Джорджет Хейер

Убийства на Чарлз-стрит. Кому помешал Сэмпсон Уорренби?

Джорджет Хейер – родоначальница популярного жанра «любовный роман в стиле эпохи Регентства», автор историко-приключенческих произведений, писательница, чьи книги в XXI веке переживают второе рождение.

Она обращалась к криминальному жанру не так уж часто, однако ее книгами восхищалась Агата Кристи и они считаются классическими образцами английского детектива.

Серия «Золотой век английского детектива»

Georgette Heyer

DUPLICATE DEATH DETECTION UNLIMITED

Перевод с английского А. Ю. Кабалкина

Печатается с разрешения Heron Enterprises Ltd и литературного агентства The Buckman Agency.

© Georgette Heyer, 1951, 1953

© Перевод. А.Ю. Кабалкин, 2017

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

Убийства на Чарлз-стрит

Эта книга написана в ответ на претензии некоторых судей и адвокатов, им автор и посвящает ее со всем смирением.

Глава 1

Утром в понедельник на подносе перед миссис Кейн красовалась стопка из нескольких писем многообещающего вида. Просмотрев их с выражением лица человека, надеющегося отыскать сокровище, она отобрала только два, почерк авторов которых свидетельствовал либо о прискорбной безграмотности, либо о малолетстве. Одно было надписано красными чернилами, другое – разъезжавшимся пером, в котором застрял волос. Оба были адресованы мистеру и миссис Кейн, но обращение к своему супругу миссис Кейн проигнорировала. Послания начинались, разумеется, со слов «дорогие мамочка и папочка», но та их часть, на какую притязал бы мистер Кейн, непременно должна была содержать приписку «скажи папе». Содержавшиеся в ней сведения обычно касались спортивных проблем. Срочные просьбы, от денег на удовлетворение ранее непредвиденных, а ныне остро насущных потребностей до немедленной отправки предметов, на чей поиск приходилось тратить несколько дней и силы, с редким постоянством адресовались именно мамочке.

Так происходило с того грустного дня, когда восьмилетний Сайлас Джеймс Кейн отправился в подготовительную школу. Ничего не изменилось и этим февральским утром, хотя Сайлас Кейн проявлял все больше интереса к областям знаний, необходимым для общего вступительного экзамена в среднюю школу. Его младший брат Адриан Тимоти Кейн в той же школе Святого Киприана с радостью предавался всевозможным спортивным утехам и изводил нелюбимых наставников, стараясь как можно меньше утруждать себя на учебном поприще. Если бы кто-нибудь попросил, миссис Джеймс Кейн охотно пересказала бы письма сыновей собственными, совсем не лестными словами, но это не мешало ей каждый понедельник тщательно изучать почту и радостно выуживать из нее два письма, превращавшие понедельник в красный день календаря.

На сей раз – как, впрочем, и всегда – письма не изобиловали сведениями о моральном и физическом благополучии ее отпрысков. Материнский вопрос о болях у Адриана в животе, которые могли свидетельствовать – или не свидетельствовать – об аппендиците, остался без ответа, как и обращенное к Сайласу требование «узнать у мистера Кентмера, когда будут короткие каникулы, чтобы мы с папой могли вас навестить». Оба юных джентльмена сильно огорчились бы, если бы родители не приехали, но пока, в начале четверти, они были озабочены более животрепещущими темами, главной среди которых оказалось похищение мочалки у некоего Болтона Бэгби. Ее, как уведомлял Адриан Кейн, «выбросили из окна Большой спальни».

Джеймс Кейн, обрадованный этим местом в письме, усмехнулся:

– Вот чертенок! А что пишет Сайлас?

Миссис Кейн с любовью в голосе зачитала письмо своего первенца. Оно открывалось почтительной надеждой на доброе здравие родителей. Автор просил передать папе, что «в матче против Сент-Стефанс мы выиграли 15:0, они продули вчистую». Умолял прислать ему конверт с почтовыми марками, помеченный как «мой обменный фонд». Уведомлял мать, что ввиду склонности неназванного лица или группы лиц к воровству ему требуется новая пара перчаток для игры в «пятерки». В скобках красовалась трогательная приписка «если получится», а постскриптум содержал привет сестренке Сьюзен и новорожденному братику Уильяму.

– В общем, у них все хорошо! – Миссис Кейн спрятала в конверты оба захватывающих послания.

Мистер Кейн не стал спрашивать, на каком основании она сделала данный вывод. Его собственная почта содержала вызов в налоговое управление, который при недостаточном знакомстве с этой организацией можно было бы принять за неудачную шутку, поэтому просьба сына купить ему перчатки для игры в «пятерки» была воспринята в штыки. Разгневанный папаша разразился осуждением воспитания, которое дети получают от своей матери, позволяющего им расти в уверенности, что их отец – миллионер. Устав его слушать, миссис Кейн сказала:

– Хорошо, я напишу ему, что перчаток он не получит.

Джеймс Кейн был уравновешенным джентльменом, но, услышав ее слова, бросил на свою спутницу жизни презрительный взгляд, заявив, что сам об этом позаботится. Затем подставил свою чашку, чтобы жена долила ему кофе, и горестно заметил: с каждым днем Сайлас все больше становится похож на брата Тимоти.

– Кстати, о Тимоти! – подхватила миссис Кейн, поднимая голову от письма длиной в несколько страниц. – Мне написала твоя мать.

– Вот как? – Мистер Кейн заинтересовался и не стал открывать газету. – Что она пишет про Адриана?

– О нем ни слова… Хотя нет! «Скажите Джиму, что я надеюсь на него: хотелось бы избавить Адриана от ненужных волнений. Он очень слаб, и отвратительная погода не идет ему на пользу».

– Если Тимоти опять взялся за свое, то напрасно моя мать думает, будто я стану его урезонивать!

– Джим, дорогой, ты прекрасно знаешь, что придется, если он действительно связался с какой-то ужасной особой. Честно говоря, звучит зловеще!

– Моя дорогая, я достаточно наслушался о его сногсшибательных блондинках от матери. – Мистер Кейн открыл «Таймс». – Что ее не устраивает на сей раз? Гардероб, происхождение, вообще все, что касается его новой пассии? Без сомнения, она права. Только зачем впадать в панику всякий раз, когда Тимоти заглядывается на очередную эффектную особу?

Он набил трубку и на десять минут погрузился в изучение статьи о гольфе.

– Ты идешь по ее стопам, – вскоре продолжил он. – Вы обе ведете себя так, словно Тимоти – кембриджский первокурсник. Я тоже от него не в восторге, но мое мнение – горбатого могила исправит. Если в двадцать семь лет ты падок на блондинок, значит, туда тебе и дорога!

– Тебе безразлично, что с ним будет? И потом, речь не о блондинке, а просто о новой девушке.

– Шустрый малый! – бросил Кейн.

Миссис Кейн пропустила его реплику мимо ушей и, нахмурившись, продолжила чтение письма свекрови. Наконец, подняв голову, она произнесла:

– Это совсем не смешно, Джим. Он намерен жениться на ней.

– Тимоти? Вздор!

– Он сам сообщил об этом.

– Но кто она?

– По словам твоей матери, она не может это выяснить. Похоже, у нее нет родственников, происхождение неизвестно. Зовут ее, – миссис Кейн заглянула в письмо, – Бьюла Бертли. Леди Харт пишет, что это совсем не снобизм – интересоваться происхождением жены своего сына. Короче говоря, она не возражала бы хоть что-нибудь выяснить о ней и даже проникнуться к девушке симпатией.

– Мать с ней знакома?

– Да, они познакомились у Тимоти. Она пишет, что не понимает, что он в ней нашел, ведь она совершенно ему не подходит и лишена манер. От такой не приходится ждать ничего хорошего. У нее на лице написано «авантюристка» – вот вывод твоей матери.

– Господи! – вскричал Кейн. – Что за нелепость?! Месяца не прошло с тех пор, как мать содрогалась от другой красавицы блондинки и недоумевала, зачем Тимоти такая теща, как миссис Хаддингтон! Где он взял эту?

– У тех же самых Хаддингтонов. Она секретарь миссис Хаддингтон. Леди Харт пишет, что девушка настроена откровенно враждебно и вызывает подозрение. Мать ни слова не сказала об этом сэру Адриану, потому что таких, как эта девушка, он на дух не переносит. Зачем его волновать? Видимо, официального обручения еще не было. Потрудись прочитать письмо сам.

Кейн отложил «Таймс» и неторопливо, с явным намерением свести ее с ума – таково было мнение супруги – прочитал пять страниц, написанных убористым почерком. Затем сложил письмо и отдал жене.

– Ну? – нетерпеливо спросила она.

– Не скажу, что это приятное чтение. – Однако мы располагаем только мнением моей матери. Ты видела женщину, которую она сочла бы подходящей парой для Тимоти? Я – нет.

– Я тоже. Но разве не странно для девушки, знакомящейся с будущей свекровью, не сообщить о своих родителях?

– Может, дело в робости?

– Ерунда! Какая-то она подозрительная, Джим, ты сам это знаешь.

– Нет. А если бы и знал, то что мог бы поделать, черт возьми? Я не опекун Тимоти!

– Но ты на много лет старше его. Он всегда любил тебя.

– Милая моя, – повысил голос от возмущения мистер Кейн, – возможно, я и являлся для Тимоти героем, когда он был мал, однако с тех пор прошло много лет.

– Конечно, я не утверждаю, что он по-прежнему смотрит на тебя как на полубога, но он тебя очень любит, Джим.

– Разумеется, ведь ему приходилось мириться с моим вмешательством в его дела, – мрачно буркнул Кейн.

– Джим, ты должен что-нибудь предпринять! Ты же не допустишь, чтобы Тимоти угробил свою жизнь? Что толку твердить, что он сам сможет позаботиться о себе? Он ведь бывший десантник. Если тебе все это безразлично, то мне нет. Никогда не забуду, как в ужасные времена Дюнкерка он казался мне ангелом. Ты находился тогда в Италии, а он использовал все два дня своего отпуска, чтобы навестить меня в отвратительном месте, куда я увезла детей. Пытался научить Сайласа ловить мяч, но все без толку, бедняжка был еще совсем мал! Он был таким милым!

– Неужели?

– Не Тимоти, а Сайлас. В общем, тебе нельзя бездействовать, Джим. Попробуй хоть что-нибудь выяснить об этой девушке. Почему бы тебе не съездить в Лондон и не повидать их?

– Я как раз отправляюсь в Лондон на следующей неделе и загляну к Тимоти, но что касается шпионства… Не хватало, чтобы в следующий раз ты стала подбивать меня нанять для слежки за этой злополучной особой целое детективное агентство!

– Ну, если она вызовет у тебя подозрения, то…

В тот момент, когда Кейн подыскивал слова, чтобы выразить свое возмущение, явились Сьюзен Кейн и Уильям Кейн в сопровождении деспота, помыкавшего всем семейством.

– Доброе утро, мамочка и папочка! – воскликнула Сьюзен. – Мы пришли поцеловать вас.

Она водрузила Уильяма Кейна на материнские колени, поскольку не собиралась лишать родителей их детей, и снисходительно улыбнулась Кейну-старшему. Затем смахнула пыль с каминной полки, поправила кресло и жизнерадостно заявила:

– Боюсь, для мамы нынче утром у нас неважные новости, хотя я, как про них услышала, сразу сказала Уинни: «Не надо тревожить миссис Кейн до завтрака». И папочка любит завтракать в тишине, ведь так?

Заметив газету, которую Кейн уронил на пол, Сьюзен подняла ее, аккуратно сложила и убрала подальше, чтобы он не смог до нее дотянуться. Кейн, приступивший к ежеутреннему ритуалу – обучению заходящейся от восторга дочери удержанию на кончике носа кусочка сахара, – украдкой покосился на жену. Миссис Кейн ответила ему ободряющей улыбкой, зная, что при первой же возможности услышит от него, что ей следует наконец сделать выбор между «этой женщиной» и любящим супругом. В особенно напряженных ситуациях Кейн уточнял, что ему неведома причина, по которой в собственном доме к нему относятся, как к помеси великовозрастного тупицы и двухлетнего ребенка. Сейчас он добавил, что если это исчадие ада еще раз назовет его «папочкой», то за последствия он не отвечает. К счастью для порядка и спокойствия в доме, он либо слишком боялся няни, чтобы претворить свои угрозы в жизнь, либо хорошо сознавал ее незаменимость. К тому же няня, напоминавшая в военное время неприступную, хоть и улыбчивую сторожевую башню, достигла новых высот теперь, когда ужасы мира лишали хозяев последних жизненных сил.

Кейны, вернувшиеся во флигель особняка, унаследованного мистером Кейном от бабки, ввиду чрезмерного налогообложения не могли содержать восемь-девять человек, необходимых в доме и в поместье, и признавали в высокопрофессиональной и накрахмаленной владычице детской подлинное сокровище, чья грубая жизнерадостность превращала в ничто любой домашний кризис. Когда уволилась кухарка, прослышавшая, что в Лондоне она сможет зарабатывать втрое больше, поскольку столичных жителей угрозами легко загнать в дорогие рестораны, няня лишь рассмеялась, добавив, что если мамаша тоже будет иногда присматривать за детьми, то она решит проблему сама. Если горничная Уинни, эта умственно отсталая (что, по утверждению няни, было заметно далеко не всем), бросала работу из-за зубной боли и упрямого отказа выдрать больной зуб, няня утешала страдалицу ночь напролет. Невосприимчивая к новым веяниям, няня, все же слышавшая про прогрессивную доктрину «максимальная плата за минимальный труд», отмела ее, заявив, что «языком серебряные приборы не отчистишь». Нельзя было не восхититься авторшей этого благородного постулата, отвечавшей на соблазны новой эпохи презрительным фырканьем и усердной обработкой ложек и вилок!

Теперь этот образец преданности заявил с видом человека, пересказывающего забавный анекдот:

– Итак, мамочка, утром Флорин не явилась, что меня не удивляет, ей ведь платят раз в неделю, а сегодня только понедельник. Невелика потеря, скажу я вам, хотя обо всем, что она вытворяет, я умолчу: меньше разговору – больше дела, да и что оплакивать пролитое молоко! Я и думаю: посажу Билла в коляску и пойду в деревню, спрошу миссис Формби, не согласится ли она помочь, хотя «помочь» – не то слово, учитывая, сколько вы ей платите, но я о другом. Кухарка кухаркой, но, может, Сьюзен тоже не прочь сходить в деревню, верно, лапочка? Нет, вы только посмотрите на эти липкие ладошки, а ведь еще надо нагреть воду, Джексон-то забыл про котел, уходя вчера домой! Куда катится мир? Да, мамочка, миссис Формби – лучший выход, но на вашем месте я поместила бы объявление в «Глазго гералд», потому что эти шотландки – чистюли, чего о многих других, чьих имен мы в этой компании не называем, не скажешь, верно ведь, детки?

Утратив способность и дальше внимать речам этой чудесной особы, Кейн встал из-за стола с неуклюжестью, свойственной тем, кто оставил лучшую часть левой ноги во вражеской земле. То, что Кейн думал об этой своей потере, он никому не говорил, и единственный произнесенный им вслух намек на нее был благодарностью Провидению, снабдившему его протезом и позволившему не пасть в глазах потомства, слышавшего неоправданную похвалу от их дяди Тимоти. Но для миссис Кейн зрелище надевания папочкой протеза всегда было испытанием, и всякий раз она с замиранием сердца наблюдала его хромоту.

– Забудь про Тимоти! – воскликнула миссис Кейн. – Тебе обязательно ехать на следующей неделе в Лондон?

Джеймс Кейн улыбнулся ей, в три прыжка обогнул стол, чтобы поцеловать ее в щеку и ласково проститься, и удалился с намерением продолжить развлекаться в ближайшем населенном пункте. Из этого миссис Кейн уяснила, что утрата конечности не представляет для него ни физического, ни морального неудобства и он намерен побывать в Лондоне и там постараться отговорить единоутробного брата от заключения нежелательного брачного союза. Теперь она могла посвятить себя домашним проблемам, ведь, что бы Джим ни говорил, он обладал немалым влиянием на Тимоти и был способен уладить все неприятности.

Эти успокаивающие умозаключения миссис Кейн были бы верны, обратись леди Харт за помощью к ней раньше или отправься Кейн в Лондон без промедления. Вышло же так, что, добравшись до Лондона, он принял участие в действе, которого, как было без прикрас заявлено жене, успел за свою безгрешную жизнь наесться досыта.

Глава 2

– Возьми эклер! – великодушно предложил молодой Харт. – Он сделан, вероятно, из заменителей яиц и наполнен синтетическим кремом, что гарантирует атрофию, а вовсе не избыток веса.

Его спутница, долго сидевшая в хмуром молчании, подняла голову, улыбнулась и произнесла:

– Нет, благодарю, я не боюсь располнеть.

– Это никуда не годится! – простонал Тимоти. – Что за отталкивающее место!

– В каком смысле?

– В том смысле, что это место производит отталкивающее впечатление. Столик маленький, шаткий. Неудобные стулья, мешающие нормальному общению. Атмосфера, как в балагане…

– Я не об этом. Почему никуда не годится, что я не боюсь располнеть?

– Это единственное, чего ты не боишься, насколько я успел заметить.

Она взглянула на него испуганно, потом уставилась в стол и заявила:

– Не говори глупости!

– Я не о том, что всего остального ты боишься. Просто не успел выяснить, чего еще ты не боишься. Чаю?

– Я не выйду за тебя! – выпалила Бьюла.

– Подобные заявления, – ответил Харт как ни в чем не бывало, – не следует делать в людных местах. К тому же это неправда.

– Ты ошибаешься. Я никак не могу выйти за тебя замуж. Как я сразу этого не поняла?

– Почему? Разве у тебя муж-католик, отказывающийся дать тебе развод, или еще какая-нибудь помеха? – с любопытством осведомился Тимоти.

– Конечно, нет!

– Тогда нам не о чем беспокоиться.

– Это тебе кажется. Дело в том, что… Кое о чем в моей жизни ты не имеешь никакого представления!

– Естественно, мы знакомы всего месяц.

– Тебе это не понравится.

– А я уже могу сказать, что в твоей юной жизни мне совсем не нравится, вернее, кто: Дэниел Сэтон-Кэрью.

Она вспыхнула:

– Он для меня пустое место, не беспокойся!

– Приятно слышать. Тогда пусть больше не обнимает тебя и не называет своей маленькой протеже.

– Такая уж у него манера. Он годится мне в отцы.

– Да, что вызывает еще больше возражений, – заметил Тимоти.

Бьюла прикусила губу и угрюмо промолвила:

– В общем, ты тут совершенно ни при чем.

– Еще как при чем! Ты дала мне слово, девочка моя!

– Как дала, так и заберу. Я не могу стать твоей женой.

– Тогда я засужу тебя за нарушение обещания. Кстати, чем вызвана подобная резкая перемена?

– Наверное, у меня случилось временное помешательство. Ума не приложу, зачем тебе жениться на мне.

– Господи, а то я не говорил! Я тебя люблю!

– Говорил, говорил… – пробормотала она. – Этого-то я и не понимаю. Откуда взялась любовь?

– На твоем месте я бы об этом не беспокоился. Конечно, если ты настаиваешь, я бы перечислил многое, из-за чего меня к тебе влечет, но по большому счету все это не так важно. Если совсем просто, мы с тобой подходим друг другу. Разве нет?

– Да, но…

– Вот видишь! Знаешь, для умной девушки ты говоришь глупости. Ведь ты сильно удивишься, если я спрошу тебя, что такого ты во мне увидела, чтобы влюбиться?

Глаза Бьюлы весело сверкнули:

– А вот и не удивилась бы! Любому с первого взгляда ясно, что€ меня привлекло. То, на что клюнули еще с полсотни девушек.

– Ты преувеличиваешь, – возразил Харт. – Правильный ответ – сорок три, включая мою малолетнюю племянницу. Боюсь, что наш брак ее сильно огорчит. Она говорит, что сама хочет выйти за меня замуж, что, разумеется, немыслимо. Если бы мы жили в Средневековье, я бы мог добиться исключительного разрешения.

– Вот дурак! – улыбнулась мисс Бертли. – Не думаю, что племянница – единственная твоя родственница, которая была бы недовольна нашим браком.

– Твоя семья меня не примет?

– У меня нет семьи! – отрезала она.

– Совсем?

– Есть дядя, он женат. Я с ними не общаюсь.

– Ну и повезло мне! – воскликнул Харт. – Мне совсем не хотелось знакомиться с кучей теток и кузенов. Брат свидетельствует, что это ад. Он через все это прошел. Рука распухает от пожатий, ноги гудят от ходьбы, ты думаешь, будто приготовил удачную фразу, а оказывается, что это те слова, которых не следовало произносить.

– Как у меня с твоей матерью.

– Наоборот! Отчетливо помню, как ты сказала ей «как поживаете?» и отпустила невинное замечание насчет зла, порождаемого прогрессом, примером коего служит отбойный молоток. Дальше ваша беседа сплошь состояла из междометий.

Возникла неловкая пауза.

– Я не умею поддерживать беседу, – наконец сказала мисс Бертли.

– Не хочу показаться хвастуном, но все, кто хорошо меня знал, твердили, что я болтаю за двоих, если не больше.

– Твоя мама, – не отступала мисс Бертли, глядя ему в лицо, – заклеймила меня авантюристкой, и она права, я именно такая! Теперь ты все знаешь. Моя цель – выйти за мужчину с хорошим положением в обществе, не стесненного в средствах, завидного происхождения. Поэтому я и поощрила тебя сделать мне предложение.

– Неужели? – удивился Харт. – Зачем же было тратить время на меня вместо того, чтобы нацелиться на нашего нового пэра из социалистов?

С личика мисс Бертли мигом сошло выражение воинственности.

– Ты о Лансе Гизборо? Если бы он вдобавок следил за ногтями и стриг волосы…

– Милая моя! – Харт посуровел. – Если позволишь влиять на твое суждение таким мелочам, то ничего не добьешься. Я был о тебе лучшего мнения. Стоило ли тратить время и заманивать в брачную ловушку меня, когда рядом киснет целый живой барон? Или тебя ввели в заблуждение? Когда-нибудь, правда, нескоро, я унаследую титул баронета; но независимость в средствах – это не обо мне. Юристы и их клиенты ныне в таком положении, что я счастлив, когда доводится выступить в заштатном полицейском суде за самое скромное вознаграждение. Вид у меня холеный, с намеком на достаток, но за это я должен благодарить щедрость отца, поддерживающего меня материально. Вот что значит судить по внешности! Не скажу, что Гизборо богач, однако не забывай: одна птица у него в руках стоит двух в кустах. Сколько многообещающих коммунистов соглашалось под женским влиянием остричь патлы и воздержаться от ношения галстуков кричащих расцветок!

– Замолчи, Тимоти! – попросила Бьюла. – Между прочим, он принадлежит к числу обожателей Синтии Хаддингтон.

– Вспомни, сколько раз ты и меня причисляла к ее обожателям.

– Сам сознался! – воодушевилась Бьюла. – Хотя если бы ты вокруг нее не увивался, мы бы не познакомились.

Харт вздохнул:

– Потанцевать три раза с девушкой, которой тебя представили в гостях, а потом принять от ее матери приглашение на бал и позвонить с вежливой благодарностью значит увиваться? Признаюсь: грешен.

– Так или иначе, – не унималась Бьюла, – миссис Хаддингтон числит тебя среди перспективных кандидатов. Знала бы она, что сейчас мы с тобой пьем чай, – прогнала бы меня!

– В таком случае поторопись на Чарлз-стрит, милая, и все ей выложи, – посоветовал Харт. – Вот только оплачу здесь счет – и устрою, чтобы уже завтра мы смогли пожениться. Будешь потом долгими зимними вечерами развлекать меня воспоминаниями о том, как тебя угораздило наняться к этой сухой цапле.

– Если хочешь знать, это место мне добыл Дэн Сэтон-Кэрью. Ну, еще не передумал на мне жениться?

– Я потрясен, однако непреклонен. Как такой особе удалось проникнуть в приличное общество?

– Подозреваю влияние леди Нест Паултон, – объяснила Бьюла. – Они подруги.

– В какие времена мы живем! Бедный старик Грейстоук! Ему, конечно, пришлось продать поместье, но я не подозревал, что Эллербек падет так низко!

– Ты несправедлив! – возразила Бьюла. – О положении лорда Грейстоука мне ничего не известно, зато я знаю, как и все, что супруг леди Нест купается в деньгах.

– Так я и думал. И где тут связь?

– Какая?

– А такая, прелесть моя, что при всей своей безмозглости леди Нест не стала бы заводить дружбу с незнатной вдовой и все ей выкладывать, не будь на то серьезных оснований.

– А еще говорят, что женщины язвительны! – презрительно воскликнула Бьюла. – Может, ты подозреваешь связь между ней и Дэном Сэтоном-Кэрью? Она дружит и с ним.

– Боже правый! Неужели все Эллербеки – безумцы?

– Сэтона-Кэрью считают привлекательным мужчиной.

– Кого он привлекает? Таких же дурней, как он сам?

– Например, леди Нест Паултон. Ее ты тоже отнесешь к категории дурней?

– Нет, к категории слабых личностей. Такие женщины в «веселых двадцатых» были падки на социальную демагогию – она щекотала им нервы. Хотя это ваше сборище на Чарлз-стрит я бы назвал скорее зверинцем.

– Перестань, Тимоти! – возмутилась Бьюла. – Там бывают весьма уважаемые люди.

– Могу представить нескольких безвредных субъектов, вообразивших, будто знакомство миссис Хаддингтон с леди Нест снимает с нее подозрения.

– Не отнесешь же ты к подобным субъектам полковника Картмела или сэра Родерика Уикерстоуна?

– Их – нет, любимая. Общеизвестно, что эти престарелые крокодилы заверят печатью своего присутствия респектабельность любого дома, где хорошо кормят и поят. Твоя уважаемая хозяйка наверняка приобретает вина и яства лишь на черном рынке?

– Даже если бы знала, не сказала бы! Все-таки я у нее служу.

– Значит, там. Кстати, каков твой статус в ее доме? Она называет тебя своим секретарем, но, похоже, ты часто рыщешь по Лондону со списком покупок.

– Секретарскую работу я тоже выполняю, только ее, конечно, немного, поэтому я хожу для нее за покупками и слежу, чтобы все было хорошо, когда она устраивает приемы. Вообще, стараюсь не допускать неприятностей.

– Сколько длится твой рабочий день? – вежливо осведомился Харт.

– Установленных часов нет. Предполагается, что я буду уходить в шесть, но миссис Хаддингтон предпочитает, чтобы я и позднее находилась у нее под рукой.

– Вот как? Не иначе, ты вытянула длиннющую соломинку!

Бьюла горько усмехнулась:

– Увы, я не член профсоюза. Получаю три фунта десять шиллингов в неделю и стол – либо вместе с семьей, либо отдельно, на подносе в библиотеке. Так мне нравится гораздо больше!

Ей вдруг стало не по себе от изучающего взгляда ярко-синих глаз Харта.

– Зачем тебе все это? – спросил он. – Твоя хозяйка, говоря начистоту, стерва стервой и не видит в тебе человека. Ты обязана вставать перед ней навытяжку по любому щелчку пальцев с утра до позднего вечера. В чем смысл?

– Меня это устраивает. В наши дни работа на дороге не валяется. – Бьюла поспешила сменить тему: – Придешь на бридж?

– Да, а ты?

– Конечно, тоже там буду. Но играть не стану.

– Кто приглашен? Все те же?

– Да. Одиннадцать карточных столов плюс один-два человека, предпочитающих считать очки или просто наблюдать. Леди Нест будет с супругом, что уже придает вечеру блеск. Обычно он обходит Чарлз-стрит за милю.

– Кто станет его за это винить? Наверное, про присутствие великолепного Дэна Сэтона-Кэрью спрашивать излишне?

– Конечно, он тоже будет. Послушай, Тимоти, ты ревнуешь? Если да, то немедленно выбрось эти мысли! Сначала я думала, что он как-то связан с миссис Хаддингтон, но, по-моему, ошиблась: его интересует Синтия.

– Сатиры и нимфы! Нелепость! Будем надеяться, что это просто мимолетное увлечение. Трудно представить его женихом: слишком у него либеральные взгляды… Однако если он применяет свои чары к этой красавице, то можно понять, почему молодой Сидни Баттеруик так темпераментно развлекал компанию в тот вечер, когда мы слушали на Чарлз-стрит Столхэмский струнный квартет.

– Ты отвратительный!

– Отвратительным там был не я, – возразил Тимоти. – И я не воспользовался бы этим словом для описания ситуации. Я не против легкого утешения, к тому же человек широких взглядов…

– Шире некуда!

– Да, ширины моих недостает, чтобы объяснить ситуацию на Чарлз-стрит. Все-таки для меня она связана с девушкой, на которой я намерен жениться.

– Ты действительно считаешь меня невинным цветочком?

– Да, невзирая на все твои попытки убедить меня, что ты уже много лет умудренная светская дама.

Бьюла пожала плечами:

– Не моя вина, если ты упорствуешь в своих иллюзиях. Я предупреждала, что ты ничего обо мне не знаешь.

– «Ничего» – все-таки преувеличение! – радостно заявил Тимоти. – Например, мне известно, что в определенный момент ты возомнила, будто против тебя ополчился весь мир. Еще я знаю, что ты в ссоре со своей родней, и под твоей малоубедительной личиной ранней умудренности скрывается страх.

– Страх? Чего мне бояться? – резко спросила она.

– Этого я не знаю и не готов выспрашивать. С меня довольно ждать и дождаться того дня, когда женский инстинкт подскажет тебе, что я – тот, на кого ты можешь положиться.

Бьюла встала, схватила перчатки и сумочку и произнесла:

– Мне пора. Уже очень поздно. Не провожай меня. Я… Лучше не надо.

Глава 3

Дом на Чарлз-стрит, снимаемый миссис Хаддингтон, внешне почти не отличался от соседних домов, но изнутри не был похож вообще ни на что: по мнению молодого Харта, особенным его делало полное отсутствие индивидуальности. Обстановка просторных комнат не претендовала на уют. Всем, от тщательно продуманного расположения дорогих цветов в многочисленных вазах до выбора иллюстрированных журналов, выложенных на низком столике перед камином в гостиной, дом напоминал свежему гостю салон высококлассной мебели. Роскошные диваны и кресла, обитые той же тканью, которой были занавешены высокие окна, не говоря о подушках с огромными кистями, были расставлены и разложены с пристальным расчетом и непрерывно взбивались либо дворецким, либо самой миссис Хаддингтон.

Холл и лестницу застелили зеленовато-желтыми коврами. Под зеркалом в золотой раме стоял столик в стиле «ридженси», по сторонам от него несли караул два шератонских кресла с обивкой в тон ковру. Дверь из холла открывалась в столовую, где царили красное дерево и алая парча. Еще одна дверь, малозаметная, вела на лестницу в полуподвал. Там была другая дверь, за ней располагалась комната, обставленная как библиотека. Два ее высоких окна с внутренними ставнями и с занавесками из плотного бурого бархата выходили в столовую и в крытый сад с солнечными часами и несколькими клумбами, где цвели, в зависимости от сезона, нарциссы или герань. Вдоль стен теснились книги знаменитых авторов в красивых переплетах. На столе с двумя тумбами, водруженном между окнами, лежала толстая книга для записей в переплете из выделанной кожи, стояли ящик из красного дерева, где были сложены конверты и писчая бумага, и серебряная чернильница. Все кресла были обиты грубой кожей. Над комнатой помещалась еще одна, с выходом на лестницу между первым и вторым этажами, принадлежавшая хозяйке и известная всем, кроме мисс Бертли (упорно называвшей ее «гостиной миссис Хаддингтон»), как будуар. Она имела те же пропорции, как и комната внизу, но оформление было иное. Днем два ее окна затягивал тюль, который в темное время суток сменяла сиреневая парча. Ореховый столик с алебастровой сигаретницей и такой же пепельницей стоял рядом с кушеткой, заваленной сиреневыми и розовыми шелковыми подушечками. Два кресла были обиты сиреневым атласом, остальные, названные изготовителями «дополнительными», заполняли пустые места вдоль обшитых панелями стен. Пол закрывал пурпурный ковер. В углу между дверью и окном стоял столик на выгнутых ножках, служивший постаментом для телефонного аппарата, покрытого кремовой эмалью, и для лампы с розовым шелковым абажуром. Рядом с этим столиком находился стул, тоже колченогий, ромбовидная спинка и пружинистое сиденье которого были обиты той же сиреневой парчой, свисавшей по бокам от окон. Цветочный мотив был представлен в комнате алебастровой вазой, в нее летом ставили розы или гвоздики, а зимой лунник или лаванду.

Второй этаж дома полностью занимала гостиная – комната в форме буквы L. Первоначально здесь было две комнаты, соединенных сводчатым проходом. Над гостиной располагались спальни миссис и мисс Хаддингтон с ванными комнатами. Выше, сразу на двух этажах, простиралась терра инкогнита, населенная слугами миссис Хаддингтон.

Мисс Бьюла Бертли, чье задание в этот февральский день заключалось в обнаружении в Лондоне фирмы, которая взялась бы поставить по сходной цене икру для компании примерно из полусотни человек, вернулась на Чарлз-стрит и нашла хозяйку в гостиной, где та принимала свою единственную и притом незамужнюю сестру Вайолет Пикхилл. Между двумя дамами существовало внешнее сходство: обе худые, с длинными руками и ногами, с орлиным профилем. При этом было бы трудно подобрать двух других настолько несхожих людей. Мисс Хаддингтон была ухоженной и нарядной, ее худоба вместе с внушительным ростом всегда радовали портных. В медных волосах, уложенных красивыми волнами, не было заметно седых прядей. Голубые глаза были слишком холодными, чтобы назвать их красивыми, но черты лица скорее приятными, и жесткость тонких губ обычно скрывала светская улыбка.

Мисс Пикхилл, моложе сестры на несколько лет, не прибегала к искусственным средствам приукрашивания своей внешности. Она была ниже сестры и еще тоньше, цвет ее лица и волос выглядел естественным, то есть в первом случае вообще отсутствовал, а во втором сменился с золотого на бледно-соломенный, местами подернутый сединой. Одежда из достойного материала была скроена безвкусно. Обитала она в запущенном доме неподалеку от Патни-Хилл, унаследованном у отца, и интересовалась приходскими делами, герл-скаутским движением, Женской консервативной ассоциацией и тому подобными достойными предметами. Невозможно было понять, что влечет ее в дом на Чарлз-стрит, поскольку мисс Пикхилл не одобряла все, что там видела, а ее визиты туда не поощрялись. Собственно, мисс Пикхилл туда и не тянуло, просто воспитание не позволяло забыть о долге, состоявшем в том, чтобы приглядывать за сестрой. Также она считала своим долгом отпускать критические замечания по поводу манер, облика, нравственности и амбиций миссис Хаддингтон и предрекать будущность в сточной канаве для своей племянницы, чье воспитание, по ее словам, исчерпывалось макияжем и беготней за молодыми людьми.

Мисс Пикхилл как раз распространялась на эту неисчерпаемую тему, когда Бьюла вернулась после чаепития с молодым Хартом, и только что уведомила сестру, что та непременно раскается, что отправила дочь учиться в Швейцарию, а не вырастила ее достойным членом общества. При виде своего секретаря миссис Хаддингтон не выразила удовольствия.

– Ну? – резко спросила она. – Что там?

– Простите, что прерываю, – произнесла Бьюла, выкладывая на кресло шелковый лоскут. – Это ближе всего к тому материалу, какой вы велели взять за образец.

– Никуда не годится, – заявила миссис Хаддингтон, презрительно теребя лоскут кроваво-красным ногтем. – Казалось бы, вы должны сами видеть это.

– Именно так, однако я решила принести вам доказательство. Икра всюду стоит одинаково.

– Иногда спрашиваю себя: за что я вам плачу?

Бьюла вспыхнула и поджала губы.

– Вот и я постоянно твержу то же самое! – подхватила мисс Пикхилл. – Для чего здоровой женщине твоего возраста, Лили, нужен секретарь, или как там называет себя мисс Бертли? Бегать за покупками? Икра? Очередной многолюдный прием? Бедный отец перевернулся бы от этого в гробу.

– Довольно! – произнесла мисс Хаддингтон, жестом отпуская Бьюлу.

– Я еще понадоблюсь вам сегодня? – спросила та.

Миссис Хаддингтон заколебалась. У нее намечались посещение театра и последующий ужин в новейшем и моднейшем ресторане Лондона, а значит, секретарь была ей уже ни к чему.

– Нет, можете идти, – промолвила она. – Не опаздывайте завтра утром.

– Я никогда не опаздываю. Хорошего вечера!

– Дерзкие манеры у этой девицы! – проворчала мисс Пикхилл, когда за Бьюлой закрылась дверь. – Хотя ты сама виновата, у тебя замашки погонщицы рабов! Полагаю, она вот-вот уйдет от тебя.

– Никуда не денется! – усмехнулась миссис Хаддингтон.

– Напрасно тешишь себя надеждами! Нынешние девушки не желают, чтобы ими помыкали. Мое дело предупредить.

– Я знаю о мисс Бьюле Бертли слишком много, чтобы она поторопилась уйти. А сейчас, если не возражаешь, я поднимусь переодеться. Собираюсь в театр.

– Театры, балы! – прошипела мисс Пикхилл. – По-моему, у тебя на уме одно это. Где ты берешь деньги на все эти причуды? Ведь Хьюберт не оставил тебе состояния. А если бы и оставил, правительство все равно отняло бы его у тебя. Иногда я часами лежу без сна и переживаю из-за твоего образа жизни, Лили. Того и гляди, прочитаю в газете, что тебя привлекли к ответственности за обман налогового управления или за содержание игорного дома.

– Игорный дом? Опомнись, Вайолет!

– С тебя станется, – мрачно отозвалась мисс Пикхилл. – Можешь сколько угодно дурачить своих надутых друзей, но меня не проведешь! Ты ни перед чем не остановишься, Лили. Всегда была такой: лишь бы добиться своего, не важно, какими средствами! Никогда не забуду, как ты отвергла беднягу Чарлза Фриска, потому что появился Хьюберт с вдвое большим доходом. О мертвых плохо не говорят, но мне он никогда не нравился, отцу и подавно. Он повторял, что в нем есть какая-то червоточина, а уж с какими типами он якшался… До чего же все они были вульгарны! Как этот Сэтон-Кэрью, с кем я вечно здесь сталкиваюсь!

– Против этого есть верное средство: не приходить сюда! – заявила миссис Хаддингтон.

– Я знаю, что меня здесь не ждут. Но кровь не водица, и я помню о своем долге, Лили!

Она подставила сестре щеку, к которой миссис Хаддингтон слегка прикоснулась своей щекой, и сказала, что можно не вызывать дворецкого, так как найдет дорогу сама. После ее ухода миссис Хаддингтон уже двинулась к себе в комнату, но тут дверь опять открылась, и перед ней предстала дочь.

Девятнадцатилетняя Синтия Хаддингтон была девушкой выдающейся красоты: ослепительная золотая блондинка с огромными ярко-синими с зеленым оттенком глазами. Стройная фигура, элегантный покрой одежды и умеренное пользование тушью для бровей и ресниц доводили ее облик до совершенства. Дорогой девичий пансион, мало что добавивший к ее незавидным умственным способностям, научил ее двигаться грациознее сверстниц. Она хорошо танцевала и каталась на коньках, неплохо играла в теннис; недурно держалась в седле и могла не ударить в грязь лицом на выездке, но не на охоте. Характер у нее был неровный, здоровье не очень крепкое. В свой первый светский сезон Синтия частенько болела, но постепенно привыкла поздно ложиться, стала проявлять необходимую в свете выносливость и научилась быстро восстанавливать силы. Занимаясь приятными ей делами, она бывала весела и добродушна, но, когда что-либо нарушало ее планы, с ней могло случиться, по выражению ее матери, «нервное завихрение», то есть приступ гнева. Недоброжелатели категорически отказывали Синтии в уме, но были, пожалуй, несправедливы. Когда выдавалось несколько свободных минут, она листала светские журналы, а порой даже читала подписи под фотографиями в них. Войдя в свою спальню, неизменно включала радио.

Сейчас Синтия имела утомленный вид, но все равно выглядела чрезвычайно кокетливо в маленькой шляпке и на высоченных каблуках. Не отрывая взгляда от рекламных проспектов, она проговорила немного в нос:

– Мама, я столкнулась в дверях с тетей Вайолет. Никуда от нее не деться! Зачем ты впускаешь ее в дом? От нее одна зараза.

– Не могу же я ей запретить, – ответила миссис Хаддингтон, с нежностью глядя на изящную фигурку дочери. – Тебе идет это платье. Раньше я сомневалась, а теперь вижу – идет. Где ты была, дорогая?

– В кино с Лансом. Потом попили чаю. – Синтия опустилась в кресло и сняла шляпку. – Мне не понравилось: с титрами, все говорят по-итальянски, просто слабительное какое-то! Зато Ланс в полном восторге.

– О! – отозвалась миссис Хаддингтон. – Ланс? Ну, ничего. Не скажу, что этот молодой человек мне очень нравится, я бы одобрила, если бы ты встретилась с Тимоти Хартом.

– Тимоти – просто чудо! – согласилась дочь. – И внешностью выигрывает у Ланса: мне нравятся голубые глаза в сочетании с темной шевелюрой, а тебе? Хотелось бы, чтобы аристократом был он, а не Ланс.

Миссис Хаддингтон не уловила в этих наивных речах ничего предосудительного. В целом она была с ними согласна, однако заметила, что принадлежность к аристократии – еще не все.

– Мне не нравится образ жизни Гизборо и его причудливые идеи. Если бы не его наследственный титул… – Она сделала выразительную паузу. – Конечно, лорд Гизборо – звучит громко, но воспитание у него хромает. – Насколько я смогла выяснить, мать у него была женщина простая, к тому же… Но это не важно.

– Ты о том, что, прежде чем выйти замуж за отца Ланса, она была его любовницей? – уточнила Синтия. – Трикси ужасно этим горда, потому что она коммунистка и выступает против уз брака.

– Беатрис Гизборо ничем не может меня удивить, хотя отрицание брака не имеет ничего общего с коммунизмом.

– Неужели? Наверное, я что-то напутала. Но я точно знаю: она жалеет, что отец женился на ее матери, ведь не будь этой женитьбы, Ланс не стал бы лордом Гизборо – ненавистный ей титул! К ней самой тоже не обращались бы «достопочтенная». Она упорно уговаривает Ланса стать просто «мистером Гизборо». Вряд ли бедняжке Лансу это понравилось бы. По-моему, он наслаждается тем, что лорд.

– В таком случае ему не мешало бы научиться вести себя, как подобает лорду, – ядовито заметила миссис Хаддингтон.

– Я тоже так считаю, – поддакнула Синтия.

– В общем, я предпочла бы видеть тебя с юным Хартом.

– Да, но лордом ему не бывать, мамочка!

– Не лордом, так баронетом. Он из очень хорошей семьи. Такое происхождение – именно то, чего я желала бы для тебя, деточка. В Гизборо я не уверена. Общается невесть с кем, придерживается сомнительных политических взглядов, рос в той еще обстановке… Иногда я даже сомневаюсь, что его когда-нибудь пустят в хорошее общество, даром что он носит титул. Его отец был, похоже, склонен к мотовству, а после своей губительной женитьбы вообще стал изгоем.

– Как тебе удалось это узнать? – удивилась Синтия.

– Я приложила немалые старания. Не хочу, чтобы ты совершила ошибку и испортила себе жизнь. Ты – все, что у меня есть, и все, что мне дорого, Синтия, и я добьюсь, чтобы ты получила от жизни самое лучшее.

Дочь зевнула.

– Все равно я выйду замуж за того, кто мне больше приглянется, – сказала она. – Пожалуй, я все-таки предпочла бы Ланса, ведь он не только лорд Гизборо, но и ни перед чем не останавливается, чтобы сделать мне приятно. Конечно, я не теряю от него голову, как от… Ни от кого я ее не теряю! В общем, я пока не решила!

Миссис Хаддингтон заглянула ей в лицо, похожее на распускающийся бутон, и с огорчением увидела на нем утомление и неудовольствие.

– Ты утомлена, – заключила она. – Тебе бы отдохнуть. Как некстати эта премьера!

– Я вытерплю, – пробормотала Синтия, с трудом удерживая открытыми веки.

– Не надо было ходить с Гизборо в кино.

– Глупости, мама! Чем еще было заняться? Сидеть дома и читать книгу?

Миссис Хаддингтон оценила силу этого довода и замолчала. Услышав мелодичный бой позолоченных часов, она воскликнула:

– Придется поторопиться, иначе опоздаем! Синтия, милая, признайся, ты не встречалась тайком от меня с Дэном?

Дочь широко распахнула глаза:

– Дэн? О чем ты?

Миссис Хаддингтон присела на подлокотник кресла и любовно погладила дочь по золотистой головке.

– Послушай маму, сокровище мое! Знаю, Дэн привлекателен, но он тебе не пара. Да, он мой старый друг, но если бы я узнала, что ты…

– Мама, у меня нет ни малейшего желания отбивать у тебя Дэна!

Миссис Хаддингтон сочла излишним порицать ее за такие речи и сказала только:

– Ну и хорошо. Только не воображай, будто я не знаю, как он старается понравиться тебе. Конечно, мужчины его возраста…

– …слишком старомодны! Перестань, мама! Неужели уже шесть часов? Придется поднажать!

Она вскочила с кресла и нагнулась за шляпкой.

– Ты успеешь принять теплую ванну, – успокоила мать. – Она освежает!

– Все будет хорошо. Кто наши кавалеры?

– Роди Уикерстоун, Кенелм Гизборо с супругой и Фредди Атерстоун.

– Господи… – простонала Синтия.

– Знаю, милая, какая это тоска, но Гизборо знакомы со всеми, и я мечтаю, чтобы миссис Атерстоун пригласила тебя к себе на бал. Это было бы очень своевременно…

– Мне заранее скучно, – пожаловалась Синтия. – Кенелм Гизборо – тошнотворный зануда, женат на пустышке, да еще не выносит Ланса за то, что тот стал наследником. Пьеса, боюсь, тоже окажется отвратительной – с «посланием» или чем-то подобным, заставляющим рыдать от скуки!

Во взгляде миссис Хаддингтон мелькнуло огорчение.

– Милая, если ты действительно устала, то я позвоню Нест и попрошу ее…

– Не надо суеты, мама! Ванна приведет меня в чувство.

Миссис Хаддингтон испытывала на сей счет сомнения, но, снова увидев дочь, она была вынуждена заключить, что горячая ванна превратилась в чудо-средство. Синтия, видение в мягких тонах развевающегося желтого шифона, через три четверти часа сбежала по лестнице и ворвалась к собравшимся театралам, подкреплявшимся в библиотеке сэндвичами под коктейли. Она с улыбкой попросила прощения за опоздание и так сияла глазами, что Фредди Атерстоун, недавно покончивший с пленом одного брака и готовившийся к новому, испытал сильный душевный трепет. Одной миссис Хаддингтон, на время разучившейся моргать, лучезарная красота дочери будто не доставила никакой радости. Миссис Гизборо впоследствии внушала своему мужу Кенелму, что взгляд Лилии, обращенный на Синтию, был чрезвычайно странен, однако странность эта была до того скоротечной, что Кенелм Гизборо имел все основания утверждать, будто ничего не заметил, а его супруга просто выдумывает небылицы.

Глава 4

К девяти часам вечера вторника, когда у миссис Хаддингтон собиралась компания для игры в бридж-дуплет, несколько человек пребывали во взвинченном состоянии, а мисс Бьюле Бертли пришлось в целях борьбы с начавшейся головной болью глотать аспирин.

День сразу не задался: один из приглашенных вынужденно пришел к заключению, что обстоятельства, над коими он не властен, не позволят ему участвовать в почтенном собрании. Заверив уклониста сладчайшим голосом, что в его отсутствии не будет ничего страшного, миссис Хаддингтон зло бросила трубку и потребовала, чтобы горничная, принесшая на подносе завтрак, немедленно прислала к ней мисс Бертли с записной книжкой. Услышав, что мисс Бертли явится на Чарлз-стрит только через четверть часа, она разразилась ядовитой тирадой на тему о лени и никчемности всей своей прислуги, что, конечно, только усугубило решимость стоявшей перед ней представительницы данного ненадежного контингента. Поджав губы, горничная поспешила обиженным тоном попросить хозяйку принять ее уведомление об уходе.

– Не дурите! С какой стати вам увольняться? – спросила миссис Хаддингтон.

Сказав, что не намерена отвечать на этот вопрос, мисс Мапперли, противореча сама себе, принялась перечислять многочисленные причины, не позволяющие ей более оставаться под крышей миссис Хаддингтон. Главной среди них было ее нежелание прислуживать сразу двоим. По ее словам, жаловаться было не в ее правилах, но для мисс Синтии требуется отдельная прислуга, причем ее, Мапперли, нанимали не для этого.

Миссис Хаддингтон собиралась занять горничную перешивом купленного для Синтии на этот вечер платья, которое бессовестный портной доставил накануне в далеко не безупречном состоянии, но теперь уяснила, что ее планы на день подлежат пересмотру. Не имея склонности препираться с человеком, норовящим сбежать от нее по малозначительной причине, она просто выпроводила мисс Мапперли и обрушила свой гнев на секретаря.

Бьюла явилась на Чарлз-стрит только в десять, и это дало хозяйке повод словесно выместить на бедняжке дурное настроение. То, что миссис Хаддингтон сама велела ей начать утро с похода на рынок в Ковент-Гарден и купить там цветов на вечер, было благополучно забыто. Мол, у Бьюлы было достаточно времени, чтобы дважды сходить туда и вернуться.

– Обойдемся без ваших извинений! Принесите снизу мою записную книжку. Вечером мне будет не хватать одного игрока. Потом отправитесь в Фулхэм, к мисс Спеннимур, и передадите ей, что я жду ее сегодня для перешива платья мисс Хаддингтон. Ума не приложу, почему она не подходит к телефону? Раз с ней так трудно связаться, проще было бы вообще отказаться от ее услуг. Цветами займетесь, когда вернетесь.

К моменту возвращения Бьюлы от портнихи миссис Хаддингтон уже заняла последнюю линию обороны и была вынуждена пригласить вместо выбывшего гостя последнего человека, которого желала видеть у себя. Сесть за карты сама она не считала возможным, ведь это помешало бы спокойному течению игры, да и хозяйский присмотр нужен повсеместно. Всплыла кандидатура Сидни Баттеруика, как нарочно, не знавшего, чем занять вечер. Переставив столы так, чтобы он и Дэн Сэтон-Кэрью дольше играли в разных помещениях, мисс Хаддингтон понадеялась, что лишила его возможности проявлять ревность, которая всегда охватывала Сидни при виде Сэтона-Кэрью. Будучи даже более терпимой, чем молодой Харт, миссис Хаддингтон тем не менее не выносила сцен с повышенными тонами и обгрызанием ногтей, разыгрывавшихся порой на ее изысканных приемах.

Бьюла вернулась со сведениями, что мисс Спеннимур, по ее собственному выражению, сделает все, чтобы уважить миссис Хаддингтон во второй половине дня. Это отчасти сняло утреннее раздражение, однако безмятежность продолжалась недолго: по сведениям повара, лобстеры еще не прибыли в Лондон, и никто из торговцев рыбой не смог заверить, что припозднившиеся ракообразные успеют на стол к ее гостям. Повар осведомлялся, каким другим деликатесом мадам намерена ублажить сотню утроб? Стоило миссис Хаддингтон уладить эту проблему, как ее вниманием завладел Фримби, до крайности высокомерный дворецкий. Из-за своего повышенного оклада и поддержки хозяйки в его борьбе с остальной челядью он удерживался у нее дольше всех остальных, с самого ее водворения на Чарлз-стрит полтора года назад. Фримби был неизменно вежлив, считая неучтивость ниже своего достоинства, однако глубоко презирал хозяйку и нередко смущал избранных слуг, к которым снисходил, нелестными сравнениями между ней и своими прежними хозяевами. Бережливость, к которой миссис Хаддингтон принуждали обстоятельства, причем нередко в ущерб слугам, дворецкий воспринимал как личное оскорбление и твердил, что не привык «к подобным ухищрениям». В данный момент он был обижен отказом хозяйки привлечь помощь со стороны для облегчения его участи предстоящим вечером и уже выразил деревянным поклоном и приподнятой бровью свое отношение к людям, не возражающим, чтобы по меньшей мере половине их гостей прислуживали секретарь и горничная. Считая это покушением на свое достоинство, Фримби перечислял их миссис Хаддингтон как непреодолимые, хотя в другом доме легко их обошел бы. К тому же он был раздражен Бьюлой, которую сильно недолюбливал: она оставила охапку листвы в раковине уборной и несколько деревянных поддонов с оранжерейными цветами в холле, попросив его к ним не прикасаться. Тоном измученного страдальца Фримби осведомился у миссис Хаддингтон, закончит ли мисс Бертли с цветами до обеда. Добавил, что если она намерена заниматься цветами в уборной, то следовало бы уведомить его об этом заблаговременно, поскольку уборка там уже произведена и теперь придется ее повторить.

Миссис Хаддингтон ответила, что цветы должны были расставить еще несколько часов назад, чем рассердила Бьюлу, заявившую, что в таком случае не следовало отправлять ее в Фулхэм. Уйдя, Бьюла постаралась как можно гуще насорить листьями, стеблями и корой. Воцарившееся спокойствие нарушила Синтия Хаддингтон, как водится, проспавшая допоздна и только теперь появившаяся из своей спальни с громким требованием ко всем немедленно оставить все прежние занятия и заняться поиском ее любимой компактной пудреницы, которую она куда-то задевала. Эта ужасная потеря грозила опечалить ее на всю оставшуюся жизнь, поэтому в доме начался переполох. Настроение Синтии, и так не бывавшее утром благостным, ухудшалось с каждой минутой. Доведя всех до белого каления требованиями обыска самых неподобающих углов и настойчивым утверждением, что пудреница была при ней при отходе ко сну накануне, она чуть не спровоцировала кризис домашнего масштаба, заявив, что пудреницу наверняка кто-то стянул.

Миссис Хаддингтон сначала проявляла к бедствию поверхностный интерес, но теперь поспешно вмешалась в события и велела дочери не нести чушь, напомнив, что пудрениц у нее по меньшей мере еще четыре штуки.

– А эта была любимая! – закапризничала Синтия. – Я не вынесу утраты! Такая кругленькая, с вышивкой и с…

– Конечно, милая, все мы знаем, как она выглядит! Это же рождественский подарок Дэна? Обязательно найдется, не переживай.

Но Синтия была глуха к увещеваниям. Она бегала по комнатам, оставляя за собой хаос и донимая всех вокруг жалобами и упреками, пока не угомонилась, поняв, что уже час дня и именно в это время ей надлежит быть на ланче в «Кларидже». Опоздание станет неприличным, если она не поторопится.

Миссис Хаддингтон тоже пригласили на ланч, однако она нашла перед уходом время осудить то, как мисс Бертли расставила цветы, и назвать вазы «грязными».

– Знаю, получилось не очень удачно, – вздохнула Бьюла. – Трудно, когда выбор невелик, а гвоздики такие непрочные!

– Человек со здравым смыслом сообразил бы скрепить их проволокой, – сказала миссис Хаддингтон. – Получается, мне самой надо обо всем думать! Извольте все переделать – и, прошу вас, пошевелите мозгами!

– У меня их нет, поэтому подскажите заодно, какая понадобится проволока и где ее найти, – резко произнесла Бьюла.

Миссис Хаддингтон прищурилась:

– Станете и дальше так со мной разговаривать, придется потом раскаиваться. Обратитесь к Фримби, а если у него не окажется проволоки, то купите ее. – И она удалилась.

Зная, что Фримби с радостью отвергнет смелое предположение о существовании в доме даже мельчайшего обрывка проволоки, Бьюла нехотя отправилась на ее поиски.

Возня с цветами, сопровождаемая хождением вверх-вниз со всевозможными емкостями, лишила мисс Бертли сил. Сгибание толстоватой и закрученной проволоки тоже было нелегким делом. Ее даже посетила мысль, что проволока для вешания картин – не совсем то, что требуется в данном случае, однако, проявив смекалку и изрядно повозившись, она добилась желаемого результата. Вазы были размещены по-другому, пол в уборной засверкал, лишняя проволока, смотанная в аккуратный моток, легла на полку до следующего раза. Бьюла уже предвкушала полчаса отдыха, когда в дверь позвонили, и через несколько минут Фримби сообщил о приходе портнихи, интересующейся, чем ей заняться до возвращения мисс Синтии.

Зная, что хозяйка возмутилась бы бездействием мисс Спеннимур в ее доме, Бьюла опять отправилась наверх, на сей раз в спальню Синтии. Эта комната на третьем этаже, в глубине дома, представляла собой апофеоз оформительского искусства. Ее можно было назвать «симфонией атласа». Ткань восхитительной персиковой расцветки украшала здесь окно, все кресла, туалетный столик в форме почки, ею же были обиты изголовье и изножье кровати. На предметах мебели сидели в небрежных позах неряшливые куклы, одна из них оседлала розовый эмалированный телефон у кровати. В комнате царил привычный беспорядок – результат совместных усилий одной личной горничной и двух других, втроем не сумевших совладать с манерой Синтии ронять снятую одежду на пол, а пудреницы, расчески, заколки и использованные бархотки – на туалетный столик. Бросив на неопрятный столик презрительный взгляд, Бьюла вытянула из комода ящик и извлекла оттуда клубок чулок. Логика подсказывала, что они нуждаются в штопке, поэтому она зажала их все под мышкой и поднялась на следующий этаж, в комнатушку, всегда отводившуюся мисс Спеннимур для работы. Там имелись стул, стол, швейная машинка, электрический утюг, две гладильные доски и старинная газовая плита, заменявшая почти утраченную способность нагреваться шипением и дымом.

Мисс Спеннимур, известная многим заказчицам как «посещающая меня маленькая женщина», действительно была малорослой и тощей старой девой, добывавшей скудные средства к пропитанию рысканием по Лондону и починкой одежды в чужих домах. Она величала себя портнихой, но это было слишком громко сказано, поскольку в данном качестве ее эксплуатировали лишь наименее требовательные заказчицы. Мисс Спеннимур была отличной швеей, но неважной закройщицей, в чем сама признавалась. Зато штопала безупречно и не только возвращала вещи их хозяйкам в обновленном виде, но и скрывала, что тратила на починку каждой недели три. А главное – именно это ее достоинство заказчицы ценили больше всего – она брала за свои услуги совсем немного. Как объясняла сама, «обычно меня кормят обедом, а это большая экономия, как же ее не учитывать? Иногда мне не везет, у некоторых не оказывается нормальной еды, но надо стойко переносить превратности судьбы. Порой мне приходится довольствоваться чашкой чая утром, и на том спасибо, хотя ожидаешь совсем иного, вы меня понимаете…»

Со стороны жизнь мисс Спеннимур могла показаться тусклой ввиду ее одиночества, но сама она искренне удивилась бы, услышав настолько неверное суждение. Во-первых, неиссякаемым источником интереса для нее выступала жизнь клиенток, а во‑вторых, собственная жизнь не была лишена романтики. В молодости она была театральной костюмершей, пусть и не поднялась в этой профессии выше гримерной хористок, и оглядывалась на тот отрезок своей жизни с удовольствием и гордостью, а альбом с выцветшими фотографиями забытых красавиц служил ей неиссякаемым утешением.

Чулки у Бьюлы мисс Спеннимур приняла с привычным добродушием, так как, подобно миссис Хаддингтон, пришла бы в ужас от одной мысли о безделье.

– Это никуда не годилось бы, – сказала она. – Она платит мне по часам и справедливо ожидает, что, находясь здесь, я буду работать. Вам повезло, что вы застали меня нынче утром, мисс Бертли, я уже собиралась собрать вещи и отправиться к заказчице в Хемпстед. Ну и дыра на носке этого прекрасного чулка! В нее картофелина пролезет! Жаль, чулок-то совсем новый. Заштопанный чулок новым уже не назовешь. Отложу-ка я его до следующей недели, а то мисс Синтия вот-вот явится. Не хотелось бы оставить в чулке иглу, а пришлось бы, нехорошо заставлять мисс Синтию ждать. То-то она удивилась бы, если бы я предложила ей такое, хотя мне это и в голову бы не пришло. Лучше займусь вот этой дырочкой на пятке. Что за работу для мисс Синтии приготовила мне мисс Хаддингтон?

– Непохоже, что ее будет много. На спине присланного от «Андре» платья, которое она собралась надеть сегодня вечером, обнаружилась складка.

– Нехорошо! – покачала мисс Спеннимур седой головой. – Такая уважаемая фирма! Как ей теперь доверять? Не пойму, куда катится мир после войны: никто уже не дорожит репутацией, лишь бы денежки платили! А сколько дерут! Вечером будет большой прием?

– Все как обычно, – ответила Бьюла, присев на краешек стола и закурив. – Вам я не предлагаю, правильно?

– Нет, милочка, благодарю. Как-то не втянулась. Это не предрассудок, я женщина широких взглядов, но мой бедный старый папаша выгнал бы меня из дому, увидев, что я курю. Папаша был на сей счет очень строг. Попробуй только рассказать при нем то, что сейчас зовется рискованной историей! А как он отнесся к появлению коротких юбок – вы не поверите… Да, добрый был человек, правда, выпивал. Вообще-то мамаше с ним досталось: в день получки ей приходилось искать отца по пабам, а когда она его находила, он отказывался идти домой. Я всегда повторяю: все люди разные. Отец был уважаемым человеком, потому что придерживался принципов. Что у вас сегодня, танцы?

– Нет, просто бридж.

– Честно говоря, никогда не играла в бридж, а вот вист… Будет много знаменитостей? – с надеждой осведомилась мисс Спеннимур.

– Не без них, – ответила Бьюла, знавшая, что маленькая портниха величает так любого носителя титула. Решив, что та ждет продолжения, она спросила: – Знаете леди Флоддан?

Мисс Спеннимур покачала головой:

– Никогда не видела этого имени в газетах, милочка.

Бьюла, огорчившись, что не смогла порадовать ее, предприняла еще одну попытку:

– Как насчет сэра Родерика Уикерстоуна?

– Да! – просияла мисс Спеннимур. – Он был на скачках – сейчас не припомню, на каких именно, с маркизом Четуиндом и с леди Кэролайн Рамсбери. Стоял и курил сигару.

– Это на него похоже. Леди Нест Паултон?

– До чего хороша была! – Мисс Спеннимур вздохнула. – Когда-то о ней писали все газеты. Помню ее дебютанткой сезона – еще до того, как он стала лидером молодежи, конечно. Красавица, а какие наряды! Замуж она выходила в платье с золотым шитьем, наделавшем шуму, тогда такое было в новинку. Кто еще?

– Больше никого. Разве что лорд Гизборо.

– Думаю, без него не обойдется. Слышала, он неровно дышит к мисс Синтии, хотя его знаменитостью не назовешь, вы меня понимаете… Видите ли, я знала его мать – о, как же хорошо я ее знала!

Бьюла внимала этим откровениям далеко не в первый раз, поэтому лишь сказала:

– Неужели?

– Первый класс! – Это пояснение отдавало загадочностью. – Само бесстрашие! Вы не поверите… До самой смерти не забуду тот вечер, когда она отправилась на прием почти без денег, не считая платы за такси (она и двух пенсов сберечь не могла), зато в таком платье, словно ее пригласили к самому великому герцогу! Как же называлось то представление? Потом вспомню. Мне не поздоровилось бы, если бы все выплыло наружу, хотя я ведать ни о чем не ведала, она взяла его, когда я отвернулась – ну, об этом вы и сами догадались. Другие девушки смеялись над ней за дружбу с Хилари Гизборо. Хилари! Я сама не могла удержаться от смеха: ну, что за имя! Самое забавное, в ней никак нельзя было заподозрить такую нежность. Но недаром говорят: хорошо смеется тот, кто смеется последним. Он взял и женился на ней! Никто и помыслить не мог, что этим закончится, но он заявил, что не допустит, чтобы его детей называли незаконнорожденными. Это доказывает, что он настоящий джентльмен. Правда, ей это принесло мало пользы, ведь Хилари умудрился подхватить пневмонию и умереть, когда ее близнецам только исполнилось шесть лет. От него и при жизни было мало проку, несмотря на титулованную родню, но полбуханки все же лучше, чем полная голодуха, когда больше не на что надеяться. Так она и осталась с двумя детьми на руках и с кучей неоплаченных счетов. Но все равно не унывала и продолжала ценить хорошую шутку. Иногда я думаю: то-то она хохотала бы, узнав, что ее Ланс приобрел титул!

Она сама хихикнула, но мигом посерьезнела, поскольку в комнату вошла миссис Хаддингтон. При виде секретаря приподняла брови:

– Вот вы где!

– Я вам нужна, миссис Хаддингтон? – спросила Бьюла.

– Будьте добры, спуститесь вниз и проследите, чтобы маркеры были наготове, а карандаши заточены. А вы, мисс Спеннимур, ступайте в комнату моей дочери. Я полагала, что у вас обеих найдется занятие получше, чем сидеть и болтать здесь!

– Конечно, миссис Хаддингтон, – пискнула мисс Спеннимур. – Только виновата я сама, а не мисс Бертли: я отвлекла ее рассказом о своем знакомстве с бедной матушкой лорда Гизборо. Слово за слово, и…

– Мать лорда Гизборо? – насторожилась миссис Хаддингтон. – Вот оно что!

Ледяной тон, которым были произнесены эти слова, повергли маленькую портниху в смятение. Она спрятала наперсток и ножницы в сумочку, встала и произнесла:

– Я готова, миссис Хаддингтон.

– Тогда спускайтесь.

Глава 5

В восемь часов вечера, взбодрившись таблеткой аспирина, проглоченной после поспешного возвращения к себе в Ирлз-Корт, Бьюла, наряженная в свое единственное вечернее платье, присоединилась к маленькому обществу, собравшемуся в гостиной. Первоначально на ужин приглашен был один Дэн Сэтон-Кэрью, но Синтия, встретив за ланчем лорда Гизборо и Харта, проявила гостеприимство и упросила обоих отужинать на Чарлз-стрит до прихода остальных игроков в бридж. Поскольку Беатрис Гизборо, делившая с братом квартиру-студию, при этом не присутствовала, приглашение не обязательно должно было распространяться и на нее. Лорд Гизборо отметал все светские условности и вообще заботился только о собственном удобстве, поэтому сразу принял приглашение, предоставив Беатрис явиться на бридж без сопровождения.

Миссис Хаддингтон, узнавшая об этом изменении планов ближе к вечеру, уже была готова напуститься на обожаемую дочь и дошла до того, что обвинила ее в необдуманных действиях. Тех же обвинений заслуживал и повар, чьему немедленному исчезновению с орбиты злости миссис Хаддингтон препятствовало разве что соображение, что при должном умении он сможет использовать данный инцидент как повод истребовать прибавки к своему и без того приличному жалованью.

– Радость моя, Синтия, ладно еще, если бы ты пригласила кого-то одного, – сказала миссис Хаддингтон. – Но теперь мы получим множество гостей!

– О чем ты, мамочка? Когда число наших гостей было мало?

– Что ты такое говоришь? Дэна я не считаю полноценным гостем. Теперь придется позвать на ужин эту Бертли.

Затем она вспомнила, что библиотека, где Бьюла обычно ела поданную на подносе еду, выметена, украшена и уставлена карточными столами. Мысль, что слуг возмутил даже намек на то, чтобы дважды за вечер подавать ужин, улучшила ей настроение. Бьюла приняла приглашение отужинать вместе с хозяйкой без воодушевления. Поглядывая на себя в зеркало в двери своего гардероба, она помрачнела. Скромное вечернее платье было куплено в отделе недорогих вещей одного из лондонских универмагов, популярного благодаря именно сходным ценам, а не качеству товара, надевалось слишком часто. Даже чудесный старинный кулон, доставшийся от матери-итальянки, не смог облагородить его. Трещину на атласной туфельке удалось замаскировать тушью; но густые каштановые локоны, убранные с широкого невысокого лба, можно было бы уложить лучше. «Какая разница?» – успокоила Бьюла свое хмурящееся отражение и провела щеткой по волосам.

Она уже позволила себе излишество: приехала с Неверн-плейс на Чарлз-стрит на такси да еще вышла из него в тот момент, когда Сэтон-Кэрью собирался нажать кнопку звонка. Он дождался, чтобы она подошла, и спросил наполовину ласково, наполовину шутливо – тоном, предназначавшимся у него для хорошеньких молодых женщин:

– Как поживает моя маленькая протеже?

– Благодарю, все хорошо. Вы очень меня обяжете, если перестанете так меня называть!

Сэтон-Кэрью со смехом сжал ее руку чуть повыше локтя:

– Дикое дитя! Дикое и неблагодарное. Кто добыл вам это место, хотелось бы мне знать? И что я получил в благодарность? Извольте отвечать, несносное юное создание!

– Если бы вы порекомендовали меня миссис Хаддингтон, не сообщая ей подробностей моей прежней карьеры, я была бы вам признательна и даже позволяла бы такие неприличные прикосновения! – И Бьюла сердито сбросила его руку.

Он усмехнулся и игриво взял ее за подбородок:

– Лилия вас этим укоряет? Как ей не стыдно! Но не мог же я навязать ей вас, утаив худшее?

Бьюла, искавшая в сумочке ключ, вспомнила, что забыла его в другой сумке, для покупок, и нажала кнопку звонка.

– Я сказала вам правду, и вы сделали вид, будто поверили мне.

– Именно что поверил! Это одно из правил игры, милая глупышка.

– Значит, поверили… – Бьюла густо покраснела. – Теперь-то я знаю, что в противном случае вы бы нашли мне иное применение. Увидели, что я совсем не та, кого вы ищете, но решили, что можете предложить вашей давней знакомой рабыню, которая не сбежит от нее при первой же грубости, для чего всего-то и нужно, что ознакомить ее с моей подноготной.

– Бедная дикарка! За это вы меня возненавидели?

– Не сильнее, чем ненавижу тараканов!

Фримби открыл дверь, и Сэтон-Кэрью с нарочитой учтивостью пропустил Бьюлу в дом первой. Провожая ее насмешливым взглядом, он промолвил, отдавая Фримби шляпу:

– Как вы поступаете с тараканами, милая? Наступаете на них?

– Если получится.

– Какая жестокая девчонка! Боюсь, у вас ничего не получится.

Подойдя к лестнице, она оглянулась.

– Напрасно вы так уверены, мистер Сэтон-Кэрью. Не только жестокая, но и решительная.

– Ваше пальто, сэр? – подал голос Фримби, исчерпывающе выразив тоном свое отношение к этой перепалке.

Бьюла не спешила входить в гостиную и сделала это в последний момент, уже после явившихся по отдельности лорда Гизборо и Харта. Ее хозяйке очень шел черный бархат, бриллианты и большой веер из черного шелка на пластинах из слоновой кости. Все это было подражанием одной высокоуважаемой герцогине и плагиатом, узнанным и оцененным Хартом. Он поймал взгляд вошедшей Бьюлы и чуть заметно кивнул, указывая на веер и перчатки. Для Бьюлы, не знавшей о двух лишних гостях, появление Харта стало приятной неожиданностью. Угрюмое выражение ее лица сменилось невольной улыбкой и легким румянцем. Радость не прошла незамеченной для хозяйки, наблюдавшей за ними. Впрочем, миссис Хаддингтон не позволила бы себе такого грубого промаха, как прилюдная невежливость с секретарем. Вместо этого она произнесла с механической улыбкой:

– Вот и вы, мисс Бертли! Вы ведь знакомы с моим секретарем, Ланс?

Свежеиспеченный аристократ сидел рядом с Синтией на диване и разглагольствовал о высокой принципиальности, кипящей в любой русской душе. Услышав эти слова, он повернул голову и вялым жестом поздоровался.

– Мисс Бертли, вы уже встречали мисс Хартли, – продолжила миссис Хаддингтон.

– Как поживаете? Что вам налить? – спросил Тимоти и, пожав руку своей тайной невесте, шагнул к столику, уставленному подносами.

Бьюла ответила, что ничего не хочет, и миссис Хаддингтон, решив, что неэкономно расходовать на секретаря вдобавок к еде еще и спиртное, небрежно промолвила:

– Боюсь, вам ее не переубедить, мистер Харт. Мисс Бертли не пьет.

– Образцовая личность! – вскинулся уже начавший подремывать Сэтон-Кэрью.

– Ужин подан, мадам! – доложил из дверей Фримби.

В глубине столовой был собран буфет, а укороченный стол из красного дерева стоял теперь ближе к входу. Миссис Хаддингтон, изящно извинившись за этот «пикник», попросила лорда Гизборо занять место во главе стола, сама же села напротив него, усадив справа от себя Тимоти, а слева – Сэтона-Кэрью. Своей дочери она указала на стул между его светлостью и Хартом. Таким образом, место рядом с Сэтоном-Кэрью досталось Бьюле. Поскольку лорд Гизборо обращался к одной Синтии, а Тимоти, жертва хорошего воспитания, принялся из вежливости развлекать хозяйку дома, Бьюле пришлось вести светскую беседу с навязанным соседом.

Тот не лез за словом в карман. Это был отлично сохранившийся, даже моложавый мужчина средних лет. Он был красив, хотя немного красен лицом, и обладал магнетизмом. Своими манерами – приятной смесью высокомерной веселости и лести – он привлекал женщин определенного пошиба и молодых людей, еще не добившихся карьерными успехами внимания сверстников и старшего поколения. Обитал в квартире с гостиничным обслуживанием на Джермин-стрит. Его положение в доме миссис Хаддингтон оставалось загадкой. Предполагалось, что прежде они были близки, но это осталось в прошлом. Мисс Мапперли удачно выражалась на сей счет: «Все думают одинаково, когда женщина просит мужчину принести что-то из ее спальни». И добавляла: «Но не стоит надеяться, что он по-прежнему к ней небезразличен: он нацелился на ее драгоценную Синтию, это любому ясно. Отвратительно».

Лорд Гизборо, уже оставивший пустыми створки от полудюжины устриц, теперь гневно клеймил капитализм, отказывающийся кормить устрицами широкие массы. Он давно решил, что Сэтон-Кэрью – паразит, который в прежние времена погиб бы от ножа гильотины, и почти игнорировал его, соизволяя лишь изредка ошпаривать его взглядом и возражать ему. Это Дэна Сэтона-Кэрью ничуть не волновало, наоборот, забавляло. Обедневшие пэры были ему малоинтересны. Ни для кого не являлось тайной, что покойный лорд Гизборо распорядился после смерти последнего сына распределить все его неотчуждаемое имущество между дочерью и любимым племянником Кенелмом. Для чего было завоевывать симпатию такого наследника? Лорд Гизборо был костлявым молодым человеком с запавшими глазами и щеками, вот уже несколько лет работавшим в издательстве левого толка. Он был небесталанен, но неустойчив. Проницательный старший коллега однажды сказал о нем, что он слишком быстро вертится на вертеле. Гизборо мог поддерживать умный разговор лишь до тех пор, пока речь не заходила о Кремле. Малейший намек на Советскую Россию действовал на его мозги, как сильнейший наркотик, убивавший критические способности и оставлявший только фанатичность, с какой он клеймил как капиталистическую пропаганду любое упоминание о неблаговидных действиях того или иного азиатского народа, попадавшего в луч прожектора. В войне он почти не участвовал, потому что был ее принципиальным противником. Позднее, когда из-за вынужденного вступления России в войну Гизборо пришлось поменять свою позицию, взять оружие в руки ему помешала чрезвычайно важная деятельность на ниве образования. Она сводилась к лекциям, которые он читал мастерски, будучи выпускником Лондонской школы экономики.

В целом Гизборо не мог похвастаться популярностью у слабой половины человечества, а она вопреки всем попыткам просвещения продолжала следовать инстинктам и упорно отдавала предпочтение настоящим сильным мужчинам, желающим защищать своих близких. Женщины, в военные годы работавшие спасательницами под бомбежками, при взгляде на него кривились, чуя труса. Харт, обладатель изящного кожаного футляра с маленькими медалями, проявлял больше терпимости. По его словам, от поведения лорда Гизборо в войну не следовало воротить нос, правильнее было постараться разнюхать в нем особого рода интеллектуализм и не держать на его светлость зла за неспособность встать плечом к плечу с остальными соотечественниками в час испытаний. При этом прозвучавшие замечания насчет устриц были, по мнению Харта, невежливыми по отношению к хозяйке дома и заслуживали наказания. С прононсом, который провинившийся не мог не признать оксфордским, Харт добавил, что массы вряд ли одобрили бы включение в свой рацион двустворчатых моллюсков.

– Когда устриц было изобилие, – любезно объяснил он, – в договоры с подмастерьями включался пункт, что они станут получать строго ограниченное их количество раз в неделю. Вряд ли из этого следует, что устрицы были очень популярны.

Будучи не в силах опровергнуть эти малоизвестные сведения, его светлость промолчал. Успешно поставив его на место, Тимоти продолжил:

– Удивительно, как разная еда входит в моду. Мать рассказывает, что в ее детстве высоко ценимые нами ныне гребешки считались дешевыми и вульгарными, и их не включали в приличное меню.

– Я имела удовольствие видеть вашу матушку на приеме у Мэри Питерсфилд, – сказала миссис Хаддингтон. – Хотелось познакомиться с ней получше: она очень интересная женщина. Я в восторге от ее книги с описанием приключений на границе Конго!

Тимоти, вместе со своим единоутробным братом уверенный в том, что Провидение устроило Вторую мировую войну с целью положить конец очаровательной, но мучительной родительской страсти исследовать затерянные уголки мира, отвесил поклон и пробормотал одну из тех формул благодарности, которые берут на вооружение наиболее дальновидные писательские родичи.

– Норма Харт – ваша мать? – резко спросил Гизборо. – Каюсь, ее книг я не читал, но о ней самой слышал. Она – знаток Экваториальной Африки? Каково ее отношение к проблеме туземцев? Или она к ней равнодушна?

Тимоти, тоже не читавший материнских книг, не собирался втягиваться в долгую дискуссию.

– Отнюдь, она мыслит чрезвычайно здраво, – промолвил он. – Если вы замышляете сафари, то самое правильное – проконсультироваться с ней. Она расскажет, из каких племен вербовать лучших носильщиков, чего ждать от вождей и в чем главный подвох: в заблуждении, будто бои обращены в христианство, в попытках боев болтать с вами по-английски или все-таки в их манере сидеть в ваших креслах.

– Я говорю не об этом! – Гизборо покраснел. – Я имел в виду… Впрочем, для леди Харт это, вероятно, не представляет интереса.

– Довольно с нас Африки и туземцев! – воскликнула Синтия. – По-моему, это скучно!

Миссис Хаддингтон, хоть и испытавшая облегчение от ее вмешательства, осуждающе уставилась на дочь. Синтия была раздражена, ничего не желала есть, теребила столовые приборы и даже не пыталась вести себя вежливо с гостями матери.

– Устали, милая? – осведомился Сэтон-Кэрью, улыбаясь ей через стол. – Наверное, как всегда, после завтрака ни разу не присели?

– К сожалению, – ответила миссис Хаддингтон. – Придется отключить телефон. Трезвонит с утра до ночи, и каждый раз спрашивают мою легкомысленную дочь, ведь так, мисс Бертли?

– Да, – послушно поддакнула Бьюла.

– Это же ложь, мамочка! – усмехнулась Синтия, обиженно дернув плечиком.

– Между прочим, – подхватил Сэтон-Кэрью, чья прыть была одобрена даже Хартом, – я сам весь день проклинаю телефон. Ждал важного звонка, а его все нет и нет. Я позвонил на станцию и попросил перенаправлять все звонки мне на ваш номер, Лилия. Знал, что вы не станете возражать.

Он ошибся. Как ни признательна была ему миссис Хаддингтон за успешное ретуширование грубости ее дочери, ее не обрадовала перспектива прерывания партии в бридж телефонным звонком. Ее ответ, безупречно учтивый, был настолько лишен сердечности, что наэлектролизованность атмосферы стала заметна даже лорду Гизборо. Правда, Тимоти решил спросить Синтию, смотрела ли она последний гангстерский кинофильм, действие которого разворачивается в театре «Орфеум», и это подняло ей настроение и положило начало оживленному спору о кино. В дальнейшем ужин был уже избавлен от неприятных моментов. Наконец миссис Хаддингтон встала из-за стола, игриво извинилась перед мужчинами, что отводит им на портвейн всего десять минут, и пригласила к себе в будуар на кофе. Затем она вышла, и пока Синтия, удалившись в спальню, снова пудрила лицо и придавала дополнительный изгиб своей и без того красиво изогнутой верхней губке, напомнила Бьюле о ее многочисленных обязанностях в продолжение вечера. Послушный Сэтон-Кэрью отвел гостей в будуар, после чего Фримби, предоставив двоим своим забегавшимся подчиненным труд по выносу остатков ужина и превращения столовой в буфет с освежающими напитками, отправился наверх с кофейным подносом. Когда он уже уходил, появилась Синтия, и Сэтон-Кэрью чуть не расплескал кофе. Схватив его за руку, она затараторила:

– Дорогой Дэн, мне надо сказать вам нечто важное! Идемте в гостиную!

– Не сейчас, моя милая, – твердо заявила миссис Хаддингтон. – С Дэном сможешь поговорить и позднее.

– Мама, ты не понимаешь! Мне надо сообщить ему кое-что именно сейчас!

– Не забывайся, моя дорогая! Ты должна остаться и развлекать Ланса и мистера Харта. К тому же пообщаться с Дэном нужно мне самой.

– Потом посплетничаем, Синни, – улыбнулся Сэтон-Кэрью.

Синтия надула губки и собралась протестовать, но не успела вымолвить даже слова: ее раздраженная мамаша потащила Сэтона-Кэрью в библиотеку, чтобы, как она объяснила, обсудить с ним мелкие детали предстоящего карточного состязания.

– До чего же противные люди! – поморщилась Синтия. – Где мой кофе? Благодарю, Тимоти, вы ангел! Вы налили его для меня?

Затем она, как притянутая магнитом, заскользила в угол комнаты к радиоприемнику и, включив его, занялась настройкой. Лорд Гизборо направился к ней, а Тимоти, воспользовавшись возможностью, тихонько сказал Бьюле:

– До чего весело! Выдался тяжелый день? На тебе лица нет.

– Где твоя вежливость? Я ожидала иного от обольстительного мистера Харта, обладателя образцовых манер!

– То ли еще будет!

Благоговейный голос диктора предупредил, что сейчас по третьей программе прозвучит произведение Моцарта. «Это малоизвестное произведение, – продолжил он, растягивая слова, словно обращаясь к умственно отсталым, – Моцарт сочинил в восемнадцать лет. Первоначально оно…»

– Господи! – И Синтия стала искать в эфире что-нибудь другое.

Ее действия не вызвали возражений.

– Все верно, – заметил Тимоти. – Часто удовольствие от концерта идет насмарку из-за покровительственного голоса, сообщающего кучу фактов, которые я сам раскопал бы, возникни у меня желание.

– Радиопрограммы предназначены не для горстки привилегированных слушателей, имеющих возможности и досуг, чтобы достигнуть вашего уровня культуры, – воинственно заявил Гизборо.

– Радиопрограммы вообще не предназначены для культурных людей, – возразил Тимоти. – Часто они бывают нацелены либо на совсем безмозглых, либо на тех, кто намерен без малейших усилий приобрести кое-какие знания. Помню пятнадцатиминутный рассказ про битву при Ватерлоо. Весьма нравоучительно!

– Все лучше, чем беспрерывное унылое прославление Маленького Человека, – сказала Бьюла.

– Полагаю, – презрительно промолвил Гизборо, – вы из тех, кто воображает, будто историю творит так называемый Великий Человек?

– Да, я из них, – кивнула она.

– О, небо! Женщине не пристало так говорить! – поразился Тимоти. – В следующий раз вы объявите, что соревноваться в беге могут лишь быстроногие!

Гизборо покраснел от раздражения, но его ответ утонул в какофонии звуков, извлеченных из приемника Синтией, не оставлявшей попыток настроиться на приемлемую программу. Пока она это делала, разговор был невозможен, а когда, отчаявшись, выключила приемник, в комнату уже вернулась миссис Хаддингтон с сообщением о приходе первого гостя. Она тоже раскраснелась, что наводило на мысль: ее беседа с Дэном Сэтоном-Кэрью получилась не вполне удачной. Губы были сжаты, ноздри, наоборот, раздувались. Прошло время, прежде чем хозяйка сумела снова натянуть на лицо светскую улыбку. Она повела гостей наверх, в гостиную, не слишком вежливо приказав Бьюле проследить, чтобы из будуара убрали чашки из-под кофе, и ушла встречать Сидни Баттеруика.

Глава 6

Пока у Баттеруика забирали шляпу и пальто, вели его вверх по лестнице, где появление гостя караулил Фримби, чтобы провозгласить его имя, пришли другие. Миссис Хаддингтон заняла позицию в двери, ведшей в переднюю половину гостиной. Ввиду L-образной формы комнаты это помещение было обращено к лестнице и располагалось под прямым углом к двери, открывавшейся в заднюю половину. В гостиной картежников ждали восемь карточных столов, еще три установили в библиотеке на первом этаже.

Сидни Баттеруик был симпатичным молодым человеком со светлыми кудрями, чувственным ртом и астматическим телосложением, рано перечеркнувшим намерение достичь высот в спорте, а позже сделавшим его непригодным для воинской службы. Мало кто знал, как глубоко в нем засела червоточина разочарования. Большинство знакомых считали Сидни счастливчиком – сыном богача, которого ждет процветающий бизнес. Но он, понявший, что чемпионом ему не стать и кубков не завоевывать, не смог смириться с игрой в регби и в сквош ради простого удовольствия и покинул спорт. Еще в школе прибился к сомнительной компании, затем связался с еще более опасными, при его неуравновешенности, юнцами. К совершеннолетию Сидни забыл о прежних здоровых устремлениях и вдохновился сюрреализмом, балетом, автогонками и прочими экзотическим увеселениями, не доступными для его сверстников с ограниченными средствами. Он был нервным, вспыльчивым, легко поддавался влияниям, был избалован родителями и обстоятельствами, а главное, болезненно стеснялся. На лесть реагировал, как робкая девушка, зато без труда придумывал пренебрежение к себе и мгновенно переходил от крайней приязни к оскорбленной ненависти. В детстве Баттеруик наслаждался тем, что являлся для своей матери пупом земли, и так и не перерос желание быть всегда обласканным, вызывать лишь восхищение. Поэтому он сторонился девушек, с которыми ему пришлось бы заводить отношения, противные его характеру, и лучше всего чувствовал себя в обществе пожилых женщин, относившихся к нему по-матерински, или таких мужчин, как Дэн Сэтон-Кэрью.

В том, как с ним обращалась миссис Хаддингтон, не было ни капли материнского чувства. У нее для него нашлись разве что холодная улыбка и рукопожатие, ее взгляд, не удостоив его вниманием, сразу переместился на дородную фигуру отъявленного спортсмена и известного бонвивана сэра Родерика Уикерстоуна, тяжело поднимавшегося по лестнице следом за ним. Сидни ошибочно принял безразличие хозяйки дома за неприязнь, обиделся и почувствовал себя неуютно. Сам он ни в грош не ставил миссис Хаддингтон и не стремился быть приглашенным в ее дом, но это ничего не значило: если его не одобряли, Сидни не мог испытывать удовлетворения. Он немного помялся рядом с ней, теребя свой галстук и воображая, будто быстрые голубые глаза сэра Родерика смотрят на него враждебно, а потом удалился и примкнул к Тимоти и Гизборо, стоявшим у камина.

Гизборо, никогда не скрывавший своих чувств, отреагировал на его приветствие неохотным кивком; зато более вежливый и уравновешенный Тимоти, сообразив, что Сидни хочет закурить, протянул ему свой портсигар. Сидни моментально успокоился. Правда, протягивая руку за сигаретой, увидел, как в дальнем углу комнаты беседуют Дэн Сэтон-Кэрью и Синтия.

Последняя, не отказавшаяся от намерения пошептаться с Сэтоном-Кэрью, чем-то делилась с ним, припав губами к самому его уху. От избытка чувств она даже взяла его за лацкан пиджака. Настроение Дэна можно было описать как отеческое и сочувственное. Он успокоительно гладил Синтию по золотистой головке и произносил слова, призванные урезонить не в меру разволновавшееся дитя. Сидни издал недовольное восклицание и заторопился к ним.

– Дэн! – громко позвал он.

– Точь-в-точь педик! – высказался лорд Гизборо, оставшись вдвоем с Хартом.

– Дэн! – повторил Сидни. – Не знал, что вы окажетесь здесь. Я весь день пытался дозвониться до вас. – Ревниво покосившись на Синтию, он сказал ей: «Как поживаете?» – и продолжил: – Пять раз вам звонил, но ваш слуга повторял, что вас нет дома.

Сэтон-Кэрью давно устал от требовательности своего молодого друга, к тому же терпеть не мог, когда ему мешали беседовать.

– Это я научил его так отвечать, – отрезал он. – В чем, собственно, дело, черт возьми?

Сидни вспыхнул и пробормотал:

– Мы уже несколько дней не виделись! Я боялся, что вы заболели…

– Как видите, нет. Ради бога, перестаньте вмешиваться в разговоры, в которых вам, как вы сами видите, нет места!

Кровь отхлынула от лица Сидни, из пунцового оно сделалось белым как снег.

– Да, вижу, – ответил он дрожащим голосом. – Вот, значит, как? Когда рядом Синтия, я вам ни к чему!

– Замолчите! – не выдержал Сэтон-Кэрью. – Довольно с меня ваших сцен! Ведите себя благоразумно или проваливайте! Я сыт по горло тем, как вы себя выпячиваете!

– Хотите сказать, я вам надоел?

– Представьте, именно так!

Синтия нервно хихикнула и покосилась на переднюю гостиную.

– Я вас умоляю, – прошептала она. – У мамы будет припадок!

Казалось, будто Сидни способен, забывшись, ударить Сэтона-Кэрью. Он стоял весь белый, сверкая глазами и сжимая кулаки. Грудь у него вздымалась, как от сдерживаемых рыданий. Он уже начал что-то говорить дрожащим, еле слышным голосом, но его перебили.

– Синтия, сокровище! Чудесно выглядите! О, Дэн! Очаровательно!

Леди Нест Паултон, худенькая, с изможденным лицом в форме сердечка и с огромными глазищами, приблизилась к застывшей троице, как колыхающееся облачко, и Сидни, опомнившись, отвернулся, чтобы не опозориться еще и перед ней.

– Чудесное платье! Ужасный молодой человек… – пробормотала она. – Вы ведь знакомы с Годфри? Разумеется, знакомы. – Немного поколебавшись, леди Паултон добавила: – Мистер Сэтон-Кэрью, Годфри. Вы встречались раньше.

Ее муж, приземистый джентльмен с бесстрастной квадратной физиономией, чуть заметно поклонился и отвернулся, чтобы пообщаться с Синтией. На лице леди Нест осталась жалкая улыбка. Сначала она нервничала, переводя взгляд с него на Сэтона-Кэрью и обратно, потом беспричинно хохотнула и упорхнула, чтобы излишне восторженно поприветствовать рыжеволосую особу в атласном платье.

Сидни Баттеруик, шарахнувшийся в сторону, как мустанг, получивший плетью, испугал сразу нескольких человек на своем пути видом, который потом описывали как обезумевший. Он вроде метил в дверь, но, к счастью для успеха предстоящего бриджа, случайно увидел знакомого балетомана, радостно его окликнувшего:

– Сидни! Я видел вас вчера вечером. Как ваше мнение? Станет она примой? Вы сосчитали ее фуэте? Хотя, по мне, ей лучше всего удался падекатр.

Эти слова остановили Сидни на бегу. Он отреагировал на них автоматически, а далее последовала вдохновенная дискуссия о балеринах и балерунах, и он пришел в себя. Вытаращенные глаза и дрожащие пальцы свидетельствовали о потрясении, но, после того как пребывающий в экстазе знакомый удалился в обществе пожилого дипломата, помнившего звезд Мариинского театра, он, по крайней мере, осознал, что просто так удрать было бы неприлично, поэтому смиренно направился к сэру Родерику Уикерстоуну с намерением узнать, кто будет его партнером по игре.

Сэр Родерик и доктор Теодор Уэструтер, согласившиеся на роли счетчика очков и распорядителя игры, пребывали в состоянии нервной прострации. Им стоило огромного труда убедить толпу болтающих гостей отложить обмен мнениями и занять места за столами. Когда двенадцать человек удалось наконец вырвать из толпы и направить вниз, в библиотеку, а оставшихся в гостиной развести по столам, прошло еще некоторое время, прежде чем началась игра. Завзятые игроки, кому не терпелось проверить свои карты, тщетно напоминали остальным, что причина собрания – бридж, а не болтовня. Гул голосов делал игру невозможной, потому что препятствия не исчерпывались анекдотами. Хуже их рассказчиков были те, кто, искренне желая играть, умолял напомнить им правила, а также несколько взволнованных персонажей, никогда раньше не игравших в бридж-дуплет и нуждавшихся в полном объяснении. Две перепуганные дамы грозным шепотом предупреждали своих партнеров, что играть в туре без козырей не смогут. Определилась и небольшая группа фанатиков, заполнявших время до начала игры воспоминаниями о проявленной ими прежде карточной сноровке и выигрышах.

Тем не менее объединенные усилия обоих терпеливых счетчиков, мисс Хаддингтон и мисс Бертли сделали свое дело, и воцарилась тишина. Тимоти, оказавшийся партнером Синтии, смирился с мыслью, что вечер не сулит ему ничего хорошего, поскольку за несколько минут убедился, что она играет, не думая о его картах. Играла она не сказать чтобы плохо, к тому же светское образование включало целый курс салонных карточных игр и знакомство с большинством правил. Но ей мешал сильный азарт в паре с неспособностью надолго сосредоточиться. В результате Синтия не обращала внимания на сносы партнера и часто забывала, что на руках у противников осталась та или иная важная карта.

Тимоти, сначала сидевший «болваном», пока она сражалась за контракты, имел время осмотреть помещение и изучить собравшихся. Приглашенные в большинстве выглядели безвредными представителями полусвета. Впрочем, леди Нест Паултон, сэр Родерик Уикерстоун, Кенелм Гизборо с супругой с рождения принадлежали к завидному и недоступному для остальных миру. Находились здесь и такие – их олицетворял Сэтон-Кэрью, – кого было трудно отнести к какой-либо определенной категории.

Кенелм Гизборо с супругой сидели за столом, соседним с Тимоти, и в первой партии играли против лорда Гизборо и миссис Криддон, обвешанной бриллиантами матроны, сосредоточенно морщившей лицо. Вероятно, миссис Хаддингтон решила, что чем скорее кузены встретятся и разойдутся, тем лучше. Пока над их столиками веяла атмосфера опасной сдержанности. Трудно было представить двух более непохожих людей, чем двоюродные братья. Лорд Гизборо – в мятой рубашке, в съехавшем набок галстуке, с упавшей на один глаз непослушной прядью – сутулился на стуле. Сказав партнерше, что она может заявить любую конвенцию, какую захочет, потому что он обладает некоей собственной таинственной системой, Гизборо играл небрежно, со скучающим видом, и почти каждый мужчина в комнате боролся с побуждением пнуть его ногой. Кенелм, отпрыск молодой семейной ветви, был старше кузена на несколько лет. Он напоминал королевского гвардейца и мог бы неплохо зарабатывать натурщиком для художников, рисующих воплощения напыщенности. Лицо было круглое и румяное, с щеточкой усов, глаза немного навыкате. Когда знатный родич его раздражал, он багровел, усы начинали топорщиться, и казалось, он вот-вот лопнет. Его жена Ирен была бескровной блондинкой, разговаривала обычно жалобным тоном и не жалела критики для торговли и ходов мужа. Лорда Гизборо она практически не замечала.

Во время первой партии Бьюлы в гостиной не было, но при возвращении карт в коробки и пересаживании пар она вернулась, чтобы очистить пепельницы. В столовой накрывали ужин, но миссис Хаддингтон, знавшая о пользе освежающих напитков, велела Бьюле не тратить время на расспросы, а просто обносить игроков ими. Ту же самую обязанность могла бы выполнять дочь хозяйки, и Тимоти было неприятно наблюдать, как его возлюбленная обслуживает гостей и все сильнее утомляется. Несколько раз он пытался встретиться с Бьюлой взглядом, но она не желала на него смотреть. Одно обращенное к ней замечание Сэтона-Кэрью заставило ее вспыхнуть и отпрянуть от его стола. Это было предпочтительнее покорного выслушивания фамильярностей дерзкого болтуна, тем не менее удовольствия от вечера это Тимоти не добавило. Он уже злился на собственную цивилизованность, не позволяющую затеять с Сэтоном-Кэрью легкомысленную ссору, а потом уведомить его, что утром к нему явятся секунданты. По тем же самым основаниям Тимоти не мог сполна насладиться обстоятельством, что Сэтону-Кэрью досталась самая недружелюбная из возможных партнерш – мисс Беатрис Гизборо, явно его презиравшая и вслух бранившая его манеру игры. То, что Сэтон-Кэрью предпочел бы играть в паре с Синтией и отчаянно скучал, было слабым утешением. Харт радовался, когда он и мисс Гизборо удалились из комнаты, но уже через четверть часа сам с неохотой последовал за ними за один из карточных столов в библиотеке.

Бьюла видела старания Харта перехватить ее взгляд и то, что он заметил ее короткую стычку с Сэтоном-Кэрью. Она надеялась, что в перерыве на ужин Тимоти не попытается уединиться с ней для разговора, и решила не попадаться на его пути. Бьюла чувствовала, что за ней наблюдает миссис Хаддингтон, чьи реплики в начале вечера не прошли для нее незамеченными.

Она поднималась наверх с виски и содовой для полковника Картмела, когда раздался телефонный звонок, которого ждал Сэтон-Кэрью. После предупреждения о предстоящем звонке она сказала ему, что ответить лучше в гостиной миссис Хаддингтон, поэтому сейчас, поставив серебряный поднос, поспешила туда. Выйдя, Бьюла столкнулась на лестнице с хозяйкой.

– Если звонили мне, то вы, надеюсь, ответили, что сейчас я не могу подойти к телефону? – промолвила миссис Хаддингтон.

– Звонят не вам. Это междугородний звонок, просят мистера Сэтона-Кэрью, – ответила Бьюла.

Хозяйка недовольно поморщилась.

– Совсем забыла! Что ж, ничего не поделаешь. Он в библиотеке. Ступайте и позовите его. Он может поговорить у меня в будуаре.

– Я так ему и сказала. – И Бьюла заторопилась вниз.

– Приглядите там вместо меня минутку-другую! – крикнула ей вслед миссис Хаддингтон, подбирая длинный подол, прежде чем подняться к себе в спальню. – Мне надо припудрить лицо. – Заметив рядом Сидни Баттеруика, она удивленно уставилась на него: – Вот не ждала! Что-нибудь случилось, мистер Баттеруик?

– О, нет, нет! – ответил он с легким заиканием. – Просто решил выпить, за нашим столом все закончилось.

– Разумеется! – отозвалась она с готовностью, которую он нашел еще более гнетущей, чем ее резкость. – Вы же найдете дорогу в столовую?

За столом в передней гостиной, который он покинул, леди Нест проговорила со вздохом:

– Ума не приложу, что побудило его попробовать играть в бридж! Как жестоко было, милая Дженнифер, назначить его вам в пару! У меня просто сердце обливается кровью. Как вы думаете, зачем ему было портить вашу червовую заявку?

– Бог его знает! – ответила мисс Чидл, костлявая женщина, чем-то смахивавшая на лошадницу. – Мне его немного жаль: его что-то мучает.

– Не хочу вас огорчать, Дженни, – произнес Чарлз Эшберн, – но, если верить Рудди, вас надули, всучив паллиатив. Джек Доверидж в последний момент отклонил приглашение Лилии.

– Ну, что ж! – пожала плечами великодушная мисс Чидл. – Кто-то ведь должен был с ним играть!

В этот момент привлекли к себе внимание две почтенные леди за столом посередине комнаты, скандально заспорившие из-за того, что одна из них, по утверждению другой, сделала неверный ход. Существовало незыблемое правило – разводить закадычных подруг за бриджем, поскольку голосу обеих позавидовал бы попугай ара, к тому же обе не имели никакого понятия о самообладании. Разумеется, в игре такого рода полностью развести их не получилось бы, но, поскольку одна была северянкой, а другая – с запада, почвы для столкновения вроде не предвиделось. Увы, северянка сочла уместным подвергнуть критике игру уроженки запада, что было неразумно, поскольку она и ее партнер уже набрали пятьсот очков. Возникла опасность рукопашной, и миссис Хаддингтон, вернувшись в комнату, убедилась, что игра застопорилась. Проявив недюжинный такт, она быстро утихомирила обеих разошедшихся скандалисток. Ей хватило самообладания, чтобы ни одним движением лицевых мускулов не выдать своего раздражения. Только Бьюла, вошедшая в комнату минутой позднее, заметила, что хозяйка вне себя. Улыбаясь, миссис Хаддингтон сказала ей с ядовитой интонацией:

– Я как будто просила вас проследить за порядком…

Игра возобновилась, но вскоре опять случилась заминка. Объяснение ей дал доктор Уэструтер, отлучившийся из библиотеки с целью сообщить, что игроков задерживает отсутствие Сэтона-Кэрью.

– Его в разгар партии позвали к телефону. Теперь все его ждут.

– Столько времени говорить по телефону? – изумилась миссис Хаддингтон. – Нелепость! Во всяком случае, так нельзя, – уточнила она с небрежным смешком. – Нехорошо и неуважительно с его стороны! Я сделаю ему суровый выговор. Родди, ступайте к нему и напомните, что он всех задерживает. Он в моем будуаре, вы знаете, где это.

– Я мигом выгоню оттуда его, – пообещал сэр Родерик, недолюбливавший болтуна и уже назвавший его в разговоре с Уэструтером грубияном.

Выходя, он столкнулся в дверях с Сидни Баттеруиком и обжег его гневным взглядом, в котором читалось, что слабоумный юнец слишком много себе позволяет.

– Эй, смотрите, куда идете, молодой человек! – проворчал сэр Родерик и стал спускаться по лестнице.

Через минуту он вернулся в гостиную, тяжело дыша. У него возникли трудности с речью, руки сильно дрожали. Все уставились на него. Леди Нест, заметив его бледность, вскочила и крикнула:

– Родди, вам нехорошо?

Стараясь сдержать волнение, он жестом приказал ей не мешать.

– Уэструтер, для вас есть работа. Ступайте вниз! Этот Сэтон-Кэрью…

– В чем дело? – повысила голос миссис Хаддингтон. – Что случилось, Родди? Где Дэн?

Сэр Родерик добрался до стула и плюхнулся на него.

– Мертв! – отрезал он. – Та еще картина! Нет-нет, Лилия, оставайтесь здесь. Это занятие для Уэструтера, а не для вас. Беднягу задушили.

Глава 7

Шум, вторгавшийся в сон старшего инспектора Хемингуэя, в конце концов разбудил его. Он выругался, приподнялся на локте и потянулся к выключателю лампы рядом с кроватью. Через мгновение чей-то голос произнес ему на ухо:

– Старший инспектор Хемингуэй?

Голос был резкий, официальный. Старший инспектор сразу узнал своего начальника и давнего друга, суперинтенданта Хинкли из Управления уголовных расследований.

– Слушаю, сэр, – промолвил он корректным тоном.

– Крепко спали? Значит, совесть чиста. Вас ждет работа.

– Бросьте, Боб! – воскликнул старший инспектор, отбросив официальную манеру. – Если вы решили надо мной подшутить…

Суперинтендант Хинкли усмехнулся:

– Я-то не нежусь в постели! Я на посту. Буду вам благодарен, если вы не станете об этом забывать, друг мой.

Старший инспектор Хемингуэй, высунувший из-под одеяла голые плечи и потому ежившийся от ледяного сквозняка, ответил на эту реплику в таких выражениях, что старшему по званию пришлось призвать его к порядку.

– Вставайте! – скомандовал он. – Появилась работа!

– Глухой ночью? – возмутился Хемингуэй. – Только не рассказывайте мне об очередном поляке, приконченном собственными приятелями, потому что я уже не так молод, как раньше. Если придется встать в такой поздний час, чтобы выслушивать болтовню возбужденных иностранцев, старающихся обмануть меня, то лучше сразу уволиться!

– Ничего похожего. Дельце по вашу душу. Мужчину задушили в доме на Чарлз-стрит. Изысканное место, великолепный интерьер!

– Что вы говорите? Что там произошло? Ограбление с применением насилия?

– Нет, насколько я понял. Собственно, никто не знает, в чем причина. Все, что я могу сказать, – это произошло в разгар бриджа!

– Вот оно что! Не иначе, бедняга пошел с бубны, а партнер ждал трефы. Ничуть ему не сочувствую!

– Довольно! – прервал его суперинтендант, которого ответ друга навел на неприятные воспоминания. – Будете продолжать, Стэнли, – пеняйте на себя. Вставайте и одевайтесь! Я поручаю это расследование вам.

– А как же отдел «С»? – спросил Хемингуэй, свешивая ноги с кровати и нашаривая под кроватью тапки. – Разве они прекратили ночное дежурство?

– В доме вас ждет инспектор Першор, – предупредил суперинтендант.

– Повезло так повезло! Першор, кто же еще? Полагаю, он мне обо всем сообщит и даже подскажет, если проявлю вежливость. Подождите, Боб, я только закрою чертово окно! – Хемингуэй отложил трубку, поднял раму, закутался в халат и опять присел на край кровати. – Все, теперь выкладывайте! Кто убитый?

– Некто Сэтон-Кэрью.

– О нем что-нибудь известно?

– Ровным счетом ничего, как и обо всех остальных.

Старший инспектор застонал:

– Есть первоначальная версия?

– Дельце как будто нелегкое, хотя… В доме находилось сорок девять человек.

– Что?!

– Считая слуг, пятьдесят пять, – уточнил суперинтендант.

– Полагаю, разделаться с ним мог любой из них. Сдается мне, Боб, у меня начинается грипп, а может, даже скарлатина.

Суперинтендант усмехнулся:

– Не волнуйтесь, не все так плохо. Першор установил, что большинство из них не имеют отношения к преступлению. Не считая слуг, возможность была, похоже, только у семерых.

– Ну, это запросто, Боб!

– Першор докладывает, что дело дополнительно упрощается. Мол, выделяется один подозреваемый – молодой человек по фамилии Баттеруик.

– Раз он так говорит, значит, мне предстоит допросить всего шестерых, не считая слуг, – мрачно отозвался старший инспектор. – А молодого Баттеруика он мог бы уже сейчас отправить домой, на боковую. Похоже, мне следует поторопиться, иначе он навлечет на нас неприятности, цепляясь к невиновным. Приставьте ко мне Сэнди Гранта, хорошо, Боб? Мы с ним недурно сработались, надо только привыкнуть к его дурацкой привычке никогда прямо не отвечать «да» или «нет». По мне, лучше такой помощник – или вообще никакого.

– Я отправлю его туда. Его и сержанта Снеттисхэма.

– Прекрасно! Только не стаскивайте Снеттисхэма с постели в такой час: он женат, к тому же пока он мне не нужен. Главное, я уважаю других людей, даже если некоторые этого уважения лишены.

– Будет вам! Сейчас пришлю за вами машину.

– Вы меня балуете. – И Хемингуэй повесил трубку.

Около двух часов ночи полицейская машина затормозила позади двух других. Там же, перед домом миссис Хаддингтон на Чарлз-стрит, стоял зловещий фургон «Скорой помощи». Старший инспектор Хемингуэй и жилистый рыжий инспектор Грант из Управления уголовных расследований вышли из автомобиля. Констебль пропустил их в дом, отдав честь и доложив, что в гостиной их ожидает инспектор Першор. Тот шагнул им навстречу. Это был крупный детина с каменным лицом, полный самомнения, – черта, раздражавшая старшего инспектора. Он чрезвычайно серьезно относился к себе и к своим обязанностям. На неприязнь Хемингуэя открыто отвечал тем же. Чем выше поднимался в управлении Хемингуэй и чем более важные дела ему поручали, тем меньше понимал инспектор Першор логику этого продвижения. Он был не в состоянии поверить, что такой неисправимо легкомысленный следователь, как старший инспектор, может успешно работать. Нередко высказывал несогласие с решениями начальства относительно старшего инспектора и был бы изумлен, если бы узнал о словах, произнесенных однажды заместителем комиссара полиции: «Поручите это Хемингуэю! Он станет пугать своей отставкой, зато наверняка добьется успеха».

– Добрый вечер, старший инспектор, – произнес Першор. – Суперинтендант Хинкли уведомил меня, что направляет вас на место преступления. Полагаю…

– Не подражайте газетным репортерам! – перебил его Хемингуэй. – Он сказал, что пришлет меня, и точка: никто никогда не слышал от него таких напыщенных речей за пределами свидетельской трибуны. – Он положил шляпу на столик под зеркалом в позолоченной раме и снял пальто. Окинув зорким взглядом комнату в зеленовато-желтых тонах, удовлетворенно кивнул: – Очень стильно! Куда пойти, чтобы нам не мешали?

– Я обосновался в гостиной, старший инспектор. Персонал еще не убрал прохладительные напитки, оставшиеся от собравшегося здесь раньше общества…

– Правильный выбор! – одобрил Хемингуэй, входя в столовую и грея руки у электрического радиатора. – Наверное, надо освежиться. Так что стряслось, Першор?

Инспектор торжественно откашлялся, открыл свой толстый блокнот и начал:

– Я назвал бы это дело ясным. На первый взгляд может показаться, что при сложившихся обстоятельствах подобного преступления не могло произойти, но по результатам допроса нескольких человек, находившихся в доме, я пришел к заключению, что в деле нас не ждет много трудностей…

– Снимите зал и выступите с серией лекций о работе полиции, – усмехнулся Хемингуэй. – Вы заработаете кучу денег: люди готовы платить за любые россказни. Я бы не слушал, конечно, и даже наше Управление не станет ждать, что я буду платить за то, что мне навязывают. В общем, перестаньте раздражать меня и расскажите, что тут произошло.

Инспектор сердито взглянул на него, но требования субординации не позволили возмутиться. Он продолжил деревянным голосом:

– Дом снимает миссис Лилия Хаддингтон, о которой ничего не известно. Она проживает с дочерью Синтией Хаддингтон и со слугами в количестве шести человек. При ней также состоит молодая женщина-секретарь, находившаяся здесь в интересующее нас время. Убитый – Дэниел Сэтон-Кэрью, адрес: Хаутон-Хаус, Джермин-стрит. Насколько я понимаю, он был близким другом миссис Хаддингтон. Будучи одним из сорока четырех приглашенных на бридж, он до начала игры ужинал в обществе миссис и мисс Хаддингтон, секретаря мисс Бертли, лорда Гизборо и некоего Харта. Еще двое гостей выполняли в игре обязанности счетчиков. Один из них, доктор Теодор Уэструтер, первым осмотрел тело. В одиннадцать часов Сэтона-Кэрью позвали к телефону, стоявшему в комнате, известной как будуар. Через несколько минут – никто не может уточнить, сколько именно времени прошло: миссис Хаддингтон говорит о десяти минутах, мисс Бертли – о большем отрезке времени, все остальные показывают, что вообще не знают, во сколько Сэтона-Кэрью позвали к телефону…

– Передохни€те! – посоветовал Хемингуэй.

Першор, сообразив, что упустил нить повествования, заглянул в записи.

– Сэтона-Кэрью позвали к телефону, – напомнил старший инспектор.

– По прошествии нескольких минут, – холодно продолжил Першор, – миссис Хаддингтон попросила сэра Родерика Уикерстоуна наведаться в будуар и напомнить Сэтону-Кэрью, что его ждут. Сэр Родерик так и сделал, вследствие чего нашел тело убитого, которое вы сами увидите. Теперь о тех, чьи передвижения в то время, когда было совершено преступление, вызывают вопросы…

– Не надо о них! Мой девиз – «начнем с главного». Необходимо осмотреть тело. Ведите меня в этот самый будуар!

– Разумеется, как скажете, старший инспектор. Я покажу, куда идти. – Першор повел его вверх по лестнице. – Сержант Бромли, прибывший незадолго до вас, сейчас фотографирует в комнате отпечатки пальцев. Излишне говорить, что после моего прибытия в 11.53 там ни к чему не прикасались.

Поскольку трогать что-либо до прибытия представителя Скотленд-Ярда было непрофессионально, это избыточное напоминание вывело старшего инспектора из себя. Он чуть не прожег гневным взглядом спину инспектора Першора, но не успел сказать ничего из того, что просилось у него с языка.

– Тсс! – успокоительно произнес инспектор Грант.

– Не скажу, что вы не правы, но если вы действительно советуете мне помолчать, то я, пожалуй, подам на вас рапорт.

Улыбающийся инспектор напомнил Хемингуэю своих земляков с Северного нагорья. На лестничной площадке инспектор Першор открыл дверь в гостиную миссис Хаддингтон и посторонился, пропуская Хемингуэя.

Там собралось несколько человек. Мертвый Дэн Сэтон-Кэрью застыл в кресле у углового телефонного столика между дверью и первым из двух длинных занавешенных окон. Его лицо было чудовищно искажено, из-за затылка высовывались два кончика тонкой проволоки. Голова склонилась на грудь, руки повисли по бокам, одна нога была вытянута под шатким столиком с телефоном, другая, согнутая, уперлась подошвой в ножку кресла.

Старший инспектор мужественно осмотрел труп, обвел взглядом комнату и радостно произнес:

– Добрый вечер! То есть доброе утро! Как твой сынишка, Том?

Фотограф улыбнулся:

– Прекрасно, сэр, спасибо. На этой неделе карантину конец.

– Вот и отлично. – Хемингуэй отвернулся от фотографа и опять уставился на неподвижную фигуру в кресле. – Ну-ну… – проговорил он. – Чего только не случается…

Это было сказано безразличным тоном. Все подчиненные, кроме одного, ждали в почтительном молчании, зная, что какие бы глупости он ни нес, голова у него работает быстро и глупостей совершенно чужда.

– Как вы убедитесь, старший инспектор, – произнес Першор, – преступление совершено при помощи обычной проволоки для вешания картин, обмотанной вокруг шеи потерпевшего, при помощи какого-то неизвестного инструмента. Держа в руке конец проволоки и этот инструмент и стоя у потерпевшего за спиной, убийца быстро обвил ему шею проволокой, подцепил другой конец, соединил концы и несколько раз повернул свой инструмент, вызвав смерть от удушья за…

– Можно подумать, он сам не видит, – перебил Першора Грант. – Вы бы унялись, глупец!

– Секундочку! – Першор раздулся от гнева. – Как вы сами убедитесь, старший инспектор, шея убитого была туго обмотана ниже места, где расходятся концы проволоки, а это означает, что между ними находилось приспособление, которое потом убрали.

– Оно найдено? – спросил Хемингуэй.

– Пока нет, старший инспектор, – признался Першор.

Старший инспектор обвел взглядом комнату:

– Не вижу ничего подходящего. Даже если найдем – что толку? Вряд ли преступник оставил свои отпечатки на проволоке. Вы проверили проволоку, Том? Ничего на ней, конечно, не обнаружите, но надо использовать все возможности. – Он обратился к фотографу: – Мне нужен снимок этого угла с того места, где вы стоите.

Следующие несколько минут Хемингуэй посвятил фотографу. Когда тот, сделав все снимки, которые потребовались, стал собирать свою аппаратуру, он еще немного постоял, изучая картину преступления.

– Если вы закончили, старший инспектор, то «Скорая» готова забрать труп, – напомнил Першор.

