Владимир Митыпов

Мамонтенок Фуф

Повесть

Было все очень-очень давно. Так давно, что даже если ты, мои маленький друг, возьмешь все свои пальчики на обеих руках, а потом еще у мамы, папы, дедушки с бабушкой, у всех соседских мальчишек, девчонок, у их мам и пап тоже, то и тогда не хватит пальцев, чтобы сосчитать, сколько это было лет назад. Вот разве у ребят целого города наберется столько пальцев, да и то не знаю.

Так вот, жил в то время на земле маленький мамонтенок Фуф. Мать прозвала его так за то, что он своим хоботком всегда делал так: «Ф-фуф!» — все равно, сердился он или радовался, смеялся или хныкал. Постой, может, ты не знаешь, кто такой мамонтенок? Тогда представь себе слоненка, одетого в мохнатую шубку. Это и будет мамонтенок. Ростом Фуф был с обеденный стол, но ты не думай, что это очень уж много. Вовсе нет. Ведь Фуфина мама едва поместилась бы даже в самой большой из ваших комнат.

Ну вот, теперь, когда ты уже знаешь, кто такой Фуф и когда он жил, можно начать о нем рассказ.

1

Весна в тот год была ранняя. По полудням с тихим шорохом оседали сугробы. Нестерпимо белый на солнце снег сползал с пригорков и открывалась мокрая земля. От нее пахло талой водой.

В одно утро великан Рау, вожак Стада мамонтов, что всю зиму паслось у границы Леса, отправил в рот охапку веток и почувствовал на языке вяжущую горечь весеннего сока. Небо светилось, как самый синий и прозрачный камень. По нему тихо двигалось большое слепящее солнце и осторожно поглаживало теплыми лучами бурый бок Рау.

Мудрый Рау не хуже нас с тобой, мой юный друг, знал, что в Белое Время солнце маленькое и совсем гладкое. И лишь с концом Белого Времени оно становится жарким, большим и косматым, как мамонт. Тогда-то и наступает Время Большого Солнца — лето, как его называешь ты. Все обитатели Земли, Воды и Неба — от огромного мамонта до крошечной рыбки — так и делили год: на Белое Время и Время Большого Солнца.

Вожак был очень стар и суров. Ему довелось видеть, как во время огромных наводнений гибли в болотах Северных Равнин тысячные стада мамонтов. От их предсмертных криков разрывались тучи и дрожала земля. Он помнил времена, когда на земле еще жили последние саблезубые тигры — громадные кошки, в одиночку побеждавшие носорога. Однажды, совсем еще молодым, он встретился с таким тигром, и след страшного клыка так и остался на его плече. Испытывал Рау и Великие Голода, после которых мерзлые трупы мамонтов устилали землю не на один день пути. Многое перевидал Рау на своем долгом веку и оттого стал он недоверчивым и сердитым. Но каждый раз, когда после долгого перерыва в конце Белого Времени он видел в небе косматое солнце и чувствовал его тепло, ему почему-то казалось, что он еще совсем маленький, резвый мамонтенок, гуляющий под присмотром своей заботливой мамаши.

Долго стоял мудрый вожак, задумчиво горбя косматую спину. Потом он вскинул к сияющему небу хобот и протяжно затрубил, возвещая конец Белого Времени.

Вот о чем пел Рау в то солнечное доисторическое утро:

Слушай меня, мой великий Род!

Внимайте, могучие отцы.

Чьи спины подобны холмам!

Внимайте, матери, дающие жизнь!

Слушайте и вы, молодые мамон гы.

Чей век и ум еще не длинны!

Слушайте, рыжие мамонтята, —

Послушные дочери и сыны!

Кончилось Белое Время,

Голодное время.

Земля потемнела.

Сладкий сок по жилам деревьев

Струится, как в реках вода!

Сочные травы.

Обильная зелень.

Теплые ночи.

Тихие дни

Нас ждут

Впереди!

Род наш могуч, и нет нам врагов.

Мы будем жиреть и множиться.

И сотни маленьких мамонтят

Будут топтать по травам, резвись.

И будет много у нас

Звездных ночей.

Солнечных дней.

Обильной еды.

И несметные сотни

Лет впереди!

Замерли могучие мамонты, опустили на глаза темные веки и, глубоко вдыхая, вбирали в себя сырой аромат земли. Вскидывали головы полные сил молодые мамонты, порываясь куда-то бежать. Останавливались в задумчивости пожилые мамонтихи, и вязкая желто-зеленая слюна тихо стекала с их губ. Только глупые еще мамонтята, вскидывая петельками хвосты, неуклюже взбрыкивали задними ножками и теребили матерей за жесткие бока.

Над вершинами окрестных холмов появились остроухие волчьи морды с подрагивающими ноздрями. Настороженно понюхав воздух, они бесшумно исчезли. По своим непонятным делам спешил куда-то свирепый пещерный медведь. Услышав песнь Рау, он остановился, недоуменно поморгал маленькими глазками и тихо побрел обратно.

Пришло Большое Солнце! Оно пришло для всех — для слепых червей в темной земле и зоркого орла в просторном небе, для вековых деревьев и трав, живущих лишь одно лето, для змей в песках, для рыб в холодных струях бегучих рек, для безобидных мышей, для кровожадных тигров — для всех. Только солнце бывает столь равно щедрым ко всем без различия…

На следующее утро мудрый Рау увел Стадо извечными тропами мамонтов на богатые Северные Равнины, где можно вволю кормиться до глубокой осени.

2

Почему-то в Стаде в последние годы мамонтята появлялись все реже. Фуф был единственным за несколько лет. Поэтому Фуфина мама не чаяла души в своем сынишке. Уже которую весну из-за него она не решалась отправляться вместе со всеми в далекий путь на север.

Пока еще не стало совсем тепло, они вдвоем медленно передвигались по широкой долине Большой реки и доедали то, что не успело съесть Стадо за зиму. Фуф по привычке каждую ночь забирался под косматое брюхо матери. Между четырьмя толстыми, как деревья, ногами и свисающими почти до земли космами шерсти он прятался всегда — ив снежные метели и в осеннее ненастье. Кате это было славно — в морозную ночь осторожно высунуть хоботок из своего теплого укрытия, оглядеть одним глазом белую равнину в стылом лунном блеске, дремлющих по соседству мамонтов и, тихонько взвизгнув от сладкой жути, отпрянуть обратно в уютную тесноту.

В большие морозы мамонты тесно сбивались в кучу, согревая друг друга боками. Тогда Фуф отправлялся на прогулку по теплому живому лесу, где деревья принимались вдруг переступать и переминаться, а вплотную нависший мягкий свод состоял сплошь из мохнатых урчащих животов.

Когда снег сошел совсем, и на деревьях стали разворачиваться клейкие ушки листочков, Фуф, держась за мамин хвост, отправился на юг. Там среди невысоких скалистых горок в широких долинах текло множество небольших речек — притоков Большой реки. Вдоль них шумели березовые и буковые рощи, над водой нависали мягкие кустарники, а земля была покрыта высоким ковром сочных трав. Для Стада здесь, конечно, не хватило бы пищи на все лето, но для Фуфа с матерью было вдоволь. И не только для них. Тут жили гигантские олени, хвастливо носившие на голове целый лес рогов. Водились олени поменьше, свиньи, целые стада красивых тоненьких косуль. Здесь же где-то неторопливо и важно похаживал шерстистый носорог Ух — хозяин этих мест. Хоть ростом он был не намного меньше мамонта, пищи хватало и для него — он выглядел всегда сытым и довольным, несмотря на угрюмый и необщительный нрав. Этот неотесанный верзила был дальним родственником мамонтов и потому приходился Фуфу кем-то вроде дяди. Он в первый же день притопал в рощу, которую облюбовал Фуф с матерью.

— Не советую ходить по тропе вдоль Большой реки, — пробурчал он, пережевывая в то же время целый ореховый куст.

— Почему? — встревожилась Фуфина мама, даже забыв выговорить ему за то, что он не поздоровался. По ее мнению, это был дурной пример для Фуфа. С тех пор, как у нее появился сын, она нервничала по любому поводу, хотя вообще-то мамонты не боялись никого на свете.

— Люди, — буркнул Ух, озираясь исподлобья в поисках очередного аппетитного куста. — Они устроили на тропе замаскированную яму. Прошлой осенью в нее угодили свиньи. Сразу половина стада. Визг стоял такой, что на ближних деревьях свернулись листья. — Носорог презрительно фыркнул. — Хых, свиньи, глупые существа, что с них взять.

Ух повернулся и тяжело двинулся к следующему кусту.

— Что вы говорите? — забеспокоилась мамонтиха. — Люди? Это такие маленькие, на двух ногах и дружат с огнем?

— Хрр-гах, — подтвердил Ух. — Чтобы решить свои делишки, они готовы сжечь весь лес. Но вы не бойтесь, они не решаются нападать даже на свиней. Когда в их ямы никто не попадает, они охотятся за сурками и выкапывают коренья.

Ух замолчал и, прикрыв глаза, с хрустом и причмокиванием принялся дожевывать куст. Он казался неуклюжим и добродушным. Бока его покрывал толстый слой засохшей грязи, потому что он любил целыми днями валяться в болоте. Насмотревшись на Уха, то же самое делали свиньи, и за это над ними потешался весь Лес. Но над Ухом никто не решался смеяться: уж очень грозно выглядели два рога, торчавшие на его морде. Особенно передний — ужасно длинный и острый. Даже злой пещерный медведь Харр, которому иногда взбредали в голову чрезвычайно мрачные и дикие шутки, про Уха никогда ничего не говорил.

Фуф не знал всего этого. Он с любопытством разглядывал хмурого носорога и не испытывал при этом никакого почтения. Ведь его мама была повыше ростом, а ее огромные бивни были чуть ли не в два раза длиннее его рога. Поэтому Фуф бесстрашно подобрался к носорогу и уж совсем было изготовился потянуть его за смешно повиливающий хвост, но мать успела поймать шалунишку.

— Опять у тебя одни проказы на уме, негодник, — строго сказала она и наградила сынишку чувствительным шлепком. — Ты слышал, что сказал дядя? Вот если не будешь слушаться, попадешь в яму, как те свиньи.

Фуф захныкал и тотчас спрятался ей под брюхо.

Мамонтиха вырвала куст, аккуратно обхлопала его об дерево, чтобы сбить с корней землю, и не спеша отправила в рот.

Ух между тем шаг за шагом углублялся в чащу, так добросовестно расправляясь с кустами, что за ним оставалась широкая чистая дорога.

Когда сопение и чавканье носорога стихли вдали, Фуф выбрался из своего укрытия и обиженно принялся за еду. Скоро ему это надоело.

— Мам, я больше не хочу, — капризно заныл он. — Мам, я пойду поиграю.

— Только далеко не уходи, — предупредила мамонтиха.

Фуф полез через кусты и сразу оказался на окраине рощи. Далеко-далеко он увидел горы. По цвету они походили на облака перед грозой — такие же белые с синевой, только совсем неподвижные и острые вверху. А все ровное пространство до них было мокрый травой. Невдалеке, опустив морды, ходили большие рогатые терн бизоны. Ты, пожалуй, назвал бы их коровами и почти не ошибся бы. Это и были коровы и быки, только совсем-совсем дикие.

Фуфу очень понравились маленькие бизончики — дикие телята. Они носились между взрослыми бизонами, презабавно бодая воздух и держа на отлете хвосты.

— Мам, — сказал Фуф, — смотри, кто тут ходит. Я пойду с ними поиграю.

Мамонтиха выбралась из кустов и посмотрела, куда указывал хоботком Фуф. У мамонтов было острое чутье, но видели они неважно. Поэтому она долго и близоруко вглядывалась, пока разглядела бизонов.

— Тебе нельзя с ними играть, — сказала она. — Это чужие.

— А как это — чужие? — помаргивая, спросил Фуф.

И тут ему был дан небольшой урок О-Том-Как-Жить. Мамонтиха никогда не упускала таких случаев и называла это воспитанием.

— Чужие это те, — наставительно сказала она, — кто не похож на нас, живет не так и ест не то. Мы живем на чистых равнинах, а чужие ютятся в сырых лесах, ползают в болотах или прячутся среди камней. Мы самые большие, а чужие все меньше, не ровня нам, понятно?

Фуф кивнул. Это было правдой: кто мог сравниться с мамонтами?

— Мамонт не может дружить с теми, кто меньше его. Он не должен вмешиваться в их ссоры, есть их пищу и ходить их тропами. Иначе он никогда не стал бы мамонтом.

— А как же дядя Ух? — подумав, спросил Фуф.

Мамонтиха поморщилась: она не очень-то жаловала его, хотя и признавала, что из всех живущих он ближе всех к мамонтам.

— От него ты ничему хорошему не научишься, — сдержанно сказала она. — Ты же видел, какой он грязный?

На этом она сочла воспитание законченным и снова аппетитно захрустела кустами.

