверенно крутанул рулевое колесо, и мы резко сворачиваем налево, на грунтовую дорогу. Его пикап скрипит и лязгает, подпрыгивая на ухабах.

По правую сторону от нас высятся темные деревья, по левую – простирается в бесконечность поле под паром. Заброшенный покосившийся элеватор торчит из земли, как остов затонувшего корабля. Мы проезжаем через узкий мост и оказываемся в лесу. Солнце окончательно исчезает за горизонтом. Лукас ведет машину меж деревьев, бросая изумленные взгляды в боковое окно.

– Ничего себе, – произносит он. – Я здесь никогда не был. А я думал, что видел все в радиусе десяти миль.

– Сбавь ход, – командую я.

Он слишком энергично давит на тормоза, и нас бросает вперед. Я вздыхаю. Как ни странно, его ужасная манера вождения доставляет мне удовольствие.

Пикап выползает из деревьев на вершину крутого холма. Дальше дорога устремляется вниз и тянется вдоль огромного запрятанного озера.

Даже отсюда я вижу, что вода в озере грязнее, чем мне помнится. По краю покрыта бурой пеной и усеяна валежником. Берег устлан опавшими листьями. Но Лукас таращится в восхищении, будто увидел бога.

– Вот это да! – выдыхает он.

Припарковав машину, Лукас выбирается из кабины и трусит вниз. Я следую за ним.

– Вот это да, вот это да, – повторяет он.

Вихрь подхватывает его слова и уносит вниз. Потом ветер стихает, и воцаряется тишина. Летом, когда я обычно наведываюсь сюда, этот уголок природы полон жизни: насекомые жужжат, сверчки верещат. Сейчас же, окутанное темнотой и безмолвием, это место кажется суровым.

– Ты часто здесь бываешь?! – кричит снизу Лукас.

Я преодолеваю последний участок спуска и подхожу к нему, держа руки в карманах.

– Когда нужно подумать.

Лукас слегка подталкивает меня локтем:

– Спасибо за это. Крутые выходные.

– Да, – соглашаюсь я.

В кои-то веки Лукас наслаждается тишиной, не спеша заполнить ее болтовней. Я смотрю на мутную воду, в голове пляшут разные мысли. Мне странно оттого, что я открыл в себе новую способность делиться с кем-то своими думами. Я так привык размышлять в одиночестве, что теперь мне это кажется роскошью.

Речь моя сбивчива. Впервые я выражаю нечто подобное вслух – не самоуверенность демонстрирую, а обнажаю свои сомнения и чувства.

– Это я виноват, что она попала в больницу.

Лукас отзывается не сразу, и в те несколько мгновений молчания меня раздирает множество крошечных социальных страхов. А если он скажет, что тоже так считает? Или высмеет меня за мнительность? Или, может, ему вообще все равно?

– Почему ты винишь себя? – наконец спрашивает Лукас, тихо и серьезно.

– Я… она сказала, что ей нужно в ванную, хотя, конечно же, она просто хотела пойти и налить себе еще, но я ей поверил, как самый последний дебил.

– Нет-нет, ты ни в чем не виноват. Любой поступил бы так же.

– Я не любой, – возражаю я обиженно. – Я обязан был сообразить.

– Постой, так ты пил?

– Нет, конечно. Просто я… я плохо распознаю ложь. С этим у меня всегда была проблема. – Мои щеки горят. – Когда помладше был, и сарказма не понимал. Очень долго этому учился. Ты думаешь, кто-то другой сообразил бы, что она лжет?

– Не знаю, – пожимает плечами Лукас. – Мы все порой верим в ложь. Но это не значит, что ты несешь ответственность за ее решения. Она не стала бы вменять тебе это в вину, и я, разумеется, – тоже.

Нарочито уверенным тоном он старается развеять мои сомнения.

– Я тебя хорошо понимаю, – продолжает Лукас. – Тяжело наблюдать за столь шокирующей драмой. Ты хочешь как-то помочь, а сделать ничего нельзя. Но ты и не обязан, понимаешь? Ты не обязан тревожиться за весь белый свет. Белый свет сам за себя побеспокоится.

– Конечно. – Я снова смотрю на озеро. Адреналин придал ясность моим глазам, они блестят, будто я бежал без передышки, а не просто рассказывал о своих переживаниях. А ведь многие каждый божий день выставляют напоказ свои слабости, и ничего. Как им удается не изнурять себя до беспамятства?

– Нравится? – спрашиваю я, показывая на озеро.

Лукас пружинит на носках, как ребенок. Плечистый ребенок ростом под два метра.

– Нравится? – хохочет он. – Нравится? И ты еще спрашиваешь? Посмотри, красота какая. Теперь это место будет в списке моих любимых.

Но он смотрит не на озеро. Он смотрит на меня, словно есть во мне нечто такое, что делает его счастливым.

Я перевожу взгляд с его лица на гладь озера, которое чернеет с наступлением ночи, скрывая в своих водах миллионы тайн. Лукас вспоминает о пруде за домом его дяди с тетей во Флориде: в детстве он горстями вылавливал оттуда головастиков. Я в ответ рассказываю ему про лягушку Дарвина, обитающую в южном полушарии: детенышей вынашивает во рту отец и, когда головастики превращаются во взрослых особей, выплевывает их. Лукас считает это отвратительным. Я с ним соглашаюсь.

Наш разговор обретает своеобразный, уже знакомый ритм, из которого меня выбивают паузы – те мгновения, когда Лукас прекращает свою оживленную болтовню и смотрит на озеро или ждет, когда раздастся мой голос.

Это фантастика. В кои-то веки меня устраивает абсолютно все, нет ничего такого, что стоило бы раскритиковать. Нет ничего такого, на что я хотел бы променять эти минуты, когда я стою на грязном берегу и общаюсь с другом под покровом темноты.

Оливия Скотт

Я добираюсь до дома уже в темноте. Ставлю пакеты с продуктами на стол, бегом поднимаюсь по лестнице и стучу в комнату Кэт. Конечно, она не спрашивала про Джунипер, но я подумала, ей следует знать, что моя лучшая подруга не умерла.

Кэт, как обычно, что-то буркнула, разрешая мне войти, и я, открыв дверь, говорю:

– Привет. Я виделась с Джуни.

Она ставит игру на паузу и смотрит на меня. В мгновения, подобные этим, я вижу прежнюю Кэт в ее голубых глазах. В них сейчас сквозит намек на участие. Но сестра маскирует свой интерес, отвечая механически, точно робот:

– Полагаю, она жива-здорова?

– Да.

– Нельзя так распускаться. – Кэт снова принимается за игру.

– Ты слишком строга. У Джуни тяжелый период. Она не распускается.

– Как скажешь. – Кэт бросает взгляд на дверь. – Не хочешь уйти?

– Ты понимаешь, что ведешь себя оскорбительно?

– Это моя комната.

У меня трясутся руки. Мое терпение лопнуло.

– Почему ты так озлоблена? – спрашиваю я, чеканя каждый слог.

– Я…

– И не вздумай отрицать. Не надо мне говорить, что ты в чужие дела не лезешь и поэтому я не должна совать нос в твои. Ты – моя сестра, и как ты ко мне относишься? Почему я должна закрывать на это глаза? Это ненормально. По крайней мере, раньше так не было. Поэтому я жду объяснений.

– К тебе я отношусь так же, как ко всем остальным, – огрызается она.

– Вот-вот, только и умеешь что оттявкиваться. Нормально разговаривать вообще разучилась. – Я подхожу к кровати. – Кэт, с тобой происходит что-то не то. Ты должна разобраться в себе.

– Господи, оставь меня в покое, ладно? Я предпочитаю быть сама по себе. – Не дожидаясь от меня ответа, она с жаром продолжает: – И тебе лучше быть одной, только ты, к сожалению, этого не понимаешь. Ты даже не знаешь, кто твои подруги. Клэр, что ли? На информатике она сидит, слушает, как тебя поливают грязью, и хоть бы слово в защиту сказала. А Джунипер… ну, Джунипер – это вообще другая история.

– Прекрати! – возмущенно восклицаю я. – Не надо уходить от темы. Речь не о моих подругах, а о тебе. Ответь мне, пожалуйста, почему ты так рьяно отгораживаешься от меня?

Ответа нет.

Я пытливо смотрю на сестру, на ее заостренный подбородок, впалые щеки. Она упорно пялится в монитор. Я ее теряю. Каждый раз, когда она вот так замыкается в себе, мне кажется, что она еще больше отдаляется от меня, исчезает, как надпись на ладони, бледнеющая с каждым мытьем рук. Вскоре от нее не останется и следа.

К горлу подступает паника. Внезапно я ощущаю всю тяжесть последних двух лет. Они сковывают меня, словно цепи. Я устала таскать их на себе.

– Это из-за мамы, – шепчу я, – да?

Кэт со стуком захлопывает ноутбук.

– Я не хочу говорить о ней, – произносит она тихим зловещим тоном.

– Знаю. Поэтому мы никогда о ней не говорим – потому что ты не хочешь. А это, если уж по-честному, несправедливо. Тебе никогда не приходило в голову, что, может быть, я хочу о ней поговорить? По-твоему, кто мог бы понять меня лучше, чем родная сестра?

Кэт соскакивает с кровати, топнув ногами.

– Не надо меня совестить! Ты хочешь говорить о ней, а я не хочу. Чем твое желание важнее моего?

– Да, похоже, ничем, – парирую я, – тем более что твое нежелание говорить о маме переросло в потребность вообще ни о чем не говорить.

Глаза сестры воинственно сверкают.

– Ладно. Хочешь поговорить? О мальчиках, о косметике и вечеринках. А что? Отличные темы для разговора.

– Постой, это что – шутка? – Я едва сдерживаю смех. – Когда я пыталась обсуждать с тобой это? И с каких пор ты стала осуждать меня за то, что я крашусь и хожу на вечеринки?

– Может, с тех самых пор, как ты стала осуждать меня за то, что я сижу дома и режусь в компьютерные игры.

– Я не осуждаю тебя за то, что ты сидишь дома. Я хочу, чтобы ты… чтобы ты…

– Что я? Чтобы стала точно такой, как ты?

– Нет! Я хочу знать, что с тобой происходит!

– Что со мной происходит? – Кэт подступает ко мне. – У тебя одна мама на уме, но последний раз, когда речь зашла о ней, ты вела себя так, будто она не сломала папу и мы должны простить ее. – Сестра останавливается в шаге от меня. – Черта с два я ее прощу. Скорее забуду. Выброшу из головы, как мусор. Но простить – нет уж, увольте.

– Ты по ней не скучаешь? – спрашиваю я, ежась под ее напором. – Совсем-совсем?

Кэт смеется недоверчиво:

– Конечно, скучаю. В том-то все и дело! Если б я по ней не скучала, если б ты и папа по ней не скучали, нам было бы все равно, что она ушла. Но мы скучаем, постоянно, а она бросила нас, будто мы для нее – пустое место. Ни разу не позвонила, даже с днем рождения не поздравляет. Из-за этого мы все трое жить нормально не можем. – Разъяренная, она сдвигает свои тонкие брови. – Надеюсь, это гложет ее каждый день. Надеюсь, она до самой смерти не избавится от чувства вины, потому что, видит бог, я буду ненавидеть ее до конца своих дней. Ничего другого она не заслужила.

– Нет, – я повышаю голос. – Мама – хороший человек, Кэт. Просто она ненавидела это место. По-твоему, она должна была торчать в канзасской дыре с человеком, которого больше не любит, жить в вечных ссорах и…

– Да! Да, должна. Неужели нельзя было потерпеть четыре года? Нам оставалось только окончить школу. Кто, глядя на своих детей, говорит: да ладно, старшие классы – плевое дело, сами справятся.

– Четыре года – это немало…

– Ой, вот этого не надо. Четыре года – это немало, – передразнивает меня Кэт с отвращением на лице. – Боже, какая высокая мораль! Да ты просто встала на ее сторону. Что же ты о себе-то не подумаешь?

– Больше нет никаких сторон. Как ты этого не поймешь? Игра окончена, и победителей в ней нет – только проигравшие. Так тоже бывает. И теперь нужно просто уйти с поля и убрать за собой дерьмо, Катрина!

– Не называй меня так, – рычит Кэт, толкая меня в плечо. Я отшатываюсь к столу, а она, тыча меня в грудь, кричит: – Хватит строить из себя нашу мамочку, Оливия! Хватит изображать из нее святую и хватит набиваться мне в психотерапевты и спасать меня. Я не нуждаюсь в твоей помощи. Ты мне не нужна.

Ее слова обволакивают меня холодом, так что больное место на груди, куда она ткнула меня пальцем, немеет.

– Меньше всего я хочу быть такой, как мама, – хрипло произношу я.

Между нами повисает тишина. Пряди, упавшие мне на лицо, трепещут от моего частого дыхания. Дрожащими пальцами я убираю волосы. В лице сестры промелькнуло нечто похожее на сожаление. Промелькнуло и исчезло. Может, мне это просто привиделось.

– Значит, я тебе не нужна? – повторяю я.

Кэт открывает рот, но с губ ее не слетает ни звука. На лице – решимость, словно она не намерена расставаться со своей яростью.

– Прекрасно, – говорю я.

Протолкнувшись мимо сестры, я выхожу из комнаты, даже не потрудившись закрыть за собой дверь.

Лукас Маккаллум

В понедельник в школе я, кажется, то и дело наталкиваюсь в коридорах на всю ту же пятерку. Сестры Скотт, Мэтт, Валентин. Потом и сама Джунипер. Они идут мимо, улыбаясь или с невыразительными лицами, тыча кнопки на своих телефонах или смеясь с друзьями. Мне вдруг подумалось, что люди редко показывают окружающим, что они чего-то боятся.

Каждый раз, когда я встречаюсь взглядом с кем-то из них, секрет Джунипер так оглушительно орет в голове, что у меня ощущение, будто этот крик слышат все вокруг. Меня захлестывает чувство вины, поднимающееся, как ртуть в термометре, хотя я и сам не пойму, за что должен укорять себя. За молчание? Но, донеси я на Гарсию, мне, скорее всего, легче не стало бы.

Чувство вины сопровождает меня с детства. Если твои родители альтруисты, трудно смириться с мыслью о том, что сам ты по натуре эгоист. Помнится, стыд был моим вечным спутником в начальной школе, в ту пору, когда я припрятывал в парте карандаши или не делился завтраками с другими детьми. Сейчас я лучше контролирую свои эмоции, но чувство вины по-прежнему вспыхивает быстро, как спичка. Я всегда за что-то извиняюсь. Постоянно сомневаюсь в своих поступках. Увижу чье-то сердитое лицо, и мне кажется, что это я все испортил, что это я несу ответственность за войну, за бедствие, за любое малейшее зло.

Поэтому, естественно, я впадаю в панику, когда Клэр ловит меня у моего шкафчика на перемене между первым и вторым уроками.

После событий субботнего вечера мне уже не кажется важным то, что Клэр узнала обо мне, но сейчас беспокойство охватывает меня с новой силой. С той самой минуты, как Мэтт извинился передо мной, я понимал, что рано или поздно мне придется с ней объясниться. Вчера мне следовало бы поберечь силы, а не гулять допоздна, веселясь и катаясь на машине с Валентином. Я хотел узнать его получше.

Думая о нем, я нервничаю. Очень интересный парень. Я готов общаться только с ним, с ним одним. Хочу смешить его, хочу ловить каждое его слово и записывать в свой дневник. Он – уравнение, которое я не хочу решать.

– Привет, – здоровается Клэр. – Нужно поговорить, – резко бросает она.

Я внимательно ее рассматриваю. Взгляд пылает. Сегодня она использовала зеленую подводку, на ресницах, как обычно, толстый слой туши, на веках – тени с блеском – гипнотически причудливое сочетание вкупе с бледно-голубой радужной оболочкой ее глаз. Клэр негибкая, упертая, по-своему сумасбродка. После того как мы расстались, жизнь для меня на какое-то время обрела пьянящую сочность.

Она ведет меня куда-то. В конце концов мы останавливаемся под лестницей в старом крыле. В грязное окно сочится серый свет. Я непроизвольно отмечаю признаки, предрекающие тяжелый разговор, и он еще неизвестно чем кончится.

• Руки Клэр сложены – предвещает крик.

• У нее подергивается правая ноздря – значит, пытается контролировать себя.

• Мое внимание рассеяно – я не в состоянии защитить себя.

Клэр начинает без прелюдий. Она это умеет.

– Давно ты это понял?

– М-м, в восьмом классе.

Клэр зажмуривается, на веках образуются тоненькие складки со скоплениями блесток. Она делает глубокий вдох, потом еще один.

– Как ты узнал?

– Вообще-то, первый раз я влюбился в парня, когда мне было, наверно, лет девять, но тогда я еще не сообразил, что к чему. В восьмом классе я услышал про пансексуализм, и это наиболее близко…

– Так ты кто – пансексуал?

– Это означает, что я мог бы увлечься человеком любой половой принадлежности.

– То есть ты бисексуал.

– Это не совсем то же самое. Я… в общем, существуют не только мужчины и женщины. Есть люди другой гендерной принадлежности. Слушай, ты смотришь на меня так, будто я рассказываю тебе об инопланетянах.

– Ты о чем вообще? Что еще за другая гендерная принадлежность?

– Видишь ли, пол – понятие, придуманное обществом. Я не имею в виду пол биологический – это совсем другое. Речь о том, что весь род людской строго поделен на мужчин и женщин, но если ты, например, нечто среднее, то не подпадаешь ни под одно из этих двух определений. Так вот…

– Лукас…

– …пансексуалов могут привлекать люди любой гендерной принадлежности – мужчины, женщины, бисексуалы. Об этом можно почитать, если…

– Лукас!

– Что? Что еще?

– Я ни слова не понимаю из того, что ты говоришь, – заявляет Клэр. – Уймись на минутку, пожалуйста. Давай просто… да не бойся ты, я не кусаюсь.

Какое-то время мы оба молчим. Клэр собирает волосы в пучок. Они у нее огненно-оранжевые, в сухом воздухе трещат, электризуясь. Меня не покидает ощущение нереальности происходящего. Мне с трудом верится, что я говорю с ней об этом.

Клэр смотрит на меня скептически.

– Окей, ладно. Тогда откуда ты знаешь, что ты не бисексуал? Ты встречал кого-нибудь, кто считает себя… ну, ты понимаешь… не девчонкой или не парнем?

– А ты сама уверена, что не встречала таких? – пожимаю я плечами.

– Я…

– Люди с нетрадиционной сексуальной ориентацией, как правило, не кричат о своих наклонностях на каждом углу. Даже гомосексуализм до сих пор вызывает бурную реакцию: «Так, стоп, давай без лозунгов; это огромная проблема».

– Хм, – произносит она.

Едва ли это можно расценивать как согласие, даже из уст Клэр. Не то чтобы она стала меньше переживать, окажись я бисексуалом. Ей просто хочется получить от меня подтверждение тому, что она права.

Я вдруг понимаю, что совершенно не скучаю по нашим ссорам. Из глубин памяти всплывают обрывочные картины наших раздоров, мгновения дискомфорта, которые сами отпечатываются в сознании:

• «Я ненавижу, когда ты становишься такой…»

• «Заткнись и слушай…»

• Ее глаза буравят.

• Я вечно извиняюсь.

И сейчас тоже.

– Послушай, мне жаль, что так вышло. Извини, ладно?

– Да, пожалуй, тебе есть за что извиняться. Ты ведь мог бы сто раз мне рассказать. Даже если б ты отправил мне эсэмэску или, боже мой, написал в «Фейсбуке», это все лучше, чем…

– Клэр, послушай. Мне было… легче так, понимаешь? Легче не сообщать.

– Потрясающе убедительный аргумент.

– Окей. – Я избегаю ее взгляда.

Мы встречались больше года, и все это время я знал правду о себе, но не жалею, что молчал. Плохо, что она сама не догадалась. Меня не покидает стойкое ощущение, будто я обязан отчитываться перед всеми и каждым, и оно очень неприятно.

Конечно, хранить свой секрет было нелегко. Я помню каждый случай, когда я чуть было не проболтался. Образы мелькают, точно вспышки молний: каждый раз, когда я лежал рядом с ней, целовал ее или держал в своих объятиях, мне казалось, что между нами вбит незримый клин. И каждый раз, вместо того чтобы сделать шаг вперед, я отступал – из страха; горло сжималось и становилось трудно дышать. Утаивать что-то нелегко.

Но все равно легче. Легче, чем выдать себя.

– Послушай, Клэр, если б я тебе признался… – Мне не хочется заканчивать фразу. Слишком поздно.

– Что тогда? – Она складывает на груди руки.

– Если б я признался, ты приняла бы это близко к сердцу.

– Разве можно иначе?

– А для меня это не суть важно. Когда мы встречались, меня интересовала только ты – из всех людей вообще, любого пола.

– То есть, по-твоему, это вообще не вопрос?

– Прекрати, – вспылил я. – Не передергивай мои слова.

Я нечасто срываюсь, но у Клэр уникальный талант выводить меня из себя. Она порождает во мне бурю эмоций. Прежде меня это пьянило.

– Я ничего не передергиваю. – К моему удивлению, голос у нее смягчился. – Оттого что ты намеренно умалчиваешь о чем-то, своей значимости это не теряет. Напротив, приобретает еще большую важность.

Я открываю рот, потом снова закрываю.

Она права?

Если б меня притащили на передачу «Исповедник» и заплатили бы десять тысяч долларов за это, сказал бы я перед лицом команды пловцов: «Я – пансексуал»? Или признался бы Валентину, если бы мне дали двадцать тысяч? А если пятьдесят – за то, чтобы выступил перед всей школой в актовом зале? Вот бесплатно я бы своей тайны точно не выдал.

Я убеждал себя, что скрываю свою сексуальную ориентацию не только ради собственного спокойствия, но и ради других. В конце концов, я ведь посещаю церковь вместе с ребятами из школы. Каждый день после уроков бываю в раздевалке с пловцами и не хочу, чтобы они чувствовали угрозу от меня. Я думал: так проще, так лучше для всех, проблем же не возникает. Но, естественно, проблемы возникали. Возникали каждый раз, когда парни обзывали друг друга гомиками, отпускали шуточки, устраивали возню, а я помалкивал.

Внезапно я задыхаюсь от собственного молчания.

– И ты меня прости, – говорит Клэр. – Но, честно скажу, мне все это очень странно. Не то, что ты пансексуал, а вообще. Мы расстались, и ты стал относиться ко мне так, будто… будто я никто. Отделываешься дежурными фразами. Смотришь сквозь меня. В одночасье наши с тобой отношения были сведены к нулю, ты превратился в чужого человека, и с тех пор я пытаюсь понять, почему ты порвал со мной, стараюсь найти хоть какое-то объяснение, потому что сам ты не счел нужным что-либо объяснить. А теперь еще и это? Не знаю. Появляется все больше и больше фактов, указывающих на то, что ты совсем не такой, каким я тебя считала.