– Его нашли в этой позе? Все на месте?

– Из показаний сэра Родерика Уикерстоуна и доктора Уэструтера следует, что никто не дотрагивался до тела. Особенно настойчиво я допросил врача, исходя из того, что он мог попробовать оживить жертву, но он утверждает, что сразу увидел: человек мертв, и не трогал его. Впоследствии полицейский медик…

– В комнате ничего не трогали?

– Ничего, кроме телефонной трубки, висевшей на шнуре: видимо, убитый выронил ее. Ее вернули на рычаги под моим наблюдением, – важно поведал инспектор Першор, – после чего сфотографировали на предмет отпечатков пальцев.

– Хорошо. Тело можно уносить, – распорядился Хемингуэй. – Говорил ли доктор Йоксолл… Не важно, сам узнаю.

Инспектор передал разрешение унести труп, увидел, что Хемингуэй раздвигает тяжелые парчовые шторы за телефонным креслом, и сказал:

– Убийца, без сомнения, прятался за этой шторой, старший инспектор.

– Сомнения есть, и много, – едко возразил Хемингуэй. – Перестаньте величать меня «старшим инспектором» всякий раз, когда открываете рот. Это действует мне на нервы. Я не говорю, что преступник не прятался; но судя по тому, как все выглядит, прятаться ему было совершенно не обязательно.

– Вы хотите сказать, старший… вы хотите сказать, что потерпевший не ожидал нападения?

– Я не жду удара убийцы, когда играю с друзьями в бридж. Все могло произойти так, как вы думаете, но, по-моему, кресло стоит слишком близко к окну, чтобы тот, кто прятался за занавеской, не привлек внимания своей жертвы. Даже если не было шороха, любой сидевший там непременно заметил бы движение занавески хотя бы краем глаза. В этом случае он успел бы оказать хоть какое-то сопротивление. Мы же не наблюдаем ни малейших следов борьбы. Хорошая, чистая работа!

– Жестокое, подлое убийство! – сурово заявил инспектор Грант.

– Вы так говорите, потому что не любите дел об удушении. Все преступники – подлецы. Я видел много гораздо более жестоких убийств, да и вы тоже. – Подождав, пока накрытое тело Сэтона-Кэрью вынесут на носилках из комнаты, он продолжил: – Так на чем мы остановились? Теперь мне хотелось бы узнать, Першор…

– Подозреваемых держат в…

– Мне хотелось бы узнать, Першор, почему человеку с Джермин-стрит звонят в чужой дом? Ему точно звонили? Это установленный факт?

– Разумеется, мне тоже пришел в голову данный вопрос, старший инспектор. Сэтон-Кэрью договорился, что ему позвонят сюда: он сообщил об этом за ужином, при пяти других гостях, сидевших с ним за столом. По показаниям дворецкого, его самого в тот момент в комнате не было, поэтому о предстоящем звонке он не знал. У меня нет оснований не верить ему, но он – неважный свидетель.

– Вы не нашли к нему подхода: для допроса дворецких нужно особое умение. Итак, о предстоявшем звонке знали только пятеро? Вполне достаточно! Кто ответил на звонок? Дворецкий?

– Мисс Бертли утверждает, что она, в этой комнате. Звонили из Донкастера.

– Проверьте звонок, Сэнди.

– В момент звонка Сэтон-Кэрью играл за одним из столов в библиотеке. В гостиной, занимающей весь второй этаж, стояло еще восемь карточных столов. Кроме миссис Хаддингтон и еще одного гостя, никто комнаты не покидал. Мы это тщательно проверили: все были увлечены бриджем, никто не мог выйти из-за своего стола незаметно от остальных троих. Имена и адреса, естественно, записаны, но я не увидел причин задерживать кого-либо, кроме Сидни Баттеруика, о котором уже говорил.

– Правильно. Продолжайте!

Инспектор сверился с записями:

– Мисс Бертли показала следующее. Когда она вышла из комнаты с намерением позвать Сэтона-Кэрью к телефону, из гостиной, на лестничной площадке, появилась миссис Хаддингтон. По словам мисс Бертли, та разозлилась, узнав, что звонят Сэтону-Кэрью, однако велела мисс Бертли сходить за ним. Миссис Хаддингтон показывает то же самое. Затем она сказала мисс Бертли следить за порядком, а сама отлучилась к себе на третий этаж. Тогда мисс Бертли спустилась в библиотеку, где играл потерпевший…

– Я уже надеялся, что вы избавились от этой привычки! – рассердился Хемингуэй. – Называйте людей по фамилиям. Если будете и дальше разглагольствовать про «потерпевшего, игравшего в бридж», то доведете меня до нервных судорог!

– Как вам угодно, старший инспектор. Перед тем как вы меня перебили, я хотел сказать, что потер… мистер Сэтон-Кэрью играл в бридж за одним из столов. С ним за столом сидела мисс Гизборо, его партнерша и сестра-близнец лорда Гизборо, тоже находившегося в библиотеке, мистер Годфри Паултон и иностранка, назвавшаяся баронессой… – Инспектор надул щеки и со страданием выговорил: – Баронесса Рождественски!

– Сколько букв?

Инспектор продемонстрировал машинописную строчку.

– Я попросил ее продиктовать фамилию по буквам и воспроизвожу так, как она произносила.

– Возможно, но прислушайтесь к моему совету: никогда больше не говорите этого слова, иначе люди подумают, будто с вами что-то не то. Ладно, баронесса, и точка! Вернемся к рассказу мисс Бертли.

– Мисс Бертли показала, что вскоре после ухода Сэтона-Кэрью в библиотеку – она только и успела, что вытряхнуть и вернуть на место пару пепельниц, – поднялась в гостиную с подносом, на котором стояли виски и содовая. Услышав звонок, мисс Бертли поставила поднос на стул за дверью. Она несла его полковнику Картмелу. Полковник подтверждает ее слова: говорит, что не помнит, как мисс Бертли сделала это, но нашел рюмку, когда оглянулся. Он в это время играл, поэтому мисс Бертли не обратилась к нему. Остальные гости помнят, как мисс Бертли ставила на столик рюмку, но смутно. Мисс Бертли говорит, что провела в гостиной минуту-другую, увидела, что одна коробка из-под сигарет пуста, и пошла вниз, за сигаретами, хранившимися в буфете в столовой. Там она застала Баттеруика, пившего виски с содовой, поданный дворецким. Ничего ему не сказав, она взяла сигареты и вернулась в гостиную.

– Почему вы на нее взъелись? – поинтересовался Хемингуэй.

– Надеюсь, я ко всем беспристрастен, старший инспектор. Но мисс Бертли вынужден охарактеризовать как неудовлетворительную свидетельницу. Более того, у меня есть основания полагать, что она утаила от меня часть правды. Вела себя враждебно, неохотно отвечала на мои вопросы и всячески убеждала меня, что не могла успеть убить Сэтона-Кэрью, хотя время сделать это у нее было. Ее слова, будто после ухода Сэтона-Кэрью из библиотеки она там задержалась, подтверждает один-единственный человек. Я не придал этому значения, поскольку он подтвердил бы все, что бы она ни сказала! Остальные гости в библиотеке говорят, мол, не помнят, чтобы мисс Бертли входила и выходила несколько раз за вечер. Кроме того, у меня была возможность спросить ее, заметила ли она возбуждение мистера Баттеруика. Мисс Бертли ответила, что не заметила в нем ничего необычного, хотя, по словам дворецкого, это любому бросилось бы в глаза, таким он был нервным и странным: не обращал внимания на то, что ему говорили, и опрокинул одну за другой две двойные порции виски.

– Им мы еще займемся, – пообещал Хемингуэй. – Что показала миссис Хаддингтон?

– После того как мисс Бертли пошла вниз за Сэтоном-Кэрью, сама она отправилась к себе и увидела вышедшего из гостиной Баттеруика. Он объяснил, что идет в столовую за выпивкой, потому что за его столом игра завершена. Хозяйка поднялась в спальню и не знает, спустился ли он вниз, как обещал. В своей комнате она провела несколько минут – подтверждения этому нет, разве что слова двоих гостей, что она отлучалась ненадолго, – после чего вернулась в гостиную, откуда вышла только после обнаружения мертвого тела. Баттеруик рассказывает то же самое: видел, дескать, как миссис Хаддингтон идет наверх, когда спускался в столовую. Ни Сэтона-Кэрью, ни мисс Бертли он якобы не встретил – вот здесь, старший инспектор, он, полагаю, говорит неправду. Кроме того, Баттеруик показывает, что не слышал никакого разговора между миссис Хаддингтон и мисс Бертли про телефонный звонок, – и снова лжет. Побыв в столовой, он вернулся в гостиную, когда сэр Родерик Уикерстоун уходил проверить, почему Сэтон-Кэрью задерживается. Сэр Родерик подтверждает это. Дворецкий не знает, когда он покинул столовую, потому что отправился к себе.

– Ясно. У Баттеруика были основания убивать Сэтона-Кэрью?

– Насколько я понимаю, у него их было больше, чем у кого-либо еще, – ответил Першор. – Исходя из того, что мне удалось узнать, он был буквально помешан на Сэтоне-Кэрью и всегда с ума сходил, если тот обращал слишком много внимания на кого-либо еще.

– Так он гомосексуалист? Неужели придется расследовать дело о преступлении на сексуальной почве?

Инспектор опустил голову:

– Так мне представляется, так я понял… При этом, как следует из показаний дворецкого и горничной мисс Хаддингтон, Сэтон-Кэрью ухаживал за Синтией Хаддингтон, что никак не устраивало миссис Хаддингтон, потому что он – ее ровесник, а главное, состоял в близких отношениях с ней самой. Хотя это, – оговорился Першор с суровым видом, – неподтвержденные сплетни.

– Хорошенькое дельце! – воскликнул Хемингуэй. – Что же получается? Миссис Хаддингтон задушила Сэтона-Кэрью за приставания к ее дочери или все-таки Баттеруик – по той же причине?

– Справедливости ради надо указать, – произнес Першор, – что дворецкий и горничная заявляют: после ужина миссис Хаддингтон и Сэтон-Кэрью уединились в библиотеке и, судя по доносившимся оттуда голосам, поспорили. По словам миссис Хаддингтон, застав ее в задней гостиной за беседой с Сэтоном-Кэрью, Баттеруик устроил сцену, разбушевался и мог что-нибудь натворить. Это подтверждает леди Паултон, только слов, которые наговорили друг другу Баттеруик и Сэтон-Кэрью, она не слышала. Мол, он выглядел огорченным, только и всего. Мисс Чидл, его партнерша, вспомнила, что его как будто что-то отвлекало от игры, но про ссору с Сэтоном-Кэрью она не знает.

– Мисс Бертли тоже поссорилась с Сэтоном-Кэрью? – спросил Хемингуэй.

– Как утверждают слуги, она его недолюбливала и не пыталась этого скрывать. Вечером они явились сюда вместе. Когда дворецкий открыл им дверь, видно было, что мисс Бертли сердита на Сэтона-Кэрью. По словам дворецкого, он смеялся и дразнил ее, она сказала ему что-то угрожающее, насчет своей решительности и безжалостности: мол, напрасно он так в чем-то уверен…

– Слыша подобные показания, я обычно жалею, что не пошел в водители грузовика. У кого еще произошла глупая ссора с этим популярным персонажем?

– Собственно, больше ни у кого, – ответил Першор. – Кажется, его не выносил также лорд Гизборо – он сам мне в этом признался. Он тоже влюблен в мисс Хаддингтон, но у его алиби: Гизборо играл в бридж в библиотеке и не покидал комнату, пока не сообщили об убийстве. Как и остальные гости за его столом.

– Жаль! А я-то размечтался! Никогда еще не арестовывал лордов, а у него, похоже, не менее сильные мотивы, чем те, о каких я уже слышал. Как насчет остальных гостей из библиотеки?

– После ухода Сэтона-Кэрью отлучались только двое. Паултон, игравший за одним с ним столом, вышел подышать воздухом – в комнате стало душновато. Он говорит, что прогулялся по холлу до входной двери и немного постоял на крыльце. Затем он вернулся в библиотеку, по пути посетив туалет. Подтвердить это никто не может.

– Как у него с мотивом?

– Отсутствует, насколько я установил, – ответил инспектор.

– Хорошо, надо будет к нему присмотреться.

– К нему? – удивился Першор.

– Лучше совсем без мотива, чем много мотивов! Кто еще покидал библиотеку?

– Мистер Харт. Он играл в паре с миссис Хаддингтон против мистера и миссис Кенелм Гизборо – между прочим, они приходятся лорду Гизборо двоюродными братом и сестрой. Через несколько минут после ухода Паултона Харт вылетел в «болваны» и тоже ушел. Он встретил Паултона, выходившего из туалета.

– Как он действовал?

– По его словам, тоже посетил туалет. У Харта явный мотив отсутствует – наверное, вы и к нему решите приглядеться, старший инспектор? – с сарказмом осведомился Першор.

– Стоит вам произнести это имя, как у меня в голове звенит звонок, – признался, хмурясь, Хемингуэй. – Почему, хотелось бы мне знать? Харт, Харт… Я точно натыкался на него раньше!

– Приятный джентльмен, – заметил Першор. – Я бы дал ему около тридцати лет. Он барристер – вероятно, потому вы о нем и слышали.

Хемингуэй покачал головой:

– Нет. Ладно, подождем. Наверное, я вспомню, когда увижу его.

– Харт в гостиной вместе с мисс Бертли, Баттеруиком, Паултоном и доктором Уэструтером. Уэструтер находился в библиотеке, когда оттуда вышел Сэтон-Кэрью, а потом поднялся в гостиную, чтобы сообщить тамошним игрокам о причине задержки в игре – это происходило до того, как стало известно об убийстве. Доктор Уэструтер утверждает, что до этого вечера не был знаком с Сэтоном-Кэрью.

– Зачем вы его задержали? – спросил Хемингуэй. – Представляю, как он теперь неистовствует!

– Я его не задерживал. Он остался по собственной воле – хотя не исключено, что по просьбе миссис Хаддингтон, которая впала в истерическое состояние. Это было сначала, потом она успокоилась.

– Пора мне взглянуть на этих людей и отпустить тех, кому здесь не место. Иначе они станут жаловаться, что их всю ночь держали взаперти без всякой причины. Как насчет слуг? Тоже бодрствуют?

– Только дворецкий и горничная. Остальные находились на виду: кто в столовой для слуг, кто в кухне.

– Ступайте к ним, Сэнди, опросите и отпустите спать! Последний вопрос к вам, Першор, прежде чем идти к вашим подозреваемым: кто-нибудь объяснил, откуда взялась проволока, использованная для удушения?

– Проволоку, старший инспектор, взяли из мотка, купленного вчера утром мисс Бертли по просьбе миссис Хаддингтон. Часть ее она использовала для цветов, а остальное оставила на полке в уборной.

– На виду у любого посетителя этого места?

– Да, – кивнул инспектор. – Любой, поправляя галстук перед зеркалом, не мог не увидеть проволоку, если она оставила ее там.

– Задача упрощается?

– Вряд ли. Ни один из них проволоки не видел. А если видел, то не признается, – возразил инспектор.

Глава 8

Группу из шести человек собрали в передней гостиной, откуда вынесли карточные столы. Проход в заднюю часть гостиной загородили бархатными занавесками, в камине ярко горел огонь. Обстановка была даже уютная, если не обращать внимания на тесноту: пятеро из шестерых расселись вокруг огня. В углу дивана прямо, как кочерга, восседала миссис Хаддингтон, таращась на пламя и вцепившись худыми окольцованными руками в свой веер. При обнаружении трупа ее старого друга она оказалась на высоте положения: инстинкт светской дамы возобладал над первобытными эмоциями. Но старания держать себя в руках в этой беспрецедентной ситуации, а также бурная истерика дочери лишили мисс Хаддингтон жизненной энергии. Она выглядела измученной, все мышцы были предельно напряжены, будто лишь усилие воли удерживало ее от нервного припадка. Рядом с ней, то и дело поглядывая на наручные часы и неуклюже пряча зевоту, сидел доктор Уэструтер, ругавший себя за то, что, уступив благородному побуждению, согласился не покидать гостиную до прихода «человека из Скотленд-Ярда». Если бы он знал, что это так затянется!

Напротив дивана расположился в глубоком кресле Годфри Паултон. Он листал журнал, откровенно позевывал и всем своим видом показывал, что давно уже должен находиться в постели. На удалении от камина сидела на стуле мисс Бертли, прикрывшая ладонью глаза. Другой рукой она теребила носовой платок. Круг замыкали Сидни Баттеруик и Тимоти Харт.

У Баттеруика первая реакция на трагедию мало отличалась накалом и драматической экспрессией от реакции Синтии. За приступом необузданных чувств последовало такое глубокое уныние, что Харт, единственный во всей компании, кто сохранил полное хладнокровие, прилагал все старания – отчасти из жалости, отчасти из неприязни к горьким рыданиям взрослых мужчин, – чтобы отвлечь его от переживаний. Задача была нелегкая, но Тимоти не сдавался и вскоре добился успеха: войдя в комнату, старший инспектор Хемингуэй застал Сидни за излюбленным занятием: он пылко втолковывал Тимоти, что «Жизель» – единственная стоящая проверка мастерства классической балерины.

Инспектор Першор объявил, что Хемингуэй намерен побеседовать со всеми присутствующими.

– Добрый вечер! – радостно начал тот, сразу подчеркнув приподнятостью тона контраст с присущей его подчиненному унылой официальностью. – Боюсь, мы заставили вас долго ждать, прошу принять мои извинения.

– Боже всемогущий! – изрек Харт, глядя на него с прищуром. – Сержант!

Напряженный вид инспектора Першора свидетельствовал о том, что по первому сигналу старшего инспектора он готов взять Харта под стражу. Но Хемингуэй смотрел на Харта с интересом и с сигналом не спешил.

– В свое время я носил это звание, но с тех пор меня повысили, – произнес он. – А вы, сэр, знавали меня сержантом?

– Еще бы! – Тимоти вскочил и устремился к нему с протянутой для пожатия рукой. – Вы меня, наверное, не помните. Дело Кейна вам о чем-нибудь говорит?

– Харт! – воскликнул Хемингуэй. – Я же говорил, что ваша фамилия мне знакома! Чтоб мне провалиться, если вы не Ужасный… – Он осекся, в кои-то веки испытав смущение.

– Ужасный Тимоти, – подсказал Харт. – Полагаю, меня не зря так прозвали. Как поживаете? Я вас сразу узнал.

– Должен признаться, я бы вас не узнал, сэр, – улыбнулся Хемингуэй, пожимая ему руку. – Вы уж не обессудьте, если я скажу, что вы тогда доставили изрядных хлопот! Как поживает ваш братец? Надеюсь, с тех пор на него никто не покушался?

– Только фрицы. Он потерял ногу у Монте-Кассино, а в остальном молодцом. Четверо детей, представляете?

– С трудом. Ну и летит время! Кажется, еще вчера вы сами были ребенком, сэр, и сводили меня с ума своими попытками помочь в раскрытии дела. Даже не верится!

– Похоже, такая у меня судьба – быть замешанным в убийствах, – сказал Тимоти. – Только на сей раз я – подозреваемый.

– Так и есть, – сурово подтвердил Хемингуэй. – Это вполне в вашем стиле, как мне подсказывает память. В деле Кейна у меня были связаны руки, потому что вы были малы, но теперь иное дело. Предупреждаю, если опять позволите себе шуточки, я поступлю с вами строго. Чем дольше смотрю на вас, тем больше убеждаюсь, что вы не изменились!

Этот обмен репликами, мучительный для инспектора Першора, позволил присутствующим облегченно перевести дух. У всех создалось впечатление, что, если молодой Харт дружен с человеком из Скотленд-Ярда, это благоприятно повлияет и на других, попавших заодно с ним в число подозреваемых. Однако следующие слова старшего инспектора снова испортили им настроение.

– Вы расскажете мне обо всем, что с вами произошло после нашей последней встречи, сэр, – произнес он. – Инспектор Першор записал адрес, и я буду знать, где вас искать, если возникнут вопросы. Не стану больше вас задерживать. По словам инспектора, вы дали необходимые показания, и он все записал.

Тимоти ответил признательной улыбкой:

– Легко вам было от меня избавиться, когда мне было четырнадцать лет, старший инспектор?

– Нелегко, сэр, но, повторяю, теперь все иначе. Избавляюсь от вас одним щелчком пальцев!

– А вот и нет! – возразил он. – Я – юридический консультант мисс Бертли.

При этом уверенном заявлении Бьюла вскинула голову, а миссис Хаддингтон пристально посмотрела на нее, а потом на Тимоти.

– Нет-нет! – возразила Бьюла. – Я не нуждаюсь… не хочу… Я бы предпочла, чтобы вы этого не делали!

– Подобная лазейка в вашем стиле, сэр, – заметил Хемингуэй. – Что ж, оставайтесь. Вы мне не помешаете. Раз вы здесь, придется извлечь из этого пользу. Расскажите, кто тут кто, не будем заставлять инспектора ждать.

Инспектор Першор ухватился за это предложение охотнее, чем Харт.

– Если я вам больше не нужен, сэр…

– Да, благодарю вас, инспектор. Полагаю, мы скоро увидимся, – любезно отозвался Хемингуэй.

Першор удалился, и Тимоти представил Хемингуэю пятерых оставшихся. Старший инспектор присматривался к каждому, а доктору Уэструтеру сказал:

– Вы наверняка хотите уйти домой, доктор. Не стану вас задерживать. Инспектор Першор расспросил вас обо всем, и я знаю, где вас найти, если понадобится помощь. Вы находились рядом с доктором Йоксоллом при осмотре тела, и между вами не возникло разногласий?

– Они вряд ли могли бы возникнуть, – ответил доктор. – Смерть наступила в считаные мгновения.

– Именно так, сэр. Мистеру Паултону тоже не терпится попасть домой. Будет лучше, если я начну с него. Прошу вас, сэр!

Годфри Паултон, лениво покинув кресло, ответил низким, немного небрежным голосом «конечно, старший инспектор» и вышел следом за Хемингуэем из комнаты.

– Вы не возражаете побыть здесь, сэр? – промолвил Хемингуэй, открывая дверь будуара. – Кажется, это единственная комната без игральных карт и канапе с креветками.

– Не возражаю, поскольку полагаю… – Паултон сделал паузу, глядя на кресло рядом с телефоном.

– Что вы, что вы! – воскликнул Хемингуэй, поняв намек. – Вряд ли я вас сильно задержу. – Видя, что Паултон смотрит на Гранта, он представил его: – Инспектор Грант. Садитесь, сэр. Итак, вы вышли из библиотеки после мистера Сэтона-Кэрью. Это отмечено в записях инспектора Першора. Покойный являлся вашим другом?

Паултон пожал плечами:

– Я бы так не сказал. Я встречал его раз пять.

Прежде чем войти в гостиную, старший инспектор ознакомился с подробными записями Першора. На свою память он не жаловался.

– Он бывал у вас в доме, сэр?

– Да, – ответил Паултон, безразлично глядя на старшего инспектора из-под тяжелых век. – Моя жена принимает много гостей, а я человек очень занятой и не всегда присутствую на ее вечерах.

– Понимаю, сэр. Мистер Сэтон-Кэрью был скорее другом леди Нест, чем вашим?

– Правильнее называть его ее знакомым. Моя жена познакомилась с ним благодаря своей дружбе с миссис Хаддингтон.

– Вы находились с ним в хороших отношениях, сэр?

– Если вы спрашиваете, не были ли мы с ним в ссоре, то ответ – нет. Если вопрос о другом – нравился ли он мне, то ответ снова отрицательный.

– Забавно получается с этим Сэтоном-Кэрью, – заметил Хемингуэй. – Человек вроде пользовался популярностью, и пожалуйста – убит!

– Забавнее не придумаешь, – кивнул Паултон. – Но не будем путать популярность с полезностью. Неженатые мужчины, старший инспектор, пользуются высоким спросом среди устроительниц приемов.

– Естественно. Вряд ли вы окажете мне помощь. Не стану вас больше задерживать.

Инспектор Грант встал и открыл дверь.

– Благодарю, – сказал Паултон. – Жду не дождусь, когда наконец лягу. Впереди у меня трудный день. Доброй ночи!

Инспектор, затворив за ним дверь, взглянул на своего начальника.

– Вы не стали на него давить, сэр.

– Нет, не люблю терять время зря. Если предоставить Годфри Паултону выбор, кого пустить в свой дом – крысу с помойки или покойного Сэтона-Кэрью, то он, по-моему, выбрал бы крысу. Послушаем, что нам расскажет леди Нест. Сейчас мне нужен Баттеруик. Приведите его, Сэнди.

– Думаете, у него было время совершить убийство?

– Как и у любого из них. Собственно, это редкое дело, в котором фактор времени нас не беспокоит, но и не помогает. Прошло от десяти до двадцати минут между вызовом Сэтона-Кэрью к телефону и моментом, когда сэр Родерик нашел его труп. Скажите, сколько времени потребовалось бы вам самому, чтобы преодолеть один лестничный пролет, закрутить на чьей-то шее проволоку и опять сбежать вниз?

– Было бы странно входить в комнату, где человек, как мне известно, разговаривает по телефону, – заметил инспектор.

– Намекаете, что Сэтон-Кэрью насторожился бы? Конечно, если у Сэтона-Кэрью были причины думать, что Паултон способен покуситься на его жизнь, то логично было бы найти следы борьбы. А если он так не думал? Представьте: Паултон просто входит и говорит «извините», словно хотел что-то принести?

– А что ему было сюда приносить?

– Когда Сэтон-Кэрью спохватился бы, его горло уже сжимала проволока. Я не утверждаю, что все именно так и произошло, но все равно вы зря издаете звуки, которые я расцениваю как неповиновение. Лучше приведите мне этого педика!

Сидни Баттеруик, через несколько минут явившийся в будуар, заметно дрожал, однако успел более-менее взять себя в руки. На его лице еще оставались следы сильных переживаний, но он уже мог улыбаться, пусть несколько нервно, и уверял Хемингуэя, что тот может рассчитывать на его сотрудничество.

– Я был предан Дэну! – заявил Баттеруик. – Любой вам это подтвердит. В определенном смысле он был чудесным человеком. Он был медленным экстравертом, а я, конечно, быстрый экстраверт, но с кое-каким наложением – ну, вы меня понимаете… Наверное, меня можно назвать интуитивным экстравертом. Но лучше я сразу вам скажу, что признавал и принимал Дэна таким, каким он был. Соглашусь даже, что он был просто ловким грубияном, и я часто с ним ссорился, да еще как! Этим вечером Дэн сильно огорчил меня, и для меня невыносима мысль, что, видя его последний раз в жизни, я был страшно на него зол. Вернее, не столько зол, сколько обижен. Знаю-знаю, я все принимаю слишком близко к сердцу, такие, как я, всегда так делают. Вы читали Юнга?

Инспектор Грант перевел взгляд на старшего инспектора. У того было два увлечения: драма и еще одно, которому он отдавался к ужасу, радости и возмущению коллег, – психология. Хемингуэй благосклонно внимал потоку слов Баттеруика, но последнее высказывание исчерпало его терпение.

– Представьте, читал, как и Вендта, Мюнстербурга, Фрейда и Розанова, – с сарказмом ответил он. – Поэтому знаю, что вы не из аутистов. Пока не решил, антисоциальны вы или маниакально-депрессивны, но надеюсь скоро решить.

Эта неожиданная отповедь вывела Сидни из равновесия.

– Встретить полицейского, интересующегося психологией, – настоящее чудо! – захихикал он. – Думаю, я антисоциальный истерик. Нет, я не питаю иллюзий на свой счет. Не принимать самого себя было бы смертельно опасно. Например, я обожаю Микеланджело, но понимаю, что это, наверное, выражение желания сопереживания, так же как, допустим…

– Сядьте, сэр! – велел Хемингуэй.

Сидни повиновался, пригладил рукой свои светлые волнистые локоны, машинально поправил галстук.

– Задавайте мне любые вопросы! – воскликнул он. – Я отвечу на них абсолютно честно.

– Разумное решение, сэр, – кивнул старший инспектор. – Для начала расскажите о причине вашей вчерашней размолвки с мистером Сэтоном-Кэрью.

– Он меня обидел!

– Как ему это удалось?

– Мы не виделись три дня, он не отвечал на мои телефонные звонки. Дэн часто так поступал, когда бывал не в духе: дразнил меня, не желая обидеть. Однажды заявил, что я слишком серьезно отношусь к жизни, и был, наверное, прав, но…

– Вы решили, что надоели ему? – перебил его Хемингуэй.

– О… Вообще-то нет!

Старший инспектор заглянул в записи:

– Вы сказали ему: «Хотите сказать, я вам надоел?» Он ответил: «Представьте, именно так». Правильно, сэр?

Сидни покраснел до корней волос:

– Откуда вы знаете, что я говорил? Наверное, от этой маленькой стервы Хаддингтон?

– Почему вы так о ней говорите?

– Не сомневаюсь, Синтия Хаддингтон воображала, будто Дэн в нее влюблен, потому что он обращает на нее внимание. Но она ошибалась, ошибалась! Если Синтия навязала вам свои бредни про то, что я заревновал, то это смешно! Смешно, и все!

Трудно было представить нечто более далекое от смеха, чем звуки, издававшиеся Баттеруиком, и его вид; но Хемингуэй, отметив данное обстоятельство, не стал ничего уточнять. Он попросил Сидни рассказать, чем тот занимался с момента, когда встал из-за карточного стола, чтобы пойти выпить, до своего возвращения в гостиную.

– Разумеется, раз вам это интересно… – начал Сидни, пожимая плечами.

– О, боже, – пробормотал инспектор Грант.

– Рассказывать-то нечего, – продолжил Сидни. – Партия за моим столом закончилась, и я использовал эту возможность, чтобы спуститься в столовую. Я никого не видел, кроме дворецкого. Это вы хотели узнать?

– Никого не видели, сэр? Насколько мне известно, на лестнице у вас произошел разговор с миссис Хаддингтон.

– Ах, это! Я думал, вам важно, видел ли я Дэна или кого-то, кто мог его убить. Да, вроде бы я перекинулся парой словечек с миссис Хаддингтон, только не помню о чем. В любом случае, ничего важного не прозвучало.

– Находился еще кто-нибудь на лестничной площадке или на лестнице, когда вы вышли из гостиной, сэр?

– Кажется, никого.

– А что делала на площадке миссис Хаддингтон?

– Господи, откуда мне знать? Она поднималась на третий этаж, то есть как раз стала подниматься, когда я начал спускаться.

– Мисс Бертли спустилась вниз до того, как вы последовали за ней?

– Да. То еcть, наверное, так. Я не помню, что видел ее. Полагаю, она там была, просто я не обратил на нее внимания. После убийства разные мелочи проходили мимо моего внимания.

– Вы слышали, как звонил телефон?

– Нет, но, наверное, и не мог услышать: у него приглушенный, еле слышный звонок.

– Откуда вы знаете?

Сидни, улыбаясь, задержал на нем взгляд:

– Я слышал его раньше: я в этом доме не впервые.

– Вечером вы не слышали звонка, не знали, что звонят Сэтону-Кэрью, не слышали разговор миссис Хаддингтон и мисс Бертли? Мне нужен от вас точный ответ, сэр, чтобы инспектор Грант мог все правильно записать и нам потом не пришлось вносить поправок.

Сидни покосился на невозмутимого инспектора, перевел взгляд на Хемингуэя, опять пригладил волосы.

– Нет, я не знаю, о чем они говорили. Хотя вы освежили мне память: припоминаю, что там находилась мисс Бертли. Если вы считаете, будто я знал, что она ходила за Дэном, чтобы сказать ему о звонке, и это я убил его таким жутким способом, то вы не просто ошибаетесь, а позволяете себе самые абсурдные догадки! Вам наверняка известно, что все это меня страшно опечалило – любой вам это подтвердит! У меня был шок, я чуть в обморок не грохнулся! – Баттеруик посмотрел на инспектора Гранта, сидевшего с блокнотом в одной руке и с карандашом в другой, и сердито затараторил: – И нечего предлагать мне подписать показания, я это не сделаю! Я сам не свой, откуда мне знать, как все было вечером?

– Вы же еще не дали показаний, не так ли, сэр? – заметил Хемингуэй. – Вы всего лишь ответили на несколько вопросов и кое в чем наврали. Не стану скрывать: я вам не верю.

– Вы не имеете права так говорить! – почти взвизгнул Сидни.

– Если вы так считаете, сэр, то вам остается только пожаловаться на меня в Управление, – произнес Хемингуэй. – Вам пришлось бы убедить их, что вы не нагородили дурацкой лжи. Вообще-то лучше бы вам убедить в том же самом и меня, избавив нас обоих от необходимости заниматься неприятными вещами. Перестаньте воображать, будто вас обвинят в убийстве, если вы сознаетесь, что знали, что Сэтон-Кэрью говорил из этой комнаты по телефону, – и все пойдет гораздо быстрее. Миссис Хаддингтон и мисс Бертли тоже об этом знали, но я не собираюсь арестовывать за это вас троих!

– Господи! – простонал Сидни и, к ужасу инспектора Гранта, уронил голову на ладони и разрыдался.

– Бедняга, – пробормотал тот.

– Вы лучше меня не злите! – предостерег младшего по званию старший инспектор. – Перестаньте, сэр, не надо так убиваться!

– Знаю, вы думаете, это я его убил! – всхлипнул Сидни. – Ну и думайте! Как будто мне это важно! Дэна больше нет! Ах, Дэн, Дэн, я не хотел!

От этой нелепой сцены инспектор заерзал на месте. Услышав совет Хемингуэя Баттеруику идти домой и лечь в кровать, он облегченно перевел дух. Осталось вывести плаксу за дверь, после чего он вернулся, вытирая взмокший лоб.

– Честное слово, сэр, вы меня порадовали, избавившись от него! Хотя не сказал бы, что Першор ошибся, предположив, что существуют основания подозревать именно его. Он из тех, кто, убив друга, способен выплакать все глаза!

– Не исключено, но, по-моему, все дело в выпитом. Не хватало только тратить зря время на расчувствовавшегося пьяного, не имея улик!

– Разве он напился? – возразил инспектор с гэльским упрямством. – У меня иное впечатление: Баттеруик пережил драму.

– Не одну, а добрых полдюжины. Следующая – миссис Хаддингтон.

Через пять минут в комнату спокойно вошла хозяйка дома. Выглядела она такой же уверенной и накрашена была не хуже, чем когда принимала в гостиной гостей несколько часов назад. Не хватало только перчаток и бриллиантов. Она поприветствовала Хемингуэя величественным наклоном головы и расположилась в кресле у камина.

– О чем вы хотите меня расспросить, старший инспектор?

– Первый вопрос, мадам: где вы находились сегодня вечером, когда зазвонил телефон? Далее я бы выслушал, что вам запомнилось из дальнейших событий, вплоть до того момента, когда сэр Родерик Уикерстоун нашел мистера Сэтона-Кэрью мертвым в этой комнате?

Ответ прозвучал без малейшего колебания:

– Когда зазвонил телефон, я находилась в передней гостиной и вышла на лестничную площадку, чтобы сказать принявшему звонок, что сейчас не могу разговаривать по телефону.

– Вы решили, что звонят вам?

– Да. Все моя забывчивость: я ведь знала, что Сэтон-Кэрью ждет звонка, он упомянул об этом за ужином. Мне это не понравилось. Телефонные переговоры в разгар бриджа затягивают игру и чрезвычайно всех раздражают. На звонок ответила мисс Бертли, и я велела ей позвать Сэтона-Кэрью из библиотеки, где он играл, туда, где он мог бы спокойно говорить, не мешая другим. Не могу сказать точно, когда Сэтон-Кэрью поднялся сюда, потому что сама к этому времени уже ушла к себе в спальню. Не могу также сказать, как долго я не возвращалась в гостиную. Вряд ли я отсутствовала дольше нескольких минут. Когда спустилась, на площадке и на лестнице никого не было, дверь в эту комнату была закрыта. Я предположила, что Сэтон-Кэрью все еще разговаривает, и вернулась в гостиную. Мое внимание привлек небольшой спор за одним из столов. Помню, я была очень недовольна своим секретарем, мисс Бертли, не сумевшей в мое отсутствие проследить, чтобы все шло гладко, как я просила. Ее даже не было в комнате, она вошла туда только через несколько минут после меня. Потом из библиотеки вернулся доктор Уэструтер, объяснивший, что все ждут возвращения Сэтона-Кэрью, и я попросила сэра Родерика спуститься сюда и… положить конец этой бесконечной телефонной болтовне.

– Вы высказали удивление, что мистер Сэтон-Кэрью никак не наговорится, не так ли, мадам?

– Я подумала, что за это время он успел бы сделать целых два звонка.

– Не могли бы вы прикинуть, сколько времени прошло между вашим уходом в свою комнату и приходом сюда сэра Родерика?

– Лучше я не стану гадать. Видите ли, я не особенно следила за временем. Возможно, минуть десять – вряд ли меньше.

– Кто-нибудь, кроме вас и мисс Бертли, знал о звонке?

– Всем, кто здесь ужинал, было известно, что он ждал звонка. Думаю, в библиотеке все знали, что его позвали к телефону. Баттеруик тоже знал: он стоял прямо у меня за спиной, когда я велела мисс Бертли сходить за Сэтоном-Кэрью.

– Вы уверены, миссис Хаддингтон?

Она уставилась на него:

– Разумеется.

– Он точно слышал ваш разговор с мисс Бертли?

– Он же не глухой!

– Я говорю немного о другом. Вы не думаете, что он мог выйти на лестничную площадку уже после вашего разговора с мисс Бертли?

– Ни в коем случае! Говоря с мисс Бертли, я вдруг заметила, что у меня за спиной стоит молодой Баттеруик.

– Благодарю вас за четкий ответ. Продолжим. Насколько я понимаю, проволока на шее у Сэтона-Кэрью была взята из мотка, приобретенного вчера днем мисс Бертли и лежавшего на полочке в туалете?

– Так мне сообщили. Сама я проволоку не видела.

– Вы не заходили в туалет?

– Не успела. Мне известно о словах мисс Бертли, что она оставила лишнюю проволоку на полке. Если это правда, то напрасно она так сделала, полка в уборной – не место для хлама. К тому же, – добавила миссис Хаддингтон, – меня удивляет, что никто из моих гостей не заметил в туалете проволоку.

– У вас есть причины считать, мадам, что мисс Бертли не оставляла там проволоку?

Она пожала плечами:

– Лично я не стала бы так уж доверять словам мисс Бертли.

– Давно она у вас служит?

– Примерно пять месяцев.

– Она вас не слишком устраивает? Скажите, ее рекомендации были в порядке?

– Боюсь, в этом я вам не помогу. Я взяла мисс Бертли на работу по рекомендации Сэтона-Кэрью.

– Вот как, мадам? Мисс Бертли и мистер Сэтон-Кэрью были друзьями?

– Сэтон-Кэрью проявлял дружеский интерес к ее судьбе. Хотя это была скорее благотворительность, чем дружба. Мисс Бертли терпеть его не могла. Хотя вам лучше спросить ее саму. Я, пожалуй, ограничусь тем, что за время работы мисс Бертли у меня причин жаловаться на ее поведение не возникло. Полагаю, это все?

– Не совсем, мадам. Как долго продолжалось ваше знакомство с Сэтоном-Кэрью?

– Очень много лет. Сэтон-Кэрью был близким другом моего мужа, почти членом семьи. После смерти мужа двенадцать лет назад он стал давать мне деловые советы. Смерть Сэтона-Кэрью для меня страшное потрясение, я еще не до конца осознаю, что его больше нет. Мне больно об этом говорить.

– Понимаю, – сочувственно промолвил Хемингуэй. – Он у вас ужинал?

– Да.

– У вас не случилось с ним размолвки, мадам?

Мисс Хаддингтон поджала накрашенные губы.

– По-моему, вы наслушались болтовни слуг, старший инспектор. Действительно, у меня имелись веские основания для недовольства мистером Сэтоном-Кэрью. Верно и то, что после ужина, до прихода игроков на бридж, я резко отчитала его.

– Боюсь, мне придется осведомиться о причине этой ссоры, мадам.

– Ссоры не было. Сэтон-Кэрью никогда ни с кем не ссорился. Он ничего не принимал всерьез. Иногда он бывал легкомысленным, и это раздражало. Сэтон-Кэрью далеко не в первый раз вывел меня из себя.

– Что же послужило причиной вашего раздражения вчера?

– Как вы, наверное, уже знаете, я сказала, что не разрешу ему волочиться за моей дочерью! Моя дочь – девушка исключительной красоты, но она неопытна, и от его ухаживаний у нее в голове стали возникать причудливые мысли. Сэтон-Кэрью был очень привлекательным мужчиной, красавцем, и вы, полагаю, не хуже меня знаете, как лестно для девушки, когда мужчина его возраста начинает ухаживать за ней. Конечно, он не имел никаких серьезных намерений, но от девушки девятнадцати лет глупо ждать, что она это поймет. Я сказала ему, что надо прекратить глупый флирт, иначе мне придется отказать ему от дома. Он попытался превратить все в шутку, и я разозлилась. Это все. Я могу быть вам полезна чем-либо еще?

– Позвольте только один вопрос, мадам. Мистер Баттеруик – частый гость в вашем доме?

– Сидни Баттеруик? Ну уж нет! Впервые я увидела его на приеме у миссис Четвинд. Он явился на бал, который я устроила для дочери в «Кларидже», а потом, на свою беду, пригласила Баттеруика месяц назад на музыкальный вечер в этом доме. Тогда он устроил нелепую и возмутительную сцену, вообразив, будто Сэтон-Кэрью уделяет кому-то больше внимания, чем ему, и я решила никогда больше его не приглашать. Я бы не изменила своего решения, но вчера один из гостей не пришел, и мне пришлось искать замену в последний момент.

– Не припомните, миссис Хаддингтон, в тот музыкальный вечер телефон не звонил?

Она приподняла брови.

– Господи, нет! Если бы звонок был, на него ответил бы мой дворецкий и сказал, что я занята. Сама я в любом случае не услышала бы звонка, потому что он тихий. Он звонит в холле и в комнате дворецкого, а принять звонок можно с любого аппарата по всему дому.

– Благодарю вас, мадам. Не стану больше вас задерживать, – произнес Хемингуэй.

Инспектор Грант затворил дверь за свисающими до пола бархатными занавесками и с тревогой в глазах повернулся к шефу:

– На мой взгляд, это плохая, очень плохая женщина! У нее в груди не сердце – камень!

– Наверное, – кивнул Хемингуэй.

– Чего она только не наговорила про девушку!

– Вы про мисс Бьюлу Бертли? Удивительно, как она вообще приняла эту девушку к себе на службу? Филантропов я представляю совсем другими, она на них ни капельки не похожа!

– Как же это получилось?

– Разберемся. Кроме Ужасного Тимоти, мисс Бьюла Бертли – единственная во всей компании, с кем я уже сталкивался. Это было полтора года назад, в лондонском суде. Ее посадили на девять месяцев за ограбление работодателя. Кажется, речь шла о подлоге, но дело вел не я, поэтому могу ошибаться. Приведите ее, и мы поговорим с ней.

Глава 9

Вернувшись в гостиную, миссис Хаддингтон застала молодого Харта по-прежнему сидящим у камина. Он развлекал мисс Бертли легкой беседой. Машинально улыбнувшись ему, миссис Хаддингтон обратилась к своему секретарю:

– Полагаю, теперь старший инспектор станет допрашивать вас, мисс Бертли. Вам лучше досидеть остаток ночи здесь, если не решите ехать домой на такси. За мой счет, конечно, но кто знает, который сейчас час и остались ли на улице такси.

– Не беспокойтесь, – произнес Тимоти, вставая. – Перед домом стоит моя машина, я отвезу мисс Бертли, когда закончится допрос.

– Не утруждайтесь! – сказала Бьюла.

– Что вы, дорогая мисс Бертли, для меня это удовольствие!

– Очень великодушно с вашей стороны, – заметила миссис Хаддингтон, слегка приподняв выщипанные брови. – Прошу меня извинить, я иду спать.

– Да, не засиживайтесь из-за меня! – взмолился Тимоти. – Вы, наверное, падаете с ног от усталости.

– Да, я устала, – призналась она. Увидев, что дверь открылась, миссис Хаддингтон добавила: – Полагаю, вы ждете моего секретаря.

– Именно так, мадам, – подтвердил инспектор Грант.

Бьюла порывисто встала:

– Я готова. Я… Вам лучше не ждать, Тимоти.

– Вы уже это говорили, – напомнил он. – Уверен, в беседе вам не помешало бы присутствие юридического консультанта.

– Нет-нет, не надо! Пожалуйста!

– Думаю, старший инспектор предпочел бы пообщаться с одной мисс Бертли, – вставил инспектор Грант.

– К предпочтениям старшего инспектора я равнодушен, – промолвил Тимоти.

– Я хочу пойти туда одна, Тимоти!

– Ладно. Ступайте с богом, дитя мое!

Войдя в будуар, Бьюла не удержалась и бросила взгляд на кресло рядом с телефонным столиком. Оно, конечно, уже пустовало, и от этого ей стало легче дышать. Хемингуэй, еще перед началом опросов пододвинувший себе один из столиков, которых в комнате было множество, встал и предложил Бьюле сесть напротив. Затем он официальным тоном попросил ее назвать свое полное имя.

Она в своей торопливой манере ответила:

– Бьюла Бертли. Вечером я уже называла себя полиции.

– Знаю, – кивнул Хемингуэй. – Но я попросил ваше полное имя. – Их взгляды встретились: Бьюла смотрела с вызовом, он – требовательно. – Имя Бьюла я помню, но у вас есть, кажется, и другое имя, иностранное. И фамилия ваша была не Бертли.

– О чем вы говорите?

– У меня цепкая память на лица, ваше я бы ни за что не забыл.

– Это ошибка. Вы считаете, что знаете меня, а я вас никогда в жизни не видела.

– Нет, потому что я не имел отношения к вашему делу. Просто оказался в тот день в суде. Предлагаю поговорить серьезно. Не надо врать, ложь меня утомляет. Имя?

Сначала у нее был такой вид, будто она не намерена отвечать, но потом Бьюла угрюмо произнесла:

– Франческа Бьюла Бертли Мериден.

– Так и знал, что имя иностранное, – пробормотал Хемингуэй, записывая услышанное. – Вам тогда дали девять месяцев? Растрата?

– И подлог.

– Сколько вам лет?

– Двадцать четыре.

– Родители?

– Умерли.

– Другие родственники?

– Есть дядя – хотя он предпочел бы, чтобы я о нем не вспоминала. Он не давал о себе знать с момента моего заключения. Наверное, уже забыл о моем существовании. Ему отлично удается забывать о неприятностях. – Бьюла мрачно взглянула на него. – Какое это имеет отношение к происшедшему здесь? Наверное, вы думаете, что раз меня признали виновной в краже и подлоге, то на меня можно повесить и это убийство?

– Без улик нельзя. Хотя опытный полицейский сумел бы состряпать изобличающие вас улики, верно? Избавьте меня от этого лепета! Вы не представляете, сколько раз я все это слышал. Вы давно знали Сэтона-Кэрью?

– С тех пор как вышла из тюрьмы.

– Где вы познакомились?

Бьюла замялась.

– Выкладывайте! – сказал Хемингуэй. – Что ему от вас понадобилось? Он любил протягивать руку помощи оступившимся дурочкам? Или это было светское знакомство?

– Нет. Мне посоветовали обратиться к нему. Сказали, что Сэтон-Кэрью найдет мне работу.

– Кто сказал?

– Одна женщина.

– Случайно, не из службы занятости?

– Нет, сокамерница.

– Любопытно! – воскликнул Хемингуэй. – Только не трудитесь убеждать меня, будто не ходили в службу занятости и в полицейский участок, потому что это я и так знаю и хочу обсудить совсем другое. С чего та женщина взяла, что Сэтон-Кэрью найдет вам работу?

Она усмехнулась:

– Не знаю. То есть тогда не знала… Еще полгода назад за мной следили. Наверное, она думала, что Сэтон-Кэрью найдет мне применение. Так и получилось: он направил меня к миссис Хаддингтон. Это устроило всех: Сэтон-Кэрью получил ее признательность, она – секретаря, которая безропотно сносит все ее издевки, я – твердую заработную плату.

– Похоже на благотворительность, вам не кажется? Чем занимался Сэтон-Кэрью?

– Понятия не имею.

– Бросьте! – прикрикнул Хемингуэй. – Вы пару раз намекали, будто он был дурным человеком, то есть вы кое-что о нем знали. Перестаньте изображать Красную Шапочку, я не Серый Волк! Серый Волк пугал бы вас наказанием за то, что не явились в полицию после условно-досрочного освобождения, а я, обратите внимание, об этом помалкиваю. Вы попали в переплет, и лучший выход – выложить все начистоту.

– Я думала, до угроз еще далеко! – усмехнулась Бьюла.

Хемингуэй вздохнул:

– Пока вы здесь единственная с судимостью. У вас нет алиби. Вы купили проволоку, которой Сэтон-Кэрью был потом задушен. Если из этих слагаемых у вас получается не та сумма, что у меня, то вы гораздо умнее, чем я предполагал! Хотя это мало о чем говорит, – добавил он язвительно.

Бьюла прищурилась и заговорила сквозь стиснутые зубы:

– Слушайте! Было время, когда Красная Шапочка считала полицейских своими ангелами-хранителями и думала, что надо всегда говорить им правду. Потом она поняла, что ошибалась, и решила больше не попадать в ловушку. Я не намерена ничего вам выбалтывать, старший инспектор! Одно вам скажу: Сэтона-Кэрью убила не я, хотя жалею, что сделать это не пришло в голову мне самой. Сумеете повесить это на меня – удачи! Мне безразлично! Я знаю, в какой ад превращается жизнь отпущенного на свободу заключенного. Лучше умереть! Нисколько не сомневаюсь, что вы не станете скрывать мою биографию, а раз так, то лучше уж идите до конца. Арестуйте меня за убийство!

– Сами знаете, как я ограничен в действиях, – возразил Хемингуэй. – Нам, полицейским, приходится соблюдать осторожность. Раструбить о вашей судимости значило бы нарушить правила.

Бьюла бросила на него быстрый взгляд:

– Мне безразлично. Про Дэна Сэтона-Кэрью я ничего не знаю.

– Ладно. Перейдем к тому, что вы знаете. Что вы сделали с телефонной трубкой, приняв звонок?

– Положила на стол, конечно!

– Покажите мне, как все происходило. Только без фантазий!

Она хмуро посмотрела на него, словно подозревая ловушку, затем встала, подошла к столику, левой рукой сняла трубку с рычагов и положила рядом с телефоном.

– Здесь, а не ближе к краю?

– Не уверена, но, кажется, я оставила ее вот так.

– Спасибо, можете положить обратно. Кто находился на лестничной площадке перед гостиной, когда вы приняли звонок для Сэтона-Кэрью?

– Моя хозяйка.

– Больше никого?

Бьюла наморщила лоб:

– Сначала – никого. Потом вышел мистер Баттеруик.

– Он успел услышать ваш разговор с миссис Хаддингтон?

– Не обратила внимания.

– Вы увидели его опять, когда Сэтон-Кэрью уже был в этой комнате?

– Я заметила мистера Баттеруика в столовой, но не говорила с ним.

– Как бы вы оценили его состояние? Нормальное, огорченное?

– Никак не оценила бы.

– Как вы нам помогаете! – вздохнув, произнес Хемингуэй.

– У меня нет желания помогать полиции.

– Лучше уйдите, пока я не потерял терпение! – посоветовал он.

– Это все? – недоверчиво пробормотала она. – Разве вы не спросите, как я поступила с оставшимся мотком проволоки?

– Вы положили его на полку в уборной, где его никто не заметил, даже миссис Хаддингтон.

– А ведь она лежала на виду, так что любой признался бы, что видел ее! Если миссис Хаддингтон не заметила мотка, значит, это единственное во всем доме, ускользнувшее от ее внимания. Когда кто-то из нерадивых слуг повесил в туалете не то полотенце, она была тут как тут!

– Рачительная хозяйка?

– Еще бы! Из тех, кто водит по мебели пальцем, проверяя, не осталось ли пыли, – усмехнулась Бьюла. – Что-нибудь еще?

– Нет. Отправляйтесь домой, мисс Бертли, и все хорошенько обдумайте. Тогда при следующей встрече мы лучше поладим.

Инспектор Грант тихо встал и открыл дверь. Бьюла неуверенно посмотрела на него, на Хемингуэя, а потом быстро вышла. Инспектор аккуратно затворил дверь. Шеф, глядя на него, сказал:

– Ну, выкладывайте! Вижу, как вас распирает.

– Упорная свидетельница! – воскликнул инспектор.

– Если это все…

Грант робко улыбнулся:

– Я не увидел ничего такого, чего не увидели бы вы сами. Вы не поблагодарите меня за напоминание о показании миссис Хаддингтон, что она не заходила в туалет, как и за мнение, что эта девочка не могла бы убить человека?

– Могла бы, не сомневайтесь. Но где мотив? Изучите ее дело, Сэнди.

– Обязательно. Как интересно! Ни у кого нет мотива.

– У кого-то он был. Беда в том, что мы ни о ком из них ничего не знаем, не считая девушки. Все, что у нас есть, – компания изысканных людей, вращающихся в лучших кругах. С такими надо обращаться аккуратно. Полиции известен только один из них. – Он задумчиво почесал подбородок. – Так и вижу, как какой-нибудь Годфри Паултон подает заместителю комиссара полиции жалобу на невежливое обращение. А какие у всех манеры! Друг о друге ни словечка. Мог ли я подумать, что обрадуюсь, опять столкнувшись при расследовании с Ужасным Тимоти? Это еще раз доказывает то, что я говорил.

– Вы про мистера Харта?

– Да.

– Вряд ли он способен кого-либо задушить.

– Убежден, что неспособен – вернее, был бы уверен до войны, но теперь-то этому бывшему десантнику сам черт не брат. Их учили таким штукам, что волосы дыбом! Но все равно Ужасный Тимоти, по моему скромному суждению, вовсе не первый подозреваемый и даже не последний. Поэтому, Сэнди, я намерен позвонить ему в контору и вытянуть из него информацию обо всех этих людях. В четырнадцать лет он сгорал от желания помочь мне. Наконец-то подвернулся случай принести пользу! – Встав, Хемингуэй добавил: – А то, что сказали бы его мать с отцом, узнав, на какую штучку он положил глаз, никого не касается! – Он захлопнул и убрал в карман блокнот. – Но сначала выясним, что там с отпечатками пальцев. Это мало что даст, но надо действовать по инструкции. Затем побываем в квартире Сэтона-Кэрью и посмотрим, какой улов ждет нас там. С вытаскиванием из постели горничной и ее допросом на предмет ошибки с полотенцем можно повременить.

– Как быть с миссис Хаддингтон, старший инспектор?

– Хоть я и не специалист по змеям, но эта занятный экземпляр! Она мне не понравилась, ее рассказ тоже. Как и то, что еще может открыться. Идем!

Из всего, что показали старшему инспектору специалисты по отпечаткам пальцев, его заинтересовало лишь одно. Как он и предполагал, снять отпечатки с проволоки на шее у Сэтона-Кэрью не удалось. Среди отпечатков на различных предметах в комнате не нашлось таких, каких там не должно было быть. На телефонной трубке – несколько смазанных следов, очень четкие от пальцев мисс Бертли – и ни одного от пальцев убитого.

– Вот это очень важно! – заявил Хемингуэй. – Только не спрашивайте почему: пока сам не знаю. Но чутье подсказывает. Именно оно и сделало меня старшим инспектором, кто бы что ни говорил.

– Это означает, – произнес инспектор Грант, – что Сэтон-Кэрью не прикасался к трубке.

– Много времени у вас ушло на данное умозаключение? – усмехнулся Хемингуэй.

Инспектор как ни в чем не бывало продолжил:

– Из этого следует, что трубку сбросили со стола в борьбе или ее кто-то поднял и бросил. Для чего?

– Борьбу можно исключить: ее не было. Если бы трубка свисала до пола из-за этого, то перевернули бы сам столик, чего не произошло. Нет, похоже, кто-то специально убрал ее со стола и оставил висеть. – Хемингуэй отложил фотографию, которую перед этим разглядывал. – Зачем? Сэтон-Кэрью был крупным мужчиной. Покушавшийся должен был постараться застать его в удобном положении. Предположим, в разгар партии в бридж вас зовут к телефону. Как бы вы поступили?

– Я не играю в бридж.

– Ну, в хоккей, или как там еще называется ваша противоестественная игра? Вы бы схватили трубку стоя! И смотрели бы совсем не туда, куда нужно было вас повернуть преступнику. А теперь представьте, что трубка свисает вниз, как оно и было. Как вам удобнее ее взять? Сев в кресло, разумеется! И подставив шею невысокому убийце. Только не говорите, что все подозреваемые, не считая Ужасного Тимоти, были ниже Сэтона-Кэрью! Сам знаю! Я говорил, что ничего хорошего из этого не получится. Который сейчас час? Семь? После ночи кутежа самое время позавтракать. Потом мы наведаемся на Джермин-стрит и потревожим слугу мистера Сэтона-Кэрью.

Перед отъездом инспектору пришлось сообщить недовольному шефу, что звонок из Донкастера был произведен из телефонной будки.

– Это совершенно не то, что мне хотелось бы услышать в утренний час, – пробурчал Хемингуэй, наливая себе еще одну чашку очень крепкого чая. – Не сказать, что я удивлен. Единственное, что удивило бы меня в данном деле, – появление настоящей ниточки к его разгадке!

– Пока рано, – успокоил инспектор.

– Густой туман я узнаю в любое время, – огрызнулся Хемингуэй. – А я еще сказал Бобу, что рад, что на сей раз буду иметь дело не с поляком, балующимся ножом! Надоели, мол, легко раскрываемые дела…

– Верно, – кивнул Грант. – Хорошо помню ваши тогдашние слова: мотивов столько, что за деревьями не видно леса, да еще сразу трое подозреваемых со списком судимостей, как отсюда до Шотландии.

– Вот что я вам скажу: как только ко мне приставляют помощника, он сразу начинает вспоминать мои речи, которые ему лучше бы забыть. Однажды, еще до войны, у меня был молодой помощник с такой же привычкой. Знаете, что с ним стало? Ему пришлось уволиться из полиции!

– Если вы про Уэйка, то я знаю, что он уволился, потому что женился на вдовушке с процветающим бизнесом. Теперь у них не то трое, не то четверо ребятишек.

– Пусть это послужит вам уроком! Хватит меня раздражать. Едем на Джермин-стрит!

К этому времени уже началась продажа утренних газет. Пока полицейская машина стояла в уличном заторе, на глаза старшему инспектору попался заголовок в газете, выставленной в киоске. Одна из самых популярных газет завлекала набранным крупным шрифтом заголовком: «УБИЙСТВО ЗА БРИДЖЕМ!» Инспектор Грант поспешно вылез из салона, купил газету и успел запрыгнуть обратно, прежде чем машина тронулась с места.

– Это ушло в набор не позднее двух часов ночи, а то и раньше. Ну и времена! – проворчал Хемингуэй.

Ознакомившись со скудными сведениями, Грант изрек:

– Подозреваю, это дворецкий.

– Вечно дворецкие подрабатывают на стороне. Интересно, сколько ему заплатили?

– Не знаю, – ответил Грант. – Но сдается мне, он бы на это не пошел, если бы остался на службе у прежнего хозяина. Англичане у меня, конечно, под большим сомнением, но лорд Минстерли был прирожденным джентльменом и пользовался у слуг большим уважением. Не то что миссис Хаддингтон у своих. В комнате дворецкого стоит телефон. Можете быть спокойны, он сообщил о случившемся еще до нашего приезда.

– Не знаю, с чего вы взяли, что это меня успокоит, ну да ладно. Одно ясно: не успеем мы и глазом моргнуть, как нас начнут изводить криминальные репортеры.

Квартира Сэтона-Кэрью располагалась на четвертом этаже многоквартирного дома. Полицейские поднялись туда на лифте. Дверь им открыл гибкий слуга, не напуганный их появлением, но все-таки нервничавший. По его словам, ему уже сообщили о смерти хозяина. Он поспешно пригласил посетителей в гостиную.

Квартира была невелика: две спальни, столовая, гостиная и так называемые нежилые помещения. Обстановка была дорогой, но невыразительной, в глаза бросались разве что зеркальные панели в спальне и маленький уютный холл. Неплохи были также многочисленные глубокие кресла, накрытые воловьими шкурами и заваленные бархатными подушечками, зеркальный обеденный стол, застекленный шкаф, набитый книгами в дорогих переплетах телячьей кожи, купленными, судя по нетронутому виду, «для мебели». Запоминались огромная радиола и несколько картин в экзотическом вкусе. Скорее об отсутствии вкуса свидетельствовали стандартная бронзовая лампа в виде обнаженной женщины, алебастровая пепельница, водруженная на серебряный аэроплан, бар с подсветкой и с внушительной батареей бутылок и набором бокалов всех калибров, все до одного с гравировкой на эротические сюжеты.

– В таких декорациях в голове возникают странные мысли, – пробормотал Хемингуэй.

Беглый осмотр квартиры не дал подсказок о профессии Сэтона-Кэрью: все здесь было безлико. Персональная бухгалтерия из верхнего ящика письменного стола ничего не сообщила об источниках очевидного богатства хозяина. Его вложения были немногочисленными и банальными, расходы он почти не учитывал, пренебрежительно обзывая «мелочью».

– Тут ничем не разживешься, – заключил Хемингуэй с циничной усмешкой. – Наверное, он обманывал налоговое ведомство – тоже мне, новость! Это место ничего нам не расскажет, Сэнди.

Инспектор, оскорбленно разглядывавший картины на стенах спальни Сэтона-Кэрью и явно впечатленный его ванной, сурово возразил, что он, наоборот, немало здесь почерпнул.

– Предрассудки! – отмахнулся Хемингуэй. – Ваша беда в узости взгляда. Замечали, что у всех гомосексуалистов одинаковые слуги? Их можно раскусить с первого взгляда. Очень рассчитываю на успех сердечной беседы!

Но вскоре выяснилось, что хозяин не откровенничал с Фрэнсисом Кейстером. Тот, взволнованно приглаживая свои густые кудрявые волосы, рассказал, что служит у Сэтона-Кэрью полтора года и не может пожаловаться на условия, поскольку хозяин, будучи джентльменом, часто обедал и ужинал вне дома. Занимался ли его хозяин бизнесом, слуга не знал. Он скорее назвал бы его праздным джентльменом. О гостях Сэтона-Кэрью он не мог сказать ничего определенного, разве что их бывало немного. Правда, припомнил Баттеруика и с воспитанным покашливанием заметил, что тот все принимал близко к сердцу и порой закатывал истерики, особенно если заставал у Сэтона-Кэрью другого молодого джентльмена и даже леди.

– Мистер Сэтон-Кэрью часто принимал дам? – осведомился Хемингуэй.

– Дамами их называть не приходится, – стыдливо ответил Кейстер. – Зато, – добавил он, явно гордясь хозяином, – его принимали во многих хороших домах.

– У него имелись родственники?

Никаких родственников Кейстер никогда не видел, имени адвоката Сэтона-Кэрью назвать старшему инспектору не смог. Обыск стола в гостиной почти не дал результата: у Сэтона-Кэрью была, похоже, привычка уничтожать свою корреспонденцию, адресной книги у него тоже не оказалось. Зато из чековой книжки Хемингуэй переписал название и адрес банка.

Отправив инспектора Гранта к управляющему филиала, которым пользовался Сэтон-Кэрью, Хемингуэй позвонил в контору доктора Джонсона, Тимоти Харту. Тот не был занят в это утро в суде и сказал, что с радостью примет старого знакомого, однако оговорился, что делит небольшой кабинет с другим многообещающим адвокатом и предпочел бы встречу у себя дома, в «Пейпер билдинг». Туда старший инспектор и направился.

В жилище Тимоти его впустил мужчина средних лет, типичный ветеран войны. Он пригласил гостя в удобную комнату с окнами в сад, с запахом табака и кожи, всю в книжных полках. Полки были уставлены устрашающими томами судебных решений и прочей юридической литературой, частью приобретенной из вторых-третьих рук и довольно ветхой. Почти весь пол был покрыт старым персидским ковром, у окна высился широкий двухтумбовый стол. За этим столом сидел в черном пиджаке и полосатых брюках, как того требовала его профессия, сам молодой Харт, куривший трубку и рассматривавший бумаги в дешевой папке. При появлении Хемингуэя он отложил бумаги и встал:

– Входите, старший инспектор! Добро пожаловать в мое скромное жилище! Сбросьте с кресла все лишнее и садитесь! Не обращайте внимания на беспорядок: так мне больше нравится.

– Должен сказать, сэр, что мне это тоже нравится больше, чем последние апартаменты джентльмена, в которых я побывал, – произнес Хемингуэй, пожимая ему руку.

– Чьи это апартаменты, позвольте узнать?

– Сэтона-Кэрью.

– Надо же! – удивился Тимоти. – Я предполагал, что он устроился со вкусом.

– Так и есть. – Прежде чем сесть, Хемингуэй убрал с сиденья глубокого кресла «Таймс», роман в бумажной обложке, коробок спичек, две пачки бумаг, перехваченные красной резинкой, и черного кота. – Инспектору Гранту там не понравилось. Что поделать, он шотландец! Лично я гляжу на вещи либеральнее. Нет, благодарю вас, сэр, я, если не возражаете, закурю свою трубку. Захотелось, знаете ли, поболтать с вами о былых временах.

– Ваше право. Выкладывайте, с чем пожаловали? Кто я – главный подозреваемый или справочное бюро?

– Вы всегда были хитрее целой стаи обезьян, сэр, не так ли? Как бы это рано или поздно не навлекло на вас неприятности. Мне действительно нужна кое-какая информация. А еще любопытно, чему вы посвятили время после нашей с вами последней встречи.

– Школе, войне, Кембриджу, адвокатской практике, – лаконично ответил Тимоти.

– Рад, что вы закончили войну живым и невредимым. Где воевали?

– Проще перечислить, где я не воевал.

– Звучит впечатляюще! Не рассказывайте, что не служили в отряде коммандос – все равно не поверю!

– С этим покончено! – со смехом заверил Тимоти.

– Но все равно, если бы из спины Сэтона-Кэрью торчал устрашающего вида нож, я бы не задумываясь арестовал вас.

– Значит, я вас перехитрил? Пиво, виски?

– Стакан пива, спасибо, сэр. А теперь шутки в сторону. При желании вы могли бы оказать мне помощь в расследовании. Честно признаюсь, я в растерянности. Крайне непривычная обстановка. Мне бы взглянуть вашими глазами, так сказать, на действующих лиц. Ваше здоровье, сэр!

Тимоти поднял бокал, после чего устроился в кресле по другую сторону от камина.

– Не обещаю, что отвечу. Что именно вы хотите узнать?

– Что за человек был этот Сэтон-Кэрью, чем зарабатывал на жизнь?

– Хотел бы я сам это знать! – воскликнул Тимоти. – Сколько раз я задавался тем же вопросом. Думал, люди этой породы давно перевелись. Ума не приложу, как в наши нелегкие времена можно жить праздным джентльменом, без видимых средств к существованию. Обитать в привилегированном месте, хорошо одеваться, разъезжать в мощном автомобиле, посещать скачки, премьеры опер и балетов, быть принятым в аристократических домах! Женщины чаще всего были от него без ума, мужчин он обычно раздражал. К ним, – оговорился Тимоти, – мы не станем причислять тех, кого вежливости ради назовем «мальчиками». О мертвых либо хорошо, либо ничего. Мелхиседек!

Запрыгнувший ему на колени кот выгнул спину под ласкающей ладонью, дважды развернулся и, громко урча, уселся на свой хвост.

– Вы назвали бы его джентльменом, сэр?

– Скорее невежей высокого класса. Знаю, что вы имеете в виду, и ответ утвердительный. Неизвестно, какая альма-матер имела честь его взрастить, но если Сэтон-Кэрью не обладал редчайшей способностью все схватывать с пол-оборота, то это было одно из достойных учебных заведений. Ни разу не слышал, чтобы он упомянул каких-нибудь родственников, и сам никогда не встречал других носителей его фамилии. Казалось бы, человек с такой громкой двойной фамилией должен иметь по всей стране уйму кузенов! Так нет же! Но будем к нему справедливы, в этой фамилии не было военной приставки. Мне всегда недоставало в нем именно ее. Что еще вам рассказать? Или я уже достаточно наклеветал?

– По-моему, вы его недолюбливали, – заметил Хемингуэй, подмигнув.

– Полагаю, человек вашего ремесла должен обладать развитым инстинктом, – промолвил Тимоти. – Верно, недолюбливал. Вообще говоря, я симпатизирую его убийце, хотя не скажу, что одобряю удушение людей, пришедших поиграть в бридж. Это как-то нарушает гладкое течение мирного вечера.

– Если не возражаете, сэр, я назову вас хладнокровным молодым дьяволом! – заявил Хемингуэй. – Если возражаете, то я, конечно, возьму свои слова обратно, но в голове у меня они останутся. Следующий мой вопрос – деликатный. Кто такая миссис Хаддингтон?

– Здесь мне, как и вам, старший инспектор, остается лишь гадать. Вдова со средствами, пролезшая в свет полтора года назад. По словам моей матери, раньше свет о ней ничего не знал. Утверждает, будто долго жила за границей. Очевидная причина ее проникновения в свет – красавица дочь. Как у нее это вышло, одному богу известно. Ее не назовешь привлекательной особой, правда?

– Может, ей помогли деньги?

– В немалой степени. Но деньги не сделали бы миссис Хаддингтон вхожей в те дома, где я ее видел. Говорят, ее поддержала леди Нест Паултон. Они вроде близкие подруги – вот вам еще один повод для удивления. Не сказать, чтобы леди Нест была такой уж разборчивой, но обычно она покровительствует знаменитостям или очень забавным персонажам, а вовсе не сомнительным и тусклым вдовам с красивыми дочерьми. Деньги ее не заинтересовали бы – у мужа их куры не клюют. Желания поддерживать дебютанток она тоже не проявляет. Но весной представила Синтию Хаддингтон в свете и устроила для нее бал.

– Расскажите мне побольше об этих Паултонах, сэр. Начнем с леди Нест. Не та ли это леди Нест Эллербэк, чьи девичьи фотографии красовались во всех газетах?

– Она самая, дочь Грейстоука. В двадцатых годах она вела бурную жизнь. Эдакая Невинная Венера! Неплохо сохранилась, хотя возрастом годится мне в матери. Неугомонная, настоящая афинянка – постоянно в поисках новизны. Паултон – крупный бизнесмен. Его я почти не знаю. С виду спокойный, невзрачный. На приемах своей жены бывает редко. Не хочу сказать ничего дурного, просто деловой человек, постоянно летает в Штаты, на континент, еще куда-то.

– Сэтон-Кэрью был другом леди Нест?

– Да, ну и что с того? На приемах он был нарасхват, хозяйки в нем души не чаяли.

– Вы не преувеличиваете, сэр?

– Нет! Если вам кто-нибудь скажет, что она называла его «дорогой Дэн» или «милый Дэн», не обращайте внимания: меня она называет «Тимоти, мой барашек», и в этом нет ни малейшей провокации. Такая у нее манера. Что-нибудь еще?

– А доктор Уэструтер? – произнес Хемингуэй.

– Столп Харли-стрит. Из тех докторов, которые называют пациенток «миледи» и прописывают им прием бокала шампанского и бутерброда с икрой ежедневно в одиннадцать утра.

– Откуда вам известно? – удивился Хемингуэй. – Только не говорите, что от леди Харт, потому что ее я отлично помню, и если она зачастила к модным докторам, то все, что я могу сказать по этому поводу, – за тринадцать лет она сильно изменилась.

– Она совершенно ни при чем! Источник иной – из старой гвардии, и не с приема миссис Хаддингтон! Можете представить Уэструтера в роли главного подозреваемого? Сногсшибательная версия!

– Нет, не могу, хотя, согласно показаниям, он отправился в гостиную из библиотеки, чтобы объяснить задержку в игре.

– И по пути задержался, чтобы задушить Сэтона-Кэрью? Зачем?

– Он говорит, что прежде ни разу с ним не встречался.

– Какая стремительность! Управиться за долю секунды! А как насчет сэра Родди? Это ведь он обнаружил тело. Вот вам и ниточка!

– Когда вы путались у меня под ногами в деле Кейна, сэр, – резко произнес Хемингуэй, – вы, может, и сводили меня с ума, но тогда, по крайней мере, относились к происходящему серьезно, а не как к фарсу! Я не говорю, что от вас не было проку, потому что он был, но вижу, что мне пора уходить!

– Не надо! – взмолился Тимоти, насмешливо вытаращив голубые глаза. – Вы из-за звонка в дверь? Нет, сидите! Я велел Кемпси говорить, что меня нет. Все равно в это время могут наведываться одни коммивояжеры. А вообще-то я нарасхват!

Но он ошибся. Раздались неуверенные шаги, и в комнату вошел, прихрамывая, Джеймс Кейн.

– Здравствуй, Джим! – воскликнул Тимоти, поднимаясь с кресла, к неудовольствию кота Мелхиседека. – Какое блестящее общество! Перед тобой твой старый друг сержант Хемингуэй, рядящийся ныне в личину старшего инспектора.

– Ты был на этом приеме? – вскричал Джеймс Кейн, швыряя на стол ту самую газету, что утром привлекла внимание старшего инспектора. – Какой же ты негодник, Тимоти! Ты сам достоин удушения! Ради бога, Хемингуэй, заприте его в камеру на Кэнон-роу и не выпускайте! Как поживаете? Не скажу, учитывая обстоятельства, что рад встрече с вами здесь, но все равно приятно видеть, что вы не постарели даже на день! Значит, мой чертов брат оказался одним из подозреваемых?

– Увы, сэр, вынужден признать, что так оно и есть, – ответил Хемингуэй, пожимая ему руку.

Глава 10

– Не станешь же ты утверждать, что все это уже попало в газеты? – недоверчиво промолвил Тимоти.

– Многое, – подтвердил Джеймс Кейн. – Ты не упомянут, но держу пари, мама догадается, что ты там находился.

Тимоти, взявший газету и с интересом читавший роковой абзац, усмехнулся:

– Мама не читает такого мусора! Если бы не твой предосудительный литературный вкус…

– Большое спасибо! Между прочим, это любимая газетенка нашей Нэнни! Умеет же она меня огорчить! «Смотрите, папочка, разве это не друзья дяди Тимоти? Я подумала, вам будет любопытно узнать, что про них написано». Еще как любопытно! Выкладывай худшее! И – кто такой Сэтон-Кэрью? Ты действительно во всем этом замешан?

– А как же! У меня нет алиби, этот тип мне не нравился, а тут еще серж… я хотел сказать, старший инспектор обзывает меня хладнокровным дьяволом! Так что перестань воображать, будто единственный в семье, кого можно заподозрить в жестоком убийстве, – ты! До чего мы докатились! Если что-то не позволяет нашему старому другу арестовать меня здесь и сейчас, то лишь непреложный факт, что проволокой для вешания картин я пользуюсь несравненно хуже, чем ножом. Кстати, это чудесное оружие наверняка найдется где-нибудь неподалеку. – Он огляделся. – Не скажу, что всегда держу его под рукой, но…

– Уверен, что не прямо под рукой, сэр, – заметил Хемингуэй и повернулся к Джеймсу Кейну: – С радостью остался бы и поболтал с вами, сэр, но не могу. К тому же вы пришли поговорить с мистером Хартом, так что я ухожу. Он не очень изменился: постоянно вспоминаю сигнализацию, которую он тогда установил перед вашей дверью!

– Негодный молокосос! – воскликнул Кейн, улыбаясь.

Тимоти проводил старшего инспектора до двери. Вернувшись, он застал единоутробного брата за набиванием трубки.

– Какими судьбами в Лондоне, Джим? – осведомился он.

– По делам. А теперь еще и это! – Кейн указал на газету. – Ты действительно в этом замешан, Тимоти?

– Вряд ли. Хотя я там находился.

Кейн с кряхтением чиркнул спичкой.

– Я полагал, что в нашей семье уже достаточно убийц.

– Нельзя с тобой не согласиться. Но этот не обязательно наш, семейный.

Приминая большим пальцем тлеющий табак в трубке, Кейн хитро покосился на младшего брата:

– У тебя к этому не просто праздный интерес, правда?

– Да, – смело ответил Тимоти. – Совсем не праздный. Девушка, на которой я намерен жениться, принадлежит, как и я, к числу тех, кто мог совершить преступление.

Джеймс Кейн продолжил возиться с трубкой. Наконец из нее показался дымок.

– Значит, все серьезно? Я слышал кое-что от матери.

– Это она подсказала тебе, что твой долг меня образумить? – Тимоти открыл еще одну бутылку пива. – Боюсь, Бьюла ей не приглянулась.

Джеймс взял у него полный стакан и поставил перед собой на каминную полку.

– Нет. Но не воображай, будто я готов безропотно проглотить все, что слышу от матери, ведь я знаю ее гораздо лучше, чем ты. Тем не менее ответь, ты уверен, что сам не совершаешь ошибку, старина?

После этих простых слов продолжать разговор было трудно, но Джейм все-таки постарался:

– Извини за глупый вопрос. Просто хотелось тебя предостеречь: не совершай поступки, о которых будешь жалеть всю жизнь!

– Ладно, не буду.

Кейн выпил пиво и предложил:

– Давай начистоту, Тимоти: только не мезальянс! Видит бог, я далек от вмешательства в твои дела, но, даже допуская, что мама сильно преувеличивает, вынужден признать, что этот брак не для тебя! Не боюсь показаться невежливым, главное, чтобы ты хорошенько подумал и не торопился. На кону не только твое будущее: не забывай о матери, да и об отце тоже!

– Вряд ли отец будет сильно обеспокоен, – заметил Тимоти. – Ему безразлично. Собственно, я всегда считал, что ты ему гораздо интереснее, чем я. Да, мама разочарована. Сначала ты женишься на компаньонке своей двоюродной бабки, потом я – на секретаре миссис Хаддингтон…

– При чем тут это? – возмутился Кейн. – Ну и что, что Пэт была компаньонкой тети Эмили? Она из хорошей семьи, у нее полно родни, и все, если хочешь знать, – люди достойного происхождения!

– Вот здесь я тебя переигрываю!

– Послушай, Тимоти…

– Нет, это ты послушай, Джим! Я очень люблю тебя, твою благородную супругу, ваших несносных отпрысков и то люблю! Ты – парень что надо, и я оплакиваю твою утраченную ногу, но…

– Иди к черту! – прорычал Джим.

– Буквально с языка снял, братец! Еще пива?

– Проваливай!

Тимоти наполнил стаканы.

– Неужели ты принимаешь меня за болвана, которого ничего не стоит переубедить, Джим? Я серьезно спрашиваю.

– Ты далеко не болван. Ты и раньше был крепким орешком, а теперь тем более.

– Да, я держусь. Но учти, если мама внушила тебе, что я влюбился в гибрид кинозвезды и авантюристки, то это неправда! Мне никак не удается добиться от суженой окончательного согласия. Да, я восхищен ее внешностью, но отдаю себе отчет, что на любом конкурсе красоты у нее не было бы никаких шансов.

– Вот оно что… – уныло протянул Джим. Он опустился в кресло и потянулся к Мелхиседеку, чтобы почесать его за ухом.

– Не сомневался, что ты поймешь. Ты сам отдал должное красоткам, пока не увлекся Пэт, которая по части внешности не выдержала бы сравнения ни с одной из них. Что ж, если тебе надоело изображать старшего брата, то можем продолжить. Если нет, лучше поговорим о погоде.

– Согласен, – буркнул Джим. – Продолжим.

– Рассказывать, собственно, почти нечего, – промолвил Тимоти. – В одном могу тебя успокоить. У нее плохие манеры, но она, несомненно, леди. Нет, черт, даже не так: женщина с хорошим образованием и воспитанием. О ее происхождении мне известно немного: мать – итальянка, отец – английский художник. Никогда о нем не слышал, он определенно оставил дочь без наследства, из чего заключаю, что художником он был неважным и бедным. Но при жизни обеспечивал жене и дочери более-менее достойную жизнь, что свидетельствует о кое-каких средствах – возможно, семейных, переставших поступать после его смерти. Когда умерла мать, Бьюла поселилась у дяди и тети по отцовской линии. По какой-то таинственной причине она с ними порвала и с тех пор зарабатывает на жизнь самостоятельно.

– Бьюла не объяснила тебе этот разрыв?

– Нет. – Тимоти пнул ногой дрова в камине и уставился на взметнувшееся вверх пламя. Потом он снова перевел взгляд на брата. – Я с тобой предельно откровенен, Джим.

– Отлично. Продолжай.

– Я бы предпочел замолчать, но представляю, чего тебе наговорила мать, поэтому лучше открыть истинную картину. В какой-то момент Бьюла перенесла потрясение. Не знаю, что это было, но с тех пор она замкнулась в себе. Она ужасно боится чего-то и прячет свой страх под внешней воинственностью. Похоже, маме от нее досталось. Она сказала тебе, что Бьюла – авантюристка?

– Не помню, что именно она сказала…

– Мы оба знаем маму! Если Бьюла покушается на мои деньги и будущий титул, то она добивается своих целей противоестественными способами! Отлично знает, что стоит ей дать согласие – и я уже завтра на ней женюсь. Однако Бьюла постоянно отвечает мне отказом.

– Почему?

Тимоти пожал плечами:

– Новый подход к авантюризму?

– Нет, она не авантюристка. Я ее такой и не считал: для авантюристки ты не такая уж лакомая добыча. Но вот что я думаю, Тимоти, хотя знаю, это тебе не понравится: похоже, Бьюла не та девушка, которую любящие близкие хотели бы видеть твоей женой.

– Мои любящие близкие…

– Знаю-знаю, все мы можем идти к чертям! Ты был откровенен со мной, и я отвечу тебе тем же. Эти строго дозированные сведения о происхождении мне не нравятся. Не хочу нести чушь об истинной любви и полном доверии, но настоятельно советую тебе не вступать в брак с особой, скрывающей свое прошлое и семью!

Тимоти помолчал и резко произнес:

– Хочу познакомить тебя с ней. Ты сегодня уедешь из Лондона или нет?

– Я остановился в клубе. Неужели я способен ринуться домой, когда ты оказался в щекотливой ситуации? – Это было сказано с нежной улыбкой.

– Ну и дурак! – отрезал Тимоти. – Какой от тебя толк?

– Могу, например, побывать в Беркшире и отговорить мать мчаться первым же поездом в Лондон!

– Беру назад все пренебрежительные эпитеты, которыми когда-либо тебя награждал! – вскричал Тимоти. – Ты – олицетворение силы, Джим!

– Брось! – отмахнулся неблагодарный брат. – Ты сказал, что твоя Бьюла тоже втянута в историю с убийством. Ты серьезно?

– Она знала Сэтона-Кэрью, терпеть его не могла, имела возможность убить его. Ну как, серьезно? Она под подозрением вместе с еще несколькими людьми, включая меня.

– Могла она это совершить? Я не спрашиваю, сделала ли. Допустим, не сделала. Но в женских ли это силах?

– Вполне, – ответил Тимоти. – Я знаю один-два верных способа отправить человека на тот свет, но перед этим они бледнеют. Я видел труп и понимаю, как все было сделано. Сила не понадобилась. Подними руку, я тебе покажу. Нужен носовой платок и вот эта линейка, больше ничего.

Он обмотал запястье Джима платком, продел под него линейку и дважды повернул ее.

– Больно! – вскрикнул Джим.

Тимоти вынул линейку из-под платка:

– Извини. Нужны считаные секунды, когда вместо руки – шея, согласен? Применили проволоку для вешания картин, купленную в тот же день Бьюлой по заданию миссис Хаддингтон и оставленную на полке в туалете. Все это не составляет тайны – полагаю, наш старый друг того же мнения. А как иначе, при такой умной физиономии?

– Хемингуэй? Он подозревает твою девушку?

– Старший инспектор явился сюда за сведениями о действующих лицах. Показательно, что про Бьюлу он меня не спрашивал – вероятно, догадался, что я заинтересованное лицо, или ему помешал твой приход. Если Бьюла в разговоре с ним талантливо изображала, как она умеет, моллюска, то теперь он полон подозрений. Я хотел принять участие в ее допросе, чтобы не дать ей повести себя опрометчиво, но она не позволила. Не знаю, что там действительно произошло. Когда все закончилось, я отвез ее к ней домой, но по дороге она не была склонна общаться, а я не настаивал. Сегодня днем я собираюсь побывать на Чарлз-стрит и кое-что разведать. Потом, если получится, приглашу Бьюлу поужинать в какое-нибудь тихое местечко, например в «Арманд». Присоединяйся к нам, Джим! Часов в восемь, форма парадная. Сам я буду там в любом случае.

– Хорошо, – кивнул брат, неуклюже вставая из кресла. – У меня деловая встреча с одним человеком за ланчем в «Савойе», но вряд ли она затянется. Если успею, то побываю днем в Чамфриз, попотчую матушку снотворным и вернусь.

– Я тебя подвожу! – виновато простонал Тимоти.

– Да. Как всегда. Считай, что я в нокауте. Скажу матери, что сам полюбуюсь на Бьюлу, это даст вам отсрочку. Но она захочет узнать мое мнение о ней, так что будь добр, приведи ее сегодня вечером! Твой рассказ меня встревожил, но все равно она лучше той блондинки, если верить маминому описанию!

– Господи, мать и про Синтию Хаддингтон пронюхала? Невероятно! Невинный флирт – а она тут как тут! Синтии Хаддингтон я ни к чему, она охотится за крупной дичью.

Это легкомысленное утверждение вскоре было опровергнуто. Днем явившись на Чарлз-стрит, когда миссис Хаддингтон, по его расчетам, должна была отдыхать, Тимоти был препровожден дворецким Фримби в гостиную, где застал в кресле у камина Синтию. У ее ног валялись газеты, прекрасное лицо выражало неудовольствие. При виде Тимоти Синтия вскочила и со смутившей его непосредственностью бросилась ему на грудь.

– О, Тимоти, слава богу, что вы пришли! – И она расплакалась.

Молодой Харт побледнел. Бедняжке определенно требовалось утешение, к нему он и прибег.

– Ну, не надо так переживать! – воскликнул Тимоти. – Возьмите себя в руки, Синтия!

– Это было так ужасно! – всхлипнула она, ничуть не обидевшись на бесчувственность кавалера.

– Согласен. – Он разжал ее руки и снял со своей шеи. – Но вы все-таки не плачьте, а то носик покраснеет. Лучше сядем, и вы расскажете мне о событиях, случившихся после вчерашнего вечера.

– Никаких событий! – пожаловалась она. – Это-то и страшнее всего. Все вокруг пугает. А тут еще мама не пускает меня в гости к Мэг, заставляет носить мерзкое черное платье, в котором я сущая ведьма, вылитая тетя Вайолет, спасу от нее нет, да и пудреница куда-то задевалась. Делать совершенно нечего, а по радио сплошь хоралы и учебные программы для военных, лучше умереть! Ну и, конечно, я страшно расстроена из-за Дэна, но никто меня не понимает, всем безразлично! Он бы не возражал, чтобы я ходила в гости, не то что родственники! Маме следовало бы отпустить меня, дать проветриться!

После этой тирады Синтия потащила гостя за руку к дивану, заставила сесть и опять разрыдалась, теперь у него на плече. Было невозможно определить, которая из бед в обширном перечне, пересказываемом пополам со всхлипами, больше всего ее удручила. Тимоти и не пытался разобраться, вся его энергия уходила на утешение. Синтия смущала его тем, что повисла на его лацкане. Плечо пиджака оказалось под угрозой пропитаться ее дорогой пудрой, и Тимоти смирился с необходимостью срочно отправить вещь в чистку.

Синтия лепетала, что если придется ходить в черном до самых похорон, то матери следовало бы купить ей новую одежду, а не посылать за скучной мисс Спеннимур, чтобы та перешила для дочери два платья из материнского гардероба. Даже ненавистная тетка Вайолет согласна: глупо носить траур по чужому человеку. Вероятно, любимую пудреницу стянула подлая горничная матери. Тимоти обязан согласиться, что она, Синтия, излишне чувствительна и огорчается по любому пустяку. Тимоти не уточнил, относит ли она к этой последней категории ужасное убийство старого друга. Он заверил, что ее чувствительность ни у кого не вызывает ни малейшего сомнения.

– О, Тимоти, вы такой милый! – заявила Синтия. – Я вас люблю! Думала, что с ума сойду, но стоило вам войти – и я почувствовала себя совсем по-другому.

У Тимоти волосы встали дыбом. Внутренний голос подсказывал, что глупо верить этим безыскусным речам, но мужской инстинкт запрещал предаваться излишним рассуждениям. Никогда еще он не бывал настолько рад, когда момент нежности бесцеремонно прерывался. Идиллию нарушило появление миссис Хаддингтон и ее сестрицы. Пальчики Синтии держали его лацкан уже не так крепко, что позволило ему оглянуться на вошедших. Осталось лишь оторвать от себя плаксу и проворно встать с дивана.

Не вызывало сомнения, что обе немолодые дамы имели возможность наблюдать трогательную сцену и теперь взирали на Тимоти с одобрением. Миссис Хаддингтон, волочившая за собой черный шлейф, с улыбкой протянула ему руку и промолвила:

– Как мило, что вы здесь, дорогой Тимоти! Знаю, никто не повлиял бы на мою бедняжку дочь лучше вас. Девочка безутешна, Дэн был ей как родной дядя!

– Вовсе нет, мама! – возмутилась Синтия.

– Вздор! А если не был, то напрасно, – вмешалась мисс Пикхилл. – Вы мистер Харт? Много о вас слышала и очень рада с вами познакомиться! Боже, дитя мое, вытри лицо! Гадость с ресниц испачкала тебе щеки. Нет, что будет с современными девушками? Стыдись, Лили, зачем ты позволяешь ей портить облик, дарованный Всевышним?

– Вы ничего не понимаете! – огрызнулась Синтия.

– Потому что не хочу! – ответила тетушка, смягчая резкость тона снисходительностью, с которой она взирала на это очаровательное создание, сломленное горем. – Я понимаю одно: ты замешана в отвратительном скандале! Я всегда знала, что этим закончится. Сейчас речь не о моих чувствах, хотя кровь не водица: я сообщила Брусли, что не смогу присутствовать на сегодняшнем собрании, и бросилась в Лондон. Мой бедный отец! Наверное, он переворачивается в гробу!

– Лорд Гизборо! – провозгласил из дверей Фримби, уподобившись Провидению.

– Ланс! – взвизгнула Синтия и, к облегчению Тимоти, метнулась на шею вновь прибывшему. – Вы – ангел!

– Синтия, дорогая! – предостерегла дочь миссис Хаддингтон.

Мисс Пикхилл схватила пенсне, прикрепленное длинной золотой цепочкой к специальной пуговке на ее впалой груди, и водрузила его себе на переносицу.

– Он! – неодобрительно изрекла она. – Тот самый молодой человек, о котором я наслышана? Ну-ну…

Ее тон свидетельствовал, что его светлости не следует рассчитывать на сочувствие. Но самолюбие Гизборо от этого не пострадало: он был так очарован и опьянен столь лестным для него поведением прекраснейшей девушки Лондона, что почти не заметил мисс Пикхилл. То, как стремительно исчез траур Синтии, ничуть не поколебало его восхищения. Считая по никому не ведомой причине, что в России траур отправлен в утиль вместе с другими бессмысленными условностями побежденной буржуазии, он выступил с пламенной речью. Ее суть сводилась к тому, что самым правильным для Синтии способом почтить память старого друга, которого постигла столь ужасная судьба, было бы немедленно нырнуть в омут разнузданных увеселений, предлагаемых Лондоном, – предпочтительно в его обществе.

– Молодой человек, – не вытерпела мисс Пикхилл, – вы несете вздор! Одно дело – избыточно горевать, и совсем другое – скакать по Лондону еще до того, как беднягу предадут земле!

Оригинальные воззрения каким-то образом сочетались у лорда Гизборо со впитанным с молоком матери почтением к буржуазным условностям. Поколебавшись, он уточнил:

– Приглашаю вас на спокойный ужин со мной и Трикси. Мы втроем, больше никого.

– Нет, милый Ланс, только не это! – воскликнула Синтия. – В Трикси я, конечно, души не чаю, но уж слишком она тусклая и вялая. Не хватало, чтобы она стала мне внушать, что мне понравилось бы жить в России, где непонятные люди обращались бы ко мне «товарищ» и где я все делала бы из-под палки и имела бы не больше денег, чем остальные. Мне это совершенно ни к чему, особенно сегодня!

– Ничего подобного! – оскорбился Гизборо. – У вас извращенное представление о коммунистическом государстве, вами владеют предрассудки и предубеждения…

– Не понимаю, почему ваши представления должны быть предпочтительнее моих! – возразила Синтия. – Вы же там не были, откуда вам знать? И вообще, это же смертная тоска – беспрерывно болтать о замшелой загранице, которая, наверное, в подметки не годится Англии!

– Это Англия не годится ей в подметки, – отозвался уязвленный Гизборо.

– А вот и нет! Пусть русские живут как хотят, но это же уму непостижимо, когда такие люди, как вы с Трикси, строите восторженные гримасы, стоит кому-нибудь обмолвиться о России, будто она – ваша религия! Будьте осторожны, вас того и гляди примут за русских. Какое падение, Ланс!

Глаза его светлости вспыхнули, он побелел. Было ясно, что при всем ослеплении Синтией он не станет безропотно проглатывать богохульство. Прежде чем с его дрожащих губ слетели подобающие серьезности случая слова, Тимоти поспешил откланяться. Миссис Хаддингтон не пожалела для него самой ослепительной улыбки, подчеркнув этим, что хорошо понимает его нежелание долго оставаться в обществе лорда Гизборо. Задержав руку Тимоти в своих ладонях, она промолвила:

– Учтите, вы здесь всегда желанный гость. Жду вас через день-два на неформальную встречу в узком кругу!

Он ограничился ничего не значащими фразами вежливости, избежав определенного ответа, попросил миссис Хаддингтон не вызывать звонком дворецкого и не провожать его вниз, после чего удрал, чувствуя себя оленем, чудом увернувшимся от наседающих гончих.

Сбегая вниз, Тимоти соображал, где искать Бьюлу. Стук пишущей машинки привел его в библиотеку. Войдя и бесшумно затворив за собой дверь, он радостно произнес:

– Привет, милая! Как ты сегодня?

– Тимоти! – воскликнула она. – Что ты здесь делаешь? Миссис Хаддингтон знает?

– Что я у тебя – нет. Надеюсь, она не крадется за мной по пятам. – Он наклонился и чмокнул Бьюлу в макушку. – Прекрасно выглядишь! Что делаешь?

– Сочиняю грубое письмо в шляпную мастерскую.

– То есть развлекаешься. Послушай, мое сердечко, ты надолго занята? Может, поужинаешь со мной?

– Вряд ли, хотя… Нет, лучше не надо!

– Я противоположного мнения!

Она неуверенно улыбнулась:

– Не напирай! Я не знаю, как быть, Тимоти!

– Не волнуйся, любимая, мы все обсудим в «Арманд». Лучше бы ты, конечно, не тянула с согласием выйти за меня замуж, это спасло бы меня от Хаддингтонов. Только что это адское отродье залило мне слезами весь пиджак, а старая карга-мамаша смущала меня неподобающим намеками. Дался же я им! В восемь часов – тебя устраивает?

Бьюла молча уставилась на клавиши машинки. Тимоти провел пальцем по ее затылку.

– Договорились?

Неожиданно она обернулась и обвила ему шею руками.

– Решено! – крикнула Бьюла. – Да, мне все равно! Я выйду за тебя!

Наградой ей стали удушающие объятия.

– Отлично! – сказал Тимоти. – Тогда – шампанского! Ничего, Джим не отвертится. Знаешь, мой брат сейчас в Лондоне и хочет с тобой познакомиться. Я позвал его в «Арманд».

Она высвободилась из его объятий.

– Наверное, он приехал отговорить тебя жениться на мне?

– Вовсе нет, дитя мое, успокойся! Он хороший парень, главное, будь с ним вежлива, и он благословит наш брак. А теперь мне лучше исчезнуть, а то меня застанут тут и обвинят в заигрываниях с тобой. Полиция больше не наведывалась?

– Пока нет.

– В случае чего будь повежливее и с Хемингуэем. Он тоже хороший парень и, главное, совсем не дурак, – предупредил Тимоти.

Через несколько часов ему в контору позвонил Джеймс Кейн:

– Тимоти, я уже вернулся. Все прошло в целом неплохо.

– Слава богу! Как они?

– Мать в порядке, у твоего отца опять приступ бронхита. Ты познакомишь меня с Бьюлой?

– Да, причем уже как со своей невестой.

– Неужели? Не зря я предупреждал мать, что все к этому идет.

– Что ты ей наговорил?

– Практически то же самое, что ты мне.

– Что?!

– Все хорошо, разве ты ее не знаешь? Достаточно только показать ей человека, нуждающегося в защите. Я не утверждаю, что она – сторонница этого брака, но готова подождать моего суждения о Бьюле. Более того, мать сказала, что если суждение окажется благоприятным, то она с радостью пригласит Бьюлу в Чамфриз на уик-энд, чтобы самой с ней познакомиться.

– Чудесно, Джим! Ты не представляешь, как я тебе благодарен! Сегодня шампанское за мной!

Благодаря, главным образом, приятным манерам Джеймса Кейна, а также поведению его младшего брата ужин прошел более-менее успешно. Бьюла стеснялась, говорила мало, зато прекрасно выглядела и, держа Джима на расстоянии, все же не проявляла враждебности. Он наблюдал за ней исподтишка и присудил ей весомые очки. Сам он питал пристрастие к блондинкам, но был готов отдать Бьюле должное. Ему понравились ее разлетающиеся ото лба волосы, изящные руки, трогательный затылок. Сначала его насторожил ее натянутый вид, но стоило ей улыбнуться – и вся она преобразилась. Кейн решил, что Тимоти покорила именно ее улыбка. Бьюла улыбалась редко, но уж когда это случалось, глаза переставали смотреть сумрачно и она делалась на несколько лет моложе. Голос имел приятный тембр, она не проглатывала гласные, но и не бубнила в нос, что, увы, пользовалось популярностью среди ее сверстниц. Чего ей не хватало, так это светскости и утонченного очарования, она не старалась придать беседе легкость, на обращенные к ней вопросы порой отвечала отрывисто. Раньше Кейн не мог представить, что его бойкого брата привлечет такая девушка, и на протяжении ужина он вновь и вновь задавался вопросом, что побудило Тимоти отдать сердце этой холодноватой и даже грубоватой особе. Но, увидев, как они с Тимоти смотрят друг на друга, он был сражен. Со значением этого пылающего взора нельзя было ошибиться: Бьюла по уши влюблена в Тимоти.

Когда подали кофе и ликер, Тимоти разглядел за дальним столиком своих знакомых, те поприветствовали его, и он отправился к ним перекинуться словечком. Бьюла решительно посмотрела Джиму в лицо и сказала:

– Простите, я не мастерица светской беседы. Наверное, вы не хотите, чтобы я выходила за него замуж?

Откровенный вопрос застал Джима врасплох. Собравшись с мыслями, он проговорил:

– Как на это ответить, скажите на милость?

– Ответ засчитан. Я не понравилась вашей матери.

– Если вы и ее огорошили подобным вопросом, то этому не следует удивляться.

– Я и не удивилась. Я ее не осуждаю. И вас тоже. Но я все равно стану его женой. Сначала отказывалась. Наверное, вы принимаете меня за дерзкую и расчетливую хищницу, но я действительно пыталась отговорить Тимоти. Не вышло! Жаль, что я не могу похвастаться выдающейся родней. Мать у меня простого происхождения, мои итальянские родичи вам вряд ли приглянулись бы. Семья отца считала его брак мезальянсом, и я вынуждена с ними согласиться. Семья решила, что он опозорил их звучное имя, и облегченно перевела дух, когда он переехал в Италию. Я прожила у людей из этой семьи полтора года и поняла, что лучше умереть от голода, чем провести с ними хотя бы один лишний день. Полагаю, наша неприязнь взаимна, и я больше не намерена с ними видеться. Теперь вы все знаете.

– Похоже, вам изрядно досталось, – осторожно прокомментировал Джим.

От взгляда Бьюлы ему сделалось не по себе.

– Да уж, – подтвердила она, – изрядно. Но теперь жизнь дарит шанс, которого мне недоставало. И я не собираюсь отказываться от него. Если придется побороться за это замужество, то я буду бороться! Я считаю, что должна предупредить вас об этом.

– Со мной вам бороться необязательно: я не опекун Тимоти. Собственно, вам вообще ни с кем не придется бороться. Возможно, моей матери и не по душе этот брак, но если вы с Тимоти действительно друг друга любите, то она не станет вам мешать. С этой стороны вам нечего бояться.

– Я и не боюсь! – быстро ответила она.

– Правда? Как насчет небольшого совета?

– Что за совет?

– Если Тимоти надо узнать о вас или о вашей семье что-то еще, то скажите ему правду прямо сейчас! Не ждите, чтобы он выяснил все уже после свадьбы. Во-первых, так лучше, а во‑вторых, шкаф со скелетами в доме не способствует счастью. Простите, если я вас обидел, но я люблю Тимоти и не хочу, чтобы ему причинили боль. Он вам полностью доверяет, а вот вы ему – нет. Я рублю с плеча, но вы сами этого захотели.

Бьюла вспыхнула, губы у нее задрожали.

– Не могу объяснить, но… Порой мне кажется, будто существует причина, по которой ему не следовало бы жениться на мне.

Кейн нахмурился:

– Честно говоря, я не очень-то вас понимаю. Подобная причина действительно существует?

– Нет! Только никто этому не поверит. Никто!

– Звучит мрачновато. Поверит ли Тимоти?

– Нет-нет, он не сможет!

– В таком случае вам лучше не выходить за него замуж, – спокойно заметил Кейн.

Глава 11

Пока молодой Харт вынашивал матримониальные планы, а заинтересованные лица тревожно размышляли, почему старший инспектор не проявляет к ним внимания, Хемингуэй не сидел без дела. После возвращения инспектора Гранта из банка Сэтона-Кэрью с пустыми руками они вдвоем отправились в особняк Годфри Паултона на Белгрейв-сквер. Величественный дворецкий, глядевший на них с терпеливой неприязнью, незадолго до обеда пригласил их в приемную в глубине дома и оставил там скучать, а сам отправился за распоряжениями к хозяйке. Когда он снова появился, Хемингуэй испугался, что у бедняги внезапный приступ тошноты.

– Ее светлость примет вас, – сообщил дворецкий, преодолев овладевшие им чувства ровно настолько, чтобы выдавить эти полные презрения слова. – Будьте так любезны следовать за мной.

– Вы ему это спустите? – обиженно пробормотал инспектор.

– Все в порядке, – примирительно произнес Хемингуэй. – Привыкайте! В лучшие дома просто так не попадешь: полицию здесь не жалуют. Вы потише, иначе у бедняги случится апоплексический удар.

Дворецкий раздувал грудь, но его физиономия оставалась деревяннно-невозмутимой.

– Будьте добры сюда, джентльмены!

Он величественной походкой повел их вверх по широкой лестнице в гостиную на втором этаже, перед дверью которой задержался, чтобы осведомиться, как их представить. Какого бы низкого мнения дворецкий о них ни был, нужные слова были произнесены с должной тщательностью:

– Старший инспектор Хемингуэй и инспектор Грант, миледи!

Детективы вошли, и дверь за ними закрылась.

– Доброе утро, – сказала леди Нест из кресла у камина. – Садитесь, пожалуйста.

В комнате пахло египетскими сигаретами и оранжерейными розами, вазы с которыми стояли на многочисленных столиках и комодах. Обстановка представляла собой смешение неплохого вкуса и вопиющей вульгарности. Над великолепным образчиком комодного мастерства XVII века висела раскрашенная женская голова из гипса с раскосыми глазами, плачевный плод чьего-то разгулявшегося воображения. По соседству с прекрасным синим «Веджвудом» стояло нечто резное, наполненное ароматической смесью. Портрет, больше всего смахивающий на выпиленный лобзиком лабиринт, висел рядом с акварелью Гёртина. На колченогих столиках красовались огромные фотографии людей, снятых в густом тумане. Пока старший по должности пробирался к камину по обюссонскому ковру с цветочными мотивами, инспектор Грант примостился в кресле за одним из столиков и принялся разглядывать загромождавшие его портреты. С одного смотрел красавчик, сверкавший в улыбке отменными зубами и имевший смутное сходство с задушенным из будуара миссис Хаддингтон. В углу портрета очень кстати было подписано энергичным почерком: «Всегда ваш, Дэн Сэтон-Кэрью».

Тем временем Хемингуэй, сидя напротив леди Нест, произносил полагающиеся слова вежливости, прося прощения за беспокойство.

– Что ты, что вы, никакого беспокойства! – заверила леди Нест. – Это связано с бедным Сэтоном-Кэрью? Вы считаете, я могу помочь? Я с удовольствием, только пока не понимаю как.

– Мы проводим необходимую проверку, леди Нест, – объяснил Хемингуэй. – Вы были хорошо знакомы с мистером Сэтоном-Кэрью?

Она стряхнула сигаретный пепел с подола своего однотонного черного платья. Красивые тонкие руки казались хрупкими и словно трепетали. Хемингуэй подумал, что никогда еще не видел такой неспокойной женщины. Леди Нест напомнила ему бабочку в конце сезона – с начинающими обвисать крылышками, но все еще бесцельно порхающую повсюду.

– О, да, прекрасно знакома.

– Не расскажете ли мне немного о нем? – попросил Хемингуэй. – Кем он был по профессии? Бизнесменом?

– Честно говоря, даже не знаю. Я считала его кем-то вроде финансиста. Меня это не интересовало, я не спрашивала.

– Вы давно его знали, леди Нест?

– Довольно давно. Простите, у меня неважно с памятью на даты.

– Несколько месяцев, миледи? Или лет?

Она звонко рассмеялась.

– Какой вы настойчивый! Все, что я скажу, будет зафиксировано и использовано как свидетельское показание? Меня привлекут к ответственности за лжесвидетельство или за что-то столь же ужасное? Раньше обо мне говорили, что я кончу жизнь на виселице. Только это было очень давно! Вы удивитесь – надеюсь, что так! – если я скажу, что уже разменяла шестой десяток! Есть от чего прийти в уныние… Только и остается, что не делать из этого секрета. Притворяться, будто ты моложе своих лет? Никогда!

Старший инспектор явился к леди Нест скорее для порядка, чем в ожидании узнать от нее нечто важное, но эти ее речи вызвали у него настороженность. Они не только звучали искусственно; по его мнению, таким знатным дамам не пристало так разговаривать с полицейскими. Леди Нест бросила окурок в огонь и уже вставляла в драгоценный мундштук следующую сигарету. Дважды взбив подушки у себя за спиной, она трижды переложила с колена на колено ноги в нейлоновых чулках. Руки ни секунды не лежали спокойно: то она стряхивала пепел с сигареты, то закладывала за уши жидкие пряди волос, то теребила жемчуг у себя на шее, то расправляла складки на подоле.

– Собственно, я знаю, что вам больше пятидесяти лет, мадам, потому что давно рассматриваю ваши фотографии в светской прессе, – нагло заявил Хемингуэй.

– Неужели? Очаровательно! Веселые были деньки! Однажды я рекламировала крем для лица – как это взбесило всю мою семейку! Мне, конечно, щедро заплатили, однако рекламировать крем для ног я все-таки отказалась.

– Уверен, крем мгновенно раскупили. Так вы сказали, миледи, что познакомились с Сэтоном-Кэрью много лет назад?

– Ничего я не говорила! Ведь вам нужна точность? Вряд ли я смогу вам помочь. Я всегда мучалась с датами: точные люди – ужасные зануды. «Когда это было, во вторник или в среду?» Можно подумать, что это важно! Много лет. Закадычным другом он, конечно, не являлся. Сэтон-Кэрью был потрясающе привлекательным, но не совсем безгрешным.

– Вы были знакомы с кем-нибудь из его родственников?

– Боже, нет! А они вообще у него имелись? Полагаю, они несносные люди: он никогда не упоминал своих близких. Во всяком случае, при мне. Почему бы вам не спросить у миссис Хаддингтон? Она знала его гораздо лучше, чем я.

– Насколько я понимаю, они были старыми друзьями?

– Более того! Почему такой шокированный вид? Говорю же, он был очень привлекательным. Но в мужья не годился. Я вовсе не осуждаю Лилию, более того, на ее месте я поступила бы так же. Но что в подобных связях хуже всего? При первой же размолвке происходит разрыв. А тут еще красавица дочь! Я так рада, что бездетна! Ни за что не вынесла бы, чтобы возлюбленный оставил меня ради моей дочери! Ни одна женщина такого не вынесет. Это превращает ее в посмешище. Я восхищаюсь Лилией Хаддингтон: она сумела все это проигнорировать. Восхитительно, не правда ли? Она и глазом не повела!

– Вы с ней хорошие подруги?

– Утверждать это было бы сильным преувеличением. Мы просто общаемся, но мало ли с кем я общаюсь!

– Кажется, в прошлом году вы представляли мисс Хаддингтон в лондонском свете. Так мне говорили.

– Да, я оказала им протекцию. Синтия Хаддингтон – милейшее дитя!

– Если вы не станете возражать, леди Нест, то я замечу, что обе они должны чувствовать себя в долгу перед вами. Все знают, что в высшем свете любое ваше слово на вес золота.

Леди Нест застенчиво улыбнулась и загородила ладонью глаза, как от яркого света.

– Вы очень добры. Думаю, кто-то попросил меня помочь миссис Хаддингтон. Так оно всегда и бывает. Отказаться трудно. Потом сама не замечаешь, как возникает определенная степень близости.

Хемингуэй покосился на инспектора Гранта. Тот встал, пробормотал слова извинения и вышел из комнаты. Следуя своей интуиции, которая, как утверждали его оскорбленные друзья, никогда его не подводила, Хемингуэй сказал:

– Мы не всегда записываем слова наших собеседников и не используем их как показания, миледи, особенно в таких расследованиях, как это, которое может оказаться весьма деликатным. Не хочется вмешиваться не в свое дело и тем более задавать мистеру Паултону множество вопросов, из-за каких могли бы возникнуть неприятности…

– Мой муж? При чем тут он? – резко спросила она. – И что за вопросы? Моя дружба с Лилией Хаддингтон кажется вам необычной?

– Именно так, миледи, – честно ответил Хемингуэй. – Так я думал сначала. Сам я в высшем обществе не вращаюсь, но при моем ремесле поневоле узнаешь вещи, которые вы назвали бы элементарными. Почему вы представили миссис Хаддингтон вашим друзьям и что связывало вас, ее и Сэтона-Кэрью?

Она соскочила с дивана и отбежала к окну.

– Что за абсурд!

– Миссис Хаддингтон познакомила вас с мистером Сэтоном-Кэрью, миледи?

– Нет!

– Значит, наоборот?

Леди Нест помассировала себе лоб.

– Нет. Зачем это вам? Вы собирались задать моему мужу эти… глупые вопросы?

– Не хотелось бы. Когда возникает подозрение в шантаже, мы проявляем щепетильность. Мы это умеем.

– А вы догадливы! Кто вам рассказал?

– Никто.

– Тогда с чего вы взяли…

– Миссис Хаддингтон вам не пара, миледи. Как и Сэтон-Кэрью, насколько могу судить.

– Выбросьте это из головы! Ничего подобного между мной и Сэтоном-Кэрью не было и быть не могло. Обычное знакомство, не более. Просто человек, которого я приглашала на свои приемы.

– Сэтон-Кэрью был близок с миссис Хаддингтон?

– Это разные вещи. Я познакомилась с ним на юге Франции – о ее существовании я тогда еще не знала.

– Понятно. А с миссис Хаддингтон вы познакомились…

Ее тощая грудь тяжело вздымалась и опадала.

– Полагаю, я не должна отчитываться перед Скотленд-Ярдом за своих друзей! – заявила она, задыхаясь.

– Нет, не должны, – согласился Хемингуэй. – Я, конечно, не знаю точно, но вас могли, так сказать, заставить ввести миссис Хаддингтон в свет. Раз вы не хотите иметь дело со Скотленд-Ярдом… – Он улыбнулся. – Странные мысли иногда меня посещают! Вы удивитесь, если я расскажу, как часто светские дамы совершают неосторожные поступки, а потом не желают рассказывать об этом полиции. Даже предпочитают быть обобранными до нитки. Глупо, но это так!

Леди Нест засмеялась:

– У меня никто никогда не вымогал даже пенни, старший инспектор.

– Порой шантажисты хотят не денег, – задумчиво промолвил Хемингуэй. – Нечасто, конечно, но бывает, я слышал.

– Вы ошибаетесь! – крикнула она, держась обеими руками за спинку кресла.

– Если так, то я не стану вас больше беспокоить, миледи.

– Рада это слышать. Что вы намерены делать теперь?

– Продолжать расследование, – ответил Хемингуэй.

Ее лицо исказилось гримасой:

– Лучше даже не намекайте на эти ваши оскорбительные мысли моему мужу. У него старомодные взгляды, и, боюсь, он возмутится, а то и разозлится. Отнеситесь к этому как к дружескому предупреждению.

– Очень вам благодарен, миледи.

– Вы все-таки расследуете убийство, – напомнила она. – Ни я, ни мой муж не имеем к нему никакого отношения. Я бы советовала вам обратить внимание на другой дом. Разумеется, я не хочу сказать о Лилии Хаддингтон ничего дурного, но с Сэтоном-Кэрью тесно связана она, а не я! Полезно, видимо, упомянуть, что мой муж был с ним едва знаком.

– Да, он говорил мне, – подтвердил Хемингуэй. – Тем не менее вы правильно поступили, сказав мне об этом, миледи, а то вдруг он сам об этом забыл бы.

Пожелав ей всего наилучшего и не получив ответа, он вышел.

Инспектор Грант изучал в холле большую картину маслом. Неподалеку стоял дворецкий, не спускавший с него враждебного взгляда.

– Уэстер Росс, – произнес инспектор. – Не знаю, где написано это неважное полотно. Я бы не повесил его у себя дома.

– Полотно-то неплохое, но стянуть его в присутствии верного цербера у вас все равно не получится. Уходим!

Дворецкий ничем, даже движением брови, не дал понять, достигла ли его слуха издевка. Он величественно приблизился к двери, открыл ее и замер, выпуская двоих детективов из дома. Его чувства нашли выражение только в стремительности, с которой он захлопнул за ними дверь.

– Чуть ногу мне не прищемил! – пожаловался Хемингуэй. – Ну, что скажете обо всем этом?

– Я бы затруднился ответить, что представляет собой эта дама, если бы не видел все собственными глазами, – ответил инспектор. – Теперь я думаю, что мы разворошили гнездо порока.

– Если вы намекаете, что она подозрительно похожа на наркоманку, то я склонен с вами согласиться. Только не знаю, как это может нам помочь.

– Сидя у нее в гостиной, я смотрел на фотографии на столике, – сообщил Грант. – На одной была подпись Дэна Сэтона-Кэрью. Трудно не узнать это лицо: где-то я его уже видел.

– Еще бы! – раздраженно отозвался Хемингуэй. – Только вчера вечером!

– Вчера вечером я его не узнал, – возразил Грант и виновато добавил: – Я столкнулся с ним за несколько лет до войны, и тогда он звался не Сэтоном-Кэрью, а просто Кэрью. А вчерашний задушенный… – Грант замялся.

– Выкладывайте, Сэнди! Кто это был? Рецидивист?

