Марина Львовна Москвина

Крио

© Москвина М.Л., 2017.

© Бондаренко А.Л, художественное оформление, 2017.

© ООО «Издательство АСТ», 2017.

* * *

Все, что меня интересует, – это великая тайна жизни.

Кто – человек в центре толпы теней, которого я отчего-то считаю собой?

Что он здесь делает – песчинка, захваченная водоворотом имен и форм, в пространстве, которое ему явно снится? Что знает о смысле и цели он, погруженный в гущу материи и оглушенный суматохой этого мира?

Отчаяние или безумное ликование ударит в сердце или его просто смех разберет, дикий хохот, когда обнаружит он собственную версию мира настолько далекой от истинного положения вещей, буквально – никакого отношения?

И в чистоте, сияющей ясности, которая поглотит его, в пульсирующей этой живой пустоте начнет он видеть – что невозможно увидеть? Слышать – что невозможно услышать? Касаться того, к чему невозможно прикоснуться?..

Стеша мне говорила, у африканского племени химба есть слово «танаука», оно означает крутой поворот, большие перемены. Причем это может касаться чего угодно: пустыни после дождя, внезапно разгоревшейся любви, рожденья, смерти, ну, я не знаю, боевого крещения. Короче, жгучий миг, когда человек ощущает хотя бы неуловимое изменение судьбы.

– При этом химба оглядывается и смотрит на прошлое как на прекрасную реку, которая искрится вдали, – говорила Стеша. – А в конце пути, завернувшись в лучшую свою накидку, он спокойно присоединяется к праотцам, которые живы для него, у них он просил помощи и чудес на земле. Ну, и на небесах, естественно, рассчитывает на подмогу…

Вот так бы и мне, когда придет пора, завернуться в шаль с безрассудным узором, сплетенным из старых разноцветных нитей с преобладанием синей пряжи. (Я с ума схожу по синему с голубым. И не обязательно должно быть это небо, марево, море, снег, сумерки или, ну, я не знаю, – взгляд бездонный твой, напоенный синевой… Пусть даже стена казенного дома, больницы или милиции, если она покрашена незамысловатой синей эмульсией – мне как-то легче на душе.)

Да, завернуться в шаль, связанную из распущенного платья Стеши, хранящую по сей день еле уловимый Стешин запах, вздохнуть и взлететь – к ним, чьи тела и лица возникают передо мной подобно призракам, едва различимые в дневное время, но полностью видимые, когда опускается ночь.

Все это не так уж четко обрамлено, их присутствие можно ощутить в любое время. Просто не совсем ясно, где оно начинается и где заканчивается. Вот за этим деревом? После этого облака?

Ибо существуют моменты, когда наши глаза открыты и отдыхают на чем-то, остановившись, и каждая деталь, взгляд, слово, свет, падающий на лицо от соломенного абажура, темные деревья в окне, стук антоновки о землю, грохот нескончаемого товарняка, теплая рука Геры, возложенная тебе на макушку, Стеша, бредущая босиком вдоль Балтийского залива в синем платье, облегающем фигуру с картины Боттичелли «Рождение Венеры», хлынувшее солнце сквозь листву, когда ты взлетаешь на качелях, высокая температура и запах камфары, водочный компресс на больных ушах, бабушкин платок, накинутый на лампу, русобородый Сенька, поблескивающий очками сквозь прутья клетки с говорящим скворцом Джоном Ленноном, сосновый бор весь в снегу на станции Кратово, завьюженная электричка, июльский пруд, кувшинки, деревянная лодка, ржавые уключины, брат Ярослав, живой, сероглазый, с таинственной улыбкой, дедушка Боря и его обязательный букет чайных роз на день рожденья, витебский кларнетист Иона Блюмкин – внезапно запечатлеваются в памяти.

Но не приблизиться бы, не поравняться, не прикоснуться, если б из междуцарствия, из бесконечного голубого простора, по рассеянности, как бы случайно, не послали навстречу настоящую волшебную птаху, мудрого сверчка, луговую бабочку…

И одухотворенные столь благоприятными знаками, обитатели вечного настоящего, мы переплываем часовые пояса прошлого на грандиозном трехпалубном пароходе «S.S. Europa», вместе с Борей (мы его звали – Ботик!), работником торгпредства СССР в Соединенных Штатах, который в октябре тысяча девятьсот тридцать четвертого года с семьей возвращается домой из Америки.

Вон он – стоит на палубе, мой бесподобный дед, в шляпе с бантом цвета темного никеля, незамятой: дно тульи параллельно линии горизонта, в длинном клетчатом пальто из прекрасного твида с завышенной талией, хлястиком и манжетами. Отутюженные стрелки брюк, удобные ботинки, повторяющие контур ступни, а поверх шнуровки – изысканные гамаши светлого сукна с лямкой под каблук. Истинный джентльмен в четырнадцатом колене, Джек Восьмеркин – американец, наяву, а не во сне пересекающий Атлантический океан.

Облокотившись на бортик, он придерживает сидящего на перилах шестилетнего дядю Валю в черном котелке, словно какого-нибудь отпрыска заморского аристократа. Мой папа Гера восьми лет – в двубортном пальто с отложным бобровым воротником, тоже в респектабельном котелке с перехваченной лентою тульей, в чулках и лакированных туфлях, глядит исподлобья – солнце слепит глаза. И совсем юная Ангелина, немка, Ангелина Корнелиусовна Беккер, положила руки ему на плечи.

Какие виртуозные портные придали ее одеянию столь мягкий текучий силуэт? Что за уютные меха накинуты на плечи и опоясывают запястья? Какие сложные по фасону туфельки, тонкие кожаные перчатки с пряжками, фильдеперсовые чулки, которые в эпоху Великой депрессии ввели в обиход шансонетки – сестры Долли!

В России такие тонкие прозрачные чулки загорелого цвета стали носить только в конце тридцатых годов. До этого обладать подобными чулками, приобретенными за валюту в иностранных магазинах, считалось непростительной роскошью благодаря их дороговизне и непрочности. Мама говорила, с этими чулками жуткая морока: надо было их постоянно штопать на граненых стаканах или деревянных грибах, поднимать петли, следить, чтобы шов сзади был ровно расположен. К тому же после Первой мировой войны за пару импортных чулок, полученных, к примеру, бандеролью из Нью-Йорка, могли не только посадить, но и расстрелять: связь с заграницей – нешуточное дело. Только в тридцать восьмом году Стешиной маме, бабушке Пане, на годовщину революции подарили первые нейлоновые чулки. Вскоре началась война, все это можно было достать лишь втридорога на черном рынке. Поэтому Паня и ее соратницы из Моссовета до зимней эвакуации в Казань красили ноги чайной заваркой и рисовали шов сзади карандашом для бровей.

А моя золотая бабушка Ангелина – в тридцать четвертом – со своей сказочной фамилией и национальностью, давшей миру великого Гёте, Шиллера, Бетховена, братьев Гримм, а заодно и поэта Курта Басселя (чья жизнь и творчество двадцать лет спустя лягут в основу дипломной работы Стеши, и та ее триумфально защитит на романо-германском отделении филфака МГУ, демобилизовавшись из армии после победы над Германией), стройная, высокая Ангелина Беккер ласково глядит с фотографии, грустно улыбаясь, снятая во весь рост – в тех самых искрящихся чулках, недостижимых для простой смертной женщины! И это великолепие венчает маленькая с отворотом фетровая шапочка с кремовым перышком надо лбом.

В грузовом трюме плыли с ними в Москву три весьма габаритных предмета: радиола, холодильник и американский автомобиль «Форд».

Длинные тени – наверное, день клонился к закату – упали на поверхность океана, вскипающего бурунами. За спинами у них расстилался необозримый встревоженный океан.

Ботик – сын Фили Таранды с Покровки – родился с первыми петухами на закате девятнадцатого века, в русском народе этот июльский денек звали Прокл Великие росы.

Действительно, утром на траву обильная выпала роса. Филя вынес Ботика из дома и окунул в густой речной туман, омыл от макушки до пяток росой: считается, что Прокловы росы целебны и защищают от недоброго глаза.

Через пару часов на Песковатиках из благословенного чрева Доры Блюмкиной вынырнул товарищ Ботика, Иона. Легенда гласит, что в руках его был маленький медный кларнет. И вместо традиционного младенческого крика он исполнил на нем что-то предельно простое, но трогающее душу, быть может, куплет из песенки «Наплачь мне полную реку слез», которую так любила напевать портниха Дора за своим шитьем.

Два этих поистине вселенских события произошли в славном городе Витебске – на ветру, на холмах, где и правда все летело: речка, мост, дорога, узкие улочки, заросшие подорожником и лебедой, кабаки с жестяными вывесками, разукрашенные пенящимися кружками и курицей на вертеле, высокая белая церковь на Соборной площади, первая пропускная баня, плуговой завод, игольная фабрика, шляпочное кустарное предприятие – Володарского, дом восемь, кружок по изучению критики чистого разума Канта – Зеленая, пять, приют для малолетних преступников на Богословской, общественные прачечные, тюремная библиотека при губернской тюрьме, балетная студия на Верхне-Петровской улице…

– Витебск. Это, знаешь, очень обаятельный город, – говорил мне Ботик. – В отличие от Минска…

– К тому же речной простор – непременное условие для города летящего… – подхватывала Стеша. – Холмы. И река. И тебе обеспечен поэтичнейший фундамент для любых диалогов, объяснений в любви и прочее…

Действительно, в связи с общей покатостью и взгорбленностью ландшафта дома выглядели как на картинах Шагала; тот появился на свет на тех же Песковатиках, а после очередного пожара всей семьей они перебрались на Покровку.

Ботик показывал мне в альбоме репродукций своего прославленного соседа, каким-то чудом раздобытом Стешей в ознаменование семидесятилетия Ботика, их скособоченный дом, обнесенный покосившимся забором, и точно такое жилище Ионы; только перед калиткой Фили Таранды бродила голубая коза, а у Блюмкиных об угол забора чесались свиньи.

Надо ж было такому случиться, что прямо на Прокла с его немереными росами в маленьком деревянном доме позади тюрьмы на окраине Витебска вспыхнул пожар. Огонь охватил весь город, что случалось довольно часто и до и после столь знаменательных происшествий.

Отец Ионы – Зюся, представьте, скрипичный мастер, решил вывезти с поля солому на подстилку их чалой коровке. По дороге солома загорелась. К счастью, неподалеку высилась пожарная каланча. Туда и помчался Зюся на пылающей колеснице, запряженной соседским мерином Капитоном, надеясь, что пожарные помогут спасти хоть что-нибудь из его добра. Однако, захваченные врасплох, те не сумели справиться с пламенем, так что вместе с соломой сгорела и телега, и пожарная часть города Витебска.

Другой мой дед, Макар Стожаров, явился на свет в глухих Сыромятниках на берегу речки-вонючки Яузы в одноэтажном бараке, благородно именуемом «спальней», хотя это была заштатная ночлежка для беспорточников и голодранцев, которые в рабочей слободе встречаются на каждом шагу и вместе с дымом, унылым кирпичом и известкой составляют неотъемлемый компонент окраинного московского пейзажа.

В «спальне» ютились сорок человек – в основном рабочие красильной фабрики, но попадался и ремесленный люд: мастеровые, прачки, грузчики, матросы буксирных пароходов, пара стекольщиков, был даже один дровосек по имени Порфирий Дардыкин.

На общей кухне варили постные борщи и картошку жены семейных обитателей. Дарья, супруга Макара Стожарова, кроткая, молчаливая крестьянка на сносях, славилась каким-то особенным картофельным пирогом с хрустящей корочкой. Их старший сын Вавила, мечтательный подросток, трубивший на заводе Гужона, всегда забегал в обед отведать ее пирога. Вскоре он станет народовольцем. Как сложится его жизнь, мы не знаем – нет в сундуке у Стожарова об этом никакой информации.

Средний брат Ванечка, судя по его письму и черно-белой открытке с портретом Подвойского, присланным Макару в тридцать девятом году из Хабаровска, пережил множество бед и невзгод. А пока целыми днями слонялся на пустыре за сараем с деревянным мечом, рубил крапиву и лебеду.

В пять утра над рабочей слободкой в дымном масляном воздухе дрожал фабричный гудок. Послушные этому зову, жители Сыромятников отбывали на заповедные промыслы – кто в мастерские, кто на красильную фабрику или, как мой дремучий предок Макар Макарыч, в форменной фуражке с алюминиевой бляхой и пластмассовым козырьком, – к вокзалу.

Около полуночи закатывались в какой-нибудь захудалый трактир – пили, курили, сквернословили, устраивали пьяные потасовки, пока совсем не выбивались из сил, падали на лавки и забывались мертвецким сном.

В такой канонической трущобе Макар выкарабкался из вечности и, потрясая миллиарды миров, испустил торжествующий вопль, который пробился сквозь грохот вагонных колес и тягучие гудки паровозов; даже носильщик Стожаров с Курского вокзала услыхал и примчался с чужим чемоданом на закорках!

Его рождение, Стеша говорила, сопровождалось многочисленными благоприятными знаками. В небе сияло множество радуг и пролился целый дождь из цветов.

Несколько месяцев не умолкал этот горлопан, сводя с ума родную ночлежку, так вопил, что дребезжало единственное стекло в окне, хорошо, остальные рамы были заделаны тряпьем и бумагой; от рева сотрясались нары, стены и потолок ходили ходуном, звенели в стаканах ложки, распахивались створки шкафов, оттуда вываливались на земляной пол кастрюли и тарелки, нарушая отдых и без того изнуренных, пришибленных жизнью людей, лишая надежды на воскрешение потерянных сил и возрождение утраченных соков.

Чтобы унять младенца, Стожаров давал ему тяпнуть винца и по христианскому обычаю окунал с головой в Яузу.

– Макарыч, да ты там его попридержи! – дружелюбно советовали ему обитатели ночлежки.

А ночью слышался неодобрительный ропот, брань, дело чуть ли не доходило до рукоприкладства:

– Заткни глотку, Дарья, своему рыжему черту!!!

В полном беспамятстве Дарья Андреевна молила Архангела Михаила Грозных Сил Воеводу, чтобы тот прибрал неспокойную душеньку Макара.

Но Архангел Михаил не внимал ее молению, хотя отлично знал, сколько от младшего Стожарова еще будет шума и треска.

Мой прадед Филя был горшечник, на его плошки, кувшины с горшками слетались порой не только соседки со всей округи – тетушки Гутя, Шая, Ривка, Амалия, Мира, Агнесса: из-под верхней юбки торчит нижняя, из-под одной косынки другая, из-под пятницы суббота, белозубые улыбки, в волосах запутались гребни и шпильки, – жены булочника, извозчика, мясника и грузчика, что опять же детально отображено на полотнах всемирно известного очевидца их полетов, но и прибывали гонцы от более важных персон, таких как письмоводитель Виктор Бонифатьевич Климаневский, городничий штабс-капитан Леонард Иванович Готфрид, бургомистр, коллежский асессор, уездный казначей, титулярный советник – весь высший свет Филя обеспечивал своей продукцией.

Даже секретарь городского старосты Елеазар Вениаминович Блиодухо высоко ценил Филину утварь и отправлял за его гончарными изделиями свою почтенную супругу Евну Иоселевну Шапиру. Нет смысла говорить, что уездный стряпчий Болеслав Федорович Штромберг затоваривался только у нашего Фили.

Сколько лет прошло с той чудной поры, когда мне Ботик с гордостью перечислял эти достославные фамилии. Боря припоминал, что и Хазя Шагал, селедочник, со своей крохотной женой Фейгой тоже накупали у них горшки, когда перебрались с Песковатиков на Покровку.

Фейга любила поговорить, и вот они подолгу судачили с моей тихой и кроткой прабабушкой Ларочкой. Фейга места не находила: ее сын, Марк, вздумал стать художником.

– Да ты спятил! – она ему говорила. – Что скажут люди???

Тот ехал на трамвае вниз к Соборной площади и увидел вывеску: «Школа живописи и рисунка художника Пэна».

Марк уговорил Фейгу поехать с ним к Пэну, вот они заходят – на стенах развешены портреты: дочь градоначальника Пржевальского, дородная супруга, а рядом и сам Викентий Феликсович, по слухам, даже на ночь не снимавший с груди серебряную медаль «За усердие». Портрет главы сиротского суда Евстафия Францевича Цитринко, штатного врача богоугодных заведений Артура Самсоновича Шоппо, да что Шоппо – бери выше! – уездный предводитель дворянства капитан Игнатий Имануилович Дроздовский, кавалер ордена Святой Анны третьей степени, заказал Пэну свой парадный портрет.

Фейга впервые очутилась в мастерской художника, она озиралась по сторонам боязливо, оглядывала портреты, вдруг ей бросилась в глаза картина, где лежала обнаженная натурщица.

– Такой срам! – рассказывала Фейга Ларочке. – Я вся вспыхнула, спрашиваю: «Это кто?..»

А художник Юрий Моисеевич Пэн, экстравагантная личность в длиннополом сюртуке, карманные часы на цепочке, светлая бородка клинышком, потупился и ответил, смущенно улыбнувшись:

– Это я.

До трех с половиной лет Стожаров немотствовал. Лишь на четвертый год из уст его изошло Слово. Да не одно, а, можно сказать, четыре.

В тот памятный день Макар неожиданно куда-то смылся. Дарья искала его по всем баракам на пустыре, звала, плакала, пока Макарка в рубахе до колен не явился к ужину.

– Где ты был? – она вскричала для порядка, не ожидая ответа.

На что он неожиданно отозвался, четко артикулируя:

– Я резался в карты.

После этого случая маленький Макар стал записным говоруном.

В сатиновой рубахе, которую Вавила в свое время передал Ивану, а тот со своего плеча пожаловал Макару, босой, веснушчатый, худой, стоял он, окруженный сверстниками, полунемыми и кособокими, и потчевал их бесконечными сказаниями – про Сарай и Пустырь.

Мол, ихний сарай – не просто сарай, а караван-сарай, который брел, брел по пустыне, потерял дорогу домой, заблудился и осел здесь на диком пустыре.

– Видите, – говорил Макарка, – у сарая торчат из углов бревна – это его ноги, их обрубили мужики, пришлые плотники, что строили здесь церковь, когда увидели из-за вон той березовой рощи медленно ползущий сарай, они не испугались, а вышли вперед и топорами подрубили ему ноги. Вот он и осел здесь, охнул, брюхом упал в пыльную землю. И эти же мужики стали первыми жителями бродячего сарая. А мы – уже пятое поколение. А пустырь этот и не пустырь вовсе, а кусок огромной коровьей лепехи: когда-то пролегала здесь коровья дорога, шла одна тучная корова, заболел у нее живот, и насрала она здесь, где я стою.

Макар не шепелявил и не картавил, складно формулировал, часами разглагольствуя крепким голосом упругим:

– Пойдите в любую сторону, – он всех уверял, – увидите край этой лепехи, сухой, изрезанный оврагами с крапивой. Не верите? А вот понюхайте, как после дождя воняет, поэтому наша речка называется «вонючка». А в этой вонючке живут водолазы, прячутся, как бобры, в норах под берегом, питаются дождевыми червями.

– А откуда оне, энти водолазы? – спрашивал Евсейка, самый смышленый из ребят.

– Если кто утоп, тот и становится водолазом, – объяснял Макар. – Все утопленники, которых не нашли, – обернулись водолазами и никогда не вылезают из воды, только на Ивана Купальника ночью можно их увидеть, если подманить лучиной.

На Покровку из-за очередного пожара, или потопа, или падения метеорита перетащили пожитки и заняли ветхий домик, вросший по пояс в землю, Зюся Блюмкин и его семейство. При этом неунывающая Дора как ни в чем не бывало вывесила на входной двери свою неизменную табличку с надписью «Моды Парижа»!

Три семьи обитали поблизости друг от друга. Иона с Ботиком играли в перышки и в городки, лазали по крышам. Ботик с сестрой часто наведывались в лавку Хази, чтобы за хвост вытащить из бочки мокрую селедку.

– Нам, пожалуйста, на три копейки селедочки. У вас такая вкусная! – говорила Асенька.

В осенние праздники дружно вытряхивали из одежды в холодную Двину свои грехи. Ботик забирался в сад через забор, воровал и ел яблоки, Иона учился грамоте и пению, пиликал на скрипке, дудел на кларнете.

Ася ходила хвостиком за Ионой. Свою любовь к нему, как полыхающий факел, она пронесла сквозь целую жизнь, хотя у нее были и мужья, и высокопоставленные любовники.

Но! – она говорила в глубокой старости, – если бы Иона Блюмкин позвал ее, хотя бы когда-нибудь, – она говорила, глядя на проплывающее в окне облако, грустно качая головой, – хотя бы во сне, в больничном бреду или спьяну одними губами прошептал: «Ася», – она бы услышала на краю света и очертя голову бросилась за ним куда угодно, хоть в Соединенные Штаты, хоть на Колыму.

– В детстве я очень любила музыку, – она рассказывала нам за праздничным столом. – Мне было полтора года, мы жили в Витебске, когда мама отправила меня погулять во двор, а по улице проходил военный оркестр. И я ушла за военным оркестром, подпевая и дирижируя. И на протяжении пяти с лишним часов мама не знала, где я. Меня нашли чуть ли не на другом конце города, я стояла и пела около стенки дома, раскачиваясь в такт, стукая попкой о стену. Я потом Ларе всю жизнь говорила:

«КАК ТЫ МОГЛА???»

Зюся – сын клезмера Шломы Блюмкина.

В черном длиннополом сюртуке, под которым виднелись поддевка и рубаха, с тощей бородой, пегими усами и в потертой фетровой шляпе, Шлома бродил по деревням, зажигал на многолюдных родственных застольях, свадьбах и бар-мицвах, на земляческих торжествах, развлекая столяров, кузнецов, лодочников и горшечников. Он был худ, и бледен, и близорук, а его пальцы – тонкие, белые, как будто сахарные, да и весь его облик напоминал старинную фарфоровую фигурку уличного скрипача, доставшуюся мне в наследство от незабвенной Панечки.

Казалось, Зюсе была уготована та же судьба, недаром он всюду таскался за Шломой, шагал от деревни к деревне по ухабистым дорогам, мок под дождем, грязь месил, пропадал под лучами палящего солнца, только чтобы увидеть, как Шлома достает из футляра свою волшебную скрипицу…

Но случилось какое-то происшествие, Ботик точно не помнил какое, а только Зюсик не стал скрипачом, хотя имел для этого все предпосылки. Он взялся мастерить «цыганские» скрипки, «саксонские» альты, один к одному получались у Зюси «испанские» гитары, в Музее музыки на Зеленой по сей день хранится сооруженная им виолончель! И на всем этом Зюся виртуозно исполнял «Чардаш» Монти.

Незатейливые напевы Доры, умноженные на «Чардаш» Зюси, – вот в чем крылись тайные пружины Йошиного гения, который не утаился от всевидящего ока Маггида. Поэтому на праздник Рош ха-Шана, пресветлый день коронации Всевышнего, когда буквально каждый правоверный пробуждается от сна существования, душа трепещет в ожидании Божественного Суда, а молитвы о спасении и милосердии исторгаются из бездны сердечной, Маггид оказал Ионе высочайшее доверие – трубить в шофар.

Иона шофара в руках не держал, поэтому жутко нервничал, всё сомневался – получится у него или нет. Вдруг вместо могучего зова к небесам, несущего искупление и прощение, на каковой, собственно, рассчитывали беспечные обитатели витебских палестин, – не приведи Господь, он «даст петуха» и опозорит навеки Зюсю, Дору, своих лучезарных косматых предков и далеких пучеглазых потомков, взирающих на него из будущего с надеждой и упованием, короче, достойнейший род Блюмкиных от истока бытия до скончания света?

Ионе даже не позволили репетировать, поскольку трубление производилось строго в назначенный день и час, ведь это серьезная штука, абсолютно первозданная, суровый ритуальный рог, волей-неволей напоминающий о баране, который был принесен в жертву Авраамом вместо Исаака.

– Просто нонсенс какой-то, если в шофар начнут трубить кому не лень, когда вздумается, без всякого смысла и цели, – ворчал кантор Лейба, решительно отстраненный Маггидом от грядущего трубления, поскольку на прошлый Новый год он якобы трубил совершенно без огонька, а только по обязанности и по привычке.

Тяжелые вздохи измученной души и покаянные вопли кантор еще худо-бедно изобразил, зато финальный звук – Ткиа гедола, – венчающий празднество, вышел до того скверно, будто марал заблажил! Ничего общего с Божественным гласом, возвещающим о милосердии и прощении вполне разношерстной компании, собравшейся в синагоге на Покровке, с их мелкими злодействами, огромным самомнением, жульничеством, кутежами и разного рода передрягами, в которые они то и дело влипали благодаря неуемному жизнелюбию.

В результате народ разошелся по домам, слегка неуверенный в том, что их без разбору вписали в Книгу благополучной жизни вместе со всеми праведниками Израиля.

Словом, Большой Маггид, пастырь Израилев, видящий насквозь душу каждой своей овцы в ее умеренных исканиях пути истинного, а все больше – разброде и шатании, счел недопустимым подобное финальное трубление, ибо многие силы он отдавал для искоренения главнейшего греха человеческого – уныния и любил одну притчу, ставшую впоследствии известным анекдотом.

– В один прекрасный день, – начинал Маггид рокочущим баритоном, почесывая подбородок, заросший курчавой бородой, – с небес раздался глас Господень, и тонких ушей коснулась весть, что моченьки больше нет взирать на эти неискоренимые Содом и Гоморру. И если через месяц люди не одумаются, то Он опять нашлет сокрушительный Потоп, пока земную твердь не зальют воды божественного возмездия.

Католический ксендз воззвал к своей пастве:

– Братья! Одумайтесь! Начните новую жизнь! А не то через месяц Господь сотрет нас с лица Земли.

Батюшка обратился к православным прихожанам:

– Дети мои! Укрепляйтесь Господом и могуществом силы Его. Покайтесь!!!

Взбудораженные евреи тоже гурьбой повалили в синагогу. И когда шум стих, раввин объявил:

– Значит так: у нас есть месяц, чтобы научиться жить под водой…

Стеша боготворила Макара. Хотя они редко виделись, очень редко. У него была другая семья, сын, пасынок, бурная жизнь, полная скитаний и тревог, животворящих трудов, смертельной опасности, взлетов и низвержений.

Ничего, она его постоянно ждала, а когда Макар нежданно-негаданно заглядывал к ним на мгновенье с кульком карамели, кидалась ему навстречу с криком: «Папка!»

Стешины подруги детства Светка и Майка рассказывали, что в этом редком случае им приходилось тут же отправляться домой, ибо остальной мир для нее прекращал существование.

С пяти или шести лет она положила начало великой книге о Макаре и созидала ее до конца своих дней. Десятки заявок в издательство «Московский рабочий» и «Политиздат», пятьдесят рукописных начал, двадцать середин, двадцать пять финалов и добрую сотню заглавий она возложила на алтарь своей любви.

Стеша только не знала – нужно ли писать исключительно правду или можно чего-то присочинять. Склоняясь к правде, она опять-таки оказывалась на перепутье.

Мемуары Стожарова изобилуют противоречивыми сведениями.

В парадном житии старик – выходец из потомственной семьи землепашца, по другой версии – отец Макара служил на красильной фабрике, изобрел несколько оттенков красок и сочинил книгу «Руководство красильным производством», где для каждого тона подробно расписал рецепт и дал образец. Видимо, в какой-то момент он сменил поле деятельности, став носильщиком на Курском вокзале, я не знаю.

Далее Макар в жизнеописании сообщает, что на Первой мировой под Танненбергом угодил в немецкий плен, откуда бежал, хотя был тяжело ранен в ногу. В другом месте пишет: в той же самой битве среди немногих – мятый, битый, только не убитый – каким-то чудом выкарабкался из «котла».

Причем всем этим взаимоисключающим казусам судьбы сопутствует неопровержимое вещественное доказательство. Например, в сундуке у него хранятся образцы тканей пятнадцати оттенков голубого, а также медаль «За храбрость» 4-й степени за побег из плена.

Попутно замечу, в тридцатые годы, скрываясь от ежовых рукавиц партийных соратников, Макар становится безымянным красильщиком в Раменском районе на станции Кратово.

Да и Стеша вечно будет перекрашивать все вещи в доме – из белых в желтый и голубой. Если часами варить желтое в синем, учила она меня, цвет выйдет изумрудный или болотный… Зеленый, добавив красного, легко преобразовать в коричневый. А уж коричневый, – Стеша вздыхала, – только в черный.

Стожаров и сам был одержим писательским бесом. Костры графомании пылали в нем, разгораясь с годами, бросая грозные отблески на грядущие поколения.

«Сперва мир казался мне хаотическим и случайным, в нем не было стройной системы, – пишет Макар в своей автобиографии красными чернилами, ни капли не поблекшими, хотя и на пожелтевших от времени бланках по продразверстке. – В стройную систему укладывались только мама, похлебка тюря и картофельный драник. Все остальное вообще не выдерживало никаких логических построений. Но было еще что-то, что в моем представлении царило над вышеозначенными столпами, – это БУКВА.

Буквы завораживали меня, я впадал в ступор при виде букв. Мне казалось, что в букве заключена вечная неоспоримая истина, не подверженная тленью. Много лет я оставался во власти их притяжения.

Помню, вышел я на рассвете по малой нужде, и в летящих над Яузой журавлях померещились мне письмена, исполненные смысла, который можно извлечь, имея тайный ключ. А журавли – это буквы, которые кто-то пишет на небесах.

В сарае у нас накурено, сумрачно, дымно, даже в ясные солнечные дни в воздухе стоял полумрак, но в щели бил нестерпимый свет, и в этих лучах, в том, как они соприкасались, скрещивались и скользили вдоль друг друга, чудились мне какие-то важные вести и послания.

Мне казалось, – кропал Макар, и пунцовые строки расплывались под его пером, как на расписке Фауста Мефистофелю, – если познать глубинную сущность букв, то можно управлять миром».

Стеша говорила, во времена его детства у книжной лавки Сытина на приступочке вечно сидел какой-то татарин, похожий на седовласого ангела, по ошибке забытого на земле. Хотя он и пытался что-то непринужденно насвистывать в своем некогда коричневом сюртуке, щедро усеянном сальными пятнами, один только взгляд на его удрученное лицо и на всю эту робкую фигуру, от которой так и веяло нищетой, заставлял сердце Макара сжаться.

Старик тоже заприметил Макара, как он приклеивался каждый божий день к витрине книжной лавки и зачарованно глядел на яркую обложку Букваря.

– Желаешь иметь Букварь? – спросил он понимающе. – Тебе надо купить его. И съесть.

При всем убожестве, старик держался с достоинством, перебирал четки, весь день посасывал сухари, курил козью ножку. Зимой и летом на коленках у него лежал Коран, прикрывал дыры на штанах.

– Как это съесть? – удивился Макар.

– А так! – сказал он, предложив Макару отведать табачку.

Дальше Макар не помнил – то ли задремал, то ли ему привиделось, что старый татарин вместо Корана держит в руках Букварь, вытаскивает оттуда страницу за страницей, протягивает Макару и бормочет:

– Читай! Во имя Господа твоего, который сотворил человека из сгустка. Читай! И Господь твой щедрейший, который научил каламом[1], научил человека тому, чего он не знал.

А тот послушно берет листы, откусывает, прожевывает усердно и глотает, ничем не запивая.

И они в устах его были сладки как мед.

Читать Макар выучился по вывескам на магазинах и трактирах, слоняясь вдоль Вороньей улицы и глазея по сторонам.

Так ли это? Много сорванцов болтается на улицах, но кто из них грамотный? Никто! А вот Макар наловчился угадывать буквы навскидку, точно и безошибочно распознавать – от простых татуировок на руках матросов до надписей, которыми пестрели вывески и витрины Вороньей улицы.

Началось его познание кириллицы в тот памятный зимний день, когда он увидел Букварь сквозь разрисованное морозными узорами стекло витрины книжной лавки Сытина. Букварь был раскрыт на букве «С». Во всю страницу подробно и старательно сепией выписана сахарная голова, рядом с ней дымилась чашка с чаем, на блюдце – сколы сахара. И подо всем этим богатством начертано какое-то слово.

Макар прильнул к окну, разинул рот и собрался проглотить большую черную букву, похожую на месяц, сахарную голову, неведомое слово, состоящее из полукружия, двух острых башенок, скрещенных палочек и кружка на костыле, а потом запить это дело чаем.

Вдруг он почувствовал, что губы и язык прилипли к ледяной железной решетке. Он рванулся, и вместе со жгучей болью в его голове вспыхнуло слово «сахар», выложенное кристаллами. Он даже ощутил его вкус, который на удивление был соленым.

После этого случая какая-то непонятная метаморфоза произошла с Макаром – он смотрел на буквы, и у него в голове они соединялись в слова, значение которых было ему понятно. Как вывески, обрамленные вензелями, всплывали в его мозгу: «Баранки маковые», «Духовитый О-де-Колонь», «Подпруги и прочие конские причиндалы, торговля Бурыкина».

С тех пор он стал читать бегло и свободно, без всяких затруднений, вечно упрашивая отца купить ему в лавке Сытина какую-нибудь книжку. Поскольку книги, заявил Макар отцу, а ведь ему не было тогда и шести лет! – книги, мать вашу, чтоб вы знали, – он так и сказал носильщику Стожарову, – суть «жизнь наша – щи да каша»!

Свой веселый нрав Маггид получил благодаря «корням души» – неисчислимым заслугам предков во всех поколениях. Он выглядел очень странно, ходил как корова и озирался, словно тигр. К тому же он мог дотянуться до носа кончиком языка. Громкий смех его оглашал округу, когда речь шла о пустяках жизни, каждого встречного готов был обнять, и простить, и отговорить вешать нос на квинту.

Но в том, что касалось божественного промысла, он становился непреклонен.

– Бог, – говорил ребе, – находится вне нашего понимания. И разговор с ним – трубление в шофар – непредсказуем, непостижим. Даже я не могу предугадать, чем это дело обернется.

Поэтому Большой Маггид решил возложить сей груз на плечи отрока Ионы, пусть юного и неоперившегося, зато встречающего каждый день изумлением и восторгом.

Ионе сказали только, что трубить следует правой стороной рта. И шофар надо обратить к небу. А там уж, под водительством Маггида, почует он источник степенного вселенского ритма и наверняка прорвется в неизмеримое.

– Что? – Зюся счел это сумасбродством. – Йошка – трубить в шофар? Этот сорванец? Кому такое в голову взбрело?

– Боже мой! – всплеснула руками Дора Блюмкина.

Одно дело, мальчик подыгрывает ей на кларнете, когда она возьмется напевать вальсок «Настанет день, мой принц придет», и те, кто в это время бежит по своим делам мимо распахнутого Дориного окна, останавливаются и забывают, куда они, собственно, бежали. Иной раз целая толпа соберется под окном, подпевает и пританцовывает. А тут – на€ тебе! Ее сыночку придется сменить кларнет на шофар, и вся Покровка, вслушиваясь в эти звуки, будет умирать от страха, вспоминая о Судном дне.

Зюся даже попенял Большому Маггиду:

– Ребе, подумай хорошенько! Я понимаю, если б Йошка был сыном раввина…

На что прозорливый Маггид отозвался, сверкнув смоляным глазом:

– Брат сердца моего! Тот, кто благословил наших отцов Авраама, Ицхака и Яакова, кто дает пищу странникам и милостыню нищим, прощает нам все грехи, отводит от нас болезни и посылает удачу во всех делах, тот и дарует благословение твоему сыну, ввергнутому в печь испытания.

И, увидев, что Зюсю он не убедил, добавил:

– …В конце концов, этому вовсе не обязательно быть приемлемым.

Однажды в чулане, где обитатели барака хранили свои скудные припасы, Макар увидел книгу. Мать послала его принести корзинку с остатками сушеного гороха, но гороха там и след простыл, осталось лишь пустое дырявое лукошко с катышками мышиного помета. А вот рядом лежала книга: «Жюль Вернъ. Дети капитана Гранта».

Как она туда попала, одному богу известно. Издание Эдуарда Гоппе, перевод Марко Вовчок, С.-Петербург, 1881 год, в пожелтевшей обтрепанной обложке, уголки ее обломились от сухости, малость голуби попачкали, края погрызли крысы, но листы прошиты суровой ниткой, и можно было не бояться, что она развалится.

На ее страницах Макар обнаружил восхитительные гравированные иллюстрации. На одной была изображена яхта «Дункан», за бортом высились прибрежные горы островов Зеленого мыса, над бушпритом реяли чайки, на носу стоял знаменитый географ Жак Паганель с его юным другом – Робертом Грантом. И подпись:

«Бойкий мальчуган! – сказал Паганель. – Я обучу его географии».

Макар спрятал книгу за пазуху и весь день носил ее там, чуя из-под рубахи запах соленого моря, слыша крики чаек и поскрипывание канатов. Ему даже казалось, что книга шевелится у него на животе, как живая.

В сумерках Иона прибегал на обрыв и подолгу сидел на бревне, подперев кулаками щеки, взирая на безмерные миры вселенной, прислушиваясь к завихрению маленьких нот в этой спокойной поющей необъятности, ждал, когда Ботик вернется с завода, и они пойдут вместе бродить до утра по полям и лугам.

Ботик осилил четыре класса гимназии и был отдан в люди – на игольный завод. Он делал дырочки в иголках, поэтому до старости легко вдевал без очков любую суровую нитку в игольное ушко.

Порой появлялся неслышно из темноты – усаживался рядом с ними Сева-барабанчик, божий человек: как похороны – он всегда шагал впереди, стучал короткими палочками в маленький барабанчик.

Если долго ничего не происходило в этом духе, Сева барабанил во все без разбору двери и спрашивал:

– У вас нет покойника?

Боялся пропустить.

Как-то раз на бревне, на речном обрыве Иона обнаружил равви Маггида, неподвижно глядящего вдаль. Он даже не повернул головы, когда Иона приблизился. А после долгого молчания произнес:

– Хочешь знать, как трубить в шофар? Ты должен стать просто ухом, слушающим, что говорит в тебе вселенная. Но как только ты начнешь слышать в себе лишь самого себя, немедленно остановись.

После чего Иона окончательно струсил, и дрожал без остановки до самого Нового года.

Макар смотрел на мутные воды Яузы, на теток в черных балахонах, что тащили вороха тряпок на берег, и показалось ему, что дырявая лодка, привязанная к колышку, это не лодка вовсе, а корабль «Форвард», а на носу его стоит капитан Гаттерас и машет ему рукой.

– Счас, счас, – закричал Макар ему, – только за ребятами сбегаю, одному-то боязно!

И понесся к себе во двор, где друзья играли в «балду».

– Слушайте, Шурупчик и Кумпол, и ты, Мурло, мы уплываем в Африку, в экваториальное Конго, хватит тут пыль глотать, на хрен всё! Ждет нас совсем иная жизнь, охота на тигров и страусов. Ты, Мурло, пробовал когда-нибудь яичницу из страусиных яиц?