– Подожди. – Неожиданно для меня разговор принимает совершенно другой оборот. – Ты хочешь знать, почему я порвал с тобой? Из-за этого весь сыр-бор?

– Да! Я хочу, чтобы ты объяснил, с кем мне – кавычки открываются – не надо себя сравнивать – кавычки закрываются.

– Я… что?

– Именно это ты сказал в мае. – Судя по голосу, ее душит гнев. – «Не надо сравнивать себя». Бог знает с кем. Не помнишь?

– Конечно, помню. – Я закрываю глаза. – Боже, Клэр, я не имел в виду, что ты не выдерживаешь с кем-то сравнения. Я хотел сказать, что ты не должна сравнивать себя с другими, но потом ты расплакалась, сорвалась с места и…

Она отступает на шаг, в ее глазах отражается негодование.

– Я не сравниваю себя с другими!

– Ты серьезно? – взрываюсь я. – Да ты только этим и занимаешься. Неужели сама не видишь? Не замечаешь, с какой одержимостью оцениваешь всех и каждого? Об Оливии с Джунипер ты говорила так, словно они твои главные соперницы, как будто они игроки команд, которых ты должна победить в следующем теннисном турнире. И я… – я сдавленно сглатываю слюну, – я начал вести подсчет, мысленно составлять список твоих сравнений. Меня это сводило с ума. Ты каждого воспринимаешь как мерило собственной самооценки, и, если уж говорить откровенно, порвал я с тобой в надежде, что ты это поймешь. Но ты, похоже, даже не думала разбираться в себе. Вон, говоришь со мной так, будто я нанес тебе личное оскорбление тем, что оказался ненатуралом. Я не просил об этом, ясно? Я не просил об этом!

Лестничный колодец – это мегафон. Кажется, что слова, вихрясь и отскакивая от камня, никогда не стихнут.

Зарывшись пальцами в волосы, я раскачиваюсь на носках.

– Прости. Прости… – твержу я.

Теперь она плачет.

Клэр всегда твердила, что плачет безобразно, но я так не считаю. Я до сих пор помню все ее слова о себе. Самый ужасный список, который я когда-либо мысленно вел:

• Боже, я такая дура.

• Прости, я совершенно безнадежна.

• Ха. Я выгляжу даже хуже, чем думала.

• Почему я хоть чуточку не такая, как она? Почему я не такая, как… Почему я не такая, как… Почему я не такая, как…

Клэр всегда напрашивалась на то, чтобы я ей возразил, но, сколько бы я ни убеждал ее в обратном, она не слушала. Я никогда ей не лгал и в первую очередь замечал ее достоинства: ум, целеустремленность, смелость. Мне все в ней нравилось. Но что это дало? Как бы я ею ни восхищался, на ее самооценку это не влияло.

– Прости, – повторяю я.

– Можешь не извиняться. – Она закрывает глаза. Вытирает растекшуюся косметику на лице. – Все, разговор окончен.

– Клэр…

– И, я думаю, отныне нам лучше не общаться. Думаю, так будет легче.

Она уходит, а я, подавленный, плотно сжав губы, смотрю в окно на утреннее солнце.

Клэр Ломбарди

Проходит второй урок, потом третий, но слова учителей пролетают мимо моих ушей. Я смотрю на свои спорадически трясущиеся руки, которые, кажется, существуют отдельно от меня.

Кусаю ногти. Кусаю, кусаю и кусаю. Ошметки горького лака, что я каждое утро накладываю на них, оседают на языке, но неприятный вкус не останавливает меня сегодня.

К четвертому уроку мои пальцы кровоточат. И только заметив кровь, я осознаю, что меня раздирает ярость.

Я по-прежнему исхожу болью, словно кто-то ударил меня так сильно, что сломал кость. Снова и снова я вспоминаю слова Лукаса, и они пульсируют в голове, оттягивая на себя все мое внимание.

Сравниваешь себя с другими. Только этим и занимаешься.

Что ж, по крайней мере, я никогда не лгала ему, так ведь? Во всяком случае, никогда не скрывала от него свою натуру. Да кто он такой, чтобы читать мне проповеди по поводу моей самооценки?!

Я ни к кому не питала неприязни со времен учебы в начальных классах. Тогда в нашей школе королевой слыла Оливия, и я ее ненавидела. До того ей завидовала, что меня тошнило от одного ее вида. Мне хотелось ударить ее каждый раз, когда она улыбалась. С ее лица не сходило самодовольное выражение, какое мастерски удается только восьмилетним, и мне хотелось кричать. Но к восьмому классу я обожала ее уже настолько, что готова была делиться с ней самым сокровенным. Есть люди, которые не признают золотой середины: все или ничего. Либо самозабвенная любовь, либо полнейшее неприятие, чувство, подобное натянутой резинке в груди, которая вот-вот лопнет. И впервые с поры начальной школы это чувство вернулось.

К обеденному перерыву я уже едва сдерживаю переполняющее меня напряжение. Я запираюсь в туалете и, скрежеща зубами, хлопаю дверью кабинки. Один раз, второй, третий. Пронзительный металлический стук не несет успокоения. А разве что-то могло бы меня успокоить? Что изменил бы тот факт, что я целых два года любила человека, который считал меня завистливым эгоцентриком?

Я вылетаю из туалета, напугав какую-то девятиклассницу, которая с визгом отскакивает с моей дороги. Несусь мимо кабинетов и объявлений о школьных фотографиях. Все, что попадает в поле моего бокового зрения, сливается в расплывчатые пятна, пока я не добегаю до центрального входа. На дверях – плакат, возвещающий о том, что завтра состоятся региональные соревнования по плаванию. На плакате – надпись «УДАЧИ, ЛЬВЫ!» и огромная фотография команды пловцов. Мой взгляд приковывается к улыбке Лукаса, стоящего вторым слева во втором ряду. Я сжимаю кулаки.

Меня посещает дурацкая мысль: почему я не ударила его? Я жалею, что не повела себя как брошенная истеричная стерва из пошлых мелодрам и не выбила из него дух. Уж это, наверно, принесло бы мне удовлетворение, да? Увидела бы выпученные в шоке глаза на его дебильном простодушном, таком знакомом лице! Я только представила эту картину, и мне уже стало хорошо.

Я несусь дальше, ловя на себе удивленные взгляды, но мне уже все равно. Миную кабинет изо, где в марте прошлого года после уроков, спрятавшись в подсобке, мы делали причудливые коллажи и целовались среди мольбертов. Пролетаю мимо шкафчика, принадлежавшего ему в прошлом году; там он хранил списки шуток, смысл которых был известен только нам двоим. Затем – мимо методического центра.

И замедляю шаг.

На ум приходит чудовищная идея, и она одна наполняет меня тошнотворно-приятной, преступной радостью.

На дверях методического центра висит тонкий пластиковый карман с вопросниками, которые нам предлагалось заполнить. Располагаете ли вы информацией о том, кто может быть вовлечен в противозаконные отношения?

Я медленно приближаюсь к двери, вытаскиваю из кармана бланк. Ненависть расползается по жилам, как вязкая жижа. Ничто не вызывает у меня большего омерзения, чем ненависть.

Я способна на это? Я действительно способна…

Сердцебиение учащается. Я достаю из-за уха карандаш и черкаю пять слов. Просовываю заполненный бланк под дверь методического центра.

Я не задерживаюсь. Торопливо иду прочь.

Кем бы ни были виновники школьного скандала, надеюсь, эти люди будут рады, что я отвела от них подозрения.

Интересно, поверит ли мне школа? Лукас, разумеется, будет все отрицать, да и нет прямых доказательств его причастности. Но вот что станет с его репутацией виртуоза коммуникабельности? С ней он может распрощаться.

Ничего более омерзительного я еще не совершала в жизни и никогда не чувствовала столь сильной жажды мести. Может, я ужасный человек, и, может, меня это вполне устраивает.

Неужели все это время я жаждала мести? Мечтала отыграться?

Оказалось, что сделать это легче легкого.

Лукас Маккаллум

Первый раз меня вызвали к директору, когда мне было девять лет. Я заявил одному из учителей, что от него воняет рыбой и что он выглядит как мой отец, если б тот был на сто лет старше. Последствия были печальные. Помнится, я сказал директору: «Родители всегда учили меня говорить правду».

Во второй раз мне было четырнадцать. Я подрался. Вернее, дрался не я: две девчонки с криком и визгом бутузили друг друга в коридоре. В четырнадцать лет мой рост был уже метр восемьдесят, а они едва достигали метра пятидесяти, и я подумал, что сумею их разнять. Глупейшая ошибка в моей жизни. Результат был плачевным: синяк под глазом и выдранный клок волос.

На этот раз все по-другому. Ни оскорблений, ни драки, никаких объяснений. Я вынужден просто защищаться: Я ничего не знаю. Поверхность пустого стола директора отливает тусклым блеском. На задней стене висят фотографии, на которых она запечатлена в военной форме; на полках аккуратно выставлены в ряд грамоты и дипломы. Здесь каждый угол совершенен. Значит, любое нарушение будет строго наказано.

– Он когда-либо пытался заставить вас сделать то, что вы не…

– Директор Тернер, я вам клянусь, что вне уроков я с доктором Норманом и словом не перекинулся.

– Мистер Маккаллум, простите, что я пытаю вас и так и этак. – Глядя на меня поверх очков, она складывает на столе руки. – Но если вас каким-то образом принудили молчать…

– Меня никто ни к чему не принуждал. Я понятия не имею, кто решил, что это я. Должно быть, это чья-то злая шутка.

Кто-то из команды пловцов прикололся? На прошлой неделе они потешались над скандалом, со смехом гадали, кто из учителей хуже всех в постели. Но посмели бы они зайти так далеко в своей шутке?

Нет, парни не стали бы так рисковать. Не хотят же они, чтобы я пропустил завтрашние соревнования. А если из-за этого мне придется отказаться от участия в турнире, я всю школу подведу. Это труднейший спортивный сезон в моей жизни. Наш новый главный тренер – маньяк с садистскими наклонностями, но он так здорово подтянул команду, что нам грех жаловаться на его методы. Он ждет, что я займу призовое место в завтрашнем заплыве на пятьсот метров вольным стилем.

– Простите, но ничем не могу помочь, – говорю я. – Мне очень жаль.

– Мистер Маккаллум, вы не должны извиняться. Если это неправда, у того, кто выдвинул против вас ложное обвинение, будут серьезные неприятности. А если это правда, вы все равно не виноваты. Надеюсь, вы понимаете, что я пекусь о ваших интересах.

– Да.

Хотя на этот счет у меня большие сомнения. Судя по неумолимому блеску ее глаз, директрисе не терпится найти виноватых. И это вполне естественно. Но как убедить ее, что я к этому не имею отношения?

Ответ очевиден, да и идея заманчивая: сдать Джунипер и Гарсию.

Но в воскресенье утром я дал слово Валентину. Поклялся хранить тайну.

Может, это дело рук кого-то из остальных посвященных? Например, Оливия хотела отвести подозрения от Джунипер. Или сама Джунипер – что, если это она решила подставить других?

Господи, дай мне терпения. Дезориентированный, я ерзаю, еложу на стуле, словно меня швырнули в помещение, где напрочь отсутствует гравитация. Меня крутит. Все вокруг вращается, никак не остановится.

И только одна мысль удерживает меня на земле: позапрошлый вечер, оазис воспоминаний. То, что я записал в своем дневнике:

Неподвижность озера.

Тихий напряженный голос Валентина.

Эхо ночного воздуха…

– Пока можете возвращаться в класс. – говорит Тернер. – Пожалуйста, не раскрывайте никому подробности нашей беседы.

– Нет, конечно. – Я медленно выдыхаю.

– Вы свободны.

Когда я рассказываю Валентину, он поначалу не верит, но через некоторое время до него доходит, что я не шучу.

– Что ж, – произносит он присущим ему успокаивающе-пренебрежительным тоном, – с какой стати они должны поверить кому-то на слово? Не волнуйся. От тебя скоро отстанут. Им все равно нужны доказательства.

– Думаешь?

– Уверен.

Валентин не смотрит мне в глаза, но я к этому уже привык, и меня его поведение не настораживает.

– Меня просто беспокоит, что никто из моих друзей не поверит мне на слово, – признаюсь я. – Мне не хотелось бы оказаться в двусмысленном положении, понимаешь? Я хочу, чтобы мне доверяли, и…

– Я тебе доверяю, – выпалил он.

У меня на мгновение останавливается сердце. В первую секунду я порываюсь сказать: «Еще бы ты не доверял – ты ведь был там в субботу». Или пошутить: «Жаль. Мне доверять совсем нельзя». Но его взгляд, в котором сквозят робость и тревога, заставляет меня промолчать.

Интересно, многим он это говорил раньше? Готов поспорить, что таких людей по пальцам можно перечесть.

Мы сидим на холме. Я откидываюсь на спину, но по-прежнему смотрю на Валентина. Я заметил, что зрительный контакт со мной ему удается лучше, если между нами сохраняется некоторое расстояние. Но, как бы далеко я ни находился, взгляд его остается пронизывающим, глаза полны жизни и мысли. Удивительно, что я не заметил его еще из Нью-Йорка, когда нас разделяло полстраны.

– Спасибо, – тихо говорю я. – Не знаю, поверят ли мне остальные, но я рад, что ты веришь.

– Конечно.

Он сдавленно сглатывает, его кадык перекатывается. И только когда Валентин опускает голову, ко мне снова возвращается способность дышать.

Валентин Симмонс

К концу дня молва распространяется по всей школе, достигнув ушей каждого. Не знаю, кто распустил слух, но, вообще-то, администрации нужно как можно скорее положить конец сплетням – ради Лукаса.

Я не могу перестать думать о прошедшем воскресенье. Холодный ветер, земляной запах берега, смех Лукаса. Кажется, Лукаса вполне устраивает, что я такой, какой есть, – не совсем нормальный. Во время обеденного перерыва я хотел спросить у него, считает ли он нас друзьями, но в свете последних событий мой вопрос, пожалуй, был бы неуместен.

Звенит звонок. Я надеваю куртку и выхожу из класса в коридор, где, как обычно после урока, не протолкнуться. Двое пловцов, идущих за мной, обсуждают завтрашние соревнования. Я выше поднимаю рюкзак на плече, чтоб его не сшибли, а один из них спрашивает другого:

– Кстати, братан, про Лукаса слышал?

Я поджимаю губы, напрягшись.

– Да, блин, – отвечает второй. – Думаешь, это правда?

– Жуть, если он гей, – говорит первый.

– Даже не знаю. А фигня с учителем – так вообще атас.

– Вообще-то хреновина получается. Мы ведь перед ним в плавках разгуливаем весь сезон. Думаешь, он на плавание пошел, чтоб пялиться на пенисы?

Я сжимаю кулаки. Голос парня громкий, уверенный и знакомый. Я резко останавливаюсь и поворачиваюсь, снискав возмущение всех, кто толпится вокруг.

Это Дин Принс, парень, обозвавший меня шизиком неделю назад. Тогда он был прямо лучшим другом Лукаса, а теперь злословит на его счет, основываясь на голом предположении.

– Заткнись, – говорю я ему.

– Что? – Дин заморгал от неожиданности.

– Это неправда, так что прекрати распространять сплетни.

Пару секунд он молчит, очевидно, опешив от моей дерзости, потом его голос взмывает, он раздувается, как рассерженный индюк, защищающий свою территорию.

– Хочешь выйти? – спрашивает он, подступая ко мне. – Что, тоже любишь пососать…

На мгновение меня охватывает паника, но потом я размахиваюсь, как питчер, и заезжаю ему в нос кулаком.

Почти все, кто описывает сцены драки, когда один человек дает другому в морду, забывают упомянуть, что для бьющего это столь же болезненно, как и для того, кого бьют. Наверно, я должен был это предвидеть – сила действия равна силе противодействия и все такое, – но, черт побери, мне некогда было думать.

В общем, себя я тоже наказал. Я отдергиваю руку, прижимаю ее к груди. Дин хватается за нос и, потеряв равновесие, валится на пол под возгласы толпы, окружившей нас.

– Что за хрень?! – восклицает его рыжий приятель. Красноречивый парень.

– В следующий раз не выражайся, – говорю я.

Рыжий пытается схватить меня, но я отступаю и, отпихивая всех, кто стоит на моем пути, пробираюсь сквозь толпу.

Выйдя на улицу, на холод, я осознаю, что сейчас сделал: ударил человека. Эта мысль ошарашивает, сокрушает. Если Дин нажалуется, меня исключат из школы. Остается надеяться, что он будет молчать из гордости.

В крови гудит адреналин. Я сую руки в карманы, усилием воли заставляя себя не бежать к машине. Паника – жидкость в стеклянном сосуде – заливает все мое существо, затапливает потихоньку. Что скажет Лукас, добрейшей души человек, когда узнает, что я натворил?

Заехав в гараж, я выскакиваю из машины и, громко хлопнув дверцей, иду в дом. Мозг жужжит как заводной, ища выход из сложившейся ситуации. Нужно сообщить о Гарсии и Джунипер, что Дин распускает слухи, пока он сам не донес, что я ударил его. Нужно сделать миллион вещей.

– Привет, малыш, – приветствует меня отец, выглядывая в коридор из своего кабинета. – Как дела?

Я торопливо иду мимо, избегая встречаться с ним взглядом. Узнав о сегодняшнем, он отречется от меня.

– На ужин лазанья, – весело кричит мне вслед отец.

– Сейчас запрыгаю от радости, – язвительно откликаюсь я.

Улыбка на его губах гаснет, и я тотчас же жалею о своих словах. Зачем я так сказал? Почему разум отказывается взаимодействовать со мной? Почему я просто не могу быть нормальным?

Я закрываюсь в своей комнате. Мобильный телефон вываливается из кармана, дразня меня, напоминая, что мне некому позвонить. Обеими руками и злым языком я оттолкнул от себя всех кого мог. Если я не могу поделиться своими переживаниями с Лукасом, значит, я снова один.

Но это же глупо. Разве я не должен хотеть рассказать ему? Разве мы не на одной стороне? Я считал, что друг обязан постоять, пусть и кулаками, за своего товарища. Но я знаю его всего неделю. А вправе ли я заходить так далеко ради человека, которого считаю своим другом столь ничтожно малый срок?

Во время обеда я сказал, что доверяю ему, и это правда, но мне невыносимо, что Лукас напрасно открыл мне свое сердце, со всей серьезностью и искренностью. Он – первый человек, кто взял на себя труд попытаться понять меня, спокойно отнесся к моим странностям. И вот как я ему отплатил: учинил драку и сбежал.

Можно ли это исправить? Я мог бы восстановить его доброе имя перед администрацией школы.

Нет, я не вправе подвести Джунипер, тем более что сам заручился молчанием остальных посвященных в ее тайну. И, видит бог, я не хочу, чтобы из-за моей болтливости уволили мистера Гарсию.

Сидя за столом, я чувствую свою никчемность, остро осознаю, сколь непрочна нить, связывающая меня с Лукасом. Человек не догадывается, насколько он одинок, пока сам не выйдет из собственной клетки или кто-то не найдет способ проникнуть к нему туда. И теперь, когда Лукас пробрался ко мне, я сижу за решеткой, с ужасом думая о том, что он вот-вот уйдет и я снова останусь один.

Кэт Скотт

Эмили заканчивает монолог, и я выхожу на сцену, выкидывая из головы все лишнее. Утром бежала, чтобы успеть на автобус? Проехали. Вчера вечером до крика ругалась с Оливией? Проехали. Лукас Маккаллум и доктор Норман? Тем более проехали.

Хотя я знаю, что это ложь.

Сосредоточься.

Мне следовало бы сдать Джунипер.

Сосредоточься!

– Ты устала ждать? – рявкаю я на Эмили. Та испуганно пятится. – Ты устала ждать. Ты, Наталья, бросившая меня в этом городишке? Посмотри на меня. Посмотри, в кого я превратилась.

– Я смотрю на тебя, – отвечает она.

– Внимательнее смотри.

– Я вижу любящую мать, заботливую сестру. Я вижу…

– Ты ничего не видишь, – возражаю я. – Я теперь ничто. Неиспользованный потенциал. Пустое место! – Я делаю шаг вперед. – Я думала, ты станешь моим учителем. Ты говорила, что у меня блестящий ум, необыкновенные способности. Я думала, ты увезешь меня, научишь всему, но ты сбежала при первой же возможности! – Мой голос повышается до крика.

– Стоп, – перебивает меня Гарсия.

Я медлю, хмуро глядя в зал. Он ведь сам предупреждал, что сегодняшний прогон мы должны отыграть без остановок, что бы нам ни помешало. Я опускаю голову. Может, мы с Эмили стоим не на свету? Нет, мы обе встали точно в лучах прожекторов.

Гарсия подходит к сцене. Его взгляд прикован ко мне. Вот это сюрприз. То есть заминка возникла по моей вине? Что я сделала не так?

– Твоя задача? – спрашивает он. – Какую цель ты преследуешь в этой сцене? Чего добиваешься от нее?

– Извинения, – отвечаю я. – Я… пыталась придумать что-то еще. Но это – все, что надумала.

Гарсия сдвигает брови. Глаза у него покрасневшие, словно он долго и яростно их тер. Он качает головой:

– Хорошо, если ты делаешь упор на этом, тебе придется найти другой рисунок роли. Ты просто… И у меня, и у зрителя, когда мы сейчас наблюдаем тебя в этой сцене, создается впечатление, что ты ее бранишь. Не твой персонаж. А именно ты, Кэт, распекаешь Эмили. Причем слишком сурово… – Гарсия щелкает пальцами. – Ты должна сдерживать гнев. А то получается монотонно – бу-бу-бу – одно и то же. Тоска зеленая.

Я смотрю на него удивлено: более жесткой критики от него не слышала вся труппа вместе взятая.

Может быть, он считает, что я не должна обижаться на столь унизительное замечание. Мне следует сказать: «Хорошо, я поработаю над этим» – и в следующий раз сыграть сцену более тонко, но с языка срывается:

– То есть мне не дозволено злиться?

– Прошу прощения?

– Она уехала, – показываю я на Эмили. – Бросила меня. А я что, радоваться должна? По-моему, гнев в данном случае – вполне естественная реакция.

Я срываюсь на крик, теряя контроль над собственным голосом. Сосредоточься, раздается в голове шепоток, но я уже вышла из роли. На сцене не моя героиня, а Кэт собственной персоной, и ее уже не остановить.

По-моему, я вправе злиться на человека, который предал меня, бросив на долгие годы, а потом вернулся как ни в чем не бывало.

– Кэт, – одергивает меня Гарсия.

Я еще больше распаляюсь. Сначала Оливия, теперь это. Мне казалось, после нашего с ним разговора во вторник Гарсия разобрался, что к чему, – понимает меня лучше, чем кто-либо, – но нет. Неужели у меня вообще нет союзников?

– Докажите обратное, – требую я, чувствуя, как в ладонях отдается грохот сердца. Эмили смотрит на меня, ее широко раскрытые глаза блестят. – Если кто-нибудь объяснит мне убедительно, почему я не должна злиться, – продолжаю я, – я перестану. Но, на мой взгляд, у меня есть причины. Вы твердите, чтобы я переосмыслила тему извинения. А знаете что? Я не согласна. Она обязана извиниться за то, что всадила нож в спину человеку, который ей доверял.