– А вот и нет! Ему ничего нельзя было вменить. Меня тогда только произвели в сержанты и приставили к суперинтенданту Дарлистону. Помните, ему еще поручили…

– Вы когда-нибудь с ума меня сведете! – проворчал Хемингуэй. – Как же не помнить! Опасные наркотические средства! Ваш знакомый проходил по данному ведомству?

– Повторяю, если он и был замешан в торговле наркотиками, мы ничего не могли найти. Не хватало улик, чтобы выписать ордер для допроса. Больше я о нем не слышал. Я совсем его забыл, а тут смотрю – фотография…

Хемингуэй в молчании преодолел еще полсотни ярдов.

– Как я погляжу, вы растете, – усмехнулся он. – Вам случалось получать в ответ на «сколько будет дважды два?» пять? Нет, конечно, ведь вы лишены воображения. А у меня так бывает постоянно. Ничего, присоединяйтесь, давайте изучать леди Нест вместе. Я намекнул вам, что надо выйти, потому что решил прислушаться к своему внутреннему голосу. Я подумал, что леди Нест может разговориться, если у нее останется только один слушатель. Этого не произошло – по крайней мере, я услышал далеко не столько, на сколько рассчитывал. Однако интуиция не подвела. Меня насторожило кое-что из сказанного Ужасным Тимоти: по-моему, она ввела Хаддингтонов в свет, потому что у миссис Хаддингтон был способ надавить на нее. Не удивлюсь, если в прошлом у леди Нест было много всякого, что теперь приходится скрывать. То, что сообщили вы, подтверждает мои догадки. Вдруг миссис Хаддингтон знала, что Сэтон-Кэрью снабжал ее наркотиками?

– Могли бы прямо спросить: не шантажирует ли он ее?

– Учитывая открытость и дружелюбие леди Нест, я попытался, – холодно промолвил Хемингуэй. – Напрасно вы думаете, что она станет жаловаться. Леди Нест страшно напугана. Особенно она боится, как бы что-то не пронюхал ее муж.

– Если бы он узнал, что ее жену снабжают наркотиками… Вот вы и меня заставили получить «пять» в ответ на «дважды два».

– Не будем торопиться со сложением. Пусть этим занимаются Кэтеркотт и его команда. Они могут порыться в квартире Сэтона-Кэрью.

– Если бы я узнал нашего клиента, когда увидел мертвым, то мы поставили бы у двери его квартиры полицейского.

– Вы не виноваты. Если вообразили, будто кудрявая ошибка природы, с которой мы познакомились в квартире потерпевшего, замешана в преступлении, то это психологический просчет. Проказники подобного сорта не торгуют наркотиками. Если бы у Сэтона-Кэрью был такой помощник, его сцапали бы много лет назад.

– А какова, по-вашему, роль миссис Хаддингтон? Учтите, еще ничего не доказано!

– Я не возражаю, чтобы у вас из двух и двух получалось пять, но, когда вы разгоняетесь до шести, это уже перебор, Сэнди! Не вижу во всем этом места для нашей невозмутимой матроны. Сэтон-Кэрью был слишком хитер, чтобы вовлекать в свои игры женщину. Да и зачем? Кроме всего прочего, торговля наркотиками не сделала бы ее вхожей в лучшие дома, даже при содействии леди Нест. Никто не станет заниматься таким опасным преступным бизнесом ради проникновения в свет. Да, вы осторожничаете с нашим Сэтоном-Кэрью, но я знако€м с Джимом Дарлистоном уже пятнадцать лет, и если он считал, что за Сэтоном-Кэрью надо наблюдать, мне этого достаточно. Немедленно возвращаемся в Скотленд-Ярд и отправляем в эту квартиру Кэтеркотта. Вы составили для меня досье на Бьюлу Бертли Мериден?

– Да. Ею занимался Андербарроу.

– Вот как! Кажется, припоминаю… Он тогда лихо взялся за дело!

– Да, в своей манере, – подтвердил инспектор.

– Рано или поздно эта манера доведет его до беды. Что дальше?

– Присяжные совещались более часа, – продолжил Грант. – Казалось бы, улики позволяли вынести вердикт быстрее, но я поболтал с Бингэмом – если помните, он тогда служил в этом отделе, – и, по его словам, заключение председательствующего звучало весьма неуверенно. В Шотландии…

– Если вы решили, что я стану терять время на спор о достоинствах и недостатках вердикта «не доказано», то ошиблись! Почему председательствующий занял сторону девушки?

– Не знаю, – ответил Грант, – но, если верить Бингэму, он обошелся с молодым Макстоком, дававшим свидетельские показания, в высшей степени сурово. Девушка работала в компании Макстока. Она только окончила один из коммерческих колледжей, и Максток взял ее к себе секретарем. Он приходится племянником Джасперу Макстоку и в то время был партнером в фирме, поскольку у старика не было сыновей, и…

– В то время?

– Мне сказали, что три месяца назад он оттуда ушел, – объяснил инспектор.

– Иногда я перестаю понимать, зачем с вами связался! – не вытерпел Хемингуэй. – В чем обвинялась девушка?

– В подделке подписи Гарольда Макстока на различных чеках и в их обналичивании. Было доказано, что она располагала банкнотами с переписанными номерами. Казалось бы, очевиднейший случай…

– Вы намекаете, что все не так просто? Я не был в суде во время показаний Макстока. Что он за человек?

– Сам я его не видел. Сержант Бингэм… Тут надо учесть, что он человек грубоватый, – предупредил инспектор. – В общем, он считает, что Максток из тех, кто не пропустит ни одну юбку.

– Уверен, он подобных слов не говорил. И нечего вкладывать такие речи в уста старика Бингэма! Похоже, девушку подставили. Слышал я о таком, но нечасто, и вообще, эта Бьюла не вызвала у меня доверия. Судя по ее виду, она из-за шести пенсов не прочь разделаться с собственной бабушкой. Какая-то сокамерница отправила ее к Сэтону-Кэрью – вдруг пригодится? Сдается мне, он быстро сообразил, что от нее не будет толку – во всяком случае, предполагавшегося… Как интересно, Сэнди! По-моему, торговля наркотиками была далеко не единственным его занятием! Не удивлюсь, если окажется, что Сэтон-Кэрью подрабатывал шантажом. Вот вам и связь между ним и невозмутимой матроной! Не утверждаю, что так и есть, но не будем сбрасывать со счетов данную возможность. Я съем свою шляпу, если он не шантажировал леди Нест! У нее много денег, а честные люди с большими деньгами – редкость.

– Я не слышал от слуг подтверждения этого предположения, – с сомнением заметил Грант.

– И не могли слышать. Все, что они способны рассказать, мало нас заинтересует. Никто из них не проработал у нее больше двух лет, а большинство – и года. Она плохая хозяйка, что, конечно, еще не превращает ее в преступницу.

– Но они не считают ее леди, хотя в доме бывают люди из высшего света.

– Один-ноль в вашу пользу, – расщедрился Хемингуэй. – Если они так говорят, им можно верить: кому знать, как не им!

Этим вечером он ужинал в уютном домике в Бромли, где обитал отставной суперинтендант Дарлистон. За едой, а также сразу после нее разговор касался только будущности троих сыновей суперинтенданта, поразительного ума его пятерых внуков, невероятного поведения кур и громкого успеха помидоров на последней местной ярмарке. Но стоило бывшему суперинтенданту ослабить брючный ремень и достать из кармана трубку и видавший виды кисет, как его супруга с неожиданным для ее полноты проворством покинула кресло, собрала на поднос посуду и сказала:

– Пойду-ка я в кухню. Если Стэнли пожаловал к нам для обсуждения нового парника, Герберт, значит, тридцать лет назад я вышла не за полицейского. Меня не проведешь! Нет, Стэнли, помощь мне не нужна, но все равно спасибо! Просто откройте мне дверь, и хватит проявлять вежливость! – С этими словами чудесная женщина подхватила поднос и ушла.

– Мать не обведешь вокруг пальца, – пробурчал Дарлистон и подвинул Хемингуэю кисет. – Попробуйте моего! Так что лишает вас покоя?

– Я пришел позаимствовать вашей мудрости, – произнес Хемингуэй.

– Вот оно что! – Дарлистон откинулся в кресле. – Учтите, я забыл больше, чем вы когда-либо будете знать.

– Ну, так напрягите память, дедушка! Давайте так: вы Мафусаил, а я ношу свою первую пару длинных штанов.

Дарлистон затрясся от смеха и указал большим пальцем на кружку с пивом, напоминая о ней гостю. Молча выслушав его, он сказал:

– Помню молодого Гранта, хороший парень. Как он?

– Неплохо для такого сосунка, – ответил Хемингуэй. – Я передам ему, что вы его помните. Он обрадуется этому гораздо больше, чем я. Мне бы хотелось, чтобы вы вспомнили кое-что другое.

– Я успел многому научить его, пока он находился у меня в подчинении. Как вы с ним ладите?

– Можно было бы и хуже. Если Грант по любому поводу не дышал на меня своим гэльским наречием, мне было бы не в чем его упрекнуть.

– Не пойму, почему он пристрастился к чесноку![1] Передайте, пусть немедленно прекратит!

– Грант его не ест, только говорит на нем, по крайней мере утверждает. На Рождество ему дали отпуск, и он запрыгнул в первый же поезд до Инвернесса. Насколько я понял, Грант целые сутки добирался до своей деревни, но воображает, будто не зря потратил время. Забудем о нем! Лучше скажите, вы помните некоего Сэтона-Кэрью, когда-то обходившегося первой половинкой этой фамилии?

– Представьте, помню! Скользкий тип, Стэнли.

– Если он выскользнет из мертвецкой, я признаю вашу правоту. А пока был бы рад услышать, из-за чего вы за ним следили: инстинкт требовал или имелись улики?

– Уликами я бы это не назвал, скорее намеки. Зато их было много. Впрочем, ни один не привел меня к его дверям. Если надо, я подниму свои старые дела, только вряд ли они вам помогут.

– Необязательно. Когда вы расправились с той бандой, что стало с нашим приятелем Кэрью?

– Он как сквозь землю провалился. У меня сложилось впечатление, что он удрал во Францию.

– Французская полиция им не занималась?

– Неизвестно.

– Я отправил в его квартиру Кэтеркотта, но наркотики – не моя специализация, так что буду признателен за любую подсказку. Стал бы он хранить их у себя дома?

– Не исключено – чтобы своевременно сбывать. Хотя я знавал типа, который снимал для своего товара сейф. Так он и попался: подозрительно наведываться в хранилище два-три раза в неделю!

– Думаете, мы найдем искомое?

– Запросто. Если он сбывал его таким людям, как ваша леди Нест, то вам нужен белый порошок, он же «снег»: героин, морфий… Только не «трава»! Его товар на вес золота и может обнаружиться где угодно. Не пропускайте сигареты – впрочем, Кэтеркотт сам не вчера родился. Клиент мог сбывать товар покупателям в виде пакетиков с порошком. Один сообразительный мошенник шлепал на свои пакетики аптекарские наклейки, вроде «борной кислоты», и запечатывал их красным воском. Точь-в-точь настоящие!

– Это ему больше подходит, чем сигаретные пачки, – заметил проницательный Хемингуэй. – Если Сэтон-Кэрью специализировался на этом, то ходил на приемы, чтобы сбывать товар. Он был очень осторожен и спешил уничтожить любые письменные улики, разве что обнаружится секретный сейф с бумагами. Не удивлюсь, что именно здесь вы и оплошали: спугнули его, а расхлебывать теперь мне!

– Что ж, – промолвил Дарлистон, потянувшись за пивной кружкой, – я не стану вас осуждать, Стэнли, за желание найти убийцу, это ваша работа. Но я насмотрелся на страшные дела, которые творили такие, как он, поэтому скажу: совершено благое дело, за какое и медали не жаль! Более того, – добавил он, наполняя стакан старшего инспектора, – из-за этих мерзавцев я поверил в ад! Если бы их там не жарили на сильном огне, мне были бы гарантированы бессонные ночи.

Глава 12

Вернувшись в Лондон в десятом часу вечера, старший инспектор направился в Скотленд-Ярд и застал в кабинете терпеливо ожидающего его инспектора Гранта. Тот сидел за столом и изучал какое-то дело. При появлении шефа он встал и закрыл папку.

– Так и знал, что вы сюда заглянете! – сказал он.

– То же самое я хотел сказать вам, Сэнди. – Хемингуэй повесил на вешалку шляпу и пальто. – Ценю вашу добросовестность. Есть что-нибудь для меня?

– Боюсь, немного. Недавно звонил Кэтеркотт, спрашивал, продолжать обыск или нет. Они все-таки нашли в самом неожиданном месте сейф и долго возились, прежде чем он открылся. Внутри было двести-триста фунтов банкнотами, немного ценных бумаг и ни грана «снега». Никаких следов, что он хранился там раньше. Столько трудиться, потом выбиваться из сил, вскрывая чертов сейф, – и ни малейшего удовлетворения! Понятно, что он в бешенстве! Еще сержант Кринглфорд нашел в столе секретный ящик. Можете не сомневаться, они и его сумели открыть!

– Вы велели ему продолжать? – усмехнулся Хемингуэй.

– Да, скрепя сердце. Но если Сэтону-Кэрью было что прятать, то почему не в сейфе?

– Не знаю. Логично, казалось бы, но старый Дарлистон не зря предупреждал, что клиент у нас исключительно скользкий. Остроумно, ничего не скажешь: завести секретный сейф только для того, чтобы сбить со следа Кэтеркотта со всей сворой! Двести-триста фунтов, говорите? Сдается мне, Кэтеркотт так старательно вынюхивал наркотики, что не почуял крысу. Я бы на его месте не оплошал. Зачем держать дома такие деньжищи? Чтобы сбежать, если мы пожалуем к нему среди ночи?

– Иметь под рукой деньги – не преступление, – заметил инспектор.

– Разумеется. Например, когда владеешь крупным поместьем, иногда приходится класть в сейф много наличных, чтобы расплачиваться с работниками. Но если вы объясните, зачем понадобилась пачка банкнот в городской квартирке, то я буду вам признателен! Между прочим, вы обратили внимание на рассказ мисс Бертли про скандал, который закатила ее хозяйка из-за забытого в туалете полотенца? Вы проверили, с чего бы это?

– Не получилось. Надо было спрашивать старшую горничную, но она уже два дня как слегла с гриппом. Не мог же я ломиться к ней в спальню!

– Вы правы, деликатность прежде всего. Недопустимо, чтобы наши сотрудники бросили на себя малейшую тень!

– Я мог бы заразиться от нее гриппом, – сурово произнес инспектор Грант. – Ни за что не стал бы так рисковать!

– Ничего страшного, – успокоил Хемингуэй. – Проверить не мешало бы, но риск компрометации велик. Когда люди друг друга чернят почем зря, нам не пристало попадаться на удочку. Другое дело, что с миссис Хаддингтон связано слишком много необъяснимого. Будь я в силах поверить, что дама, в которой, на мой взгляд, не больше страсти, чем в мороженой треске, способна убить близкого друга за то, что тот волочился за ее дочерью, сидеть бы ей в кутузке!

Инспектор Грант давно раскусил своего шефа, но от этих слов изумленно разинул рот, а потом пробормотал по-гэльски:

– А улики? Вы шутите?

– Уверен, – сурово изрек Хемингуэй, – что, бомбардируя меня своим несносным гэльским, вы просто издеваетесь, зная, что я ни слова не пойму! Берегитесь, вот возьму и овладею этим языком. Тогда вам будет грозить разжалование, милый мой! Нет никаких улик – хотя еще вопрос, что называть уликами! – против любого из них, в том-то и беда! Взять хотя бы старшую Хаддингтон: тем вечером у Сэтона-Кэрью вышла с ней размолвка…

– Как и у мисс Бертли.

– Да. Не воображайте, будто я вычеркнул ее из списка подозреваемых! Но это еще не значит, что у нее был мотив удавить его.

– Может, она боялась, что он скажет Харту, что она сидела в тюрьме?

– Не исключено. Но что выигрывал сам наш клиент, выбалтывая Ужасному Тимоти ее секрет?

– Не знаю, – вздохнул Грант.

– Так и со всеми остальными. Иначе пришлось бы согласиться, что у нее были основания разделаться с кучей народу. Если на то пошло, то наушничать Ужасному Тимоти скорее стала бы сама миссис Хаддингтон. Он – неплохой кандидат в мужья для ее дочери, очень даже неплохой! Его папаша был состоятельным человеком, да еще и баронетом. Отвлечемся на время от злополучной Бертли. Чем мы располагаем против каменной матроны? Ну, повздорила с Сэтоном-Кэрью. Известно, что тот был ее любовником. Почти нет сомнений – он ухлестывал за ее дочерью. Она знала, что в тот вечер он ждал звонка, даже время, когда позвонят. Имела возможность совершить убийство. Ее показания некому подтвердить. Знаете, чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что по ней плачут наручники.

– А как же остальные? Взять хоть молодого Баттеруика…

– Потому-то она и на свободе. Вы видели его сегодня?

– Да, но ума не приложу, как с ним поступить! Ясно, что он опасается за свою жизнь. То рыдает, то вдруг начинает бушевать, того и гляди, сам кого-нибудь лишит жизни! Я осторожно намекнул ему, что, если верить миссис Хаддингтон, он бывал в ее доме всего дважды, и то по случаю больших приемов, когда вряд ли мог услышать телефонный звонок. Баттеруик побледнел, и я испугался, что он хлопнется в обморок. Мол, однажды, ужиная у Хаддингтонов, он слышал звонок. Спросите у миссис Хаддингтон, говорит, зачем она нас обманывает. Мы дураки, если считаем, что он способен на убийство друга. Об этом человеке сообщается такое, что даже вы, сэр, покраснели бы! Баттеруик твердил, что близок к помешательству, – думаю, это было единственной правдой во всех его речах. У него ушло не более пяти минут, чтобы доказать мне, как широк выбор убийц Сэтона-Кэрью: тут и миссис Хаддингтон, и мисс Бертли, и Паултон, и Харт. Потом этот глупец стал мне внушать, что рассказы о его ссоре с бесценным другом в тот вечер – наглое вранье. Ну, как с таким работать?

– Трудно, согласен, – кивнул Хемингуэй, почесывая подбородок. – С неврастениками всегда так. Впрочем, он мне не нравится.

– У него больше причин для совершения преступления, чем у остальных.

– Не уверен. Это зависит от того, что Кэтеркотт отыщет в квартире. Да, войдите!

На пороге возник Кэтеркотт в тяжелом шерстяном пальто, со спрятанным в кашне подбородком. Размотав кашне, он поставил на стол пакетик.

– Ваша взяла, шеф! Полюбуйтесь! Каково?

– «Снег»? – догадался Хемингуэй. – Молодец! Где вы это нашли?

– Несколько книг в книжном шкафу оказались пустыми муляжами. Я бы отыскал их быстрее, если бы не проклятый сейф. Ну и голова была у этого Сэтона-Кэрью! Жаль, что он уже не с нами: вот бы потолковать с ним хотя бы полчасика! Зато, – добавил Кэтеркотт с видом терьера, учуявшего добычу, – теперь нам будет легче ухватить за хвост банду, которую мы выслеживаем уже четыре месяца.

– Мне это поможет? – осведомился Хемингуэй.

Кэтеркотт равнодушно покосился на него.

– Вам? А-а, вы про свое убийство! Вряд ли, сэр. Если повезет, эта партия наведет нас на след преступников, которые завозят товар в страну. Утром я доложу о находке суперинтенданту Хиткоту. – Он потер руки. – То-то он заинтересуется!

– Не сомневаюсь, – сказал Хемингуэй. – Отправляйтесь домой, на боковую. От зубной боли хорошо помогает клеверное масло, Джордж. Вы отлично поработали, не вздумайте на ночь глядя засесть за рапорт!

– Если я вам больше не нужен, то я пошел. – Кэтеркотт забрал свой драгоценный пакет. – Чую скорый снегопад. Теперь постояльцы отеля «Ритц» застрянут не на один месяц. Спокойной ночи, сэр! И тебе, Сэнди!

– Вот она, узость кругозора! – усмехнулся Хемингуэй, когда за Кэтеркоттом закрылась дверь. – Плевать ему на такие мелочи, как убийство! Ну, а наше дело, Сэнди, получило важное развитие. Утром нам предстоит новый визит к леди Нест Паултон.

– Почему не к миссис Хаддингтон? – спросил инспектор с легкой улыбкой.

– Потому что я не страдаю от узости кругозора! – отрезал Хемингуэй.

Но на следующий день в доме на Белгрейв-сквер ему сообщили, что ее светлости нет дома.

– Если имеется в виду, что она никого не принимает, то просто отнесите ей мою визитную карточку, – попросил Хемингуэй.

Дворецкий, тщательно скрывая злорадное торжество, ответствовал, что ее светлость накануне вечером отбыла из Лондона. Он сожалеет, что не может сообщить старшему инспектору адрес или подсказать, когда она вернется, и рекомендует обратиться с этими вопросами к мистеру Паултону.

– А он не уехал?

– Нет, – подтвердил дворецкий, приподняв брови.

– Он дома?

– Мистер Паултон никогда не бывает дома в дневное время. Вы найдете его в конторе, старший инспектор. Есть ли у вас ко мне еще какие-либо вопросы?

– Да. Адрес мистера Паултона в Сити?

Детективы вернулись в машину. Пока она везла их в восточном направлении, Грант медленно произнес:

– Странно, что она укатила, хотя вчера ни словом вам об этом не обмолвилась…

– Зачем ей было говорить мне что-то? Леди Нест не подозреваемая. Хотя вы, конечно, правы: это дурно пахнет. Ей отлично известно, что ее муженек тоже под подозрением. Ну и момент выбрала, чтобы улизнуть в деревню! Что ж, посмотрим, чем нас побалует наш невозмутимый друг.

Сначала всезнающий секретарь доложила, что у Годфри Паултона совещание, но долго ждать в приемной посетителям не пришлось. Уже через несколько минут их пригласили в просторный кабинет, устланный турецким ковром. Годфри Паултон восседал за широким двухтумбовым столом и разговаривал по одному из телефонов. Поприветствовав вошедших кивком, он указал им на кресла. Не похоже было, чтобы Паултон испытывал какое-то неудобство. Глядя на детективов отсутствующим взглядом, он слушал голос в трубке.

– Прекрасно… Жаль, нет! Я могу предоставить вам… – Паултон заглянул в лежавший перед ним открытый блокнот. – Двадцать минут завтра в одиннадцать сорок пять утра. Годится? Жду вас в это время. До свидания! – Он положил трубку. – Не беспокоить меня до ухода этих джентльменов, мисс Метуолд. Доброе утро, старший инспектор! Чем могу быть вам полезен?

– Мне очень поможет, сэр, если вы скажете, где я могу найти леди Нест Паултон, – ответил Хемингуэй. – Она ведь в отъезде?

– Вы ищете мою жену? – удивился Паултон. – Позвольте поинтересоваться, с какой целью? Насколько мне известно, она никак не связана с расследуемым вами делом.

– Тем не менее мне нужен ее адрес, сэр.

– Полагаю, вы сможете обойтись без него.

– Должен ли я понимать это как отказ его раскрыть, сэр, или он вам неизвестен?

– Первое, – спокойно промолвил Паултон. – Вы уже допросили мою жену – теряюсь в догадках, по какому поводу! – и она больше не желает, чтобы ее беспокоили.

– Без сомнения, сэр, но…

– Сам я тоже этого не желаю, – добавил Паултон. – Если бы существовала хотя бы отдаленная вероятность ее участия в убийстве, то все было бы иначе, и я ни минуты не утаивал бы от вас ее адрес. Но ситуация такова, что я считаю себя вправе отказаться раскрыть его вам.

– Сэр, никто не имеет права препятствовать представителю закона, находящемуся при исполнении служебных обязанностей, – отчеканил Хемингуэй.

– Я и не препятствую. То, что моей жены нет дома, как-то вам мешает, старший инспектор?

– Мне необходимо задать леди Нест кое-какие вопросы.

– Очень жаль… Наверное, на ваши вопросы смогу ответить я?

– Я предпочел бы задать их ее светлости.

– Сожалею, старший инспектор, я не могу позволить вам увидеться с ней. Ради экономии времени и во избежание дальнейшего спора скажу вам, что леди Нест нездоровится, и это не позволяет ей кого-либо принимать.

– Грустно слышать, сэр. Внезапный недуг?

– Нет. Несколько недель моя жена находилась на грани нервного срыва. Несчастье на Чарлз-стрит ускорило наступление кризиса. Удивлен, если вы сами не увидели вчера, как сильно ей было не по себе.

– Разумеется, я заметил, что ее светлость сама не своя, – мрачно подтвердил Хемингуэй.

– Странно было бы услышать иное. Ее нервы всегда на пределе. Леди Нест легко вывести из равновесия. С некоторых пор она страдает неврастенией.

– У меня создалось иное мнение, сэр.

Паултон усмехнулся:

– Вы по совместительству врач, старший инспектор?

– Нет, сэр, просто служу в полиции. Работа учит распознавать кое-какие симптомы.

– Неужели? Как загадочно! Хотя в болезни моей жены, как и в ее местонахождении, никакой загадки нет. Спешу сообщить вам, что она в частной лечебнице, и лечащий врач даже мне запретил навещать ее минимум неделю. – Он выдержал паузу. – В случае сомнений я бы советовал…

– Никаких сомнений, мистер Паултон. Охотно верю, что леди Нест находится в лечебнице и ей запрещены визиты. Благодаря этому у меня есть возможность беседовать с вами откровеннее, чем если бы меня сначала допустили к ней. То, что я скажу, вряд ли станет для вас неожиданностью. Во время нашего вчерашнего разговора с ее светлостью нам с инспектором Грантом, имеющим немалый опыт в подобных делах, стало ясно, что она употребляет наркотические средства.

– Полагаю, она принимает больше фенацетина, чем это необходимо для ее здоровья. Да, еще валерьяна – хотя излишне объяснять, что то и другое ей прописали.

– Нет, сэр, препараты иного рода. Мы называем их «белыми»: кокаин, героин, морфий. В случае вашей супруги – кокаин.

Паултон машинально вертел в руках карандаш. Теперь он положил его и сказал ледяным тоном:

– Скверное предположение, старший инспектор!

– Поверьте, сэр, я никому не стал бы предъявлять подобное обвинение без веских оснований.

– Вы пожалеете, что выдвигаете против ее светлости это обвинение!

– Да, если оно окажется ложным. А теперь я открою вам, сэр, что в квартире Сэтона-Кэрью обнаружено большое количество кокаина.

На невозмутимом лице собеседника не появилось признаков удивления или тревоги. Он лишь нахмурился.

– Вот оно что! Я был недостаточно знаком с ним, чтобы судить, можно ли этого ожидать. Уверен, моя жена ничего не знала. Вы как будто считаете их близкими друзьями, но они ими не являлись. Это превратное мнение вместе с нервозностью ее светлости привело вас к заключению, будто Сэтон-Кэрью снабжал ее наркотиками. Дальнейшее понятно: будь это так, у меня возникал понятный мотив задушить его. Добавлю, что ввиду сделанной в его доме находки я симпатизирую тому, кто его задушил! Но это так, к слову. Я не возражаю против обыска в моем доме. Рекомендую также позвонить лечащему врачу моей супруги. Вы уже его встречали: это Теодор Уэструтер. Пусть он объяснит вам причину нездоровья моей жены. А теперь, поскольку я почти уверен, что в связи с фантастичностью ваших предположений вы не обзавелись ордером на мой арест, вынужден просить вас удалиться. Я очень занят и не имею ни времени, ни желания слушать полицейские версии, тем более близкие к оскорблению! Всего доброго, джентльмены!

На тротуаре перед зданием инспектор вытер вспотевший лоб.

– Ну и ну, – пробормотал он.

– Хорош, не правда ли? – произнес Хемингуэй, сверкая глазами. – С самого начала повел себя так, будто мы пришли продать ему пылесос, который ему даром не нужен. Смелая и решительная игра! У него было одно преимущество: он знал, что мы явимся с допросом. Интуиция подсказывает, что голыми руками его не возьмешь.

– А по-моему, он повел себя так, как должен себя вести приличный человек, которому сказали, что его жена наркоманка, какой она на самом деле не является.

– Вероятно. Милости прошу, мол, обыскивайте мой дом! Хотя кое в чем он перегнул палку.

– Назвал имя врача. Странно, что оно снова всплыло! Вы его навестите?

– Придется. Он ничего мне не скажет, кроме непонятных длинных слов, но не повидать его было бы неправильно.

– По-моему, это станет напрасной тратой времени. Он начнет все опровергать.

– Да. А если к нему не явиться? «Вы говорили с врачом? – Нет. – Почему? – Потому что я знал, что он будет лгать». Вы представляете, чтобы я попал в такую ловушку?

– Но у меня вопрос: если Паултон знал, что его жена принимает наркотики, то почему отправил ее лечиться только теперь? Момент выбран неудачно, словно специально, чтобы вызвать у нас подозрения.

– В таком состоянии она выдала бы себя, не говоря о нем. Паултон прекрасно знает, что при любом допросе жена выболтала бы все. Более того, ее источник снадобья иссяк, а от этого всего шаг до помешательства. Так он рискует гораздо меньше, чем оставляя жену на вольном выпасе. Наверное, смерть Сэтона-Кэрью заставила ее согласиться на лечение. Нельзя, знаете ли, засунуть человека в больницу для лечения от наркотической зависимости без его согласия.

– Разумеется.

– Более того, – продолжил Хемингуэй, – Паултон мог надеяться, что мы не станем обыскивать квартиру Сэтона-Кэрью, а если даже и сделаем это, то ничего не найдем. Любопытно, у потерпевшего были при себе наркотики в роковой для него вечер? Когда мы пришли к леди Нест, она не находилась под воздействием наркотика, а жаждала принять его. Очевидно, он собирался незаметно сунуть ей вожделенный пакетик. У убийцы было время залезть ему в нагрудный карман и забрать то, что там находилось.

– Это все теория, – напомнил Грант. – Доказательства отсутствуют.

– Иногда выстраивается стройная, хоть и не доказуемая версия, – заметил Хемингуэй. – А тем временем наступило время обеда. На полный желудок вы сможете попробовать выяснить, говорила ли Бьюла Бертли правду, утверждая, что после того, как она оставила в туалете проволоку, туда наведалась миссис Хаддингтон. Вряд ли хозяйка позволяла своим слугам оставаться в постели хотя бы на минуту дольше необходимого, так что после двух суток лежания с гриппом горничная снова должна была вернуться к делам. На Харли-стрит вы мне ни к чему. Закончив там, я вернусь в Скотленд-Ярд. Хочу приглядеться к вещественным доказательствам. Вперед!

В три часа, проскучав в приемной, Хемингуэй был приглашен во врачебный кабинет доктора Уэструтера – помещение в серых тонах, от бледно-жемчужных стен и прозрачных гардин до ковра оттенка слоновьей шкуры. Стены облагораживали скромные китайские гравюры. Посередине каминной полки красовался экран из тусклой яшмы, охраняемый двумя фарфоровыми фигурками богини Куан Инь периода Мин. Увязая в густом ковре, Хемингуэй гадал, насколько умиротворяет нервных пациентов доктора Уэструтера эта неяркая, но дорогая обстановка. Уэструтер заработал репутацию успешного эскулапа, пользующего в основном состоятельных светских дам. Полиции он почти не был известен, если не считать отголосков отвратительных скандалов, задевших и его. Уэструтер владел контролирующей долей стоимости роскошной лечебницы, труд персонала которой оплачивался с необычайной щедростью; был с иголочки одет в визитку с бабочкой, словно позаимствованную из эпохи наивысшего взлета портновского искусства. Помимо дома на Харли-стрит, имел в собственности роскошную резиденцию у реки в Марлоу. Несколько недель в году он проводил в Биаррице или в Жуан-ле-Пэн.

Уэструтер поприветствовал старшего инспектора с безупречным хладнокровием и извинился, что заставил ждать. Его вызывали к больному, и он только что вернулся на Харли-стрит. Как Хемингуэй и ждал, он не услышал ничего из того, что хотел узнать. Леди Нест Паултон была, что называется, комком нервов. Доктор не гипнотизировал старшего инспектора заумными словесами, а лишь заверил, что состояние, в котором находится пациентка, хорошо знакомо любому профессионалу. Он не стал спорить, что несведущий человек способен принять данные симптомы за последствия применения наркотиков. Учитывая находки полиции в квартире Сэтона-Кэрью, он с готовностью прощал старшему инспектору его заблуждение, однако считал себя обязанным указать на серьезность подобных измышлений в отношении пациентки с таким происхождением и воспитанием. Доктор с пониманием отнесся к желанию старшего инспектора допросить леди Нест и высказал надежду, что подобная возможность появится приблизительно через неделю. Пока же ни о каких визитах не могло быть речи. На первом месте для нее – отдых и покой.

Старший инспектор вернулся на службу и послал записку в отдел дактилоскопии. Вернувшийся инспектор Грант застал его за изучением фотографий при помощи увеличительного стекла. Рядом со старшим по должности находился белокурый молодой человек. Когда открылась дверь, он оглянулся и произнес:

– Полюбуйтесь, Сэнди! Ну, что скажете?

Грант подошел и кивнул блондину.

– Простите, что задержался. Девушка спала, пришлось ждать. Потом она спустилась в комнату слуг попить чаю. Я тем временем поболтал с личной горничной миссис Хаддингтон, постарался втереться к ней в доверие. Что это у вас, отпечатки с телефона?

– Они самые – то есть да! Так и знал, что вы меня заразите. Того и гляди, меня тоже начнут принимать за шотландца.

– Ничего не выйдет! – сухо промолвил Грант и наклонился над столом, чтобы приглядеться к разложенным на нем снимкам. – Это я уже видел. Ни одного отпечатка самого Сэтона-Кэрью.

– Это не важно. Больше ничего не замечаете?

Лоб инспектора прорезала морщина, он взял один снимок и уставился на него. У него за спиной раздалось деликатное покашливание блондина.

– Снимок нечеткий, – проговорил он извиняющимся тоном. – Сам я ничего не стал бы утверждать…

– Вас никто и не просит. Не пытайтесь влиять на решение инспектора!

Блондин густо покраснел.

– Прошу прощения, сэр, я вовсе не собирался…

– Цыц! – негодующе одернул его инспектор Грант. Взяв со стола еще две фотографии, он сравнил их с той, которую держал в правой руке. – Я вижу то же, что и раньше: четкий отпечаток большого, указательного и среднего пальцев мисс Бертли. Вероятно, она взяла трубку всей рукой, но другие два пальца почти не отпечатались. Ясно вижу указательный палец дворецкого – но это, полагаю, к делу не относится.

– Да. Рассмотрите в лупу вот этот отпечаток! – потребовал Хемингуэй.

Инспектор взял лупу, настроил ее и уставился на фотографию. Потом, отложив один из снимков, которые держал в левой руке, подверг оставшийся тщательному изучению. Старший инспектор, глядя на фотографию, достал из кармана пачку сигарет и протянул молодому человеку.

– Держите! Даже скорбный умом шотландец видит то, что вы проглядели всем отделом!

– Ничего мы не проглядели, сэр! – возразил Фирск, вытряхивая сигарету из пачки. – Просто так неразборчиво, что никто не осмелится присягнуть в суде, что это такое!

Инспектор поднял голову от фотографий, которые держал теперь веером.

– По-вашему, это отпечаток пальца миссис Хаддингтон, накрывший отпечатки безымянного пальца и мизинца мисс Бертли? – произнес он. – Я согласен с Фирском: я бы воздержался от присяги. Слишком размыто.

– Но не настолько, чтобы помешать вам увидеть то, что вижу я, – сказал Хемингуэй.

– А вдруг мисс Бертли не прикасалась к трубке всеми пятью пальцами? В таком случае отпечатки миссис Хаддингтон – именно то, что должно там оказаться.

– Вам осталось лишь повторить, что рассказ этой девушки – ложь, и успокоиться! – вознегодовал Хемингуэй. – Хорошо, Фирск, с этим пока все. Можете унести. – Дождавшись ухода молодого дактилоскописта, он спросил: – Ну, что, Сэнди? Все подтвердилось?

– Скорее да, – признал Грант. – Я бы не доверял рассказам девушек в ее положении, потому что знаю об их склонности к вранью без причины, если не по причине нелюбви к полиции. Но, думаю, миссис Хаддингтон заглядывала в туалет до прихода гостей и уж точно отругала Элзи, что та достала из бельевого шкафа не то полотенце. В доме разноцветные полотенца, а Элзи взяла персиковое, из тех, что предназначены для комнаты самой миссис Хаддингтон, а не абрикосовое, из других, для туалета. – Он улыбнулся. – Сам я их, конечно, не различил бы. В общем, Элзи, меняя полотенца, не увидела на полке никакой проволоки. Так она утверждает, хотя это может оказаться неправдой. Не знаю, зачем бы она стала отрицать, что видела ее. Элзи, глупышка, боится, что мы предъявим ей обвинение в убийстве! В общем вряд ли она видела проволоку. А вот другая, Гвенни Мапперли, не боится и с удовольствием причинила бы своей хозяйке вред. В конце месяца она увольняется. Гвенни охотно рассказывает обо всех неприятностях в доме; сами судите, насколько ей можно верить. Итак, первое – слуги, не поддерживающие миссис Хаддингтон, кроме дворецкого и повара, которым она платит щедрое жалованье. Дальше – мисс Бертли, которую слуги не любят – но, думаю, это зависть, поскольку она тоже в услужении у миссис Хаддингтон, но выше их по рангу. Когда миссис Хаддингтон на нее набрасывается, она не лезет за словом в карман. Чего мне только не наплели про ее вспыльчивость, взять хоть их стычку этим утром! А тут еще беда с мисс Синтией… Видел я ее краешком глаза – до чего хороша! Вовсю кокетничает по всему городу. Вчера легла только в три часа ночи – долго танцевала невесть где с молодым лордом Гизборо. Разве это прилично? Но как бы ни хотелось миссис Хаддингтон выгодно пристроить дочь, лорда она, говорят, не жалует, а нацелилась на Харта. Слугам, как и нам с вами, известно, что этот молодой человек повадился к ним не из-за мисс Хаддингтон, а из-за мисс Бертли. Думаю, вы не ошиблись, заподозрив, что миссис Хаддингтон вьет веревки из леди Нест: Гвенни Мапперли слышала, как она говорила с ней по телефону. Приказывала и прикрикивала, как будто ее светлости оставалось только повиноваться.

– Насплетничались вволю, не так ли? – подытожил Хемингуэй. – Что-то придется счесть преувеличением, но в целом картина правдоподобная. Рассказала что-нибудь ваша подружка Гвенни про покойного Сэтона-Кэрью?

– Кое-что, но гораздо больше она негодовала на хозяйку. Он уделял много внимания мисс Синтии, и ее матери это не могло понравиться. Но никто из служанок не знает, была ли та сама его любовницей. Даже если и была, то раньше, до переезда в Лондон.

– Что они говорят про ее реакцию на его смерть? Мне показалось, что она осталась равнодушной к происшедшему.

– Разве таких поймешь? Слуги утверждают, что она и глазом не повела. Правда, сегодня ее посетил врач и надолго задержался. Может, она опечалена гораздо сильнее, чем кажется? Это был доктор Уэструтер, – добавил Грант. – Он вам не говорил?

– Нет, я же не спрашивал. Я не удивлен, хотя он как будто не из тех, кто мотается по пациентам с чемоданчиком. Представляю, во сколько влетает одно его посещение! Чрезвычайно дорогой врач, скажу я вам!

– Опять этот доктор, шеф!

– Куда же без докторов! Если вы считаете, что закрученная на шее у Сэтона-Кэрью проволока – дело его рук, то позвольте напомнить о существовании более удобных способов прикончить ближнего. Нет, чем дольше я размышляю о фактах, тем больше меня тянет обратно на Чарлз-стрит для разговора по душам с миссис Хаддингтон.

– По-прежнему думаете, что это она? – уточнил инспектор.

– Так далеко я не захожу. Пока не знаю, но думаю, что все указывает на нее.

– Вопреки всему, что мы узнали, у вас все равно под подозрением она? Вы же хотели мотива, а у кого из них он есть, если не у Паултона?

– Знаю, – кивнул Хемингуэй и указал карандашом на телефон на столе. – Вот что застряло у меня в глотке, Сэнди! Как с самого начала застряло, так и торчит! Не важно, что и о ком мы еще узнаем, я постоянно возвращаюсь к одному и тому же.

– Из-за отпечатков, похожих на пальцы миссис Хаддингтон, на аппарате, к которому ей было вполне естественно прикасаться?

– Из-за сильного подозрения, что они появились там уже после того, как мисс Бертли положила трубку. А я не понимаю, как трубка повисла на проводе, разве что ее намеренно привели в это положение. Только не надо предположений, будто ее столкнули в борьбе: может, я и смахиваю на легковерного человека, но это лишь видимость. Сэтон-Кэрью мог бы опрокинуть столик, но не сделал этого. И к трубке он не прикасался…

– Наверное, потянул ее за провод? – высказал догадку Грант.

– Нет, иначе весь телефон сполз бы со столика. Давайте я обмотаю вам чем-нибудь шею – и посмотрим на вашу реакцию, если только у вас останется время отреагировать, что вряд ли. Вы схватитесь не за телефон, а потянетесь к собственной шее, мой дорогой!

Инспектор молчал. Хемингуэй встал и снял с вешалки в углу свое пальто.

– Давайте больше не терять времени, – произнес он. – Едем на Чарлз-стрит!

– Они как раз одеваются к ужину! – напомнил Грант.

– Полагаю, популярности это нам не добавит, – согласился Хемингуэй. – Но я не стал бы сильно переживать из-за этого. Надеюсь, мы застанем их именно за данным занятием: так мы наверняка поймаем их до того, как они ринутся кокетничать с кем-то в городе. Поспешим!

Глава 13

Инспектор не преувеличивал: весь дом на Чарлз-стрит был охвачен беспокойством. Синтия ослушалась мать и провела предыдущий вечер с лордом Гизборо в ночном клубе. Вернувшись домой только под утро, она отправилась в кровать, даже не позаботившись смыть с лица краску. Мамаша, выплыв из своей спальни в бархатном халате до полу, издала недовольный возглас. Синтия, с трудом ворочая языком, заявила, что не допустит, чтобы за ней шпионили, и скрылась в своей комнате, хлопнув дверью.

В девять часов ее разбудила младшая горничная, явившаяся с полным подносом и этим вызвавшая у нее приступ истерики.

– Оставьте меня в покое! – велела Синтия. – Уберите мерзкий поднос! Ничего не хочу!

– Синтия, дорогая, выпей хотя бы немного кофе! – вмешалась миссис Хаддингтон, оказавшаяся тут как тут. – Тебе станет лучше. Пора вставать. Мисс Спеннимор придет для примерки платья. Поставьте поднос на стол, Мэри!

– К черту мисс Спеннимор! – крикнула Синтия. – Если это твое старое платье, я не стану его носить, мама!

Миссис Хаддингтон налила в чашку кофе, добавила сахару и протянула ей.

– Сядь и выпей! – распорядилась она. – Давай же, детка, порадуй мамочку!

Синтия нехотя села.

– Ну, ладно… Где молоко?

– Не надо молока, – мрачновато ответила миссис Хаддингтон. – Что ты вчера пила, Синтия?

– Конечно, шампанское. Ланс пригласил меня в…

– Синтия, говорила я тебе: никуда с ним не ходи! Теперь я вижу, что была права. Ты слишком много выпила, милая. Я не осуждаю тебя, но учти, ни из-за чего мужчина так не теряет облик, как от перепившей девушки! И потом, если бы тебя увидели в таком состоянии, например, Петуорты, то больше они тебя к себе на прием не пригласили бы. Я хочу, чтобы ты перестала встречаться с Лансом. Титулы – еще не все, а даже если бы на них свет клином сошелся…

Синтия повела плечиком:

– Можно подумать, мне есть дело до какого-то дурацкого титула! Он мне нравится, понимаешь? Он не всегда пытается меня воспитывать – не считая, конечно, этого его идиотского коммунизма, но тут я всегда могу заткнуть ему рот. Ланс на все готов, чтобы сделать мне приятное! Даже повез меня вчера вечером во «Фринтон»! – Она вдруг хихикнула. – Разве он не душка, мамочка? Когда я туда попросилась, Ланс сначала перетрухнул, но потом проявил такую властность, я даже загляделась! Там находились эти несносные Кенелм Гизборо с супругой со всей своей пыжащейся братией, но Ланс и перед Кенелмом не сплоховал. Как ни тошно было Кенелму, пришлось ему признать Ланса за своего. Забавно! Мы с Лансом долго хохотали, не могли остановиться.

Это занимательное изложение приключений ненаглядной дочери укротило миссис Хаддингтон. Видя, что мать помалкивает, Синтия добавила:

– Если заставить Ланса забыть про миллионы голодающих – а у тебя это отлично получается! – то он становится таким милым, что словами не опишешь. Конечно, он далеко не так хорош собой, как Тимоти, но Тимоти не посмеет проникнуть в клуб, в котором не состоит, да и потом, Тимоти нужна не я…

При всей практичности миссис Хаддингтон имелось слабое место и у нее: она никак не могла допустить, чтобы мужчина, любующийся ее дочерью, оглядывался на других женщин.

– Чепуха! – воскликнула она. – Если ему нужна не ты, то зачем он сюда ходит? Ты забыла, что вчера днем я застала тебя чуть ли не у него в объятиях?

– В нем бездна сочувствия, что верно, то верно, – согласилась Синтия, осторожно кусая тонкий тост. – Но какая же ты ненаблюдательная, мамочка! Тимоти без ума от Бьюлы Бертли! Не утверждаю, что не могла бы отбить его, если бы захотела, потому что этой Бертли со мной не тягаться! Но я уверена: именно Ланс – то, что мне нужно.

В памяти миссис Хаддингтон теснились неприятные воспоминания.

– Расчетливая негодница! – поморщилась она. – Ничего, скоро я с ней разберусь! Не обращай на нее внимания, деточка! Ни один мужчина даже не взглянет на нее, когда рядом ты. Не сомневаюсь, что она старается приманить его, но скоро я положу этому конец!

– Да ладно, мне безразлично! – сказала Синтия, утонув в огромных кружевных подушках. – Не нужен он мне. Я предпочитаю Ланса. И потом, ты здесь бессильна. Вчера она ужинала с ним в «Арманд». Там была Мойра, она их видела.

– Ах, так? – протянула миссис Хаддингтон и плотно сжала и без того тонкие губы. Посмотрев на дочь сверху вниз, она, поколебавшись, произнесла с деланой небрежностью: – Ничего страшного! А теперь вставай, милая, и ступай в мой будуар, мисс Спеннимур примерит на тебя платье.

Эта нехитрая просьба вызвала небольшой взрыв. Синтия, вздумавшая щедро оросить себя духами из резного флакона, разбила его при попытке вставить в держатель. Зато эта неловкость, спровоцированная приступом негодования, побудила ее наконец встать, поскольку даже она не могла долго находиться в комнате, пропитанной ароматами «Аравии». Сантия спустилась в будуар, к терпеливо дожидавшейся ее мисс Спеннимур.

Там она позволила себя раздеть, после чего ей было надето через голову старое шерстяное платье матери.

– Ну и вид у меня в черном! – закапризничала Сантия. – И потом, оно мне не по фигуре.

– Это лишь для похорон, деточка, – успокоила миссис Хаддингтон. – Постой спокойно, позволь мисс Спеннимур разобраться, что можно сделать. Только не на одной ноге!

– Мама, какие еще похороны? – взвыла Синтия. – Не пойду, и все! Зачем мне этот мрак? Знаю, Дэн не настаивал бы на моем присутствии. Господи, в этой гадкой тряпке я сгнию заживо! Снимите ее с меня!

Мисс Спеннимур снисходительно поцокала языком и сказала:

– Моя дорогая, что вы такое говорите? А я как раз подумала: как это идет мисс Хаддингтон! Блондинкам лучше всего подходит черное. Подождите, то ли еще будет, когда я над ним поколдую! Вы получите выдающийся наряд! Вот заколю в паре мест булавками, и вы удивитесь… Сама я к похоронам неравнодушна, но о вкусах не спорят. Иное дело – свадьбы. Когда мне охота пролить слезу, я иду посмотреть на пышное венчание в нашей церкви Святой Маргариты. А похороны… Никакого сравнения! Поневоле задумаешься, конечно, когда гроб предают земле, но если разобраться, то девять шансов из десяти, что произошло счастливое избавление. Взять хоть мою бедную мамашу, когда умер папаша. Как все изменилось, стоило вынести гроб из дома! Похороны папаши больше смахивали на пирушку. Как мы ликовали! Матушка полночи не спала, потчевала гостей, все отплясывала. В этот раз, ясное дело, все иначе, в доме нет гроба, но я уверена, что достойному джентльмену устроят пышные похороны!

Не обращая внимания на эти искренние утешения, Синтия сказала:

– Мамочка, если Ланс увидит меня в этом платье, его хватит кондрашка!

– Дитя мое, на твоем месте я бы не следовала за представлениями этого молодого человека о приличиях.

– Золотые слова! – поспешила прогнусавить мисс Спеннимур, вынимая изо рта булавки. – Вы уж на меня не серчайте, я знаю, на кого вы намекаете. Как давеча говорила вам, миссис Хаддингтон, я хорошо знала его мать, бедняжку Моди Страттон. Уж если кто… Неудивительно, что она окрестила своего сынка Ланселотом! Начиталась стишков о каком-то Ланселоте, которые ей подсунул Хилари, вот и начудила. Хотя как это у нее вышло, ума не приложу, ведь что смог вымолвить этот тип в поэме, когда увидел девушку, неподвижно лежавшую в лодке? Только что она пригожа лицом. Все это очень мило, и сам он был хорош собой, шлем и все прочее, да еще верхом – ведь, согласитесь, лошадь облагораживает мужчину. Я всегда так думаю, когда нахожу время заглянуть в Гайд-парк – позволяю себе порой подобное баловство… И все же внешность – еще не все, и я нахожу противоестественным обмирать от человека, который только песенки распевать горазд – а тот Ланселот, как я поняла, на одно это и был способен. Обхохочешься! Но Моди взяла и нарекла своего малыша Ланселотом! Она с самого начала не сомневалась, что родится мальчик, сколько я ее ни пугала, что не надо дразнить Провидение. И кто оказался прав? Я! Кого Моди произвела на свет? Двойняшек!!

Миссис Хаддингтон, молча внимавшая этим воспоминаниям, посмотрела на мисс Спеннимур. Впоследствии маленькая портниха назвала происшедшее «взглядом».

Мисс Спеннимур ужасно смутилась, закашлялась и пролепетала:

– Что-то я замешкалась…

От волнения она даже всадила в нежную Синтию булавку. Когда чувствительную девицу удалось наконец успокоить, мисс Спеннимур давно думать забыла о лорде Гизборо и его романтичных предках и продолжила работу в почтительном молчании.

Едва она удалилась в свою рабочую каморку на третьем этаже, как в будуар вошла Бьюла, чтобы предъявить хозяйке счета за прошедшую неделю.

– Оставьте, я все сверю с книгами, – произнесла миссис Хаддингтон, прищурившись.

Бьюла вспыхнула:

– Разумеется. Вот они!

– Ступай, милая, – обратилась миссис Хаддингтон к дочери совсем другим тоном. – На твоем месте я бы здесь не задерживалась. Позвонила бы Бетти, может, она захочет прогуляться с тобой в парке, а потом пообедать с нами? Было бы чудесно, верно?

– Было бы ужасно! – заявила Синтия. – Лучше я пойду лягу. Мерзкое самочувствие!

После этого изящного признания она покинула будуар, не позаботившись затворить за собой дверь. Миссис Хаддингтон села за письменный стол и протянула руку за бумагами. Бьюла молча положила перед ней стопку счетов, бухгалтерские книги и собственную выписку.

– Кажется, вы верно подвели сумму, – после паузы промолвила миссис Хаддингтон.

– Неужели? А я думала, что мне удалось утаить целых полпенни, – съязвила Бьюла.

– Советую воздержаться от дерзостей, девочка моя. В этом доме такое не пройдет. – Миссис Хаддингтон достала из ящика стола чековую книжку и обмакнула ручку в чернила. – И вот еще что. Как мне известно, вчера вечером вы ужинали в «Арманд» с мистером Хартом.

– Что дальше?

Перо продолжило медленное движение по чеку.

– Полагаю, излишне спрашивать, знако€м ли мистер Харт с вашей не совсем обычной историей?

С щек Бьюлы пропал румянец, сменившись мертвенной белизной.

– Не знаю, какое отношение это имеет к вам, – прошептала она.

– Самое непосредственное. Мистер Харт познакомился с вами под моей крышей, и совесть требует, чтобы я предостерегла его.

Бьюла схватилась за край каминной полки.

– Замысел понятен, – заговорила она, ловя ртом воздух. – Шарахнувшись от меня в отвращении, Тимоти угодил бы прямиком в объятия вашей дочери! Только, боюсь, этому не бывать: ему не по вкусу безмозглые блондинки. – Спохватившись, она добавила: – Простите, напрасно я это сказала!

Миссис Хаддингтон поставила на чеке кляксу, после чего повернулась в кресле и оглядела Бьюлу с головы до ног.

– Вы действительно намереваетесь женить на себе этого молодого человека? Забавно! Что-то мне подсказывает, что Харты не ищут невест в Холлоуэй[2]. Что ж, поглядим!

Бьюла сняла руку с каминной полки и шагнула к хозяйке:

– Что бы вы ни предприняли, он не женится на Синтии!

– Мисс Синтии, – поправила ее миссис Хаддингтон вкрадчивым голосом.

– Да будем вам! Если на то пошло, моя семья гораздо благороднее вашей. Вы специально выводите меня из себя, но напрасно! Я не отбивала Тимоти Харта у вашей дочери, он никогда всерьез о ней не думал. Ну, выйду я за него, вам-то что за забота? На ее руку найдутся десятки претендентов. Почему бы вам не оставить в покое меня и того единственного, кто меня предпочел? Я намерена выйти за него замуж не из-за его состояния и происхождения, не из-за того, что он унаследует титул баронета. Я люблю его! Думаете, вы мне помешаете? Не заблуждайтесь! Я уже не прежняя святая невинность, так что лучше выбросьте это из головы. Я столько месяцев терпела ваши нападки, потому что меня устраивала работа, однако вторжения в свою личную жизнь не потерплю! Если меня принудить, я на все пойду! Если Тимоти не будет со мной, то остальное мне безразлично. Я вас предупредила.

Из двери раздалось осторожное покашливание Фримби.

– Прошу прощения, мадам, я думал застать здесь мисс Синтию. Ее просит к телефону лорд Гизборо.

Бьюла, закусив губу, сердито сверкнула на него глазами.

– Вот чек, мисс Бертли, – холодно произнесла миссис Хаддингтон. – Будьте любезны завтра утром, до прихода на работу, оплатить счета. А сейчас спуститесь к миссис Фостон и выясните, какие покупки необходимы к завтрашнему дню. Мисс Синтия отдыхает, Фримби. Я поговорю с лордом Гизборо сама.

Пересказывая позднее данный любопытный эпизод своей коллеге экономке, Фримби был взволнован:

– Помяните мои слова, миссис Фостон, эта молодая женщина совсем не такая, какой кажется. Не зря я с самого начала относился к ней с подозрением.

– Что ж, – промолвила миссис Фостон, добродушная, как полагается толстушкам, – чему бывать, тому не миновать. Мне жаль девушку, мистер Фримби, но мой девиз – «следуй своему долгу». Я останусь тут до конца сезона, как я обещала миссис Хаддингтон, но ни минутой больше! Здесь все не так, как я привыкла, святая правда! Только наступили такие времена, что в лучших домах увольняют прислугу… – Она покачала головой. – Сами знаете, мистер Фримби!

– Да, – вздохнул дворецкий. – Куда катится мир?

– Вот, например, разговоры про рабочих, – продолжила миссис Фостон, тщательно исследуя и снова складывая чайную скатерть. – Можно подумать, люди трудятся только на заводах и верфях. Никто не заботится о таких, как мы с вами или, скажем, мой брат, вынужденный наниматься садовником поденно, потому что никто больше не может держать старшего садовника, а ведь раньше ему подчинялись четверо! Устала я от всего этого, мистер Фримби!

– А еще говорят, прогресс…

– Он самый! Это когда любая девчонка, подготовленная хуже моей канарейки, требует столько же, сколько обученная горничная, начинавшая с самых низов. Делать меньше, загребать больше! Вот чего нынче всем подавай. И ведь добиваются, вот жалость-то! Нет на них никакого моего терпения!

Тут Фримби, понявший, что коллега оседлала своего любимого конька, счел за благо удалиться, вынудив миссис Фостон договаривать свой содержательный монолог в пустоту.

Слуги миссис Хаддингтон, за исключением миссис Фостон, предпочитавшей отмалчиваться, и повара Гастона, высокомерно безразличного ко всему за пределами его кухонной епархии, дружно заявляли, что не привыкли к убийствам. Старшая горничная, набравшись сил после говяжьего бульона, уведомила свою помощницу, принесшую ей в постель этот эликсир, что трупы задушенных имеют неприятный вид, а горничная, прислуживавшая за столом и подумывавшая об увольнении, утверждала, будто убийство Сэтона-Кэрью повлияло на ее душевное равновесие. Кухонная служанка, сирота, сказала, что ее тетушка не желает, чтобы племянница задерживалась в доме, где происходят столь противоестественные события. Она, без сомнения, последовала бы примеру горничной из столовой, если бы не ее страх перед поваром Гастоном и не опасение увольняться без его согласия. Сам Гастон заявлял с галльским пылом, что происходящее наверху нисколько не затрагивает ни его, ни ее, неразумную и безгласную. Он полностью подавлял своим красноречием послушную Марджи, остальной же персонал, не одобряя его расхлябанную жизненную позицию, считал, что французу позволено и не такое.

Как ни сильно покоробило убийство тонкие чувства слуг, трудно было отрицать, что оно их немало взбудоражило, а то и обрадовало. Мало того что преступление служило темой для бесконечных пересудов. Менее опытные друзья и родственники теперь проявляли к ним больше интереса, и это само по себе становилось причиной для гордости. Дошло до того, что младшая горничная оправдалась волнением из-за убийства, разбив утренний заварной чайник миссис Хаддингтон и забыв закрыть в ее ванной комнате занавеску. Эльзи, после постельного режима, утверждала, будто намерение Гранта допросить ее ставит под вопрос выздоровление после гриппа, хотя его визит добавлял ей значимости, и она ни за что на свете не отказалась бы удовлетворить любопытство инспектора. Фримби, подслушавший из своей каморки короткий телефонный разговор хозяйки с лордом Гизборо, внимал всем их утверждениям с видом исключительной осведомленности и ронял полные тайного смысла реплики, не зная, что еще Гамлет предостерегал своих друзей против подобных оплошностей.

В целом денек для персонала выдался сто€ящий, а тут и визит доктора Уэструтера, исполненный неясного мрачного значения. Напрасно чуждая возвышенности экономка напоминала, что врач наведывается в дом не впервые. Факт, что он на целый час заперся с миссис Хаддингтон, предоставил пищу для догадок. Как мудро заметила мисс Мапперли, если хозяйке требовался лишь рецепт успокоительного средства для расшатавшихся нервов, то на это ушло бы, по самым щедрым ожиданиям, не более двадцати минут. Вскоре за врачом пожаловал инспектор, и хотя его спуск на нижний этаж прогнал перепуганную кухонную служанку в судомойню, всем остальным он пришелся по сердцу. Во-первых, комната слуг резко выросла в значимости, а во‑вторых, он вовсе не чурался тамошних собеседников, с похвалами и благодарностями пил предложенный чай и запросто болтал со всеми, вплоть до уборщицы, помогавшей кухонной служанке. В общем, инспектор покорил всех, и даже его певучая речь, сначала показавшаяся смешной, позднее добавила ему шарма. В комнате для слуг расстелили чайную скатерть, и миссис Фостон настолько расщедрилась, что достала из буфета банку с медом, который считала особенным шотландским лакомством. Добавочное восхищение инспектор вызвал тактичностью, с какой он загладил допущенную младшей горничной оплошность: та вслух прочитала надпись на наклейке, согласно ей, в банке находился отборный цветочный мед, продукт безоговорочно английского происхождения. Элзи, с трудом спустившаяся вниз с твердым намерением предстать триумфаторшей после изматывающего допроса, поведала, что завтра состоится дознание по случаю смерти бедного Сэтона-Кэрью. Задать вопрос о сроках дознания никто больше не удосужился, и хотя все были признательны храброй Эльзи за дату и место события, ни эти откровения, ни даже хрупкое состояние ее здоровья не помешали мисс Мапперли посоветовать ей не изображать Мату Хари.

Сразу после ухода инспектора сенсацию произвел приход Сидни Баттеруика. Само по себе это никого не взволновало бы, но пикантности визиту придало сообщенное горничной из столовой обстоятельство, что раньше он звонил миссис Хаддингтон и просил разговора, а на просьбу оставить сообщение ответил, что никакого сообщения оставлять не станет, и бросил трубку. Не располагая инструкцией не впускать Баттеруика, Фримби проводил его наверх, в гостиную, где миссис Хаддингтон, за полчаса до того закончившая чаепитие, пыталась убедить дочь, что идти вечером на прием с коктейлями ей было бы совершенно неприлично. Синтия уведомила мать, что любая попытка ограничить свободу сведет ее с ума, когда в комнате появился Баттеруик, тоже в лихорадочном состоянии. Пренебрегая приличиями, он заговорил прежде, чем Фримби успел доложить о нем:

– У меня к вам разговор, миссис Хаддингтон!

Никогда еще Фримби так не хотелось найти предлог, чтобы задержаться. Но такового не существовало. Чайный столик вынесли. По случаю тусклого февральского денька он сам в четыре часа задернул во всех гостиных шторы. В камине ярко горел огонь. Не нашлось даже полной пепельницы. Дворецкий был вынужден удалиться на лестничную площадку, а оттуда через две минуты к себе, поскольку Синтия, используя возможность ускользнуть от материнской опеки, вышла из гостиной и сильно удивилась, застав перед дверью его. Он смог поведать миссис Фостон совсем немного: Баттеруик спросил миссис Хаддингтон, зачем та, черт возьми, наврала про него полицейским. Она ледяным тоном ответила, что не понимает его, а он в ответ закричал: «Вы все отлично понимаете! Хотелось бы мне знать, зачем вы бросаете на меня тень подозрения, будто я виновен в смерти Дэна!»

Через четверть часа – Баттеруик еще не выходил от миссис Хаддингтон – Фримби открыл дверь новому посетителю – лорду Гизборо. Утром дворецкий слышал разговор миссис Хаддингтон с ним по телефону и ждал его прихода. Лорд Гизборо звонил с целью предложить Синтии провести вместе еще один вечер, на что миссис Хаддингтон ответила, что ей самой срочно нужно с ним поговорить и она будет рада, если он найдет возможность заглянуть к ней во второй половине дня. Миссис Фостон заметила, что мадам давно пора научить его светлость уму-разуму, а мисс Мапперли уточнила, что старая-то устроит ему взбучку за то, что он задерживает мисс Синтию допоздна.

Поскольку лорд Гизборо был без шляпы, черная шевелюра растрепалась сильнее обычного, но это, похоже, волновало его не сильнее, чем отсутствие перчаток и трости. Он отверг попытку Фримби помочь ему снять пальто и прочитал ему краткую лекцию на предмет всеобщего равенства, что заставило дворецкого сильнее его презирать. Он зашел еще дальше и попросил Фримби не докладывать о нем хозяйке, но это возмутительное предложение дворецкий отмел и стал молча подниматься по лестнице, опередив его светлость.

В этот момент дверь на лестничной площадке над ними открылась, и стал слышен голос Баттеруика, заверявшего миссис Хаддингтон, что ничто теперь не принудит его появиться в ее доме. После этого он ринулся вниз по лестнице и чуть не врезался во Фримби. Обругав дворецкого, он увидел лорда Гизборо, занесшего ногу на первую ступеньку, покраснел, смущенно пробормотал извинение и кинулся мимо него в холл. Фримби, немного поколебавшись, завершил величественное восхождение, распахнул дверь в гостиную и объявил о приходе его светлости.

– А, лорд Гизборо! Рада, что вы смогли уделить мне несколько минут, – проговорила миссис Хаддингтон, вставая с дивана и протягивая ему руку.

Было ясно, что визит обойдется без драм, поэтому Фримби удалился, готовый при необходимости подать Баттеруику пальто. Однако внизу он его уже не застал. О Баттеруике напоминала лишь ротанговая тросточка, которую он, видимо, забыл от волнения. Фримби спустился в свою комнату и устроился поудобнее, чтобы погрузиться в чтение вечерней газеты. Не позднее чем через полчаса его потревожил сильный хлопок входной двери, от которого содрогнулся весь дом. Позвонили из гостиной. Фримби встал с кресла, привел в порядок волосы и галстук и поднялся на второй этаж. Он не торопился, поскольку был грузным мужчиной, к тому же берег свое достоинство. В пути услышал голос хозяйки, спрашивавшей, не собирается ли он потратить целый день на то, чтобы явиться на звонок. Не дав ему времени на ответ, она продолжила самым едким тоном, какой только имелся у нее в запасе:

– Лорд Гизборо изволил нас покинуть. Имейте в виду, впредь для его светлости меня нет дома! Когда бы он ни позвонил, отвечайте, что ни я, ни мисс Синтия к телефону не подойдем. Вы хорошо меня поняли?

Дворецкий был далек от понимания того, что вызвало столь стремительную перемену, однако ответил с поклоном:

– Конечно, мадам.

– И передайте мисс Бертли, что я хочу ее видеть, прежде чем она уйдет.

– Мадам, мисс Бертли ушла четверть часа назад, в шесть часов, – доложил Фримби.

– Все эти профсоюзы с их правилами! – фыркнула миссис Хаддингтон и неприязненно усмехнулась. – Что ж, прекрасно! Можете нести в верхнюю гостиную коктейли.

Фримби опять поклонился, борясь с желанием заметить, что он и так намеревался принести коктейли, и если хозяйке захотелось коктейлей за полчаса до положенного времени, то она их получит, а свои неизбежные при этом соображения он оставит при себе.

– А еще, – крикнула миссис Хаддингтон, – я потеряла свою бриллиантовую брошь!

Дворецкий расправил плечи:

– Неужели, мадам? Крайне опечален и могу вас заверить…

– Я не обвиняю вас в воровстве! Застежка разболталась и, наверное, расстегнулась. Я просто сообщаю вам, что она где-то в доме и должна найтись при утренней уборке.

– Непременно, мадам. Я сам поставлю в известность служанок, – промолвил Фримби, готовясь к спуску.

Когда он принес поднос с коктейлями в гостиную, там было пусто. Пока Фримби поправлял подушки и приводил в порядок камин, с третьего этажа спустилась миссис Хаддингтон. Ее лоб был нахмурен.

– Не знаете, мисс Синтия ушла?

– Не могу сказать, мадам.

– Она не просила вас вызвать такси?

– Нет, мадам. Я не видел мисс Синтию.

– Что ж, видимо, сидит в будуаре, – продолжила миссис Хаддингтон.

В спальне дочери она заметила признаки быстрого переодевания и хотя не исключала, что Синтия всего лишь переоделась в вечернее платье, подходящее для дома, считала более вероятным, что дочь сбежала в новом смелом наряде на запретный прием.

В будуаре было темно. Миссис Хаддингтон закрыла дверь и, видя, что Фримби спустился следом за ней, произнесла:

– Мисс Синтия ушла. Сообщите Гастону, что к ужину я ее не жду, если она не вернется до восьми часов. Боже правый, кто там опять?

– Сказать, что вас нет дома, мадам? – осведомился Фримби, готовясь спуститься в холл и открыть дверь.

– Да. То есть нет! Если это леди Нест, сэр Родерик, мистер Харт, кто-либо еще, я их приму. – И она отошла в сторону, чтобы из двери ее не было видно.

Гость не принадлежал к перечисленным персонам. Однако миссис Хаддингтон, услышав с лестничной площадки ровный голос Годфри Паултона, вышла на свет и промолвила светским тоном:

– Мистер Паултон! Приятный сюрприз! Я как раз говорила дворецкому, что никого не приму, но вы – всегда желанный гость! Дорогая леди Нест не с вами?

Паултон отдал Фримби перчатки и шарф и ответил, задрав голову:

– Добрый вечер, миссис Хаддингтон! Нет, супруга не со мной. Буду очень признателен, если вы уделите мне несколько минут.

– Разумеется! – сказала она, не переставая улыбаться. – Надеюсь, вы не принесли дурных вестей о ней?

Он двинулся к ней вверх по ступенькам. Не ответив на вопрос, он сказал:

– Мы можем побеседовать наедине? Надеюсь, я вас долго не задержу.

Миссис Хаддингтон открыла дверь в будуар.

– Вы меня встревожили, мистер Паултон! Входите! Здесь нас никто не потревожит. Знаете, я весь день беспокоюсь за леди Нест. Так на нее не похоже – даже мне не позвонить!

Он проследовал за ней в комнату и закрыл дверь. Фримби вернулся вниз, где, встретив мисс Мапперли, сообщил, что назревает нечто необычное.

– У мистера Паултона нет привычки сюда заглядывать, – заявил он. – Судя по его виду, он пришел не от нечего делать.

– Не удивительно, – покачала головой мисс Мапперли, – если он пришел объявить, что после случившегося больше не пустит сюда ее светлость! Я видела его на приеме – очень властный джентльмен. Похож на Гэри Гранта, только старше и не такой красавец. Я так и сказала тогда Эльзи. Много бы отдала, чтобы узнать, что он сейчас говорит старой карге!

Однако ни ей, ни Фримби не было суждено выяснить, что говорилось в будуаре. Беседа была недолгой, звонок, оповестивший дворецкого о готовности гостя уйти, прозвучал минут через двадцать пять.

Выйдя в холл, Фримби увидел неторопливо спускающегося Годфри Паултона. На его бесстрастном лице нельзя было прочитать никаких эмоций. Паултон лаконично поблагодарил Фримби, помогшего ему одеться, принял у него перчатки и шляпу и направился к своей машине. Выпрыгнувший оттуда водитель распахнул перед ним дверцу. Он сел, и в тот момент, когда Фримби закрывал дверь, автомобиль тронулся с места.

Мисс Мапперли, с нетерпением ждавшая от дворецкого отчета, была разочарована и заметила, что сама больше почерпнет на предмет успеха или неудачи завершившегося визита из манеры миссис Хаддингтон, когда поднимется помочь ей переодеться к ужину.

– Всегда видно, когда она чем-то разозлена. Вот бы заключить с кем-нибудь пари!

Но звонок из спальни миссис Хаддингтон все не звенел. Фримби уже убирал в столовой со стола, а мисс Мапперли еще не вызывали наверх. Он сворачивал скатерть в виде водяной лилии, когда из холла послышались легкие шаги. Выглянув, он увидел Бьюлу Бертли, собиравшуюся покинуть дом.

– Я думал, вы уже ушли домой, мисс, – сказал Фримби.

Она вздрогнула и, обернувшись, покраснела.

– Не знала, что вы здесь! Ушла, но забыла чек миссис Хаддингтон, вот и пришлось за ним вернуться. Только не говорите ей, очень прошу!

Фримби, конечно, знал, что у мисс Бертли есть ключ, благодаря чему ему не приходилось открывать и закрывать дверь всякий раз, когда хозяйка куда-то посылала ее, однако он напустил на себя вид чрезвычайного неодобрения и произнес:

– Мадам хотела увидеть вас до вашего ухода, мисс. Хорошо, что вы вернулись! Полагаю, вы найдете ее в будуаре.

– Не имею никакого желания ее искать, благодарю! – воскликнула Бьюла. – Я ушла с работы в шесть часов и теперь направляюсь домой. Не надо сообщать ей о моем возвращении!

– Если вы немного подождете, мисс, – продолжил Фримби, – я проверю, нет ли у мадам для вас задания.

Не без удовольствия заметив, что его слова заставили мисс Бертли нахмуриться, он важно направился в будуар.

Глава 14

Старший инспектор прибыл на Чарлз-стрит в половине восьмого. Фримби, с необычным проворством открывший дверь, уставился на двоих детективов так, будто не верил своим глазам.

– Не думал, что вы примчитесь так быстро! – признался он.

– Примчимся? – переспросил Хемингуэй, глядя на беспорядок в облачении дворецкого. – Мне нужна ваша хозяйка!

– Да, сэр, конечно. Прошу сюда.

Дворецкий подождал, пока оба гостя сбросят на кресло свои пальто, и повел их в будуар. Молча открыв дверь, он отошел, пропуская детективов в комнату и отводя взгляд. В кресле перед телефонным столиком сидела миссис Хаддингтон с вытаращенными глазами и отвратительно вываленным языком. Из-за ее затылка торчали концы проволоки для вешания картин. Старший инспектор замер на пороге.

– Святая Дева! – раздался у него за спиной голос Гранта.

– Когда это случилось? – спросил Хемингуэй, резко обернувшись к дворецкому.

Фримби покачал головой и облизнул губы:

– Не знаю. Я нашел ее десять минут назад. И сразу позвонил в Скотленд-Ярд. Там ответили, что вы будете здесь через несколько минут.

– Наверное, мы тогда уже были на улице, – пробормотал Хемингуэй. – Есть догадки, кто мог это сделать?

– Да, сэр! Или мистер Паултон, или мисс Бертли! Мисс Бертли я запер в библиотеке. Мистер Паултон ушел примерно полчаса назад.

– Хорошо! Скоро я с вами поговорю. А пока можете идти.

– Спасибо, сэр! – сказал Фримби и ушел.

Хемингуэй закрыл дверь будуара, несколько секунд подержал запястье миссис Хаддингтон и произнес:

– Похоже, чутье меня подвело. Ну и зрелище! Думаю, врача уже отправили, но вы на всякий случай позвоните в отдел. Не знаю, как давно она мертва, но тело еще теплое. Сообщите им, что у меня здесь убийство-дубликат и мне нужен стандартный набор инструментов.

Инспектор достал платок и, накрыв им телефонную трубку, поднял ее. Пока он говорил, Хемингуэй тщательно осматривал труп. Кресло, в котором сидела миссис Хаддингтон, немного отъехало от столика с телефоном, голова была запрокинута, затылок опирался на позолоченную деревянную раму подголовника, ноги были вытянуты вперед. Руки свисали с подлокотников, платье с одного боку задралось. Старший инспектор обвел комнату цепким взглядом.

Грант положил трубку.

– Дактилоскописты и фотографы уже в пути, сэр, – доложил он. – Вот ужас!

Хемингуэй кивнул.

– Думаете, тут действует маньяк?

– Кто ж его знает!

– Полное повторение! – заметил инспектор, глядя на труп.

– Вы полагаете? А я нет. Если не ошибаюсь, хозяйку дома убили не в кресле. Посмотрите на ее позу! Чтобы так откинуться и прижаться затылком к подголовью, она должна была сидеть на самом краешке. А следы на ковре? Она сидела перед камином. Эти следы оставлены ее каблуками, когда ее тащили сюда.

Инспектор посмотрел на ковер. На нем остались две диагональные борозды против ворса.

– Зачем? – удивился Грант.

– Если бы я знал! Возможно, вы правы и мы имеем дело с маньяком. Или у преступника просто оригинальное чувство юмора.

– Паултон – кто угодно, только не сумасшедший! – возразил Грант. – Никогда не видел более здравомыслящего человека!

– Ради бога, Сэнди, не спешите с выводами! – раздраженно прикрикнул Хемингуэй. – Этим вы осложняете нашу задачу. Как будто без этого она простая… Мне нравится хладнокровие преступника: я еще расследую первое убийство, а он уже подбрасывает второе! Бьет дуплетом! И не повторяйте, что у Паултона хватило бы на это выдержки!

– Ch’an abair mi dad!

– Вы решили довести меня до белого каления? Что означает эта тарабарщина?

– Случайно вырвалось, – вздохнул инспектор. – Это значит: «Я больше ничего не скажу».

– Держитесь данного обещания, а я попробую вытянуть дело из трясины, – произнес Хемингуэй и, смягчившись, добавил: – Не сердитесь, Сэнди. Знаете, на вечер я уже планировал арест, а тут…

– Где уж мне знать, – проворчал Грант.

– Нет, как вам это нравится? Предчувствую головоломку от начальства! Кого там еще принесло?

Инспектор открыл дверь и впустил полицейского врача. Доктор Йоксолл стремительно вошел, равнодушно взглянул на труп в кресле и поставил чемоданчик на пол.

– Добрый вечер, Хемингуэй! Что тут у вас?

– Новая работенка для вас, сэр. Вам не надоело однообразие?

Врач, не соизволив ответить, наклонился над трупом. Через несколько секунд он сказал:

– Не могу сообщить ничего такого, чего вы сами не заметили бы. Мертва менее часа. Задушена, способ идентичен первому убийству в этой комнате. Ваша версия, старший инспектор? Маньяк-убийца?

– Она умерла там, где вы ее видите?

Острый взор врача мгновенно оценил расположение тела.

– Трудно сказать. Она могла сползти вперед в предсмертной агонии. Скорее поза трупа должна была быть другой, но я не готов утверждать, что эта поза противоестественна. Действовал жестокий человек. Удачи вам, Хемингуэй. Когда закончите с телом, отправьте его в морг. Это не значит, что позднее я смогу сказать вам больше: не надейтесь. Тоскливое дело! Я сразу так подумал. Спокойной ночи!

– Единственное, что вызывает у этого типа интерес, – заметил Хемингуэй после ухода врача, – кровавая баня, когда с показаниями в суде приходится выступать врачам половины всех медицинских специальностей, выдающим черное за белое и посрамляющих вторую половину.

– Потише! – призвал его к порядку инспектор. – Здесь Брумли!

Вошло еще несколько человек. Хемингуэй поприветствовал кивком главного среди них.

– Все то же самое, Том! Придется повозиться, да? Сделайте общий снимок с телом и следами на ковре. Не мне вам рассказывать, на что обращать внимание, Брумли. Займитесь мебелью, каминной полкой, всем, к чему можно прикоснуться. Останьтесь, Стэнли; пусть санитары уносят тело, как только эти сотрудники закончат. И заприте комнату!

Отдав распоряжения на ходу, он покинул комнату и спустился в холл, где его ждал Фримби.

– Послушаем, что расскажете вы. Пойдемте.

Он отвел дворецкого в столовую, где стол был накрыт на две персоны, что сильно коробило дворецкого.

– В ту минуту я как раз закончил накрывать стол для мадам и мисс Синтии, – объяснил он, ежась.

– В какую минуту?

– Точно не знаю, сколько было времени. Примерно семь часов. Я услышал в холле крадущиеся шаги, словно кто-то шел на цыпочках, приблизился к двери – вот так, и увидел мисс Бертли, выходившую из дома.

Его рассказ не произвел на старшего инспектора впечатления.

– Когда она обычно уходит?

– В шесть, если хозяйка ее не задерживает. Она уходила, старший инспектор, я собственными глазами это видел!

– Зачем мисс Бертли вернулась?

– У нее собственный ключ. Я очень удивился, когда опять увидел ее. Мне показалось, будто она старается остаться незамеченной. Я с ней заговорил, она вздрогнула.

– Вот как? Зачем она возвратилась?

– Объяснила мне, старший инспектор, что забыла взять чек, выписанный ей утром миссис Хаддингтон для оплаты счетов. Разумеется, я не должен навлекать на ближнего неприятности, но что делать, если это сразу показалось мне странным! Не подозрительным, а именно странным. Зная, что миссис Хаддингтон хотела поговорить с ней, прежде чем она уйдет, я попросил ее подождать, пока я все разузнаю у хозяйки. – Дворецкий сделал паузу и продолжил: – Мисс Бертли не захотела ждать. Собственно, ей не понравилось, что я направляюсь в будуар. Но я проявил настойчивость – и застал там… Не знаю, выпадало ли мне раньше такое же потрясение, старший инспектор!

– Что вы делали? – спросил Хемингуэй.

Голыми руками Фримби было не взять.

– Как только понял, что миссис Хаддингтон подло умертвили, я велел мисс Бертли идти в библиотеку и сразу послал за миссис Фостон, экономкой, чтобы та побыла с ней до вашего прихода.

– Что же делали вы сами? – повторил свой вопрос Хемингуэй.

– После ухода мистера Паултона приблизительно без четверти семь я находился в своей комнате, а потом пошел накрывать на стол.

– Теперь постарайтесь перечислить людей, побывавших здесь этим вечером.

– Сначала я должен поведать вам, старший инспектор, о весьма неприятной сцене между миссис Хаддингтон и мисс Бертли, которую подслушал сегодня утром. Конечно, я бы предпочел об этом не упоминать, но считаю своим долгом сообщить, что мисс Бертли говорила миссис Хаддингтон угрожающие слова. Мол, она не допустит вмешательства в свои дела и на все пойдет, если ее принудят. А потом – и это, должен признать, меня шокировало – что если ей не достанется мистер Харт – Тимоти, как она сказала, – то ей безразлично, что с ней будет дальше. В этом месте я счел подобающим вмешаться, что и сделал, старший инспектор. У мисс Бертли был такой вид, будто она готова убить – так я в тот момент подумал.

Хемингуэй слушал рассказ Фримби с полным безразличием на лице. Ему было интересно, но он намеренно огорчал дворецкого своей бесчувственностью. Он и не испытывал никаких чувств. Полагал, что мисс Бертли могла задушить свою работодательницу, но допросил на своем веку столько свидетелей, что умел с ходу определить враждебную предвзятость. Своими умелыми вопросами Хемингуэй вытянул из Фримби вполне связное изложение событий дня.

– Итак, не считая врача, в дом никто не приходил между его уходом и появлением мистера Баттеруика? Отлично! Вы говорите, лорд Гизборо пришел до ухода Баттеруика. Вы видели, как ушел Баттеруик?

– Нет, я как раз провожал в гостиную его светлость. Когда я снова спустился, мистера Баттеруика уже не было. Лорда Гизборо я тоже не провожал, хотя слышал, как он ушел. Его светлость не стал ждать, чтобы я его проводил, и сильно хлопнул дверью. Миссис Хаддингтон была вне себя: она обратилась ко мне совершенно непривычным образом и вышла на лестницу взглянуть, что меня задержало, хотя я не задержался, старший инспектор, просто не имею привычки бегать по лестнице! Затем хозяйка приказала мне в случае будущих появлений или звонков его светлости отвечать, что ее нет дома. Полагаю, миссис Хаддингтон не симпатизировала его светлости. Конечно, мне не подобает выражать свое мнение, старший инспектор, но трудно не сложить дважды два. Нельзя было не заметить, что его светлость ухаживал за мисс Синтией. Миссис Хаддингтон сама пригласила его сегодня днем, а он потом убежал, после чего миссис Хаддингтон произнесла вышеуказанные слова. Значит, она заявила ему, чтобы он забыл о мисс Синтии, потому что она не даст ему своего согласия. Напомню, мисс Синтия несовершеннолетняя. Строго между нами, старший инспектор, весь дом знает, что миссис Хаддингтон хотела видеть женихом мисс Синтии мистера Харта. Когда он пришел сюда впервые, я подумал, что это может получиться. Но ему сразу приглянулась мисс Бертли, и все выходило не очень-то приятно, ведь мисс Бертли – молодая женщина с характером и, увы, не всегда достаточно вежлива. Сегодня утром она меня сильно удивила, и я, естественно, не мог не вспомнить ее слова, сказанные мистеру Сэтону-Кэрью перед тем, как его убили. Это были почти те же самые слова, хотя сейчас я уже не могу воспроизвести их точно. Это была угроза.

– Забудьте пока про мисс Бертли! Что произошло после ухода лорда Гизборо?

– Я пошел вниз за коктейлями, чтобы подняться с ними в гостиную. Полагаю, миссис Хаддингтон заглядывала в комнату мисс Синтии, потому что, спустившись оттуда, спросила меня, где мисс Синтия. Мапперли – личная горничная миссис Хаддингтон – считает, что она убежала на вечеринку, но сам я этого не видел.

– Что было дальше?

– Миссис Хаддингтон проверила, нет ли мисс Синтии в будуаре. После этого явился мистер Паултон.

– Миссис Хаддингтон была рада его приходу или нет?

– Я подумал, сэр, что скорее миссис Хаддингтон рада его видеть, чем он – находиться здесь. Мистер Паултон вряд ли бывал в этом доме более двух-трех раз. Он недолюбливал миссис Хаддингтон. Но этот джентльмен не показывал своих чувств. Он пожелал говорить с миссис Хаддингтон с глазу на глаз, и она пригласила его в будуар. Это был последний раз, когда я видел ее живой.

– Понятно. Расскажите мне еще раз, что произошло, когда раздался звонок из будуара.

– Когда раздался звонок, я его уже ждал. Поднимался из полуподвала и, дойдя до холла, увидел спускавшегося по лестнице мистера Паултона.

– Он выглядел взволнованным или, как обычно, спокойным?

– Насколько я мог судить, спокойным. Но я плохо его знаю, и мистер Паултон, повторяю, не выдает своих эмоций. Спускался он медленно, надевал пальто тоже без спешки. Его ждала машина.

– Ясно, – кивнул Хемингуэй. – Вы сказали, я найду мисс Бертли в библиотеке?

– Да, сэр. Я не мог самостоятельно разрешить мисс Бертли покинуть дом. С ней миссис Фостон.

– Хорошо. Я знаю дорогу.

Бьюла и экономка сидели в библиотеке по разные стороны от электрического камина. Бьюла была без шляпки, но в твидовом пальто, в карманах которого прятала руки. Она была бледна и напугана. Миссис Фостон, спокойно вязавшая, при появлении старшего инспектора встала. Сложив свое рукоделие, она произнесла:

– Сэр, мы с мисс Бертли сочли правильным послать за тетей мисс Синтии, мисс Пикхилл.

– Правильно сделали, – одобрил Хемингуэй.

– А я еще послала за мистером Хартом! – добавила Бьюла.

– Вы вправе вызвать кого хотите. Кому еще вы звонили?

– Никому.

– Хорошо. Если бы здесь столпилось пол-Лондона, это никому из нас не помогло бы. Спасибо, миссис Фостон, я вас больше не задерживаю.

Экономка посмотрела на Бьюлу.

– Воля ваша, сэр, но если мисс Бертли захочется, чтобы я осталась с ней, я не возражаю. Никто не заставит меня поверить, будто молодая леди способна такое натворить, что бы ни нес Фримби. Надо поговорить с ним по душам, пока он не состарился!

– Ступайте и поговорите прямо сейчас! – посоветовал Хемингуэй. – Если останетесь здесь, толку не будет. Если вы думаете, что полицейские носят в кармане тиски, то вас обманули: нам не разрешают!

– Все в порядке, – промолвила Бьюла, улыбаясь через силу. – Я не стану отвечать на вопросы до приезда мистера Харта.

– Ну, раз вы так уверены, мисс… – пробормотала миссис Фостон.

Старший инспектор открыл дверь, и экономка ушла. Затем посмотрел на Бьюлу.

– У вас дар влипать в неприятные ситуации? – усмехнулся он.

– Эта – худшая! Вам, наверное, уже рассказали про мою ссору с миссис Хаддингтон утром?

– Разумеется! Вы позволили себе угрозы? Глупо с вашей стороны, если вы задумали ее убить.

– Я ее не убивала!

– Вот с этого и начнем! Когда вы ушли?

– Я больше ничего не скажу! Знаю, до чего могут довести разговоры с полицейскими.

– Послушайте, – терпеливо произнес Хемингуэй. – Я готов поверить, что полтора года назад вы стали жертвой подлого обмана. Но давайте договоримся: я не страшный серый волк! Я даже не инспектор Андербарроу!

– Если вы говорите об инспекторе, который вел мое дело…

– О нем, о нем! У него своя манера, у меня своя, и чем быстрее вы это поймете, тем лучше мы с вами сработаемся.

– Это вы мягко стелете? Я не убивала миссис Хаддингтон!

Вошел Грант и тихо сказал что-то шефу на ухо.

– Пришел, значит? Да, впустите, не возражаю. Минутку! – Взяв инспектора под локоть, он вывел его из комнаты. Там уже снимали пальто Тимоти и его брат. – Что происходит? Сколько еще людей сюда пожалует? Тут что, званый вечер? Добрый вечер, мистер Кейн! Кто вас сюда прислал, хотелось бы мне знать?

– Извините, но когда мисс Бертли позвонила моему брату, с ним находился я. Все взвесив, я решил его сопровождать.

– Из чувства заботы? Действительно, кто знает, что взбредет мне в голову и что я с ним сотворю? Мне казалось, сам может за себя постоять – и даже неплохо! Если захотите поговорить с мисс Бертли, мистер Харт, то она там. – Хемингуэй указал на библиотеку и, когда Тимоти проходил мимо него, добавил: – Если вам удастся убедить ее, что самое глупое – отказаться отвечать на мои вопросы, то я буду очень рад, что она вас вызвала.

– Я тебя подожду, Тимоти, – сказал Джим брату.

– Как хочешь. Повторяю, в этом нет никакой необходимости! – бросил Тимоти через плечо.

– Если она предупредила его, что миссис Хаддингтон убили, значит, так оно и есть, сэр. Не желаете подождать в столовой? Там горит камин.

– С радостью. Не знаю, насколько серьезно вы отнеслись к провалу моего брата в том, другом деле, но новые события дают ему шанс оправдаться.

– Одно ясно: данное убийство – не его рук дело, – заметил Хемингуэй. – Если это вас успокоит, сэр, то я не намерен тратить время на вопросы о его занятиях сегодня днем. Вы покажете, что провели с ним весь день, а у меня и так достаточно дел, чтобы попытаться доказать, что вы меня обманываете.

Джим засмеялся и захромал в столовую. Старший инспектор повернулся к Гранту:

– За вами Паултон, Сэнди! Никаких обвинений, просто отвезите его в Скотленд-Ярд, пусть ответит на вопросы. У меня достаточно подозрений для ордера. Обращайтесь с ним вежливо и задержите, пока я не закончу здесь. Ничего с ним не сделается!

Глава 15

В библиотеке Бьюла, вжавшая голову в плечи, когда открылась дверь, бросилась молодому Харту на шею:

– Тимоти! Господи, что мне делать?

Харт, научившийся хранить в тяжелом положении хладнокровие, поспешил прекратить то, что он верно оценил как начинающуюся истерику.

– Привет, милая! – Тимоти ласково поцеловал невесту. – Только не повали меня! У тебя в сумочке найдется пудра для лица?

– Конечно! Но…

– Припудри носик! Приведи себя в порядок! Какая ты отчаянная! Разве тебе неизвестно, что искусство осчастливить молодого мужа начинается с умения всегда оставаться элегантной в его глазах? Если хочешь знать, здесь все важно, начиная с пудры и…

– Спасибо, закончить я могу сама! – перебила Бьюла, немного воспрянувшая от его оптимизма. – Не смейся надо мной! Я никогда в жизни не попадала в такой переплет. Я находилась здесь, Тимоти! Утром у меня с ней произошла ссора, которую подслушал Фримби. К тому же мне не полагалось тут быть…

– Так и вижу эшафот! Успокойся, любимая!

Бьюла высвободилась из его объятий.

– Дальше – больше. Я скрыла от тебя… Но теперь в этом нет смысла: не скажу я, так сообщит этот полицейский. Лучше тебе все узнать от меня.

– Не торопись! Не скрою, мне хотелось бы пролить свет на твое темное прошлое, но если ты воображаешь, будто Хемингуэй откроет мне или любому другому юристу какой-то ужасный секрет, – избавься от своей иллюзии! Этого не случится.

Бьюла достала из сумочки носовой платок. Громко высморкавшись, она проговорила:

– До чего же ты милый! Твой брат почти напрямую обозвал меня скотиной за то, что я тебе не покаялась. Скорее всего, он прав.

– Единственное, что мешает мне немедленно предложить Джиму выбор между пистолетами и шпагами, – убеждение, что он ничего подобного не говорил! – заявил Тимоти.

– Ну, может, не в таких словах… В общем, я – бывшая арестантка!

Это признание не возымело ожидаемого результата. Бьюла думала, что Харт предпримет рыцарскую попытку скрыть свои чувства, и была готова, что он неприязненно отшатнется. Но то, как он себя повел, застигло ее врасплох: Тимоти упал в кресло у стола, уронил голову на руки и притворно простонал:

– Вот это да! Какой ужас, моя дорогая!

– Это правда! – в отчаянии крикнула она.

– Нет, я этого не вынесу! За что тебя посадили, моя радость? За непредумышленное убийство за рулем?

– За подделку и растрату! – выпалила Бьюла.

Тимоти вскинул голову, посмотрел на нее и протянул руку, которую она стиснула. Он усадил Бьюлу к себе на колени.

– Ты – моя драгоценность! Немедленно все выкладывай!

Вместо того чтобы внять этому призыву, Бьюла упала ему на грудь и разрыдалась. Харт разумно ограничивался словечками «брось!» и «будет, будет!» и терся щекой о ее всклокоченную голову и успокоительно похлопывал по плечу. Эта находчивость быстро принесла результат: Бьюла перестала рыдать и, икая, зашептала:

– Я этого не делала! Это не я, Тимоти!

– Послушай, милая, хватит меня пугать! Необязательно мне это повторять! Кто был твоим защитником?

– Я забыла… Запросила адвоката, и мне назначили какого-то старичка. Сказали, что по суду.

– Ладно, дорогая, все понятно! – воскликнул Тимоти. – Впервые за свою карьеру юриста я жалею, что выбрал стезю краснобая из Центрального уголовного суда! Вот если бы я мог выступить твоим защитником…

– О, Тимоти! – Бьюла уткнулась ему в плечо и всхлипнула. – Это ничему не помогло бы! Я была дурочкой! Мне никто не верил – и теперь вряд ли поверит! Я не могла придумать доказательств, что не делала этого, а если пришла в тот кабинет в позднее время – так это потому, что он мне позвонил и велел туда пойти и достать из сейфа конверт. Сказал, что забыл про него и теперь у него возникнут неприятности с дядей. Я должна была отправить ему конверт по почте. Но в суде было просто мое слово против его, и хотя судья был, по-моему, склонен принять мою сторону, жюри решило по-другому.

Харт не пытался решить загадку. Он просто достал большой носовой платок и, вытирая Бьюле щеки, приговаривал:

– Когда все это закончится, ты мне расскажешь. А пока сядь прямо, перестань меня поливать, а то промочишь насквозь! Сюда вот-вот войдет мой приятель сержант, он же старший инспектор Хемингуэй, не хочешь же ты, чтобы он застал тебя в луже из слез! И хватит бояться, что он арестует тебя за убийство по той причине, что однажды тебя осудили за подлог: он слишком хитер, чтобы так сглупить!

– Я не все тебе рассказала, – не унималась Бьюла, решившая облегчить душу. – Моя фамилия не Бертли. То есть это не вся моя фамилия.

– Дай наберусь смелости! Потому что если твоя фамилия Снукс или что-то в этом роде…

Она улыбнулась:

– Нет-нет! Мериден!

– Что может быть лучше? Правда, единственные известные мне Меридены – консервативная семья из Уорикшира, помешанная на физкультуре и благих намерениях.

– Это они и есть! – воскликнула мисс Бертли.

– Прости, но наша помолвка расторгнута. Половина твоей ценности заключалась для меня в том, что у тебя нет родни такого пошиба! Прочь с моего колена!

Поспешность, с какой Бьюла выполнила команду, была вызвана появлением старшего инспектора Хемингуэя. Подбежав к висевшему над камином зеркалу, она стала приводить в порядок свой облик, лишь изредка издавая конвульсивные всхлипы.

– Милости просим! – сказал Тимоти. – Атмосфера очистится, если я скажу, что уже все знаю. Не стесняйтесь, старший инспектор! Я как раз внушал нашей очаровательной рецидивистке, что вы не арестуете ее только из-за того, что она попала впросак прежде, чем сподобилась познакомиться со мной и заручиться моим советом и поддержкой.

– Не арестую, – подтвердил Хемингуэй. – Но предупреждаю вас, мисс Бертли: если вы и дальше будете воспринимать меня как какого-то гестаповца, то мне и впрямь придется этому соответствовать и напустить на вас Андербарроу за то, что вы не соизволили зарегистрироваться после освобождения. Решайте сами!

Она обернулась и, вспыхнув, попробовала улыбнуться.

– У вас все равно ко мне предубеждение. Опыт общения с полицией не позволяет мне доверять вам.

– Старший инспектор докажет тебе, что бывают злые полицейские, а бывают добрые, – произнес Тимоти. – Ведь так, Хемингуэй?

– Ничего я не стану ей доказывать! Она сама убедится, что в полиции служат разные люди. Впрочем, просто чтобы вам объяснить, что мы с Гиммлером не являлись друзьями, я все-таки замечу, что ваше дело вызвало у меня интерес. Я выяснил, что партнерство между Гарольдом Макстоком и его дядей прекращено.

Грустные глаза мисс Бертли вспыхнули, и она воскликнула:

– Так вы думаете…

– Ровным счетом никаких мыслей у меня нет! Собственно, откуда у меня возьмется интерес? То дело расследовал не я, меня занимают лишь умышленные убийства. Вы лучше мне объясните: что снова привело вас в этот дом сегодня вечером?

Бьюла покосилась на Тимоти, и тот сразу приказал:

– Сядь и отвечай полицейскому как на духу, дитя мое!

Повиновавшись, она нехотя проговорила:

– Это прозвучит совершенно невероятно!

– Как и все рассказы, которые мне приходится выслушивать, – успокоил Хемингуэй. – Притом что не все они – ложь.

– В общем, сегодня утром миссис Хаддингтон вручила мне чек, – начала Бьюла. – Она делает так каждую неделю. Я должна его обналичить и оплатить домашние счета. Я сунула чек в ящик этого стола и забыла. Пришлось вернуться, мне же полагалось оплатить счета завтра утром, перед приходом на работу.

– Можно мне взглянуть на чек?

Она порылась у себя в сумке.

– Вот он. Книг и счетов здесь нет, они у меня дома. Если вы кого-нибудь за ними пошлете, я могу объяснить, где их искать. Чек выписан на их точную сумму.

Хемингуэй взял чек, посмотрел на него и вернул Бьюле.

– На предъявителя. Где вы их обналичиваете?

– В банке на Пикадилли.

– Вы располагаете ключом от входной двери?

– Да.

– Когда вы сюда вернулись?

– Я… Не знаю!

– Давайте попробуем разобраться. Сколько было времени, когда вы ушли?

– Шесть часов, – с готовностью ответила она. – В холле били часы. Я давно закончила все дела, но миссис Хаддингтон не отпускала меня раньше шести.

– Что вы сделали, уйдя?

– Дошла до Грин-парк-стейшн и села в поезд до Ирлс-Корт.

– Вы живете на Неверн-плейс? Пять-семь минут пешком в каждую сторону. Что потом?

Она нахмурилась, напрягая память.

– Зажгла у себя в комнате газовый камин, сняла… Нет, не то! Я положила в свой секретер бухгалтерские книги и отдельные счета. Потом проверила, при мне ли чек, и обнаружила, что его нет. Я принесла книги обратно в чемоданчике. Знаю, это звучит глупо, но я подумала, что если сразу поспешу обратно, то миссис Хаддингтон будет одеваться к ужину и не узнает о моей оплошности. Обычно она очень сердилась на подобную забывчивость, и мне не поздоровилось бы, если бы она поймала меня здесь с чеком завтра утром. Напрасная трата хозяйского времени из-за моей беспечности! Вот я и вернулась.

– На метро?

– Да, на метро. Я отперла дверь своим ключом, неслышно юркнула в дом и шмыгнула в комнату.

– Не так быстро! – попросил Хемингуэй. – Вернемся ненадолго назад. Вы еще не ушли в шесть часов. К миссис Хаддингтон кто-нибудь приходил?

Бьюла заколебалась:

– Я никого не видела, но слышала звонки в дверь.

– Еще что-нибудь?

Она посмотрела на Тимоти, и тот тихо произнес:

– Будь умницей, милая! Что именно ты слышала?

– Собственно, ничего. Я узнала голос мистера Баттеруика. Но могла легко ошибиться. Я не прислушивалась.

Хемингуэй кивнул.

– Что потом?

– Пришел лорд Гизборо. Но я знала, что его ждали: слышала, как раньше об этом судачили слуги. Они часто обсуждали его… намерения. Я слышала его разглагольствования… то есть разговор с Фримби.

– Вам известно, когда удалился мистер Баттеруик?

Бьюла покачала головой.

– А лорд Гизборо?

– Тоже нет. Когда я уходила, он еще оставался у миссис Хаддингтон: в холле висело его пальто.

Хемингуэй заглянул в свои записи.

– Хорошо. Возвращаемся к вашему второму приходу в дом. Долго вам пришлось ждать поезда на Ирлс-Корт?

– Нет. Я даже пробежалась, чтобы попасть на поезд.

– Как долго вы обычно едете?

– Минут пятнадцать-двадцать. Дорога занимает, как правило, полчаса.

– Можете прикинуть, сколько времени вы провели дома?

– Немного. Мне трудно вспомнить… Наверное, минут десять-пятнадцать.

– Полагаю, мы не ошибемся, если предположим, что вы вернулись в половине восьмого?

– Примерно, – подтвердила она, взволнованно глядя на него.

– Вы, случайно, не заметили, оставалось ли на вешалке в холле пальто?

– Я туда не взглянула, извините. Сразу поспешила сюда. Я заметила лишь свет в столовой, но никакого движения. Решила, что Фримби внизу. Он меня на дух не переносит – как, впрочем, и я его. Я знала, что, заметив меня, дворецкий обязательно наябедничает миссис Хаддингтон. Я открыла этот ящик – она указала на верхний ящик стола, – забрала чек и… попыталась незаметно сбежать. Но Фримби все же оказался в столовой и услышал, как я ухожу. Остальное вам известно. Я сглупила: попросила Фримби не выдавать меня. Да еще хотела не пустить его к миссис Хаддингтон с докладом, что я опять в доме, потому что знала: она непременно придумает для меня какое-нибудь гиблое задание… Напрасно я вам все рассказываю. Сама слышу, как фальшиво это звучит!

– Я бы так не сказал, – возразил Хемингуэй, делая запись в своем блокноте.

– Понятия не имею, зачем я ей здесь понадобился! – воскликнул Тимоти. – Чудо, а не свидетель, верно, старший инспектор? Я бы без малейшего колебания поручил ей дать показания в суде.

Бьюла слегка улыбнулась.

– Еще один вопрос, мисс Бертли, – произнес Хемингуэй. – Вероятно, вы предпочтете, чтобы я задал его без вашего юридического консультанта? Он мог бы выйти к мистеру Кейну в столовую. Вам достаточно будет разок вскрикнуть, чтобы он примчался к вам на выручку.

– Неужели впереди новые отвратительные откровения? – предположил Тимоти.

Бьюла покачала головой:

– Нет, я не стану ничего утаивать от мистера Харта. Спрашивайте!

– Что явилось причиной вашей размолвки с миссис Хаддингтон утром?

Она вспыхнула.

– О!..

– Я вас предупреждал, – напомнил Хемингуэй.

– Надо полагать, причина размолвки вам уже известна. Не сомневаюсь, Фримби подслушивал. Миссис Хаддингтон пронюхала, что вчера вечером я ужинала с мистером Хартом и… и изволила гневаться.

– Дальше!

– Она… грозила рассказать ему… про меня. – Бьюла подняла голову. – Пообещала обязательно это сделать.

– А что сказали на это вы?

– Зачем спрашивать? Вы и так знаете.

– Неверно! – вмешался Тимоти. – Ему известен только рассказ Фримби. А ты озвучь собственную версию. Если хочешь, я выйду.

– Дело не в этом! Просто ты предлагаешь мне самой вдеть голову в петлю.

– Боже сохрани! – воскликнул Тимоти. – Теперь, любимая, ты должна все рассказать старшему инспектору!

– Я заявила, что собираюсь выйти за тебя замуж и пойду ради этого на все. Что-то в этом роде… Точных слов не помню, потому что была взбешена. Сказала, что не позволю ей помешать мне. Добавила, что ни перед чем не остановлюсь, если она попробует вмешаться. Но я же не имела в виду убийство!

– Нет? – уточнил Хемингуэй. – Тогда, может, объясните, что вы имели в виду, мисс Бертли?

Вид у нее был встревоженный.

– Ничего! Люди болтают много глупостей, не думая.

– А теперь подумайте! – посоветовал он. – Это может оказаться важным. Вы произнесли угрозу и сейчас сами это признали. Если вы подразумевали не насилие, то что? Как вы могли навредить миссис Хаддингтон?

Тимоти, пристально наблюдавший за ним, проговорил:

– Бьюла, тебе известно что-то, чего она не желала разглашать?

– У меня были подозрения, но… Послушайте, это было несерьезно! Я просто хотела припугнуть ее. Я бы никого не стала шантажировать, даже миссис Хаддингтон!

– Какие подозрения, мисс Бертли?

– Я бы предпочла не отвечать. У меня нет доказательств, и потом… она мертва!

– Да, и я стараюсь выяснить, кто убийца, – сказал Хемингуэй.

– Я знаю, чем вы занимаетесь, – кивнула Бьюла. – И если какие-то мои слова… приведут к разоблачению преступника… – Она помедлила и воинственно закончила: – Будет очень жаль!

– Брось! – подбодрил ее Тимоти. – Твои личные симпатии здесь ни при чем. Я догадываюсь о твоих подозрениях, Хемингуэй, по-моему, тоже. Здесь замешана леди Нест Паултон?

Она опустила голову:

– Думаю, да. Я слышала один разговор… Не услышать было нельзя: обе стояли в задней гостиной, а я вошла в переднюю. Поняв, что я рядом, они, конечно, сразу прикусили языки.

– Что вы слышали? – спросил Хемингуэй.

– Леди Нест сказала: «И не подумаю, будь я проклята!» Мисс Хаддингтон издала свой злобный смешок и говорит: «Полагаю, вы поступите так, как я вам велю, дорогая Нест, потому что иначе вас ждет проклятие!»

– Спасибо! – промолвил Хемингуэй.

– Это не могло иметь того смысла, который я вообразила!

– Смысл сейчас не важен. Женщина, отправившая вас к покойному Сэтону-Кэрью, не думала, что вы станете доносчицей. Она считает, что вы принадлежите к преступному миру?

– Наверное. Видимо, она мне поверила.

– Сомнительно. Сэтон-Кэрью, увидев вас, сразу сообразил, что вы не та, кто ему нужен.

– Да.

– Вы догадывались, какой работы он ждал от молодой леди вроде вас?

– Тогда – нет. Лишь позднее, поразмыслив и вспомнив вопросы, которые он мне задавал, я поняла, что мне полагалось стать кем-то вроде осведомительницы.

Хемингуэй кивнул.

– У вас имелись основания считать его и миссис Хаддингтон сообщниками?

– Не знаю. Все, что могу сказать, – они были очень близки.

Он захлопнул блокнот и убрал его в карман.

– Что ж, больше я вас сегодня не задерживаю, мисс Бертли. Передаю вас вашему юридическому консультанту. Не скрою, пока он будет кормить вас ужином, я поручу своему сотруднику проверить ваши слова. Так принято, мистер Харт это подтвердит. Необходимо удостовериться, что счета лежат там, где вы сказали. Не хочется, чтобы возникли пересуды, так что извольте написать записку своей квартирной хозяйке. Пусть она позволит нашему человеку забрать из вашего секретера книги и счета.

Бьюла встала и шагнула к столу.

– Спасибо! Очень благородно с вашей стороны. Но я не уйду отсюда, пока не явится мисс Пикхилл. В любой момент может вернуться Синтия Хаддингтон, должен же здесь кто-то остаться, помимо слуг. Мисс Пикхилл приедет из Путни.

Зазвонил телефон. Бьюла потянулась за трубкой, но, опомнившись, вопросительно взглянула на Хемингуэя.

– Не беспокойтесь, доверьте это моим людям.

Когда Бьюла засовывала сложенный листок в конверт, бесшумно вошедший мужчина в штатском подал старшему инспектору клочок бумаги. Прочитав записку, Хемингуэй сказал:

– Хорошо, Снеттисхэм. Ступайте по данному адресу. – Он отдал сержанту адрес Бьюлы. – Вручите записку квартирной хозяйке. Не надо представляться сотрудником полиции. Она отведет вас в комнату мисс Бертли и позволит забрать стопку счетов и бухгалтерских книг на имя миссис Хаддингтон. Вы найдете их в секретере. Он не заперт, мисс Бертли?

– Нет, ключ внутри. Откроете крышку и увидите счета. Вот только… Вас не затруднит закрутить газ? Я оставила его гореть, а поскольку утром опустила шиллинг, он, наверное, еще не погас.

– Да, погасите огонь! – распорядился Хемингуэй. – Поедете на метро со станции Грин-парк, вернетесь тем же путем. Засеките время. – Он отпустил сержанта и повернулся к Бьюле: – Телефон надо переключить на эту комнату или я могу сразу взять трубку?

– Сразу. После прихода мисс Пикхилл я смогу уйти или мне следует дождаться возвращения вашего сотрудника?

– Нет, я доверяю мистеру Харту, он за вами приглядит, – ответил Хемингуэй, открывая дверь.

Она помедлила.

– Спасибо. Простите мне мою прежнюю грубость.

– Все в порядке. Вы мне очень помогли.

Выпроводив ее и Тимоти, он уселся за стол и снял трубку.

– Это вы, сэр? – раздался голос инспектора Гранта.

– Я. Откуда вы звоните?

– Из вашего кабинета, сэр. Мистер Паултон прямо с Чарлз-стрит отправился на аэродром Нортхолт и улетел в Париж.

Глава 16

За этим сообщением последовало такое долгое молчание, что инспектор Грант не выдержал:

– Вы слушаете, сэр?

– Да, – отозвался Хемингуэй. – Где вы об этом узнали?

– От вас я поехал на Белгрейв-сквер. Там дворецкий мне и сообщил, что Паултон улетает в Париж на деловую встречу, намеченную на завтрашнее утро. Я спросил, когда он ожидает Паултона обратно, и он ответил: завтра вечером. Я что-то сомневаюсь…

– Вы съездили в Нортхолт?

– Разумеется. Но было поздно, самолет уже взлетел. Я видел водителя. О поездке на аэродром ему сообщили еще позавчера.

– Велели встречать самолет завтра?

– Конечно. Но что это доказывает? Он может съездить в Нортхолт и вернуться оттуда пустой. Прикажете запросить экстрадицию?

– Нет, бесполезно. У меня маловато улик, чтобы добиться ее.

– Разве есть еще кто-нибудь с таким же мотивом, чтобы совершить эти преступления?

– Пока не знаю. Поверьте мне, большой бизнес мои улики не потревожат. Утром поезжайте в офис Паултона и проверьте, что там за деловая встреча. У меня тут возникают всякие забавные мысли насчет этого дела… Приходится постоянно напоминать себе, что самые лучшие догадки – те, что пришли в голову первыми. Я побуду здесь до прихода сестры миссис Хаддингтон. А вы поезжайте туда, где обретается Сидни Баттеруик – у вас есть адрес, кажется, это на Парк-лейн? Что он вам поведает? Если не узнаете от него ничего неожиданного, можете не показываться до завтрашнего утра.

– А вы, старший инспектор, куда отправитесь с Чарлз-стрит? – вежливо осведомился инспектор.

– В Скотленд-Ярд, куда же еще!

– Там и увидимся.

– Хорошо, Сэнди. Вы, конечно, тот еще тупица, но, если исключить вашу привычку дышать на меня гэльским, у меня еще не бывало такого хорошего помощника!

– Moran taing! [3]– откликнулся инспектор.

Судя по щелчку, он положил трубку. Хемингуэй сделал то же самое, решив при первой возможности выяснить смысл данной таинственной прощальной формулировки, и вышел в холл, где сидел один из его подчиненных. Последовали инструкции об опечатывании дверей в спальню и в будуар миссис Хаддингтон. Подчиненный преодолел только первый лестничный пролет, когда во входную дверь позвонили. Заменяя Фримби, отдыхавшего у себя в полуподвале, Хемингуэй открыл дверь и впустил мисс Вайолет Пикхилл, напялившую, как приходилось предположить, первую шляпу и первое пальто, попавшиеся ей под руку. Пошарив в складках пальто, она нашла пенсне на тонкой цепочке и насадила его себе на нос, чтобы через стекла с сильным увеличением подвергнуть старшего инспектора подозрительному рассмотрению.

– Кто вы такой?

Хемингуэй представился, с неприязнью уловив в собственном голосе извиняющиеся нотки.

– Отвратительно! – заявила мисс Пикхилл и сдернула пенсне с носа. – Я не о вас, – оговорилась она более милостиво. – Надо же до такого дойти! Но я всегда знала, что Лили нарвется на неприятности. Твердила ей, что от ее поведения наш бедный папаша перевернется в гробу. Разве я не оказалась права? Где моя племянница?

– Мисс Хаддингтон еще не возвращалась, – по-лакейски доложил Хемингуэй. – По мнению слуг, она на каком-то приеме, но к ужину должна вернуться. Мисс Бертли – секретарь миссис Хаддингтон…

– Еще бы мне не знать, кто такая мисс Бертли! – перебила его мисс Пикхилл. – Это она мне позвонила, за что я ей признательна. Самое подобающее поведение, что бы ни говорила моя сестрица. Конечно, теперь моя сестрица уже ничего не скажет, потому что я не верю в спиритизм и никогда не поверю!

К облегчению старшего инспектора, появился таксист, принесший чемодан и ожидавший теперь платы за свои услуги. Покопавшись в своей вместительной сумке, мисс Пикхилл вручила ему вознаграждение и не удержалась от критики: мол, чаевые были бы выше при более умеренной таксе. Любые возражения, заключила она, таксисту следует адресовать Хемингуэю, которого она представила как «полицейского». Таксист благоразумно ретировался, оставив при себе просившуюся с языка отповедь, и мисс Пикхилл, захлопнув за ним дверь, обратилась к Хемингуэю с требованием посвятить ее в обстоятельства убийства сестры.

Отведя ее в библиотеку, он поведал об удушении миссис Хаддингтон в будуаре. Она назвала это божьей карой, а затем велела Хемингуэю ответить, за что сия кара последовала. К его удивлению, миссис Пикхилл никак не прокомментировала его слова.

– Только вчера я говорила мистеру Бросли – это наш викарий, в высшей степени просветленный человек! – что женщина без веры подобна кораблю без руля, – наконец произнесла она. – И он меня поддержал! Мы не упоминали мою бедную сестру, боже упаси! Какие бы мысли меня ни посещали, я слишком предана своей семье, чтобы обсуждать ее даже с преподобным Бросли. Но ведь все к этому шло! С момента замужества с Хьюбертом Хаддингтоном – учтите, ее отец был против! – Лили покатилась по наклонной плоскости. Отец всегда говорил – он весьма своеобразно выражался, хоть и был прилежным прихожанином, – что Хьюберт негодяй. Лили, ясное дело, пошла в семейку Уолли, тут уж ничего не поделаешь. Это родня моей матушки – я дурного слова о ней не скажу, однако нельзя отрицать, что до Пикхиллов им было далеко! Матушка, естественно, было совсем другой, но, помнится, батюшка повторял, что ее родня – неприятные люди. Боюсь, они были далеки от веры и, как говорил папаша, только и высматривали, чем бы поживиться. Лили в них. Сама бесчувственность! Разве что о моей племяннице заботилась и, как это бывает, баловала ее! Что в итоге? Девочка занимается только своим личиком и снует по коктейлям, а мою бедную сестрицу и вовсе убили! Не будь мистер Сэтон-Кэрью сам уже мертв, я бы сказала, что это его рук дело!

– Неужели, мадам? – рассеянно произнес Хемингуэй, хотя инспектора Гранта его тон не ввел бы в заблуждение. – Любопытно почему?