– Да я куриное яйцо последний раз на Пасху ел!

– Так вот, теперь ты будешь есть каждый день страусиные яйца и пить кокосовый сок! У нас на «вонючке» стоит у причала корабль, ну, привязана одна лодка, мы ее починим, оборудуем как яхту, соберем сухари, вещей нам много не надо, в Африке круглый год тепло, и айда в плавание. Я путь знаю, через Оку, Волгу до Астрахани, потом Черное море, Средиземное море, Суэцкий канал, а там – Берег Слоновой Кости…

Его друзья стояли как чурбаны, вытаращив глаза. Очарованные странными названиями, они повторяли за Макаром: «Берег Слоновой Кости, Трансильвания, Лаперузы…»

– Нас ждет капитан Гаттерас, – звал их Макар, – и мы взойдем на «Форвард», трехмачтовый чайный клипер, потому что наша яхта ни к черту не годится для путешествия по океану. Именно он, капитан Гаттерас, доставит нас в Конго. А там мы сойдем, черкнем пару слов родне, что к Рождеству нас не ждите, да и к Крещению, мы в Африке, в экваториальном Конго, живем себе поживаем, устроились на кокосовой фабрике красильщиками.

Все тут же побежали к реке, думать, как можно лодку оборудовать для кругосветного плавания. До самого заката они сидели на камешках над тихими мутными водами Яузы, составляли список вещей, которые нужно взять в плавание. Макар писал на клочке газеты, а Шурупчик, Кумпол и Мурло смотрели на него как на волшебника.

– Рыжий, а Рыжий, а ты капитаном будешь? – вдруг тихо спросил его Шурупчик, светлоглазый паренек, схватив худой рукой за ворот Макаровой рубашки. – Если будешь, я за тобой – хоть на край света!

За день до Дня трубных звуков Ионе приснился сон, как затонул корабль, на котором он куда-то плыл. Днище легло на шельф морской, а верхушка мачты осталась торчать из воды. Никто никогда не видел в Витебске настолько огромных кораблей – ни во сне, ни наяву.

Иона всплыл и уцепился за мачту.

Небо было ясным, земля тихой, улицы чистыми, свежий ветер осенний веял по просторам мира. Дом молитвы был полон людей, закутанных в талиты. Казалось, их головы увенчаны серебряными коронами, одежды были белы, а в руках они держали книги. Море свечей горело в длинных ящиках с песком, от них шел чудесный свет и запах.

Ботик говорил, он пришел в синагогу морально поддержать друга в трудную минуту и был поражен этим светом, мерцающим пламенем, запахом меда от восковых свечей, а главное – какой-то немыслимой святостью, исходившей от знакомых и примелькавшихся на улице людей.

Вот Хазя-селедочник примостился в уголке возле ящика со свечами. Талит, свисая, чуть ли не всего закрывает его, хотя он богатырь, не в пример тщедушному бухгалтеру Ною, у которого из-под талита высовываются краешки черных нарукавников…

– Что ж ты на праздник не снимешь нарукавники? – спрашивали его.

– Боюсь, Господь меня без них не узнает… – отвечал Ной.

Из-под лилейного покрывала выглядывал усатый и бородатый маслобойщик Самуил. Он помогал старенькой маме делать на продажу масло. Однажды майским безоблачным днем в Витебске случилось солнечное затмение. Над городом медленно погасло солнце, и вспыхнули звезды. Естественно, многие решили, что наступил конец света и начинается Страшный суд. Все онемели, оцепенели. И в полной тишине раздался вопль дяди Семы:

– Мама! Давай масло скорее есть!!!

Подумал: остальное ладно, а масло – жалко.

Среди лавочников с Базарной площади – кто с черной бородой, кто с каштановой – высилась импозантная фигура Менделя Каценельсона, президента консолидации пекарей. Тут же благочестивый отшельник, кантор-песельник, какие-то оборванцы в пыльных чеботах, уличный парикмахер, банщик, воришка, полицейский – явились воздать хвалу Господу, восхвалить его на лире и арфе, восхвалить его с тимпаном и в танце, на струнах и флейте, на громогласных звонах.

Ибо каждая душа, говорил Маггид, это искра, отлетевшая от единой исконной души – той, что целиком обретается во всех душах, так же, как моя душа, – он вскидывал косматую голову и помавал, как орел крылами, – присутствует во всех членах моего тела!

Ботик стоял у окна: мельница, ямщик на булыжной мостовой, торчащая вдали церквушка и каждый прохожий были как на ладони.

Синева в окне синагоги сгущалась под молитвенный гул. Вместе с запахом поля, хлева, дороги в окна капля за каплей просачивались звезды. И в серебристом одеянии, окидывая пламенеющим взором свою разноперую конгрегацию, с тучами и звездами просочился в синагогу хоть и великий, но очень взбалмошный и сумасбродный Маггид. Его нутро было полно энергии и сияло, словно солнце после затмения. Народ прямо диву давался, какими такими добродетелями они заслужили настолько лучезарного раввина.

Встав у ковчега, раввин склонился благоговейно, помедлил, чтобы все чувства пришли в тишину и мысли его питомцев оставили все земное. Затем он поднял Мафусаиловы веки на этих вечных странников, ежесекундно забывающих о высоком жребии своем, на эти щиты Земли, которым еще шататься и трещать на роковом перекрестке времен.

– Братья сердца моего! – произнес он как можно благосклонней. – Хотя Отец наш даровал Тору всем народам и всем языкам, мы одни на Земле восприняли ее. Поэтому возвысил Он народ Авраама над всеми языками и освятил нас заповедями Своими. Остальные народы, – горестно вздохнул Маггид, – это дело проморгали. В результате нет Его в храмах иных, кроме наших, и станут иные народы вовек поклоняться тщете и пустоте.

Все похолодели, сожалея, конечно, о недальновидности других народов.

– Да соединимся мы с Твоим всемогущим Именем! – громоподобно воззвал Маггид в такие выси, что у тех, кто осмелился бы взглянуть, куда отправил свой зов раввин, попадали бы с головы ермолки. – Да рассеются враги Твои! – пророкотал он, и перекаты этого грома обрушились на детей Авраама, так что тени заплясали по стенам, а свечи разгорелись и полыхнули, и все зажмурились.

Главное, никто не чувствовал тесноты, хотя храм был переполнен. В тот день Ботик увидел чудо: люди стояли тесно друг к другу, но когда они падали ниц, вокруг каждого оставалось еще по четыре локтя свободного пространства.

– От Тебя, Господь, и величие, и могущество, и великолепие, и удача на поле брани, и слава!.. – возносил свою Песнь Маггид. – Все народы, рукоплещите и восклицайте Господу голосом ликования. А вам, – он погрозил кулаком своей пастве, – следует знать, что плач, свершенный в этот день, не будет искренним, если он полон уныния, ибо Божественное Присутствие коренится лишь в сердцах радостных. Пойте Господу, пойте; пойте Царю нашему, пойте! Ибо Царь всей земли – Господь!

Прихожане, готовые слушать Маггида часами, испытывая неимоверное счастье оттого, что видят его и дышат с ним одним воздухом, впадали то в экстаз, то в пучину отчаяния – до тех пор, пока их не охватило то же рвение.

Это был миг такого накала, будто внезапно все очутились в точке вращающихся миров. Неслышимые ухом вибрации залили храм, наполняя легкие вечным воздухом, словно воскрешая. Народ стоял наэлектризованный, в ожидании первой ноты партитуры бытия, поскольку не оставалось ничего другого, кроме того, чтобы произнести благословение и вострубить в шофар.

Тогда проклюнулся, вклинился в Песнь раввина кантор Лейба:

– Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, повелевший нам внимать звукам шофара…

С этими его словами в кипенном кителе выступил на авансцену Иона. Перво-наперво ему надо было провозгласить внятно и торжественно стих, который он зубрил днем и ночью; уж на что Ботик позабыл-позабросил учебу, даже ему навсегда врезалось в память: «Блажен народ, ведающий трубление, Господь. В свете лица Твоего будут они ходить. И в благоволении Твоем возвысится рог наш».

Однако от всей этой взвинченной атмосферы Иона лишился дара речи. В полной растерянности замер он в центре храма – невинный, непорочный, красный, как свекла, и, по мнению Ботика, смахивал на долговязую испуганную невесту.

Созерцая ясный свет своей души, Маггид не сразу заметил замешательства трубящего. Поэтому Иона устремил панический взгляд на кантора Лейбу. Но тот смиренно опустил глаза, а сам подумал:

«Рано тебе, парень, трубить в шофар. И твой Маггид тебе не поможет. Тоже мне, чертог мудрости! Псалмы Давида пересказывает своими словами. А перед шофаром, милые мои, должно прозвучать истинное Священное Писание. Иначе шофар не затрубит. И вся ваша праздничная служба – кобыле под хвост. Ну, видно, таков Божий промысел: я, после того как они опозорятся, буду раввином. А этим двоим – прямая дорога в Тартар!»

Лейба уже украдкой потирал ладони, воображая масштаб грядущей катастрофы.

Но вдруг в абсолютной тишине раздался шепот Ботика.

– Бла-жен на-род… – сложив ладони рупором, он стал подсказывать Ионе. – Бла-жен на-род… – отчаянно пытался Ботик вывести Иону из ступора.

Иона потом говорил, сколько они с Ботиком в жизни выручали друг друга – но этот случай был самый вопиющий.

Шепот Ботика вмиг опустил Маггида с небес на землю.

– Забыл, Иона? – спросил он. – Благословение трубящего запамятовал? И Лейба в рот воды набрал? Ну, ладно, ничего. Давай, труби! А ты, брат сердца моего, – сказал раввин Ботику, – поди-ка с глаз долой.

«Ну-ну, – подумал кантор Лейба, с любопытством наблюдая, как новогодняя молитвенная служба поехала вкривь и вкось. – Труби-труби, пичуга, сын настройщика аккордеонов…»

Дрожащими руками Иона поднял шероховатый костяной рог и поднес к губам. Когда Маггид назвал первый звук – ткиа, Иона попросту загудел. И это гудение проплыло над головами молящихся, касаясь макушек, и сразу оборвалось.

Из полусотни человек, стоявших в храме, ни один не шелохнулся, все придержали дыхание, понимая – если и дальше так пойдет, никто из них в наступающем году не будет записан в Книгу жизни.

Второй звук – шварим – тяжелый, прерывистый, заметался от земли к человеку, обратно к земле и заглох.

Только третий – труот – получился пульсирующий, раскатистый и гулкий, – к большому неудовольствию кантора Лейбы и громадному облегчению Ботика и Зюси.

– Ткиа шварим труот ткиа, ткиа шварим ткиа, ткиа труот ткиа… – указывал путь к небесам Большой Маггид, Иона доверчиво следовал этим указаниям. В ушах у него стоял какой-то звон, в глазах помутилось, но голос шофара креп и сгущался.

Иона трубил и трубил – то «воем воющим, вздыханием вздыхающим», тогда народ видел сполохи пламени, гору дымящуюся и, в страхе отступая, шептали слова раскаяния: виновны мы, были вероломны, свернули с правильного пути, творили зло, присваивали чужое, давали дурные советы, лгали, бунтовали, враждовали, вредили, заблуждались, вводили в заблуждение других…

– Все съежились, помрачнели, – рассказывал нам Ботик, схватившись за голову. – Ей-богу, у меня сердце бухало, как будто вот именно я обвинял невиновных, грабил, глумился и свернул с правильного пути! До того мне страшно стало, как никогда потом не было! Даже на Гражданской в неравном бою! Даже когда меня ранили смертельно! И я задрожал от этого ужасного ужаса, просто затрясся. Смотрю – все вокруг содрогаются с головы до пят, и все рыдают. Слезами обливались Зюся и Самуил, бухгалтер Ной сокрушенно утирал щеки черным нарукавником.

А кантор Лейба в звуке раскаянья «шварим» услышал, или это было наваждение? Кто-то прошептал ему в самое ухо: «Не пренебрегаешь ли ты Мудрым, постоянно проживая с ним? Чтишь ли ты его, для блага людского рода высоко поднявшего зажженный свой факел?»

– Господи! Прости мне грехи – известные тебе и неизвестные! – посыпал голову пеплом Мендель Каценельсон.

Затем звук шофара, непроницаемый, плотный, тягучий, воспарил в вышину. Он успокаивал, исцелял, вносил в сердце ясность и умиротворение.

– Все звуки, исходящие в это мгновение от домов и полей, – возглашал Маггид, – от рек и морей, от гор и диких орлов, сливаются в мелодию, рождающую сердечный трепет мира. Пойте Царю нашему, пойте то, что поет каждую минуту и в каждом камне.

У него и правда иногда получалось довольно близко к Священным текстам, а порой из уст его, охваченных восторгом, изливались песнопения великого ликования – сплошь из междометий, стонов и восклицаний, не предусмотренных никакими правилами.

Иона вострубил крик радости и вдруг увидел вспышку света, иного и странного, первооснову Бытия, весь этот мир и что он содержит, сияющего цвета, и услышал слова: «Крепись, сын Мой! Тебе предстоит пережить великое страдание, но не бойся, ибо Я буду с тобой!»

Он был ослеплен, пол зашатался у него под ногами, но перед тем, как потерять сознание, Иона выполнил последний долг трубящего: его накаленный шофар возвестил о Божественном милосердии и прощении.

Весь в слезах кантор Лейба подскочил к нему, оттащил в сторонку, побрызгал лицо водой. Потом взял из рук Ионы шофар – горячий, немного бугорчатый, шишковатый – и долго глядел на него изумленно, как будто впервые видел.

В тринадцать лет Ботик влюбился в девочку Марусю. На Рождество у нее в доме украшали живую елку, Маруся – бумажными розами, Ботик с Ионой красили картофелины: Иона серебряной, Ботик золотой краской. Еще они золотили грецкие орехи и на веревочках развешивали на ветках. А потом уже с улицы долго смотрели на мерцающую елку в темных окнах и жевали засахаренные груши, которыми их снабдила на дорожку бабушка Маруси.

Ботик говорил, когда он впервые увидел Марусю, на ней было платье в маленький синий цветочек. Что очень шло к ее голубым глазам. Еще у нее были каштановые кудри, довольно длинный нос и белые зубы, все это разом свело его с ума. А что окончательно присушило к ней Ботика – она всегда встречала его улыбкой!

– Я когда тебя вижу, прямо весь… – Ботик бормотал.

– Ну? Ну?.. – тормошила его Маруся.

– Никак не подберу слова.

– А все-таки?..

– …Трепещу!

Ботик съехал с катушек от своей сумасшедшей любви, он мог часами бродить под ее окнами, ждал Марусю из гимназии, вечерами они катались на коньках в Городском саду. Она в белом кроличьем капоре мчалась на снегурках, привязанных к валенкам, а у него коньков не было, откуда у него коньки? Поэтому он просто бежал с ней рядом – вдруг она поскользнется, тогда он подхватит ее, и она не шлепнется на лед, не ушибет локти и коленки.

Как-то раз они пришли засветло на каток, небо голубое, высокое, золотой закат, но стали наплывать облака, сгущаться сумерки, в парке зажгли фонари, снежные дорожки окрасились теплым светом. В те времена там бублики продавали, шоколадные коврижки. Каток был окружен гирляндой разноцветных лампочек. Звучала музыка. Падал снег.

…Внезапно закружились летние карусели. Кругом сугробы, а сквозь густой снегопад сияют и крутятся пустые кресла в вышине, поскрипывая несмазанными шарнирами.

Ботик замер, почувствовал себя парящим в воздухе, совсем прозрачным: что только небо одно на Земле – без земли, и все неописуемо невесомо, открыто и сверкает.

Так он стоял, откинув голову, с застывшим взглядом, снег падал ему на лицо, а он никого не замечал вокруг – даже забыл про Марусю.

Кстати, поэтому его и вытурили из гимназии, что он выпадал из действительности. Задумается и полетит неведомо куда, в какие-то фиолетовые дали. Его зовут к доске, трясут, колотят линейкой, треплют за ухо, а он сидит себе, не шелохнется, пока душа не вернется обратно в тело – по звонку. Тогда он вскакивал и бежал на перемену.

Естественно, Марусина родня сомневалась, что Ботик подходящий жених.

– Твой Ботик, – удивленно говорила ей бабушка, – сегодня задумался и выпил пять чашек кофе и шесть – чаю.

Маруся никого не слушала, она твердо знала: Ботик – ее судьба и любовь. Единственная. На всю жизнь. И хотя родичам было любопытно, что он там пишет, этот грамотей, в своих цидульках, Маруся никому не позволяла читать его письма.

Он ей писал:

«Сколько яблок! Сколько лопухов и ромашек, сколько мух, пауков и жуков, а ворон на дубу! А камней и травы! А облаков, а воды в колодце – и все такое живое!» – заклеивал слюнями конверт и бежал на почту. Конная почта в Витебске стояла на углу Оршанского и Смоленского шоссе.

Вёснами напролет он ждал ее на речном берегу, растянувшись на траве, прижав босые пятки к дубу. Яблони, вишни, всё цветет! Внизу одуванчики, полевые анютины глазки. Головы куликов торчат из травы. Гуси – они там тучами ходят. Орел низко пролетит, зажав в клюве мышь.

А в реку войдешь – рыбы за ноги хватают. Двина – рыбная река: сомы, толстолобики с поросенка – не утянешь.

Однажды черная собака стояла в реке по грудь – полностью неподвижно, – угольный хвост лежал на поверхности воды, и такой покой был у нее в глазах, что Ботик дрогнул. Как будто все загромождение земли улетучилось куда-то, и он попал в самое Сердце жизни. Оно было так полно и так пусто. И в этой полноте пустоты не было ни Ботика, ни Маруси, ни черной собаки.

И снова он целый час молчал как пришибленный, хотя Маруся давно пришла, ее мелодичный голос волновал Ботика, она звала его, звала… Лишь только очнулся, когда Маруся – сама – в первый раз обняла его и поцеловала.

Летом они гуляли в лесу, пахло медуницей, кричали кукушки, удоды, соловьи…

– Знаешь, – говорил ей Ботик, – когда я сижу один, я часто разговариваю с Ионой, с тобой. Спорю, в чем-то убеждаю!!!

– А я думаю: расскажу Ботику! И – начинаю рассказывать!!! – заливалась Маруся.

Мы веселились с ней, прыгали, просто катались от смеха по траве, – говорил мне Ботик, уже старый, лысый, на даче в Валентиновке. – Даже ничего нет смешного-то, она идет – посмеивается. Ты у нас в нее: вечно рот до ушей…

И она всё знала всегда.

– Вот лаванда, – говорила, – вон шалфей…

А я ведь жил и понятия не имел – где что.

В одно прекрасное утро они набрели на пруд лесной, заросший ряской, увидели головастиков, как они рождаются из икры, и листья кувшинок становятся большими прямо на глазах. Лягушки поют, заливаются соловьи.

И тут она сказала:

– Даже когда мы еще не были знакомы, я уже тебя знала и любила.

Она спрятала лицо у меня на груди, а я обнял ее и так крепко прижал к себе, с такой силой – она даже закричала. Кажется: «Дурак!» Но точно не «Идиот!». А потом тихо сказала: «Я хочу на тебя посмотреть». Тогда я выпустил ее из своих объятий, – рассказывал мне Ботик, – и быстренько скинул рубаху со штанами.

Маруся глядит на меня – ни жива ни мертва, она ведь совсем не то имела в виду. А я застыл перед ней в чем мать родила, весь объятый пламенем, руки у меня красные, горячие, энергией так и пышут. Что такое жизнь? Ничего не понимаю!

Ботик стоял, вдребезги пьяный от чарки, наполненной страстью, не зная границ и преград, можно сказать, заполнил собой целое мироздание, весь разгорелся, словно финикийский бог солнца – Гелиогабал…

И в эту-то самую минуту, откуда ни возьмись, на него налетели шершни! Чудовищные шершни полосатые, гудящие, как люфтваффе, резали распаленное пространство вокруг Ботика со скоростью звука, впиваясь в него. Отскакивали и снова таранили. Он бросился бежать, ломая ветки, продираясь сквозь колючие заросли шиповника, но те упорно преследовали его, пока он не плюхнулся с головой в пруд.

Рой шершней кружил над прудом, казалось, их жуткое жужжание проникало через водяную толщу. Ботик боялся нос высунуть, только пускал пузыри. Храбрая Маруся с ревом кинулась в воду, размахивая его штанами над головой, словно шашкой. Она была так страшна в этой битве, что шершни испугались и улетели.

Но Ботик все медлил и медлил всплывать. На дне он сразу же увяз в иле, глаза его начали привыкать к подводному полусумраку. Ласковая вода, синева, он стал оглядывать заросшие мхом валуны, ствол утонувшего дерева, с которым слились два тритона, и если б не гребни ящеров и не пятнистое оранжевое брюхо, их было бы совсем не различить на черной набухшей коре…

Крупная улитка с завитой раковиной ползла, высунув широкую плоскую ногу и упираясь ею в грунт, вода плавно обтекала черешки кувшинок.

Неясные тени появлялись, скользили, исчезали в глубине, мягкий свет менял свои оттенки. В ушах стоял плеск, тихий рокот, какие-то обрывки разговоров, ворчание. В подводных колоколах паучьих гнезд серебрились воздушные пузырьки.

Над прудом горело солнце, его лучи, преломляясь, тянулись в этот призрачный мир сквозь болотную ряску. Маруся уставилась на водную пелену, покрытую рябью, ее отражение плясало и ломалось в зеркале пруда, сливаясь с облаками и стрекозами.

Вдруг ей показалось, что Ботик превратился в рыбу.

И правда, в мутной глубине сверкнул серебряный бок и чернильный глаз в радужной оболочке.

– А ну, превращайся обратно! – заорала Маруся. – А то я превращусь в птицу и улечу, и ты меня больше никогда не увидишь!

Ботик вынырнул, встряхнулся, забрал у нее свои штаны и двинулся к берегу.

На плече у него блестела серебряная чешуйка.

«В школу я поступил сам, когда мне было девять лет, – писал нетвердою рукою Макар по требованию Стеши, а иногда диктовал ей, это видно по перемене почерка. – Один, без родителей, у них и в мыслях не было меня чему-то учить, обивал пороги училищ. Мне везде отказывали. Только в Петровско-Рогожском Начальном училище Матрена Семеновна Николина заинтересовалась, «как это я сам иду поступать в школу». Проверила, умею ли я читать и писать, и объявила, что считаюсь принятым.

Учился я хорошо, в каждом классе сидел по одному году. Зимой в учебное время ежедневно получал я от матери две копейки на завтрак, отправлялся в школу всегда с выученными уроками, а летом в каникулы с самого утра и до поздней ночи бегал по улицам, копался в грязи и навозе Яузы и впитывал в себя пороки уличной жизни.

Курить и играть в азартные игры я тогда уже любил. Но особая страсть у меня была к чтению. Майн Рида, Жюль Верна прочитывал по нескольку раз и грезил ими. С товарищами собирался бежать на Мадагаскар, чтоб там охотиться на тигров. Мы были пойманы, выпороты, струсили и никуда не поехали.

Начальное училище окончил с похвальным листом. Было очень больно расставаться со школой и товарищами, и в день напутствия, которое нам дала учительница, все мы были невеселы.

Я хотел учиться дальше, стать ботаником, как Паганель, меня влекли естествознание, физика, химия, астрономия, я интересовался инженерией, мне страстно хотелось узнать, как устроен мир, понять свое происхождение. Я вздумал отыскать Древо Жизни, в стволе у которого прячется бессмертие, искал его среди деревьев, которые превышали сроки человеческой жизни: дубов и лиственниц, ив и яворов, потом на каторге в Сибири – искал его среди вековых кедров, на фронте Первой мировой в Восточной Пруссии – среди буков и грабов, надеялся когда-нибудь, когда настанут лучшие времена, свершится мировая революция, найти его среди баньянов, баобабов и секвой…

Но о дальнейшем учении ни мать, ни отец и думать не хотели!

– Слыхала? – говорил Макар Макарыч Дарье. – Твой сын вздумал стать профессором! Ты уже выучился, Макарка, и должен помогать нам, восемь рублей на дороге не валяются, ступай, поучись, как жить в чужих людях. Не балуйся там, старайся, тебя заметят и, может, прибавят рублишка два.

Так что в одно ненастное утро я надел фартук, приготовленный для меня заботливой рукой матушки, и отправился к Беку – клеить пакеты из бумаги для деревянных сапожных гвоздей. Три тысячи пакетов в день, которые клеил я с семи утра до восьми вечера, сопровождали вечные оплеухи и подзатыльники. Стоило мне зазеваться, Бек огромной волосатою рукой хватал меня за чуб и ухитрялся так искусно отодрать, что потом целый час сверкали искры в глазах.

Еще любил он, если провинятся сразу двое, схватить за волосы одного и другого и таскать до тех пор, пока вдруг не запоет: «Ах вы, сени, мои сени», а потом стукнет голова об голову, что оба кубарем летели на пол.

При таком своеобразном воспитании у мальчуганов, которых работало там человек двадцать, естественно, возникала мысль как-то насолить Беку, и мы крали его кленовые гвозди! А если не удавалось краденое пронести и продать сапожникам, бросали их в отхожее место.

Сперва я тоже бросал, а потом задумался – правильно ли я делаю, что бросаю гвозди в нужник. Деревянные гвозди вечные в отличие от железных, те ржавеют, а эти живут дольше человека. Ибо символ жизни искал я среди деревьев, древо жизни, приносящее плоды, дающее нам каждый месяц плод свой и листья дерева для исцеления народов».

В черном длиннополом сюртуке, под которым виднелись поддевка и рубаха, с тощей бородой, пегими усами и в потертой фетровой шляпе Шлома Блюмкин бродил по деревням, зажигал на многолюдных родственных застольях. Он был худ, и бледен, и близорук, но из-под засаленной тульи глядели на тебя сияющие глаза – то серые, в синеву, а иногда какой-то немыслимой голубизны и прозрачности, точно смотришь с обрыва в чистейшую хлябь морскую, и видно, как там проплывают рыбки.

Все ждали, изнемогая, когда Шлома начнет прелюдию. Мягкой рукой, никакого «крещендо», так гладят собаку, он принимался водить смычком по старенькой скрипке, нащупывая мелодию, пробуя на вкус, на цвет, буквально осязая ее изгибы и повороты, неторопливо разукрашивая восточными орнаментами, трелями и причудливыми росчерками. Легкими движениями сопровождал он звучащий поток, не вмешиваясь в него, но и не пропустив животрепещущий миг, когда в полноводную «Хасидскую сюиту» властно вторгался стук судьбы, голос рока из Пятой симфонии Людвига Ван Бетховена: та-та-там! Прум-прум-прум! Та-та-там!!!

Это был ужас, извержение Везувия, слушатели втягивали головы в плечи, казалось, над ними летят раскаленные камни, от которых еще никто не погиб, но уже многие имеют шрамы и легкие ранения.

После чего в ту же самую дверь, вслед за «стуком судьбы», врывались бессарабские напевы – и лишь бесчувственный чурбан мог усидеть на месте и не пуститься в пляс.

В игре его всегда пульсировала какая-то безумная искра, особенно когда Шлома окончательно съезжал с катушек, обратившись в сгусток бешеной энергии. И этот яркий огонь и зорный свет охватывали тебя и разжигали в груди восторг такого невыносимого накала, что в разгар фрейлахса или кампанеллы разгоряченные гости сшибались лбами – и ну мордасить друг друга, в кровь разбивая губы и носы, а потом обнимались, целовались и просили прощения. Недаром Блюмкин-отец любил повторять:

– Зюсенька, сыночек, во все надо правильно вложиться – иначе не будет никакой отдачи.

Но Шлома не был бы Шломой, если б неистовые динамические фиоритуры под его смычком не оборачивались томительными чарующими мелодиями. При этом он добивался пронзительной певучести cantabile. В ней слышался горький плач над загубленной жизнью, всхлипы и стоны, мольба о милосердии, и – «тех-тех-тех»!.. Словно курица кудахчет! Все лишнее, пустое, мелкое уносится прочь, и остается неуловимая звенящая беззаботность, которая наполняет тебя от макушки до пяток.

– Всегда надо мыслить на широкий жест, – говорил Шлома Зюсе, пареньку с оттопыренными музыкальными ушами, который повсюду таскался за Шломой, чтобы забиться в уголок на шумной попойке, где на столах уже красовались редька в меду, пряники, миндальные баранки, медовый хлеб, яблочный пирог, рыба, мясо, жаркое, вина, пиво, все, чего хочешь, скушать зразу или кусочек утки и уже в полусне увидеть, как Шлома достает из футляра свою волшебную скрипку.

Однажды Зюся не вытерпел и поздней ночью, когда все затихли, решил посмотреть, что у нее внутри, откуда льются эти божественные звуки.

Он сел на кровати и огляделся.

Шлома спал, крепко обняв Рахиль, надо сказать, постоянно беременную.

Рахиль – смуглолицая, чернобровая, была двадцать первым ребенком в семье, последней у своих родителей. Теперь у нее – по лавкам: Славка, Зюся, Лена, Беба, Исаак и годовалая Софочка. Чтобы прокормить такую ораву, Шломе приходилось выкладываться изо всех сил. Денег его концерты приносили не ахти сколько, но заработок верный, и ночью спишь.

За ширмой в углу – бабушка Хая, Хая Ароновна, маленькая, седенькая, она тихо угасала. Рахиль с ней была резка.

Хая Ароновна:

– Сколько времени?

– Я же вам полчаса назад говорила, сколько времени.

– Мои часы, и я не могу узнать, сколько времени???

Или к ней кто-нибудь из внуков заглянет – она обязательно обратится с вопросом, к примеру:

– Ну что, папа вышел из тюрьмы?

– Да он был в Гвоздевицах на гастролях!

– Они из меня хотят сделать дуру! – всплескивает руками Хая Ароновна. – Как будто я ничего не знаю…

На печке – дедушка Меер, очень религиозный иудей. Он все время молился.

– Бу-бу-бу…

Раз как-то Зюсю поколотили на улице, дворовые хулиганы сказали: «Ах ты еврей!» и его побили. Он пришел: «Дедушка! – говорит. – Меня побили!» Меер ответил: «Ты не должен расстраиваться, Зюся. Это им хуже, что они тебя побили. Это им должно быть плохо!»

Ладно, Зюся откинул одеяло, на цыпочках подкрался к футляру – тот стоял в изголовье у Шломы, отец порою во сне прикасался к нему, чтобы удостовериться, что скрипка рядом. Его бы воля, он спал, одной рукой обняв скрипку, а другой – Рахиль, а то и – (не нам, конечно, судить, но смело можно предположить, по опыту зная, что за люди художники и музыканты!) – одну только скрипку.

Зюся был хорошо знаком с этим сундучком. В нем, кроме скрипки, хранился целый тайный мир человека с тонкой музыкальной душой: внутри на крышке приклеена фотография самого Шломы, худого, длиннобородого, с пейсами, портрет Рахили с детьми, снятых прошлым летом Сигизмундом Юрковским, известным и уважаемым в Витебске человеком, его фотоателье находилось на Замковой улице. Еще там был свернут рулетиком жилет шерстяной, запасной поясок, а во время дальних походов Шлома укладывал туда картофельные оладьи, печенье и бутерброды, завернутые в бумагу. Если же благодарные слушатели подносили клезмеру пива или вина, и его, веселого и пьяного, обуревала та же беспечность, какую Шлома дарил публике, тогда он твердо знал, что Зюся стережет инструмент.

Стараясь не скрипеть половицами, мальчик выбрался в сенки. На полу сушился лук золотой, шелестел шелухой, раскатываясь под ногами. Зюся положил футляр на стол и зажег свечу. Высветилась лежанка с кучкой розовощеких яблок, стертая клеенка на столе, скрипичный дерматиновый футляр.

Щелкнув замочком, он поднял крышку – на бархатной подушке лежала загадочная и грустная царица Зюсиной души, та, за которой он готов был шагать в осенние потемки, снежную пургу и весеннюю распутицу, ориентируясь по звездам и бороздкам, что оставил на песке ветер. И терпеливо, как солдат-пехотинец, переносить походные лишения.

Около скрипки дремал черноголовый смычок.

Зюся почувствовал себя Аладдином, завладевшим волшебной лампой. Откуда же берутся эти таинственные мелодии, думал он, вытаскивая из футляра сокровище Шломы. Что она прячет под своей деревянной кожей? – размышлял, освобождая ее из-под холстинки. Он медленно поворачивал скрипку, пытаясь угадать: внутри какой-то волчок, поющая юла или машинка чудесная?

Посветил в дырочки-эфы огнем свечи – темнота и ничего не видать. Но сердце-то не обманешь! Там что-то есть! Наверняка в ней скрывается нечто, наподобие бабулиной музыкальной шкатулки. Зюсе не терпелось увидеть этот механизм, потрогать пальцами, понять, из чего он состоит. Даже дедушка Меер, безумно желавший узреть Меркаву с небесными чертогами ангелов, не был обуян такой решимостью.

В поисках чего-нибудь остренького – гвоздика или шила – мальчик выдвинул ящик стола, нащупал ножичек и попробовал поддеть им край деки, но мешал гриф – гриф-то держит. А убрать гриф не позволяли струны – все в ней было взаимосвязано, как в живом существе, невозможно разъять.

Зюся начал раскручивать колки: струны жалобно пискнули и ослабли. Одну за другой он вытаскивал за узелки – сперва тоненькую, металлическую струну, дальше вторую, потолще, а напоследок – третью и «басок», обвитые алюминиевой и серебряной канителью.

На улице залаяла собака. Ему почудились шаги. Он вздрогнул и оглянулся. У двери, привалившись к стенке, стоял мужик, втянувши голову в плечи. Зюся не мог его толком разглядеть. Пламя свечи плясало, отбрасывая тени, фигура шевелилась. Парень чуть не умер со страху, пока сообразил, что это одежда Шломы на вешалке – сюртук, сверху шляпа, а на полу сапоги.

Зюся перевел дух, расстелил на клеенке чистое белое полотенце, каждую струну отдельно завернул в бумагу и выложил их по порядку, чтобы не забыть, какая струна за какой.

С грифом пришлось повозиться, но он справился. Впервые Зюся держал гриф, отдельный от всего остального. Он погладил прохладную гладкую поверхность, ладонью ощутив бугорки и выемки, стертые рукой Шломы за годы игры. Колки чуть скользили, для плавности вращения отец натирал их мелом или мылом. Головку грифа заключал завиток. Это чудо примостилось на полотенце возле струн.

Теперь у него в руках лежало само тельце скрипки. Легкое, как перышко, тут и ребенку ясно: столь невесомая коробочка могла быть только пустой. Но Зюся еще надеялся – вдруг это устройство, откуда льются звуки, сделано из какого-то неведомого ему воздушного материала.

– Кантик подцеплю, коробочка и откроется…

Острием ножа он поддел выступающий кант и, осторожно орудуя лезвием, отсоединил деку от боковой скрипичной дощечки – обечайки.

Внутри было пусто.

Ему открылось только пространство, обратная сторона рисунка, откуда исходили беззвучные мелодии. Оно слегка светилось и мерцало. Живой пустоте, источающей свет и энергетические токи, скрипка Шломы обязана была пеньем, чистым, как серебро, очищенным от земли в горниле, семь раз переплавленным, мягким и теплым тембром, силой и блеском.

Зюся стоял, потрясенный, испытывая одновременно радость и ужас. Радость – что разобрал, и ужас – что теперь обратно не соберет. Упаси Бог! Только бы отец не увидел, что он наделал. Он до того струсил, аж весь похолодел. К тому же он страшно устал. Поэтому все обстоятельно разложил на полотенце, сумел бы – пронумеровал, и подумал: пораньше встану, возьму клей и склею.

Утром его разбудили буйные возгласы:

– Что случилось??? Горе мне, горе, несчастье, скрипочка моя…

А случилась мелочь. В сенках на полотенце лежала разобранная до колков, до пружинки-душки, до верхнего порожка с прорезями для струн скрипица Шломы: дека отдельно, дно корпуса и обечайки отдельно. Гриф, подгрифок, шейка и головка, расчлененная на колковую коробку и завиток.

Все в доме почувствовали, что подул недобрый ветерок, надвинулась туча, вот-вот начнется буря и разразится беда, спаси господи и помилуй. Шлома, бледный, с потемневшими глазами, метался по дому, заламывая руки. Рахиль, как могла, пыталась его урезонить. Меер молился, беззвучно шевеля губами. «Ох-ох-ох, грехи наши тяжкие…» – шептала за занавеской Хая Ароновна. Дети притихли, накрывшись с головой одеялом.

– Кто это сделал??? – вскричал бедный Шлома. – Где он, злой вандал, подайте сюда этого дикаря, я вытряхну из него душу!!!

Зюся сжался в комочек и заскулил, уткнувшись в подушку.

– Ты??? – обескураженно воскликнул Шлома. – Ты??? Мой возлюбленный Зюся? Мой неутомимый и верный оруженосец??? Зарезал! Без ножа зарезал!.. – он обхватил голову руками и заплакал.

Мне бы, дураку набитому, кинуться к Шломе, утешить его, повиниться, – говорил Зюся тройку десятков лет спустя своей благоверной Доре, – но прямо ком застрял в горле, ноги были ватные, поэтому я просто вылез из-под одеяла, в одних трусах, босой, худой, фалалей простодырый, и дрожу – как осенний лист на ветру.

– Зачем? – стонал Шлома. – Ты можешь мне объяснить? Зачем?

– Хотел посмотреть, что у нее внутри, – чуть слышно лепетал Зюся. – Откуда берутся все эти звуки… Подумал, открою и увижу механизм с дудочкой и колокольчиками…

– Какой же ты болван, Зюся, – проговорил Шлома изумленно. – Ты разве не видел? Это поют ангелы небесные!

– Боже милосердный, мальчик хотел как лучше, откуда ему было знать, что получится вагон неприятностей? – проговорил благочестивый Меер, слезая с печки.

Кто может описать смирение, кротость и мягкосердечие, а также усердие в молитвах, которые были присущи этому святому старцу с длинной белой бородой, отроду не стриженной? Каждый день зимой и летом, ни свет ни заря он шел в синагогу помянуть непременной молитвой покойных родственников. Меер приходил туда три раза в день – утром, днем и вечером – молиться, изучать толкования Торы, и называл синагогу штибл, что на идише означает «домик».

– Пойду в свой штибл, – он говорил, – lemen a blat Gemore.

Именно lemen обычно употреблял старик: «изучать», говорил он, а не «читать»!

– Ниспошли, Господи, Свет Своего Лика на нас, – ободрял и увещевал Меер зятя, собираясь и одеваясь, – не погружайтесь в пучину отчаяния, дети мои, это не самое непоправимое, что может послать нам наш Господь…

– Я склею ее обратно, – запричитал Зюся. – Я все там запомнил, что и куда, дедушка еще не вернется из синагоги, как она будет точно такая, какая была. Дайте мне клей, дайте клей, мама, клей!!!