3

Фуф скучал. Он был уже сыт, и чтобы его не заставили снова есть, он отправился погулять по роще.

День был облачный, но теплый. Над кустами порхали большие пестрые бабочки. В листве деревьев, как язычки пламени, мелькали проворные белки. Завидев Фуфа, они пронзительно стрекотали: ругались на своем языке. Наверно, они были болтушками и склочницами. Фуфу они не понравились — как-никак он ведь был мамонтом, хоть и маленьким.

Фуф уже шел обратно, когда увидел на невысоком кусту какой-то большой серый шар. Он подошел, осторожно обнюхал его поднятым хоботком. Запах был приятный, похожий на цветочный. Фуф подумал, обхватил шар хоботком и снял с ветки. Внутри слышалось недовольное гудение. Фуф на всякий случай положил его на землю и покатил перед собой.

Нет, это вовсе не было какое-то первобытное яблоко величиной с хорошую дыню. Ты видел когда-нибудь осиное гнездо? Это такие шарики с грецкий орех и сделаны они будто из рыхлой оберточной бумаги. Вот такое гнездо, только большое, в котором жило несколько десятков злых полосатых ос, и катил перед собой глупый Фуф. Даже когда рассерженные хозяева гнезда стали со страшным гулом вылетать на волю, он еще не понял, с кем связался. И только почувствовав сразу несколько больных-пребольных укусов в свой нежный хоботок, Фуф сообразил, что шутки с маленькими жителями серого шара очень и очень плохи. Он тонко, по-поросячьи завизжал и бросился к маме. А та уже спешила ему навстречу. Сначала она попробовала было отмахиваться вырванным кустом, но потом стала отступать, подталкивая перед собой сынишку. Правда, убегала она не так, как, скажем, неслись бы, сломя голову, на ее месте суетливые и вздорные свиньи, а солидно и с достоинством.

Осы старались впиться в их покрытые короткой и мягкой шерстью хоботы — единственное место, куда можно ужалить мамонта.

С хрустом и треском Фуф с матерью выбежали, наконец, на берег речки, скатились с невысокого песчаного обрыва и по уши залезли в воду. Тут мамонтиха, колотя кустом по воде, подняла целую бурю с проливным дождем и почти что с громом. И только тогда сердитые осы оставили их в покое и полетели обратно к своему разоренному гнезду.

Несколько дней после этого у Фуфа болел хоботок, а у ею мамы опухшее веко наполовину закрывало левый глаз.

4

Ты помнишь, как Ух ругал людей? На надо ему верить. Во-первых, он всего-навсего шерстистый носорог, а что может знать о людях носорог, даже если он очень большой и сильный? Во-вторых, особенно умным его никто в Лесу не считал, так что ляпнуть что-то, не подумав, ему ничего не стоило. В-третьих, такой уж у него был характер, что за всю свою жизнь он ни о ком хорошо не отозвался. И, наконец, если уж на то пошло, он никогда не мылся. И я спрашиваю у тебя: можно ли верить такому чудаку? Но, может, Уху просто не везло, и он видел только плохих людей?

Не знаю, что сказал бы Ух, но Род Большой реки, к которому принадлежала девочка Олла, нам бы с тобой понравился. Эго были храбрые и дружные люди, занимавшиеся охотой, рыбной ловлей, собиравшие сладкие коренья, дикие фрукты и орехи. Они жили в домах со стенами из вкопанных в землю огромных костей мамонтов и носорогов. Крышей служили переплетенные рога оленей, а сверху еще лежал толстый слой сухой травы и листьев. Посредине жилища на земляном полу всегда горел костер, а дым уходил в отверстие в крыше. Стены были увешаны шкурами медведей, диких коз и оленей. И на полу лежали шкуры. Окон не было, свет попадал через верхнюю дыру или вход, если он не был завешен шкурой, служившей дверью.

Когда Олла проснулась, в доме было пусто. Видно, мать и старшие сестры вместе с другими женщинами ушли за травами и кореньями. Оллу иногда тоже брали, но чаще оставляли присматривать за очагом. В каждом доме кто-нибудь обязательно следил за очагом. чтобы он не погас. Добывать огонь сами люди тогда еще не умели. Они находили его где-нибудь в лесу после грозы. Если приходилось менять стоянку, племя бережно переносило огонь ид новое место. Правда, на памяти Оллы — а ей было уже двенадцать лет — Род ни разу не кочевал. Сколько она себя помнила, они всегда жили здесь — на высоком чистом берегу Большой в костяных домах, обращенных выходами к реке.

— Аф! — крикнула Олла и прислушалась. — Аф, иди сюда! Аф! Аф!

Прирученная Оллой собака не отзывалась.

— Вот какой, даже не сказал, куда идет. — обиженно подумала девочка и подошла к очагу. Он сильно дымил. Олле пришлось опуститься на колени и раздуть огонь, чтобы он разгорелся сильно и ровно. Очаг был обложен гладкими камнями, и на них лежали большие, чуть подгоревшие куски рыбы, покрытые коричневой пузыристой коркой.

Торопливо позавтракав, Олла выбежала на улицу.

День обещал быть жарким. Солнце над дальним лесом было еще по-утреннёму красноватое, но уже горело. Внизу над рекой стлался туман, рыхлый, с разрывами, похожий на облака.

— Аф! — еще раз крикнула девочка.

— Убежал твой Аф, — послышался из-за соседнего дома хриплый старческий голос. Это был дед Уча. Он сидел на блестящем от долгого пользования черепе носорога и, подслеповато щурясь, куском песчаника шлифовал пластинку из мамонтового бивня.

— Всю ночь твой Аф лаял, а утром чуть свет убежал во-он туда. — дед Уча махнул рукой с камнем в сторону леса. — Наверно, к своим сородичам убежал. Зверь есть зверь, с людьми он никогда жить не станет.

— Но Аф мне говорил, что останется со мной навсегда, — огорчилась девочка.

Она присела на корточки рядом со стариком и потрогала расщепленные кости. Рядом лежали острые каменные ножи, резцы, недоделанные бусы и фигурки зверей.

— Э-хе-хе, это как же ты с ним разговариваешь? — никто не верил, что Олла может разговаривать с собакой, и дед Уча тоже не верил.

— Да я тебе уже сколько раз показывала, — с досадой сказала Олла. — Вот слушай.

Она сложила губы трубочкой и издала негромкий звук — ворчанье и визг одновременно.

— Ишь ты, умница, — засмеялся дед Уча и погладил Оллу по голове своей шершавой ладонью. — Смотри, что я тебе сделал. — спохватился он и, нагнувшись, вытащил из-под носорожьего черепа плоский костяной кружочек. На нем были вырезаны две перевившиеся змеи с большими головами. В кружочке было отверстие, чтобы можно было продеть ремешок и носить на шее.

— Это чтобы тебя змеи не трогали, — объяснил старик, придирчиво изучая пластинку, которую он шлифовал. Видимо, он остался доволен, потому что взял острый прозрачный камешек и стал осторожно чертить им по кости.

Олла, затаив дыхание, следила за его рукой. На гладкой поверхности пластинки появилась фигура мамонта.

— Для наших охотников. — сказал старик, отвел руку и стал издали рассматривать рисунок. — Зимой — помнишь? — они ходили на охоту с моими бычьими амулетами и добыли четырех бизонов. Большая сила в моих амулетах, — довольно заключил старик и захихикал. — Сделаю вот этот, и охотники пойдут за мамонтом, чтобы запасти на зиму мясо.

— Дед, а когда ты покажешь мне духов на скалах? — девочка просительно заглянула в выцветшие глаза старика под мохнатыми седыми бровями.

— Гм… не знаю, не знаю, — дед Уча нерешительно пожевал губами. — Я сегодня туда собираюсь… Взять разве тебя с собой? — размышлял он вслух. — Мать твоя — предводительница Рода, непростая женщина, знает лекарственные травы. После нее ты, видно, станешь предводительницей. Тебе, наверно, надо увидеть духов. Возьму, пожалуй, — решил дед.

Он встал и принялся суетливо собирать инструменты.

— Надо сейчас. Плыть далеко, а к вечеру нужно вернуться, — бормотал он.

— Спускайся к лодкам! — крикнул он, входя в свой дом. — Я скажу старухе, чтобы она присмотрела за вашим сыном.

Солнце уже стояло высоко. Между домами с визгом носились дочерна загоревшие малыши. Зябко кутаясь в облысевшие шкуры, ковыляли дряхлые старухи. На краю стойбища на высоком колу висел рогатый бычий череп. На нем сидел сутулый ворон. Он лениво поглядывал по сторонам и изредка гулко долбил клювом по черепу.

Олла еще раз покричала свою собаку и по крутой осыпающейся тропинке спустилась к реке. На берегу вверх днищами лежало десятка два лодок. Эта были очень простые и надежные челны: пропитанная жиром бизонья шкура, натянутая шерстью внутрь на каркас из гнутого дерева.

Олла успела искупаться, пока подошел дед Уча. Он принес кожаный бурдючок с краской и кусок испеченного в золе мяса.

Плыли под самым берегом. Там течение было совсем слабым. Старик неторопливо греб, стоя на корме. А Олла достала костяной крючок, поймала большую муху и насадила ее на крючок. Потом намотала на палец леску из оленьих жил и забросила наживку в воду.

Положив подбородок на борт, Олла сидела на дне лодки, морщилась от солнечных бликов на воде и следила за плывущей наживкой. Клевать начало почти сразу. Первую рыбу Олла тут же съела, а остальные бросила в лодку.

5

Фуф, как и всякий малыш его возраста, не мог обойтись без шалостей. И ему самому они вовсе не казались шалостями. Беды в этом не было бы, но Фуф был у матери один и потому рос безобразно капризным. Он страшно любил делать то, что запрещала ему мать. А это никогда к добру не приводит.

Ты, верно, помнишь, дружище, как был отшлепан Фуф, когда хотел потянуть за хвост своего дядю — носорога Уха. И он сделал-таки это. Однажды, когда разморенный полуденным солнцем Ух дремал, уткнув голову в кусты, Фуф подкрался и дернул его за хвост. Ух со сна заревел так, что на другом конце рощи шлепнулась с дерева рысь, подстерегавшая идущих к реке оленей. Ух лягнул взад обеими ногами, и мамонтенок отлетел, как подхваченный ветром. Носорог обернулся, наставив свои ужасные рога, и увидел испуганного Фуфа. Он ворча покатал мамонтенка по траве, как тот в свое время осиное гнездо, и с сердитым сопением удалился.

Бывали у Фуфа приключения, которые могли обойтись и похуже.

Как-то они с матерью забрели во владения пещерного медведя Харра. Мы с тобой уже знаем, что это был злющий и вдобавок еще и злопамятный зверь. Как раз. за несколько дней до появления мамонтихи с сыном он попал в неприятную переделку. Выбравшись под вечер из своей пещеры, он посмотрел на солнце и подумал что до сумерков остается не так уже много времени. Пора было отправляться подыскивать место для ночной охоты.

По пути Харр разглядел со склона горы пасущуюся а перелеске дикую корову с теленком. Больше бизонов нигде поблизости не было видно..

— Давненько не пробовал я телятинки, — сказал себе Харр. — Эта старая корова не в счет. В случае чего я уложу ее одной лапой. А хорош, должно быть, сейчас теленочек, — размышлял Харр, облизываясь. — Родился-то, шельмец, в середине Белого Времени, совсем еще молоденький, мясо нежное…

Он спустился с горы и стал осторожно подкрадываться на полусогнутых по зарослям высокой бизоньей травы. Накануне он съел дикую собаку и успел уже проголодаться. Да и то сказать — какая же это пища, собачина. Ни вкуса в ней настоящего, ни аромата. При мысли о нежной телятине у Харра кружилась голова и, наверно, поэтому он и проглядел, как откуда-то бесшумно появилось десятка два здоровенных бизонов. Надо сказать, Харр ощутил себя прескверно, увидев себя в суживающемся кольце свирепых морд с длиннющими рогами. Быки сопели так, что черными клубами поднималась пыль, и сквозь нее, как угли, светились налитые кровью глаза. «Вот тебе и телятинка. Сейчас они из меня медвежатинку сделают», — мелькнула в пещерно-медвежьей голове тоскливая мысль. Даже хладнокровный убийца и разбойник пещерный лев — приятель Харра — и тот бы, пожалуй, решил на его месте, что все кончено и надо подороже продавать свою жизнь. Но Харр был хитрейший зверь, наглец и далеко не трус. Он присел на задние лапы, передние грустно сложил на животе, вздохнул и сказал:

— А я ведь к вам прощаться пришел. Ухожу я из этих мест…

— Вот и прощайся, самое время, — угрюмо пробурчал огромный, сивый от старости вожак. Между его отполированными бугристыми рогами могла бы во весь рост поместиться дикая собака средней величины.

— Теперь вам зимой от волков совсем житья не будет, — сказал Харр и пригорюнился.