– Я всегда доверяю своей интуиции. И она никогда меня не подводит! Стоило мне разок на него взглянуть – и все стало ясно. Разумеется, он приятельствовал с Хьюбертом Хаддингтоном. Только не спрашивайте меня о его отношениях с моей сестрой! Об этом я предпочитаю даже не думать. Дурного лучше не слышать, не видеть, не упоминать!

– Верно, мадам! – кивнул Хемингуэй. – Можно осведомиться о профессии покойного мистера Хаддингтона?

– Если вы раскопаете это, то значительно превзойдете моего отца! Он считал Хьюберта авантюристом. То они разъезжают в «Роллс-Ройсе», то у них ни пенни в карманах! Не забуду тот день, когда выяснилось, что портной подал на Лили в суд графства за неоплату счета! Как выразился тогда папаша, многое можно стерпеть, только не иск в суде графства! В другой раз смотрим – она опять ездит в собственной машине, да еще с водителем, и так все естественно, что отец даже впустил ее в дом, хотя раньше клялся, что больше этого не будет. Это происходило много лет назад, Синтия была еще совсем ребенком. После смерти Хьюберта Лили слонялась по Европе вместо того, чтобы поселиться со мной, как я ее ни упрашивала. И Синтия могла бы учиться в нашей нормальной школе, что лучше, чем этот дурацкий пансион в Швейцарии, куда ее сбагрила Лили! Но сестре всегда хотелось всего самого лучшего. Даже когда была малышкой, она требовала себе самые красивые платьица с ручной вышивкой! Одному богу известно, сколько она потратила на дочь! Не стану отрицать, девочка загляденье как хороша, но моя сестра вбила себе в голову, будто для нее годится только самый состоятельный жених, чем исчерпала терпение самого Провидения! «Гляди, возьмет и сбежит с шофером!» – предостерегла я однажды Лили. Никогда не забуду, как бесценная престарелая тетушка Мод спросила, не собирается ли Лили выдать дочь за принца Уэльского. Это было сказано для красного словца, ведь тогда у нас не было принца Уэльского и тетушка Мод знала это не хуже любого другого, потому что если и заговаривалась, то только на определенные темы, да и то уже перед самой кончиной…

Она замолчала, чтобы перевести дух, Хемингуэй, при всей признательности ей за столь познавательное выступление, сделал вывод, что мисс Пикхилл не осведомлена о частных делах сестры. Он воспользовался паузой, чтобы узнать, как зовут юриста миссис Хаддингтон.

– Я удивлюсь, если Лили забрала свои дела у дражайшего мистера Эддлстона, – ответила мисс Пикхилл. – Конечно, теперь всем занимается Эддлстон-младший, но я точно знаю, что ее завещание хранится у них. Лили говорила, что назначает меня одним из опекунов бедной Синтии на случай, если с ней самой что-нибудь произойдет, чего она совершенно не ждала, как и я, да и Эддлстоны тоже. Я еще сказала ей тогда: «Только не Лоуик, иначе я откажусь». Лоуик – младший партнер, и когда меня угораздило заглянуть к нему по поводу земельной ренты, то он заставил меня прождать целых десять минут, а принял с трубкой в руке! Вы же понимаете, почему я так о нем отзываюсь: всему есть предел!

Соглашаясь с этим последним заявлением, Хемингуэй записал имена юристов и сказал:

– Спасибо, мадам. Думаю, пока что это все. Я немедленно свяжусь с мистером Эддлстоном. Как вы понимаете, мне придется заглянуть в бумаги миссис Хаддингтон – в присутствии ее адвоката, конечно. Ее будуар и спальня останутся заперты.

Мисс Пикхилл истолковала его слова превратно.

– Не возьму в толк, – произнесла она оскорбленным тоном, – зачем вам личные бумаги моей бедной сестры. Что касается запертой двери ее спальни, то это и просто возмутительно!

– Требование инструкции, только и всего! – отрезал Хемингуэй.

– Кто бы сомневался! Именно об этом мне и говорил третьего дня преподобный Бросли! Незаконное посягательство – вот что это такое! С самой войны чиновники возомнили, будто могут творить все, что пожелают. Увы, полиция ничем не лучше министерства продовольствия, полюбившего лезть не в свои дела и указывать людям, как готовить капусту, хотя это было известно всем задолго до того, как эти самозваные учителя народились на свет!

– Мне не пришло бы в голову учить вас готовить капусту, мадам, – заверил Хемингуэй. – Во-первых, я в этом не разбираюсь, а во‑вторых…

– Лучше муштровали бы своих новичков! Во времена моей молодости полицейские были такие вежливые, сама учтивость, а что я вижу теперь, когда бываю в Лондоне? Молодых констеблей со впалой грудью и с выпяченными животами, позволяющих себе повышать голос! Отец наверняка переворачивается в гробу!

Подумав, что от такого беспокойного усопшего, как мистер Пикхилл, достается, похоже, всему кладбищу, Хемингуэй робко поддакнул:

– Да, мадам! Я и сам часто прихожу к подобному заключению. И все же вы вряд ли станете мешать мне в поисках убийцы миссис Хаддингтон?

– Ни в коем случае! Чувства чувствами, но я считаю себя добросовестной гражданкой. «Добросовестный гражданин» – так называлась последняя лекция в Консервативном женском институте. Чрезвычайно интересно! Но мне невдомек, как изучение писем и вещей моей сестры поможет найти того, кто ее убил. Учтите, – закончила мисс Пикхилл туманно, но все равно устрашающе, – все мы в равном положении.

К счастью для старшего инспектора, его спасло появление детектива Бэгби, доложившего о возвращении домой мисс Хаддингтон, за которой в данный момент приглядывает мисс Бертли.

Мисс Пикхилл поежилась и встала:

– Иду к ней. Бедное несведущее дитя! Какой ужас – смерть во цвете лет! Вряд ли ей знакомы эти справедливые слова, ведь она воспитывалась в чужой стране…

Синтия Хаддингтон, сидевшая в столовой в норковом манто поверх изысканного лимонно-желтого платья и в каштановой шляпке с желтыми перышками, с любопытством разглядывала Джеймса Кейна. В одной руке она держала сигарету, в другой сумочку и пару длинных перчаток. Нетрезвой ее назвал бы только пурист. Даже чрезвычайно высокие каблуки открытых туфель не делали ее походку шаткой, а если глаза и были немного покрасневшими и припухшими, а смех слегка неуместным, это ничуть не сказывалось на связности речи.

– Так вы – брат Тимоти? Замечательно! Дорогой Тимоти, почему вы не были на приеме у Джун? Могли бы пригласить меня куда-нибудь поужинать. Ко мне привязался Филипп Арнклифф, до того перебравший, что даже не отвадил эту несносную Террингтон с ее новым дружком! «Вот тоска! – сказала я ему. – Даже не подумаю!» И поехала домой. Наверное, мама на меня зла? Честно говоря, я бы не смогла просидеть дома целый день. У Джун подавали восхитительные новые коктейли с абсентом, от них становится так весело! Господи, и вы здесь, тетя Вайолет? А вы кто?

Хемингуэй, к которому был обращен последний вопрос, сохранил тактичное молчание. Он впервые видел красавицу дочь миссис Хаддингтон и был потрясен: ему говорили, что она хороша собой, но к настолько безмозглой красоте оказался не готов.

Мисс Пикхилл, постаравшись удалить из своего голоса присущую ему визгливость, предупредила Синтию о грядущих дурных известиях и вызвалась проводить ее наверх, в спальню. Синтия вытаращила на нее глаза.

– И не подумаю! Еще чего, тащиться к себе! – возмутилась она. – Собственно, с какой стати? К ужину никто не придет. Останусь в чем есть. – Она поморгала и вдруг спросила: – Что вы все здесь делаете? Я опоздала к ужину? Где мама?

Мисс Пикхилл откашлялась:

– Твоя дорогая матушка… С ней произошло несчастье, Синтия.

– Несчастье? Какое? – спросила Синтия, швырнув окурок в камин.

– Нет, я не смогу! – смалодушничала мисс Пикхилл, поспешно села и от волнения зажала себе перчаткой рот.

– Говори, Тимоти, – тихо промолвила Бьюла. – Лучше ты.

Тимоти, пытавшийся вместе с Джеймсом Кейном незаметно выскользнуть из комнаты, бросил на невесту полный упрека взгляд, однако не смог не внять ее призыву. Подойдя к Синтии, он взял ее за руку.

– Хорошего способа все равно нет… Вы должны подготовиться к потрясению.

– Господи, это же не мама? Она не умерла?

– Умерла! – выпалил Тимоти.

Синтия внимательно посмотрела на него, перевела взгляд на его молчаливых спутников и неуверенно хмыкнула:

– Что еще за глупости? Это совершенно не смешно, дорогой!

– Полностью согласен, – брякнул Тимоти.

– Как она могла умереть? За чаем она была совершенно здорова! Не скажете же вы, что ее сбила машина?

– Машина ни при чем. Ее убили, Синтия.

– Убили? – повторила она с глупым видом. – Как Дэна?

– Да.

– Но это невозможно! Невозможно! – крикнула Синтия. – Что будет со мной?

Ее восклицание потрясло присутствующих. Мисс Пикхилл взглянула с ужасом на нее и схватила за рукав Кейна.

– Это шок! – стала объяснять она торопливым шепотом. – Может, дать ей капельку бренди? Просто чтобы пришла в себя. Я против любых опьяняющих жидкостей, но в подобном случае…

– Не надо, – возразил Джим.

– Я вам не верю! – заявила Синтия Тимоти, высвобождая руку. – Вы решили надо мной посмеяться.

Он промолчал, тогда она схватила его за лацканы и попыталась тряхнуть.

– Скажите, что это неправда! Мне придется переехать в Путни, а то и хуже. Я этого не вынесу! Вот для чего здесь тетя Вайолет? Я с ней не поеду, не поеду, не поеду!

– Господи, какой ужас! – простонала Бьюла.

– Тяжело наблюдать, – тихо согласился Джим. – Теперь нужно побыстрее уложить ее в постель.

Но возможности осуществить этот совет, судя по всему, не существовало. Синтия, убедившаяся, что мать мертва, старательно приводила себя в истерическое состояние. Слетавшие с ее уст слова повергали слушателей в испуганное молчание.

– Это все из-за того, что я разбила свое зеркало! – лепетала она. – Я знала, что случится нечто ужасное. Мама назвала это суеверием, и что же? Все пошло прахом! Сначала я потеряла пудреницу, и Дэн обещал мне другую, но где там, ведь его убили! Все покрылось мраком, мама заставила меня носить траур и говорила гадости про Ланса, а теперь и ее убили, и до меня, до того, что со мной будет, никому нет дела! Напрасно я не вышла за зануду Билла Уффингтона! Нужно было выйти хоть за кого-нибудь! Мама виновата, что я даже не помолвлена, за меня сватались десятки кавалеров, а она твердила, что я слишком молода и надо повременить и дождаться предложения получше… Вот что из всего этого получилось!

– Синтия! – крикнула мисс Пикхилл. – Тихо, дитя мое! Ты не сознаешь, что говоришь!

– Идите прочь! – взвизгнула она и швырнула в тетку сумочку – скорее со зла, чем c целью попасть. – Я знаю, что у вас на уме. Вы задумали затащить меня в свой мерзкий дом, завернуть в покрывала, заставить ходить в церковь… Лучше сдохнуть! Никто не убедит меня, что мою пудреницу стащила не ты! – неожиданно напустилась она на Бьюлу. – Либо ты, либо Мапперли, больше некому. Это же ты сказала, что никогда не видела такой красоты! Мапперли ответила, мол, золотая пудреница ей больше нравится, так что все ясно! Что же мне делать, теперь у меня нет никого, кроме тети Вайолет! Мамочка! Дэн!

Синтия опять разрыдалась, потом рыдания сменились воплями – их вызвало приближение тетки. Ни теткины уговоры, ни суровые призывы Тимоти замолчать не имели ни малейшего эффекта. Сцене, внимать которой можно было, наверное, даже на Беркли-сквер, положил конец Кейн. Дохромав до буфета, он налил в стакан воды и выплеснул ее Синтии в лицо. Шок прервал истерический приступ; она ахнула, погрузилась в молчание и наконец бурно разрыдалась.

– Уложите ее в постель! – властно распорядился Джим.

Вдвоем Бьюле и мисс Пикхилл удалось вывести Синтию из комнаты и заставить подняться по лестнице.

– Бедняжка! – сказал Хемингуэй. – Такая нервная! Прошу меня извинить, мне нужно позвонить.

Он вышел в библиотеку, чтобы узнать домашний адрес Эддлстона. Братья остались в столовой одни.

– Боже мой! – вздохнул Кейн. – Что у тебя за компания, Тимоти?

– Ты сам напросился! – зло отозвался тот. – Я тебя не звал.

– Как бы я после этого смотрел на мать? – стал оправдываться Джим. – Она считает, что я должен находиться рядом с тобой на каждом важном этапе твоей карьеры. Послушай, Тимоти, это какая-то фантастика! Кто убил женщину? У тебя есть догадки?

– Лишь что я почерпнул из вопросов Хемингуэя и ответов Бьюлы. Если исключить ее и слуг, то все указывает на Годфри Паултона. Похоже, он последним видел миссис Хаддингтон живой. Баттеруик – ты его не знаешь, он дружок Сэтона-Кэрью, Гизборо и Паултон – вся эта троица, именно в таком порядке, навестила ее сегодня. Понятия не имею, зачем и что произошло. Не понимаю, по какой причине Баттеруик или Гизборо стали бы ее убивать. Если верно мое подозрение, что миссис Хаддингтон шантажировала леди Нест, то у Паултона появляется мотив – но надо быть непроходимым болваном, чтобы совершить второе такое же убийство сразу после первого! Провалиться мне на этом месте, если я понимаю, зачем ему было убивать Сэтона-Кэрью, разве что тот на пару с миссис Хаддингтон занимался шантажом. Хотя даже в этом случае… В общем, бессмыслица! Он – один из тех, кто мог бы убить Сэтона-Кэрью, как и молодой Баттеруик – тот, кстати, неврастеник, способный на убийство в припадке ревности. Гизборо не может иметь отношения к первому преступлению. Зачем ему врываться к миссис Хаддингтон и душить ее, дублируя первое убийство? Единственный вероятный мотив – миссис Хаддингтон не одобряла его сватовства. Может, ты считаешь, что он нашел удачный способ себя прорекламировать, но я другого мнения. Да, он неуравновешенный, назойливый тип, донимающий всех своими незрелыми политическими взглядами, но никак не безумец!

– А Паултон тем более полностью в своем уме, – напомнил Джим. – Я плохо его знаю, но в Сити у него репутация чрезвычайно предусмотрительного человека. Он славится невозмутимостью. Смотри, не откуси мне голову, я не собираюсь тебя дразнить, но какова роль Бьюлы во всем этом?

– Поверь мне, она этого не делала. Если я не ошибаюсь, Бьюла невольно обзавелась алиби. Как раз сейчас его проверяют. Вряд ли она догадалась, куда клонит Хемингуэй, а я сообразил. Если человек, которого он отправил в ее дом, найдет там то, что она сказала, – а он найдет! – то ее оправдает фактор времени. Бьюла никак не могла попасть сюда даже на минуту раньше того времени, которое называет. Джим, стала бы она тащиться на Ирлс-Корт, если собиралась тайком вернуться и убить хозяйку? И откуда ей было знать, где именно искать миссис Хаддингтон? Той полагалось находиться в своей спальне вместе с горничной. Даже сумасшедший преступник не начал бы заглядывать во все комнаты дома, набитого слугами. Так не бывает!

– Да, – кивнул Джим. – Но тут все бессмыслица, остается один вариант – психопат-убийца! Убийство Паултоном человека, шантажирующего его жену, – это я еще могу допустить, пусть и с большим трудом, потому что все, что я о нем знаю, наводит на мысль: он отвадил бы шантажиста пусть суровым, но строго законным способом. Но убийство сообщницы шантажиста всего через два дня… С твоим приятелем Гизборо я не знаком, но, полагаю, если он без ума от этой недалекой девицы, а миссис Хаддингтон легла бревном поперек их дороги под венец – дочке ведь только девятнадцать лет? – то он мог бы счесть умным ходом убить ее тем же способом, которым было совершено первое убийство. А Хемингуэй решил бы, что преступник – одно и то же лицо и понятно какое…

– Джим, это совсем неплохо! – промолвил Тимоти. – Трудность лишь в том, что потребовалось бы отменное хладнокровие, не только чтобы такое совершить, но даже чтобы задумать, а о Гизборо этого никак не скажешь. На Паултона это больше похоже, но версия его исключает, он же у нас уже подозревается в первом убийстве… Гизборо – человек импульсивный, и, отдадим ему должное, вряд ли он покусился бы на мать девушки, на которой хочет жениться. Убийство в пылу аффекта – куда ни шло, но я не представляю, чтобы он хладнокровно спланировал подобное преступление.

– Какая же у тебя версия?

– Никакой, – хмуро буркнул Тимоти. – Все вращается вокруг первого преступления, а я не знаю, кто его совершил. Убить Сэтона-Кэрью могли пятеро: миссис Хаддингтон, Паултон, Баттеруик, Бьюла и я. Нас с Бьюлой можно исключить, миссис Хаддингтон тоже. В какой-то момент мне показалось, будто все указывает на нее. Причины, собственно, не было, просто рассказ Бьюлы про чертов моток проволоки вызвал у меня подозрение. Что ж, данная версия зашла в тупик и там испустила дух. Остаются Паултон и Баттеруик. Баттеруика я подозреваю скорее в первом убийстве, Паултона во втором. Но и эта комбинация при тщательном рассмотрении разваливается.

– Минуточку! Разве ты не говорил, что не все действия врача в тот вечер получили подтверждение?

– Брось, Джим, не забрасывай удочку в тухлое болото! Ты можешь вообразить, чтобы модный врач задушил человека во время бриджа?

– Почему нет? Вдруг Сэтон-Кэрью представлял для него угрозу?

– Иными словами, шантажировал его? Тогда проще было бы подмешать ему в питье яд.

– Вовсе нет, – отмахнулся Джим. – Яд превратил бы его в главного подозреваемого.

– Твоя правда, – вздохнул Тимоти. – А теперь объясни, зачем ему понадобилось убивать миссис Хаддингтон?

– Пока не придумал, – сознался Джим.

– Кстати, найди объяснение, как он незаметно для всех попал в дом.

– Не получается.

– Что я говорил! И не напоминай мне про бедного старика Роди Уикерстоуна, не трать время зря. Он напрашивается в дома к безнадежным выскочкам, соглашающимся кормить и поить его, как он привык. Ну и что? Повсюду твердит, что преступник не джентльмен, поскольку удушение – самый низкий способ убийства, которого не позволит себе ни один человек хорошего происхождения, тем более в чужом доме. Хорош убийца!

– Согласен, вычеркнем и его. Что дальше?

– Полагаю, первое убийство было заранее спланированным, а второе нет. Если исходить из этого, то оба преступления совершил один человек. Положение стало, очевидно, отчаянным, миссис Хаддингтон надо было заткнуть рот. Вдруг она знала, кто совершил первое убийство?

– Почему тогда миссис Хаддингтон не сняла с себя подозрение, почему не рассказала полиции о том, что ей известно?

– Если бы ей грозила тюрьма, она бы все выложила. Но ты не имел счастья ее знать! Других таких хладнокровных и расчетливых женщин, как она, я не встречал. Вот моя догадка: она замышляла свой крупнейший шантаж, потому и пришлось ее устранить.

– Да, но… Подожди, Тимоти! Что помешало бы злоумышленнику дождаться, пока дым рассеется, и избавиться от миссис Хаддингтон позднее, когда из дома уберется полиция?

– То и помешало бы, что миссис Хаддингтон сама была подозреваемой! Он решил не рисковать. Если бы ей предъявили обвинение в убийстве, она сразу раскололась бы, никуда бы не делась!

– Где-то здесь кроется изъян, – протянул Джим. – Хотя отдаю должное твоему хитроумию, надо только устранить первое препятствие. Неужели у нее хватило бы наглости нажиться на гибели лучшего друга?

– Я бы сказал, что единственная, на ком она не стала бы наживаться, это Синтия, – ответил Тимоти. – Миссис Хаддингтон была отталкивающей особой, но одного у нее не отнять – беззаветной преданности этой совершенно никчемной девчонке! Хвала Создателю, вот наконец и моя суженая! Как дела, милая?

– Кошмарно! – простонала Бьюла. – Мы уложили Синтию в постель. Миссис Фостон посидит с ней, пока она не уснет. Вряд ли ей придется засидеться. Сочувствую мисс Пикхилл, которой теперь придется приглядывать за сиротой. Знаю, она немного пьяна, да и шок заставляет порой выкидывать фокусы, но когда я уходила, она уже нашла утешение в том, что теперь будет очень богата и станет вытворять все, что захочет. Ради бога, уведи меня отсюда и накорми! Я лишусь чувств от голода. Ничего не ела, кроме чая с печеньем.

– Мы оба позаботимся, чтобы этого не случилось, – улыбнулся Тимоти, крепко беря ее за руку и увлекая к двери. – Идем ужинать, Джим!

Глава 17

Вскоре сержант Снеттисхэм вернулся на Чарлз-стрит и выложил перед шефом домашние счета миссис Хаддингтон. Он объяснил, что его поездка в оба конца затянулась, потому что поезд всякий раз уходил у него из-под самого носа. В результате ему потребовалось времени на десять минут больше, чем Бьюле, и он высказал мнение, что уложиться в полчаса можно было только второпях.

– Значит, она ни при чем, – подытожил Хемингуэй. – Не скажу, что сильно ей симпатизировал, но… – Он посмотрел на часы и взял с полки один из телефонных справочников. Полистав его, добавил: – Наверное, сегодня вечером вы мне больше не понадобитесь, отправляйтесь домой.

– Спасибо, сэр. Что с завтрашним дознанием?

– Попросим отложить его. Завтра утром я встречусь здесь с юристом миссис Хаддингтон. Вы запечатали обе комнаты? Хорошо. Отпускайте своих сотрудников.

Сам он, покинув дом, велел отвезти его в Челси, где лорд Гизборо делил с сестрой маленький коттедж. Был уже десятый час, и, выйдя из машины, Хемингуэй понял, что в коттедж пожаловали гости. Перед ним стояли две небольшие машины. Снизу доносился шум, напоминавший тот, что отличает вольеру для львов в зоопарке, и в данном случае указывавший на попытку группы людей говорить одновременно. Причем расшумелась эта публика так, что не услышала звонка в дверь, хотя Хемингуэй давил на звонок минуту. Пришлось ему воспользоваться дверным молоточком. После третьего, отчаянного, удара дверь открыла молодая брюнетка в мятой юбке и оранжевой вязаной кофточке, в одной руке державшая большой кувшин, в другой – наполовину выкуренную сигарету. Поморгав, она сказала:

– Привет! Вы кто? Хотя не важно, входите! Джин вылакали двадцать минут назад, но пива предостаточно. Будете?

И она подняла кувшин, словно намереваясь плеснуть пива в несуществующий стакан. Хемингуэй благоразумно выпрямил опасно накренившийся сосуд и ответил:

– Нет, благодарю, мисс. Вы достопочтенная Беатрис Гизборо?

– Вот уж нет! Нечего награждать меня устаревшими титулами! Я – Трикс Гизборо! С титулами – к моему братцу, он ими упивается. Дайте срок, и он заделается одним из столпов партии тори, даром что простофиля! А вы – один из его новых респектабельных дружков? Собственно, это моя вечеринка, но все равно чувствуйте себя как дома! Ланс там, где куча-мала. – И Трикс указала на открытую дверь в студию.

Хемингуэй подал ей свою визитную карточку. Пока она старалась сфокусировать взгляд, он гадал, сколько еще подвыпивших женщин ему суждено встретить в этот вечер. Расшифровав написанное на карточке, Трикс хихикнула и заявила:

– Еще один повод пировать! Живой старший инспектор полиции на моей вечеринке!

– Да еще какой! – подхватил Хемингуэй. – Увы, я не на вечеринку, хотя признателен вам за приглашение. Мне надо поговорить с вашим братом.

– Вряд ли от этого будет толк: он изрядно набрался. Если хотите как-то ко мне обращаться, предлагаю вместо «мисс» «товарищ». Зачем вам Ланс?

– Я ему объясню, если вы окажете любезность и приведете его.

– Да зачем он вам сдался? – не унималась Трикс. – Если из-за того убийства, то Лансу нечего вам сказать. Баттеруик – вот кто вам нужен! Знаете такого? Женоподобный юнец с кудрявыми волосиками и длиннющими ресницами. Разок на него глянете – и поймете, почему привилегированные классы обречены. А Ланса я в обиду не дам! – задиристо добавила она. – Он угодил в трясину, поддался буржуазному заблуждению, задрал нос, вообразив себя пэром королевства. Но это пройдет, не сомневайтесь!

– Послушайте, товарищ! – вздохнул Хемингуэй. – В России вы бы горько раскаялись, если бы заставили полицию топтаться на пороге вместо того, чтобы вприпрыжку бежать туда, куда вам велено! Живо угодили бы в соляные копи и считали бы, что легко отделались! Ступайте и сообщите своему буржую-брату, что я желаю с ним побеседовать. Не расходуйте мое время на проклятия в адрес привилегированных классов: во‑первых, я к ним не принадлежу, а во‑вторых, не терплю банальностей.

– Черт бы вас побрал, как вы смеете так со мной разговаривать? – взвилась мисс Гизборо.

– Так и думал, что мы недолго останемся товарищами, – усмехнулся Хемингуэй. – В незапамятные времена, когда я был гораздо моложе, в мои обязанности входило не давать таким, как вы, портить другим настроение, бросаясь под копыта конских упряжек и вытворяя прочие глупости. У меня выдался тяжелый день, и я не в настроении выслушивать демагогию. Ведите брата! Пока я буду с ним беседовать, можете морочить голову своим гостям. А меня еще моя бабка надоумила, что яйца курицу не учат!

К счастью для мирного продолжения вечера, в этот самый момент из студии вышел один из гостей. У него было приятное лицо, выделялся же он заметным пристрастием к хорошим портным и парикмахерам. Приобняв мисс Гизборо за талию, он осведомился, чем она так увлечена.

За нее ответил старший инспектор:

– Все просто, сэр! Мне нужен лорд Гизборо. Я – старший инспектор Хемингуэй из отдела уголовных расследований. Надеюсь, я ненадолго лишу вас общества его светлости.

Гость с любопытством оглядел его и произнес:

– Что ж, сейчас я вам его доставлю. Идем, Трикси! Ты утащила у нас пиво!

Он увлек хозяйку дома обратно в студию, откуда вскоре появился, слегка пошатываясь, лорд Гизборо. Взгляд его оказался неожиданно ясным.

– Вы ко мне, старший инспектор? – Гизборо распахнул дверь в маленькую гостиную. – Сюда, пожалуйста. Сестре не нравится, когда ко мне обращаются «милорд». Лично я не возражаю. Забавно! И жить в Гизборо не возражал бы. Но не могу. Там расположилась старая Лети Гизборо, кузина. Денег у нее куры не клюют! Кенелм – ее любимчик. Как вам это нравится? Она его подкармливает, однако не может наградить титулом. Обхохочешься! – Он промолчал, а потом поинтересовался: – Что вам от меня нужно?

– Вы побывали сегодня днем у миссис Хаддингтон, не так ли, милорд?

– Побывал, ну и что? – воинственно ответил его светлость.

– Хотелось бы узнать о цели вашего визита. – Видя устремленный на него взгляд Гизборо, одновременно опасливый и подозрительный, Хемингуэй добавил: – Как и о том, что между вами произошло.

– Вам-то какое дело, черт возьми?

– Поверьте, милорд, самое непосредственное.

– С ума сойти! Миссис Хаддингтон не понравилось, что вчера вечером я водил ее дочь танцевать. Старая дура!

– У вас не возникло с ней ссоры, милорд?

– Да! Хотите узнать, не сбежал ли я? Сбежал! Если это преступление, то я впервые о таком слышу.

– Который был час, милорд?

Его взгляд стал еще подозрительнее.

– А что?

– Может, вы припомните, в котором часу вошли в дом?

Гизборо сосредоточенно наморщил лоб и, поразмыслив, ответил:

– По-моему, было без четверти шесть.

– Вы застали там кого-нибудь еще?

– Баттеруика, он спускался по лестнице, когда я поднимался.

– Благодарю вас, милорд. Сколько времени вы пробыли у миссис Хаддингтон?

– Не думаете же вы, что я не сводил глаз с часов! Не знаю.

– Куда вы направились потом, милорд? – спросил Хемингуэй.

– Домой.

– Когда вернулись домой?

– Послушайте! – не выдержал Гизборо. – Куда вы клоните?

– Если ответите на мой вопрос, милорд, то я, возможно, объясню вам.

– И не подумаю! Знаю я вас, полицейских! Пытаетесь на чем-то подловить меня? Приспешники аристократической власти, вот кто вы такие, все до одного! Для богатых у вас один закон, а для…

– Вы перепутали, милорд, – перебил его Хемингуэй. – Это был Тернкок, а не полиция и не аристократическая власть!

– О чем вы болтаете, черт возьми? – Гизборо вытаращил глаза.

– Диккенс – мой любимый писатель, только и всего.

– Диккенс! – с отвращением повторил он. – Полагаете, мне есть до него дело?

– Вот уж не знаю, милорд. Но это не причина перевирать цитаты из него. Более того, всему свое время и место. Сейчас нам определенно не до Диккенса. Повторю свой вопрос: когда вы вернулись в этот дом сегодня после ухода с Чарлз-стрит?

Гизборо свирепо взглянул на него и, немного помолчав, угрюмо произнес:

– Бог знает!

– Если вы не припоминаете, то, может, мне поможет мисс Гизборо?

– Не думаю, что я провел у миссис Хаддингтон более получаса.

– Спасибо. А во сколько вы ушли?

Гизборо потер лоб, откинул упавшую на один глаз прядь волос.

– Выбрали же вы момент для своих вопросов! – раздраженно бросил он. – Вы бы еще предложили мне вспомнить названия всех улиц между Чарлз-стрит и этим домом. Учтите, я не вспомню!

– Нет, милорд, это излишне. Вы взяли такси или приехали на собственной машине?

– Вы, наверное, воображаете, что раз у меня титул, то я принадлежу к богатым бездельникам? – усмехнулся Гизборо. – Ошибаетесь! Я шел пешком.

– Всю дорогу?

– Представьте! Устал бы идти – сел бы в автобус. Если моя… если кто-то наплел вам, будто титул для меня что-то значит, то это ложь!

Открылась дверь, и появилась Трикс Гизборо. Прислонившись к двери, она осведомилась, долго ли еще старший инспектор будет лишать компанию общества ее брата.

– Ровно столько, сколько мне понадобится, мисс – то есть, конечно, товарищ.

Гизборо вскочил с кресла.

– Хватит! – крикнул он. – Меня это раздражает!

Рассудив, что это требование было обращено не к нему, а к мисс Гизборо, Хемингуэй скромно промолчал.

– До того как ты соблазнился иллюзией власти и положения, это тебя не раздражало, – возразила мисс Гизборо. – Ты подлый ренегат, Ланс!

– Прошу прощения, мисс Гизборо, – вмешался в родственный спор Хемингуэй, – вероятно, вы поможете нам установить время возвращения вашего брата домой сегодня вечером?

– Сегодня вечером? Примерно в половине седьмого. А в чем дело?

Хемингуэй ждал, приподняв брови.

– Так что же, милорд?

– Сам не знаю… Заглянул в паб, выпил пива…

– В который из пабов?

– Да откуда я знаю? Вроде бы на Кингс-роуд.

– Надо же! Чем тебе не угодил «Ритц»? – усмехнулась Трикс.

Чувствуя, что дальнейшие вопросы мало что прояснят, Хемингуэй закрыл блокнот и взял шляпу. Гизборо не сводил с него горящих черных глаз.

– Зачем все это вам? Что случилось? – Он выдержал паузу. – Или это полицейская тайна?

– Что вы, милорд, никаких тайн! Вы все равно прочитаете об этом в завтрашних газетах: миссис Хаддингтон убили.

Что бы ни собирался ответить на это лорд Гизборо, ему не позволила открыть рот сестра, громко расхохотавшаяся:

– Каково?! Давно пора! Кому хватило ума прикончить старую перечницу? Жму ему руку!

Брат схватил ее за плечи и яростно тряхнул.

– Прекрати! – крикнул он. – Нашла над чем смеяться! Ты пьяна, Трикс!

Она икнула и пробормотала:

– Да ладно тебе! Это же не твоя работа?

– Ясное дело, не моя! С какой стати? Да приди ты в себя наконец!

Трикс посмотрела на Хемингуэя:

– Так вот зачем вы здесь? Потому что Ланс… Нет, чушь! С тем же успехом можно заподозрить меня. Кто преступник?

– Он сам не знает! – прошипел Гизборо. – Вероятно, тот же, кто убил Сэтона-Кэрью.

– С чего вы это взяли, милорд? – спросил Хемингуэй.

– По аналогии, наверное. Два убийства в одном доме.

– Я не говорил, что миссис Хаддингтон убили у нее дома, – бесстрастно напомнил Хемингуэй.

Гизборо зло посмотрел на него:

– Ну и что, что не говорили? Вы спрашивали, когда я оттуда ушел, вывод напрашивается сам собой. Я не дурачок.

– Справедливо, – кивнул Хемингуэй. – Да, ее убили дома, в будуаре, совсем как мистера Сэтона-Кэрью.

– Брр! – Мисс Гизборо поежилась. – Вот безжалостное животное! Честно говоря, я ненавидела ее и все, что она олицетворяла, но совсем не желала ей подобной судьбы… Как же ее дочь? Наверное, она теперь совсем одна, не считая всех этих противных слуг? Послушай, Ланс, может, нам следует что-нибудь предпринять? Например, я могу забрать Синтию сюда или побыть с ней там.

Но лорд Гизборо, похоже, не слишком верил в способность своей сестры утешить и поддержать попавшего в беду.

– Очень благородно с твоей стороны, – произнес он, – но вряд ли это уместно. Там есть секретарь, к тому же Синтия с тобой едва знакома. И потом, она… В общем, из этого ничего не получится.

– Намекаешь, что она меня не любит? Что ж, пускай. Если хочешь сам оказать ей поддержку, иди! Я тем временем займусь гостями.

– Никуда я не пойду! – заявил он. – Во всяком случае, сегодня вечером. Синтия знает, наверное, что я был зол на ее мать, и не захочет меня видеть.

– Все в порядке, милорд, – сказал Хемингуэй. – Мисс Хаддингтон легла в постель еще до моего ухода. С ней ее тетя.

Гизборо облегченно вздохнул:

– Очень рад! Она за ней присмотрит. Лучше я навещу Синтию завтра. Или оставлю записку с соболезнованиями, если она не захочет меня видеть.

– Так будет правильнее, – заметил Хемингуэй и ушел.

В Скотленд-Ярде сообщили, что инспектор Грант туда еще не добрался. Поднявшись к себе в кабинет, Хемингуэй затребовал кое-какие предметы. Пока он ждал, раздался телефонный звонок. Сняв одну из трубок, он услышал голос своего друга, суперинтенданта Хинкли:

– Старший инспектор Хемингуэй?

– Сэр?

– Стэнли? Как дела?

– Лучше не бывает. Пока у меня всего два убийства. Но как бы к завтрашнему дню не добавилось еще. Кто мой преемник?

– Размечтался! Сам копайся! Строго между нами, тебя по-прежнему поддерживает некая персона. Я подумал, что тебе будет полезно это знать. По его словам, ты скорее добьешься успеха. Чем хуже дела, тем меньше у него желания свалить их на кого-либо другого. Это все!

– Спасибо, Боб, ты молодец! – Хемингуэй порозовел от удовольствия.

Решительный щелчок оповестил о нежелании суперинтенданта Хикли внимать формулам признательности. Хемингуэй с улыбкой положил трубку. Прибывший через двадцать минут инспектор Грант застал его за разглядыванием двух лежавших на столе обрезков проволоки для фотографий. Хемингуэй поднял голову, и Грант воскликнул:

– Не иначе вы что-то нащупали?

– Пока не уверен, – медленно ответил Хемингуэй. – А вы? Видели Баттеруика?

– Видел и расспросил, хотя это было излишне, потому что дело происходило в опере, куда он явился в вечернем наряде. Давали не оперу, а балет, и сколько бы Баттеруик ни клялся, что сидел там с самого начала, это может быть ложью. Он находился один.

– Соседи справа и слева подтвердили бы или опровергли его слова, – заметил Хемингуэй.

– Соседей-то не было! Миссис Баттеруик сняла на весь сезон ложу, и никто из зрителей не мог точно сказать, когда он пришел. – Он достал блокнот и с трудом прочитал: – До «Les Presages» или перед «Петрушкой». Когда я приехал в «Ковент-Гарден», сэр, был «Петрушка». Любители балета высоко ценят его. Когда я попросил служащих привести мистера Баттеруика, они вытаращили глаза: «В середине “Петрушки”?!» Можно подумать, я выманивал его из церкви во время службы! Этого я себе не позволил бы. Там стоял такой тарарам, да и от «Петрушки», как меня уверили, оставалось от силы четверть часа. Мне предложили дождаться антракта, и я согласился подождать.

– Странно, что вас не вывели под белы руки, – усмехнулся Хемингуэй. – Как вы узнали, что Баттеруик на балете?

– Это было самое неприятное! – вздохнул инспектор. – Вы отправили меня на Парк-лейн, где я сначала не мог ничего выяснить, поскольку застал только слуг, мужчину и женщину. Горничная у них приходящая и уже ушла домой. Оба не знали, куда подевался молодой человек после чая с матушкой в пять часов. Я им поверил, потому что кухня и помещения для слуг находятся там далеко от жилых помещений семьи, к ним надо идти по специальному проходу. У молодого Баттеруика собственный ключ, а лакея у них нет. Пока я говорил со слугой, появилась миссис Баттеруик. – Он улыбнулся. – Честно говоря, я решил, что скоро объявлю вам moran taing за это задание, сэр!

Хемингуэй резко выпрямился:

– Вот оно что! Придется вам, дружище, объяснить мне, что это означает, потому что сегодня я слышу от вас эти слова не в первый раз.

– Означает «большое спасибо», – кротко сообщил инспектор.

– Ладно, поверю вам, но при первой же возможности уточню у Фрейзера. Продолжайте!

– Разве я стал бы вас обманывать? Говорю вам, старший инспектор, лучше столкнуться с тигрицей, чем с этой женщиной! С того момента, как она узнала, что я сотрудник полиции, я боялся, что она выцарапает мне глаза! Выставляет этого беднягу сущим младенцем. Но как же она за него боится!

Хемингуэй усмехнулся:

– Столкнулись с примером материнской любви? Бедняга Сэнди! Чего она боится?

– Первого убийства. Миссис Баттеруик решила, будто я пришел допросить ее сына об этом, и наплела мне всяческой ерунды: ее же там не было, как она может что-то знать? Но я взялся за дело с большой аккуратностью: спросил, где в этот самый момент искать Сидни Баттеруика, а она и говорит: некто – не припомню фамилию – впервые танцует в «Петрушке», и ее сын никак не может пропустить подобное зрелище. – Он перевел дух. – Когда «Петрушке» пришел конец, мне живо доставили Баттеруика. Он был белее собственной рубашки. Помните, сэр, как он вел себя у вас на допросе? Нес ахинею про психологию, чтобы вы решили, будто он спокоен. А нынче я наблюдал «ритмику Далькроза», а также – подождите, дайте выговорить! – «метод Чекетти» и хореографию, пока не устал и не попросил глупого мальчика уняться.

– Как вы поступили с ним дальше?

– Я почти не сомневаюсь, что Баттеруик решил, будто я явился к нему с вопросами про первое убийство, потому что он говорил только о нем, пока я не спросил, в котором часу он явился в оперу. От этого вопроса Баттеруик испугался за свою жизнь, а когда я объяснил, что€ расследую, он взвизгнул и лишился чувств.

– Боже! – ахнул Хемингуэй.

– Да, сэр! Когда очухался, я боялся рыданий. Глоток бренди вернул Баттеруику рассудок, и он принялся клясться, что был на Чарлз-стрит единственно с целью узнать, зачем она наплела нам про него небылиц. Еще вспомнил, что столкнулся на лестнице с лордом Гизборо. Он выскочил из дома, забыв там свою трость. Из всего, что Баттеруик наговорил, я делаю вывод, что он не знает, во сколько ушел с Чарлз-стрит. Вроде потом отправился домой на Парк-лейн, переоделся в вечерний костюм и поехал в такси в «Ковент-Гарден». В свою ложу попал перед подъемом занавеса в начале первого балета. Правда это или нет, неизвестно. Как его понять? То у него обморок, то, сто€ит прозвенеть звонку об окончании антракта, он вскакивает и торопится к себе в ложу, чтобы не пропустить последний акт!

– Может, Баттеруик просто убегал от вас? – предположил Хемингуэй. – Впрочем, я не вижу причин, по которым ему понадобилось бы убивать миссис Хаддингтон, поэтому пока предлагаю толковать сомнение в его пользу.

– А если ее убили – заметьте, я не говорю, что это сделал Баттеруик! – из-за того, что она слишком много знала о первом преступлении?

– Не исключено. Подобная возможность всегда остается.

– Но вы так не думаете? – спросил Грант, пристально глядя на него.

– С чего вы взяли? – возразил Хемингуэй. – Что вам требуется, Сэнди, это способность принять любую версию. А теперь взгляните на вещественные доказательства номер один и номер два и скажите, что вы замечаете?

Инспектор хмуро уставился на куски проволоки на столе.

– То и другое – проволока для картин, – начал он. – Но один кусок более старый, потускневший. На них нет четких отпечатков после второго убийства?

– Ничего. – Хемингуэй протянул инспектору короткий кусок бечевки. – Возьмите это, Сэнди. – Он поставил на стол локоть и вертикально расположил руку. – Изобразите убийства, используя мое запястье. Закручивайте с помощью линейки. Особо не усердствуйте! Просто покажите, как бы вы взялись за дело, если хотели бы удавить кого-то таким способом.

Инспектор, не скрывая недоумения, послушно обмотал его руку бечевкой, взял оба конца пальцами левой руки, правой засунул под бечевку линейку и пару раз провернул, после чего вопросительно уставился на Хемингуэя. Тот кивнул:

– Довольно! Повторите.

Грант сдвинул брови и молча проделал ту же манипуляцию.

– Вот, значит, как вы действовали бы? – проговорил Хемингуэй. – В точности как Карнфорт. А вот молодой Фирск поступает по-моему!

– По-вашему?

– Мы тянем правой, а крутим левой. Закручиваем слева направо, тогда как вы – справа налево, как и первый преступник.

Инспектор выругался и взглянул на проволоку на столе.

– Это я пропустил. Он левша?

– Необязательно. Для кого-то естественно одно, для кого-то другое. Попробуйте сделать то же самое моим способом.

Инспектор повиновался. Получилось медленно.

– Для меня это неудобно. Но я могу!

– Можете, но не стали бы. Что ж, довольно на сегодня. Неплохо! Поезжайте домой. На завтрашнем дознании вы мне не нужны. Закончив с сэром Родериком Уикерстоуном и врачом, я попрошу перенести заседание. Вы отправитесь в офис Паултона и посмотрите, что можно найти там. Встретимся здесь после дознания. Встреча с Эддлстоном на Чарлз-стрит назначена у меня на полдень.

Инспектор взял шляпу и сказал, пряча улыбку:

– Вы всегда говорите, что когда дело такое запутанное и кажется неразрешимым, то что-то обязательно проклевывается?

– Так оно и есть. Не пойму, почему меня давным-давно не произвели в суперинтенданты? Эти два куска проволоки, Сэнди, свидетельствуют о том, что даже самые изощренные планы могут сорваться!

– Ma seadh! То есть конечно! – произнес инспектор, взявшись за дверную ручку. – Кстати, откуда у вас этот южношотландский акцент?

И шутник счел за благо удалиться, неслышно затворив за собой дверь.

Глава 18

Следующая встреча произошла утром.

– Если в офисе Паултона меня не обманули, то сегодня днем его ждут. Старший клерк поведал мне о подробностях совещания, на которое он улетел. Я подозревал, что совещание – выдумка, но оказалось, что правда!

– Я не удивлен, – заметил Хемингуэй. – Маловероятно, что такая птица, как Паултон, навсегда упорхнет из страны. Во-первых, он очень расчетлив, во‑вторых, слишком много на кону. Не считая жены. Если второе преступление совершил Паултон, то он наверняка обзавелся убедительным алиби.

– Алиби? – возразил инспектор. – Известно ведь, что Паултон последним видел бедную женщину живой!

– Последним ее видел убийца, друг мой, не упускайте из внимания данного обстоятельства! Если преступник – Паултон, то нам не поздоровится: он хладнокровный противник! А теперь отправляемся на Чарлз-стрит.

Они приехали туда за пять минут до появления Эддлстона-младшего и были встречены мисс Пикхилл. Та сообщила, что племянница занята с портнихой, принесшей утром перешитое черное платье и теперь вносящей последние исправления. Далее мисс Пикхилл недовольно сообщила, что ее приятно удивила мисс Бертли, которая не только явилась вовремя, но и помогла с составлением сообщения для «Таймс» и с заказом траурных открыток. О занятиях своей племянницы мисс Пикхилл умолчала, но скорбная складка ее морщинистого рта намекала, что она не может их одобрить. Судя по всему, она не смирилась с опечатыванием двух комнат, в связи с чем резко заявила, что будет настаивать на своем присутствии при обыске старшим инспектором спальни ее сестры.

Эддлстон-младший оказался мужчиной средних лет с выступающей нижней губой – характерным признаком представителей его профессии. Благосостояние главы воспитавшей его компании зиждилось на регулировании перехода прав собственности и на неизменной рекомендации клиентам избегать судов. Он сразу предупредил Хемингуэя, что прежде не бывал вовлечен в уголовное расследование и имел слабое представление о делах почившей клиентки: всего лишь помог ей с завещанием и провел за нее переговоры об аренде дома, однако ей редко требовался его совет при решении текущих вопросов.

– Поверьте, – сказал Эддлстон-младший при удалении печатей с двери будара, – я был потрясен вашим телефонным сообщением вчера вечером, старший инспектор. Никогда не был с миссис Хаддингтон на короткой ноге, но случилось так, что в тот день мы с ней говорили по телефону. Ничего существенного сказано не было; но из беседы следовало, что она пребывала в добром расположении! Мне и в голову не могло прийти, что еще до наступления темноты ее не станет!

– Она сказала вам что-нибудь про убийство мистера Сэтона-Кэрью? – осведомился Хемингуэй, подходя к столу.

– Буквально пару слов! Эта женщина предпочитала скрывать свои чувства, а я, естественно, не стал подробно расспрашивать.

– Надо полагать, она была сильно расстроена? Убитый являлся ее старым другом?

– Да. – Эддлстон важно кивнул. – Она не была расположена обсуждать данную тему, но расстроенной я бы ее не назвал. В высшей степени неприятно, когда в вашем доме происходит такое!

– Этим исчерпывалось отношение миссис Хаддингтон к происшедшему? – уточнил Хемингуэй.

– Без сомнения, – ответил Эддлстон, – миссис Хаддингтон была удручена утратой друга при столь трагических обстоятельствах. Но, уверен, у нее не было причин испытывать… более сильные чувства. Могу конфиденциально высказать суждение, что подобных чувств она не испытывала. Мы провели несколько минут за обычной беседой: сначала речь шла об обязательствах ее арендодателя, потом о возможном брачном контракте мисс Синтии – бедное дитя, какой жестокий удар она испытала! Вскоре миссис Хаддингтон попросила меня рассказать о положениях законов о браке и законнорожденности, что имело важность для ее подруги. Кажется, это все – хотя нет, не совсем! Миссис Хаддингтон интересовали ее законные права в связи с выплатой заработка слугам, двое из которых угрожали уволиться без заблаговременного уведомления.

Эддлстон сел за стол. Прежде чем открыть его, он оглядел комнату и, кашлянув, промолвил:

– Полагаю, в этой самой комнате…

– В этом самом кресле, – уточнил Хемингуэй, показывая пальцем.

Эддлстон надел пенсне и уставился на роковое кресло.

– Ужасно, ужасно… – прошептал он, после чего занялся столом.

В обнаружившихся там бумагах ничто не указывало на личность убийцы миссис Хаддингтон, а также на источник основной части ее дохода. Она никогда не обращалась к юристам по вопросам отчуждения своей собственности. Эддлстон знал одно: мисс Хаддингтон была весьма состоятельной женщиной. Уступая напору Хемингуэя, признался, что в последние годы она делала крупные капиталовложения, но настаивал, что не знал о суммах, завещанных ей супругом, чьих дел он не касался. По его словам, завещание было простым документом: мисс Хаддингтон завещала все, чем будет владеть на момент кончины, своей дочери. До утверждения завещания попечители последней, к числу которых принадлежал он сам, не могли узнать о размере ее состояния.

В ящике обнаружилась всякая всячина: моток бечевки, пара больших ножниц в кожаном футляре, канцелярские скрепки, визитные карточки, оберточная бумага. Интерес представляли лишь выписки с банковских счетов и тетрадка, где учитывались вложения средств. Но даже из них можно было мало почерпнуть, не считая того, что миссис Хаддингтон делала много вложений, и всегда удачно. Выписки указывали на небольшой перерасход: очевидно, с некоторых пор миссис Хаддингтон жила на широкую ногу, без оглядки даже на свои внушительные доходы.

Последние были очень велики для эпохи, когда даже крупное состояние не могло приносить владельцу более пяти тысяч фунтов в год, а кредит полностью оторвался от сумм, перечислявшихся налоговому ведомству. Разрыв объяснялся пристрастием покойной к снятию наличных. Увиденное вызвало у Эддлстона раздражение. Тем не менее, сняв с носа пенсне и полируя стеклышки носовым платком, он проговорил:

– Достойно сожаления, старший инспектор, но, боюсь, неизбежно при нынешней системе налогообложения, что все больше людей вынуждены уклоняться от избыточных налогов, прибегая к маневрам, о которых они и думать бы не стали десять лет назад.

– Вероятно, – кивнул Хемингуэй, застегивая кожаную папку с выписками. – Это мне понадобится, сэр.

– Разумеется, вы вправе забрать все, что посчитаете нужным.

– Больше меня здесь ничего не интересует, сэр. Бумаг у нее было, похоже, немного. Надеюсь, в спальне мы найдем больше.

Покинув будуар, они увидели перед дверью гостиной, на лестнице, ведущей наверх, мисс Пикхилл. Взглянув на них с враждебностью, она заявила младшему Эддлстону, что удивлена его поведением. Он попытался объяснить ей сложность своего положения. Но прежде чем сумел убедить мисс Пикхилл, что не в силах не допустить обыск полицией дома ее сестры и что отец не стал бы мешать правосудию, на лестнице появился Фримби с серебряным подносом в руках. На нем поблескивал крупный квадратный изумруд, вставленный в платиновое основание с маленькими бриллиантами на лапках. Протянув поднос Хемингуэю, дворецкий промолвил:

– Брошь хозяйки, утерянная вчера вечером, которую она велела отыскать. Полагаю, сломалась застежка, потому что брошь нашли на стойке одного из кресел в гостиной. Я счел за благо, – добавил он, глядя поверх головы мисс Пикхилл, – передать ее вам.

Хемингуэй взял брошь и убедился в неисправности застежки. На лестницу вышла Синтия в сопровождении мисс Спеннимур. На Синтии было перешитое черное платье. Она была бы чудо как хороша, если бы не недовольная гримаса. При виде броши воскликнула:

– Это мамина! Откуда она у вас?

Сбежав по ступенькам, Синтия буквально вырвала драгоценность из рук Хемингуэя. Мисс Пикхилл, пыхтя от неудовольствия, объяснила Синтии, что и как.

– Я знаю про застежку, – ответила та. – Она расстегнулась за чаем, и мама сказала, что надо починить ее. – Пристегивая брошь к своей груди, она спросила Фримби: – Лекарства уже доставили?

– Нет, мисс.

– Так отправьте в аптеку мисс Бертли! Что толку выписывать мне волшебные снадобья, если их не приносят?

– Умоляю, Синтия, немедленно сними эту брошь! – крикнула мисс Пикхилл, раскрасневшись. – Это неприлично! Кроме того, изумруды для девушки твоего возраста… Не говоря о твоем глубоком трауре!

– Все это безнадежно устарело! – заявила Синтия. – Довольно того, что я не отказалась надеть этот мрачный балахон, но соблюдать траур целый год не намерена. Лучше умереть! А главное, все мамины вещи теперь мои, и я могу делать с ними все, что захочу. Разве не так? – обратилась она к Эддлстону.

Тот, поддерживавший в данном споре мисс Пикхилл, кашлянул и предположил, что брошь было бы уместнее хранить вместе с другими драгоценностями миссис Хаддингтон, по крайней мере, в ожидании оглашения завещания. Синтия хотела вступить в спор, но тетушка, которую она втайне боялась, положила конец столкновению, отняв у нее брошь и заявив о готовности лично надзирать за шкатулкой с драгоценностями сестры. Синтия пожаловалась, что ее окружают бездушные люди, добавив, что мать всегда держала шкатулку запертой, и поскольку никому не известно, где ключ, тетушка никак не сможет положить брошь на место.

– Ключи миссис Хаддингтон у меня, мисс, – заявил Хемингуэй. – Они лежали в ее сумочке – во всяком случае, некоторые. Может, объясните, какие что открывают?

– А вот это уже наглость – забрать мамины ключи, не спросив меня! – воскликнула Синтия. – Вот этот – от шкатулки, этот – от ящичка в ее комнате, этот – от входной двери. Если вы идете в ее комнату, то я с вами!

– Синтия, мое милое дитя! – обратилась к ней мисс Пикхилл, испытывая, как добрая христианка, сильное желание надрать племяннице уши. – Джентльменов могу проводить я! Уверена, сегодня тебе не хочется заходить в комнату твоей бедной матери.

– Ну почему же?! – упрямо возразила Синтия. – Это для меня почти смертельно, но когда-то нужно это сделать! Если я должна носить это жуткое платье, то почему бы не взять к нему чудесный мамин серебристо-черный платок? Знаю, ей бы этого очень хотелось!

Ее слова так ошеломили мисс Пикхилл, что она не нашла ответа, который не нарушил бы ее канона поведения в отношении сироты. Инспектор Грант, отведя взгляд от избалованной красотки, получил безмолвный приказ Хемингуэя и стал подниматься по лестнице с ключом от спальни миссис Хаддингтон. Все присутствующие, кроме мисс Спеннимур и Фримби, потянулись за ним.

В комнате было темно, окна по-прежнему были затянуты тяжелыми шелковыми шторами. Когда их раздвинули, на кровати обнаружилось вечернее платье миссис Хаддингтон из черного бархата, на спинке стула остался ее пышный халат, здесь же лежали тонкие чулки. Мисс Пикхилл с шипением втянула воздух, Синтия расплакалась. Впрочем, в ответ на предложение удалиться, чтобы не присутствовать при сцене, столь болезненно напоминающей об утрате, она перестала плакать и сообщила, что готова смотреть фактам в лицо, после чего принялась пудриться за туалетным столиком.

Обстановка спальни состояла, помимо кровати и туалетного столика, из огромного викторианского гардероба с полками и ящиками посередине, обитой кушетки, нескольких стульев и маленького орехового секретера на витых ножках сбоку от камина. В его верхней открытой части не нашлось ничего интересного, кроме двух чековых книжек, ежедневника, пачки писем, перехваченной линялой ленточкой (Хемингуэй быстро смекнул, что это письма Синтии, присланные матери из школы), писчей бумаги и конвертов. В двух маленьких ящиках хранились сургуч, открытки, почтовые марки, телеграфные бланки. Длинный ящик под ними был заперт. Там лежали вышивка с воткнутой иголкой, мешочек для шитья и черный лакированный веер с пластинами из слоновой кости.

Хемингуэй вспомнил миссис Хаддингтон, какой увидел ее впервые: держа этот веер в унизанной кольцами руке, она сильно сжимала его, когда ее раздражали или, возможно, тревожили вопросы полиции. Хемингуэй стал рассматривать веер. На полированных пластинах виднелись царапины, выступающее на них кружевное полотно было надорвано. Стоя спиной к комнате, он осторожно открыл веер и увидел, что вещь пострадала от рывка, искривившего пластины. Надрыв тянулся поперек полотна, кое-где с дырками на той же диагонали. Хемингуэй закрыл веер и сунул его стоявшему рядом Гранту:

– Возьмите!

– Вы ничего там не найдете, – сказала за его спиной Синтия. – Мама держала здесь свое рукоделие.

Хемингуэй задвинул ящик.

– Именно так, мисс. А теперь, если не возражаете, я бы заглянул в гардероб.

– Я нахожу предосудительным, чтобы к одежде моей бедной сестры прикасались мужчины! – заявила мисс Пикхилл, сверкая глазами.

– Я ничего не нарушу более необходимого, мадам. В боковых отделениях я вижу платья и ни одного не хочу касаться. А теперь я бы заглянул в центральное.

Как он и ожидал, полки и ящики под ними были скрыты двойными дверцами. На одной полке стояли большая шкатулка для драгоценностей и ящик для перчаток, тут же лежал клетчатый пакет с носовыми платками. При виде шкатулки мисс Пикхилл призвала Эддлстона отпереть ее и положить туда изумрудную брошь, которую она держала.

– Полагаю, шкатулке место в сейфе. Предлагаю вам позаботиться об этом.

Синтия немедленно запротестовала, утверждая, что ее тетки все это не касается. Мисс Пикхилл возразила, что очень даже касается, поскольку она выступает опекуншей племянницы, на что Синтия в сердцах пожелала и ей отправиться на тот свет. Эддлстон, избегая выразительного взгляда старшего инспектора, извлек шкатулку из гардероба и попросил ключ. Хемингуэй вручил ему ключ, и юрист, отперев шкатулку, предъявил собравшимся коллекцию недорогих украшений в бархатном лотке.

– Ценное мама держала не здесь! – презрительно отмахнулась Синтия. – Можно мне взять эти клипсы? Они недорогие, но будут чудесно смотреться с платьем. Мама носила его с ними.

– Глубокий траур несовместим с украшениями! – возмутилась мисс Пикхилл. – А тебе только бы покрасоваться!

– Какая несправедливость! – Из глаз Синтии опять брызнули слезы. – Вы же знаете, что я совершенно раздавлена, сами просили, чтобы я постаралась об этом не думать, но сто€ит мне немного отвлечься, как вы на меня набрасываетесь!

Эддлстон, начинавший проявлять признаки беспокойства, вынул из шкатулки лоток и отложил его в сторону. Под лотком нашлись кожаные коробочки.

– Если вам так нужно спрятать брошку – можно подумать, я собиралась ее украсть! – то уберите в синюю коробочку, – сказала Синтия. – Она приподняла коробочку и вскрикнула: – Моя пудреница!

Действительно, под синей коробочкой лежала инкрустированная пудреница. Синтия уронила коробочку на пол и жадно схватила свою драгоценность. Щеки у нее почему-то побагровели, глаза засверкали. Покосившись на Хемингуэя, она объяснила:

– Я думала, она пропала. Моя любимая! Наверное, мама нашла ее и… и сунула сюда для сохранности.

– Чушь, деточка! – сказала мисс Пикхилл. – Зачем ей было это делать? Положи обратно, ради бога!

– Сказано вам, это мое! – Синтия прижала пудреницу к груди. – Подарок Дэна. Ни у кого, кроме меня, нет на него прав!

– Можно взглянуть, мисс? – попросил Хемингуэй, протягивая ладонь.

Она испуганно попятилась, раскрыв глаза шире:

– Нет! Зачем вам? Это не мамино. Позовите мисс Бертли, она вам скажет, что вещь моя.

– Не сомневаюсь, мисс, просто хочется посмотреть.

Мисс Пикхилл неожиданно заняла сторону племянницы:

– Я не вижу причины, по которой вам надо смотреть на компактную пудреницу, старший инспектор.

– Дайте сюда, мисс! Мистер Эддлстон объяснит вам, что нельзя чинить мне препятствия при исполнении обязанностей.

– Вы тут совершенно ни при чем! Вот, смотрите, я кладу ее обратно в мамину коробочку и отдаю мистеру Эддлстону. Пусть побудет у него!

– Мисс Хаддингтон, – сказал Хемингуэй, – не хочу устраивать вам неприятностей, но если вы не отдадите пудреницу, мне придется отнять ее у вас. Я намерен осмотреть ее.

Она опять пустила слезу, но, когда Хемингуэй разжал ей пальцы, почти не сопротивлялась.

– Дайте-ка ее мне, сэр, – попросил инспектор Грант.

Взяв у Хемингуэя пудреницу, он приблизился к окну и повернулся спиной к комнате, немного наклонив голову. Через минуту он оглянулся через плечо. Хемингуэй подошел к нему, мисс Пикхилл и Эддлстон наблюдали за ним. Синтия упала на кушетку и теперь орошала одну из пышных подушек обильными слезами. Инспектор молча показал Хемингуэю пудреницу у себя на ладони. Крышечка была откинута, но ни пуховки, ни зеркальца внутри не оказалось. Чуть-чуть белого порошка – вот и все, что увидел там Хемингуэй. Он поднял голову, инспектор кивнул, захлопнул пудреницу и снова открыл. На сей раз все было на месте: и зеркальце, и пуховка, и сито для пудры.

– Мисс Хаддингтон! – позвал Хемингуэй. – Мне нужно поговорить с вами. Лучше с глазу на глаз, хотя, если хотите, можете взять с собой тетю или мистера Эддлстона.

– Что вы со мной сделаете? – испуганно спросила Синтия.

– Задам пару вопросов, мисс. Если готовы ответить правдиво, то вам нечего бояться.

Она застыла в нерешительности.

– Требую объяснения, что все это значит! – заявила мисс Пикхилл.

– Только не это! – крикнула Синтия. – Пожалуйста, не надо!

– Мисс, пройдемте в гостиную, только мы с вами и инспектор Грант.

– Полагаю, – откашлявшись, произнес Эддлстон, – мне тоже надо присутствовать, старший инспектор, если вы будете задавать мисс Хаддингтон серьезные вопросы.

– Не возражаю, сэр.

– Нет-нет, я этого не хочу! – запротестовала Синтия. – Я пойду с вами, только поклянитесь, что ничего со мной не сделаете!

– Ничего я с вами не сделаю, мисс!

– Господи! – воскликнула мисс Пикхилл. – Не понимаю, куда катится мир? Невероятно!

Никто не обратил на нее внимания. Хемингуэй открыл дверь и выпустил Синтию из комнаты. Эддлстон, похоже, колебался, как ему поступить.

В гостиной горел камин. Хемингуэй предложил Синтии устроиться у огня. Ее как будто приободрило это гуманное предложение, но, присев на самый краешек глубокого кресла, она впервые в жизни напряженно, как ревностная ученица, выпрямила спину. Синтия не спускала глаз с детективов, как ребенок, пойманный на чем-то непозволительном и постыдном.

– Мисс, предлагаю не ходить вокруг да около, – проговорил Хемингуэй. – Я знаю о ваших предосудительных занятиях и уверен, что вы понимали, чем это грозит, потому что мистер Сэтон-Кэрью наверняка предупреждал вас о неприятностях, которые неминуемо возникнут, если кто-нибудь узнает, что у вас есть кокаин.

Она испуганно кивнула, всхлипнув.

– Когда он начал снабжать вас порошком?

– Сначала я попробовала просто для развлечения. После этого возникло такое волшебное ощущение! Это все нервы…

– Если бы вы продолжили свои игры, от ваших нервов быстро осталось бы одно воспоминание, – сухо заметил Хемингуэй. – Почему мистер Сэтон-Кэрью стал давать вам кокаин?

– Не знаю! Был бал с драгоценностями, я паршиво себя чувствовала и выглядела, как ведьма, голова раскалывалась, Дэна мне сам бог послал! Раньше мне с ним было тоскливо – старикашка, ну, в лучшем случае дядюшка, да еще мамин дружок, вот я от него и отворачивалась. Конечно, я его мало знала. Оказывается, Дэн понимал, как лечить мои нервы и утомляемость, он был заботливый! – Ее глаза опять наполнились слезами. – Какой ужас, что его больше нет! Невыносимо! Мама никогда ничего не понимала, не то что Дэн!

– Когда он дал вам пудреницу?

– Это был подарок на Рождество. Он взял с меня слово, что я воспользуюсь этим, только если мне станет совсем худо, и предупредил, что до Пасхи не сможет снова наполнить ее. Наверное, смог бы, если бы я была с ним ласкова, потому что Дэн был от меня без ума!

– Не сомневаюсь. Когда ваша мама узнала, что вы принимаете наркотики, мисс Хаддингтон?

– Мама ничего не знала!

Он покосился на нее.

– Когда вы потеряли пудреницу, мисс?

– В день того кошмарного бриджа. Не знаю, когда мама ее нашла, потому что она понятия не имела… Говорю вам, она не знала! Ума не приложу, зачем она спрятала ее в своей шкатулке. Хотела помешать мне встретиться с Лансом Гизборо? Она ведь его не выносила!

– Вчера днем здесь побывал доктор Уэструтер. Вы его видели, мисс?

– Да, он выписал мне успокоительное.

– А не средство на случай приема опасных наркотиков?

Синтия вздрогнула:

– Нет!

– Вы уверены, мисс? Может, доктор Уэструтер интересовался, как давно вы…

– Нет, нет! Клянусь, ничего такого! Просто осмотрел меня, как всегда делают врачи, сказал, что я слишком впечатлительная, и пообещал выписать лекарство, которое улучшит мое самочувствие. Мама объяснила, что мы поедем в какое-то известное ему замечательное место, где я смогу ездить верхом и готовиться к сезону. Он ни слова не сказал об этом! Поверьте, ни словечка!

– Мисс, не надо лишних волнений. Принимайте прописанное врачом лекарство, и вскоре у вас пройдет тяга к этому мерзкому наркотику. Не знаю, говорил ли вам это Сэтон-Кэрью. Если нет, послушайте меня. Хранение такого наркотика – нарушение закона. Вы можете угодить в серьезную беду, не говоря о превращении в законченную наркоманку. Если вы еще не видели людей в подобном состоянии, то, поверьте мне, лучше приложить все старания, чтобы не превратиться в невольницу этой привычки. Я не стану предпринимать никаких шагов, потому что вижу: вы еще несмышленое дитя. После смерти Сэтона-Кэрью вы не знаете, где раздобыть эту дрянь. Вот что я сделаю: поставлю в известность вашу тетушку.

Синтия вскрикнула.

– Прекратите, мисс! Мисс Пикхилл души в вас не чает. Она пойдет на все, чтобы вам помочь. Не хотите же вы попасть под суд?

– Вы обещали! – простонала Синтия.

– Да, и сдержу обещание, если получится. А вам придется взять себя в руки. Сначала это будет непросто. Если сорветесь, то мое обещание утратит силу, и не успеете моргнуть, как окажетесь в специальном заведении, где вас подвергнут неприятным лечебным процедурам, а потом вам будет угрожать судебное преследование!

Перепуганная Синтия вжалась в спинку кресла. Покинув ее, Хемингуэй отвел мисс Пикхилл, встреченную на лестнице, в будуар и провел там с ней изнурительные полчаса. Добрая душа, испытав потрясение, ужас, отвращение и праведный гнев, разрыдалась и забормотала, пряча лицо в огромном платке:

– Я виню во всем сестру! С первого взгляда было ясно, какое это хрупкое дитя! А она только и делала, что таскала ее по приемам. Я твердила, что так не миновать беды. Теперь все видят, что я была права! Я ее вылечу, даже если мне придется посвятить этому остаток жизни. Там дел невпроворот: беспринципность, безбожное воспитание! Об этом даже подумать больно…

– Жаль девушку! – сказал Грант, выходя вместе со старшим инспектором на улицу.

– А мне нет! – заявил Хемингуэй. – Маленькая паршивка – вот кто она. Легко отделалась. В общем, Сэнди, то, что мы сегодня здесь выяснили, никого не касается. То-то я вам твержу, что, когда дело застопорится, обязательно жди прорыва…

– Да, я часто это слышу, – подтвердил инспектор. – Кстати, я еще не успел взглянуть на веер, который вы мне дали. Что вы задумали?

– Мы проделаем небольшой эксперимент при помощи веера и проволоки.

– Значит, моя догадка верна. Вы с самого начала считали, что убийца Сэтона-Кэрью – миссис Хаддингтон?

– Я не позволяю себе ничего считать, пока не получу доказательств, – ответил Хемингуэй. – Но доверяю своему чутью.

– Это я тоже неоднократно слышал.

Эксперимент с куском проволоки и веером миссис Хаддингтон, проведенный в кабинете старшего инспектора, позволил Гранту заключить:

– Несомненно, в качестве ворота она использовала веер. Это, – он указал на пудреницу Синтии, – служит отсутствовавшим ранее мотивом. Но зачем ему было совать девчонке «снег»?

Хемингуэй пожал плечами:

– Моя догадка такова: он увлекся ею, она была к нему холодна. Много он ей не давал – ровно столько, чтобы она оставалась зависимой от него. Возможно, думал, что отучит, когда добьется своего, хотя, не исключено, что так далеко не загадывал. А надо бы знать, как подействует эта дрянь! А еще его промашка в том, что он действовал без оглядки на ее мамашу. Можете считать мисс Пикхилл мелкой занудой, но это только потому, что вы не наделены чутьем. Я вытянул из мисс Пикхилл много полезных сведений, и самое важное – то, что покойная обожала свою дочь. Если хотите знать, никто лучше миссис Хаддингтон не разбирался, что происходит с людьми, пристрастившимися к наркотикам. Если вы воображали ее святошей, то ошибались. Миссис Хаддингтон знала, чем промышлял Сэтон-Кэрью, и сама наживалась на этом. Ей были отлично знакомы признаки наркомании, и я готов поспорить на свое месячное жалованье, что она разглядела их у красотки Синтии. Не удивился бы, если бы нашлись доказательства, она приняла решение убрать своего приятеля задолго до рокового бриджа. – Он помолчал. – Хотя нет, я неправ. Разве эта дурочка не сообщила, что потеряла пудреницу в тот самый день? Но подозрения могли возникнуть у миссис Хаддингтон уже давно. Иначе зачем ей было прятать пудреницу? В том, что это сделала она, сомнений нет. Мисс Хаддингтон поняла, что выход один: разделаться с Сэтоном-Кэрью! Она сообразила, что лучший момент для этого – бридж в ее доме! Наверное, замысел родился у нее после того, как он сказал, что ждет телефонного звонка. Ей хватило бы ума разыграть все, включая звонок, но скорее обошлось без этого. Имелись и иные способы отделить его от остального общества. Что касается проволоки, то я с самого начала полагал, что именно она забрала ее из уборной. Может, сделала для порядка или уже замыслив убийство, – нам остается только гадать. Скорее всего, для того и для другого.

– Не исключено, – кивнул Грант. – Но если она убила Сэтона-Кэрью, то кто убил ее саму? И зачем?

Глава 19

– Вот здесь, – развел руками старший инспектор, – вы меня подловили, Сэнди! Голову сломаешь! Сначала миссис Хаддингтон так затевает преступление, что комар носа не подточит, а потом неизвестный копирует ее стиль и хладнокровно убивает ее саму. Нам полагается исходить из того, что оба трупа – дело рук одного человека, и мы пошли бы у неизвестного на поводу, если бы я не нашел веер, а вы не разгадали фокус с пудреницей. Одним махом и мотив, и способ. Здесь убийце номер два сильно не повезло. Казалось бы, у нашей пташки было очевидное алиби по первому преступлению…

– Паултон был вроде ни при чем, – заметил Грант.

– Верно, хотя мы еще не дошли до того, чтобы вычеркнуть его из списка подозреваемых. Необходимо разобраться, в чем заключается его мотив для устранения миссис Хаддингтон. Если он думал, что она снабжала его жену кокаином, то мог бы на это пойти. Хотя такому уравновешенному человеку понадобились бы твердые доказательства, прежде чем решиться на подобное грязное дело, не говоря о риске.

– В Сити он слывет большим ловкачом. Паултон мог положиться на нашу опытность: мы же не поверим, что он способен на такую глупость!

– Да, я слышал, что вы, горцы, – народ с воображением, – усмехнулся Хемингуэй. – Правда, лично у вас я этого дефекта раньше не замечал. Будем считать прозвучавшие сейчас слова оплошностью, которая больше не повторится. Если Паултон совершил второе преступление, то без всякого расчета на те или иные абсурдные мысли в моей голове, смею вас уверить! Из чего он просто обязан был исходить – из очень веских причин для убийства. Это могло быть то, что я уже предположил, но чем больше я об этом размышляю, тем меньше мне нравится данный мотив. Предположим, миссис Хаддингтон знала о привычках леди Нест и грозила разоблачением. Но зачем?

– Скорее, здесь было не разоблачение, а шантаж.

– Не исключено. Паултон человек состоятельный. А если она перестаралась? Вряд ли он был готов легко расстаться с крупной суммой. Представим другую картину: она потребовала у него целое состояние, а он отправился к нам. Как бы мы поступили?

– Мы бы постарались не выдавать его, но в таких делах иногда происходят утечки, вам ли этого не знать, сэр!

Хемингуэй кивнул, но поджал губы.

– Может, и так. Но… Дальше видно будет. Давайте перекусим и наведаемся к Уэструтеру. Он обязан дать кое-какие разъяснения. На дознании утром он сидел унылый. Я его не осуждаю: Уэструтер ходит по краю пропасти.

Они снова встретились около трех часов дня. Инспектор отрапортовал, что самолет с Годфри Паултоном на борту действительно должен приземлиться в Нортхолте в четыре часа.

– Отлично! – сказал Хемингуэй. – На сей раз я постараюсь вытянуть из него немного больше, чем раньше.

– Вы говорили с врачом, сэр?

– Да. Вид у него был такой, будто вместо меня к нему пожаловал хорек. К счастью, я не бывал в шкуре хорька и не знаю каково это, иначе мог бы обидеться. Но в том, что я нежеланный гость, нельзя было усомниться – и это меня порадовало. Он скользкий субъект, но это дело ему не по душе. Произнес обычные слова о своем долге перед пациентами, но когда я напомнил ему, что это двойное убийство, он стал весь багровый. Уэструтер не связывает гибель Сэтона-Кэрью с наркоторговлей. Он якобы не знал, кто давал «снег» младшей Хаддингтон. Может, и так, но, думаю, он просто сделал должный вывод. Смерть миссис Хаддингтон потрясла его. О ней пишет дешевая пресса, а Уэструтер, по его словам, читает только «Таймс». Для него это стало шоком. Таращился на меня, как на привидение. Он действительно не знал, я уверен. Да, он приходил выписать девушке лекарство, и она все ему выложила. Любопытно, что Уэструтер не считает, будто произошло нечто непоправимое. В отношении леди Нест он был гораздо менее красноречивым, но я не настаивал. Если Паултон станет и дальше скрытничать, то я, используя имеющиеся улики, заставлю его назвать адрес того учреждения, куда он определил жену. Я вам говорил о своей беседе с Хиткотом? Они с Кэтеркоттом взяли след и очень довольны собой. Хиткот даже изволил похлопать меня по спине, хотя, глядя на них, никогда не догадаешься, что их волнует наше двойное убийство. Мне пора поговорить с начальством. Езжайте в Нортхолт, снимите Паултона прямо с трапа самолета. Везите его сюда – с соблюдением всех приличий, конечно. Он нужен для дальнейшего следствия. Скажите ему, что расследование достигло результатов, принуждающих меня задать ему новые вопросы. Посмотрите, как он отреагирует. Если никак, то вы не задержитесь.

Около пяти часов вечера инспектор Грант привел Годфри Паултона в кабинет старшего инспектора. Паултон выглядел совершенно безмятежным.

– Добрый день! – произнес он. – У вас ко мне вопросы, старший инспектор? Разумеется, я не намерен препятствовать правосудию, но был бы рад, если бы вы поскорее перешли к делу. Меня ждут на работе.

– Здравствуйте, сэр. Я не задержу вас дольше необходимого. Все зависит от вас самого. Будьте так добры, садитесь.

Паултон опустился в глубокое кожаное кресло. Его, казалось, ничуть не смущала необходимость смотреть старшему инспектору в лицо. Покосившись на свои наручные часы, он сказал:

– Итак?

– Полагаю, сэр, вы побывали у миссис Хаддингтон вчера днем?

– Да.

– Менее чем через полчаса после вашего ухода, сэр, миссис Хаддингтон нашли мертвой в будуаре. Задушенную проволокой.

– Что?! – вскричал Паултон и замер. Инспектор Грант поверил, что известие стало для него шоком, однако шеф счел его восклицание тщательно отрепетированным.

– Вот так, сэр, – флегматично произнес он.

– Боже милостивый! – Паултон помолчал, глядя на Хемингуэя из-под бровей. – Понимаю… Одно могу сказать: когда я уходил от миссис Хаддингтон, она была жива и стояла у себя в будуаре перед электрическим камином. Позвонила в звонок, вызывая своего дворецкого, чтобы он проводил меня.

– Вы дождались дворецкого, сэр?

– Нет. Я простился с миссис Хаддингтон и удалился. Дворецкий только поднялся в холл, когда я уже спускался по лестнице от гостиной миссис Хаддингтон.

– В чем состояла причина вашего визита, сэр?

Воцарилось молчание. Паултон хмуро разглядывал кончики собственных пальцев. Подняв наконец голову, он вымолвил:

– Понимаю… Вы не могли этого не спросить. Не стану скрывать, мой приход не был дружественным. Миссис Хаддингтон названивала мне домой и спрашивала о моей жене. Я отправился на Чарлз-стрит, чтобы сообщить ей: моя жена нездорова, и я намерен положить конец их близким отношениям.

– Вот как, сэр? Чем же было вызвано ваше намерение?

– Мне не нравилось их знакомство.

– Это не лучший ответ, сэр.

Паултон чуть заметно улыбнулся.

– Что ж, старший инспектор… Вижу, мне придется положиться на ваше благоразумие. До замужества со мной моя жена была одной из самых видных представительниц компании, где гордились полным забвением принятых условностей. Я не стану раскрывать вам их несообразностей, ограничусь тем, что назову все это – только в этих стенах – нескромностью. Каким-то способом, оставшимся мне неведомым, миссис Хаддингтон проведала о подробностях самого вопиющего проявления этих… отклонений. Цена ее молчания исчислялась не в деньгах, это был пропуск в общество, ключом от которого владела моя супруга.

– Когда вы это обнаружили, сэр?

– К несчастью, с большим опозданием.

– Вот именно. Фактически только после убийства Сэтона-Кэрью?

– Это произошло недавно, – уточнил Паултон.

– Мистер Паултон, я надеюсь, что вы не против закончить этот фехтовальный поединок? Мне известно гораздо больше, чем два дня назад. Я точно знаю, что в настоящее время леди Нест находится на излечении от наркотической зависимости. А кокаином ее снабжал Сэтон-Кэрью.

Он напоролся на взгляд, близкий по остроте и пронзительности к скальпелю хирурга.

– Вы располагаете доказательствами?

– Таким, например, доказательством, как обнаруженный в квартире Сэтона-Кэрью кокаин. У меня также есть доказательства того, что леди Нест была не единственной его жертвой.

– Ясно. – Паултон помолчал. – Сам я не был уверен. Я его подозревал, не более.

– В этом и заключалась власть миссис Хаддингтон над вашей женой, сэр?

– Нет.

– Когда вы обнаружили, что леди Нест… принимает это вещество, сэр?

– После убийства Сэтона-Кэрью и вашего визита в мой дом. Как много из того, что я вам говорю, вы намерены предать огласке?

– Зависит от обстоятельств, сэр.

Паултон усмехнулся:

– Я не убивал миссис Хаддингтон, поэтому надеюсь, что «обстоятельства» не возникнут. Моя жена была потрясена смертью Сэтона-Кэрью. Находясь во власти… сильных чувств, она во всем мне созналась. Добавлю, что у нее всегда были слабые нервы, и я не подозревал о том, что выяснили вы, пока мой старый друг, опытный врач, не увидел ее у нас в доме и не поделился со мной своими подозрениями. Когда ее «поставщика» убили и возникла вероятность, что вы выясните, что он ей поставлял, я сумел уговорить жену лечь в лечебницу.

– Вы знали, что это был Сэтон-Кэрью?

– Узнал только вечером во вторник, когда его не стало.

– Леди Нест открыла вам, что миссис Хаддингтон ее шантажировала?

– Да. – Паултон посмотрел на Хемингуэя. – Вчера я явился к миссис Хаддингтон, чтобы сообщить, что обладаю всеми фактами о том давнем скандале и без колебания доведу их до сведения полиции. Мне совершенно незачем было убивать ее. Я этого не делал. Это все, что я могу сказать.

– В котором часу вы ушли с Чарлз-стрит, сэр?

– Без пятнадцати семь. Я следил за временем, потому что спешил на самолет.

– Вы считали, что вы – единственный гость?

– Я никого не видел. Миссис Хаддингтон пригласила меня в комнату, которую называла своим будуаром. Мы находились там одни.

– Благодарю, сэр. Больше я вас не задерживаю.

Проводив Паултона, инспектор Грант сказал:

– Вы отпустили этого хитреца?

– Я в любой момент могу его арестовать. Мне нужны те две проволочки, Сэнди. Пусть их принесут!

Поблескивающая медная проволока, снятая с шеи Сэтона-Кэрью, занимала внимание Хемингуэя недолго. Зато другую, более старую, он долго разглядывал, наводя увеличительное стекло на ее концы.

– Подойдите, Сэнди! – позвал он. – Полюбуйтесь! Разве с помощью этой проволоки вешали картины?

Инспектор уставился на нее.

– Вы правы, – сказал он. – Концы выпрямлены, но видно, где был загиб, там проволоку крутили. Что это означает?

Хемингуэй откинулся в кресле и прищурился:

– Вот и я ломаю голову. Несомненно, проволока снята с картины. Где же картина?

– Она может находиться где угодно!

– Где угодно – если второе убийство было преднамеренным. Если нет, то картина должна висеть в доме миссис Хаддингтон. Если соотнести факты, то искать картину нужно, скорее всего, в гостиной. Необходимо проверить. Вызовите мне Брумли, Сэнди!

Когда две полицейские машины прибыли на Чарлз-стрит, для них не нашлось места: у дома стоял модный спортивный автомобиль.

– Ужасный Тимоти! – определил Хемингуэй.

В дом их впустила вместо Фримби горничная, торопившаяся удрать. Услышав от Хемингуэя, что цель гостей – будуар, она поежилась, заявив, что ее туда калачом не заманишь. Добавила, что с раннего детства была чувствительной натурой, и озвучила суждение своей матери, мол, с такой впечатлительностью лучше вообще не жить на свете. И она удалилась, чтобы порадовать коллег живым описанием своих симптомов, вызванных появлением на пороге дома полиции.

Старший инспектор и сопровождающие его сотрудники поднялись по лестнице. Пролетом выше Хемингуэй увидел мисс Спеннимур, испуганно жавшуюся к стене. Через одну руку у нее было перекинуто черное швейное изделие, в другой руке она сжимала нечто неуместное – букет пармских фиалок. Он задержался, вспомнив, что видит ее не впервые за день. Мисс Спеннимур ахнула и зачастила:

– Прошу прощения! Я просто спускалась, гляжу – вы, ну, и не захотела мешать. Только не думайте, будто я брожу без дела! Нет, я хотела спросить мисс Бертли, что мне делать. Мисс Пикхилл интересовалась, не сметаю ли я ей сейчас одну вещицу, и материал дала, ну, я и отвечаю, почему бы и нет, только надо примерить на нее. Нельзя работать наугад. Она так добра и заботлива, вот и я хочу постараться с ее траурным платьем. Я даже растрогалась, когда она разрешила мне работать в столовой у камина и велела служанке принести мне чай. Такое нельзя не оценить. Я сходила наверх за платьем, а служанке говорю: отнесу-ка я мисс Синтии цветы. Где мне было знать, что мисс Пикхилл двадцать минут назад увела бедняжку к зубному врачу? Как говорится, пришла беда – отворяй ворота. После обеда мисс Синтия постоянно рыдает, от клеверного масла никакого толку, бедняжке вообще ничего не помогает. Не удивительно, такое горе, а тут еще полиция. Теперь разговоры пойдут. И дворецкий куда-то подевался, даже попрощаться не удосужился. Тут не только зубы разболятся, я так и сказала миссис Фостон: непонятно, куда катится мир! Служанки самовольничают, француз бросает работу без предупреждения!

Хемингуэй с трудом остановил этот поток слов, заявив:

– Мир неисправим! Сдается мне, я уже видел вас здесь нынче утром, мисс…

– Спеннимур, – представилась она, краснея. – Придворная портниха, – почему-то добавила она. – Вижу, вы смотрите на чудесный букет фиалок. Они, ясное дело, не мои. Нет-нет! Это для бедной мисс Синтии. Их оставил сам лорд Гизборо после ухода мисс Синтии к дантисту, наверное, хотя я не слышала, как она ушла, дверь-то закрыта. Я собиралась наверх, к мисс Пикхилл, а тут он… Как услышала его голос, так шмыгнула в столовую, потому что, хотя и не мечтаю, что он меня узнает через столько лет, осторожность не помешает. Конечно, ничего такого я не хотела сказать, но, наверное, была немного неосторожна в разговоре с миссис Хаддингтон третьего дня. Да, я знала его бедную мать. Потом стала вспоминать былые времена, и тут язык сам развязался, как же иначе…

– Отлично вас понимаю, – поддакнул Хемингуэй дружелюбно. – Что вы там наплели миссис Хаддингтон про лорда Гизборо?

– Против него – ни словечка! – заверила мисс Спеннимур. – Просто, зная хорошо Мейзи – так звали его матушку… Ох, много же я про нее знала! Я всех обшивала, когда появился Хилари Гизборо. Мейзи всегда нравилась мне, а я ей, и я частенько у нее бывала…

– После того как они поженились? – предположил Хемингуэй.

– До того – тоже. Они жили в квартирке на Пимлико, у него тогда была работа… Потом он ее, конечно, лишился. Все девушки твердили: что взять с мужчины, носящего такое смешное имя? Мейзи, правда, никогда не жаловалась, а он, надо отдать ему должное, женился на ней за месяц до рождения близняшек. Все бы ничего, но о таком, естественно, не следует болтать. Мейзи сильно переживала, ведь законнорожденные дети – это одно, а внебрачные – совсем другое! Повторяла, что невыносимо видеть, как важные родичи Хилари смотрят на ее детей. Жаль, что я об этом заговорила, ведь никто из них ничего не знал о Мейзи, пока Хилари не написал своим родственникам, что много лет назад женился и у него двое детей. Они хорошо себя вели, принимали у себя Мейзи с детьми, но все равно было тяжело. Она уверила, что ее туда на аркане не затянешь, хотя не пришлось: Мейзи умерла до того, как они опять ее пригласили. Да, у всего на свете есть изнанка… А мне никому не надо было об этом сообщить, потому что это нехорошо по отношению к Лансу: все-таки лорд, а его станут называть незаконнорожденным!

Эти подробности мало способствовали решению проблемы, возникшей перед старшим инспектором.

– Обратите внимание, Сэнди, – сказал он, расставшись с мисс Спеннимур и входя в будуар, – я всегда считал несправедливостью штамп «законнорожденный» в свидетельстве о рождении. Сдается мне, лорду Гизборо это не нравится, но сколько ни стараюсь, не могу представить это мотивом для убийства миссис Хаддингтон. Более того, я видел его сестрицу, которая наслаждается своим внебрачным появлением на свет и, вообще, показалась мне главной, помыкающей братом.

Он обвел взглядом стены будуара, увешанные сомнительными акварелями в позолоченных рамах. Все они были недостаточно велики, чтобы висеть на проволоке, зацепленной за крюк. Хемингуэй натянул кожаные перчатки и приступил к проверке: приподнимал каждую картину и изучал способ ее крепления к стене. На третьем по счету шедевре – пейзаже Внешних Гебридских островов, при виде которого инспектор Грант гневно отвернулся, – Хемингуэй задержался. Торжествующе посмотрев на помощника, он снял картину и показал собравшимся ее обратную сторону. Там находились кольца, а к ним была привязана бечевка – новенькая, без пыли.

– Боже! – прошипел Грант себе под нос.

– Да, – кивнул Хемингуэй и наклонился, разглядывая проволоку, потом вдруг вскинул голову. – Бечевка! – Он указал на стол. – Верхний правый ящик, Сэнди. И большие ножницы в кожаном чехле!

– Я помню. – Инспектор выдвинул ящик и подал старшему по должности моток бечевки. Затем осторожно, пользуясь своим платком, взял чехол с ножницами и подождал, пока их заберет у него сержант Брумли.

– Та же бечевка – ну и что? – произнес Хемингуэй, сравнивая моток с бечевкой на картине. – Самая обыкновенная, такой перевязывают пакеты. – Он вынул из кармана моток поблекшей проволоки, размотал ее, вдел концы в кольца на раме и немного подкрутил. – Одной с бечевкой длины! – сообщил он. – С этим как будто ясно. Что у вас, Том?

– Кое-что есть, только непонятно, те ли это отпечатки, какие мы сняли во вторник, сэр. Придется забрать в отдел и разбираться там.

– Вперед, живо! – Хемингуэй повесил картину на стену, повернулся и протянул руку в перчатке за ножницами. Инспектор Грант подал ему ножницы, и он аккуратно достал их из чехла. – Конечно, нельзя точно определить, подходит ли пара больших ножниц к царапинам… – Он передал ножницы Брумли. – Только осторожно, Том!

– А как же, сэр! – сказал сержант, бережно принимая улику. – Не пойму только, как вы видите сквозь чехол…

Старший инспектор, снова внимательно озиравший комнату, оставил его реплику без ответа. Он унесся мыслями вдаль; Грант рискнул обратиться к нему лишь через несколько минут после отъезда дактилоскопистов.

– Если преступление было совершено при помощи проволоки с данной картины, то это не Паултон, – сказал он.

– Почему? – спросил Хемингуэй.

– Он не стал бы снимать картину и проволоку с нее на глазах у бедной женщины.

– Вы правы. Но почему уверены, что она постоянно находилась здесь, с ним?

Инспектор удивленно заморгал.

– Не будем торопиться, Сэнди. Мы знаем лишь то, что нам рассказали Фримби и сам Паултон. По словам дворецкого, он пришел сюда примерно в 6.25. Оба сходятся в том, что ушел он в 6.45. У него было двадцать минут, и только он и миссис Хаддингтон знали, что€ произошло. Были ли они все это время вместе в будуаре? Она вряд ли выходила, хотя могла.

– Что ж, – медленно проговорил инспектор, – допустим, она вышла, чтобы что-то принести. Времени у него было в обрез.

– Найти эту бечевку было недолго – если использовались она и ножницы! Я не говорю, что считаю убийцей Паултона, но такая возможность есть, и ее нельзя терять из виду. Забудем о нем на время. Кто у нас остается? Мисс Бертли? Вряд ли. Я внимательно изучил эту версию и не понимаю, как она могла съездить в Ирлс-Корт и обратно за отпущенное время. Молодой Баттеруик, удравший так прытко, что забыл свою трость? Лорд Гизборо, хвативший от злости дверью? Ухода ни одного из них никто не видел. Любой мог где-нибудь спрятаться, пока все утихнет, вернуться сюда и дождаться возвращения миссис Хаддингтон. Видите окна? Оба находятся в мелких эркерах, загораживаемых толстыми шторами. Там вполне может притаиться человек. Уверен, к пяти часам их уже задернули. А теперь объясните, какие причины имелись у этих двоих убить миссис Хаддингтон – и мы оба будем счастливы! Только не говорите, что это совершил Гизборо, потому что она рассказала ему правду о его рождении: я не верю в небылицы.

– Вероятно, врач? – вяло предположил инспектор Грант.

– Вбили же вы его себе в голову!

– Он сам туда все время возвращается, – пожаловался Грант.

– Спору нет, он побывал здесь в середине дня. Хотите, чтобы я поверил, что он находился в доме почти до семи часов? Опомнитесь, я сам его видел днем!

– Я подумал, что Баттеруик тоже замешан в торговле наркотиками, хотя… Наркоманом он еще может быть, но я не замечаю никаких признаков. Я нашел его в вечернем костюме, времени же побывать дома, тем более переодеться, у него не было – если он находился в опере с первого отделения.

– Если в нем не пропадает выдающийся актер, я склонен думать, что он поспел к первому отделению. Знаю я эту породу! Остается лорд Гизборо, убивший миссис Хаддингтон либо за нежелание выдавать за него дочь, что забавно, ведь она жаждала именно зятя с титулом, либо из-за того, что портниха рассказала ей о запоздалой женитьбе его родителей.

Инспектор покачал головой:

– Нет, Гизборо глуп и вспыльчив, но не готов убивать по таким дурацким причинам. К тому же о его визите к миссис Хаддингтон было известно! Он что же, явился, готовый к преступлению, это вы хотите мне сказать?

– В данный момент я не хочу вам ничего говорить. А что касается готовности к преступлению – зачем она? Мы знаем, что они поругались, миссис Хаддингтон приказала Фримби больше не впускать его в дом. Если он это сделал, то из-за чего-то, происшедшего уже во время этой встречи и наведшего его на мысль расправиться с ней. Тогда получается, что Гизборо сбежал вниз, схватил пальто, хлопнул дверью, а потом вернулся в будуар, зная, что там пусто, и…

– На это у него не было времени! – напомнил инспектор. – Миссис Хаддингтон позвонила дворецкому, чтобы тот его выпроводил, и сама появилась на лестнице!

– А все потому, что его высочество долго не являлись на звонок! Слишком долго для любого, знакомого с планировкой дома. После этого она отправилась в комнату дочери, а Фримби обратно в полуподвал. Вот когда оба они так удобно отсутствовали, его светлость и занялся картиной. В этой конструкции есть лишь одна загвоздка: отсутствие мотива! А жаль! Чем дольше я о ней думаю, тем больше она мне нравится. Как было бы хорошо! Мы должны были приписать оба убийства одному и тому же человеку, но по первому у него алиби только что из ушей не лезет, он вне подозрений! Мой недостаток – плохое знание игр и забав в этой их бесценной России. Вдруг там принято еще до помолвки убивать будущих тещ?

– От кого вы знаете о ее нелюбви к молодому лорду? Только от дворецкого!

– Нет. Сногсшибательная блондинка сама мне об этом говорила. А его ссора с миссис Хаддингтон? А ее приказ Фримби больше никогда не впускать Гизборо в дом?

– Тоже верно, – вздохнул инспектор. – Она что же, мечтала выдать дочь за герцога?

– Насколько мне удалось узнать, миссис Хаддингтон положила глаз на Ужасного Тимоти. Это повышает ее в моих глазах, но я согласен с вами, что ждать этого от нее было бы странно. Зачем было упорно звать в дом лорда Гизборо, осточертевшего ей своей политикой? Он все выкладывал как на духу! Или она вдруг узнала, что у него за душой ни гроша? – Хемингуэй замер, напомнив инспектору терьера, почуявшего крысу. – Господи, Сэнди! Только не говорите, будто я что-то упустил.

– Не скажу, – успокоил инспектор.

– Помолчите! Главное, боже вас упаси обращаться ко мне по-гэльски! Этим вы меня с ума сведете! Что там говорил юрист? Она ему позвонила, и они обсудили законодательство о браке и законнорожденности. После этого она говорит лорду Гизборо, что желает его видеть, он приходит, и… Ужасный Тимоти – вот кто мне нужен!

– Он-то вам зачем?

– Тимоти – самый ловкий юрист из всех, кого я знаю!

Харт сидел в библиотеке и доказывал невесте уместность согласия с настойчивым приглашением его матушки получить убежище в Беркшире. Мисс Бертли тронуло известие, что, узнав о случившемся с ней, леди Харт воспылала праведным гневом и не только согласилась одарить ее своим благословением, но и принялась строить решительные и даже тревожащие планы привлечения к ответственности ее последней работодательницы. Впрочем, с этим она была готова повременить, пока мисс Пикхилл силой или уговорами не увезет племянницу в Путни. Пока долг приковывал Бьюлу к дому на Чарлз-стрит.

– А вот и Хемингуэй! – воскликнул Тимоти при появлении старшего инспектора. – Пусть он нас рассудит!

Но в ответ на мольбы обеих сторон старший инспектор категорически отказался вмешиваться в дела, выходящие за рамки его полномочий.

– Какое малодушие! – усмехнулся Тимоти. – Что ж, милая, придется тебе иметь дело с моей матушкой! Что заставило вас вернуться, Хемингуэй?

– Вас не касается, что заставило меня вернуться, сэр! Просто расскажите, что вам известно про закон о законнорожденности.

– Каких только вопросов не дождешься от полиции! Этот закон, старший инспектор, принятый в 1926 году, узаконивает положение детей, родившихся вне брака, чьи родители заключили брак друг с другом позднее.

– Так я и думал, – произнес Хемингуэй. – То есть пока вы в браке, ваши дети остаются законными?

– Да, в определенных пределах.

– Что за пределы, сэр?

– Например, на момент рождения ребенка ни один из родителей не должен был состоять в другом браке. Узаконенное потомство лишается права наследования титулов и сопровождающей их собственности. В противном случае… – Он осекся. – Я сказал нечто важное?

– Да, сэр, это очень важно, – подтвердил Хемингуэй.

Глава 20

– Что ж, – промолвила миссис Кейн, наполняя бокал мужа, – я рада, что ты вернулся.

Джеймс Кейн, снова удобно расположившийся около камина и лакомившийся уже третьей по счету сдобной лепешкой, пробубнил с полным ртом:

– Что за глупости?

– Никаких глупостей! За тебя я совершенно не тревожилась, просто думала, что придется либо ехать в Лондон самой, либо, если это еще затянется, сойти с ума. Довольствовалась этими отвратительными газетными сообщениями, а также письмом твоей матери, которое я так и не смогла понять.

– Я звонил тебе каждый вечер, – возмущенно напомнил мистер Кейн.

– Да, дорогой, только на любой мой вопрос ты отвечал, что это не телефонный разговор!

– Так оно и было. Главное, я твердил, что тебе не о чем беспокоиться.

– Я уже начала изучать расписание поездов на Лондон, – мрачно сообщила миссис Кейн. – Если бы не кухарка, уехавшая к себе домой, я бы нагрянула, так и знай!

– Боже, кухарка нас оставила?

– Она вернется. По крайней мере, обещает. Ничего, мы с няней справляемся. Что там стряслось? Расскажи подробно.

– Рассказывать, собственно, нечего, – произнес невыносимый супруг. – Понятно было, что Хемингуэй ни секунды не подозревал нашего Тимоти, а это все, что касается нас. Я насторожился только из-за Бьюлы. В какой-то момент казалось, будто у нее тоже рыльце в пушку, вот я и подумал: раз так, Тимоти может понадобиться моя поддержка.

– Да, дорогой, – согласилась миссис Кейн, научившаяся терпению за тринадцать лет брака.

– Конечно, он не мог иметь никакого отношения к убийству миссис Хаддингтон, – продолжил Кейн, неприличным образом облизывая жирные пальцы. – И, конечно, Хемингуэй старательно все расследовал. Сам я считал Гизборо немного помешанным. Тимоти столько мне рассказал про его болтовню о равенстве, что я не ждал от него пристрастия к титулу. А главное, если бы он хоть немного задумался, то сообразил бы, что все это рано или поздно обязательно выплывет наружу! Никогда не знаешь ведь, когда придется предъявить свидетельство о рождении. Вероятно, он обратился бы за паспортом или еще за чем-нибудь, хотя властям, по-моему, безразлично, законный он или узаконенный. Наш Тимоти направил Хемингуэя на верный путь. Хемингуэй взял у Гизборо отпечатки пальцев, узнав, что отпечатки на раме картины не принадлежат никому из подозреваемых в первом убийстве, а дальше все просто! Этот олух после ареста совсем сник. Мерзкая история, как на нее ни посмотреть. И кто главная пружина обоих преступлений? Безмозглая блондинка!

– С ней-то что?

– Ее увезла могучая старая дева, тетка. Года не пройдет, как Синтия выскочит замуж за богатого биржевого маклера, если такие еще водятся!

Миссис Кейн поежилась:

– Пусть она безмозглая, но ей не позавидуешь: знать, что твоя мать – убийца…

– Она этого не узнает, – ответил Джим, доставая кисет и начиная набивать трубку. – Хемингуэй закроет первое дело, списав убийство на «неизвестных».

– Он сам тебе сказал?

– После ареста Гизборо Тимоти притащил его в «Пейпер-билдинг», выпить и поболтать о былых временах. Как подумаешь, сколько лет прошло с тех пор, как…

– Да, – прервала его миссис Кейн. – Надеюсь, ты удачно провел вечер. Но вспоминать былые времена мне не хочется! Лучше скажи, разве девушка не станет ломать голову над первым убийством? Вдруг она догадается?

– Вряд ли. На мой взгляд, она не склонна ни к гаданиям, ни к мыслительному процессу вообще. К тому же от нее за милю несло безразличием к матери. Судя по услышанному мной вчера от ее тетки, миссис Хаддингтон так ее любила, что сбагривала в дорогие пансионы, на каникулы отправляла на зимние курорты или загорать, не жалела на дочь денег, но редко проводила с ней время, пока не вывела в свет.

– Зачем?

– Неясно. По мнению Тимоти, миссис Хаддингтон и Сэтон-Кэрью являлись сообщниками во всяких незаконных делах. Не вызывает сомнения, что они сожительствовали, потому и держали Синтию на расстоянии.

– Ужас! Что станет с лордом Гизборо?

– Его будут судить. Наверное, для него подберут адвокатов, которые объяснят суду, что у Гизборо была навязчивая идея из-за того, что в пять лет он наблюдал, как его мамаша вынимала вставные зубы, так что для него стало нормальным делом убивать людей, вставших у него на пути. Собственно, – мрачно добавил Кейн, – я не удивлюсь, если нам, британцам, придется содержать Гизборо в психбольнице Бродмур. Разве что Тимоти окажется прав и присяжные проявят больше здравомыслия, чем от них ждешь, когда изучаешь их физиономии…

Успешно набив трубку, он чиркнул спичкой.

– Как там наша авантюристка? – спросила миссис Кейн, только сейчас добравшись до самого интересного. – Вчера была отвратительная слышимость, я ничего не поняла. Кажется, ты сказал, что она поедет в Чамфриз?

Кейн усмехнулся:

– Именно! Все благодаря моему общеизвестному такту и дипломатичности! Я передал матери то, что услышал от Тимоти, – немного, но ей и этого хватило. Кажется, Бьюлу пытался скомпрометировать какой-то тип, на которого она работала в Сити. Тимоти сказал, что ей сильно досталось, а я буквально повторил это за ним. Ну, ты знаешь мать! Глазом моргнуть не успеешь, как она вступается за права слабого пола! Уверен, они с Бьюлой поладят. Сначала я отнесся к ней с подозрением, но, узнав ее получше, понял, что она очень даже ничего. Бьюла по уши влюблена в Тимоти!

– Неужели?

– Бьюла его боготворит!

– Тогда она понравится вашей матери. Они уже обручились?

– Да, только пока это секрет.

Дверь открылась, и родители узрели Сьюзен Кейн и Уильяма Кейна – умытых, причесанных – в сопровождении няни, этого тирана в юбке.

– Мамочка и папочка готовы нас обнять? – спросила та подкупающим тоном. – Можно нам здесь поиграть, пока няня поставит в духовку кастрюлю? Мы так рады, что папочка вернулся домой и у нас будет новая тетя, правда, милые детки?

Сказав это, деспот отдала Уильяма Кейна матери, ласково улыбнулась Кейну-старшему и удалилась, унося чайный поднос.

– Пэт! – крикнул Кейн. – Это невыносимо! Либо ты избавляешься от…

– Конечно, дорогой. Но только не при детях! – одернула мужа миссис Кейн.

Кому помешал Сэмпсон Уорренби?

Глава 1

Мистер Тэддиас Драйбек, сошедший с аккуратной гравийной дорожки, проложенной от его дома к дороге, обнаружил, что дальнейшее движение затруднено и даже невозможно ввиду внезапной атаки свирепой своры пекинесов, принявшихся с астматическим хрипением прыгать у его ног. Преодолев побуждение смахнуть их на обочину теннисной ракеткой, он загородил ею свои ноги, поскольку одна из шавок миссис Миджхолм слыла кусачей.

– Кыш! – раздраженно зашипел Драйбек. – Пошли прочь!

Пекинесы, доведенные до исступления такой пренебрежительностью, усилили натиск, одна собачонка даже покусилась на ракетку Драйбека.

– Пеки, Пеки! – раздался воркующий любящий голосок. – Фу, негодницы! Живо назад, к мамочке! Они просто шалят, мистер Драйбек.

Три пекинеса, сочтя ситуацию исчерпанной, утратили интерес к Драйбеку, однако четвертый, решительно преградив ему дорогу, тявкал и рычал на него до тех пор, пока не очутился на руках у хозяйки, ограничившейся шутливым шлепком и заявившей:

– Разве не прелесть? Это старшенькая, мое сокровище! Ну-ка, попроси прощения у бедного мистера Драйбека.

Опасаясь, что снова станет объектом травли, Драйбек отшатнулся.

– Вы ее обидели! – заявила миссис Миджхолм, целуя собачку в голову. – Видишь, Урсула, он отказывается пожать тебе лапку. Не обращай внимания.

В вытаращенных глазенках Урсулы читалось скорее омерзение, чем обида, однако Драйбек оставил это наблюдение при себе и объяснил:

– Боюсь, я не любитель собак.

– Уверена, вы их любите! – возразила миссис Миджхолм, не желавшая судить о ближнем дурно. Глаза навыкате, слегка похожие на глаза ее любимиц, оглядели соседа с одобрением.

– Полагаю, вы собрались к Хасуэллам, – проницательно промолвила она. – Вы, наверное, заядлый теннисист?

Драйбек отверг это предположение, хотя был с ним согласен. В молодости он посвящал теннисным состязаниям все летние каникулы и нередко побеждал, о чем свидетельствовала выставка кубков на каминной полке у него в столовой. Стиль игры был старомоден, как и он сам, но молодежь, считавшая его музейным экспонатом, на корте порой обламывала об него зубы. Драйбек был адвокатом, последним выжившим членом фирмы, давно обосновавшейся в соседнем Беллингэме. Старый холостяк, он служил воплощением собранности и отвергал современный прогресс почти во всех его проявлениях, чем и объяснялось неуклонное сокращение его клиентуры. Старейшины местности, где Драйбек прожил всю жизнь, еще хранили ему верность, более же молодые предпочитали методы его ненавистного соперника Сэмпсона Уорренби, выскочки, проработавшего в округе жалких полтора десятка лет. Быстро развившееся дело Сэмпсона Уорренби, начинавшееся как пустячная заноза в пятке у Драйбека, стремительно приобрело угрожающие масштабы, а с того злосчастного дня вскоре после окончания войны, когда дурной вкус повлиял на его решение переселиться из Беллингэма в доселе изысканный Торнден, разгневанный Драйбек окончательно лишился возможности игнорировать его существование. Приобретенный Уорренби дом располагался в проулке, выходившем на главную беллингэмскую дорогу чуть ли не напротив маленького наследственного гнездышка Драйбека.

– Увы, мои теннисные деньки уже позади, – посетовала миссис Миджхолм. – Зато вы встретите там моего Лайона.

Это предупреждение не вызвало у Драйбека тревоги. Майор Миджхолм, нареченный Лайоном родителями-оптимистами, мечтавшими вырастить льва, был скромен, застенчив и терялся в тени добросердечной, но полностью подавлявшей его супруги.

– Дойду-ка я с вами до угла, – продолжила миссис Миджхолм, беря Урсулу под мышку. – Или вы пойдете по проулку?

Проулком пользовалась мисс Паттердейл, снимавшая угловой домик, и Уорренби, проживавший напротив общинного выгона. Дальше, за приступкой, тянулась вдоль большого сада Хасуэллов и восточной стороны владений сквайра тропинка, выходившая на северную, вспомогательную дорогу на Беллингэм. В дальнем углу сада Хасуэллов имелась калитка, но несмотря на то, что пользование ею изрядно сокращало путь, Драйбек считал неуместным ходить через нее. Он вежливо зашагал рядом с миссис Миджхолм и проводил ее до главной деревенской улицы. Поскольку пекинесов приходилось постоянно увещевать, разговор получился отрывочным. Драйбек, морщась при каждом крике своей спутницы, обращенном к Умбрелле, Умберто и Уппиш, не переставал напоминать себе, что Флора Миджхолм – женщина добросердечная и решительная, не жалующаяся на тяготы сократившегося дохода, отказавшаяся от служанки, разводящая собак для заработка и всегда демонстрирующая окружающим довольство своей участью. Смущали его разве что абсурдные клички, которыми она награждала своих питомцев.

Последнее было, впрочем, неизбежно. Уволившись с военной службы, майор Миджхолм построил бунгало в Торндене, в конце деревенской улицы, там, где обрывалось мощеное покрытие дороги и начинался проселок, ведший через поля к маленькой ферме. Миссис Миджхолм взбрело в голову назвать дом «Ультима Фула»[4], а когда она со временем взялась за разведение пекинесов, слово «Ультима» показалось ей единственной логичной приставкой к их кличкам. Ультима Улисс и Ультима Уна, прародители многочисленного и прибыльного рода, были наречены в припадке вдохновения, за ними последовали Урсула, Урбан и Урания. Установилось правило чередования, тем более что выбор подходящих кличек угрожающе быстро иссякал. Его окончательно исчерпали Умберто, Урия и Укица, и щенки последующих поколений получали клички уже просто из словаря. «Подумаешь! – восклицала неунывающая миссис Миджхолм. – Зато какие они чудесные! Унреди выиграл на собачьей выставке “Крафтс” в Бирмингеме два главных и два вторых приза!»

В перерывах между обращенными к Умберто, Умбрелле и Уппиш призывами покинуть чужие владения миссис Миджхолм сообщила своему спутнику, что ее тоже приглашали в «Кедры» любоваться теннисом и пить чай, но ей пришлось отказаться.

– Скажу вам начистоту, мистер Драйбек, я сомневаюсь, что смогла бы сдержаться!

– Неужели? – изумился Драйбек.

– Представьте! – Миссис Миджхолм сверкнула глазами. – Вдруг мне пришлось бы говорить с мистером Уорренби? Если он там, что вполне вероятно, то ничто не заставит меня смолчать. Лучше мне туда не ходить.

– Жаль! Я не знал, что между вами и Уорренби пробежала кошка.

– Это случилось вчера. Хотя я всегда недолюбливала его. Между нами говоря, после того как в войну Уорренби повел себя с Лайоном, когда тот возглавил местное ополчение, он перестал для меня существовать. Но я не подозревала, что он может быть жестоким с беззащитными животными!

– Надо же! – покачал головой Драйбек. – С какой-то из ваших собак?

– С Улиссом! Представляете? Я заглянула к несчастной племяннице Уорренби, чтобы обсудить вечер консервативного виста, и захватила с собой этого старого песика. А он, негодяй, пнул его ногой!

– Боже правый! – ахнул Драйбек. – Пнул?

– Я глазам своим не поверила! Да еще посмел оправдываться! Я спросила, почему мой ангелочек взвизгнул и прибежал в дом, хромая, а ему хватило наглости ответить, что он пинком согнал его с клумбы. Я буквально взорвалась!

Драйбеку было нетрудно поверить в это. Даже сейчас грудь миссис Миджхолм так вздымалась от волнительных воспоминаний, что грозила лопнуть, а лицо, и без того румяное, побагровело.

– Я бы много чего ему наговорила, но пощадила бедняжку Мэвис. Она не виновата, хотя, скажу вам начистоту, Мэвис дурочка, что не проявила твердости. Что ж, если ей нравится быть безвольной тряпкой, меня это не касается. Иное дело, когда страдают мои обожаемые крошки! Он ни словечка от меня не услышит, пока не извинится! Если бы я пришла в «Кедры» и столкнулась там с ним, то выложила бы все, что о нем думаю. Миссис Хасуэлл было бы неудобно. Вот я туда и не иду. – В приступе любви она еще крепче зажала Урсулу под мышкой и добавила: – И вообще, Мэвис надо было наказать его и сбежать с тем поляком. Вряд ли она так поступит, я надеюсь, она не натворит глупостей, потому что какой с иностранца прок?

– Поляк? – рассеянно произнес Драйбек.

– Разве вы с ним не знакомы? Он работает в «Бебсайд» и живет на дальнем краю улицы с коттеджами, за вами. Во всяком случае, ночует там, у старой миссис Докри.

– Я не встречал этого молодого человека, – проговорил Драйбек тоном, в котором не звучало пылкого желания устранить это упущение.

– И немудрено, он здесь недавно. Вообще-то поляк вполне приличный, у его отца вроде бы были в Польше земли, но кто их, иностранцев, разберет? Я видела поляка у Линдейлов, но его, конечно, не все приглашают. Не знаю, как с ним познакомилась Мэвис, но совершенно не удивлена, что он ей приглянулся. Он очень привлекателен: ладный, и манеры превосходные. Бедной Мэвис просто некуда было деваться!

– Это, случайно, не молодой брюнет, гоняющий на ужасно шумном мотоцикле? – неприязненно осведомился Драйбек.

– Он самый, Ладислас Зама и как-то там дальше… Никак не выговорю! А вот и Лайон! Смотрите, кто идет, Пики! Бегите к папочке!

За разговором они добрели до перекрестка. Слева виднелась невыразительная фигура майора Миджхолма, пытавшегося уберечь свои белые брюки от наскоков лающих собачонок. Вправо тянулась деревенская улица с церковью и домом викария. Вбок от улицы уходила дорожка к усадьбе «Кедры», а дальше на ней располагались лавочки и живописные коттеджи, а также дом эпохи королевы Анны – собственность Гэвина Пленмеллера, тонувшая в окруженном стеной саду. Улицу обозначали живые изгороди по обеим сторонам, и, миновав открытое пространство, она упиралась во все еще величественные, хоть и изрядно обветшавшие, ворота «Олд-плейс», жилища сквайра.

Торнден не мог похвастаться деревенской лужайкой, здесь не обитали семейства с многовековой историей, зато можно было найти дома, построенные в изящные времена. Любой агент по недвижимости назвал бы их «резиденциями джентльменов», – видавшие виды, но по-прежнему привлекательные наполовину бревенчатые постройки – и перпендикулярную церковь времен короля Якова с крестной перегородкой, фотографии которой красовались как минимум в трех альбомах по церковной архитектуре. Дом священника, построенный при королеве Виктории, определенно предназначался для большого семейства. Помимо «Олд-плейс», не лишенного очарования сооружения шестнадцатого века, пусть и расширенного последующими поколениями, глаз ласкала розово-красная жемчужина Гэвина Пленмеллера на Хай-стрит, основательный георгианский особняк Генри Хасуэлла в конце Вуд-лейн и старый, но все еще внушительный дом Сэмпсона Уорренби на Фокс-лейн. Недурно было и незамысловатое, вполне приличное жилище Драйбека на дороге из Триндейла в Беллингэм. Деревня, включая Олд-плейс с его обширным участком, занимала больше половины треугольника, образованного дорогами между Беллингэмом и Триндейлом на юге и Хоксхэдом на севере. Меньшая часть треугольника была отведена под общественный выгон, по которому, правда, тянулась северная дорога. Сюда выходили фасадами патриархальный и чрезвычайно неудобный дом мисс Паттердейл и Фокс-Хаус Уорренби. Общественная земля была каменистой, с рытвинами и кустами утесника. Местная детвора играла здесь в футбол и в крикет, а мисс Паттердейл пасла двух своих коз.