Меня отвлекает шепот, донесшийся из боковой части сцены, где собрались все остальные участники постановки. Они с интересом наблюдают за разыгрывающимся спектаклем.

Гарсия забирается на сцену и идет ко мне. Я невольно отмечаю, что он очень высок. Вблизи он выглядит еще хуже: волосы всклокочены, глаза красные, на веках проступили тонкие сосуды.

– Прекрати, – говорит он ледяным тоном, без капли дрожи в голосе. – Здесь рабочее пространство, все свои личные переживания оставь за дверью. Это ясно? Нельзя выходить на сцену, думая о том, что хорошего или плохого у тебя случилось за день. Если б я все свои проблемы тащил сюда, в театр, знаешь, сколько раз я терял бы терпение во время репетиции?

– Еще бы, как же не знать, – парирую я.

– Что? – Голос Гарсии дрогнул.

Не удосуживаясь объяснить свои слова, я продолжаю:

– А вам не помешало бы быть менее сдержанным. Им бы это только пошло на пользу. – Я тыкаю пальцем в сторону зрителей. Остальные актеры смотрят на меня с неодобрением. – Да, именно так! – ору я им. – Вот бы вы на всех репетициях смотрели и слушали так внимательно, как сейчас. Не понимаете, как это бесит?

И Гарсия срывается.

– Кэт! – кричит он. – Прошу тебя. Ты сюда играть пришла, а не оскорблять всех и каждого!

Его слова рикошетят от стен, и, по мере того как они стихают, он сникает. Суровый блеск в его глазах гаснет, сменяясь тусклым утомлением.

Ответ я получила. Он не на моей стороне – у меня нет союзников.

А я сама хоть на своей стороне?

Нет и еще раз нет. В звенящей тишине я осознаю, что ненавижу каждую клеточку того существа, в какое превратилась. Мне раньше следовало понять, что я постоянно пытаюсь убежать от себя. У меня ничего не осталось, кроме меня самой, и даже я сама себе не нужна.

Я закрываю глаза, заглядывая в собственную душу. Впервые смотрю на то, чем заполнено мое сердце, и содрогаюсь от отвращения. В нем одна только ненависть: к окружающим, к себе. У меня под ребрами пульсирует комок слепящей огненной ярости.

Я протяжно выдыхаю, и гнев, стылый, серый, как холодный металл, извергается из меня.

Я открываю глаза. Все тело вялое. Сдутое. Гнев излит. Я опустошена. Мне больше нечего дать – даже этой сцене.

– Давайте-ка за работу, – хрипло говорит Гарсия.

– Нет, – говорю я отрешенно. Словно кто-то поднял мой якорь и, лишенная опоры, я дрейфую в неподвижном море. – Простите, – едва слышно произношу я. – Я не могу.

Я иду к краю сцены, беру свой рюкзак, перекидываю через плечо куртку и спускаюсь в зал. У выхода оборачиваюсь. У мистера Гарсии вид такой, будто я ударила его в живот.

– Кэт, – спохватывается Эмили. – Не уходи, пожалуйста. Прошу тебя.

Я толкаю дверь и выхожу из театра. Дверь захлопывается за мной с прощальным стуком. Колючий ветер кусает мои голые руки, но я не чувствую боли. Я выхолощена, пустой диск, с которого стерта всякая информация.

Мэтт Джексон

Трудно сказать, лучше я себя чувствую или хуже оттого, что все теперь знают, что Лукас – гей. С одной стороны, хоть я и проболтался Оливии, сплетню про него и доктора Нормана пустил не я; с другой – как я и думал, жизнь его заметно усложнится. Черт возьми, уже начала усложняться, причем быстро. В тот же день, когда распространился слух, после уроков я иду в толпе по парковке и замечаю Лукаса. А Энджи Бедфорд, оторва, увлекающаяся панк-роком, дымя сигаретой у своей машины, кричит ему:

– Эй, гомик, как Норман?

Гвалт на стоянке на мгновение стихает. Кое-кто смеется, другие притворяются, что ничего не слышали, третьи смотрят на Лукаса с презрением: мол, ну и лузер. Сам же Лукас перестал улыбаться и радостно махать всем подряд. Теперь он инертен, выглядит потерянным, в его глазах затаилась боль.

Я не выдерживаю. Что-то в груди моей смыкается, туго затягивается – горячий клокочущий гнев. Не отдавая себе отчета, я подскакиваю к Энджи, выхватываю сигарету из ее руки, швыряю на асфальт и говорю:

– Че лезешь?

Испуг на ее лице быстро сменяется злостью. Откуда ни возьмись в руке у нее появляется газовый баллончик – он у нее что, всегда наготове?

– Ты продолжай, продолжай, – подначивает она.

– Можно подумать, ты пустишь это в ход на глазах у людей, – презрительно бросаю я.

– Самооборона, братан. Ты ведешь себя агрессивно.

– Никакой агрессии, – возражаю я. – Я просто прошу тебя не поливать грязью моего друга.

– Друга, у? – Она по-дурацки подмигивает.

И с чего вдруг я смущаюсь, так что аж шея горит? Я ведь даже не гей, хотя, черт возьми, геи – это всего лишь тип людей. Чего смущаться-то?

Только я собираюсь от души послать Энджи, как какой-то чувак за моей спиной кричит мне:

– Эй, педик, так это ты его дружок, что ли?

Его приятели хохочут, а я в первую секунду обалдеваю: ни фига себе, а я-то думал, что такое тупое дерьмо только в кино бывает.

Я всегда считал, что права гомосексуалистов – не мое собачье дело. Мама с детства мне внушала, что нельзя ненавидеть людей за то, какими их создала природа. Она мне так говорила, в церкви так говорили, я это усвоил и до сей минуты полагал, что в нашей школе все придерживаются того же мнения. По крайней мере, пока, насколько мне известно, никто не подвергался издевательствам и побоям. Выходит, я ошибался.

Я поворачиваюсь к парню, который обозвал меня педиком, – это какой-то прыщавый хмырь в очках, теннисист, кажется, – и говорю:

– Чувак, в один прекрасный день у тебя появится приятель и окажется, что он гей, а ты, не зная об этом, станешь при нем так вот стебаться и навсегда утратишь его доверие.

Ухмылка на губах очкарика дрогнула, но он не стушевался.

– То есть его дружок ты? Это ты хотел сказать?

Его приятели довольно гогочут. Я кривлю рот:

– И что? Лучше быть чьим-то дружком, чем тупорылым гомофобом.

Народ перешептывается, а я взглядом ищу Лукаса, но он уже исчез. Я иду к машине. В душе одно чувство – отвращение ко всем и вся.

Я добираюсь до дома, и отвращение сменяется усталостью. Я взбегаю на крыльцо, рывком открываю дверь, впуская в нашу затхлую гостиную поток послеполуденного света. Дома пахнет солью и кипящей водой. На диване спит Расселл. Его темные волосы вьются на концах, как у меня в детстве. Взъерошив их, я иду в коридор.

– Матео, ven aquí[55], – окликает меня из кухни мама.

Странно. Она редко говорит по-испански – обычно если хочет скрыть что-то от Расса. Еще более странно, что она вообще на кухне, где сейчас клубится пар, сквозь который с трудом пробивается свет лампочек. Войдя туда, я сбрасываю рюкзак на выцветший ковер, сажусь за стол и спрашиваю:

– Что стряслось? Почему ты…

– Помой посуду, пожалуйста. Я готовлю ужин.

Словно это в порядке вещей, словно мы семь дней в неделю не едим полуфабрикаты, разогретые в микроволновке.

– М-м, ладно, только почему… – Я осекаюсь, потому что руки у нее дрожат. Мне стыдно, что я сразу не обратил внимания на то, как старательно она контролирует выражение своего лица, ведь это сигнал тревоги.

– ¿Qué pasó?[56] – спрашиваю я, вставая из-за стола, а она смотрит на меня и отвечает:

– Ничего.

– Мама, в самом деле, – допытываюсь я все тем же беспечным беззаботным тоном.

– Я попросила тебя помочь с посудой. – В ее голосе слышится предостережение.

– Но объясни, что…

– Матео, делай, что говорю, и не задавай лишних вопросов!

Мама швыряет деревянную ложку на плиту, и в затихающем эхе глухого холодного клацанья я поворачиваюсь словно в трансе и неуклюжими руками начинаю убирать со стола. И вот она, причина: документы на развод, лежат на столе поверх газеты, как самая обычная распечатка.

Я оглядываюсь на маму. Она стоит ко мне вполоборота, обмякшая, как сдувшаяся палатка. Растерянный, я только и могу что смотреть, как она горбится над плитой. Спина ее содрогается, по дряблой щеке катится слеза. Мама подносит ко рту кулак и зубами впивается в костяшки пальцев, а потом начинает трястись и колыхаться, как вода от громового раската. Такое впечатление, что она сейчас растечется.

Я молчу.

Порой живешь и живешь, обманом убедив себя, что ты уже взрослый, более зрелый, чем кажешься окружающим, и какое-то время ничто не может поколебать твоей самоуверенности, опрокинуть с пьедестала, на который ты взобрался, потому что воображаешь себя всемогущим. А потом кто-нибудь шваркнет клюшкой по твоему эго, и вдруг оказывается, что ты снова пацан девятилетний, униженный и застенчивый, с детскими мыслями в голове: Кто-нибудь, пожалуйста, скажите мне, что делать; никто не учил меня, как с этим справляться; боже, я же столько всего еще не понимаю. И, неспособный обрести присутствие духа, ты только и можешь, что просто стоять, смотреть и молчать с жалким видом.

Или, может быть, так бывает не со всеми? Может, это только я жду, когда научусь этому, ищу такое место, где буду понимать все: механизм происходящего и то, почему я листаю страницы жизни толстыми неуклюжими пальцами. Может, это только я пребываю в состоянии эмоционального паралича, потому что слишком старался казаться и чувствовать себя взрослым, на самом деле не взрослея. И, может, это только я стою в тускло освещенной комнатке, наблюдая, как человек, которого я люблю, терпит крушение на моих глазах, а я не знаю, что мне делать, куда бежать и как себя вести.

В четверть восьмого отец, как обычно, не возвращается домой. Я не спрашиваю, где он. С горлом что-то не то.

Расс, болтая ногами за обеденным столом, лепечет:

– Мама, где папа?

– Расс, ешь, не отвлекайся, – одергиваю его я.

Он обращает на меня огромные круглые глаза – папины – и повторяет:

– Где папа?

Проглотив комок в горле, я сую ему в руку маленькую вилку:

– Не болтай… ешь.

Мама жует машинально, не сводя глаз с солонки, словно пытается сосчитать крупинки соли.

Я наблюдаю за тем, как Расс ест, и меня гложет беспокойство. Наверное, это глупо – тревожиться за брата, ведь миллионы детей растут на два дома, и ничего, но мне все равно больно при мысли, что его детство будет отличаться от моего. Возможно, мама и папа снова вступят в брак, и Расс станет называть своим родителем чужого человека или по достижении моего нынешнего возраста не будет помнить, что жил в этом же доме, с нами троими. А может, это сотрется и из моей памяти, и из маминой с папиной – тоже, если они когда-нибудь смогут забыть, и, едва мы все забудем, как жили здесь вчетвером, получится, что нашей семьи и вовсе не существовало. Мы все будем жить в других, новых семьях, и только я и Расселл останемся связующим звеном с той, прежней жизнью.

После ужина я веду Расса в его комнату. Мы поднимаемся по крутым ступенькам нога в ногу.

– Раз, два, левой, – говорю я в ритме марша, и он каждый раз всплескивает ручонками, задевая свои удлиненные шорты.

К комнате примыкает крошечная ванная типа углового шкафа. Мы вдвоем втискиваемся туда, чистим зубы. Я смотрю на макушку брата, и мне кажется, что мир начинает вращаться, как при головокружении, и я вспоминаю, как сам в детстве вместе с отцом чистил зубы. Каждый вечер, на протяжении многих лет.

В глазах жжет. Я смотрю в зеркало, моргаю, сплевываю, полощу рот, снова сплевываю.

Вывожу Расса из ванной и переодеваю его в пижаму.

– Почитай, – просит он, когда я укладываю его в постель.

Пару месяцев назад мама переложила его из детской кроватки на односпальную кровать. Я усаживаюсь рядом с ним на выцветшее одеяло, достаю из-под кровати книжку «Там, где живут чудовища»[57] и открываю ее на том месте, где мы остановились, – на странице с желтыми глазами, крошечной алой лодкой и сердитыми дикими симпатягами, щелкающими страшными челюстями. Показывая братишке иллюстрации, я говорю притворно рычащим тоном:

– Мы тебя съедим – мы так тебя любим.

И Расс с округлившимися глазами и серьезным выражением лица вскидывает руку и машет на прощание, как герой сказки – мальчик в костюме чудовища, когда тот садится на свой личный корабль и уплывает.

Так долго, крепко, без снов, как этой ночью, я не спал уже много месяцев. Проснувшись утром, не слышу криков в коридоре. Принимаю горячий душ, почти кипяток, так что аж кожа раскраснелась. Еду в школу на скорости ниже дозволенной. На уроке истории США пишу конспект. Иду по коридорам твердым шагом, со светлым взглядом, а в голове ощущение пустоты, словно кто-то крюком залез мне в ухо и рывком вытянул мозг.

Звенит звонок на большую перемену, напоминая мне, что аппетита у меня нет. Я даже курить не хочу. Не то чтобы я думаю об этом, но тяги к курению не чувствую уже несколько дней – с прошлой пятницы. Для меня это большой перерыв, но я почему-то не скучаю по травке.

Вхожу в класс Гарсии – до часу дня, пока он на обеденном перерыве, здесь будет пусто – и бросаю рюкзак на свою парту. В глубине кабинета – огромный стеллаж, на который Гарсия повесил табличку «КНИЖНЫЙ УГОЛОК». Я замечал, что ребята из поэтического общества всегда на него смотрят с вожделением. Я подтаскиваю к стеллажу стул и рассматриваю корешки книг, выставленных в алфавитном порядке. Здесь солидные серьезные издания в твердой обложке типа «Сатанинских стихов» и «Преступления и наказания» стоят вперемежку с тонкими книжками в мягком переплете. На последних названия напечатаны крупными пляшущими буквами, и на вид они не длиннее, чем адаптированные издания с обилием иллюстраций. Я вожу пальцем по корешкам, вспоминая те полчаса в воскресенье, когда дочитывал «Ад». К тому времени я уже настолько привык к поэтическому слогу Данте, что взгляд скользил по строкам, как шелк по коже; мне лишь несколько раз пришлось поискать определения к отдельным словам. Я уже и забыл, с каким увлечением читал, когда был младше: образы ярко пылали в сознании, воображение вспыхивало, как высеченный огонь, с каждой переворачиваемой страницей.

Я беру с полки книгу в серой суперобложке под названием «Монарх из черного стекла», открываю ее.

В тот день, когда Верн исполнилось одиннадцать лет, за ней пришел первый советник монарха.

Повествование льется в меня как вода, я погружаюсь в него с головой, едва успевая перелистывать страницы. Я никогда не читал так быстро, и это не Данте, но каждый раз, когда главной героине удается перехитрить военного или она выясняет что-то о своем прошлом, мой интерес возрастает, пока я полностью не перемещаюсь из этого мира в тот, ненастоящий.

– Мэтт, – выдергивает меня из причудливого читательского марева чей-то голос.

Я оборачиваюсь. В дверях стоит, склонив набок голову, Оливия с вишневыми губами.

Я встаю:

– Оливия, привет.

Она идет к своей парте, бросает на стул рюкзак:

– Что читаешь?

– Нечто под названием «Монарх из черного стекла», – отвечаю я.

– А, слышала. Любишь фэнтези?

– Люблю.

Оливия подходит к «книжному уголку», скользит взглядом по названиям. Я беру с полки скрепку и, пометив страницу, захлопываю книгу.

– Послушай, – говорит она, – я хотела не эсэмэской, а лично поблагодарить тебя за субботний вечер.

– Конечно. А то вы вдвоем до скончания века наводили бы там порядок.

– Да, за это тоже, но я имела в виду Дэна.

Я внимательно смотрю на нее. Глаза Оливии, обрамленные короткими темными ресницами, пытливы.

– Ну да, он вел себя по-хамски, – говорю я.

– Все нормально? – спрашивает она. – Какой-то голос у тебя…

– Какой?

– Отстраненный, что ли, – пожимает она плечами.

– Да, нормально.

– Что-то случилось?

– Не знаю, – отвечаю я. – То есть да, но тебе это вряд ли интересно.

– Интересно.

Я прислоняюсь к стеллажу:

– Вчера вечером я узнал, что мои родители разводятся.

Губы Оливии чуть раздвигаются в беззвучном «ох», она сочувственно щурится, а я опускаю голову.

– Мне очень жаль, – произносит она.

Я пытаюсь рассортировать мысли, что мельтешат в голове, вытесняя одна другую.

– Мои родители… Я хочу, чтобы они попытались наладить отношения, – бормочу я, сконфуженный оттого, что произношу это, и даже от самого желания. – Это глупо, ведь вместе они несчастны. Но у меня такое чувство… даже не знаю… что меня предали. Мне обидно не за себя. Сам я переживу как-нибудь, а вот Расс… Ему ведь всего три года, у них перед ним обязательства, а они их нарушили.

Оливия прислоняется к стеллажу с другой стороны, теребя обтрепанный край своей футболки. У нее длинные пальцы, унизанные кольцами.

– Ты поговоришь с ними об этом? – спрашивает она.

– Не знаю. Мне трудно что-либо предпринять, понимаешь? Я столько лет – пять, что ли – просто сидел в своей комнате и слушал, как они орут друг на друга из-за малейшего пустяка, и теперь я как будто застрял там. Мне кажется, бессмысленно ломать шаблоны или… в общем…

– Ну да, понимаю, – говорит Оливия. – Приходится ломать шаблоны. Это нелегко. Но и никогда не поздно попытаться восстановить их. – Она едва заметно улыбается и сухо добавляет: – Как бы то ни было, ты знаком кое с кем, кто остался без одного родителя, и, по-моему, она выросла не самым плохим человеком.

Я смотрю на обложку книги – на щит и меч главной героини, – потом опять на Оливию. Она наблюдает за мной с присущим ей спокойным добродушием.

– По-моему, она выросла потрясающим человеком, – отвечаю я.

Меня охватывает глупый страх, и по рукам до самых кончиков пальцев разливается нервный трепет. А потом на щеках Оливии проступает румянец самого невероятного оттенка розового. Она смеется, неосознанно дергая свою футболку за край, опускает глаза, обращая чересчур много внимания на свои грязные кроссовки. А я разглядываю контуры ее лица, высокий широкий лоб, неровные дуги бровей, придающие ей легкомысленное выражение, маленькую ямочку на подбородке, округлость щек. Каждую черточку, что делает ее такой, какая она есть. Теперь она теребит пальцы и подступает ко мне на шаг. Она почти одного роста со мной. Я смотрю в ее глаза, и мне кажется, будто я заглядываю в глубокий колодец в самой сердцевине ее существа, а там что-то сияет, пульсирует и, такое живое, затягивает меня, как бурлящая вода. Густые каштановые волосы падают ей на лоб, и я замечаю у нее над правой бровью маленький бугорок – замазанный тональным кремом прыщ, а на ресницах – сгустки туши, и мне все это безумно нравится, ведь она так близко, что мне видны все ее крошечные секреты. Интересно, что она видит в моем лице? Я нервно сглатываю слюну и смотрю на ее рот, и, о боже, ее губы так зазывно блестят, что мне хочется склониться к ним и целовать ее, пока я не почувствую тот вкус, который ощущает она. Мне хочется убрать ей волосы за ухо, большим пальцем провести по ее подбородку и прижать ладонь к ее лицу – боже мой, как же мне хочется прикоснуться к ней.

– Я… м-м… – произносит она, – как бы это сказать…

– Я тоже, – говорю я. – Нервничаешь?

– Да, точно, да.

Я смеюсь, мы вместе глупо хихикаем и смотрим куда угодно, только не друг на друга. А потом, словно выключили свет, мы оба снова умолкаем, наши взгляды снова встречаются, и она говорит:

– Послушай, я знаю, что…

Открывается дверь, и голос в моей голове кричит: «Блин, ты что, издеваешься?» – и мы так быстро отскакиваем друг от друга, что я налетаю на стул, на котором сидел.

– Мэтт, это у тебя «Монарх из черного стекла»? – спрашивает Гарсия, направляясь к своему столу.

– Да, – киваю я, стараясь не выдать своей ярости, хотя мне хочется взять Гарсию за грудки и выпихнуть его за дверь. Нашел когда явиться!

– Забавная штука, – говорит он. – Можешь взять почитать, если хочешь.

– Я… спасибо, – благодарю я.

В класс входят остальные ученики. Я смотрю на Оливию. Все ее лицо заливает краска смущения.

– М-м… я напишу тебе позже, – говорит она и торопливо идет на свое место.

Ее волосы колышутся из стороны в сторону в такт энергичной походке. Каждый мускул в моем теле все еще напряжен оттого, что она была так близко.

Лукас Маккаллум

ЧТО СДЕЛАТЬ:

• Убедить всех, что это неправда.

Во время обеденного перерыва никого из моих друзей не оказалось на их обычных местах.

• Пообедать с Валентином. Сегодня Валентина не было у мобильных классов. Он не отвечает на мои сообщения. Нужно понять почему.

• Занять призовое место на соревнованиях по плаванию.

Я выныриваю из воды, отплевываясь и отдуваясь. Уши снова атакует рев внешних шумов, по щекам хлещет холодный воздух. Сердце гулко стучит. Я смотрю на часы.

Третий. Я пришел третьим – на две секунды побил свой прежний рекорд.

Тяжело дыша, я силюсь сдержать улыбку. Вылезаю из бассейна, чувствуя, как дрожат мышцы. Команда аплодирует, только некоторые, и эхо их хлопков звенит под сводчатым потолком. Под моими ногами на кафельном полу хлюпают лужицы. Оглушительный голос из динамиков объявляет результаты.

Ежась, я закутываюсь в полотенце. Обычно ребята хлопают меня по спине, но сегодня они держат дистанцию. Меня это не удивляет. Полагаю, они не приверженцы презумпции невиновности. Интересно, сторонились бы они меня, если б прошел слух, что я состою в связи с доктором Мейерс – очень сексапильной и женственной учительницей по экономике?

Наша команда выступила удачно. По окончании соревнований тренер с чванливым видом выходит из здания бассейна, словно он лично участвовал в каждом заплыве. Насвистывая, он идет к автобусу, на котором мы сорок минут будем ехать домой.

Я последним поднимаюсь в салон. Иду по проходу – по дорожке из черной рифленой резины, – а все отводят глаза. На многих свободных сиденьях лежат рюкзаки. Сумки Дерека Купера и Элисон Гарднер. Я мог бы сесть рядом с кем-то из них, но они и не думают убирать свои вещи.