Бизоны были уже совсем рядом. Они рыли землю тяжелыми раздвоенными копытами и дышали так, что на Харра веяло горячим.

— А что тебе до волков? — подозрительно промычал сивый вожак.

— Как что?! — возмутился Харр. — Да если б не я, их было бы в десять раз больше!

Ни одному его слову быки не поверили, но так как считать дальше трех они не умели, то хитроумные подсчеты медведя заставили их призадуматься.

— В десять, говоришь? М-мум… — вожак с усилием размышлял, двигая кожей широкого лба. — А кто телят ест?

— Волки, кто ж еще, — убежденно ответил Харр.

— А не ты ли? — усомнился вожак.

— Я?! — смертельно обиженный вскричал медведь, хлопнул себя лапами по бокам и разразился негодующий речью. Он призывал в свидетели всех жителей Земли, Воды и Неба, что за всю жизнь он не только не ел телятины, но даже и не видел как следует теленка.

— Кореньями! — кричал Харр. — Одними только кореньями я и питаюсь. А если и съел когда одного-двух паршивых зайчишек, то только сослепу. Стар я уже, плохо вижу!

Кончилось все тем, что подозрительные быки, до конца так и не поверившие медведю, заставили его дать Клятву, что он никогда не тронет ни одного теленка. В свидетели взяли всевидящего Орла-могильника. Этот всегда знал, кто где и на кого охотится, потому что был непременным участником всех пиров. Орел никогда и никому не выдал бы мест и секретов чьей-то охоты. Но став свидетелем, он должен был сообщить бизонам, если бы Харр задрал теленка. Так повелевал великий и древний Закон Земли, Воды и Неба. А если Харр нарушит свою Клятву, то по тому же Закону Род Бизонов должен был отомстить Харру любой ценой.

И всегда-то не добродушный Харр ходил теперь злой на весь свет.

Вот в такое время неугомонного Фуфа угораздило подшутить над пещерным медведем. Случилось это е полдень, когда Фуф, спасаясь от жары, забрался в речку. Из воды торчала только одна его голова, да и то не вся. Вдруг Фуф увидел большого мохнатого зверя, который не спеша ковылял вдоль берега. Зверь сразу же понравился Фуфу — он был толстый, весь такой мягкий на вид и при каждом шаге презабавно переваливался с боку на бок. Фуф затаился и, когда симпатичный зверь поравнялся с ним, окатил его струей воды из хобота.

Харр, — а это был он, как ты, конечно, уже понял, мой догадливый друг, — испуганно рявкнул, бросился было бежать, но, разглядев, что это всего-навсего мамонтенок, рассвирепел.

— Не хватало только, чтобы всякие поросята надо мной шутки строили. Р-р-разорву! — заорал он и бросился к реке.

Фуф завизжал, увидев его жутко оскаленную морду, и кинулся на другой берег, где в кустах ходила его мама. Она, конечно, тотчас поспешила на крик сына, подхватив на ходу толстенную дубинку. Увидев мамонтиху, Харр с середины реки резво взял назад. Улепетывал он во все свои медвежьи лопатки, но рассерженная мамонтиха оказалась проворнее. И не миновать бы медведю пребольшущих неприятностей — куда там тугодумам-быкам с их Клятвой! — если бы он не умудрился каким-то чудом протиснуться в узкую щель между береговых скал. В обычное время он туда едва-едва всунул бы разве что одну голову. Но все равно, мамонтиха успела-таки здорово огреть его по заду своей тяжелой дубиной.

Только под вечер и то с большими предосторожностями выбрался Харр из своего так кстати подвернувшегося укрытия и, прихрамывая, пошел прочь. Сейчас он, как это часто получается у всех неумных и злых существ, был совершенно уверен, что во всех его бедах виновен паршивый мамонтенок. И вредные быки, и боль в пояснице, и многое другое — все это сошлось на негодном сосунке.

6

К скалам подплыли в середине дня. Сплошной серой стеной они тянулись вдоль берега. Деревья на их вершинах казались совсем маленькими. Присмотревшись, девочка разглядела на скалах множество рисунков. Яркой краской были нарисованы медведи, целые стада бегущих оленей, охотники, поражающие копьями быков и лошадей. Увидела Олла также мамонтов, лежащих вверх ногами, и танцующие вокруг них фигурки людей.

Дед сделался важным и неразговорчивым. Он достал откуда-то большой амулет с изображением солнца, надел его на шею, взял в руки бурдючок с краской и полез вверх.

Олла осталась на берегу и оттуда смотрела, как появляются на скалах новые рисунки. Цепочка людей гнала стадо испуганных оленей, а навстречу выбежала группа охотников и метко бросала копья. Краска была густая и жирно блестела на солнце. Олла как-то видела, как дед готовил ее. Он брал красную глину, смешивал ее с бычьей кровью, добавлял смолу и долго выдерживал все это у огня.

Насмотревшись, как дед Уча карабкается по скалам и терпеливо рисует все тех же охотников и зверей, Олла еще раз искупалась и улеглась на теплом галечнике. Свои длинные густые волосы она разбросала так, чтобы они быстрее высохли. После этого она стала думать, куда мог деваться Аф. «Наверно, ушел с охотниками», — подумала Олла, хотя знала, что на охоту Афа никогда не брали — боялись, что спугнет дичь.

Аф попал к ней прошлой весной, в самый конец ледохода. Однажды днем Олла услышала с реки громкие крики. Сбегая по тропинке, она увидела толпу детей. Они кричали, размахивали руками, кидали камни. И уже спустившись к самой воде, Олла поняла, из-за чего поднялся шум. Зеленовато-серая холодная река несла последние льдины, и на одной из них, скуля и тоненько подвывая, бегал щенок. Он то бросался к краю, словно хотел нырнуть в воду, то отскакивал назад и начинал плаксиво лаять, подрагивая коротким хвостиком.

Олла молча сбросила старенькую козью шкуру, в которой пробегала всю зиму, и прыгнула в воду. На берегу сначала стало тихо, а потом поднялся такой гвалт, что на береговой обрыв высыпали взрослые.

Олла плыла, сердито фыркая от холода, потом уцепилась за край льдины и стала подзывать щенка. Он визжал, испуганно таращил глазенки и крутился на середине льдины. Чуть подтаявший лед был скользким, но после нескольких попыток Олла все же залезла, поймала упрямого щенка и прыгнула обратно в воду. За это время их унесло далеко вниз, так что девочка даже успела согреться, пока бежала до дому. Вот тогда-то и сказал дед Уча, что не пройдет и десяти зим, как Олла станет предводительницей Рода…

Солнце незаметно теряло свой дневной жар. Все длиннее становились тени. Наконец, дед Уча, кряхтя и потирая спину, спустился вниз.

— Вот здесь и живут духи удачной охоты, — старик ласково потрепал Оллу по голове. Его добрые улыбающиеся глаза устало помаргивали и слезились. — Запомни это место, доченька. Когда ты станешь предводительницей, меня уже не будет на этом свете. Ты приведешь сюда другого, кто заменит меня.

— А для чего это? — спросила Олла.

— Все в мире имеет свои концы и начала. — наставительно сказал старик, поднес ко рту ладони и крикнул в сторону скал. Через некоторое время оттуда вернулось громкое раскатистое эхо.

— Вот видишь. Я крикнул, и мой слабый голос породил сильный звук. Так же и удачная охота на этих скалах породит удачную охоту там, — дед махнул в ту сторону, где осталось селение.

Возвращались они, когда солнце уже скрывалось за сизыми волнами удаленных гор. На берегу почему-то не оказалось ни одной лодки.

— А где же все лодки? — удивленно оглядываясь, спросила Олла.

— Не знаю, может, наши охотники куда уплыли, — неуверенно ответил старик. Он все время тревожно озирался и что-то бормотал.

Наверху на миг кто-то показался и тотчас скрылся.

Поднимаясь по тропе, старик нагнулся и поднял пластинку из зеленого камня с изображением птицы.

— Амулет твоей матери, — поразился он. — Как же она его потеряла?

Дома казались пустыми. Не бегали дети, не сидели у костров веселые охотники, жаря добычу, не было видно хлопочущих женщин.

Они уже подходили к дому, где жил дед Уча, когда Олла испуганно вскрикнула и схватила старика за руку.

Со всех сторон вдруг появились страшные люди в косматых черных шкурах. Они сжимали короткие копья с широкими лезвиями. На шее у них в несколько рядов висели ожерелья из волчьих зубов. а длинные, до колен, руки были выкрашены в красный цвет.

Косматые воины схватили старика с Оллой, и через мгновение они стояли в большом доме предводительницы Рода Большой реки.

Со свету Олла не сразу разглядела сморщенную старуху, до горла закутанную в меха. Она сидела у огня, на почетном месте против входа. Это место обычно занимала мать Оллы, когда к ним приходили сородичи посоветоваться о местах охоты или сроках сбора тех или иных трав.

— Великая Мать, — прохрипел сутулый воин, больно сжимавший корявыми пальцами Оллину шею. — Вот эти люди приплыли сверху. Наверно, не знали, что их сородичи трусливо сбежали отсюда. Что с ними делать?

Старуха в зловещей тишине рассматривала пленников. В ее круглых, как у совы, глазах красным огоньком тлел отблеск костра. Потом безбровые веки медленно опустились, и лицо Великой Матери стало сонным.

— Засуньте их головой в воду, пока не перестанут жить, — пропищала она и слабо махнула высохшей рукой.

— Великая Мать, — вдруг сказал дед Уча. — Меня можно лишить жизни, но вот эта девочка, — он кивнул на Оллу, — она дочь предводительницы Рода. Она знает язык зверей, лекарственные травы и многое другое.

Глаза у старухи снова загорелись красным.

— А не врешь? — подозрительно спросила она и задумалась. — Хорошо, старика уведите, а девчонку мы оставим себе.

Воины подхватили деда Уча и спиной вперед потащили к выходу. Последнее, что запомнила Олла, это были волочившиеся по земле босые ноги и беспомощная улыбка, застывшая на морщинистом лице. Больше деда Уча она не видела никогда.

Через день из случайных разговоров Олла узнала, что она попала к Длинноруким. Об этом бродячем племени грабителей она уже слышала от взрослых. В тот день, когда они с дедом Уча плавали к духам на скалах, охотники Рода Большой реки издалека заметили приближение большого отряда Длинноруких. Они успели предупредить своих сородичей, собрались и уплыли вниз по Большой. Часть Длинноруких пустилась в погоню, надеясь догнать беглецов, а часть во главе с дряхлой предводительницей осталась их дожидаться.

Олла под присмотром воинов готовила пищу для Великой Матери Длинноруких, которая целыми днями грелась на солнцепеке. На ночь девочку крепко связывали, чтобы она не сбежала.

На третью ночь Олла услышала за стеной негромкое повизгивание. Она прислушалась. В дальнем углу, зарывшись в свои пушистые меха, тонко посапывала Великая Мать. У входа во всю храпели воины, охранявшие предводительницу. Тлели, потрескивая, сырые ветки в очаге, и редкие красные искры лениво взлетали к верхней отдушине, через которую виднелись звезды.

Визг повторился.

— Аф, — еле слышно позвала Олла.

— Р-рр… я здесь, — отозвалась собака.

— Иди сюда, только тихо, чтобы тебя не услышали.

Прошло еще некоторое время. Никаких новых звуков, кроме сонного похрапывания людей, не было. И только когда влажный собачий нос уткнулся в Оллино плечо, она узнала, что Аф уже здесь. Он тотчас радостно лизнул ее в щеку и снова проскулил:

— Что нужно делать?

Олла перевернулась на бок и, подставляя свои связанные сыромятной кожей руки, сказала:

— Перегрызи эти ремни.

Скоро они осторожно прокрались мимо спящих войной и выскользнули на воздух.

Стояла теплая безлунная ночь, и по-ночному были ясны даже самые далекие звуки. Где-то яростно взлаивали дикие собаки, потом земля донесла приглушенный топот промчавшегося табуна лошадей. Вслед за этим над темными просторами прокатился низкий могучий рев, и сразу неподалеку тоскливо заплакала ночная птица.

Чуть отбежав от стойбища, они на миг остановились на невысоком пригорке. Аф прижался теплым боком к ногам девочки и, щетиня загривок, оглянулся назад. Никто их не преследовал, и он успокоился.

— Ночь на исходе, — заметил он, подставляя нос слабому дыханию встречного ветерка. — Какую тропу мы теперь изберем?

Олла ласково провела рукой по его голове, вздохнула и, не оглядываясь, сбежала с пригорка.

Над далекими перелесками едва-едва начинал светлеть краешек неба.

7

Непоседа Фуф еще утром куда-то исчез, и к середине дня мамонтиха не на шутку испугалась. Она обошла несколько рощ и теперь не знала, где еще искать сына. Вдруг навстречу попался Харр.