Рахиль сидела, положив одну руку на стол, другую себе на живот, голову ее венчала прическа, украшенная заколкой, и когда Зюся вспоминал ее, а он частенько ее потом вспоминал, и она нередко снилась ему ночами – вот именно такой, сидящей неподвижно, глядящей на них с отцом глубоко проникающим взглядом.

– Ничего не выйдет, сынок, – сказал Шлома, утирая слезы. – Пойдем к мастеру, если Джованни Феррони не спасет мою скрипку, мы пропали.

Словно величайшую драгоценность, каждый фрагментик, каждую частицу своего поверженного инструмента Шлома обмотал мягкой ветошью, все это они с Зюсей аккуратно уложили в футляр и отправились к Ване – так звали в Витебске обрусевшего итальянца, скрипичного мастера Джованни.

Допустим, был конец сентября, вдоль Богадельной улицы через Смоленскую торговую площадь к левобережью Двины шагали смурной клезмер в длинном черном пальто с поднятым воротником и в шляпе, надвинутой на глаза, и его горемычный сын, жертва собственной любознательности.

Феррони обитал в доме купца Моисея Деревянникова, крещеного еврея, сам купец давно почил в бозе, а его сыновья потихоньку транжирили купеческое богатство, нажитое на бакалейных товарах.

Во двор можно было въехать на тройке с бубенцами, такой он был необъятный, но заваленный полусгнившими бревнами – Деревянников собирался надстроить третий этаж и сделать открытую веранду с балясинами. По вечерам он мечтал на веранде пить чай с пирожными и смотреть на солнце, погружающее свои лучи в теплые воды реки Хесин, так древние называли Западную Двину. Моисей во всем норовил подражать древним, поэтому никогда не называл ее как нормальные люди, а только «Хесин» и «Хесин». Откуда он это взял? Даже при смерти, лежа на огромном продавленном диване («на нем я родился – на нем и умру»), Деревянников произнес, окинув последним весьма недоверчивым взором троих сыновей, известных всему Витебску повес и кутил:

– Положите меня на голубую лодку и отпустите по реке Хесин…

Не суждено ему было уплыть на лодке в Литву и дальше в Балтийское море. Сочтя волю отца чудачеством, братья похоронили его на окраине Витебска, на Старосеменовском кладбище – как «выкреста», по православному обряду. Бакалейное дело купца Деревянникова они развеяли по ветру. Чтобы не обнищать, сдавали по частям двухэтажный каменный дом с балясинами студентам и приезжим, а флигель продали мастеровому Феррони…

Как мне отыскать золотую середину между растянутостью романа и краткостью пословицы? Казалось бы – чего проще? Вспыхивают очертания героя с непременным указыванием на местожительство, далее перечисляются его свойства и свершения. Следом то, что Аристотель называл «перипетиями» странных персонажей, свидетельствами удивительных деяний, яркими высказываниями, высеченными на мраморе или лучше – на граните. Тут же – эпизоды, извлеченные из истории вечной борьбы между гением и его близкими, рождающие – вопреки всему! – веру в триумф духа над косными обстоятельствами жизни. Глядь, город уже наполнен призраками, и нету никаких опознавательных примет – призраки ли материализуются, или ты сам уже призрак, бредущий по мосту через забвение?

Господин Феррони был человек необщительный, хотя итальянец. Как он попал в Витебск, никто не знал, но поговаривали, не от хорошей жизни Джованни оказался в нашем городке, где если и проживали иностранцы – все больше поляки да немцы. Известно, что сошел в один из солнечных дней лета молодой курчавый Джованни с поезда «Одесса – Динабург» попить чаю на вокзале, да так и остался здесь на всю жизнь.

Поначалу работал в мастерской краснодеревщика Попова, и сразу не простым столяром, а мастером маркетри – вырезал узоры из разных пород дерева и склеивал их в мозаики. А через несколько лет ушел от своего благодетеля, открыл собственную мастерскую, стал изготавливать скрипки. И первая же скрипка вышла у него до того хороша, что Ахарон Моше Холоденко из Бердичева, по прозвищу Пидоцур, купил ее у него за пару монет («А что вы хотели, – говорил потом Моше в трактире за кружкой пива, – чтобы сам Пидоцур покупал у залетного птенчика его первую скрипку задорого?»). Но какой это был матракаж для Феррони! Заказы пошли, и не только от местных музыкантов, а со всей губернии.

Шлома благоговел перед его мастерством, считал, что в руках Джованни оживают кусочки дерева и начинают самостоятельно петь, только натяни жильные струны и закрути правильно колки.

Он тихо постучал, и дверь отворилась сама по себе.

Мастер Джованни сидел за огромным столом – выписывал циркулем дуги и окружности. Шломе видна была лишь его горбатая спина, длинные спутанные волосы, спадающие на плечи, и вытертые до блеска локти коричневого сюртука. Комната, уставленная досками и брусками, густо пропахла древесиной, сосной и смолой. На стенках покачивались от сквозняка подвешенные к потолку деки, шейки и грифы.

Не оборачиваясь, Джованни произнес:

– Здравствуй, Шлома. Что, скрипку принес? Не случилась ли с ней неприятность?

Как он узнал, кто к нему пришел? И зачем? Видимо, незримые нити связывают скрипку с мастером, пускай даже сделанную далеко отсюда, кем-то, кого и на свете давно уж нет.

Джованни поднялся им навстречу, открыл футляр и ахнул.

– Это еще что? Последний день Помпеи? – совсем не музыкальными руками – толстыми пальцами, заостренными у кончиков, с коричневыми от морилки ногтями – он осторожно вынимал каждую деталь скрипки, оглядывая со всех сторон.

– Мой сын, господин Феррони, – проговорил Шлома, – это сатана, а не ребенок, вздумал заглянуть в ее утробу, посмотреть, откуда берутся песни.

Печальный, как Лот в Содоме, как самурай, у которого от меча остались лишь ножны, стоял Шлома Блюмкин перед мастером, ожидая приговора. Из-за спины отца выглядывала постная физиономия Зюси.

Джованни пристально посмотрел на мальчика, и в его черных глазах зажегся огонек.

– Значит, ты решил узнать, откуда исходит музыка, паршивец? Quello artigiano! – воскликнул он, смеясь. – Как говорили древние: «Felix qui potuit rerom cognoscerre causas» – счастлив тот, кто познал причины вещей! Не тужите, бен Шлома. Я соберу вашу скрипочку. Это будет нетрудно сделать. Взгляните, ваш сын не испортил ни одной детали! Чтобы столь ювелирно разобрать инструмент, да еще при лунном свете, – belle, bravissimo! Поверьте, маэстро, с божьего изволения она запоет как прежде. А ты, малыш, – приходи ко мне завтра, будем вместе над ней колдовать, погляжу, на что ты способен…

Так Зюся стал учеником скрипичных дел мастера Джованни Феррони, или дяди Вани. Сразу после занятий в школе он прибегал во двор купца Деревянникова, толкал дверь флигеля и оказывался в обители горбуна-чародея, склоненного над скрипкой, иногда над альтом, реже – над виолончелью. То ли алхимик в поисках пилюли бессмертия, то ли сапожник в фартуке и очках, целыми днями Феррони точил и резал дерево, слушал, как оно звучит под смычком и под ударом обтянутого кожей молоточка, что-то клеил, выдалбливал, выскабливал, выстругивал. А Зюсик мыл полы, собирал в кучу разбросанные там и сям рабочие инструменты: стамески круглые и плоские, такие же рубанки, разнокалиберные щупы и цикли, начищал верстак, пилил еловые чурбачки.

Двигаться приходилось осторожно, не приведи бог раскокошить какой-нибудь гипсовый слепок виолончельной деки или головки грифа, или на полках стеллажей нечаянно задеть локтем округлые бутыли, наполненные вязкими лаками.

Секрет их приготовления Феррони скрывал. Только для Зюси выуживал он из заветного ящика баночки с заморскими семенами и травами. В одной лежали пестики шафрана, в другой – высушенные кошенили.

– Если их растолочь, – говорил Джованни, – получится порошок багряного цвета. А это корень марены для золотисто-красных тонов. Отцу моему, Ипполиту Феррони, и деду, Марко Феррони, корень марены купцы кораблем доставляли из Мексики. «Ubi sunt, qui ante nos in mundo fuere?» – где те, которые до нас жили на свете? – вздыхал он. – Вечный покой даруй им, Господи, и вечный свет пусть светит им.

Под окном у него росли четыре вишни, вот они вдвоем выйдут с банкой и собирают с вишневых стволов смолу – опять-таки весьма полезную для Ваниных самодельных лаков. Или он посылал Зюсю вдоль запруд реки нарвать ему хвоща – «лошадиного хвоста», которым полировал дерево. (Никогда наждак, боже упаси!)

Вместе они бродили по дворам; стоило им услышать, где-то рушится дом, – скорей туда! Все свои заработки Ваня пускал на покупку развалившейся мебели, старых дверей и ворот, высохших стропил под крышей.

Самые отборные досточки и брусочки погружал в первую попавшуюся колымагу, сажал туда Зюсю, телега, поскрипывая, катилась, буксуя, по слоистому песчанику, извозчик сопит и погоняет лошадь: «Но! Но!», а Джованни примостится над колесом, подскакивает на ухабах и рассуждает, как он выражался, обо всех вещах, доступных познанию, и о некоторых других…

– Правильная скрипка, mia artigiano, требует дерева, по крайней мере, сорокалетней выдержки, – он любовно перебирал в руках бесценную добычу, доставшуюся им нашармачка. – Елка для верхней крышки, клен – для нижней. Клен снизу лучше всего отражает звук. Ива с тополем тоже голосистые. Но клен все же предпочтительней.

Зюсик:

– Да, дядя Ваня, да! – кивает головой.

Какое ж удовольствие проехаться вдоль речки с камышами, кладбищенской ограды, мимо заборов, лавок на базарной площади, церкви, мельницы и синагоги, этих незамысловатых и вечных строений, их еще на своих фресках изображал земляк Вани – Джотто.

– Важна каждая мелочь: как ты отпилил чурбачок: прямо или закосил? – с азов – ab incunabulis – учил Джованни мальчика своему чародейскому ремеслу. – Ширину годовых колец лучше выбрать не большую и не маленькую, но среднюю. О многом расскажут тебе очертания скрипки. В линии Страдивариуса (этим своим Страдивариусом дядя Ваня Зюсе уши прожужжал!) чувствуется художник Рембрандт, зато инструменты Гварнери как будто бы сделаны неврастеником, почти сумасшедшим. Линия напряженная, страстная, скрипка у него страшная, но звук!

Грохот деревянных тележных колес по бревенчатому мостку заглушил наставления, но вскоре Зюсик вновь обрел драгоценную возможность черпать из этого бездонного колодца.

– …и таких мелочей – тысячи, – вдохновенно продолжал Феррони, хотя из него душу вытряхнуло на этом чертовом мостке. – Взять хотя бы нашего толстозадого буцефала! – Феррони потянулся к жидкому пегому хвосту с оголенной репицею старого мерина, шагавшего на негнущихся ногах, раскачивая боками, перед повозкой. – De factо: хвост и хвост, а ведь не всякий конский волос пойдет на смычок, но лишь упругий, крепкий и певучий. Vis vitalis, сынок, жизненная сила, которая всегда в движении, – вот что служило материалом для скрипичных патриархов…

Вдоль облупившейся дверной доски, вытянув рожки и оставляя влажный серебристый след, ползла виноградная улитка с пятнистой оливковой раковиной, закрученной спиралью.

– Вглядись-ка в ее завиток, – Феррони осторожно взял улитку и пересадил ее на ладонь Зюсе. – Улиток много, а такой завитушки нигде больше не найти! Вот и на головке грифа завитушка – автограф мастера. Какая у него жизнь – такой и завиток…

Сколько лет прошло, а этот сумрачный глуховатый голос звучит и звучит в Зюсиных ушах. Зюся охотно вступает в разговор, что-то спрашивает, советуется, получает консультации.

– С кем ты там разговариваешь? – удивляется Дора.

– С дядей Ваней, – отвечает Зюся.

– Его давно нет на свете, – обижается Дора, – а я – вот она – живая и нежная, но тебе дороже он, а не я!

Зюся с ней не спорит, голову опустил и скребет арку деки, памятуя завет Феррони:

– Жизнь музыканта и судьба мастера, Зюська… да что там! Сама гармония Вселенной зависит от того, как ты выдолбишь высоту свода!

Нет уже дедушки Меера, душа его успокоилась накануне праздника Йом Кипур в тот миг, когда он молился за своих детей, чтобы все они были чисты перед Богом и людьми. Отдыхает после долгих трудов Рахиль. Рано, до обидного рано покинул этот мир клезмер Шлома, огненной кометой пронесшийся над Витебском и его окрестностями.

Сильно обветшали те, кто веселился и плясал под его цыганскую скрипку, в одну из осенних звездных ночей разобранную Зюсей на мельчайшие подробности; скрипку, быть может, не простых, а королевских кровей, к сердцу которой сам Джованни Феррони, прозревший мировращение, подобное сновидению, наваждению и прочее, как ни бился, как ни ворожил, как ни склеивал деки с обечаечками, ни сочленял гриф из красного палисандра с эбеновым подгрифком, шейкой и завитком, как он ни тянул струны к колкам, – не смог подобрать ключа.

С горечью я отмечаю сей факт, ибо моей палитре куда ближе радужные тона, и если бы я тут что-то сочиняла, я бы немедленно возвестила о том, что Зюся оказался свидетелем чуда: на его глазах скрипка Шломы воскресла и заиграла лучше прежнего, но – увы.

Не то чтобы Феррони напортачил (в Витебске, если напортачат, сделают все возможное, чтоб никто не заметил). За полтора месяца он привел инструмент в безупречное состояние. Было дело, он отремонтировал скрипку Страдивари! По чертежам старинной книги воссоздал виоло де бончо 1636 года Николо Амати. Чтобы клезмер Блюмкин вновь обрел кормилицу, Ваня в ход пустил весь наличный инструментарий. Клей, которым он склеивал скрипку Шломы, был настолько хорош – им Феррони приклеил себе передний зуб и этим зубом обгладывал до конца своих дней вареные свиные колени!

Ab imo pectore, из самой глубины души – все было выверено и точно, звук разборчивый, ясный, отчетливый, внятный. Только вот беда, Феррони слышал эту скрипку, когда она и впрямь служила обителью песнопений, он помнил ее силу, теплоту и блеск, энергетические токи, ветер и волшебные пространства. И, завороженный памятованием этого предвечного света, звука, бывшего еще до начала времен, дядя Ваня – хоть тресни! – никак не мог от нее добиться соединения с небесными сферами. Таинственная трепещущая точка – punctum saliens – ускользала от него, скрипка Шломы не соглашалась петь по-прежнему.

– Caramba! – ворчал Феррони, сидя на треногом кресле из карельской березы с драной обшивкой, в своем допотопном плюшевом сюртуке. – Легче выстрогать дюжину новых скрипок, чем собрать одну эту.

– Значит, надежды нет? – спросил Шлома, явившись наконец за скрипкой.

– Могу вам помочь только вздохом, – сумрачно отозвался Феррони. – Пес ее знает, бен Шлома. Это или чума, или Божий перст.

А то Шлома сам не знал, у него была бешеная интуиция.

– Будь что будет, Джованни. Я привык водить смычком, мне трудно остановиться. А пропадать – так с музыкой. – Он забрал скрипку, хотел расплатиться за работу, но старик отвел его руку.

– Я сделал все, что мог, и пусть кто-то сделает лучше; но в наших руках лишь оболочка ангела. То недолет, то перелет, бен Шлома. Пытайтесь облегчить звук, он станет полнее и опрятнее. Ведь вы такой виртуоз. Да будет с вами благословение божие.

Как они возвращались домой, Зюся помнил смутно. Ноябрь. Сырой ветер сметал с тополей и кленов последние листочки. Отец быстро шел по улице, не оборачиваясь. Зюся едва за ним поспевал. Пустынно, только коптят фонари да мерзнут бродяги. Издалека, со стороны базарной площади доносилась музыка, в Городском саду – гулянье. Словом, в памяти Зюси остался лишь размытый силуэт с футляром в руке.

– Ну вот, я же говорил, что все обойдется, – обрадовался дедушка Меер, когда они явились с целенькой скрипкой. – Скажем: зол зайт мит мазл! Чтобы так было и дальше! Будем здоровы!

Рахиль приготовила фаршированную рыбу, до того вкусную, даже Хая Ароновна осталась довольна, хотя бабуля всегда утверждала, что два блюда на свете считаются прямо-таки священными, – фаршированная рыба и печеночный паштет. Оба должны быть приготовлены или очень хорошо, или их вообще не стоит готовить, ибо это богохульство.

К тому же работка для Шломы наклюнулась – пока его не было, забежал на огонек Берка Фрадкин, управляющий с табачно-махорочной фабрики, и сообщил, что Роза, дочь его младшего брата в деревне Лущиха, выходит замуж. Вот они просят маэстро Блюмкина оказать им честь поиграть гостям на скрипочке.

– Так тому и быть, – ответил Шлома, с виду почти беспечно.

А что оставалось делать? Взял скрипку, собрался и поехал, правда, на сей раз один. Зюсю, как я уже говорила, отдали в хедер, откуда он каждый день сбегал в мастерскую к Феррони. Поэтому не знаю, играл ли Шлома на свадьбе под шквал аплодисментов, не жалея сил, достиг ли вершин своего прежнего огня, кричали гости: «Вальс!», «Падекатр!» или «Фрейлахс!»… Заливался ли, взмахнув смычком, наш импровизатор столь грустной мелодией, что народ и дохнуть боялся, застыв с тарелками в руках, наполнил ли сердца божественными звуками, добрался ли до самозабвенности бытия?

Или в Лущихе Блюмкина, чародея и самородка, с его побывавшей в переделке скрипкой слушали вполуха, не найдя в ней прежнего богатства звуковых стихий. Витебскую публику на мякине не проведешь, это же такие веси и города – в них всегда звучит музыка, там бродили шарманщики с песнями Россини и Малера…

А то и, не приведи господь, освистали, да еще намяли бока, на свадьбе клезмеру нередко приходится иметь дело с грубыми людьми – мастеровыми и крестьянами, которые не питают ни капли уважения к музыканту.

Впрочем, наверняка гости пели-плясали, никто и в ус не дул, что некоторые пассажи оказались немного смазанными да слегка грешит интонация, кроме самого скрипача. На «бис» он обычно исполнял «Пивную симфонию», где имитировал звуки льющегося в кружку пива. Чувствительное ухо могло даже распознать сорт пива (из-за чего клезмерские авторитеты поговаривали, что Блюмкин лучше разбирается в пиве, чем в музыке, из зависти, конечно). После чего угощался на славу, поспит часика четыре, и на рассвете – в обратный путь.

А тут вышел за калитку посреди ночи и был таков. Ясно, что он заблудился, вряд ли Шломе была известна дорога к Витебску; кто бродит по ночной степи в осенние меркульевы дни, разве умалишенный: край этот не райские кущи, и поездка туда не увеселительная прогулка. Возможно, случились ночные заморозки, на другой день до полудня лежал на земле рыхлый лед. Блюмкин долго шагал по холмам и равнинам, пескам и бороздам в лиловую даль. А когда устал, прилег на ворох соломы посреди сжатой полосы, под голову положил футляр со скрипкой и провалился в какую-то звенящую черную бездну. Да в утробе скрипки гудел огонь.

Чувствует, кто-то трясет его за плечо.

Шлома открыл глаза – увидел комья земли с прожилками снега, багровое солнце, ворон на меже и белобрысого паренька.

– Ты что разлегся? Волки стаями рыщут! Простынешь, дядька, совсем заиндевел! – Мальчик усадил Шлому в свою колымагу, худо-бедно она поехала по бездорожью, качаясь, словно лодка по волнам, продвигаясь к развязке нашего рассказа.

Мелькали бурьян, булыжник, снопы соломы и травы, дождь накрапывал, ветер так и норовил сорвать шляпу, Шлома прижимал к себе скрипку, придерживал шляпу, все, казалось ему, озарено сверкающим светом, и старинная песенка вертелась в голове:

Цигель цигель ай-лю-лю…

Козочка, торгующая изюмом и миндалем…

Hop, hop, ot azoy,

Est di tsig fun dakh dem shtroy…

Приехал домой и слег, думали – бронхит, оказалось воспаление легких.

«…На пятнадцатом году моей жизни, в год, когда разгоралась первая русская революция, втиснули меня в большую фабрику чая Губкина – Кузнецова у Рогожской заставы, где работало 800 несознательных человек, грохотали железом машины и носилась по воздуху едкая чайная пыль.

Жалованья мне положили 10 рублей.

Чаеразвеска представляла собою огромное квадратное трехэтажное здание. На самый верх поступал в мешках чай, его сортировали, и по трубам сыпался он на второй этаж, где 500 человек завертывали его в бумагу – сперва осыпальщик, потом вертельщик, после – свинцовщик, далее этикетчик, бандерольщик, штемпелевщик и укладчик. 50 000 фунтов – полмиллиона пачек в день – тысяча пятидесятифунтовых ящиков. А восемь рослых рабочих наваливали ящики в тележки и спускали в цокольный этаж, их укладывали на воз и отправляли на железную дорогу.

Я заворачивал чайные листочки в цинковую бумагу, цинк разъедал пальцы, и все там чахли молодыми, в развеске Губкина – Кузнецова, наглотавшись чайной пыли.

Но я и не думал чахнуть.

Меня воспитала улица и неудержимо влекли к себе пьянство, гульба и азартные игры. Каждое второе слово у меня было «задница» или «дерьмо». И все же я верил, что разум мой выберется из дебрей заблуждения: читал с целью самообразования «Эрфуртскую программу» Каутского, «Хитрую механику», «Царь-голод», «Ткачей» Гауптмана, сочинения Писарева, Чернышевского, посещал вечерние курсы и собрания в чайной около Полуярославских бань в Сыромятниках, а также массовки на Калитниковском кладбище, где ораторы мрачными красками рисовали положение рабочих под игом самодержавия.

После собрания пели песни.

– Давай, Макарка, «Машинушку»! – говорил пропагандист нашего района Рачковский по кличке Хабибулла.

Я запевал «Машинушку».

Мне, накаленному, заполошному, всегда трудно бывало сдерживать себя: или на коне – или в канаве, такой я человек! Иной раз подумаешь осадить себя, охолонуть, а самого колотило, всего разжигало изнутри! Вот и Россию так же лихоманило, только масштабы другие. Трясло и молотило ее по-всякому…» – писал рабочий Макар Стожаров в главной книге своей жизни «Мы – новый мир!», опубликованной в кооперативном издательстве «Московской рабочий» в 1922 году.

Холодным декабрьским днем душа клезмера Блюмкина оставила земные пределы и полетела в Девахан, утрачивая всякое воспоминание о бедствиях земной жизни.

Зюся, укутанный в платок Хаи Ароновны, завязки под мышками, совсем не плакал, а только повторял: мама, я виноват, я, я. А мама отвечала: что ты, Зюселе, при чем тут ты, папа заболел, потому что простудился.

И правда, наше рождение в этом мире – мистерия гораздо более глубокая, чем мы думаем, все мы вписаны в эту драму в соответствии с замыслом Предвечного. Однако с того момента Зюся жил одной мечтой – стать Мастером и соорудить точно такую скрипку, какая была у Шломы, чтобы, когда она заиграла, зрители замерли от восторга.

За ледяным бельмом окна мелькали тени московских прохожих, слышались смех, ругань кучера, звон церковного колокола.

Замерзшими пальцами Макар заворачивал чайную труху в серебряные бумажки. И хотя в «личном деле» за номером 641, которое Стеша без малого сотню лет хранила в сундуке, на вопрос «Если вы неверующий, то с какого возраста?» старательным почерком Макара написано: «с 12 лет», – несколько серебряных бумажек все-таки припрятал себе в карман, чтобы сделать рождественскую звездочку и принести домой. Повесит он эту звездочку на окно, и будет свет ее означать свет рождения младенца Революции. О ней, как о светлом празднике, мечтал Макар Стожаров: в новом 1905 году будет все по-новому!

После работы Макар ходил на лекции в рабочем собрании, в Лигу самообразования, возникшую, правда, по инициативе кадетов, слушал умных людей о жизни звезд и Вселенной, о космосе, о вечности, о возможности достижения других планет, о поисках Трои и земли Санникова. Учился уму-разуму. Вход стоил 5 копеек, полицией разрешено. Все официально, на лекции присутствовал пристав, косился на рабочих из-под фуражки, чертил что-то в свою серую тетрадку.

У Макара в кармане тужурки тоже припасена тетрадка, в нее он записывал разные мысли, которые бродили в его голове. Были в ней и «вирши», или «поэмки», так называл он свое рифмованное творчество, по весне его обуяла мания стихосложения. Если карты выпадут удачно, спросит докладчика и прочитает свое последнее!

А тут еще группа ленинцев, частью из партийцев, частью из сочувствующих, решила использовать собрание в целях легального распространения боевого материалистического мировоззрения и провести в лекторы своих кандидатов. Так что в начале июня активисты РСДРП снеслись с канцелярией градоначальника и получили разрешение огласить лекцию «Жизнь пчел, мелких грызунов и других животных».

Мало ли, думал Макар, вдруг докладчику надо будет отдохнуть от чрезмерного умственного напряжения. Как не вылупиться в такой ситуации, не выскочить на сцену и не зачитать пару катренов!

В назначенный день помещение театра при фабрике Алексеева заполнили слушатели, рабочие валом валили со всей Москвы в сопровождении жен, детей, братьев, сватьев, деверей, шуринов, снох, зятьев и прочей родни. По воспоминаниям уполномоченного райкома партии товарища Рубина, руководителям Лиги такая инициатива снизу была как серпом по яйцам, они бегали из угла в угол и встревоженно шушукались. А некоторые в пух и прах разодетые и надушенные «гражданки», едко подметил товарищ Рубин, будучи не в силах вынести спертой атмосферы сокрушительного замеса гари, сала, нефти, паленого, пивного, селедочного, сенного, табачного, лукового и черт знает еще какого, которым и впрямь разило от нахлынувших гостей, даже вскочили и, смущенные, покинули собрание.

В зале царило приподнятое настроение. Все ждали докладчика – Василия Шумкина. Макар не раз встречал его на Золотом Рожке, в чайной Горяченкова. На самом деле этот «зоолог» был пролетарский большевик, старый подпольщик по кличке Фу-Фу. Как часто, думая о чем-то своем, он повторял: «Фу-фу, все кончится печально…» Эта поговорка сохранилась у него с времен ссылки, за что его и прозвали Фу-Фу. Ни жены, ни подруги, ни постоянного угла, вечно полуголодный, на грани провала, он положительно слился с партийной революционной работой. При этом в Сибири охотники подарили Василию двух медвежат. Сколько шума и тревог натворили они втроем в Москве! (Через много лет посетители московского зоопарка бывали свидетелями бурных встреч двух матерых косматых медведей с пожилым коренастым мужичком, бородатым и в кепке.)

Василий Григорьевич храбро взошел на дощатый помост, откашлялся и произнес в наступившей тишине:

– Если мы заглянем в улей… – дальше он уткнулся глазами в пол и начал переминаться с ноги на ногу.

Все уставились на его сапоги – хромовые с «гамбургскими передами», явно кем-то одолженные Фу-Фу для доклада вместе с зефировой полосатой рубашкой и галстуком-регатой поверх отложного воротника.

– Если мы заглянем в улей… – повторил он.

– То нашему докладчику всю рожу разукрасят, – крикнул кто-то из оппозиции.

Часть зала засмеялась, остальные зашикали.

– …то обнаружим, – повел-таки свой рассказ Василий, – что улей состоит из царицы, из тысячи работниц и нескольких сотен трутней…

«Нужно было присутствовать на этой лекции, – писал в своей книге Макар, – чтобы видеть, с каким подъемом читал ее товарищ Шумкин и с каким напряженным вниманием слушали его рабочие. Когда Василий Григорьевич растолковывал присутствующим о переселении мышей, то не иначе как «стройными колоннами, организованной массой, они передвигались, не страшась коварных классовых врагов». Если затрагивал устройство пчелиных сот, употреблял такие образные сравнения: „Пчелы – это пролетариат, идущий сомкнутыми рядами на борьбу с врагом под лозунгом: все за одного и один за всех!“».

– А толстые и прожорливые трутни, – рассуждал он, – это эксплуататоры-капиталисты, которые живут на всем готовом, праздные бездельники, грабители и паразиты!

Василий Григорьевич до того преувеличенно восславлял трудовую пчелу и костерил праздных трутней, отыскивая для них какие-то особенно уничижительные эпитеты, что пристав несколько раз вскакивал со стула и предупреждал: если докладчик и дальше собирается действовать подобным образом, лекцию придется прекратить.

– Я только хотел заметить, господин пристав, – дружелюбно отозвался Шумкин, – что близится роковой час, когда, фу-фу, все кончится печально, лопнет пчелиное терпение, и тысячи жал поднимутся на притеснителей, чтобы свести счеты с этими сукиными детьми. А добиться победы трудовая пчела сможет лишь тогда, когда весь рой тесно сплотится вокруг одной партии…

– …РСДРП! – не выдержал пуговичник Коля Балакирев.

– Это провокация! – загомонили отсталые элементы. – Кончай пропаганду!

Рабочие просили продолжать, чувствуя в словах Фу-Фу горькую неприкрытую правду. Но Шумкин насупился, свел свои медвежьи брови и заявил, что лектор не прибор, который рубильником повернул, он и начал говорить, а здесь есть некоторые люди, умышленно нарушающие работу мысли, так что лекция окончена.

Народ не захотел сразу разойтись, стали выяснять у Василия, где можно послушать его реляции о насекомых, о рабочих пчелах и борьбе с трутнями.

Тут выскочил Макар и попросил Шумкина разрешить ему зачитать стих собственного изготовления, крик, можно сказать, измученной души – в порядке довеска к докладу?

– А почему нет, – ухмыльнулся в бороду Василий, – читай, раз грамотный, небось, про любовь? Дадим молодежи дорогу? – спросил у пристава Шумкин, но тот сделал вид, что ему все равно, так как он здесь по другому делу и лирикой не интересуется.

Макар вытащил тетрадку, свернутую в трубку, сжал ее в кулаке и начал:

Я родился на задворках

В земляной сырой каморке.

Мой отец рабочий был,

Он на фабрике служил.

– Ишь ты, каков! Кто таков? – пробормотал Шумкин, разглядывая взбудораженного Макара с маленьким ядерным реактором внутри.

Возрастал я без надзора,

Предоставлен сам себе.

И собак дворняжек свора

Были братья голытьбе.

Во втором ряду засмеялся один рабочий, ему, видимо, была хорошо знакома эта компания. А Макар знай себе набирал обороты:

Помню гулкий и унылый

Колокольный звон.

Один царь ушел в могилу,

Другой занял трон.

Давку на Ходынском поле,

Трупы мертвецов,

Ледяное горя море

Дедов и отцов.

Началась война с японцем,

Мы сушили якоря.

Дым поднялся выше солнца

Над кормою корабля.

В ушах у него гудело, как во время урагана, он сменил ритм на всем скаку и возвысил слог:

Но японцы – в пяле и мяле

Не сдавались нам, самураи,

Как пошли наши суда топить,

Русский флот удалось им разбить.

Порт-Артур, Мукден и Стессель…

И «Кореец», и «Варяг».

Сколько спето было песен,

Сколько вытерпел моряк!

В гробовой тишине, в бездне пламенного света Макар поднял руку с тетрадкой и прижал ее к груди, лицо его побелело, он стал похож на статую Цицерона на площади Юстиции в Риме.

В девятьсот пятом году,

В январе, девятого

Расстреляла мирных граждан

Солдатня проклятая.

Серый пристав вскочил со стула и рванулся к помосту. Но зрители на первых рядах не раздвинулись, наоборот, заслонили спинами проход. Атмосфера до того накалилась, вот-вот взорвется. А Макар поддавал пару:

Царь рабочих угостил

Ружьями и пушками.

Снег январский окропил

Кровью безоружных.

Хитрый Шумкин, видя, что дело принимает непростой оборот, спрыгнул со сцены («я тут ни при чем!») и растворился среди рабочих, внимавших пииту. А грозный пристав, потерявши дар речи от наглости молодого горлодера, кряхтя, взобрался на помост, выхватил у Макара тетрадку, сцапал его за вихор и потащил вон.

Но все-таки зрители услыхали последний, заключительный «катрен» Стожарова:

Обретай в борьбе

Ты свои права

И свергай скорей

Кровавого царя!

Его выступление имело ошеломительный успех, громоподобный. Под свист, аплодисменты и радостные вопли пристав поверг Макара на пол и стал бить по голове его же дерматиновой тетрадкой, приговаривая: ах ты, шельма, … твою мать, ты это что тут написал, засранец эдакий!

– Ну просто Петрушка и городовой, ой, пропала его головушка с колпачком и кисточкой! Конец представления, фу-фу, все кончится печально… – сказал Шумкин, резюмируя происходящее.

Видя смешное свое положение, пристав бросил тетрадку, отпустил Макара, плюнул в сердцах и сошел в зал.

Стожаров встал, отряхнул пиджачишко и поклонился зрителям.

«Вот и вылупился, – подумал он, – что теперь будет?»

Зюся рисовал скрипку с утра до вечера, в разных ракурсах, целиком и фрагментами, больше тысячи раз он изобразил ее, сперва копируя чертежи из старинных книг Джованни Феррони, а когда старика потянуло домой, в Италию, к могилам предков, и он исчез в полосе неразличимости, то – плотницким карандашом вычерчивал на деревяшке Зюся до боли знакомый стан Доры, поскольку хорошо усвоил, что форма корпуса должна иметь прямые закругленные плечи, талию для улучшения резонанса и удобства игры (особенно в высоких позициях!), плавный контур бедер. И ему не нужен был циркуль, чтобы провести эти волнующие вечные линии.

– «Мой маленький Соломон плывет за несбыточной мечтой…» – пела Дора за шитьем – со своим необъятным вырезом, за которым пламенела ее пышущая плоть.

Как ей хотелось, чтобы Зюся побольше бросал в ее сторону пылких взглядов. А этот сухарь, длинноногий циркуль, в заляпанном фартуке, белом колпаке, склонится над верстаком, в башке одни чертежи и расчеты – как выдолбить арку и выскоблить деки да вырезать эфы! Воздух вокруг наэлектризованный, густой, шуршат резцы и ножи, придавая верхней и нижней декам единственно возможную толщину, освобождая звук из плена темной материи.

– Чтоб инструмент у тебя зазвучал с огоньком, ядри его бабушку, – говорил Джованни, с наслаждением раскуривая трубочку, – ты должен строить его, как строят храм: фундамент, стены, своды, купола, соблюдая ту же гармонию, меру и порядок, которым повинуется все в Природе – от кристаллов до галактик. Это божественная пропорция, mia artigiano, мы находим ее в изгибах морской раковины, в контуре цветка, в облике жука и – да! в очертаниях человеческого тела…

Зюсик был подходящим сосудом для его учения. Кто мог подумать! Ни дедушка Меер, ни Хая Ароновна, ни клезмер Блюмкин – что этот несмышленыш станет самым желанным мастером во всей округе. После того как Феррони отбыл в Кремону, Зюсе перешли все его заказы. Музыканты в очередь к нему выстраивались. Никто из окрестных мастеров не ловил, как Зюся, искры с неба, не добивался такой певучести и гибкости, беспрерывной работы обертонов, летящих октав…

А он искал ту одну, непостижимую скрипку, готов был не спать – не пить – не есть, лишь бы печенкой ощутить живой и сочный тембр, дыхание, кровообращение, иерархию голосов, дуновение ветра – больше ничего! Забросил заказы, хозяйство, меньше стал уделять внимания Голубке, своей любимице, чалой корове.

– Везде – я да я, – жаловалась певунья Дора. – Строгальщик! Вторую неделю едим рыбные галушки из мелюзги. Ухватишь ты с этой скрипкой черта за рога!

– Рад бы ухватить, – отвечал Зюся, – да руки коротки!

Он узнавал во всем ее приветный гудящий голос, богатый, сумрачный, величавый, бархатный, глуховатый – в кудахтанье, ржанье, перестуке колес… Жаворонки, соловьи, степные кузнечики и домашний сверчок, зяблики и пересмешники – все колебания мира Зюсик норовил превратить в пение своей скрипки, забыв о том, что он простой подмастерье под главным Скрипичным Мастером, под истинным Тем, кто Творец всего.

Двадцать лет Зюся корпел над ней.

Если я расскажу во всех подробностях Зюсину одиссею, вы с ума сойдете.

И что вы думаете? Он вымолил ее у Судьбы.

Небо и Земля соединились в той самой пропорции, без которой не мыслили своей жизни скрипичные патриархи Кремоны, когда чудесная скрипка возникла в его руках, как особая сфера вселенной, и Зюся услышал долю того напева, под звуки которого Бог сотворил мир. Поздним вечером его резец вывел вязью «Год 1905 Зюся…».

Пожалуй, он ее и сам понимал не до конца. Происходили немыслимые вещи: ты только прикоснешься к струне – к одной струне! – и начиналось густое оркестровое звучание. Как будто это не один инструмент, а целый оркестр, да какой!..

«Ясной и сияющей судьбоносной осенью пятого года во всю величину встал вопрос о вооружении», – написал в своем дневнике Макар, поднялся с деревянного стула, вышел в город и влился в толпу рабочих Губкина – Кузнецова под красным знаменем в тот самый момент, когда Мадхава и Пандава, стоя в колеснице, запряженной белыми лошадьми, вострубили в божественные раковины.

Городовые попрятались в подворотнях, обыватели старались носа не высовывать из квартир. От завода к заводу: рабочие Киббеля, Каравана, Казвинного склада, заводов Перенуд, Дангауэра, фабрик Остроумова, Келлера, Чепелевецкого, Фишера, Хлебникова выходили из цехов и вставали под красное знамя. С песнями пошли снимать рабочих фабрики Катык. Вместе с ними остановили кондитерскую фабрику Жукова. Стала и фабрика Григорьева. На стеариновом заводе Свешникова началась «перестрелка» камнями: часть рабочих и служащих отказывались прекратить работу. Вмиг мостовая была разобрана, и тучи камней полетели в здание конторы, зазвенели разбитые стекла, открылись ворота, и рабочие вышли на улицу.

– Идем Гужон останавливать! Даешь стачку! Долой самодержавие! Кончай работать, гужееды! Победа или смерть!

Свист, крики, грохот вальцовок – все слилось в единый зловещий гул. С железнодорожной насыпи полетели камни на двор завода. В ответ оттуда – гайки, куски железа. Сам Гужон затрубил в огромную раковину Паундру, призывая своих рабочих биться с бунтовщиками. На зов хозяина явились жилистые кряжистые рабочие тянульного отделения с молотами в руках.