Я продвигаюсь все дальше, вглубь салона, и ряд за рядом затихает. Я иду и иду, сея тишину. Вокруг лишь демонстративно отвернутые в сторону лица и сосредоточенный стук по клавиатуре смартфонов. Мне здесь не рады. Дин Принс – как ни странно, с разбитым носом, – когда я прохожу мимо него, награждает меня скабрезным взглядом. Хмурясь, я иду дальше.

Герман из класса химии. Ляна из класса математики. Бейли, мой партнер в эстафете. Никто из них не говорит ни слова. Мое сердце – старый, жалкий, сдувшийся шар.

Я занимаю место на заднем сиденье в левом углу и остаюсь наедине со своим дневником.

Вот чем увенчались мои усилия завести здесь друзей. Два года стараний насмарку. Как будто я снова новичок. Недавно с самолета. Только не я нажал кнопку возврата в исходное положение. Это был не мой выбор.

Стиснув зубы, я смотрю на телефон в руках и думаю о Валентине.

Когда снова поднимаю голову, успеваю заметить, как Софи Крейн отводит взгляд, что-то шепча Бейли. Неужели они в это верят? Ведь обвинение нелепейшее. Несмотря на обиду и беспокойство, я оскорблен, что народ решил, будто у меня совершенно нет вкуса, будто никого лучше, чем доктор Норман, я найти не смог.

Я смотрю в окно автобуса, выруливающего с парковки. Почему так со мной поступили? Оклеветали. Кто мог это сделать? Может, тот, кто хотел разоблачить меня? Но если Мэтт сообщил только Оливии, а Оливия – только Клэр…

Она не стала бы меня выдавать.

Клэр не стала бы.

Она, конечно, зла на меня, но выдавать не стала бы…

Или все же?..

Джунипер Киплинг

Зубчики ключа грызут замок.

Его дверь распахивается – вход в сокровищницу. Желтый свет льется, как жидкое золото.

Откидываю капюшон, поднимаю голову, оглядываюсь, проверяя, не видит ли кто меня…

Успокойся, сердце.

Закрываю за собой дверь и иду по коридору.

Привет! Дома есть кто-нибудь? Знакомый голос, знакомый запах.

Заворачиваю за угол, и глазам моим предстает знакомое зрелище –

кофейная кружка на стеклянном столе. В его усталых глазах отражается вечерний свет. На узких плечах серый свитер с заплатками, рукава закатаны до локтей.

В его лице потрясение.

Сюрприз, говорю я.

Комната расширяется, развертывается, раскладывается.

Между нами вьется серая нить, километры серой нити.

Пещерное безмолвие и те глаза,

те глаза.

Джун. Ты что здесь делаешь?

(Мне так хотелось увидеть, как ты произносишь мое имя.)

Холодно. Все мерзнет. Пальцы на ногах и на руках, длинные, бескровные. Я должна была увидеть тебя. Вся школа говорит о Нормане… Я должна была убедиться, что с тобой все хорошо.

Он открывает рот, но не издает ни звука – только молчание.

Наконец-то мужчина, владеющий даром слова, стал подобен чернильнице, в которой иссякли чернила.

Он идет в мою сторону, а я смотрю

на его решительные движения,

на поношенные кроссовки, посеревшие от утренних пробежек;

они останавливаются в нескольких сантиметрах от моих.

Я не знаю, что делать, говорит он. Ума не приложу, кто пустил слух про Маккаллума и Нила Нормана, уж про кого – про кого… Но это только раззадорит народ. Я… Боже, если у него возникнут серьезные неприятности… А у него ведь жена, дети…

Поболтают и забудут. Доказательств-то нет.

Пожалуй. В его голосе слышится напряжение. Он облизывает губы. Джун, я тут подумал…

Да?

Мы можем обрубить концы. Я сотру твой телефон, сообщения, электронную почту, все… Позабочусь о том, чтобы о нас никто никогда не узнал. Я не могу изменить того, что происходит в школе, но если тебе это поможет…

В глубине его глаз-океанов бушует шторм.

Мои слова – две капли дождя. Не смей.

Но…

Если что-то случится, я тебя не брошу.

Я вижу, как у него учащается сердцебиение. Ты…

Конечно, уверена. Грудь распирает. Мне кажется, у меня ломаются ребра. Я пришла сюда не прощаться, Дэвид.

Знаю.

Я пришла… Я хотела…

Знаю, повторяет он.

От его слов в легких вспыхивает огонь. Мое дыхание – густой пепел.

И как мы поступим? – спрашиваю я.

Не знаю.

Но ты меня любишь?

Конечно, я люблю тебя.

Верхушка моего сердца откидывается, как на петлях,

и мои страхи, вороны, вылетают.

Выплескиваются, словно черная краска.

Во всем теле появляется легкость, я розовею, будто заново на свет родилась.

Меня переполняет надежда.

Он протягивает ко мне руку. И я беру его ладонь в свою,

преодолевая чувство вины,

что тонкой пеленой колышется перед его глазами. Дэвид.

Его руки, легкие, как крылья, покоятся на моих плечах.

(Твои губы льнут к моим, естественно, как под воздействием силы тяготения,

одновременно грубо и нежно захватывают мою нижнюю губу,

я трогаю, я кусаю, я пробую на вкус.)

Я его пожираю.

(Звуки, рвущиеся из глубины моего горла, принадлежат тебе, все,

все твое.)

Я прижимаюсь к его телу. Между нами пролегает тонкая, как волос, линия разлома, почти незаметная.

Его изящные руки обнимают меня, притягивают к себе, ближе, ближе.

Мое тело пылает,

пощипывает, покалывает, пузырится.

Я остро осознаю это каждой клеточкой своего существа.

Ты тоже мне нужен, бормочу я, опаляемая жаром и болью.

Его губы на моих словно целительный бальзам. Смягчают муку. Джун, шепчет он, и это все.

Сияние и заходящее солнце, блаженство и всепоглощающее желание.

(Я чувствую тебя, укачиваю тебя, лелею тебя.)

Наконец мы разжимаем объятия…

Мне так тебя не хватало…

Так сильно…

шепчем мы в унисон, и наши тихие голоса сливаются, сплавляются.

Поцелуй, страстный поцелуй, обжигает, как огонь.

Он отстраняется, увлекая меня за собой,

и улыбается.

Я тоже расплываюсь в улыбке.

Как же мне сейчас хорошо!

Неделями я исходила потом,

пыхтела,

стремясь вкатить сизифов камень на эту вечную гору,

и вот: вершина.

Вот они. Его глаза. Они выводят меня на свет.

Час ночи. Я уже в тысячный раз испытываю силу воли, его и свою.

Его комната ни чуточки не изменилась: голые поверхности, пустой письменный стол, задвинутые ящики, обстановка скудная, мебель простая.

Бессодержательное пространство, не считая полок с его соседями:

Хемингуэй и Бьюкес, Кристи и Мартин, Маркес и Моррисон, Роулинг и – его самый лучший друг – Бард[58].

В них каждое слово с любовью прочитано

на все лады, уголок каждой страницы обтрепан от частого пролистывания.

Я забираюсь к нему на узкую кровать. Мы сливаемся в тесном объятии,

двухрядное движение на однополосной дороге.

Я поглаживаю его по подбородку; пальцы колет щетина.

Он убирает мои волосы. Что ты им сказала?

Ночую у Оливии. Не знаю. Мы должны открыть им правду.

Ты говоришь это в восьмисотый раз, Джун.

В восемьсот первый.

Я приникаю к нему всем телом. Он – раскаленная жаровня,

жарит меня немилосердно.

От него пахнет яблоком и чуть-чуть алкоголем. Я переплетаю свои ноги с его ногами.

Я знаю, что должны, говорит он. Но ты-то сама хочешь им сказать?

Конечно, нет. Он вздыхает, и его грудь медленно оседает под моей ладонью. То-то и оно.

Ну да. Я губами вожу по его ключице, по шее. Он урчит от удовольствия.

Я так рад, шепчет он. Признание. Рад за нас. Знаешь, как дурак, постоянно думаю о будущем.

Удивленная, я приподнимаю голову. Это что-то новенькое. Дэвид живет настоящим. Дэвид – приземленный прагматик. Дэвиду не свойственно давать волю фантазии и воображению.

Откуда это взялось?

Я тоже, шепчу я, а сама недоумеваю.

Я все время представляю, как ты окончишь университет и мы отправимся в путешествие. Посетим Бразилию, Индию.

Я улыбаюсь. Вопросы растворяются в мареве счастья и надежды.

Грецию, добавляю я сонным голосом. Олимп.

Мир здесь, с нами, в этой постели. Состеганные воедино континенты,

космос под изголовьем.

Он водит пальцем по моему запястью – фигурист, лениво выписывающий восьмерки. Венеция. Комната как эта, запах моря. Аляска. Мерцающие свечи, разгоняющие восемнадцатичасовую ночь.

Великая китайская стена, говорю я. Стоунхендж. Сиднейская опера.

Он целует меня. Блаженство. И он снова целует меня. Блаженство.

Среда. Светает. Воздух холодный и сырой, как высохшие слезы.

Осень дает свой последний бой. (Запахи крошащейся живицы, давно потухшего костра и холодного солнца.)

Я выхожу от него и направляюсь домой. В небе бледное солнце – это похоже на сон.

Толкаю массивную дубовую дверь;

мои шаги неслышно стелются по деревянным половицам,

как разбросанные в беспорядке сухие лепестки.

Я хватаю свой рюкзак и останавливаюсь в холле. На лестнице материализовались родители.

Стоят как каменные часовые;

В их глазах незнакомая краснота.

Отец: Джунипер, дорогая, нам нужно поговорить.

Но мне пора в школу.

Мама: Вчера вечером ты забыла сумку со сменной одеждой. И я позвонила Оливии.

У меня леденеют руки и ноги. Я… это… объясню после школы.

Джунипер…

После. Я поворачиваюсь и на дрожащих ногах выхожу из дома. Словно контуженная.

Три урока глубоких раздумий ни к чему не приводят. Они заметили. Наконец-то спросили.

Я оттолкну их? Снова спрячусь в коконе лжи?

На перемене прохожу мимо его кабинета. Заглядываю в открытую дверь,

вижу, как он отряхивает руки от мела.

На долю секунды он встречается со мной взглядом.

Будто чья-то рука сдавила горло,

лишив меня способности говорить, дышать.

Должно быть, у меня на лбу выкалена безобразными огненными буквами надпись – Я им расскажу.

Ускоряя шаг, я иду дальше по коридору.

Оливия Скотт

В среду зарядил дождь – льет и льет. Я не в силах сосредоточиться на уроках, наблюдаю, как капли скатываются по стеклу. Я почти не сплю с понедельника, когда по школе разлетелся слух про Лукаса. Джунипер я, естественно, сдать не могу, но что же делать, если знаешь, что это ложь? Лукас этого не заслуживает. Да и Норман – тоже, хотя он очень неприятный тип, каких еще поискать.

Гарсия всю неделю упорно избегает моего взгляда, а я стараюсь не воображать рядом с ним Джунипер. Они были бы потрясающей парой, что меня напрягает в десять раз сильнее. Я не рассматриваю преподавателей как возлюбленных или даже друзей. Для меня они существуют в своем собственном измерении: на шестиметровом пространстве перед классом, где они всезнающи и всемогущи, откуда они управляют нашими жалкими жизнями. Во внешнем мире их просто не бывает.

Но с воскресного вечера я все пытаюсь представить, как бы я общалась с Гарсией, будь он нашим ровесником. О чем бы мы говорили: о жизни, о своих увлечениях, о будущем? Как-то непривычно оценивать его через такую призму.

Хотя, полагаю, Джунипер, поскольку она перевелась из его класса, не знает Гарсию как всеведущего учителя. И это меня успокаивает больше, чем что-либо.

Дождь все еще льет, когда я добираюсь до дома. Я закрываю дверь, прячась от его заунывного стука, и вздыхаю.

Сегодня у меня ноет голова. Кэт последний раз я видела мельком в понедельник, и тогда вид у нее был пугающе оцепенелый. С тех пор о ней напоминают лишь сообщения на автоответчике, оставленные вчера и теперь вот сегодня: Уведомляем вас, что Катрина Скотт сегодня пропустила несколько уроков.

Жужжит мой телефон. Я вытаскиваю его, ожидая услышать Джуни, но втайне надеясь, что это, может быть, Клэр или Мэтт. Однако на экране высвечивается: Дэниэл.

Хмурясь, я отвечаю:

– Алло.

– Привет, Оливия.

– Дэн? – я кладу на кухонный стол свой рюкзак и пакет из аптеки. – Как… м-м… как дела?

– Отлично, отлично.

– Ну… здорово! – Зачем звонишь?

– Я слышал, Джунипер в больницу угодила. Хреново.

– Да.

– Как она – поправляется?

– Я… да. – Монотонностью своего голоса я намекаю, что не расположена к разговорам. Что ему надо-то?

– Как сама? Перенервничала, наверно?

– Есть немного. Но ей уже лучше. – Я иду в гостиную, опускаюсь на диван. Пружины скрипят. – Дэн…

– Какие планы?

– Что?

– Может, придешь попозже? Снимем стресс.

Я отнимаю мобильник от уха и смотрю на него – одновременно обескураженно и с отвращением.

– Не поняла, – обалдело произношу я, вновь резко приставляя телефон к уху, а потом меня понесло: – Постой, не так быстро. Ты в самом деле предлагаешь мне то, о чем я подумала?

– Я… не знаю…

– Ладно, скажу проще: это толстый намек на то, чтобы я легла с тобой в постель?

– Ну, родителей сегодня нет. Весь дом в нашем распоряжении.

– О, господи, Дэниел. Позволь я еще раз отвечу четко и ясно: нет.

– Что, ты теперь с Мэттом? – спрашивает он, помедлив.

– Это не…

– Он ведь даже не приличный парень.

– Он не приличный парень? А ты, значит, само воплощение благопристойности? Навязываешься и навязываешься девушке, которая три раза дала тебе от ворот поворот. Пригласил бы кого-нибудь другого. Я тут при чем?

– То есть те выходные для тебя ничего не значат? Совсем?

Я закрываю глаза.

– Так и быть, постараюсь еще раз объяснить. Надеюсь, поймешь. Мы хорошо провели время. Я получила удовольствие. Но и все на этом – развлеклись и разбежались. Я думала, на этот счет мы сразу определились…

– Мы могли бы и не разбегаться.

– Но разбежались. Во-первых, я больше не хочу с тобой встречаться. Во-вторых, мне нравится другой. Так что…

– Значит, все-таки Мэтт. А какая тебе разница, с кем трахаться – с ним или со мной?

Я впадаю в ступор. Не знаю, что сказать, но это и неважно, потому что он, не дожидаясь ответа, продолжает:

– К тому же, если ты даешь всем и каждому, почему я не должен думать, что тебе это нравится?

Наконец я обретаю дар речи и, захлебываясь словами, говорю:

– То есть если я спала больше чем с одним парнем, я утратила право встречаться с тем, с кем хочу? Или, по-твоему, если у меня было много сексуальных партнеров, я неспособна влюбиться в кого-то одного? Ты умом, что ли, тронулся?

– Эй, я только сказал, что если ты ведешь себя как шлюха, то и не жди, что к тебе будут относиться иначе. А то получается недобросовестная реклама.

Боже всемогущий.

Мне знаком гнев. Порой тебя так сильно распирает злость, что ее не удержать. Иногда ярость извергается из каждой поры на коже, и ты чувствуешь, как расширяешься, искривляешься, превращаясь в нечто далекое от человеческого существа. Твое тело испускает жаркие волны исступленного бешенства. Клянусь, сейчас от одного моего дыхания мог бы расплавиться металл.

Недобросовестная реклама? Все, с меня хватит. Достали взгляды, и сплетни, и невежество. А как же интимность личной жизни?! До чертиков надоело, что во мне замечают только одну эту грань моей натуры.

– Я ничего не рекламирую! – Мой звонкий крик эхом отскакивает от стен гостиной. – Мое тело принадлежит не тебе. Я ничем тебе не обязана. Я не обязана оправдывать долбаные ожидания каких-то придурков. Я не обязана ни перед кем извиняться за свою личную жизнь. Я никому ничего не должна, так что отвали от меня раз и навсегда!

Я отключаю телефон, со всей силы давя на клавишу. Экран гаснет, на нем расплывается обесцвеченное пятно. Я содрогаюсь, вонзившись зубами в губу. Потом, прижимая ладонь ко рту, быстро иду к лестнице. Мне плохо.

Вхожу в свою комнату, с мучительным спокойствием закрываю и запираю дверь. Телефон швыряю на кровать, на подушку в наволочке с изображением героев «Звездных войн». Мышцы на руке надуваются от напряжения, телефон утопает в лице Хана Соло, а я испускаю сдавленный животный вопль ярости. Стою, глядя на себя в зеркало: щеки пунцовые, рукав перекосился, мука в глазах. Опухшее лицо пылает негодованием, и мне кажется, что сама я – оплывающая восковая свеча.

В окне мелькают вспышки молний. Пасмурный день обернулся грозовой бурей.

На туалетном столике – фотография. Всегда стоит лицом к стене. Я привыкла к виду черного задника рамки – картонному квадрату, на котором собирается пыль. Но сейчас я поворачиваю снимок лицевой стороной.

Под стеклом стоит наша семья: мама, папа, Кэт и я – на фоне летнего дня. Каждый год папа настаивал, чтобы мы сделали рождественское фото ровно за шесть месяцев до Рождества, – чтобы отметить день, с которого приближается праздник. Кэт лучезарно улыбается, у папы на щеках образовались ямочки, у меня самой рот тоже до ушей. У мамы всегда была наготове шутка, поэтому улыбки у нас неделаные. В тот год она развеселила нас, сказав: «Как называют помощников Санты? Подклаусами».

Боже, как же мне хочется, чтобы вся наша семья снова была вместе. Я убить готова ради спокойного понимания Кэт и грубоватого подбадривания отца. Я хочу, чтобы мама убрала мне за ухо волосы или сходу сочинила на ночь сказку. Она могла часами рассказывать, тихо и безмятежно, пока весь мир не утопал в ее голосе, который обволакивал меня теплом и благостью. Я жила в полной уверенности, что, какие бы беды ни обрушились на меня, мама всегда будет рядом и поможет. Мама, благоухающая горьким ароматом. Мама с ее позвякивающими браслетами и заливистым смехом.

Но светлые воспоминания о ней омрачены другими – предвещающими ее неизбежный уход. Теперь я понимаю, что все признаки были налицо. Она часто куда-то уезжала – на день с ночевкой, на выходные, – больше нескольких недель подряд не могла находиться в Канзасе. Меняла хобби за хобби, перепробовав все, от тенниса до живописи. И друзей постоянных у нее тоже не было: она всегда очень скоро прекращала общение со знакомыми, каждый раз придумывая убедительную – и не очень – причину.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не отшвырнуть и рамку. Ставлю снимок на место и падаю на кровать, силясь подавить гнев. За окном гремит гром, лениво, апатично и так зычно, что дом сотрясается.

Телефон искушает меня. Однако Джунипер я позвонить не могу – у нее своих проблем хватает. Клэр? Одному богу известно, что она скажет.

Мой палец на секунду зависает над контактом Мэтта. Но ведь он только что узнал про развод родителей. Вправе ли я нагружать его своими проблемами?

Почему бы и нет? Боже, до чего я эгоистична! Я нажимаю на кнопку вызова. Один гудок, второй, третий. Он снимает трубку:

– Оливия? Я… привет.

– Привет. – Голос у меня сиплый.

– Что… м-м… что случилось?

У меня вырывается писк, и я спешу зажать рот рукой. Не будь слабой. Не смей реветь. Плохо уже то, что ты вообще ему позвонила.

Какое-то время мне не удается издать ни звука. Дышать даже не могу. В груди тяжесть, будто между ребрами что-то застряло, как спутанные густые волосы на зубьях расчески. Сердце грохочет, каждый его удар – взрыв боли.

– Т-ты поговорил с родителями? – наконец выдавливаю я. – О Рассе?

– Нет. Поговорю после ужина, когда он спать ляжет.

– Хорошо. Хорошо, здорово.

Я рассматриваю потолок, стараясь дышать медленно и глубоко.

– Что с тобой? – спрашивает Мэтт. – Эй, рассказывай, не стесняйся.

– Это не… нет…

– Рассказывай, – настаивает он.

Снова вспышки молнии. Свет мигает. За окном темнотища, как ночью, хотя еще нет и шести часов.

– Просто… – качаю я головой.

В отсутствие слов стук дождя по окну гремит громче, чем барабанная дробь. Я представляю, что почувствую, если все же решусь открыться.

– Извини, – говорю я. – Извини. Просто… Дэн позвонил и…

– Блин, не было печали. Что он сказал?

– Что я шлюха и заслуживаю, чтобы ко мне относились как к шлюхе. И под «относились как к шлюхе» он подразумевает: от меня ждут, что я стану ублажать любого в любое время, кто бы и когда бы ко мне ни обратился.

Тыльной стороной ладони я вытираю нос. Спрашивается, чего разнылась?

– Вот подонок, – негодует Мэтт.

– Ладно, если б это был только он, но ведь все так думают. Вон Ричард Браун – кобель еще тот, однако девчонки почему-то не говорят: «Он наверняка со мной переспит, если я предложу ему себя, а откажется – ну, недобросовестная реклама». Почему к нему нет претензий? Почему только ко мне?

Мэтт, помедлив, отвечает:

– Парни постоянно думают о сексе, поэтому вполне естественно, что они рассматривают девчонок с точки зрения… ну, ты понимаешь… секса…

– Некоторые девчонки тоже постоянно думают о сексе. Но почему-то, когда парень заявляет: «О кайф, братан, сегодня вечером я поимею страстную телку», все говорят: «О да, это так естественно», а если девчонка скажет что-то типа: «Пойду попытаюсь подцепить какой-нибудь член», все сразу становятся пуританами.

Мэтт молчит.

– И потом, – с жаром продолжаю я, – вот ты же не думаешь постоянно о сексе?

– Не постоянно, но думаю, – отвечает Мэтт. – Много думаю. Но, в принципе, это не проблема.

– Тогда почему сложилось мнение, что все парни – одержимые сексом маньяки? Это ж тоже неправильно.

– Наверно, – озадаченно произносит он.

– Извини. Разошлась я что-то. Просто… теперь я понимаю, что зря связалась с Дэном. Моя большая ошибка. Позорное пятно в моей биографии.

Я натягиваю на голову одеяло.

– В средней школе мы с ним дружили, – говорит Мэтт. – А в девятом классе он от нас с Берком отвернулся. Ну и бог с ним. Это я к тому, что сам я, конечно, не Эйнштейн, но у Дэна мозговых клеток вообще раз-два и обчелся, так что не велика потеря.

Его оскорбительная характеристика даже злорадства у меня не вызывает.