Медведь мигом прыгнул за толстое дерево и, высунув из-за него голову, с обидой сказал:

— Напрасно вы тогда так осерчали на меня. Я ж совсем не желал зла вашему сыночку. Ну, шлепнул бы его разок-другой, ему же желая добра.

Увидев, что мамонтихе совсем не до него, медведь осмелел и вылез из-за дерева.

— Хрр, не те нынче дети пошли, — сказал он, сокрушенно разводя лапами. — Дерзят, старших не уважают. Вот, помню, мы в свое время…

— Вы не видели моего сына? — перебила мамонтиха, тревожно озираясь по сторонам.

— Что, неужели пропал? — оживился Харр. — Ай-яй-яй. Постойте-ка…

Медведь прищурился и сделал вид, что вспоминает.

— Ах-хр, совсем из ума выжил! Я же видел его сегодня!

— Где? — вскинулась мамонтиха. — Вы видели моего сына?

— Ага, — подтвердил медведь. — Знаете тропу, что идет по обрыву вверх по Большой?

Мамонтиха нетерпеливо кивнула.

— Вот по ней он и убежал. Я еще подумал, не вернуть ли его, потому что дальше-то места очень уж нехорошие.

— Что такое? Почему? — закричала мамонтиха не своим голосом.

Медведь казался совсем убитым.

— Старый я дурак, — причитал он и даже ухитрился всхлипнуть. — Как же я не догадался-то: ведь там живет этот негодяй — пещерный лев, мерзавец, каких свет не видел. Съесть малыша ему ничего не стоит!

Мамонтиха повернулась и бросилась к реке. Забыв об осторожности. она бежала по узенькой подмытой тропе, которая выдержала бы разве что оленя, но никак не тяжеленную мамонтиху. И тропа не выдержала. Вместе с грудами земли рухнула мамонтиха с огромной высоты прямо на острые камни, между которых кипели отороченные пеной водовороты. Через короткое время мертвая мамонтиха показалась уже на середине реки, и широкое течение неторопливо понесло ее дальше.

Харр видел все. Он провожал мамонтиху глазами, пока мог различить ее среди волн, потом довольно ухмыльнулся и пошел прочь от обрыва.

Всю остальную часть дня медведь потратил на розыски мамонтенка. И если бы он его нашел, то наш рассказ о бедном Фуфе можно было бы тут же и окончить. Харр обыскал несколько рощ, где обычно любила кормиться мамонтиха. Под вечер, усталый и голодный, он отправился за более легкой добычей, решив, что мамонтенок от него все равно не уйдет и съесть его еще успеет.

А Фуф так никогда и не узнал, почему так неожиданно и навсегда исчезла его мама. Не найдя ее там, где они расстались, мамонтенок совершенно потерял голову. Все вокруг — и раскидистые дубы, и тонкие березы, и ивы с бугристой серой корой и даже веселые ручейки, затерянные в траве, — все вдруг помрачнело, насупилось. Везде, куда ни глянь, мерещилось что-то злое и пугающее. Только тут до Фуфа дошло, что он уже с самого утра ходит совсем- совсем один. Мамонтенок заверещал и кинулся куда глаза глядят. Встревожив стайку темноглазых косуль, пришедших на водопой, он миновал мелкую речонку, с жалобным хныканьем заметался по каким-то полянам в россыпи красных и белых цветов и, наконец, мохнатым скулящим клубком выкатился на край равнины.

Здесь было просторно и тихо. Вечерело. Вдали, над неоглядными зарослями синеватой бизоньей травы, неторопливо плыли бурые спины быков, появлялись и исчезали сухие головки пугливых винторогих антилоп, проносились всхрапывающие лошади с короткими растрепанными гривами.

Лето к этому времени уже перевалило за середину. Самый жар миновал, но впереди еще были долгие дни дозревания диких злаков, короткие грозы с дрожащими в глубине сизых туч ветвями молний, и уж совсем далека была ясная затяжная осень в бескрайнем разливе желтого и голубого.

Трудно сказать, как дальше сложилась бы судьба Фуфа, если бы он не встретил в это время олененка, веселого бродягу Гая.

Гай вырос сиротой, потому что олени не воспитывают своих детей. Сразу после рождения маленький Гай был оставлен своей матерью и целыми днями скрывался в траве. Пока он не мог заботиться о себе сам, его кормили все проходившие мимо оленихи. Потом он подрос, научился есть траву, бегать и прятаться от врагов.

Гаю был год, и на голове у него уже ветвились небольшие рога. За время одиноких скитаний он многому научился. Он знал, что на равнинах надо остерегаться волков, особенно — зимой, а в лесу — росомахи или рыси, которые подкарауливают обычно у водопоя, затаившись где-нибудь на дереве. Знал он также и то, что ни бизоны, ни лошади, ни даже свиньи не причинят ему вреда. Как-то зимой за ним гнались волки. Спасся Гай тем, что успел забежать в самую середину бизоньего стада. Когда над окрестными сугробами появились оскаленные морды волков, могучие быки окружили кольцом коров и телят и выставили наружу свои грозные рога. Огромный, как носорог, вожак с глухим ревом бросился вперед. Волки отлично знали, что такое бизон в бою, и сочли за лучшее быстренько убраться. Стаде не прогнало Гая, и с ним он проходил в полной безопасности до самой весны.

Знал Гай и великое множество других уловок, не однажды спасавших ему жизнь. Словом, это был сообразительный и, несмотря на молодость, уже бывалый житель того далекого, дикого и буйного мира.

Однажды теплым полднем второй половины лета Гай, решив отдохнуть до вечера где-нибудь в тени, направился к роще. Он уже подходил к первым деревцам, когда его заставил насторожиться какой-то шум. Гай недоверчиво осмотрел частокол деревьев с густым подлеском, втянул вздрагивающими ноздрями душные лесные запахи и прислушался. Что-то нешуточное происходило совсем рядом, но ни с какой знакомой опасностью Гай этого связать не мог. Несколько мгновений любопытство боролось в нем с осторожностью. Пересилило любопытство. Гай тихо пролез сквозь заросли кустов и замер от удивления.

На небольшой круглой полянке шел отчаянный бой. Жирный черный хомяк с желтыми пятнами на боку из последних сил отбивался от хорька. Хорек был на удивление проворен. Его тонкое гибкое туловище мелькало в траве так, что за ним трудно было уследить. Казалось, что хорьков несколько. Хомяк еле успевал поворачиваться Он шипел, колотил перед собой когтистыми лапами и, затравленно вертя головой, щелкал в воздухе зубами. Юркий хорек напирал прямо-таки отчаянно. Наверно, для хомяка дело кончилось бы плохо: уж очень он был жирен и неуклюж. Но тут случилось совсем неожиданное. Из кустов напротив, сверкнув на солнце, ударила струя воды. Хомяк тут же ткнулся носом в траву и закрыл глаза — для него это было уже слишком. Получил свое и нахрапистый хорек — струя угодила ему прямо в оскаленную морду. Он крутнулся волчком, полузадушенно взвизгнул и мгновенно исчез. Еще быстрее, пожалуй, простыл бы след Гая, но в тот момент, когда его упругие ноги напряглись для гигантского прыжка в сторону, он увидел небольшого мохнатого мамонтенка. Фуф с удовольствием окатил водой из хобота драчунов и теперь с большим сомнением смотрел на Гая. Он тоже только что заметил его. Одного взгляда было достаточно, чтобы искушенный Гай понял: этот лопоухий зверь ему не страшен.

Хомяк так и не открывал глаз. Он протяжно стонал в траве, видимо, прощался с жизнью.

Фуф и Гай одновременно подошли и остановились над ним, глядя с искренней грустью. Хомяк приоткрыл было один глаз, но увидев сразу двух больших зверей, затрясся и закричал еще громче. Мамонтенок и олененок недоуменно посмотрели друг на друга.

— Кто это? — спросил Гай, осторожно трогая Хомяка копытом.

— Не знаю, — сказал Фуф. — А почему он так кричит?

Хомяк наконец-то сообразил, что съесть его не собираются. Он открыл глаза, оглядел обоих и на всякий случай спросил:

— Вы ведь траву едите, а?

Фуф и Гай дружно кивнули.

Хомяк приободрился, сел столбиком, прижал к животу окровавленные передние лапы и опасливо оглянулся.

— Этот маленький негодяй покусал-таки мне лапы. Но все равно, если бы не вы, я б ему такое показал! Я б его на мелкие клочки! Я могу, я такой!

Он, постанывая, облизал лапы и попросил:

— Вы бы, ребятки, помогли мне добраться до норы, а? Самому-то мне, пожалуй, не дойти.

По дороге, покачиваясь в хоботе Фуфа, он назидательно говорил:

— Старшим надо помогать, это вы правильно делаете. Я как увидел вас, так сразу подумал: вот хорошие ребята. Я в долгу не останусь. Вы знаете, кто я? Хомяк! Умней меня нет, все ходят ко мне за советом. Сам медведь Харр ко мне приходит!

Оказавшись у входа в свою нору, Хомяк совсем повеселел.

— Вот мой дом, — сказал он, с довольным видом усаживаясь у входа. — Жаль, ребятки, что не можете зайти и посмотреть, как я живу. Ах, какие у меня кладовые! А у вас есть норы?

Фуф с Гаем отрицательно помотали головами.

— Как?! — вскричал Хомяк. — А где же вы живете?

— Мы нигде не живем, — объяснил олененок. — Ходим везде, ночуем, где придется.

— А кладовые, кладовые у вас есть?

— Зачем они нам? — Гай начал оправдываться, словно его уличили в чем-то нехорошем. — Мы везде находим пищу.

— Это сейчас, — снисходительно согласился Хомяк. — А что будете делать, когда придет Белое Время?

— Я выкапываю траву из-под снега, — сказал Гай.

— А я ем ветки, — добавил Фуф.

— Вы же пропадете с голоду, ребятки! — ужаснулся Хомяк. — Вам неслыханно повезло, что вы встретились со мной. Я научу вас жить. Слушайтесь моих советов и вы забудете, что такое голод и холод.

Хомяк снова облизал свои лапы, зевнул и сказал:

— Ну, идите, ребятки. Я сейчас пойду отдыхать, а вы приходите ко мне почаще. Я вам много полезного расскажу.

Фуф с Гаем успели уже порядочно отойти, когда Хомяк высунулся из норы и прокричал им вслед, чтобы они в следующий раз не забыли прихватить для него, охапку колосьев или гороховые стручки.

8

Надо сказать тебе, мой дружище, что Фуф и Гай были смышлеными зверенышами и хорошо знали суровость Белого Времени. Поэтому они не пропустили мимо ушей соблазнительные обещания доброго Хомяка и на следующий день пришли к его норе набираться ума-разума. Фуф, как просил Хомяк, принес в хоботе целый ворох колосьев.

Хомяк грелся на солнце, блаженно жмуря свои круглые навыкате глазки.

— А, мои ребятки пришли, — обрадовался он и тотчас придирчиво обнюхал колоски.

— Кажется, чуть недоспелые, — озабоченно сказал он. — Но ничего, я их подсушу.

Вряд ли когда у Хомяка были такие внимательные слушатели. Еще с той зимы кладовые у него так и ломились от вкуснейших вещей — отборных зерен диких злаков, крупных стручков гороха, сладких головок клевера, очищенных земляных орехов. Да за это лето запасливый Хомяк успел уже натаскать столько, что теперь некуда было складывать. Хомяк благодушествовал и был не прочь развлечься беседой.

— Жить, ребятки, надо умеючи, вот что я вам скажу, — поучал он, сидя над кучей колосьев, принесенных Фуфом. — Нынче все слышу я, что вот, мол, с каждым годом становится холоднее, в горах льды копятся, что по старинке, теперь-де не проживешь. Ум нужен, кричат, если хотим выжить. И на людей все ссылаются.

— Люди! — Хомяк презрительно хрюкнул. — Возьмем саблезубого тигра, мне о нем еще дед рассказывал. Вот это, говорят, был зверь! Царь природы! Одной лапой мог задавить кабана. А клыки какие у него были, а шуба! Кому и жить бы, как не ему, а где он сейчас? Нету. Вымер, и все тут. А вы мне про людей, про их огонь. Не-ет, все это чепуха — и огонь, и клыки, и ум. Защечные мешки — вот что главное. Глядите!

Тут Хомяк стал хватать лежавшие перед ним колосья, подносить ко рту и ловко вылущивать из них зерна. Нет, что ни говори, а получалось это у него на загляденье. Очень скоро щеки у Хомяки оттопырились так, что и без того круглая его физиономия раздались и ширину раза в два. И когда он повернулся, чтобы нырнуть в нору с новой порцией припаса, эти его отдувшиеся щеки были видны даже со спины.

— А может, Хомяк прав, — задумчиво сказал Гай, провожая взглядом мелькнувший в отверстии норы хомячий хвост. — Зимой сколько намучаешься, пока достанешь из-под снега траву. А если подтает, а потом морозом прихватит, тогда траву и вовсе не достанешь, хоть все копыта разбей. А Хомяк лежит себе в тепле, ест да спит, и никаких забот. Вот они, защечные-то мешки! Интересно, а у меня так получится?