Майор Миджхолм, отогнав пекинесов, присоединился на углу улицы к супруге и к Драйбеку. Он был невысок, худощав, седоват, с щеточкой усов. Поскольку он вышел в отставку в чине всего лишь майора, то считалось, что его военная карьера не задалась, однако на втором году войны, когда создали местное ополчение, Миджхолм удивил соседей неожиданными талантами. Ему, единственному в округе военному, не подлежавшему по возрасту мобилизации, поручили набирать и обучать первых рекрутов. На этом поприще майор Миджхолм добился выдающихся успехов и даже склонил двух известнейших местных браконьеров не только встать под знамена, но и являться порой на занятия по строевой подготовке. Это была, без сомнения, его стихия, и война пришлась ему по душе. С наступлением мира майор Миджхолм опять отступил на роль второй скрипки при жене, которая, как ни странно, никогда не переставала потчевать знакомых баснями о его военных подвигах, мудрости в гражданских делах и способности блестяще выходить из любой сложной ситуации.

Сейчас она встретила мужа весело и радостно:

– Какая приятная встреча, Лайон! Идешь в «Кедры»? Передай от меня привет миссис Хасуэлл. Какие новости?

Майор, поприветствовав Драйбека небрежным кивком и такой же улыбкой, ответил:

– Никаких.

– Слава богу! – воскликнула миссис Миджхолм, восполняя своим воодушевлением все, чего недоставало в голосе мужа. – Я сомневалась, уходить ли из дому, потому что она вела себя немного беспокойно. – Заговорщически улыбаясь Драйбеку, она посвятила его в тайну, игриво добавив: – Прибавление семейства! Первый помет моей бесценной Уллапулы!

Драйбек не придумал лучшего ответа, чем: «Неужели?» Совестливый майор, старавшийся находить оправдание всем изрекаемым женой глупостям, виновато промолвил:

– Эти маленькие проказники такие нежные!

– Нет, Лайон, не нежные! – возразила миссис Миджхолм. – Просто с первым пометом надо быть настороже. Уллапула станет искать мамочку, чтобы я подержала ее за лапку. Все, я убегаю! Желаю вам обоим хорошей игры. Идемте, Пики! Догоняйте мамочку!

Махнув рукой, она засеменила прочь. Двое мужчин зашагали в противоположную сторону, к Вуд-лейн.

– Пекинесы невероятные умницы, – доверительно поведал майор. – А как они любят охоту! По их виду этого не скажешь, но они не пропускают ни одной кроличьей норы.

Драйбек, кое-как изобразив на лице фальшивый интерес, выдавил: «Вот как?» – и приступил к тщетным попыткам найти хоть какое-то дополнение к своему кислому ответу. К счастью, они уже достигли первой лавки, где торговали бакалеей, галантереей и канцелярскими принадлежностями. Здесь же размещалось почтовое отделение, откуда, к облегчению обоих собеседников, появилась мисс Мириам Паттердейл, наклеивая марку на открытку. Кивнув мужчинам и опустив открытку в почтовый ящик, она сказала:

– Это в прачечную. Послушаем, какую отговорку они придумают на сей раз? Вы, наверное, к Хасуэллам? Там Абби. Говорят, она неплохо играет.

– Мало сказать – неплохо! – оживился Драйбек. – Такой сильный удар слева редко встречается у слабого пола.

– Чушь! – скривилась мисс Паттердейл, безжалостно отвергая услышанное. – Сколько можно задерживаться в эдвардианских временах, Тэддиас? Зла на вас не хватает!

– Боюсь, я слишком старомоден.

– Тоже мне, предмет гордости! – усмехнулась мисс Паттердейл.

Драйбек прикусил язык. Хотя он был знаком с мисс Паттердейл, загрубелой старой девой, уже много лет, она не перестала внушать ему страх. Угловатая остролицая особа одевалась строго, коротко стригла седые волосы и не появлялась без монокля в глазу. Последнее, впрочем, вводило в заблуждение: она и с этим приспособлением оставалась подслеповата. Старшая дочь приходского священника, мисс Паттердейл после смерти отца десять лет назад переселилась из его дома в съемный коттедж на углу Фокс-лейн, но и из этого убогого жилища продолжала тиранить паству действующего викария, за что тот был ей исключительно признателен. Жена преподобного Энтони Клиберна была скромной и застенчивой, и он не мог нахвалиться на добровольную помощницу, взвалившую на себя столько хлопот, тем более что между двумя женщинами царило полное взаимопонимание. Миссис Клиберн часто повторяла, что без Мириам они с мужем были бы как без рук, а сама мисс Паттердейл, отвечая на похвалы, великодушно возвещала, что Эдит, невзирая на свое безволие и отсутствие здравомыслия, желает творить только добро и очень старается.

– Вы доставите нам удовольствие, наведавшись в «Кедры», мисс Паттердейл? – нарушил неловкое молчание майор.

– И не подумаю, милейший! Я не играю в теннис – и никогда не играла, а главное, терпеть не могу наблюдать за играми. И потом, должен же кто-то доить коз!

– Странно, – ухватился за предложенную тему майор, – но мне не нравится козье молоко, ничего не могу с собой поделать. Жене приходилось иногда пить его в военные годы, а я так к нему и не пристрастился.

– Изрядная гадость! – честно заявила мисс Паттердейл. – Местные считают, что оно полезно детям, вот я и держу эту скотину. Какой только ерунды не болтают о детях в наше время! На самом деле все просто: чем их ни пичкать, они все равно растут как на дрожжах!

После этого глубокомысленного умозаключения она одарила мужчин еще одним кивком, поставила монокль глубже в глазницу и удалилась.

– Что за женщина! – сказал майор ей вслед.

– Действительно, – согласился Драйбек без воодушевления.

– Племянница у нее – красотка. Ничего общего с теткой, верно?

– Вся в свою мать, Фанни Паттердейл, всегда считавшуюся миловиднее сестры, – объяснил Драйбек. – Полагаю, вы не были с ней знакомы?

– Нет, это было еще до меня, – признал майор, поняв, что второй по рангу из старейшин деревни поставил его на место. – Я ведь, можно сказать, новичок.

– Не преувеличивайте, Миджхолм, – свеликодушничал Драйбек, оценив его смирение. – Вы новичок только по сравнению со сквайром, со мной и с Пленмеллером. В последние годы здесь столько всего поменялось!

– Причем не всегда к лучшему, – подхватил майор. – Времена меняются, да?

Драйбек чуть поморщился и произнес:

– O tempora; o mores![5] А лучше – tempora mutantur[6].

Майор, лишенный возможности высказать свое мнение по данному поводу, промолчал.

– Велико побуждение закончить поговорку, да только я сам будто не меняюсь. Иногда жалеешь, что наше маленькое сообщество претерпело столь грустную перемену. Постоянно вспоминаю былые деньки, когда поместье «Кедры» принадлежало семье Браверли. Я вовсе не настроен ругать Хасуэллов, они – весьма достойные люди, но до Браверли им далеко.

– Полностью согласен, – поддержал его майор. – Начать хотя бы с того, что Браверли никогда никого не принимали. По мне, Хасуэллы – ценное приобретение для Торндена. Приятно видеть, что старинный дом опять приведен в порядок. А вот если говорить о нынешнем владельце Фокс-Хауса – тут я ваш сторонник. От замены им Чернсайков мы определенно проиграли. Я всегда это твержу – и не я один.

Драйбеку его слова пришлись по душе, однако он, стараясь не выказать удовольствия, промолвил безразличным тоном:

– Бедняга Уорренби – как рыба, вынутая из воды.

– Вот и я не пойму, чего ради он уехал из Лондона! – подхватил майор. – Наверное, на Мелкинтон-роуд он чувствовал себя как дома, не то что в Фокс-Хаусе. До элегантности ему далеко. Не pukka sahib[7], как говаривали в былые времена.

С этим Драйбек не мог не согласиться, хотя вид у него был такой, словно он сожалеет о недостатках соседа. Дальше оба джентльмена шествовали в молчании. Когда они дошли до угла Вуд-лейн, из калитки в стене вышел Гэвин Пленмеллер и захромал в их сторону. Это был худощавый брюнет около тридцати лет, с оживленным выражением лица. Он подволакивал одну ногу вследствие перенесенного в детстве коксита.

Хромота не позволила ему повоевать, она же, по мнению редких доброжелателей, явилась причиной его склонности к сарказму. Торнден-Хаус, а также то, что осталось после уплаты гигантских налогов от кое-какого состояния, он унаследовал год назад у своего сводного брата Уолтера и не слыл здесь новичком. Раньше, обитая в Лондоне, сочинял ради денег детективы, поскольку семейного состояния ему не хватало, но часто наведывался в Торнден, где пользовался гостеприимством брата, пока сочетание его насмешливости и раздражительности Уолтера не приводило к очередной ссоре – если можно назвать так ситуацию, когда один возмущается, а другой знай посмеивается да пожимает худыми плечами. Уолтер воевал и вернулся с войны почти полным физическим и моральным инвалидом. С тех пор он страдал нервными припадками, а сил у него осталось так мало, что их не хватало даже на то, чтобы предаваться прежним страстям – энтомологии и наблюдению за птицами. После каждой стычки с Гэвином Уолтер клялся, что больше не пустит этого молодого бездельника в дом, но стоило Гэвину, абсолютно невосприимчивому к оскорблениям, снова появиться у него на пороге, неизменно впускал его и даже наслаждался обществом брата. Плохое здоровье лишало Уолтера светской жизни, поэтому после смерти, когда его сменил Гэвин, даже самые сострадательные, вроде Мэвис Уорренби, не пожалели о перемене. Гэвин, впрочем, тоже не приобрел популярности ввиду нежелания скрывать от соседей свое убеждение, что он умнее их. Однако он не вызывал такой неприязни, как брат.

Двое пожилых джентльменов дождались, пока Пленмеллер подойдет, после чего майор спросил:

– Вы тоже в «Кедры»?

– Да. По-вашему, странно? Я собираюсь поиграть в крокет. Миссис Хасуэлл непременно предложит мне это, она так добра!

– Игра требует немалого умения, – заметил Драйбек. – В последние годы она вышла из моды, а вот во времена моей молодости была очень популярна. Хотя, помнится, дедушка рассказывал, что, когда она только появилась, ее считали слишком бойкой и легко переключающейся на флирт. Забавно!

– Я не могу флиртовать с миссис Хасуэлл, годящейся мне в матери. С Мэвис – тоже: она сверкает глазами, зная, что даже самые ужасные речи я веду не всерьез. Кроме того, ее дядя усмотрел бы в этом поощрение ему самому. Не хватало, чтобы он повадился в мой дом! Я поклялся, что порога ему не переступить. Брат говорил то же самое мне, но он шутил. Наше с ним сходство было поверхностным.

– Ваш порог будет не единственным! – оживился майор. – Верно, Драйбек?

– Ошибаетесь, майор. Уорренби способен проникнуть в дом мистера Драйбека хитростью. Он разыграет припадок у его дверей или попросится к нему, чтобы прийти в себя после внезапного приступа головокружения, и вежливость помешает мистеру Драйбеку отказать ему. Вы, рожденные в прошлом веке, больше всего страдаете от своей воспитанности.

– Полагаю, – промолвил Драйбек ледяным тоном, – я не откажу в крове любому, кому понадобится помощь указанного вами характера.

– Когда это произойдет, вас не окажется дома, потому что страх показаться нам бездушным пересиливает у вас нежелание оказать малейшее содействие Уорренби?

– Перестаньте, Пленмеллер, это почти оскорбление! – воскликнул майор, испугавшись, что Драйбек обидится.

– Правда глаза колет? Не намекаете же вы, что вместе с мистером Драйбеком слишком долго жили в девятнадцатом веке и воображаете, что правда – это нечто неприличное и ее надо замалчивать? Вот что, на мой взгляд, оскорбительно!

Смущенный майор не нашелся с ответом. Драйбек усмехнулся и произнес:

– Вы уж меня простите, Пленмеллер, но правда в данном случае заключается в том, что присутствие среди нас Уорренби – пусть оно и не придает Торндену привлекательности – занимает меня меньше, чем вас. Жаль, что приходится отвлекаться на вырисованную вами трагическую картину, но честность вынуждает меня сознаться в полном безразличии к данной ситуации.

Майор опасливо покосился на Гэвина, подозревая, что тому хватит ума понять, что ненависть Драйбека к соседу и сопернику по профессии стремительно разрастается. Но Гэвин лишь заметил:

– Достойная уважения позиция! Я бы ее разделял, если бы она была мне по силам. Увы, для этого надо быть викторианцем.

– Все, довольно про викторианцев! – воскликнул майор. – А то в следующий раз вы причислите к ним и меня!

– Ну, нет, вы на это никогда не претендовали.

– А я, между прочим, не стыжусь принадлежности к этой категории, – заявил Драйбек.

– Еще не хватало! Сквайр тоже не стыдится. Как вы думаете, каким образом Уорренби проник в Олд-плейс? Эйнстейблы оказывают ему гостеприимство. Это удивительно: меня они, уверен, не принимали бы, не будь я Пленмеллером. Думаете, Сэмпсон Уорренби прибег к каким-то дьявольским уловкам, чтобы принудить сквайра включить его в список приглашенных, или из Олд-плейс, с этих олимпийских высот, все мы кажемся равными? Невыносимое допущение!

Они уже достигли ворот «Кедров», и майор облегченно перевел дух.

Глава 2

Генри Хасуэлл, купивший поместье «Кедры» у сэра Джеймса Браверли, был одним из самых состоятельных жителей графства. Его дед основал в Беллингэме небольшое дело по торговле недвижимостью, преуспел и смог отправить своего наследника в скромную частную школу. Сам он такого образования не получил и относился к нему с благоговением, которое вскоре оправдалось: при его сыне дело быстро пошло в гору. Уильям Хасуэлл сделал фирму крупной и уважаемой, а сам превратился в городе в весомую фигуру. Он проник в общество, которое его отец считал для себя недосягаемым, заключил выгодный брак и собственного сына отправил уже в Уинчестер, а затем в оксфордский Нью-колледж. Те, кто косо смотрел на Уильяма, полностью приняли Генри. Он водил знакомство с нужными людьми, хорошо одевался, придерживался правильных воззрений. Будучи простым человеком, не изображал презрения к делу, позволившему ему всего этого добиться. Вкладывал немало сил в его дальнейшее развитие, но находил время и на благотворительность, заседал в местном больничном совете и раз в неделю выезжал на охоту. Своего единственного сына отправил в Уинчестер и в Оксфорд не потому, что мечтал сделать его светским человеком, а просто считал это естественным. Он не воспротивился бы желанию Чарлза бросить торговлю недвижимостью ради какого-то более возвышенного занятия, но был бы втайне разочарован, если бы сын не пожелал продолжить семейную эстафету. Впрочем, Чарлз, родившийся во времена усыхающих капиталов и исчезающих социальных различий, подобных желаний не высказывал: он знал, что ему повезло подхватить крепкий бизнес, и гордился той высотой, на какую вознесся по праву рождения. Недавно его сделали полноправным партнером в фирме, а его мать уже говорила подругам, хотя и не очень убежденно, что ему пора подумать о женитьбе.

Генри Хасуэлл приобрел «Кедры», пребывавшие в плачевном состоянии, у последнего остававшегося на свете представителя очень старого знатного семейства графства. Такие люди, как Тэддиас Драйбек, с иронией и неудовольствием относились к тому, что он привел поместье в порядок и покончил со всеми ужасными анахронизмами (в том числе с оранжереей, а ее приходилось миновать, покидая гостиную, и с шоколадными обоями в проходе и на лестнице), которыми уродовали дом Браверли. Теперь дом отличался сдержанным достоинством, обстановкой и садом, ставшим благодаря неустанным усилиям миссис Хасуэлл одним из чудеснейших во всем графстве.

Миновав ворота и направившись к дому, мужчины встретили миссис Хасуэлл, шагающую к теннисным кортам с ярко-розовым маком в руке.

– Как чудесно! – воскликнула она. – Теперь я смогу составить вторую четверку. Как поживаете, майор? А вы, Гэвин? Я как раз думала о вас, мистер Драйбек: вы правы, что не держите кошек! Не пойму, почему собак можно приучить сторониться цветочных клумб, а кошек – никогда? Вы только взгляните! Похоже, паршивка прямо разлеглась на бедном растении, вот жалость! Не возражаете пройти через дом? Я бы поставила бедный мак в воду.

Так, болтая в своей милой манере, она привела их в прохладный квадратный холл. Миссис Хасуэлл была полной седовласой дамой, одетой бесцветно, с пренебрежением к стилю. Глядя на нее саму, нельзя было даже заподозрить наличие вкуса, хотя она вовсю проявляла его в доме и в саду. Сунув вроде бы небрежно сломанный мак в вазу, где уже были цветы, она не нарушила симметрию. Затем повела гостей в залитую солнцем гостиную, откуда можно было выйти через стеклянную дверь в розарий.

– Конечно, эту дверь можно было бы заложить, – сказала миссис Хасуэлл, – но мне нравится выходить отсюда в сад, а с фасада она не видна. У Браверли здесь находилась, если помните, оранжерея.

– Одно из самых трепетных воспоминаний моего детства, – произнес Гэвин. – Я ностальгирую по ее теплу, по запахам, по колючей растительности. Все это я любил!

– Кактусы, – подсказала миссис Хасуэлл. – Дети всегда любят все самое ужасное. Помню, в какое отчаяние приводила меня трехлетняя Элизабет, обожавшая клумбу с лиловой геранью и синими лобелиями. Потом она, конечно, переросла свое пристрастие. Сейчас они с мужем переехали в дом в Челси. Надеюсь, там не сыро. Какие чудеса она творила с цветами на окнах! Чарлз и Абигейл Дирхэм играют против Линдейлов. Только что пришли викарий и Мэвис Уорренби, и теперь можно будет составить еще две соперничающие пары.

– Прекрасно! – обрадовался майор.

Драйбек промолчал. Он предвидел свою судьбу: его партнершей назначат Мэвис, потому что он играл лучше викария и майора. Эта перспектива вызывала у него уныние.

– Ваш муж не играет, миссис Хасуэлл? – спросил майор.

– К сожалению, нет. Генри пришлось отлучиться в Вудхолл.

К унынию Драйбека добавилась обида. Генри Хасуэлл был единственным в Торндене теннисистом, которого он считал равным себе, и Драйбек предвкушал партию с ним – как выяснилось, напрасно.

Они приблизились к двум кортам с твердым покрытием, устроенным по настоянию миссис Хасуэлл так, чтобы не портить своим видом сад, – на удалении от дома, под стеной, за которой бежала тропинка от северной, ведущей в Хоуксхэд, дороги мимо угодий сквайра на юг, к приступке, отделявшей ее от Фокс-лейн. В том месте тропинка, обогнув рощицу, относившуюся к «Кедрам», резко поворачивала на север, чтобы к югу от ворот усадьбы сомкнуться с Вуд-лейн. На тропинку вела дверца в стене поблизости от кортов. Через нее пришли на корты Линдейлы, жившие на дороге, связывавшей Хоуксхэд с Беллингэмом. Той же самой калиткой воспользовались мисс Уорренби и мисс Дерхэм, не такие щепетильные, как Драйбек, предпочитавший парадный вход.

Когда миссис Хасуэлл привела на корты троих новых гостей, игра происходила только на одном. Хозяйский сын и племянница мисс Паттердейл весело и упорно состязались с молодой четой Линдейлов. Тем временем викарий, высокий костлявый мужчина с мягким выражением лица, высоким лбом и волосами с проседью, вел на скамейке за кортами ленивую беседу с Мэвис Уорренби.

– Представлять никого не нужно, – произнесла миссис Хасуэлл, улыбаясь всем гостям. – Спрашивать, как кто играет, тоже ни к чему, потому что никто не скажет правды. Думаю, Мэвис и мистер Драйбек будут одной парой, викарий и майор Миджхолм – другой.

– Я слишком плохо играю, чтобы быть парой мистеру Драйбеку, – возразила Мэвис. – Я буду ужасно волноваться. Пусть лучше составится мужская четверка.

– Полагаю, вы прочите в четвертого не меня? – спросил Гэвин, смутив ее и взглядом знатока наблюдая результат.

– Мужчины смогут сразиться позднее, – промолвила миссис Хасуэлл. – Уверена, вы покажете класс, милочка. Жаль, что не пришел ваш дядя.

– Он просил его извинить, – сказала Мэвис, все еще краснея от смущения. – У него документы, которыми он должен заняться. Вообще-то мне тут не место.

– Что вы, милочка! Мы все очень вам рады.

Выражение лица мисс Уорренби сменилось на признательное.

– Я не люблю оставлять дядю одного за чаем. По субботам Глэдис работает полдня, и он остался в одиночестве. Но дядя не разрешает мне оставаться и приглядывать за ним. Я собрала поднос, оставила на плите чайник и убежала развлекаться. Меня мучает чувство вины, потому что дяде не нравится заниматься подобным самостоятельно. Правда, он сказал, что не возражает в кои-то веки сам похозяйничать, и вот я здесь. Он так добр!

Ее светло-серые глаза с надеждой обвели собравшихся, но пример заботы Сэмпсона Уорренби о племяннице не вызвал комментариев ни у кого, кроме миссис Хасуэлл:

– Вашему дяде не повредит попить чаю в одиночестве. На вашем месте я бы за него не тревожилась.

Затем она вручила Драйбеку ящик с теннисными мячами, пригласила всех четверых игроков на корт, распахнув проволочные воротца, и уселась на садовую скамейку, предложив Гэвину устроиться с ней рядом.

– Жаль, миссис Клиберн задерживается, – вздохнула миссис Хасуэлл. – Будь она здесь, можно было бы составить смешанные пары, тогда получилось бы состязание на равных. Что ж, ничего не поделаешь. Я рада, что не пришел Сэмпсон Уорренби.

– Вы говорили, что огорчены.

– Только ради приличия. Пришлось его позвать, чтобы не обидеть. В тесном сообществе нельзя ни о ком забывать, иначе получится неудобно, так я сказала Генри.

– Вот, значит, зачем он пошел в Вудхолл? – спросил Гэвин, заинтересовавшись.

– Если бы я проигнорировала мистера Уорренби, – продолжила миссис Хасуэлл, пропустив мимо ушей его вопрос, – то пришлось бы поступить так же с Мэвис, а этого мне не хотелось.

– Лучше бы вы его проигнорировали!

– У нее безрадостная жизнь. – Миссис Хасуэлл упорно не замечала реплик собеседника. – Причем она никогда не скажет о нем дурного слова.

– Ни о нем, ни о ком-либо вообще. Я – другого поля ягода.

– Любопытно, почему задерживаются Эйнстейблы?

– Наверное, боятся, что Уорренби уже тут как тут.

– Я же говорила: в половине четвертого. Надеюсь, у Розамунды обойдется без приступа. Смотрите, молодежь уже завершила партию, а вторая пара еще только раскачивается. Мне хотелось выставить против мистера Драйбека сильных соперников! Ну как, милая? Кто выиграл?

– Дети! – доложил Кенелм Линдейл. – Нас с Делией попросту расстреляли.

– Вот лгун! – вмешалась Абигейл Дирхэм, швыряя в кресло ракетку и накидывая багровый кардиган. – Мы бы еще держались, если бы не возмутительное везение Чарлза.

– Полегче! – посоветовал хозяйский сын, подходя к столику, на котором теснились стаканы и различные напитки. – Просто блестяще продуманный удар! Что предпочитаете, Делия? Лимонад, оранжад, просто пиво, имбирное пиво, паршивый джин? Выбирайте!

Миссис Линдейл, сделав выбор, села рядом с хозяйкой дома и, кутаясь в наброшенное на плечи пальто, покосилась на наручные часы. Эта молодая светловолосая женщина была худа, профиль имела орлиный, взгляд ее глаз цвета голубого льда никогда ни на чем не задерживался. Она выглядела постоянно напряженной, казалось, что мысли убегают куда-то за горизонт. Ее муж отказался от карьеры биржевого брокера ради сомнительных перспектив фермерства, поэтому считалось, что у нее есть все основания для тревоги. Не так давно они поселились на ферме Рашифорд к северу от Торндена, на хоуксхэдской дороге. Знатоки английского фермерства и сопряженных с ним опасностей гадали, как долго они там продержатся. Обоим нельзя было отказать в энергии, но им недоставало привычки к сельской жизни. Трудности Делии усугублялись хлопотами с годовалым ребенком, которого она с обожанием окружала заботой, казавшейся избыточной родителям старшего поколения, приученным к прозе жизни. Те, кто заметил ее интерес к времени на часах, знали, что он вызван тревогой о том, не забывает ли женщина, помогавшая ей по дому, выполнять подробные инструкции по уходу за ребенком и не надрывается ли ненаглядная Роза-Вероника плачем, оставшись в кроватке без присмотра. Эти опасения были не чужды и ее супругу: перехватив взгляд жены, он утешил и заодно подразнил ее улыбкой. Он был красивым брюнетом старше супруги на несколько лет, вспыльчивым и, как нередко бывает с людьми такого темперамента, часто смеялся. Карие глаза смотрели тепло, складка губ придавала лицу решительности. Они с Делией слыли любящей парой. Муж старался защищать ее, а она, изображая независимость, была так им поглощена, что в его присутствии почти никого вокруг не замечала.

Миссис Хасуэлл, видевшая, что Делия смотрит на часы, похлопала ее по руке и улыбнулась:

– Не беспокойтесь за малышку, дорогая! Уверена, миссис Мертон глаз с нее не спустит.

Делия зарделась и издала неуверенный смешок:

– Простите! Я не хотела… Так, привычка.

Абигейл Дирхэм, очаровательная девушка с копной каштановых волос и широко распахнутыми серыми глазами, взглянула на нее с интересом, который проявляла к любому, кто оказывался с ней рядом.

– У вас ребенок? – спросила она.

– Да, девочка. Но я о ней не беспокоюсь, то есть я…

– Вы сами за ней смотрите? Это не очень хлопотно?

– Что вы, ничуть! Конечно, от нее не отойдешь, но мне это нравится.

– Тогда заводите следующего, – посоветовала миссис Хасуэлл.

– Мне кажется, ребенок – такое удовольствие! – заявила Абби с серьезным, задумчивым видом. – Однако не хотелось бы быть скованной по рукам и ногам.

– От этого никуда не деться. Ваш старый писака сковывает вас еще больше, вы же не возражаете! – вмешался Чарлз.

– Это разные вещи. У меня строго определенная продолжительность рабочего дня.

– Держи карман шире! – отмахнулся Чарлз. – Вечно вы задерживаетесь на час, если не больше, потому что он, видите ли, добрался до середины главы или ему вздумалось поручить вам подготовку к его новому безумному приему.

Его мать, не выдавая того обстоятельства, что ей открыли глаза, объяснила:

– Абби – секретарь Джеффри Силлофа. Правда, интересно, Делия?

– Вот так новость! – воскликнул Кенелм. – Расскажите нам про него!

– Ужасно милый! – радостно ответила Абби. – Уехал на две недели в Антиб, и я наслаждаюсь отпуском.

Миссис Хасуэлл, привычная к речам молодежи, стоически перенесла столь небрежный отзыв о выдающемся литераторе. Чарлз и Линдейлы проявили полное понимание в отличие от Гэвина Пленмеллера, с трудом сдержавшего тошноту и вкрадчиво попросившего объяснить, в каком это смысле Силлоф – милый.

– А вот и миссис Клиберн со сквайром! – объявила миссис Хасуэлл и встала, приветствуя вовремя подоспевших гостей. – Как мило, Эдит! Бернард, разве Розамунда не придет?

Сквайр, коренастый мужчина, выглядевший старше своих шестидесяти лет, ответил, пожимая руки:

– Снова жалобы на головную боль. Передает через меня извинения и обещает быть к чаю. Вряд ли на это стоит надеяться, но я на всякий случай оставил для нее машину.

– Жаль! Вы ведь знакомы с миссис Линдейл и ее мужем?

– Да, конечно. Рад вас видеть, миссис Линдейл! И вас, Линдейл. – Он перевел взгляд глубоко посаженных глаз на теннисные корты. – Уорренби нет? Тем лучше, можно обсудить историю с Речным комитетом. Где Генри, Аделаида?

– Надеюсь, он появится до вашего ухода, – сказала миссис Хасуэлл. – Хотя если речь зайдет об этой утомительной истории, то лучше уж… Впрочем, это не мое дело, обсуждайте с Генри. По мне, хлопот полно, а толку ноль.

– Очень хочется избежать неприятностей, – вступила в разговор миссис Клиберн. – Конечно, нас это тоже не касается, но, сдается мне, было бы нехорошо поручать этот новый Речной комитет кому-либо, кроме Драйбека. Он ведь всегда занимался комитетом по дренажу. Иначе он обидится, особенно если вместо него назначат Уорренби. Впрочем, я не должна высказывать своего мнения.

– Ну-ну, невелика важность! – усмехнулся сквайр. – Послушаем, что скажет Хасуэлл.

– Отец не поддержит Уорренби, сэр, – вставил Чарлз. – Начнем с того, что он не обидит Драйбека.

– Чарлз! – одернула сына мать, предостерегающе указывая взглядом на корт.

– Во-первых, мама, оттуда не слышно. А во‑вторых, он постоянно ставит Уорренби на место. Тот буквально во все здесь сует свой нос!

– В этом ваш отец не одинок, – вмешался Гэвин. – Я тоже выступлю против Уорренби. Не сомневаюсь, Уолтер поступил бы так же: он всегда всем мешал.

Сквайр бросил на него хмурый взгляд, но промолчал. Кенелм Линдейл, закурив и аккуратно воткнув спичку в землю, произнес:

– Я бы тоже постарался не обижать Драйбека, но, по правде говоря, ничего не знаю об этом Речном комитете.

– А ведь вы – владелец участка речного берега! – удивился Чарлз. – В свое время здесь бушевал комитет по дренажу речки Раши и еще один – по речке Крейл, которая…

– Да ладно вам! – с улыбкой прервал его Кенелм. – Я знаю, где протекает Крейл. Мне также известно, что два прежних комитета по дренажу слились в единый комитет по речным делам. Я интересуюсь той половиной комитета, что занимается Крейлом. У нее есть кандидат на юридического представителя?

– Человек, защищавший их интересы, ушел на пенсию, – сообщил сквайр. – Советую ознакомиться с почтой. Если хотите, я вам ее продемонстрирую. Хотя нет, я уже отправил ее вам, Гэвин. Лучше верните!

Он отвернулся и завел разговор с хозяйкой дома. Вскоре составились новые пары теннисистов: сквайр и миссис Клиберн сменили Чарлза и Абигейл, отправившихся вместе с Гэвином и миссис Хасуэлл играть в легкомысленный «безумный крокет». Чарлз утверждал, что это единственная понятная ему версия крокета.

Чай подали под вязом на восточной лужайке. Теннисисты присоединились к остальным, доиграв свои партии, и стали расхваливать достоинства миссис Хасуэлл как хозяйки, так удачно приготовившей для них кофе со льдом.

Примерно в половине шестого к компании присоединилась миссис Эйнстейбл, оставившая машину на подъездной дорожке и появившаяся на восточной лужайке из-под увитой розами арки. Миссис Хасуэлл встала и поспешила ей навстречу.

– Прошу прощения! – воскликнула гостья. – Не отказывайте мне в чае по причине опоздания, а то я запла€чу! Чай не слишком горячий? Какой очаровательный сад! Нас замучила тля.

– Дорогая, у вас нездоровый вид, вам показан постельный режим! – Миссис Хасуэлл, держа ее за руку, внимательно к ней пригляделась. – Вы уверены, что здоровы?

– Да! Просто мой обычный приступ мигрени. Сейчас мне уже легче. И довольно об этом: Бернард так за меня волнуется!

Ее слова подтвердились: сквайр поспешил к ним и впился взглядом в лицо жены.

– Дорогая, тебе лучше? Я надеялся, что ты уснешь.

– Так и было, Бернард, я поспала, и это так мне помогло, что я не смогла пропустить прием у Аделаиды. Прошу тебя, дорогой, успокойся, со мной все хорошо!

Он молча покачал головой. Миссис Хасуэлл не слишком благосклонно отнеслась к его тревоге. Розамунда Эйнстейбл, пусть и была моложе его на десяток лет и не имела никаких серьезных недугов, никогда не могла похвастаться крепким здоровьем. Она отличалась хрупким сложением, любое физическое усилие лишало ее сил, а главное, мучили сильные головные боли, заставлявшие многочисленных врачей беспомощно разводить руками. Розамунда уже отчаялась выявить их причину и с усмешкой повторяла, что изрядно потратилась на то, чтобы подняться вверх по Харли-стрит, и теперь осталась без сил и без средств, чтобы спуститься. Она, что называется, жила на нервах, не способных напрягаться. У нее за плечами остались две войны, причем в Первой мировой она тысячу раз стояла на краю могилы, зная, что в любой вручаемой ей телеграмме могло сообщаться о гибели ее мужа в бою, а Вторая мировая война лишила ее единственного сына. Друзья пророчили, что она не оправится от этого удара, но ошиблись: Розамунда посвятила себя поддержке и ублажению сквайра, чья гордость и надежда остались где-то в пустыне Северной Африки. Казалось бы, после смерти наследника они оба должны были отказаться от борьбы за выживание поместья, обедневшего из-за финансовых тягот одной войны и почти обанкротившегося из-за следующей. Однако, как повторял со значением своим знакомым юридический консультант сквайра Тэддиас Драйбек, происхождение давало о себе знать, так что сквайр продолжал планировать и изобретать, будто готовился передать поместье обожаемому сыну, а не племяннику, которого плохо знал и совсем не любил.

Миссис Хасуэлл, усадив подругу в удобное кресло и подав ей чай, который был для страждущей лучшим лекарством, вспомнила о такте и перестала намекать бедной Розамунде, что это не лучший ее день. Впрочем, напоминания были излишни: глаза бедняжки болезненно блестели, худые щеки заливал лихорадочный румянец, искусственную веселость ее фальцета было трудно вынести. Хотелось надеяться, что сквайр всего этого не заметит. О его наблюдательности оставалось лишь гадать: традиция и темперамент требовали от него умения скрывать чувства.

Когда была съедена вся клубника и выпит кофе со льдом, викарий решил проблему, смущавшую миссис Хасуэлл. Он заявил, что горячее желание продолжить героические труды по зову долга влечет его с пасторским визитом к захворавшему прихожанину. Численность теннисистов составила после этого девять душ на два корта, и, как шепотом сказал Кенелму Линдейлу Гэвин Пленмеллер, мисс Уорренби наверняка предпочтет роль наблюдателя. Он не ошибся, но, судя по выражению его лица, не предвидел, что последует сразу за этим актом самоотречения. После преодоления ее вежливого сопротивления миссис Хасуэлл заявила:

– Раз так, вам придется посидеть с Гэвином. Дорогая Розамунда, я отведу вас в дом: здесь жарковато, для вас лучше тень.

– Слышите? – тихо обратился Гэвин к Кенелму. – Настало время быстро шевелить мозгами. Никто из вас, так соболезнующих моему дефекту, не имеет понятия об ужасных мучениях, которым я подвергаюсь. Я не вынесу общества этой скорбной девицы. Как мне поступить?

– Никак! – улыбнулся Кенелм.

– Вы плохо меня знаете.

Как Кенелм ни смеялся, вскоре ему пришлось убедиться, что он недооценил изобретательность Пленмеллера и понятия не имел о безжалостности, какую способен проявить этот человек, замыслив бегство. Выяснилось, что тот, жертва собственной назойливости, теперь вынужден отлучиться за перепиской по вопросам Речного комитета. Стало понятно, почему Гэвин не пользуется популярностью среди соседей.

– Уверена, без этого можно обойтись! – вскричала Мэвис, с упреком глядя на Кенелма.

– Ничего не поделать, надо! Видели бы вы, как недоволен мной сквайр! Он осуждает меня за то, что я забыл вернуть ему эти бумаги, а меня терзает предчувствие, что я и в следующий раз про них забуду.

– Вам не обязательно уходить ради меня, – сердито сказал Кенелм.

– Я делаю это ради самого себя, – возразил Гэвин. – Бездействие обеспечит мне бессонную ночь. Я редко довожу что-либо до конца и все же не страдаю бессонницей, но мисс Уорренби часто говорит мне о действенности данного правила.

– Да, но такой дальний путь – ради каких-то бумажек? Почему не послать за ними кого-нибудь? – изумилась Мэвис. – Я бы сама охотно сходила, только не уверена, что найду их.

Кенелм, догадывавшийся, что насмешливое упоминание Гэвином своей хромоты скрывало его ненависть к этому недостатку, не удивился, когда эта благонамеренная бестактность натолкнулась на заслуженную отповедь.

– Я далеко живу? Я считал, что это всего полмили. Или, по-вашему, это далековато для таких коротких ножек, как у меня? Разрешите мне вас успокоить. Это рядом, рукой подать. Вас ввела в заблуждение моя нескладность. – Он отвернулся и, хромая, направился к хозяйке дома.

– Иногда он бывает обидчивым! – вздохнула Мэвис.

– Он же сказал вам: никаких обид! – бросил Кенелм.

Она уставилась на него:

– Правда, он очень отважный? Люди не понимают, как тяжело ему приходится, и не делают для него скидок.

Кенелм уловил в ее словах упрек в бесчувственности и с облегчением поторопился на зов миссис Хасуэлл.

Глава 3

Когда Гэвин снова подходил к воротам «Кедров», стрелка часов уже миновала половину седьмого и компания начала расходиться. Первой удалилась миссис Эйнстейбл, укатив в одиночестве в своем видавшем виды «Остине». Рассеянно выполняя поворот, чуть не сбила Гэвина.

– Простите! – крикнула она, затормозив. – Я вас не напугала?

– Еще как! Я уже прощался с жизнью, – отозвался он, выходя из кустов, куда шарахнулся, и приближаясь к машине. – Покуситься на калеку! Как вы могли?

– Не болтайте глупости, никакой вы не калека. Вы заслужили внушение за свое недопустимое поведение. Учтите, вы никого не сумели обмануть: ясно, что вас не устроило общество Мэвис Уорренби. Согласна, с ней скучно. Не пойму, почему хорошие люди так часто бывают занудами? Что вам мешало заранее сделать вид, будто вам нужно побыстрее домой, и просто уйти?

– Это выглядело бы как пренебрежение остальным обществом.

– Все лучше, чем выдумка насчет бумажек, не нужных никому, включая Бернарда, – ядовито возразила миссис Эйнстейбл.

– Ошибаетесь. Позвольте, я передам с вами доказательство своей искренности. – Гэвин вытянул из внутреннего кармана длинный пухлый конверт и подал ей, улыбаясь. – Сквайр все еще сражается в теннис?

– Да. Я не стала ждать его. Он будет возвращаться другой дорогой, чтобы по пути осмотреть новые посадки. Это так глупо! Только устанет. Невыносимая жара!

– Разве? Не заметил. Вы хорошо себя чувствуете, миссис Эйнстейбл? Может, вам не следует ехать одной?

– Благодарю вас, все хорошо. Или это намек, что неплохо было бы вас подвезти?

– Нет, мне было бы страшновато.

– Опять эти ваши глупости! – усмехнулась она и резко включила передачу.

Гэвин проводил взглядом машину, вылетевшую из ворот, и вернулся к компании.

После завершения очередной партии Делия Линдейл, игравшая в ней, простилась с хозяйкой дома. Розу-Викторию пора было укладывать спать, и миссис Хасуэлл не стала ее задерживать. Муж помахал ей рукой с соседнего корта, и она заторопилась по тропинке домой.

– Мне тоже пора, – сказала Абби.

– Я вас отвезу, – предложил Чарлз.

– Не нужно, я могу и пешком.

– Можете, более того, у вас это прекрасно выйдет. Но лучше не надо.

Она рассмеялась:

– Вот болван! Нет, правда, зачем заводить машину ради такой короткой поездки?

– Этого у меня и в мыслях не было. Я делаю это для мистера Драйбека.

– Очень любезно с вашей стороны, мой милый мальчик! – оживился Драйбек. – Не стану отвергать столь великодушное предложение. Последняя партия была самой удачной!

– Раз вы взялись подбросить домой Абби и мистера Драйбека, то захватите и майора, – заявила миссис Хасуэлл. – Не возражаете, если мы дождемся конца второй игры? Мэвис, я попрошу вас и миссис Клиберн помочь мне с призами для матча по висту. Они должны быть готовы к понедельнику, а мы пока не решили, сколько на них израсходовать. Это не займет много времени. Как я вижу, теннис закончился! Кто выиграл? Силы были как будто равны?

– Было хорошо, но монотонно, – произнес сквайр, вытирая лицо и шею. – Нам с Миджхолмом удалось победить, но мы буквально вырвали победу. Я уже не так молод, как прежде. Вы вернулись, Пленмеллер? Я думал, вы ушли.

– Откуда такие мысли, сэр? Я принес письма, залежавшиеся у меня на столе. Мне нет прощения: я не усмотрел в них интереса.

Сквайр уставился на него из-под мохнатых бровей и с кряхтением сказал:

– Бегать ради них не следовало бы, однако я вам признателен. Где они?

– Я отдал конверт миссис Эйнстейбл.

– Обидно. Линдейл мог бы забрать их домой и изучить. Если нам по пути, я поеду с вами, Линдейл.

– Не получится, сэр. Мы пришли пешком. Я уйду по тропинке.

– Ладно, я тоже. Хочу взглянуть на новые посадки. Мои земли простираются до тропинки позади этой усадьбы.

– Никто не уходит, сначала напитки! – напомнила гостеприимная миссис Хасуэлл.

– С меня довольно, благодарю, – отозвался Драйбек. – Не хочу торопить водителя, просто обещал экономке не задерживаться. В субботу вечером она ходит в Беллингэме в кино, поэтому я завел правило ужинать рано, чтобы отпускать ее.

– Мне тоже пора пошевеливаться, – проговорил майор, посмотрев на часы.

– Не надо мне было возвращаться, – вздохнул Гэвин, поставив пустой стакан. – Сдается мне, я непопулярен. Теперь понятно, что я должен был преподнести эти бумаги сквайру, преклонив колено, вместо того чтобы сунуть их его жене. Во всем виновато мое ущербное воспитание!

– Если хотите, я и вас подвезу, только придется потесниться. Ничего, я разберусь, – сказал Чарлз, не обращая внимания на его болтовню.

– Нет, побреду домой в одиночестве, жалкий и никому не нужный. Прощайте, миссис Хасуэлл, я так вам благодарен! Я получил огромное удовольствие.

Он дошел с остальными до машины и проводил ее взглядом.

– Куда это годится? Может, его тоже надо было захватить? – спросила Абби, сидевшая в спортивном автомобиле рядом с Чарлзом. – Ему не больно идти?

– Какое там! – отмахнулся Чарлз. – Гэвин способен преодолеть так не одну милю. Вот игра – не для него.

– Наверное, тяжело переживает свой дефект?

– Ну, не знаю… Он всегда был таким. По-моему, пользуется этим. Например, моя мать жалеет его и думает, что ему положено снисхождение. Отсюда и грубость Гэвина.

– На мой взгляд, уйти и бросить Мэвис – это перебор, – заметила Абби.

– Типичный Пленмеллер! Игра на публику. Уолтер Пленмеллер тоже был ужасным типом, хотя там сыграло роль ранение на войне. Скажите, сэр, – обратился Чарлз к Драйбеку, – все Пленмеллеры были такими несносными, как Уолтер и Гэвин?

– Я не был знаком со всеми, – ответил Драйбек. – Все-таки их семейство живет в нашем графстве уже целых пять столетий!

– Наверное, в этом все дело, – усмехнулся Чарлз. – Упадок рода!

– Смерть Уолтера Пленмеллера – такая трагедия! – воскликнул майор. – Самое сильное потрясение в моей жизни. Гэвин мне не нравится, но я жалел его. Ясно, бедняга Уолтер был не в своем уме, но Гэвину от этого не легче.

– Он, кажется, покончил с собой? – спросила Абби. – Тетя Мириам не склонна об этом распространяться. Что на самом деле произошло?

– Уолтер отравился газом. Оставил Гэвину письмо, в котором, в сущности, утверждал, что тот его до этого довел, – ответил скороговоркой Чарлз, сворачивая на Хай-стрит. – Это, конечно, чушь: он страдал невыносимыми мигренями, в конце концов они его сгубили.

– Высадите меня на перекрестке, Чарлз, – попросил майор, хлопая водителя по плечу.

– Уверены, сэр? – уточнил тот, притормаживая.

– Да. Спасибо, что подвезли! – Машина остановилась. – До свидания, мисс Дирхэм. Надеюсь, мы еще успеем сыграть до вашего отъезда. До свидания, Драйбек. Пока, Чарлз!

Майор двинулся в направлении «Ультима Фула», но свернул, не доходя, на Триндейл-роуд. Через несколько сот ярдов Чарлз опять затормозил, чтобы высадить Драйбека, после чего покатил к Фокс-лейн.

– Заходите, что-нибудь выпьем, – предложила Абби. – Тетя Мириам обрадуется. Сама она никогда ничего не пьет, но убеждена, что я не живу без джина, и всегда им запасается, когда я ее навещаю. До чего она милая! Большинство тетушек категорически против коктейлей, они только твердят: «С тебя, конечно, достаточно?» От нее такого не услышишь. Она так усердно подливает, что ее саму можно принять за пьянчугу.

– Уговорили, – кивнул Чарлз, выпрямляясь и захлопывая дверцу. – Зачем, думаете, я вас повез?

– Я решила не спрашивать.

– Я бы все равно не сознался. Я уже много лет безответно влюблен в вашу тетку Мириам. К тому же она и моя тетушка.

– А вот и нет!

– Спросите ее саму. Она приглядела меня еще ребенком. – Чарлз открыл калитку и шагнул в маленький аккуратный садик. К нему радостно бросился толстый черный лабрадор, и он стал с удовольствием гладить пса. – Видите? Даже Рекс знает, что я здесь желанный гость, а ведь он – существо невеликого ума. Уйди, старый дурень, ты перегородил мне путь!

– Дело в том, что пес особо не разбирается, – с чувством возразила Абби. – Рад любому бродяге.

Она подняла голову, чтобы проверить, как Чарлз отнесся к ее дерзости. Он смотрел на нее с улыбкой – и, кажется, не только…

– Неужели?

– Рекс очень дружелюбный, – пролепетала она, чувствуя, что краснеет. – Вот и тетя Мириам, машет рукой нам из окна. Идемте!

Чарлз пошел следом за ней в коттедж.

Мисс Паттердейл, пребывавшая в счастливом неведении о том, в какой неудачный момент напомнила о себе, поприветствовала их кивком.

– Хорошо провела время? – обратилась она к Абби.

– Замечательно!

– Что еще ей говорить? – усмехнулся Чарлз. – Она ведь была в гостях у меня.

– Вряд ли это помешало бы ей сказать правду. Джину? – предложила мисс Паттердейл, подтверждая характеристику, данную ей племянницей. – Смешаешь сам: я купила все, что принято подмешивать в джин. Надеюсь, меня не обманули.

Чарлз оглядел ряд бутылок на кухонном столе.

– Тут есть все на любой вкус. Вы молодец, тетя Мириам. Будем пробовать!

– Что это? – удивилась Абби, принимая из его рук стакан и опасливо снимая пробу.

– Открытие века! И стаканчик более-менее чистого оранжада для тети Мириам. – Чарлз сунул мисс Паттердейл стакан и кое-как разместился рядом с ней на тесном диванчике.

– Ты ничего в него не подмешал? – спросила с подозрением мисс Паттердейл.

– Разумеется, нет! За кого вы меня принимаете?

Мисс Паттердейл окинула его суровым, но любящим взглядом.

– Ты был одним из самых отчаянных сорванцов, каких я только встречала.

– Это было до того, как я попал под ваше влияние. Вы – лучшая тетушка на свете!

– Ладно тебе! Кто был у вас в гостях? Кроме Тэддиаса Драйбека и майора?

– Все-все, кроме вас и Нашей Флоры. Это был успех светского сезона! Майор сообщил, что Наша Флора вот-вот ощенится. Шучу! Хотя она так похожа на Ультиму, что я бы не удивился.

– Уллапула, – подсказала мисс Паттердейл. – Я встретила Флору на выгоне, она все мне рассказала.

– Уллапула! – почтительно повторил Чарлз. – Первый раз слышу, но уже одобряю.

– Все равно Ультима Аплифт лучше, – возразила Абби. – Мое любимое имя!

– Даже лучше Умбреллы? – недоверчиво спросил Чарлз, после чего развернулась дискуссия о сравнительных достоинствах абсурдных кличек, которыми награждала своих пекинесов миссис Миджхолм.

Мисс Паттердейл, приняв участие в споре, заявила в своей язвительной манере:

– Вы оба ошибаетесь. Ультима Урф обскакала все клички.

– Ультима что?

– Урф, самая мелкая в помете. Она околела.

– Не понимаю!

– Так называют чахлое потомство, – объяснила мисс Паттердейл. – Клички как клички, вот только, крича на всю улицу: «Урф! Урф! Урф!», чувствуешь себя глупо. Мне, по крайней мере, было бы стыдно. Но у меня нет права насмехаться над Флорой, более нелепые клички для коз, чем Розалинда и Селия, еще надо поискать. Не иначе, у меня случилось помутнение рассудка. Сегодня Селия отвязалась и заблудилась. Я пошла ее искать и встретила Флору. Она гоняла по выгону своих собачек.

– Уллапула уже ощенилась? – поинтересовалась Абби. – Вот бы полюбоваться ее щенятами!

– Придется подождать недели две-три. Флора считает, что роды начнутся не раньше завтрашнего дня. Но на приеме ее не было не из-за собак, просто она не хочет встречаться с мистером Уорренби. У них произошла страшная ссора. Он пинком согнал Улисса со своей цветочной клумбы!

– Вот животное! – ахнула Абби.

– Я тоже против, – поддакнул Чарлз. – Надо нанести ей визит соболезнования. Я симпатизирую Улиссу, достойный песик. Еще «Особого Коктейля Хасуэлла», Абби?

Она с готовностью подставила стакан.

– Благодарю. Уорренби тоже не пришел, – сообщила Абби тетке. – Заработался! То-то Мэвис повторяла про бедного дядюшку, самостоятельно наливающего себе чай!

– Ничего, ему полезно! – усмехнулась мисс Паттердейл. – Если у Мэвис есть хоть чуть-чуть здравомыслия… Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь, что от людей, жертвующих собой, в мире одно зло.

Чарлз поперхнулся своим «Особым Коктейлем». Абби, глядя на тетку со смесью возмущения и обожания, заметила:

– Кто бы говорил!

– Хочешь сказать, что я тоже жертвую собой? Вот уж нет!

– Тетя Мириам! Вы всю жизнь трудитесь ради бедных и немощных, только и думаете, что о благотворительности…

– Это не самопожертвование. Просто я – дочь приходского священника и приобрела эту привычку с детства. Кстати, мне нравится. Когда я говорю о стремящихся к самопожертвованию, то имею в виду таких, как Мэвис, превращающих себя в половую тряпку, отказывающихся от всего, что им мило, ради прихотей отпетых эгоистов вроде Сэмпсона Уорренби. Они мнят это добродетелью, но какая же это добродетель? Взять Сэмпсона Уорренби. Если бы ему не позволялось тиранить Мэвис, то он вел бы себя гораздо приличнее и вызывал бы больше симпатии.

– Не исключено, – пожал плечами Чарлз. – Хотя лично мне он еще неприятнее, когда старается произвести хорошее впечатление, чем когда воображает себя небожителем. Послушали бы вы рассказы моего отца о его проделках на городском совете! Уорренби прямая дорога в кукловоды, поскольку он обожает дергать за веревочки и заставлять всех плясать под свою дудку. Удивительное самомнение!

– И жажда власти, – добавила Абби. – Полагаю, мой милый старикашка проявит интерес к столь незаурядному персонажу.

– Наверное, я старомодна, – промолвила мисс Паттердейл, – но вряд ли тебе следует звать Джеффри Силлофа «милым старикашкой», что бы под этим ни подразумевалось.

– Что поделать, если он действительно сущий ангел? Прямо как вы! Подразумевается неземное добродушие и вообще все самое похвальное!

– Не имела чести быть представленной мистеру Силлофу, но про себя знаю все. Ничего неземного! А вот в отсутствии сходства с козой я не так уверена… – добавила мисс Паттердейл. – Не с Селией, с Розалиндой.

Этот самокритичный автопортрет встретил такую бурную реакцию, что мисс Паттердейл, сохраняя обычную резкость, не могла не зардеться от удовольствия. Когда молодые поклонники убедили ее (как надеялись они сами), что между ней и существом, называть которое домашней любимицей было бы непростительным прегрешением, нет ни малейшего сходства, пришло время выпить еще, поэтому Чарлз встал и занялся приготовлением напитков. Но взять у него полный стакан Абби помешал скрип калитки. Оглянувшись, она увидела через открытую оконную створку Мэвис Уорренби, спешившую, спотыкаясь, по дорожке. Она задыхалась, прижимала руку к груди, весь ее вид свидетельствовал о крайней степени волнения.

– Господи, это Мэвис! – воскликнула Абби. – Что-то случилось!

Дверь в Фокс-коттедж была гостеприимно распахнута, но мисс Уорренби даже при крайней надобности не могла себе позволить ворваться в чужой дом без приглашения. Раздался неуверенный стук и слезливый голос:

– Мисс Паттердейл! О, мисс Паттердейл!

Чарлз, стоявший у кухонного стола с бутылкой джина в руке, вопросительно покосился на хозяйку дома, после чего поставил бутылку и вышел навстречу гостье.

– Привет! Что стряслось?

Мэвис, в измождении привалившаяся к дверному косяку, сбивчиво забормотала:

– Я не… Я не знаю, что делать! Мисс Паттердейл… Я не знаю, как быть!

– Да в чем дело-то? – прикрикнула на нее мисс Паттердейл, тоже вышедшая в узкий коридорчик. – Входи! Боже всемогущий, ты больна, деточка?

– Нет-нет! Какой ужас! – выдавила Мэвис, стуча зубами.

– Держитесь! – Видя, что она готова сползти по стене, Чарлз обхватил ее за талию. – Что вас так напугало?

– Веди ее в гостиную! – распорядилась мисс Паттердейл. – Абби, принеси из моей аптечки нюхательную соль. А ты, Мэвис, садись и успокойся. Объясни, что случилось.

– Я всю дорогу бежала… – залепетала Мэвис. – Ничего, сейчас отдышусь… Я не знала, как поступить. Вот и примчалась к вам – только это и пришло мне в голову. Меня так затошнило! Ой, мисс Паттердейл, сейчас меня, кажется, вырвет!

– Ничего подобного, – возразила мисс Паттердейл. – Клади ее на диван, Чарлз! Спокойно, Мэвис, ничего не говори, сначала восстанови дыхание. Неудивительно, что тебе нехорошо, бежать в такую жару до самого Фокс-Хауса! Правильно, Мэвис, теперь добавь немного воды. Держи, деточка! Выпей это, и тебе полегчает.

Мисс Уорренби проглотила снадобье, содрогнулась и разревелась.

– Немедленно прекрати! – скомандовала мисс Паттердейл, распознав признаки истерики. – Нет! Пока ты всхлипываешь, как последняя дурочка, даже не пытайся объяснить что да как: все равно я ни слова не разберу. Приди в себя!

Это жесткое обращение подействовало. Мэвис взяла предложенный платок, вытерла лицо, еще повсхлипывала, пошмыгала носом и наконец обрела дар относительно членораздельной речи.

– Дядя, – выдавила она. – Я не знала, что делать. Чуть в обморок не упала от ужаса. Бежать к вам, мисс Паттердейл, – вот единственное, на что у меня хватило ума.

– Что случилось? – спросила мисс Паттердейл.

– Бедный дядя! Я знала, что нельзя оставлять его одного! Никогда себе этого не прощу!

– Послушайте! – вмешался Чарлз, уставший от восклицаний Мэвис, не прояснявших ситуацию. – Ответьте, что случилось с вашим дядей?

Мэвис уставилась на него расширенными глазами.

– Думаю… Думаю, он мертв! – выпалила она, вся дрожа.

– Мертв? У него удар, еще что-нибудь?

Мэвис опять расплакалась:

– Нет-нет! Гораздо, гораздо хуже. Его застрелили!

– Боже всемогущий! – тихо проговорил Чарлз.

– Слушай внимательно, девочка моя! – проговорила мисс Паттердейл. – Ты сказала, что думаешь, будто он мертв. Не помчалась же ты сюда, бросив несчастного одного и не убедившись, что ему уже ничем не помочь?

Мэвис закрыла лицо ладонями.

– Я знаю, что он умер. Я думала, он спит, а это на него совсем не похоже. Подхожу к нему и вижу…

– Что именно? Да соберись ты!

– Простите. Это стало для меня шоком. Вот здесь у него… – Мэвис дотронулась до своего левого виска. – Там зияла дыра! О, не спрашивайте! Я слышала, слышала… Но в тот момент не сообразила, что это. На подходе к дому услышала выстрел. Я подпрыгнула, до того близко хлопнуло, но решила, что кто-то отстреливает кроликов – что еще должно было прийти мне в голову? А потом вижу дядю в садовом кресле под дубом…

– Боже! – не выдержала Абби. – Кто это сделал? Ты кого-нибудь заметила?

Мэвис, вытирая слезы, покачала головой.

– В саду никто не прятался? Раз ты шла по дорожке, у него не было другого пути для бегства, верно?

Мэвис ошеломленно уставилась на нее:

– Не знаю. Я была так потрясена, что могла думать только об одном: бедный дядя мертв!

– Неужели ты никого не заметила? – не унималась Абби. – Это же произошло почти при тебе. Тот, кто это совершил, не мог убежать – во всяком случае, далеко.

– Наверное. Только я об этом не думала. Все мои мысли были о дяде.

– Ладно, ладно, – промолвил Чарлз. – Это естественно. Но что вы сделали потом, поняв, что он мертв?

Мэвис откинула со лба прядь волос.

– Даже не знаю… Несколько минут я провела в оцепенении. Мне казалось, что это просто невозможно! Ноги тряслись, я чуть не падала, голова кружилась. Я добралась до дома, и там меня все-таки стошнило…

– Я не об этом, – сказал Чарлз, сдерживая нетерпение. – Вы позвонили в полицию? Врачу?

Она заморгала.

– Ой, нет! Я знала, что вызывать врача бессмысленно. А про полицию не подумала. Разве это необходимо? Не будет ли только хуже? Дядя бы не одобрил: дознание, болтовню…

– О, боги! – воскликнула мисс Паттердейл. – Ты совсем безмозглая, Мэвис? Ты же отлично знаешь, что у меня нет телефона, однако бежишь сюда, даже не… Нет уж, хватит слез! Ты куда, Чарлз?

– В Фокс-Хаус, куда же еще? Позвоню оттуда в полицейский участок и дождусь их приезда.

– Самое правильное решение, – одобрила она. – Я с тобой.

– Лучше не надо, тетя Мириам!

– Вздор! Вдруг мы сможем что-то сделать для бедняги? Ты же не боишься, что я хлопнусь в обморок?

– Отпустите меня с Чарлзом, тетя Мириам! – взмолилась Абби. – Я изучала первую помощь, так что…

– И не подумаю! Ты останешься здесь, присмотришь за Мэвис.

– Я не смогу… У вас это получится гораздо лучше. Пожалуйста, отпустите меня с Чарлзом! – канючила Абби, следуя за ними через сад.

– Ни в коем случае! – крикнул Чарлз, отметая все споры. – Садитесь, тетя Мириам!

Он захлопнул за ней дверцу машины, прыгнул за руль и завел мотор. Когда автомобиль рванулся вперед, Чарлз заметил:

– Эта плакса оставит позади всех безголовых мокрых куриц! Грудной младенец – и тот сообразил бы вызвать полицию! Редкостная глупость! Как по-вашему, тетя Мириам, что там произошло?

– Понятия не имею. Первая мысль – кто-то стрелял по кроликам. Я ничуть не удивлена. Всегда считала опасной эту забаву на общинной земле.

Расстояние между Фокс-коттеджем и Фокс-Хаусом было так мало€, что они и глазом моргнуть не успели, как достигли цели. Дом стоял в глубине участка, отделенного от дорожки низкой живой изгородью. Вместо подъездной аллеи позади сада была сделана квадратная гравийная площадка, с нее Уорренби заезжал в новый гараж, пристроенный к дому. Чарлз затормозил у приступки в изгороди, от которой к двери дома вела тропинка, и заглушил мотор. Минута – и они с мисс Паттердейл, вбежав в сад, склонились над безжизненным телом Сэмпсона Уорренби, принявшего смерть в садовом кресле под дубом, стоявшим перпендикулярно к дорожке за изгородью.

На Уорренби, толстом коротышке, были мешковатые штаны, куртка из шерсти альпаки, шлепанцы из марокканской кожи. Голова упала на грудь, одна рука безжизненно свисала с подлокотника.

– Кто был его врачом? – отрывисто спросил Чарлз.

– Доктор Уоркоп. Но он здесь бессилен.

– Может, его все равно надо вызвать? Я толком не знаю, какова процедура в таким случаях, но уверен, что без медика не обходится. Не будем медлить. Где у него телефон?

– В кабинете, справа от входной двери.

Он быстро зашагал к дому. Это было обложенное декоративным кирпичом строение в форме буквы Е, главные комнаты выходили окнами на сад, на дорожку за живой изгородью и на общинный выгон. Окна до пола на первом этаже были открыты, и Чарлз, шагнув в одно из них, очутился в кабинете Сэмпсона Уорренби. Телефон стоял на двухтумбовом письменном столе, среди вороха бумаг. Чарлз поднял трубку и набрал номер доктора Уоркопа.

Через несколько минут, вернувшись к мисс Паттердейл, он застал неустрашимую леди за разглядыванием клумбы с львиным зевом.

– Дозвонился Уоркопу?

– Да. Сейчас у него время приема. Он скоро приедет. Полиция из Беллингэма – тоже.

Мисс Паттердейл откашлялась и сказала тоном, не допускающим возражений:

– Что ж, Чарлз, мы с тобой ничем не сможем помочь этому бедняге. Он мертв.

– Мертв-то он мертв, вот только напрасно вы воображаете, будто на этом можно поставить точку, тетя Мириам. Подумайте хорошенько!

Глава 4

Мисс Паттердейл уронила монокль, и он повис на тонком шнурке. Она принялась яростно полировать линзу.

– Ты не веришь в несчастный случай, Чарлз?

– Какой тут несчастный случай…

Она недоуменно огляделась.

– Сама я мало смыслю в баллистике. Зато мне известно, что люди палят из ружей по кроликам.

– Да, но они не охотятся на них в чужих садах. Что еще важнее, у кроликов нет привычки парить в воздухе!

Мисс Паттердейл бросила быстрый взгляд на неподвижную фигуру в кресле.

– Он сидел низко, – промолвила она, указывая на убитого.

– Давайте рассуждать здраво, тетя Мириам! Любому ослу ясно, что это убийство. Не обязательно обладать исключительным интеллектом, чтобы понять, что убийца стрелял стоя. – Он указал на выгон за дорожкой, густо желтевший утесником на клонящемся к западу солнце. – Держу пари, стрелок засел вон в тех кустах. Ему не повезло разве что в том, что на дорожке так некстати оказалась Мэвис, хотя это даже невезением не назовешь, потому что ей не хватило ума причинить ему вред, тем более помешать.

– Неудивительно, что девушка не стала его искать: слишком велико было потрясение, – заметила мисс Паттердейл. – Кто же такого ждет? Полагаю, теперь шарить в кустах бессмысленно?

Чарлз не удержался от смеха:

– Совершенно бессмысленно, лучшая из моих тетушек! Не знаю, сколько времени ушло у Мэвис на осознание того, что Уорренби мертв, почувствовать себя дурно и броситься к вам, однако убийце хватило этого времени, чтобы удрать.

Она продолжила полировку монокля, будто посвящая все внимание именно этому занятию. Вернув его на положенное место, уставилась на Чарлза и решительно заявила:

– Мне это не нравится. Не собираюсь говорить, кто это совершил, но не удивлюсь, если это повлечет много неприятностей.

– Как же я вас люблю, тетя Мириам! – воскликнул Чарлз, обнимая ее. – Вы та еще плутовка! Не волнуйтесь, мы с Абби – ваше алиби, а вы – наше.

– Не болтай ерунду! – одернула она Чарлза, сбрасывая его руку. – Ты знаешь, о чем я. – Взглянув еще раз на труп, мисс Паттердейл сурово добавила: – Буду рада, когда нас кто-нибудь сменит. Чем меньше мы будем суетиться, тем лучше. Остается просто сторожить мертвеца. Можешь смеяться, но мое воспитание не предполагало подобных обязанностей.

Тем не менее в ответ на предложение Чарлза отпустить ее домой мисс Паттердейл презрительно усмехнулась и возобновила внимательное изучение цветочных клумб. К их счастью, томительное ожидание не слишком затянулось: избавление приняло внушительное обличье констебля Хобкирка, полного мужчины средних лет, проживавшего на Хай-стрит и посвящавшего максимум времени, свободного от не слишком обременительной службы по охране порядка, выращиванию помидоров, кабачков и разнообразных цветов, с завидной регулярностью завоевывавших первые призы на местных выставках.

Он прикатил на велосипеде и явился на место преступления весь взмокший, поскольку крутил педали с невероятной для человека его габаритов резвостью, и сильно запыхавшийся. Грузно свалившись со своего двухколесного транспортного средства, констебель прислонил его к живой изгороди и, прежде чем войти в сад, снял фуражку и вытер большим носовым платком лицо и шею.

– Боже правый! – воскликнул Чарлз, мучимый угрызениями совести. – Я совсем забыл про Хобкирка! – Надо было звонить ему, а не в Беллингэм. Вам не кажется, что он немного раздражен? Приветствую вас, Хобкирк! Рад вас видеть. То есть… Неважная история!

– Добрый вечер, сэр, добрый вечер, мисс, – отчеканил Хобкирк официальным тоном. – Ну, как это произошло?

– Если бы я знал! – ответил Чарлз. – Мисс Паттердейл тоже не знает. Нас здесь не было. Тело нашла мисс Уорренби и, не трогая его, прибежала в Фокс-коттедж за помощью.

– Вот как? – Хобкирк достал из кармана тетрадку и огрызок карандаша. – Когда примерно это случилось?

Чарлз посмотрел на мисс Паттердейл:

– Может, вы знаете? Я – нет, хоть убейте!

– Неужели?

– Зачем это укоризненное «неужели»? Не сомневаюсь, что если бы мисс Уорренби бросилась с вестью об убийстве ее дяди к вам, а не к нам, то вы записали бы время, вы же полицейский. А я ничего и не записал.

– Ага! – произнес Хобкирк, довольный признанием своего превосходства. – Важное обстоятельство, не так ли? Время придется установить, ведь это очень важно.

– Надеюсь, это в наших силах, – промолвила мисс Паттердейл, доставая из-за корсажа старомодные золотые часы и глядя на циферблат. – Сейчас десять минут девятого, время точное – я только сегодня утром проверяла. Мы провели тут примерно полчаса.

– Самое большее – двадцать минут, – уточнил Чарлз.

– Я бы сказала, что дольше, но, может, ты и прав. Когда к нам прибежала Мэвис?

– Понятия не имею! – ответил Чарлз. – Неважный из меня свидетель. Куда это годится – не знать время совершения преступления!

– Я бы так не сказал, сэр, – заметил Хобкирк. – Вы нашли потерпевшего сидящим в той же позе, что сейчас?

– Он не сдвинулся ни на дюйм, – подтвердил Чарлз.

– Как тебе не стыдно! – одернула его мисс Паттердейл. – Нашел время паясничать!

– Извините, тетя Мириам. Из меня полезло самое дурное, что во мне есть.

– Затолкай его поглубже! Ни я, ни мистер Хасуэлл не прикасались к телу, Хобкирк. Полагаю, вас это интересует? Не знаю насчет мисс Уорренби, но сомневаюсь, чтобы она до него дотрагивалась.

– Излишне напоминать вам, мисс, что никто не должен прикасаться к чему бы то ни было на месте преступления. – Медленный взгляд констебля нащупал стопку листов с машинописным текстом, сколотых с одного угла, лежавшую на траве рядом с правой ногой трупа. – А бумаги? Они так и лежали здесь, на земле?

– Да! И знаете, что я думаю? – произнес Чарлз. – Потерпевший читал их – я хочу сказать, изучал – в момент, когда его застрелили.

– Вероятно, сэр, – с достоинством согласился Хобкирк. – Однако видимость часто бывает обманчивой.

– Верно. Как верно и то, что жизнь – не всегда пустые мечты. Расследование будете вести вы?

В свободное от службы время Хобкирк относился к молодому Хасуэллу скорее с симпатией, считая его видным молодым человеком с дружелюбными манерами, на чью подачу углового на состязаниях футболистов из соседних деревень чаще всего можно было положиться. Но сейчас он улавливал в его тоне нехватку уважительности и неуместное легкомыслие, поэтому его ответ был уничтожающе холоден:

– Я буду находиться здесь, сэр, пока меня не отзовут. А вам следовало сначала оповестить о происшествии меня, после чего я, во исполнение инструкции, доложил бы о нем начальству в Беллингэме.

– И мы оказались бы именно там, где находимся в данный момент. Все же позвольте мне пожалеть, что дальнейшее расследование будете вести не вы. Кстати, тетя Мириам, неужели уже девятый час? Я, пожалуй, пойду позвоню маме. Мы ужинаем в восемь, и в случае моего опоздания она всегда представляет меня на больничной койке, всего переломанного!

И Чарлз заспешил в дом. Хобкирк проводил его взглядом, в котором читалась неуверенность. За все долгие, но лишенные ярких событий годы службы ему еще не приходилось сталкиваться с убийством, так что он изрядно подзабыл, каких действий требовали в подобных случаях инструкции. У него возникло смутное ощущение, что молодого Хасуэлла нельзя отпускать к телефону потерпевшего. Правда, тот уже звонил с него в полицию, и теперь было затруднительно придумать причину, чтобы его остановить. В общем, констебль Хобкирк не сдвинулся с места и был втайне рад приехавшему в старой, зато надежной машине доктору Уоркопу.

Эдмонду Уоркопу, жившему в комфортабельном викторианском доме на окраине Беллингэма, унаследованном, как и врачебная практика, у давно почившего отца, было шестьдесят лет, однако убийство оказалось для него, как и для констебля, непривычным случаем. Его старомодные профессиональные методы привели бы в отчаяние молодых прогрессивных коллег, тем не менее он располагал обширной респектабельной практикой. Более простые пациенты по степени консерватизма были под стать ему самому и полагали, что не могут ни родиться, ни умереть без участия Уоркопа, а утонченные полагали безопасным доверять себя человеку, так ловко скакавшему следом за гончими и практиковавшему в округе столько, сколько они себя помнили. Уоркоп обладал высоким самомнением, редко с кем-либо советовался и не признавал своих ошибок. Наблюдая, как Уоркоп шествует через лужайку к дубу, никто не догадался бы, что он никогда не сталкивался с делами такого рода. Чужак вообще принял бы его за полицейского медика с богатым опытом. Он поприветствовал констебля кивком, а мисс Паттердейл облагодетельствовал учтивым «добрый вечер» и рукопожатием, поскольку она принадлежала к числу его пациентов.

– Жаль, что вы оказались связаны с этим, – сказал Уоркоп. – Шокирующая история! Я не поверил своим ушам, когда услышал о ней от молодого Хасуэлла. Все произошло чуть ли не на глазах у мисс Уорренби?

Он склонился над телом, мисс Паттердейл продолжила осмотр цветочных клумб, а констебль с почтением наблюдал за врачом. Тот после недолгого осмотра оглянулся и сказал:

– Мне здесь нечего делать. Мгновенная смерть. Бедняга!

– Да, сэр. Сколько он пролежал мертвым?

– Точно определить нельзя. Более четверти часа. Надо также учитывать, что все это время тело находилось на солнцепеке.

Те же соображения прозвучали через пять минут, когда машина полиции доставила к Фокс-Хаусу сержанта уголовного розыска Карсторна, констебля и двух сотрудников в штатском. Сержант спросил врача, что тот может рассказать об убийстве, добавив без задней мысли, что звонил доктору Ротерхоупу, главному конкуренту Уоркопа в Беллингэме и по совместительству полицейскому врачу, но тот не снял трубку.

Уоркопу было нечего сообщить сержанту сверх того, что пуля проникла в череп через височную кость и наверняка застряла в мозгу. Согласно наблюдению самого сержанта, выстрел произвели не в упор, поскольку на трупе отсутствовали пороховые ожоги.

К группе на лужайке присоединился Чарлз. Увидев сержанта, он воскликнул:

– Здравствуйте! Воровство в нашем офисе расследовал другой сотрудник. Куда он девался?

– Это был инспектор уголовного розыска Торптон, сэр. Он на больничном.

– Пусть поправляется! Тетя Мириам, мать велела мне забрать Мэвис к нам ночевать.

– Прежде чем мисс Уорренби уедет, мне нужно будет задать ей несколько вопросов, сэр.

– Она не здесь. Я оставила ее у себя дома, – объяснила мисс Паттердейл. – Мэвис прибежала ко мне за помощью, и я доверила ее попечению своей племянницы. Вы сможете расспросить ее там?

– Разумеется, это меня вполне устраивает, – вежливо ответил сержант. – Юной леди лучше не возвращаться сюда, пока труп не отправят в морг. Я все отлично понимаю. «Скорая» уже выехала.

Он отвернулся и стал совещаться со своими подчиненными, один из которых готовился фотографировать тело. Вполголоса отдав приказания, Карсторн заявил, что намерен без промедления увидеться с мисс Уорренби.

– Как быть с домом? – спросила мисс Паттердейл. – Внутри никого. Вряд ли туда кто-нибудь полезет, однако опасно оставлять двери нараспашку. Но и запирать их мне не хотелось бы, потому что мисс Уорренби вряд ли захватила с собой сумочку, а значит, у нее нет ключа.

– Один из моих людей останется тут и за всем присмотрит, – пообещал сержант. – Все будет в сохранности.

– Тогда, если не возражаете, я поеду с вами. Ты едешь, Чарлз?

Тот кивнул и вывел ее на дорожку. Сержант подождал, пока он умело развернется на узком пятачке, после чего завел полицейский автомобиль. Таким образом, мисс Паттердейл смогла попасть в Фокс-коттедж раньше него и успеть подготовить Мэвис к предстоящему испытанию, что она язвительно охарактеризовала Чарлзу как чрезвычайное желательное обстоятельство.

Вернувшись в скромную гостиную, они убедились, что к мисс Уорренби уже вернулось самообладание. Она пила чай – бодрящий напиток, который предпочитала джину. Новость о предстоящем полицейском допросе Мэвис выслушала с болезненной улыбкой и сказала, что ждала этого и старательно собиралась с мыслями. Когда приехавший сержант принес ей официальное извинение за необходимость потревожить ее в позднее время, ответила, что все понимает и искренне хочет помочь. Поскольку она уже обсудила свою роль в этой истории с Абби, подробнейшим образом вспомнив каждое свое движение и все оттенки чувств, ее рассказ отличался беглостью и внятностью. Удалось даже установить приблизительное время убийства.

– Мы с миссис Клиберн оставались дольше остальных. Обсуждали призы для деревенского соревнования в вист. Я покинула «Кедры» в десять минут восьмого, потому что видела часы в гостиной. Сказала миссис Хасуэлл, что мне придется бежать, а то и лететь, иначе бедный дядя будет беспокоиться. Я миновала сад, выскочила на тропинку и по ней добежала до дома. Оттуда до нас пять минут ходу, так что я вернулась в четверть восьмого или, может, минут на пять позднее. Тогда все и произошло…

– Благодарю за внятный рассказ, мисс. После выстрела вы больше ничего не видели и не слышали?

– Нет, только нечто вроде хлопка, хотя в тот момент я бы это так не назвала… Это было сразу после выстрела и почти с ним слилось.

– Вы никого не видели? Например, на общинном выгоне?

– Нет, никого. Конечно, я специально не смотрела, но наверняка заметила бы, если бы там кто-то был.

– Специально не смотрели? Выстрелили близко от вас, разве вы не испугались, мисс?

– Сначала я ничего не поняла. У меня глупое отношение к оружию! Не выношу неожиданных громких звуков! Я решила, что это не так близко, как было на самом деле.

Сержант все записал в свою тетрадку, но комментировать не стал. Вскоре он спросил:

– Знаете вы кого-нибудь, мисс, кто испытывал к вашему дяде неприязнь?

– Никого!

– Может, он с кем-то ссорился? Враждовал?

– Нет, ни с кем!

От нее ничего больше нельзя было добиться. Задав еще несколько вопросов, сержант пообещал уведомить ее о дате дознания и уехал.

Перспектива дачи показаний на дознании удручила мисс Уорренби, кажется, так же сильно, как сама его причина, и ей потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Она твердила, что дядя был бы категорически против, и не успокоилась даже после заверений мисс Паттердейл, что ни вскрытие, ни дознание не помешают ей похоронить дядю со всеми надлежащими церемониями. Узнав от Чарлза о приглашении, переданном его матерью, Мэвис опять едва не разрыдалась, теперь от благодарности, и стала умолять передать миссис Хасуэлл слова безмерной признательности за ее доброту, и непременно подчеркнуть, что она глубоко тронута. Однако Мэвис твердо стояла на том, что дядя Сэмпсон предпочел бы, чтобы она осталась в Фокс-Хаусе.

Никто не мог понять, откуда у нее взялась эта убежденность. Несдержанная Абби спросила напрямик:

– Чего ради?

– Там издавна наш дом! – объяснила Мэвис, наделяя Фокс-Хаус наследственными качествами. – Знаю, ему бы очень не понравилось мое нежелание там оставаться. Сначала мне будет, конечно, ужасно больно, но придется потерпеть. Нельзя пасовать перед неприятностями.

Людям, слушавшим мисс Уорренби, как это часто бывало, когда она произносила банальности, стало за нее неудобно. Чарлз, выдержав паузу, сделал практический заход:

– У вас есть привычка жить в одиночестве? Дом, полагаю, перейдет вам, но сможете ли вы его содержать?

Вопрос ее шокировал, даже испугал.

– Я не думала о подобном! Мне было не до них. Прошу вас, не надо это обсуждать! Столь омерзительные мысли должны приходить в голову в самую последнюю очередь. Я просто чувствую, что мой долг – оставаться дома. И потом, мне нельзя забывать о бедняжке Глэдис. Она приедет последним автобусом, и мне страшно представить, что она найдет дом пустым и запертым.

– Ничего хуже правды все равно не может прийти ей в голову, – рассудила мисс Паттердейл. – Впрочем, ты права: не хватало в довершение всего лишиться хорошей служанки! Я думала, ты останешься в доме совсем одна, но забыла про Глэдис. Что ж, если предпочитаешь вернуться обратно, то лучше тебе побыть еще немного здесь, а потом я отведу тебя домой и дождусь вместе с тобой Глэдис. Который час? Наверняка все проголодались. Оставайся ужинать, Чарлз. Ужин будет холодным, кроме картофеля. Абби, пожалуйста, накрой на стол!

– Вряд ли я смогу что-нибудь съесть, – пробормотала Мэвис. – Лучше поднимусь наверх и прилягу, можно, мисс Паттердейл? В такие моменты хочется побыть одной.

К плохо скрываемому облегчению Чарлза и Абби, мисс Паттердейл не стала чинить ей препятствий: отвела бедняжку к себе в спальню, задернула там шторы, дала ей аспирин и посоветовала уснуть.

– Сил моих нет с этим ее жеманством! – воскликнула она, вернувшись. – Можно подумать, Сэмпсон Уорренби души в ней не чаял! Если он оставил ей денег – скорее всего, так и есть, потому что я не слышала, чтобы у него были родственники ближе, чем она, – то она должна быть ему благодарна, но не более. Не выношу лицемерия!

– По-моему, Мэвис не лицемерит, – возразила Абби, морща лоб. – Она паинька, думает, что по дяде полагается скорбеть, и действительно скорбит!

– Это еще хуже! Не забудь вилку и ложку для салата! – И мисс Паттердейл исчезла в кухне.

За ужином говорили, естественно, только об убийстве Сэмпсона Уорренби. Мисс Паттердейл, не пытаясь умерить воодушевление родной племянницы и приемного племянника, держалась собственного мнения, что ожидаются неприятные последствия. Чарлзу хватало ума признать, хотя бы частично, ее правоту. Абби заявила, что раньше не понимала, до чего это любопытно – оказаться замешанной в деле об убийстве. Мисс Паттердейл, снисходительно глядя на нее, высказала радость в связи с тем, что племянница оказалась в нужное время в нужном месте.

Тема еще не была исчерпана, когда троица, покончив с мытьем посуды, уселась в гостиной, чтобы выпить кофе. Мисс Паттердейл спустилась вниз, убедившись, что аспирин погрузил Мэвис в глубокий сон, как вдруг в дверь постучали. Это был Гэвин Пленмеллер, явившийся, как он сам признался без капли стыда, с целью поболтать об убийстве.

– Боже правый, слухи уже облетели деревню? – спросила мисс Паттердейл, приглашая его в гостиную.

– Кто бы сомневался! Не прошло и десяти минут после выезда Хобкирка на место преступления, а мы в «Красном льве» уже все знали. Спасибо миссис Хобкирк! Целый час потом новость обрастала подробностями, и мне никак не удавалось удрать домой, хотя меня ждала там утка с зеленым горошком. Что ж, пришлось довольствоваться тошнотворной едой в «Красном льве». Ума не приложу, почему наши заведения пользуются такой популярностью? Благодарю вас, кофе – то, что нужно! А где наша героиня?

– Спит наверху, – сообщила Абби. – Как вы узнали, что она здесь?

– Элементарно! – Гэвин бросил в кофе кусочек сахару. – Сам был таким, но, спасибо Уолтеру, смог вернуться в Торнден. Жизнь в Лондоне – смертельная скука! Новости узнаешь только по радио и из газет. Конечно, я знаю, что Мэвис Уорренби тут, как же иначе? Тем не менее я рад, что она спит наверху. Мы сможем обсудить все подробности.

– Что именно известно в деревне? – осведомился Чарлз.

– О, гораздо больше, чем просто правда! Потому я и пришел: хочется выяснить, что произошло на самом деле. Только не рассказывайте мне про несчастный случай! Это был первый просочившийся в «Красного льва» слух, но я не поверил. Конечно, Сэмпсона Уорренби убили! Он был буквально создан для того, чтобы пасть от рук преступника.

– Вы не перепутали его с каким-нибудь персонажем из ваших книг? – усмехнулась Абби.

– Он еще сумеет оказаться в их компании!

– Чарлз считает, что выстрелить могли из кустов напротив дома, с выгона, – сказала мисс Паттердейл.

Гэвин вопросительно посмотрел на Чарлза, побудив того коротко изложить причины для подобного умозаключения.

– Уорренби сидел боком к дорожке и, видимо, читал бумаги, которые принес в сад. Попасть в него было нетрудно.

– А где находилась Мэвис, пока стрелок целился? Прямо на месте преступления?

– Не совсем, хотя и недалеко. По ее словам, выстрел раздался в тот момент, когда она перешагивала через приступку в изгороди сада. Значит, убийце невероятно повезло: еще секунда-другая – и она оказалась бы под прицелом, а то и сама схлопотала бы пулю.

– Ничего подобного! – возразила Абби. – Он бы не выстрелил, если бы Мэвис загородила собой цель.

– Кто знает? – пробормотал Гэвин. – Схожу туда завтра утром и все сам исследую. Приступка видна с выгона? Похоже, что да.

– Мне тоже пришла эта мысль, – подхватил Чарлз. – Тут возможны разные объяснения. Например, убийца усердно целился и просто не заметил Мэвис. Или, предположим, он лежал так, что приступку загораживали кусты утесника…

– То и другое портит настроение. Ваш преступник – какой-то неряшливый раззява. Отказываюсь в это поверить.

– А разве они обычно не такие? – удивилась Абби. – Я про настоящих, а не про книжных убийц. Я читала, что они почти всегда выдают себя какой-нибудь отъявленной глупостью.

– Вот именно! – подхватил Чарлз. – Было бы, конечно, очень мило, если бы наш оказался настоящим профессионалом, но надежды мало.

– Не распыляйтесь, так и свихнуться недолго, – посоветовал Гэвин. – Лучше задумаемся над важным вопросом, не дающим нам покоя: кто это сделал?

– Вот и мне хочется понять кто, – произнесла Абби. – Но сколько ни думаю, ничего не приходит в голову. Тут ведь мало просто не любить человека, верно? Требуется серьезный мотив.

– Это притом что, если верить Мэвис, у ее дяди не было врагов, – саркастически добавил Чарлз.

– Она такое говорила? – ужаснулся Гэвин.

– Представьте, да, – подтвердила мисс Паттердейл. – Когда отвечала на вопросы детектива. По-моему, Мэвис перегнула палку. И вообще, это же глупо! Полиция обязательно узнает, что убитого никто на дух не переносил.

– Но все вы, разумеется, промолчали, не воспрепятствовав этому полету фантазии?

– Да, промолчали, – созналась Абби, – хотя детектив наверняка сам знает, что это беспардонная ложь. Когда Мэвис это говорила, он косился на Чарлза. Вы бы видели, как у него отвисла челюсть! Проблема в том, что нелегко вмешаться и опровергнуть слова племянницы о безгрешности убиенного дядюшки!

– Я еле сдержалась, – поведала мисс Паттердейл. – Нельзя говорить, что Мэвис считала его любимцем соседей. Она отлично знала, что это не так. Однако гнула свое, а заодно изображала, будто потрясена его гибелью. Я не утверждаю, что она лжет – сама никак не опомнюсь! – но жалеть о случившемся она не может. Надо отдать Мэвис должное: она всегда делала хорошую мину при плохой игре, скрывала, как дурно дядя обращается с ней. Но я знаю с ее собственных слов, что в последнее время он совсем распоясался. Как же ей от него доставалось!

Гэвин, внимательно выслушав ее, воскликнул:

– Хорошо, что к вам заглянул! Конечно, преступление совершила она! Это же очевидно!

Абби невольно хихикнула.

– Глупости! – бросила мисс Паттердейл.

– Восхитительное предположение! – усмехнулся Чарлз.

– Здесь нечем восхищаться! Никто из вас не имеет права так шутить. Мэвис болтает чушь, потому что считает невозможным плохо отзываться о мертвом.

– Раз так, то в каких выражениях она отзывается об императоре Домициане или о покойном Адольфе Гитлере? – поинтересовался Гэвин.

– Это разные вещи! – отрезала мисс Паттердейл.

– Что ж… – Гэвин поставил на стол пустую чашку и с трудом поднялся с кресла. – Раз мне запрещено подозревать Мэвис, то остается вернуться к моему предположению.

– К какому же? – спросила Абби.

– Миссис Миджхолм, месть за кровь Улисса! Не буду отрицать, я предпочитаю в качестве подозреваемой ее, а не Мэвис, но всегда есть опасность, что у нее обнаружится твердое алиби. У Мэвис, как всем нам известно, алиби нет. Между прочим, это будет нашим следующим развлечением: у кого алиби есть, у кого нет. У вас троих оно вроде бы имеется, что, да будет мне позволено сказать, занудство и отсутствие изобретательности с вашей стороны!

– А как с алиби у вас самого? – улыбнулась Абби.

– Никакого! Вернее, я надеюсь, что не обзавелся алиби: если паршивец хозяин «Красного льва» скажет, что в ключевой момент я сидел в его гадюшнике, стану решительно это отрицать. Полагаю, полиция не закроет глаза на мою претензию на место главного подозреваемого? Я пишу детективные романы, хромаю, довел сводного брата до самоубийства. Что еще надо полиции?

– Знаете, – промолвил Чарлз, – о чем я подумал? Учитывая время, когда это произошло, у многих не окажется алиби. Все возвращались домой после нашего приема: сквайр, Линдейл, майор, старикан Драйбек!

– Не забудьте про меня и про жену викария! – напомнил Гэвин. – Я бы не прочь вписать в список вас самого, а вот жене викария в нем делать нечего. Она совершенно ни при чем и только все запутала бы.

– Как насчет самого викария? – спросила Абби. – Где он находился?

– По его словам, отправился навещать страждущего. Но он все равно тоже вне игры.

– Вместе с майором и с Драйбеком, – подсказала Абби. – Мы их подвозили.

– А вот и нет! Я оставил майора на перекрестке в ответ на его просьбу, – произнес Чарлз. – Откуда я знаю, куда он девался, когда я поехал дальше? Старого Драйбека я высадил около его дома. Он помахал нам рукой, но мы не видели, как он входил в дом. А вдруг он туда не входил?

– Верно! – поддержала Абби, расширив глаза. – Это при том, что он вероятный кандидат. Ну и ну!

– Хватит! – прикрикнула на них мисс Паттердейл. – Подобные разговоры могут довести до беды.

– Ничего страшного, тетя Мириам, – сказал Чарлз. – Сдается мне, Драйбек не единственный, кто бы мог совершить преступление.

– Не увлекайся! Тебе легко перемывать косточки таким, как старый Тэддиас Драйбек, но ты бы сразу посерьезнел, если бы кто-нибудь бросил тень, например, на твоего отца.

Чарлз вытаращил глаза:

– Отец? Но его там вообще не было!

– Конечно, не было. Но как бы ты отнесся к нашим гаданиям о том, где он мог бы находиться? Так что не распускай язык.

Но все трое были глухи к ее призывам. Молодой Хасуэлл, с непочтительным воодушевлением отнесшийся к включению в список подозреваемых собственного родителя, громко захохотал.

– Отец?! Любопытно! Непременно потребую от него отчета!

Глава 5

В полдень начальник полиции графства вызвал для отчета сержанта уголовного розыска Карсторна, проведшего утро в трудах, принесших мало результата. Через полчаса он высказал желание поразмыслить, а еще через десять минут пришел к ожидаемому, но не слишком приятному решению.

– Не скрою, Карсторн, – произнес он, дожидаясь соединения с неким лондонским номером, – что поступил бы так же, если бы инспектор Торптон не выбрал столь неудачный момент, чтобы слечь с краснухой.

– Конечно, сэр, – согласился сержант, разрываясь между естественным желанием повышения в звании в награду за блестящее раскрытие сложного дела и подозрением, что это дело оказалось бы ему не по зубам.

Он испытывал противоречивые чувства, когда в пятом часу был представлен веселому человеку с живыми глазами, вошедшему в комнату полицейского участка, где в тот момент восседал начальник полиции. Незнакомец был высок и суров.

– Старший инспектор Хемингуэй? – Полковник Скейлз поднялся из-за стола и протянул руку для пожатия. – Рад знакомству! Разумеется, я о вас слышал. Я предупредил начальство, что мне нужен не абы кто. Вижу, они поняли.

– Благодарю вас, сэр, – ответил старший инспектор, ничуть не покраснев от похвалы. Пожав полковнику руку, он указал на своего спутника: – Инспектор Харботтл, сэр.

– Добрый день, инспектор. Познакомьтесь, это детектив Карсторн, начавший расследование дела.

– Буду счастлив сотрудничеству, – кивнул старший инспектор, тряхнув сержанту руку. – О вас я пока знаю немного. Кстати сказать, на первый взгляд дело кажется мне симпатичным.

– Неужели? – удивился полковник, который, подобно мисс Паттердейл, боялся, что расследование принесет много неприятностей. – Вы сказали «симпатичным»?

– Да, сэр. Я имею в виду его необычность.

– Отчасти оно именно такое. Хотя вы, полагаю, согласитесь, что в самом убийстве необычного много.

– Выстрел на открытом месте? Никаких запертых комнат, таинственного оружия, прочих осложнений?

– Человека застрелили у него в саду, – произнес полковник. Ему показалось, что старший инспектор Хемингуэй относится к своей задаче с недопустимым легкомыслием. Он вспомнил предупреждение старого знакомого из Скотленд-Ярда об оригинальности старшего инспектора.

– Можно сказать, в широком поле! – обрадовался Хемингуэй.

– Нет, в саду.

– Это одно и то же, сэр.

– Я введу вас в курс событий. Предлагаю всем сесть. Я закурю трубку, вы тоже можете. Не трубку, так сигареты, вот коробка.

Он сел и стал набивать трубку табаком из старого резинового кисета. Старший инспектор потянулся за сигаретой, сержант Карсторн подал коробку его подчиненному, но тот ответил, что не курит. Израсходовав несколько спичек, полковник наконец закурил, после чего быстро ознакомил Хемингуэя с фактами по делу. На перечисление и описание людей, составлявших торнденское общество, ушло больше времени. Было видно, что теперь полковник тщательно подбирает слова. Инспектор Харботтл, надолго упершийся взглядом в противоположную стену и хранивший неподвижность, близкую к столбняку, внезапно мрачно уставился на рассказчика. Его начальник сохранил на лице выражение некритичного, по-птичьи легкомысленного интереса.

– Сегодня утром доктор Ротерхоуп произвел вскрытие, – сообщил полковник. – Полагаю, вы ознакомитесь с его отчетом. В нем, конечно, нет ничего нового: причина смерти не вызывала сомнения.

Хемингуэй взял отчет и просмотрел его.

– Действительно, ничего, – кивнул он. – Единственное, чего мы раньше не знали, – что пуля, вероятно, выпущена из винтовки калибра 0,22 – подробность, без которой я обошелся бы. Хотя калибр мог бы угадать сам. Вряд ли в округе найдется более четырех-пяти десятков таких стволов. Моим сотрудникам придется наведаться ко всем их владельцам. Стреляная гильза не найдена?

– Найдена, сэр, – с гордостью заявил Карсторн. – Вот она. Долго пришлось искать! Валялась вот в этих кустах утесника, помеченных на карте.

– Молодцы! – похвалил Хемингуэй, вставляя в глазницу маленькую лупу и начав внимательно разглядывать гильзу. – Здесь есть отчетливые следы, лишний раз доказывающие, что ничего нельзя загадывать заранее. Я думал, что ничего не увижу: в девяти случаях из десяти винтовки калибра 0,22 настолько изношены, что ничем не могут нам помочь. А здесь, как я погляжу, мы сможем идентифицировать оружие, из которого застрелили этого человека. Что ж, предположим, мы его найдем – хотя смею утверждать, что этого не произойдет. Если бы я не знал, что чем проще кажется дело на первый взгляд, тем сложнее оно будет уже в середине расследования, то заключил бы, что решение будет найдено в два счета.

– Надеюсь, – веско произнес полковник.

– Да, сэр. Вот только за милю видно, что так не случится. Из ваших слов я понял, что у дела весьма изысканный антураж. Опыт подсказывает, что это все усложняет.

– Неужели? – удивился полковник.

– Сами посудите, сэр. – Хемингуэй перевернул страницу отчета судмедэксперта. – Перечисленные вами люди – сквайр, семейный поверенный, отставной майор – будут друг друга выгораживать. Я далек от того, чтобы их за это осуждать, – добавил он беспечно, не обращая внимания на то, что полковник начал понемногу свирепеть. – Зачем им любопытные полицейские, сующие нос в их проблемы? Им это непривычно, не то что обыкновенным преступникам. Они, конечно, благоразумнее традиционных представителей преступного класса. Можно только радоваться, что они нечасто встают на преступный путь. Как я погляжу, здесь нас не ждет дорожка, устланная розами, нет, сэр! – Он отложил отчет. – Ваш доктор Ротерторп немного слукавил со временем смерти, правда?

– К сожалению, Ротерторп увидел труп только через несколько часов. Хасуэлл-младший вызвал доктора Уоркопа, лечившего потерпевшего. Время определено не слишком точно, однако Уоркоп – опытный специалист, к тому же мы располагаем показаниями о времени мисс Уорренби.

– Как вы думаете, сэр, что, помимо профессиональной ревности, побудило доктора Ротерторпа не подтверждать это заключение?

Начальник полиции графства рассмеялся:

– Как вы наблюдательны! Только это, других причин нет. Доктор Уоркоп давно практикует в Беллингэме, и коллеги, наверное, считают, что он несколько… устарел. Однако ему не откажешь в здравомыслии!

– Да, сэр. Известно, кому может быть выгодна эта смерть?

– Его племяннице – главной наследнице. Мелких наследователей можно не считать. Завещание хранилось в сейфе у него в кабинете. Если пожелаете вникнуть в его дела, рекомендую обратиться к его главному клерку по фамилии Каупланд: достойнейший человек, проживший в Беллингэме почти всю жизнь.

– Они ладили, сэр?

– Вполне. Он прекрасно отзывается о погибшем. Ему тоже кое-что отписано – немного, порядка двухсот фунтов. Каупланд потрясен убийством, верно, сержант?

– Да, сэр. Мистер Каупланд – в высшей степени достойный человек, естественно, что он потрясен. Не говоря о том, что для него это серьезная встряска и в ином смысле. Позиции старшего клерка не растут на деревьях. Не знаю, где он найдет другое такое место. Во всяком случае, не в Беллингэме: хотя в «Трокингтон энд Флимби» требовался новый главный клерк, это не та работа, которая его привлекла бы, а главный клерк мистера Драйбека занимает свое место уже тридцать лет.

– Драйбек… – повторил Хемингуэй. – Тот, кого отвезли после тенниса домой? Где он живет?

Сержант ткнул пальцем в карту.

– Здесь, сэр, почти напротив начала Фокс-лейн. Насколько мы смогли установить, его высадили там в семь часов, ну, может, чуть позднее. В половине восьмого он сел ужинать. Это подтвердила его экономка. Чем Драйбек занимался перед этим, она не знает.

– А что говорит об этом он сам?

Сержант сверился со своими записями:

– Утверждает, что, войдя в дом, сразу поднялся наверх, где принял душ. Вероятно, так оно и было, у него старомодная ванна, на конце которой стоит душ. После этого он вышел в сад и полил цветы. Драйбек говорит, что за этим занятием услышал гонг: экономка звала его ужинать. Она показала, что ей пришлось дважды ударить в гонг, потому что первого удара хозяин не расслышал.

– Где находилась все это время экономка?

– Переходила из кухни в столовую и обратно: готовила ужин, накрывала на стол. Столовая расположена в передней части дома, кухня – за ней, в задней части. Между ними коридорчик с дверями. Она заявила, что всегда ходит из одного помещения в другое по нему, потому и не видела Драйбека. То есть за эти полчаса экономка ни разу не была в холле. Неудивительно, что она хозяина не видела.

– Кухонные окна не выходят в сад?

– Нет, сэр. За окном кухни гравийный дворик, дальше лавровая изгородь, она загораживает сад.

– Удачная планировка, – похвалил Хемингуэй карту, пристально ее изучая. – Значит, с семи до семи тридцати Драйбек мог находиться где угодно. Если верить вашей карте, то от его дома до Фокс-Хауса менее полумили.

– Именно так, сэр. Но по пути туда ему пришлось бы пройти мимо коттеджа мисс Паттердейл.

– Почему бы ему не пройти через выгон?

– Можно и так.

– Из этого вовсе не следует, что он так и поступил. По-моему, Драйбек не пользуется популярностью как кандидат на главную роль в нашей занятной драме. В каких отношениях он был с Сэмпсоном Уорренби?

Прежде чем ответить, сержант вопросительно взглянул на полковника, но тот рассматривал свою трубку, которая погасла и требовала внимания. Немного запинаясь, сержант ответил:

– Я бы не назвал их отношения добрыми, сэр. Не хочется преувеличивать, но факт есть факт: Уорренби причинял Драйбеку много вреда в профессиональном смысле. Он был очень предприимчивым, а Драйбек работает по старинке. Уорренби был более успешен.

– Хорошо, – сказал Хемингуэй, которому Драйбек уже надоел. – Перейдем к остальным действующим лицам. Вашу мисс Паттердейл, молодого Хасуэлла и племянницу – забыл ее имя, но у нее алиби, как и у двух первых, – можете пропустить.

Полковник вскинул голову:

– У вас хорошая память, старший инспектор!

Инспектор Харботтл, бросив на своего начальника немного грустный, но полный гордости взгляд, не смог смолчать:

– Этого у него не отнять, сэр.

– Вас не спрашивают, Хорас! – произнес старший инспектор. – Начните с поляка, сержант. Если бы меня предупредили, что в деле замешан поляк, я бы сказался больным. У него какое-то необычное имя…

Сержант опять заглянул в записи.

– Замагориски, – прочитал он по слогам с виноватым видом. – Обычно его называют мистером Ладисласом.

– Тогда и мы станем так его называть, хотя я никогда не слыхивал такого христианского имени! – проговорил Хемингуэй. – Чем скорее мы от него избавимся, тем лучше. Было у меня дельце с участием грузина и еще два с поляками, так я чуть не стал от них нервнобольным! Значит, этого Ладисласа видели на Фокс-лейн на мотоцикле в половине шестого? Какое он имеет ко всему этому отношение?

– В деревне болтают, сэр, будто он ухаживает за мисс Уорренби, и ее дядя знать его не хотел. Он инженер, работает у Бебсайда. Снимает комнату у миссис Докри, это один из коттеджей за домом Драйбека. Вот тот, – уточнил сержант, показывая на план. – Приятный молодой человек, но уж больно вспыльчивый. По его словам – признаться, я слушал не очень внимательно, – до войны он был состоятельным человеком: земли и дома в Польше имел. Кое-кто из местных жителей привечает поляка, но большинство с ним не знаются. С мисс Уорренби он познакомился в доме викария. Ей он как будто приглянулся. У нее доброе сердце! Она рассказала мне, что сначала жалела его, потом он ей понравился, завязалась дружба. Дядя действительно запретил ей встречаться с поляком, но она такой снобизм отмела. Похоже, они вместе прогуливались, пару раз, в отсутствие Уорренби, ходили в кино. Как я уже говорил, сэр, мисс Кингстон видела, как в половине шестого поляк повернул на своем мотоцикле на Фокс-лейн. У нее в деревне лавка сладостей, а в тот момент она, заперев ее, направлялась на общинный выгон, подышать свежим воздухом. Мисс Кингстон уверена, что это был он. Его ни с кем не спутаешь: смуглый брюнет, красавчик, вылитый иностранец.

– Она не видела, как он снова выехал с Фокс-лейн?

– Нет, сэр. Она никак не могла увидеть его во второй раз, потому что возвращалась обратно в деревню.

– Что говорит он сам?

– Сначала клялся, что его и близко от Фокс-лейн не было, но я не поверил, поскольку к моменту разговора по деревне уже разнеслась весть об убийстве мистера Уорренби, и он, несомненно, тоже об этом слышал. Пока мы с этим разобрались, поляк разошелся и стал кричать, что все против него, потому что он иностранец, хотя сознался, что побывал рядом с Фокс-Хаус с целью увидеться с мисс Уорренби. Он не знал, что она ушла играть в теннис. Дело было в субботу, когда Уорренби полагалось находиться дома, поэтому поляк оставил мотоцикл недалеко от дома и вошел в калитку, ведущую в кухню, с намерением спросить служанку, нельзя ли ему сказать словечко мисс Уорренби. Вот только по субботам служанка работает полдня и к тому времени уже ушла. Поляк якобы постучался в кухонную дверь, никто не ответил, и он ушел восвояси. Утверждает, что вернулся в дом миссис Докри около шести часов и больше носа наружу не высовывал. Только вот беда, она ушла в местный кинотеатр, оставив ему холодный ужин, поэтому его слов подтвердить не может.

– У него есть ружье?

– Утверждает, что нет, сэр. Доказать иное пока не удалось. По словам миссис Докри, однажды она видела у поляка ружье, но с тех пор прошло две недели, и это была винтовка калибра 0,22, одолженная ему Линдейлом и позднее возвращенная владельцу. Мистер Линдейл это подтверждает. Он – владелец фермы Рашифорд. Это вот здесь, на хоуксхэдской дороге.

– Что ж, перейдем к нему, – предложил Хемингуэй. – Как я погляжу, его ферма расположена очень удобно: тропа доходит до приступки в начале Фокс-лейн. У него были причины убить Сэмпсона Уорренби?

На вопрос ответил сам полковник:

– Вроде бы нет. Он здесь новенький. Приобрел ферму около двух лет назад. Бывший биржевой брокер. Женат на миловидной женщине, у них ребенок. Насколько я понимаю, они почти молодожены: их девочка еще совсем малышка.

– Действительно, сэр, – подтвердил сержант. – Нет оснований думать об участии Линдейла в преступлении, за исключением его нескрываемой нелюбви к покойному и приставания последнего, добивавшегося назначения адвокатом в Речной комитет. Это было у Уорренби навязчивой идеей, но его кандидатура никого из них не устраивала.

– Кто эти «они»? – спросил Хемингуэй. – Неужели это лакомая работенка? Впрочем, я ничего не смыслю в Речных комитетах.

– Никакая не лакомая! – махнул рукой полковник. – Из нее мало что выжмешь, просто она стала бы приятным дополнением к его делам. На мой взгляд, Уорренби жаждал ее ради общественного статуса. Она позволила бы ему завести престижные знакомства. Ну, и приобрести вес в графстве. Энергичный был человек! Его назначение зависело как раз от этих людей: сквайра, Гэвина Пленмеллера, Генри Хасуэлла, Линдейла. Все они – собственники речных берегов, решают вопросы рыбных ресурсов и ловли. Речка Раши протекает по землям сквайра и Линдейла. На ней также расположены земли Хасуэлла и Пленмеллера. Не пойму, как подобные обстоятельства могут довести до убийства? Если бы Линдейл не оказался на том приеме, то, по-моему, вообще не привлек бы внимания следствия.

– Дело в том, сэр, что не существует свидетелей его занятий между шестью пятьюдесятью, когда он покинул «Кедры», и половиной восьмого.

– Да-да, Карсторн, вы были совершенно правы, решив его допросить!

– Чем он в это время занимался, по его собственным словам? – спросил Хемингуэй.

– Примерно в 6.50, – стал докладывать сержант, не отрывая взгляда от блокнота, – они с мистером Эйнстейблом покинули «Кедры» через ворота и двинулись по тропинке. Миссис Линдейл ушла домой этим же путем на четверть часа раньше. Ее приходящая домработница не готова показать под присягой, когда именно хозяйка вернулась на ферму, но утверждает, что это было гораздо раньше семи, когда домработница уходит. Конечно, миссис Линдейл могла бы снова уйти позднее, но это вряд ли, она же молодая мать. Не оставила бы малышку одну. Линдейл немного проводил Эйнстейбла. Потом сквайр свернул, чтобы осмотреть свои новые посадки, а Линдейл продолжил путь на свою ферму. По его словам, он не сразу вошел в дом, а сначала проверил, выполнили ли работники поручение – починку ограды заливного луга в стороне от дома. Работники к тому времени уже разошлись, он никого не застал. Линдейл говорит, что вернулся домой к семи тридцати через свое пшеничное поле. Его жена это подтверждает.

– Пока ничего особенного в глаза не бросается, – заметил Хемингуэй. – А что там с вашим сквайром?

– Сквайр Эйнстейбл осмотрел посадки и вернулся домой только без четверти восемь. Кстати, миссис Эйнстейбл покинула компанию раньше, в шесть тридцать, уехав на машине. Это подтверждает мистер Пленмеллер. Он встретил ее, когда возвращался с бумагами для сквайра, она остановилась перекинуться с ним словечком. Она неважно себя чувствовала: по его словам, плохо выглядела и сильно нервничала. Болезненная особа. Рано, сразу после чая, ушел викарий Клиберн: ему понадобилось навестить захворавшего прихожанина. В этом я не склонен сомневаться, сэр: пока не проверял его, но…

– И не надо, – посоветовал Хемингуэй. – У вас найдутся другие дела. – Конечно, в случае чего мы им займемся, но это меня сильно удивило бы. Жена викария – еще куда ни шло, хотя и это маловероятно.

– Миссис Клиберн и мисс Уорренби ушли последними, сэр, – доложил сержант. – На часах было семь десять. Мисс Уорренби вышла в садовую калитку, а миссис Клиберн двинулась в сторону Вуд-лейн. Я проверил. Пожилой житель одного из коттеджей на Хай-стрит, напротив Вуд-лейн, сидевший на своем крыльце, видел, как миссис Клиберн шла по этому проулку. Он не заметил, в котором часу это было, но она остановилась с ним поздороваться, прежде чем отправиться к себе домой. По его словам, он видел также мистера Пленмеллера, шагавшего не в Торнден-Хаус, а по улице, в направлении «Красного льва». Ружья у него не было, старый Рагби непременно заметил бы его.

– Миссис Клиберн тоже вычеркиваем, – решил Хемингуэй. – Что это за субъект с заковыристой фамилией? Ее я раньше слышал, но его самого не представляю.

– Слышали, а как же! – проворчал полковник. – Он сочиняет детективы. Сам я такого не читаю, но, говорят, у него получается довольно лихо.

– То-то я подумал, что дело выглядит слишком гладко, чтобы все так и было на самом деле, – усмехнулся Хемингуэй. – Принимаемся за очередного любителя преступлений! Как у него насчет алиби, сэр?

– Оно вызывает сомнения, – сухо ответил полковник. – Воспроизведите ему слова Пленмеллера, сержант. Пусть знает, с кем имеет дело.

– Беда в том, сэр, что я не знаю, как с ним быть, – пожаловался сержант. – Создается впечатление, будто он прямо спал и видел, чтобы влипнуть в дело об убийстве! Сегодня в полдень я отыскал Пленмеллера в пабе «Красный лев», где он пил пиво в обществе майора Миджхолма. Он изображал завсегдатая, охотно болтал об убийстве и доказывал, что преступление совершила жена майора в отместку за жестокое обращение Уорренби с одной из ее собачонок. Все это, конечно, в шутку, но было видно, что майор недоволен. Ну, а потом Пленмеллер стал доказывать, что вполне мог сделать это сам. Большой шутник! Я, правда, не мог тратить зря весь день, поэтому подошел к стойке, представился и предложил ему поговорить. Вот что я вам скажу, сэр: ничто иное его так не обрадовало бы! Можно было подумать, что все это – театральная постановка, а мы выпиваем в антракте и обсуждаем ее. Какая-то непристойность! Но Пленмеллеру не откажешь в хладнокровии. Я, конечно, не стал задавать ему вопросы в пабе, предполагая, что мы пойдем к нему, но у него было другое на уме. «Кстати, – говорит, – хотите знать, где я находился, когда было совершено преступление? Точно знаю, что алиби у меня нет». Тут майор на него напустился: мол, он знает, что Пленмеллер спокойно шел домой, когда остальные – сам майор, мистер Драйбек и мисс Дирхэм – ехали в машине младшего Хасуэлла. «Откуда вам знать, что я направился домой? – возразил Пленмеллер. – Мало ли куда я забрел! Крейлинг – хозяин паба – присягнет, что вчера вечером я не показывался здесь до восьми часов!» Крейлинг, конечно, и не подумал утверждать что-либо подобное: наоборот, выразил уверенность, что Пленмеллер пришел в паб гораздо раньше, хоть и не вспомнил, когда именно. Держу пари, Пленмеллер подговаривал владельца паба не обеспечивать ему нежеланное алиби. Я не успел и рта раскрыть, как с ним резко, по-военному заговорил майор: потребовал перестать дурачиться и превращать трагедию в фарс. Пленмеллер засмеялся и ответил, что собирает ценный материал для новой книги и ему полезно побывать в шкуре главного подозреваемого. Правда, потом посерьезнел и сознался, что сначала пошел домой, а затем отправился в «Красного льва», вот только это вряд ли доказуемо, поскольку мисс Блайндберн, экономка, его не видела. Она находилась в кухне и не могла слышать, как он приходил, потому что глуха как пень. Глухота экономки подтвердилась.

– Ясно! – мрачно бросил Хемингуэй. – Знавал я таких! Что ж, при определенном везении мы сможем навесить убийство на него!

Полковник улыбнулся, а сержант Карсторн смутился.

– Вообще-то он мог бы это сделать, – неуверенно проговорил он. – Но вот зачем это ему понадобилось?

– Старший инспектор пошутил, сержант.

– Понятно, сэр. Но, как мы успели узнать, причин для убийства не было ни у кого из них.

– Даже у папаши молодого Хасуэлла? – осведомился Хемингуэй. – Или он вне игры?

– Его там не было, сэр. Уехал днем в Вудхолл и вернулся только в половине девятого. Вудхолл в пятнадцати милях от Торндена, это большое поместье, владелец которого нанял его управляющим. Он – агент по торговле недвижимостью и часто подрабатывает таким способом.

– Он ладил с Уорренби?

Сержант помялся:

– По-моему, да. Хотя оба заседали в совете, и у них порой возникали разногласия.

– Господи! – воскликнул Хемингуэй. – А кто-нибудь поддерживал с этим субъектом добрые отношения?

Сержант молча усмехнулся.

– Вы попали в точку, старший инспектор, – заметил полковник Скейлз. – Мерзкий был тип, все его не выносили. Признаться, даже я. Уорренби был из тех, кому не только надо во все вмешиваться: не успокаивался, пока не добивался своего. Прямо Гитлер в миниатюре! Наглый выскочка! Ничем не брезговал, лишь бы встрять в дела, не имевшие к нему касательства. Казалось бы, где он, а где тот или иной вопрос? Нет, он тут как тут! Проник даже в комитет по организации благотворительного бала, устроенного год назад леди Бинчестер. Наверное, решил, что это пойдет ему на пользу. Как же он ошибся!

– Получается, это не единственное место, где Уорренби нажил себе врагов. Торндонское общество мы уже разобрали. Как насчет остальных, тех, с кем он сталкивался?

– Естественно, мы и этого не упустили. Даже если не принимать во внимание, что Карсторн не знал, чтобы в Торнден в интересующее нас время наведался кто-либо из Беллингэма – к Фокс-Хаусу можно подойти по общественному выгону, – я не слышал, чтобы кто-нибудь всерьез с ним повздорил. Зависть – пожалуй, ревность – сколько угодно, многие Уорренби недолюбливали, и большинство из нас вздохнули бы с облегчением, если бы он убрался из Беллингэма. В округе он был самой ненавистной фигурой, однако из неприязни не убивают: требуется мотив! Вот почему, старший инспектор, я не стал медлить с обращением в Скотленд-Ярд: нет никого хотя бы с подобием мотива!

– А как насчет поляка, который заглядывался на его племянницу? – поинтересовался Хемингуэй. – Не говоря о самой этой юной леди… Если она получает по наследству деньги, я назвал бы это неплохим мотивом.

– Сначала познакомьтесь с мисс Уорренби, а потом говорите! – И полковник громко захохотал.

– Я так и сделаю, сэр, – сказал старший инспектор.

Глава 6

– Беда с вами, Хорас! Вам не угодишь, – произнес Хемингуэй позднее. – Я везу вас в разгар лета в прекраснейший уголок, о каком можно только мечтать, привожу в паб, где, вижу, не читали указов о нормировании, а у вас такой вид, словно вас притащили в зону бедствия. Я вас побеспокою: передайте-ка мне масло!

Инспектор подал ему зеленую чашку, отдаленно напоминавшую формой салатный лист.

– Масло! – провозгласил он. – Недельная норма!

Хемингуэй не стал себя ограничивать. Они сидели в пустом кафе и наслаждались поздним ужином, навевавшим воспоминания о почти забытых изобильных временах. Гостиница «Сан» была старейшей, но далеко не лучшей в Беллингэме. Сюда приходили ночевать после дневных трудов заезжие коммивояжеры. Неудобства кроватей в номерах смягчались перьевыми матрасами. В единственной ванной комнате стояла старинная крашеная ванна в деревянном коробе, со старомодным краном. Зарешеченные окошки можно было, приложив силу, попробовать открыть. Постояльцы были людьми неприхотливыми, поэтому к их услугам здесь была всего одна гостиная, а в кафе стоял длинный стол, сидеть за которым приходилось на стульях, набитых конским волосом. Еще здесь громоздился массивный буфет из красного дерева, пожелтевшего от времени, служивший подставкой для фикуса, были сложены коробки от печенья с картинкой на сюжет коронации Эдуарда VII и расставлено множество банок с соусами и маринадами. На стенах висели гравюры из стали в кленовых рамах, в углу высилась ваза с пампасной травой. Еду здесь подавали небрежно, меню отсутствовало, зато сама еда была отменной. Хемингуэй заказал чай, и вскоре на столе появилась тарелка с беконом, яйцами, колбасой, помидорами и жареным картофелем, а также три-четыре вида джема, булочки, фруктовый пирог, буханка хлеба, компот и редиска. Эту гостиницу ему порекомендовал сержант Карсторн, в связи с чем старший инспектор проникся уважением к его профессиональным способностям – по мнению помощника Хемингуэя, безосновательно.