– В нем ведь нет ничего особенного, – мямлю я. – Такой же.

– Как кто?

Я обнимаю подушку с персонажами «Звездных войн».

– Ну, не знаю. Как другие парни, с которыми я встречалась. – Я вздыхаю в трубку. – Порой думаю, какой вообще смысл. Зачем я пытаюсь заполнить эту пустоту парнями? Это ж…

– Какую пустоту? – спрашивает Мэтт.

– Я… что?

– Ты сказала, что пытаешься заполнить пустоту. Какую?

– Не знаю. Наверно… – Я кусаю губу, но остановиться уже не могу. – Порой мне кажется, что во мне чего-то не хватает. И потому все от меня сбегают. Понимаешь?

– Я… да. – Он понижает голос. – Понимаю, хотя не думаю, что ты права.

– В любом случае это глупо. – Я невесело усмехаюсь. – Как будто встречи с парнями могут избавить от чувства, что ты никому не нужна.

Я пожалела о своих словах в ту же секунду, как эта фраза слетела с языка. Какого черта я распинаюсь о своих страхах и слабостях перед парнем, на которого запала? Перед ним – тем более.

Мэтт молчит целую вечность, а я сгораю от стыда и унижения.

– Ты нужна, – наконец произносит он.

Мои руки покрываются гусиной кожей. Голос у него тихий, но в нем отчетливо слышится: Ты мне нужна.

Я не отвечаю. Язык отнялся. В довлеющей тишине слышны все до единого шумы нашего организма: трепет дыхания, стук сердец, гудение воздуха в барабанных перепонках. Даже самые тихие звуки, что мы производим. И глубоко внутри я успокаиваюсь, обволакиваемая этим вечерним безмолвием.

Я открываю рот, намереваясь брякнуть что-то безнадежно остроумное, но после секундного удушающего колебания прошу:

– Расскажи что-нибудь.

– Что? – спрашивает он.

– Что-нибудь. Что угодно. Я не… необязательно… правда, что угодно.

– Ладно. – Мэтт явно обескуражен. – М-м… в седьмом классе я сломал запястье, и один пацан, Адам какой-то, все скалился, спрашивая: «Переработал правой рукой?». И два года меня все обзывали «Мэтт Дрочсон». Да еще и соответствующие жесты к прозвищу прилагали. Приятного было мало.

Я невольно рассмеялась:

– Боже, в средней школе подростки еще несноснее, чем старшеклассники.

– Ну, не знаю. Старшеклассники – очень фиговый народ.

– Хорошие среди них тоже есть. – Мой голос вновь обретает присущую ему задорность. – Ты, например.

Снова пауза.

– Расскажи что-нибудь, – теперь просит он.

Говорит осторожно, и я понимаю, что он подразумевает не «что угодно».

– Что-нибудь?

– Если можно, про свою маму. Например, что произошло?

Я сбрасываю с головы одеяло и смотрю в потолок, позволяя себе почувствовать боль из-за ее отсутствия. Мысли о ней причиняют боль, я чувствую, как снова открывается старая рана.

– Ладно. Однажды мы всей семьей поехали в Нью-Йорк. Мне тогда было четырнадцать, – начинаю я. – Конец восьмого класса.

Я до сих пор помню маму на Пятой авеню – образ, врезавшийся в сознание, грань, высеченная на поверхности драгоценного камня. Улыбка – светящееся пятно на ее лице в сумеречной полумгле города; волосы сияют белизной в огнях неоновой вывески; руки в карманах джинсов; подбородок утопает в свободных складках стильно драпированного шарфа. В моем воображении она очень похожа на Кэт. Порой мне думается, что в моей памяти не сохранилось ни единой черточки лица мамы, что Кэт проникла туда и вытеснила все воспоминания о ней, что я обманываю себя, думая, что я помню ее облик.

– Мы отправились туда на выходные, – продолжаю я, – остановились в одном отеле в Бруклине. Лететь назад собирались в понедельник утром, очень неудобным ранним рейсом, – чтобы успеть на него, нужно было встать где-то в четыре. Мы сняли два номера: в одном ночевали мы, в другом – родители. В общем, я проснулась в четыре от шума их голосов, доносившихся через стену. К тому времени они уже часто ссорились, на протяжении многих лет, и теперь так орали друг на друга, что, наверно, весь этаж перебудили. Кэт с выражением неописуемого ужаса на лице сидела, обхватив руками колени. Я встала, пошла к ним, постучала, а дверь вдруг как распахнется. Мама из нее выскочила, вся в слезах, и бегом по коридору. Так и плакала, пока спускалась по лестнице.

Я подтягиваю к груди колени.

– Я захожу в их комнату. Папа сидит на кровати и смотрит крошечный телевизор, какое-то дурацкое шоу о сносе старых домов, которое ведет жутко неприятный тип с деланой улыбкой. А папа пялится в экран невидящим взглядом. Одному богу известно, что он ей сказал, раз она вылетела как ошпаренная. Мне это до сих пор покоя не дает, но сам он никогда не говорил, и я волей-неволей думаю… – я проглатываю комок в горле. – В общем, я спрашиваю у него: «Пойти посмотреть, как она?», а он смотрит на меня, и глаза у него такие… кошмар, будто говорят: «Ты еще маленькая, Оливия. В четырнадцать лет это трудно понять. Совсем не понять». Но я поняла, в общих чертах.

У меня болит горло: слишком длинная речь. И все же я торопливо продолжаю:

– В общем, я бегом спускаюсь в вестибюль и вижу, как она уезжает на такси. Ну, мы с Кэт говорим: «Ладно, папа. Давай вызовем другое такси и поедем». А он с места не сдвинулся. Мы сумели его растормошить уже после того, как наш самолет улетел. И мы полетели вечерним рейсом. Когда мы добрались до дома, мамы уже и след простыл, и ее вещей тоже не было. Больше мы ее не видели. Спустя несколько недель папа раздобыл телефон, по которому она ответила, но они только раз поговорили. Видимо, она… м-м… Видимо, ни с Кэт, ни со мной она общаться не захотела. Подумала, что это было бы слишком мучительно.

Мэтт молчит.

Я пытаюсь улыбнуться – не удается.

– А твоя мама какая? – спрашиваю я.

– Вообще-то, она не такой уж плохой человек. Я на нее жалуюсь, но она не… даже не знаю…

– Чем она недовольна?

Мэтт как-то уклончиво хмыкает:

– Пожалуй, тебе нужно знать только то, что прошлым летом мы посетили Йель. Она встречалась со своими однокашниками по случаю двадцать пятой годовщины их выпуска и в конце заявила мне практически прямым текстом: «Мне стыдно, что твой потолок – это Университет Миссури», – объясняет он безучастно. – Она всегда считала меня глупым, а у меня хватает ума это понять. Однако если каждый год приносишь домой такие оценки, как у меня, привыкаешь к тому, что родители видят в тебе кретина, не оправдавшего их ожиданий. Так что меня это не задевает.

То, что он говорит так смиренно, повергает меня в уныние. У Клэр средний академический балл – 4.0, но в людях она разбирается как средневековый солдафон. А у Джунипер отец – доктор наук, но, видит бог, в нем нет ни капли здравого смысла. Может быть, Мэтт лучше всех понимает окружающих. Может быть, он из тех людей, которые, оказавшись в мегаполисе, способны сориентироваться за полминуты. Я всегда считала, что каждый человек гений в чем-то своем; нужно просто отрыть в себе талант и отшлифовать его.

Сейчас Мэтт для меня чуточку гений, потому что помог мне вновь почувствовать себя нормальной.

– Мэтт, – говорю я, – спасибо.

– За что? – Голос его веселеет. – За то, что скулил про свою семью? Я могу это делать целый день.

– Договорились, – смеюсь я. – К пятнице жду от тебя скулеж на пяти листах.

– Без проблем.

– С одинарным пробелом, – добавляю я, – без абзацев и не четырнадцатым шрифтом. Меня не проведешь.

– Гм, – хмыкает он, – строгий учитель из тебя получится.

– Не сомневайся.

Снова гнетущая тишина давит на нас тяжестью наших недомолвок.

– Так-так, – произношу я.

– Да.

– Послушай, я не хочу ничего портить. По-моему, так, как есть, – хорошо… понимаешь, да?

– Да, – соглашается. – Хорошо.

– А мне это твердое хорошо просто необходимо, понимаешь? Во всем.

– Мне тоже. – После долгой паузы он добавляет: – Я тоже не хочу ничего испортить. Это… хорошо.

– Да, знаю. Просто… м-м… – У меня вдруг начинают гореть ладони. Я отключаю мозги и брякаю: – Ты мне очень нравишься… кажется, и я… как-то так.

– Ты мне тоже нравишься, – осторожно говорит Мэтт, словно ждет от меня подвоха типа «Обманули дурака! Я беру свои слова обратно!».

– О, – выдыхаю я. – Ладно.

– Да.

– Может, завтра встретимся? – предлагаю я, прочистив горло.

– Я… конечно. После уроков? Давай я приду за тобой в новое крыло?

– Отлично. Значит, я… да. Пока?

– Пока, Оливия.

Но ни он, ни я не даем отбой – просто молчим в трубку.

– Льет как из ведра, – наконец произносит Мэтт.

Я смотрю в окно – по стеклу текут тонкие ручейки воды, превращающие внешний мир в полотно импрессионизма. В щель проникает слабый ветерок.

– Я люблю дождь, – говорю я. – Пахнет пробуждением.

Джунипер Киплинг

Я оттягивала до последнего.

Солнце потонуло в вечернем дожде.

Я отпираю дверь, пальцы душат дверную ручку.

Что они скажут?

Захотят сообщить…

(все кончено тайна раскрыта любовь моя разоблачена)

Стану я унижаться, умолять, оправдываться

скрипучим, как щебень, голосом, со слезами на глазах,

краснея от стыда?

Простят они его? Простят меня?

Простит ли он меня за то, что я призналась?

(пожалуйста – простите меня)

(прости меня)

Мы сидим в чопорных позах в гостиной.

Час сидим.

Я выложила им все –

каждую подробность, что я не уточняла; каждую проблему, в которую они не вникали.

Они тихо тикают, как бомбы с часовым механизмом.

Вот и все.

И они взрываются в унисон.

Джунипер Бриджет Киплинг…

Джунипер!

Пять месяцев…

Ты лгала нам прямо в лицо?..

Я леденею. Слова отделяются от меня и дрейфуют, как ялики на спокойной глади озера.

Мне не составляло труда вам лгать. Наверно, нужно было бы фейерверк в доме устроить, чтобы вы припугнули меня последствиями.

Неправда.

Ты вообще понимаешь, как мы волновались…

Изумлению моему нет предела. Оно захлестывает меня, выдергивает из рук весла. Волновались? Да вы просто наблюдали, как я превращаюсь в потерпевший крушение поезд. Если мое поведение вас и беспокоило, я этого не замечала.

Мама стискивает кулаки.

Сжимает, сжимает, выдавливая страх,

возвращая нас в нормальное состояние.

Папа вскакивает на ноги. Он тебя обидел? Клянусь, если он хоть пальцем тебя тронул, если заставил… сделать то, что ты не…

Нет, конечно. Я тоже резко встаю. Я же сказала, что мы не спали вместе. Я же объясняла, папа.

Его лицо покрывается лилово-красными пятнами. Кошмарная акварель. Не верю. Все, я звоню в школу.

Нет, ты не посмеешь…

Еще как посмею. Сейчас же позвоню.

Он идет к телефону. Я кидаюсь за ним вдогонку, отшвыриваю от аппарата его руку…

Он кричит что-то…

И мама тоже кричит…

(все происходит именно так, как я думала)

Звонок в дверь. Его хрустальная трель повергает нас в оцепенение.

Мы застываем. Бледнеем, словно с наших щек сходит дешевая краска. Мама спешит по коридору, открывает дверь с ошеломленной улыбкой на лице.

Улыбка на ее губах сворачивается.

По моей спине пробегает дрожь ужаса.

Дэвид?

Диваны жесткие, как скамья подсудимых;

у нас в кулаках зажат вердикт о виновности.

Итак, произносит голос – скорее, голос судьи, а не моего отца. – Значит, это вы.

Дэвид Гарсия. Здравствуйте. Я бы сказал, что рад знакомству, но при сложившихся обстоятельствах, полагаю, вами владеют противоположные чувства.

Вы правы. Думаете, вам дозволено терзать мою дочь и…

Папа, он никого не терзал.

Я не закончил. Молодой человек, на вас лежит ответственность. Вы государственный служащий, в конце концов. Вы несете ответственность за детей нашей страны…

Я не ребенок, указываю я, совершенно по-детски.

Мама меня перебивает: Согласна на сто процентов. Как вам не стыдно?! А еще называете себя учителем.

Стыдно. Взгляд у Дэвида абсолютно спокойный. Поэтому я во всем сознался.

Как будто молотком ударили по моему голосовому аппарату,

из груди вырывается сдувшийся звук.

Преподавание – его первая любовь,

величайшая любовь.

(дэвид? ты…

ну зачем…

зачем?)

У меня нет слов.

Родители тоже онемели.

И теперь, продолжает он, я не знаю, что будет дальше. Разумеется, мне понятно ваше негодование. И я готов понести наказание, но сделаю все от меня зависящее, чтобы уберечь Джунипер от скандала. Полиция, я уверен, будет проводить расследование, и они захотят побеседовать с ней, но… поскольку мы никогда… с точки зрения закона…

Едва слышный шелест слетает с моих губ: Да, об этом я им сказала.

Правильно. Хорошо.

Дэвид, зачем ты… не нужно было…

Нужно. Он разминает пальцы, мог бы взять меня за руку,

но знает, что это было бы неосмотрительно. Иначе поступить я не мог.

В воздухе больше не витает накал борьбы.

Родители смотрят на меня, все смотрят на меня.

Я сижу не дыша, мозг пенится.

Его уволят. Обесчестят.

Тихий голос матери: Вы покинете наш дом. А потом, когда уйдете из школы и уедете из города, нашу дочь оставите в покое.

Этот командный тон некогда заработал миллионы.

Он сидит прямо, стоически не горбясь под его властностью.

А я…

Я кулаком затыкаю рот, чтобы сдержать всхлип. А потом мой голос взрывается, бесшабашно разлетаясь шрапнелью. Нет… мама, не… пожалуйста, прошу тебя…

Она права, Джун, говорит Дэвид.

Я смотрю на него. Растрескиваясь внутри от предательства.

Даже мама моргает в смятении.

Я был неправ, говорит он. Мне следовало быть более… Я должен был с самого начала не допустить, чтобы мы… чтобы это… чтобы все так обернулось. Ответственность всегда лежала на мне, а я позабыл о ней на пять месяцев.

С каждым словом трещин появляется больше, волосок за волоском на керамической поверхности.

С каждым словом я становлюсь более хрупкой.

С каждым словом – взрослее.

Слезы иссякают. Значит, это была ошибка?

Нет, ни в коем случае. Я совершил ошибку, но ты ошибкой не была. Клянусь, ты – самое лучшее, что было в моей жизни. Моя ошибка заключалась в том, что я не подождал.

Мама смотрит на Дэвида как на живописное полотно, которое она только-только начинает понимать.

Джунипер учиться в школе еще полтора года, медленно произносит она. Имейте в виду, если до того времени вы попробуете связаться с ней, вам будет предъявлен запретительный судебный приказ.

(До того?)

Слова матери звенят в ушах, наполняя меня головокружительной надеждой.

Лысеющая голова отца дергается. Он перенимает эстафету у матери. Если когда-нибудь в будущем у нее появится желание связаться с вами, вы это узнаете от нас. Сначала от нас. Это ясно?

Да, отвечает Дэвид.

Он встречает мой взгляд. Наши глаза – связующая нить, спасительный якорь. В глазах Дэвида я вижу, как обнимаю его. В моих он читает, что я люблю его.

Он встает.

Могу я попрощаться? – спрашиваю я.

Отец категоричен: Нет. Но мама кладет ладонь ему на запястье.

Они сталкиваются взглядами в коротком безмолвном сражении.

Мама заставляет отца подняться с дивана. Они оставляют нас.

Джунипер…

Я приникаю к нему, и он крепко меня обнимает,

крепко-крепко.

Я вплавляюсь в него, кожа в кожу, сердце в сердце.

Все хорошо, шепчет он. Все будет хорошо. Полный разрыв пережить легче, вот увидишь.

Просто… Я отстраняюсь от него. Я невольно думаю, что в большом, более интересном городе ты найдешь другую.

Исключено. Он убирает упавшие мне на лоб волосы. Ты единственная и неповторимая.

Ну, это ты пока так думаешь.

И моментально сожалею, что заставила его рассмеяться,

уже скучаю по его смеху.

Он целует меня в щеки, виски.

Я смотрю в его великодушные глаза и вижу все.

Мы непременно снова увидимся, говорит он.

Знаю.

И он идет в холл.

И холл заглатывает Дэвида с каждым его шагом.

В дверях он на мгновение останавливается –

силуэт в черном пальто в сиянии золотистого света, что горит на крыльце.

Взлохмаченные волосы, четкий профиль, исчезающие глаза.

Я вскидываю ладонь.

Дверь закрывается –

Щелчок полного разрыва.

Я покачиваюсь, ожидая, что вот-вот расклеюсь.

Ничего подобного.

Руки не трясутся. Голова ясная. Глаза сухие.

И я начинаю думать, что мне –

каким-то чудом –

удастся не сломаться.

Что на этот раз я выдержу.

Клэр Ломбарди

В полшестого утра звонок в дверь.

– Я открою, – кричу я в коридор.

Грейс благодарит меня из глубины своей комнаты.

Я сбегаю вниз, перескакивая сразу через две ступеньки. Увидев, кто за стеклянной дверью, я останавливаюсь как вкопанная у подножия лестницы.

Это Лукас. В ту же секунду, как вижу его лицо, понимаю: он знает.

Открываю дверь. Меня оглушает шум дождя. Лукас не улыбается, и это наводит на меня ужас.

Мы садимся в гостиной. От влаги его волнистые волосы пушатся. Мое внимание отвлекает деревянная подвеска в нише, которая вращается и подпрыгивает в потоке воздуха от тепловентилятора.

– Зачем ты пришел? – любопытствую я.

Мне и самой странно задавать такой вопрос, ведь было время, когда Лукас почти постоянно торчал у нас дома. Каждое утро заезжал за мной, после школы привозил домой, всю дорогу болтая со мной в машине. Я целовала его на крыше, под ветвями нашего дуба, во влажной духоте летнего вечера. Я помню грубоватость его рук, шершавость ладоней.

– Не знаю, – отвечает он. – Сам не пойму, зачем я здесь.

Что на это сказать?

Я прокашливаюсь.

– Как… э-э-э… Как вчерашние соревнования?

– Отлично. Хорошо. Поставил личный рекорд на пятисотметровке вольным стилем. На две секунды улучшил свой прежний.

– Я… мои поздравления.

– Спасибо.

Секунды тикают. У меня никогда не возникало впечатления, что я веду с ним пустой разговор, просто чтобы поддержать беседу. До сей минуты. Чего-то в нас не хватает. Порой отчужденность заявляет о себе массой несущественных признаков: как на тебя смотрят, какую позу принимают, как моргают, вздыхают, держат на столе руки. Что-то из нас вычли. Не знаю, то ли я потеряла, то ли он спрятал, или то, чего мы лишились, досталось кому-то другому, но мы больше не пара, какой были когда-то.

– Прости, что был так… ну, ты понимаешь, после разрыва. Я не должен был вести себя так, будто ты… не считал тебя… особенной, – говорит Лукас совершенно другим тоном.

Именно такой тон я помню. Маска дружелюбия сползает, и я вижу его лицо. Он извиняется, но подразумевает что-то еще. Что? С ним так всегда. Он извиняется, то неохотно, то сердито, вместо того чтобы объяснить, исправить.

– Ладно. – Я знаю, что он ждет от меня ответных извинений за то, как я поступила с ним.

Но я не могу подобрать нужных слов, мне они не даются. Глядя на него, я думаю: может, это и ерунда, что я перестала понимать, кем мы были друг для друга. Может, я этого вообще никогда не понимала.

Я не испытываю удовлетворения, как вчера, когда вся школа сплетничала про него и Нормана. Теперь я вспоминаю, как признавалась ему в любви. В марте, в день его рождения, мы гуляли и развлекались. Целый день шатались по антикварным лавкам Паломы, воображая, что выставленное на продажу причудливое старье – это утерянные сокровища из другого мира. После ужина мы поехали домой. Он поцеловал меня на прощанье, желая спокойной ночи, и я, нервничая, призналась ему в своих чувствах, а он заулыбался шире, лучезарнее, как будто даже вымученно, и сказал, что тоже любит меня.

Нет, это не удовлетворение.

– Думаю, я извиняюсь перед тобой в последний раз. – Голос у него сдавленный. – Надеюсь, ты добилась того, чего хотела.

– Да.

Качая головой, Лукас встает. Вздыхает, словно собирается сказать что-то очень важное. В его глазах – осуждение. Но он молча уходит, и впервые мне не хочется окликнуть его. Не желаю, чтобы последнее слово осталось за мной.

Неуверенным шагом я возвращаюсь на кухню. На протяжении долгого времени Лукас был для меня мерилом самооценки. Я жила во мгле некой газообразной планеты смятения и горечи. Никак не могла взять в толк, чем я настолько хуже других людей, что мой удел – одиночество…

Но в итоге оказалось, что дело-то не во мне, так ведь?

Может быть, самобичевание – это разновидность эгоизма?

Я подношу руки ко рту, но ногти не кусаю. Смотрю на дверцу духовки, в которой вырисовываются темные очертания моего искаженного отражения.

На языке появляется противный едкий привкус, и до меня наконец-то доходит весь ужас того, что я натворила. Осознание собственной подлости обрушивается на меня с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Глядя на свои дрожащие руки, я тяжело опираюсь на кухонный стол.

Все, конец. Теперь я бесповоротно пропащий человек.

Кэт Скотт

Зомби напирают.

– Черт. – Я ударяю по клавише «вниз», пытаясь повернуться и убежать, но они уже вонзили зубы мне в ноги. – Черт, черт, проклятье, – шиплю я, в расстройстве отпихивая от себя ноутбук.

Экран заполоняют разлагающиеся лица зомби с болтающимися челюстями и ошметками плоти, отслаивающейся от их мертвенно-бледных лбов. Они победили. Продолжить? – спрашивает игра, издеваясь надо мной. Конечно, я продолжу. Семь часов уже продолжаю.

Я обмякаю на кухонном стуле. Этот уровень пройти невозможно. После сражения с мини-боссом – засада. Ни мое оружие, ни тем более доспехи не настолько мощны и надежны, чтобы с ними я могла противостоять армии живых мертвецов, но я пытаюсь целый день. Второй день, прогуливая школу, слоняюсь по дому с места на место и играю.

Не думаю про спектакль.

Не думаю про Эмили, умолявшую меня: «Не уходи, пожалуйста. Прошу тебя».

Не думаю про выражение на лице сестры, когда я сказала: «Ты мне не нужна».