Никита Белов из чаеразвески предводительствовал ордой повстанцев. На гребне вплывая в проломанные ворота, он воодушевлял толпу криком: «Сюда, товарищи!» Макар первым ворвался в здание завода, его там сильно помяли, вывихнули плечо и рассекли губу. Тут вырос как из-под земли Гужон с револьвером и выстрелил в Никиту Белова.

(Впоследствии при осмотре холодного тела Никиты в кармане у него оказались книжка песен «Разлука», паспорт под номером 836 и пустой кошелек.)

Следом прогремело еще несколько выстрелов. Кто-то закричал: «Казаки едут!» Замелькали в воздухе нагайки. Все побежали врассыпную и вновь соединились на улице Пустой. Шли под развернутыми знаменами, Аким Кретов и Макар запевали, остальные подтягивали. Внезапно из-за угла на них налетели черносотенцы – только быстрые ноги спасли Макара от гибели. Но и на следующий день, и потом он был в самом водовороте беспорядков.

В Москве нет воды, хлеба, газеты не выходят, перебои с электричеством, остановились конки и трамваи. Видя подобное брожение, царь скрепя сердце согласился на все эти «кипятильники», «умывальники», «вентиляции», «отмену грудных номеров», «отмену обыска», что там еще? «Библиотека за счет хозяина»? «Хорошее обращение»? «Восемь часов работы»? «Рубль пятьдесят – мастеровому, рубль – рабочему, полтинник – мальчику»?

Прислали из Царского Села народу, сочинили Манифест: «мертвым – свободу, живых – под арест». Ибо уже назавтра на Немецкой улице был убит революционер Николай Бауман.

В продолжение целого дня его тело несли от Технического училища до Ваганьковского кладбища. Макар лично подпирал плечом левый борт гроба Николая Баумана. Стеша сохранила фотографию траурной процессии. Он идет, голову понурил, резко очерченные скулы, щеки втянутые, сдвинутые брови, весь его облик суровый говорил о том, что он этого дела так не оставит. Тем более поздно вечером на Никитской, по пути с Ваганькова колонна рабочих, в которой дед горестно возвращался домой, была расстреляна из окон Манежа. Макар едва спасся тогда, он был молодой и проворный.

Посвяти себя земле, пока ты на земле, сердце мое, если ты хочешь достичь недостижимого человека. Положи к его ногам флоксы, сирень и ароматный цвет шиповника, которые посадила Стеша в Уваровке, в яблоневом саду на бывших грядках картошки и клубники. В мокром саду под грибным летним дождиком она гуляла босиком, и по белой траве, по утреннему инею поздней осенью гуляла босая, – она любила там жить до зимы, в нашем старом бревенчатом доме с дымящейся печью, ее выложил Ваня-печник, забиравший к себе без всякой меры детей у окрестных алкоголичек. Он терпеливо переносил страдания и лишения, кормил и растил их бесшумно и с христианским смирением. Стеша Ване споспешествовала и попустительствовала, она ценила великодушие в людях; хотя печка дымила ужасно, она обтерпелась и обвыкла. А когда Ваня умер, не проявляя никаких признаков смерти, и лежал на кровати совсем как живой с сияющим лицом, похоронила его за свой счет, усадила могилу лиловыми сентябринами и сказала – ему – или мне?

– Умирая со смертью, ты должен жить, чтобы искать…

Прошел октябрь, ноябрь, а в декабре Стожаров дождался главного! Конференция всех заводских и фабричных организаций постановила седьмого декабря в двенадцать часов дня начать всеобщую политическую стачку и стремиться перевести ее в вооруженное восстание.

Для осуществления этой цели требовалось оружие. Московский комитет выдвинул в ряды рабочих некоего товарища Доссера, боевого организатора по кличке Леший. Это был крепко сколоченный мужик, как тот стул, с которого встал Макар, когда отправился под красным знаменем останавливать заводы. Лицо Лешего пряталось в бороде, носил он серую косоворотку, походил на крестьянина.

– Неуклюжие смит-вессоны тульской работы и «бульдоги» достать не проблема, да разве это оружие? – говорил Леший, поблескивая косым глазом сквозь чайную пыль на одной из тайных рабочих сходок. – Нам требуются винтовки, карабины, маузеры, парабеллумы, в худшем случае – браунинги и наганы.

Рабочие отдавали последние сапоги, чтобы купить браунинг.

Железнодорожники запасались маузерами, винчестерами и магазинными ружьями. Разгромили оружейный магазин Биткова на Большой Лубянке. Курские мастерские получили от Московской боевой организации три ящика карабинов и двадцать штук маузеров. Маузеры лежали в большой корзине, завернутые в масленую бумагу, рядком, как младенцы перед кормлением. От них кисло пахло железом, и это тревожило и веселило Макара.

В чаеразвеске семнадцать человек имели маузеры, остальные подпольщики держали наготове браунинги, шестизарядные «бульдоги», некоторые приготовили «селедки» – стальные тяжелые шашки. Плешакову, десятнику курской дружины, когда он пришел по одному адресу на Садовой-Триумфальной улице, положили в руки мешок с бомбами. Он закинул его за плечи, как свеженакопанную репу, и понес по городу на свою квартиру.

Макар тогда жил в доме Кубышкина на Хиве. В сентябре четвертого года познакомился с неким Алексеем Финиковым. Вроде мелкий торгаш, держал овощную лавку. А в этой лавке можно было получать капусту, завернутую в листовку. Кочан разворачиваешь, а там: «Долой извергов и правительство продажных царедворцев и прихвостней капитала!» Или купишь морковь, стряхнешь с бумажки землю с песком и читаешь: «Товарищи! Ждите сигнала нападения на тирана!»

Последнее, что Макар получил от Финикова в декабре перед началом всеобщей стачки, – это письмо самого Ильича из Женевы боевому комитету, в него завернули померзшие клубни картошки.

«Товарищи! Пусть все вооружаются кто как может, кто револьвером, кто ножом, кто тряпкой с керосином для поджога. Проповедникам нужно давать отрядам каждому краткие и простейшие рецепты бомб, элементарнейший рассказ о всем типе работ, а затем предоставлять всю деятельность им самим.

Отряд должен тотчас же начать военное обучение на немедленных операциях, ТОТЧАС ЖЕ!!! Одни предпримут убийство шпика, взрыв полицейского участка, другие – нападение на банк для конфискации средств для восстания. Не бойтесь этих пробных нападений. Они могут, конечно, выродиться в крайность, но это беда завтрашнего дня, а сегодня беда в нашей косности, в нашем доктринерстве, старческой боязни инициативы. Пусть каждый отряд сейчас учится хотя бы на избиении городовых: десятки жертв окупятся с лихвой тем, что дадут сотни опытных бойцов, которые завтра поведут за собой сотни тысяч».

И уж на что Макар Стожаров был уличный хулиган, даже он удивлялся – какой у них Ленин лихой и бедовый командир.

Вскоре о Зюсином инструменте прознали два брата-еврея Шмерл и Амихай, музыканты из Мардахова и Погорелок. Шмерл явился в пятницу вечером, принес рыбу с хреном и кринку меду.

– Вот, тебе, Зюся, золотая рыба, тебе, Дорочка, – сладкий мед. А мне, дорогой мастер, продай скорей скрипицу, что ты сделал, просто не терпится сыграть на ней псалом «На реках Вавилонских сидели мы и плакали»!

– Нет, – мотает кудлатой головой Зюся, – еще там уйма работы, нужно деку отполировать и колок переставить.

Рыжебородый Амихай предлагал свою молочную корову:

– По ведру в день, по ведру в день, ты меня послушай, Зюся, это не коровка, это молокозавод! Не то что твоя Голубка, худосочная и хромая. Прости меня, Господи! – пел Амихай, бродил, как сомнамбула, по пятам, поглядывая на шкаф, где лежала укрытая фланелью та самая скрипка, золотисто-желтая с легчайшим коричневым оттенком, про которую все уже знали, и некоторые даже слышали, как она звучит, заглядывали к Блюмкиным в окно и ждали, не коснутся ли их ушей звуки божественного инструмента.

Некий Ицик Бесфамильный из Малостраницы пришел на нее посмотреть хоть одним глазком, он не просил продать, он просто хотел покрутиться вокруг нее. Зюся снял фланель и поводил смычком по струнам, как полагается мастеру, а не музыканту. Ицик удалился в слезах, попросив дать ему рубль на извозчика, в ночь-полночь на проселочных дорогах могли повстречаться беглые солдаты и другие шебутные людишки. Пришлось Зюсе отдать этому человеку рубль.

– Зюсик, любовь моя, счастье мое, очнись! – звала его Дора. – Только погляди на себя – как ты отощал! Сделал скрипочку, которая нас озолотит, и не хочешь с ней расстаться…

Но Зюся представить не мог, что чьи-то руки держат за горячий бок его белоствольную красавицу, терзают лошадиным волосом ее небесные струны; в общем, сидел на ней как собака на сене.

Тем временем другие дела закрутились в Витебске, не все долетало до Покровки, но сосед Хазя Шагал, селедочник, рассказал Доре о том, что народ в городе волнуется, рабочие гвоздильного завода устроили демонстрацию.

– Что за демонстрация, слово-то какое страшное? – спросила Дора.

– Вот те раз! – почесал бороду Шагал. – Разве ты не знаешь: вот-вот грянет революция? Со своими «модами Парижа» отстала от времени, не замечаешь, какие события грядут? Мой Марик бегал на завод, даже был на маевке. Темная ты женщина, Дора, маевка – это митинг, на котором говорят важные слова разные люди… – перешел на шепот Хазя. – В общем – лучше тебе не знать, что это такое, Дора, будешь спать спокойно.

Но спать спокойно на Покровке оставалось всего два дня. Да и всему Витебску.

В тот вечер солнце горело на том берегу Витьбы, горело огненно-красно, как огромное неколотое полено, в дыме кучевых облаков. И это полено падало с шипеньем в воды, будто огромная головешка, превращаясь в страшную немую рыбу голавль, предвестницу грядущей беды.

Дора шила вечернее платье для жены уездного стряпчего и, как всегда, что-то напевала, когда ей в окно постучал Филя Таранда.

– Слушай, – сказал он. – Я тут покупаю фунт крыжовника, хожу по базару и ем ягоды прямо из пакета, вдруг вижу – к нам на Покровку идут крестьяне с вилами, и городовой с ними, рожи у всех зверские, кричат: «Мы им покажем, жидам!» Беги, соседка, зови мужа, Йошка уже у меня. Быстрее, я вас спрячу.

Скоро, в одну минуту, собрали что могли, деньги, бумаги, колечки, попрятали в сумку, набросили что попало, в галошах на босу ногу, огородом побежали к Филе. И сразу через щель в сарае, где Филарет держал гончарную утварь, станок для раскатки глины, формы, кадушки, печь для обжига, гончарный круг, увидел Зюся гудящую толпу мужиков из соседних деревень, они кричали что-то остервенело, в глазах светились огромная злоба и тоска, а сами шли и шли, не разбирая дороги, прямо посередине улицы, перегородив Покровку.

Страшную колонну вел некий господин, полный, с курчавой бородой, похожий на околоточного надзирателя, в серой рубахе с косым вырезом. Он ясно и четко выкрикнул:

– Эти жиды, неверные, растоптали просфиру и порезали ножом икону с Иверской Божьей Матерью в соборе, надо их за это наказать. Погромить их жидовские квартиры, маленько петушка красного подпустить под их перины.

И они двинули в сторону Зюсиного дома.

Сердце Зюсика оборвалось, перед глазами возникла его скрипка, которую он забыл впопыхах, оставил у себя в мастерской, и он упал в страхе за Иону и Дору на земляной пол сарая, обнял их за плечи.

Клубы пыли и дыма нес над крышами домов сухой горячечный ветер, пропал аромат луговых трав, в душном воздухе явственно проступил запах пожара и злобы. Откуда-то издалека донесся истошный женский крик, но сразу стих. Послышался резкий щелчок выстрела, нестройный лай очумевших собак и неожиданный гром приближающейся грозы.

Летний ливень упал на город, тяжелые капли застучали по крыше сарая, струи воды разом ударили в пыльную черную землю, разбиваясь на серые и голубые брызги. В щелочку было видно, как бежал человек по улице, не прикрывая голову, он только держал ладошку у лба, казалось, он выглядит озабоченным, а этот жест помогает ему обдумать, что же происходит в нашем мире. Из-под руки по его лицу текла розовая вода, она заливала его белую рубашку, оставляя беспорядочные красные пятна.

Это ж Эвик Нейман с соседней улицы, что с ним, как будто облился самодельным вином на свадьбе, подумал Зюся, вот неуклюжий какой. За Эвиком тяжело бежали три мужика, явно крестьянского сословия, выкрикивая матерные слова, они силились догнать его, чтобы убить, это желание было написано на их красных волосатых лицах. Один вдруг остановился с открытым бородатым ртом, не в силах продолжать погоню, качаясь черным маятником, размахнулся и бросил вслед убегающему черный топор. Орудие труда в одночасье превратилось в страшное орудие убийства, медленно совершило круг под дождем, рассекая занавесь струй, и ударило тупым концом прямо в спину беглеца. Нейман споткнулся, замер и упал навзничь в лужу посередине улицы. Зюся закрыл глаза.

Ночью, оставив Дору и мальчика у Фили, он пошел, вжавшись в серые заборы, к задним воротам своего дома. Во дворе прямо на земле лежали груды разорванных тряпок, вспоротые матрасы, осколки зеркала и другие вещи, которые, видно, не понравились погромщикам и ворам.

Голубку они угнали. Он слышал ее отчаянное прощальное мычание.

Все было разрушено, побито, ящики сорваны с петель, полки опустошены. В доме оба шкафа выпотрошены, белье и одежда унесены, а та, что осталась, порезана ножом. Дверки буфета вырваны, и разбиты стеклянные окошечки, которые в солнечную погоду отбрасывали радужные солнечные зайчики, они всегда радовали Дору, потому что в комнату редко заглядывало солнце, а уж если попадало – то стены, пол и потолок были разукрашены разноцветными летними пятнышками…

Этажерка опрокинута. Старинные книги лежали разорванные, как мертвые птицы, неестественно вывернув страницы. Зюся вдруг услышал стон, тихий протяжный звук, напоминающий плач раненого зайца или другого какого зверька. Он распахнул дверь своей мастерской – и даже во мраке ночи, едва рассеянной серебристыми облаками, увидел, что она разорена, осквернена. Виолончель, гитара, почти готовый альт, бесценные бруски и поленца, рисунки, чертежи и модели, его рабочие инструменты, которые Зюся собирал всю жизнь, и те, которые были когда-то подарены Джованни, и те, что сделал сам, и купленные в городе на скопленные деньги, – все было уничтожено, так гунны когда-то опустошили Рим.

А посередине площади, окруженной руинами домов и сожженными деревьями, лежал труп убитой скрипки, его божественной подруги. Дека расколота, выломан гриф, струны оборваны, и только одна верхняя струна была цела. Видимо, эти люди искали золото, деньги, какие-то ценные бумаги и разбили скрипку, надеясь внутри найти что-то ценное. Или из животной злости истоптали ее сапогами.

Он потянулся к своему растерзанному сокровищу и вдруг увидел, как два ярких луча залили ее светом, две сияющие руки подхватили ее. Зюся поднял голову и зажмурился от непереносимого сияния, а когда глаза привыкли, он отчетливо различил до боли знакомую фигуру в длиннополом сюртуке и шляпе.

Все это отдавало сном. Но Зюся мог поклясться, что видит Шлому как собственную ладонь, с исключительной ясностью. Тот держал скрипку и смотрел на нее с такой любовью, что у Зюси чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Причем в руках Шломы она вновь была целехонькой. Корпус, гриф, подгрифок и подставка – все на своих местах; шейка соединена с головкой, на излете шейки завиток. Она призрачно сияла в пальцах у неземного клезмера, словно сотканная из того же света, посверкивала натянутыми струнами.

И пока Зюся вбирал в себя малейшие подробности этого чуда, Шлома взмахнул смычком и заиграл песенку о белой козочке, которую пела над Зюсиной колыбелью Рахиль.

Цигель цигель ай-лю-лю…

Козочка, торгующая изюмом и миндалем…

Hop, hop, ot azoy,

Est di tsig fun dakh dem shtroy…

Шлома пламенел, искрился таинственным сияньем, почти не касаясь земли, его одежда клубилась по краям и трепетала, будто на ветру. От него струился целый поток смеха и счастья. Скрипка под его смычком звучала то едва уловимо и зыбко, то пела голосом, полным силы, звона и веселья. Потусторонний, бестелесный ангел, играющий на скрипке, с головой, склоненной набок, с полузакрытыми глазами, сошедший с фрески, но его напев совсем не напоминал церковное песнопение: в нем зацокала копытцами еврейская козочка, от него запахло миндалем и изюмом!

Hop, hop, ot azoy,

Est di tsig fun dakh dem shtroy…

Каждый младенец знал «козочку» от пелен, но в эту простенькую мелодию явившийся с того света клезмер в пылу импровизации вплетал такие фиоритуры, такие он ввинчивал туда пассажи и флажолеты, такое стремительное чередование пиццикато с арко и черт знает какое искусное стаккато, распахивая перед изумленным Зюсей поистине сверхчеловеческие горизонты скрипичной техники, – никто никогда и не мечтал о том, что наяву можно услышать нечто подобное.

А скрипка! Слава Всевышнему, Зюся не отдал ее Шмерлу и Амихаю! Ни один смертный не выдержал бы этой сумасшедшей сверхструктуры звука, ее fortissimo и grandioso, она обладала силой вихря, мощью урагана. Как лук Одиссея, Зюсина скрипка могла принадлежать лишь его отцу, маэстро Блюмкину, больше никому.

Внезапно за окном обозначилась золотая тропа, казалось, она берет начало под ногами Шломы, а ведет куда-то вдаль и вверх, в глубины Вселенной, над жестяными крышами и печными трубами Покровки. И вот, заканчивая последние такты, певучая, бесконечно длинная нота повисла в воздухе. Минуту, две она вибрировала, не обрываясь, источая энергию чистого бытия в потоке любви.

Потом Зюся уже никого не видел, а только улавливал, как играла скрипка в небе, примерно на высоте тридцати пяти градусов над горизонтом, продвигаясь с юга на запад, причем ее голос не перемещался, а ширился, как ртуть в термометре, пока не заполнил все пространство.

А когда скрипка постепенно умолкла и слышался только шелест деревьев за окном, омываемых дождем, он потом говорил, у него в ушах пело все творение.

Зюсик встал на колени перед остатками скрипки, бережно собрал их, завернул в кусок разорванной наволочки и поспешил обратно, к Филе Таранде, прижимая к груди драгоценный сверток.

Дома стояли вокруг, провожая его мертвыми глазами-окнами. Ворота были распахнуты, во дворах валялись разбросанные вещи, порванная одежда, сломанная мебель, разбитая посуда. На мокрой грязной дороге лежали там и тут белые скомканные простыни и разрезанные подушки.

Быстро, не оглядываясь, добрался он до своего убежища, постучал в окно, ему открыла Дора, Зюся юркнул в дом, закрыл ворота, подперев их для надежности поленом.

Над Витебском сомкнулась ночь, черная, безмолвная, пропитанная гарью и несчастьем, и только где-то там, со стороны реки, доносилось пение соловья. Бессмысленное, безрассудное, не ведающее горя, словно весть из каких-то далеких времен, когда все были счастливы и живы.

В полдень седьмого декабря в Москве началась забастовка. Рабочие на заводах, бросая к лешему работу, выковывали себе боевые кинжалы. Повсюду устраивали короткие летучие митинги. Члены Московского комитета рассеялись по районам, как чумовые бациллы.

В облаке пара, хлопнув дверью, обитой дерматином, в старом фабричном помещении дома Молодцова по Золоторожскому переулку возникла товарищ Землячка. В комнате было тесно, накурено, сквозь запотевшие стекла очков бойцы пролетарской армии показались ей на одно лицо. Она протянула Стожарову длинную жесткую руку и представилась:

– Демон!

– Приятно познакомиться, – ответил Стожаров.

Розалия неодобрительно глянула на огненно-рыжего Макара, а заодно и на все рогожское воинство: железнодорожника Ильина в романовском полушубке, фельдшера Подобедова, десятника курской дружины Плешакова – тот, словно орлица на гнезде, в мерлушковой шапке «гоголь» сидел на ящике с бомбами… Наметанным взором окинула остальных собравшихся совершить скачок из времени – в вечность, разнообразно вооруженных и жаждущих битвы, скользнула взглядом по куче шапок и разноцветных рукавиц, сваленных в углу комнаты, по черным, серым, белым чесанкам с галошами, потертым сапогам и раздолбанным штиблетам…

«Боже мой, на что же они годятся?» – с отчаянием подумала Землячка.

Естественно, РК Рогожского района не имел заранее разработанного плана боевых действий, как и другие районы Москвы, кроме Пресни и Каланчевки.

В книге «Мы – новый мир!», отделенной от меня теперь бесчисленными веками, Стожаров писал: «Наше восстание ни в коем случае нельзя назвать организованным восстанием. Рабочие массы, выйдя на улицу, не знали, куда им девать революционный запал. А мы, активисты, только митинговали, держа всех в приподнятом настроении, зажигая сердца. Когда же грянула пора скрестить оружие, мы полностью оторопели».

Да и как не оторопеть! Никто толком не соображал, когда начать главное – валить городовых? Если бы не Демон, рогожцы и вовсе бы растеряли всю латынь.

– Товарищи! – воззвал к ним он, а вернее, она. – Центральный комитет арестован, поэтому централизованного руководства не ждите. Никто не даст вам избавленья: ни бог, ни царь и ни герой. Вы обязаны сами перевести свою стачку в победоносную революцию. Перед нами стоит во всей силе неприятельская крепость, из которой осыпают нас тучи ядер и пуль, уносящие лучших борцов. Мы должны взять эту крепость, и мы возьмем ее!

Комков с пуговичной фабрики Ронталлера помог большевистскому эмиссару забраться на табуретку. (Макар говорил, что ему тогда намертво врезался в память ее накрахмаленный, как будто гипсовый, белый воротничок.)

– Стройте баррикады, эти твердыни перед лицом вражеской рати, – громоподобный звук ее голоса сотрясал небо и землю, – устраивайте засады, из чердачных окон подкарауливайте проезжающего казака или полицая! Не останавливайтесь ни перед пулями, ни перед штыками! Жертвы неизбежны, но бывают моменты, когда промедления в действиях не простят потом ни народ, ни ваша собственная совесть.

Стожаров надел свое пальтецо, сунул тяжелый холодный браунинг за голенище, вышел из помещения, рассекая сизый табачный дым, за дымом – ударил в лицо морозный воздух. Город погрузился в темноту, фонарщики затаились, Совет запретил им зажигать фонари. А где они, фонари? Побили камнями восставшие. На улице многолюдное торжище, рабочие гуляют веселой толпой с гармонями и красными флагами. Мороз трещит, кусает за уши, на углах горят костры, подходи, прохожий, но бойся, начнут шерстить – не сносить головы. Ворота на чугунных замках, нижние окна – закрыты наглухо, ни лучика света.

Макар и еще пятеро таких же – в поддевках и пальто на вате – вышли к Новорогожской, и закипела работа. Эх, минули времена, когда по Владимирскому и Рязанскому трактам съезжались на Рогожку караваны обозов, кибиток и тарантасов! Поставив их на попа, неукротимые чаеразвесчики, и в первых рядах мой сумасбродный дед, вздыбили бы к небесам гряды баррикад. А так – из подручных средств они валили столбы, ломали заборы, опрокинули пару телег, что стояли у почты, прикатили будку, оклеенную афишами, тащили дворовые ворота, садовые скамейки, круша и сметая все на своем пути. Через час подтянулись железнодорожники из Курских мастерских.

Лязганье пил, стук топоров, треск столбов и заборов, скрип снега под башмаками да ругань дружинников, что телефонный столб не поддается, наконец, он затрещал и рухнул макушкой на трамвайный путь. Слепящий сноп искр на миг озарил улицу, и она снова утонула во мраке.

Ночь напролет рубили телеграфные столбы, как елки в лесу, резали провода, мотали проволоку вкруг поваленных столбов, волокли на проезжую часть. «Чувствовался небывалый подъем народного сознания, – писал в своей книге Макар, – жители окрестных домов норовили притараканить последние столы и кровати, стулья и табуретки, шкафы и сундуки с барахлом – все для победы русского революционного движения в борьбе за диктатуру пролетариата».

Тьма баррикад из телег, чугунных изгородей, бочек, ящиков, кабельных барабанов, дров, мешков с песком и домашнего скарба выросла на Таганской площади, у Яузских ворот, Краснохолмского моста и Рогожской заставы.

С железнодорожных мостов на улицу сбросили несколько товарных вагонов. Доски лопнули от страшной силы удара, с ужасающим грохотом разлетевшись веером, и сквозь трухлявые клубы пыли прошли, как ростки новых побегов, бравые гужонцы с лопатами и ломами – подкрепление.

«Мы старый мир разрушим», – пел Макар, когда выковыривал ломом булыжник из мостовой.

Казалось, разрушь он эти убогие домишки, где выбитые окна заделаны тряпьем и бумагой – и в любой щели ютится по два-три семейства, смети с лица земли сточные канавы да выгребные ямы, и вся чайная пыль и свинцовый дым выветрятся из его молодого, но уставшего тела. А то, что слоняется и бранится, пьет, курит, ссорится, дерется и сквернословит, приобретет небывалые формы обличья совсем других людей, где каждый будет сиять, подобно светильнику в ночи.

Именно он, Макар Стожаров, должен переустроить мир и по этой причине сбросить свою пегую клочковатую шкуру, словно весенний волк, и мир станет свежим, молодым и красивым, как он сам.

Когда баррикады окружили завод Гужона и Курские железнодорожные мастерские, превратив район в неприступную крепость, Макар в лихо заломленной бадейке влез на вершину баррикады, возвел руки к московскому сизому утреннему небу и заорал:

– Ну что? Где околоточные, городовые, мать вашу, давай к нам!

– Пусть только сунутся, мы им пропишем ижицу, – сказал Плешаков, карманы его пальто оттопыривали маузер и увесистый запас патронов, а под крыльцом у трактира, где выступал знаменитый в округе торбанист Говорков (он играл на торбане, плясал с ним и пел, и еще там играла машина из «Жизни за царя» и «Ветерок» из «Аскольдовой могилы»), был припрятан Плешаковым мешок с бомбами, это придавало уверенности в скорой победе.

Начальники боевых дружин: от Гужона – Авдеев, от Губкина – Кузнецова – Ильин-Милюков и вся их районная рать, крепко сжимая в ладонях «бульдоги», смит-вессоны, парабеллумы, винчестеры, маузеры, кто пику, кто рукоять сабли, засели по чердакам и дворам, один мой безудержный дед возвышался, как шиш на пригорке, метателю грома главой и очами подобный, готовый к пальбе, канонаде…

Но город тихо лежал у его ног, стылые слепые дома, черные окна, ни солдат, ни драгун, ни казаков, за версту никого не видать, не слыхать, даже лай собаки.

Разведка донесла, что полиция спряталась и участки стоят пустые.

– Мы вломились туда, – Макарка рассказывал Стеше, а она записывала, записывала, – ломали там шашки городовых, рвали и жгли бумаги…

Воспользовавшись разлитой в утреннем воздухе звенящей тишиной, организаторы района Хренов от «Жукова» и Мандельштам (Одиссей) провозгласили Рогожско-Симоновскую республику, которую они давно прозревали в тумане будущего, и тут же вынесли резолюцию о прекращении платежа за квартиры и выдаче продуктов рабочим в кредит. А когда хозяин мясной лавки (мясники были хорошими кулачными бойцами) отказался выполнять постановление новой власти, к нему в лавку явился товарищ Авдеев, известный под кличкой Мишка Стессель, и как бабахнет из револьвера в потолок, чем и окоротил смутьяна.

Десять дней продержалась свободная Рогожско-Симоновская республика, фактически рай на земле! Осталось только взойти и зазеленеть над снегами Древу Жизни, о котором грезил Стожаров. И под этим страстно искомым Древом забьет источник любви, сострадания и безграничной радости, не знающей горя и печали…

Меж тем за рекой вскипала битва, грохотали пушки, трещали пулеметы. Небо над Москвой горело от пожаров. Над Пресней клубились черные тучи дыма. На Тверской и на Страстной площади, у Старых Триумфальных ворот, на Кудринской площади и на Арбате шли бои с казаками и драгунами. Дрались отчаянно. А мороз, все обледенело. Из Петербурга по Николаевской железной дороге с карательной экспедицией прибыли две тысячи солдат Семеновского полка, конно-гренадерский полк, часть гвардейской артиллерии, Ладожский полк и железнодорожный батальон.

Революционеры бросали бомбы и отстреливались из окон зданий, охваченных огнем.

– А я что, рыжий? – бормотал Макар, пробираясь переулками к центру. – Прозябать на обочине революции? Вафли сушить?!

В городе суматоха, войска палили вслепую «по площадям», учиняли побоище на большой дороге, направо и налево косили людей, часть сдавшихся бунтовщиков была зарублена уланами, все выжжено, опустошено, а наш Макар, как лосось на нерест, рвался против течения на помощь Пресне.

Около баррикад шевелились неясные силуэты, озаряемые факелами, – добровольная милиция, организованная генерал-губернатором Дубасовым, в народе именуемая «черносотенною», разбирала баррикады.

По заледенелым пустынным улицам шли солдаты, стреляя без разбору по всему, что высовывалось из окон или из-за баррикад. Чтобы не замерзнуть и для куража принимали дармовой водки на грудь.

Как наш Макар ни нарезал винты по проходным дворам и подворотням, въехал с разбегу в угарного фельдфебеля.

– Ни с места, мерзавцы! – тот заорал, уперши дуло нагана в грудь Стожарова. – Кто побежит, получит пулю в затылок!

Трещала ружейная пальба, в воздухе что-то свистело, что-то щелкало. Макар шмыгнул в ворота большого каменного дома с заколоченной наглухо булочной и заметался, пытаясь проскользнуть в какую-нибудь щель.

Во двор уже входили семеновцы. Его схватили, обыскали, нашли в голенище браунинг. Безликий солдат ткнул штыком в живот Макара, как в мешок на плацу. Упал на ледяную землю Стожаров, ударился затылком о камень, затих.

Воители ушли, волоча за собой пулемет, весело матюгаясь: несколько дней им еще бродить по чужому городу, отлавливать бунтовщиков, давать им копоти.

К утру канонада прекратилась, лишь изредка патрули, объезжая улицы, постреливали холостыми залпами, пугали народ.

В мутном предутреннем свете Макар открыл глаза и увидел над собой круглое лицо Ленина, оно висело над городом, как розовое солнце.

– Вставай, поднимайся, товарищ Стожаров, – услышал он голос Ильича в недрах своей черепной коробки. – Дела наши говенные, но мы еще увидим небо в алмазах.

Макар весь был как кусок льда, ноги его не слушались, голова болела, на животе горела рана. Он сунул руку за пазуху тужурки и вытащил из кармана пробитый насквозь портсигар.

Вот он лежит на дне сундука среди других дорогих Макару Стожарову памятных вещей: стопки удостоверений и мандатов с совещательным голосом, пропусков в Кремль, свидетельств Челябинской и Таганрогской, Мелитопольской и прочих Чрезвычайных Комиссий по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлением на право ношения огнестрельного оружия – револьвера системы парабеллум за номером «2929» – 1920, 1921, 1922 годов (револьвер вместе с шашкой Стеша успела сдать в Музей революции как раз перед самым его упразднением), германского трофейного бинокля «Busch», красно-синего граненого карандаша, подаренного Бухариным, блокнотов и дневников, куда он скрупулезно заносил события своей мятежной биографии.

Портсигар, сохранивший его молодую жизнь в те страшные декабрьские дни, когда мела без устали ледяная поземка, сметая его товарищей с лица России как красную пыль, увлекая его самого то в Сибирь на каторгу, то на западный фронт, как костяную пыль, как человеческий сор в избранном сгустке вещества, который называется земным миром, – был ему дорог больше всего.

«Погружаясь в записки Макара Макаровича, – пишет в предисловии Стеша, – автор обнаруживает, что речь идет о новом роде дневника, не документальном и бесстрастно фиксирующем каждый шаг и вздох, но художественно осмысленном, творческом воссоздании реальных событий и действительности тех лет. Умственным взором он постоянно возвращается к одним и тем же биографическим фактам и порой трактует их по-разному. И это неудивительно, поскольку…»

Далее следуют рассуждения, включающие пространные цитаты о том, что уникальные особенности представлены там и сям в неописуемом множестве, достаточно быть готовым к наплыву видимостей. Но взгляды, жесты и позы, придающие непрерывность реальности нашим грезам, не переставая взаимопроникают друг в друга, служа неоспоримой загадке существования.

Заканчивается страница словами романса, который она записала впопыхах, простым карандашом, услышав по радио на кухне:

Мы странно встретились

И странно разойдемся.

Улыбкой нежности роман окончен наш.

И если к памяти прошедшего вернемся,

То скажем: это лишь мираж…

Так иногда в томительной пустыне

Мелькают образы далеких (чудных) стран.

Но это призраки, и снова небо сине.

И вдаль бредет усталый караван…

А на обороте:

Баклажан тушить

в масле подс.

мин. 15

+ петрушка, чеснок,

сметана или майонез.

Кабачок нарез.

+ перчик (1), помид.

лук (обжарить)

+ помид.

+ кубики кабачка.

Все это сплавлено в единую текстуру. И завершается финальным аккордом:

…Несовершенно сущее, однако есть старые ценности человеческого сердца, и первая из них – человек, другой человек. Тогда пространство перестает быть неодолимым. И после долгого прощания наступает новая встреча.

Для которой приготовлены время и место.

И другая жизнь.

– Знаешь, какая девичья фамилия была у моей Маруси? – спрашивал меня Ботик. – Небесная. Маруся Небесная. Как тебе это нравится? Чистый ангел, дочь морского офицера, она родилась с золотой ложечкой во рту. И я – взъерошенный, косматый, со вздыбленной плотью, вздымающимся до небес членом, могучим и несгибаемым, крепким как сталь. Я пылал такой страстью всепожирающей, что не мог ни думать, ни разговаривать, меня спросят, а я мычу в ответ, вот до чего дошел. Мы с ней бродили по Витебску, израненные своей любовью, сидели, обнявшись, на берегу Двины, смотрели, как идут баржи и плоты, покачиваясь, плывут под мостом. Иногда плоты врезались в опоры. Бревна трещали и становились торчком, гребцы еле успевали увернуться. А мы целовались, целовались, забыв обо всем на свете.

От нее пахло лимоном и ванилью, в кондитерской на Задуновской у нас продавалось такое лимонное печенье. Стоило ей отойти от меня хоть на шаг, я всюду искал этот запах, нюх у меня обострился, а зрение стало сферическим, похоже, я возвращался в мир животных и дальше – по какому-то сияющему туннелю катился к началу мира, к божественной сердцевине нашего с ней существа.

Мы изнемогали от любви. В теле у меня гудело электричество, ты, наверно, знаешь это чувство, когда электрические токи движутся в твоих венах, подобно крови. Филя говорил, я в темноте светился зеленым светом, как гнилой пень. От меня током било. Я мог бы летать и сквозь стены проходить. А сам ночи напролет, идиот, простаивал под ее окнами. Она тоже не ложилась, маячила до рассвета у темного окна, хотя оба мы валились с ног от усталости.

– Ты моя первая и последняя любовь, – я говорил ей, – любовь до гроба.

– Хорошо, – она отвечала голосом, от которого у меня дрожь пробегала по телу и волосы ерошились на голове.

Я качался как маятник между отчаянием и надеждой, непреодолимым соблазном и диким трепетом перед Небесной Марусей. Я не торопил ее, ждал, когда она окончит гимназию. Стоял у двери женской витебской гимназии и ждал – в прямом смысле, как часовой «с ружьем».

Филя мне говорил:

– Борька, надо тебе чем-нибудь заняться! Хватит ночами жечь керосин. Я буду учить тебя лепить глиняные миски, – и поставил меня перед гончарным кругом.

А теперь представь: крутится гончарный круг, у отца выходят обыкновенные горшки, а под моей рукой рождаются кувшины несусветной красоты в виде торса женщины, причем вот именно моей Маруси. Ее талия, грудь, бедра, плечи и живот, ее округлые теплые мягкие ягодицы, мои руки обвивали ее стан, сплетались с ее руками, сливались в нестерпимом блаженстве, и если к этому сосуду, к его полураскрывшемуся розовому горлу приложишь ухо – там слышались бормотанье, шепоты и стоны, словно из раковины морской.

Ой, Филя ругал меня, бил даже, пытался опустить на грешную землю.

Только тогда притих, когда у него в один миг раскупили мои кувшины и стали еще просить.

Но мать, Ларочка, покойница, никак не желала смириться с тем, что ее дорогое опекаемое дитя гибнет от любви и страсть ему затмевает разум. На меня штаны не налезали, а натянешь с грехом пополам – они трещали и расползались по швам.

Дора Блюмкина по просьбе Ларочки сшила для меня просторную рубаху до колен, так все только еще больше обращали внимание. Идешь, а впереди палка, как будто скачешь на деревянном коне.

Все ей говорили:

– Да ты жени его!

– Так он несовершеннолетний!

– Тогда отведи его к проститутке, Эльке-распутнице, раз ему так приспичило.

– Или к Маггиду, – сказал благочестивый Эзра – хламовщик, он всегда всех поражал своим здравым суждением. – Маггид приведет его в чувство с помощью особых таинств и заклинаний. Не к эскулапу же его вести, в конце концов! Впрочем, – сказал он Ларочке, – я имею некоторое медицинское образование – я был массажистом в женской бане.

– Так это как раз то, что нужно! – обрадовалась Лара.

– Что ж, в таком случае я тебе дам драгоценный совет, – задумчиво проговорил Эзра. – Мой дедушка был старый еврей. Когда он умирал, он сказал: «Я тебе открою секрет ото всех болезней, в том числе от любви, и ты проживешь долго и умрешь здоровым: «три капли воды на стакан водки, и тщательно размешать!» Это были его последние слова, – печально закончил Эзра.

– Царствие небесное, – перекрестилась Ларочка. – Пусть покоится с миром.

И безнадежно покосилась на мои оттопыренные штаны.

Стожарова арестовали за Калитниковским кладбищем, где на вольном воздухе под сенью громадной старой черемухи собрались члены Московской организации РСДРП Рогожского района.

Лягушки квакают, раздувают пузыри щек, по лугу бродит лошадь, щиплет весеннюю траву, на дне оврага журчит ручей. В ожидании докладчика он прилег под черемухой, и ее неохватный шершавый ствол представился ему осью мира на окраине Вселенной. Макару почудилось, что корнями и кроной она обнимает весь мир, а вершиной упирается в небеса, и по этому дереву можно проникнуть в иные пределы.