– Хотелось бы узнать, откуда у них столько бекона, – зловеще произнес Харботтл.

Старший инспектор налил себе вторую чашку чая и щедро добавил сахару.

– Не пойму, зачем вы занялись расследованием убийств? – усмехнулся он. – Ищейка на службе у министерства продовольствия – вот ваша стезя! Какое вам дело, откуда у них бекон? Когда вы его ели, у вас за ушами трещало! Еще чаю?

Харботтл не возражал. Несколько минут он звенел в чашке ложечкой.

– В деревне хорошо! – внезапно заявил он. – Но это расследование мне не нравится, шеф.

– Проблема в вашем комплексе неполноценности, – невозмутимо заметил Хемингуэй. – Когда вы заговорили о сквайре, я понял: быть беде. Вы же стали вспоминать былые деньки, когда были деревенским пареньком, возили навоз и ломали шапку перед сквайром.

– Вот еще! – возмутился хмурый подчиненный. – В жизни не возил навоз и ни перед кем не ломал шапку. Что мне было ломать, когда я ходил с непокрытой головой?

– Так вы из красных? Здесь лучше забыть о равенстве, это тупиковый путь. – Увидев, что инспектор тяжело дышит, он примирительно добавил: – Остыньте, Иов, поберегите свои сосуды!

– Почему Иов? – подозрительно спросил инспектор.

– Если бы вы читали Библию, то знали бы, что этот бедняга страдал ужасной болезнью. И много чем еще.

– Хочется узнать, от чего я страдаю!

– Главным образом, от меня.

Инспектор неуверенно улыбнулся:

– Вы начальник, сэр, мне не следует вам противоречить. Но я никак не пойму, что вам нравится в данном деле. По мне, либо оно окажется таким простым, что его вполне раскроет местный сержант, о ком вы высокого мнения, либо разверзнутся глубины, до которых нам ни за что не донырнуть.

– Я ценю качество. – Хемингуэй взял редиску. – Обстановка хороша, как и действующие лица, исключая поляка. Не каждый день происходит убийство в провинциальной среде приятных респектабельных людей. Снеттисхэм, конечно, и в Беллингэме раскопает кого-нибудь со списком судимостей длиной в вашу руку, он и окажется виновным, но пока что все выглядит заманчивее. Здесь есть возможности – назовем это так.

Инспектор нахмурился:

– Поляк – вам это не понравится! – и племянница, над которой потешается местный начальник полиции. От остальных я бы ничего не ждал. Только понять бы, почему начальник полиции проглотил язык, стоило Карсторну упомянуть Драйбека.

– Драйбек – его поверенный, играет с ним по выходным в гольф, – объяснил Хемингуэй.

– Вы знаете это от Карсторна, сэр?

– За милю видно, что начальник полиции водит дружбу с большинством замешанных в деле. Потому и поторопился вызвать нас. Я его за это не виню.

Харботтл сопроводил этот факт людского несовершенства удрученным покачиванием головы, однако спорить не стал, а снова погрузился в молчание. Складка между его бровями углубилась, потом он воскликнул:

– Есть в данном деле кое-что поразительное, шеф!

– Что именно? – осведомился Хемингуэй, не отрываясь от карты Торндена.

– Вроде бы установлено, что стреляли примерно от этого куста утесника. Откуда же убийца мог знать, что потерпевший любезно подставит ему свой профиль в саду именно в это время?

– Он этого не знал, – ответил Хемингуэй. – Вероятно, даже не предполагал, что ему повезет и Уорренби усядется в саду. Напрягите мозги, Хорас! Если преступник – кто-то из этих теннисистов, то он знал, что мисс Уорренби нет дома. Мы не ошибемся, если предположим, что он знал и о выходном служанки. Мог надеяться, что теплым июньским вечером Уорренби расположится в саду, но невелика важность, если бы он ошибся. Вы видели дом на фотографиях. Там высокие французские окна, которые в такой день наверняка были открыты. Время тоже не играло роли. Поляк здесь ни при чем: ему бы пришлось залечь часа на два, дожидаясь выхода Уорренби.

– Чем дольше я размышляю, тем больше прихожу к мысли, что преступление совершил человек, не присутствовавший на приеме, – сказал Харботтл. – Если это кто-то из них, то где лежала винтовка? Если бы играли в крикет, можно было бы заподозрить, что она ждала своего часа в крикетной сумке. Но что надо принести на теннис, чтобы спрятать там винтовку?

– Ничего! Вы на правильном пути, Хорас, но ответ прост. Если убийца был на приеме, то, хорошо зная местность, припрятал оружие где-то между участками Хасуэллов и Уорренби, чтобы в нужный момент забрать его из тайника. Вам, сельскому жителю, полагается знать, что это совсем нетрудно, когда вокруг заросли, живые изгороди и канавы. Лично я отдал бы предпочтение канаве: в это время года к вашим услугам высокая трава, шиповник – выбор велик!

– Верно, – согласился Харботтл. – Если все было так, как вы описываете…

– Скоро увидим. К шести часам Карсторн заедет за нами и отвезет в Торнден. Со вчерашнего дня его сотрудник сторожит Фокс-Хаус, но мисс Уорренби хочет, чтобы его поскорее убрали из-за служанки, отказывающейся находиться под одной крышей с полицейским. Хороша репутация у полиции в этих краях!

– Людям не нравится полиция у них дома, – серьезно объяснил инспектор. – Это нереспектабельно.

– Вот взгляну сам на место преступления, просмотрю бумаги в столе убитого – и он удалится. Не хочется лишать девушку служанки, даже если она убила своего дядюшку. У Уорренби был адвокат в Лондоне, ограничившийся одним составлением его завещания. Сейчас он удит рыбу в Шотландии. Начальник полиции графства говорил с его клерком и с мисс Уорренби, которая сообразила, что ее дядя не возражал бы, чтобы мы исполнили свой долг. Выманивать эту птичку из Шотландии нет необходимости, без нее обойдемся.

– А завещание?

– Оно лежало в сейфе Уорренби у него в конторе. Как сказал полковнику клерк, лондонский юрист – один из душеприказчиков покойного. Второй – мисс Уорренби. Все просто. Завещание вскрыли в ее присутствии. Так же, при ней, я смогу ознакомиться с бумагами. Закончим в Фокс-Хаусе – нанесем визит мистеру Драйбеку. Не хочу являться завтра к нему в контору для запроса, возникнет скандал.

Этот план был приведен в действие. В назначенный час прибыл в полицейской машине сержант Карсторн, и уже через двадцать минут старший инспектор любовался деревней Торнден. На общинном выгоне играли в крикет: поле для игры находилось на его ровном участке около триндейлской дороги. В самой деревне было по-воскресному тихо. Сержант подъехал к перекрестку, чтобы показать Хемингуэю место, где от Хай-стрит отходит Вуд-лейн, после чего развернулся и поехал обратно, на Фокс-лейн.

Прежде чем войти в сад Фокс-Хауса, троица, выйдя из машины, поднялась на бугор посреди выгона, к кустам утесника. Оттуда открывался вид далеко на восток, в направлении Беллингэма. Там тоже росли кусты утесника, было много ежевики, кое-где виднелись деревца – в основном березы. На севере, у хоуксхэдской дороги, тянулась ограда недавно устроенного сквайром, как узнал Хемингуэй от сержанта, гравийного карьера. Выгон оказался не коронной землей, а манориальной пустошью.

– Все здешние земли раньше принадлежали Эйнстейблам, кроме земель Пленмеллеров к западу от деревни, – объяснил сержант. – Но вы ведь знаете, как вели себя люди этого пошиба после Первой мировой войны. Говорят, молодому Пленмеллеру не до земли. Поглядел я на него и вижу, что ему вообще не до чего. Иное дело – сквайр. Таких называют «старая школа». Он не успокоится, пока жив, а вот после смерти перспективы выглядят неважно, потому что его наследник не станет стараться так, как он. На последней войне он потерял сына. Говорят, поместье отойдет то ли племяннику, то ли кузену, который сюда носа не кажет. А как иначе, раз живешь в Йоханнесбурге? Это будет непривычный для Торндена сквайр. Надо отдать должное мистеру Эйнстейблу: как ни подкосила его смерть сына, он не опустил руки. Он из тех, кто не гнется: делает все, что может. Карьер вырыл, чтобы были средства на поместье. Вон там новые посадки: ему пришлось вырубить и продать много леса.

Хемингуэй кивнул:

– Таких людей осталось немного. – Он отвернулся и стал рассматривать сад Фокс-Хауса. – Что ж, попасть отсюда в цель было нетрудно. – Он заметил кресло под деревом, потом дорожку и приступку, которой она заканчивалась.

– Если пригнуться, от приступки ничего не видать, – подсказал сержант.

– Действительно. Что там дальше, за лесом?

– Роща Хасуэлла. Тропинка вьется вокруг нее. Раньше от выгона до самого луга викария рос лес. Отсюда не разглядеть, это за участком Фокс-Хауса. Прошло уже, конечно, много лет, но, говорят, старые деревья остались с той поры. Поневоле задумаешься, верно?

Старший инспектор задумался, но не уточнил, о старом лесе или о чем-то другом. Несколько минут он молча смотрел по сторонам, а потом коротко бросил: «Идемте!» – и спустился на дорожку. Массивная сводчатая дверь Фокс-Хауса была по-деревенски распахнута, так что можно было разглядеть холл и резную лестницу за ним. Пол холла из черного дуба был устлан двумя персидскими коврами. Под окном напротив входной двери стоял старый сундук, посередине – перекошенный колченогий столик, вдоль стен – стулья эпохи короля Якова I с высокими спинками. Несколько охотничьих картинок завершали интерьер, больше свидетельствовавший о некоей отошедшей эпохе, чем о личности владельца.

– Уорренби пополнял интерьер небрежно, тем, что попадалось на глаза, – произнес сержант. – Правда, в Лондоне был человек, который ему подсказывал.

У двери висел железный колокольчик. Сержант не удержался и дернул его. Эффект был мгновенным и неожиданным. Раздался истошный лай, и из полуприкрытой двери слева выскочили две мелкие, зато решительные защитницы рыжевато-коричневой масти. Одна стала грозно наскакивать на пришельцев, другая, при более пристальном рассмотрении оказавшаяся кобелем преклонных лет, довольствовалась тем, что осталась стоять, хрипло погавкивая.

– Фу, ребятки! – послышался женский голос. – Как не стыдно? Назад, к мамочке!

– Миссис Миджхолм, – прошептал сержант.

Его взгляд, обращенный на Хемингуэя, был полон значимости, но объяснить охвативший его ужас он не успел: из гостиной выплыла миссис Миджхолм.

– О, полиция! – воскликнула она. – В воскресенье! Удивительно!

– Добрый день, мадам. Знакомьтесь: старший инспектор Скотленд-Ярда Хемингуэй, инспектор Харботтл. Они хотят увидеть мисс Уорренби.

– Скотленд-Ярд! – произнесла миссис Миджхолм, как выплюнула, явно не видя существенной разницы между этим учреждением и гестапо. – Бедное дитя!

– Совершенно верно, мадам, – примирительно промолвил Хемингуэй. – Собственно, мне нужно только заглянуть в бумаги и задать пару вопросов. Не беспокойтесь, я не стану ее огорчать!

– Что ж, – вздохнула миссис Миджхолм, – если без этого не обойтись, то я буду настаивать на своем присутствии. Она осталась одна в целом свете, перенеся страшное потрясение. Я отказываюсь ее бросать!

– Уверен, это делает вам честь. Не возражаю. – Хемингуэй нагнулся, чтобы погладить пожилого пекинеса, нюхавшего его ботинок. – Ты такой красавчик!

Пекинес сердито взглянул на него и зарычал. Однако Хемингуэй знал на собачьей спинке местечко, почесывание которого приносит наибольшее удовольствие, поэтому песик прекратил рычать и даже помахал распушенным хвостом. Это растопило суровое сердце миссис Миджхолм.

– Вы ему понравились! – вскричала она. – Улисс! Обычно он не терпит прикосновения чужих. Значит, такие полицейские тебе по сердцу, мой бесценный? Фу, Унтиди! Не позволяйте ей приставать!

Собачка более юных лет, вдохновленная дедушкиным примером, перешла от лая к восторженным приветствиям, обращенным к старшему инспектору. Сержант Карсторн возмущенно засопел, но поведение старшего инспектора не позволяло предположить, что он приехал в Торнден с какой-либо иной целью помимо восхищения пекинесами миссис Миджхолм. Не прошло и нескольких минут, как Хемингуэй и миссис Миджхолм подружились. Он уже сумел бы успешно сдать экзамен по предмету «достоинства Улисса, количество выигранных им призов и поголовье зачатых им призеров выставок». На волне благосклонности Хемингуэй был наконец допущен в гостиную. Там в кресле с подголовником сидела, сложив руки на коленях, Мэвис Уорренби. Не принадлежа к тем, кто считает свой гардероб неполным без как минимум одного черного платья, она не смогла одеться должным траурным образом. Компромисс представлял собой серое платье, которое совершенно ей не шло. При появлении полиции Мэвис встала и, бросив на миссис Миджхолм взгляд преданного спаниеля, выдавила:

– Что такое?

– Не надо волноваться, моя дорогая! – подбодрила миссис Миджхолм. – Два детектива из Скотленд-Ярда, только и всего. Очень обходительные. Но я побуду с тобой.

– Как я вам благодарна! Простите, я такая глупенькая! – заговорила Мэвис, покосившись на Хемингуэя. – Наверное, это потому, что на меня слишком много навалилось. Конечно, я знала, что без вопросов не обойдется, и сделаю все, чтобы вам помочь. Это мой долг.

И, обходясь почти без наводящих вопросов, Мэвис отчиталась обо всех своих действиях накануне, не забыв о том, как тревожно ей было оставлять ныне покойного мистера Уорренби одного, и о том, как она жаловалась миссис Хасуэлл на позднее время. Мисс Уорренби рассказывала все это не в первый раз, история обросла второстепенными подробностями, и она почти убедила себя, что уходила из дому с дурными предчувствиями. Впрочем, в двух важнейших пунктах история не отличалась от поведанной сержанту Карсторну: Мэвис не знает никого, у кого была бы причина убить ее дядю. Когда внезапно раздался выстрел, она никого не видела.

– Понимаете, – бесхитростно заявила Мэвис, – то, что я никого не видела, для меня облегчение. Дядю все равно не вернуть. Я предпочитаю не знать!

– Да, – кивнула миссис Миджхолм. – Но ты же не хотела бы, чтобы убийца твоего дяди остался безнаказанным? Да и мы не можем позволить, чтобы по нашей любимой деревне разгуливал душегуб! Никто глаз ночью не сомкнет. Я не верю, будто можно что-то утаить. Перед вашим приходом, инспектор, мы с мисс Уорренби как раз обсуждали, кто бы мог это сделать.

– Не думаю, что это подобающие разговоры, – возразила Мэвис.

– Прошу меня извинить, – произнес Хемингуэй, – но вы ошибаетесь! Если кого-то подозреваете, то ваша прямая обязанность сообщить мне об этом.

– Я никого не подозреваю. Даже не представляю, кто бы это мог быть!

– Не преувеличивай, Мэвис! – одернула ее миссис Миджхолм. – Одно дело хранить верность памяти дяди – хотя у тебя нет для этого причин, но, уверяя инспектора, что у твоего дяди не имелось врагов, ты грешишь против истины, зная, что враги были! Я не утверждаю, что он сам был в этом виноват – хотя кто же еще? – однако от фактов никуда не денешься. Видит бог, я не склонна сплетничать про соседей, но не возражала бы узнать, к примеру, куда отправился от Хасуэллов Кенелм Линдейл. Эти Линдейлы всегда были мне подозрительны. Они ведь как живут? Ни к кому ни ногой, в жизни торнденского общества не участвуют. Сколько миссис Линдейл ни твердит, что не может отойти от своей малышки, я уверена, что это высокомерие. Как только они поселились на ферме Рашифорд, я сразу же нанесла им визит и всячески выказывала дружелюбие, но миссис Линдейл намекнула, что без приглашения мне на ферме лучше не появляться.

– Со мной она всегда была очень приветлива, – промолвила Мэвис.

– Я не упрекаю ее в невежливости, но разве от нее чего-нибудь добьешься? – не унималась миссис Миджхолм. – Я спрашиваю ее о родителях, откуда она родом, давно ли замужем – все без толку. Уклончивость – вот как это называется. Я тогда еще заподозрила: ей есть что скрывать. Для девушки – а кто она еще по сравнению со мной? – неестественно избегать разговоров о родне. И вот что я вам скажу… – Она пристально посмотрела на Хемингуэя. – У них никто никогда не гостит. Ее или его родители, сестра… Но нет, никого! Ни разу!

– Может, они умерли? – предположил Хемингуэй.

– Все до единого? – возмутилась миссис Миджхолм. – Людей совсем без родни не бывает.

– Не надо так, миссис Миджхолм! – взмолилась Мэвис. – Теперь, когда не стало бедного дяди, у меня тоже не осталось родственников. Я не знаю ни одного!

– Ты не замужем, дорогая.

Старший инспектор изъявил желание просмотреть в присутствии мисс Уорренби бумаги покойного.

– Мне обязательно при этом находиться? – пискнула Мэвис, ежась. – Уверена, дядя не хотел бы, чтобы я рылась в его столе.

– Вряд ли при жизни он допустил бы до своего стола кого-нибудь из нас, – заметил Хемингуэй. – Насколько я понимаю, вы – его душеприказчица. Лучше вам за мной проследить.

Мэвис послушно встала.

– Когда полковник Скейлз сказал мне об этом, я ушам своим не поверила! Понятия не имела, что дядя собирался назначить меня. Боюсь, я не знаю своих обязанностей, но так тронута, что сейчас расплачусь…

И Мэвис побрела через холл в большую светлую комнату – кабинет Уорренби. На пороге она задержалась, слабо улыбаясь Хемингуэю.

– Вы сочтете меня дурочкой, но до чего же я не люблю заходить в эту комнату! Знаю-знаю, это произошло не здесь, но все равно… Тут я невольно начинаю искать его. Хочу побыстрее избавиться от того садового кресла. Полиция не возражает? Ведь без вашего разрешения нельзя трогать ничего.

– Я не возражаю. Ваше желание убрать кресло вполне естественно, – ответил Хемингуэй, входя в кабинет и озираясь.

– Кресло наводит меня на зловещие мысли, – объяснила Мэвис, вся дрожа. – Дядя редко сидел на открытом воздухе. На самом деле это было мое любимое место. Подумать только: если бы не жара, дядя вряд ли пошел бы работать в сад и ничего бы не случилось!

Старший инспектор, уставший от этих безобидных глупостей, издал звук, означавший согласие, и кивнул констеблю, читавшему газету.

– Я решил оставить дежурного до вашего прихода, сэр, – доложил сержант Карсторн. – Из-за телефона комнату нельзя было запечатать, он один на весь дом.

При виде телефонного аппарата на письменном столе Сэмпсона Уорренби старший инспектор прищурился. Он не сомневался, что мисс Уорренби неоднократно приходилось бывать в комнате после гибели дяди. Мэвис, словно читая его мысли, промолвила:

– Я успела возненавидеть звук телефонного звонка.

В комнате подмели и вытерли пыль. Она сияла чистотой, бумаги на столе Сэмпсона Уорренби были собраны в одну стопку и перевязаны красной ленточкой, все ящики стола опечатаны. Сержант объяснил, что раньше бумаги валялись на столе и не разлетелись разве что благодаря стоявшему на них лакированному подносу с несколькими карандашами и авторучкой со снятым колпачком.

Хемингуэй кивнул и опустился в кресло у стола. Мэвис при виде этого святотатства отвела взгляд.

– Ну, мисс Уорренби, можно мне попробовать выяснить, нет ли здесь чего-то, относящегося к делу? – спросил он, разрезая ленточку.

– Да! Хотя я уверена, что ничего такого нет. Мне бы очень хотелось, чтобы все это оказалось случайностью, и чем дольше я думаю, тем больше верю, что так оно и было. Тут постоянно палят по кроликам, дядя даже жаловался на это мистеру Эйнстейблу и предлагал запретить охоту на общинной земле. А браконьеры? Вы не считаете, что это мог быть несчастный случай?

Хемингуэй, не склонный вступать в спор, ответил, что пока не успел составить собственное мнение. Он быстро проглядел документы, касавшиеся многомесячных стараний некоего землевладельца прогнать арендатора. Письма, найденные у ног застреленного Сэмпсона Уорренби, были написаны тем же самым арендатором, видимо, еще до привлечения к тяжбе Уорренби: к ним были прикреплены копии язвительных писем самого землевладельца. Арендатор опирался на законы об ограничении арендной платы, и желчность его переписки с арендодателем с каждым разом усиливалась. При этом Сэмпсон Уорренби выступал всего лишь в роли юридического представителя землевладельца, и было трудно представить, что здесь могло послужить причиной для убийства.

Хемингуэй отложил бумаги и занялся содержимым ящиков стола. Один из них был полон россыпями зажимов, скрепок, кнопок и карандашей, два других содержали канцелярские принадлежности в нераспакованном, нетронутом виде. Еще один ящик отведен под коллекцию конвертов, два ящика отданы под счета и квитанции, под ними был ящик с бухгалтерскими книгами и использованными чеками. В четвертом, нижнем, лежали банковские выписки. Свою переписку Сэмпсон Уорренби доверил верхнему ящику. В отличие от других ящиков в нем царил беспорядок. Прежде чем приняться за его содержимое, Хемингуэй окинул ящик любопытным взглядом.

– Мисс Уорренби, дядя был аккуратным человеком?

– О, да! Терпеть не мог, когда что-то лежало не на месте.

– Понятно. Если не возражаете, я это заберу, чтобы покопаться. Тогда у вас в доме не будут толпиться полицейские. Вам все обязательно возвратят. – Он встал. – Займитесь этим, Харботтл. Какие еще бумаги есть в доме, мисс Уорренби? В доме имеется сейф?

– Нет. Дядя держал все свои важные бумаги на работе.

– В таком случае не буду больше вас отвлекать.

Мэвис проводила Хемингуэя обратно в холл, где к ним присоединились миссис Миджхолм вместе с собачками. Деликатность не позволила миссис Миджхолм находиться с ними в кабинете, но было видно, что ее пожирает любопытство. Она бы дорого заплатила, чтобы выпытать у старшего инспектора, нашел ли он отгадку, но ей помешала некстати появившаяся мисс Паттердейл. Ее сопровождал неуклюжий четвероногий друг, что вызвало шумную суматоху: миссис Миджхолм испуганно заверещала, а обе Ультимы набросились на лабрадора – Улисс самым беспардонным образом, Унтиди как бесстыдная кокетка. Рекс при всем своем добродушии не проявлял к Ультимам никакого интереса, но миссис Миджхолм не отпускал страх, что однажды ему надоест их назойливость и им не поздоровится. Когда ей удалось наконец отловить своих любимиц, Мэвис успела объяснить мисс Паттердейл, что незнакомец – детектив из Скотленд-Ярда. Мисс Паттердейл, самоотверженно стиснув глазницей стекло, оглядела его с ног до головы и заявила, что сожалеет об этом.

– Так и знала, что возникнут неприятности, – заявила она. – Конечно, я ни при чем, но надеюсь, что вы не устроите в Торндене скандал?

– Что вы, мисс Паттердейл! Уверена, причин для скандала нет, – заверила Мэвис.

– Вздор! В жизни любого человека найдется нечто такое, что он желал бы скрыть. Как вас зовут?

– Старший инспектор Хемингуэй, мадам. Согласен, в ваших словах немало правды. Тем не менее мы стараемся соблюдать сдержанность.

– Что до меня, – вмешалась миссис Миджхолм, – то я часто называю свою жизнь открытой книгой. Пусть любой ее читает, даже полицейские!

– Вряд ли у полиции есть даже крупица желания этим заниматься, – сказала мисс Паттердейл, верно истолковав чувства старшего инспектора. – Я заглянула узнать, как ты себя чувствуешь, Мэвис, и пригласить ко мне поужинать. Абби ушла к Хасуэллам.

– Я здесь с той же целью! – воскликнула миссис Миджхолм, удивленная совпадением. – Лайон с радостью проводил бы ее обратно, но разве она проявит благоразумие и согласится? Нет же!

– Вы обе чрезвычайно добры, – промолвила Мэвис, – однако сегодня я побыла бы одна дома.

– Оставляю тебя с мисс Паттердейл, – произнесла миссис Миджхолм, сообразив, что Хемингуэй собирается уйти, и решив увязаться за ним.

С Ультимами под мышками она вышла вместе с ним в сад, загадочно заявив, что у нее есть для него важное сообщение.

– Я не могла говорить об этом при мисс Уорренби и тянула время, пока не осталась с вами с глазу на глаз, – доверительно начала она.

Сержант переживал из-за того, что не успел предостеречь Хемингуэя о заведомом отсутствии у миссис Миджхолм сведений, представляющих хоть малейший интерес. Тот адресовал Хардботтлу выразительную гримасу, но угрюмый полицейский отделался ухмылкой и покачал головой.

Ободренная вопросительным взглядом Хемингуэя, миссис Миджхолм заговорила:

– Я нисколько не сомневаюсь, кто стрелял в Уорренби. Один из двоих – но хотя я всегда считала Делию Линдейл суровой особой, застрелить человека она вряд ли смогла бы. Не люблю я людей с бледно-голубыми глазами, но мне не хотелось бы, чтобы у вас возникла мысль, будто я подозреваю Делию! Нет, это ее муж! Более того, если это он, то, уверена, она знает. Сегодня утром я к ней заглянула, просто поболтать, но стоило мне открыть рот, как она постаралась поменять тему. Мне показалось, будто Делия сильно взволнована, даже напугана. Говорила как-то неестественно и не могла оставаться спокойной даже пять минут. То ей казалось, что плачет ее дочь, то возникала необходимость что-то сказать миссис Мертон, приходящей домработнице. Я сразу подумала: здесь что-то не так. – Она немного помолчала и неожиданно сказала: – Но я совсем о другом… Может, это и Кенелм Линдейл. А вдруг другой, Ладислас Зама-не-помню-как-там дальше?

– Я все ждал, когда всплывет его имя, – любезно отозвался Хемингуэй.

– Я не могла его упомянуть при мисс Уорренби, потому что бедняжке он очень нравится. Я всегда считала, что он ей не пара, а уж если это он убил мистера Уорренби, то и подавно.

– Если это его рук дело, мадам, то ему не удастся жениться на мисс Уорренби. Но почему вы подумали на него?

– Если бы вы знали, как он преследует Мэвис, то не спрашивали бы, – хмуро ответила миссис Миджхолм.

– Бесспорно, но я, видите ли, новичок в ваших краях.

– Именно поэтому я с вами совершенно откровенна. Мой муж говорит, что словами делу не поможешь, но я с ним не согласна. Наш долг рассказать полиции все. Я знаю, что Сэмпсон Уорренби никогда не одобрил бы этот брак. Он запретил племяннице встречаться с Ладисласом. Если бы Уорренби догадался, что она втайне от него продолжает с ним видеться, то с молодым человеком было бы покончено!

– Думаете, тот решил стрелять?

– Нет, так далеко я не захожу. Не сомневаюсь, что он на это способен, но слишком умен и хитер. Он лишился бы работы и был бы вынужден уехать отсюда. Не спрашивайте, как Уорренби это устроил бы! Ладислас не мог не догадываться, что дядя оставит свои деньги племяннице. Кстати, в тот день поляка видели в том проулке! Если он не знал, что мисс Уорренби ушла к Хасуэллам, то остается лишь развести руками. Получается, он там был и имел мотив. Вот я и спрашиваю: чего вам еще?

– Кое-чего все-таки недостает, – заметил Хемингуэй. – Я вам очень признателен и запомню все сказанное вами. В чем там извалялась Ультима Унтиди?

Хитрость сработала. Миссис Миджхолм, спустившая своих Ультим на землю за пределами сада, с криком устремилась к Унтиди. Старший инспектор поспешно прыгнул в машину к своим коллегам, и они уехали.

Глава 7

Сержант озабоченно проговорил:

– Простите за миссис Миджхолм, сэр, и за напрасную трату времени. Знал бы – предупредил бы вас заранее.

– Вот это и было бы напрасной тратой времени, – подал голос с переднего сиденья Харботтл. – Шеф любит болтунов.

Это было сказано безнадежным тоном человека, вынужденного терпеть слабость, которую не одобряет.

– Действительно, люблю, – радостно подтвердил Хемингуэй. – Никогда не знаешь, что они выболтают. От миссис Миджхолм я узнал много важного.

– Неужели, сэр? – недоверчиво спросил сержант.

– А как же! Например, приехав в Торнден, я не различал пекинесов, а теперь я специалист. На пенсии может пригодиться.

Сержант усмехнулся:

– Ее собачонки выигрывают много призов.

– У меня отличная память, и мне не нужно ни о чем напоминать. – Переведя дух, Хемингуэй продолжил: – Собственно, я имел в виду не пекинесов. И не поляка. Меня заинтересовал ее рассказ про Линдейлов.

– Разве все это сказано не со зла, сэр?

– Вы правы, она их не любит, но злобной я бы ее не назвал. Вряд ли в словах миссис Миджхолм о них была неправда. Вы считаете, что ее болтовня кого угодно выведет из себя. Сам я был готов повеситься, все это выслушивая. Хотя это так по-людски – от души поболтать на такую тему! Зная, конечно, что ты на стороне добра. Что известно про Линдейлов?

– Почти ничего, сэр. Вроде спокойные уважаемые люди, общаются с другими мало, но иного от них и не следует ждать. У мужа полно дел на ферме, у жены маленький ребенок и только одна приходящая домработница.

– Ясно, – кивнул Хемингуэй. – А как насчет того, что у них никто никогда не ночует?

– Не знаю… – протянул сержант. – Что об этом скажете вы, сэр?

– Я тоже не знаю. Но, думаю, к ним следует приглядеться. Возьмите это на себя, Хорас. Если Линдейл был членом Фондовой биржи, о нем будет нетрудно навести справки.

– Сэр, – сержант нахмурил брови, – Уорренби знал что-то компрометирующее Линдейла и шантажировал его?

– Судя по всему, это были бы проказы в его духе.

– Но зачем?

– Неизвестно. Может, он его не шантажировал. Вдруг он пронюхал про Линдейла какую-то гадость, и тот его застрелил, чтобы информация не просочилась? Зависит от того, какие это были сведения и что за человек Линдейл.

– Это не в его стиле, – заметил сержант.

– Возможно, вы правы, – сказал старший инспектор, когда машина остановилась перед домом Драйбека. – Но однажды я арестовал старого дедушку, милого и доброго. Казалось, он мухи не обидит. Не знаю, как он обходился с мухами, дело было в холодное время года. Арестовал я его за то, что он всадил кинжал в спину родному брату.

После этих воспоминаний он вылез из машины и зашагал по дорожке к двери Драйбека.

Был уже восьмой час, и Драйбек, чья экономка ввела категорический запрет на обильные поздние обеды, скучал над тоскливым воскресным ужином в виде ветчины, салата и заварного крема. Неудивительно, что он с облегчением оторвался от трапезы. Услышав, что к нему пожаловали двое из Скотленд-Ярда, Драйбек бросил салфетку и поспешил в холл, навстречу гостям.

– Я ожидал сотрудников уголовного розыска, – начал он. – Шокирующая история, старший инспектор! Могу утверждать, что в истории нашего прихода такого не было. С радостью окажу вам любое содействие. Вам нужно узнать о моих занятиях во время этого события? Это естественно. К счастью, я не жалуюсь на память, она у меня безупречная – спасибо юридической практике.

И он почти в тех же словах, что в первый раз, повторил рассказ, который слышал от него сержант Карсторн.

– Вы не слышали первого удара гонга, сэр? – спросил Хемингуэй.

– Нет, не слышал, но ничего удивительного в этом нет. С вашего разрешения мы проведем эксперимент с гонгом. Если сержант Карсторн останется здесь и вскоре ударит в него вполсилы – по словам Эммы, в первый раз она ударила именно так, считая, что я в доме, – а мы втроем будем находиться в той части сада, где я тогда поливал грядки, то старший инспектор сам убедится, слышно ли оттуда гонг.

– По-моему, это излишне, – заметил Хемингуэй.

– Простите, но я настаиваю, чтобы вы удостоверились в правдивости моих слов, – заявил Драйбек и повел полицейских в задний сад.

– Мои владения невелики, – рассказывал он по пути, – но обратите внимание на разделяющие их на сектора живые изгороди. Вот эта отделяет огород, а та, к которой мы подходим, обозначает мой маленький розариий. Вот тут, джентльмены, занимаясь поливом, я услышал гонг на ужин. Войдем!

Он посторонился и поманил их под арку в высокой тисовой изгороди, на чудесный квадрат земли, разделенный на клумбы с розами, между которыми пролегали узенькие травяные дорожки. Посередине розария располагался искусственный пруд. Окинув свои владения горделивым взглядом, Драйбек произнес:

– Вы оказались здесь в самое лучшее время. Замечательный год для роз! Вам нравятся красные, старший инспектор? Они – мои любимые, «Слава Голландии».

– Удивительно, сэр! – воскликнул Хемингуэй. – Редкая по красоте экспозиция! А вот и гонг!

– Я ничего не слышал! – удивился Драйбек.

– Я тоже, – признался Харботтл. – Никакого отчетливого звука.

– Вам почудилось! – возразил Драйбек, готовый к конфликту. – Я не считаю себя тугим на ухо, вовсе нет!

– У меня слух отменный, сэр. Более того, я ждал и прислушивался. Готов поверить, что вы были заняты с розами и не услышали гонга. Я думал так с самого начала, но рад, что побывал здесь. – Он шагнул к клумбе с розами сорта «Бетти Апричард». – Я видел неплохие розы в Фокс-Хаусе, но с вашими ничего не сравнится!

– Охотно верю, – кивнул Драйбек. – Боюсь, мой друг, Уорренби не обращал на такие вещи должного внимания.

– Вы хорошо его знали, сэр?

– Нет! Не претендую на большее, чем просто знакомство. Откровенно говоря, я не считал его приятным человеком, который мог бы тут прижиться.

– В общем, он не пользовался здесь популярностью, – заметил Хемингуэй.

– Да. Я бы удивился, узнав, что он нравился хотя бы кому-то во всем Торндене. Но вы должны правильно меня понять, старший инспектор! Я льщу себе, что неплохо знаю Торнден, так вот, в моем кругу нет никого, у кого была бы малейшая причина совершить ужасное преступление – убить его! Хорошо, что вы меня навестили! В деревне чешут языками, и я шокирован долетевшими до меня слухами. Их распускают безответственные люди. Кое у кого разыгралось воображение. Но вам, опытному человеку, скажу, что это дело не представляет особой сложности, фантастические предположения излишни.

– Рад этому, – произнес Хемингуэй. – Раз так, я, возможно, сумею раскрыть его.

– Боюсь, вы найдете его даже слишком простым. Я ломал над ним голову, подойдя к задаче как к шахматной. Моя версия – как же мне не хотелось к ней приходить! – заключается в том, что все указывает в одну-единственную сторону. Возможность и мотив были только у одного человека – племянницы убитого!

У инспектора Харботтла отвисла челюсть.

– Даже не учитывая того факта, что женщины редко прибегают к огнестрельному оружию…

– Это, – перебил его Драйбек, – говорят всякий раз, когда женщина использует огнестрельное оружие.

– Я в жизни не видел менее похожую на убийцу женщину!

– Разве ваш опыт, инспектор, свидетельствует, что преступники обоего пола всегда похожи на убийц? Уверен, мисс Уорренби чрезвычайно умна.

– А вот это уже представляет интерес! – оживился Хемингуэй. – Должен сознаться, что на меня она подобного впечатления не произвела.

Драйбек усмехнулся:

– Не сомневаюсь, она произвела на вас впечатление особы, придавленной гибелью любимого родственника. Чепуха, старший инспектор! Вздор и пустая болтовня! Мэвис утверждает, что Уорренби спас ее от нищеты, когда она была ребенком. Чтоб вы знали, она прожила с ним около трех лет. Он предложил ей кров после смерти ее матери, и она согласилась, хотя, насколько мне известно, располагает небольшим собственным доходом и уже достигла возраста, когда могла бы сама зарабатывать на жизнь. Несомненно, у нее имелись свои основания предпочесть место бесплатной экономки и прислуги в дядином доме. Разве теперь не очевидно, что подобные основания у нее действительно были? Если верить слухам, в последнее время Мэвис увлеклась молодым поляком, гоняющим на шумном мотоцикле. Излишне говорить, что в деревне популярна версия, что вина лежит на нем. Но я считаю данную версию несостоятельной. Если молодой человек и наведался в Фокс-Хаус в роковое время, я не могу поверить, что он ждал до семи тридцати, а потом выстрелил в Уорренби. Сами посудите! Уорренби находился в доме один. Не только входная дверь, но и окна на первом этаже были распахнуты. Зачем ему было ждать, пока Уорренби выйдет в сад?

– Действительно, зачем? – подхватил Хемингуэй.

– Тренированный ум отвергает эту версию, – продолжил Драйбек, махнув рукой. – Давайте размышлять дальше. Проанализируем историю, рассказанную мисс Уорренби, пункт за пунктом.

– Если вам все равно, сэр, то я, сделав это за сегодня уже дважды и считая ее крайне поучительной…

– Она покидает «Кедры» одна, через садовую калитку, – продолжил Драйбек, отметая все попытки остановить его и тыча пальцем в Хемингуэя. – С одной стороны, она неоднократно повторяет нам, что переживает, оставив дядю одного, а с другой – пересиживает в «Кедрах» остальных гостей, не считая миссис Клиберн. А потом еще делает так, чтобы по пути домой ни с кем не столкнуться. Говорит, мол, перелезла через приступку, миновала дорожку и вошла в Фокс-Хаус через переднюю калитку. Может, так и было, но лично я склоняюсь к мнению, что Мэвис приблизилась к дому сзади. Участок отделен от тропинки живой изгородью, тянущейся между ним и той рощицей, что примыкает к «Кедрам», – это препятствие вполне преодолимо. Мэвис могла вынести из дома дядину винтовку так, чтобы он не знал. Убедившись, что дядя расположился в саду, Мэвис тем же путем вернулась на тропинку. И только после этого перешагнула через приступку.

– При этом мы допускаем, что у ее дяди имелось ружье, – напомнил Хемингуэй. – Если ружья не было, то ваша версия несостоятельна. Было или нет?

– Я не знаю, имелась ли у него винтовка, – ядовито проговорил Драйбек. – Хотя оружие калибра 0,22 – обычная вещь в сельском доме.

Инспектор Харботтл мрачно взглянул на него и прищурился, а Хемингуэй продолжил:

– Допустим. Учтите, это еще не установлено, но впереди у нас много времени.

– Ага! – торжествующе воскликнул Драйбек. – Вы забываете одно важное обстоятельство, старший инспектор. Если мы соглашаемся, что Уорренби застрелили в семь двадцать – а я не вижу причин сомневаться, – то где находилась мисс Уорренби перед тем, как прибежала к мисс Паттердейл?

– Кстати, когда это произошло? – спросил Хемингуэй.

– К несчастью, точно определить невозможно, но мои поиски позволяют сказать, что прошло не менее четверти часа. Мисс Уорренби совершила непростительную ошибку, правильно назвав время, когда, по ее собственным словам, она «услышала выстрел». Прежде чем бежать к мисс Паттердейл, необходимо было избавиться от орудия преступления.

– Малышка лишилась чувств, что неудивительно! – вставил Харботтл.

– Ерунда, Хорас! Она закапывала винтовку в грядке со спаржей! Знаете, сэр, я очень вам признателен. Вы все объяснили! Теперь я знаю, куда поворачивать, если вдруг забреду в тупик. А пока не стану больше отрывать вас от ужина.

После этого Хемингуэй, вытолкав возмущенного Харботтла из розария и простившись с Драйбеком, сел в машину к сержанту Карсторну.

– Куда теперь, сэр? – спросил тот.

– Какое здесь наливают пиво? – поинтересовался Хемингуэй.

– Хорошее. Можно выбрать любую марку.

– Значит, едем туда. Инспектор немного удручен, надо привести его в чувство.

– А то вы не знаете, что я не беру в рот спиртного! – буркнул Харботтл, подсаживаясь к шефу.

– Кто говорит про спиртное? Детям – оранжад, скажите спасибо и за это.

– Перестаньте, сэр, прошу вас!

– Вам удалось выжать из Драйбека что-нибудь важное? – спросил сержант.

– Еще бы! Исчерпывающую историю преступления! – радостно сообщил Хемингуэй. – Ума не приложу, зачем вам понадобились мы с Харботтлом, когда у вас есть Драйбек? У него тренированный ум, и с его помощью он легко раскрыл преступление.

– Тренированный ум? Можно подумать, у вас не такой, шеф!

– В том-то и дело, что совершенно не такой! – жизнерадостно откликнулся Хемингуэй.

– Я чуть с ума от Драйбека не сошел! – пожаловался инспектор. – От него и от его тренированного ума. Больной у него ум, вот что! Это же надо: бросить тень подозрения на невиновную юную леди!

– Она вам приглянулась? – спросил Хемингуэй. – А мне, честно говоря, нет.

– Не станете же вы утверждать, что такая нежная малышка может иметь к преступлению какое-то отношение? – воскликнул инспектор.

– Нет. Я другое скажу – это вас не покоробит: нужно на все смотреть непредвзято! В речах Драйбека много смысла, если не учитывать, что он все это несет от испуга.

– Да уж, напуган он сильно!

– Естественно. Вы бы на его месте тоже боялись. Убил он Уорренби или нет, не знаю, но Драйбек доказал себе, что мог бы это сделать. Теперь мне необязательно доказывать это самому.

– Он допустил как минимум одну оплошность, – заметил инспектор. – Откуда ему известно, что Уорренби застрелили из винтовки калибра 0,22?

– А вы уже решили, что он знает это, поскольку сам стрелял? Может, и так, но я не удивлюсь, если тем же самым знанием владеет вся деревня.

– Если так, то виноват доктор Уоркоп, – сказал сержант, внимательно их слушавший. – Или дурень Хобкирк. Они так довольны своей осведомленностью и собой, что я не удивлюсь, если они не держат язык за зубами. Попробуй собрать все оружие этого типа теперь, когда многие предупреждены! Надо было заняться этим сразу, как только у нас появилась пуля.

– Не огорчайтесь! – посоветовал Хемингуэй. – Если птичка, которую мы ловим, не вылетела из окошка Бродмурской лечебницы для маньяков, то у вас был шанс собрать только самые невинные стволы. Лучшее, на что можно надеяться, – найти бывшего владельца такого ружья, который его куда-то задевал. Куда мы, собственно, приехали?

– В бар «Красный лев», сэр, – напомнил водитель.

– Идемте, Хорас! Послушаем, что говорят об этом ужасном преступлении местные жители. Вам, Карсторн, лучше бы туда не заходить, вы все мне испортите. Хотя они уже достаточно нагляделись на машину, так что идемте с нами!

– Пока нас видел только один человек, – уточнил сержант, глядя на «Красного льва». – Мистер Пленмеллер, он сидит у окна. Может, мне действительно остаться в салоне?

– Вам лучше покончить с предрассудками, – грозно произнес Хемингуэй. – Вы с вашей неприязнью к этому писателю и инспектор со своим зубом на бедного старика Драйбека – а он очень полезный свидетель, я даже не ожидал, – того и гляди, меня заразите. Ну-ка, представьте меня местному эксперту по преступлениям!

Это, впрочем, оказалось излишним. Стоило троим полицейским войти в бар, как Гэвин Пленмеллер, стоя выпивавший в обществе мисс Дирхэм, майора Миджхолма и младшего Хасуэлла, радостно окликнул их:

– Кого я вижу! Мой друг сержант Карсторн, а с ним начальство из Скотленд-Ярда! Сюда, сержант! Догадайтесь, о чем мы тут судачим? Джордж, обслужите джентльменов и запишите на мой счет! Это для того, – продолжил он, приглядевшись к Хемингуэю и обращаясь уже только к нему, – чтобы вы чувствовали себя обязанным мне, если вдруг вздумаете меня арестовать. Вы – старший инспектор Хемингуэй, вели дело Гизборо. Рано или поздно я вас разговорю: я много отдал бы за улики, которых следствие тогда не разгласило. Я не пропускал ни одного заседания суда. Кстати, познакомьтесь: мисс Дирхэм. Она, как и мистер Хасуэлл, не имеет отношения к делу, о чем сильно сожалеет, в отличие от майора Миджхолма, чьи причины покончить с Сэмпсоном Уорренби, при всей их смутности, вы непременно выявите.

– Ну и язык у вас, Пленмеллер! – вздохнул майор. – Добрый вечер, старший инспектор. Грустная история!

– Наглая ложь! – радостно сказал Гэвин. – На самом деле мы все в восторге! Или вы имели в виду, что она грустная для Уорренби?

– Как я погляжу, мистер Уорренби не пользовался здесь популярностью, – промолвил Хемингуэй. – Добрый вечер, майор! Я уже имел удовольствие познакомиться с миссис Миджхолм.

Майор вздрогнул:

– Вы побывали у моей жены?

– Не совсем так, сэр. Я встретил ее в Фокс-Хаусе. Ее, Улисса и Унтиди, – спокойно уточнил он. – Очаровательные собачки! Насколько я понимаю, они выигрывают все призы?

– Надо же, от полиции ничего не укроется! – пробормотал Гэвин, заставив майора слегка покраснеть. – По-моему, миссис Миджхолм не следовало приводить Улисса на место, где его постигло унижение. Это садизм, не находите?

– Нет, не нахожу! – отрезал майор.

Абби простодушно уставилась на Гэвина и заявила:

– Это не смешно! Почему бы вам не выяснить, кто на самом деле виноват, вместо того чтобы придумывать невесть что про людей, которые совершенно ни при чем? Вам и карты в руки: вы сочиняете умные остросюжетные романы! Сама я не читала ни одного, но все их хвалят.

– Молодчина! – восхищенно воскликнул Чарлз.

– Низкая попытка подкупа! – усмехнулся Гэвин. – Я к ней глух. Сочиняя свои умные романы, деточка, я нахожусь в лучшем положении: заранее знаю, кто убийца. То есть знаю, кто совершит злодеяние. Это огромная разница, демонстрирующая удручающее расхождение между жизнью и вымыслом. К тому же у всех моих подозреваемых есть убедительные мотивы. Вы никогда не встречали таких толп мошенников, каких я могу собрать на тесном пятачке. Например, однажды я написал историю про убийство кинжалом в деревне вроде этой, так там даже у церковного служки было мрачное прошлое. Но жители Торндена для меня слишком респектабельны. Не скажу «скучные», только намекну.

– Себя самого вы тоже назвали бы скучным, сэр? – спросил Хемингуэй.

– Ни скучным, ни респектабельным. Но при попытке примерить на себя роль главного подозреваемого я столкнулся со многими преградами. Сержант даже устроил мне нагоняй. Надеюсь, вы не подавитесь пивом, сержант.

– Ничего другого мне не оставалось, сэр. Простите, но вы попытались заморочить мне голову, – парировал тот.

– Вовсе нет. Я – сыщик-любитель, мне нужен опыт подсудимого. Только не рассказывайте мне про поляка, ухаживающего за пай-девочкой! Даже начинающий сыщик знает, что убийцей никогда не оказывается загадочный иностранец. И потом, это было бы слишком очевидно. Если не я и не миссис Миджхолм, то давайте подозревать сквайра.

– Вы преувеличиваете! – возмутился Чарлз.

– Какие глупости! – воскликнула Абби. – На него можно подумать в самую последнюю очередь.

– Действительно, как на такого подумаешь? – подхватил Гэвин. – В этом вся прелесть: очевидное мне ни к чему. Следующая пинта, старший инспектор?

– Лучше воздержусь, благодарю вас, сэр. Все, что вы говорите, мне чрезвычайно интересно с профессиональной точки зрения. Но если прикинуться любителем, то хочется спросить: зачем вам опыт подсудимого?

Гэвин с одобрением посмотрел на него:

– Восстанавливаете мое пошатнувшееся доверие к полиции, старший инспектор? Или это просто насмешка?

– Что вы, сэр! Не каждый день встретишь человека, пишущего о преступлениях. Мне важно понять, как на вас подействовало реальное преступление.

– Разочаровывающе. Что тут раскапывать, кроме того, кто именно убийца, что малоинтересно? Ни герметически запертых помещений, ни редкого орудия убийства, ни кажущихся несокрушимыми алиби!

– А по-моему, вычислить преступника гораздо интереснее всего остального, – возразила Абби. – Когда со всеми вокруг знако€м, это просто завораживает! – наивно добавила она.

– Да, моя милая, но вы – женщина. Вам интереснее люди, а не задачки. Сильно ли вы будете возражать, если убийцей окажется примитивный, незначительный персонаж, о котором вы никогда не слышали?

– И не подумаю! Я была бы только рада. Только, подозреваю, этого не произойдет.

– Я преклоняюсь перед женской интуицией. Сам ею тоже наделен. Разве ваша интуиция не подсказывает вам, что я – человек, способный на убийство?

– Ни в коей мере! – заверила Абби, покраснев.

– Значит, она у вас недоразвитая. Уверяю вас, я на это способен, и еще как!

– Вероятно, так оно и есть, – кивнул Чарлз. – Но не на это убийство. В вашем стиле было бы нечто более утонченное.

– Учтите, Чарлз, я не напрашивался на похвалу! – насмешливо заявил Гэвин.

– Я бы охотно счел вас звездой этой драмы, если бы сумел придумать внятную причину, по которой вам могла понадобиться смерть Сэмпсона Уорренби. Но никак не могу, а раз так, для меня вам придется остаться статистом.

– Неужели неприязнь ко мне не позволяет вам представить меня в звездной роли?

– Нет.

– Тогда вы ненавистник, Чарлз! Или это хитрая попытка заставить старшего инспектора утратить ко мне интерес? Придется уведомить его, что одно убийство у меня на счету уже было. Хотелось, чтобы он сам это раскопал.

– На бумаге. Это не считается.

– На бумаге – много, настоящее – всего одно.

– Послушайте, вы заходите слишком далеко! – воскликнул майор. – Это не тема для шуток!

– Какие шутки! Общеизвестно, что я убил своего сводного брата.

Майор замолчал.

– Вам обязательно представлять себя в драматическом свете? – тихо спросил Чарлз.

– Правда, сэр? – произнес Хемингуэй. – Как вы это сделали, если не секрет?

– Какая чепуха! – пробормотал сержант Карсторн, гневно глядя на Гэвина.

– Я довел брата до самоубийства, старший инспектор, и получил в наследство его собственность. Долги, доставшиеся мне, были совсем малы, чего не скажешь об обязательствах, без которых в наши чудесные времена не обходится никакая земельная собственность. Конечно, если бы я знал, что почти все деньги Уолтера привязаны к земле… Став наследником Уолтера, я превратился в верующего человека, но боюсь, все еще допускаю ошибки. Так вот, знай я это заранее, не стал бы доводить брата до самоубийства.

– Если вам не нравится жить в Торнден-Хаусе, то почему бы не съехать? – поинтересовался Чарлз.

– Найдите мне покупателя!

Майор встал:

– Я, пожалуй, пойду. Вы уж меня извините, Пленмеллер, вы несете чушь!

– Очаровательное словечко! Можно мне его использовать или у вас авторские права?

Майор, не обращая на него внимания, обратился к Хемингуэю:

– Покойный мистер Пленмеллер вернулся с войны инвалидом и, впав в невменяемое состояние, наложил на себя руки.

– Оставив письмо, в котором обвинил меня в том, что довел его до этого я. Или вы забыли?

– Жаль, что вы сами никак этого не забудете! – отрезал майор. – Жить прошлым – непростительная ошибка. Всего доброго, Абби! – Попрощавшись с остальной компанией, он удалился.

– Может, нам тоже пора, Чарлз? – спросила Абби. – Ваша матушка звала меня к восьми, не хочется заставлять ее ждать. – Как большинство девушек ее поколения, она обладала хорошими манерами.

Посмотрев на свои часы, Чарлз поднялся.

– Действительно, нам пора. Старший инспектор, а правда, что Уорренби застрелили из винтовки калибра 0,22? Или об этом следует молчать?

– Спрашивайте сколько вам угодно, сэр! Только не меня, а сержанта Нарсдейла, эксперта-баллистика.

– Я так и сделаю! – пообещал Чарлз. – Но если это правда, вам не позавидуешь. Таким оружием здесь владеет чуть ли не каждый, в том числе я сам. Это было первое ружье, подаренное мне отцом. Я стрелял из него по кроликам.

– Вы до сих пор им пользуетесь, сэр?

– В последнее время перестал: ложа коротковата. Когда я был мал, отец специально переделал его для меня. Теперь даже не знаю, где оно лежит.

– Не знаете, где лежит? – удивилась Абби.

– Вы меня осуждаете? – Он улыбнулся. – То ли в чулане, то ли в оружейной комнате. Если мать не отправила его на чердак вместе с игрушечными рельсами.

– Как вы не понимаете? – воскликнула Абби, сверкнув глазами. – Его могли украсть!

– Глупости! Это сколько нужно терпения, чтобы найти в доме ружье? Все, нам надо торопиться!

– А мне эта версия приглянулась, – заметил Гэвин. – Она возвращает нас к Мэвис Уорренби, которую я заподозрил первой. Сколько я ни старался, мне никак не удается поверить в столь вопиющую безгрешность… Видели бы вы ее сегодня утром на выходе из церкви! Храбрая малышка, не согнувшаяся под тяжестью страшного горя… Школьное ружьишко пришлось бы ей в самый раз. Поспешу-ка я домой, надо поработать над новой версией.

– Желаю удачи! – произнес Хемингуэй. – Только ответьте перед уходом: у вас, как и у мистера Хасуэлла, тоже есть винтовка калибра 0,22?

– Точно не знаю, но склоняюсь к утвердительному ответу. Сам я не стрелок, а вот у моего братца было спортивное огнестрельное оружие. Не желаете проверить?

– Благодарю вас, сэр, непременно проверю, – пообещал Хемингуэй, вставая. – Удостовериться нелишне, сейчас для этого самое время. Вы двое, – обратился он к своим подчиненным, – ждите здесь. Я мигом. Вы ведь живете где-то неподалеку, сэр?

– В сотне ярдов отсюда, – ответил Гэвин, неуклюже поднимаясь с кресла.

На улице, простившись с Чарлзом и Абби, старший инспектор избрал умеренный темп ходьбы, за что удостоился упрека.

– Учтите, при всей нелепости походки я все же не передвигаюсь со скоростью улитки! – обиженно заявил Гэвин.

– Тем лучше, сэр, – сказал Хемингуэй. – Память о войне?

– Я не воевал. Просто одна нога с рождения короче другой.

– Не повезло.

– Отчего же? Уверен, в армии я был бы чужаком. При этом в седле я сижу не хуже любого другого, а поскольку охота – единственный вид спорта, к которому у меня есть склонность, вам лучше приберечь ваше сочувствие, даже молчаливое.

– Вы – заядлый охотник, сэр?

– Нет, мне это не по карману. Охотник должен хорошо выглядеть, гарцевать на лошади, метко стрелять. Когда-то я был неплох, но те времена канули в прошлое.

– Ваш брат не охотился?

– Страшный был зануда! Гулял в лесу, наблюдал за привычками одних птах и палил по другим.

– Почему он покончил с собой?

– Я же говорил: из-за меня. Умирая, так мне и сказал, а словам умирающего положено верить.

– Лично я на них не полагался бы, не те обстоятельства. Мой опыт подсказывает, что предсмертные послания самоубийц лучше отправлять в огонь, потому что они делают несчастными людей, многие из которых этого не заслуживают.

– Неужели? Я тогда сильно на него обиделся: это как отпустить грязную шутку и выйти вон, не дождавшись ответа. А мы тем временем добрались до моего отчего дома. Добро пожаловать!

Старший инспектор толкнул калитку в глухом заборе и остановился, засмотревшись на изящную постройку.

– Нравится? – спросил Гэвин.

– Да, сэр. А вам?

– Эстетически – очень. В смысле сантиментов – немного, а в практическом разрезе – ничуть. Сантехника дряхлая, но ремонт, даже если бы я мог им заняться, все погубил бы. По-хорошему, здесь требуются минимум трое слуг. А у меня одна старуха да садовник, он же конюх и на все руки мастер. – Гэвин дошел по утыканной флажками тропинке к входной двери и открыл ее. – Комната, где мой братец хранил, среди прочего, оружие, находится сзади. – Он прохромал мимо красивой лестницы к вращающейся двери, обитой изъеденным молью сукном. – Рядом кухня. – Открыв дверь, Гэвин поманил за собой старшего инспектора. – Мерзкий чулан! Навсегда провонял псиной. Здесь дрыхли спаниели брата. Мерзкая парочка! Только и могли, что лизаться, ни такта, ни предпочтений. Оружие вон там. – Он приблизился к застекленному шкафу и открыл дверцу. – Целый арсенал! Сохранилась даже парочка отцовских ружей с ударниками. Думаю, ружье калибра 0,22 у Уолтера тоже имелось. Нашел! Забирайте и делайте с ним что хотите. – Гэвин вынул ружье из футляра, но не отдал его Хемингуэю. – Вот я и дал маху! – усмехнулся он. – Насажал на ружье своих отпечатков. Умно, ничего не скажешь!

– Не очень-то умно, – возразил старший инспектор. – Сдается мне, на ружье, которое я ищу, никаких отпечатков не будет. Можно мне взять его на время, сэр?

– Разве я могу возражать? Себе дороже! Хотите пострелять по моим кабачкам? Сейчас я поищу патроны.

– Нет, сэр, – сказал Хемингуэй, зажимая ружье под мышкой. – Признателен вам за предложение.

Простившись с Гэвином на пороге, он заметил за забором дожидавшуюся его полицейскую машину. Он уселся на заднее сиденье, рядом с Харботтлом, и поставил между собой и им ружье.

– Отдаю должное вашему рвению! Или вас выкинули из паба за шум?

– Куда теперь, сэр? – поинтересовался Харботтл.

– Обратно в Беллингэм. На сегодня достаточно. К тому же я добыл первое ружье из тех, которые мы ищем.

– Вы думаете, это оно? Какие у вас основания?

– Ровным счетом никаких. Но если мне с первого раза досталось то, что нужно, то это чудо, а я не верю в чудеса. Поторопись, сынок, здесь можно гнать вовсю.

– Вы уже познакомились с некоторыми из тех, с кем вам придется иметь дело, – произнес Харботтл. – Что скажете, шеф? Как вам это дельце? До сих пор нравится?

– Конечно, нравится! Почему нет, когда полдюжины людей делают за меня работу?

У Харботтла эти слова вызвали улыбку, сержант же был слегка озадачен: такого количества помощников старшего инспектора он не насчитал.

– Полдюжины, сэр? – уточнил он.

– Только по скромной оценке, – ответил Хемингуэй. – В Торндене нет ни одного дома, где бы прямо сейчас не ломали голову над разгадкой преступления. Если к завтрашнему дню ответа не будет у Драйбека, то его отыщет эта милая молодая пара. Нам только и останется, что вернуться в Лондон, присвоив славу себе.

Глава 8

Что бы ни обсуждали в других домах, в «Кедрах» достойной внимания темой считали только убийство Сэмпсона Уорренби. За коктейлем Хасуэлл-младший и мисс Дирхэм развлекали миссис Хасуэлл описанием встречи в «Красном льве». Миссис Хасуэлл питала хрупкую надежду, что виновным не окажется никто из ее знакомых, в остальном же это дело мало ее интересовало. Она склонялась к тому, что убийство совершил кто-то из Беллингэма, и гораздо больше внимания уделяла признакам увядания, внезапно обнаруженным у одного из редких растений. Тем не менее они с мисс Паттердейл соглашались, что, как ни неприятно для людей их поколения сознавать, что поблизости произошло убийство, в качестве занятия для детей годится даже это, ведь Торнден слишком безмятежен и не может похвастаться событиями, кроме игры в теннис. Мисс Паттердейл даже заявила, что раз уж это случилось, то хорошо, что Абби находилась в это время у Хасуэллов. Она боялась, что у нее Абби скучно.

– Мне старший инспектор понравился, – сказала Абби, – а вам? Не то что второй, с отталкивающим выражением лица. Этот оправдывает худшие ожидания. Интересно, чем они сейчас заняты?

– Мне показалось, старший инспектор старался развязать нам языки. Я боялся, что вы расскажете о своей версии.

– Гэвин тоже. Что за мысли, Чарлз? Я бы так не поступила. Однако считаю, что права.

– Абби думает, мама, что это сделал Драйбек.

– Нет, дорогая, вряд ли, – возразила миссис Хасуэлл. – Он прожил здесь много лет!

Чарлз, привычный к материнской логике, сочувственно улыбнулся, заметив:

– В конце концов он засудит ее за клевету.

Миссис Хасуэлл опять не согласилась, напомнив, что Драйбек – поверенный мисс Паттердейл.

– Он не посмеет за что-либо меня засудить, – заявила Абби. – Он – единственный подходящий подозреваемый.

– А вот и нет! – воскликнул Чарлз. – Мэвис тоже под подозрением.

– Хватит про Мэвис! – попросила Абби. – Она не могла это сделать. У нее силенок не хватило бы.

– А по мне, Мэвис темная лошадка. Жаль, что вас не было сегодня в церкви. Я недолюбливаю Гэвина, но он был прав насчет нее! Невыносимый перебор! Она притворялась героиней с разбитым сердцем, принимала соболезнования, пускала слюни, расписывая дядюшкину доброту, твердила, мол, осталась одна-одинешенька, и даже маме стало противно.

– Не сказала бы, что противно, дорогой, – поправила сына миссис Хасуэлл. – Это выглядело не вполне искренне, но, полагаю, так она представляет правильное поведение. Есть в смерти нечто, превращающее людей в невозможных лицемеров. Почему, хотелось бы мне знать? Я сама вела себя почти так же, когда умер твой дед, пока отец не напомнил, каким неприятным и придирчивым тот был много лет, как изводил бедную бабушку и не стремился видеть кого-либо из нас!

– Разве можно сравнить тебя и Мэвис? – возмутился Чарлз. – Ты не делала из деда святого и никому не говорила, что напрасно он оставил тебе все деньги.

– Это правда, дорогой, но я всегда знала, что он это сделает, к тому же я их получила только после смерти бабушки. И вообще, мне бы не пришло в голову говорить такие глупости.

– А от Мэвис именно глупостей и ждешь! – подхватила Абби. – Со мной училась одна – вылитая Мэвис. Только и слышали от нее: «Нам этого нельзя!» Со всеми была добренькая, всем все прощала, говорила только приятное. Ужас! А ведь такие люди верят в то, что говорят и делают. Я бы не возражала, если бы все это шло от сердца, но где там! Как говорит Джеффри Силлоф, лицемерие – смертельная отрава, распространяющаяся на весь организм. Да и вообще, – добавила она, – ты представляешь стреляющую Мэвис?

– Я этого не видел, – со значением сказал Чарлз. – Все, что я про нее знаю, – она явилась сюда и добровольно принялась славить человека, бывшего при жизни мерзавцем, ни в грош саму ее не ставившего и нещадно ею помыкавшего. До вчерашнего дня я не знал, почему это происходит.

– Дорогой, до вчерашнего дня ты об этом не думал, – напомнила мать.

– Она сказала, что считала уход за дядей своим долгом, – промолвила Абби.

– Пустая болтовня! – презрительно усмехнулся Чарлз. – Согласен, раньше я об этом не думал, но, помню, однажды Мэвис призналась, как удивилась, когда ненаглядный дядюшка написал ей и предложил кров. Раньше она его ни разу не видела! Если вы воображаете, будто Уорренби прежде был опорой для своей стареющей невестки, то заблуждаетесь. Он поселил Мэвис у себя, потому что, во‑первых, был честолюбив и не имел времени на хозяйство, а во‑вторых, верно рассудил, что в лице племянницы приобретет дармовую рабочую силу, которую сможет вовсю шпынять.

– Верно, – кивнула Абби. – И все же я настаиваю, что это сделала не она. Знаете, чем я занималась сегодня утром, пока вы были в церкви? Сходила к дому Драйбека, а оттуда через выгон к Фокс-Хаусу, засекая время. Выяснилось, что он легко мог это сделать! Я добралась до кустов утесника ровно за шесть минут. К тому же там есть где спрятаться: кусты и прочее.

– Я не говорю, что у Драйбека не хватило бы времени, просто он не такой быстрый, как ты. Староват!

– Глупости! – отмахнулась Абби. – Он тощий, как селедка! А вы видели его на теннисном корте?

В комнату вошел Хасуэлл-старший. Закрыв дверь, он заявил, что если Чарлзу необходимо пользоваться его одеждой, то пусть хотя бы возвращает ее на место, а не разбрасывает по дому. Это было сказано без зла, но и без малейшей надежды, что его слова возымеют действие. Сын, как обычно, ответил: «Извини, папа», – и немедленно выкинул это из головы.

Мистер Хасуэлл, заметив гостью, пожал Абби руку, одобрительно ее оглядев. Она удивилась, поскольку, хорошо его зная, не привыкла вызывать у него больше интереса, чем остальные знакомые сына: ко всем он относился одинаково некритично, но и без малейшего любопытства. Абби не знала, что этот неожиданный интерес вызван загадочными словами, произнесенными миссис Хасуэлл ему на ухо накануне вечером. Мистер Хасуэлл был хорошо сложен, не склонен к лишним разговорам, с бесстрастным квадратным лицом. Радушный хозяин невозмутимо относился к молодежи, наполнявшей его дом, танцевавшей под радио и бесконечно спорившей о сюрреализме, англо-советских отношениях и балете, однако внушал ужас большинству друзей Чарлза. Сейчас в ответ на вопрос сына, считает ли он, что Сэмпсона Уорренби убил старый Драйбек, мистер Хасуэлл спокойно ответил: «Конечно, нет», – после чего налил себе херес.

– Это версия Абби. Я подобного не исключаю, но отдаю предпочтение Мэвис. Как ты думаешь, папа?

– Мое мнение такое, что вам обоим лучше доверить расследование полиции и перестать болтать.

Воспитанная Абби немедленно замолчала, как ни занимала ее данная тема, но Чарлз, хотя любил родителей, не собирался доводить сыновнюю почтительность до абсурда.

– Ты отлично знаешь, что эта тема непременно всплывает. В Торндене никогда не происходило столько интересных событий.

– Знаете, мистер Хасуэлл, – поддержала Чарлза Абби, – в «Красном льве» мы беседовали со старшим инспектором из Скотленд-Ярда!

– Неужели? – Хасуэлл слегка улыбнулся. – Представляю ваше волнение! Надеюсь, вы не выложили ему своих версий?

– Что вы, мы молчали! – заверила она.

– Мне не пришлось говорить ему о моей версии, – добавил Чарлз. – За меня это сделал Гэвин. Кстати, мама, где мое старое ружье? То, что папа подарил мне, когда я учился в школе?

– Из которого ты стрелял кроликов, дорогой? Я отдала его внуку старого Ньюбиггина, такому ушастому. Помнишь, он очень помог, когда Вудхорн заболел и я не могла завести машину.

– Боже! Он его вернул?

– Наверное, – сказала миссис Хасуэлл, свертывая вышивание и снимая с пальца наперсток. – А что? Ведь тебе оно уже не нужно, Чарлз?

– Мне – нет, в отличие от старшего инспектора. Гэвина осенило, что это оружие в самый раз для Мэвис, и они обязательно это проверят. Если мое ружье кочует по деревне…

– Не кочует. Я вспомнила. Джим Ньюбиггин вернул его через день. Я находилась в Лондоне, и Молли спрятала его в чулан. Я хотела убрать ружье на чердак, вместе с остальными твоими вещами, но забыла. Теперь я не знаю, где оно.

– Черт возьми! – бросил Чарлз и поспешно вышел.

Через несколько минут он вернулся с винтовкой, держа ее рукой в перчатке.

– Она стояла в одежном шкафу, за вещами, – объяснил Чарлз. – Я к ней не прикасался, и пусть никто не прикасается – из-за отпечатков. Давай, мама, я положу ее на буфет.

– Обязательно было брать мои перчатки? – буркнул отец.

– Извини, папа. Других не нашлось, но ружье не масляное.

Спрятав оружие, чтобы оно не попалось на глаза горничной, он стянул с руки перчатку и бросил ее на кресло. Хасуэлл-старший наблюдал за сыном с осуждением, но тут ударил гонг, и он, ничего не сказав, забрал перчатку, выходя из комнаты, и сам отнес ее в чулан.

Поскольку в воскресенье вечером из трех слуг на месте находился один, ужин в «Кедрах» был холодный и за столом никто не прислуживал. По этой причине единственным препятствием изнурительному спору об убийстве стало молчаливое неодобрение миссис Хасуэлл. Впрочем, мяч вернула на поле она сама, заявив, что не считает Мэвис способной что-либо позаимствовать без спросу. После этого Абби сочла возможным озвучить свою версию. Тщательно исследуя внутренность огромной клешни омара при помощи серебряной вилочки, она произнесла:

– Конечно, это не в ее характере. Гэвину просто захотелось поумничать. Еще он ляпнул, что если в убийстве не заподозрят Мэвис или его, то он считал бы следующим подозреваемым мистера Эйнстейбла!

– Что? – удивился Хасуэлл-старший.

– Да, потому что он – самый невероятный подозреваемый.

– Неужели Пленмеллер говорил такое при этом старшем инспекторе?

– Представляешь? – поддержал Абби Чарлз, копавшийся в салатнице в поисках оливки. – Я тоже счел это перебором, хотя кто же станет реагировать на подобную бессмыслицу?

– К тому же сквайр не так отвергал Уорренби, как большинство остальных, – напомнила Абби. – Он и миссис Эйнстейбл приглашают его на свои приемы. То есть приглашали…

– Верно. Но почему? – медленно сказал Чарлз. – Казалось бы, его-то Эйнстейблы обласкали бы последним. Он даже не был их поверенным. Так почему, отец?

– Не имею представления. Наверное, обычная вежливость.

– Вряд ли. Ведь сквайр представил его тебе, мама? Он бы не проник в клуб, если бы не помощь сквайра.

– Полагаю, Эйнстейблы считали своим долгом проявлять добрососедство, – промолвила миссис Хасуэлл.

– Почему-то они не были приветливы с людьми, эвакуировавшимися сюда при «блице» и временно въехавшими в Торнден-Хаус, – напомнил Чарлз. – Они их знать не хотели!

– Это разные вещи. Они приехали сюда на время, приторговывали на черном рынке и хвастались, что при должном умении могут раздобыть лишний бензин. С такими Эйнстейблы не стали бы иметь дела.

– Да, но Уорренби был человеком того же сорта, – заметил Чарлз.

– Мы не знаем, дорогой: во время войны его здесь не было.

– Во всяком случае, он не из тех, кого обычно поощряет сквайр.

– Верно, – задумчиво проговорила миссис Хасуэлл. – Я тоже удивлялась, почему он привечает Уорренби, тем более что бедный Драйбек его не выносил.

– А он его не выносил? – насторожилась Абби.

– Да, дорогая, как и все мы.

– Драйбек опережал в этом остальных. При чем тут Мэвис, когда улики указывают на Драйбека?

– Ничего подобного! И потом…

– Так и есть! – не унималась Абби. – Начать с того, что у него был мотив. Он не просто ненавидел Уорренби: тот его обошел. Я знаю от тети Мириам, что клиенты Драйбека перебегали к Уорренби. Тот его обманывал.

– Милая Абби! – воскликнул Чарлз. – Посмотрите на старика Тэддиаса! Сама респектабельность!

– Как Армстронг! Мне весь день не дает покоя эта мысль. Тоже поверенный, и мотив похожий. Армстронг был уважаемым человеком, которого никто никогда не заподозрил бы в убийстве, тем не менее он убил, так что не надо говорить, что это недостаточно сильный мотив.

– Не спорю, но у Армстронга это было второе убийство, просто в первый раз ему повезло. Его судили за отравление жены, и мотив у него был посильнее. Вряд ли он покусился бы на жизнь своего соперника, если бы первое преступление не сошло ему с рук. Наверное, вообразил себя умником, которому все нипочем. Как «убийца невест в ванной» Дж. Смит! Ведь правда, отец, если преступник выходит сухим из воды, то убивает опять? Кровь ударяет в голову!

– Да, – кивнул старший Хасуэлл. – Но если ты намекаешь, что на счету Драйбека уже было убийство, то ошибаешься!

– Я ни на что не намекаю, просто говорю Абби, что есть сходство между Драйбеком и Армстронгом.

– Хватит об этом! Как сегодняшний теннис?

Вопрос, адресованный обоим молодым людям, подвел черту под спором. Больше он не возобновлялся, и остаток вечера присутствующие посвятили бриджу. Когда Чарлз усадил Абби в машину, чтобы отвезти в Фокс-коттедж, она спросила:

– Мы рассердили вашего отца разговорами об убийстве?

– Нет, ничуть! Он опасается, как бы мы не распустили язык в чужой компании, как делает Гэвин.

Она наморщила лобик.

– Он не распускает язык. Просто слишком язвителен.

– Не может не ужалить майора? Вообще-то Гэвин безвредный. Острит и хвастается, только и всего.

– Мэвис он жалил от души! – напомнила Абби.

– Кто его за это осудит? Я тоже не даю ей спуску.

– Да, но вы не натравите на нее полицию.

– При определенных обстоятельствах натравил бы.

– Не верю!

– Напрасно. Если бы решил, что полиция подозревает меня или моих близких. – Он повернул на Фокс-лейн. – Или вас.

– Вот спасибо, какое благородство!

– Я такой, – вкрадчиво сказал он, тормозя перед Фокс-коттеджем. – Ни перед чем не останавливаюсь ради тех, кого люблю.

– Не удивилась бы, если бы вы легли за них костьми!

– Охотно – за вас!

– Только без глупостей! А вот и тетя Мириам.

– К черту тетю Мириам!

– Здравствуйте, Чарлз! – воскликнула мисс Паттердейл, подходя к машине с большой картонной коробкой под мышкой. – Так и думала, что вы подбросите Абби, поэтому кое-что собрала для ярмарки рукоделия вашей матушки. Передайте ей это, пожалуйста!

Он взял коробку и небрежно бросил ее на заднее сиденье.

– Обязательно, тетя Мириам. Опять эта ярмарка, будь она неладна! Как насчет поездки к морю завтра после чая, Абби? Заеду к вам завтра утром по пути на работу, посмотрю, какое у вас будет настроение. Всего доброго, тетя Мириам!

– Чарлз – молодой человек, – заметила мисс Паттердейл, ведя племянницу к дому. – Удалось вам разгадать тайну?

– Нет, мистер Хасуэлл заткнул нам рты. По дороге в «Кедры» мы с Чарлзом заглянули в «Красного льва». Выпиваем там с Гэвином и майором Миджхолмом, как вдруг входит детектив, допрашивавший Мэвис. Знаете, кого он привел?

– Двух детективов из Скотленд-Ярда, – без запинки ответила мисс Паттердейл. – Я видела их в Фокс-Хаусе.

– Неужели? Что скажете о старшем инспекторе? Мне он понравился! У него отменное чувство юмора, он поставил Гэвина на место!

– По-моему, у него дар ставить людей на место. Слышала бы ты его разговор с Флорой Миджхолм! Так и знала, что это приведет к неприятностям.

– Почему? Разве что для убийцы, но вы же не станете против этого возражать?

– Нет, не стану, вот только пострадает не один убийца, уж я-то в таких вещах разбираюсь. В Торндене не останется ни одного шкафа, где не раскопали бы скелет. Меня не проведешь. Твой старший инспектор утверждал, что они ведут себя осторожно, но я ему не поверила. Ты, наверное, знаешь, что он побывал у Тэддиаса Драйбека?

– Неужели? Расскажите!

– Драйбек задергался, как черт на сковородке. Явился сюда вечером с совершенно невнятными оправданиями, умолял меня вспомнить, сколько было времени, когда Мэвис прибежала и рассказала о смерти дяди. Неудивительно, что он теряет клиентов: с чего он взял, что я должна вспомнить то, чего не забывала? Ты ни за что не догадаешься, что было потом: оказывается, Драйбек стал доказывать, что убийца – сама Мэвис! Вот старый дурень! Прожил жизнь, обложенный ватой, а теперь до смерти перепугался!

Абби, пытавшаяся налить себе лимонаду так, чтобы в стакан не попали корки, бросила это занятие и уставилась на тетку.

– Он всерьез напуган? – спросила она. – Чего пугаться, если ты ни при чем? Тем более – переводить стрелки на другого!

– Вы все кого-то подозреваете, чем он хуже? – усмехнулась мисс Паттердейл.

– Не все, только мы с Чарлзом, а Гэвин, как всегда, шутит. Хасуэллы никого не подозревают, майор тоже.

– Ты забыла про Флору! Надо же быть такой глупой! Она никак не решит, на кого думать: на поляка или на Лидейлов – сразу на них обоих или на кого-то одного.

– Линдейлы… – пробормотала Абби. – Я их плохо знаю. Почему миссис Миджхолм считает, что они замешаны в преступлении?

– Миссис Линдейл была с ней немного высокомерна. Не стала бы ее за это осуждать.

– А что говорят об этом сами Линдейлы?

– Я не была у них на ферме. Понятия не имею.

– Может, вы видели их после церковной службы?

– Они не посещают службу. По крайней мере, он. Про нее не знаю. Скорее всего, она католичка.

– Тетя Мириам, а зачем Эйнстейблы оказывали гостеприимство Уорренби?

– Это для меня новость!

– Тетя Мириам! Я хорошо помню, как вы сами однажды сказали: ума, мол, не приложу, зачем сквайр его терпит.

– Терпеть не то же самое, что оказывать гостеприимство. Откуда у тебя эти мысли?

– Это все Гэвин…

– С него станется!

– Нет, об этом он ничего не говорил. Гэвин понес околесицу насчет того, что убийца – сквайр, потому что на него подумают в последнюю очередь, – объяснила Абби. – Из-за этого Чарлз и спросил своего отца о том же, о чем я сейчас спросила вас.

– Вот оно что! А мистер Хасуэлл?

Абби со смехом обняла тетку:

– Отмахнулся, как вы!

– Правильно сделал. Абби, я не против твоих игр в детектива, но мой тебе совет: займись Тэддиасом! Он устарел, отстал от жизни, и ему полезна трепка. А Эйстейблов оставь в покое. Им и так достается, только полиции не хватало! Я сильно рассержусь, если узнаю, что ты наболтала этому детективу из Скотленд-Ярда нечто такое, отчего у него в голове появились ненужные мысли. Если Эйнстейблы были добрее к этому противному человеку, чем все остальные, то по единственной причине: они считали себя в долгу перед местными жителями.

– Я буду тише воды ниже травы, – пообещала Абби. – Но скажите, такое поведение Эйнстейблов не казалось вам странным?

– Что бы я об этом ни думала, я далека от мысли, что это как-то связано с гибелью Уорренби. Хватит, пора ложиться спать!

Глава 9

Вечером, прежде чем лечь спать, инспектор Харботтл, проведший много времени в полицейском участке, за изучением списка зарегистрированного огнестрельного оружия, с мрачным удовлетворением доложил своему начальнику, что винтовки калибра 0,22 имеются в распоряжении тридцати семи человек, живущих в Торндене и неподалеку.

– Учтите, я пока ограничился радиусом в двадцать миль, – предупредил он, разворачивая список.

Хемингуэй, сам долго возившийся с бумагами из стола Сэмпсона Уорренби, испугался, что сейчас последует чтение вслух, и не дал этому произойти.

– Не желаю слышать фамилии неизвестных мне людей, Хорас! Пусть перечислением владельцев стволов занимается местная полиция, это ее уровень. А от вас я хочу услышать, у кого есть такой ствол в Торндене. Это все.

– Я бы не удивился, если бы нам пришлось забросить сеть подальше, – возразил Харботтл. – Вы, конечно, оптимист, шеф, но…

– Выполняйте! – приказал Хемингуэй.

Инспектор посмотрел на него, как Кальвин на вероотступника, однако его ответ был образцом дисциплинированности:

– Слушаюсь, сэр. Судя по списку, в Торндене одиннадцать таких ружей. Три из них принадлежат фермерам, живущим сразу за деревней, но они вам, полагаю, неинтересны.

– Правильно. Если понадобится, Хорас, я поручу вам проверить все тридцать семь штук.

Оценив угрозу, инспектор позволил себе подобие улыбки.

– Есть такое и у сквайра, – продолжил он. – Также у Экфорда, его агента, и у егеря Джона Хеншоу. Если не учитывать, что кто-то мог воспользоваться оружием без ведома, то, по словам Карсторна, подозревать их нет никаких оснований. Следующий – Кенелм Линдейл.

– Недавно он одолжил свое ружье поляку Ладисласу, – вспомнил Хемингуэй.

– Я не сомневался, что вы об этом не забыли, – сказал Харботтл, глядя на него со смесью гордости и грусти. – Хасуэлл-младший говорил нам о своем ружье, как и Пленмеллер – его ствол вы забрали. Такой же есть у хозяина «Красного льва» Джошуа Крейлинга. Ну, и последний – собственность викария Клиберна. У Драйбека только дробовик, а майор Миджхолм ограничивается служебным шестизарядным револьвером, в связи с которым возникает спор каждый раз, когда подходит время возобновлять лицензию. Пока ему удается ее продлевать. – Инспектор сложил свой список и спрятал его в карман. – Немало, сэр, даже официально. Хотите, чтобы Карсторн всех их собрал?

– Тридцать семь человек?

– Одиннадцать, – поправил Харботтл.

– Восемь, Хорас. Если ни одно не подойдет, я заинтересуюсь вашими тремя фермерами, а пока мне есть чем заниматься, не беспокоя людей, которые вряд ли узнали бы Уорренби, столкнувшись с ним на улице. Пусть Карсторн проведет обычную проверку, и не надо навешивать на бедного старика Нарсдейла те стволы, чьи владельцы не спускают с них глаз. – Хемингуэй помолчал, а потом добавил: – Лучше нам не наступать друг другу на пятки и не вызывать к себе неприязнь. Сам я завтра утром отправлюсь в Торнден, побываю у викария. Скажите Карсторну, что я заберу у викария ружье, если нужно будет. А он пускай начнет с оружия сквайра, Линдейла и молодого Хасуэлла. Карсторн малый с головой, но все равно предупредите его, чтобы действовал учтиво, особенно со сквайром. Больше всего нас интересует вероятность попадания оружия в руки тех, кому оно не положено.

Инспектор кивнул.

– Вы собрались к викарию? – спросил он.

– Да. У меня отличный предлог – его ружье.

– Карсторн проверил его алиби, оно вроде бы в порядке, шеф.

– Потому мне и нужен предлог. Если судить по рассказу полковника, то преподобный Энтони Клиберн – тот человек, который раскроет мне всю подноготную здешнего высшего общества. Пока я был вынужден выслушивать миссис Миджхолм, считающую, будто Уорренби убил Линдейл, потому что миссис Линдейл ею пренебрегает, трусишку Драйбека и Пленмеллера, которого постоянно тянет острить. В общем, у меня голова идет кругом. Хотите узнать подробности деревенской жизни, Хорас, – обращайтесь к викарию! Конечно, вам эти поучения ни к чему, вы лишены способности развязывать людям языки, а все почему? Предпочитаете пиву безалкогольную сарсапариллу – вот причина!

– Что в бумагах Уорренби, сэр? – холодно произнес инспектор.

– Ничего важного. Возможно, завтра мы найдем что-нибудь у него в конторе, хотя это сомнительно.

Инспектор с кряхтением сел, подождал, пока Хемингуэй соберет бумаги, и сказал:

– Меня кое-что настораживает, шеф.

– Уже во второй раз за сегодня. Прогресс! – одобрительно отозвался Хемингуэй. – Валяйте! Я мучаюсь неизвестностью!

– С тех по, как нам сказали, что стреляли, вероятно, из винтовки калибра 0,22, я не перестаю об этом думать. Мне кажется, что нести такое оружие на плече или под мышкой – большой риск. Вдруг столкнешься с кем-нибудь по пути? Но, глядя на вас с Пленмеллером на улице, шеф, я подумал, что если бы он засунул оружие себе в левую штанину, то никто, зная о хромоте, не заподозрил бы его.

– Неплохо, Хорас! А теперь ответьте: зачем Пленмеллер отнес винтовку домой и вернул в оружейный шкаф, а не утопил в реке или не подбросил в чей-нибудь двор? Оружие досталось ему в наследство от брата, сам он не стрелок – чему я верю, потому что, во‑первых, не дурак и не станет кормить полицию враньем, которое легко опровергнуть, а во‑вторых, я заметил на ружьях в его оружейном шкафу ржавчину. Если бы Пленмеллер сказал, что не знает, где это ружье, и понятия не имел, что оно пропало из шкафа, то было бы трудно доказать, что его не украли. А украсть могли! Дверь там запирается только на щеколду, а экономка у Пленмеллера глухая. – Хемингуэй встал и взглянул на мраморные часы над каминной полкой. – Я отправляюсь спать и вам советую.

Инспектор встал, внимательно посмотрел на начальника и, обращаясь к вазе с пампасной травой, задумчиво произнес:

– Если бы мне пришлось объяснять, чем хороша эта моя работа, я бы не сумел!

– Если воображаете, будто Би-би-си пригласит вас в свою программу, то напрасно. Этого не произойдет.

– Не понимаю, как Сэнди Грант проработал так долго! – буркнул Харботтл.

– Все просто, Хорас: он знал, что если будет держаться меня, то получит повышение.

– Да, ваших помощников быстро повышают, – неохотно согласился Харботтл.

– А как же! Представление к повышению – единственный способ от них избавиться. Все, немедленно спать!

На следующее утро инспектор Харботтл отправился в контору Сэмпсона Уорренби, а Хемингуэй наведался в полицейский участок, где сначала позвонил в Скотленд-Ярд, а затем побеседовал с начальником полиции графства и выслушал короткий доклад сержанта Нарсдейла.

Сержант уже отправил в Лондон пулю, которую он для проверки выпустил из ружья Гэвина Пленмеллера, вместе с гильзой, но не скрывал, что сомневается в успехе.

– В микроскоп я не смотрел, – объяснил он Хемингуэю, – но, полагаю, они найдут на гильзе повреждения, которых не было на той, другой. Вы мне что-то принесли, сэр?

– Сержант Карсторн скоро принесет еще три штуки, если найдет.

Нарсдейл усмехнулся:

– У нас тут целый арсенал!

– Вы даже не догадываетесь какой! В списке инспектора тридцать семь стволов.

– Впору устроить соревнование!

– Вот-вот! Дайте только закупить в «Вулворте» комплект призов, – сказал Хемингуэй, выходя.

Расстояние до конторы Сэмпсона Уорренби он преодолел за десять минут. Дежурный по участку предлагал ему провожатого, однако Хемингуэй знал, что ему нужно лишь пересечь рыночную площадь и дойти по Саут-стрит, главной торговой улицы Беллингэма, до Ист-стрит, поэтому отказался. Площадь была заполнена сельскими автобусами, а Саут-стрит людьми, приехавшими в город за покупками. Хемингуэй заметил мисс Паттердейл, входившую с большой корзиной в бакалейную лавку, а еще через минуту столкнулся с Гэвином Пленмеллером, выходившим из банка.

– Боже правый! Олицетворение Скотленд-Ярда! – крикнул Гэвин так громко, что все вокруг обернулись и уставились на Хемингуэя. – Любуетесь достопримечательностями, старший инспектор?

– Да. Знаете, я не удивлен, что сержант Карсторн смотрит на вас косо. Жаль, вы не захватили с собой мегафон.

– Виноват! – воскликнул Гэвин.

Хемингуэй продолжил путь и вскоре вошел в контору Сэмпсона Уорренби на Ист-стрит, где его принял младший клерк. Две стенографистки и рассыльный вытаращили на него глаза. Он быстро закрылся в кабинете Сэмпсона Уорренби, но старшей из двух девиц хватило и этого короткого эпизода, чтобы потом утверждать, будто взгляд детектива пронзил ее насквозь, и убеждать младшую, что если ее вызовут на допрос, то она слова не сможет вымолвить, потому что очень волнуется. Рассыльный сначала уверял, что не испугается какого-то сыщика, а потом улизнул на почту с двумя пустячными письмами, опасаясь, что не сможет спрятаться от такой важной персоны.

Тем временем старший инспектор присоединился в кабинете Уорренби к своему подчиненному. Туда к ним пожаловал старший клерк Каупланд.

Старший клерк был низкорослым, худым, с редкими седыми волосенками и испуганным лицом. Нервно поздоровавшись, он произнес:

– Какой кошмар! Никак не приду в себя. Я уже говорил инспектору: не знаю, что теперь будет, ведь у мистера Уорренби не было партнера. Очень тревожно, очень! Разберемся с текущими делами – а дальше что?

– Боюсь, что не смогу вам помочь, – ответил Хемингуэй. – Много работы?

– Это еще мягко сказано. Очень много! Мы – крупнейшая юридическая фирма Беллингэма. Мистер Уорренби говорил о необходимости партнера. Что теперь будет? Просто не верю, что это произошло!

– Вы никак этого не ожидали?

Клерк заморгал.

– Настоящий шок! Кажется, мистер Уорренби вот-вот войдет и спросит про аренду Уидррингэма и… Но этого, конечно, уже не произойдет.

Он с неуверенной улыбкой поднял голову и в смущении обнаружил, что за ним пристально наблюдают. Попытался выдержать испытующий взгляд, но улыбка померкла.

– Давно вы старший клерк?

– С самого начала практики мистера Уорренби в Беллингэме, – гордо ответил Каупланд.

– Вы не знали, что у него были враги?

– Представьте, нет! Мистер Уорренби не любил откровенничать. Даже наши проблемы он предпочитал решать самостоятельно. Был энергичным и волевым человеком.

– А я слышал, что Уорренби нажил себе много врагов.

– Наверное. Ничего не могу сказать о его частных делах, но в профессии он, конечно, сталкивался с неприязнью. Понимаете, мистер Уорренби был очень успешным, а это вызывает зависть. В совете и во всех комитетах, где заседал, он всегда стоял на своем и, боюсь, не всегда бывал щепетилен в своих методах. Однажды мистер Уорренби признался: ничто не приносит ему столько удовольствия, как заставлять других плясать под свою дудку. Ко мне и к остальным сотрудникам хорошо относился, но порой я поражался, какие трудности он готов преодолевать, чтобы узнать побольше о людях, с которыми имел дело. Я даже спросил его однажды, зачем ему все это, а он ответил, что никогда не знаешь, как и когда это может пригодиться.

– Шантаж? – спросил Хемингуэй.

– Нет, никогда не замечал такого, что позволило бы заподозрить… Скорее мистеру Уорренби нравилось заставлять неприятных ему людей ерзать, намекая им, что он знает о них нечто, что они предпочли бы скрыть. Речь о сущих мелочах, я вовсе не хочу сказать… Ну, вы меня понимаете, старший инспектор. Мало найдется людей, никогда не совершавших ничего постыдного.

– Тем не менее вы удивились, услышав, что кто-то застрелил этого вашего мини-Гитлера?

Каупланд вздрогнул:

– Да, удивился! Надеюсь, я не создал у вас неверного впечатления. Я совсем не хотел сказать, что мистер Уорренби делал нечто такое, за что у кого-то могло возникнуть желание его убить! Да, ему случалось – в шутку – насмехаться над чужими оплошностями. Со мной мистер Уорренби тоже, бывало, так обходился. Не скрою, на подобное трудно не рассердиться, но в действительности это были пустяки…

– Ясно, – кивнул Хемингуэй. – Что ж, мистер Каупланд, излишне вам напоминать, что ваш долг – оказывать мне любую помощь и обо всем сообщать. У вас есть основания подозревать, что в последнее время он кого-то шантажировал? Не нравится это слово – замените его любым другим.

– Нет, старший инспектор. Ни малейших оснований, уверяю вас! Личных отношений у меня с ним не было, а в работе… О, нет! – Говоря это, Каупланд выглядел испуганным и несчастным.

Хемингуэй, наблюдавший за ним, склонил голову набок, напомнив Харботтлу дрозда, высматривающего лакомство, и бросил:

– Пусть так!

В щель в двери протиснулся младший клерк. Видя, что он замер на пороге, Каупланд посмотрел на Хемингуэя, но тот лишь пожал плечами:

– В чем дело? – спросил Каупланд.

Клерк подошел к нему и прошептал что-то на ухо. «Сэр Джон Игнлсфилд», – услышал Хемингуэй. Это имя произвело на Каупланда волшебное действие.

– Прошу меня извинить, старший инспектор! – воскликнул он. – Это один из самых ценных клиентов мистера Уорренби!

– Все в порядке. Займитесь им.

Каупланд, изобразив на лице безмерную признательность, скрылся за дверью. Оставшись с шефом наедине, Харботтл, все это время сидевший за столом Уорренби и молча наблюдавший за старшим клерком, произнес:

– Как он вам, сэр?

– Сама честность! – ответил Хемингуэй, шагнув к заваленному бумагами столу. – Вам не позавидуешь, Хорас. Столько работы!

– Действительно, – усмехнулся Харботтл. – Перед вашим приходом этот человек как раз объяснял причины беспорядка. Уорренби мечтал переехать в помещение рядом с ратушей, это лучшее место во всем Беллингэме, и не соглашался ни на что другое.

– Не сомневаюсь, он добился бы своего!

– Естественно. Жаль, не успел, и на меня свалилось столько работы. – Харботтл обвел унылым взглядом кабинет, загроможденный коробками, полки c папками, распахнутый сейф, две перегруженные картотечные этажерки и большой книжный шкаф. – Уорренби совал нос буквально во все, что происходило в городе. Вон тот шкаф полон документов, в которых придется покопаться. Похоже, он держал здесь всю свою деловую переписку. Большую часть – в сейфе, но также и под книгами. Вы же этого от меня хотите, шеф?

Хемингуэй кивнул.

– Только не занимайтесь его клиентами, иначе застрянете и потеряете время. Повидал я кабинеты юристов, где ничего нельзя было найти, но этот перещеголял все остальные. Сочувствую, Хорас!

– Бывает и хуже. Тут все хотя бы систематизировано и отсортировано. Просто слишком много, и надписи на корешках не всегда ясны.

– Может, приставить к вам Каупланда?

– Нет, он разбирается только в делах, которые велись в конторе. Я разнюхал кое-что, что может вас заинтересовать, шеф. Вы знали, что Уорренби являлся секретарем совета графства?

– Нет, но не удивлен.

– Его назначили в прошлом году, – продолжил Харботтл. – Я узнал об этом от Каупланда. Когда должность освободилась, старый Драйбек был болен. Раньше ее занимал один старый поверенный, но перед квартальной сессией он умер. Уорренби занял это место, пока Драйбек лечился в Торки.

– Не исключено, что ему пришлось прикончить прежнего секретаря, чтобы захватить должность, – сказал Хемингуэй, опытным взглядом изучавший стопку писем.

– Из слов Каупланда я понял, что на это место метил Драйбек.

– Я бы не осуждал их за выбор в пользу Уорренби. У него все в руках горело, чего я не готов сказать о Драйбеке. Да, Хорас, знаю, куда вы клоните. У Драйбека появляется еще один мотив. Возможно, вы правы, хотя он, по-моему, давно должен был привыкнуть, что Уорренби сгребает под себя все должности. Странно, что он не был секретарем городской корпорации, коронером, церковным сторожем, сотрудником по наблюдению за бывшими малолетними правонарушителями и глашатаем!

– Коронером он был, а все остальное проворонил.

– Вы не знаете, кем этот бедняга стал бы, если бы не погиб во цвете лет. Нашли что-нибудь полезное для нас?

– Может, вас заинтересует письмо о гравийном карьере Эйнстейбла или о переговорах насчет приобретения Фокс-Хауса? Хотите взглянуть? Дает представление о том, что собой представлял покойный. Умел человек сбивать цену! Только все это старье.

– Что он там писал про гравийный карьер сквайра? Пытался и его прихватить по сходной цене?

– Нет, это просто письмо из лондонской юридической фирмы в ответ на его письмо от имени клиента. Должна существовать и копия, но я ее пока не нашел.

– Как тут вообще можно что-либо отыскать? – пробурчал Хемингуэй, глядя, как Харботтл роется в груде бумаг на столе. – О чем там речь?

– Похоже, у Уорренби был клиент, зарившийся на гравий, вот он и наводил для него справки.

– Чем только не увлекаются люди!

– Господи! – вздохнул инспектор, отчаявшись найти нужное письмо. – Я его отложил, чтобы вам показать, но оно куда-то завалилось. Клиенту, ясное дело, требовалась лицензия.

– Где ваше терпение? – усмехнулся Хемингуэй. – При чем тут лондонские юристы? Я думал, что поверенный у сквайра – Драйбек. Так мне сказал начальник полиции.

– Об этом мне ничего не известно, сэр. Вот!

– Нашли?

– Копия письма Уорренби! Попала не в ту стопку. Прошу, сэр!

Хемингуэй стал читать, а инспектор продолжил поиски.

– Письмо двухлетней давности. Но вы правы, Хорас: у него был клиент, интересовавшийся гравийным карьером сквайра. Он узнал, что они те самые люди, к которым следует обращаться, и с радостью бы… И так далее. Мне что, до завтра здесь находиться, Хорас?

Инспектор бросил на него негодующий взгляд:

– Вы сами накрыли это письмами, которые читали!

– Хотите преуспеть в жизни – научитесь сваливать ответственность на других, – проговорил Хемингуэй и стал читать письмо дальше. – Они были готовы к сделке, но я не пойму вот это, о пожизненном владении… Лицензия должна была представлять собой по согласию с пожизненным владельцем – вижу, это сквайр! – нечто вроде майората. Все деньги шли этим людям за пропорциональное распределение между пожизненным владельцем и доверительными собственниками. Как интересно! Это все?

– Да.

– Письма от безымянных клиентов?

– Нет. Поэтому я и решил показать вам эти два. Выглядит так, будто предложение не имело продолжения. Может, сквайр отказался от сделки и между ним и Уорренби возникла неприязнь? – медленно произнес Харботтл, хмурясь.

– Тогда Уорренби решил добывать для своего клиента гравий втихаря, а сквайр всадил в него пулю? Хорас, вы меня удивляете!

– Или у вас возникли такие подозрения? Знаю, безумие заразительно!

Хемингуэй засмеялся:

– У меня есть занятия получше, чем выслушивать ваши версии. Продолжайте, вдруг что-нибудь раскопаете? Хотя сомнительно… Я пришлю вам в помощь молодого Морбаттла.

– Вы не увозите его в Торнден, сэр?

– Нет, Морбаттл мне не нужен. Он в вашем распоряжении, Хорас.

– Вот радость! – буркнул инспектор, затравленно глядя на ожидающие его горы бумаг.

Покинув его, Хемингуэй вернулся в участок. Сержант Карсторн еще не возвращался из Торндена, но у дежурного были для старшего инспектора новости.

– Сообщение для вас, сэр! – весело доложил он.

Хемингуэй уставился на него:

– Живо выкладывайте! Зачем мне ваши усмешки?

– Прошу прощения, сэр. От мистера Драйбека! – доложил сержант.

– Другое дело! Что ему надо?

– Попросил меня передать вам это, сэр, причем осторожно. Находка сделана рядом с местом преступления, в высокой траве около кустов утесника. Он огорчился, не застав вас, сначала хотел вернуться позднее, но я сказал, что мы не ждем вас до вечера.

– Вы перспективный сотрудник, – похвалил Хемингуэй. – Что он нашел? Шпильку для волос, принадлежащую, по его мнению, мисс Уорренби?

Сержант, доставший из ящика у себя над головой маленький предмет, завернутый в льняной носовой платок, поднял голову.

– Сэр, вы почти угадали, – сказал он, разворачивая платок. – Но, оставляя это мне, мистер Драйбек попросил обратить ваше внимание на инициал.

– Ясно, – проронил Хемингуэй, с отвращением глядя на компактную пудреницу из розовой пластмассы с буквой М, выложенной из поддельных рубинов на крышке.

– Он добавил, – продолжил сержант, подбирая слова, – что делать выводы не его дело, он предоставляет это вам.

– Как предусмотрительно! Предвкушаю выражение на лице сержанта Карсторна, когда он узнает, что проглядел это при поисках гильзы! Повесьте-ка перед участком объявление, что найдена ценная пудреница. Наверняка это подарок девушке от ухажера, и она захочет вернуть его.

– Вы серьезно, сэр?

– Конечно! Или вы решили, что я возьму ее себе?

– Честно говоря, я усомнился, что мисс Уорренби могла пользоваться такой пудреницей, – признался сержант.

– Ни одна юная леди вроде нее не стала бы ей пользоваться. Дешевка!

– Но инициал… Однако вам виднее, сэр!

– Как вы думаете, у скольких девушек в Беллингэме имя начинается с М? Пудреницы не было в кустах, когда там шарил Карсторн с компанией, не было ее и когда Фокс-Хаус посетил я. Зато я знаю, что происходило на выгоне позднее: там томились зеваки! Даже при мне побывала какая-то парочка: я их видел. Уже к вечеру воскресенья об убийстве должен был пронюхать весь город. Представляю, каково было бедной мисс Уорренби наблюдать всех этих праздношатающихся! Более того, она не пользуется пудрой! А даже если бы она пользовалась пудрой, то где девушки держат пудреницы? В сумочках! Одно могу сказать: если вы воображаете, будто, перед тем как застрелить дядюшку, мисс Уорренби пудрила носик, то вам прямая дорога к психиатру!

– Так точно, сэр! – отчеканил сержант с улыбкой.

– Если это платок Драйбека, отдайте его ему. А вот и Карсторн. Ну, как?

– Я привез три ствола, которые вы заказали, сэр.

– Молодец! Какие-нибудь проблемы?

– С мистером Эйнстейблом и в «Кедрах» – никаких. Эйнстейбл понял, зачем нам его винтовка, и не возражал. Она хранилась в летнем домике, чтобы Экфорду, агенту сквайра, не приходилось каждый раз ходить через хозяйский дом. Сквайр сам меня туда отвел. Не стану утверждать, что ружье не могли сначала оттуда забрать, а потом вернуть. Хасуэлл-младший завернул свое ружье в мешковину и попросил мать отдать его нам, если мы за ним явимся. Он сам взял его из шкафа в чулане, сэр. Это мог бы сделать любой из теннисистов, а потом спрятать – хотя в последнем я сомневаюсь.

– Что с оружием Линдейла?

– Оно тоже у меня, сэр. Он был недоволен: заявил, что никто не мог бы взять оружие без его ведома. Проблема возникла не с ним, а с миссис Линдейл. Когда я приехал, хозяина не было. Миссис Линдейл послала поденщицу за мужем на ферму, хотя я объяснил, что хочу всего лишь проверить оружие. Она вела себя враждебно – думаю, от страха. Принялась нападать на меня – сами знаете, как ведут себя женщины в подобных ситуациях. Но стоило появиться мужу, она притихла. По-моему, они очень друг к другу привязаны. Муж сказал, что я могу забрать ружье, но он будет чрезвычайно нам обязан, если мы больше не станем тревожить его супругу, потому что она сильно нервничает и такие события, как убийство, ее огорчают.

– В таком случае, – произнес Хемингуэй, – я столкнусь с враждебностью, потому что сегодня днем намерен ее побеспокоить.

Глава 10

Старшего инспектора сопровождал в Торнден тот же молодой констебль, который возил его туда накануне. Но на сей раз целью являлась ферма Рашифорд, поэтому констебль Мелкинторп за Беллингэмом свернул направо, на Хоуксхэд. Через несколько миль дорога пересекала общинный выгон, а затем, за четверть мили до Рашифорда, с нее стал виден гравийный карьер сквайра. Там кипела работа; на вопрос Хемингуэя, что это за люди, Мелкинторп назвал местную компанию и добавил, что Эйнстейбл дает ей заработать. Далее констебль Мелкинторп, наслаждавшийся своим теперешним заданием и мечтавший о подвигах, осторожно повернул на узкую дорожку перед фермой и с надеждой осведомился, нужен ли он старшему инспектору в доме.

– Только в том случае, если до вас донесется мой крик, – ответил тот, вылезая из машины. – Тогда бегите меня спасать.

Захлопнув дверцу, Хемингуэй постоял, любуясь домом – живописной постройкой посреди небольшого сада. Служебные помещения примыкали к нему с одной стороны. Входная дверь была распахнута, тем не менее Хемингуэй вежливо постучал и стал ждать разрешения войти. Ответ последовал только после второй попытки. На голой дубовой лестнице появилась миссис Линдейл, судорожно снимая и отбрасывая в сторону фартук.

– Извините! Моя помощница поехала в Беллингэм, а я не могла спуститься раньше. Вам нужен мистер Линдейл?

– Хотелось бы поговорить с ним, мадам, – ответил он. – Старший инспектор уголовной полиции Хемингуэй. Вот моя карточка.

Она не сделала попытки взять карточку, а застыла на пороге, словно не собиралась впускать его.

– Сегодня один детектив у нас уже побывал. Что понадобилось вам? Зачем вы нас донимаете? Мой муж был едва знаком с мистером Уорренби. Всему есть предел!

– Согласен, мы доставляем вам неудобства. Но если не позволять нам проводить расследование, мы не продвинемся дальше, согласны?

– Мы с мужем ничем не можем вам помочь! Что вы хотите узнать?

– Просто задать вам обоим пару-тройку вопросов. Можно войти?

Поколебавшись, миссис Линдейл нехотя посторонилась и, открыв дверь справа, вздохнула:

– Что ж, так и быть, входите. Я пошлю за мужем.

Она скрылась в коридоре, откуда вскоре донесся ее голос: миссис Линдейл отправляла какого-то Уолтера за мужем. В гостиную она вернулась по-прежнему воинственная, однако выдавила со слабой улыбкой:

– Извините. Поймите, это слишком. Мы уже рассказали полиции все, что знали о субботних событиях, вернее – ничего! Я покинула «Кедры» в половине седьмого и вернулась домой, чтобы уложить дочь спать. Точно сказать, когда оттуда ушел муж, я не могу: когда я уходила, он еще играл в теннис. Но знаю, что, когда застрелили Уорренби, его не было даже рядом с Фокслейн.

Хемингуэй, редко заглядывавший в свои записи, произнес:

– Наверное, местная полиция запамятовала мне это сообщить. Откуда вам об этом известно, мадам?

– Он шел от заливного луга, – ответила она, смело глядя ему в лицо. – Я видела его там!

– Правда?

– Хотите, поднимемся наверх, и я покажу вам окно. Оттуда виден заливной луг. Я зачем-то поднялась наверх – мы держим на чердаке много вещей – и заметила мужа. – После паузы она добавила: – Уверена, что говорила об этом другому детективу, когда он явился сюда в первый раз. Готова поклясться!

– Не сомневаюсь, – кивнул Хемингуэй. – Однако у вас могли быть свои причины, чтобы не сказать об этом сержанту Карсторну.

– Какие же?

– Например, при первом визите сержанта вы еще не поняли, что могли видеть луг с чердачного окна, – предположил Хемингуэй.

Миссис Линдейл вспыхнула, ее обычно бледное лицо зарумянилось.

– Если я не сказала об этом сержанту, то лишь потому, что была потрясена известием об убийстве мистера Уорренби и плохо соображала.

– Что заставило вас это вспомнить?

– Когда у меня нашлось время подумать, прокрутить в голове свои действия после возвращения домой в субботу… – Она осеклась и так крепко стиснула пальцы, что побелели костяшки.

Хемингуэй покачал головой:

– Не следовало утаивать это от сержанта, когда он явился сегодня утром за ружьем вашего мужа.

– Поднимитесь наверх и убедитесь!

– Я не подвергаю сомнению ваши слова, – сказал Хемингуэй и виновато уточнил: – Насчет того, что с вашего чердака виден заливной луг…

Оба помолчали.

– Послушайте! – решительно произнесла Делия Линдейл. – Точно вам говорю, вы теряете время зря. Мы были едва знакомы с Уорренби и ничего не можем вам рассказать! Почему бы вам не спросить мистера Эйнстейбла, что он делал в субботу, простившись с моим мужем? Почему он не уехал домой на машине, с женой? Почему решил вдруг побывать на своих посадках? Но нет, Эйнстейблы живут здесь уже не одну сотню лет, поэтому они вне подозрений! Как и Гэвин Пленмеллер. Лучше бы выяснили, чем занимался он, а не донимали меня! Разве это не мог быть он? Он не выносил Уорренби! Спросите мисс Паттердейл, она подтвердит, что Пленмеллер говорил: надо что-то предпринять, чтобы от него избавиться! Я стояла с ней рядом, когда он это сказал на коктейле у Эйнстейблов в прошлом месяце. Мистер Клиберн тоже там находился. И Уорренби с племянницей. Помню, как все твердили: удивительно, что сквайр их пригласил! Знал ведь, что соседи враждуют с Уорренби – и все равно позвал!

– Зачем он это сделал? – поинтересовался Хемингуэй.

– Наверное, потому, что Уорренби был прохвостом. На таких Эйнстейблы привыкли смотреть сверху вниз. Уверяю вас, они не позвали бы в Олд-плейс первого встречного. Миссис Эйнстейбл и меня не пригласила бы, если бы не просьба мисс Паттердейл. Тогда она снизошла… Не хочу ни на кого бросать тень подозрения, но разве Уорренби не держал сквайра в кулаке? После того как Уорренби убили, я долго размышляла, кому могло понадобиться застрелить его, вспоминала разные мелкие эпизоды, которым раньше не придавала значения.

– Какие, например?

– Хотя бы вот это… Эйнстейбл пытался уговорить моего мужа поддержать Уорренби на выборах юриста Речного комитета. Не пойму, какая разница, кто им стал бы, но на Уорренби настаивал один сквайр. Теперь, когда все позади, я удивляюсь, зачем сквайру понадобился именно он, а не Драйбек. Ведь Драйбек – его поверенный и старый друг – тоже хочет это место…

Уверенные шаги в коридоре заставили ее прерваться и оглянуться на дверь. Вошел хмурый Кенелм Линдейл в старых серых штанах и распахнутой цветастой рубахе. Он был разгорячен и явно недоволен.

– Полиция? – резко спросил он.

– Старший инспектор Скотленд-Ярда, – объяснила его жена. – Я сказала, что нам нечем ему помочь.

Линдейл достал из кармана штанов носовой платок и вытер лицо и затылок.

– Хорошо, – сказал он, глядя на Хемингуэя. – Что вы хотите узнать? Мы приступили к сенокосу, поэтому буду рад, если вы сразу перейдете к делу.

– Нужно просто проверить ваши показания, сэр, – соврал Хемингуэй. – Итак, вы говорили, что покинули теннисную площадку примерно в семь десять?

– Плюс-минус несколько минут, точнее не скажу. Я ушел вместе с мистером Эйнстейблом через садовую калитку. Возможно, он лучше знает время, я его не спрашивал.

– Когда вы расстались с мистером Эйнстейблом, сэр?

– Через пару минут. Он свернул к своим новым посадкам, они тянутся прямо за «Кедрами», а я двинулся дальше. Вы увидите, что одна моя калитка открывается на дорогу напротив тропы, ведущей к деревне. Это ярдах в ста отсюда по дороге. Я вошел в эту калитку и отправился смотреть, как мои работники справляются с заданием на заливном лугу. Дома я был к половине восьмого, точно знаю, потому что посмотрел на часы в коридоре.

– Я думала, ты взглянул на свои часы, дорогой, – заметила его жена. – Те, дедушкины, часы спешили на десять минут, сегодня я их подвела. Извини, надо было сказать тебе раньше, я не знала, что ты ориентировался по ним.

Муж подошел к камину, выбрал трубку из коллекции на полке и снял крышку со старомодного кувшина с табаком. Пока он набивал трубку, морщина у него на лбу становилась все глубже.

– Вряд они так сильно спешили, Делия, – промолвил мистер Линдейл. – Я не мог побывать на лугу и вернуться уже к семи двадцати.

– Конечно, нет. Потому я и подумала, что ты ушел из «Кедров» раньше семи десяти. Время так обманчиво, тем более когда нет особых причин смотреть на часы.

– Вы не обратили внимания, который был час, когда увидели мистера Линдейла на лугу, мадам? – спросил Хемингуэй, глядя не на нее, а на ее мужа.

– Помнишь, Кенелм, я тебе говорила, что заметила тебя из окна чердака?

Линдейл был раздражен, но не подал виду. Обняв Делию за плечи, он слегка стиснул ее.

– Глупышка! Не пытайся обмануть полицию, а то угодишь в сообщницы, верно, старший инспектор?

– Я мог бы привлечь ее к ответственности за попытку препятствовать исполнению моего служебного долга.

Линдейл усмехнулся:

– Слышала? Все, иди к Розе-Веронике, а то попадешь в беду! Когда я вошел, она пыталась перевернуть коляску.

– Но, Кенелм…

– Вам моя жена не нужна, старший инспектор? – прервал ее Линдейл.

– В данный момент нет, сэр.

– Тогда иди, милая, дай мне поговорить со старшим инспектором. – И Линдейл мягко, но решительно подтолкнул жену к двери.

Она уставилась на мужа, покраснев, потом вздохнула и ушла.

Линдейл закрыл за ней дверь и повернулся к Хемингуэю.

– Прошу прощения, – сказал он. – Моя жена не только крайне напряжена, но и твердо уверена, что любой, не имеющий железного алиби, сразу становится в глазах полиции главным подозреваемым. Странные они, женщины!

– Да, я видел, что миссис Линдейл сильно нервничает, – подтвердил Хемингуэй.

– В действительности она очень робкая, – принялся объяснять Линдейл. – Не любила Уорренби. Не могу ей внушить, что этого мало, чтобы заподозрить одного из нас в убийстве.

– Должен ли я понимать вас так, что вы тоже его недолюбливали, сэр?

– Уорренби никто не любил. Чужак, знаете ли. Впрочем, мы почти не имели с ним дела. Мы редко выходим, нет времени.

– Насколько я понимаю, вы здесь недавно?

– Да, мы новенькие. Я купил ферму два года назад.

– Серьезная перемена после биржевой торговли, – заметил Хемингуэй.

– После войны я не смог вернуться на фондовую биржу. Попытался, но не получилось. Теперь все не так, как раньше. – Он чиркнул спичкой и стал раскуривать трубку. – Тот – не помню его имени, – кто забрал сегодня утром мое ружье… Как я понял, вам надо его проверить. Не возражаю, но должен сказать, что не представляю, как его могли бы позаимствовать без моего ведома. Оно хранится в комнате, которую я использую как кабинет, там автоматический замок. Сейфа я пока не завел, в доме часто бывает наличность для выплаты работникам. Приходится держать ее в ящике стола.

– Да, сэр, сержант Карсторн передал мне ваши слова, что винтовкой никто не мог воспользоваться.

– Из его вопросов я заключил, что он подбирается к молодому Ладисласу. Полагаю, вы о нем слышали: один из злосчастных эмигрантов. Некоторое время назад я действительно давал ему ружье – знаю, в техническом смысле это наказуемо – и патроны к нему. Учтите, он вернул его в тот же вечер вместе с неиспользованными патронами.

– Он побывал здесь и рассказал о своих опасениях? – сочувственно предположил Хемингуэй. – Эти иностранцы такие возбудимые! Все в порядке, сэр: я не арестую его за то, что несколько недель назад он одалживал у вас ружье.