Обо всем этом я не думаю.

Я возрождаюсь и продолжаю игру. Дверь распахивается, впуская в дом шум дождя. Отец, устало переступая через порог, откидывает капюшон своего пончо. Щетина на его щеках и подбородке обрела статус узаконенной бороды – мохнатого седоватого щита, скрывающего половину его лица. На вид он совершенно незнакомый человек.

Я продолжаю играть. Отец подходит к столу, ставит несколько продуктовых пакетов рядом с вещами Оливии, которые навалены беспорядочной кучей напротив меня. Недавно я слышала, как она кричала на кого-то по телефону. Мне неинтересно, сказала я себе. Кто бы это ни был, мне плевать.

– Это сестра твоя принесла? – спрашивает отец, ощупывая пластиковый пакет из аптеки.

– Да.

– Она заболела?

– Понятия не имею, – отвечаю я, карабкаясь на забор.

Колючая проволока резко снизила мои показатели на индикаторе здоровья. Я обыскиваю лежащего поблизости мертвеца, надеясь найти в его карманах лекарство. Отец открывает аптечный пакет, роется в нем, просматривая его содержимое.

– Катрина, – обращается он ко мне.

Я ставлю игру на паузу и поднимаю голову. Его взгляд, более внимательный и живой, чем когда-либо за последнее – бог знает какое – время, полнится изумлением. Он держит в руке зеленую коробочку с противозачаточными таблетками.

– Я… о… – мямлю я. – Это…

– Это твоей сестры?

Я молчу.

– Пожалуйста, иди и приведи ее сюда. – Отец грузно опускается на стул напротив меня. – Немедленно.

Мы все трое сидим в гробовом молчании. Мой взгляд мечется по кухне. Стены гнетущего цвета непропеченного хлеба. По стеклу все еще уныло барабанит дождь. Закатное зарево за окном, как огонь в камине, языками облизывает края свинцовых туч.

Зачем я здесь? Если они хотят обсуждать это, я-то тут при чем?

Отец, сцепив на столе ладони, смотрит на свои руки:

– И давно это продолжается?

– Может, с начала десятого класса, – отвечает Оливия. – Папа, не злись, пожалуйста. Я понимаю, к чему это может привести, потому и принимаю таблетки. Веду себя со всей ответственностью.

– Это ты называешь ответственностью? – изумляется отец. – Оливия, тебе еще только семнадцать.

– Знаю, но…

– Это недопустимо, – заявляет отец.

Нечто непонятное отражается в лице Оливии. Она усмехается.

Отец хмурится.

– Вообще-то, – говорит она ему, – признай, что как-то странно это получается. Ты вечно где-то пропадаешь, витаешь, а потом вдруг появляешься и начинаешь судить и критиковать.

Сбитый с толку отец откидывается на спинку стула:

– Что? Что это значит?

Оливия склоняет голову:

– Ты действительно не понимаешь?

– Что я должен понимать?

– Что ты отдалился от нас.

– Нет, – повышает он голос. – Я не знаю, о чем ты…

– Она права, – вмешиваюсь я.

Краем глаза я замечаю, что Оливия поворачивается ко мне. Я не смотрю на нее. Отец снова умолкает, по-видимому, ошеломленный тем, что я поддержала сестру.

– Папа, – говорит Оливия, – мы должны поговорить. Это необходимо. Дело даже не в том, что это для тебя стало открытием. Знаешь, сколько всего ты пропустил? В сентябре меня приняли в почетное общество, а ты не пришел на церемонию, хотя я тебя просила. Ты не был на спектаклях с участием Кэт ни прошлой весной, ни осенью. А она в обоих играла потрясающе. Но ты их пропустил. Она прогуливает занятия и сказала мне, что ты написал записку, будто она больна. Это не… Ты хоть раз спросил у нее, чем она занимается? А я тебя просвещу. Она превращается в игроманку, сторонится людей и… Хочешь честно? Меня это пугает. По выходным она не встает с кровати, не ест ничего, а тебе хоть бы что. Ты ничего не замечаешь, папа.

Я смотрю на Оливию. Ее слова теперь, когда они обращены к другому человеку, я больше не воспринимаю как укор. Они не вызывают у меня защитную реакцию. Я только слышу панику в ее голосе. Почему они звучат по-другому, когда она рассказывает все это отцу?

И когда на меня снизошло это откровение, мне стало стыдно, что я так долго была слепа и глуха. Оливия не пыталась заставить меня быть такой, как она сама. Она переживала за меня.

Весь последний год каждый раз, когда она приставала ко мне с чем-нибудь: Ты поела? Хватит валяться в постели. Ты идешь в школу? – она подразумевала: Я беспокоюсь за тебя. Беспокоюсь. Беспокоюсь. А я слышала только: Ты никчемная.

Я сижу в тишине, пытаясь осмыслить все это. Стараюсь соскрести с себя стыд, который, как мед, липнет ко мне толстым слоем, затрудняя дыхание. Жаль, что нельзя взять назад все то, что я наговорила ей в воскресенье. Каждое свое остервенелое слово.

– Я не знаю, что сказать, – молвит отец. Лицо у него пепельное, дуги бровей сведены вместе. – Я не сознавал… Я не знал, что своим поведением заставил вас поверить в то, что мне до вас нет дела. Обеих.

– Все нормально, – спешит успокоить его Оливия. – Я знаю, что ты тяжело переживаешь уход мамы. Просто порой мне кажется, что мы потеряли вас обоих. То есть я хочу сказать: нам нужно, чтобы ты вернулся. – Сестра бросает на меня взгляд. – По крайней мере, мне нужно.

Ты мне не нужна, твердит неугомонный внутренний голос.

Я жалею о том, что сказала. Я сижу в нашей обшарпанной кухне и, захлебываясь собственным молчанием, наблюдаю за двумя людьми, которых я всеми способами отталкивала. И миллионы воспоминаний – вихрь конфетти – порхают в сознании. Красочные, как фотографии, заретушированные до неузнаваемости. Я вспоминаю, как мы с Оливией обменивались улыбками, а ее глаза сияли насыщенной голубизной, словно густой слой краски. Я помню, как рождественским утром – еще в ту пору, когда мы украшали к празднику дом, – я ждала на верхней ступеньке лестницы с перилами, увитыми красно-зелеными гирляндами, а внизу появлялся отец с распростертыми объятиями, с радостной улыбкой. Я помню, как в восемь лет мы с сестрой носились по нашему переулку в багряных лучах заката. Я и Оливия. Вместе с самого рождения.

– Вы тоже мне нужны, – говорю я. – Оба.

Моя сестра встречается со мной взглядом, и в нем столько всего отражается: слишком личного, весомого, сокровенного. Я опускаю глаза на экран компьютера, а Оливия смотрит на настенные часы.

– Постой, – спохватывается она, – семь часов. Ты разве не должна быть на генеральной репетиции?

– Я больше не участвую в спектакле.

– Что?

– Да. В понедельник сорвалась, – я сглатываю ком. – Наорала на всех. И ушла с концами.

Мы опять надолго все умолкаем. Я украдкой поглядываю на Оливию. У нее от удивления вытянулось лицо. Очевидно, ей и в голову не могло прийти, что я способна зайти так далеко.

Проходит минута. Вероятно, сестра пытается придумать, что сказать, но слов не находит.

– Поднимайся, – командует вдруг отец.

– Что?

Он встает, выуживает из кармана ключи.

– Ты едешь на свою генеральную репетицию, – произносит он еще более твердо.

– Папа, я не могу вернуться туда. Ты, наверно, не понимаешь, что я…

– Ты права, – говорит он. – Я не понимаю, но хочу понять. Меня не было рядом, но теперь будет по-другому.

Я смотрю на него и вижу что-то знакомое в его глазах. Это воодушевление – то самое чувство, которое охватывало отца каждый раз, когда он говорил о решающих матчах по его любимым дурацким видам спорта: софтболу или арбузному боулингу. Его глаза всегда блестели, пока он ждал маминой реакции на шутку, а затем он торжествующе целовал ее в лоб. Далекие воспоминания моего детства. Я и не сознавала, что все это время скучала по той поре.

– Подъем, – вновь приказывает отец, направляясь к выходу. – Поехали.

Я смотрю на сестру. Мы встаем и следуем за отцом из дома.

Я трусцой подбегаю к грим-уборной, открываю дверь и наталкиваюсь на Эмили, как раз собравшуюся уходить. У нее за спиной весь актерский состав. И технический персонал тоже. Неужели я вторглась на собрание, где отдавались последние указания перед выступлением?

Однако актеры не в костюмах, а через несколько минут уже должна заиграть музыка, которая звучит перед началом представления. Атмосфера явно не подходящая: слишком спокойная. Не чувствуется возбуждения, накала страстей, обычно пронизывающих воздух перед прогоном.

Дверь за мной закрывается с тихим стуком.

– Кэт, – обращается ко мне Эмили, – ты что здесь делаешь?

Сглотнув, я перевожу взгляд с актеров на рабочих сцены. Все смотрят на меня с нескрываемым осуждением, но я не трушу.

– Простите, – выпаливаю я. – Простите, что не сдержалась тогда и ушла. Нельзя было…

– Это уже неважно, – перебивает меня Эмили. – Мистера Гарсии здесь нет.

У меня скручивает живот.

– Что? Что это значит? Он заболел?

– Нет, о-он был на занятиях и все такое, но… – Эмили жует прядь своих волос. – А сегодня вечером не пришел. Вчера сказал, что попытается найти тебе замену, но, наверно, решил, что это бесполезно.

– Но он не мог просто взять и не прийти, – возражаю я.

А потом в голову закрадывается ужасная мысль. Гарсия ни за что не пропустил бы генеральную репетицию, если только ему не запретили появляться здесь.

Мне вспомнились слухи о Лукасе и докторе Нормане, которые гуляли по школе в понедельник. А в тот день на репетиции Гарсия был слишком напряжен, даже, казалось, пребывал в отчаянии.

Неужели его кто-то сдал?

Внимание всех, кто находится в грим-уборной, приковано ко мне. Я выпрямляюсь и твердо говорю:

– А знаете что? Это неважно. Подумаешь, не пришел. Свои роли мы знаем.

Эмили поднимает руку:

– А… мы имеем право находиться здесь без преподавателя?

– А кто нам может помешать?

– Да, но… – лепечет Эмили, обводя взглядом своих партнеров. Мой сценический супруг с выражением сомнения переглядывается с ней.

– Нет, никаких «но».

Я смотрю на растерянные лица двадцати участников спектакля и чувствую, как пустота в груди уплотняется, затвердевает, спекаясь в сгусток решимости. Это чертово представление состоится, даже если мне одной придется исполнять все роли.

Я обращаюсь к ребятам, отвечающим за техническую подготовку спектакля:

– В воскресенье вы восемь часов готовили техническую часть. Андреа, ты убила массу времени на декорации. Кристал, ты с нуля делала звуковое оформление. А ты, Лара, с начала года присутствовала на всех обсуждениях художественно-постановочной части. – Я перевожу взгляд на актеров. – А вы терпели меня целых два месяца и теперь из-за какого-то пустяка готовы отказаться от своего звездного часа? Черта с два. – Я складываю на груди руки. – Мы все знаем, что нужно делать. Так давайте попробуем сегодня сыграть перед пустым залом?

Затянувшееся молчание. Потом Эмили произносит:

– Ну… если препятствий нет…

Я улыбаюсь ей. У нее такой вид, будто она сейчас грохнется в обморок. Мне приходит в голову, что, возможно, никто из этих ребят ни разу не видел, как я улыбаюсь.

– Тогда за дело, – говорит Лара. – Актеры надевают костюмы. Кристал, включай музыку. До поднятия занавеса полчаса.

Весь актерский состав идет вниз, в раздевалку. Мне никто не говорит ни слова, но я ловлю на себе взгляды своих товарищей. И теперь они меня не злят и не смущают. Теперь я бесстрашно смотрю им в глаза.

Клэр Ломбарди

В четверг утром, когда я просыпаюсь, в голове полный сумбур. За всю ночь я, дай бог, час поспала.

Я скатываюсь с кровати, с остервенением причесываюсь, жалея, что вот так же нельзя причесать спутанные мысли. Смотрю на себя в зеркало. Вы когда-нибудь чувствовали, что ваше лицо – вовсе не ваше, а искусная подделка, слабое подобие, может быть? Глаза в зеркале не похожи на мои. Меня отсоединили от моего отражения, отцепили, отделили.

Я не подвожу те глаза. Не накладываю ни тени, ни тушь, никак не прихорашиваю лицо той, незнакомой девушки. Впервые за долгое время спускаюсь вниз ненакрашенной.

– Медвежонок Клэр, у тебя все хорошо? – спрашивает Грейс, помешивая овсянку. Сегодня занятий у нее нет. Она учится в колледже, а там, по-видимому, практикуют свободные дни. – Выглядишь уставшей.

Я склоняю голову. Глаза сестры, цвета морской волны, сияют.

– Ты когда-нибудь совершала что-то плохое? – спрашиваю я с утренней сипотцой в голосе. – Непоправимо плохое?

– Конечно.

– Что, например?

– В одиннадцатом классе. – Грейс накручивает на палец прядь своих рыжеватых волос. – Ехала домой и сбила собаку мистера Фосетта.

– Так это ж был несчастный случай.

– Тем не менее, – голос ее звучит все тише. – Видела бы ты его лицо…

– И что ты потом делала?

– Все, что было в моих силах, – отвечает она. – Абсолютно все.

В школу я еду в ступоре. На плечах будто лежит непосильная тяжесть.

Я подумываю о том, чтобы повернуть назад. Дома залезть под одеяло. Спрятаться в темноте. Чтобы не видеть себя.

На первом уроке из динамиков раздается голос директора Тернер:

– Прошу минуту внимания. У меня для всей школы сообщение.

Я смотрю на черный громкоговоритель, представляя, как директор беседует с доктором Норманом, как тот идет домой, думая о том, что ему делать, если он потеряет работу. Женат ли он? Есть ли у него семья? Вынужден ли он будет поставить их в известность? А Лукас… Я представляю, как кричу на всю школу: «Лукас Маккаллум разоблачен». Что, по сути, я и сделала.

– Преподаватели и учащиеся, – важно продолжает Тернер, – мы разобрались в вопросе, который был поднят на общешкольном собрании две недели назад.

Я деревенею на стуле. Не может быть, чтобы доктора Нормана признали виновным на основании моего двадцатисекундного трусливого импульса. Это невозможно. Доказательств нет.

Вокруг поднимается гвалт. Злорадное гудение: Норман. Лукас. Норман.

– В романтической связи с ученицей признался наш учитель английского языка и литературы мистер Гарсия, – сообщает Тернер.

Гомон утихает. Мы все, онемев, смотрим на громкоговоритель.

Мистер Гарсия слыл всеобщем любимцем, и его кандидатуру никто не рассматривал даже в шутку.

– В отношении него были предприняты соответствующие меры дисциплинарного характера, – уведомляет нас Тернер, – и теперь мистером Гарсией занимается полиция. Мы призываем учащихся всех классов проявить терпение, пока мы не найдем ему постоянную замену. Сегодня по окончании уроков мы ждем представителей службы новостей, которые намерены провести опрос учащихся. Мы просим всех вести себя уважительно, быть правдивыми и, самое главное, не ссылаться на прежние голословные утверждения, поскольку они беспочвенны и не имеют никакого отношения к истине. Спасибо за внимание.

Когда она умолкает, мне хочется расплакаться от облегчения – и угрызений совести. Доктору Норману больше не грозит увольнение. Надеюсь, и Лукаса теперь оставят в покое. Может быть, вред, который я нанесла, все же поправим.

До начала второго урока десять минут, но в коридорах тишина. По-видимому, народ наконец-то осознал, что произошло непоправимое: учитель, которого любили, ушел навсегда. Только теперь все стали понимать, чего они лишились. Однако ребята все равно шепчутся, строя догадки по поводу личности ученицы. Имя Лукаса я ни разу не услышала.

Я направляюсь к кабинету, где он сидит, и с каждым шагом узел в животе завязывается все туже и туже. Мои спортивные тапочки повизгивают при соприкосновении с недавно натертым полом, на котором слюдяные блестки сверкают, как светляки.

Я наталкиваюсь на кого-то, вяло извиняюсь, не поднимая головы. Кто-то трогает меня за плечо. Я поднимаю глаза. Передо мной, сложив на груди руки, стоит Джуни.

– Что случилось? – спрашивает она.

Я и не думаю хорохориться. Со страдальческим выражением она ведет меня мимо лестницы. Через боковую дверь мы выходим на улицу.

– Я должна тебе что-то сказать, – начинает она. – Или хочешь, давай ты первая.

Я пожимаю плечами, рассеянно думая: Черт, нужно было потеплее одеться. Какая ж холодрыга сегодня.

– Ладно, – произносит она, – выкладывай.

– Нет, я… – Я утыкаюсь взглядом в ноги.

– Клэр, рассказывай, в чем дело. Прошу тебя. Посмотри на меня.

Невыносимо трудно поднять голову, но, когда мне это все же удается, я вижу, как она сурова. Джуни… она сильно за меня переживает. У меня такое чувство, будто ей уже известно. И я ненавижу ее за это. И люблю за это.

Вверху гудит самолет, оставляя в небе белый след. В ухо мне дует ветерок.

– Я совершила нечто ужасное, – признаюсь я. – Знаешь, как Лукас… что народ решил, будто это он?..

– Да.

– Это я. Я в вопроснике написала, что это он.

У Джуни округляются глаза.

– Я ни о чем не думала, – я захлебываюсь словами. – Я… меня душил гнев, а поговорить было не с кем, и я…

– Ты могла бы поговорить со мной. Да, мы поругались, но ты все равно могла бы…

– Нет, не могла! – кричу я. Она закрывает рот, а я тараторю: – Я так устала, Джуни. Неужели не понимаешь? На прошлой неделе я сорвалась на вас, потому что мне до тошноты обидно, что вы обе намного лучше меня. Оливия купается в мужском внимании; ты – само совершенство!

Мои слова спиралью уходят в небо. Весомые, безвозвратные.

Я задыхаюсь. На холоде передо мной клубится белый пар.

Сейчас она скажет, что между нами все кончено, – я точно знаю. За это, за то, что не позвонила ей, когда она попала в больницу, – она вычеркнет меня из списка подруг, и я останусь одна, но ведь так мне и надо, да? Разве я этого не заслужила?

– Я думала, ты лучше меня знаешь, – тихо проронила Джунипер.

Я пытаюсь сглотнуть слюну. Язык сухой и шершавый.

– Поэтому я и не позвонила в воскресенье. Когда узнала, что ты в больнице. Я… боже, это ужасно. Но в душе я обрадовалась: наконец-то. Наконец-то она споткнулась, и теперь мы все остальные в сравнении с ней не чувствуем себя посредственностями. Я не чувствую себя посредственностью.

Она щурится, а в ее взгляде – что? Сочувствие? Я не в силах долго выдерживать этого.

– И дело не только в том, что ты умна, что все тебя любят, что ты потрясающе делаешь все, за что бы ни взялась. То есть, конечно, этого само по себе достаточно, но самое обидное – это твои манеры, поведение. – Я вновь смотрю на свои кроссовки. – Во время ночных девичников, когда мы собираемся втроем… даже в узком кругу, ты никогда не поступаешь предосудительно. Никогда не выказываешь слабости, никогда не злишься… Как тебе это удается? Понимаешь, ты как некое неземное существо. Мы дружим много лет, а я до сих пор не могу избавиться от чувства, что это несправедливо, что не должен человек быть таким…

– Клэр, – перебивает меня Джунипер, – это была я.

– Что «ты»?

– С мистером Гарсией. Он был со мной.

В груди что-то прорывается. Я ошалело смотрю на нее. Серые глаза Джуни спокойны и серьезны.

Узлы в сознании развязываются, высвобождая миллион воспоминаний.

Как ни странно, первое, что приходит на ум, – это копна кудряшек у меня на голове, когда я училась в четвертом классе. Помнится, мне хотелось, чтобы у меня были длинные струящиеся белокурые волосы, как у Золушки, или Рапунцель, или Джунипер Киплинг, потому что уже тогда она была красавицей.

Я вспоминаю, как с ненавистью смотрела на свои глаза в зеркале: меня раздражали и их цвет, и разрез, и короткие ресницы. Я вспоминаю шестой класс: все девчонки, пользовавшиеся популярностью в школе, – тоненькие, как стебельки, а Джунипер – самая изящная и очаровательная из них всех. Мне так страстно, так яростно хотелось быть такой, как она, и, когда мы подружились, я лелеяла надежду, что мне удастся впитать в себя часть ее красоты, избавиться от своих несовершенств, от того, чем наградила меня природа.

Я вспоминаю май прошлого года, конец десятого класса. Джунипер шутила по поводу того, что мы с Лукасом скоро обручимся. А буквально на следующий день он бросил меня. И когда это случилось, мое горло удавкой затянула цепь банальностей, и потому я ни с кем не обсуждала свое горе: просто не могла. Да, у меня было разбито сердце, но миллионы людей миллионы раз переживали нечто подобное.

Я помню, как сначала задыхалась от избытка чувств, а потом впала в полнейшее бесчувствие, и когда сердце вновь заработало, на нем замигала красная лампочка – предупреждение, чтобы ко мне никто не пытался приближаться. Я помню, как смотрела на Джунипер и недоумевала, почему у нее такие прекрасные волосы и так красиво лежат. Много ли времени она тратит на уход за ними? Я гадала, откуда в Оливии столько очарования. Купила она его, что ли? Приобрела притягательность в обмен на целомудрие? Другого объяснения нет. Мало-помалу мой макияж из способа самовыражения превратился в боевую раскраску, и с каждым днем мои шутки превращались во все более отточенные стрелы сарказма.

И теперь, глядя в глаза Джунипер, я, кажется, могла бы сосчитать каждую крупицу зависти и ненависти, что раздирали меня последние полгода. Когда сравнивала свои оценки с успеваемостью Джунипер, свой рост и вес с параметрами Оливии, свои глаза, кожу и лицо с их чертами. Как на состязании. Словно нас положили на две разные чаши весов и я никак не могла сравняться с ними.

Все эти месяцы я упивалась своими надуманными обидами, а Джунипер скрывала огромную тайну, ей было не до соперничества со мной.

– О боже… – выдавливаю я сквозь слезы, обжигающие горло.

– Идеальных людей не бывает, Клэр. У каждого свои тараканы: то, что они хотят и имеют, или то, что хотят, но не имеют, или то, с чем приходится как-то жить. И ты это знаешь. – Джуни поправляет на плече рюкзак. – И я не исключение. Ты не представляешь, сколько раз с лета я жалела, что я не ты или не Оливия. Мне казалось, что тогда мне жилось бы гораздо проще.

Я готова сквозь землю провалиться. До чего же я была слепа.

Слезы градом брызнули из глаз.