Гай набрал за щеку травы, отчего его мордочка смешно перекосилась на одну сторону, подержал ее там и съел.

— Ничего не получается, — вздохнув, сказал он. — Не ходить же так с ней целыми днями, а складывать некуда — нор-то у нас с тобой нет.

Появился озабоченный Хомяк.

— Кладовые все забиты, — отдуваясь пояснил он. — Пришлось в проходе сложить зерно-то. Как бы не попортилось. Ну ничего, я его съем в первую очередь. О чем я говорил-то? Да! Вот слышу иногда — хапуга-де Хомяк, жадина, все под себя гребет. А кто говорит? Зайцы-голодранцы и всякая мелюзга вроде синиц. Разве это не обидно? Может, я обокрал кого? Вон куница или хорек, те, верно, таскают яйца из чужих гнезд. А я ведь не ворую, своим трудом все нажито, вот этими лапами.

И Хомяк показал восемь растопыренных пальцев.

— Это, я считаю, все от зависти, — сердито продолжал Хомяк. — Оттого, что нет у них защечных мешков. Я давно им говорю: есть защечные мешки — будешь жить, нет — вымрешь, как тот тигр. К этому все идет. И люди со своим умом и огнем тоже недолго протянут, потому что нет у них мешков. Нет ведь, а?

— Не знаю, — сказал Фуф. — Я никогда не видел людей.

— И я тоже не видел, — сказал олененок.

— Наверно, нет у них все-таки, — с надеждой сказал Хомяк. — Иначе зачем бы им огонь понадобился? Нет, никакие там рога, клыки и хоботы не помогут, — продолжал рассуждать Хомяк. — На земле останутся защечные мешки. Хомяк — вот кто будет царем природы. Обзаводитесь мешками — вот мой совет.

— А как? — в один голос спросили Фуф с Гаем.

— Н-ну, не знаю, — задумался Хомяк. — Может, вам побольше толкать за щеку? Глядишь — раздуются щеки. Конечно, как у меня они не станут, — самодовольно продолжал он, — но жить безбедно наверняка будете.

Наслушавшись Хомяка, Фуф с Гаем пробовали обзавестись защечными мешками, хотя бы маленькими на первый случай, но у них, понятно, ничего не получилось. Хомячьи советы явно не годились ни для мамонтов, ни для оленей.

Хомяк, кстати, не врал, когда говорил, что его навещает Харр. Медведь, действительно, несколько раз наведывался к его норе, но, конечно, вовсе не за советом. Он давно уже облюбовал этого на редкость жирного Хомяка и с удовольствием предвкушал, как он его съест.

Как-то раз, приметив, что Хомяк, волоча по траве свое брюхо, убежал собирать дикий горох, Харр уселся у норы и стал поджидать хозяина. День был жаркий. Солнце палило немилосердно. Медведя тучей окружила какая-то летучая мелочь и с кровожадным писком набросилась на его уши и нос. Харр кряхтел и терпеливо давил мошкару. Посмотреть со стороны, получалось, что Харр моет голову — так усердно он тер себя лапами. А солнце меж тем все набирало силу. Все живое попряталось в тени, и лишь высоко-высоко в небе лениво чертил круги Орел-могильник. Он ждал, когда медведь отобедает и уйдет, оставив объедки. Обед же почему-то возмутительнейшим образом заставлял себя ждать. К середине дня лохматая шуба медведя едва не дымилась. Наконец, он не выдержал и сбежал в соседнюю рощу.

А Хомяк все это время пролежал в своей прохладной норе, посмеиваясь над глупым Харром, который так и не сообразил, что Хомяк может пробраться к себе по запасному ходу.

Но хихикал Хомяк совсем напрасно. Даже в те доисторические времена было известно, что хорошо смеется тот, кто смеется последним. Харр все же пронюхал про запасные ходы и однажды, вернувшись из очередного похода за горохом, Хомяк обнаружил, что все ходы, кроме одного, надежно завалены огромными камнями, а у оставшегося собственной персоной сидит и ухмыляется Харр. У Хомяка от ужаса отнялись лапы.

— Ну иди, иди сюда, мой вкусненький, — ласково проурчал медведь и поманил страшнющей когтистой лапой. — Сейчас я тебя немного ам-ам.

Медведь облизнулся и довольно захохотал.

— Что ж ты молчишь? — допытывался он у онемевшего Хомяка. — Боишься? А ты не бойся, не бойся, — приговаривал он. — Ты же любишь, я слышал, поговорить. Вот и поговори со мной, повесели меня перед обедом.

Медведь удобно лег на бок, подпер голову лапой и приготовился слушать. Хомяк стоял и трясся так, что Харр временами ясно видел перед собой рядышком трех и даже четырех хомяков.

— Говорят, ты очень умный и любишь порассуждать о жизни, а?

Хомяк издал сдавленный писк, какой впору только мелкой пичужке, но никак не солидному толстому Хомяку.

— Вот скажи мне, умный Хомяк, что в жизни главное? — издевательски расспрашивал Харр.

— Говор-р-ри! — рявкнул он, не дождавшись ответа.

— Ме-ме-мешки, — пролепетал Хомяк.

— Какие еще мешки?

— За-защечные, — робко пояснил Хомяк. — Те, что за щекой.

— За щекой? — изумленно переспросил медведь. — А для чего они, позволь узнать?

— П-п-провизию на зиму заготовлять, — заикаясь, отвечал Хомяк.

— Ну-у… А зачем? — Медведь удивлялся все больше. — Р-разве зимой не положено спать, а?

— Я сплю, — поспешно сказал Хомяк. — Сплю… и это… ем тоже.

— Смешно как-то ты живешь, — вздохнул медведь. — Зимой не спишь, мешки какие-то за щеками… Хомяк, одним словом. Нужно ли такому жить-то? Нет, пожалуй.

— Запомни, — назидательно сказал он. — Главное в жизни — это клыки. И чем они больше, тем лучше, понял?

Харр оскалился и показал свои, действительно, очень большие клыки.

Хомяк трусил и старательно кивал головой.

— Ничего ты не понял, — объявил Харр, разглядывая плотоядно сощуренными глазами столбиком застывшего Хомяка. — Да и откуда тебе такое понять. Ну что такое хомячье понятие о жизни? Хе! Понятие может быть только одно — медвежье. Объясняю тебе попроще: ты живешь, чтобы тебя съели, а я — чтобы тебя съесть. Вот так. Все просто и понятно. А ты лопочешь о каких-то мешках. Тебя хоть кто-нибудь слушает?

— Э-э… слушают, — выдавил из себя Хомяк и попытался незаметно сделать шаг назад.

— Постой, постой, куда же ты спешишь? Ведь я тебя еще должен съесть, — недовольно сказал Харр. — Так кто тебя слушает?

— Мамонтенок слушает и этот… как его… олененок.

— Мамонтенок? — насторожился медведь и сел. — Он бывает тут?

Хомяк кивнул.

— Ага, — медведь задумался. — А часто бывает?

— Через день, через два…

— Хорошо, — сказал Харр. — Я тебя, пожалуй, есть не стану. — Медведь поманил к себе Хомяка и, нагнувшись к самому его уху, тихо продолжал: — Давай-ка сделаем мы с тобой вот что…

9

Тонкий месяц взошел где-то около полуночи, долго брел по небу и лишь под утро стал незаметно падать к затерянному во тьме краю земли.

Всю ночь в лесу шла беспокойная таинственная жизнь. Кто-то вдруг с бешеным топотом проносился под деревьями, в кустах то и дело хрустели и чавкали, откуда-то временами доносились рев, рычанье, мяуканье, вой, отрывистое уханье, мычанье и пронзительный хохот.

Весь этот обычный лесной шум мало тревожил Оллу. Она спокойно спала на дереве в уютном гнезде из веток и травы. Просыпалась изредка — если поблизости возникал какой-нибудь казавшийся подозрительным звук. Она приподнимала голову, прислушивалась, не лезет ли на дерево барс или рысь, и снова засыпала, продолжая в то же время чутко вслушиваться в ночную жизнь леса.

В конце ночи, когда все вокруг немного утихло, она вылезла из своего гнезда, постояла немного, сжимая острый каменный топор, потом мягко спрыгнула на землю. Из кустов сейчас же, потягиваясь, вылез Аф и вопросительно посмотрел на Оллу.

— Я пойду к броду, — сказала она. — А ты погонишь на меня антилоп. Только смотри, чтобы стадо было маленькое. А то ты в прошлый раз выгнал столько, что они меня чуть не затоптали.

Аф беззвучно исчез в зарослях. Олла поудобнее перехватила свой топор и длинными бесшумными прыжками понеслась в другую сторону. Она бежала легко и даже как-то неторопливо, лишь быстрое мельканье кустов говорило о том, каким стремительным был ее бег. Справа низкий серп месяца то скрывался в листве деревьев, то снова появлялся.

На краю леса Олла остановилась, вглядываясь в синевато-серый полумрак равнины, потом побежала дальше, но уже медленнее и осторожнее.

Остановилась она в кустах у небольшой речушки. Над самой водой по обеим берегам тянулись заросли. Множество троп сходилось в этом месте. На другом берегу они снова — каждая особняком — разбегались в травяную сизую даль. Через этот брод, грациозно поднимая ноги и пугливо оглядываясь по сторонам, ходили антилопы. С шумом пробегали всегда торопливые лошади, на ходу окуная морды в воду. Степенно переправлялись бизоны, после которых ниже по течению река долго оставалась бурой от поднятой грязи.

Положив на плечо топор лезвием вверх, Олла вслушивалась в застывшую предрассветную тишь. Чуть журчала вода под берегом, совсем рядом робко попискивала какая-то ранняя пташка.

Вдруг чуткое ухо Оллы уловило где-то вдали неясный шум. Она повернула голову и замерла. Шум приближался. Уже слышен был отрывистый басовитый лай Афа, а еще через мгновение донесся торопливый топот. На бледном небе замелькали легкие тени.

Антилоп был около десятка. Передние уже пронеслись мимо и с шумом влетали в воду. Олла сделала неуловимо быстрое движение. Топор, крутясь, стремительно прорезал воздух, и почти тотчас что-то с тяжелым плеском упало в воду. Антилопы, в два прыжка минуя речку, выносились на тот берег и растворялись в сером сумраке.

Когда Олла подбежала к воде, там уже стоял Аф и, сдержанно рыча, смотрел на неподвижную тушу антилопы, лежащую почти у самого берега.

Олла, зайдя по колено в воду, подняла со дна свой топор и, ухватив антилопу за ногу, вытащила на берег.

Пока Олла разделывала тушу, Аф сидел и, облизываясь, лениво поругивал бестолковых антилоп, которые никак не хотели бежать к броду.

Уже совсем рассвело, когда Олла доела сырую печенку и поднялась. прихватив с собой заднюю ногу антилопы.

На краю рощи Олла остановилась под раскидистым деревом и подозвала Афа.

— Ты никуда не уходи, — сказал она. — Я до обеда буду спать, а потом пойдем купаться.

Она подвесила на сук антилопью ногу и удобно устроилась в развилке. Сквозь редкую листву она видела сверху Афа, свернувшегося в кустах, и крохотные, чуть розовые от восходящего солнца блестки росы в траве.

Олла вытянулась на толстой ветке и, подложив под голову локоть, быстро заснула.

Разбудило ее рычанье Афа. Она подняла голову и сразу увидела огромного пещерного медведя. Он наискось пересек открытое пространство перед рощей и скрылся где-то в кустах в стороне от того дерева, на котором лежала Олла. Она проследила за ним взглядом и решила, что он залег на самом краю рощи.

— Аф, — тихо позвала она. — Медведь лежит совсем близко.

— Знаю, — проворчала собака. — Что ему здесь надо?

— Спать, наверно, пришел, — равнодушно заметила Олла. — Если он пойдет сюда, ты скажи.

Она знала, что медведь не полезет на дерево. Поэтому Олла нисколько не беспокоилась и скоро задремала опять.

И на этот раз ее разбудил все тот же Аф. Он стоял, уставив куда-то уши, и время от времени бросал на Оллу удивленные взгляды. Она посмотрела, куда вглядывался Аф, и увидела медленно бредущих друг за другом мамонтенка и олененка. Впереди, болтая ушами, вперевалку шагал мамонтенок с охапкой какой-то травы в хоботе. За ним, озираясь, шел олененок. Один раз он остановился, долго всматривался в ту сторону, где прятались Олла с Афом, но потом успокоился и продолжал путь. Остановились они у какого-то места, скрытого травой. Олла не могла разглядеть, кто там был с ними еще, но кто-то был. Иногда олененок и мамонтенок переглядывались, что-то говорили друг другу, а потом снова устремляли взгляды на кого-то маленького, незаметного в высокой траве.