Листьев не было на ней, вся в кипени цветов! Черемуховый аромат ему так задурманил голову, что в мечтах своих он уподобился герою, победившему змея из преисподней. Вдруг начался какой-то переполох, Макар почуял опасность, но и тут не выпал из сновиденья, а просто забрался, опять же в грезах, на вершину чудесного дерева, откуда его подхватил и унес орел!

Дальше он ничего не помнил, очухался в каталажке.

С той поры до самых последних дней Макар на дух не переносил запаха черемухи. И одному ему данной волей исключил ее из списка в кандидаты на звание Мирового Дерева. «Дуб, сосна, кипарис, ясень, эвкалипт, сейшельская пальма – пожалуйста, – говорил Стожаров. – Только не черемуха!»

О неразрешенном сборище в овраге 11 мая 1909 года Охранное отделение было заранее осведомлено, означенного числа чины полиции установили наблюдение и теплым вечерком в сыроватой ложбине, поросшей мать-и-мачехой и островками синих подснежников, под зазвонистые трели соловьев изобличили сходку из шестнадцати заговорщиков.

– Четвертого мая 1909 года у Стожарова был произведен обыск, при котором, – блеклым голосом бесцветным монотонно докладывал на суде товарищ прокурора Судебной палаты И.К.Меркулов, – в занимаемой им комнате обнаружены преступные прокламации, газета и брошюры социал-демократического направления. На возникшем по сему поводу формальном дознании при производстве осмотра указанных предметов было установлено, что в числе отобранного при обыске у Стожарова оказалось следующее…

Меркулов съел свору собак по части обвинительных актов, да и с артикуляцией у него паршиво, поэтому судьи, присяжные и публика сидели со скучающими минами, защитник подпер ладонью курчавую голову, кажется, собрался вздремнуть. Прокурор Дулетов тоже витал в облаках, едва прислушиваясь к Меркулову, а тот бухтит под нос, будто ручеек журчит.

– …Шестьдесят шесть экземпляров отпечатанного в типографии Московского комитета социал-демократической рабочей партии воззвания, – ровно, тускло, безучастно докладывал товарищ прокурора, – …начинающегося словами: «Товарищи! – Внезапно голос его окреп. – Двадцать лет прошло с того времени, как пролетариат на международном съезде в Париже установил свой мировой праздник, Первое мая…» – Меркулов выпрямился, в его фигуре, сжатых губах, сиплом тембре появилась не свойственная ему твердость, даже несгибаемость, – …оканчивающегося вот какими возгласами: «Да здравствует международная социал-демократия! – с огоньком, едри его в качель, великолепно артикулируя, воскликнул Меркулов. – Долой империализм! Долой самодержавие…»

Он весь съежился и немного постоял, раскрыв рот, выпучив глаза, пытаясь вернуться к привычному для него казенному ощущению.

– Что с вами, Игнатий Константинович? – как можно мягче спросил прокурор Дулетов, хотя, будь его воля, он дал бы Меркулову хорошего пинка.

– Сам не знаю, – откликнулся товарищ прокурора и с потерянным видом оглядел зал. Взгляд его упал на подсудимого Макара Стожарова – тот сидел на скамье, понурив голову, но глаза из-подо лба, как буравчики, сверлили Меркулова, а в образовавшиеся дырочки будто залетали горячие огоньки, вжжих, вжжих! И потрескивали, словно сосновые полешки.

Товарищ прокурора нахохлился, крепкой ладонью короткопалой отмахнулся от огоньков и продолжил, виновато поглядывая из-за бумаг на прокурора, как можно более буднично:

– В этом воззвании, конфискованном у крестьянина Владимирской губернии, Переяславского уезда, Федорцевской волости, деревни Федорцева, Макара Макарова Стожарова говорится, что в текущем году с величайшей силой прокатится клич, в котором пролетариат выразит свою борьбу против классового господства капиталистов, стремления к такому строю… – голос его взвихрился, налился соками и завибрировал, – где не будет больше господства и подчинения! Ибо все, кто нуждается в кровле и хлебе насущном, получат в изобилии прямо из источника космического существования, – он испуганно глянул на присяжных, те окаменели, – …но только в том случае, – коллапсировал помощник прокурора, – если мировая армия рабочих и крестьян осознает, что краткий период их собственной жизни – лишь только мгновенная вспышка бездонной жизни вселенной. А все великие эпохи и миры – лишь пузырьки, лопающиеся на ее поверхности.

Игнатия Константиновича бросило в жар, он скинул сюртук, заложил большие пальцы рук за вырезы жилета и вскричал:

– Но у российского пролетариата есть особенные основания отметить великий, я повторяю, ВЕЛИКИЙ ДЕНЬ ПЕРВОГО МАЯ (Пресвятая Богородица, – забормотал Меркулов, – спаси и помилуй, что я такое несу?) Поскольку варварство, – декларировал он с нарастающим торжеством и накалом, – которое создается новейшим капитализмом, соединяется у нас (я извиняюсь, конечно, – еле успел он ввернуть), – с истинно русским варварством!

Уж ни от кого не могло укрыться – ни от свидетелей, ни от судей, – что сердце Меркулова вспыхнуло жаждой свободы, стремлением уберечь народные массы от жестокого порабощения, чем товарищ прокурора, человек немолодой, с обвислыми седыми усами, весьма и весьма потертый калач, ужасно разогорчил всю Московскую судебную палату.

Меркулов и сам не мог взять в толк, что с ним такое творится. Он в панике слушал себя со стороны, попутно соображая, какие необратимые последствия может иметь для него это проклятое судебное разбирательство.

– Вспомним тех, – словно в чаду, разразился он новой вольнолюбивой тирадой, грузным туловищем устремившись вперед, – кто не пал духом в трудное время, кто в военных судах, судебных палатах и прочих застенках гордо принял вызов и не отрекся от пролетариата…

– Эк его пробрало! – чуть ли не присвистнул один из присяжных заседателей.

Зрители в зале суда зашумели, засмеялись.

– Во прокуроры чешут, как по писаному! – крикнул кто-то из рабочих от Фишера. Народу много набилось в зал – зрители стояли у двери и в проходе.

– Держись, Стожарыч, вам, рыжим, всегда во всем фортуна! – кричали знакомые Макару.

– Начальник-то – наш человек!..

Дарья Андреевна, мать Макара, в первом ряду, в платочке, молилась не умолкая Николаю Угоднику, Царице Небесной, Никите Столпнику, хотя ей было и невдомек – чем уж там всех смешил товарищ прокурора.

Дулетов недовольно постучал костяшками по столу, призывая к тишине и порядку.

– Игнатий Константинович, – сказал он. – К чему такая экзальтация?

Меркулов утер холодные капли со лба и прошептал:

– Ваше благородие, мне кажется, подсудимый меня гипнотизирует.

Оба они уставились на Макара, с виду злосчастного и бесталанного, но сам он почему-то сиял и лучился, как блин на сковородке.

– А вы не смотрите на него, – молвил после паузы прокурор. – Подсудимый, давайте посерьезней. Вас ожидает суровое наказание, и нечего тут, понимаете… проказничать.

Меркулов призвал на помощь все мужество свое, всю ненависть к ниспровергателям основ законоположения, но только еще пристальнее вперился в Макара, в его светло-голубые, шельмоватые глаза.

Неведомая сила распирала Игнатия Константиновича изнутри. Он пылко бросал в лицо присяжным заседателям цитаты из конфискованных брошюр, а заодно и другие какие-то странные вещи, которые всплывали в его сознании, словно глубоководные рыбы из маракотовых бездн, под свист и улюлюканье в зале.

В голове у Меркулова окончательно затуманилось, помрачилось. Шестое чувство подсказывало, мол, пора закругляться, да и господин прокурор уже щемил его и понукал. Вкатить рыжему черту окаянному статью сто вторую и припечатать пунктом первым, чтоб он сгорел за буграми!

Глаз у Игнатия Константиновича вспыхнул зловещим огнем, и он стремительно пошел на снижение:

– Итак, Макар Макаров Стожаров обвиняется в том, что, проживая в 1909 году в Москве, принимал участие в преступном сообществе – РСДРП.

«Ай, молодец, – думал про себя товарищ прокурора, – поймал наконец-то верный тон…»

– К тому же имел у себя для партийных надобностей, – невозмутимо продолжал Игнатий Константинович с видом человека, способного сохранять хладнокровие при любых обстоятельствах, – номер сорок второй от 12 февраля 1909 года издающейся в Париже газеты «Пролетарий». А в этой газете, между прочим, говорится…

Меркулов настолько резво продвигался вперед, что помыслил опрометчиво: вот и проскочили, бог миловал, теперь все удостоверятся, с каким презрительным спокойствием он процитирует отрывок из статьи, заведомо для подсудимого возбуждающей к учинению бунтовщического деяния и ниспровержению существующего в России государственного и общественного строя.

– «Задача рабочего класса, – начал он степенно, – и цель его борьбы…» – он бросил надменный взгляд на Стожарова, а тот ответил ему ободряющей улыбкой.

В ту же секунду в районе солнечного сплетения Меркулов ощутил ужасную энергетическую вспышку, какие-то конвульсии побежали по телу, он хотел скрепиться и замолчать, но не смог воздержаться от ликующего:

– «…это свержение царизма! А также завоевание политической власти пролетариатом, опирающимся на революционные слои крестьянства!»

Повисла тягучая пауза.

Товарищ прокурора вытянулся во фрунт перед Макаром и неотрывно глядел на него во все глаза, будто на какого-то сфинкса, которого никак не разгадаешь. Публика в зале тоже стихла. Только Дарья Андреевна, мать Макара, шевелила губами, повторяя про себя:

– Вонми убо молению нашему, и путь нашего земного скитания управи, в жизнь вечную сей приводящи и всем нам чистоту помышлений подаждь…

– Подайте-ка сюда Обвинительный акт, милостивый государь, – нарушил тишину Дулетов.

– Да-да, Игнатий Константинович, – поддержал прокурора судья. – Уж вы, голубчик, сядьте, отдохните, а то и врача можно вызвать.

– Извольте, – ответил Меркулов, испуганно моргая глазами.

– Так вот, на основании изложенного, – объявил Дулетов, – за участие в преступном сообществе – Московской организации российской социал-демократической рабочей партии, а также за хранение на своей квартире библиотеки, возбуждающей к ниспровержению существующего в России государственного и общественного строя, считаем, что преступление это предусмотрено первой частью сто второй статьи Уголовного Уложения.

– Иными словами, ссылка в каторжные работы, – подвел черту прокурор.

– За что? – закричал Макар со скамьи подсудимых. – Я нищий безграмотный чаеразвесчик!

– Какой же ты неграмотный, когда уйму книг имел? – нашелся Дулетов и победоносно взглянул на судью с присяжными, дескать, видали, лжеца и самурая? И не крестьянин он вовсе, а бунтовщик и вольтерьянец.

– Ваша честь, – обратился к судье защитник Истомин. – Позвольте обвиняемому сообщить, каким путем попала к нему найденная при обыске недозволенная литература.

– Получил при таких обстоятельствах, – с готовностью отвечал Стожаров. – Тридцатого апреля в девять часов вечера зашел я в трактир Обрасова на углу Сыромятниковской улицы и Земляного Вала. Там сел за столик и выпил водки. В это время ко мне приблизился черный человек и, спросив, где я служу…

– Негр? – перебил его Дулетов.

– Может, и негр, ваша милость, не знаю, пьяный был, убей меня на этом месте! Сунул сверток: «На, – говорит, – раздай там, у себя, в чаеразвеске, и за это держи тридцать копеек». А я как раз задолжал буфетчику за бутерброд с селедкой и вторую рюмку. Он – шмяк – на стол сверток и дал мне тридцать копеек серебром. Ну, кто от такого откажется? Я и не отказался, спасибо, сказал, тебе, черный человек, взял тридцать сребреников и положил в карман. Мужик этот сразу ушел, но пообещал, что найдет меня и еще даст денег. В тот вечер я крепко выпил, как домой пришел не помню, а первомайскими воззваниями решил воспользоваться в качестве ватерклозетной бумаги.

– Приметы субъекта, оставившего тебе сверток?

– Приметы такие, – с воодушевлением откликнулся Макар. – Одет незнакомец был в черную шляпу. Когда я протянул к нему руку, желая удостовериться, что это не сон, рука моя прошла сквозь него, но в этом, ваша честь, ничего нет удивительного, поскольку все вокруг, и сюртук прокурора, и сами вы, ваше благородие, – не являетесь большой преградой. Как ваши бородавки на левом плече и в паху – вас не беспокоят? Мать моя, Дарья Андреевна, великий мастер заговаривать бородавки.

– А ты, я вижу, Стожаров, – заерзал на стуле прокурор, и правда под сюртуком весь усыпанный бородавками, – великий мастер заговаривать зубы.

– Что поделаешь, ваше высокородие, все в этом мире просвечивает, – вздохнул Макар. – Виноват я перед тем черным человеком, деньги пропил, а дело не справил!

– Врет, врет, бармалей! – крикнул прокурор, так что за окном с жестяного карниза вспорхнули голуби.

– Нет, а почему? – возразил судья. – Какая, говоришь, у него была шляпа?

– Черная, ваша светлость, господин судия, – ответствовал Макар. – С большими полями. Глаза прячет и деньги сует. Я взял монетки-то, а они горячие, пальцы жгут.

– Но вы их не бросили, а прикарманили, – заметил судья Белоцерковский и осторожно кашлянул в кулак.

– Я ж пьяный был, а когда я пьяный… вон, матушку мою спросите, когда я пьяный – могу уголья из печки достать и не обжечься!

Все замолчали. Видимо, представили, как Стожаров достает уголья из печи и жонглирует ими с усмешкой, да еще танцует вприсядку.

– Ах, он не может читать! – Дулетов выложил последний козырь. – А сам красивым почерком без помарок накатал целый каталог преступных книг и брошюр, да еще для партийных нужд законспектировал лекции по вопросам программы и тактики социал-демократии.

– Писать могу. А читать нет, – не раздумывая, ответил Стожаров. – Ибо чтение, ваша светлость, считаю напрасной тратой жизненного ресурса.

Тут секретарь Зенькович открыл свой брегет и произнес:

– Прошу встать. Суд удаляется на совещание.

Все зашумели, загремели стульями и вышли из зала.

Летними вечерами Иона играл на кларнете в витебском Городском саду.

Там была деревянная эстрада и в пять рядов скамейки, потом клумбы с королевскими бегониями, настурциями и ночным табаком, дальше танцплощадка – под сенью лип, дружно расцветавших в июне, с гудящими шмелями в листве.

Ботик одуревал от запаха цветущей липы, он пригибал ветки и совал голову в самую гущу, вдыхая медовый аромат, так что носы у них с Марусей Небесной были вечно в пыльце. Оба они являлись заранее, усаживались перед эстрадой и смотрели завороженно, как Иона вынимает из чехла колена кларнета – верхнее и нижнее, завернутые в мягкие зеленые полотенца, раструб и мундштук с тростью, превращая сбор своей дудочки в некое священнодействие.

Иона любил эту «ракушку», хотя впоследствии, когда слава коснулась его чела, он воздерживался от игры на открытом воздухе. «Даже в самых благословенных местах, – говорил Иона, – редко сходятся три важнейших фактора – тишина, отсутствие излишней влажности и прекрасная акустика. Но когда я бываю в нашем Городском саду, ты, конечно, помнишь, Ботик, ту эстраду? – я немного становлюсь другим, как будто душа моя исцеляется, как будто я вдохнул другого воздуха…»

Конечно, Зюся мечтал, что сын пойдет по стопам деда: мальчик с детства неплохо пиликал на скрипочке. Но саксофонист Биня Криворот, у него Иона порой брал уроки, предупредил Мастера:

– Должен тебя огорчить, дружище. Он будет духовиком.

То, что предсказание Криворота сбылось, по сей день помнят старые джаз-клубы Нью-Йорка на 52-й Street, где он самозабвенно играл на кларнете-пикколо, кларнетах «А» и «В», бас-кларнете, но главное, конечно, – на саксофоне и трубе.

Стеша говорила, у Макара была такая теория, что жизнь – подобна волнам на поверхности океана. А человек, он ей объяснял, как селезень, танцует на волнах. И от этого танца радость надо испытывать, радость, радость! – он нам втемяшивал, старый, больной, прикованный к своему креслу на колесах, переживший инфаркт, инсульт, второй инфаркт. К этому ко всему букету вдруг нам звонит Илария: старик «ни с того ни с сего» начисто лишился аппетита.

Стеша ему из Москвы везет в Кратово черную, красную икру, копченую колбасу, калачи из Елисеевского. Ухнет зарплату, накупит разных деликатесов. Он это нам же и скармливает. Исхудал, глаза ввалились, а все равно горят неугасимым пламенем.

Однажды утром проснулся и говорит жене:

– Сделай мне тюрю!

Приснилось детство, Дарьин холодный суп – самый простой, какой только может быть. Вот они, Стожаровы, сидят за столом, ложками стучат.

Илария мелко нарезала кубиками черного хлеба без корок, прогретого в духовке, нашинковала репчатого лука, два зубчика толченного с солью чеснока, натерла на терке хрена и все это сверху квасом полила.

Весь дом сбежался, каждому было интересно, как Макар тюрю будет хлебать.

– Я за тарелку тюри, – он говорит сладострастно, – за маленькую тарелочку – богу душу готов отдать!

Зажмурился, поднес ко рту ложку, вытянул губы трубочкой, с шумом втянул квасу в рот и такую физиономию горькую скорчил:

– Фу-у! Гадость-то какая!

– Да ты тогда маленький был, голодный! – смеется Илария. – А стал привередливый и старый.

– Мне скоро труба, – ухмылялся Макар, откладывая ложку, – мне есть вообще не обязательно. После того как я по этапу, гремя кандалами, на каторгу шел, в Таганке сидел, на империалистической газами дышал, под пулеметами Сиваш переходил, – еда это пыль для меня. А вам еще жить и жить.

При этих словах взор его сверкал величием и славой.

– А кто говорил, что жизнь – это сон? Что все мимолетно и не имеет под собой никакой реальности? – спрашивала Стеша.

– Жизнь – это пыль для меня, – отвечал Макар, – соринка в глазу. Мы – царство теней, страна сновидений. Но это страшная государственная тайна. Я еще в ГПУ давал подписку о неразглашении.

– Одной тебе скажу, – он ей шептал с горящим взором, – ты всегда была, есть и будешь. Но не такая, какая ты думаешь. Ни я, ни Панька тут ни при чем. Ты то, что было ДО твоего рождения и будет ПОСЛЕ смерти. Ферштейн? Полностью за пределами этого мира!!! Запомни, Стешка, и не удивляйся, ежели вдруг тебя шарахнет. Чтоб в психбольницу не загреметь, когда увидишь, что все пустое. Я чудом не загремел, хотя мне многие большевики ставили на вид: «Все люди как люди, а ты – как хрен на блюде!»

Макар вечно зубоскалил, посмеивался, неважно – над мимолетным или нетленным. Например, он тщательно выбирал для яичницы яйца в холодильнике. Его спрашивали:

– Макар! Ты по какому принципу выбираешь яйца?

– Просто я умею, – величественно отвечал он, – постигать суть вещей сквозь их скорлупу.

Потом он лишился речи – и только огонь в его глазах напоминал нам: радуйтесь, черти окаянные!

Нервы у Макара были нежные и тонкие, как нити паутины, и он обладал невероятно чуткой психикой. То, к чему другие потихоньку подбираются посредством теории или практики, на него обрушивалось, как вспышка озарения. Бац! И перед ним буквально сами собой раскрываются карты противника и весь его незамысловатый ход игры.

– Жаль только, – он щелкал пальцами, – это случается то через раз, то – через два на третий!

Так, по указу Его Императорского Величества Московская судебная палата в публичном заседании под председательством Белоцерковского, в составе членов палаты Зарембы, Стремоухова и Ргартова признали его виновным всего-навсего в хранении крамольной литературы и дали три месяца в Якиманке, за что Дарья Андреевна, залившись слезами, возблагодарила Никиту Столпника.

И тут же сосед по камере Усов, у которого прямо на лбу написано печатными буквами: ПРОВОКАТОР! – настолько расположил к себе Стожарова, что тот распахнул ему душу, с хохотом рассказав, как он там всех паутинил, а сам-де – бывалый большевик, революционер и забубенный подпольщик. Это повлекло за собой, учитывая несовершеннолетие Стожарова, год и шесть месяцев строгого режима в Таганской тюрьме.

Но бедная Дарья Андреевна все равно плакала от счастья, ведь Макара не угнали в Сибирь, куда уж ей не добраться. А в Таганку она любимому сыночку носила шанежки.

Впрочем, каторги Макар Стожаров тоже не миновал.

Ни каторги, ни солдатчины, ни передовой на Первой мировой.

«Здравствуй, доченька! – писала мне Стеша в феврале из Ялты. – Я совсем продрогла, ветер с моря пронизывает меня до костей. Лампочки в комнате перегорели, льют дожди, фрамуга сломалась, перед окном валит дым из длинной кирпичной трубы. Туалета в номере нет. Зато вокруг дома растут кипарисы. На ветку присела птица – пегая, крыло черно-голубое, здоровая, как ворона, но очень ласкового контура – голубиного, не вороньего. Море где-то слева, внизу, под горой, мне его не видно, и не надо. Ну его.

Тороплюсь, каждый день хоть немного продвигаю свою книгу об отце. И если судьба будет ко мне милостива, то я отыщу его, затерявшегося в безначальном времени. Мне кажется, те, кого уже нет в этом мире, но кто живет в моей душе, всё с большей отчетливостью предстают передо мной. И те, кого мы не перестаем любить, становятся незримым, но ясно ощутимым сводом, под которым мы движемся к тому моменту, когда все утонет в любви.

На кучку писателей, которые приходят в столовую отрешенные от мира, погруженные в самое себя, смотрю как на небожителей. Это какую надо иметь отвагу, какое завидное воображение, чтобы из воздуха создавать миры и неведомые доселе судьбы, если, даже имея сундук сокровищ, доверху набитый архивами и дневниками героя, ведая о каждом мгновении его бурной и своевольной жизни, понятия не имеешь, черт возьми, с какой стороны и подступиться.

Ходишь, ходишь кругами, тщетно пытаясь схватить быка за рога, хотя у тебя припасена для этой корриды пара бандерилий, но пока-то осмелишься вонзить их в холку, а ты уж летишь, израненный, на опилки, вот такой твоя мать незадачливый матадор.

Читаю тетради Макара о Таганской тюрьме. Оказывается, немецкому языку его научил сосед по камере Андрей Бубнов, будущий нарком просвещения.

«Немного знаю немецкий язык, – пишет папка в анкете, – понимаю одно слово из десяти». От Бубнова он услышал про софистов, Юма, Спинозу, Дидро, Руссо, энциклопедистов. Категорический императив, трансцендентный мир, Кант, Гегель и, наконец, эмпириомонизм…

Там же, в Таганке, читал ему лекции по истории и естествознанию Николай Бухарин по прозвищу Бухарчик, Коля-балаболка или, как сам он себя называл, Мойша-Абе-Пинкус Довголевский. Всю жизнь этот идеолог пролетарской революции охотился за бабочками (такую коллекцию бабочек, как Мойша-Пинкус, имел только Ротшильд!). Тюремную камеру Коля сплошь изрисовывал портретами Карла Маркса. Надзиратель-татарин ругался: «Шайтан на гайтан!» – до ночи смывая их мокрой холстиной, а наутро всклокоченный идол бородатый сверлил его отовсюду взглядом, даже с потолка! В отверстие «из-за параши» (в стене была дыра, отцу показал ее тот же Бубнов, сидевший до Бухарина) папка наблюдал эту комедию. Отцу восемнадцать, Бухарину двадцать, Бухарин учил Макара марксизму, а тот обучал Колю, как надо свертывать «цигарки», и потешался над ним: «Интеллигент сраный, не может вертеть папиросы…»

Вот так и перебираю – идеи, жанры, сюжеты, как бусины четок, будто мы действительно имеем свободу выбора, а не исполняем единственную нам предназначенную кем-то роль.

Пиши мне, пожалуйста, а то очень одиноко без тебя!

Целую

мама».

В самом деле, полистать автобиографию Стожарова – он только и делал что веселился: в Таганке, Якиманке, Бутырке… Веселье, как масло, смазывало колеса его жизни. Все тешило взор и услаждало слух, куда бы ни забросила его судьба, старик возбужден, воодушевлен, такой у меня был дед, которому сам сатана показывал фигу в кармане. Недаром он пишет в дневнике, что мир ему представлялся не в виде четких предметов, а в виде вихрей, энергетических вибраций.

Только Макар хлебнул вольного воздуха, выйдя за ворота Таганки-тюрьмы, пересек, пританцовывая, Таганскую площадь, завернул за Новоспасский монастырь, распугав стаю жирных голубей, напевая «Блоха-ха-ха» – Шаляпин навещал узников и пел им арию Мефистофеля, повезло Макару, первый и последний раз услыхал он этого великого певца именно в тюрьме… Прошел до Рогожской-Симоновской, отворил ободранную деревянную дверь родимого дома, как там уже его ждали два солдата, сидели на табуретках и курили ядовитую махорку.

– А во-от и он, Стожаров Макар Макаров, ты нам и нужен, собирай свои манатки и на вокзал, – схватили под локотки, не дали с матушкой попрощаться, только поздороваться, а уже сидит он на деревянной лавке заплеванного литерного вагона с другими молодыми новобранцами, кругом мат-перемат и несознательные речи. Служу отечеству и батюшке царю, так его перетак, так его перетак, – стучали колеса, везли на границу Империи.

В Орле решил Макар бежать, на станции их вывели покурить, пересчитать, часовой зазевался, Стожаров юркнул под вагон, пересек пути, вспрыгнул на поленницу шпал, зацепился за костыль, растянулся на шпалах. А там уж крик, свист дорожных полицейских. Скособоченный от удара о рельсу, нырнул он под товарняк, выскочил к зданию вокзала и смешался с толпой.

Впервые в Орле, всё в новинку, заглянул в чайную, хозяин оказался приличным человеком, дал солдатику рюмку водки и соленого огурца, это Макара немного взбодрило, ноги сами собой принесли в баню. Он рассупонился, сбросил гимнастерку, галифе, портянки, веничек под мышку и в парную – отряхнуть с ног своих прах солдатчины и «чижовки». А там, в клубах пара, хлещутся березовыми вениками оба его персональных конвоира, посланных для поимки беглого Стожарова.

Под усиленной охраной, вторым эшелоном, как неблагонадежного во всех отношениях субъекта, Макара отправили в Кременец, где его муштровали и терзали, всю кровь выпили, душу вытряхнули, короче, вздумал он бежать в Галицию. Куда там! На границе арестовали, возвратили в полк, «так я до того отощал, – он писал в своих мемуарах, – один хер остался!»

Казалось, дни Стожарова сочтены, с чем его и отослали в Москву – чтоб он в лазарете дух не испустил. Не тут-то было; сразу по прибытии Макар возглавил партийную подпольную работу Рогожского района, направил в Государственную Думу письмо, осуждающее действия правительства, и провел ряд летучих секретных заседаний райкома с делегатами от заводов и фабрик – в чайной Горяченкова (Банный переулок), в чайной Конопелько (Николо-Ямской), в чайной напротив Товарной станции по Курской железной дороге (Владимирское шоссе), в школе на Калитниковском кладбище при Бойнях (ответственная – учительница Половинкина), потом Большая Андроньевская – угол 3-й Рогожской улицы, внизу лавка Финникова, еще один явочный адресок – за Калитниковским кладбищем, в Аненгофской роще и в Тюйфелевой роще около деревни Кожухово.

Провал за провалом сопровождали его уверенную революционную поступь. По всем рогожским чайным катилась волна арестов, разгромлена нелегальная типография, где Стожаров печатал на гектографе будоражащие листовки собственного сочинения и распространял их с шальным размахом. Целиком арестована социал-демократическая организация Губкина – Кузнецова, Гужона. Макар приговорен к трем годам каторги в Сольвычегодске.

Двести ссыльных, в том числе и Стожаров, брели до Савеловского вокзала по улицам, волоча за собой кандалы, с трудом переставляя ноги в «браслетах», что он описывает с юмором, подтрунивая над своими мучителями.

«Здорово, Вася! Поздравляю с прошедшей Масленицей. Что же Вы ничего не пишете? Пиши и пришли финансов поскорей. Ибо у меня очень плохи материальные обстоятельства, – шлет Макар брату открытое письмо-фотографию из места своего предписания в Самарканд. – Новости такие: после 5-месячного заключения приехал в Сольвычегодск на 3 года, по прошествии которых пойду в солдаты дослуживать.

Буду ждать ответа и денег.

Мой адрес: г. Сольвычегодск Вологодской губернии,

политич. ссыльному Макару Макар. Стожарову».

Правда, нигде я не нахожу свидетельств, что был у Макара Стожарова родной брат Василий. Однако, несмотря на зыбкость и двойственность этой ситуации, все-таки привожу его полностью, написанное с таким каллиграфическим мастерством – трудно поверить, что это письмо простого рабочего чаеразвески.

Довольно странно, что пишет он Василию Макаровичу Стожарову в Дом Губкина-Кузнецова. Но круглые печати – «Самаркандъ» и две «Сольвычегодскъ» (одна была сделана перлюстратором в почтовой конторе, и вторая, которая загасила марку Империи номиналом 3 копейки) – заставляют нас думать, что у Макара и впрямь был брат Василий, тоже чаеразвесчик, Василий Макарович Стожаров, только неясно, какими ветрами его занесло в цветущий изобильный знойный Бухарский край.

На лице открытки – фото Макара, потемневшая сепия смягчает строгие черты, но все равно видны огнемечущий взгляд, устремленный в революционное будущее, ситцевая рубашка застегнута на две верхние пуговки, чистый воротничок (будучи в ссылке Макар не опускался видом, одевался опрятно, модно, даже щеголевато), лицо округлилось и посвежело, мороз и солнце явно пошли ему на пользу. После тюрьмы и дальней дороги в Вологодскую губернию с «браслетами» на ногах Сольвычегодск оказался курортом: железистые воды, летом рыбалка в озере Солониха и реке Усолка, прогулки за грибами в лесок. («Если отбросить предвзятость, – пишет Макар, – окажется, что зрелище это совершенно чарующее».) О чем мечтать еще каторжанину? Да царский пенсион в 7 рублей 40 копеек помесячно.

На столе лежит газета, фокус размыт, камера сосредоточила свой взгляд на Макаре, в центре газеты чей-то портрет, похоже, что Николая Второго. Можно сказать про эту композицию так: царь в тумане, и я, Макар Стожаров, вижу его незавидное будущее.

Дал Макару эту газету его новый друг Степан Захаров («Крот»), попавший сюда по тому же делу, одногодок Макара, мастер тактики уличных боев и фортификации, неутомимый борец с самодержавием, а также с «отзовистами», «бойкотистами», «ультиматистами», «впередовцами», «голосовцами», «примиренцами», «богостроителями», «богоискателями», «ликвидаторами», меньшевиками, да и с большевиками он не соглашался по целому ряду вопросов.

Это была мятущаяся натура, постоянно обуреваемая жаждой пропустить стакан-другой, приверженная всему, что есть на свете непостоянного и зыбкого. Ни тюрьмы, ни каторга не оказали влияние на непоседливый нрав Захарова, ничто не могло сломить его прирожденную отвагу и обуздать пристрастие к перемене мест.

Почуяв властный зов неизвестно чего, Захаров без всякого сожаленья бросал насиженные места – будь то Таганка, Бутырка или Кресты, и бежал куда глаза глядят, не разбирая дороги. А философия, которую он исповедовал, как это понимал Макар, не вписывалась ни в эмпириомонизм, ни в Категорический императив.

– Никто не знает, зачем мы приходим в этот мир, – говорил Степан, откупоривая бутылку. – Разве только чтобы увидеть красоту той свободы, которую мы никогда не сможем понять и контролировать!

– Садись, – говорил он Макару. – Возьми стакан и садись.

Потом он клал руку на коротко остриженную голову Макара и говорил:

– Молчи.

Стожаров молчал, сжимая в руке граненый стограммовый стакан, они выпивали. Степан говорил о революции, о войне, о новой эре человечества, о счастье, о смерти. Суть его размашистых проповедей временами ускользала от Макара, чья вселенная полна была разумного созидания и пронизана миллионами связующих нитей. Как ни противоречил подобному мировоззрению ужас бытия и круг личных мытарств деда, он всегда прозревал сквозь эти случайные завесы и наслоения мировую гармонию.

Его собутыльник же – занятный, дружелюбный, способный из блохи голенище выкроить, с большими артистическими задатками, видел в сердцевине мироустройства сплошную бессмыслицу, хаос и распад. Он весело рассуждал об этом, по-своему остроумно, так что к концу пирушки Гармония Макара и Хаос Захарова сплавлялись в какой-то странный и непонятный гибрид, а ноздри у собеседников становились черные от копотных керосинок. (Стеша говорила, никто так не повлиял на представление Макара об универсуме, ни Бубнов, ни Бухарин, ни даже Ленин с Энгельсом и Марксом, как этот залетный политкаторжанин Захаров. «Он что-то знал, – таинственно говорила Стеша, – и в этом смысле стал Предтечей того Макара Стожарова, который очистился от всех помрачений».)

Пир сольвычегодских мудрецов продолжался до тех пор, пока они не приканчивали бутылку самогона.

– Всё. Пусто, – говорил Захаров.

– Что? – спрашивал Макар.

– ВСЁ. Чего ни возьми.

– Вот я сижу перед тобой, – уточнял Макар. – И что, я пустое место?

– Да, – отвечал Захаров.

– Я не существую?

– Нет.

– А ты?

– Я тоже.

После чего Макар с Предтечей выходили во двор, усаживались на лавку и пели, крепко обнявшись, песнь о бессмысленности и светоносности жизни.

Как-то Степа привел Макара в дом вдовы Кузаковой познакомить его с одним авторитетом, ссыльным с Кавказа по имени Коба. Когда они зашли в горницу, Макар увидел невысокого чернявого господина, склоненного над огромной картой звездного неба. Коба сразу не заметил гостей, он был так погружен в изучение созвездий и расположение планет, – Степану пришлось кашлянуть, чтобы привлечь внимание постояльца.

– А, товарищ Захаров, проходи, дорогой, гостем будешь, – произнес Коба.

– Это Макар Стожаров, недавно по этапу прибыл, – представил своего спутника Степан.

Коба выпрямился и подал ему руку, небольшую и теплую, вроде как слепленную из теста для хачапури, вспоминал потом Стожаров, а глаза Кобы показались ему двумя черными дырочками, в которых он узрел что-то опасное, тревожно стало на душе, мутно.

– Не волнуйся, Макар Стожаров, скоро тюрьма падет и придет время Ворона, о котором писал товарищ Зороастр, вот, смотри – Уран переходит из Овна в Тельца, – сказал Коба, подвел его к столу, простер левую руку над картой, потом растопырил пальцы и быстро их сжал, как будто поймал чижа.

– Констелляции неисчислимых, непостижимых, великих звезд – все здесь, и ты, Макар, тоже в этих звездах весь посчитан, – произнес мягким голосом Коба и добавил, обращаясь к ним обоим: – В ночь на пятницу в доме Григорова – собрание. Все наши будут.

Но Захаров не стал дожидаться пятницы.

Явившись утром с проверкой, полицейский надзиратель не обнаружил Захарова на месте: хозяйка сказала, что дома нет ни постояльца, ни его личных вещей. Квартирная плата на столе под салфеткой красноречиво указывала на то, что квартирант выбыл совсем.

Информируя начальника Вологодского ГЖУ, уездный исправник А.В.Бачурихин писал в рапорте об исчезновении: «Сообщаю Вашему высокоблагородию, что состоящий в городе Сольвычегодске под гласным надзором полиции Степан Степанов Захаров бесследно исчез из-под надзора полиции. При том, что за последнее время проживания в г. Сольвычегодске Захаров состоял под усиленным наблюдением с целью недопущения побега, а проверка его наличия производилась не один, а два раза в день. Присовокупляю, – доносил рапортом исправник, – что кроме денег за проживание, беглец оставил письменный документ неясного содержания: „Макар! Кони взбесились, и их уже не удержать. Понятно, что кони несутся в пропасть. Но мы не знаем, сколько до этой пропасти осталось…“»

Перед железнодорожным вокзалом Витебска, на Соборной и Ратушной площадях толпился народ, уставившись в небеса. Там, на большой высоте (определить ее, конечно, страшно трудно, большинство утверждали: не ниже версты) четко вырисовывался сигаровидный летательный аппарат, при желании можно было разглядеть корзину, а в ней – пассажиров.

Что за дирижабль, откуда он, куда путь держит, осталось неизвестным.

В публике загадочный полет вызвал много толков: вспоминали, как дня два назад, по телеграфным сообщениям, «таинственный дирижабль» появился над Минском. Те, кто благополучно прошляпил это событие, жадно выпытывали у очевидцев подробности о дирижабле, стараясь понять – не шутка ли это, не газетная утка? Появился летательный аппарат около девяти часов вечера, двигался к мужской Александровской гимназии и скрылся через полчаса в юго-восточном направлении.

Как раз Ботик забежал к Марусе. Он обнимал ее у открытого окна – май, конец мая, липа, белая голубка, шиповник, мешок с овсом, привязанный к голове лошади… Теплый ветер трепал занавеску.

– Слушай, мы непрерывно целовались, – говорил мне Ботик, – мы даже целовались в церкви, за что Марусю чуть не выгнали из гимназии. Нас выручило только то, что ее мама работала учительницей. Была б наша воля, мы только бы любили друг друга, забросив весь этот тягостный мир с его скверными новостями. Нам так хотелось жить, просто жить, от избытка любви мы вообще забыли, что такое зло, куда уж стремиться отвратить неотвратимое! Тем райским летом с золотым платаном и кипарисом в окне мы были настолько связаны друг с другом! Какой нам бросает вызов жизнь, позволив ощутить восторг невыносимой силы, когда и время уже не время, и пространство не пространство, а эта нетвердая зыбкая почва плывет и шатается у тебя под ногами!

Так они стояли, всё глубже погружаясь в водоворот своей любви, вдруг Ботик замер, как он обычно замирал, когда видел что-то необъяснимое. Маруся обернулась, и они оба воззрились на проплывающий мимо дирижабль.

На кожаном ремешке на стенке висел армейский бинокль отца Маруси, капитана первого ранга, погибшего под японским огнем у острова Цусима. Отличный бинокль, в жестком кофре коричневом с пуговичной петлей и компасом на крышке кофра, с медными заклепками и латунным обводом с инициалами Е.О.Н. – Ефим Оскарович Небесный. Его фотографический портрет размещался над биноклем и сверху пристально и строго посматривал на Ботика. Зато на свою Марусю Ефим Оскарович глядел с портрета ласково, чуть ли не с улыбкой. Да и суровый взгляд его на Борю со временем смягчился и потеплел. Это был добрый, умный, интеллигентный человек, отважный и смекалистый, о нем у нас еще речь впереди.