– Я… я так виновата, – лепечу я, икая. – Прости. Прости…

Джунипер ласкового утешает меня. Говорит:

– Мне тебя не хватает. Мне не хватает нас. Я не хочу, чтобы ты была другой, и не жду, что ты всегда все будешь делать правильно. Я сама совершаю кучу ошибок. – Между бровями у нее пролегает складка. – Но с Лукасом ты обошлась очень плохо. Это не ты, Клэр. Кто это?

– Не знаю. – Шмыгая носом, я поднимаю глаза к небу: по нему плывут облака. – Я бы все на свете отдала за то, чтобы повернуть время вспять и исправить свою подлость. Боже, каких-то двадцать секунд, и он теперь вынужден ходить с опущенной головой до конца школы. До конца жизни. Ужасный каминг-аут, хуже не бывает. – Я тру лицо. Вытираю слезы под глазами. – Черт, я не знаю, что делать.

Джунипер склоняет голову.

– Ты знаешь больше, чем думаешь. Ты просто всегда себя недооцениваешь, – замечает она. – Я уверена, ты знаешь, как поступить.

Все, что было в моих силах, вспоминаю я слова Грейс.

Глядя на Джуни, я делаю глубоко вздыхаю. Слезы высыхают на щеках, легкие пронзает боль.

– Я позже тебя найду, ладно? Можно?

– Да. Да, конечно, – отвечает Джуни с облегчением.

На моих губах появляется улыбка. Слабая, но искренняя. Я чувствую себя как человек, который долгие месяцы был прикован к постели и вот теперь наконец-то встал. От головы отливает кровь.

– Ладно. Я найду. Пока.

Потом я захожу в здание школы. Все прибавляя и прибавляя шаг, иду по коридору к методическому центру. Собираюсь с духом, сжимая кулаки. Готовлюсь признаться во лжи.

Валентин Симмонс

Я торопливо иду к арке, ведущей в столовую. Я ненавижу обедать в столовой, ненавижу еще больше, чем пробки на дорогах и хамов, но по прошествии трех дней я по-прежнему не знаю, что сказать Лукасу по поводу понедельника. Пока мне удается его избегать.

Когда я почти у арки, сзади раздается гнусавый голос:

– Эй, смотрите, кто идет.

Я поворачиваюсь.

– Дин. – Я отступаю в сторону, пропуская мимо нас поток ребят. Переносица у него вспухшая и красная. – Я готов в любое время принять твои извинения.

– Извинения? – смеется он. – По-твоему, я должен перед тобой извиниться?

– Да. – Я складываю на груди руки. – Я сказал, что это неправда – то, что все болтали про Лукаса. Значит, я оказался прав. И жду от тебя извинений. В любое время.

– Ну, ты сам напросился. – Дин подступает ко мне, но я не сдаю позиций, готовый уклониться от удара и дать деру в ту же секунду, как он пустит в ход кулаки.

– Стоп, – раздается усталый голос.

Это Лукас. Я поворачиваюсь к нему.

Все, кто идет мимо, отводят от него глаза, многие со смущением. И правильно делают, что стыдятся, ведь с самого понедельника гадости про него сочиняют.

– Прекрати, Валентин, – требует Лукас. – Не надо.

Я тычу пальцем в Дина:

– Так ведь он продолжает болтать, что ты…

– Он прав.

– Ч-что? – с запинкой выдавливаю я.

– Прав? – уточняет Дин.

– В каком-то смысле. – Лукас сует руки в карманы. – Я не гей, а пансексуал. Это нечто вроде бисексуала, только…

– Я знаю, что это такое, – перебиваю я его.

– Отлично, – говорит Дин. – Значит, я был прав, Симмонс. Так что забери это обратно. – Он показывает на свой нос.

– Я ударил тебя не за то, что ты обозвал его геем, кретин, – парирую я, прищурившись, – а за то, что ты вел себя как подонок.

– Один черт, мне это не нужно. – Дин награждает Лукаса уничтожающим взглядом и с гордым видом шествует к арке. – Слава богу, что сезон завершен.

Мы оба смотрим ему вслед, а потом Лукас идет в ближайший пустой класс. Я захожу туда за ним, и он закрывает дверь, отгораживаясь от гомона в коридоре. С минуту мы стоим в тишине, затем я прокашливаюсь, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Ты… так своим друзьям-пловцам ты ничего не говорил?

Лукас небрежно перекатывает плечами.

– Боялся, – отвечает он, словно это ерунда, словно признаться в собственном страхе для него – плевое дело.

– Зачем же теперь Дину сказал? – спрашиваю я. – Он поверил бы, что это пустые слухи.

Лукас кривит губы в улыбке, которая кажется вымученной.

– Я снова хочу быть хозяином своей судьбы. Не хочу больше лгать. – Он проводит рукой по волосам. – Кстати, мы можем перестать общаться, если хочешь. Я… я могу уйти. Не хочу ставить тебя в неловкое положение.

– Что, думаешь, я буду ходить и орать: «Я с гомиками дел не имею»?

– Не знаю. Может быть. Да.

– Да будь ты хоть сто раз гомик, – сухо говорю я. – Мне плевать.

Лукас издает протяжный вздох:

– Слава богу. А то я думал, что после понедельника ты…

– Да?

– Как бы точнее выразиться? Утратил интерес.

– Нет. – Мне не совсем понятно выражение его лица. Настороженное оно, что ли? – Ты мне по-прежнему интересен, – объясняю я. – Избегал я тебя по другой причине: думал, ты неодобрительно отнесся к тому, что я дал в морду…

Он наклоняется и целует меня.

Ощущение такое, как я и предполагал. Кожа на губах, губы на коже. Близость – самое диковинное, с чем мне доселе приходилось сталкиваться. Я понимаю, что Лукас находится в нескольких сантиметрах от меня, его разум пенится от мельтешащих мыслей, составляет списки и перечни, каталогизирует все происходящее. Лукас чуть наклоняет голову, носом вжимаясь в мою щеку. Одна его ладонь находит мой затылок; крепкая мускулистая рука берет меня в кольцо. Трудно определить, что я чувствую: слишком много самых разных ощущений.

Его поцелуй становится более страстным. Я хмурюсь. Его язык соприкасается с моим. Непривычно. Я жду, когда в сознании произойдет что-то новое, какой-то сдвиг.

В конце концов Лукас отстраняется, отнимает руку от моей головы.

– Не реагируешь, – замечает он.

Я медленно выдыхаю. На моих губах остался холодок с привкусом мяты. Не сказать, что неприятно. Но поворотным моментом в моей жизни это не стало. Так, еще одно новое впечатление.

– А вот я в тебя втрескался, – признается Лукас, глядя мне прямо в лицо. Глаза у него более темные, чем мне казалось раньше, – нити темного шоколада на масле. – По-настоящему втрескался, Валентин.

Я пошатываюсь. Щеки горят.

– Ну да. Я уже понял по… М-м-м… Да.

– А ты…

– Я не… не…

– Ну да. Парни не в твоем вкусе, – констатирует он разочарованно.

Грудь распирает от безысходности. Лукас привлекателен, спору нет. У меня никогда ни с кем не было столь доверительных отношений, как с ним. И все же… все же…

– Меня вообще ни к кому не тянет, – в отчаянии говорю я. – Не знаю, оттого ли, что у меня никогда не было друзей, или еще отчего, но влюбленность для меня – понятие отвлеченное. Я просто… я не влюбляюсь. – Слова застревают в горле, и я повторяю, словно заевшая пластинка: – Не влюбляюсь.

– Но… меня к тебе влечет, – Лукас говорит растерянно и смятенно, как ребенок.

– Я не знаю, что с этим делать, – стою я на своем.

– О.

Мало-помалу разочарование исчезает с его лица, но он серьезен, не улыбается. Я жду взрыва досады, однако Лукас просто потирает лоб, витая где-то далеко-далеко.

– И в этом плане вряд ли что-то изменится, – подытоживает он.

– Да. Насколько я могу судить.

– Что ж. – Лукас смотрит на меня с надеждой. – В таком случае как ты относишься к тому, чтобы сохранить наш прежний статус-кво?

Его предложение застало меня врасплох.

– Ты… ты этого хочешь? – уточняю я, морщась.

– Почему бы и нет?

– Но ведь у меня нет к тебе ответных чувств.

– Главное – чтобы тебя это не смущало, а я как-нибудь переживу, – говорит он. – Возможно, не сразу, но… переживу. – Улыбаясь, Лукас протягивает мне руку. – Ну что, друзья?

Я недоверчиво смотрю на него. За последние дни на Лукаса столько всего свалилось: он потерял расположение своих приятелей-пловцов, вынужден был терпеть издевки клеветников, обвинявших его в любовной связи с преподавателем, да еще и я его отверг. А он вон какой: на лице улыбка, одна рука в кармане куртки «Норт фейс»[59], из рюкзака торчит дневник. Потрясающий Лукас, красивый Лукас, заразительный и оптимистичный Лукас. Само воплощение жизнелюбия.

Я беру его за руку. Хочу сказать: Спасибо. Хочу сказать: Прости. Хочу сказать: Ты – самое необычное чудо на свете. А вместо этого говорю:

– Да. Да. Друзья.

Мэтт Джексон

Мне кажется, в моей жизни не было более медленного четверга. Мой взгляд приклеен к настенным часам. Обычно, покурив в обеденный перерыв, я потом вообще не замечаю, как бежит время, но за всю неделю я не сделал ни затяжки и теперь вынужден вести счет минутам.

А на седьмом уроке последние тридцать секунд вообще сижу как на иголках. Секундная стрелка, миллиметр за миллиметром, неторопливо ползет по кругу циферблата, и, как только достигает цифры «12», звенит звонок. Я первым срываюсь с места и выскакиваю из класса.

Быстро иду по коридору, пробираясь сквозь толпу, движущуюся в обратном направлении, к лестнице. Прохожу через арку, где старое крыло соединяется с новым. Здесь коридоры почти опустели. У шкафчиков копошатся несколько человек, еще несколько расходятся по кабинетам на разные внеклассные занятия, а у большого окна, глядя на газон, стоит высокая девушка. На свету ее глаза сияют, как горный хрусталь, профиль точеный. Длинные лучи послеполуденного солнца падают ей на лицо, оставляя глаза в тени. Завидев меня, она улыбается, и что-то невообразимое происходит у меня в душе.

Я останавливаюсь перед ней. Она, кажется, совсем не нервничает – не то что я. Не в силах выдержать ее взгляд, я отворачиваюсь к широкому окну. Наша школа для старшеклассников – одно из высочайших зданий на много километров вокруг, и отсюда я вижу полгорода – миниатюрные кварталы с извилистыми ниточками дорог, петляющих между пятачками зелени. Каждый крошечный домик – это чей-то неведомый мир, и, если прищуриться, клянусь, я мог бы разглядеть свой собственный.

– Привет, – здоровается Оливия.

– Привет, – отвечаю я, жалея, что мы не выбрали для свидания более укромного местечка. Греясь в лучах ее внимания, я постепенно отключаюсь от всего, что нас окружает.

– Как Джунипер? – спрашиваю я, наконец вспомнив, что улыбка Оливии – не единственное, что есть на свете.

– Нормально. Ее допрашивала полиция, но у Джуни есть голова на плечах.

– А ты как сама?

– Я… тоже нормально. – Она наматывает на палец прядь волос. – Вчера вечером у нас с сестрой и отцом состоялся серьезный разговор. Долго-долго говорили.

– Ну и как? – спрашиваю я.

– Попытались найти общий язык. Думаю, на этот раз удалось.

– Твоя сестра ведь играет в спектакле, да? – уточняю я, вспомнив объявление во время обеденного перерыва.

Голос Кэт, звучавший из динамиков с манерной медлительностью, приглашал нас на постановку «Скрытое» по пьесе какого-то русского автора.

– Она исполняет главную роль, – с гордостью сообщает Оливия. – И в последнюю минуту нашла для труппы нового консультанта из преподавателей. – Ее улыбка бледнеет. – А как… удалось поговорить с родителями?

– Удалось, – отвечаю. – Я им сказал, что переживаю за Расса. А они: да, да, мы тоже… Мне как-то и в голову не приходило, как ни странно это звучит, что они тревожатся за него. Они вечно ходили такие злые, только это и бросалось в глаза. – Пожимаю я плечами. – Я предложил, чтобы они все же попытались сохранить семью, но это дохлый номер. Я слишком поздно вступил в игру. – Понижаю голос. – Просто… я подумал, что, если попытаюсь, хотя бы раз, может, мне удастся что-то исправить, понимаешь? – Я снова смотрю в окно на горизонт, на облака, быстро плывущие, как лебеди, над равниной. – Даже не знаю. Перемены – это всегда скверно. На твоих глазах что-то меняется к худшему, а ты не в состоянии ни замедлить, ни откорректировать этот процесс, даже не можешь понять, почему это происходит, и такое чувство… знаешь, как… черт, а что я-то могу сделать?

– Ну, не знаю, – возражает Оливия. – Но только потому, что ты не можешь что-то исправить, не значит, что нужно на это плевать и тем более сидеть сложа руки.

– Да понимаю я, – соглашаюсь, считая сантиметры между нами. Все вокруг снова исчезает, клочок за клочком, и остается она одна.

– Хочу показать тебе кое-что, – говорит Оливия. – Пойдем.

Она ведет меня по коридору. Мы сворачиваем за угол, и она открывает одну из дверей. Я заглядываю в помещение. Это кладовка, забитая старыми учебниками и кипами пожелтевшей бумаги.

– Что… – начинаю я.

Ее рука, теплая и крепкая, хватает мою, и она затаскивает меня в кладовку и закрывает дверь. Нас окутывает темнота. Вторую руку она кладет мне на грудь, прижимает меня к двери и поднимает голову, так что ее губы находятся буквально в сантиметре от моих. Я чувствую ее дыхание. Саму ее почти не различаю во мраке. Она задевает мое бедро, и все мое тело электризуется. Ее рука скользит по моей руке – от пальцев, к ладонной впадине, от ладони к запястью, потом выше и выше, с мучительной медлительностью – и смыкается под самым плечом.

– Эй, – шепчет Оливия, трепетом своего дыхания обдавая мои губы. – Значит… да? Мы…

Я наклоняюсь, сокращая расстояние между нами.

На ее губах гигиеническая помада с привкусом лимона. Она жадно целует меня, зубами оттягивая мою нижнюю губу, языком соприкасаясь с моим. Я удерживаю Оливию за талию, чувствуя каждое ее движение; мы сбрасываем с плеч рюкзаки, и они падают на пол. Я касаюсь ее поясницы, крепче обнимая ее, а другой рукой обхватываю за шею, зарываясь пальцами в ее длинные волосы. Наши объятия столь тесны, что я чувствую каждый изгиб ее тела, колыхание груди при малейшем вдохе и выдохе. Я весь горю.

Оливия знает, что делает, – это с каждой секундой все очевидней. Когда я приподнимаю ее футболку, большим пальцем поглаживая гладкую кожу живота, ее губы перемещаются на мой подбородок. Она осыпает поцелуями мою шею, возбуждая нервные окончания, о существовании которых я даже не подозревал. Покусывает мой подбородок, и я издаю тихий мучительный стон, пробивающийся сквозь тишину. Она снова целует меня в губы, и я чувствую, что она улыбается.

Я мягко подталкиваю ее к стеллажу, она спиной упирается в полки. Моя рука теперь у нее под футболкой, ползет к шероховатому кружеву бюстгальтера. Я ощущаю в ладони тяжесть ее полной груди. В голове стоит рев, пронизанный чувственностью. Она крепче целует меня. Ее руки вцепились в мою рубашку, словно вот-вот разорвут ткань, и что-то кипит у меня внутри, образуя облака пара, который затягивает сознание, а сердце грохочет – того и гляди выскочит из груди. Лимонный привкус губ Оливии смешивается с дурманящим горьковато-душистым ароматом, что исходит от ее каштановых волос, ниспадающих на плечи. Она крепко обнимает меня, до боли – так нервные люди цепляются в стулья, на которых сидят. Мои глаза привыкают к темноте, и я различаю очертания ее лица – прямую линию носа, блеск влажных губ. Закрыв глаза, я снова приникаю к ней в поцелуе, она прямо в рот издает мне пронзительный писк, от которого я до того возбуждаюсь, что не могу пошевелиться.

– Черт, – произношу я, отстраняясь от нее.

– Мысли одолевают? – спрашивает она.

– Да как-то трудновато сейчас соображать, – отвечаю я.

– А ты не торопись, – сказала небрежно, словно не она только что подарила мне незнакомые, незабываемые впечатления.

И я краснею в темноте, смущаясь собственной неопытности, и слова скатываются с языка невразумительным мычанием:

– Так мы… что… теперь… типа… встречаемся?

– Конечно, – смеется она. – Теперь мы типа встречаемся, хотя более нелепого вопроса я еще не слышала.

– Ладно, – отвечаю я. – Я хочу быть твоим парнем. Я хочу, чтобы ты была моей девушкой. Я хочу быть с тобой.

– Хм, – произносит она. – Правда?

И в ее притворно-жеманном, насмешливом тоне я слышу нечто подлинное – завуалированный страх того, что мне нужно от нее нечто другое, а не просто быть с ней. Как будто такое вообще возможно.

– Клянусь, – отвечаю я.

Хочу сказать, что готов бросить к ее ногам целый мир. Хочу сказать, что прежде никто и ничто не могли заставить меня сдержать слово, но отныне я всегда буду придерживаться данных обещаний. На этот раз Оливия хранит молчание. Я целую ее в лоб и, ощутив ее дыхание на своих ключицах, содрогаюсь.

– Клянусь, – повторяю я. Целую ее нос, щеки, губы. – Клянусь. Клянусь. Клянусь.

Кэт Скотт

Сосредоточься.

За кулисами тишина. Остальные актеры безмолвствуют, безмолвие в моей голове.

Все замерло. Все, кроме Эмили. Она стоит на сцене, и голос у нее звонче и динамичнее, чем когда бы то ни было. Она – цветное пятно, читает монолог со всей искренностью, сопровождая свою речь жестами, стремясь донести до публики каждое слово, каждую мысль.

– …и я устала ждать, – торжествующе заканчивает она.

Я жду, когда стихнет эхо ее голоса в мертвой тишине зала, заполненного желающими увидеть премьеру. Сегодня толковая публика. Зрители не смеются, где не нужно. Всегда хорошо, если девяносто девять процентов спектакля, в котором ты играешь, – гнетущее действо.

Я выхожу на сцену, вопрошаю:

– Ты устала ждать? – Эмили отступает; ее лицо горит от стыда. – Ты устала ждать, – повторяю я. – Ты, Наталья, бросившая меня в этом городишке?

Сегодня текст моей роли звучит по-другому. В моих устах слова – не оружие, не молоток, призванный вколотить в персонаж Эмили чувство вины. Сегодня что-то дрожит в моем голосе и в руках. Я не обвиняю, а умоляю:

– Посмотри на меня. Посмотри, в кого я превратилась.

– Я смотрю на тебя, – отвечает она.

– Внимательнее смотри.

– Я вижу любящую мать, заботливую сестру. Я вижу…

– Ты ничего не видишь, – заявляю я. – Я теперь ничто. Неиспользованный потенциал. Пустое место!

Я жду. Жду, осознаю я, чтобы ее героиня возразила мне. А она и не думает противоречить.

Я делаю шаг вперед, непроизвольно всплескиваю руками, чашечкой складывая ладони, словно держу в них воду.

– Я думала, ты станешь моим учителем. Ты говорила, что у меня блестящий ум, необыкновенные способности. Я думала, ты увезешь меня, научишь всему, но ты сбежала при первой же возможности!

Мой голос взмывает ввысь, срывается. Сердце гулко стучит. На этот раз я не оставила себя за кулисами. На этот раз Кэт Скотт здесь вся, со всеми своими изъянами и шрамами, рдеющими в лучах сценического освещения. Исходит кровью перед толпой, изливая все свое отчаяние, весь свой гнев последних двух с половиной лет. Боль утраты, предательства – все это теперь хлынуло из меня на сцену.

Я надолго умолкаю. Поправляю волосы. И вскоре тишину снова разрезает мой дрожащий голос:

– А теперь возвращаешься и заявляешь, что ты устала ждать? Ты – лицемерка.

– Прости, Фаина, – говорит она, и я вдруг понимаю, что мистер Гарсия был прав.

Я не хотела, чтобы она извинялась. Я хотела, чтобы она обняла меня, приободрила. Хотела услышать от нее уверения в том, что она по-прежнему готова дать все.

А она вместо этого кормит меня никчемными извинениями. Словно, попросив прощения, можно исправить непоправимое.

По-прежнему неудовлетворенная, я качаю головой и ухожу со сцены.

До конца второго акта я прячусь за кулисами у левого края сцены. Эни помнит каждое свое движение. Элизабет всякий раз встает точно в круг света. Не знаю, чем мы заслужили милость театральных богов, но наш спектакль подобен четочной молнии – каждая фраза порождает следующую, каждая сцена напряженнее и энергичнее предыдущей.

Наконец финальная сцена. На закате я прихожу в школу, где когда-то училась. Стена серых нитей, служащая декорацией, усеяна пятнами света, испещрена кроваво-оранжевыми бликами. При моем появлении светильники в передней части сцены ярко вспыхивают, омывая меня красным сиянием.

– Фаина, – произносит Эмили. Она стоит у классной доски, записывает равенство.

– Наталья, – приветствую я ее.

– Я подумала, что, может быть, увижу тебя здесь. Что, может быть, ты вернешься.

– Я всегда сюда возвращаюсь.

Она улыбается:

– А ты знала, что я буду здесь?

– Предполагала, – затем добавляю, – правда, скоро мне надо быть дома. Дочь – никудышная стряпуха. Придется ей искать мужа, который умеет готовить, иначе помрет с голоду.

– Сколько ей? – спрашивает Эмили.

– Почти пятнадцать.

– Она еще в школу ходит?

– Да, – отвечаю я. – Хорошая девочка, но ей не передались ни мой ум, ни решительность моего мужа. Зато она хорошо пишет. Это у нее неплохо получается. А вот младшая… у младшей способности к математике. Это уже сейчас заметно.

С квадратных корней и знаков сложения, начертанных Эмили, осыпаются крошки мела.

Какое-то мгновение слова дрожат на моих губах, затем срываются:

– Знаешь, я ведь относилась к тебе как к матери. – Собственное признание подействовало на меня как импульс, толкнуло к ней, но она не смотрит мне в лицо. – Я была юна. Преклонялась перед тобой. Мне казалось, что я тебе не безразлична.

– Ты не была мне безразлична, Фаина, – подтверждает Эмили рассеянно. Она поглощена равенством. – Я тебя любила, и да, бывало, что видела в тебе дочь. Но… – наконец она дописывает огромное равенство и отступает от доски, восхищаясь своей работой. – Ну, что скажешь? – обращается она ко мне.

Я сдавленно сглатываю слюну, бегая взглядом по доске. Указательным пальцем касаюсь последнего значения. Затем беру мел и обвожу самый конец последней строчки, который случайно стерла.

– Красиво. Красивое равенство.