— Медведь! — вдруг тявкнул Аф и ощетинился так, что Олле показалось, будто его шея сразу стала вдвое толще.

Медведь большими мягкими скачками бежал от рощи. Удивительно быстро для такого грузного зверя он покрыл половину расстояния до мамонтенка с олененком, и только тут они заметили его. Олененок огромным прыжком рванулся прочь. Мамонтенок с визгом, неуклюже побежал за ним.

Олененок убегал все дальше, но вдруг остановился, поджидая мамонтенка. Он подпрыгивал на месте от нетерпения, порывался бежать, но что-то прочно держало его на месте. Он дождался мамонтенка и, поминутно оглядываясь, побежал с ним рядом.

Медведь уже не спешил. Он лениво трусил, переваливаясь с боку на бок. Он был явно уверен, что на этой широкой чистой равнине мамонтенок от него не уйдет. На олененка он вряд ли рассчитывал — догнать его, если бы тот бежал со всех ног, он все равно бы не смог. А олененок все не убегал. Он упрямо бежал рядом с медлительным мамонтенком и иногда даже принимался с отчаянием подталкивать его сзади своими небольшими рожками.

— Аф! — закричала Олла. — Он же ведь съест их!

Аф, словно ждавший этих слов, с хриплым рычаньем сорвался с места. Он бежал по-волчьи — вытянувшись в струнку и прижав уши, он стлался над землей, то пропадая на мгновение в траве, то снова на миг взлетая над ней.

Появления собаки медведь не ожидал. Когда Аф с ходу рванул его за задние лапы, медведь от неожиданности сел. Но тотчас он оглушительно рявкнул и кинулся на Афа. Собака увернулась, отскочила и залилась злобным лаем. Медведь несколько раз попытался прихлопнуть Афа своей громадной лапой, но тот ускользал, как вьюн. Медведь повернулся и побежал было дальше, но Аф опять налетел сзади и опять вцепился ему в ногу. Только тут медведь понял, что, не отделавшись от собаки, погоню не продолжить.

— Так вы все заодно! — заревел он, снова бросаясь за Афом.

Но где было большому и не очень-то уж поворотливому медведю поймать Афа, который в беге только чуть уступал антилопам, а в ловкости мог поспорить с барсом.

Олла хохотала, глядя, как медведь с ревем и проклятьями пытался ухватить Афа, крутился на месте, прыгал и даже принимался кататься от злости по земле.

Мамонтенок с олененком тем временем убегали все дальше и дальше, направляясь к большому стаду бизонов, которое паслось где- то у самого края равнины.

Наконец, запыхавшийся Аф, напоследок еще раз облаяв медведя, убежал в рощу.

Харр некоторое время тупо смотрел ему вслед, потом поискал залитыми кровью глазами Фуфа с Гаем, которые к этому времени превратились в два крохотных пятна у самого горизонта.

— Ничего не понимаю… — пробормотал он. — Что творится на свете? Какой-то маленький нахальный зверь портит мне всю охоту. Мне! Медведю Харру! Неслыханно! Уж не схожу ли я с ума?

Тут он вспомнил про Хомяка и мгновенно рассвирепел.

— Ну уж этот-то от меня не уйдет!

Он подошел к норе и рявкнул:

— Выходи!

Хомяк, труся, вылез из норы и, угодливо повиливая коротким хвостом, спросил:

— Удалась ли ваша охота, уважаемый Харр?

— Удалась, — сквозь зубы процедил медведь и мгновенно сгреб Хомяка за шиворот.

— Это ты натравил на меня собаку? И еще смеешься?

Скоро медведь лежал, зло сопя и ковыряя в зубах, и бурчал себе под нос:

— Удивительно, этот паршивец оказался на редкость вкусным. Даже не ожидал…

Потом он мрачно хохотнул и добавил:

— Хоть этим он искупил свою вину передо мной. А мамонтенок от меня не уйдет. Я еще до него доберусь!

Берлогу себе Харр нашел очень давно и жил с тех пор в ней. За многие годы там скопились целые горы костей, рогов и обрывков шкур. Спал Харр на куче сухой травы и старых веток. Хотя бояться ему было некого, все же жилище он выбрал себе такое, чтобы в нем было безопасно. Лаз из берлоги выходил на узкую кромку берегового обрыва. Сверху громоздились отвесные скалы. Кроме Харра по узкому краю обрыва никто не ходил, потому что в долине этой небольшой сумрачной речки не было ни травянистых полянок, ни зарослей орешника. Правда, где-то в верховьях речки были камышовые болота. Там жили свиньи, но они никогда почти не спускались по ней вниз, а если и ходили, то по противоположному берегу. Даже злые кабаны со своими острыми клыками предпочитали не встречаться с Харром.

Однажды под вечер Харр, возвращаясь к себе в берлогу, снова увидел мамонтенка. Фуф был не один — с ним рядом шли олененок, собака и еще одно существо, в котором Харр с удивлением узнал человеческого детеныша.

— Эт-того еще не хватало, — поразился Харр. — Собака да еще маленький человек! Попытаюсь-ка я поохотиться на кого-нибудь из них. Неужели я и в самом деле испугаюсь собаки? Смешно!

Медведь решительно спустился с горы и стал подкрадываться по кустам. Он всю жизнь жил охотой, поэтому подкрадываться-то он умел как никто другой. Ему удалось подобраться совсем близко. Со страшным ревом он внезапно выкатился из кустов и бросился, решив не обращать внимания ни на какие собачьи укусы и добраться-таки до мамонтенка. Медведь на ходу отмахивался от Афа и с каждым прыжком настигал вперевалку удиравшего Фуфа. И тут вдруг рядом раздался оглушительный треск, словно молния угодила в старый дуб. Сметая кусты и ломая молоденькие деревья, на поляну вы летел носорог Ух. Его блестящий длинный рог был устремлен на медведя. Харр всеми четырьмя лапами проехался по земле, оставляя глубокие борозды, и со всей быстротой, на какую был способен, ринулся прочь.

Неповоротливый Ух с разбегу проскочит через всю поляну, причем совершенно не в ту сторону, в какую скрылся медведь, со злости разнес в щепки громадный пень, попавшийся ему под ноги, и с грозным сопением скрылся в чаще.

После этого Олла сказала, что медведь слишком уж настойчиво охотится за мамонтенком.

— Это неспроста, — добавила она, глядя на испуганно взъерошенного Фуфа.

— И я тоже думаю, что он не оставит нас в покое, — согласился Гай. — Надо уходить из этих мест.

— Нет, мы сделаем так, чтобы он нас не беспокоил, — заявила Олла. — Мы должны сами напасть на него.

— Кто, мы?! — испугался олененок. — На медведя? Ведь он же нас передавит, как мышей.

— Вот подождите, когда я вырасту, я покажу этому медведю, — пообещал Фуф.

— До той поры он тебя давно уже съест, — грустно сказала Олла. — Я все равно что-нибудь придумаю. А сначала надо узнать, где он живет. Аф, — она повернулась к собаке, — сбегай разузнай, где живет этот медведь.

В ту же ночь Олла с Афом отправились за огнем в стойбище, где теперь жили Длиннорукие.

Перед утром, когда все племя грабителей спало, она прокралась в дом, где жила Великая Мать Длинноруких, и утащила угли, хранившиеся в ивовой корзинке, вымазанной изнутри толстым слоем глины.

Весь следующий день Аф следил за медведем, Олла с углями забралась в верховья той речки, на берегу которой была Харрова берлога, Фуф отыскал большое осиное гнездо, а Гай держался в кустах за речкой — как раз напротив берлоги.

Под вечер Харр вернулся к себе. Через некоторое время следом за ним появился Аф. Он осторожно сунул нос в берлогу и, убедившись, что медведь заснул, сел у входа.

Олененок тотчас помчался к Олле.

Спускался теплый вечер, какие нередко выпадают в конце Времени Большого Солнца. Над болотом стоял густой слитный писк комаров. В сухих тростниках бродили и, лениво похрюкивая, лежали свиньи — грузные щетинистые кабаны с длинными белыми клыками, свиньи-мамаши и визгливые полосатые поросята.

Олла сидела в кустах на краю болота и опухшими от укусов руками отмахивалась от комаров.

— Медведь спит в берлоге, — сообщил олененок, опасливо косясь на корзинку, в которой рдели угли и трепетало синеватое прозрачное пламя.

— Как только здесь начнет гореть, беги и скажи, что я уже подожгла, — шепотом сказала Олла и, прихватив угли, быстро побежала вокруг болота. Через несколько шагов она наклонялась и поджигала сухой тростник.

Очень скоро огоньки, появляющиеся вдоль ее пути, превратились в огненные ручьи. Они текли среди камыша, сливались, и уже красные дрожащие языки стали выхлестывать над зарослями.

Гай бросился обратно. К этому времени в конце запущенной тропы, ведущей мимо берлоги, стоял Фуф, держа в хоботе осиное гнездо. Дырку, через которую вылетали осы, он предусмотрительно заткнул пучком сухой травы.

Гай выскочил на самый берег и несколько раз махнул головой. Фуф вперевалку побежал к берлоге.

Гаю с того берега было хорошо видно, как Фуф бежит над обрывом. У берлоги его ждал Аф. Некоторое время они чего-то ждали. Гай стал прислушиваться и скоро услышал, как от верховьев реки с глухим топотом и визгом несутся обезумевшие от страха свиньи. Тогда Фуф размахнулся, бросил в чернеющую пасть берлоги осиное гнездо и побежал обратно. За ним не торопясь следовал Аф. Он то и делю оборачивался. Зная, что Фуф быстро бегать не может. Олла наказала Афу, чтобы он задержал медведя, если тот выскочит сразу.

Уже на тропе сверху показался целый поток свиней, а медведя все не было. Гай уже совсем решил, что свиньи так и пробегут мимо берлоги, когда в последний момент оттуда рыча выскочил Харр. Он махал лапами, клацал в воздухе клыками, пытаясь ухватить что-то невидимое, и вдруг замер. Он увидел бегущих на него свиней. Взревев во все горло и устрашающе оскалив зубы, он шагнул вперед.

Свиньи налетели плотным валов. Харр дрался как никогда, наверно, в жизни. Он пустил в ход всю свою огромную силу. Одним молниеносным ударом страшной лапы он смахнул с тропы сразу полдесятка свиней. Передние остановились, попятились, но сзади на них безостановочно напирало остальное стадо. Харр ворочался в этой куче, возвышаясь над ней. Все новые и новые свиньи летели с обрыва в воду, но слепое от ужаса стадо продолжало лезть вперед. Скоро медведя почти не стало видно среди сплошной массы свиней, все глуше становился его рев. А потом что-то большое, неясно мелькнув в густеющих сумерках, тяжело плюхнулось в воду, и поток свиней покатился дальше…

Перед утром ветер принес откуда-то тонкий холодок. Как ни был он слаб, Олла почувствовала его и как бы про себя сказала:

— Кончается уже Время Большого Солнца.

— Мы с мамой в такую пору уходили к своему Стаду, — сказал Фуф, грустно глядя туда, откуда пришли они с матерью, когда Время Большого Солнца только начиналось.

— В Белое Время без стада не прожить. — озабоченно сказал Гай. — Не прибиться ли нам к стаду бизонов? А то волки замучают…

Они помолчали и все вместе стали подниматься на холм, с которого были видны темные пока островки рощ, скалистые увалы с зубчатыми гребнями и зеленый край неба, чуть подсвеченный снизу красноватым пламенем еще далекого солнца.

10

Еще задолго до победы над пещерным медведем Олла задумывалась над тем, как прогнать Длинноруких из своего селения. Сначала она надеялась, что они скоро уйдут своими неведомыми разбойными путями. Однако Длинноруким понравилось новое место. Откуда-то подходили все новые и новые их ватаги, и уже готовых хижин в селении стало для них мало. Из костей, веток и тростника Длиннорукие наспех лепили для себя кособокие и уродливые жилища. Небольшое и аккуратное селение Рода Большой реки стало не узнать. Во много раз оно теперь разрослось и выглядело преужасно. Пробраться вместе с Афом к хижине Великой Матери Длинноруких теперь нечего было и думать — от ужасной вони и — дыма, окутывающего селение день и ночь, пес начинал неудержимо чихать. По вечерам все селение озарялось красными отблесками множества костров, а в середине, перед хижиной Великой Матери, плясали и гремели бубнами заклинатели духов. У огромного жаркого костра восседала сама Великая Мать и смотрела, как под ужасающий вой всего племени приканчивают пленных. Здесь же возвышался толстый столб, увешанный связками человеческих черепов. Считалось, что на вершину этого столба каждую ночь опускается покровитель племени — Великий Невидимый Норин.

— Надо найти твоих сородичей, — сказал однажды Аф. — Если бежать все время, мы встретим их через три дня и три ночи.

— В Белое Время без стада не прожить, — как всегда заметил Гай. — Наша мудрая и храбрая Рами, ты должна вернуться к своим.