– Хотя сгущались сумерки, – говорил Ботик, – в хороший полевой бинокль Цейса восьмикратного увеличения я разглядел дирижабль во всех деталях. Отчетливо видны были нижняя часть сигарообразной формы и квадратные окошки. Дирижабль эволюционировал, то поднимаясь, то снижаясь, пока стремительно не съехал вниз, как по ледяной горке, и не скрылся за Гуторовским мостом.

– Если бы такой дирижабль помаячил хоть над малюсеньким германским городком, – спустя полвека удивлялся Ботик, – вся Германия бы переполошилась! Австрийские ищейки бросились бы ловить иноземных шпиков, отследили дирижабль и арестовали пассажиров! А мы знай себе гадали на кофейной гуще, что это было – дирижабль-реклама? зонд метеорологической обсерватории? Кстати, в Витебске под покровом ужасной тайны строился дирижабль. Это каждая собака знала. Но он вечно был в стадии сборки, он и сейчас еще не готов, я уверен.

– Таинственный дирижабль пролетел тогда над нами, – говорил Боря. – Но какая красота, какое могущество, – бормотал он, – завоевать воздух – и во всех отношениях… на все времена… так и остаться недосягаемым… даже неоткрытым…

Эта река, дерево, камень, узнаю ли я это место, если снова приду сюда? Эту дощатую эстраду, покрашенную масляной краской песчаного цвета, «ракушку», где Блюмкин играл на своем неразлучном кларнете и на подержанной трубе, которую отдал ему Биньомин Криворот, да в придачу всучил архаичный корнет, но не насовсем, а на пробу.

Биня импровизировал на всем, что под руку попадет, пел как птица и сочинял музыку как Бах. На звучном тенор-саксофоне с его богатым слегка сумрачным тембром он мог передать полный диапазон чувств – от пика блаженства до пучины страдания. Причем в каждое соло Биня вмещал весь спектр эмоций, не оставляя за бортом ни одной.

В мечтах он видел Йошку рвущим публику в клочья инструменталистом, ибо ни у кого не встречал настолько теплого звучания кларнета, ясной фразировки, чистого ритма. Правда, местами малыш чуть сумбурен, но какие его годы! Деревянные – флейту, гобой – он осваивал с лету. Из медных мальчишке приглянулась валторна, но истинной страстью стала труба. Впрочем, играя на трубе, он слишком раздувал шею, чем доводил Криворота до белого каления: небесная доброта в маэстро уживалась с необузданной вспыльчивостью.

– Нет, вы видали индюка? – орал Криворот. – Раздул шею, значит, перекрыл горло. Дыши, сукин сын, или я задушу тебя собственными руками, как Отелло Дездемону!

К назначенному часу пространство перед эстрадой заполнялось публикой. Жены булочника, извозчика, мясника и грузчика, чинные толстосумы и разные охламоны, а также представители высшего сословия – письмоводитель с тросточкой, городничий штабс-капитан Леонард Иванович Готфрид, бургомистр, коллежский асессор, слегка выпивший уездный казначей, титулярный советник, словом, все, кого мой прадед Филя обеспечивал кухонной утварью, рассаживались перед эстрадой. Даже сам секретарь городского старосты Елеазар Вениаминович Блиодухо, теплыми вечерами выгуливая почтенную супругу Евну Иоселевну Шапиру, пристраивался посерединке на первом ряду.

– Помню, мы потешались над мучником Нахманом, великаном с длинными седыми усами и шевелюрой, будто обсыпанной мукой, – рассказывал мне Ботик. – Его жена Геня вечно канителится, а после мечется в проходе – ищет Нахмана. Тот ей: «Геня, вот он я, ты ослепла?» «Даже если я ослепла, Нахман, – отвечала бойкая Геня, – я найду тебя по запаху чеснока!»

Шум, гам, смех, завязывалась оживленная беседа о всякой всячине, о делах в синагоге, о мировых вопросах, ну и – разумеется – о войне. В Европе грянула война, такие новости в Витебске разносятся со скоростью света.

– Какой-то Гаврила Принцип, боснийский серб (слава богу, не еврей!) убил австрийского герцога Франца Фердинанда!

– Берите выше! Он был не герцог, а эрцгерцог!

– Так тем более! Вильгельм сразу намекнул австриякам: будете устраивать заваруху – мы вас поддержим.

– Какая-то Сербия! Что за важность!

– Только бы не подожгли Россию и нас вместе с нею!

– Упаси господь!

– Уж твою-то мясную лавочку, Мовша, вряд ли кайзер не приметит!

Все вокруг испускало густой оранжевый свет – и солнечный закат, и листья, и вода, и липы, и серые облака. А когда Иона подносил к губам кларнет, появлялась Асенька. Она садилась на край отдаленной скамейки или стояла, прислонившись к стволу, чувствуя спиной его шершавую поверхность, изредка поглядывая на Иону влюбленными глазами.

Ботик точно не помнил, что такого играл тогда его приятель, какой-то паштет из еврейских песенок, но всем казалось, не только Асеньке, у них крылья вырастают и они кружат в воздухе вольными птицами.

Там еще был смешной аккомпаниатор – слепой аккордеонист Миха Трещалов, ему поставили стул в шести шагах, Миха отсчитал шесть шагов, да не рассчитал и сел мимо стула. Это очень позабавило публику. А он парень озорной, веселый, как пошел наяривать «Уральскую плясовую».

– Хоть вы и евреи, – кричит, – а все равно не удержитесь – кинетесь в пляс!

Третий – балалаечник Ури. У этого был конек – «Рапсодия» Листа. Когда Уриэль исполнял ее на балалайке, плакали даже темные личности без определенных занятий.

А уж к разогретой публике при полном аншлаге являлся в сиянье славы непревзойденный Биньомин Криворот в благородно поношенном фраке, более или менее белой манишке с бабочкой и видавшей как упоительные, так и безотрадные виды черной широкополой шляпе. Сам этот молчаливый выход маэстро уже звучал музыкой в ушах благодарных посетителей Городского сада.

Как Биньомин царил на сцене с саксофоном в бледных чутких руках с голубыми прожилками, кумир Витебска, слегка покачиваясь в такт пронзительной, печальной, потусторонней увертюре той самой трубы, которую с неслыханной щедростью презентовал Йошке Блюмкину, за что Йошка обязан ему по гроб жизни!

Что ж, мальчик дул в нее безоглядно, самозабвенно, стараясь не напрягать шею и создавая атмосферу глубокой меланхолии. Звук медной трубы, приглушенной сурдинкой, медленно затухал… Вдруг – бах-ба-бах! – резкий взрыв – громогласные фанфары, производимые Ури на балалайке и Михой Трещаловым на аккордеоне.

А из этой какофонии в недрах ракушки рождался и нарастал невыразимо прекрасный звук тенор-саксофона – грустный и величественный, устремленный ввысь, в таинственную бесконечность.

– К тому же Биньомин чарующе пел, – говорил мне Ботик. – Особенно одну песню я никогда не забуду, он распевал ее сипловатым голосом на идише, но лет пятнадцать спустя мне посчастливилось услышать то же самое в Нью-Йорке на Манхэттене – от черного немого музыканта на углу 44-й, тот играл на покоцанной золоченой трубе. Я спросил, как его зовут, но он только улыбнулся белыми зубами. Если б я смог, я тебе напел, и ты сразу бы ее узнала:

Целуй меня быстрей, пока мы что-то чувствуем,

Обними меня крепче и не отпускай.

Ведь неизвестно, что будет завтра.

Любовь может улететь, оставив только боль.

Целуй меня быстрей, ведь я так тебя люблю!

Вот фотоальбом, распавшийся на отдельные листы из плотной черной бумаги, бумага тает, кусочки ее осыпают стол, как черный пепел, такая эта бумага старая. Да и сама жизнь Ботика распадается на отдельные эпизоды, никак их не связать воедино.

История гласит, что наш Ботик в своих зарубежных командировках торговал пушниной и текстилем, а также промышлял закупками оборудования для советских фабрик. Вероятно, он оставался при службе, никто не отобрал его парабеллум, красная корочка лежала в шкатулке на бюро. Но Советской Республике позарез нужны были краны, машины, станки, начиналась эпоха индустриализации. И нашего Ботика партия призвала на это архиважное дело, скорей всего, совершенно секретное, поэтому о его пребывании в Соединенных Штатах история умалчивает.

Все-таки уму непостижимо – как жокей и конный акробат, потом – чоновец, воевавший с прибайкальскими кулаками-партизанами, в одночасье сделался элегантным джентльменом в длинном твидовом пальто, высокой шляпе с подхватом и в начищенных штиблетах. Что ж, если ты начал цирковым, то в дальнейшем сможешь обернуться хоть папой римским!

Даже Блюмкин узнал друга не сразу, когда Боря спокойно и неторопливо приблизился к нему, будто бы просто попросить автограф у артиста, хотя в душе творилось чёрт-те что! В зале гвалт стоял – страшный, рассказывал потом Ботик, и какой-то старикашечка сухонький, пейсатый, в длиннополом кафтане, эмигрант, видимо, из наших мест, словно почуял земляка и все кричал мне в самое ухо:

– Слушайте, это поразительно: еврейчик – и так спелся с этими ниггерами!

Любимая женщина Блюмкина, Дот Сламин Белл, руководитель военного духового оркестра, тоже чернокожая, мэйдэлэ[2] Иона звал свою любимую женщину, Ботик ее не видел, но можно себе представить!

И хотя в оркестре знойной Сламин Белл бряцали сплошь молодцеватые бравые парни, готовые ради улыбки Дороти перевернуть мир, она очертя голову влюбилась в Иону. Ступив на американский континент, он несколько месяцев трубил с этими вояками, сводя с ума дирижера. Ей нравилось, что, в отличие от ее файтеров, Джеймс играл на трубе так же плавно и грациозно, как на скрипке.

Годы в Америке оставили в альбоме лишь зеленоватую открытку с изображением Ниагарского водопада и триумфальный Борин портрет, мы называем его: «Эмпайр-Стейт-Билдинг на фоне Ботика».

Зато оба путешествия на пароходах в Америку и обратно запечатлены обширно и обстоятельно. Особенно возвращение домой на борту сверкающей трансатлантической «Европы», награжденной в 1930 году Голубой лентой за самый быстрый переход «пруда» (27,6 узла в час!).

На одной из фотографий черного альбома интернациональная компания пассажиров «Европы» дружно сдвинула кружки пива. Под потолком заполаскивают гирлянды бело-голубых баварских флажков, у плаката с черным козлом и надписью «Munchener Bockbier» стоят Ботик с Ангелиной, на ней плоская сине-желтая шапочка с козырьком. Дети уже спят, а взрослые празднуют Октоберфест.

Путь они держали в Москву, захватив с собой из Америки ни много ни мало автомобиль «Форд», холодильник, чемодан одежды, складную елку и много чего по мелочи, накопили добра. Среди их бесценного багажа царила радиола, и, видит бог, она заслужила, чтобы мы рассказали вкратце ее удивительную биографию.

Возможно, это был первый многоканальный приемник в Советском Союзе. И для Америки, скорей всего, он был тоже редкостью. А главное, это непостижимое устройство венчал граммофон. Над радиолой приподнималась коричневая столешница, похожая на крышку рояля, и в углублении, выстеленном черным бархатом, словно жемчужина в темной раковине, таился проигрыватель. Там же имелось место для пластинок. Ты их выстраивал в определенном порядке, и они автоматически друг за другом по мере проигрывания ложились на вертушку. Да еще сами переворачивались с боку на бок без всякого человеческого вмешательства! Конечно, это было для всех в диковинку.

По субботам к ним гости приходили, усаживались за стол, потом начинались танцы. Боря поднабрался там, за границей: танго, шимми, тустеп и прочее, но коньком у него был медленный фокстрот – все просто заходились от восторга, когда он двигался с какой-нибудь нескладной тетушкой по комнате скользящим длинным шагом.

Утром двадцать второго июня 1941 года Ботик слушал немецкую волну, угрюмо ходил из угла в угол.

– Сейчас вы такое услышите! – он повторял. – Сейчас вы такое услышите…

– Что? Что?!! – спрашивала его Асенька.

Ближе к полудню Молотов объявил о войне.

– И мы почему-то пошли на станцию, – рассказывала потом Ася. – Магазин был закрыт, на двери висел замок, а под замком сидел мужчина и твердил как заклинание: «черняшка» сделает все, «черняшка» спасет всех…

Многие годы радиола прекрасно работала, за исключением пяти военных лет, когда из нее вынули механизм, Гера точно не помнил, что там было, в общем, всё из нее вынули и отвезли в Мытищи, чтобы не слушали разные провокационные сообщения вражеских голосов, снижающих наш боевой советский дух. А через пять лет с грехом пополам отдали.

И снова на волне Вены звучал Штраус, музыка делала неразделимым тебя с темнотой неба и шумом сосен за окном. Но если с ней что-то случалось, то очень трудно было найти мастера, никто не разбирался в ее устройстве. Пока Ботику не порекомендовали одного молодого человека, Всеволод его звали, он жил в маленьком домике на станции Валентиновка, в скромной семье. («Мы-то были пижоны…» – Гера добавлял.) Сева приходил, чинил их заморскую радиолу и всегда отказывался от денег за ремонт. Он так и сказал им: «Больше чтобы не возникал разговор о деньгах, но всегда меня зовите, если что!» Он просто получал удовольствие от соприкосновения с этим инопланетным аппаратом.

После войны Сева окончил авиационный институт и стал крупнейшим специалистом по космическим двигателям и гидромеханике планетных атмосфер, лауреатом Ленинской и Государственных премий, заместителем главного конструктора ОКБ Королева – академик Авдуевский Всеволод Сергеевич, может, кто-то слышал…

– Вот мы всегда очень удивлялись, – говорит Гера, – как он – придет и все починит…

Отмотав срок в Сольвычегодске, Макар был освобожден от надзора полиции и по «проходному свидетельству» на пароходе отправлен в Вологду в распоряжение вологодского уездного воинского начальника. Поскольку прямого пароходного сообщения между Сольвычегодском и Вологдой не существовало, сперва надо было добраться до Котласа.

Между Сольвычегодском и Котласом два раза в день курсировал пароход, в тетрадке у Макара не сказано, во сколько именно. Зато есть подробности движения парохода «Котлас – Вологда».

«В 00:00 из Котласа, – записывает Макар простым карандашом, – 6 раз в неделю (кроме ночи со среды на четверг) – рейс на Вологду с заходом в Великий Устюг и Тотьму (имена городов подчеркнуты). Всего до Вологды – 2,5 суток».

Неясно, какая у него шевельнулась извилина, когда он подчеркивал эти городки. Не вознамерился ли Макар сбежать, причалив к одной из пристаней? Хотя в «проходном свидетельстве» ясно сказано: Стожаров не имеет права отклоняться от указанного ему маршрута и по сему свидетельству не может проживать нигде, кроме г. Вологды, а по приезде в этот город обязан не позднее 24 часов со времени своего приезда лично представить «проходное свидетельство» полиции.

Дальше запись в тетрадке Макара такая: «Ноч. из Вологды в Москву – поезд № 5 в 1 ч.17 мин. В Москве – 19 ч. 55 мин.».

Следующий по хронологии документ – копия письма Стожарова из Тулы, приложенная к документам жандармского управления:

«Дорогой Володя. Хотя ты и обиделся, что я, уезжая, не зашел к тебе, но беру небеса в свидетели, не имел никакой «сифилитической» возможности, так выражался один присяжный заседатель в своей речи во время суда, желая сказать, по-видимому, «физической». Не знаю, понравилось бы тебе, если б я привел, сам того не подозревая, к твоей хибарке «хвоста». Помнишь, когда мы шли и ты говорил про любовь свою около Курского, то обратил внимание на одного человечишка, говоря: прицепился. Ты угадал. Я его видал около своего дома два раза.

Бездельничаю, читать нечего, «Правды» не вижу. Выходит тут «Тульская молва», но пустая газета.

Привет всем знакомым, крепко жму руку. Макар Стожаров».

Копия заверена:

«С подлинным верно.

Отдельного корпуса жандармов

ротмистр Колоколов.

17 июля 1914 г.».

Письмо было перехвачено на почте. Макара арестовали, возвратили в Вологду, забрили макушку, в скотовозе отправили в Рыбинск, в Гороховский полк, куда его сдали поднадзорным солдатом в дисциплинарную пятую роту, и, поминай как звали, в Восточную Пруссию на передовые начавшейся Мировой войны.

Прибыв на место дислокации, Макар немедленно двинул в наступление в составе Второй русской армии Северо-Западного фронта: от Ковно шла Неманская армия под командованием генерала Ренненкампфа, а из междуречья Нарева и Вислы – Наревская армия, в том числе пехотный полк с политссыльным запевалой из пятой дисциплинарной роты Стожаровым под командованием генерала Самсонова.

Самого генерала Макар не видел, поговаривали, что старикан еще гусаром в Турецкую шашкой махал. У рядового Стожарова был свой командир – штабс-капитан Семечкин, злой как пес, гнал солдат вперед, пугая тараканьими усами.

По плану, о котором Стожарову, разумеется, никто не докладывал, Наревская армия должна была с юга зайти в тыл врага, отступавшего под натиском Ренненкампфа Пал Карлыча, отрезать германцев от Вислы и, взяв в клещи, молотом по наковальне прихлопнуть у Мазурских озер.

Собственно, все к тому и шло, если бы командующий фронтом не дал маху – сразу после провала операции его сместили как патологически непригодного воеводу, сбрендившего в разгар кампании. Им овладела навязчивая идея, что немцы без боя оставят Пруссию, а русские не успеют всыпать им в хвост и в гриву. Поэтому недолго думая он притормозил Ренненкампфа, зато Самсонова погнал на север во весь опор. Тот в свою очередь подстегивал командиров корпусов, а уж комкоры понукали солдат, которые сутками тащились по жаре, выбиваясь из сил, без привалов, без хлеба, без снарядов, все дальше отрываясь от тыла, пока эта связь не оборвалась. Ладно, хотя бы перед наступлением их накормили гороховой похлебкой и напоили черным чаем с сахаром.

Впереди Второй армии тоже ничего не светило: Германия подготовилась к вторжению. Съестные припасы вывезены до последней крошки, в городке Нейденбурге, который вообще-то приглянулся Макару, немцы, отступая, пустили «красного петуха». Вместе с другими «штрафниками» Стожаров сутки тушил горевшие магазины и продовольственные склады, за что Семечкин пообещал, если кто-то из них останется в живых, представить героев к награде.

К тому же в день, когда наш Макар пересек южную границу Восточной Пруссии – двадцать первого августа 1914 года, – произошло солнечное затмение, о чем рядовых и унтер-офицеров заблаговременно предупреждали, детально разъясняя суть этого космического явления. (Что интересно, лунная тень прошла по местам всех грядущих боев Первой мировой войны!) Но солдаты посчитали это дурным предзнаменованием.

Макара не пугали суеверия, в Лиге самообразования ему особенно были по душе доклады о космосе, о вечности, о возможности достижения других планет и о бессмертии. В «личном деле» под номером 641 в графе «Если имеете желание учиться, то чему именно: (грамоте, наукам, искусствам, ремеслам)?» Стожаров ответил: «Математике».

Жажда знаний его была неутолима.

В массе своей пролетарии мигом начинали клевать носом, когда темой бесед становились воскрешение и другие тайны бытия и небытия. А Макар – нет, его мучительно волновал вопрос: неужели Вселенная умрет, и всё, что останется, – это холодное пространство? И когда это будет? Еще не скоро? Или в любой момент? Так что он поднял с земли закопченное стекло, их много валялось вокруг после пожарищ, и с интересом наблюдал за лунным диском, наплывающим на солнце, пока не заполыхало огненное кольцо короны и на всю Наревскую армию, как коршун, пала тень.

Макар, конечно, понятия не имел, в какую угодил передрягу. Нет, он подозревал: ничем хорошим это не кончится, но не до такой же степени! Откуда было знать, что его вот-вот закрутит в водовороте одной из самых безнадежных военных затей времен и народов. Он топал и топал, по щиколотку увязая в песке, весь красный, вспотевший, с берданкой, в накинутых на спину мешке и палатке. Стожаров шел сам, и других подбадривал, и, как всегда, верил в свою счастливую звезду.

После короткой схватки у деревень Орлау и Франкенау севернее Нейденбурга передовые части Самсонова под изрешеченным Георгиевским знаменем аж 1812 года победоносно отбросили германский корпус. Если чуть подробней, там было форменное светопреставление; пока-то враг бежал, бросая орудия, а русские преследовали его без передышки, оставив на поле боя две тысячи павших.

Потом как-то все пошло не так, зарядили дожди, дороги под ногами превратились в болото, деревни опустели, в подвалах – ни клубня картошки, все, что могло, сгорело, дохлый скот кругом, вонь стоит, антисанитария.

Вымокшие, голодные, полуживые от усталости, который день не снимавшие сапог, подгоняемые генералами, скользили по грязи солдаты – тянулись за немцами по Восточной Пруссии в надежде на победу, а на самом деле шли на погибель. И с ними дед мой, Макар Стожаров, шагал с закрытыми глазами, попевал «соловья-пташечку», чтобы не заснуть на ходу, – в самой сердцевине Истории, испытывая ее на себе, не постигая смысла, не ведая сюжета, он только знал о своей сущности, о своей конечности.

В нестройной их толпе, далеко растянувшись, лошади тащили возы с поклажей, ружьями, пушками, и этот поток растворялся в тумане, конца-края ему было не видать.

К ночи после короткой перестрелки рота Макара заняла лесок на взгорочке, наспех окопались, съели последние крошки, что нашли на дне мешка. Рядом с Макаром рыл окоп молодой Тимофей Скворцов, призванный из Волынской губернии. «Несознательный крестьянский элемент», – называл Макар Тимофея прямо в ясные голубые глаза.

А тот ему отвечал:

– Вот ты рабочий из города, из самой Москвы, я тебя не очень разумею, но уважаю, Макар Макарыч.

По отчеству звал, хотя и были они одногодки.

Макар ему всю дорогу объяснял, кому нужна эта война, кто такие пролетариат и буржуазия, кто наживается на том, что они тут грязь месят сапогами, пушечное мясо, предназначенное в пасть Молоху. Что в организме человека существует три светлых души, которые после смерти поднимаются на небо, и семь темных душ, которые уходят в землю. А главное, что, разбивая все надежды на спасение, ты становишься бесстрашным. А может, и бессмертным, он точно не знает.

Стожаров до такой степени повысил уровень самосознательности Скворцова, что тот уж и не чаял, как бы ему поскорее разделаться с этой, как говорил Макар, «мировой бойней», чтобы включиться в рабоче-крестьянскую революцию.

Под мелким дождем в темноте и в лесной сырости они заснули, хотя был приказ поддерживать огонь. Утром стали стрелять со всех сторон, горстки людей побежали по полю, то припадая, то поднимаясь, и снова падали, прижатые к земле немецким огнем.

Макар с Тимофеем, оглушенные, хлестали из винтовки в дождевую муть. Врага не видно, только огонь тысяч винтовок, пулеметов и артиллерии. Части редели, убитые лежали рядами, меж орудий взрывались снаряды столбами огня, дыма и пыли. И над этим кипящим котлом парил немецкий аэроплан с крестами.

Чиркнуло в небе, пуля разбила камешек, отлетела в сторону окопа и угодила Макару в ногу, пробив ее насквозь пониже колена. Обмотки окрасились кровью, Макар распоясался и, превозмогая боль, наложил выше раны жгут.

– Тимофей, – окликнул он Скворцова, – давай зови санитаров, меня ранило.

Но из соседнего окопа никто не откликнулся.

Скворцов-то мой усвистел, подумал Макар. Он лежал на дне окопа и смотрел в небо. То тут, то там вспыхивали белые взрывы шрапнели, а звук разрывов долетал до него из глубины земли, как через вату. Поплыл дирижабль, заслонив солнце, Макар закрыл глаза и провалился в сон. Разбудили его немецкие слова:

– Эй, русский, вылезай, конец тебе, – понял Макар, так как знал немного этот язык по тюремному университету.

Два немца согнулись над ним, наставив винтовки.

Макар им ответил:

– Tut mir leid, ich bin verwundet – извините, не могу, ранен.

Немцы, удивившись немецкой речи, вытащили его из окопа и положили на траву рядом с Тимофеем Скворцовым. Его молодой друг и подопечный лежал тихо и смотрел, не мигая, вверх, пуля попала ему в голову и убила наповал.

– Эх, вот и меня могло бы убить, а ведь только ранило в ногу. Упокой его душу, – сказал Макар и стал ждать своей участи.

Через пару часов его погрузили на телегу и повезли в тыл немецкой армии.

– Ничего подобного, – возражала Стеша. – Папка никогда не был в плену. Их вывел из окружения доблестный Семечкин.

Стеша считала, все было по-другому: да, воины центрального тринадцатого корпуса, сверкая штыками, лихо продвигались вперед, благополучно миновали район Танненберга, с боем взяли Хохенштайн, хотя артиллерия запаздывала, из пехотных частей неслись отчаянные радиограммы: «Артиллерию на позиции!» Телефонной связи русские командармы не имели, приказы и донесения передавали по радио, не шифруя, немецкие генералы получали их одновременно с адресатами.

Триста тысяч солдат накатывали друг на друга, сцепившись, расходились и снова сталкивались в бою, стреляли, напивались, если им везло и они занимали деревню, или закапывались в траншеи, когда наступала ночь.

Огромная армия Ренненкампфа висела, как грозовая туча, на северо-востоке. Стоило ему шевельнуться, и немцы были бы разбиты наголову. Но туча не разразилась грозой. Барон Ренненкампф, генерал-адъютант Николая II, кавалер двух Георгиевских крестов, когда-то отличившийся на Китайской войне и на Японской, – бездействовал. Мало того: он повернул свою армию к Кёнигсбергу. Орденоносный Пал Карлыч не только не шел на сближение с Самсоновым, но от него отдалялся.

Сотня тысяч ратников генерала Самсонова растянулись на необозримой линии фронта и дрейфовали без руля и без ветрил. Так что германцы безнаказанно смяли оголенные русские фланги, обогнули центральные корпуса и зашли им в тыл. Но командарма никто об этом не известил. В ушах у него грохотали барабаны, пели горны и литавры, заглушая лязг оружия. Он безоглядно рвался вперед и вел свою армию на гибель.

Последовали немецкие атаки, русские контратаки. После неудавшегося плана окружения всей армии Самсонова германцы стягивали кольцо вокруг центральных корпусов, зарвавшихся в направлении Алленштейн – Остероде.

Среди окруженных «зарвавшихся» был мой дед Макар, Стешин «папка».

В ночь на двадцать девятое августа Самсонов почуял запах катастрофы. Под натиском превосходящих сил противника он приказал отступать, но в его тылу уже трещали вражеские пулеметы. Русские отходили, огрызаясь огнем, сдерживая атаки немцев, отбрасывая их штыками. Два корпуса центра, которые сражались дольше и лучше всех, отступали последними и почти полностью пали жертвой германского обхода.

Потрясенный тем, что победоносный марш в сердце Германии обернулся сокрушительным поражением, генерал Самсонов застрелился в березовой роще у Вилленбурга.

Колонну, пробивавшуюся из вражеского окружения, возглавил генерал Клюев. Они пошли через пахнущий прелой листвой Комусинский лес, топча грибы, огибая муравейники, закрепились у реки.

Около пяти утра появились немецкие бригады. Плотные цепи неприятеля наши встретили картечным, пулеметным и ружейным огнем. Стреляли друг в друга в упор. Немецкая пехота не выдержала и, бросив орудия, обратилась в бегство, оставляя раненых и убитых.

В ночь на тридцатое августа отступавшие части русских внезапно ослепил луч прожектора. По приказу штабс-капитана Семечкина Макар и еще несколько штрафников выкатили два тяжелых пулемета и, когда вновь зашарил по росяной траве прожектор, стали долбить врага ураганным огнем.

Убитых было не менее, чем спасшихся. Стреляли, пока не кончились снаряды. Едва угас огонь, встали из черного дыма Стожаров Макар с Тимофеем Скворцовым, крестьянским пареньком с прозрачными голубыми глазами, Макар звал его «лапотник» – за то, что он и слыхом не слыхивал о грядущей рабоче-крестьянской революции, а тот почтительно именовал друга, хотя был его одногодка, по имени-отчеству: Макар Макарыч. В атаку поднялись и другие оставшиеся в живых солдаты – с ног до головы в саже, ополоумевшие от беспрерывного марша с боями, от бессонных ночей, они шли напролом, как медведи сквозь бурелом, и, конечно, вид имели устрашающий.

– Давай сюда, – орал Стожаров, – немецкий дьявол, злодей-кровопийца!! Я те башку откушу и каской закушу!

И снова враг бежал в панике, охваченный сомнениями в своей победе. И эту панику сеяла отступавшая, не поеная, не кормленая, полностью разгромленная, истребленная армия.

На подкрепление ландверским бригадам немцы бросили гарнизонную артиллерию: около двух сотен легких и тяжелых пушек, которые разом принялись палить со всех сторон. Казалось, растаявший тринадцатый корпус Клюева вместе с землей приподнят в воздух. Сама земная твердь горела под ногами, лишая всех остатков разума. На это русские отвечали редкими случайными выстрелами – отзываться на огонь противника было нечем.

Перед последней цепью германских пулеметов железный генерал Клюев дрогнул: он вынул из кармана кителя ослепительно белый платок и приказал своему ординарцу ехать к немцам с вестью о капитуляции. Двадцать тысяч русских солдат сдались неранеными по приказу Клюева.

Лишь отважный штабс-капитан Семечкин плюнул на генерала. И велел своим пробираться в лес за Мазурские озера.

– Сдурел, старый хрен, да мы сами с усами! – штабс-капитан Семечкин особо отличался по части ругательств. Чуть что – брызжет во все стороны ядовитой слюной.

На что он надеялся? Только на чудо, на каких-то ангелов, которые сумеют спасти его людей, вынесут на своих крыльях из этого месива, неразберихи и сумятицы и доставят в целости домой.

Доверившись кормчему, Макар закинул на плечи пустой мешок, тяжелую винтовку и побежал. Главное петлять, перебегать от сосны к сосне, пригибаясь к земле, выбирая тропки, заросшие травой, продираться сквозь колючие кустарники. Тикать отсюда, да и зачем ему эта Восточная Пруссия, погода дрянь, в деревнях – шаром покати. Единственное, что согревало душу, – огромные буки и грабы.

Макар в жизни не видал таких деревьев. Один старый бук шатром мог укрыть от дождя роту солдат, а то и целый взвод! Густыми кронами они уходили в облака, шумели на ветру, подобно морскому прибою, надували паруса. Звери и птицы попрятались от грохота снарядов: ни белки, ни барсука, даже олени водились в прусских лесах, да четверо суток не смолкала канонада. Макар за все время встретил одну полевку, которая грызла орешек, выковыряв его из колючей плюски. Он подобрал колючку, вытряхнул из нее орех и стал жадно грызть. Но от сырых буковых орехов у солдат разболелись животы. Тогда Тимофей, этакий молодец, придумал жарить орехи на углях в котелке.

Осоловелые существа, слившись с цветом пыли, подавали такие скудные признаки жизни, что можно было принять их за призраков. Они дремали в укрытии – то ли ожидая архангеловой трубы, то ли собираясь с силами, чтобы исчезнуть за плотной завесой дыма и тумана, раствориться во мгле Мазурских озер и болот.

Блиндаж был вырыт на скате лесистого холма. У подножья его дугой загибалась дорога, по ней двигались колонны пленных, конвоируемых в тыл. А на той стороне озера в травяном болоте виднелась изломанная линия окопов, где сидели немцы.

– А ну подъем! – сипло скомандовал Семечкин, простуженный, больной, он весь горел, как в лихорадке. – Бежим отсюда, ребята, не то нам тут амбец!

Макара не надо было упрашивать, краткий сон подкрепил его силы.

– За царя-батюшку – за блинами к матушке! – закричал Стожаров и побежал.

– Смотрите на этого неуставного, за ним – вперед! – приказал солдатам Семечкин.

Вода еще вскипала в озерах, снаряды били по переправам и холмам. Но бой уже кончался. Сухопарую фигуру Макара заметили немцы на том берегу и стали прицельно палить. Пули свистали близко, Макар завихлял, как заяц-русак, прыгнул за пень, но все-таки пуля его догнала и больно ударила в голень. Под грохот перестрелки Макар сполз в овраг, там Тимофей Скворцов порвал свою рубаху, перевязал друга и отволок на шинели в лесок.

Потом рота тихо прошла мимо озер, вытаскивая из окружения на самодельных носилках раненого олимпийца. Макар подбадривал своих спасителей, в минуты просветления пел им частушки.

Пройдя через лес, примыкавший к железной дороге, Семечкин и его солдаты добрались до городка Нилленбурга в десяти километрах от русской границы и в темноте побрели по вязкому болоту, взявшись за руки, чтобы не потеряться.

Когда небо стало светлеть, увидали тени черных лошадей, стоящих в тумане на краю поля. Семечкин велел замереть и вжаться в землю, а сам пополз к костровищу: вокруг огня – будто каменные изваяния – застыли фигуры людей.

Через некоторое время из тумана донесся крик штабс-капитана:

– Эй, все сюда, здесь наши!

И эхо ответило ему: «Наши, наши…»

Это был пограничный казачий патруль.

Штабс-капитан Семечкин выстроил рядком уставших до смерти, ободранных, покалеченных солдат, чтобы поименно сосчитать вызволенных им из окружения, вышел к ним в середину, расшеперил свои усы, раздул зло жабры, открыл рот, но ничего не сказал, только заплакал, махнул рукой, подошел к Макару, склонился над ним, обнял за плечи. И каждого потом обнял, не стыдясь слез.

Тимофей Скворцов не отходил от своего друга Макара, приносил ему каши в котелке, дул на чай, чтобы раненый ненароком не ошпарился. А когда пришла пора отправляться дальше в тыл, погрузил Стожарова на подводу, укрыв рогожей, приговаривая:

– Давай, Макар Макарыч, выздоравливай, нога должна быть исправной, чтобы шагал ты вперед, а я за тобой пойду революцию вершить.

И долго махал рукой, пока неясными не стали его очертания и он растаял вдали, как мираж.

И все же откуда я это выудила, из каких закоулков памяти – что его везут на подводе, с лицом, запрокинутым вверх, через деревни и леса, между озерами, по полям, по дорогам, в кромешную неизвестность. Их трое лежало в телеге, один при смерти, другой ранен в голову, ничего не понимал, что происходит, все вспоминал, как они жили хорошо под Самарой, и Макар.

Сотню тысяч людей гнали в плен конвоиры. Кормить не кормили. Солдаты выкапывали в полях и ели сырую картошку, брюкву и кормовую свеклу, за что получали удар прикладом, а то и пулю в затылок. Поскольку Макар выжил, кто рисковал ради него? Кто там с ним, раненым, возился?

Пленные наскоро сооружали себе в чистом поле холодные бараки с земляным полом, промерзавшие насквозь. Рыли окопы, ставили проволочные заграждения, строили железные дороги и мосты, обслуживали немцев на передовой – за полфунта хлеба и мучную болтушку на ужин. А что наш Макар? Лечился в лазарете? И лучшие светила медицины Германии с Австро-Венгрией съезжались на консилиум?

«Голод, холод, все мысли о жратве, не жизнь там, в плену, а сплошное паскудство», – написано у Макара в тетрадке убористым почерком.

На лагерном жаргоне побег назывался «полетом», сбежавшие – «летчики». Ночью подлезть под проволочный забор, не так уж он бдительно и охранялся, нырнуть в спасительную пустоту, а дальше – страдания побеждая подвигами, с кучей невзгод и приключений пробираться через всю страну до линии фронта.

Неведомая местность, незнание языка и лагерные лохмотья обрекали это предприятие на провал. Пока-то справишь амуницию, тебя сто раз арестуют. Беглых ловили полевые жандармы. Так что день-два в свободном полете – и вынужденная посадка. Тем более пуля Стожарову попала в икру, задела кость, далеко не убежишь.

Тогда откуда у нашего Макара медаль за побег из плена? По инициативе Главного управления Генерального штаба приняли закон: «что в видах справедливости представляется необходимым награждать Георгиевской медалью 4-й степени за смелый побег из плена всех нижних чинов, в отношении коих установлено, что они сдались в плен благодаря сложившимся обстоятельствам, а не умышленно».

Вернее всего, наш старик обладал способностью извлекать живительную сущность из воздуха и пространства, достаточную для того, чтобы какое-то время поддерживать в теле жизнь.

Так и слышу:

– Ну что? Убег? Германца вокруг пальца обвел? Как тебя, каторжника, сукиного сына, да еще раненого, на границе не сцапали?

– А я ползком, ползком – брюхо до самой требухи протер…

Не зря Макар любил повторять: «Куда конь с копытом, туда и рак с клешней!» Что органично вписывается в излучины стожаровской одиссеи.

Увы, на сей счет никаких конкретных сведений, кроме заметки на полях об игре в крокет перед бараком и уксусном вине в немецком плену, а также обобщающего пассажа о Первой мировой, найденного в записной книжке Стожарова более позднего периода:

«Ты чувствуешь, как тебя засасывает стихия, неподвластная рассудку, не имеющая хотя бы малейшего здравого смысла, как будто всем командует пьяный в стельку забулдыга или злыдень без головы, размахивающий шашкой, хрясь! – и ты на том свете, – вот что такое История», – заключает Макар.

Не знаю, возможно, нам только кажется, что есть какая-то логика жизни и поступательный ход событий, закономерность и так далее, а все это в конечном счете только чудится происходящим? Возможно, оно просто возникает перед глазами, реальное и нереальное одновременно, а жизнь – плод людского воображения?

Вряд ли нам суждено понять такие вещи. Уставя брады свои, будешь голову ломать, а толку все равно никакого. Не въехать нашему брату в природу бытия, непостижимая это штука, так стоит ли задаваться подобными вопросами?

– Господи боже мой, – сказал мне однажды Ботик, – если ты спросишь меня, где находится счастье этого мира, я отвечу не раздумывая: родительский дом с трубой, с орехом и шелковицей у окна, как мне хочется увидеть его, хотя бы во сне, чтоб, ты только не смейся, просто поцеловать печь, и косяки, и стены, и вдохнуть аромат жареного лука с тимьяном, луковый запах моего детства!

Дора научила Ларочку готовить луковый мармелад. Там была одна закавыка: почистить и довольно мелко порезать чуть не пуд репчатого лука! Ларочка умывалась луковыми слезами, пока многоопытная Дора не одарила ее драгоценным советом: луковицы, как есть, в шелухе, слегка поварить на огне, глядишь, обойдется и без горючих слез.

Ларочка ставила на печь сковороду, лила туда масло, кидала тимьян, лавровый лист, сверху сыпала гору красного лука и помешивала, чтобы он немного подрумянился, «учти, если подгорит, – предупреждала Дора Ларочку, – получится полное фиаско!», потом добавляла лимонный сок, мед, сахар, перец, щепотку соли, кусочки лимонной кожуры, накрывала крышкой и томила в печи.