– Неудивительно, что он струхнул. Сержант, похоже, сурово с ним обошелся, да и вообще, отношение к полякам очень предвзятое.

– На этом основании я его тоже не арестую, – пообещал Хемингуэй.

– В Торндене чешут языками, будто поляк ухлестывает за Мэвис Уорренби, – продолжил Линдейл. – Это тревожит его больше всего. Он говорит, что в мыслях ничего не имел, и я ему верю. Девушка мила, добросердечна, но – не красавица… На вашем месте я бы не тратил время на Ладисласа. – Он зажал зубами черенок трубки, но тут же вынул его изо рта со словами: – Послушайте! Не хочу вмешиваться, это меня не касается, но я сочувствую этому Ладисласу. Мы с женой слишком заняты, а в деревне болтают, что мы – странная, даже загадочная пара! Та еще загадка! Ваш сегодняшний приход – доказательство, что и вы нечто подобное слышали. С Уорренби я был едва знаком, мне вообще безразлично, жив он или мертв. Если вам нужен настоящий подозреваемый, советую разобраться, чем занимался в субботу в семь двадцать Пленмеллер.

– Спасибо, сэр, непременно займусь. Вы мне поможете?

– Нет. Я в это время находился на своей территории. Даже не помню, во сколько он покинул «Кедры», хотя все мы вроде ушли одновременно: мы со сквайром выбрались на тропу, остальные – на переднюю подъездную аллею. Я знаю одно: Пленмеллер теперь только тем и занимается, что возводит напраслину на соседей. Может, у него такое чувство юмора?

– На вас тоже, сэр?

– Неизвестно! Я бы не удивился. Обвинить меня в лицо он бы, конечно, не посмел.

– Возможно, вы правы, но когда я встретил Пленмеллера, он сидел с майором Миджхолмом, однако не постеснялся заявить, что скоро мне откроется мотив майора для убийства Уорренби.

– Ядовитый субъект! Пусть только попробует проделать то же самое со мной!

– Как вы думаете, у него была причина убрать Уорренби?

– Нет. Я не говорю, что вам нужен Пленмеллер. Просто не понимаю, почему он так себя ведет? Зачем ему это? Сколько злобы! Тем более если правду говорят, что он метит и в несчастную мисс Уорренби. Я бы помалкивал, если бы не это его поведение, но раз так, хотелось бы мне понять, почему зуб на Уорренби у него был длиннее, чем у всех остальных, и почему он сбежал из «Кедров» в субботу сразу после чая?

– А он сбежал, сэр? – спросил Хемингуэй. – Я думал, Пленмеллер ушел одновременно с вами и с Эйнстейблом, с мисс Дирхэм и с Драйбеком.

– В последний раз – да. Но еще до того отлучался домой под пустячным предлогом – будто бы за чем-то, что понадобилось сквайру.

– Что это было, сэр?

– Какая-то переписка на тему назначения нового юриста в Речной комитет. Сквайр хотел показать ее мне, но это можно было сделать в любое время!

– Опять этот Речной комитет! – пожаловался Хемингуэй. – Вы принадлежали к тем владельцам береговых участков, которые не хотели отдавать место Уорренби?

– Не скажу, чтобы мне это было очень важно, – ответил Линдейл, пожимая плечами. – Наверное, я пошел бы за сквайром: он знает больше меня. Считал подходящим человеком именно Уорренби.

– Ясно, сэр. Который был час, когда Пленмеллер ушел за письмами – они же были у него?

– После чая, когда составляли новые теннисные четверки. Примерно в шесть. Отсутствовал примерно полчаса. Вернулся перед уходом моей жены.

– Если не ошибаюсь, от «Кедров» до его дома полмили?

– Только не думайте, что я намекаю, будто он не ходил домой! Наверняка ходил. На это у него мог уйти час или меньше. Не смотрите, что у Пленмеллера одна нога короче другой, он шустрый!

– Он тоже так говорит, – признал Хемингуэй. – Тогда на что вы намекаете, сэр?

Линдейл молча стоял и хмуро смотрел на вынутую изо рта трубку. Наконец поднял голову и произнес:

– Ни на что, кроме одной возможности. Пленмеллер мог сбегать домой за винтовкой – если она у него имелась, а потом спрятать ее где-то у тропы, неподалеку от ворот «Кедров».

– Сообразил, что сумеет выйти сухим из воды?

– Нет. Только в «Кедрах» он понял, что сможет ею воспользоваться, – объяснил Линдейл. – Уорренби тоже пригласили на теннис, он отказался в последний момент. Это означало, что Уорренби дома, один. Теперь улавливаете? Пленмеллер ушел, когда Хасуэлл-младший увез Абби Дирхэм, Драйбека и майора. Когда машина скрылась из виду, он мог незаметно шмыгнуть на тропу. Что Пленмеллер делал после ухода из «Кедров», до того как объявился в «Красном льве»?

Хемингуэй покачал головой.

– Я плохо отгадываю загадки. Что же?

– Не могу сказать, у меня с этим тоже неважно. Пусть полиция займется этим, вместо того чтобы что-то вынюхивать в моем доме и пугать мою жену! – Линдейл сверкнул глазами. – Не знаю, сделал ли это Пленмеллер и даже были ли у него на это причины. Я часто задаюсь вопросом: претворяют ли свои методы в жизнь люди, успешно расправляющиеся с людьми на бумаге? Зато я понимаю, как он сумел бы припрятать легкое ружье и не вызвать подозрений, с кем-нибудь случайно столкнувшись. Вам не приходило в голову, что хромота ему на пользу?

– Такая мысль обязательно рано или поздно посещает, – признал Хемингуэй, беря свою шляпу.

Линдейл проводил его до машины.

– Вы, конечно, считаете, что напрасно я все это наболтал. Это и впрямь было бы напрасно, если не знать, что сам Пленмеллер не ведает угрызений совести! Если хотите, так ему и передайте, я не возражаю.

– Насколько я понимаю его натуру, он тоже вряд ли будет против, – заметил Хемингуэй. – Надеюсь, через день-другой вы получите свою винтовку обратно. Всего доброго, сэр!

Констебль Мелкинторп, степенно подъехавший к воротам, надеялся, что его чуждый условностям начальник поделится результатами беседы, но Хемингуэй только спросил:

– Можно отсюда добраться до дома Эйнстейблов?

– К Олд-плейс? Да, сэр, там есть заезд с дороги. Туда?

Хемингуэй кивнул:

– Да, но сначала притормозите у тропы, о которой я столько слышал.

Милкенторп подчинился: вырулив с фермы, повернул направо и через сто ярдов остановился. Хемингуэй вылез и захлопнул дверцу.

– Ждите здесь. – И он зашагал по тропе.

Слева от него простирался общинный выгон, справа тянулись канава и проволочный забор, отделявший тропу от посадок – молодых елочек. Южная граница посадок представляла собой поросшую лишайником каменную стенку, вдоль которой тропа продолжалась еще ярдов пятьдесят. Зная, что за стенкой находится часть сада «Кедров», Хемингуэй запомнил расположение ворот на южной оконечности. Сразу за воротами стенка полностью загораживала сад, а тропа резко уходила на запад и южнее главных ворот «Кедров» достигала Вуд-лейн. Там, где был поворот на запад, находилась приступка – переход на Фокс-лейн.

В этом месте Хемингуэй постоял несколько минут, запоминая местность. Изгиб тропы скрывал от глаз Вуд-лейн. Через приступку был виден Фокс-Хаус, проглядывавший между деревьев сада, и кусты утесника на бугорке выгона, золотившиеся за вязом, росшим рядом с проулком. Грубые голоса и шелест легкого платья подсказали старшему инспектору, что по меньшей мере в чем-то он не ошибся: проулок Фокс-лейн стал пользоваться популярностью у зевак. Он поджал губы, покачал головой и вернулся на дорогу, разочаровав водителя своим молчанием после приказа: «Едем дальше!»

Въезд в Олд-плейс с хоуксхэдской дороги представлял собой белые сельские воротца, распахивавшиеся на узкую грунтовую дорожку с высокой травой между колеями от колес. По объяснению Мелкинторпа, этот въезд был дополнительным, в отличие от главного – больших ворот со сторожкой в конце торнденской Хай-стрит.

– Приятное место, – произнес Хемингуэй. – Наполовину парк, наполовину лес. Он заканчивается у дороги или земли сквайра тянутся дальше, где рубят деревья?

– По-моему, земли простираются до реки, сэр. Многие дома в округе тоже его.

– В наши дни это уже не такое богатство.

Больше он ничего не сказал, но, когда машина остановилась перед домом, его цепкий взгляд подметил неувядаемую красоту парка. Они только что проехали мимо маленькой вспомогательной фермы, миновав еще двое ворот, а потом обширный прежде огород и фруктовый сад. Чтобы достичь подъездной аллеи, пришлось пересечь конный двор с проросшими между брусчаткой сорняками. Двери конюшен, даже верхние половинки, были закрыты, краска на них потрескалась и облупилась. Раньше здесь суетилось не менее полудюжины работников, а теперь остался единственный конюх средних лет.

– Прогресс, – тихо пробурчал Хемингуэй, понимая, что его спутник, сочувствующий демократическим устремлениям и бунтам, ощущает смутное удовлетворение от мысли, что высокие налоги принудили еще одного землевладельца оставить без работы большую часть прежнего персонала.

– Говорят, раньше у сквайра было полдюжины садовников, много конюхов и егерей, – сказал констебль, затормозив перед домом. – Теперь все, конечно, по-другому.

– Точно, – отозвался старший инспектор, покидая машину. – А народ, заметь, сынок, это все больше садовники, конюхи да егеря. Можешь набить этим свою трубку, то-то славно задымится!

Оставив недоуменного констебля с отвисшей челюстью, он шагнул к двери дома. Хемингуэй позвонил в колокольчик, и дверь открыл седой слуга, спросивший имя и цель гостя и поклонившийся в знак уважения к закону и презрения к его приспешникам. Виртуозно сочетая вежливость и пренебрежение, он усадил старшего инспектора в кресло в холле и отправился за указаниями к хозяевам. Вернулся слуга в сопровождении миссис Эйнстейбл, пары терьеров и одного молодого ирландского сеттера, устроившего старшему инспектору необычайно радостный прием.

– Сидеть! – скомандовала миссис Эйнстейбл. – Извините. Сидеть, дурачок!

Хемингуэй, успешно отражавший восторженный натиск сеттера, воскликнул, стряхивая с себя шерсть:

– Какой красавец! Ну, хватит! Сидеть!

– Очень признательна вам за снисходительность, – сказала миссис Эйнстейбл. – Он еще не прошел обучение. – Ее утомленные глаза оглядели старшего инспектора. – Полагаю, вам нужен мой муж. Он здесь, неподалеку, во флигеле. Я отведу вас к нему. Это сэкономит время, к тому же там он держит свою винтовку.

– Благодарю вас, мадам.

Она рассмеялась:

– Раньше Торнден не радовал нас такими развлечениями!

– Полагаю, вы предпочли бы без них обойтись, – произнес Хемингуэй, следуя за ней сначала по коридору, а потом по заросшей аллее.

– Сознаюсь, без этого было бы гораздо лучше. Какой ужас – убийство! Муж тоже обеспокоен. Он никак не избавится от ощущения ответственности за Торнден. У вас есть догадки, чьих это рук дело? Или нельзя спрашивать? Тем более когда среди возможных подозреваемых мой муж… Лучше бы я дождалась его и увезла домой!

– Вы, кажется, рано уехали с тенниса, мадам?

– Да, я заглянула туда только на чай. Сама я – развалина и в теннис не играю. К тому же тогда выдался очень жаркий день!

– Вы помните, во сколько уехали, мадам?

– А какая разница? После шести часов. Спросите мистера Пленмеллера, он шел мне навстречу, когда я выехала. Может, он помнит, который был час?

– Наверное, он возвращался с бумагами для вашего мужа?

Она опять засмеялась:

– Да! Вам рассказали?

– Мне сообщили, что после чая он попросил отпустить его и вернулся через полчаса. Я не знал, что вы встретили Пленмеллера.

Она остановилась и бросила на него быстрый взгляд:

– Можно подумать, что у кого-то были дурные замыслы! Поделом ему, угодил в собственную ловушку! Вам объяснили, почему ему понадобилось уйти?

– Нет, мадам. А вы знаете?

– Конечно, как и все остальные! Ужасно с его стороны – и так типично! После чая составились команды, и мисс Уорренби оказалась лишней. Это означало, что ей предстояло беседовать с Гэвином Пленмеллером. Поэтому ему и понадобилось отлучиться домой за бумагами для моего мужа. Неудивительно, что он создает себе врагов!

– Удивляться не приходится, – поддакнул Хемингуэй. – Вы полагаете, все знали истинную причину его ухода?

– Все, кто его слышал! Миссис Хасуэлл сказала, что ему и мисс Уорренби придется развлекать друг друга, после чего он обратился к Линдейлу будто бы вполголоса, но так, что слышали все: дескать, теперь ему надо быстро соображать… Не знаю, услышала ли это мисс Уорренби, но я услышала! Ты очень занят, Бернард? Пришел старший инспектор Хемингуэй.

Две ступеньки вели в большую квадратную комнату, где были бюро с выдвижной крышкой, картотечный шкаф, несколько кресел с кожаными сиденьями. На одной стене висела карта поместья, в другой была дверь. Сквайр сидел за столом и занимался какими-то бланками. Он взглянул на Хемингуэя из-под густых бровей и поднялся.

– Скотленд-Ярд? – резко спросил он. – Иди отдыхай, Розамунда!

– И не подумаю, дорогой! – Миссис Эйнстейбл села и достала из лежавшей на столе пачки сигарету. – Не до отдыха, когда у нас полиция! Мне интересно! Можно подумать, что мы угодили в книжку Гэвина!

Муж молча посмотрел на нее. Она, закурив, подбодрила его улыбкой – так показалось Хемингуэю.

– Прошу, садитесь, – произнес сквайр. – Чем могу быть полезен?

Это было сказано скорее по-командирски, а не тоном человека, которому предстоит допрос. Хемингуэй оценил это и понял, что сквайр крепкий орешек. Что ж, люди, поручившие это расследование ему, знали, что делали. «Замешаны местные родовитые семейства, – объяснил заместитель комиссара полиции непосредственному начальнику и закадычному другу Хемингуэя суперинтенданту Хинкли. – Неприятная ситуация. Поручим ее Хемингуэю. Понятия не имею, как у него это получается, но у Хемингуэя нестандартный подход. Он умеет раскалывать самых трудных свидетелей». На что суперинтендант Хинкли с усмешкой заметил: «Он бывает несносным, правда, сэр? Но результат есть результат. Сдается мне, именно его нестандартный подход застает людей врасплох. Факт, вы же сами говорите: он всегда добивается своего! У него редкое…» В этом месте заместитель комиссара перебил суперинтенданта: «Чутье! И не говорите! Что есть, то есть, черт бы его побрал!»

Сам старший инспектор без колебания приписал бы свой первый вопрос сквайру этому чутью. Усевшись по другую сторону стола, он улыбнулся:

– Благодарю вас, сэр. Я подумал, что лучше с вами поболтать, потому что, насколько я понимаю, вы дружили с Уорренби.

Воцарилась тишина. Ее продолжительность была старшему инспектору на руку. Никто не догадался бы, что Хемингуэй наблюдает за обоими присутствующими. Тем не менее, хоть он и выбрал этот момент для поглаживания терьеров, нюхавших его штанины, от него не укрылись ни взгляд сквайра, ни оцепенение его обычно суетливой супруги: она, не мигая, уставилась на тлеющий кончик своей сигареты. Молчание нарушил сквайр:

– Я бы выразился скромнее. Я с ним прекрасно ладил. В пререканиях с соседями нет никакого смысла.

– Точно, – кивнул Хемингуэй. – Тем более что все сходятся в одном: поладить с Уорренби было непросто. Вот я и решил поговорить с человеком, относившимся к нему непредвзято. Как эту непредвзятость ни толковать… По одну сторону мисс Уорренби, по другую все остальные. В данной ситуации важно услышать беспристрастное мнение. Как он умудрился добиться такой единодушной неприязни?

Сквайр не спешил с ответом. Сначала, скрывая неуверенность, он пододвинул Хемингуэю сигаретную пачку.

– Не знаю, курите ли вы…

– Спасибо, сэр, – сказал Хемингуэй, беря сигарету.

– Вы задали трудный вопрос, – начал сквайр. – Сам я никогда не конфликтовал с Уорренби: со мной он был сама учтивость! Но он был отчасти чужаком. Не понимал, как вести себя в таком месте, как это. Здесь нужно добиваться поддержки, шагать в ногу со временем. Но и отпугивать таких, как Уорренби, не следует. Надо принимать их и учить правильному поведению.

Действительно, подумал старший инспектор, сквайр – крепкий орешек.

– Как вы считаете, сэр, он мог прибегнуть к шантажу, чтобы добиться своего? – спросил он.

Миссис Эйнстейбл уронила пепел с сигареты себе на подол и, стряхивая его, воскликнула:

– Что за противоестественная мысль! Кого ему было шантажировать в таком респектабельном месте?

– Мало ли… – пожал плечами Хемингуэй. – Я пообщался с его старшим клерком, мадам, и у меня возникли разные мысли…

– Бесполезно спрашивать об этом меня! – хрипло произнес сквайр. – Будь у меня основания такое заподозрить, то я не имел бы с ним ничего общего.

– Вы пытаетесь понять, почему мы с ним общались? – обратилась к старшему инспектору миссис Эйнстейбл, вызывающе глядя на него. – Это я виновата. Не могла преодолеть жалость к его несчастной племяннице. Потому и оказывала им гостеприимство. Это, конечно, глупость и феодализм, но если мы принимаем новичков, то нашему примеру следуют другие. Расскажите нам больше о шантаже! Если бы вы знали Торнден так, как я, то понимали бы, насколько это невероятно. Можно подумать, что мы попали в книжку Гэвина Пленмеллера.

Заметив, что сквайр впился взглядом в лицо жены, Хемингуэй сказал:

– Придется мне засесть за книги мистера Пленмеллера! Кстати, это напомнило мне о еще одном вопросе, который я собирался вам задать, сэр. Вы просили Пленмеллера принести вам во время игры в теннис в субботу некие бумаги?

– Нет! – отрезал сквайр. – Я попросил его вернуть их мне, но никакой спешки не было. По неким собственным причинам он взялся принести их немедленно. Не знаю, куда вы клоните, но хочу сообщить, что Пленмеллер вернулся в «Кедры» до моего ухода. Встретил по пути мою жену и отдал бумаги ей. Мог бы вручить их напрямую Линдейлу, не тревожа меня, но это не в его стиле.

– Как я слышал, они связаны с Речным комитетом, сэр? Вроде бы там нужен юрист, и Уорренби метил на это место?

Сквайр заерзал в кресле.

– Да. Не знаю, почему Уорренби было так важно это назначение: ничего особенного! Однако он на него нацелился, и я не собирался ему мешать. Это не было поводом для волнения.

– Вот и мне так показалось, – признался Хемингуэй. – Хотя я в подобных вопросах профан. На место претендовал также мистер Драйбек.

– Вздор! – раздраженно бросил сквайр. – Драйбек и так свой, ему ни к чему дополнительные должности, чтобы быть принятым! Я говорил ему об этом. Он бы все равно получил место: кандидатура Уорренби сталкивалась с сильным сопротивлением.

– Действительно, – кивнул Хемингуэй, почесывая подбородок, – теперь-то, полагаю, сэр, должность его? События обернулись в пользу Драйбека.

– Что, черт возьми, вы хотите этим сказать? – крикнул сквайр. – Если вы намекаете, что Тэддиас Драйбек – человек, которого я знаю всю жизнь! – способен убить Уорренби или кого-либо еще просто ради того, чтобы получить место в Речном комитете…

– Ничуть, сэр! Я не имел в виду ничего подобного. Просто любопытно, что вас заставило поддерживать Уорренби, если на место претендовал Драйбек?

– Мне не пристало назначать в совет своего собственного поверенного! К тому же… Нет, не важно.

– Важно, Бернард! – возразила его жена. – Драйбек – наш семейный поверенный, старший инспектор, но… Он уже немолод и, увы, далеко не так компетентен, как Уорренби. Да, Бернард, я знаю, что это с моей стороны нелояльно, но зачем делать из всего тайну?

– Даже говорить не стоит, – заключил сквайр. – К делу не имеет ни малейшего отношения. – Он взглянул на Хемингуэя. – Вы хотите узнать, куда я направился и что делал, уйдя из «Кедров» в субботу?

– Благодарю вас, сэр, вряд ли я снова стану вас этим беспокоить, – ответил Хемингуэй, вызвав у мужа с женой удивление. – Ваши показания сержанту Карсторну вполне ясны. Вы осматривали новые посадки. Сегодня я сам там побывал. Я не разбираюсь в лесоводстве, но, по-моему, вы активно занимаетесь вырубкой.

– Да, занимаюсь, – подтвердил сквайр.

– Простите, что спрашиваю, – не унимался Хемингуэй. – Покупатель вашего леса – клиент Уорренби?

– Клиент Уорренби? – повторил сквайр. – Ничего подобного!

– Наверное, я перепутал. Его интересовал гравийный карьер, не так ли? В его кабинете найдена переписка по данному вопросу. Не знаю, важно ли это, но решил упомянуть.

– Я не вел с Уорренби никаких дел!

– Он, случайно, не имел отношения к компании, разрабатывающей ваш карьер?

– Ни малейшего. Мне известно, что она действует через «Трокингтон энд Фламби». Ни я, ни она не прибегали к услугам юристов.

– Вы не привлекали своих поверенных к разработке контракта, сэр?

– В этом не было необходимости, напрасная трата денег. Это весьма уважаемая фирма, они не обманут меня, я – их.

– Тогда понятно, почему ваши поверенные не осведомлены, что вы уже лишились прав на карьер, – заметил Хемингуэй.

– Если вы о Драйбеке, то он был в курсе, что я так поступил.

– Я не о нем, сэр, а о лондонской компании. Кажется, она называется «Бейси, Кокфилд энд Белси».

Сквозняк из открытой двери зашелестел бумагами на столе. Сквайр аккуратно сложил их и придавил пресс-папье.

– Вы называете компанию доверителей по распоряжению имением, – объяснил он. – Им, естественно, неизвестны детали моих сделок. Я правильно вас понял, что Уорренби будто бы был с ними связан?

– Да, сэр. Поскольку эта связь, похоже, не принесла результата, я бы попросил вас продемонстрировать права собственности.

– Можно мне осведомиться, о чем они переписывались?

– Один клиент Уорренби вроде бы проявлял интерес к гравию. Он писал этим поверенным, наводя справки об условиях, будучи осведомлен, – что они именно те, к кому следует обращаться. Они в ответ подтвердили это, но заметили, что договариваться придется с вами. Из документов следует, что на этом все прекратилось. К вам, сэр, он не обращался?

Вместо сквайра ответила миссис Эйнстейбл.

– Уорренби обратился ко мне! – крикнула она. – Это был совершенно невозможный человек. Не надо хмуриться, Бернард: да, он мертв, но факты есть факты. В этом был весь он: выведать у меня, что ты уже отдал в аренду карьер, вместо того чтобы спросить тебя самого. Не выношу людей, идущих окольными путями без разумных причин. Ужасное плебейство!

– Уорренби обратился к вам, мадам?

– Не то что обратился… Повел речь вокруг да около.

– Когда это было? – спросил Хемингуэй.

– Господи, не помню! Он был таким любопытным, цепким! – Она затушила сигарету. – Интересно, кто являлся его клиентом? Похоже на какую-то мутную фирму, с которой мой муж не стал бы иметь дела. Забавно!

– Так, без сомнения, и было, – произнес старший инспектор, вставая.

Глава 11

Приехав в пять часов к викарию, Хемингуэй застал его за разговором с одним из церковных попечителей, мистером Генри Хасуэллом. Неопытная служанка с испугу привела гостя прямо в кабинет викария.

– Этот джентльмен из Скотленд-Ярда, сэр, – пролепетала она.

– Боже сохрани! – ахнул от неожиданности викарий. – Ведите его сюда, Мэри. Ах, вы уже здесь? Хорошо, Мэри, ступайте. Добрый день, мистер… не знаю вашего имени.

Хемингуэй вручил ему свою карточку. Викарий надел очки, прочитал: «Старший инспектор Хемингуэй» – и произнес:

– Добро пожаловать! Чем могу быть вам полезен? Познакомьтесь, это один из наших попечителей, мистер Хасуэлл.

– Может, мне уйти? – спросил Хасуэлл, поприветствовав Хемингуэя кивком.

– Мне вы не мешаете, – ответил Хемингуэй. – Мне стыдно вас прерывать, викарий. У меня совсем мелкое дело. Из регистра огнестрельного оружия явствует, что у вас есть винтовка калибра 0,22. Можно на нее взглянуть?

– Винтовка? А как же, есть! Вернее, у моего сына. Я покупал ее для него, хотя сейчас он ею не пользуется, потому что живет в Лондоне. Никогда не знаешь, понадобится ли она ему, когда он приезжает. Сам я не стрелок.

– Конечно, сэр. Вы мне ее покажете?

– Дайте вспомнить! До чего неудобно! Где же она? Простите, я пойду посмотрю. Садитесь!

Проводив его взглядом, Хемингуэй произнес со вздохом:

– Как я погляжу, еще один ствол канул неведомо куда! Первый был вашим, сэр.

– Вы перекладываете на меня ответственность за оплошность моей жены, старший инспектор? – спокойно откликнулся Хасуэлл. – Я не согласен, что винтовка куда-то канула. Ее одолжили – правда, в обход правил – местному водопроводчику, однажды заведшему заглохшую машину моей жены. Правда и то, что он вернул ее через несколько дней, и с тех пор она, насколько я знаю, лежит дома.

– Да, сэр, но мне сообщают, что она висела без присмотра в шкафу у вас в чулане, откуда любой мог ее взять без вашего ведома.

– Согласен, но позвольте уточнить, что ее обнаружили в этом самом шкафу вчера вечером. Я еще могу – хотя с большим трудом – представить, что ее забрал кто-то из гостей устроенного моей женой теннисного турнира. Но мне никак не удается объяснить, как кто-либо мог пронюхать о винтовке в шкафу, а тем более вернуть ее потом на место, оставшись невидимым. Вы забрали ружье? Мой сын оставил его для вас.

– Нет, сэр. Это сделал сержант Карсторн.

Хасуэлл чуть заметно улыбнулся:

– Согласитесь, мы ничего от вас не утаили, старший инспектор.

– Образцовые открытость и честность, сэр. В ваш чулан можно проникнуть из сада?

– Нет, только из холла. Над глухим матовым окном крутится вентилятор. Если учесть алиби моего сына, то остается лишь один человек, который мог бы сначала забрать оттуда ружье, а затем вернуть его на место, – я сам. Только я вряд ли стал бы возвращать его туда. – Ну что, Клиберн, настигли вас ваши грехи?

– Еще как! – ответил вернувшийся викарий. – Мне ужасно жаль, инспектор, но, боюсь, я не могу немедленно предоставить вам это оружие. Помнить бы заранее о ловушках, что усеют наш путь! Знаю, я поступил дурно, прекрасно знаю!

– Не огорчайтесь, сэр! Просто вы его кому-то одолжили, – сказал Хемингуэй. – Хотя и не должны были этого делать.

– Это невозможно отрицать, – скорбно проговорил викарий. – Но когда у тебя есть спортивное оружие, то надо быть скупердяем, чтобы не одолжить его тому, у кого его нет. Особенно когда пример подает сам добрый сквайр, позволяющий стрелять у себя на пустоши и поощряющий деревенских ребят заниматься спортом. Большинство из них – молодцы! Я следил за тем, как многие ребята росли, от самой колыбели, и могу вас заверить, инспектор, что, хотя и нарушал закон, доверяя оружие тем, кто не имеет права его держать, никогда не отдал бы его тому, за кого не мог бы поручиться.

– Кому же, например, сэр? – поинтересовался Хемингуэй.

– Полагаю – и жена помнит то же самое, – в последний раз это был молодой Дитчлинг. Он пел у меня в хоре, пока голос не начал ломаться. Золото, а не паренек! Старший в большой семье, его мать, бедняжка, – вдова. Ему только что вручили призывную повестку, и он забыл вернуть мне ружье. Горе ему, а еще больше мне самому за то, что не напомнил! Молодежь, знаете ли, инспектор, весьма забывчива.

– Да, сэр, – кивнул Хемингуэй. – Говорите, он старший в большой семье? Боюсь, младшие братья долго баловались с чужим ружьем и, скорее всего, потеряли его.

– Уверен, что нет! – возразил викарий.

– Я тоже. Где проживает эта большая семья?

– «Розовые коттеджи», дом два, – ответил викарий, глядя на него с несчастным видом. – Коттеджи напротив выгона, на триндейлской дороге.

– Вот как?

– Знаю, о чем вы думаете, – произнес викарий, тяжело усаживаясь в кресло. – Никогда не перестану винить себя за то, что послужил причиной – сам того не ведая, но это не оправдание – для подозрения, павшего на голову представителя смелой преследуемой нации, о котором я не могу сказать ни одного дурного слова!

– Не отрицаю, сэр, меня посетила мысль, что в одном из этих коттеджей живет поляк, которого вы называете Ладисласом. Но вы, похоже, знаете мои мысли лучше меня самого, потому что я обычно считаю бездарной тратой времени о чем-то думать, когда не хватает информации. Тем не менее я рад, что вы его упомянули: то, что человек вашего сана может сказать о своем прихожанине, представляется мне заслуживающим внимания.

– Ладислас не мой прихожанин. Он не нашего вероисповедания. Можно, конечно, считать любого жителя прихода овцой в своем стаде, тем более в этом случае, когда молодой человек при столь трагических обстоятельствах лишился семьи, дома, даже страны. Мой долг – привнести в его одинокую жизнь немного дружелюбия.

– Это делает вам честь, сэр, – сердечно изрек Хемингуэй.

– Скорее самому Ладисласу, – возразил викарий с улыбкой. – Поляки стояли здесь у нас неподалеку во время войны и не всегда производили приятное впечатление. Я сам должен к своему стыду сознаться, что не был доволен, услышав, что один из них поселился среди нас. Однако, сочтя своим долгом навестить молодого человека, я приятно удивился. Достойный человек, полный решимости добросовестно трудиться и вынужденный, увы, преодолевать нашу островную замкнутость и предвзятость. Я познакомил его с людьми, с которыми он мог бы ощутить душевное родство, и нисколько об этом не пожалел. Кстати, его квартирная хозяйка, наша добрая миссис Докри, весьма уважаемая особа, души в нем не чает, а ее суждение весит несравненно больше моего, инспектор!

– Я бы этого не утверждал, сэр, тем не менее понятно, что он не тратит все свое свободное время на создание проблем для деревенских девушек, я уж не говорю о женщинах, чьи мужья служат в армии, – произнес Хемингуэй.

Хасуэлл, молча сидевший у окна, вдруг хохотнул, но викарий, по-прежнему улыбаясь, покачал головой и заметил, что младенцы с неустановленным отцовством, которых он обязан крестить, вызывают у него слезы, а не смех. За этим соображением последовал переход к его малоимущей пастве. Старший инспектор внимал его сбивчивым речам, набравшись терпения, мысленно отделял зерна от плевел и постарался, упомянув домработницу Линдейлов миссис Мортон, вырулить на тему высшего торнденского общества. Однако о Линдейлах викарий сообщил немного. Миссис Линдейл не принадлежала, как и Ладислас, к его вероисповеданию, а ее муж, хотя и взращенный в англиканской вере и вообще хороший человек, увы, в церковь не ходил. Викарий сожалел, что такие приятные молодые люди вынуждены жить затворниками. Они редко появлялись на скромных соседских праздниках. Миссис Линдейл слыла высокомерной, но викарий объяснял ее нрав робостью. Мисс Паттердейл, в высшей степени радушная особа, которую он упорно возводил в ранг доброго ангела прихода, прекрасно отзывалась о миссис Линдейл. Это она уговорила миссис Эйнстейбл пригласить пару, но ничего не вышло: миссис Линдейл вежливо отклонила приглашение, сославшись на невозможность оставить свою малышку. Викарий горевал и по этому поводу. Пусть Эйнстейблы не принадлежали к поколению Линдейлов и нечасто принимали гостей, их нельзя было не считать полезным знакомством.

– Я сейчас как раз от них, – подхватил Хемингуэй. – Мистер Эйнстейбл – джентльмен старой школы. Начальник полиции рассказал, что он лишился на войне единственного сына. Представляю, какая это утрата для Торндена, а не только для него самого.

– Вы совершенно правы, инспектор! – воодушевился викарий. – Я редко встречал таких замечательных молодых людей, как он. Он поддержал бы ветшающие традиции. Редкий цветок в густом лесу… Сквайр перенес жестокий удар. Остается надеяться, что его наследник не ударит в грязь лицом, хотя, боюсь, отношения между деревней и сквайром ждут печальные перемены. Торнден плохо принимает чужаков.

– Не знаю мест, где это происходило бы более гладко, – заметил Хемингуэй. – Будем надеяться, что в ближайшее время этого не случится. У сквайра здоровый и бодрый вид, чего не скажешь о миссис Эйнстейбл.

Викарий вздохнул:

– «Ибо не ведаешь, что сулит грядущий день…»

– Воистину! – отозвался Хемингуэй. – Так-то оно так, но…

– У сквайра грудная жаба, – сообщил викарий.

– Что вы говорите!

– Сквайр вполне может протянуть еще много лет, – подал голос Хасуэлл.

– Все мы молимся об этом, дорогой Хасуэлл.

– Я понимаю, о чем говорит викарий, – произнес Хемингуэй. – При такой болезни каждый день может оказаться последним. Неудивительно, что у миссис Эйнстейбл озабоченный вид. Как я погляжу, он не из тех, кто себя щадит.

– Сквайр не инвалид, – возразил Хасуэлл. – Он очень энергичный человек, для него будет только хуже, если он откажется от привычной активности.

– Святая правда! – кивнул викарий. – Но ему можно пожелать меньше трудов. Так и хочется посоветовать сквайру забыть о чрезмерной добросовестности, но разве такое советуют?

– То есть не так стараться ради поместья, которое достанется по наследству то ли кузену, то ли племяннику, живущему где-то в Южной Африке? – уточнил Хемингуэй. – Это даже не старания, а настоящая борьба! – Он посмотрел на Хасуэлла: – Я видел, что он занимается лесоповалом.

– И новыми посадками.

– Это я тоже заметил.

– Сквайр – необыкновенный человек, – тепло промолвил викарий. – Иногда я ему говорю, что предприимчивостью он поборется с человеком вдвое моложе себя! Помню, когда он только решил извлечь выгоду из общинного выгона… Надо вам объяснить, инспектор, что выгон…

– Кстати, про выгон, – перебил его Хасуэлл. – Как вы считаете, старший инспектор, можно запретить людям топтаться там, мусорить, таращиться через изгородь на Фокс-Хаус? Мисс Уорренби это чрезвычайно неприятно.

– Бедняжка! – воскликнул викарий. – Это просто позор! Куда катится мир? Что за вульгарная тяга к сенсационности? Как раз сегодня утром об этом толковал Гэвин Пленмеллер, но я не обратил внимания. Испугался, что он опять настроен шутить, а мне его шутки совершенно не нравятся! Действительно, инспектор, необходимо что-то предпринять!

– Боюсь, полиция бессильна, сэр, пока люди ограничиваются самим выгоном и общественной дорогой и никому не чинят препятствий, да и как иначе, там же тупик!

На лице викария появилось тревожное выражение.

– Может, мне пойти туда и обратиться к ним, объяснить, как все…

– Кто-то просто похихикает, а может, и нагрубит вам, – предостерег Хасуэлл. – Лучше натравите на них Пленмеллера: ему понравится рассеивать толпу. Его остановит лишь угроза линчевания.

– Хасуэлл, Хасуэлл, друг мой, – пробормотал викарий.

– Не волнуйтесь! – засмеялся тот. – Вы можете представить, чтобы он хотя бы пальцем шевельнул ради племянницы Уорренби?

Викарий покачал головой и сказал, что у их доброго друга злой язык, но любой достоин снисхождения, а сердце человеческое не избавлено от горечи.

– Уж его-то, с хромотой, надо бы пожалеть, – произнес Хемингуэй. – Слушать Пленмеллера исключительно полезно, он о любом такого наговорит, что не устоишь на ногах от неожиданности! Однако я не уверен, что его суждению можно полностью доверять. Не удивлюсь, если Пленмеллер просто старается оправдать надежды слушателей и всякий раз, открывая рот, выдает что-нибудь сногсшибательное.

Викарий окинул Хемингуэя одобрительным взглядом и похвалил за проницательность.

– Я сильно огорчен его отношением к этой прискорбной истории, – продолжил он. – Молчу о христианском сострадании, но и с мирской точки зрения я предостерегал Пленмеллера, что его неумеренное красноречие может быть неверно понято. Пока что, – оговорился он, изображая поклон, – мои опасения не подтвердились.

– Большое вам спасибо, сэр, – радостно сказал Хемингуэй. – Вообще-то у меня возникло бы больше подозрений, если бы Пленмеллер вдруг сменил тон, потому что, как утверждают, он много месяцев твердил, что от Уорренби необходимо избавиться. Я вот чего никак не возьму в толк: почему он взъелся на Уорренби сильнее, чем кто-либо еще? – Он сделал выразительную паузу, но викарий лишь вздохнул, а Хасуэлл усмехнулся и пожал плечами. – Возможно, – продолжил Хемингуэй, – разница между ним и остальными местными жителями, не выносившими Уорренби, состоит в том, что он говорил то, что думал, а они нет.

– Боюсь, вы правы, – скорбно закивал викарий.

Старший инспектор прищурился:

– Вы с большинством, сэр?

– Это невозможно опровергнуть, – ответил подавленный викарий. – При всех стараниях тяжело бороться с неподобающими мыслями, плоть слаба, о как слаба!

– Если так пойдет, то вы скоро заподозрите всех, кто не питал к Уорренби неприязни, старший инспектор, – усмехнулся Хасуэлл. – Спешу вас уверить, что я, подобно викарию, считал его пренеприятнейшим субъектом!

Хемингуэй поднялся.

– Вижу, он добился непопулярности, – подытожил он. – Не стану больше отнимать у вас время, сэр.

– Что вы, что вы! – вежливо откликнулся викарий. – Я полностью в распоряжении тех, кому нужен.

Он проводил Хемингуэя до двери, пожал ему руку и сказал, что мечтает встретиться с ним по более приятному поводу.

Констебль Мелкинторн, увозя старшего инспектора от дома священника, спросил в воротах, куда двигаться теперь. Ему было велено ехать к «Розовым коттеджам». Пропустив велосипедиста, водитель повернул на Хай-стрит влево. Он уже переключал передачу, когда раздался приказ затормозить. Он послушно замер на обочине. К машине приближался майор Миджхолм.

– Добрый вечер, сэр! – поприветствовал его Хемингуэй. – Я вам нужен?

– Да! – подтвердил майор. – Я думал-думал и посчитал своим долгом поделиться с вами кое-какими сведениями. Учтите, возможно, это пустое. Я не утверждаю, что придаю им большое значение, но мало ли? Наш долг – сообщать полиции все, что известно.

– Правильно, сэр, – подтвердил Хемингуэй.

Но майору все же недоставало решительности.

– Не люблю болтать о соседях! – признался он. – Но что поделать, если речь об убийстве? Если то, что я скажу, окажется пустяком, никому не будет причинено вреда; а если нет – что ж… Глупо отрицать, что происшедшее всех нас потрясло. Не готов утверждать, будто знаю, чьих это рук дело. Между нами говоря, здесь, в Торндене, только спящий не изображает сейчас сыщика-любителя! Не думайте, что я пытаюсь сделать за вас вашу работу, но я, конечно, много обо всем этом размышлял и кое с кем это обсуждал. Собственно, вчера вечером я говорил об этом с женой. У нее свои версии, не стану в них вдаваться, потому что не разделяю их. В общем, у меня не выходит из головы, что два человека, сильнее всего не любившие Уорренби, – это Драйбек и Пленмеллер. Когда мы с Драйбеком шли в субботу в «Кедры», к нам присоединился Пленмеллер. Среди прочего он сказал, что его порог – единственный в Торндене, через который Уорренби не переступить. – Майор выдержал выразительную паузу. – Я обмолвился об этом жене, и она сообщила, что видела в субботу утром, как Уорренби входил в Торнден-Хаус! Она, конечно, не знает, что ему там понадобилось и сколько времени он провел с Пленмеллером, потому что направлялась за покупками и думала о другом. В первый раз услышав об этом, я не придал ее словам значения, но после долгого размышления пришел к выводу, что вам следует об этом знать. Повторяю, это может оказаться ерундой. А с другой стороны – странно: хвастаться, что Уорренби никогда не переступал твоего порога, когда тот сделал это в то самое утро! Можно подумать, он старался, чтобы никто не заподозрил, что у них двоих есть какие-то дела!

Констебль Мелкинторп смотрел на старшего инспектора, пытаясь понять, как на того подействовало услышанное. Но он не удивился, увидев, что спокойствие столичного сыщика нисколько не поколеблено.

– Понятно, – грозно произнес Хемингуэй. – Надо быть большим оптимистом, чтобы понадеяться, что никто не заметит субботним утром на деревенской улице идущего к нему Уорренби!

– Я передал вам то, что узнал.

Подняв голову, майор замер. К ним направлялся от своего дома, переходя улицу по диагонали, Гэвин Пленмеллер.

– Допрос, передача сведений или беззаботная прогулка, майор? – осведомился тот. – Рад вас видеть, старший инспектор. Уверен, мою радость разделяет вся деревня. Мы ожидали вас ближе к закату, но так даже лучше. Признаться, здесь ощущалась неудовлетворенность. Нам подавай действие, и мы надеялись, что настоящий детектив из Лондона щедро обеспечит нас пищей для разговоров.

– Что ж, я пойду, – пробормотал майор.

Гэвин окинул его веселым взглядом:

– Чего это вы вдруг заторопились? Неужели – поверить не могу! – вы наговаривали старшему инспектору на меня? – Видя, как майор заливается краской смущения, он захохотал: – Великолепно! Что это было? Или вы не захотите мне сказать?

Было видно, что у майора это желание отсутствует напрочь, но как офицер и джентльмен тот не мог сбежать, когда запахло жареным. Поэтому прозвучал отважный ответ:

– Кажется, вы столько всего наболтали про людей, что не должны сильно возражать, если они поменяются с вами местами.

– Какие могут быть возражения! – усмехнулся Гэвин. – Просто хочется надеяться, что вы раскопали обо мне что-нибудь хорошее.

– Ничего я не раскопал! Знаете, что не дает мне покоя? Зачем было говорить, что Уорренби никогда не переступал вашего порога?

– А я так говорил? – удивился Гэвин.

– Да, говорили!

– Не исключено, конечно, и я ни в коем случае не стал бы это отрицать. Просто любопытно, когда я позволил себе столь ответственное утверждение?

– Вы сказали это Драйбеку и мне на Вуд-лейн в субботу. Мол, ваш порог – единственный, которого ему не переступить.

– Что ж, святая правда. Помнится, нашему Тэддиасу эти слова пролились бальзамом на душу. Ну и что?

– Пленмеллер! – повысил голос майор, обретая в гневе уверенность. – Уорренби переступил ваш порог тем самым утром!

– Обратите внимание, старший инспектор, – невозмутимо сказал Гэвин, – я категорически отвергаю данное постыдное обвинение!

– Примите к сведению, что моя жена видела, как он входил в ваш дом!

– Наглая ложь, – улыбнулся Гэвин. – В мой сад – другое дело. Если она находилась в тот момент на Хай-стрит, то вряд ли пропустила бы это зрелище. Более того, ваша жена должна была обратить внимание на его вульгарную машину у моих ворот. Осталось объяснить, как она умудрилась пронзить взглядом кирпичную стену, – вот что представляло бы интерес!

Как ни ошеломлен был майор, он еще не расстался со своим скепсисом:

– Вы хотите сказать, что в дом Уорренби не входил?

– Вам обязательно надо повторять очевидное? Он застал меня в саду. Не скажу, что Уорренби не пытался пересечь мой порог: такая попытка была. Он позволил себе предложение войти со мной в дом, заставив меня признаться, что, согласившись, я нарушил бы торжественную клятву.

– Так и сказали?! – ахнул майор.

– Что за вздор! Вам отлично известно, что я легко повторяю в лицо людям то же самое, что говорю у них за спиной.

Старший инспектор решил вмешаться:

– Зачем ему понадобилось переступать через ваш порог, сэр?

– Наверное, прилив честолюбия. Поползло из-под крышки, так сказать. Или вас интересует, зачем Уорренби пожаловал ко мне?

– Да, – подтвердил Хемингуэй.

– Хотел меня уговорить. Так он сам объяснил. Воображал, будто я постоянно вставляю ему палки в колеса, к тому же он прослышал – каким образом, хотелось бы мне знать? – что я неодобрительно о нем отзывался. Я уведомил его, что последнее соответствует действительности, тогда Уорренби заявил, что сумеет положить конец моей деятельности. Понятия не имею, каким способом он собирался выполнить свою угрозу, а теперь мы и подавно не узнаем его наполеоновских планов. Могу лишь заметить, что Уорренби не сумел убедить меня, что замыслил контрнаступление. Уговоры быстро деградировали в пустые слова и злость. Уорренби перечислял свои услуги графству, потом видных людей, которых он, по его собственному неудачному выражению, принудил играть с ним в мячик. Дальше пошло что-то совсем бессвязное, и я его выставил.

– Боже милостивый! – вскричал майор. – Почему вы не рассказали нам с Драйбеком о своей ссоре с Уорренби?

– Дражайший майор, – ответил Гэвин сладким тоном, – во‑первых, ссоры не было: я никогда не доставляю своим врагам удовольствия заставить меня вспылить. Во-вторых, мне не приходит в голову делиться маленькими победами с Драйбеками и Миджхолмами. А в‑третьих, я давно понял, что одинок в своих не всегда безуспешных попытках сбить с Уорренби спесь.

– В жизни не встречал таких противных людей, как вы! – заявил майор, чье лицо теперь можно было с полным основанием назвать багровым. – Будь я проклят, если продолжу словесный поединок с вами!

– Так и думал, что вы спасуете, – сказал Гэвин. Проводив взглядом поспешно удаляющегося майора, он произнес: – Почему многим бывает трудно отделаться от несносных зануд? Видали, как быстро рыбка заглотила наживку?

Пропустив его вопрос мимо ушей, Хемингуэй задал свой:

– Откуда у вас неприязнь к Уорренби, сэр?

– Происхождение антипатии теряется во мраке, старший инспектор. Сыграл роль также атавизм. При виде того, как этот выскочка штурмует все цитадели, в том числе крепость Эйнстейблов, во мне вскипела кровь Пленмеллеров. Пока был жив брат, мне редко удавалось добиться его одобрения, но теперь, когда он мертв, я уверен, что поступаю так, как ему хотелось бы. Люди ведь часто это делают… Из этого следует мораль, но я бы попросил вас ее не извлекать! Хотите узнать еще что-нибудь о злополучном визите Уорренби или с вас довольно?

– Хочу: как он собирался заставить вас прекратить его третировать? – спросил Хемингнуэй, не сводя с Гэвина немигающего взгляда.

– Мне это тоже любопытно, но тайна осталась тайной. Не принимать же в расчет завуалированную угрозу привлечь меня к суду за клевету? Мое воображение спотыкается на мысли, что такой человек, как Уорренби, мог публично пожаловаться на то, что я о нем говорил. Это, знаете, не совсем та известность, к какой он стремился.

– Он грозил вам судом, сэр?

– Да. Я в ответ пообещал сделать все, чтобы он выиграл дело. Но разве от него дождешься благодарности? Он был по-своему не лишен ума. Скажите, старший инспектор, вам в процессе раскопок не попадалось имя Нентолл?

– А почему вы спрашиваете, сэр?

Гэвин насмешливо сверкнул глазами:

– Значит, не попадалось. Когда надоест проверять версии деревенских полоумных, вы наверняка оцените значение этого имени. Ничем не могу вам помочь: я сам его не слышал, пока оно не было по явной оплошности обронено в «Красном льве» вечером, примерно месяц назад.

– Кем обронено? – уточнил Хемингуэй.

– Самим Уорренби после того, как Линдейл заслуженно поставил его на место. Он спросил Линдейла, говорит ли что-нибудь ему это имя. Линдейл ответил отрицательно, но было очевидно, что имя говорило ему о многом!

– Так… Что было потом?

– Ничего. Наше любопытство не было удовлетворено. Уорренби сказал, что спросил просто так. Я смекнул, что вопрос подействовал на Линдейла – а почему?

– Что вы имеете в виду, сэр, говоря о действии вопроса?

– Мне пришло в голову, что я чуть не стал свидетелем убийства. Но вы должны помнить: я – профессиональный сочинитель. Наверное, я дал волю воображению. Но вопрос остается, старший инспектор.

Он подарил Хемингуэю свою фирменную саркастическую усмешку и захромал прочь. Констебль Мелкинторп вздохнул:

– Ну и тип! Что с таким делать?

– Никто от вас не требует делать с ним что-либо. Ваша задача – крутить баранку, – едко бросил Хемингуэй.

Глава 12

Через несколько минут полицейская машина подъехала к «Розовым коттеджам», и старший инспектор был счастлив свести знакомство с миссис Дитчлинг и с пятью из семи ее детей – от двадцатилетней Герты до шестилетней Джекерлин. Он прекрасно обошелся бы без этого знакомства, но пока миссис Дитчлинг хлопотала по дому, стремясь оказать гостю достойный прием и боясь, что он найдет ее жилище не вполне прибранным, ее семья пришла к выводу, что наступил праздник. Элфи, юный джентльмен в бархатных штанишках и вязаной кофте, метнулся в задний двор, крича своему братцу Клоду, чтобы тот немедленно явился, иначе пропустит детектива.

Живописуя позднее эту сцену инспектору Харботтлу, Хемингуэй признался, что с самого начала свалял дурака. Дитчлинги были не только дружелюбны, но также словоохотливы и любознательны и при этом говорили все сразу. Старший инспектор, потрясенный приемом, был вынужден восхищаться чудовищным игрушечным зайцем из лилового плюша, продемонстрированным Джекерлин, милостиво согласившейся откликаться на Джеки, отвечать на пулеметные очереди вопросов Элфи и его братца Клода, и поддерживать миссис Дитчлинг в ее суждении, что Эдди не следует дурить и бросать надежное место в «Уолуорте» ради карьеры кинозвезды. Одновременно его ознакомили с массой сведений, в том числе с полной историей безвременной кончины мистера Дитчлинга, взлета Герты в «Миллинери», с медалями, завоеванными Клодом в отряде бойскаутов, с материнской тревогой из-за аденоидов Элфи, с письмом Тэда из лагеря новобранцев, с высоким мнением хозяина о Реге, который, вот жалость, отправился в кино, не заглянув после работы домой…

– Он так огорчится! – причитала миссис Дитчлинг.

Все сходились во мнении, что отсутствующий Рег многого лишился, особенно убивалась Герта. Клод утверждал, что старший брат от огорчения сляжет, а Джекерлин раз семь спрашивала мать, придет ли Рег посмотреть на полисмена.

Когда старшему инспектору удалось наконец сформулировать цель своего визита, смятение усугубилось. Миссис Дитчлинг, с ужасом узнавшая, что викарий еще не получил назад свое ружье, принялась подробно рассказывать о проводах Тэда, а Герта – повторять, что Тэд наказывал Регу не забыть вернуть оружие. Эдди сказала, что Рег в своем репертуаре, Клод и Элфи визгливо заспорили о местонахождении ствола, а Джекерлин снова потребовала ответа на вопрос, придет ли Рег посмотреть на полисмена.

– Очень надеюсь, что нет! – крикнул Хемингуэй, разнимая мальчишек и тряся обоих. – Прекратите, оба! Замолчи, Элфи! И ты, Клод! Если ты бойскаут-«волчонок», то отвечай, куда твой брат девал ружье викария? Если увижу, что ты опять лягаешься с Элфи, то все расскажу командиру вашего скаутского отряда!

После этой отповеди Клод признался, что Тэд для безопасности отнес винтовку к себе в мастерскую, после чего орава вывалила в крохотный садик за домом. Там обнаружился деревянный сарай, возведенный Тэдом, как гордо доложила миссис Дитчлинг, собственными руками. Но поскольку дверь сарая оказалась заперта, а ключ находился у отсутствующего Рега (если сам Тэд не засунул его неведомо куда), донос Клода не представлялось возможным проверить. Элфи, ненавистник бездействия, предложил сбить замок, но старший инспектор отказался. Он распорядился, чтобы Рег доставил винтовку викария в полицейский участок Беллингэма по пути на работу следующим утром, не стал пить чай и сбежал. Семья провожала его до калитки двери и всячески проявляла дружелюбие. Мальчишки умоляли Хемингуэя навестить их еще, а Джекерлин не только прощалась с ним индивидуально, но и передавала писклявым голоском пожелания счастливого пути от своего плюшевого зайца.

Эта сцена так потрясла констебля Мелкинторпа, что он вместо того, чтобы с показной лихостью запустить мотор и распахнуть перед Хемингуэем дверцу, остался сидеть неподвижно с разинутым ртом.

– Разве вы не знали, что я – их пропавший дедушка? – усмехнулся Хемингуэй. – Ради бога, заводитесь! Сделайте вид, будто увозите меня в Беллингэм, не то Клод с Элфи предпримут попытку штурма автомобиля!

– Куда на самом деле ехать, сэр? – осведомился Мелкинторп.

– До конца коттеджей. Я навещу Ладисласа. Не хочу, чтобы эта банда прилипла носами к стеклу.

Хитрость, к счастью, удалась, и когда машина достигла назначенного места, Дитчлинги уже скрылись в доме. Выйдя из автомобиля, Хемингуэй зашагал к коттеджу миссис Докри.

Было уже шесть вечера, и Ладислас вернулся с работы. Оказавшись в передней гостиной, куда его привела миссис Докри, старший инспектор застал в гостях у Ладисласа двух посетителей: Мэвис Уорренби в трауре и Абби Дирхэм. Девушки навестили его, вернувшись из Беллингэма на автобусе. Хемингуэй не заметил, чтобы их появление доставило Ладисласу удовольствие. Он был кареглазым красавчиком с романтичными черными кудрями, робким, как фавн. Появление старшего инспектора его испугало, и он, не теряя времени, уведомил Хемингуэя на отличном английском, что две леди просто заглянули к нему по пути домой. Мисс Уорренби в своей простодушной манере дополнила:

– Мистер Замагориски – мой большой друг, и я сочла своим долгом продемонстрировать ему полное доверие и уверенность, что он не имеет никакого отношения к смерти моего дяди.

По виду Ладисласа нельзя было судить, признателен ли он ей за это заявление.

– Вы так добры… – промямлил он.

Понимающе улыбнувшись, мисс Уорренби взяла его за руку и стиснула ее.

– Вы должны мне верить, Ладди, – ласково промолвила она. – Не слушайте сплетни, я же не слушаю! Я часто думаю, насколько лучше был бы мир, если бы люди помнили об обезьянах.

– Какой смысл помнить об обезьянах? – вскричал Ладислас, высвобождая руку. – Извините! К чему этот разговор об обезьянах?

– Я про трех обезьянок – олицетворении того, что нам следует…

– Ясно! – воскликнула Абби. – Не видеть дурного, не слушать дурного, не вести дурных речей. Ладислас, это просто поговорка. Пошли, Мэвис! Если старшему инспектору нужно поговорить с Ладисласом, не станем ему мешать.

Поляк переводил взгляд с Хемингуэя на девушек. Мэвис спросила, не хочет ли он, чтобы она осталась, причем ее тон так намекал на их полное взаимопонимание, что он испугался еще сильнее и поспешно отверг ее помощь.

Пришлось Мэвис нехотя собирать свои многочисленные свертки. Старший инспектор, достав из-под стола бумажный пакет, отдал его ей, заметив, что она совершила много покупок.

– Это для траура, – объяснила Мэвис благостным тоном, с легким оттенком упрека. – Знаю, скорбь сейчас не в моде, но лично я вижу в этом дань уважения. Я попросила мисс Дирхэм съездить со мной в Беллингэм, потому что одна не смогла бы, хотя знаю, что должна привыкать к одиночеству…

Говоря, она поглядывала на Ладисласа, но тот избегал ее взгляда, предпочитая не без трепета смотреть на Хемингуэя.

– Верно, – кивнул старший инспектор. – Вы уважали дядю, мисс?

– Что за вопрос? Конечно, да!

– Ты говоришь искренне или просто потому, что он умер? – не сдержала любопытства Абби.

– Абби, ты не такая. Ненавижу циничные разговоры! Я очень любила дядю Сэмпсона и, естественно, уважала его.

– Меня это интересует, – произнес Хемингуэй. – Уж не обессудьте, мисс, похоже, вы – единственный известный мне человек, испытывавший к нему уважение.

– Наверное, я знала его лучше, чем все остальные.

– Вот и я так подумал. Объясните, как он умудрился всех против себя настроить? Только не надо утверждать, будто его любили.

Если Хемингуэй надеялся лишить Мэвис самообладания, действуя напролом, то его ждало разочарование. Он удостоился лишь томного взгляда и следующих слов:

– Я считаю, что судить по внешности неверно. У моего бедного дядюшки было полно мелких причуд, зато сердце у него было золотое. Просто люди его не знали. Конечно, он не был безупречен – ведь у всех есть изъяны. Но я вспоминаю чудесную мысль Стивенсона, которую выучила в школе. Я решила, что буду всегда ей следовать. – Мэвис вздохнула, улыбнулась и, к неудовольствию Абигейл Дирхэм, восторженно продекламировала: – «В худших из нас так много хорошего, в лучших из нас так много плохого, что вряд ли кому-то стоит говорить об остальных!»

– Неужели вас в школе заставляли заучивать такую тухлятину? – усмехнулась Абби. – Моя была гораздо лучше! Мы учили самое лучшее, вроде «Попутный вечер нас доставил сей же час…», «Эдвард, Эдвард», «Лорд Рэндал, мой сын». В этом был хоть какой-то смысл! Пошли, нам пора!

Старший инспектор не возражал, чтобы она вывела Мэвис из комнаты. Он слышал, как в коридоре Абби упрекает подругу за чепуху, от которой всех тошнит.

Хемингуэй остался наедине с Ладисласом, уверенным, что угодил в лапы гестапо.

– Я ничего не знаю! – заявил он, прижавшись спиной к стене. – Делайте со мной, что хотите, я ничего вам не скажу!

– Значит, нет смысла что-то делать с вами, – заметил Хемингуэй. – Я и не собирался. Не знаю, как чудят в Польше, но в Англии бояться полиции не следует. Скажите, вы с мисс Уорренби собираетесь пожениться?

– Нет, тысячу раз нет!

– Ну и ладно, не надо волноваться! Вы просто друзья?

– Она очень добра ко мне, – произнес Ладислас уже спокойнее, но все еще с подозрением. – У меня здесь мало друзей. Я был рад, когда меня с ней познакомили. Мисс Уорренби сочувствует мне, расспрашивает про мою родину, а сама она несчастная, потому что ее дядя тиран и у нее, как у меня, нет друзей. О женитьбе я не помышляю, клянусь!

– Дядя не был добр к мисс Уорренби.

– Ну да! Она не признается, не жалуется, но у меня есть глаза, и я не дурак! Она даже выполняет работу служанки, ведь дом большой, а служанка там была одна-единственная. Мисс Уорренби рассказала, что когда служанка вышла замуж за садовника, мистер Уорренби от жадности не стал искать ей замену и заявил, что мисс Уорренби бездельничает, вот пусть и трудится в доме. Ей приходилось слушаться, прислуживать дяде, быть вежливой с его друзьями и не иметь собственных!

– Ему не нравилась ее дружба с вами? – Хемингуэй ждал ответа, но Ладислас молча таращил глаза. – Почему?

– Я поляк! – отрезал тот.

– Он случайно не вообразил, будто вы хотите жениться на мисс Уорренби?

– Это не так!

– Не надо волноваться! Вы видели мистера Уорренби, когда зашли туда в субботу?

– Нет!

– Видели. Что он делал?

Ладислас разразился бурной речью, суть которой сводилась к тому, что не будь он иностранцем, старший инспектор не посмел бы допрашивать его и ставить под сомнение его слова.

– Такая работа, приходится сомневаться в том, что слышишь, – невозмутимо парировал Хемингуэй. – К тому же у вас манера противоречить самому себе. Сержанту Карсторну вы сообщили, будто не ходили в Фокс-Хаус, а когда он вам не поверил, сказали, что все-таки ходили – к задней двери. Я вынужден предположить: вы знали, что мистер Уорренби находился внутри дома, раз вы его видели. Вы занимались там разведкой? Не склонен вас осуждать, он ведь был из тех, с кем лучше не сталкиваться. Ну, выкладывайте, что там произошло на самом деле?

Эта деловитая речь привела Ладисласа в чувство. Он еще немного поглазел на Хемингуэя, а потом промолвил:

– Когда я говорю, что не видел его, я имею в виду…

– Что видели! Вы же иностранец и неважно владеете английским языком?

Поляк задохнулся от возмущения:

– Он сидел в своем кабинете. Читал какие-то бумаги.

Хемингуэй кивнул:

– За письменным столом? Вы легко могли увидеть мистера Уорренби с дороги, если он был там. Потом подкрались к задней двери, что было глупо. Во-первых, я видел тропинку, по которой ходят торговцы, она проложена вдоль той стороны дома, где Уорренби мог вас заметить. А во‑вторых, он должен был бы услышать, как вы стучитесь. Ладно, если вы так говорите, я не возражаю, это не очень важно.

– Сейчас скажу вам правду! – воскликнул Ладислас. – Я не подходил к двери. Ушел, потому что не хочу неприятностей для мисс Уорренби, а раз ее дядя дома, то мне ясно, что она никуда со мной не пойдет. Что здесь такого?

– Лишняя работа для полиции, больше ничего, – заметил Хемингуэй и ушел.

Для констебля Милкенторпа нашлась компания. Выйдя из машины, он с усмешкой наблюдал за потрепанным субъектом преклонных лет в старой одежде и засаленной фуражке набекрень, что шло вразрез с его почтенным возрастом. Рядом стояла полная женщина. На эту пару грозно взирал еще один констебль – средних лет, со склонностью к избыточному весу. Старший инспектор увидел, как полная женщина берет старика за руку, и услышал, как она уговаривает его уняться и идти домой, где его ждет чай.

– Отпусти, не то получишь тумака! – ответствовал старейшина сварливо и не вполне разборчиво, цепляясь для устойчивости за молодой ясень. – Женщины! Глаза б мои их не видели! Я намерен поговорить с детективом, и никакая женщина мне не помешает, тем более этот олух! У него тупая башка и плоскостопие, пусть не мечтает о повышении, даже если доживет до моих лет, ему лычек не видать, потому что он ест не в себя – или это не жир, а водянка?

– Отец! – взмолилась дочь, дергая его за руку. – Не груби мистеру Хобкирку! Если не прекратишь, то…

– Будешь дальше распускать язык, Бигглсвейд, – пожалеешь, что вовремя его не проглотил! – не выдержал констебль Хобкирк, задохнувшись от гнева.

– Мистер Бигглсвейд, мистер Хобкирк! – поправила его женщина, мгновенно переметнувшись в противоположный лагерь. – Ему целых девяносто лет, забыли, что ли? Все, отец, пошли!

– В чем дело? – вмешался подошедший Хемингуэй.

Констебль Мелкинторп так увлекся представлением, что забылся и подмигнул начальнику. Хобкирк отреагировал по-уставному:

– Полицейский констебль Хобкирк, сэр! Разрешите доложить…

– Заткнись, молокосос! – скомандовал Бигглсвейд. – Нечего тебе докладывать, дай мне! Знаю я тебя, еще наврешь с три короба. Пусть в газете будет моя фотография, а под ней надпись – мол, такой-то…

– Отстаньте от констебля, дедушка! – добродушно попросил Хемингуэй. – Что случилось, Хобкирк?

– Случись что, – не сдавался непокорный Бигглсвейд, – его лучше не спрашивать, он уже много лет не видит дальше собственного брюха, куда ему! А я ни словечка не скажу, потому что никогда не имел дела с полицией, никого из вас не боюсь!

– Несносный старикашка! – воскликнул Хобкирк. – Ты же был худшим в графстве браконьером, пока не превратился в развалину, мне ли не знать!

Злодейская физиономия Бигглсвейда сморщилась, из беззубого рта вырвалось слабоумное хихиканье.

– А ты докажи, сынок! Я не отрицаю и не подтверждаю, просто говорю, что был слишком хитер и всегда оставлял вас, олухов, с пустыми руками.

– Не обращайте на него внимания, сэр! – попросила дочь. – Впал в детство. Прошу извинения за его речи, у него осталось одно упрямство. Взялся рассуждать, а зубы забыл дома!

Сильный тычок локтем от разгневанного папаши заставил ее замолчать.

– Дочка, – представил ее Бигглсвейд. – Не даст отца в обиду. Вон как расцвела. У меня есть еще. И сыновья. Первым родился сын, последним тоже.

– Знаете, дедушка, – произнес Хемингуэй, – ничего мне так не хочется, как послушать историю вашей жизни, да только работа не позволяет. В общем, поскорее выкладывайте, зачем я вам понадобился!

– Вот-вот, сынок, слушай меня – произведут в сержанты! – одобрительно прошамкал Бигглсвейд. – Я-то знаю, кто убийца!

– Неужели?

– Ничего он не знает, сэр! – вмешался Хобкирк. – Совсем спятил от дряхлости! В сержанты! Вот старый болван!

– Отцепитесь от него! – велел Хемингуэй. – Я вас слушаю, дедушка. Так кто он?

На сморщенном лице Бигглсвейда появилось хитрое выражение.

– Только чтоб фотография в газете! – предупредил он старшего инспектора. – И награда, если полагается. Если нет, ни словечка не скажу!

– Все будет, – пообещал Хемингуэй. – Если назовете мне того, кто это совершил, я сам вас сфотографирую.

Довольный Бигглсвейд кивнул:

– Вот и умница! Хотите знать, кто это сделал? Молодой Рег Дитчлинг, вот кто!

– Отец! – крикнула его дочь. – Зачем возводить на парня напраслину? Ты все перепутал!

– Рег Дитчлинг, – упрямо повторил Бигглсвейд, c загадочным видом мотнув убеленной сединами головой. – Не слушайте тех, кто будет показывать на кого-либо еще. Я как раз находился на выгоне, неподалеку от Фокс-лейн. Вдруг слышу выстрел. Пусть никто не лепечет про эхо: никто на свете не разбирается в ружейной пальбе так, как я. Я и ухом не повел – не мое дело. Но вот кого, думаете, я увидел минут через десять в кустах ежевики?

– Рега Дитчлинга? – спросил Хемингуэй.

– Не торопитесь! Его самого, Рега Дитчлинга! «Чего тебе здесь понадобилось?» – интересуюсь. «Ничего». «Прямо так ничего? – говорю. – Ружьишко-то откуда, внучек?» Дунул он от меня – только пятки засверкали. А я пошел в «Красного льва», хлебнуть перед ужином пивка.

– Там я тебя и нашла, – подтвердила дочь. – Было уже семь, и Крейлинг сказал, что ты просидел там полчаса.

Хобкирк, подобравшийся к старшему инспектору, прошептал ему на ухо:

– Она говорит правду, сэр, но от старого дурня не добиться толку. Вот сцапаю Рега Дитчлинга – научу его уму-разуму: нечего разгуливать с оружием без разрешения. Но если он и стрелял на выгоне, то за час до убийства мистера Уорренби. Этому старому пройдохе я бы не поверил, даже если бы он поклялся на Библии! Все дело в том, что про девяностолетие старого Хани написали в газете. Теперь Бигглсвейд на все пойдет, лишь бы в газете появилась и его физиономия!

– Надеюсь, он добьется своего, – произнес Хемингуэй, одобрительно глядя на Бигглсвейда, сопротивлявшегося попыткам дочери увести его. – Бойкий старик! Такой заслуживает фотографии в газете.

Хобкирк усомнился в правоте начальства:

– Если бы вы так на него нагляделись, как я, сэр…

– Обойдусь! Многие местные жители изображают детективов-любителей?

– Вы не поверите, сэр! – серьезно ответил Хобкирк. – Просто эпидемия! Только и делаю, что вразумляю недотеп, видевших своих врагов в полумиле от Фокс-Хауса, когда застрелили мистера Уорренби. Как таким можно верить?

– Вы неправы, – возразил Хемингуэй. – Я бы поверил. – Что ж, дедушка, ступайте домой, а то чай остынет. Вам больше не о чем тревожиться. Я не забуду то, что вы мне рассказали. Мелкинторп! В Беллингэм!

В полицейском участке старшего инспектора ждал начальник полиции графства, пребывавший в раздражении.

– Извините, сэр, – начал Хемингуэй. – Вы хотите со мной поговорить? Меня немного задержали местные таланты. – Видя замешательство полковника, он объяснил: – Сыщики-любители, сэр.

– Неприятно! – бросил полковник без малейшего сочувствия. – У вас появилась информация?

– Рассказывать, собственно, нечего, сэр. Суп становится гуще – вот и все, что можно доложить на данный момент.

– Вас это радует?

– Да, – признал Хемингуэй. – Мой опыт подсказывает, что чем он гуще, тем ближе разгадка. Вы можете просветить меня на предмет юридического статуса поместья мистера Эйнстейбла?

– Не могу, – ответил полковник, пристально на него глядя. – Наследник – племянник Эйнстейбла, вот и все. Вы намекаете на майорат?

– Не совсем, сэр. Существует соглашение о доверительной собственности, но его условия мне неведомы. Сквайр – не хозяин поместья.

– Господи! Я понятия не имел… Вы уверены?

– Уверен, что он лишь арендатор – пожизненно, сэр. Еще мне известно, как называется юридическая фирма, действующая от имени доверителей. Сколько лет было сыну Эйнстейбла на момент смерти?

Полковник задумался.

– Мой сын учился вместе с ним. Примерно девятнадцать – нет, он был старше Майкла на несколько месяцев. Около двадцати.

– Возраст не подходит. Значит, поместье отдал в доверительное управление его дед или перезаложил. Пока сын был несовершеннолетним, изменить юридическое состояние было невозможно. Я не очень подкован в подобных вопросах, просто одно мое расследование вращалось вокруг доверительной собственности на крупное поместье.

– Как вы все это разнюхали? – удивился полковник. – Я думал, в дела Эйнстейбла не посвящен никто, кроме Драйбека. А тот, конечно, ни слова не проронил бы о проблемах своего клиента!

– Если быть точным, это разнюхал Харботтл, – ответил Хемингуэй. – О доверительной собственности знал не только Драйбек. Еще Сэмпсон Уорренби. Если не ошибаюсь, Хасуэлл тоже в курсе – во всяком случае, подозревает.

– А ведь Уорренби был последним, с кем Эйнстейбл стал бы откровенничать. Продолжайте!

– Я твердо уверен, что он с ним не откровенничал. Уорренби сам все выяснил. Есть копия его письма к поверенным попечителей о том, что один его клиент интересуется гравийным карьером Эйнстейбла, и они именно те, к кому следует обратиться. Есть и ответ этой фирмы, в нем ясно сказано, что, хотя деньги следовало бы платить им, агентам попечителей, для последующего распределения между пожизненным арендатором и доверительными фондами, все подобные сделки должен одобрять только сам Эйнстейбл. Похоже на то, что Уорренби должен был обратиться к Драйбеку, поверенному Эйнстейбла, а тот переадресовал его к лондонской фирме.

– Так, наверное, и произошло, – согласился полковник.

– Да, сэр, но только я в свое время сталкивался с подставными лицами и считаю, что здесь было то же самое. Не сомневаюсь, что Уорренби выудил у Драйбека необходимые сведения, но он действовал не самостоятельно. Не знаю, как все устроилось, но это не важно. Если я разоблачу методы, которыми покойный добывал сведения о соседях, то вместо ареста подпишу благодарственное письмо человеку, который его укокошил!

– Я совсем запутался, – признался полковник. – Почему вы говорите о несамостоятельности Уорренби? Если у него был клиент…

– Да, сэр, но, похоже, никакого клиента у него не было. Как-то неестественно, что Драйбек ни разу не упомянул об этом сквайру, а в том, что упоминаний не было, я уверен. Для Эйнстейбла это стало новостью, причем неприятной.

Полковник заерзал в кресле.

– Почему вы думаете, что клиента не было?

– Потому что мы больше ничего о нем не слышим, сэр.

– Вдруг Уорренби выяснил, что карьер уже сдан в аренду? – предположил полковник.

– Он мог знать об этом с самого начала. То есть не мог, а должен был знать. Вместе со всем Торнденом! Думаю, Уорренби заподозрил, что поместье сквайра передано в доверительную собственность, и решил выяснить подробности. Не надеясь что-либо узнать у Драйбека, он поступил иначе.

– Хотелось бы услышать, что, собственно, у вас на уме, Хемингуэй.

– Если разобраться, сэр, то приходишь к выводу: сквайр обесценивает нанятое имущество, и продолжается это все время после гибели его сына. Я, конечно, не эксперт, но знаю: если отдать поместье в доверительную собственность и сбывать его, так сказать, основной капитал – лес, ископаемые и так далее, то примерно две трети выручки придется передавать в фонд поместья. – Он сделал паузу, но полковник промолчал. – А вот если класть всю сумму себе в карман – или, предположим, так ее инвестировать, чтобы жена после вашей смерти была обеспечена, то это и есть обесценивание.

Полковник, долго сверливший хмурым взглядом папку на своем столе, поднял голову:

– Это серьезное обвинение, старший инспектор.

– Да, сэр. Только меня не касается, как мистер Эйнстейбл поступает со своим поместьем, если это не связано с данным расследованием. Тогда это не уголовное преступление.

– Что вы собираетесь предпринять?

– Попросить Управление кое-что осторожно выяснить. Без этого не обойтись. Шума не возникнет.

– Разумеется. Только если вы полагаете, что для подобного расследования существует достаточно оснований.

– Да, сэр. Я подозреваю, что Уорренби держал сквайра в кулаке. Далее. Я осмотрел поместье и увидел, что на него расходуется совсем немного денег, в то время как изымается немало. Отойдет оно племяннику, который сквайру почти чужой. Не скрою, я сочувствую сквайру из-за этой разоряющей его доверительной собственности. Если бы его сын дожил до двадцати одного года, то все изменилось бы, и миссис Эйнстейбл не осталась бы без содержания. Но сын погиб, и сквайр уверен, что племянник посмотрит на ситуацию иначе, чем смотрел бы его сын. Я был у супругов Эйнстейблов, и мне показалось, что близкая смерть грозит скорее ей, чем ему. Но из Олд-плейс я отправился к викарию и там выяснил, что у сквайра больное сердце.

– Грудная жаба, – произнес полковник. – Но, насколько я знаю, у него было только два приступа, причем несильных.

– Да, и мистер Хасуэлл, присутствовавший при моем разговоре с викарием, сказал, что Эйнстейбл протянет еще много лет. Но не надо быть врачом, чтобы понимать: все может произойти внезапно. Это добавляет деталей к тому, что я уже заметил. Упомянув о тех двух письмах, найденных в кабинете Уорренби, я неприятно удивил сквайра и миссис Эйнстейбл. У меня создалось впечатление, что им не нужно, чтобы я заглядывал на этот карьер или на лесоповал. А тут еще Хасуэлл: стоило викарию заговорить о гравийном карьере, он вмешался, заморочил бедняге голову и перевел беседу совсем на другое. Я сделал вывод, что он, как и я, в курсе намерений сквайра.

После недолгого молчания полковник сказал:

– Неприятное дело, Хемингуэй! Слава богу, оно в ваших надежных руках. Если Уорренби шантажировал сквайра не для денег, а чтобы тот взял над ним покровительство в обществе, то является ли это достаточным мотивом для убийства?

Хемингуэй встал.

– Не припомню сразу, сколько дел я вел, сэр, – сухо промолвил он. – Уж точно немало. И все равно не скажу, что может стать мотивом для убийства, а что нет. Многие преступления, которые я расследовал, совершались по причинам, которые я бы отмел как невозможные, не будь раскрытие умышленных убийств моим ремеслом. Излишне напоминать вам об этом, сэр.

– Да, – кивнул полковник. – Но все зависит от того, какой человек замешан в преступлении.

– Верно, сэр.

Полковник снова поднял голову.

– Шантаж, – веско произнес он. – Да, это мотив, старший инспектор. Сильный мотив.

– Причем он оставляет нас на широком поле возможностей! Сквайр был для Уорренби не единственным объектом шантажа. – Хемингуэй посмотрел на часы. – Если позволите, сэр, я вас покину. Я обещал своему шефу позвонить примерно в это время. – Подойдя к двери, он оглянулся: – У меня список из более полудюжины людей, которые в связи с отсутствием алиби могли бы совершить это убийство, ну и что? Как минимум у четырех из них есть некое подобие мотива, а в конце преступником окажется, наверное, кто-то, о ком я даже не успел подумать.

– Очень надеюсь, что вы правы, – заметил полковник.

Глава 13

В маленьком кабинете не оказалось никого из временно подчиненных старшему инспектору сотрудников, но он увидел, что Харботтл, пришедший раньше его, разобрал стопку бумаг на столе. Усевшись, Хемингуэй отодвинул бумаги и подтянул к себе за шнур телефонный аппарат. Его немедленно соединили с непосредственным начальником, суперинтендантом Хинкли, который поздоровался с ним сурово, зато без всякой официальности: сказал с убийственным сарказмом, что рад слышать его голос и обожает задерживаться в Управлении, опаздывая на встречу. На это старший инспектор нашел надлежащий ответ, содержавший порицание людей, весь день проводящих с ногами, закинутыми на стол. После обмена любезностями суперинтендант поинтересовался:

– Ну, как дела, Стэнли?

– Бывало и хуже. Есть что-нибудь для меня?

– Ничего важного. Все банально: родился в 1914 году в Ноттингемшире, единственный сын преподобного Джеймса Артура Линдейла. Отец жив, мать умерла в 1933 году. Две сестры, одна замужняя, другая одинокая. Учился в колледже Стиллингборо. В 1933 году поступил в брокерскую фирму своего дяди «Линдейл и Кру». В 1935 году зарегистрировался на фондовой бирже. Призван в армию в 1939 году, служил до 1946 года. Хотите его послужной список? Переводился с места на место, награжден орденом за достойную службу. Последнее место службы – оккупационная армия в Германии, звание – майор.

– Вряд ли это пригодится. Чем он занимался после демобилизации?

– На пять лет вернулся на фондовую биржу. Проживал в холостяцком пансионе на Джермин-стрит. Больше о нем ничего не известно. Он даже не продлил свои водительские права. В конце 1950 года покинул фондовую биржу.

– Маловато, – вздохнул Хемингуэй. – Что насчет его жены?

– Он холост.

– Женат! – нетерпеливо возразил Хемингуэй. – Муж и отец! Я уже говорил тебе об этом, более того, просил навести справки и о ней!

– Знаю, но ничего о ней не получил.

– Кто готовил справку?

– Джимми Роксэм.

– Вот оно что, – протянул Хемингуэй. – Этот вряд ли что-либо упустит. Ты приказывал ему заняться женой, Боб?

– А как же! Если у меня появится повод уволить тебя с позором со службы…

– Не появится! – перебил его Хемингуэй. – Послушай, Боб, это значит, что даже Джимми иногда дает маху. Я все видел собственными глазами: муж, жена, годовалый ребенок. Линдейл говорит, что женился года два назад.

– Нет, – возразил суперинтендант. – Джимми поболтал с одним из партнеров его прежней фирмы, и тот не смог ответить, где он сейчас и чем занимается. Якобы Линдейл ушел с фондовой биржи из-за проблем с нервами после войны.

– Примерно то же самое утверждает сам Линдейл. Получается, ему понадобилось целых пять лет, чтобы решить, что городская жизнь больше не для него. Говоришь, у него две родные сестры?

– Да. Старшая живет с отцом, у него приход в каком-то из центральных графств. Младшая замужем за судовладельцем, живет под Биркенхэдом.

– Биркенхэд… Далековато. Потому, наверное, никогда сюда и не заглядывала. А вот старшая могла бы проведать брата. Наверное, не может оставить старика одного. Джимми встречался с дядей?

– Нет, тот умер в последний год войны. После ухода Линдейла в фирме не осталось никого с этой фамилией.

– Жаль, он мог бы рассеять наши сомнения… Все это как-то странно!

– Ничего странного. Женщина, которую ты видел, очевидно, его любовница. Случается, знаешь ли!

Хемингуэй, хмурясь, пропустил мимо ушей эту фривольность.

– Нет, – произнес он. – Она – женщина иного типа. И дом у них семейный. Ладно, забудь. У меня к тебе еще одна просьба…

Он все еще разговаривал с Хинкли, когда вошел инспектор Харботтл, как всегда, с мрачным видом. Взглянув на него, Хемингуэй сказал суперинтенданту, что ему пора закругляться.

– Пришел Дисмел Десмонд[8], понесший тяжелую утрату. Пока, Боб!

– Если это суперинтендант, – заговорил Харботтл сурово, – то он, наверное, что-то сообщил про пули?

– Только про первую. Мимо. Остальное завтра.

– Эта выпущена не из ружья Пленмеллера? Удивительно!

– А я не удивлен, – заметил Хемингуэй. – Если бы в Уорренби стреляли из этого ружья, я поймал бы пулю рукой. Возможно такое? Нет.

– Среди всех местных, – продолжил Харботтл, – я считал его самым подозрительным. Честно говоря, мне он с первого взгляда не понравился.

– Сделаю все, чтобы поставить его в известность об этом, – отозвался Хемингуэй, сортировавший записи в своем блокноте.

– Не смешно, – враждебно сказал инспектор. – Злой язык выдает порченую натуру. Когда он заявил вам, что убил своего брата, я был потрясен сильнее, чем когда-либо в жизни! Даже вы, сэр, не сочли бы подобное удачной шуткой!

– С чего вы взяли? – рассердился Хемингуэй.

– Более того, – гнул свое инспектор, не обращая внимания на начальственный гнев, – я продолжаю верить в то, во что верил сначала.

– Верьте во что хотите, но я здесь не с целью расследовать смерть первого Пленмеллера. Достаточно утверждения Карсторна, что произошло самоубийство.

– Никто не спорит. Но если вы спросите меня, то я отвечу, что этот человек был преступником с моральной точки зрения.

– Говорит, что довел брата до самоубийства… Признавайтесь, что испортило вам настроение? Что вы раскопали?

– Нечто, не имеющее, строго говоря, отношения к данному делу, – ответил Харботтл. – Но я захватил это вместе с бумагами. Помните, я говорил вам, что Уорренби был коронером? Так вот, я нашел письмо, оставленное несчастным самоубийцей. Вы только послушайте! Дата – 25 мая прошлого года, в ту самую ночь он заперся в ванной и отравился газом. «Дорогой Гэвин, это мое последнее письмо тебе, больше мы не увидимся. Ты приезжаешь сюда, чтобы что-то из меня вытянуть, разозлить своим сарказмом. С меня довольно. Дом перейдет тебе раньше, чем ты думаешь, и когда окажешься в моей шкуре, то сможешь поздравить себя с тем, что поспособствовал моему концу. Так и будет, я тебя знаю. Твой Уолтер». – Харботтл отложил листок. – Бедняга не ошибся! Он действительно торжествует!

Хемингуэй взял письмо и заглянул в него.

– Вообще-то мне Пленмеллер нравится не больше, чем вам, но это тоже подлость – отравиться газом, оставив такое письмо! Представляю, как приятно было брату слушать, когда письмо зачитывали в суде!

– Мог бы убраться куда подальше от стыда! – буркнул Харботтл.

– Не мог. Во-первых, за здешнюю собственность много не выручить. Во-вторых, даже этот хладнокровный мерзавец знает, что такое нервы.

– Ничего, ему хватило самообладания, чтобы застрелить Уорренби. Так я думаю!

– О, да! – подхватил Хемингуэй. – Он перебил бы полдеревни, если это пригодилось бы для новой книги. Но если вы пытаетесь убедить меня, что Пленмеллер выстрелил в Уорренби из неприязни, то напрасно тратите время, Хорас. Я признался начальнику полиции, что не знаю, что является мотивом для убийств, но это было преувеличением. Никто, кроме умалишенного, не убьет ближнего просто потому, что считает его навязчивым пройдохой! Полагаю, Пленмеллеру хочется, чтобы я думал иначе, тогда он мог бы наслаждаться тем, как я раз за разом оказываюсь в дураках. Но если ему нужно, чтобы я счел его главным подозреваемым, то пусть преподнесет настоящий мотив и перестанет изображать душу общества. Что еще вы нашли в кабинете Уорренби?

Харботтл с пренебрежением посмотрел на бумаги на столе:

– Я принес это вам, но вряд ли вы найдете в этом что-нибудь ценное. Тут переписка с одним из городских советников – похоже, у них вышла ссора. Еще много всего про какое-то выставленное на продажу имущество в доверительной собственности. Кажется, главным попечителем выступал Драйбек, он всем этим и заправлял. Уорренби представлял интересы человека со странным названием – никогда раньше такого не слышал… – Харботтл вытянул из груды одну бумагу и воскликнул: – Вот, сэр! Бенефициарий! – Он положил бумагу на стол и ткнул пальцем в соответствующую строчку.

– Ох, уж эти законники, – с отвращением пробормотал Хемингуэй. – Поищите словарь!

Инспектор вернулся через несколько минут с увесистым томом.

– Так называется тот, кто получает прибыль от имущества в доверительной собственности, – продекламировал он.

– Отлично! – кивнул Хемингуэй, просматривавший письма. – Этот клиент, понятно, хочет свою долю. Можно приступать к продаже, но Драйбек по какой-то причине тянет резину…

– Неудачное время для продажи, – подсказал Харботтл. – Он так и объясняет в одном из своих писем, и это звучит разумно. Уорренби этого не опровергает. Пишет с безупречной учтивостью: мол, ситуация ясна, но его клиенту не терпится без промедления получить свою долю вырученного. Не понимаю, сэр, какое это имеет отношение к убийству? Я сомневался, нужно ли показывать это вам. Причина сомнения – появление в кабинете Уорренби Драйбека сегодня днем. Я решил, будто он что-то вынюхивает, однако он объяснил, что хочет как-то помочь Каупланду. Драйбек пытался вытянуть из меня, нашел ли я что-нибудь, – так я расценил его болтовню. Конечно, я его выпроводил, а потом подумал, что он беспокоится из-за переписки с Уорренби. Ничего иного, что касалось бы его, я не нашел.

– Любопытно, – признал Хемингуэй. – Клиент Уорренби тянулся за своей долей, а Драйбек, наоборот, не торопился. Может, он просто старался для выгодоприобретателей – жаль, мы не знаем, как относились к немедленной продаже другие! Хотя у него могли быть свои причины.

– Господи, шеф, уж не намекаете ли вы на хищение? – воскликнул Харботтл.

– Нет, – покачал головой Хемингуэй, – но я не удивился бы, если бы он просто все загубил упрямством или нерасторопностью. Бьюсь об заклад, Уорренби об этом пронюхал. В общем, придется разбираться. Что тут? – Он взял адресную книгу и открыл ее.

– Пока не смотрел, сэр. Наверное, надо.

Хемингуэй кивнул, рассеянно листая тонкие страницы.

– Сделайте одолжение. Мало ли что случайно… – Он осекся. – Чтоб мне провалиться!

– Вы что-то нашли, сэр? – Инспектор заглянул ему через плечо.

– Вот неожиданность! Не верилось, что подобное возможно. Пусть это послужит вам уроком, Хорас. Всегда обращайте внимание на то, что говорят вам люди, как бы глупо это, по-вашему, ни звучало!

– Вы-то ничего не упускаете, – отважился на комплимент Харботтл.

– На сей раз упустил. У меня возникло подозрение, что ваш приятель Пленмеллер пытается пустить меня по ложному следу. Посоветовал мне искать некоего Нентолла – а он вот где, голубчик! Фрэнсис Алоизий Нентолл, Брейдгерст, Сюррей. Проклятие! Что мне стоило заглянуть в эту книгу перед звонком суперинтенданту! Теперь придется перезванивать ему завтра утром.

– Что сообщил об этом человеке Пленмеллер?

– Однажды Уорренби спросил Линдейла, говорит ли ему что-нибудь это имя, и вопрос тому сильно не понравился. Может, так и было, может, и нет. В одном я уверен: хозяйка тявкающих Ультим не зря уловила в Линдейлах какую-то фальшь. Она здорово напугана и не спускает с них глаз. Есть нечто такое, что они от меня тщательно скрывают. Сквайр тоже… Кажется, теперь я знаю, что это. Ну и дельце, Хорас!

– Я не понимаю, сэр!

– И никогда не поймете, потому что не интересуетесь психологией.

Инспектор, знакомый с причудами своего шефа, уставился на него, но Хемингуэй не стал ничего объяснять.

– Не знаю, бывал ли у меня когда-нибудь такой обширный выбор, – наконец произнес он. – У троих мотив, заметный за милю: племянница убитого, наследующая его деньги. Ее парень, утверждающий, будто не помышляет о женитьбе, что я считаю ложью. Старик Драйбек, годами отстававший от Уорренби, да еще испугавшийся – если верна моя догадка, – что тот разоблачит его халтуру с неким трастом. Всех троих можно считать подозреваемыми первого порядка. За ними следуют подозреваемые под вопросом, со сквайром во главе. Полагаю, Уорренби шантажировал его.

– Сквайр? – усомнился Харботтл. – В чем же цель шантажа?

– Обесценивание нанятого имущества. Знаю, вам неведомо, что это такое: действия, не подпадающие под уголовный кодекс. У него могли возникнуть проблемы, но полиция не вмешивалась бы. Сейчас объясню, не перебивайте! Итак, со сквайром подозреваемых четверо, далее придется приплюсовать и его жену, хотя насчет нее у меня большие сомнения. Уже пять. Вот мы и добрались до Линдейлов. Это мог сделать любой из них, тем более муж, будь у него достаточный мотив. Подозреваемых «под вопросом» набирается четверо. Значит, в общей сложности семь.

– А Пленмеллер? – напомнил Харботтл.

– И его не забыл: он у меня возглавляет третью категорию – тех, кто мог бы это сделать, но вроде не имел для этого никаких причин. Таких трое. Пленмеллер, вполне способный на убийство; Хасуэлл – темная лошадка…

– У него алиби, сэр!

– Не младший, а его папаша. Я встретил его сегодня у викария. Он один из тех хладнокровных, рассудительных людей, кто говорит только то, что считает нужным. Как установил Карсторн, в субботу днем Хасуэлл побывал в пятнадцати милях от Торндена. Мы вынуждены полагаться на его слова, будто он вернулся домой после восьми, потому что по пути заехал в свой офис в Беллингэме, чтобы доделать какую-то работу. По субботам все закрываются в полдень, и подтвердить показания некому.

– А викарий? – спросил Харботтл. – Он мог добраться до Фокс-Хауса через свой луг.

– Если это совершил викарий, то я не гожусь в регулировщики на перекрестке, не то что расследовать убийство! Единственный другой вероятный подозреваемый – если только вы не положили глаз на миссис Миджхолм, не простившую Уорренби пинок, отвешенный ее собачонке, – Рег.

– Кто это?

– Я с ним пока не знаком, но у меня есть основания считать, что в субботу он побывал на выгоне с винтовкой викария. Рег совсем не годится в подозреваемые, но я не вычеркиваю его из списка: винтовку-то он где-то припрятал. Я распорядился, чтобы завтра по пути на работу он занес ее нам. Судя по его семье, Рег, скорее всего, так и сделает. Если нет, можете за ним ехать. Всего в списке девять человек, но, признаться, некоторым в нем не место.

– Вы забыли про майора, – сухо напомнил Харботтл.

– Его я держу про запас, на тот случай, если отпадут все остальные, – объяснил Хемингуэй, собирая бумаги на столе и перевязывая их тесемкой. – Уходим! Хватит на сегодня.

– Вы будете просить завтра об отсрочке, сэр? Кто председательствует на дознании?

– Человек из Хоуксхэда. Начальник полиции хвалит его, но, похоже, он из тех ворчливых ветеранов, кто обожает вникать во второстепенные подробности, а это значит, что утро у нас пропадет зря. Правда, мне еще надо поговорить с Хинкли.

Утром в полицейском участке Хемингуэй узнал, что десятью минутами раньше туда явился молодой Дитчлинг и теперь дожидается его.

– Ствол принес? – спросил Хемингуэй.

– Так точно, сэр. Он у сержанта Нарсдейла.

– Хорошо. Что вам известно об этом пареньке?

– Ничего такого, сэр. Уважаемая семья. Все имеют постоянную работу, никто никогда не нарушал закон. Парню недавно стукнуло шестнадцать лет. Трудится на складе Окли, босс на него не нахвалится. Но сейчас он здорово напуган.

– Это мне нравится, – сказал Хемингуэй. – Отправьте его ко мне!

В тесный кабинет привели взлохмаченного прыщеватого юнца с неуклюжими движениями. Он вошел и замер у двери, уставившись на старшего инспектора круглыми серьезными глазами, прижав к груди фетровую шляпу.

– Рег Дитчлинг? – спросил Хемингуэй, окинув его взглядом.

– Да, сэр, – пролепетал тот.

– Хорошо. Сядь-ка. Объясни, почему не торопился возвращать ружье мистеру Клиберну?

При всей дружественности этой просьбы было понятно, что Рег уже видит распахнувшиеся перед ним тюремные ворота. Он боязливо приблизился к стулу и сел на самый краешек. Казалось, он со страху лишился дара речи.

– Выкладывай! – поторопил Хемингуэй. – Я тебя не съем. Где ты прятал ружье? В сарае, что ли?

– Это Тэд его туда отнес из-за Элфи, сэр.

– Разумный поступок! Сарай был на замке?

– Да, сэр.

– Где вы хранили ключ?

– У нас с Тэдом было одно местечко, больше никто о нем не знает, чтобы Клод с Элфи не могли туда забраться без нас и что-нибудь натворить.

– Что за местечко?

Рег стал мять свою шляпу.

– Мы с Тэдом покрыли крышу сарая просмоленным воском, чтобы не протекала. Под него можно подсунуть ключ.

Хемингуэй свел брови на переносице.

– Вы всегда держите там ключ?

– Да, сэр, – кивнул Рег, сильно волнуясь. – Никто про это не знает, кроме нас с Тэдом, честное слово, сэр!

Хемингуэй помолчал, представив ряд коттеджей: из верхних задних окон каждого наверняка отлично просматривались все узкие садики. Рег судорожно сглотнул, продолжая вертеть в руках шляпу.

– Слушай внимательно, сынок! Не буду тебя спрашивать, почему ты не отнес ружье мистеру Клиберну. Причину я знаю. И не стану напоминать, что ты нарушил закон, оставив себе огнестрельное оружие, не имея на это разрешения. Уверен, констебль Хобкирк все уши тебе этим прожужжал.

– Да, сэр, – признал правонарушитель с виноватой улыбкой. – Простите, сэр.

– Смотри, чтобы больше это не повторялось! Если ты сейчас правдиво ответишь на мои вопросы, то мы больше не станем к этому возвращаться. Ты ходил с винтовкой на общественный выгон в субботу?

– Да, сэр. Но, честное слово, я не стрелял в того джентльмена! – сказал Рег, вспотев от напряжения.

– А куда ты стрелял?

– Никуда, сэр! Просто тренировался в меткости, как Тэд мне велел. Тэд научил меня стрелять, но мы с ним тренировались всего три раза. Потом он получил повестку и сказал, чтобы я отнес ружье обратно преподобному. Правда, я собирался! Просто оставалось несколько патронов, вот я и подумал, что если немного потренируюсь, то преподобный не будет возражать. Я хотел отнести ему ружье в воскресенье.

– Почему же не отнес?

– Вся деревня говорила об убийстве мистера Уорренби.

– До тебя дошли слухи?

– Просто я… В общем, сэр…

– Все потому, – перебил его Хемингуэй, – что ты тренировался в стрельбе неподалеку от Фокс-Хауса?

– Нет, сэр! – крикнул покрасневший Рег. – Вам наговорил на меня старый Бигглсвейд, но он наврал! Я ходил на гравийный карьер сквайра, потому что в субботу днем там никого нет, можно спокойно пострелять. Я принес свои мишени, сэр, чтобы доказать, что говорю правду!

Он достал из кармана несколько картонных карточек и разложил на столе перед старшим инспектором. Они, конечно, не служили доказательством, что Рег не стрелял из винтовки викария поблизости от Фокс-Хауса, зато убедили Хемингуэя, что попасть человеку в голову с расстояния сотни ярдов Рег мог бы только по случайности. Старший инспектор с усмешкой перебрал мишени и спросил:

– С какого расстояния ты стрелял?

– Ярдов с двадцати пяти, сэр.

– Палил по каждой много раз?

– Да, сэр! – гордо ответил Рег. – Хотелось, чтобы было кучно, как у Тэда. Если бы можно было часто тренироваться, я бы его скоро догнал.

– Тогда вступай в стрелковый клуб, сынок. Нечего палить из чужих ружей где ни попадя. – Хемингуэй отдал ему мишени. – В котором часу ты пришел на карьер?

– После пяти, сэр. Я пробыл там не более часа, сэр, потому что к половине седьмого уже вернулся домой. Спросите маму, Эдди, Клода, сэр, – все скажут вам то же самое.

– Если я захочу проверить правдивость твоего рассказа, то так и сделаю, – торопливо произнес старший инспектор, решив поручить это Харботтлу. – Сейчас я хочу узнать другое: что ты сделал с ружьем, вернувшись домой?

– Почистил его, сэр, как Тэд показывал.

– А потом?

– Больше ничего, сэр, завернул в мешковину, и все. Тэд сказал…

– Не важно, что сказал Тэд! Ты запер ружье в сарае?

– Вообще-то… Нет, сэр. То есть… Я оставил его в сарае, но запер сарай не сразу, потому что мама поручила мне одно дело, – виновато объяснил Рег. – Вернее, даже два. Клод и Элфи поломали табуретку, пришлось чинить. А затем я занялся сушилкой для посуды, которую начал мастерить еще вместе с Тэдом.

– То есть ты сам был в сарае?

– Да, сэр. Когда мать позвала меня ужинать, я запер сарай. Было поздновато, потому что Клод вернулся только без четверти восемь: у них в Клубе Волчат была экскурсия.

– Ты уверен, что винтовкой никто не мог завладеть?

– Никто, сэр, никак! И вообще, сэр, я не пойму, как мистер Бигглсвейд мог услышать мою стрельбу оттуда, где сидел! Когда он пришел к моей матери с историей о том, как со мной говорил, то рассказал, где сидел, услышав выстрел. Мать подтвердит, что его собственная дочь велела ему не нести вздор, потому что было слишком далеко, чтобы что-то услышать. Понятно, сэр, что ничего он не слышал: если до него долетел один выстрел, то почему не остальные?

Хемингуэй выдвинул ящик стола и достал схему Торндена.

– Покажи, где он сидел!

Рег послушно встал и уставился через плечо старшего инспектора на схему. Ему потребовалась пара минут, чтобы сообразить, что к чему.

– Сложное дело, сэр, – признался он, – здесь нет деревьев и тропинок на выгоне, лишь кусты утесника около Фокс-лейн. Вот тут растут деревья… – Рег ткнул пальцем в схему зарослей утесника.

– Между кустами и карьером? Да, я видел. Дальше местность идет под уклон, правильно?

– Да, сэр. Оттуда виден выгон, вот тут можно сидеть, сюда ведет тропа. Бигглсвейд говорит, будто он там сидел. Думаю, так оно и было, он всегда совершает такую прогулку. Сами видите, это далеко от карьера. – Рег помолчал, сосредоточенно морща лоб. – А еще, если бы он слышал мои выстрелы, то знал бы, в какой стороне от него я находился. Но он же утверждает, что я стрелял совсем не там! С ума он, что ли, спятил? Сдается мне, сэр, он вообще ничего не слышал. Просто захотел, чтобы о нем написали в газетах.

– Где он тебя увидел?

– На той тропе, о которой я вам рассказывал, сэр. Она выходит на Фокс-лейн почти напротив дома мисс Паттердейл.

– Зачем тебе было возвращаться домой кружным путем, когда ты мог бы пройти от карьера вдвое быстрее, прямиком через выгон? – спросил Хемингуэй.

Рег покраснел и виновато ответил:

– Тут такое дело, сэр… Ружье-то преподобного… Ну, та часть выгона совсем открытая, даже площадка для крикета, в воскресенье днем там полно людей, вот я и решил идти в обход, чтобы ни с кем не сталкиваться.

– И напоролся на Бигглсвейда! Он спросил, зачем тебе ружье, а ты надерзил ему и удрал. Он же не из тех, кто сильно уважает закон, почему ты его испугался?

– Я не испугался, сэр, – то есть не совсем… Я бы совсем не испугался, если бы не Элфи. Он недавно сыграл с Бигглсвейдом шутку, и этот старый черт мог наябедничать преподобному и даже мистеру Хобкирку, – признался Рег.

– Ясно. Пока это все, что мне от тебя нужно. Беги на работу – и смотри, больше не нарушай закон, сынок!

– Ни за что, сэр! Спасибо, сэр!

Рег кинулся к двери, едва не столкнувшись с входившим инспектором Харботтлом. Суровый вид инспектора его взволновал, он пробормотал что-то невнятное и удрал. Инспектор закрыл дверь.

– Это был молодой Дитчлинг? По-моему, вы устроили ему хорошую взбучку, сэр!

– Не я. Он принял вас за палача, что неудивительно. Вы принесли рапорт, который я жду?

– Только что поступило, – доложил Харботтл, отдавая Хемингуэю запечатанный конверт.

Хемингуэй вскрыл конверт, вынул единственный листок и расправил его.

– Мимо, – пробормотал он, прочитав рапорт.

– Неужели ни одно из проверенных ружей не оказалось тем, которое мы ищем?

– Ни одно! – весело подтвердил Хемингуэй. – Более того, я и без микроскопа вижу, что винтовка викария тоже не та. Ее придется проверить. Если бы все свидетели были такими же честными, как этот паренек, то вы были бы старшим инспектором и не тратили бы время со мной и не думали сейчас, что сами справились бы гораздо лучше!

– Я ничего подобного не думаю, – возразил Харботтл и даже улыбнулся, что было для него большой редкостью. – Но если смертельный выстрел произвели не из одного из собранных нами ружей, то нам придется собирать другие – те, о которых вы мне запретили говорить.

– Может, и так, – согласился Хемингуэй. – А может, и нет. Это дело кажется мне все более странным, Хорас. Ладно, после дознания у меня будет время поделиться с вами своими соображениями. – Он посмотрел на часы. – А пока сосредоточимся на дознании. Полагаете, заместитель коронера не ударит в грязь лицом?

– В этом случае публика будет разочарована, – произнес Харботтл. – Наверное, после показаний врача вы потребуете продолжения?

– Вероятно, – сказал Хемингуэй. – Там видно будет.

Глава 14

Старший инспектор оказался прав. Проталкиваясь вместе с Харботтлом сквозь толпу жаждущих попасть в зал суда, он бросил через плечо:

– Что я вам говорил? Остальных придется спровадить восвояси.

Начальник полиции сказал:

– Это было неизбежно. Сюда набилась половина Беллингэма. Олухи! Ну что, спрашивается, они желают услышать?

Хемингуэй, оглядев присутствующих, воздержался от ответа. Действительно, в зал пожаловала половина Беллингэма, а вот Торнден был представлен недостаточно. Не было ни Эйнстейблов, ни Линдейлов, Гэвин Пленмеллер тоже не почтил дознание своим присутствием. Зато явились майор с миссис Миджхолм и Драйбек, неподалеку от них примостился старший Хасуэлл – он пришел послушать показания сына.

Чарлз, считавший, что его вовлекают в совершенно не касающееся его дело, привез из Торндена в своем шикарном спортивном автомобиле Мэвис, Абби и мисс Паттердейл. Он был так разгневан решением Абби составить накануне компанию Мэвис в хождении по магазинам вместо того, чтобы съездить с ним на побережье, как они условились, что усадил на переднее сиденье мисс Паттердейл и даже высказал удивление желанием Абби поприсутствовать на дознании. Но Мэвис, нарядившаяся, как французская вдова, – таким сравнением он шепотом поделился с мисс Паттердейл, – заявила, что позвала с собой Абби, и изменить что-либо было невозможно. Абби скорчила Чарлзу рожицу, чем только укрепила в нем мысль сочетаться с ней браком, даже если для этого пришлось бы силой волочить ее к алтарю.

Когда он привел всю свою дамскую компанию в зал суда, люди, приехавшие в Беллингэм на автобусе, успели занять передние ряды. Среди них были, кроме Драйбека и Миджхолмов, старый Бигглсвейд и кухарка-горничная покойного Уорренби – особа с бойким взглядом и волосами цвета пакли, подстриженными в подражание любимой кинозвезде. Глэдис, отменная кухарка и вообще работяга, слыла настоящим сокровищем, но при этом решительно отстаивала свои права. Покушаться на них не позволялось даже ее последнему нанимателю. Тот, зная, как редки в тихих деревнях хорошие слуги и как высоки ее кулинарные умения, довольствовался всего одной попыткой ее укротить, а затем смирился с тем, что Мэвис с ней все равно не сравнится. Глэдис считала своим неотъемлемым правом присутствовать на дознании. Когда Мэвис заикнулась о своем нежелании отпустить ее уже с утра, она так угрожающе заговорила о расстройстве своих чувств после гибели мистера Уорренби, что та поспешила отменить первоначальный запрет. Попытка убедить Глэдис, что приличные девушки не бегают по сенсационным дознаниям, закончилась провалом.

– Разве это не естественно? – удивилась Глэдис.

– Более того, я бы все отдала, чтобы туда не идти.

– Ничего, вам понравится, – заявила Глэдис, стремительно убирая в буфет посуду от завтрака. – Мистер Уорренби – не такая уж большая потеря.

– Для меня – потеря, и какая! – возразила Мэвис.

– Вам полагается так говорить. Иначе было бы нехорошо, он все же оставил вам все свои деньги. Но я часто поражалась, что заставляет вас мириться с ним и с его отвратительными придирками.

В общем, Мэвис ретировалась, оставив кухню во власти помощницы-победительницы.

Заместитель коронера был маленьким, пузатым, седым, розовощеким, источал уют. Инспектор Харботтл сразу сообразил, что дознание затянется. С точки зрения собравшихся, как сказал Хемингуэй на ухо своему помощнику, гвоздем программы являлась Мэвис Уорренби. Трудно было судить, сознает ли она, как действует на зрителей, поскольку вела она себя как образцовая героиня: храбро, скромно, достаточно разумно, чтобы вызвать симпатию не только у толпы, но и у коронера, обращавшегося с ней с величайшей нежностью и неоднократно уверявшего, что понимает, как тяжело ей давать показания.

После нее выступил младший Хасуэлл. Он так возмущался ее поведением, которое назвал Абби игрой на публику, что когда коронер, желавший подружиться со свидетелем, повторил свое замечание о тяжелой необходимости описать увиденное в Фокс-Хаусе, искренне ответил:

– Что вы, сэр, нисколько, я ничуть не возражаю!

Затем Чарлз с похвальной краткостью сообщил суду, как нашел тело и действовал после этого. Старший инспектор Хемингуэй вогнал всех в дрожь, внезапно встав и задав ему вопрос:

– Войдя в кабинет, чтобы позвонить, вы трогали что-нибудь на письменном столе?

– Нет, только телефон, – ответил Чарлз. – Я был очень осторожен. Там были навалены бумаги и всякие предметы.

– Ничто не навело вас на предположение, будто кто-то искал что-то на столе или внутри?

– Нет. Говоря о свалке на столе, я имею в виду рабочий беспорядок. По тому, как было отодвинуто кресло и валялась ручка, я решил, что мистер Уорренби выбежал из комнаты внезапно, с намерением вернуться.

– В каком смысле? – непринужденно осведомился коронер.

Чарлз покосился на него:

– Примерно в таком, сэр: день был солнечный, жаркий, комнату часами заливало солнце. Когда я вошел, там еще было душно. Как я говорил, из всего, что увидел, а также из того, что на мистере Уорренби были сафьяновые туфли, а у его ног лежали бумаги, я заключил, что он вышел подышать воздухом.

Старший инспектор сел, коронер разрешил Чарлзу покинуть свидетельскую трибуну. На его место вызвали доктора Уоркопа. Хемингуэй наклонился, чтобы через голову помощника обратиться к сержанту Карсторну:

– Что за блондинка в конце ряда сзади нас, рядом с толстухой в синем?

Сержант оглянулся и опознал в блондинке Глэдис Митчэм из Фокс-Хауса. Хемингуэй кивнул и сел.

– Что такое, шеф? – тихо осведомился инспектор Харботтл.

– Что-то в словах молодого Хасуэлла заставило ее вскинуть голову. Мне показалось, у нее есть возражения.

– Будете просить отложить дознание?

– После показаний врачей. Полицейский медик нас не задержит. А вот эта старая развалина, судя по его виду, останется на сцене надолго.

Пророчество сбылось. Уоркоп оказался худшим свидетелем-медиком, к тому же он вообразил, будто выступает перед классом учеников. Поскольку срочный вызов к весьма ценимому пациенту не позволил ему присутствовать при вскрытии, даже коронер, сам не прочь поболтать, счел, что его показания легко можно было бы сократить до нескольких недлинных предложений. Уоркоп был крайне помпезен и в ответ на вопрос старшего инспектора о примерном времени смерти пустился в пространные наукообразные разъяснения того, почему ни он сам, ни кто-либо еще не в силах высказаться об этом точно. Затем, заметив, что его коллега Ротерторп глазеет в потолок с сонно-рассеянным выражением лица, Уоркоп со значением заявил, что у него за плечами многолетний опыт, свидетельствующий о том, как опасно выдавать за неоспоримые факты версии, в которых допустимо сомневаться. Он был готов развить данную тему, но помешал старший инспектор, воспользовавшийся тем, что ему пришло время перевести дух, и сказавший: «Благодарю вас, доктор».

– Да, большое спасибо, доктор, – подхватил коронер, когда Уоркоп повернулся к нему с явным намерением продолжить. – Все понятно: более четверти часа, но менее часа, полагаете вы. Если у старшего инспектора больше нет к вам вопросов, мы не станем вас больше задерживать.

Как только прозвучало имя Ротерторпа, тот пружинисто вскочил. Его показания были краткими, техническими и совершенно неинтересными для обычной публики. Вопросов от старшего инспектора не последовало, зато коронер спросил у врача его мнение о вероятном времени смерти Уорренби. Ротерторп ухватился за предоставленную ему возможность:

– Мнение отсутствует, сэр! Увы, перед тем как я увидел тело, прошло много времени.

И он покинул свидетельское место с видом человека, прожившего утро не зря. Вскоре старший инспектор поднялся и попросил о переносе слушаний. Через несколько минут полковник Скейлз, искавший его, нашел одного инспектора Харботтла, так ответившего на вопрос о местонахождении шефа:

– Не знаю, где он, сэр. Едва попросил о переносе – и сразу удрал из суда, не сообщив мне куда. Впрочем, я, кажется, знаю, куда он направился. У вас к нему дело, сэр?

– Нет, только вопрос, получил ли он рапорт о пулях.

– Рапорт поступил утром, сэр. Совпадения отсутствуют.

– Жаль! Что Хемингуэй собирается делать теперь?

– Не могу сказать, сэр. Кажется, он не разочарован.

– Ладно, – кивнул полковник и ушел.

– Для чего ему понадобилось чуть ли не спасаться бегством? – поинтересовался сержант Карсторн.

– Наверное, вздумалось поймать ту девушку, кухарку Уорренби. Сейчас угощает ее в какой-нибудь чайной фруктовым пломбиром, – ядовито ответил инспектор.

– Зачем? – удивился Карсторн.

– Хочет развязать ей язык. Она из тех, кто замыкается при первом же прямом вопросе. Тут я должен отдать шефу должное: всем следует у него поучиться, как добиваться от людей того, что ему нужно.

– Да, у него особый подход, – согласился сержант. – Вот ведь жалость, что пули не подошли! Значит, мы отброшены в самое начало.

Харботтл вздохнул. При приближении миссис Миджхолм сержант счел за благо ретироваться. Миссис Миджхолм, как и полковнику Скейлзу, требовался старший инспектор.

Но, в отличие от полковника, она была разочарована, что не нашла его. Ей было необходимо сообщить ему что-то.

– Мадам, если вы не возражаете перейти дорогу и побывать в полицейском участке, то сможете поведать то же самое мне, а я передам ему, – предложил Харботтл.

Миссис Миджхолм не одобрила эту замену.

– Лучше я поговорю с самим старшим инспектором, – заявила она.

– Как хотите, мадам.

– Когда вы ждете его? – спросила она.

– Не знаю.

– Боже, вот неудача!

Взъерошенный майор Миджхолм произнес:

– Идем, Флора, а то пропустим свой автобус. По-моему, тебе не надо вмешиваться не в свое дело.

Этот упрек был, по мнению инспектора, оплошностью.

– Нет, Лайон! – возразила она. – Долг каждого гражданина – по мере сил помогать полиции. Кроме того, я считаю, что его следует предостеречь. Если вы уверены, что я не смогу увидеть старшего инспектора, то хотя бы передайте ему мои слова, – сказала она Харботтлу. – Не жди меня, Лайон! Я приеду следующим автобусом.

Миссис Миджхолм отправилась вместе с инспектором в участок, сообщив ему по пути, что ее привело в Беллингэм исключительно чувство долга, иначе она осталась бы ухаживать за самой ценной своей собакой, минувшей ночью принесшей первое потомство. Не нуждаясь ни в каком поощрении, она в подробностях описала новорожденных и расщедрилась на несколько ценных советов о правильном кормлении племенных собак и уходе за ними. На все это инспектор отозвался, пригласив ее во временный кабинет Хемингуэя, двумя словами: «Да, мадам?»

Подставив ей кресло, он сел за стол, положил перед собой официальный бланк и снял с ручки колпачок.

– Это, конечно, не заявление, – предупредила миссис Миджхолм, впечатленная его приготовлениями. – Хотя я, конечно, не возражаю, чтобы мои слова записали.

Но записывать старшему инспектору оказалось нечего.

– Как только я выяснила, что происходит, – пустилась в откровения миссис Миджхолм, – то решила, что об этом надо знать старшему инспектору. Кроме всего прочего, я чувствую ответственность за эту бедную девушку. Я гожусь ей в матери!

– Вы говорите о мисс Уорренби? – уточнил Харботтл.

– О ком же еще? Она осталась одна-одинешенька, а это так ужасно! Я всегда недолюбливала Тэддиаса Драйбека, но не могла подумать, что он будет наговаривать на невинное существо! А он занимается именно этим! Бродит по Торндену, задает всяческие вопросы и представляет девочку виноватой! Даже меня спрашивал, а я ведь знаю мисс Уорренби лучше, чем кто-либо еще, и смогла бы много порассказать про этот дом и про то, как бессовестно Сэмпсон Уорренби тиранил племянницу. Не будь Мэвис святой, она бы этого не выдержала. Но вы же знаете таких людей без чести и совести! Об этом я тоже хотела поговорить со старшим инспектором. Запугать мисс Уорренби может любой! Но для Тэддиаса Драйбека у меня просто не хватает слов!

Инспектор, не оценив ее заявление, ждал продолжения.