Рами — так звали теперь Оллу на языке Лесов. Это новое ее имя было известно всем, кто ходит среди равнин, крадется в гуще Леса, летает в вышине или плещется в речных потоках.

— За нас не беспокойся, — потряхивая ушами, сказал Фуф ломким баском. — Мы…

— Мы перезимуем с бизонами, — со смехом докончила за него Олла. — Я верю, что с бизонами вам будет хорошо, но я пока но могу вернуться к своим.

— Почему? — враз спросили Фуф, Гай и даже Аф, который лучше их понимал Оллу.

— А вот почему. С тех пор, как наше селение стоит на этом месте, Большое Солнце возвращалось столько раз, сколько у меня пальцев на руках, и еще раз столько, и еще, и еще, и еще…

Считать Олла не умела, а остальные в счете были еще слабее ее, но все равно они поняли, что селение Рода Большой реки стоит на берегу очень, очень давно.

— И все это время мои сородичи строили свои хижины. Ведь их за одно Большое Солнце не построишь… И даже за два тоже, — вздохнув закончила Олла.

— Ну и что? — простодушно спросил любопытный Фуф.

— А то, — сказала Олла, щелкая его по хоботу, — что на нынешнее Белое Время мои сородичи могут остаться без хижин.

Тут Аф сделал вид, что он давно это знал, и недовольно сказал Фуфу:

— Из всех нас у тебя самые большие уши, а слышишь ты мало. Обязательно тебе все надо растолковать.

— Зато я мамонт, — обиделся Фуф. — Мне еще мама об этом говорила.

— Нет, ушастик, — засмеялась Олла. — Пока ты еще не мамонт. Вот когда ты будешь большим, даже больше носорога, вот тогда ты станешь мамонтом.

— У меня есть хобот, — защищался Фуф.

— Хобот, хобот, а рога у тебя есть? — спросил Гай.

— И защечные мешки? — лукаво добавил Аф.

— А хвост у тебя еще даже меньше, чем у Афа, — закончил Гай.

— Ты станешь хвастунишкой намного раньше, чем мамонтом, — строго сказала Олла. — Мама тебя бы отшлепала за это. Но ничего, за нее это могу сделать я.

— И я, — вмешался Гай.

— А я укушу, — Аф зевнул, чтобы показать свои острые клыки.

— Я больше не буду, — виновато помаргивая, захныкал Фуф. — Я нечаянно…

— То-то же, смотри, чтобы больше этого не было. А теперь вы гуляйте, а я полезу на дерево спать.

Олла подпрыгнула, ухватилась за нависший над ней сук и мигом очутилась в гуще ветвей. Здесь она улеглась на сплетенную из мягких прутьев постель. Фуф с Гаем отправились на поиски какой-нибудь полянки с обильной травой, а Аф, спасаясь от полуденной жары, забился в чащу.

Ты, конечно, помнишь, мой любознательный дружище, что Олла жила по правилу Лесов — спала в самую жару и еще часть ночи. А уже задолго до рассвета выходила на охоту. Ночь в Лесу — это самое оживленное время. Считается, что ночью и трава сочнее, и вода вкуснее. А надоедливая и кровожадная мошкара? Посмотри-ка, как она суетится в жару, как она радостно пищит и густыми роями вьется над всем живым! Нет, не зря обитатели Леса не спят ночью. Ну, а про хищников — волков, рысей, барсов и грозного пещерного льва — и говорить нечего. Недаром они ночью видят, как днем. Загляни однажды в глаза своей кошке, когда она будет вечером мурлыкать у тебя на коленях. Ого! Ты увидишь, как в глубине ее ленивых желтых глаз тлеет прозрачный зеленый огонек. Это навсегда оставшийся отблеск тех невообразимо давних ночей, когда над древним Лесом всходила древняя луна, горели колючие древние звезды, и весь мир окутывался призрачным и зеленым туманом. И туман этот был по-древнему таинственным, он не то колыхался, не то был неподвижен, а может, он и вовсе был не туманом, а зеленой тайной Леса…

После победы над Харром Олла уже не могла беззаботно спать днем. Она была теперь Рами, что на языке Леса означало умная и сильная, и потому должна была все время думать, как прогнать Длинноруких из родного селения.

На закате солнца четверо друзей снова собрались все вместе.

— Где мы встретимся сегодня ночью? — Олла сидела на ветке не очень высоко над землей и весело болтала ногами. — Может, опять у Темного брода?

— Нет, только не у Темного брода! — воспротивился Гай. — Мне туда нельзя.

— Почему?

— Росомаха Чива узнала, что я там бываю, и решила меня подстеречь. Мне сказал об этом красноголовый дятел.

— Чива? — Олла прищурила глаза. — Это такая нескладная прожорливая злюка с круглыми глазищами и непонятно на кого похожа?

— Рр-гаф! — подтвердил Аф. — Она, кажется, приходится дальней родственницей Харру.

— Ей что, мало антилоп? — Олла раскачивалась вверх-вниз на своей ветке, беспечно улыбалась и в то же время успевала замечать все вокруг.

— Антилопы не ходят через брод, если поблизости есть дерево, на котором кто-то может затаиться, — объяснил Гай. — А на равнине Чива их не догонит.

— Чива, Чива… — отмахиваясь от комаров, пробормотала Олла. — Хорошо, я с ней поговорю. Постойте, — вдруг оживилась она, — что это там Ух делает?

За деревьями виднелась большая поляна. В дальнем конце ее, у небольшой речки, росло невысокое толстое дерево с очень широкой и плоской сверху кроной. В ее густой темно-зеленой хвое пламенели огромные ярко-красные шишки. Вокруг этого дерева неуклюже топтался Ух. Он яростно терся о ствол то одним, то другим боком, так что даже отсюда было видно, как покачивается дерево.

— Это плачущая сосна, — объяснил Фуф. — С него все время течет смола. Очень редкое дерево, их здесь всего столько… столько… — Фуф запнулся.

— Столько? — пришла на помощь Олла, показывая растопыренную пятерню.

— Даже меньше, — обрадованно сказал Фуф. — А может, и столько. Но не больше. Мне про это дерево еще мама рассказывала.

— А что она тебе рассказывала? — спросила Олла, не сводя глаз с носорога.

— У нас, мамонтов, и у носорогов очень толстая кожа, комары и мошки нам не страшны. Только вот в конце лета появляются такие бескрылые мухи, мы их называем долгоносиками. Они забиваются нам в шерсть и кусают сквозь кожу.

— Как клещи или блохи, — сказал Аф и поежился. — Р-рр, не люблю!

— Вот это дерево нас и спасает, — продолжал Фуф. — Ух сейчас мажется смолой, а сверху на него еще падает хвоя. Долгоносики боятся запаха этого дерева.

— Плачущая сосна, — задумчиво протянула Олла. — И ты говоришь, что их здесь мало?

— Мало, — подтвердил Фуф и вздохнул. — Совсем мало.

— Это хорошо, — почему-то обрадовалась Олла и спрыгнула на землю. — Бежим скорее к Темному броду. Мы там кое-что сделаем, а потом разойдемся.

У Темного брода было сумрачно от нависших деревьев. Небольшая речка разливалась здесь вширь и текла так медленно, что казалась совсем неподвижной. В черной ее глади отражались облака, розовые с одного бока от заката, темная стена деревьев и прибрежные кусты на той стороне.

Олла внимательно посмотрела на чуть заметную тропу, потом окинула взглядом деревья и уверенно направилась к приземистому дубу.

— Так и есть, — она провела рукой по шершавому стволу. — Вот следы когтей, а вот здесь Чива подстерегает добычу.

И Олла указала на очень толстый узловатый сук. нависающий как раз над тропой.

Еще раз осмотрев дерево, Олла выбрала другой сук, росший рядом с тем, который облюбовала Чива, и зацепила его длинным ремнем, сделанным из нарезанной полосами антилопьей шкуры.

— Держи, — сказала она, подавая конец ремня Фуфу.

И они вдвоем с трудом оттянули неподатливый сук гак, что он прошел над Чивиной засадой и изогнулся в упругую дугу. Конец ремня Олла крепко привязала за соседнее дерево. После этого она прикинула что-то и своим кремневым топором заострила длинную ветку, росшую сбоку из изогнутого сука.

— Все, — сказала Олла, закончив работу. — Аф останется со мной, а вы ступайте отсюда.

Фуф с Гаем, то и дело с недоумением оглядываясь, перебрели речку и торопливо зашагали по тропе, ведущей на равнину.

Аф, не дожидаясь приказа, тут же исчез, чтобы по первому зову Оллы снова оказаться рядом. А Олла, подхватив свой топор, проворно влезла на соседнее дерево и пропала в его густой листве.

Уже начали сгущаться сумерки, когда под дубом бесшумно, как тень, появилась Чива. Она легко скользнула вверх по стволу, мягко прошла по суку и улеглась. Если бы Олла не видела своими глазами, как мгновение назад на этом месте стояла озираясь Чива, она могла бы подумать, что там просто утолщение дерева. Невольно Олла вспомнила, как однажды вечером в минувшее Белое Время ей довелось увидеть Чивину охоту. Громадный лось без опаски неторопливой рысью шел тропой по редколесью. Он почти уже выходил на равнину, когда с крайнего дерева на него свалилась Чива. Не сделав и десяти отчаянных скачков со страшным всадником на спине, лось рухнул на снег — Чива перегрызла ему шею. От своей добычи росомаха ушла уже по темноте, жутко сверкая горящими красными глазами. Ночью там побывали волки, и к утру от рогатого гиганта не осталось даже клочка шкуры…

В Лес пришел недолгий час тишины, когда все дневные его обитатели смолкают, готовясь ко сну, а ночные же звери и птицы еще ждут прихода настоящей темноты. Чива была зверем сумерков, а всякий сумеречный зверь — постарайся это запомнить, мой юный читатель, — опасен вдвойне. Он сочетает в себе беспощадную ясность дня и темное коварство ночи.

Тишина продолжала все теснее сжимать в своих объятьях оцепеневший Лес. Только раз над сонной водой испуганно чирикнула какая-то пичужка и сразу смолкла, словно кем-то проглоченная.

— Чего мы ждем, человеческий детеныш? — вдруг громко к насмешливо сказала Чива. — Выходи, я тебя увидела сразу. И твоя собака, эта трусливая тварь, лижущая чужие ноги, пусть тоже выходит. Я убью вас еще до наступления ночи.

Олла помедлила и спрыгнула на землю. Аф, конечно, все слышал, но он не показывался, дожидаясь Оллиного зова. Чива продолжала неподвижно лежать на суку, она даже не повернула голову.

— Ты разве не знаешь, что Закон Земли, Воды и Неба запрещает убивать кроме как на пищу? — спросила Олла.

— Я не знаю никакого Закона, — все так же медленно сказала Чива, — ибо не было и не будет Закона там, где проходит граница света и тьмы. Здесь торжествует сила! — вдруг выкрикнула она и с хриплым ревом вскочила черной тенью на ноги. Вспыхнули два кроваво-красных глаза.

Олла резко ударила топором но туго натянутому ремню, изогнутый сук, распрямляясь, со свистом прорезал воздух. Чива взвыла и через миг она уже извивалась в воздухе, насквозь пронзенная длинной заостренной веткой.

Из кустов с торжествующим лаем выкатился Аф и запрыгал вокруг Оллы, стараясь лизнуть ее в лицо. И тут, словно разбуженный его голосом, ожил Лес. Не то вздох, не то короткий порыв пронесся по вершинам деревьев. Заухал где-то филин, тонко тявкнула лисица, издалека донесся пронзительный крик выпи. Потом все перекрыл тяжкий, громоподобный топот бегущего стада бизонов.

Густая теплая ночь упала на Лес, и как-то вдруг, все разом, вспыхнули звезды, окруженные мерцающими венчиками острых лучей.

11

В конце Времени Большого Солнца бывает такая пора, когда небо вдруг закрывается многослойной пеленой облаков, когда все вокруг становится зябким и сырым, воздух — серым, и все живое — кроме разве обитателей Воды — тускнеет и съеживается. Это на мир ложится первая тень пока еще неблизкого Белого времени. Потом еще будет немало теплых и ясных дней, будет еще и жар солнца и прелый аромат Леса, но поведение всего живого становится уже иным, все начинают готовиться к зиме, и в мир осторожно входит желтый цвет, цвет осени.