О, какое благоухание разносилось по всей округе, какой букет! Каждая щелочка в доме была пропитана этим запахом, каждая трещинка!

Неистребимый луковый дух просачивался к Филе в мастерскую, оседая в молочных кувшинах, горшках и кружках, наполняя их до краев и выплескиваясь на улицу, заползая во все ложбинки, бреши и проточины, лазейки и просветы ближайших домов, ныряя в скрипичные деки Зюси, гобой, валторну и трубу Ионы, намертво въедаясь в занавески, одежку и Дорино шитье.

Запах карамельного лука дразнил, щекотал ноздри, привлекая всю округу. Иона был тут как тут, домой бежала Асенька откуда ни возьмись, опускалась на грешную землю Маруся Небесная. Вот они сидели и ждали, пока там всё сплавится, загустеет, маленько остынет, у всех уже слюнки текли. Наконец Лара приподнимала тяжелую крышку, и они запускали ложки в эти нектар и амброзию, лакомство богов.

В любом случае тут не обошлось без провидения, перста судьбы, тем более Макар был натурой импульсивной, холерической, я бы даже сказала, бесноватой. Стеша намекала, но ее намеки были неясны и туманны, что этот семижильный безбожник пытался добраться до корня сознания, как света за пределами ума.

Немудрено, если он в Комусинском лесу прорвался из окружения со штабс-капитаном Семечкиным и – одномоментно – загремел в немецкий плен. Мы обсуждали это со Стешей, подобную вероятность она не исключала. Стеша своими глазами видела, как он выходил из двух разных комнат. Она стояла в прихожей, вдруг открываются двери – у старика была квартира на станции Кратово в поселке старых большевиков и – фокус-покус: Макар единовременно выходит из каждой.

Я тоже была свидетелем раздвоения Макара, правда, почти в младенческом возрасте. У деда был дом в Юрмале, он шел по сосновому бору, а я бежала ему навстречу, когда увидела еще одного Макара, точь-в-точь такого же. Второй неподвижно сидел на краю дороги. Внезапно тот, что сидел, – исчез, и меня подхватил на руки «оставшийся».

Стеша давно хотела разобраться с феноменом расщепления Макара. И страшно обрадовалась, когда квантовые физики, она где-то прочитала, открыли, что элементарная частица, которая у тебя перед носом, в одно и то же время способна обитать в удаленной точке мироздания, – некий закон симметрии, как она поняла, отражающий – если не всё без разбору, то уж, во всяком случае, нечто примечательное.

Стеша написала письмо знакомому физику, профессору Курдюкову.

«Нельзя ли использовать это открытие, – спросила она, – для объяснения того факта, что исход одного и того же сражения в Первой мировой войне для моего отца получился неодинаковый. Я пишу о нем книгу и хочу знать: казус его раздвоения – иллюзия или реальность?»

Вскоре ей пришло письмо. Профессор Курдюков отвечал буквально следующее:

«В человеческой психике наверняка и не то бывает. А вот в действительности – нет, нет и нет. По крайней мере, с большими и тяжелыми объектами вроде людей. Так называемый «туннельный эффект» на людях еще никто не наблюдал (слишком большой потенциальный барьер, нарушение когерентности etc.).

Квантовая физика, на которую вы ссылаетесь, при переходе от маленьких и легких объектов (вроде электрона) к большим и тяжелым (вроде человека) плавно превращается в классическую, где «и того, и другого одновременно» не бывает. Боюсь, описать упомянутое вами явление можете только вы. А квантовая физика – увы, не может.

Засим остаюсь неизменно Ваш – проф. Курдюков».

«Уважаемый Илья Наумович, – строчила Стеша. – Когда-то романы Жюль Верна, Артура Кларка, гиперболоид инженера Гарина казались завиральщиной, и что же? Прошла всего пара-тройка десятков лет, и сказка стала былью…»

«Проясню ситуацию, – отвечал Курдюков. – Дело в том, что Жюль Верн, Алексей Толстой и Артур Кларк были (последний с некоторой натяжкой) фантастические, кошмарные невежды. Как летать на Луну и что при этом происходит, как сделать подводную лодку и т. д. реальные ученые, а не хрен-знает-кто, знали досконально в начале XIX века. Что нельзя просверлить землю с помощью каких-то термитных кубиков, было ясно начиная с XVIII века. Фантасты ничего не предсказывали. Oни просто продавали свои невежественные фантазии еще большим невеждам».

«Выходит, фантастику на свалку?» – писала ему Стеша, понемногу заводясь.

«Фантастика – это совсем не то, что вы думаете, – отвечал профессор. – Фантастика – это когда Галилей додумался, что люди, заключенные внутрь корабля, который с одной скоростью скользит по гладкой воде, никогда не догадаются о том, что они внутри корабля, который скользит по гладкой воде. Вы будете смеяться, но вся современная физика возникла из этого. Фантастика – это когда Фарадей и Максвелл догадались до радиоволн, а Герц их нашел. Фантастика – это таблица Менделеева. Фантастика – это когда Планк, Эйнштейн и Бор поняли, что для того, чтоб вы видели свет, электроны должны летать вокруг протонов в атомных ядрах…»

И заключил этот спор сентенцией:

«Замечательная проза, – написал он, словно высекая свою мысль на мраморе, – велика не «изобретением» какой-нибудь адской машинки или волшебных лучей с чудесными свойствами, – но тем, что автор постиг что-то важное в человеке: миф о царе Мидасе – не об утерянной технологии превращения чего угодно в золото путем прикосновения. Точно так же, как и «Шагреневая кожа» Оноре де Бальзака – не об уникальных свойствах некоторой разновидности кожи. Так что подпорки в виде квантовой механики (или любой другой «официально признанной» теории) хорошей книжке просто не нужны: она не об этом.

…Разве нет?

Капитан Очевидность».

– Ну хватит с меня, – возмутилась Стеша. – Каждый гаврик мне будет нотации читать!

Она извлекла из шкафа свой бархатный бордовый альбом, выудила оттуда старую фотографию, пошла – сделала копию и отправила Курдюкову.

На снимке она лет шести, с улыбкой во весь рот, совершенно беззубая, стоит у фонтана среди пальм. С одной стороны у нее Макар с бамбуковой тростью в белой войлочной шляпе. А справа – в парусиновых штанах и просторной рубахе, стриженный под ноль – тоже Макар, но только без шляпы. И подпись:

«Не живи уныло – цени все, что было!

Папка.

6.06.1929 г. Пятигорск»

Послала и ждет насмешливое: «Подделка».

Месяц профессор безмолвствовал. Наконец пришел ответ:

«Спасибо… и Вам – доброго!

Док. физ. – мат. наук, проф. И.Н.К.»

Весь пронизанный субботним ярким солнцем, от макушек платанов до крапивы у забора семейства Фили, Витебск раскинулся на холмах в летней послеполуденной дреме. По теплой Двине, разломившей пополам город, фланировали пароходы, мерно стуча по ее летейским водам огромными колесами-лопастями, заходя в извилистые притоки Лучёсу и Витьбу – с высокими, заросшими ивами берегами, радуя расслабленных пассажиров живописными картинами.

Золоченой рамой город окружал Смоленскую базарную площадь, испускавшую на три версты вокруг соблазнительные и сокрушительные грибные, чесночные, лавровые, рыбные, пряные, ядреные запахи. Лавки с красными занавесками открыты для рыночной публики, перед распахнутыми дверьми на табуретках восседали необъятные мастерицы и проворно вязали чулки из овечьей шерсти. Тут же – сита с ягодами, хлебами, лепешками и коржами, пирамиды горшков и кастрюль, скобяная утварь, корыта яблок. По рыночным рядам бродили козы, грозя наделать бед, вдали пара волов тащила воз, доверху нагруженный картофелем.

В тот год бурно уродилась картошка, из нее на славу готовили еврейскую запеканку картофл-тейгехтц. Высокую кастрюлю внутри смазывали куриным или гусиным жиром, заполняли протертой бульбой. Пару часов это благолепие млело в печи, сверху и сбоку образовывалась толстая коричневая корочка. Объеденье!

В праздники Ларочка с Филей совершали моцион в магазин мясных изделий на Суворовской улице. Там можно было купить уфшнит – ломтики копченого говяжьего языка, индейки или чайной колбасы. Все это нарезалось при покупателе. Филарет в заправском кафтане (перелицованном старом халате Лары) завороженно глядел на это священнодейство. Мясо редко попадало к нему на зубок, все больше крупник да тушеная морковка. Лишь время от времени, когда у Фили неплохо шли дела, Ларочка сочиняла вкусную фаршированную куриную шейку и кисло-сладкие мясные тефтели.

– Что ты стоишь, как глиняный истукан? – пихала его локтем Ларочка.

А что удивительного? Филя всю жизнь был кустарем-одиночкой. Не горемычным бедняком, но бережливым и запасливым, то есть не трясся над копейкой, зато и не боялся остаться нищим на старости лет. К тому же он любил выпить, но пьяницей не был, конечно, боже упаси! Выйдет из корчмы в приподнятом настроении, слегка навеселе:

– Реб Зюся, сердце мое! Дай вам бог здоровья. Дорочка! Мое почтение!

Роста – три вершка, бородка реденькая, одно слово – замухрышка. Зато какое кристальное создание! Говорили, стоит немного побыть с ним, и так хорошо становится, словно Господь по сердцу босиком пробежал.

Вот и маэстро Блюмкин всякий раз приглашал Филю с Ларой попраздновать царицу субботу. Обычно их там ожидали приготовленные со специями нежные рыбки-плотвички. До гефилтэ фиш – фаршированной рыбы из карпа или увесистой щуки, как правило, дело не доходило.

Впрочем, случались времена, когда из рук Зюси выпархивали особенно певучие скрипки, тогда на столе появлялись наваристый борщ, галушки с гусиным жиром, а главное – в субботний полдень реб Зюся притаскивал домой благоухающий чолнт из жирной говяжьей грудинки с гречневой кашей. Свой казанок он еще в пятницу заправлял на целую ночь в раскаленную и наглухо закупоренную печку. Благодаря такому маневру Доре не приходилось готовить пищу, нарушая святость субботы.

Стаканчиком изюмного вина Зюся освящал праздник и на древнееврейском языке провозглашал «благословение восседающим», которому в детстве обучил его дедушка Меер. Заканчивалось оно пожеланием, чтобы евреи были избавлены от всех бед, а также неизменным напоминанием Господу, что ему давно пора подсобить Зюсиному племени как-то воспрянуть и возвеселиться душой.

– …И чтобы в конце концов пришел Мессия, – торопливо заканчивал Зюся свою молитву.

– Аминь, – подхватывали Дора, Филя и Лара, блаженно принимаясь за трапезу.

Летом по вечерам в саду гоняли чаи – отвар из малины, брусники, смородины. Ларочка и Дора любили посидеть за кружкой цикория.

Чудо как хорошо было в августе в Витебске! А ведь скажи той спящей собаке, что разлеглась вверх рыжим животом посреди Покровки, что идет страшная война в мире, – не поверит, скотина! Так слушай: за Карпатскими горами, на Балканах, на берегу Балтийского моря, на Кавказе тысячи и тысячи солдат убивали друг друга посредством разных приспособлений, тыкали штыками в живот, травили газами. Верно говорят: если Бог захочет, то выстрелит и метла, ведь это Он ворочает мирами…

Но не слышит раскаты орудий полусонный Витебск, живущий словно ничего не случилось, многолюдный, мастеровой, русско-польско-белорусско-еврейский городок. Всего-то неделю, как отбыл по Западной Двине пароход, на котором уплыли первые мобилизованные. Были среди них и друзья Ботика с Ионой, старшие по возрасту. Слепого гармониста Миху Трещалова пока зачислили в запас, но Ури-балалаечника и Титушку Шамшурова увезли вместе со старшими сыновьями Просмушкина и другими ребятами.

Сендер-Нохим Просмушкин жил в нижней части Витебска на левой стороне Двины, во флигеле напротив деревянной церкви, сильно потемневшей от времени и прозванной «черной церковью», с женой и четырьмя сыновьями. Дед их в свое время соорудил ледник. Сруб закопали в землю на несколько метров, зимой сыновья Просмушкины рубили лед на реке, свозили в этот сруб и перекладывали соломой. Получался такой самопальный холодильник. Если мясные туши, привезенные на ярмарку, не успевали сбыть с рук, их оставляли в леднике у Просмушкиных. За хранение Сендер-Нохим брал небольшую мзду, так и жили не тужили.

В день, когда уплывал пароход с его старшими сыновьями Хаимом и Гиршем, Сендер-Нохим стоял в толпе на пристани. Новобранцев провожали на фронт с оркестром, девушки махали платочками, взрослые благословляли своих детей на подвиг.

Через два месяца Просмушкиным пришли одновременно два письма. Принес их видавший виды запыленный почтальон, хромой Мендель Моженштейн, достал два сложенных вчетверо конвертика из замасленной холщовой сумки и дал в руки самому хозяину.

В первом писали, что Хаим Просмушкин, верный сын Святой Руси, пал храброй смертью на полях сражений за грядущее и светлое будущее Родины. И подпись витиеватая в виде синей печатки: Николай Иудович Иванов, генерал от артиллерии.

Во втором писал тот же генерал, что Гирш Просмушкин… в общем, то же самое. И тела их упокоены в земле Галиции.

В одночасье лишился Сендер-Нохим своих старших, даже могилки их были неведомо где. Шваркнул очки об пол бедный отец, вышел во двор, взял лопату и забросал свой ледник землей, закопал, как могилу.

Жена кричала ему:

– Опомнись, Сендер! Зачем «кормильца» зарываешь? Как жить теперь будешь?

А Сендер все бросал и бросал комья земли в холодную черную дыру, пока не сравнял ледник с полом, а потом кинул лопату сверху на свежую землю и ушел, сгорбленный горем, в свой опустевший дом.

В госпитале в Лоховицах, в хирургическом бараке, на кое-как сколоченных нарах лежали вповалку покалеченные солдаты. Пахло хлоркой, дегтем, духота стояла невыносимая. Огромный санитар в сером халате и фартуке взял Макара на руки, как ребенка, и положил на стол, потом вставил в зубы Стожарову флягу с водкой и приказал пить.

Макар выпил с великим удовольствием, захмелел на пустой желудок и сразу уснул. Беспробудный сон камнем навалился на него. И ему привиделось, что золотым ястребом взмывает он с операционного стола, низкий потолок больничного барака обращается в своды храма, которые без оглядки уносятся ввысь. А воспарив, услыхал свой голос – но не из гортани, а откуда-то сверху или сбоку:

– Я дух, обитатель бога Света, чей облик был сотворен в божественной плоти. Пускай моя душа предстанет перед ликом Осириса в Земле Вечности в Стране Постоянства.

В ответ по неизмеримым просторам понесся рокот:

– Позволь ему пройти к тому, чей престол расположен во мраке, кто излучает сияние в Земле Ра. Пусть он увидит город Гелиополь.

– Откройся мне! – проговорил Макар, паря над миром. – Кто ты? Каково твое имя?

– Я Осирис, владыка земли Ра.

– Почет тебе, начальник погребального ящика! – вскричал Макар. – Даруй мне пироги и пиво, сосуды молока, булки, хлеб и мясо. Пусть мои ноги будут со мной, чтобы я мог ходить ими там. Пусть мои руки будут со мной, чтобы я мог ими всюду повергнуть врага!

– Войди в Дом Осириса, – раздался божественный глас. – Да не обнаружится, что ты легок на чаше весов. Присядь на ветвь вселенской сикиморы с плодами жизни среди богов, детей богородицы Нут.

Ликуя, спланировал Макар на прекрасную сикимору, в кроне ее распевали птицы, о прохладный ствол чесали бока лоси и олени, в корнях копошились змеи, ящерицы и лягушки.

Все добро, мудрость и свет были в этом дереве, сердце Макара наполнилось невиданным миролюбием, в нем забил источник сокровища бесстрашного красноречия:

– О Господь, исходил я немало земных дорог. Так меня отмутузили там, намордасили, так намотался я, наголодался, так, о Господь безграничного света, навоевался… Раненный вражеской пулей, я помер, но возвысился как золотой ястреб. Я пророс, как горох, я сильнее Владыки Часов. Позволь мне вдыхать воздух, который исходит из твоих ноздрей, жить тем, чем живут духи-души, и стать господином их пирогов. Ибо поистине я есмь Бог Ра.

Тут над вселенским древом в ошеломляющей необъятности появился мужчина с головой сокола и солнечным диском вместо венца, обвитым змеей.

– Да никакой он не Ра. Вот я – действительно Ра, – сказал этот сокологоловый мужик.

– Чтоб мне провалиться, – воскликнул Макар, – я сотворил свой образ в твоем образе, когда ты приходил в Бусирис. Я есмь дух-тело среди твоих духовных тел!

– Никто не спорит, Макарыч, – отозвался Бог Ра спокойно и беспечно. – Ты моя грань, моя ипостась, когда-нибудь наши умы сольются воедино, как полноводные реки, но куда спешить, приятель? Твоя земная жизнь только набирает обороты. Бери пример с Осириса: коварный Сет размолотил его на четырнадцать кусков и разбросал по долине Нила, но Онуфрий (я зову Осириса Онуфрий!) в своем расчлененном положении сумел зачать сына. Вот они какие – боги и герои! А ты, хоть и лучезарный, и солнцеподобный, проваливай подобру-поздорову, вот и весь мой сказ.

Почуяв, куда дует ветер, Осирис и Анубис, Великий Гоготун и священный бык Апис, обезьяны с ладьи Бога Ра и сама Богиня Нут давай кидаться в Макара плодами жизни, вообще, оказалось, галдеть они умеют на славу:

– Кыш! Кыш!

– Гони этого шаромыжника!

– Откуда он, собака, взялся?

– Ладно, – сказал Макар, отгребая в сторонку от их озорной ватаги, – некогда мне с вами разводить антимонию. Ждет меня не дождется рабоче-крестьянская революция. Но вы тут тоже – не очень! – пригрозил он священным богам. – Глядишь, и до вас доберемся!..

– Все как есть доберетесь, никуда не денетесь, – покачал головою Бог Ра и ступил на борт ослепительной золотой ладьи, имея вместо венца Око Уто с Уреем – солнечный диск со змеей.

Опомнился Макар на нарах с перебинтованной ногой и сразу с испугу схватился за нее, тут ли она, не отрезали, не выбросили собакам на задний двор. Нет, тут его нога. И снова впал в забытье, откуда позвал его голос Тимофея:

– Макар Макарыч, просыпайся, я тебе картоху сварил, солью посыпал, ешь давай, дорогой друг, а то которые сутки голодаешь…

Макар открыл глаза, но никакого Тимофея рядом не было, а стоял перед ним тот самый санитар, который напоил его водкой перед операцией, здоровый, как священный бык Апис, и протягивал миску с двумя горячими картофелинами в мундире.

Через месяц Макар встал на костыли, сбрил щетину, засвистел «Марсельезу», завел друзей из раненых и увечных, таких же, как и он сам, начал агитировать их за мир, за диктатуру пролетариата, союз рабочих и крестьян, за равноправие наций.

Народ в полевом лазарете разноперый, страждущий, недужный, были там люди, которым уже не выйти из этой палаты, у Макара сжималось сердце от вида их одиноких и жалких фигур. Его вчерашние боевые товарищи, сплошь забинтованные, кто бредит, кто стонет, кто матюгается. У некоторых перебитая рука подвязана на петле и висит в воздухе, как сухой сук. У других к гипсовым ногам прицеплены растяжки с тяжелыми ржавыми гирями, создавая раненому отвратительные жизненные неудобства. Его сосед с раздробленным предплечьем все время причитал: «Я же часовщик, ой, выгонит меня хозяин из мастерской за здорово живешь…»

Пахнет карболкой. По палатам ходят санитары с ведрами и склянками. А наш цыба тонконогий встанет у окна, заляпанного дождевыми брызгами, опираясь на костыли, и с пылом в сердце зовет их к революционной борьбе, к светлой жизни, когда ярмо деспотизма вдребезги разлетится в пух и прах!

Даже будучи в коме, старик ежесекундно чувствовал себя солдатом революции, что уж говорить о том времени счастливом, когда он еле-еле понемножку начал ковылять. У него была харизма, он создавал впечатление какой-то немыслимой храбрости и что все ему сойдет с рук. А ведь это было рисковое занятие: военная полиция всюду совала нос в поисках крамольников. За такие дела полагался военный трибунал.

А пока он обсуждал с новобранцами и старыми служаками, распростертыми на тюфяках с соломой, острейшие вопросы войны и мира, приглушенный гул фронта доносился до них, грозовые разряды и вспышки пламени над стволами батарей.

В такой обостренной обстановке Макар поднимал этим бедолагам, пропахшим табачным дымом и позавчерашними кислыми щами, классовое самосознание, правда, заранее предупреждал, что значение имеет только поиск.

– Поиск чего? – спрашивали у Стожарова.

– Поиск тебя самого, – отвечал Макар.

– Да вот он я, что меня искать? – вдруг сказал Фадей Шмелев, две недели молчавший после ампутации правой руки. Он обычно лежал носом к стенке и угрюмо смотрел в одну точку, но Макар до того задурил ему голову, что Шмелев стал отзываться на его эскапады.

– Разве это ты? – усмехнулся Макар. – Это твои кожа, кости и потроха!

После чего делал пространные намеки на какое-то истинное бытие, на бессмертие, на то, что судьба не властна над нами, что мы изначально свободны, и бог еще знает, что он там городил, мой безумный дед, чего никто отродясь не слыхивал, о чем, может, и не стоило особо распространяться, но Макар всегда нёс что ему заблагорассудится.

Тут же кто-то просил положить ему ногу так, другой – этак, третьему хотелось пить, четвертому надо было взбить подушку или вынести ведро.

Поэтому некоторым раненым солдатам Стожаров казался идеалом бескорыстного служения человечеству. Но иногда вспыхивали бурные словопрения, кое-кто в штыки принимал якобинские стожаровские тирады. Макар сердился, порол горячку, с укором говорил:

– Э, вы, товарищ, молоды, мало луку ели!

Другие, наоборот, подавали слабые голоса с койки:

– Правильно, товарищи, сколько можно терпеть, к оружию!

Наутро кто-то из сторонников пролетарской революции отходил в вечность. Но с фронта прибывали новые эшелоны раненых, их приносили из операционной в палату под хлороформом. И неутомимый Стожаров, разнося по железным больничным койкам лепешки из брюквы, с новой силой звал их стряхнуть с себя сон и туман, разбить рабские оковы и свергнуть угнетателей рабочих и крестьян.

Вечерами он выходил на двор и смотрел на облака, которые лениво плыли на восток, за ними уплывали клубы махорки из Макаровой козьей ножки, а следом рвалась душа Макара, аж прямо выпархивала из груди.

«Всё, – думал Макар, – еще немного подлечусь и дерну за ними!»

Раненую ногу Макару лечили всю зиму. Хирург божьей милостью, капитан Наливайко, бубнил в прокуренные усы что-то про остеомиелит, хотя было ясно, что кость подгнивала, из раны временами капало мутно, голень болела и ныла. После многократных вливаний раствора йода в свищ Наливайко заставлял Стожарова «гулять» ногу на дворе лазарета.

Весной, когда на вербе набухли почки, здоровье пошло на поправку. К Пасхе назначили на выписку. Начальник лазарета полковник Рогожкин выдал солдату предписание явиться в его родную часть, которая в это время была отведена в крепость Осовец Гродненской губернии. И Макар Макарыч, накинув шинель на свои худые плечи, зашлепал по мартовской грязи на запад по изъезженной дороге, покрытой бессчетными отпечатками подошв и подков.

Оттаявшая земля гудела у него под ногами, в небе, как драные больничные простыни, висели облака, клубящаяся фиолетовая масса плыла над сквозными перелесками с кошмою сухой листвы, которую пробивали синие подснежники. Живой, считай, здоровый – радости полные штаны!

По обочинам тянулись малопригодные для жизни деревеньки малороссов Гуляй-Борисовка, Пожарища, Дрозды… Дома всё больше крытые соломой, стены обмазаны кизяком и глиной, давно не беленные, провожали Макара слепыми окнами.

На выходе из деревни Пожарища ему повстречалась женщина лет сорока, она вела на веревке худую корову.

– Куда хромаешь, рыжий? – спросила она и с интересом взглянула на Макара.

Стожаров не стал выдавать военную тайну, сказал просто:

– На войну иду, милая.

С женщинами Макар Макарыч всегда умел быть обходительным и отыскивал уместные слова, даже в столь диком и неухоженном месте, как эта деревенька на пепелище.

– О господи, – сказала она, оглядев его с ног до головы. – Что ж ты там будешь делать?

– Сражаться! – сказал Стожаров.

– И думаешь, с такой ногой тебя еще признают годным? – она спросила, улыбнувшись.

Глаза у нее были синие, как подснежники.

– А то! – Макар начал тонуть в этих глазах. Но не сдавался, барахтался. – Без меня русской армии солоно придется, – сказал он, все-таки неумолимо идя ко дну. – Такими ценными военными кадрами не бросаются, голуба! Вот и кочуем – из огня да в полымя…

– …Из кулька в рогожу! – подхватила крестьянка. – Хорош солдат! Одна нога короче, другая длиннее!

– И что? – не отводя от нее тягучего взгляда, сказал Стожаров. – На мужицкой силе это никак не сказывается. Ты не поверишь, – личность Макара озарила шальная улыбка, – после ранения она удесятерилась!

– Хвастун! Ой, хвастун конопатый! – она рассмеялась.

Такая вот баба заводная попалась. Ульяна ее звали.

А наш Макар сроду не отступал перед подобными испытаниями, он перед всякими не отступал, а перед такими – особенно, поэтому он возьми и ляпни, недолго думая:

– А ты проверь!

– А и проверю! – она заявляет в свою очередь, угодив с головою в омут его рыжих глаз.

Долгий громовой раскат то ли удалялся, то ли затихал. Птичий гомон оглашал деревню Пожарища, но Макар не стал выискивать, кто там конкретно выводил рулады. Все выветрилось у него из скворечника, кто он, откуда и куда. Стожаров забыл даже о пролетарской революции, хотя ни за что бы в этом не признался. Он только вдыхал душистый сладкий запах женщины, вдыхал и совершенно не выдыхал.

Он смотрел на нее с высоты полета кузнечика и ни о чем не думал, только чувствовал, чувствовал, что он счастлив, мой солнцеподобный предок, обильно посыпанный пеплом и золой, пронизанный токами, что циркулируют в теле Земли, вбирая в себя энергию и память о великом множестве живых существ, исчезнувших когда-то, но остались их черные тени, которые легли слой за слоем в глубинах, сохраняя сведения о вечном мире.

Полный желания, его нефритовый жезл уподобился закаленной стали и был жарок, как пылающий факел, семя уплотнилось, и пока он наслаждался соитием – наверняка за это время еще возникло несколько миров и пара-тройка угасла.

Он ощущал себя легким, как перышко, вместилищем безмерного простора, который совершенно тих и безмолвен, лучистым капитаном, подхваченным волнами вселенского ритма, короче, наши герои достигли такой радости и неги, что Макар был награжден кружкой свежего молока, белотелая Ульяна ему налила из баклажки.

Макар с удовольствием выпил все до последней капли, обнял на прощанье свою неожиданную возлюбленную и отправился дальше.

Через неделю Стожаров, посвистывая, перешел Неман по старому каменному мосту, из-под которого как раз выплыл однопалубный пароход «Барон Гинзбург» с дымной паровой машиной и гребными колесами, и перед Макаром открылся во всей красе дворец Хрептовичей. Обойдя кирпичный особняк, он увидел огромную красную каланчу со спящим пожарным на смотровой площадке.

– Эй, – крикнул ему Макар, – смотри там, пожар не прозевай… а то раздули уже… – И захромал дальше, наслаждаясь весенним солнцем, едва зазеленевшими платанами, а также старинными домами с башенками и эркерами.

На тумбе висела афиша:

Кинотеатр «Эдем»

Актриса Ольга Преображенская

в фильме режиссера Я.Протазанова

«Ключи счастья»

История любви женщины к двум мужчинам.

Ученикам гимназий и других учебных заведений

просмотр запрещен.

– Надо бы забежать в свободное время! – подумал Макар.

Спросив у первого встречного, где комендатура, он вздохнул полной грудью, поглядел на солнце, льющее лучи сквозь ветви древних вязов, покачнулся и завалился набок.

Еле дополз Макар до завалинки комендатуры, присел на беленый кирпич и понял, что заболел. Сердце его билось глухо и редко, лоб покрылся испариной, ноги не слушались. Макар тихо кликнул часового у двери и попросил его позвать кого-нибудь из комендатуры.

Через час он уже лежал в гродненской больнице, в инфекционной палате, закрытой на огромный штырь. В стеклянном окне, закрашенном по краям белой масляной краской, стояла сестра милосердия с испуганными глазами.

– Тиф, брюшной тиф у этого солдата, вряд ли выживет, – услышал он чей-то голос среди других голосов, певших, кричавших, шептавших неразборчивые слова ему на ухо. – Принеси пузырь со льдом, положи ему на живот. И не надо воды, пару ложек – и всё. Закрывай дверь, если что – зови доктора. Тиф, он шутить не любит….

Две недели Стожаров провалялся в помраченном сознании. Глядя на его ввалившиеся щеки, нечеткий образ, восковые руки и остальные хорошо им знакомые признаки, санитары скребли затылки: не пора ли Стожарова отбуксировать в мертвецкую?

Лютуют «испанка», дизентерия, оспа, корь, туберкулез, чума, холера, потоками прибывают инфекционные, а он уж вроде не дышит, не моргает, да и пульс не прощупывается. Но стоило к нему приблизиться низенькой бесшумной коляске из вышеозначенного отделения, Макар подавал один признак жизни: крепко цеплялся за спинку железной кровати.

Потом он очнулся и месяц глядел на беленый потолок в трещинках, считал мух, накрывшись серым суконным одеялком, еле слышно отвечал на вопросы санитаров, смиренно кушал кашу-размазню, запивая чаем, не привлекая внимания начальника.

Одним солнечным утром главный врач госпиталя, совершая обход барака, встал у постели Макара, схватил за край одеяла и сдернул его.

– Вот, полюбуйтесь, – сказал он, – русский герой-солдат, который одолел тиф, чтобы обратно встать в ряды бойцов во славу Отечества!

Стожаров, плоский и желтый как Кощей, хотел было матюгнуться на эту тираду, но вовремя опомнился и приложил правую руку к воображаемому козырьку.

– Рад стараться, господин доктор, – громко сказал Макар, тихонько добавив: – И главное, не обосраться…

Начальник уже не слышал, он шел по бараку, злой дух, сопровождаемый чертями в белых халатах, указывая пальцем на тех, кто явно залежался в этом тифозном раю.

На другой день Макара выставили из больницы с диагнозом «здоров» и предписанием для прохождения военной службы в крепости Осовец.

– Вставай, Стожаров! – скомандовал главврач. – В сторону переднего края – пррравое плечо вперед – шагом марш!

Стожаров слез с кровати, зашатался и упал.

Не беда, ему снарядили телегу с такими же доходягами, которых подсаживали и ссаживали по разным местам. Двух подсадили за Неманом, одного забрали на подъезде к реке Бобр, одного, совсем замеревшего, сдали в полевой лазарет, который дислоцировался в обратном направлении.

– Еще один переход, и мы на месте! – буркнул снулый поручик из комендатуры и показал желтым ногтем куда-то за луга.

Там, на высоком берегу Бобра, окруженная болотами, и стояла Макарова крепость. Открылась она неожиданно во всей своей фортификационной красе, когда, оставив заливной луг, телега въехала, скрипя, едва не развалившись, на песчаные Собачьи Бугры.

В лучах заходящего солнца кирпичи крепости казались облиты алой краской, на Центральном форте победоносно развевался флаг Российской империи, дела у которой к июню 1915 года складывались совсем никудышно.

Всю зиму и весну немцы бомбили крепость осадными мортирами мощнейших калибров, такие повыгрузили чудовища на станции Подлесок и установили в Белашевском лесу – русским артиллеристам и во сне не привидится! На помощь славным защитникам этого плацдарма ехал Макар, познавший свое происхождение от бога Ра.

– Воспрянь, Стожаров, решившись на битву, – слышалось ему в скрипе тележных колес, – для воина нет лучше праведного сражения, подобного распахнутым вратам рая, не то прослывешь дристуном, уклонившимся от боя!

– …ибо здесь нет ни гибели, ни начинаний…

– …а воплощенный во всех телах неуничтожим!

Макару чудилось, бормочет поручик из комендатуры, но тот ехал молча, насупив брови, с опаской поглядывая на тучи дыма и пепла, запорошившие казематы, нависшие над Осовцом, куда он с облегчением сбыл с рук хромого рыжего шпенделя, и побыстрей, пока не возобновилась бомбардировка, – «Но-о! соловая!» – помчался в Гродно.

Любопытно, что с прибытием Стожарова ураганный огонь противника начал заметно ослабевать – до полного прекращения обстрела Осовецкой крепости!

Зато бомбили письмами. В листовках, которые немцы бросали на главную позицию защитников крепости в виде «голубков», а также при помощи аэроплана, говорилось:

«Русский Солдат!

Скоро твоя Россия будет под властью германского Кайзера!

Винтовку за плечи дулом вниз – и с поднятыми руками переходи на нашу сторону.

Следуй примеру тысяч твоих товарищей. Мы дружески тебя примем, напоим и накормим. У нас тепло и сытно! В Германии никогда не будет недостатка в продуктах: три раза в день пленные едят до отвала. Они получают различные сладости, хлеб, масло, молоко, кашу и т. д.

Русский! Кончай сопротивление, сдавайся и иди к нам».

Внизу был нарисован стол, уставленный котелками, вокруг сидели в два ряда бритые солдаты с круглыми глазами. А посреди стола на блюде лежал огромный розовый поросенок с яблоком во рту.

Макар приберег одно такое письмо для потомков.

Он потихоньку приходил в себя, чистил ружье, стирал портянки, перезнакомился с гарнизоном, собирался пропагандировать революцию.

– Какая тишина, ты слышишь? – спрашивал его рядовой Панкратов, солдат, оглоушенный еще недавней канонадой.

В этом безмолвии все они чувствовали себя потерявшимися в предутреннем сне, как рыбы в озере, на которых зловредные рыбаки уже приготовили сети и бредни, опутав ими камышовую затину.

В ярмарочные дни, отлепившись от гончарного круга, Филя погружал свое глиняное богатство на телегу и вез его продавать на базар. На козлах сидел Борька, Филина гордость и краса, весело погоняя чалого в яблоках, поседевшего мерина.

– Когда телега полна, рядом с ней и шагать – отрада! – Филя сбоку идет своим ходом, на лошадь губами чмокает.

Придерживаясь за шершавый тележный бортик, он с опаской поглядывал, как позвякивают и дребезжат по брусчатке горшки и кувшины, которые Ларочка предусмотрительно проложила ветошью.

Филя был хромоног – правую ногу вообще не сгибал, ясно давая понять сошедшему с ума миру: если, не приведи, конечно, Господь, волею обстоятельств и горькой нужды Военное министерство примется выколачивать новую грозную силу для отражения врага, то лично Филей вряд ли возможно залатать кафтан, ибо с такой ногой ему назначено судьбою исключительно крепить тыл своими горшками и свистюльками.

А то было дело, в июне пятнадцатого Филю вызвали куда следует, и командир – Додя Клоп, служивший исправником в присутствии, Филя помнил его мальчишкой с улицы Кантонистов, тот прославился опустошительными набегами на соседские сады и огороды, так вот Додя заявил:

– Придется вам отложить утюг да ножницы, господин Таранда, и перебраться от ваших горшков к деятельной обороне Российской империи.

– Вот нежданчик: в лесу подох медведь! – отозвался Филя. – Неважнецкие дела на фронте, а, господин Клоп? – спросил он участливо. – Раз вам приходится питать нашу армию столь доблестными новобранцами?

– На вас лично у императора надежда маленькая, господин Таранда, – сказал Клоп. – Но если поскрести по сусекам… – он чуть не добавил «всю шелупень», но выразился уставно, – …ратников второго разряда, глядишь, и наберется с бору по сосенке.

– В таком случае я готов, пан Додя, – ответил Филя. – Бог велик, и куда он ведет – там и хорошо. Я даже рад и горд, что в такую сложную для нашей родины минуту вы обратились именно ко мне, позвольте пожать вашу руку! – и он стал надвигаться на Додю, чеканя шаг несгибаемой ногой.

– В чем дело? – заволновался Клоп. – Что с вами вдруг приключилось?

– Не принимайте близко к сердцу, господин прапорщик, всего лишь обострение родовой травмы…

– Не замечал за вами… Вы всегда такой шустрый!

– Я же говорю, не придавайте значения!

– Извольте пройти к врачам! – скомандовал огорченный Додя, никак не ожидавший такой комбинации.

У него была тонкая душа, он немного играл на флейте. В училище военного ведомства, где Додя получал начальное образование, в бывшем доме военного коменданта Витебска графа Миниха, мальчиков обучали гармонии. Рядом располагались казармы нестроевой роты и управление уездного воинского начальника Ратибора Студнева. Тот любил сидеть на балконе, пить чай и слушать полковую музыку.

Да, ученики армейской школы не взращивали плодов, поэтому Додя обчищал сады на соседней Покровке. Что за комиссия, думал Клоп, заправлять мобилизацией в городе, где тебя знают как облупленного! Ты ему слово, а он тебе десять! Разве Додя виноват, что за год войны лучшие штыки полегли на Западном фронте? Вот и мотыляйся с такими рохлями, которым назначено лечь костьми, вот и все дела. Рассади этих заморышей по окопам – получишь только лишние рты, дезертиров, смутьянов и подстрекателей за поражение!

Не далее как на прошлой неделе арестовали Маггида. В своей недавней проповеди ребе назвал Великую мировую войну всемирным бедствием и напомнил пастве слова пророка Исайи, который когда еще заметил, что от этой беды есть лишь одно лекарство: поломать ружья, перелить пушки и распустить солдат. Правда, в Писании сказано, что такое случится, когда придет Машиах, но можно ведь начать с конца, предложил Маггид, посмотрим, что последует?

Слава Богу, по ведомству Доди разные вольнодумные штучки не проходят.

Последовал арест Маггида, ибо жизнь сейчас лежит на весах, а свет находится в шатком равновесии. Впрочем, в каталажке опальный мудрец расположился так же вольготно, как бы он себя чувствовал у отца своего на винограднике. Это был заядлый миролюбец, ни разу никому не удавалось первым пожелать ему мира при встрече, даже чужеземцу на рынке.

А с чужаками нынче не церемонятся. Еще ранней весной в «Витебских губернских вестях» вышло постановление, воспрещающее употреблять немецкий язык в общественных местах, а также публичное исполнение рассказов и куплетов на немецком языке.