– Когда я узнала, что он затеял – собрать сведения обо всех случаях, когда Уорренби жестоко с ней обходился, и попытаться доказать, что Мэвис могла застрелить своего дядю, то без колебания сказала ему, что€ я о нем думаю. Стыдитесь, заявила я. Я бы еще много чего ему высказала бы, если бы тогда знала то, что знаю сейчас. Представляете? Ему хватило наглости пытать Глэдис! Она – кухарка мисс Уорренби. Глэдис сама мне об этом рассказала сегодня утром, в автобусе. Тут я и решила, что мой священный долг – предостеречь старшего инспектора. Это просто подлый наговор! Тэддиас Драйбек – из старых холостяков, никогда не говорящих доброго слова о новом поколении. Вы обязаны предупредить старшего инспектора, что он не должен верить ни одному его слову!

– Я так и сделаю, мадам, – сказал Харботтл. – Хотя в этом нет необходимости. Вам не о чем волноваться.

– Вам легко говорить! Он – адвокат. Если не верить словам адвоката, то чему вообще верить? – Миссис Миджхолм выдержала паузу, но не дождалась от инспектора ответа. – Это же очевидно! Говорю вам, это попросту клевета, а сам он – настоящая старуха-сплетница, куда такому самому застрелить Уорренби, хотя ему, без сомнения, хотелось бы это сделать. Абби Дирхэм, племянница мисс Паттердейл, считает, что это сделал он сам и просто отводит от себя подозрение. У нее выходит очень убедительно, но мне как-то не верится. Нет! Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь, что моя версия – самая верная. Ладислас – вот кто это сделал! И не рассказывайте мне про время: я про это ничего не знаю, зато знаю, что он двуличный. Не нахожу для него иного слова.

– Разумеется, – кивнул инспектор. – Мой опыт свидетельствует, что двуличных людей больше, чем мы думаем. В любом случае…

– Подождите! – перебила его миссис Миджхолм. – До того как это произошло, болтали, будто Ладислас ухаживает за мисс Уорренби. Он красивый молодой человек, если вы, конечно, умеете ценить иностранный тип внешности, и нельзя отрицать, что бедняжка увлеклась им. Удивляться нечему, обычно мужчины не находят Мэвис привлекательной, и ей польстило его внимание. По-моему, Ладислас авантюрист. Догадался, наверное, что после смерти дяди она будет при деньгах. Если это не мотив для убийства, то уж и не знаю, что считать мотивом! И как только Уорренби умирает, что делает Ладислас? Притворяется, будто мисс Уорренби никогда его не интересовала! Вчера он сидел в «Красном льве» – обычно он туда носа не показывает – и пытался всех убедить в этой небылице. Мой муж сказал, что это было смешно, люди решили, что он испугался. Я бы не придала этому значения, если бы не открытие после ужина…

– Какое? – осведомился инспектор.

– Я позвонила мисс Уорренби. На звонок ответила эта ее служанка. Что, думаете, она сказала?

– Не знаю.

– Мисс Уорренби сидит в беседке за домом, в глубине сада, и разговаривает с Ладисласом! Я чуть в обморок не упала! После всех этих его разговоров явиться к мисс Уорренби! Я посоветовала Глэдис не беспокоиться, решив, что главное – поставить в известность старшего инспектора.

– Я ему передам, мадам, – сказал Харботтл, мечтая от нее отделаться. – Сразу, как только придет. Уверен, он будет вам чрезвычайно признателен.

– Главное, чтобы он что-нибудь предпринял. – Миссис Миджхолм взяла перчатки и сумочку.

Через десять минут после ее ухода вернулся Хемингуэй.

– Вы разминулись с миссис Миджхолм, – сообщил Харботтл.

– Говорю же, у меня нюх! Что ей надо?

– Хотела помочь вам в работе. Я чуть не брякнул, что вы побежали за блондинкой.

– Хорошо, что сдержались. Она сама блондинка, и если ей втемяшится в голову, что у меня слабость к этой масти, то от нее уже не избавиться. Насчет Глэдис я оказался прав: молодой Хасуэлл заставил ее вздрогнуть.

– Узнали нечто важное? – поинтересовался Харботтл.

– Даже не знаю… Но у Глэдис есть голова на плечах. Она сказала, что если ныне покойный Уорренби сидел в саду в домашних туфлях, то, значит, его выгнало из дома что-то неожиданное.

– Почему?

– Одна из его особенностей. Имелась и другая: никогда не разгуливать с непокрытой головой. Глэдис не было на месте убийства, фотографий она тоже не видела, поэтому не знает, в шляпе он был или нет, когда получил пулю. Здесь у меня перед ней преимущество.

– Насчет головного убора – охотно вверю, – задумчиво промолвил инспектор. – Некоторые мужчины шагу не сделают без шляпы. Мой отец был таким. Но я не пойму, почему он не шел в шлепанцах, ведь было сухо?

– Не понимаете, потому что никогда, наверное, не простужались. Но вы не можете не знать, что, когда человек вбивает себе в голову, будто что-то представляет для него смертельную опасность, это превращается в манию. Глэдис рассказала, что Уорренби делал ей замечание, когда она выбегала в шлепанцах в огород за мятой или еще за чем-нибудь.

– И вы верите словам этой вашей Глэдис? – не сдержался инспектор. – А как она объясняет, что Уорренби оказался за дверью с непокрытой головой?

– Кое-какие мысли у нее есть, отчего мы с ней и разошлись во мнениях. Глэдис говорит, что Уорренби выманили из дому хитростью. Не спрашивайте меня, что это была за хитрость и кто ее устроил. Был бы вам благодарен, если бы вы перестали называть ее «моей Глэдис», Хорас! Она уже два года встречается с приличным парнем, торгующим недвижимостью. Смотрите, не навлеките на меня неприятностей!

Инспектор сухо усмехнулся:

– Значит, вы должны были много почерпнуть о неизвестной вам ранее сфере, сэр! Но скажите, как вы отнеслись к ее версии?

– Пока не знаю, – честно ответил Хемингуэй. – Меня не покидает ощущение, что я взялся за протянутую мне палку не с того конца. А теперь прибавилось еще одно: у меня целых девять подозреваемых, однако нечто очень важное по-прежнему скрыто. Более того, пока Глэдис толковала про привычки Уорренби, я понял: она подсовывает мне подсказку, а я ее не могу разгадать!

– А как же ваше чутье? – поддел его инспектор.

Хемингуэй подозрительно прищурился и предложил:

– Хорас, по-моему, вы становитесь воинственным! Когда впервые попросились мне в напарники…

– Вы сами меня пригласили, – напомнил инспектор.

– Может, и так, а почему? Я не умею отказывать. В общем, в первое время вы думали, что чутье приведет меня в психушку.

– Нет! Сэнди Грант предупреждал меня об осторожности. Он твердил…

– Не желаю знать, что он вам твердил, наверняка это было нарушением субординации, а то и клеветой, не говоря уж о его противоестественной склонности болтать по-гэльски! С чем ко мне приходила миссис Миджхолм? Только не рассказывайте, что Ультима Уллапула ощенилась и миссис Миджхолм приглашает меня в крестные отцы к одному из щенков!

– Какая-то из ее собак действительно принесла потомство, но я не уверен, что это Уллапула. Миссис Миджхолм сказала, что старый Драйбек решил доказать, будто мисс Уорренби убила дядю, и вам не следует верить ни единому его слову. А поляк всем внушает, что не имеет намерений в отношении мисс Уорренби, а сам вчера вечером находился в Фокс-Хаусе, сидел там с ней в беседке. Не уверен, что это заслуживает внимания.

– Мне уже поведала об этом Глэдис. Видимо, Ладислас умолял Мэвис потерпеть, пока не уляжется вся эта суматоха. Намерения-то у него есть, только он страшно боится, что об этом узнаю я. Мэвис, между прочим, подалась в Лондон: я наблюдал, как младший Хасуэлл отвозил ее на вокзал, кажется, на поезд в 12.15. Возможно, она бежит от правосудия или хочет посетить дядиных поверенных и узнать о своем положении и на что ей жить, пока не будет утверждено завещание. Глэдис считает, что она уехала именно за этим, потому я ее и не арестовал.

Телефон скромно позвякивал уже целую минуту. Харботтл схватил трубку, послушал и произнес:

– Да, переключите, он здесь. – Он передал трубку Хемингуэю. – Это суперинтендант.

Глава 15

В полдень полицейская машина снова двигалась по хоуксхэдской дороге. Когда констебль Мелкинторп притормозил, чтобы свернуть к ферме Рашифорд, Хемингуэй приказал:

– Помедленнее! Если он занят сенокосом, мы найдем его в поле.

Он не ошибся. Вскоре донесся шум косилки. Она работала в поле у дороги, Кенелм Линдейл стоял рядом и беседовал с одним из своих работников. Хемингуэй вылез из автомобиля.

– Оставайтесь здесь, Хорас, – распорядился он.

Инспектор, ничего другого не ждавший, молча кивнул. Констебль Мелкинторп, сгоравший от любопытства, развернулся на водительском сиденье и открыл рот, но сразу закрыл его. Он догадался, что инспектор Харботтл ответит на нескромный вопрос лишь презрительной усмешкой.

– Жарковато, – проблеял он.

Инспектор раскрыл предусмотрительно захваченную с собой газету и погрузился в чтение.

– В это время года бывает жарко, – раздалось из-под газеты.

Констеблю не хватило смелости для продолжения разговора, пришлось довольствоваться наблюдением за старшим инспектором, шагавшим через поле к Кенелму Линдейлу.

Тот заметил его, но остался на месте, не прерывая разговора с работником.

– Сначала закончите здесь, – сказал Линдейл. – Я скоро вернусь и проверю. Добрый день, старший инспектор! Чем могу быть вам полезен на сей раз?

– Добрый день, сэр. Простите, что мешаю, но мне надо с вами поговорить.

– Хорошо. Думаю, лучше вам пройти в дом.

– Отойдем от вашего шумного механизма и побеседуем тут.

– Вот ведь адские машины! – посетовал Линдейл, провожая его к терновой изгороди, разделявшей поля. – Как я тоскую по старинным методам! Но они канули в прошлое. Итак, что вам понадобилось?

– Буду с вами откровенен, сэр. Советую и вам проявить соображение и ответить мне тем же. Я мог бы задать свой вопрос миссис Линдейл, но знаю, что вы предпочитаете иное.

– Продолжайте, – бесстрастно промолвил Линдейл.

– Скажите, миссис Линдейл в действительности является женой Фрэнсиса Алоизия Нентолла, жителя Брейдгерста?

Линдейл молчал, не показывая виду, что вопрос его удивил. Шагая рядом со старшим инспектором, он сосредоточенно смотрел себе под ноги.

– Ее девическая фамилия Соулби, – продолжил Хемингуэй. – Брак заключен 17 октября 1942 года.

Линдейл вскинул голову, его глаза зло сверкнули.

– Что толку отрицать, если вы можете доказать это? – воскликнул он. – Черт бы вас побрал! По закону все так. Не будь Нентолл католиком и неисправимым ханжой, она была бы моей.

– Не сомневаюсь, сэр.

– Как вы это раскопали? – спросил Линдейл.

– Не будем вдаваться в частности. Мне важно узнать…

– А вот и будем! У меня есть право знать, кто вам это разболтал. Если бы не чья-то болтливость, у вас не возникло бы ни малейшей причины для подозрения. Поэтому я спрашиваю: кто сунул нос в мои личные дела?

– Вы сами это знаете, сэр.

– Уорренби? – Линдейл смотрел на Хемингуэя, сведя брови на переносице. – У меня есть основания думать, что он знал – одному богу ведомо откуда! Но с вами-то он не мог поделиться своей информацией… Разве что вы наткнулись в его бумагах на донесение какого-нибудь соглядатая!

– Вы этого ждали? – быстро спросил Хемингуэй.

– О, нет! Зачем бы ему этим заниматься? Как-то я услышал от него кое-что, заставившее заподозрить, что он осведомлен о Нентолле. Однажды в «Красном льве» я его допек – я на дух его не выносил, знаете ли! – и он вдруг спросил, говорит ли мне что-нибудь фамилия Нентолл. Я ответил отрицательно. Больше он об этом не заикался и, насколько мне известно, не стал про нас болтать. Вряд ли про нас знал еще кто-нибудь, хотя, например, жена майора Миджхолма всегда старалась вникнуть в подробности нашей жизни.

– Скажу вам честно, сэр, об этом никто не знает, кроме меня и инспектора. Излишне говорить, что сам я не стану этого разглашать, если только не возникнет необходимости.

– Уверен, что не станете, но необходимость может возникнуть. Надеюсь, что вы напали на след того, кто укокошил Уорренби до того, как стали изучать мое прошлое!

– Так вы говорите, сэр, что Уорренби упомянул вам об этом один-единственный раз? Вы уверены?

– Да. Думаете, он меня шантажировал? Нет! У меня нет ничего, что могло бы его заинтересовать: ни денег, ни влияния. Более того, если бы Уорренби предпринял попытку шантажа, я сразу обратился бы в полицию. Жить с чужой женой – не преступление, так что бояться полиции мне нечего. Могу лишь предполагать, что он узнал нашу тайну случайно и намекнул, что заставит меня дорого заплатить, если я вздумаю перейти ему дорогу.

– Должен ли я понять это так, что Уорренби применил свое знание лишь для того, чтобы излить свою желчь?

– Звучит маловероятно, но, похоже, так и вышло, – хмуро согласился Линдейл. – Вероятно, он вынашивал какие-то планы. У меня сложилось впечатление, будто он ляпнул это отчасти со зла, отчасти как угрозу: мол, не примете меня в свой круг – пожалеете!

– А он мог заставить вас пожалеть?

Линдейл остановился и произнес:

– Старший инспектор, я хочу быть с вами совершенно откровенным. По мне, пусть бы Уорренби всему свету разгласил все, что знал! Ни моей… ни миссис Нентолл, ни мне нечего стыдиться. Мы не позволили себе никакой подлой интрижки. Мы любили друг друга много лет. Нентолл знал об этом. Она вышла за него замуж в войну, совсем еще девчонкой, и… из их брака ничего не получилось. Знаете, если бы я хотел кого-то убить, то Нентолла! У них родился ребенок, мальчик, и мы ничего не могли предпринять. Моя жена – женщина с твердыми принципами. Вскоре ребенок умер от менингита, и… нет, не стану вас во все это посвящать. Она слегла на долгие месяцы, а дальше… Это касается только нас троих. В общем, она ушла ко мне. Развод был невозможен, поэтому в газеты ничего не попало. Мое мнение – ошибочно делать из подобной ситуации тайну. Люди уже не такие узколобые, как раньше. Семья, конечно, от нее отказалась: они католики, причем строгих нравов, отец ее решения не принимает. Но, думаю, большинство, узнав о фактах, от нас не отвернулось бы – во всяком случае, те, с кем нам хотелось бы дружить. Такова моя точка зрения. Но я сказал, что буду с вами откровенен: жена ее не разделяет. Бедняжка, она считает, что живет в грехе. Мы очень счастливы – но это постоянно маячит у нее за спиной. Поэтому я стараюсь, чтобы наша тайна не выплыла наружу. Но одно дело стараться, и совсем другое – совершить убийство. Не жду, конечно, что вы мне поверите. Однако улик, оправдывающих мой арест, у вас нет, в этом я убежден! Пуля вылетела не из моего ружья, что вам наверняка уже известно, иначе вы не задавали бы мне вопросов, а заковали бы меня в наручники, и дело с концом. Вижу-вижу, вам подавай еще больше. Что ж, не возражаю. Одного прошу: не тревожьте мою жену. Не хочу довести ее до нового нервного срыва, ей и без того досталось!

– Ничего не могу обещать, сэр, но тревожить ее я не собираюсь, если только вы меня не вынудите. Не стану вас больше задерживать, вам пора обратно на сенокос.

– Спасибо! – ответил Линдейл, провожая его к воротам. – Я не сбегу.

У ворот они расстались. Констебль Мелкинторп, как ни напрягал слух, чтобы уловить хотя бы отрывок разговора, был вынужден признать свое поражение.

– Чудесная погодка! – сказал на прощание Хемингуэй.

– Лучше не придумаешь, не сглазить бы! – отозвался Линдейл, запирая за ним ворота.

Хемингуэй перешел через дорогу и вернулся к машине.

– Прогуляемся, Хорас? – предложил он. – А вы, Мелкинторп, поезжайте в конец Фокс-лейн и ждите нас там.

Он довел Харботтла до тропинки и свернул на нее.

– Итак? – не выдержал Харботтл.

– Линдейл не дурак. Его рассказ звучит правдоподобно.

– Не слишком ли правдоподобно?

– Он не переигрывает. Все, что он сообщил, совпадает с информацией суперинтенданта. Говорит, что лично он не возражал бы, чтобы все узнали правду о нем, и я склонен ему верить. Беда в том, что миссис Линдейл смотрит на проблему иначе.

– Неудивительно! – заявил Харботтл.

– Только псалмов нам не хватало! – раздраженно поморщился Хемингуэй. – Этот человек мне симпатичен. Нелегко ему приходится с женой – или как вы там ее назвали бы, даже угадывать не стану, зная вас! – которая не перестает себя корить за грехи. Более того, вряд ли ему полегчает в будущем, разве что Нентолл в конце концов передумает. И избавьте меня от поучений о возмездии за грехи!

– Избавлю. Хотя от правды никуда не деться, – произнес инспектор. – Это та самая тропа, по которой шли они со сквайром? Этого ее отрезка я еще не видел.

– Она самая. Где-то здесь сквайр повернул к своим посадкам. Так оно и было – либо тогда, когда он сказал, либо позже. Возможно, верно и то, и другое.

– То есть?

– Если он тот, за кем я охочусь, то должен был где-то прятать ружье. Почему бы не среди своих посадок? Оттуда его было бы легко забрать и вернуться на Фокс-лейн, когда Линдейл скроется из виду.

– Вот только выстрел произвели не из его винтовки, – напомнил Харботтл.

– Да. Придется, наверное, проверить оружие его агента и егеря.

Харботтл угрюмо обдумал услышанное.

– Вряд ли сквайр использовал бы для убийства чужое оружие, тем более оружие кого-то из своих людей.

– Вы не можете думать иначе. Как не можете допустить, что сквайр стал бы обманывать своего племянника.

– Вы пока в этом не уверены, сэр. Лично мне не хотелось бы его в этом обвинять.

– Вам и не придется. Вот и роща Хасуэлла – она отделена от его сада стеной. Удобное прикрытие! Мы не пойдем к воротам, но вы видите, что тропа ведет к ним, и мисс Уорренби вполне могла бы пролезть сквозь редкую изгородь, чтобы оказаться на участке своего дядюшки.

Инспектор усмехнулся:

– А как же обещание не верить ни одному слову Драйбека, сэр?

– Я им и не верю – почти что, – проговорил Хемингуэй, перешагивая приступку. – Идемте! Давайте еще раз осмотрим место преступления.

Через двадцать ярдов они поднялись по склону на выгон. Фокс-Хаус уже перестал привлекать зевак. Хемингуэй задержался у кустов утесника и уставился на сад Фокс-Хауса. Кресло убрали, но на лужайке, там, где оно раньше стояло, осталась проплешина.

– Кто-то мне, помнится, рассказывал, что вы хороший стрелок, Хорас, – произнес Хемингуэй. – Попали бы вы отсюда человеку в голову?

Инспектор, постоянно украшавший свое скромное жилище охотничьими и прочими трофеями, был признателен старшему инспектору за его слова.

– Просто удивительно, – сразу ответил он, – как вы замечаете то, что никому и в голову бы не пришло! Да, в свое время мне довелось пострелять. Мишень удобная.

– Приз ваш! – усмехнулся Хемингуэй. – Назвали ли бы вы мишень удобной для среднего стрелка?

– Тут требуется хороший стрелок, но не обязательно снайпер. Я подумал об этом, впервые побывав здесь. Потому, кстати, и не рассматривал всерьез мисс Уорренби. Не все женщины – мазилы, знавал я тех, кто клал пулю за пулей в «десятку», но такие большая редкость. А что до мисс Уорренби, то у нас нет оснований считать, что она вообще когда-либо держала в руках ружье.

– Рега тоже, пожалуй, исключим, – сказал Хемингуэй. – Видели бы вы его мишени! Я все время ищу, чем бы вас рассмешить.

– Случайность вы исключаете?

– Хорас! Представьте человека, стреляющего отсюда по чужому саду, владелец которого торчит на виду!

– Не представляю, – сознался инспектор. – Вероятность мала. – Он с любопытством покосился на шефа. – Ну, а ваша версия, сэр?

– Меня удивляет, что убийца стрелял отсюда, а не подобрался ближе. Если ты не снайпер, отсюда можно промахнуться.

– Зато здесь его не было видно, – показал пальцем инспектор. – Если он пришел от приступки, то стрелять из проулка не смог бы, потому что там он стоял бы у Уорренби на виду. Я обратил на это внимание. Вон те деревья, за лужайкой, закрывают кресло, если не приблизиться к ним вплотную. По-моему, убийца перелез на выгон и крался за кустами.

– Зачем? – спросил Хемингуэй. – Откуда ему было знать, что Уорренби усядется в саду?

Инспектор задумался:

– Так-то оно так… Но ответ должен существовать, ведь из того немногого, что нам известно о преступнике, мы точно знаем одно: стрелял он с этого самого места, где мы сейчас стоим. Это доказано, значит, ответ есть. И, по-моему, я его нашел. Мы вправе предположить, что убийца соблюдал осторожность. Он не знал, где окажется Уорренби, зато видел, что все окна гостиной выходят на эту сторону. Не представляю, чтобы преступник крался вдоль низкой живой изгороди к воротам: Уорренби легко мог его заметить. Он подкрался к дому, понимаете? Высунуться из-за изгороди не осмелился. Увидеть так Уорренби он бы еще мог, но для выстрела ему пришлось бы выпрямиться и прицелиться. Уорренби не стал бы сидя ждать выстрела. Вот мое предположение: увидев его, преступник убежал обратно, к приступке. Выстрел издали был вынужденным, потому что Уорренби оказался в саду.

– Возможно, вы правы.

– А разве нет?

– Не знаю, Хорас. Звучит разумно. Но у меня ощущение, что это еще не все. Идемте, взглянем на излюбленное место Бигглсвейда.

Они зашагали на северо-восток, к березам. За ними начинался уклон. Чуть ниже было устроено деревянное сиденье, от которого хорошо просматривался выгон. Там кто-то сидел. Приглядевшись, Хемингуэй воскликнул:

– Да это же дед собственной персоной! Наберитесь терпения, Хорас, дед может вредничать. Добрый день, мистер Бигглсвейд! Дышите воздухом?

Бигглсвейд окинул его неодобрительным взглядом:

– А что, нельзя?

– Можно, можно. Что не дает вам покоя сегодня, дедушка?

– Будь я вашим дедушкой, у вас был бы более острый ум, – сурово ответствовал старик. – Разочаровали вы меня своей бестолковостью! Обратили бы внимание на мои слова – еще вчера надели бы наручники на сопляка Реда Дитчлинга.

– За него не беспокойтесь, – кивнул Хемингуэй. – Я за ним пригляжу.

– Толку-то! – усмехнулся Бигглсвейд. – Сколько вы за ним ни приглядываете, он все равно болтается у меня под окнами, зовет по имени, мать с собой таскает, а еще визгливую парочку, Герту с Эдди. Никчемная публика, вот кто они такие! Кто это с вами? – продребезжал он пренебрежительно, заметив инспектора Харботтла.

– Не обращайте внимания, – поспешно ответил Хемингуэй. – Просто мой помощник.

– Шесть футов несчастья, вот что это такое! – заявил безжалостный Бигглсвейд. – На вашем месте я бы не подпускал его к бидонам с молоком, скиснет! А главное, если бы сделали, как я вам говорил, вам бы не понадобился помощник. В субботу я слышал выстрел, как слышу сейчас вас!

– Расскажите мне подробно о том выстреле, – попросил Хемингуэй. – Как получилось, что вы слышали только один?

– Выстрелили всего раз.

– А Рег утверждает, будто стрелял неоднократно.

– Мало ли что болтает этот молокосос! Он болтает, а вы развешиваете уши.

– Он стрелял по мишеням в гравийном карьере сквайра.

– Вот оно что! А если бы он вам сказал, что палил по стаду носорогов, которое обнаружил на карьере у сквайра, вы бы и это съели? Полицейские! Никогда не был о них высокого мнения. Не стрелял Рег на карьере сквайра! Кто бы тогда услышал его пальбу? И здесь он тогда не смог бы так быстро очутиться. А еще я вот что тебе скажу, сынок: не смей чернить мое доброе имя, не позволю!

– Что уж тут чернить… – не сдержался Хемингуэй. – Ладно, – повысил он голос, – не буду!

– Знаю я вас! – прикрикнул Бигглсвейд. – Все бы вам дерзить! Чтоб вы знали, никто во всем Торндене не разбирается в оружии лучше меня. Не смейте рассказывать, будто я не различаю, откуда стреляли. Вон там Рег выпалил из винтовки викария! – Трясущийся подагрический палец указал в направлении Фокс-лейн.

– Ну, ладно, – кивнул Хемингуэй. – А вы что?

– Я подумал: кто-то охотится в роще Хасуэлла. Или там, или неподалеку.

– Так это же в стороне, дедушка! – возразил Хемингуэй.

– Мне лучше знать, где тут что! – прошамкал Бигглсвейд. – У меня острый слух. Когда я был моложе, многие жаловались, что он даже слишком острый.

– Могу себе представить! Вы – настоящее чудо, дедушка. Услышать что-то на таком расстоянии – это надо суметь!

– Вы бы на моем месте ничего не заметили. А это ваше ходячее надгробие приняло бы тот звук за автомобильный выхлоп на хоуксхэдской дороге.

– Ничего подобного! – оскорбился Харботтл.

– Молчите, Хорас! Не обращайте на него внимания, дедушка. Что было после выстрела? Вы видели кого-нибудь, кроме Рега Дитчлинга?

– Нет, никого. Не хватало мне совать нос в чужие дела! Я же не полицейский с длинным носом. Знай себе брел вниз вот по этой тропинке, как рассказывал Хобкирку, но недалеко ушел: слышу, кто-то меня нагоняет, совсем как егеря в былые времена. Оглядываюсь – смотрю, сопляк Рег прячется сзади в кустах.

– На том конце тропы, что ли?

– Там-там, – подтвердил Бигглсвейд.

– Сколько времени прошло после выстрела?

– Минут десять. Я теперь не такой шустрый, как раньше, – ответил Бигглсвейд, польщенный, что обрел наконец внимательных слушателей. – Это был Рег, он самый! Если бы вчера меня послушали, сидеть бы ему теперь под замко€м!

– Не исключено, – произнес Хемингуэй, выпрямляясь. – Если бы я знал, что он болтался на месте преступления, вместо того чтобы сбежать.

– Это еще бабушка надвое сказала!

– Что ж, мне пора, дедушка. Не засиживайтесь в «Красном льве», а то дочери опять придется вытаскивать вас оттуда. Что за замашки в таких преклонных летах!

Дряхлый греховодник остался доволен этой отповедью и астматически закашлялся. Помахав ему рукой, Хемингуэй стал удаляться, но Бигглсвейд не отпустил его далеко.

– Эй! Мое фото напечатают в газетах?

– Бабушка надвое сказала! – бросил Хемингуэй через плечо.

– Разве что в галерее мошенников! – добавил Харботтл. – Зачем было слушать его бред, шеф?

– Пусть бредит. Как ему не дерзить полиции, ни разу не сцапавшей его за все девяносто лет? Занятный старикан, что бы ни твердили разные дурни про его размягчившиеся мозги. Мне захотелось еще послушать про тот его выстрел.

– Для чего? – удивился инспектор.

– Уверен, он действительно его слышал.

– Ну и что, сэр? Вы же считали, что это не имеет отношения к делу, потому что произошло на час раньше!

– Хорас, я говорил вам только сегодня утром, что у меня ощущение, будто мне сунули в руки палку не тем концом, и я не улавливаю чего-то важного. Сейчас мы это поищем!

Глава 16

– Куда теперь? – поинтересовался инспектор. – В Фокс-Хаус?

– Сначала – туда, где нас не увидит старикан, – ответил Хемингуэй. – Мне надо подумать.

Они вернулись к кустам утесника, где Хемингуэй остановился. Инспектор с любопытством наблюдал, как он стоит, выхватывая по очереди цепким взглядом детали обстановки. Потом, покряхтев, старший инспектор присел на склоне выше проулка и достал из кармана трубку и старый табачный кисет. Пока его пальцы привычно доставали табак и уминали его в чаше трубки, он переводил как будто отсутствующий взгляд с проплешины в саду, где раньше стояло кресло, на приступку, едва видневшуюся сбоку от кроны вяза. Инспектор, сидевший рядом с ним на земле, помалкивал и, призвав на помощь логику, пытался понять, какую задачу решает шеф. Хемингуэй раскурил трубку и стал смотреть на Фокс-Хаус.

– Наша ошибка, Хорас, – наконец произнес он, – что мы уделяли много внимания тому, что считали важным, а на второстепенное закрывали глаза. По-моему, я свалял дурака!

– Я слышал это от вас и раньше, но эти самообвинения еще никогда не подтверждались, – заметил инспектор.

– И на сей раз не подтвердятся. Преступник начинает меня раздражать!

Инспектор был озадачен.

– Лично я ненавижу всех убийц, – сказал он. – Почему этот должен раздражать вас сильнее, чем другие? Данное расследование не назовешь особенно сложным. Да, оно непростое, но это от множества подозреваемых? Если рассматривать само убийство, то я назвал бы его одним из самых простых из всех.

– Когда вы так говорите, Хорас, я начинаю бояться за свое чутье. Почему я с самого начала не смекнул, что дело слишком простое?

– От фактов никуда не деться, сэр, – возразил инспектор. – Человека застрелил у него в саду некто, залегший в этих самых кустах между 7.15 и 7.20, если судить по показаниям мисс Уорренби. Гильза, найденная людьми Карсторна под кустами, – несомненная улика. Сложность в том, что убийство произошло, когда поблизости находилось полдюжины людей, имевших причины желать устранения Уорренби, а теперь не способных предоставить алиби.

Хемингуэй повернул голову и напряженно вгляделся в его лицо.

– Продолжайте! – потребовал он. – Это полезно!

Харботтл покраснел:

– Очень рад, шеф! Вы нечасто признаете мою правоту.

– Какая там правота! Вы в корне неправы, просто прочищаете мне мозги. Как только вы сказали, что убийство произошло, когда поблизости собралась целая стая недоброжелателей Уорренби, до меня дошло, что это не случайность. Так и было задумано! Продолжайте, Хорас!

– Хорошо, сэр! Продолжу! Пусть я в корне неправ, зато обнаружил в ваших словах ошибку. Такого плана быть не могло. По крайней мере, настолько четкого. Убийца не мог знать, что Уорренби окажется в саду именно в то время, ему просто повезло. Он, похоже, собирался проникнуть в дом или хотя бы в сад и произвести выстрел через окно кабинета. Если вспомнить, что он едва не попался Уорренби на глаза, то вам придется согласиться, что планом даже не пахло. Если бы ему пришлось войти в сад, мисс Уорренби все увидела бы. Мне представляется, что преступник оказался скорее удачливым, чем предусмотрительным.

– Не останавливайтесь! Все проясняется с каждой минутой!

– Пока вы со мной согласны? – спросил Харботтл.

– Нет. Если соглашусь, то подниму руку.

– Нет смысла продолжать, сэр, раз вы не согласны ни с чем из того, что я говорю.

– Зачем сидеть и соглашаться друг с другом? Куда бы это нас привело?

– Сэр, если считать, что убийство подгадали под момент, когда все гости-теннисисты будут расходиться по домам, то нам придется признать, что преступник верил в свою удачу. Какое же это планирование? Ему нужно было торопиться, потому что такая толпа сама по себе опасна: вдруг кто-нибудь из них появится в проулке? Маловероятно? Но ведь могло случиться! Мисс Уорренби должна была в любой момент оказаться там. А если бы Уорренби поднялся наверх или ушел за дом? Подобную возможность тоже нельзя сбрасывать со счета. Если преступник составлял план, он должен был предусмотреть больше времени на непредвиденный случай.

– Совершенно верно, Хорас! А вы, значит, думаете, что его подготовка – я имею в виду ружье – заключалась в надежде на случайную возможность выстрелить в Уорренби?

Инспектор помолчал.

– Если так повернуть, – медленно проговорил он, – тогда, конечно, нет. Но мои доводы остаются в силе!

– Да, – кивнул Хемингуэй. – Они разумны и делают вам честь. Наш преступник не хотел, чтобы его торопили. Можно предположить, что он не желал рисковать.

– Так какой же ответ? – спросил Харботтл.

– Уорренби застрелили не в 7.15. Это неправильное время.

Инспектор долго смотрел на своего шефа, не находя слов. Наконец он произнес:

– Я могу привести несколько опровержений вашей версии. Хотелось бы услышать доказательства вашей правоты. Вряд ли вы внезапно пришли к такому выводу.

– Я бы не назвал это внезапным выводом, – возразил Хемингуэй. – Я долго собирал сведения, которые оказались бесполезными. Начнем с начала: врач не сумел точно определить время смерти Уорренби.

– Да, – кивнул Харботтл. – Помню, вы сразу это отметили, разбирая дело с начальником полиции. Но данное обстоятельство не выглядело существенным, к тому же Уоркоп – не первый врач на нашем пути, не столько помогающий, сколько мешающий полиции.

– Вы правы, тогда это показалось несущественным. Я совершил ошибку: принял за факт установленное время убийства. Затем я услышал нечто чрезвычайно важное от мисс Уорренби. В первую нашу встречу она сказала, что ее дядя очень редко находился вне дома. Я пропустил ее слова мимо ушей, поскольку это было так же не важно, как показания врача. Убитый был в саду, с пулей в левом виске, гильза лежала там, где ей полагалось лежать в том случае, если Уорренби застрелили, когда он сидел в кресле.

Инспектор оживился:

– Вы хотите сказать, что его убили вовсе не в саду?

– Не исключено, – бесстрастно ответил инспектор. – Будем на это надеяться, ведь если удастся установить, что на самом деле его убили в другом месте, то появится возможность доказать, что 7.15 не являлось временем убийства. Вероятно, это произошло часом ранее. Теперь можно упомянуть другие на первый взгляд малозначительные сведения, полученные мной вчера вечером от дряхлого старикашки. Его дочь и Хобкирк твердили, будто он не в своем уме и антиобщественный тип. Сразу было видно, что у него зуб на Рега Дитчлинга, не говоря о желании попасть в газеты. Понятно, что я отмахнулся от его лепета. Знаете, Хорас, похоже, мне пора в отставку. Я упустил буквально все!

– Лично у меня сложилось впечатление, что вы не упустили ничего, – сухо возразил инспектор. – Вы напомнили мне своим рассказом перечисление мисс Уорренби дядиных привычек. Но раз вы об этом не говорите, то я тоже не стану.

– Начнете дарить мне букеты, я решу, что у вас солнечный удар. Так и на больничной койке недолго оказаться, с приложенным к голове льдом, или как они там лечат солнечные удары? – сказал не ведающий благодарности шеф. – Прекратите выводить меня из равновесия! Последние важные сведения я получил от белобрысой кухарки Уорренби. Тогда я и взялся за ум. Ее слова я запомнил. Раз Уорренби никогда не покидал дом в шлепанцах и без головного убора, то первый напрашивающийся вывод – его убили внутри дома.

– Все это понятно, – произнес Харботтл. – Но смысл-то в чем? Когда преступник все подстраивает так, чтобы время убийства определили на час позднее истинного, то обычно его цель – заручиться алиби. Слышал я о деле, когда убийство было произведено из револьвера с глушителем, а через несколько минут, когда у преступника уже появилось алиби, сработал детонатор, который все приняли за выстрел, что и требовалось.

– То дело вел я, – сказал Хемингуэй.

– Правда, сэр? Тогда вы согласитесь, что это разные вещи. Во-первых, не существует детонатора, который произвел бы звук, похожий на выстрел винтовки калибра 0,22. Во-вторых, мисс Уорренби показала, что услышала, как пуля попала в цель. В-третьих, подстава – если это была она – указывала на время, когда ни у кого не было алиби. Ни у кого, кроме младшего Хасуэлла, мисс Дирхэм и мисс Паттердейл. Ни Хасуэлл, ни девушка никак не могли совершить преступление часом раньше, поскольку оба играли в теннис в «Кедрах», а мисс Паттердейл, полагаю, вне подозрений. Скажете, она могла бы застрелить Уорренби примерно в 6.15? Но ведь не она произвела выстрел, который слышала мисс Уорренби. А если она придумала, как подделать винтовочный выстрел и звук попавшей в тело пули, да еще через час после истинного убийства, то это значит, что она – матерая преступница, а не уважаемая старая дева с незапятнанной репутацией. Кроме того, все сбивающие с толку приспособления пришлось бы куда-то убрать, а лучше уничтожить. Не говоря уже об абсурдности самой мысли о подобных приспособлениях.

– Хватит меня уговаривать, что мисс Паттердейл этого не делала, – прервал его Хемингуэй. – Доказывать, что второй выстрел не мог быть автоматическим, тоже не надо – и так знаю. Даже если бы такое приспособление существовало, отсутствие всего одного ключевого алиби его перечеркивает. Второй выстрел был сделан не с этой целью. Наоборот: он прозвучал для того, чтобы занять нас с вами кучей подозреваемых.

– Да, – признал инспектор, – наверное, так могло быть. Если вы правы, шеф, то поле резко сужается. Если предположить, что убийство произошло между шестью и шестью тридцатью вечера, то у нас остаются только Пленмеллер, поляк, Хасуэлл и, видимо, викарий. Первое, что приходит в голову, – Пленмеллера в то время не было в «Кедрах».

– Поэтому он хотел, чтобы предполагаемое время убийства «перенесли» на час вперед, – заметил Хемингуэй.

– Разумеется. Но возникает одна трудность, сэр. Я готов поверить, что в некий момент Пленмеллер припрятал ружье, чтобы потом им воспользоваться. Допускаю, что, совершив преступление, он опять его припрятал. Но никак не могу поверить, что он спрятал его в третий раз! При всем хладнокровии невозможно прятать оружие убийства в канаве или в другом подобном месте, зная, что полиция непременно все обшарит в течение получаса! Тот, кто это совершил, должен был так избавиться от ружья, чтобы его нельзя было найти, – что и было сделано! У Пленмеллера не было на это времени. Если верить хозяину «Красного льва», то Пленмеллер находился там между 7.30 и 7.45. Допустим, он мог добраться к этому времени, но больше ничего не успел бы предпринять. Даже если забыть об его хромоте! Не станете же вы утверждать, что Пленмеллер сидел в «Красном льве» с винтовкой в штанине! Не забывайте, хозяин говорил Карсторну, что Пленмеллер остался там ужинать. Где в это время находилась винтовка? Кстати, чья она? Мы знаем, что не его!

Хемингуэй смотрел на него, пряча улыбку.

– Ну, Хорас, вам не угодить! Сначала вы всячески стараетесь повесить преступление на Пленмеллера, а теперь, когда это вроде бы становится возможным, делаете кульбит и доказываете, что он никак не мог его совершить!

– Вы несправедливы, шеф! – возразил Харботтл. – Вы отлично знаете, что я ни на кого не хочу повесить преступление. Мне подавай преступника! Я говорил только, что он представляется мне более вероятным преступником, чем все остальные, за исключением разве что Линдейла. Он до сих пор под подозрением, но в теперешнем споре его приходится исключить. Не представляю, как Пленмеллер умудрился бы избавиться от винтовки, зато понимаю, что остальным троим это было бы несложно. Викария – учтите, я не говорю, что преступник он и даже его не подозреваю, – не было в «Кедрах» после шести вечера, значит, он мог совершить преступление в 6.15. А поскольку мы не знаем, куда он подался, уйдя от захворавшего прихожанина, то и второй выстрел мог произвести он. Он мог попасть на территорию Фокс-Хауса с собственного луга и не боялся, что его увидят. Для того чтобы избавиться от ружья, времени у него было достаточно.

– Вот только у него в это время не было ружья, – напомнил Хемингуэй. – Но ружье так или иначе остается камнем преткновения.

– Это все, что я могу сказать про викария. Вы с ним познакомились, я – нет. Теперь – Ладислас. Он сказал вам, что не знал про теннис у Хасуэллов. Мой опыт подсказывает, что в таких местах все в курсе, когда кто-то созывает гостей. Допустим, он знал. Ладислас убивает Уорренби, понимает, что попадет под подозрение, и не уходит с места преступления, пока не слышит чьих-то шагов. Возможно, он даже рыскал по выгону, наблюдая за тропой, потому что знал, что несколько человек уйдут из «Кедров» через садовую калитку. У него есть мотоцикл. Его квартирной хозяйки в тот вечер не было дома. Что ему помешало бы съездить куда угодно, хоть к реке, и избавиться от ружья?

– От какого ружья? – поинтересовался Хемингуэй.

– От одного из тех, которые мы пока не проверяли.

– Зачем Ладисласу было ждать три четверти часа, прежде чем застрелить Уорренби? Мы знаем, что в 5.30 его видели сворачивающим на Фокс-лейн. Если верить Крейлингу, наш дряхлый дед заявился в бар в 6.30, а значит, выстрел он услышал примерно в 6.15 или несколькими минутами ранее. Согласен, убийца не хотел торопиться, но ожидание в целых сорок пять минут – не многовато ли?

– Судя по вашему описанию, он парень темпераментный, нервный. Вдруг он волновался, не мог решиться?

– Нет, не годится! – отмахнулся Хемингуэй. – Если бы Ладислас тянул из-за нерешительности и никак не мог спустить курок, то скорее убрался бы восвояси, так его и не спустив!

– Значит, существует другое объяснение.

– Да. Где все это время находился его мотоцикл? Он что, оставил его стоять в проулке почти на два часа, чтобы любой прохожий убедился, что Ладислас болтается где-то неподалеку?

– Конечно, нет. Скорее уж спрятал мотоцикл в кустах на выгоне, чуть дальше по тропе, ведущей к наблюдательному пункту Бигглсвейда.

– Хотелось бы мне поглядеть на вашу попытку замаскировать в кустах мотоцикл! Старый греховодник сразу бы его засек!

– Пока бы он туда добрел, Ладислас успел бы забрать его и укатить!

– Дед услышал бы, как он его заводит. Почему-то он ничего такого не рассказывает.

– Это не значит, что дед не слышал звук мотора. Он наводит подозрение на Рега Дитчлинга, а мотоцикл все испортил бы.

– Что ж, с этим я готов согласиться. У Ладисласа был мотив для убийства. А как насчет Хасуэлла?

– О нем мало что можно сказать, и, прошу прощения, сэр, в этом вся беда. Мы даже не знаем, где он находился и что делал до возвращения домой в восемь вечера.

– Зато нам известно, что Хасуэлл пользуется автомобилем. Если выбирать между автомобилем и мотоциклом, то я бы лучше попытался спрятать мотоцикл.

– Должно существовать место, где можно спрятать и то, и другое, – возразил инспектор. – Чем дольше я об этом размышляю, тем больше уверен: без транспорта было не обойтись. – Он помолчал, а потом выпалил: – Как вам гараж самого убитого? Я обратил внимание, что он двухместный. Почему бы, застрелив Уорренби, не загнать туда машину и не держать ее там, пока мисс Уорренби не побежит за мисс Паттердейл?

– Что за пташка напела бы ему, как она поступит? – усмехнулся Хемингуэй. – Нет, Хорас, у вас определенно солнечный удар. Любой ждал бы, что она станет звонить в полицию или врачу, а не сбежит, потеряв голову!

– Девушки иногда теряют голову!

– Правильно, и не только девушки. Но когда так случается, не угадаешь заранее, что они выкинут, тем более к кому из четырех-пяти спятивших стариков они бросятся за утешением!

– Вы правы, – вздохнул Харботтл. – Но вообще-то странно, сэр, что мисс Уорренби потеряла голову. Мне она кажется, наоборот, очень собранной.

– Ничего странного, – произнес Хемингуэй. – Я от нее ничего иного и не ждал бы. Это ж какой удар для девушки, убедившей себя, что все вокруг купается в свете и любви! Немудрено потерять равновесие. – Он выбил трубку и поднялся. – Довольно! Бесполезно спорить, кто стрелял в 6.15, пока мы не убедились, что в это время выстрел действительно прозвучал. И если прозвучал, то в кого наш неизвестный стрелял во второй раз.

– Это равносильно поиску иголки в стоге сена, – мрачно изрек Харботтл. – Взял и выстрелил в землю, только и всего! – Видя насмешливо приподнятую бровь Хемингуэя, он добавил: – Нет, не в землю, иначе мисс Уорренби не услышала бы звук попадания пули.

– Своевременная оговорка, Хорас! – заметил Хемингуэй. – При вашем знании огнестрельного оружия… Вряд ли нам придется искать подходящий стог. Не будем забывать, что мы пытаемся разоблачить рискованный план. Неизвестный крался по острию ножа. Мисс Уорренби была нужна ему на месте как свидетельница. Выстрел должен был прозвучать натурально. Он не хотел, чтобы мы нашли пулю. Только деревья – подходящие мишени. Их много по ту сторону от проулка, на территории Фокс-Хауса, но до них далековато, можно и промахнуться. На его месте я целился бы в вяз. Это единственное дерево по эту сторону с подходящим толстым стволом. Пойдемте и проверим!

Они спустились в проулок и приблизились к вязу. Там инспектор оглянулся на кусты утесника, беззвучно шевеля губами.

– Вы низко смотрите, шеф, – наконец произнес он. – Если пуля в стволе, то примерно в десяти футах от земли.

– Вы считаете? – отозвался Хемингуэй, разглядывая ствол. – Вы молодец, Хорас. Что скажете об этой царапине?

Инспектор подскочил к нему и, задрав голову, уставился на светлое пятнышко: там от ствола откололась щепочка. Его лицо выражало изумление и даже суеверный ужас.

– Чтоб мне прова… Ваша правда, сэр!

– Нам нужна лесенка.

– А где ее взять?

– В доме. Если у Глэдис отгул, то поищем в сарае садовника.

– Он будет заперт, – предрек инспектор. – Если попросить лестницу у служанки, то она обязательно придет посмотреть, что мы делаем.

– Я задержу ее в кухне всякими глупыми вопросами.

Они двинулись по прямой тропе, тянувшейся от калитки к задней двери. Судя по громкой музыке, Глэдис не взяла отгул, а включила на полную мощь программу «Музыка для работающих». Слушая, она начищала столовое серебро и подошла к двери с бархоткой в руке. Из того, как она поприветствовала Хемингуэя, инспектор заключил, что в их прошлую встречу шеф не поленился наговорить ей комплиментов. Он саркастически взглянул на Хемингуэя, но тот уже завел с девушкой шутливую беседу. Спросив: «Зачем вам лестница?», Глэдис не увидела препятствий к тому, чтобы одолжить полицейским собственность своей хозяйки. Она вручила Харботтлу ключ от сарая, предупредив, что если лестница не вернется на место, то завтра садовник учинит скандал, а затем пригласила Хемингуэя в кухню, попить чаю. При появлении инспектора через четверть часа он прервал многообещающий тет-а-тет, причем Харботтлу показалось, что ему не пришлось задавать Глэдис никаких вопросов, включая глупые. Та сидела, упершись локтями в стол и грея ладони о чашку крепчайшего и сладчайшего чая. Инспектор застал ее за радостным хихиканьем и за восторженными похвалами его шефу.

– Если бы мой Берт услышал вас, даже не знаю, что он сделал бы! – весело заявила она.

Хемингуэй переглянулся с инспектором.

– Если бы я женихался, никакой Берт передо мной не устоял бы!

– Вот нахал! – Глэдис расхохоталась, потом оглянулась на Харботтла и вежливо, но без воодушевления предложила: – Может, вашему другу тоже налить чашечку чаю?

– Нет, он такого не пьет, – сказал Хемингуэй, вставая из-за стола. – И потом, третий – лишний. Ну, а теперь я должен кое-что проверить. Не возражаете пустить меня в кабинет?

Глэдис посмотрела на часы.

– Возражать вам, полицейским, себе дороже. Только немного подождите. Сейчас начнется «Дневник миссис Дейл». Садитесь и послушайте. Чудесная передача!

– Нам пора возвращаться в Беллингэм, – произнес Хемингуэй. – Можете не провожать нас в кабинет. Оставайтесь здесь и слушайте свою любимую передачу! Я прослежу, чтобы инспектор ничего не стащил.

– Лучше пусть он за вами приглядит! Вы же не перевернете там все вверх дном?

Хемингуэй заверил Глэдис, что сохранит в помещении образцовый порядок.

«Дневник миссис Дейл, – внезапно раздалось из радиоприемника. – Ежедневные события в жизни докторской жены».

Глэдис временно утратила интерес к Хемингуэю и прильнула к приемнику. Полицейские вышли в холл.

– Нашли? – спросил Хемингуэй.

Инспектор разжал ладонь, на которой лежал кусочек свинца.

– Наконец-то! – обрадовался Хемингуэй. – Отправим специалистам, пусть сравнят с пулей, вынутой из головы Уорренби. Пусть Нарсдейл заберет это сегодня вечером.

– Гильзу от пули можно не искать. Жаль! – заметил инспектор.

– Ее все равно уже нет. Наш неизвестный ничего не делал на авось. Другую гильзу он оставил под кустом специально. Вторую нам получить не положено.

Говоря, он прошел в кабинет, оставив дверь открытой, чтобы услышать приближающиеся шаги.

– Вот здесь, прямо за столом, – торопливо произнес он. – Он сидел, когда в него угодила пуля. Крови не должно было вытечь много.

– На бумагах, найденных на столе, кровь отсутствовала, – напомнил Харботтл. – На столе я тоже не вижу никаких следов.

– Младший Хасуэлл и Карсторн показали, что стол был завален бумагами. Не сомневаюсь, что те, на которые попала кровь, аккуратно удалили. Мы попросим клерка Уорренби просмотреть бумаги, какие я забрал, пусть скажет, все ли на месте. А вы проверьте оконные шторы, подоконники и рамы. Сам я займусь ковром.

Ковер был турецкий, плотный, красный, с сине-зеленым рисунком. Опустившись на четвереньки, Хемингуэй промолвил:

– Свежая кровь была бы не видна, он мог не заметить. Мне хватило бы пары пятнышек…

– На шторах ничего, – доложил инспектор. – Но они отодвинуты далеко, на них не попало бы. – Он тоже встал на колени и пригляделся к половицам. – Другое дело – пол…

– Убийца наверняка проверил пол и, найдя кровь, тщательно стер ее. Прежде чем тащить Уорренби, он обмотал ему чем-то голову. Идите сюда! Что вы думаете об этом?

Инспектор подскочил, схватил протянутую ему лупу, упал на колени и уставился на два маленьких темных пятна на ковре, выделявшихся на красном фоне.

– Возможно… – пробормотал он.

– Режьте! – приказал Хемингуэй. – Нам повезло, что ковер ворсистый. Верните мне лупу.

C ее помощью он обнаружил еще одно пятно – более тусклое, зато крупнее, похожее не на каплю, а на след от крови.

– Полагаю, это подтверждает мою версию, Хорас, – радостно сказал он.

– Если это пятна крови, – поправил его осторожный помощник, отправляя срезанные ворсинки в поданный Хемингуэем спичечный коробок.

– Задача доктора Ротерторпа. Но, по-моему, это все-таки кровь. – Он посмотрел на стол. – А говорили про авторучку, оставленную без колпачка! Мне надо было внимательнее слушать рассказ Карсторна про то, как он ее нашел! Пойдемте! Слышу шаги блондинки, идущей по мою душу!

Глава 17

Двое детективов, направившись по проулку к дороге на Триндейл, увидели впереди Фокс-коттедж, рядом с воротами которого собрались возбужденные люди. На первый взгляд напрашивался вывод, что ответственность за возбуждение лежит на своре пекинесов в полном составе, но при ближайшем рассмотрении выяснилось, что присутствуют только пять Ультим, из них четверо, ограниченные поводками, путались вокруг хозяйских ног, и только один, в котором Хемингуэй признал патриарха Улисса, обходился без поводка. Рядом находилась машина Хасуэлла-младшего, водитель и миссис Миджхолм стояли перед калиткой, на верхнюю планку которой опирались изнутри мисс Паттердейл в комбинезоне и садовых рукавицах и ее племянница, в розовом льняном платье и огромной шляпе от солнца. Вся четверка увлеченно дискутировала, причем сильнее всего впечатляло поведение мисс Паттердейл. Детективов никто не замечал, пока к ним не бросился с угрожающим лаем бдительный Улисс.

– Что за недоверие, старина? Так ты приветствуешь друзей? – улыбнулся Хемингуэй, наклонившись и дружески поглаживая песика.

От этой фамильярности Улисс возмущенно вытаращил свои глазенки, зарычал, но, не отличаясь излишней горячностью, прежде чем перейти к крайним мерам, обнюхал руку старшего инспектора и смекнул, что перед ним если не друг, то знакомый, с кем надлежит раскланиваться. Перестав свирепо топорщить гриву, он милостиво махнул хвостом и чихнул.

– Ну, разве не умница? – умилилась миссис Миджхолм. – Видите, он вас узнал!

Ее голос был заглушен пронзительными призывами остальных четырех Ультим к своему прародителю не доверять полиции. Но Улисс, смерив мелюзгу презрительным взглядом, предъявил еще одно доказательство мудрости: принял позу, намекая старшему инспектору почесать ему спину. Хемингуэй покорился, а мисс Миджхолм размотала завязанные остальной четверкой узлы и призвала всех к спокойствию.

– Так и знала, что вы здесь, – обратилась она к Хемингуэю. – Увидела за углом полицейскую машину и сообразила, что вы обследуете место преступления. Хорошо, что вы мне попались!

– Не несите вздор, Флора! – язвительно одернула ее мисс Паттердейл. – Не думаете же вы, что старшему инспектору захочется выслушивать ваши дурацкие версии? Лучше ступайте домой, новорожденные нуждаются в заботе. Фильд – спаниелиха моего отца заживо зарыла своих первых щенков. Тут нужен глаз да глаз!

– Уллапула – мое сокровище! – воскликнула миссис Миджхолм. – Она – лучшая из матерей. А щенята – красавчики! Боюсь сглазить, но у меня ощущение, что кто-нибудь из них вырастет таким же медалистом, как Улисс.

– Я придумал славную кличку, – промолвил Чарлз. – Как вам понравится Узьяк?

Миссис Миджхолм она не понравилась.

– Кличка недурна, – промолвил старший инспектор скептическим тоном. – Однако можно найти и получше. Вчера целый час не смыкал глаз, никак не мог вспомнить… Наткнулся на одну такую в детстве в книге – вас тогда, боюсь, еще на свете не было, сэр. Вспомнил: Умслопогас!

– Скажете тоже! – возмутился Чарлз. – Кто же не читал Райдера Хаггарда! Черт, почему имя Зулуса не пришло в голову мне самому? Лучше не найти!

Миссис Миджхолм, хотя и признательная старшему инспектору за то, что он уделил время ее Ультимам, кличку все же не одобрила. Заявила, что обдумала бы его предложение, если бы разводила черных пекинесов, и уже собиралась объяснить присутствующим, почему не разводит эту породу, но мисс Паттердей положила беседе конец, презрительно усмехнувшись:

– Назовите одну из собак Уллалумой, вот и все! Вряд ли старший инспектор готов тратить время на безумные клички для ваших собак, Флора. Вернусь-ка я к прополке! – Кивнув Хемингуэю, она направилась к своей корзине и вилам.

Миссис Миджхолм оправилась от смущения, хохотнула и сказала:

– Старушка Мириам верна себе! Я всегда говорю: Абби, у твоей тетушки тот еще характер! Ясное дело, я хотела побеседовать с вами, старший инспектор, не об Ультимах. Надеялась поймать вас с утра, но не получилось. Вам передали мои слова?

Вопрос, заданный подозрительным тоном, предназначался не только Хемингуэю, но и Харботтлу, который и ответил с непроницаемым видом.

– Вы считаете, что я лезу не в свое дело, – произнесла миссис Миджхолм после его уверений, – но думаю, что любой обитатель Торндена обязан знать о своих жителях больше, чем пришлый человек. Вы меня понимаете?

– Сказав «а», приходится сказать и «б», – встрял Чарлз, явно продолжая прерванный спор. – Старый Драйбек тоже родился и вырос здесь, так почему вас старший инспектор должен слушать, а его нет?

– Потому что это нелепо! – воскликнула она. – Разве можно принимать его в расчет? И потом, я сейчас о другом. Я выгуливала своих ангелочков на выгоне, старший инспектор, и столкнулась с ужасным стариком Бигглсвейдом. Он выложил мне все, что думает о случившемся в субботу. Вряд ли молодой Дитчлинг как-то в этом замешан, потому что любой, кто знаком с его семьей, сразу вам скажет, что все они вне подозрений. Честно говоря, сначала я решила, будто он врет.

– «Он в каждом слове лгал, – процитировал с ухмылкой Чарлз. – Уродец престарелый с хитрым взором…» Не помню, как там дальше, но будто про него сказано! Он тоже подстерегает странников и вываливает на них свое вранье. «Яд желчи изливал, и видел, как меня схоронит вскоре…» Нет, никак не вспомню! Но – вылитый Бигглсвейд!

– Что за околесица? – поморщилась Абби.

– Околесица? Я цитирую «Чайлд Роланд дошел до Черной Башни» Браунинга!

– Вот оно что! «Осталась от него лишь горсть монет», – вспомнила Абби, демонстрируя эрудицию.

– Совершенно верно! – подхватил Чарлз, весело глядя на нее.

– Не знаю насчет Браунинга, – раздраженно сказала миссис Миджхолм, – но, говорю вам, сначала я приняла болтовню Бигглсвейда за выдумку. А потом меня осенило!

Она сделала театральную паузу. Видя ее вызывающий взгляд, Хемингуэй спросил, изображая интерес:

– Неужели?

– Он живет по церковным часам! – торжественно заявила миссис Миджхолм. – Помните про летнее время? Разница – час. Он называет время, на час отстающее от настоящего!

Абби, Чарлз и инспектор Харботтл мысленно решали некую задачку. Харботтл оказался смышленее других.

– Опережающее! – воскликнул он.

– Права миссис Миджхолм, – возразил Чарлз.

– Подождите! – произнесла Абби. – Куда мы переводим часы: вперед или назад?

– Ну-ка, Хорас! – подстегнул помощника Хемингуэй. – Куда?

– Я понял! – кивнул Чарлз. – Когда церковные часы показывают 6.15, на самом деле 7.15 – по летнему времени. То есть права миссис Миджхолм.

– Рад, что мы разобрались, – сказал Хемингуэй. – Вот только с временем открытия паба старикан не ошибается. При этом я весьма признателен миссис Миджхолм за ее неравнодушие. Я бы продолжил путь, но…

– Разве вы не хотите дослушать наши версии? – оскорбился Чарлз. – Моя, например, – просто блеск! Мисс Дирхэм тоже может предложить неплохой вариант. Последняя версия Гэвина Пленмеллера – доказательство того, что преступник он сам, но уж больно она хитроумная. Сквайр – и тот включился в игру: он не сомневается, что убил…

– Неужели сквайр тоже стал детективом? – перебил его Хемингуэй.

– А как же! Вместе со всем Торнденом. Сквайр считает, что убийца пришлый, из Беллингэма, приехавший на машине или на мотоцикле и залегший в кустах утесника в ожидании удобного момента.

– Какова ваша собственная версия, сэр?

– О, нет! – улыбнулся Чарлз. – Я не собираюсь выполнять вашу работу. И не хочу, кстати, отвечать по иску о клевете.

– Наверное, вы правы.

– Вот бы склонить Мэвис вчинить иск Драйбеку! – воскликнула Абби.

– Боже, неужели вы сказали ей, что он считает убийцей ее?! – вскричал Чарлз.

– Нет, но кто-то сообщил. Мэвис говорит, что не желает это обсуждать, мол, надо быть снисходительными, он не хотел ее обидеть…

– Да она попросту святая! – заключила миссис Миджхолм. – Возможно, она перегибает палку, но, согласитесь, Мэвис – пример для нас всех!

Старший инспектор подумал, что, судя по выражению лиц Чарлза и Абби, они не собираются следовать примеру мисс Уорренби. Простившись со всей компанией, он направился в сопровождении Харботтла к автомобилю.

– Что им опять понадобилось в Фокс-Хаусе? – спросила Абби после того, как детективы свернули на главную дорогу.

– Снова изучают место преступления, – предположил Чарлз.

– Только бы не пристали с вопросами к Глэдис! – заволновалась миссис Миджхолм. – Вы же знаете слуг! Она раздует все мелкие неприятности, что когда-либо случались в доме. Вместе с бесчестными попытками Тэддиаса Драйбека навлечь подозрение на бедняжку Мэвис это введет полицию в заблуждение. Что ж, я сделала все, что могла, и умываю руки! Идем, Улисс! Домой, к папочке!

Чарлз одобрительно отнесся к попытке Улисса прикинуться глухим, после чего песик лениво двинулся за хозяйкой.

– Мне нравится этот пес, – сказал Чарлз. – Он понимает, что такое истинное достоинство. И все же лично мне не хотелось бы называться его папой… – Он повернулся к Абби: – Вчера вы мне отказали. Как насчет того, чтобы поехать сейчас в Файли-коув?

– Вы когда-нибудь работаете? – усмехнулась она.

– Разумеется. Например, сделал нечто важное сегодня днем. Не волнуйтесь, меня не уволят за то, что не вернулся на работу. Между прочим, я – полноценный партнер! Нет, не отпущу!

Мисс Дирхэм, планировавшая стратегическое отступление, обнаружила, что ее правая кисть прижата к верхней планке калитки, и громко возмутилась тем, что Чарлз делает ей больно. Он поднес ее руку к губам и поцеловал. Абби густо покраснела и уставилась на него из-под широкой шляпы. Чарлз умело воспользовался возможностью и перешел к настоящим поцелуям.

– Чем вы тут занимаетесь? – раздался голос мисс Паттердейл, вынырнувшей из-под навеса, с моноклем в глазу, позволявшим лучше разглядеть парочку.

– Я делаю Абби предложение выйти за меня замуж, – нагло ответил Чарлз, одной рукой обнимая Абби за плечи, а другой впившись в ее многострадальную кисть.

– Вздор! Кто делает девушке предложение при ее тете?

– Я уже несколько раз предлагал ей выйти за меня замуж не при тете, но вы всякий раз появляетесь в тот самый момент, когда предложение готовится сорваться с моего языка!

Мисс Паттердейл с подозрением переводила взгляд с Чарлза на Абби.

– Нет, куда катится мир? – воскликнула она. – Целоваться и миловаться у моей калитки! Если вы всерьез намерены жениться на Абби, то хотя бы войдите, не торчите у всех на виду! Или это опять ваши шуточки?

– Ни в коем случае! – возразил Чарлз. – Не воображаете же вы, будто я стал бы целовать Абби через вашу или чью-нибудь еще калитку, если бы не надеялся на ней жениться?

– Нынче все вы такие шалопаи, что можно вообразить что угодно! Вы намерены на ней жениться?

Чарлз посмотрел на Абби:

– Так я намерен, единственная моя?

– Да, – подтвердила она. – Если вы считаете, что из этого выйдет толк, то я согласна!

– Если это – предложение, то я рада, что никогда его не получала! – заявила мисс Паттердейл. – Вам будет о чем подумать, помимо вмешательства в расследование убийства. Пойду-ка я в дом, поставлю чайник.

– Полагаю, – промолвил Чарлз, выпуская из объятий Абби и открывая калитку, – сейчас прозвучало приглашение и благословение. Тем лучше, у меня появляется возможность с чувством поцеловать тебя. К черту убийство! Кому оно нужно?

Мисс Дирхэм пылко ответила на его поцелуй, а потом произнесла:

– Собственно, меня оно тоже больше не волнует. Хотя интересно, конечно, что здесь делали эти детективы и чем они занимаются теперь.

Детективов тем временем везли в Беллингэм. Поскольку полагаться на благоразумие констебля Милкенторпа не приходилось, их разговор в пути вряд ли привлек бы внимание мисс Дирхэм. Только в участке, когда инспектор Харботтл передал сержанту Нарсдейлу сплющенную пулю из ствола вяза, речь снова зашла об убийстве Сэмпсона Уорренби.

– Похоже на калибр 0,22, – сказал сержант. – Если она была выпущена не из того ружья, которое вы добыли последним, сэр, то я не знаю, что делать!

– То, что мы сегодня выяснили, все меняет, – заметил Хемингуэй. – Пошевеливайтесь, Нарсдейл! Мне срочно нужен рапорт об этой штучке. Хорас, принесите журнал регистрации огнестрельного оружия.

Вернувшись в тесный кабинет, инспектор застал шефа за разбором бумаг со стола Сэмпсона Уорренби. Отодвигая их, Хемингуэй проговорил:

– Надо усадить за эти бумаги Каупланда. Есть тут письмо, написанное в ответ на другое, которого я не могу найти. Пусть поищет! Принесли журнал? Хорошо!

– Наверное, вы считаете, сэр, что я мог что-нибудь упустить, – произнес Харботтл чопорным тоном, – но, если помните, я переписал все стволы калибра 0,22 в радиусе двадцати миль от Торндена.

– В том числе тридцать семь, которые меня не заинтересовали и никогда не заинтересуют. Соберитесь с духом, Хорас! До сих пор мы занимались только винтовками, потому что с такого расстояния поразить цель можно лишь из винтовки. Нас наталкивали на этот вывод. Но теперь у нас есть основания полагать, что в Уорренби стреляли с гораздо более близкого расстояния. Мне необходимо знать обо всем огнестрельном оружии, имеющемся в округе.

– Карсторн упоминал армейский револьвер майора, но он не годится, потому что…

– Калибр не тот! Хватит меня злить! – воскликнул Хемингуэй, открывая журнал.

Несколько минут он молчал, потом поднял голову.

– Хорас, тут написано, что при последнем обновлении разрешения на огнестрельное оружие пару лет назад покойный Уолтер Пленмеллер имел автоматический «кольт-вудсмен». В ружейном шкафу в Торнден-Хаусе его не было. Что скажете?

Инспектор подошел к столу и уставился на запись в журнале.

– Можно носить на себе такое оружие незаметно для окружающих? – спросил Хемингуэй.

– Думаю, можно, – ответил Харботтл. – Но, боже правый, сэр, зачем?

– В общем, пора заняться делами Пленмеллера, – мрачно произнес Хемингуэй.

– Да, но здесь никто ничего толком про него не знает. Будь хоть малейшая зацепка, нас давно поставили бы в известность. Его не любят, а поскольку все они ищут улики и мотивы, то нас уже навели бы на него.

– Вряд ли. Что бы ни раскопал Уорренби – если это послужило мотивом для убийства, – я уверен, что об этом никто больше не знал.

– Вы полагаете, что Уорренби пытался шантажировать Пленмеллера? Скорее он чем-то оскорбил его, а тот способен убить из мести, такой это человек. Но ничего подобного я пока не обнаружил. Более того, шеф, разве он твердил бы всем встречным, что от Уорренби надо избавиться, если бы собирался его пристрелить? Убийцы так не поступают.

– Да, – сухо отозвался Хемингуэй. – И ему это известно не хуже, чем нам. Если он тот, кого я ищу, то это вполне в его духе. Пленмеллер очень умен. Убийство совершено не таким замысловатым способом, чтобы мы начали приглядываться к человеку, всю жизнь сочиняющему детективы. Он не пытался обеспечить себе алиби, твердил мне и всем прочим, что не выносил Уорренби. Более того, Пленмеллер признался нам, что способен на убийство. Он все время спокоен. Это потому, наверное, что он о себе высокого мнения и считает себя слишком умным для того, чтобы я его поймал.

– Вы же не думаете, что он совершил это просто из ненависти к Уорренби?

– Нет. Ненависть к Уорренби подстегивала его к поиску способов до него добраться. Сдается мне, он своего добился. Уорренби такое не могло понравиться. Мы знаем, что было, когда с ним пренебрежительно обошелся Линдейл.

– Подождите, шеф! – не выдержал инспектор. – Если Уорренби его шантажировал, он бы не посмел его донимать.

Хемингуэй покачал головой:

– Вряд ли это был заурядный шантаж. Но мы знаем со слов клерка Уорренби, что тот любил выяснять подноготную людей, мол, всегда может пригодиться. Заодно это давало ему ощущение силы. Вряд ли Уорренби намеревался открыть Линдейлу, что знает его тайну, это вышло случайно, когда он вспылил. Теперь предположим, что он знал нечто, дискредитирующее Пленмеллера. Неужели вы считаете, что он терпел бы грубость, нападки, помехи, которые тот ему чинил на каждом шагу, когда можно было просто поставить Пленмеллера на место, заявив, что он знает его тайну? Да и кто упустил бы шанс для торжества? Вот где он поскользнулся: таких, как Пленмеллер, опасно шантажировать.

– Не исключено, – кивнул Харботтл. – Не только опасно, но и нелегко. Он склонен хвастаться, будто что-то натворил, а не скрывать свои прегрешения. Взять хотя бы его бесстыжий рассказ про то, как он довел до смерти собственного брата!

– Именно об этом я и думаю. В общем, необходимо во всем разобраться. Вы прочитали все материалы?

– Дознание по Уолтеру Пленмеллеру? Ничего не читал, кроме письма, которое он оставил.

Хемингуэй нахмурил брови:

– Даже рапорт не изучили? Почему тогда остановились на письме?

Инспектор заморгал.

– Там было только оно. Я нашел его в жестяной коробке. Материалов коронерского дознания не видел.

– Вы хотите сказать, что Уорренби забрал письмо из соответствующей папки и сунул его в свои бумаги?

– Да, сэр. Не знаю, как принято поступать с рапортами о дознании. Поскольку Уорренби сам был коронером, я не придал этому особенного значения. Предположил, что он собирался дразнить письмом Пленмеллера.

– Когда в следующий раз найдете подобный документ в неподобающем месте, извольте доложить мне! – гневно потребовал Хемингуэй. – Я думал, вы полностью ознакомились с тем делом! – Он выдвинул один из ящиков стола и стал в нем копаться.

– Простите, сэр, просто то дело выглядело совершенно пустым! Я обсудил его с Карсторном и пришел к выводу, что речь идет о несомненном самоубийстве.

Хемингуэй, найдя письмо, впился в него взглядом.

– Почему же тогда Уорренби припрятал письмо? – воскликнул он. – Только не надо говорить про его намерение подразнить Пленмеллера! Тот и ухом не повел бы: письмо наверняка огласили в суде!

– После всего того, что мы услышали от Каупланда, сэр, я подумал, что Уорренби хотел найти хоть что-то, чтобы уязвить Пленмеллера. Письмо – подходящий документ. Он предстает в нем бессердечным человеком, намеренно действующим брату на нервы. Простите, сэр.

– Ладно. Я тоже виноват: надо было спросить, где вы нашли письмо. Несите папку! Если офис закрыт, узнайте, где живет Каупланд и…

– Не беспокойтесь, сэр, я ее добуду! – заверил инспектор, стоя по стойке «смирно».

– Выясните заодно, на месте ли начальник полиции. Мне необходимо с ним поговорить.

Вскоре дежурный сержант доложил, что полковник Скейлз прибыл несколько минут назад для встречи с суперинтендантом. Полковник Скейлз как раз прощался с весьма дородным суперинтендантом, когда к нему в кабинет вошел Хемингуэй.

– Здравствуйте, Хемингуэй, садитесь! Надеюсь, вы напали на след?

– Кое-что есть, сэр, – ответил тот. – Один из моих сотрудников отправил вещественное доказательство вашему доктору Ротерторпу. Вечером он сможет что-то сообщить. Он сказал, что располагает небольшой лабораторией, поэтому нам не придется связываться с Ноттингэмом.

– Что за вещдок?

– Пока не могу сказать, сэр. Уверен, мы на верном пути. Это долгая история.

– Тогда возьмите сигарету или закурите собственную трубку, – предложил полковник. – Мне очень любопытно! У вас все, Митчэм?

– Да, сэр, – с сожалением признался дородный суперинтендант и вышел.

– Выкладывайте! – потребовал полковник.

– Сэмпсона Уорренби застрелили не в 7.15 и, вероятно, не из винтовки.

– Господи! Почему вы так решили?

Хемингуэй подробно объяснил. Полковник внимательно выслушал его, но, когда старший инспектор замолчал, сказал с удрученной улыбкой:

– Не отрицаю, я многое упустил в данном деле. – Он вздохнул. – Вы действуете высокопрофессионально! Если убийство совершено между 6.00 и 6.30, то это существенно сужает выбор подозреваемых.

– Если преступник – не кто-то, о ком мы ничего не знаем, сэр, что вряд ли, подозреваемых остается четверо, причем вероятными являются всего двое. Алиби на этот отрезок времени отсутствуют у викария, старшего Хасуэлла, молодого Ладисласа и Гэвина Пленмеллера. Если это викарий обзавелся чужим стволом и убил из него Уорренби или еще кого-нибудь, то я сразу подам в отставку, не дожидаясь увольнения. Мнения о Хасуэлле у меня нет, он человек замкнутый, но на него я бы не подумал, потому что не выявил у него даже подобия мотива желать устранения Уорренби.

– Уверен, что и не обнаружите, – заметил полковник. – Я знаю Хасуэлла много лет, собственно, мы друзья, и хотя это обстоятельство не должно иметь веса, оно заставляет меня утверждать, что если Уорренби убил он, то я обманывался в нем с самого момента знакомства!

– Все в порядке, сэр, на Хасуэлла я не думаю. Остаются Ладислас и Пленмеллер. В этой паре я предпочитаю второго.

– У поляка Ладисласа есть явный мотив, – напомнил полковник. – Согласен, именно Пленмеллер скорее замыслил и осуществил бы преднамеренное убийство, но у него, похоже, мотива нет вовсе.

– Именно это я и хотел с вами обсудить. В отличие от остальных, он располагал автоматическим пистолетом нужного нам калибра. Это оружие числится в арсенале брата, но его не оказалось в оружейном шкафу, когда я туда сунулся. Мы, конечно, не знаем пока, каким арсеналом может располагать Ладислас, но я не слышал, чтобы армия, английская или иностранная, имела на вооружении пистолеты такого калибра. Если пистолет не остался у него после войны, то откуда бы ему взяться? Итак Гэвин Пленмеллер. О нем я и собирался с вами посоветоваться, сэр.

– Ничего не могу вам о нем сказать, – отозвался полковник. – Он мне не нравится, согласен, Пленмеллер способен спланировать такое убийство. Правда, не понимаю, зачем ему понадобилось бы его совершать? Может, запутанные сюжеты, которые Пленмеллер придумывает, повлияли на его мозги и он решил доказать себе, что способен посрамить полицию?

– Подобных предположений я не выдвигаю, сэр, хотя он, без сомнения, считает себя способным в два счета посрамить нас. У меня сильное подозрение, что это старая история: человеку сошло с рук одно убийство, и он вообразил, что раз однажды уже обвел полицию вокруг пальца, то это получится снова.

Полковник вздрогнул:

– Что?! Господи! Вы хотите сказать…

– Я хочу выяснить, что именно произошло, когда Уолтер Пленмеллер ушел из жизни якобы по своей воле, – заявил Хемингуэй.

Глава 18

Полковник долго смотрел на старшего инспектора, а потом спросил:

– У вас есть причины предполагать подобное?

– Вот это, сэр. – Хемингуэй положил на стол письмо Уолтера Пленмеллера. – Найдено среди бумаг Уорренби. Я хочу понять, зачем он изъял письмо из папки и хранил у себя.

– Изъял из папки? Но это нарушает…

– Да, нарушает, – кивнул Хемингуэй. – Остается предположить, что у него имелись веские основания. Интуиция подсказывает, что в этом письме содержится разгадка.

Полковник схватил письмо и стал читать.

– Хорошо это помню, – сказал он. – Письмо, по-моему, гадкое. Такое у меня создалось впечатление тогда… Я даже пожалел Гэвина.

– Из письма становится ясно, что братец люто ненавидел его, и, полагаю, не без причины.

– Ерунда! – возразил полковник. – Уолтер вовсе его не ненавидел! Уолтер всегда был неуравновешенным, а после ранения на войне срывался по малейшему поводу. В общем, нервы у него были совершенно ни к черту. Он страдал кошмарными мигренями, жаловался на бессонницу. Лондонский специалист, к которому Уолтер обратился, прописал снотворное. Установлено, что в вечер смерти он принял такую таблетку.

– Случайно не смертельную дозу?

– Нет. Помимо данных вскрытия, экономка показала, что утром, вытирая в комнате пыль, заметила, что в пузырьке на прикроватном столике оставалась всего одна таблетка. Другой пузырек, еще запечатанный, нашли у него в аптечке.

На лице старшего инспектора появилось настороженное выражение.

– Значит, имея под рукой простейший способ покончить с собой, он выбрал газ? Сэр, это любопытно.

– Хотите сказать, что в это следовало вникнуть?

– Боюсь, что да, – виновато сказал Хемингуэй.

– Нас это не испугало. К чести инспектора Троптона, расследовавшего дело, должен сказать, что и пугаться было нечего. Уолтер мог не знать смертельной дозы и ее эффекта. Неудивительно, что он принял свою обычную дозу, чтобы уснуть, и открыл газ. Легкий путь на тот свет!

– Если от таблетки он уже через минуту уснул. Но если снотворное действовало так же, как все остальные, то должно было пройти полчаса, прежде чем оно подействует. В таком случае смерть не стала легкой. Более того, я не понимаю, зачем он вообще принял его.

Полковник вынул изо рта трубку.

– Черт вас побери, Хемингуэй! Вам удалось меня смутить. Надо было об этом подумать… Но не было ни малейшей причины заподозрить чей-то злой умысел! Да, Гэвин являлся наследником своего брата, но Пленмеллер не был богачом! Остался дом, небольшое поместье, но, поверьте, Пленмеллер с трудом сводил концы с концами. Неужели Гэвин стал бы убивать брата ради крохотного дохода и дома, который все равно невозможно привести в нормальное состояние?

– Ответ зависит от положения его собственных финансов, сэр, – заметил Хемингуэй. – Судя по этому письму, оно было незавидным. «Ты приезжаешь сюда, только чтобы вытянуть из меня что-то…» – эти слова подсказывают, что он пытался добыть у Уолтера денег. На дознании выплыло что-либо на сей счет?

– Нет. Об этом почти не говорилось. Было совершенно очевидно, что Уолтер не смог справиться со своими проблемами. Его и раньше посещали такие мысли. Он часто говорил о самоубийстве. Никто не принимал его слова всерьез. Уолтер был слишком занят собой, бывал слезливо сентиментален и невыносимо скучен. А оказалось, что он не шутил! Такой вывод мы сделали…

– Понимаю, сэр. Но вы сказали, что он не ненавидел брата. Если судить по письму, то скорее все же ненавидел.

– Просто вы его не знали, – заметил полковник. – Я расценил это как очередной приступ ярости Уолтера. Доктор Уоркоп называл такое поведение нервными припадками. Вы не представляете, сколько он ссорился с разными людьми! Даже на меня однажды накинулся в клубе из-за какой-то ерунды. Я постарался не обратить внимания. Он и с Гэвином так себя вел, но я уверен, что на самом деле Уолтер любил его – по-своему, конечно. Он был гораздо старше и в былые времена, когда еще не жаловался на здоровье, сочувствовал Гэвину. И одновременно гордился им. Часто хвалил его книги. Больше всего Уолтер любил слушать, как Гэвин спорит с людьми. Но рано или поздно Гэвин должен был так же восторжествовать и над ним самим, и тогда полетели бы искры… Никто так Уолтера не раздражал, как брат. Он твердил, что не пустит Гэвина к себе на порог. Однако вскоре начинал скучать по брату. Сами понимаете, настоящих друзей у него почти не было. Люди его сторонились, и он страдал от одиночества. Но подобные резкие обличения, – полковник ткнул пальцем в письмо, – не производили впечатления на тех, кто узнал за долгие годы цену его гнева. Недели за три до смерти Уолтер в очередной раз поссорился с Гэвином и клялся, что уж теперь своего решения не изменит и не станет видеться с братом, тем более не пустит его больше в Торнден-Хаус. И что же? За три дня до смерти он встретил Гэвина на вокзале в Беллингэме, отвез его в Торнден на такси и был весьма доволен!

– Любопытно! – воскликнул Хемингуэй. – Что же натворил Гэвин всего за три дня, чтобы довести брата до самоубийства?

– Доктор Уоркоп – я знаю, как вы к нему относитесь, но все же он являлся врачом Уолтера и должен был знать о своем пациенте! – считал, что Уолтер находился тогда в неуравновешенном состоянии. Неизвестно, насколько в этом был виноват Гэвин. Он наверняка думал, будто Уолтер преувеличивает свой недуг, и прямо говорил об этом. На дознании сам Гэвин сообщил, что непосредственно перед смертью брат жаловался на головную боль, был раздражительным. Помню, его спросили, не поссорились ли они, и он откровенно ответил, что брат разозлил его своей «капризной жалостью к себе» и он высказал ему все. Уоркоп признался мне, что Уолтер находился в таком состоянии, что даже это могло подтолкнуть его к необратимому шагу. Раз так, Гэвин несет моральную ответственность за смерть брата. Его поведение было, конечно, верхом бессердечности. Но хотел ли он довести брата до самоубийства? Ответ на этот вопрос не в нашей компетенции. Его частично оправдывает то, что впоследствии он вел себя безукоризненно.

– Полагаю, из него получился хороший свидетель, – заметил Хемингуэй.

– Отличный! – подхватил полковник. – Если бы Гэвин уничтожил письмо, его вряд ли можно было бы осуждать, но он этого не сделал, передав письмо инспектору Троптону. Правда, первой письмо увидела экономка, она и вручила его инспектору. По-моему, Гэвину она симпатизировала больше, чем Уолтеру, и ее было бы легко уговорить помалкивать о письме. Но Гэвин не пытался утаить его.

– Какая добродетельность! – усмехнулся Хемингуэй.

– Вы о чем?

– Благодаря письму все вы решили, будто несчастный покончил с собой? – спросил Хемингуэй.

Раздался телефонный звонок. Полковник поднял трубку, послушал и распорядился:

– Пусть войдет! – Положив трубку, он объяснил: – Это Харботтл, к вам.

– Отлично! Я посылал его в офис Уорренби за делом о дознании. Наверное, он застал на месте Каупланда.

– Лучше вам полностью ознакомиться с делом, прежде чем продолжать разговор со мной.

– Да, сэр. – Хемингуэй взял письмо Уолтера Пленмеллера и уставился на него. – Когда читаешь это впервые, то впечатление сильное, как от любого письма самоубийцы… Но если поразмылить, то возникает мысль: что-то здесь не так.

– В каком смысле?

Хемингуэй опустил голову, глядя на письмо. «…Это мое последнее письмо, больше мы не увидимся», – прочитал он вслух. – Можно, конечно, считать это намеком на намерение наложить на себя руки, но сформулировано странно. – «Ты приезжаешь сюда, только чтобы вытянуть из меня что-то, разозлить своим сарказмом. Я и так слишком страдаю, чтобы еще раздражаться из-за тебя…» – Он помолчал. – Знаете, сэр, чем больше я об этом размышляю, тем меньше мне это нравится. По-моему, он намекает брату, что больше не потерпит его в своем доме, а вовсе не предупреждает, что решил покончить с собой.

– А «я дошел до предела»? – возразил полковник. – Или слова о том, что дом перейдет Гэвину раньше, чем он думает?

– «…а когда ты окажешься в моей шкуре, то сможешь поздравить себя с тем, что поспособствовал моему концу», – зачитал Хемингуэй. – Он же не говорит, что Гэвин довел его до самоубийства! Скорее клеймит его за то, что брат не щадит его, хотя знает, что состояние здоровья не позволяет ему волноваться. – Видя скептическое выражение лица полковника, он добавил: – Вы только представьте, сэр! Уолтер не заканчивал жизнь самоубийством, а Гэвин показал вам это письмо. Что бы вы могли сказать о замыслах его автора?

Дверь открылась, в кабинет заглянул Харботтл. Полковник пробормотал приветствие, забрал у Хемингуэя письмо и еще раз прочитал его.

– Может, письмо написано в припадке гнева? – произнес он. – Но ведь Уолтер покончил с собой!

Хемингуэй повернулся к Харботтлу и взял у него пачку бумаг.

– Спасибо, Хорас. Не возражаете, если я просмотрю их сейчас, сэр?

– Не возражаю, а настаиваю! А вы сядьте, инспектор.

Харботтл подвинул стул ближе к своему шефу, и они вместе прочитали рапорт о дознании. Тем временем полковник, уставший наблюдать за выражением лица Хемингуэя, выбрал новую трубку из нескольких на своем столе, набил ее, закурил и стал смотреть в окно. Некоторое время ничего не нарушало тишину, не считая шуршания листов бумаги и просьбы Харботтла к шефу читать помедленнее. Лоб Хемингуэя все сильнее бороздили морщины, несколько раз он возвращался к прочитанному. Когда все было наконец прочитано, он нахмурился.

– Ну как? – спросил полковник. – Не оставляет сомнений, верно?

– Чудесно! – отозвался Хемингуэй. – Колеса были смазаны отменно!

Полковник вспыхнул:

– По-вашему, мы что-то упустили?

– Увы, сэр, упустили. Но я ничуть не удивлен! Ни у кого из вас не было причин заподозрить в письме Уолтера нечто иное. Я сам ничего не понял бы, если бы не наткнулся на него среди бумаг Уорренби, там, где ему не полагалось находиться. Это заставило меня задуматься.

– Вы хотите сказать, что Уорренби, выполняя обязанности коронера, с самого начала заподозрил, что письмо – подлог?

– Нет, не с самого начала, сэр, – возразил Хемингуэй. – Сомнения возникли позднее. Наверное, это случилось после того, как Гэвин поселился в Торндене и дал всем понять, каким он будет соседом. Очень глупо с его стороны было превратить в своего врага Уорренби! Он высокомерно полагал, что любого обведет вокруг пальца. У меня хватает свидетельств, чтобы предположить, как должен был отреагировать Уорренби на презрительное обращение с ним: он попросту не мог не попытаться обзавестись оружием против обидчика! А значит, разобраться со смертью Уолтера Пленмеллера. Что ему стоило снова поднять материалы дознания? Он мог отнестись к письму, как я, а мог заметить в нем что-то еще, чего я пока не заметил. Уорренби ведь изъял его из папки не для того, чтобы читать на сон грядущий!

– Полагаете, это подделка? Я, конечно, не эксперт по почеркам, но готов поклясться, что письмо написал Уолтер.

Хемингуэй кивнул:

– Этого я не ставлю под сомнение, сэр. Вы не знаете, сохранился ли конверт?

– Не помню, но если Карсторн в участке, мы сейчас выясним. Он занимался данным делом вместе с Троптоном, – произнес полковник, снимая телефонную трубку.

– Он на месте, сэр, – подсказал инспектор. – Я только что с ним говорил.

Сержант не заставил себя ждать. Услышав вопрос, он прищурился, словно припоминая нечто давно забытое. Память его не подвела.

– Нет, сэр, – ответил сержант. – Конверта мы не видели. Мистер Пленмеллер вручил письмо инспектору Троптону уже развернутым со словами, что, наверное, должен передать его в полицию, хотя его первым – «глубинным», как он выразился, – побуждением было его сжечь.

– По-моему, его «глубинным» побуждением было вручить письмо вам. Хотел бы я взглянуть на конверт!

– Конверт видела экономка, – сообщил сержант. – Помню, она говорила вам, что увидела письмо первой. Оно лежало на столике у кровати. На нем было написано единственное слово: «Гэвин».

– Вот как? С этим уже ничего не поделаешь: экономка не определила бы, Уолтер надписал это слово или кто-либо другой.

– К чему вы клоните? – не вытерпел полковник. – Почему придаете такое значение конверту?

– Мне пришла в голову одна мысль, сэр, – ответил Хемингуэй. – Вы сказали, что за три недели до смерти Уолтер грозился, что больше не впустит Гэвина в дом и не желает его видеть.

– После этого он все же впустил брата в дом. Ссора была забыта.

– Да, сэр. Но, похоже, все происходило именно так, как сказано в письме. Я много раз читал его и заметил кое-что подозрительное. У Уолтера был размашистый почерк, он не делал разрывы между словами – ленился оторвать перо от бумаги, что ли? Взгляните на дату вверху страницы, сэр. Что вы думаете?

Хемингуэй положил письмо перед полковником. Харботтл и Карсторн приблизились к столу, чтобы ничего не упустить. Полковник вгляделся в письмо и произнес:

– Цифра «два» расположена очень близко к цифре «пять».

– Посмотрите, где ее касается легкий, идущий вверх переход от буквы «y». Он настигает двойку внизу, а не у верхней петельки, как ожидаешь. Не представляю, как он выписал двойку, начинающуюся здесь снизу, с диагональной черты. А вот если мысленно продолжить эту слабенькую линию, то она настигнет пятерку именно там, где полагается, если Уолтер датировал письмо не 25, а 5 мая.

Сержант втянул воздух, Харботтл посмотрел на своего шефа с гордостью, а полковник обессиленно откинулся в кресле.

– Боже! – простонал он. – Вы думаете, письмо написано во время той ссоры, о которой я вам рассказывал?

– Прежде чем мы сможем высказаться с полной уверенностью, понадобится услышать мнение эксперта. Пока это больше смахивает на гадание. Кстати, разве письмо не побывало в руках эксперта? – добавил он. – Пожалуй, побывало – только не нашего…

Харботтл посмотрел на часы и воскликнул:

– Доверьте это мне, шеф! Я успею на поезд в 6.35, а рано утром вернусь. Сейчас позвоню в Скотленд-Ярд, предупрежу, чтобы дождались.

Хемингуэй кивнул и вручил ему письмо. Когда инспектор стремительно покинул кабинет, сержант Карсторн спросил:

– Сэр, так это было не самоубийство?

– Я не возьмусь что-либо утверждать, пока не получу заключение о письме, – ответил Хемингуэй. – Но если предположить, что письмо написали не 25-го, а 5 мая, то самоубийство маловероятно. Во-первых, мы имеем показания миссис Бромвич, что в тот день ее хозяин пребывал в мрачном расположении духа. Что послужило причиной? Головная боль или братец Гэвин, намеренно его изводивший? Ответа мы, конечно, никогда не узнаем. В десять вечера миссис Бромвич уходит спать. Ее комната расположена над кухней, помещения слуг отделены от хозяйских спален дверью. Думаю, в эту комнату можно попасть из комнаты снизу, которую я видел. Садовник ночует над конюшней. Через полчаса Гэвин тоже отправляется на боковую – так утверждает он сам. Коронер задал ему вопрос об этом. Неужели у него уже тогда возникли сомнения? – Он полистал бумаги. – Нашел! На вопрос всегда ли Гэвин ложится так рано, последовал ответ: нет, редко. По какой причине вы изменили привычке? Ответ: брат тяготился моим присутствием, поэтому я решил удалиться. Не подкопаешься! Так и видишь вышедшего из себя Уолтера и предполагаешь, что к тому моменту, когда из его комнаты пополз газ, Гэвин давно спал. Уверен, он постарался, чтобы в его комнату газ не попал. После этого – провал, пока миссис Бромвич не приносит Уолтеру утренний чай. Она сообщила, что уловила непонятный запах, закашлялась и не смогла войти в комнату Уолтера. Тогда она идет будить Гэвина, сообщает ему: что-то произошло. Он сразу чует газ, быстро встает, идет вместе с ней в комнату Уолтера, надев халат и тапочки. Все так естественно! У халата наверняка был карман. Гэвин дергает запертую дверь, наваливается на нее, ломает замок. Обоим бьет в нос запах газа. Далее следует хвалебная песнь миссис Бромвич о «мистере Гэвине». Он без колебания вбежал в комнату, раздвинул шторы и распахнул все три окна. В них подул ветер, и миссис Бромвич, наглотавшись газу, испытала приступ удушья. Учитывая, сколько газа было в комнате, я ничуть не удивлен. Гэвин подбегает к газовой плите, завертывает кран и посылает миссис Бромвич вниз, звонить врачу. Больше она не путается под ногами. Вернувшись, она застает Гэвина на лестнице: вид у него ужасный, он так кашляет, что она боится, как бы у него не полопались сосуды. Еще бы! До ее возвращения ему пришлось повозиться в комнате брата. Если я прав, Гэвин должен был сунуть ключ от двери Уолтеру под подушку, чтобы его нашел там доктор Уоркоп, заткнуть тряпкой замочную скважину, налепить изоляционной ленты на щели вокруг двери. Думаю, эту работу Гэвин начал накануне вечером: лента должна была лопнуть при взломе двери, поэтому он мог спокойно налепить ее всюду, кроме той стороны, где дверь открывалась. Что касается полотенца, оказавшегося у них под ногами, когда распахнулась дверь, как будто им была заткнута щель под дверью, то оно, думаю, было брошено там заранее, чтобы создать такое впечатление. Итак, вернувшаяся миссис Бромвич докладывает, что врач уже едет. Гэвин говорит, что, Уолтер умер несколько часов назад и надо вызывать полицию. Как нам известно, доктор Уоркоп – не великий мастер устанавливать время смерти, но в данном случае сомнения его не мучили. Тело Уолтера успело остыть. Приехавшему врачу Гэвин сказал, что ему уже поздно что-либо предпринимать, и впускает его в комнату вместе с миссис Бромвич. Тогда она и видит письмо. Она отдает его Гэвину, а Уоркоп находит ключ от комнаты. Итак, мы получаем открытое и немедленно закрытое дело, в котором все ведут себя прилично и достойно. Вскоре Гэвин даст показания на дознании, и в результате те, кто раньше считал, будто он дурно поступал с братом, готовы ему посочувствовать: каково бедняге слушать, как в суде зачитывают письмо Уолтера? Он благородно поступил, не уничтожив письмо! Держу пари, тот день принес ему высочайшее наслаждение!

Повисла пауза. Затем сержант произнес:

– Вы заставили меня поверить, что все происходило именно так.

– Я сам себя заставил поверить, – усмехнулся Хемингуэй.

– Если это так, – проговорил полковник, – и мы установим, что вы правы насчет письма, то Гэвин становится подозреваемым даже без новых доказательств.

– Я хочу вывести его на чистую воду, – возразил Хемингуэй. – Мне нужен «кольт-вудсмен».

– У него было достаточно времени, чтобы от него избавиться, – зловеще напомнил сержант.

– Посмотрим, избавился ли он от пистолета.

– Сэр, вы считаете, что он мог сохранить его?

– Не знаю. Не забывайте, Гэвин считает, что мы ищем винтовку. Еще важнее то, что избавиться от пистолета вовсе не просто, особенно не имея машины, чтобы уехать куда подальше. Я вот чего опасаюсь: как бы он не выбросил его в речку, о которой я много слышал!

– Напрасные опасения, – сказал полковник. – Речка мелкая, а сейчас в ней и подавно может не оказаться воды. Не помню подобной засухи: с самого марта ни капли влаги! Наверное, Пленмеллер запихал его в кроличью нору или где-нибудь зарыл.

– Только не рядом с Фокс-лейн, с Вуд-лейн или с тропой, – подсказал сержант. – Уверен, он сразу избавился от него. Мы там порылись, как терьеры! Впятером копались все утро воскресенья.

– Вряд ли Гэвин спрятал оружие в земле, – возразил Хемингуэй. – Засунуть пистолет в кроличью нору – не в его стиле. Как бы он замаскировал свежевскопанную землю? Есть еще собственный сад, конечно, но это рискованно, там же маячит конюх-садовник. А нора… Во-первых, кроличьи норы сразу попали бы у нас под подозрение, а во‑вторых, какая-нибудь собака всегда может начать рыться именно в том месте. А главное, если Гэвин не нашел места, где оружие могло бы спокойно пролежать вечность, то должен иметь шанс забрать его, как только закончится охота. Навозная куча, стог сена исключены. Я бы не удивился, если бы он остановился на тайнике в собственном доме.

– А я бы удивился! – не выдержал сержант. – Зная, что следствие ведете вы, сэр! Он бы не стал так рисковать.

– Выкладывайте свою версию!

– Дело вот в чем, сэр. Я был с вами в воскресенье вечером, когда вы познакомились с Пленмеллером в «Красном льве». Помните, мне не пришлось ему рассказывать, кто вы такой, потому что он сам вас узнал и заговорил об одном из ваших прошлых дел? Стало ясно, что он отдавал себе отчет, с чем ему придется сражаться. По его разговору было ясно: Пленмеллер заранее знал, что Скотленд-Ярд пришлет сюда одного из своих лучших людей.

– В каком смысле одного? – насторожился Хемингуэй.

Полковник рассмеялся:

– Не вгоняйте старшего инспектора в краску, Карсторн! Но он может оказаться прав, Хемингуэй! Не имея алиби, Пленмеллер должен был готовиться к обыску в своем доме. Если вы считаете, что он не зарывал оружия, то как он с ним поступил?

– Я бы предположил нечто более замысловатое.

– Камера хранения на железнодорожной станции?

Хемингуэй покачал головой:

– Тривиально. И потом, Пленмеллер понимал, что, охотясь за настоящим оружием убийства, я бы сразу стал искать там. Если бы все происходило в Лондоне, то меня интересовало бы, не арендовал ли он сейф, но здесь это, наверное, невозможно?

– Боюсь, нет, сэр.

– Хотя и это было бы слишком очевидно, – заметил Хемингуэй. – Наверное, Пленмеллер спрятал его в месте, о котором я бы не подумал. Значит, пока придется опираться на косвенные улики или проштудировать все его книги – вдруг он уже использовал данный ход?

Сержант, напряженно размышлявший, вдруг сказал:

– Мистеру Пленмеллеру следовало заявить об оружии сразу после смерти брата. Хранить оружие было незаконно. Не хочу сказать, что нам надо привлечь его к ответственности, он же не обязан знать все правила и может думать, что раз срок лицензии еще не закончился, то все нормально. Давайте отправим к нему кого-нибудь из наших как бы для рутинной проверки? Констебля, который объяснил бы, что оружие покойного Пленмеллера не передано наследнику согласно закону. Как бы он тогда поступил?

– Заявил бы об оружии в шкафу, отрицая, что знал про «кольт», – ответил Хемингуэй.

– Разве это не выглядело бы подозрительно, сэр?

– Да, но вам все равно не доказать, что он лжет. Я насмотрелся на Гэвина Пленмеллера и заранее не завидую вашему констеблю. Гэвин изобразит готовность помочь, но констебль поймет, что легко отделался, если не будет вынужден перевернуть все сундуки и ящики в доме в поисках пистолета. Добьется он одного: Пленмеллер сообразит, что€ у меня на уме. Нет! Пусть он воображает, будто обвел меня вокруг пальца, пока я не смогу защелкнуть на нем наручники. Мало ли что, вдруг он решит, что мое место – на столе в морге?

– Ну, на подобное он не решится! – воскликнул сержант.

– А мне кажется, что если Пленмеллер примет меня за настоящего Шерлока Холмса, то сочтет это лучшим выходом. Жаль, что я не Шерлок Холмс, а то уже нашел бы тайник с «кольтом» с помощью метода дедукции. Увы, мне приходится довольствоваться имеющимися уликами…

– Послушайте! – сказал полковник. – А не слишком ли мы торопимся? Мы, все трое, говорим так, словно не существует сомнений, что убийца Уорренби – Гэвин.

– Их не существует, сэр, – спокойно ответил Хемингуэй.

Глава 19

Услышав слова Хемингуэя, полковник вопросительно уставился на него.

– Откуда такая уверенность? – спросил он.

– Чутье.

– Что? – не понял сержант.

– Старший инспектор говорит о своей интуиции, – объяснил полковник. – Что ж, Хемингуэй, вы свое дело знаете. Каковы будут ваши последующие действия?

– Я бы попросил сержанта Карсторна кое-что выяснить, если не возражаете, сэр.

– Я с радостью! – воскликнул польщенный сержант.

– Задание именно для вас, – продолжил Хемингуэй. – Вы знакомы с этим человеком и однажды даже допрашивали его. Скажите, что не записали его слова, или соврите еще что-нибудь: нам не нужно, чтобы он разнес по всей деревне, что вы задаете вопросы про Гэвина Пленмеллера.

– Можете на меня положиться, – заверил сержант. – О ком речь?

– Кажется, вы ни разу не называли мне его имени. Но я помню, как вы описывали мне действующих лиц и упомянули некоего старожила, чей коттедж расположен напротив Вуд-лейн.

– Его зовут Джордж Рагби, сэр.

– Рагби! Значит, вы тогда назвали его фамилию, сейчас я ее вспомнил. Память уже не та, что раньше, – пожаловался Хемингуэй, качая головой.

– Жаль, сэр. – Сержант не сдержал улыбки. – Ну, да ничего, хватит и той, что осталась. Что мне следует узнать у Рагби?

– Вы мне говорили, что он видел, как в субботу вечером миссис Клиберн и Пленмеллер уходили из «Кедров». Вы попытались узнать, не сделал ли один из них чего-нибудь подозрительного, и получили отрицательный ответ. В руках у них не было ничего, в чем могла бы быть спрятана винтовка. Тогда нас интересовали эти два вопроса. Но по-настоящему важное от вас ускользнуло. Не обижайтесь, от меня тоже – потому, наверное, что вы столько болтали, что не давали мне времени подумать, – добавил он. – Сейчас мне необходимо знать, кто первым появился на Вуд-лейн – миссис Клиберн или Пленмеллер.

– Господи! – вырвалось у сержанта. Умоляюще глядя на начальника полиции, он произнес: – Простите, сэр! Это я действительно упустил. К тому времени я стольких уже опросил! Это не оправдание, но я никого не заподозрил, а старик Рагби из тех, кому на самый простой ответ нужно не менее получаса. Я решил, что он наверняка увидел сначала Пленмеллера, а потом миссис Клиберн. – Он посмотрел на часы. – Если не возражаете, сэр, я прямо сейчас отправлюсь в Торнден. Полицейский участок там в двух шагах от коттеджа Рагби, и я притворюсь, будто у меня дело к Хобкирку. Если Рагби сидит в саду, то я подойду к нему, и мы пообщаемся. Это я говорю на случай, если кто-то будет за мной наблюдать.

– Действуйте, – разрешил полковник. – Только так, чтобы Рагби не почуял подвоха, Карсторн!

– Будет исполнено, сэр. Я пожалуюсь, что, старший инспектор сделал мне замечание, ведь я не подал письменный рапорт с его показаниями.

– А надо бы! – заметил Хемингуэй, когда за сержантом закрылась дверь.

– Вы оказываете на моих подчиненных деморализующее действие, – сурово заметил полковник. – Между прочим, вы предприняли что-нибудь в связи с тем, другим делом? Я про Эйнстейбла.

– Я попросил свое начальство аккуратно навести справки, сэр. Кстати, теперь эту просьбу можно отменить, – ответил Хемингуэй, вставая и собирая свои бумаги.

– Я рад, что вы ставите на этом точку.

– Меня это не касается, сэр. Если у вас больше нет ко мне вопросов, то я пошел. До возвращения Харботтла я почти ничего не могу предпринять, разве что усадить клерка Уорренби за документы, которые я забрал из Фокс-Хауса, хотя с этим можно подождать. Лучше я сначала поужинаю.

– Вы знаете, где он живет?

– Выясню, сэр.

Полковник поднялся и протянул ему руку:

– Всего хорошего. Удачи!

На следующее утро старший инспектор позволил себе побаловаться поздним завтраком. Он предпочитал завтракать в одиночестве, и, не ожидая возвращения Харботтла в Беллингэм до 10.27, когда там делал свою первую остановку скорый поезд из Лондона, а также отлично зная, что хозяин рассказал, кто он такой, троим коммивояжерам, поселившимся накануне в «Сан», не покидал своей комнаты. Хемингуэй удачно спланировал свое появление в кафе, правда, не принял в расчет мистера Уика, хозяина «Сан» и по совместительству шеф-повара, который не только зажарил для него четыре ломтика бекона, яичницу из двух яиц, две сосиски и помидор и сам все это подал, но решил не отходить от старшего инспектора, пока тот ел. Не стесняясь пятен на брюках и грязного халата, он, вцепившись волосатыми руками в спинку соседнего стула, развлекал Хемингуэя подробностями своей жизни и при этом не возражал выслушать от постояльца любопытные откровения, если они последуют. Но поскольку единственный вклад старшего инспектора в беседу представлял собой совет не показываться на глаза клиентам, чтобы не отбить у них аппетит, хозяин все же удалился, после чего Хемингуэй выпил третью чашку сладкого чая и ознакомился с содержанием своей излюбленной газеты.

Он покинул гостиницу незадолго до прибытия лондонского поезда и зашагал через городок к станции. На Саут-стрит было много людей, ставивших машины вдоль тротуаров и осуществлявших с этой целью сложные маневры, блокируя остальное движение. Дойдя до рыночной площади, он понял причину этой суматохи. Среда была в Беллингэме базарным днем, поэтому широкая площадь была заполнена автобусами и киосками, слышался непрекращающийся крик торговцев и гомон покупателей. Здесь торговали всем, что только можно представить, начиная от россыпей мелких безделушек и заканчивая чем-то широким, ярко-желтым, чем колотил по своему прилавку толстый субъект, монотонно выкрикивавший: «Треска! Треска!»

Продираясь сквозь толпу, Хемингуэй столкнулся с Абби Дирхэм, поджидавшей свою тетку, с полной корзинкой в руках.

– Здравствуйте! – воскликнула она. – Какими судьбами? Тоже за покупками?

– Нет, хотя мог бы.

– Иногда бывают такие заманчивые скидки! В базарный день все стекаются на рынок, это правило без исключений. Любите козий сыр? Вон там, рядом с фруктами и овощами, Женский институт, моя тетя привозит туда свой сыр, а уж они…

Хемингуэй ждал продолжения, но неожиданно мисс Дирхэм утратила к нему интерес. Привлеченная каким-то небесным видением, она с идиотским выражением лица уставилась за спину старшего инспектора. Оглянувшись, он увидел младшего Хасуэлла, имевшего такой же глупый вид, как и мисс Дирхэм.

– Так и знал, что увижу здесь вас, – произнес он.

– Вы невыносимы, Чарлз! – улыбнулась мисс Дирхэм. – Разве вам не полагается работать?

Старший инспектор, сообразивший, что невольно нарушил чужую идиллию и что по меньшей мере двое из торнденских детективов-любителей отказались от поиска истины, зашагал к станции. Поезд уже отходил от перрона. Инспектор Харботтл ждал шефа на станционном дворе. Увидев его, он заторопился ему навстречу.

– Вы выиграли! – крикнул он издали.

– Надеюсь, хотя сейчас это мне не очень нравится, – усмехнулся Хемингуэй. – Дата подтвердилась?

– Да. Суперинтендант поручил экспертизу Эктону. Он сказал, что вы – чудо.

– Он ошибся. Но я кое-что разглядел.

– Что-то не заладилось? – тревожно спросил инспектор.

– Нет, но я перестаю нравиться самому себе. Не отрицаю, это письмо поможет мне, однако мне нужна одна вещь, а где ее искать, ума не приложу!

– Пистолет! – догадался Харботтл. – Я сам не перестаю ломать над этим голову. Вряд ли есть надежда найти его, но мы и так накопали на Пленмеллера достаточно, чтобы его арестовать. Что сказал врач про пятна на ковре?

– Кровь. Той же группы, что у Уорренби. У врача есть для сравнения окровавленный воротничок, который был на потерпевшем в момент убийства. Вчера вечером я отдал Каупланду бумаги, и он определил, что отсутствуют как минимум два письма. Так-то оно так, но ни пятна крови, ни отсутствующие письма Пленмеллера не изобличают. Еще я надеялся, что сумею установить, что он прошел по Вуд-лейн после жены викария. Помните, Карсторн говорил, будто один местный житель видел их обоих после ухода из «Кедров» в субботу? Вчера, после вашего отъезда, я отправил его в Торнден поговорить со свидетелем.

– Зря?

– Из утомительной беседы с ним Карсторна вытекает, что Пленмеллер действительно появился на Хай-стрит после миссис Клиберн, но старик трижды противоречил себе и к тому же не мог припомнить, что на самом деле происходило. В общем, на такого свидетеля лучше не полагаться.

– Обойдемся без него, – пожал плечами инспектор. – А сегодня базарный день?

– Да. По пути сюда я столкнулся с мисс Дирхэм и с младшим Хасуэллом. Наверное, здесь сейчас толчется больше половины Торндена. Предлагаю обходной путь, иначе меня принудят купить козий сыр.

Инспектор отказался гадать, почему его шефа должны принуждать к приобретению какого-либо сыра, и заподозрил его в легкомыслии. Вместе они обошли рыночную площадь стороной и зашагали по Саут-стрит.

– Как настроен полковник? – поинтересовался Харботтл.

– Полон сомнений, однако меня тревожит другое. Я знаю, что преступление совершил Пленмеллер, но мне не нравится строить дело только на косвенных уликах.

– С убийствами так часто бывает, – заметил Харботтл.

– Если на сей раз получится так же, то я утрачу доверие начальства. Ладно еще – преступник обычного типа, но наш подозреваемый слишком умен, чтобы положиться на случай.

– Как же тогда… Вот он!

– Где?

– Только что вошел в банк, – сообщил инспектор, указав на здание поблизости. – Вид у него беззаботный. Удивительно, как можно… – Он прервался на полуслове, заметив, что шеф его не слушает.

Хемингуэй задержался перед бельевой лавкой. Его лицо выражало изумление, глаза были прищурены.

– В чем дело, сэр? – удивленно спросил инспектор.

– Я все понял, Хорас! – воскликнул тот. – Идемте!

Инспектор в недоумении проследовал за ним в банк.

Там было так же людно, как на улице. Большинство томившихся в очередях к окошкам были домохозяйками, отягощенными корзинами и кульками. Гэвин Пленмеллер не пристроился к очереди, а выписывал за столом чек. Он сидел спиной к двери, и Хемингуэй, взглянув на него, шагнул к широкому прилавку и отвлек от дела кассира, считавшего под грозным требованием «Не беспокоить!» грязные купюры в толстой пачке. Кассир предложил старшему инспектору перейти к другому окошку, но карточка, подсунутая под решетку, подействовала, как волшебная палочка.

– Заведующий занят? – спросил Хемингуэй.

– Нет, то есть я пойду узнаю…

– Не нужно! – весело откликнулся он и кивнул на дверь из дымчатого стекла. – Это его кабинет?

– Да, но…

– Благодарю! – Старший инспектор отвернулся от прилавка в тот момент, когда Пленмеллер отошел от стола и шагнул к окошку.

Харботтл заметил на лице Пленмеллера не одно только удивление. Обошлось без мелодраматической дрожи, однако лицо застыло, мускулы напряглись. В следующую секунду рот скривился в презрительной ухмылке.

– Опять Скотленд-Ярд! – процедил Пленмеллер. – Доброе утро, джентльмены! Чем могу быть полезен?

– Я хотел кое о чем вас спросить, – произнес Хемингуэй, сама любезность. – То, что я вас увидел, большая удача. Хотя здесь многовато людей. Может, пройдем в кабинет заведующего?

– Я полностью в вашем распоряжении. Прямо через дорогу находится паб «Голова короля». Сдается мне, заведующий банком не одобрит вторжение в его кабинет. Если не возражаете подождать, пока я обналичу чек, то…

– Это займет минут двадцать, а я тороплюсь. Уверен, заведующий не станет возражать. – И Хемингуэй подтолкнул Пленмеллера к стеклянной двери.

Тот оглянулся, увидел у себя за спиной инспектора Харботтла и вопросительно взглянул на Хемингуэя, подняв брови.

– Это так срочно? – небрежно промолвил он.

– Я подумал, что вы сумете объяснить мне кое-что… – Хемингуэй открыл дверь и втолкнул Пленмеллера внутрь.

Заведующий восседал за широким двухтумбовым столом, рядом с ним уже находился кассир, с которым разговаривал Хемингуэй. Заведующий смотрел поверх очков, недовольный появлением трех непрошеных гостей.

– Мистер Пленмеллер? – удивленно воскликнул он, взглянув на Хемингуэя и Харботтла, а потом на карточку, которую передал ему кассир. – Старший инспектор… Хемингуэй? Вы ко мне?

– Собственно, это у мистера Пленмеллера к вам дело, – ответил Хемингуэй. – В понедельник он отдал вам на хранение пакет и теперь хочет показать мне, что в нем. Держите его, Харботтл!

– Но как вы узнали, шеф? – спросил Харботтл, оставшись наконец наедине со старшим инспектором.

– Ничего я не узнал, – возразил Хемингуэй. – Рискнул, вот и все.

– Рискнули? Вот уж нет! – на лице Харботтла появилось выражение, свидетельствовавшее о предчувствии неладного. – Неужели опять все свалите на свое чутье?

– Я не обязан раскрывать перед вами душу. Не обязан, но раскрою: чутье плюс кое-что еще. Собственно, это «кое-что» должно было прийти мне в голову гораздо раньше. Вчера я сказал начальнику полиции, что в Лондоне занялся бы проверкой индивидуальных сейфов. Даже не знаю, почему сразу не подумал про банковскую ячейку.

– Вас отвлекли посторонней болтовней.

– Вероятно. Если вы тоже станете болтать, то горько пожалеете!

– Сэр, неужели из моих слов, что Пленмеллер вошел в банк, вы сделали вывод, что он хранит там «кольт»?

– Не совсем, – признался Хемингуэй. – Стоило вам это сказать, меня осенило: когда я столкнулся здесь с ним утром в понедельник, он только что вышел из банка. Я сопоставил факты, поразмыслил и счел возможным положиться на свой инстинкт.

– Господи! – воскликнул инспектор. – А что было бы, если бы Пленмеллер не оставлял в банке никакого «кольта»?

– Ничего. Я все равно арестовал бы его. Но как только он меня заметил, я понял, что был прав. Пленмеллер хороший актер, однако, увидев меня в банке, испытал сильный стресс.

– Но так вломиться! – не мог успокоиться Харботтл, всегда уважавший закон. – Ворваться без разрешения в кабинет заведующего отделением банка, наврать ему о намерении Пленмеллера показать вам содержимое пакета, которого могло вообще не быть в банке! Надо было, по крайней мере, заготовить ордер…

– Это тот самый случай, когда я соображаю быстрее вас, Хорас. Попробуйте раздобыть ордер для обыска в банке! Во-первых, вам понадобятся неопровержимые доказательства, во‑вторых, как вы заставите заведующего признать, что он получал от подозреваемого пакет? Вам потребуется особое предписание, а потом еще трехдневное ожидание его исполнения. Тем временем Гэвин Пленмеллер догадался бы о вашем замысле и придумал какой-нибудь хитрый ход. Нет, правильнее было одним ударом вывести его из равновесия!

– Ничего бы он не придумал! – возразил инспектор. – Мы бы наблюдали за ним и за банком.

– Разумеется. Только вы, Хорас, забыли одну вещь, Нет, даже две.

– Что я забыл? – нахмурился инспектор.

– Все, что слишком долго тянется, плохо заканчивается. Если бы не ваше глупое предубеждение против театра, вы бы это знали. А главное, – самодовольно добавил Хемингуэй, – с субботы у меня начинается двухнедельный отпуск. Как было не поторопиться?

Примечания

1

Игра слов: gaelic созвучно garlic – «чеснок» (англ.).

2

Большая женская тюрьма в Лондоне.

3

Далее в тексте следует объяснение инспектором значения этого слова. (Примеч. ред.)

4

Местность к северу от Британии, которую античные географы считали крайним пределом обитаемого мира. – Здесь и далее примеч. пер.

5

О, времена; о, нравы! (лат.)

6

Времена меняются (лат.).

7

Истинный джентльмен (индийск.).

8

Мягкая игрушка – печальная собачка.

Content

Джорджет Хейер
Убийства на Чарлз-стрит. Кому помешал Сэмпсон Уорренби?

Убийства на Чарлз-стрит

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Кому помешал Сэмпсон Уорренби?

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Примечания