Вот в такой ненастный день Олла пришла к владениям племени бобров. К этим небольшим речным жителям весь Лес относился по-особому. Все знали, что если в Лесу кто и занят серьезным и важным делом, то это только бобры. Никого не интересовало, сумеет ли досыта набить свое бездонное брюхо носорог Ух, сотворит или нет очередную пакость медведь Харр, сожрут ли волки оленя, запасет ли орехов на зиму белка. Но все в Лесу точно знали, где и сколько плотин строят бобры. Потому что выше тех плотин, которыми умельцы бобры перегораживали даже крохотную речку, разливалось большое озеро. И сразу по берегам его буйно разрастались сочные травы и густой кустарник, где всегда обязательно кто-нибудь пасся. В самом же озере поселялось множество рыб, прилетали сюда и красавцы лебеди, важные гуси, крикливые стаи уток. Если год вдруг выдавался засушливым и иссякали все речки, то напиться можно было только на бобровых прудах. Да и мало ли еще какие услуги оказывал лесным жителям трудолюбивый бобровый народец. Бобры никому не делали зла, но никого и не боялись. В их хатки, построенные среди озера, можно было попасть только под водой. И ни вечно голодным волкам, ни громиле Харру, ни мрачной Чиве никогда и в голову не приходило нырять в озеро, чтобы учинить разбой в бобровых хатах.

На берегу озера Олле встретился небольшой, видимо, еще очень молодой бобер. Он солидно шагал на задних лапах и, придерживая передней, нес на плече обрубок очищенного от коры дерева. Увидев Оллу, он бросил свою ношу и настороженно уставился, готовый в любой миг сигануть в воду.

— Не бойся меня, — сказала Олла, останавливаясь. — Я хочу поговорить с главным среди вас. Позови его.

— Почему ты думаешь, — сердито пропищал юный бобер, — что наш главный станет бегать на зов первого встречного?

Олла засмеялась: уж очень не шел к его забавной круглощекой мордочке этот задиристый тон.

— А ты все же пойди и позови, может, он и выйдет. Скажи, что с ним хочет повидаться Рами.

— Хорошо, пойду, — подумав, согласился бобер и плюхнулся в озеро.

Некоторое время его голова двигалась на виду, потом скрылась под водой.

Бобровое озеро разлилось так широко, что даже зоркие глаза Оллы не могли разобрать, какие птицы порхают в кустах на том берегу. И удивительно было то, что сама-то речка была совсем небольшая, и ниже по течению было еще четыре почти таких же озера, возникших тоже трудами бобров. «Молодцы какие», — восхищенно подумала Олла. В это время совсем рядом зашумела вода, и вынырнул сам глава бобрового племени. Он не спеша, вперевалку вышел на берег, встряхнулся и поздоровался с большим достоинством. Это был очень крупный и толстый бобер преклонного, должно быть, возраста, потому что шерсть на загривке у него была уже седая. Сразу было видно, что по натуре он сдержанный зверь, но все равно он не мог скрыть удивления.

— Неужели ты и есть та самая отважная Рами, которая справилась со страшным Харром, а недавно еще и убила Чиву?

— Да, это я, — отвечала Олла.

— И что же привело отважную Рами к нашему речному племени?

— Я прошу совсем небольшого: свалите для меня несколько деревьев.

— Что ж, это не трудно, — глава бобров деловито сложил на животе лапки. — А это далеко от воды?

— Нет, совсем близко. Ведь плачущие сосны растут по берегам рек.

— Тебе нужны плачущие сосны? — бобер задумался. — Мы их обычно стараемся не трогать, но для Рами мы свалим эти сосны. Где они?

— Спасибо тебе, мудрый глава бобрового племени, — обрадованно сказала Олла. — Пока что свалите одну сосну, ту, что растет выше Темного бора. Потом я укажу еще, если будет нужно.

— Я сегодня же пошлю своих сыновей, — пообещал бобер. — До свиданья, Рами, племя бобров желает тебе побед и добычливых охот!

Бобер вернулся к себе в озеро, а довольная Олла длинным скачками помчалась обратно, спеша до дождя забраться в свое уютное гнездо на дереве.

Следующий день выдался солнечным. Утренний ветерок сдул с кустов и деревьев капли ночного дождя, а трава обсохла под солнцем еще задолго до полудня.

Даже носорог Ух повеселел в это славное утро. Впрочем, повеселел он по-своему, по-носорожьему. Всякий, кто попадался ему навстречу, спешил убраться подальше, потому что свирепая по обыкновению морда носорога не сулила ничего доброго. А сам же Ух полагал про себя, что сегодня он весел, добр и даже, пожалуй, симпатичен. Всю ночь ему досаждали проклятые долгоносики, поэтому сейчас он держал путь к знакомой плачущей сосне, заранее предвкушая скорую расправу с надоедливыми паразитами. И каково же было его удивление, когда оказалось, что сосна исчезла! Хотя нет, сосна все же была, но она лежала на земле, и почесаться об нее мог теперь разве только плюгавый заяц. Ух рассвирепел, как всегда, мгновенно. Он вдребезги разнес бесполезный пенек, торчавший на месте спасительной сосны. Потом он с глухим ревом понесся через замерший в страхе Лес, готовый крушить и топтать все, что встанет на его пути.

С этого дня ему пришлось бушевать, не переставая, потому что следующую плачущую сосну, найденную им с большим трудом, постигла та же участь. Это повторилось и в третий раз, и в четвертый. Такого наглого издевательства над собой Ух не испытывал ни разу в жизни. Кто-то аккуратно выслеживал Уха и за одну ночь сваливал деревья.

Все на свете имеет конец, даже ярость носорога. На пятый день понурый обессиленный Ух вяло бродил по Лесу и, еле двигая челюстями, жевал первые попавшиеся кусты. Ни устрашающе реветь, ни носиться, выставив рог, у него уже не было мочи. Иногда он останавливался и начинал чесаться, не разбираясь, о любое дерево.

Тут ему и подвернулся Фуф.

— Здравствуйте, дядя. Что, долгоносики замучили? — участливо поинтересовался он.

— Ступай, ступай, — буркнул Ух. отвернулся и тяжело потопал прочь. Лопоухий родственник раздражал его сейчас своим довольным видом.

— Я вижу, вам тяжело, — лебезил Фуф, забегая вперед. — А я знаю, кто свалил ваши сосны!

— Знаешь?! — взревел Ух так, что вокруг закачались кусты. — Назови мне этих негодяев!

— Это эти… — заторопился Фуф. — Двуногие, они живут в хижинах на берегу реки.

Словно гром прокатился по Лесу. Наконец-то Ух знал, на ком выместить злобу. Его жуткий рог вмиг словно удлинился и стал еще острее. Не осталось и следа от вялости. Сейчас он снова был грозным Ухом, самым страшным зверем во всем древнем Лесу. Далеко вокруг попряталось и разбежалось все живое, и даже деревья, казалось, расступаются перед его стремительно несущейся громадной тушей. За ним вприпрыжку с трудом поспешал Фуф. Еще дальше, на почтительном расстоянии, скакал Гай, потом — Аф, и уже в конце этой диковинной цепочки бежала Олла, размахивая своим неизменным топором.

— А еще я знаю, где растет плачущая сосна, — кричал на бегу Фуф.

— Потом, потом, — прохрипел Ух. — Сначала я этих…

В этот день племя Длинноруких готовилось к особенно большому торжественному костру. Накануне из набега в полночную сторону вернулся крупный отряд воинов с пленными и с богатой добычей. Тут были и ожерелья из пестрых раковин, амулеты из кости, прочные плетеные ремни из ослиных хвостов, кремневые ножи и топоры, красивые меховые одежды, большие кожаные мешки с высушенным и растертым в порошок мясом, искусно сделанная глиняная утварь и многое другое. Но самое главное — это были, конечно, длинные — выше самого высокого воина — копья из выпрямленных мамонтовых бивней, оружие очень редкостное. Все награбленное добро было сложено в большие кучи перед хижиной Великой Матери. Сморщенная, высохшая старуха ковыляла от одной кучи к другой и радостно хихикала.

Пленные — шесть воинов, две женщины и двое мальчиков — лежали связанные на земле. Их тоже осмотрела Великая Мать и тоже осталась довольна.

— Их сердца, — она ткнула костлявым кулачком в сторону пленных воинов, — я дарю самым храбрым из моих воинов. Остальное разделить всем. Женщин и мальчиков оставим на завтра.

И, поддерживаемая двумя рослыми воинами, она удалилась в хижину.

А между тем племя готовилось к пиру. Уже было принесено и сложено в громадную кучу топливо для праздничного костра. Воины заново накрашивали красным руки, навешивали ожерелья из волчьих и медвежьих клыков, обвязывались косматыми шкурами. В отдельной хижине заклинатели духов готовили жуткие оскаленные маски для ритуальных плясок и проверяли остроту кремневых ножей, которыми разделывали пленных.

День обещал быть по-настоящему праздничным, а обед — обильным и вкусным.

Уже косматые, с разукрашенными лицами женщины принесли шесть глиняных блюд — как раз в рост человека, на которые должны были положить пленных. Уже из стоящей на отшибе хижины заклинателей духов донеслись первые устрашающие вопли и зарокотали бубны, перед этим подогретые для звучности у огня.

Пленные, даже женщины и мальчики, лежали спокойно. Они были готовы мужественно встретить свой неизбежный и ужасный конец. Недаром они были из неустрашимого рода Небесного Огня. Вдруг лежавший с краю высокий воин с густой черной бородой приник ухом к земле.

— Земля гудит, — взволнованно сказал он. — Сюда бежит кто-то огромный. Может, мамонт.

Остальные торопливо последовали его примеру. Твердая сухая земля доносила мерный тяжелый топот.

— Приближается… — прошептал другой, более молодой воин.

Пленные с недоумением переглянулись.

Длинноруких перед хижиной Великой Матери все прибавлялось. Торопливо подбегали отставшие. Но вот толпа колыхнулась и замерла. Опираясь на воинов, вышла сама Великая Мать. Одновременно, извиваясь и корчась в пляске, появились и стали приближаться три заклинателя духов. Передний нес факел для костра. И тут откуда-то с края селения донесся одинокий крик ужаса и сразу оборвался. А то, что произошло вслед за этим, оставшиеся в живых Длиннорукие помнили потом всю жизнь и даже передали своим детям и внукам. Между хижинами вдруг выросла необъятная туша шерстистого носорога. Вид толпы будто подхлестнул его. Он ринулся вперед, опустив к земле рог. Взлетели в воздух неестественно изломанные тела. Толпу разрезало надвое и разбросало в стороны. Взвился к небу отчаянный вопль сотен голосов. Носорог развернулся, взрывая землю, и снова бросился в атаку, исчез на мгновение за хижинами и появился снова. Почти половина селения уже лежала в развалинах.

Длиннорукие, охваченные ужасом, бежали к реке и бросались с крутого берега. Большинство из них разбивалось о прибрежные камни, тонуло, лишь немногим удалось спастись на челнах. Только отплыв далеко вниз по течению, посмели они обернуться и посмотреть назад. На высоком берегу они увидели одинокую девочку, глядевшую им вслед. «Это она в образе страшного носорога напала на нас», — решили Длиннорукие и еще сильнее налегли на весла.

С того дня о них в этих краях больше никто не слышал.

Учинив Длинноруким страшнейший погром, Ух несколько успокоился, выспросил у Фуфа, где растет плачущая сосна, и удалился обратно в Лес. Когда его сердитое сопение стихло вдали, Олле удалось, наконец, спокойно оглядеть свое освобожденное, правда, порядком разрушенное, селенье. И тут выяснилось, что десять пленников живы и здоровы. Это было тем более удивительно, что разбушевавшийся Ух успел снести и втоптать в землю даже прочный столб Великого Невидимого Ворона.

Великая Мать и три заклинателя духов избежали как-то ярости Уха, но зато их насмерть затоптали сами Длиннорукие во время своего панического бегства.

Пленники, хорошо вооружившись, ушли к себе в тот же день. На прощанье они сказали, что сделают дома все для вечной дружбы между родом Большой Реки и родом Небесного Огня.

— Что ж, — сказал Фуф по пути в Лес, — мы с Гаем пойдем к бизонам. А когда снова настанет время Большого Солнца, мы вернемся сюда.

— Обязательно вернемся, — пообещал и Гай. — Мы с Фуфом тогда уже будем совсем большими.

— Но все равно Рами будет всегда старшей среди нас, — добавил Фуф.

Олла остановилась, ласково погладила обоих своих друзей и легонько подтолкнула их к Лесу, который молчаливой стеной возвышался вдали и словно ждал обратно к себе тех, кто был рожден в его зеленых глубинах.

— Идите, если будет нужно, мы с Афом вас найдем.

Олла и Аф смотрели им вслед до тех пор, пока Фуф с Гаем не подошли к Лесу, чуть постояли, прощально глядя назад, а потом медленно скрылись среди деревьев.

— Может, и тебе, Аф, нужно вернуться в лес? — тихо спросила Олла.

— Ты же знаешь, что я навсегда остался с тобой, — отвечал Аф, преданно заглядывая ей в глаза.

— Пойдем тогда искать наших. А потом мы все вместе вернемся сюда.

И они не спеша, сберегая силы для долгого пути, побежали в ту сторону, где солнце бывает в самый полдень. Сейчас его там не было, оно уже передвинулось к закату, но все равно до вечера еще оставалось немало времени.

Content

Владимир Митыпов
Мамонтенок Фуф

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11