– Теперь понимаешь, почему мне пришлось уехать? – спрашивает она. – Почему пришлось возобновить исследование?

– Нет, не понимаю. Но равенство красивое.

Я роняю мел на пол. С тихим треском он раскалывается на две половинки. Я смотрю на него. Пространство, в котором находимся мы с Эмили, заряжено осязаемой тяжестью. Я слышу биение своего сердца. Лицо Эмили, скованное гримом, состарившим ее черты, кажется темным в луче прожектора; на нем выделяются белесые мешки под глазами и глубокие носогубные складки.

С виноватым видом Эмили приближается ко мне. В предвкушении я ощущаю, как покалывают ладони. Наконец-то она попытается вернуть меня и выполнить все данные мне обещания.

– Хочешь, покажу остальное? – спрашивает она. – Я могла бы попробовать найти выход. Могла бы по возвращении переговорить с другими преподавателями о том, чтобы тебя взяли в университет. Могла бы…

– Мама! – окликает меня кто-то. Я поворачиваюсь на голос. На сцене появляется моя дочь. – Я все сделала, – докладывает она. – Ужин готов. И… мы все ждем тебя дома.

Я пристально смотрю на Эни, потрясенная тем, с какой надеждой и мольбой она говорит. Она жаждет моего одобрения и любви. На секунду, клянусь Богом, ее синие глаза напомнили мне глаза сестры.

И внезапно я поняла, что имел в виду Гарсия, когда просил, чтобы я переосмыслила концовку спектакля. Пьеса завершается не поражением моей героини. Возможно, много лет назад я питала большие надежды на что-то, а между тем обрела нечто другое – более прекрасное. То, что я не ценила до финальной сцены.

То, что все это время я воспринимала как долг перед семьей, – вовсе не долг, а привилегия. На последних аккордах спектакля я наконец-то осознала, что довольна своим положением. Даже счастлива.

Я счастлива.

– Спасибо, родная, – благодарю я Эни, давясь словами, и снова смотрю на Эмили. – Нет, – отказываюсь я. – Я не могу с тобой поехать.

– Но…

– Я не поеду, – твердо говорю я, на этот раз не обреченным тоном.

Я приняла свою судьбу, сделала выбор. Буду любить то, что имею. Отныне я буду любить себя такой, какая я теперь.

С едва заметной улыбкой я иду прочь от Эмили. Мои мокрые щеки холодит соленая влага.

Только я ступаю за кулисы, занавес опускается, обрушиваясь на сцену словно в изнеможении. Зал взрывается бурей аплодисментов, бодрящих, как проливной очищающий дождь.

Джунипер Киплинг

Я представляю,

как на следующей неделе он едет по Восточной автостраде I-70.

Твердые руки, стабильный руль,

стабильная скорость,

и машина неотвратимо исчезает вдали.

Я представляю,

как сама в следующем году поднимаюсь на трибуну.

Поджилки не трясутся, дыхание ровное,

ровный шаг,

уверенность в себе.

А что я буду помнить о его глазах,

кроме того, что в них его душа

и что, когда я смотрела в них,

меня переполняла надежда?

Я представляю

в багажнике его автомобиля рядом с запасным колесом

заклеенные скотчем коробки, в которые уложены

Хемингуэй и Бьюкес, Кристи и Мартин,

Маркес и Моррисон, Роулинг и Бард.

Весь его нехитрый скарб уместился в легковушке, и то не заполнил ее битком –

он привык таскать свой дом за собой.

Я представляю

будущее с ним и будущее без него.

Но в четверг вечером я мечтаю не о нем.

Я мечтаю о городе, сотканном из скрипичных струн и упаковочной пленки,

о городе, бурлящем на жаре летнего солнца.

Я мечтаю о голосах, которые еще не слышала

и по которым еще не скучаю;

мечтаю о пока еще неведомых мне уголках земли,

о произведениях, которые еще не исполняла,

о людях, которых еще не любила.

Меня будит музыка, мелодичный звон будильника,

и, умиротворенная и безмятежная,

я смотрю в потолок.

Думаю, я начинаю понимать

природу единения двух сердец.

Они не напирают друг на друга, как больные растения на подпорки.

Не душат, как лианы, туго оплетающие свои опоры.

Два любящих сердца – это два дерева:

два самостоятельных организма с отдельными корневыми системами,

со своей структурой расположения веток.

Их листья по-своему впитывают солнечный свет,

по-своему дышат.

Два дерева, объединенных тем, что между ними висит:

гамак, или гобелен, или качели – что-то третье, прекрасное,

без которого оба зачахнут.

Сердца соединяются, как ладони.

Не по необходимости.

По собственному желанию.

Оливия Скотт

– Ша-ливия, – раздается за моей спиной голос какого-то придурка.

У меня полный рот зеленого гороха. Я оборачиваюсь, собираясь сердито почавкать в морду тому, кто меня обозвал. Увы, тот уже скрылся среди ребят, непрерывным потоком идущих мимо столика, за которым мы сидим. Решив, что почавкаю ему в морду в другой раз, я вновь смотрю на собеседника.

– Козел! – кричит Мэтт вслед моему обидчику.

– Не стоит, – говорю я.

Мэтт вздыхает и, ссутулившись, принимается рисовать рожицы в тетрадке по истории. Берк Фишер, сидящий по другую руку от него, утыкается своим украшенным пирсингом носом в одно из сочинений Кьеркегора[60].

– Что тебе крикнули? – интересуется Джуни. Она сидит напротив меня. – Я не совсем уловила суть неуместного оскорбления в твой адрес.

– Ша-ливия, – объясняю я. В гвалте, отражающемся от потолка столовой, приходится говорить довольно громко. – Сочленил «шалаву» с моим именем. Ха-ха. Очень смешно.

– Не обращай внимания, – советует Джуни. – Вид у тебя усталый, леди.

– «Усталый» – не то слово, – ворчу я и обращаюсь к Кэт, устроившейся за столом рядом с Джуни: – Ты не говорила, что твой спектакль на девяносто семь процентов – душераздирающая драма.

– Русская пьеса, – пожимает она плечами, с причмокиванием потягивая сок из пакета.

Кто-то трогает меня за плечо. Я снова оборачиваюсь, решив, что это вернулся тот хам. Оказалось, что нет, не он.

– Клэр. Я… привет.

Я кладу вилку на поднос. Джунипер передала мне их вчерашний разговор, но сама Клэр так и не подошла к нам во время обеда. Я искренне надеюсь, что она извинилась перед Лукасом.

– Не возражаешь, если я сяду с вами? – Каждое слово она произносит нерешительно, с заминкой.

– Нет, конечно.

Она усаживается на синий пластиковый стул справа от меня. Над ухом у нее пушится выбившаяся прядь.

– Я поняла. Кажется.

– Что поняла?

Клэр понижает голос:

– Почему это нечестно, если парни ждут от тебя… всякое-разное. Они не вправе уважать тебя меньше за то, какой выбор ты делаешь. И я тоже. – Она нервно сглатывает. – В общем, я пытаюсь извиниться за то, что осуждала тебя. Это больше не повторится.

Меня обволакивает теплое чувство благодарности. Зная Клэр, я понимаю, как тяжело ей это далось.

– Перед зеркалом репетировала, что ли? – спрашиваю я с мягкой насмешкой.

Ее веснушчатое лицо пунцовеет.

– Может быть. – Она переводит взгляд на Джунипер, потом снова на меня.

– Я тут подумала… м-м… давненько мы вместе не собирались. Может, придете ко мне вечером, когда я вернусь домой с тренировки?

Клэр прикусила одну щеку. Черт. Последний раз она, наверно, так нервничала в девятом классе, на квалификационном турнире по теннису.

– Конечно, – отвечаю я. – Но только у нас два условия. Во-первых, мы смотрим «Парки и зоны отдыха». Во-вторых, ты перестаешь вести себя так, будто нашей дружбе скоро конец.

– Что?

– Клэр. – Я легонько толкаю ее в плечо. – Клэр. Между нами нет никаких разногласий, ясно?

Какое-то время она не в состоянии совладать со своим языком. Потом все же уточняет:

– Никаких?

– У меня, например, все отлично, – говорит Джуни.

– И мне давно не было так хорошо, – признаюсь я. – Так что если ты пришла в себя и в ладу сама с собой, значит, по определению, наше маленькое трио пребывает в полном согласии.

– Я… ладно. – Клянусь, я чувствую, как от нее исходит волна облегчения. Клэр расплывается в улыбке. – Значит, мы снова на коне, – говорит она и уже присущим ей бойким, деловым тоном спрашивает: – Девчонки, может, походите на мероприятия общества юных экологов? А то я столько буклетов напечатала, штук сто, наверно, и…

– Много краски потратила, – замечаю я.

В глазах Клэр появляется озорной огонек.

– А то я не знаю.

– Нда, – смеюсь я, – для юных экологов это непростительное расточительство ценных ресурсов, не находишь?

– Я бы сказала, что ты занимаешься непростительным расточительством кислорода, – сухо парирует Клэр, и я улыбаюсь шире: к нам вернулась прежняя Клэр.

Из динамиков на всю столовую гремит голос директора Тернер:

– Прошу внимания. Объявляются результаты выборов президентов классов.

Клэр приободряется, выпрямляясь на стуле. Моя сестра закатывает глаза. А Берк переводит взгляд с кандидата на кандидата и произносит:

– О, черт.

– Ставлю двадцать баксов на то, что победила Джунипер, – говорит Мэтт.

– Двадцать баксов на то, что победа досталась тебе, – морщится Джуни.

– Да, правда, – соглашаюсь я. – Твои постеры были просто уморительно ужасны.

– Спасибо, – бурчит Мэтт. – Учту.

Тернер прочищает горло, из динамиков раздается противный визг.

– Президент девятого класса – Ксавьер Ли.

Столик в противоположной стороне зала взрывается воплями ликования. Тут и там в зале слышатся разрозненные вялые хлопки. Клэр тоже аплодирует из вежливости.

– Вообще-то, в девятом классе еще рано практиковать самоуправление, – замечаю я.

– Им нужен диктатор, – кивает Мэтт. – Джунипер придется взять их под свою опеку, когда ее изберут.

Я улавливаю обрывок имени кого-то из учеников. К сожалению, мы прослушали фамилию президента десятого класса. Потом Тернер объявляет:

– Президентом одиннадцатого класса избран Мэтт Джексон.

Мэтт в шоке таращит глаза, я разрезаю кулаком воздух.

– Я же говорила! – восклицаю я в то самое время, как объявляют фамилию президента выпускного класса. – Двадцать баксов мне и Джунипер. Ты должен нам целое состояние, Джексон.

– На сегодняшний день это все объявления, – заключает Тернер. – Приятного отдыха на каникулах по случаю Дня благодарения.

Снова аплодисменты и радостные возгласы. Упоминание о каникулах народ встречает с бóльшим энтузиазмом, чем результаты голосования.

Мэтт шлепает Берка, а тот задыхается от смеха.

– Что за черт?! – возмущается Мэтт. – Как такое вообще могло случиться? Я ведь даже не проводил кампанию.

Джунипер, спокойно улыбаясь, снова принимается за еду:

– Смотри, чтобы власть не ударила тебе в голову.

Я обвожу взглядом наш столик, и в груди моей зреет ликование. Зреет, набухает, окрашивая все вокруг в радужные тона.

Я оглядываюсь на соседний столик, за которым какая-то девчонка, крашеная блондинка, судорожно листает учебник по химии. Затем смотрю на столик, что стоит через проход от нас. Там двое парней выдавливают кетчуп в молочные пакеты. Сотни голосов отскакивают от плиточного пола, от облущивающихся фресок на стенах из шлакобетона. Звуки затухают так же быстро, как и возникают. Может быть, в этом гвалте где-то склоняется и мое имя – не знаю, – но мне уже все равно. Потому что, вспоминая три недели молчания в моей семье, обиды Клэр, секрет Джунипер, я сознаю, что все это погребено глубоко в прошлом. Теперь я понимаю, что мы всегда движемся вперед. Спотыкаясь и оступаясь, упорно идем по жизни. Никогда не стоим на месте.

От автора

Этой книгой я обязана своему редактору Энн Хелцель, наделенной невероятной проницательностью; коллективу талантливых энтузиастов издательства «Амулет» и моему агенту Кэрин Вайзман, обладающей потрясающей интуицией и упорством.

Своим душевным равновесием я обязана команде The Goat Posse, взявшей себе смешное название, но умеющей искренне любить; членам сообщества Tumblr, которые утешали меня, даже когда я была объективно невыносима; и потрясающим писателям, с которыми я познакомилась на сайте AgentQuery Connect, особенно Стефани Диас, Р. С. Льюис, Майнди Макджиннис, Мишель Рид и Марси Кейт Коннолли.

Всем остальным я обязана своим родителям – их любовь и терпение безграничны; моей сестре – я могу только стремиться быть такой же остроумной и неунывающей, как она; и моим друзьям, которые значат для меня очень много.

Я также благодарна за помощь стажерам издательства «Абрамс» Лорин Макспадден и Кристен Барретт. Огромное вам спасибо! Ваша поддержка неоценима.

Сноски

1

Меркуцио – один из главных персонажей трагедии У. Шекспира «Ромео и Джульетта».

2

Джон Уилкс Бут (1838–1865) – амер. актер, убийца президента США Авраама Линкольна.

3

Hola (исп.) – Привет.

4

No hablo (исп.) – Я не говорю…

5

«Веселая наука» (Die fröhliche Wissenschaft) – произведение Ф. Ницше, написанное в 1882 г.

6

Дабстеп (dubstep) – жанр урбанистической электронной музыки, возникший в Лондоне в начале 2000-х гг.

7

«Марио Карт» (Mario Kart) – серия видеоигр, разработанных и изданных японской компанией Nintendo. Впервые появилась в 1992 г.

8

¿Dónde estás? (исп.) – Ты где?

9

Da Capo al Fine (итал.) – От начала до конца.

10

Better Homes and Gardens (англ. «Уход за домом и садом») – популярный иллюстрированный журнал, посвященный вопросам домоводства. Основан в 1922 г.

11

Хан Соло, Лея Органа – персонажи саги «Звездные войны» режиссера Дж. Лукаса.

12

Siri (Speech Interpretation and Recognition Interface) – компьютерная программа, разработанная для iOS (операционная система для смартфонов, электронных планшетов и т. д.), персональный помощник и вопросно-ответная система.

13

«Физика невозможного» (Physics of the Impossible) – книга Митио Каку (род. в 1947 г.), амер. ученого японского происхождения, специалиста в области теоретической физики, известного как популяризатор науки, автор научно-популярных книг.

14

Горы Катскилл (The Catskill Mountains) – горный хребет в Южных Аппалачах, в юго-восточной части штата Нью-Йорк.

15

Речь идет об игре Never have I ever («Я никогда не…»; другое название – «Десять пальцев»). Суть ее заключается в следующем: выбирается ведущий, игроки садятся в круг. Ведущий высказывает какое-то утверждение. Тот, кто раньше делал такое, загибает палец. Когда у игрока все пальцы загнуты, он выбывает из игры. Если среди участников игры не находится тот, кто имел бы подобный опыт, выбывает сам ведущий. Выигрывает последний оставшийся игрок.

16

Кони-Айленд (Coney Island) – часть Бруклина (Нью-Йорк), выходящая к Атлантическому океану. В этом районе есть морской пляж и парк аттракционов.

17

Бруклин-Хайтс (Brooklyn Heights) – престижный жилой микрорайон в Бруклине (Нью-Йорк).

18

«Золотое руно» (Golden Fleece) – товарный знак амер. компании Brooks Brothers, выпускающей мужскую одежду.

19

Пансексуал – тот, кого могут привлекать люди любой ориентации. В основе отношений не половая принадлежность, а моральная сторона: эмоции, ценности, личные качества. Отличие пансексуалов от бисексуалов заключается в том, что первых совершенно не заботит не только половая принадлежность партнера, но даже своя собственная.

20

Книга Левит (третья книга Моисеева) – третья книга Пятикнижия, Ветхого Завета и всей Библии.

21

Лусьяно… tarde. Y fuiste tarde ayer también. ¡Ten cuidado! No quiero darte una detención… (исп.) – зд.: Лусьяно… вы опоздали. И вчера тоже пришли с опозданием. Будьте осторожны. Мне не хотелось бы назначить вам наказание.

22

En español, por favor. (исп.) – По-испански, пожалуйста.

23

«Мовадо» – марка швейцарских часов. Основана в 1881 г.

24

Формы исп. глагола tener (1-го, 2-го, 3-го л. ед. ч. в будущем времени) – Иметь.

25

«Земля» (The Good Earth, 1931 г.) – роман амер. писательницы Перл Бак (1892–1973), лауреата Нобелевской премии по литературе (1938). Роман «Земля» удостоен Пулитцеровской премии. На русский язык переведен в 1934 г.

26

«Отверженные» (Les Misérables) – роман-эпопея фр. классика Виктора Гюго (1802–1885). Впервые опубликован в 1862 г.

27

Аллюзия на строки из «Первого послания к коринфянам святого апостола Павла» (гл. 13, Новый Завет): «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше».

28

Scholastic Aptitude Test (SAT) – стандартизированный тест для приема в высшие учебные заведения США.

29

Spotify – шведская служба потокового воспроизведения музыки. В ее коллекции находятся в легальном доступе продукты многих компаний, включая Sony, EMI, Warner и Universal. Сервис был запущен в 2008 г., а в конце 2015 г. в ее музыкальной базе насчитывалось более 30 млн., композиций.

30

Лавин, Аврил Рамона (род. в 1984 г.) – канадская певица, автор-исполнитель, дизайнер и актриса.

31

Nickelback – канадская альтернативная рок-группа, основанная в 1995 г. Название образовано от англ. Here’s your nickel back – «Вот ваша сдача», или дословно «Вот ваши пять центов сдачи» (nickel – монета в 5 центов).

32

Weezer – амер. рок-группа из Лос-Анджелеса, основанная в 1992 г.

33

Bon Iver – амер. коллектив инди-фолк, образованный в 2007 г.

34

Венерина мухоловка – вид хищных насекомоядных растений.

35

«Парки и зоны отдыха» (Parks and Recreation) – амер. сериал, снятый в стиле псевдодокументалистики, рассказывает о жизни сотрудников департамента парков и зон отдыха вымышленного города Пауни (шт. Индиана).

36

«Гаторейд» (Gatorade) – общее название изотонических напитков, производимых компанией PepsiCo, разработан в 1965 г. для того, чтобы восстанавливать потерю жидкости в организме.

37

Палочники (листовидки, страшилки) – отряд насекомых, по виду напоминающих палочки или листья.

38

Claro que sí. (исп.) – зд.: Конечно.

39

Yo también (исп.) – Я тоже.

40

«И каждый не одну играет роль» – строка из комедии У. Шекспира «Как вам это понравится» (акт II, сцена 7). Перевод – Т. Л. Щепкина-Куперник (1937 г.).

41

Y cierra la puerta (исп.) – зд.: И дверь закрой.

42

«Джей Кру» (J. Crew) – амер. компания – производитель мужской и женской одежды, а также аксессуаров и парфюмерии. Основана в 1947 г.

43

«Золото дураков» – минерал пирит, получивший свое прозвище во времена «золотой лихорадки» из-за своего сходства с золотом.

44

«Буря» – пьеса У. Шекспира, традиционно считается одной из последних в его творчестве.

45

Гермофобия (мизофобия) – навязчивый страх заразиться микробами при контакте с другим человеком или предметом.

46

Уотергейтский скандал – политический скандал в США 1972–1974 гг., закончившийся отставкой президента страны Ричарда Никсона. «Уотергейт» – название здания в Вашингтоне, где находилась штаб-квартира демократической партии.

47

«Земля до начала времен» (The Land before Time) – американо-ирландский приключенческий мультфильм, выпущенный в США в 1988 г. Режиссер – Дон Блут.

48

Чубакка (он же Чуи, Шушака) – персонаж киносаги «Звездные войны».

49

Eau de ganja – зд.: марихуана (по аналогии с eau de cologne [одеколон]).

50

Джонатан Мортимер Смит, более известный под псевдонимом Лил Джон (род. в 1971 г.) – амер. рэпер, продюсер, пионер недавно образовавшегося поджанра хип-хопа «кранк» (сочетает в себе элементы музыки баунс, диско и южного хип-хопа).

51

Линдон Бэйнс Джонсон (1908–1973) – 36-й президент США от демократической партии (1963–1969).

52

Женский размер 10 (США) – соответствует российскому 48-му размеру.

53

«Во все тяжкие» (Breaking Bad) – амер. телевизионная криминальная драма из пяти сезонов. История школьного учителя химии Уолтера Уайта, у которого был рак легких. Чтобы обеспечить финансовое будущее своей семьи, он вместе со своим бывшим учеником начинает производить и продавать метамфетамин.

54

Лимбическая система (от лат. limbus – граница, край) – ряд структур головного мозга. Окутывает верхнюю часть ствола головного мозга, будто поясом, образуя его край (лимб). Участвует в организации эмоционально-мотивационного поведения человека.

55

Ven aquí (исп.) – Иди сюда.

56

¿Qué pasó? (исп.) – Что случилось?

57

«Там, где живут чудовища» (Where the Wild Things Are) – детская книжка с картинками амер. писателя и художника Мориса Сендака (1928–1212). Впервые опубликована в 1963 г.

58

Имеется в виду У. Шекспир.

59

«Норт фейс» (The North Face, inc.) – компания, специализирующаяся на производстве спортивной одежды, снаряжения для альпинистов и туристического инвентаря. Основана в 1968 г.

60

Сёрен Обю Кьеркегор (1813–1855) – датский философ, протестантский теолог и писатель.

Content

Райли Редгейт
7 способов соврать

Оливия Скотт

Кэт Скотт

Мэтт Джексон

Джунипер Киплинг

Оливия Скотт

Валентин Симмонс

Джунипер Киплинг

Клэр Ломбарди

Лукас Маккаллум

Оливия Скотт

Клэр Ломбарди

Кэт Скотт

Мэтт Джексон

Валентин Симмонс

Клэр Ломбарди

Кэт Скотт

Оливия Скотт

Клэр Ломбарди

Кэт Скотт

Валентин Симмонс

Мэтт Джексон

Лукас Маккаллум

Кэт Скотт

Оливия Скотт

Мэтт Джексон

Клэр Ломбарди

Оливия Скотт

Валентин Симмонс

Джунипер Киплинг

Мэтт Джексон

Лукас Маккаллум

Джунипер Киплинг

Клэр Ломбарди

Оливия Скотт

Валентин Симмонс

Оливия Скотт

Лукас Маккаллум

Клэр Ломбарди

Лукас Маккаллум

Валентин Симмонс

Кэт Скотт

Мэтт Джексон

Лукас Маккаллум

Джунипер Киплинг

Оливия Скотт

Джунипер Киплинг

Клэр Ломбарди

Кэт Скотт

Клэр Ломбарди

Валентин Симмонс

Мэтт Джексон

Кэт Скотт

Джунипер Киплинг

Оливия Скотт

От автора

Сноски