«Виновные в нарушении настоящего постановления, – нагонял страху на обывателей начальник Двинского военного округа инженер-генерал князь Туманов, – подвергнутся денежному взысканию в сумме до трех тысяч рублей или тюремному заключению».

Зря Додя все принимает так близко к сердцу, от чего его только тянет к выпивке. А в городе – шуточное ли дело? – горькая продается исключительно по рецепту врача! Без рецепта отовариваются лишь комендант Витебска с начальником гарнизона, и то не водкой, а столовыми виноградными винами: французским, бессарабским, крымским и кавказским.

Но не таков Додя Клоп, чтобы у него пропали и корова, и веревка.

В штабе всякие махинации обделывали между собой, вот ему наладился выписывать рецепты штабной невропатолог – военспец по одержимости и беснованиям, начальник призывной медкомиссии, куда и отправили для освидетельствования нашего Филю.

Ни для кого не было секретом, что Филя – горе-вояка. Но призывную комиссию задело за живое, каким это, интересно, образом он так зафиксировал коленный сустав, будто вмонтировал туда железный штырь?

Филю вертели и так, и эдак, разглядывали со всех сторон его худую желтоватую ногу в родинках и веснушках, прямую как костыль. Но сколько ни старались – нога Фили была столь же несгибаемой, сколь несгибаемым отродясь не был его характер, мягкий и дружелюбный, готовый на соглашательство по любым вопросам.

Пришлось им послать Филю на все четыре стороны, ибо такие одеревенелые стариковские колена сбрасывать со счетов пока не полагалось.

– Спасибо, спасибо, – ласково ворковал Филя, – ладно, Господь милостив, пока я возвращусь к своим горшкам. Но если дело будет швах – зовите, я им задам перцу!

Прадед мой так и припадал на одну дылю, правда, порой забывал, которая из них не гнется. Когда ковылял по правой стороне улицы – у него не сгибалась левая, когда по левой – правая.

Однажды, повстречав исправника на узенькой дорожке, у Фили в голове захлестнуло, какую ногу он выдавал за недужную.

– Хоть лоб взрежь – не помню! – он потом докладывал Ларе.

Слегка помявшись, старик зашагал навстречу, как колосс на глиняных ногах, не сгибая ни ту, ни другую, да еще почтительно приподнял шляпу и воскликнул:

– Доброго здоровья, господин Клоп!

Додя брел под хмельком в омерзительном настроении, ссутулившись, повесив нос и думать позабыв о военной выправке, – в тот день прапорщик испытывал особенную тоску и тревогу. Работа у него смутная, даже опасная, среди призывников то и дело возникали стихийные бунты, в Режицком уезде запасные разорили трактир, украли снопы, воинскому начальнику вывихнули руку за то, что он пальцем указал на ихние бесчинства, а тамошнему исправнику вообще учинили жестокую расправу.

Чтобы позолотить пилюлю, Доде приходилось принимать на грудь не только в свободное от работы время, но и на службе: в ящичке его стола всегда стояли початый мерзавчик и рюмочка.

Тусклым взглядом окинул он Филину персону и с горькой усмешкой произнес:

– Хочу вас обрадовать, господин Таранда. На Смоленскую цирк приехал, им как раз не хватает коверного. Может быть, найметесь подшабашить?

– Отчего бы и нет? Дал бы только Бог здоровья и счастья! – ответил Филя.

Когда базарным августовским днем на площадь въехали, поднимая солнечные клубы пыли, четыре обшарпанных фургона с надписью «Знаменитый на весь мир шапито цирк „Шеллитто“», Ботику показалось, что это мираж, мелькнувший за рыжими головешками глиняных горшков, которые безнадежно выстроились в ожидании покупателей.

Знойная фата-моргана, призрачное видение рощицы зеленых пальм и чистого прохладного озера посреди совершенно дикой пустыни, – вот чем стало на излете августа явление передвижного цирка-шапито на Смоленской площади.

За год войны Витебск переменился. В канун осени 1915 года на прилавках по-прежнему возлежали крутобокие тыквы, бледные кабачки размером с младенца, груды яблок, слив и кукурузы, в садах цвели флоксы, золотые шары и пурпурная мальва.

Но в толпе беженцев, бредущих из прифронтовой полосы в никуда, в вербовщиках, солдатах, погонах и казармах, грохоте барабанов и стуке сапог по брусчатке улиц и переулков, в скопище австрийских пленных, в переполненных ранеными эшелонах, в списках убитых, пропавших без вести, ежедневно публикуемых в газетах, – война была всюду, везде шибал в нос ее прогорклый въедливый дух.

И посреди этого бедлама – как вам нравится такая новость? – вольная кавалькада на тележных колесах с резиновыми шинами, побитая дорогой, с облупленной краской на боках, запряженная худыми, но сильными лошадьми.

Цирк Джона Шеллитто остановился прямо на краю площади, где было когда-то футбольное поле, а с некоторых пор простирался пустырь, заросший крапивой и лебедой: многие из тех, кто гонял тут мяч, сидят в окопах с берданкой в руках, погибли на поле битвы или умерли от ран в госпитале.

Из первого фургона, на чьем боку красовались эта самонадеянная надпись и рисунок оскаленной лошади, взвившейся на дыбы, соскочил на землю лысоватый господин в твидовом пиджаке, гетрах и высоких коричневых ботинках. Он вытянул длань куда-то в сторону Песковатиков, как бы говоря: здесь будет город заложен!

По знаку повелителя пара прытких мужичков, видимо, его помощники, бросились наверчивать обороты, утаптывая сапогами огромный круг.

Наутро, когда Ботик со всех ног прибежал на поле, там уже стояли маленькие палатки, а кучка оборванцев ловко и сноровисто поднимали канатами две металлические мачты.

Как они усердствовали, прилаживая ремнями и скобами купол к мачтам! Его полотнища были крепко связаны между собой шнуровкой. А брезентовые полости шатра развевались на ветру парусами невиданной бригантины, прибывшей из дальних стран.

Внезапно заправила в широченных штанах и бандитской шляпе с пером окликнул Ботика:

– Эй ты, недоросль, а ну помогай!

И сунул ему в руки веревку от краев шатра, расстеленного на футбольном поле.

– Работка не пыльная, – командовал он разноперой шайкой-лейкой. – Всего-то и надо потуже натянуть брезент!

От шатра пахло сырой холстиной, дымком, лошадиным навозом. Ботик тянул веревку что есть силы, спотыкался и падал. Честная бражка тоже налегала, а парень знай выкрикивал: «Раз-два, взяли! Еще ра-аз взяли!»

Когда брезент натянули и примотали к кольям, а полосатый купол вознесся на две врытых в землю мачты, Ботика усадили за стол и выставили харч – наваристую похлебку из фасоли с клецками.

Циркачей по пальцам можно было пересчитать, но все они что-то ладили, шнуровали, тащили из прицепа рейки, скамьи, сиденья кресел.

Праздно прогуливалась по полю с тремя палевыми пуделями только очень красивая женщина в нарядном платье, в огромной шляпе. Эта необычная сеньора двигалась с невиданной в тех краях грацией, словно делала вид, что идет по земле, а сама ступала по воздуху. Пудели гонялись друг за другом, и она окликала собак, грассируя на французский манер:

– А-ато-ос! Па-артос! Да-артаньянн!..

Никто и ахнуть не успел, как под навесом появилась конюшня, и там уже стояли – жевали сено шесть лошадей: огненно-рыжая, грязно-желтая с коричневой гривой, пара гнедых, серый жеребец в яблоках и угольно-черная.

Ботик дал вороной морковку, она вытянула морду с выпуклыми влажными глазами ему навстречу. Из-за крупа лошади вдруг выскочил такой же, как лошадь, черноголовый цыган.

– Что пялишься, парень, лошади не видел? Ну-ка подержи поводья. Знаешь, как с лошадью обходиться? Чесать, седлать, с какой стороны зайти, чтоб она тебе в лоб копытом не дала?

– А то! – сказал Ботик, главный конюх Филиного мерина.

– Аве-Мария у меня охромела, – пожаловался чавела. – Не пойму, на какое копыто.

Он вывел рослую гнедую кобылу и несколько раз провел ее взад-вперед.

У Аве-Марии были длинные ноги и массивное туловище. На ногах и на брюхе у нее при гнедой рубашке виднелись рыжие и коричневые подпалины.

– Задняя левая, – Ботик пощупал левое путо, оно было куда горячее правого.

Конюха звали Пашка, он сбегал за молотком, а заодно прихватил копытный нож и крючок. Ботик постучал по стенке копыта, лошадь вздрогнула, приподняла ногу и некоторое время держала ее на весу, а потом осторожно опустила на землю.

Боря был мастак по хромоногим копытным, поскольку мерин Блюмкиных Капитон имел настолько дырявые башмаки, что из них мусор приходилось выковыривать прямо на дороге. Поэтому он, не раздумывая, сжал копыто между колен, соскреб грязь и обнаружил темное пятно, которое стал скоблить ножом, снимая стружку за стружкой. Рог был твердым, Ботик вспотел, кромсая копытный башмак, воронка медленно углублялась, пока оттуда не брызнул гной.

– Тащи скипидар или деготь, есть что-нибудь от заразы? – велел он Пашке.

И услышал в ответ чей-то хриплый голос густой:

– Гуууд, гуууд…

Над ним нависал господин в твидовом пиджаке и высоких коричневых ботинках. Усы лихо закручены, напомажены, по всему видать – важная персона, не баран начхал, он взирал на Ботика, будто сам Творец Вселенной.

– Гууд, гууд, грейт доктор! – Бэрд Шеллитто, а это был именно он, хлопнул Ботика по загривку. – Аве – отшень плохой карактер, – сказал, куда более нежно, чем Ботика, оглаживая Аве-Марию. – Как твое имя? Боб? Ты к нам ходить, помогайт, Боб, а мы тебя пускайт на представление!

Ботик разогнулся, спина-то одеревенела, вытер пот с лица и просиял.

Он даже и вообразить не мог, что Бэрд предложит ему то, чего он больше всего хотел, сам того не осознавая, – ибо в лице гнедой Аве-Марии цирк протянул ему свое божественное копыто.

С юных лет и до конца своих дней Ботик бредил лошадьми. Он вообще прозревал, что в далеком прошлом был кентавром, но не разнузданным и жестоким, а вольным и благоразумным, как Фол или Хирон, служил Гераклу и умел летать.

– Лошади – они наполовину птицы, – он говорил мне, гуляя по бескрайнему полю за нашим дачным участком, засеянным горохом.

В старости Ботик подрабатывал сторожем, в полночь и на рассвете имел обыкновение обходить гороховые угодья – с овчаркой, ружьем и трехлитровой кастрюлей.

– Истинный Бог! Постичь тайну аллюра невозможно. – Стоило зайти речи о лошадях, Ботик изъяснялся высокопарно, будто слагал поэмы. – Даже когда один умник выдумал прибор, остановивший мгновенье, – хронофотограф – и отследил каждый взмах копыта в деталях, обыкновенному глазу недоступных, – это осталось за гранью понимания… – рассуждал дед, наполняя кастрюлю твердыми спелыми стручками для внуков.

На веранде в Валентиновке была прикноплена репродукция Рафаэля из «Огонька» – «Святой Георгий, поражающий дракона». При всем уважении к Победоносцу и отвращении к порочному дракону, Ботик искренне потешался над неудавшейся позой белого коня. Тот был изображен с широко растопыренными четырьмя ногами, двумя на земле, двумя в воздухе.

Боря утверждал, что гений Возрождения попрал все мыслимые законы механики.

– Плывущий – пожалуй, а вот летящий конь нипочем бы не стал так раскорячиваться, – со знанием дела говорил Ботик. – Я много раз чувствовал под собой летящего коня. На растянутой рыси ты полпути не на земле. И три четверти – на галопе. Парень я смелый, – говорил он, – и то чуть в штаны не наложил, когда мой Чех в затяжном прыжке вдруг замер надо рвом. «Ну – всё», – я успел подумать, но не посмел его пришпорить. Он сам, когда счел нужным, продолжил полет и приземлился – с запасом!

Ботик свято чтил Лавра и Флора, покровителей лошадей. Мы неизменно им пели осанну на излете августа. Даже свой «Форд» Боря привез из Америки потому, что эту модель там называли «Жестянка Лиззи», но это неправильный перевод, сердился Боря, ее звали «Жестяная Лиззи», – в Америке всех лошадей зовут Лиззи!

Семя любви к лошадям упало на мою благоприятную почву. Я ощущаю себя потомком кентавра. Корни могучего древа ветвятся, просвечивая сквозь грунт времен, и мне ведомо все, что записано в звездах и в моей крови. Знаю, что произошла от синего коня, выбившего копытом ком земли, из которого и был сотворен мир мужчин и женщин, магнитных полюсов, страсти, радости, магии, высшей озаренности тел и сердец, камышовых и тростниковых зарослей, буреломов, бриза и лазури. Все это сплавилось во мне, от этого моя безалаберность, мой запал, звериная интуиция и склонность к ясновидению.

Хотя меня растила Панечка, кадровый ленинист и революционер, причем потомственный. Ее отец Федя на заводе Бромлея лил чугун. Именно Федя положил начало бурному революционному расцвету нашего генеалогического древа, в 1905 году воздвигнув баррикады на Пресне, после чего сражался на этих баррикадах, как лев, и в первых же боях пал смертью храбрых, оставив без пропитания жену, дочек – Паню, Аришу – и маленького Егорку.

Когда Феди не стало, мать упросила священника прибавить Панечке в метрике несколько лишних годков (из-за чего всю жизнь никто не знал, сколько лет ей на самом деле), отвезла в Москву и отдала на поденную работу чуть не столетней генеральше Полозковой, забубенной крепостнице. Этому-то осколку, развалине крепостничества, обязаны мы нашим личным несокрушимым рыцарем революции.

Как-то раз Паня закатилась на ипподром. Да еще со мной! Явилась Панечка не на бега, склонностей к азартным играм за ней не водилось, а по делам, наверняка партийным, но угодила аккурат перед забегом. Люди выстроились в кассу, ну и она, охваченная общим порывом, решилась: выглядела в списке конягу и поставила на завалящее существо ослиной расцветки, которое, спотыкаясь, вырулило на старт и равнодушно поглядывало вокруг. Лошадка долго фыркала и чихала, вдруг неожиданно встала на дыбы, да как пустится вскачь!

Паня болела за своего мышастого удальца с таким азартом, что позабыла обо мне. Из этого случая мне стало ясно с годами, что Паня всю жизнь держала себя в узде, хотя внутри у нее бушевали нешуточные страсти.

Меня оттеснили от барьера и чуть не затоптали, я даже начала икать от ужаса. Паня меня с трудом отыскала в бушующей толпе. Всего один раз я ее видела такой возбужденной, всклокоченной, с бордовыми ушами.

Что удивительно, Панечкин ставленник умудрился прихилять к столбу на голову вперед. Мы с ней приготовились огрести выигрыш, и тут выясняется, что в день Панечкиного триумфа призы выдавались не деньгами: ей предложили списанного рысака, установившего в далеком прошлом рекорд резвости.

– Берем! – заорала я вне себя от восторга.

До сих пор не могу ей простить, что приз она взяла не орловским рысаком, а стиральной машиной.

И пал бы смертью храбрых младший унтер-офицер Стожаров со своей ротой под развалинами крепости Осовец в августе пятнадцатого года вместе с другими русскими героями, если бы не его находчивость, любопытство и неимоверный нюх.

В тихую августовскую ночь, дождавшись ветра в сторону крепости, фрицы одновременно открыли вентили на сотнях баллонов с хлорным газом производства фирмы «Байер» и присели на горку, наблюдая при свете полной луны, как поползли огромные желто-зеленые облака в сторону русской крепости.

Макар проснулся от того, что на его плечо лег теплый хачапури. Он вздрогнул и вскочил, подумал: это не хачапури, а товарищ Сталин пробрался каким-то образом в каземат и разбудил его, чтобы сообщить что-то важное.

Макар вышел на стену крепости. Возле бойницы сладко спал рядовой Панкратов, положив голову на круглый камень. Стожаров поднял голову к звездам.

«Вот они, великие, неисчислимые, непостижимые управители наших судеб, сколько же их тут вихрятся надо мной, и в их констелляциях зашифрована моя судьба», – записал он в своей тетрадочке.

Потом опустил глаза – на дальний лес и поле впереди. По полю в сторону Осовца полз медленно зеленый туман. В тихом благостном утреннем воздухе появился какой-то посторонний запах, вытесняя дух южных трав и деревьев, не похожий на запах жареного сулугуни, которым угощал его Коба, товарищ Сталин, в Сольвычегодске.

– Не-ет, это какая-то дрянь, – подумал Стожаров.

– Дрянь эта, – вдруг пронеслось у него в голове, – не что иное, как хлорка!

В тюрьме Таганке воздух насквозь был пропитан въедливыми ее парами, Макар спасался на верхних нарах, закрыв лицо мокрой портянкой, запах хлорки травмировал его тонкую натуру, а главное – исключительный нюх. Даже после того как Макар попал на каторгу, пару-тройку месяцев одежда хранила в складках молекулы хлора.

Макар бросился в каземат, заорав благим матом:

– Подъем!!! На нас идет газ! Всем нассать на портянки и замотать себе харю! Закрыть окна, двери, на пол не ложиться!

Сверху могло показаться, что это местные крестьяне жгут жухлую траву или высохшую за год картофельную ботву, чтобы освободить землю под посадку нового урожая. Дым медленно полз по овражкам, сначала тонким зеленым ручейком, потом, набирая плоть и мощь, становился белым и черным одновременно, как страшный дракон, поднимающий свои многочисленные головы над землей. Потоки газа слились в огромное облако, которое накрыло лес и болота, Заречный форт, деревни Овечкино и Малая Крамовка, оставляя после себя мертвых коров, желтые листья, полегшую траву.

Первыми пали защитники крепости на передовой, те, кто был в окопах, зеленый дракон поглотил их, не оставив ни шанса на спасение. Девятая, десятая и одиннадцатые роты Землянского полка погибли целиком, от двенадцатой выжили сорок человек при одном пулемете.

Сначала ветер служил союзником германским войскам, задувая смертоносные клубы газа прямо на стены крепости, но вдруг изменил свое направление, закрутился, словно взбесившийся пес, кинулся в одну сторону, другую и пополз обратно.

На правом фланге клочья зеленого тумана накрыли Ландверный полк, ожидавший начала атаки. Некоторые сняли маски – покурить перед боем, кто-то дремал на утреннем холодке. Дыхание у многих остановилось, и они остались лежать в почерневшей траве.

Десять дней фрицы ждали попутного ветра на крепость, еле-еле дождались, и вот так доннерветер! Но оставались еще три полка германского ландвера на несколько десятков отравленных, раненых и утомленных солдат Осовецкого полка.

А чтобы разнести противника в пух и прах, вслед за баллонами с хлором и бромом немцы открыли сильнейший артиллерийский огонь и по сигналу ракетами пошли в наступление.

Все живое на открытом воздухе было отравлено насмерть. Все медное – орудия, умывальники, баки, фляжки, винтовки и прочее – покрылось толстым зеленым налетом. Вода питьевая испорчена хлором, продукты пиши пропали, по плацдарму бродили угорелые солдаты, бледные, с отверзнутыми ртами, воспаленными глазами, не понимая, что с ними происходит, а кто ложился на землю, уже не вставал.

Стожаров, замотанный мокрой портянкой, надел автомобильные очки, подаренные ему Василием Шумкиным за ненадобностью. Эти очки Макар вечно таскал в своем вещмешке, теперь ему стало понятно, зачем. В таком вот арабском виде он ползал по плацу, стараясь дышать как можно реже, локти разбиты, коленки стерты в кровь, с пересохшими губами, головой, налитой свинцом, – и всех, кто полег, но еще не отдал концы, толкал и тряс: вставайте, подохнете, черти, внизу-то газ и скапливается!

Но огненный шквал не давал им подняться.

Огромные снаряды рвались повсюду, ломая стены фортов. Земля была изрыта гигантскими воронками, проволочные заграждения разнесены в клочья, тут и там взрывались пороховые погреба, блиндажи и пулеметные гнезда стирались с земли. Кругом свист осколков, страшный скрежет и звон металла, стены ходили ходуном, удары взрывной волны срывали двери, гнули стволы капонирных пушек, обрушивали мосты и земляные плотины. Макара дважды перебрасывало взрывной волной через бруствер. Черный дым поднимался до самых небес: это горели деревянные постройки, артиллерийские, инженерные, интендантские склады, полыхал лесопильный завод.

Сторонним наблюдателям крепость казалась разбуженным вулканом, над жерлом которого взметались языки пламени, вставали косматые столбы грязи, воды и болотного ила, целые деревья с корнями взлетали к небу! Завеса из едкого дыма, красной пыли и зеленого хлора заволакивала бреши крепостных стен.

Вдруг эта завеса раскрылась, как занавес императорского театра, и на авансцену вышли русские солдаты – с серыми лицами, обмотанные тряпками, с кашлем вместо крика «ура», с винтовками наперевес, и бросились в штыковую атаку, разломив ряды немецкой пехоты, которая под звуки труб и барабанов надвигалась на умирающий Осовец.

Внезапно какая-то сила подняла и оторвала их от земли. Они летели, стараясь обрести равновесие, раскинув ноги, словно стая уток под прицелом охотников, и были отличной мишенью для врага. Немец шел густыми цепями, поблескивая стеклами газовых масок, прямо на Центральный форт. Они же летели низко, почти задевая их каски обмотками, пугая своей бледностью и полузакрытыми глазами.

Неприятель дрогнул, не ожидая такого от русских, полки оцепенели от страха и усиленно пялились вверх, не понимая, как это возможно. Панкратов кольнул одного штыком прямо в очко противогаза, солдат упал вместе со штыком и винтовкой, а Панкратов полетел дальше, отпустив оружие.

Пораженные этим явлением, немцы не приняли боя. Все три полка германского ландвера бросились назад, не разбирая дороги, напуганные летящими над ними призраками. Много немцев погибло на проволочных сетях перед второй линией окопов от шрапнели и пуль – крепостная артиллерия лупила им вслед, убивая замешкавших, подгоняя уцелевших.

Потихоньку набирая высоту, они выстроились клином в безоблачном августовском небе и потянулись на восток. Пятиугольник Осовца или, скорее, его развалины, Лысая гора и Собачьи Бугры, железная дорога на Белосток, валы и глубокие рвы равелина простирались под ними, как на ладони.

Потом появился разрушенный до основания мост, а ведь совсем недавно они ходили через этот мост, вдыхая прохладный чуть затхлый запах воды в запруде, и на быках моста лепились ракушки и водоросли.

Макар летел, подставив лицо солнцу, плещущемуся в Бобре, на гигантских речных просторах поблескивали болотистые долины с камышами, а дальше расстилался темный лес с перебитыми стволами и вздыбленной почвой, огромные ямы смотрели на них пустыми глазницами земли.

– Черт побери, ничего себе рвануло! – сказал Макар Панкратову.

– Минометы, – отвечает он и показывает на деревья.

Рядом тихо лопнул белым облаком шрапнельный снаряд, воздушной волной с Макара сорвало фуражку, она закружилась и стала падать вниз, превратясь в черную точку.

В полосе немецких артиллерийских позиций виднелись замаскированные еловыми лапами пушки. На окраине леса темнели силуэты людей, сожженное поле усеяно павшими бойцами, уже не разберешь, кто есть кто, теперь они не имели национальности. Черные фигурки хаотично сновали по полю среди ярких точек огней. Даже там, на высоте, было трудно дышать от орудийной гари и порохового дыма, но все радовались, что хлор остался на земле и его смертельная молекула не задушит их.

Макар покачал руками, выровнял полет и оглянулся на Панкратова.

Панкратов летел сосредоточенно, наклонив голову, вытянув руки, как Иисус Христос. Макар хотел ему крикнуть: ну что, Панкратов, справляешься? Как тут что-то тупо стукнуло его в грудь, перевернуло в воздухе, закружило.

Макар охнул, замахал руками, словно неумелый пловец, пытаясь сохранить баланс, но воздушный поток вырвался из-под него, и Стожаров стал падать, неуклюже растопырив ноги. Панкратов попробовал схватить Макара за ремень, промахнулся и взлетел вверх, крича что-то невразумительное.

Через мгновение Макар провалился в мягкую темноту, как в стог сена.

Поезд, украшенный красным крестом, медленно полз по железке. Следом по дороге тянулась лавина беженцев. Мириады форм жизни, подобные морскому прибою, бездомные, озябшие, больные, вперемешку с солдатскими колоннами – из Польши, из Галиции. Немец наступал, гнал русские войска до Минской губернии, позади Ивангород, Варшава, Люблин, Холм, Новогеоргиевск, Гродно, Брест-Литовск, отчий кров, огороды, несжатые хлеба, картошка невыкопанная, неубранная свекла, скотина, брошенное хозяйство, вся прежняя жизнь, а впереди – Двинск, Барановичи, Дубно, зима, Сибирь – а то и дальше, до места водворения – за тридевять земель, к черту в турки.

Солдаты волокли тяжелые гаубицы на деревянных колесах, снаряды в тележках, походные кухни с пустыми баками, рядом брели худые ослабевшие лошади, которые уже не могли везти на себе всадников, те шагали рядом, едва перебирая ногами, так изнемогли. Все эти мутные людские ручейки сливались, переплетались в огромный болотный поток истрепанных, голодных и злых солдат, офицеров и гражданских – движение переменного тока, бесконечные колебания маятника на ничейной земле бытия.

Макара подобрали рано утром в двух верстах от развалин крепости, как он попал туда, никто не задавался этим вопросом: вокруг Осовца бродили остатки русского гарнизона, тут и там лежали отравленные, застреленные и раненые бойцы. Стожаров был при смерти, из дырочки в груди сочилась кровь, на голове – шишка.

– Это я неудачно упал с неба, когда мы летели с Панкратовым… – шептал Макар.

– Бредит солдатик, – сказал смертельно уставший медбрат, передавая его в санитарный поезд, идущий на Восток прямо из спаленного, заминированного и взорванного ими самими равелина.

Стожарову снилось, что он лежит в люльке, мать, Дарья Андреевна, качает ее, напевает свою незамысловатую колыбельную, хотя Макар взрослый мужик со щетиной, долговязый и тощий, как селедка, и люлька – скорее не люлька, а челн, долбленка из крепкого старого дуба.

– Баю-бай, баю-бай, спи, сыночек, засыпай…

Он забывался тяжкой дремотой, а когда протирал глаза, то подмечал вокруг лежащих на полках людей, замотанных бинтами, как египетские мумии. Под ними стучали колеса, в окне проплывали разъезженные дороги, по сторонам – полынь, камыши, болота и чернолесье, дубы в три обхвата, с полнеба воронья, дощатые мостки через канавы, пустые деревни, иные избы разрушены, другие спалены дотла, мокнущие под косым дождем остывшие печные трубы.

Беженцы разводили в вагонах костры, несмотря на строгие предупреждения начальника состава. Нечего им было терять: так человек, который сломал свой дом, чтобы соорудить лестницу в небо, – зависнет меж небом и землей, ни туда ни сюда.

На этом поезде привезли Стожарова в Витебск, перебинтовав наскоро грудь, и поместили в лазарет Крестовоздвиженской общины Красного Креста, где ему должны были оказать квалифицированную медицинскую помощь, а проще говоря, отсобачить все, что пробито, подгнило или не заживает из-за инфекции. У Стожарова было покалечено правое легкое: осколок фугаса пробил верхнюю долю, разорвав альвеолы, застрял в лопатке.

Его прооперировали, вытащили осколок, зашили, несколько дней Макару казалось, что его голова висит над пропастью, еще чуть-чуть – и он кувыркнется в пустоту. Иногда сквозь дремоту долетали обрывки фраз, кто-то звал на разные голоса:

– Небесная! Подайте воды!

– Небесная, пол вымойте, грязи-то натоптали!

Менять пеленки, бинты кровяные: Небесная! Небесная! Небесная…

– Царица, что ли, Небесная у них на подхвате? – удивлялся Стожаров, пока однажды ночью, открыв глаза, не увидал «белую голубку», молоденькую сестру милосердия. При тусклом свете керосиновой лампы она что-то шила или зашивала.

– Кто бы угостил папироской, так бы вот и расцеловал! – вымолвил Макар еще онемевшими губами.

– И думать забудьте, – серьезно сказала сестричка. – Вам нельзя.

– Как ваша фамилия, я пожалуюсь главврачу, – сказал Макар. – Может, это мое последнее желание?

– Небесная, – ответила она. – Маруся Небесная. Вы, главное, не волнуйтесь, тогда проживете сто лет.

– Да уж, – ухмыльнулся Макар, – если я еще цел, то, как видно, жить буду долго.

«Доченька моя, деточка, так много надо тебе написать, что я никак не могу взяться. Ты же знаешь, Яр начал изучать английский – решил выяснить раз и навсегда, о чем поют его кумиры. Он яростно рушит языковой барьер, прорываясь к таинственным смыслам песен «Beatles». Английский язык он постигает методом гипнопедии. Полдня наговаривает слова на пленку, а вечером перед сном просит меня, как только заснет, включить магнитофон. Гасим свет, через некоторое время подкрадываюсь к магнитофону… Щелкает клавиша… Яр: «Выключи, я еще не сплю!» Спозаранку я снова подбираюсь, включаю: «Хаат – сердце, – слышится его голос, – йестеди – вчера, еллоу сабмарин – желтая подводная лодка…» «Я уже проснулся!» – ворчит твой брат. Вовремя включить запись не удается никогда. Зато пока он записывается, все слова песен «Beatles» ловит на лету Джон Леннон, качается на жердочке и долдонит.

У папы опять голосовые связки, врач-отоларинголог выписала ему играть на губной гармошке. В доме такой гвалт, невозможно сосредоточиться. Пора мне купить путевку со скидкой в какой-нибудь позабытый богом санаторий, не обижайтесь на меня. Я там не так-то и блаженствую, но все-таки отдыхаю, и работаю, и чувствую себя прилично.

Нашла в мемуарах у Баранченко, что секретарем горкома Симферополя в первый приход большевиков стал Макар Стожаров по кличке Авиатор – заядлый любитель и покоритель неба… Что с присущим ему лихачеством, даже дерзостью, он экспериментировал с собой, со своим телом, со своей жизнью, со своей душой… И что он был человек, обгоняющий время, созданный обстоятельствами и торжествующий над ними…

А ведь попал в самое яблочко!

…Скажи, ты пробовала «изумрудное варенье»? Как оно тебе?

Так хочется твоих писем – так долго они идут!

Обнимаю тебя, целую, ненаглядная моя красавица.

Жду ответа, как соловей лета, мама».

И два постскриптума:

«Блюдо «Саламандра».

Нарезается батон, обе стороны ломтей смазываются маслом, на ломтик кладется кусок ветчины, колечко помидора и горка натертого сыра (на 1 батон – 300 г. сыра), выкладывается на противень и в горячую духовку. Человеко-порция примерно 2–3 штуки.

Сообщила тетя Ася».

«…Еще я хотела тебя попросить подобрать аккорды к двум романсам: «Только раз бывают в жизни встречи» и «Отцвели уж давно хризантемы в саду»…»

Бэрд Шеллитто, лысоватый старик шестидесяти трех лет, был из йоркширцев, со всеми присущими им предрассудками и чудачествами: яичница со шкварками, чай с молоком по утрам, первая папироса после ланча и холодное обливание перед сном не имели для него ни малейшей притягательности. Он любил стоять на голове, читать перед сном Библию и вязать крючком полосатые гетры.

Словарный запас его покоился на двух столпах: «good» и «засранец». Столь скупыми средствами он достигал виртуозного красноречия, поэтому ни для кого в цирке не составляло труда понять, что этот выдающийся оратор конкретно имеет в виду. К тому же Бэрд обладал на редкость гипнотическим взглядом, которому одинаково подчинялись люди, лошади, собаки, обезьяны, львы, медведи, гуси, вороны, пантеры, ну и, конечно, попугаи.

За год войны поголовье зверинца сократилось без всякой меры, только и остались лошади, говорящий ворон, тройка палевых пуделей Атос, Портос и Арамис, черная курица с алым гребнем, белая голубка, клокастый верблюд Родригес и молодая свинья Брунгильда, восходящая цирковая звезда муромской породы с крепкими копытами и рельефными окороками.

Как Бэрд попал в Россию и оказался директором бродячего цирка, он не распространялся. Ходили слухи, цирк достался ему в наследство от тестя, мистера Томпсона, участника Крымской кампании, дальнего родственника генерал-лейтенанта Джеймса Симпсона, месяца четыре верховодившего английской армией в Крыму и смещенного за головотяпство.

Сам Вилли Томпсон служил матросом на британской канонерке, угодил в плен к русским, бежал, пересек донские степи, пытаясь вернуться в Англию. По дороге выучил несколько русских фраз, так что мог столковаться в деревнях о еде и ночлеге. Бродил по задворкам российской империи, в Галиции снюхался с такими же бродягами-цыганами, за пару фунтов стерлингов продавшими ему ворованных лошадей.

Эти первые лошади графа Дракулы и стали примами стихийно возникшего цирка, а цыган и вор Васька, которому пройдоха Томпсон дал звучное имя Василио Василли, – звездой его сомнительного шапито.

Постепенно цирк обрастал артистами: пара лилипутов Гарик и Марик до своей блистательной карьеры коверных промышляли в Одессе мелкими кражами, проникая в дома зажиточных обывателей через открытые форточки.

Во Львове Гарик познакомился с обворожительной лилипуткой Крисей. Гарик был парень не промах, возгорелся огонь до небес, объятая страстью Крися сбежала из отчего дома и до скончания дней пребывала Гарику нежной подругой, партнершей по репризам, а также наездницей и танцовщицей «доньей Чикитой».

Тридцать лет на манеже цирка, если можно так выразиться, первую скрипку играл атлет Иван Иваныч Гром. Томпсон вычислил его во время одной кошмарной заварухи в Одесском порту. Из-за чего уж там вспыхнула драка, Вилли не понял, грузчики молотили друг друга почем зря пудовыми кулаками, пока не вмешался здоровенный детина с ярмом для таскания тяжестей и железным крючком на веревочном обрыве. Ввинтившись в самое осиное гнездо, он раскидал разъяренных голиафов и предотвратил дальнейшее кровопролитие.

Томпсон восхитился отвагой одесского богатыря, видом его напруженных мускулов, попросил разрешения ощупать трицепсы, грудь и шею, похлопал по спине, заглянул в рот – будто покупал арабского скакуна.

В мечтах Томпсон видел Грома в образе «человека-зверя» необычайной силищи, намеревался возить его по городам и весям – оклеенного перьями в клетке и рассказывать всем и каждому, что тот ест сырое мясо, выпивает по пять четвертей водки, один поднимает сорокаведерную бочку, левой рукой останавливает паровоз, а за умеренное вознаграждение публично способен сожрать кошку.

Но добродушный Иван Иваныч явно не тянул на роль «человека-зверя», а всячески пытался скромно ограничиться «русским львом, обладающим непревзойденной силой», в чем не оставалось сомнений, когда он вязал узоры из железных прутьев, жонглировал многопудовыми гирями, рвал цепи и гнул у себя на шее стальные балки. В конце номера Иван Иваныч покрывал голову полотенцем и приглашал кого-нибудь из публики молотом разбивать у себя на голове кирпичи. Номер назывался «Чертова кузница».

Однажды, когда цирк гастролировал в Ченстохове, на арену выскочил молодой Бэрд Шеллитто и с таким жаром стал колошматить молотком по кирпичам на голове у Ивана Иваныча, что мистер Томпсон бросил на амбразуру Гарика с Мариком, и те – шутками и прибаутками – увели распоясавшегося молотобойца за кулисы.

В тот же вечер Томпсон потчевал соотечественника «иерусалимской слезой» и сам готов был проливать слезы, слыша родную английскую речь, как перцем приправленную йоркширским акцентом.

Откуда взялся йоркширец в польской глуши? Поговаривали, что он ударил ножом собутыльника в пабе на окраине Глазго, а тот возьми и испусти дух. Дабы избежать виселицы, Бэрд свинтил из Англии, укрывшись в канатном ящике голландского клипера, искал счастья в негостеприимной Гааге, вкусил горький хлеб изгнанника и, окрыленный неясной надеждой, устремился в Россию, где этот флибустьер как нельзя более кстати пришелся к цирковому двору, научился скакать под брюхом цыганской лошади, орудовать шамберьером не хуже самого Гоцци, а также ловко метать ножи в дочку Томпсона Иветту, наездницу и акробатку. Он ставил ее у доски, отойдя на десять с половиной шагов, бросал нож. Нож описывал круг в одном дюйме от головы Иветты и впивался в доску. Метальщиков было мало в те времена, и номер пользовался большим успехом.

Бэрд женился на ней и стал правой рукой хозяина. Мистер Томпсон подарил им на свадьбу серебряные ложки с объеденными краями, что немудрено: помимо пробы, на ручке одной из ложек значился год изготовления – 1860.

Томпсон был редкий скряга. Причем с годами он становился все скаредней и сварливей. О его скупердяйстве ходили сказания. Говорят, перед тем как отдать богу душу, он с тяжелым вздохом отдал своей Зоре Моисеевне заначенные сбережения. Вдруг ему полегчало. И что вы думаете? Мистер Томпсон в непозволительных выражениях потребовал, чтобы жена вернула деньги!

Однако с чем он категорически был не готов расстаться, что – будь ему доступны методы алхимиков – он взял бы с собой в последнее турне, откуда никто не возвращался, – так это его дорогое детище, его шапито.

Трижды Томпсон, будучи на смертном одре, окруженный плачущей родней, объявлял побледневшими губами, дескать, пробил час, и он оставляет цирк на попечение своего преемника – Бэрда, на что опечаленный метальщик ножей скорбно отзывался:

– Good, good…

…И дважды Томпсон забирал свои слова обратно!

При этом зять цедил сквозь зубы:

– З-засранец!

Но – увы, нет средства, коим можно было бы избегнуть смерти, надо всеми царит она безраздельно. А тому, кто пока на плаву, надо вычерпать воду из лодки своей и легко и весело к иным берегам устремиться…

Так Бэрд Шеллитто стал законным наследником бродячего кратера со всеми лилипутами, наездниками, цыганами и уже старым силачом Иванычем. Того самого шапито, куда угораздило попасть нашего Ботика – 28 августа 1915 года – по честно заработанной контрамарке.

На рассвете они с Пашкой «прогоняли» коней, потом, взмыленные, метались между конюшней и ареной на посылках у наездниц, а после мыли разгоряченных лошадей и «отшагивали» их вокруг шатра, давая остыть.

Премьеру знаменовало выступление местного великана Луки Махонкина, которого Шеллитто за версту приметил на базарной площади.

Бэрд шел, мрачно оглядывая окрестности, невеселые думы одолевали его.

На второй год войны у него из цирка забрали в солдаты «человека без костей», за ним – шпагоглотателя, а следом – эквилибриста на бутылках и стульях. Из-за границы больше никто не приезжал, наоборот! мировые звезды спешно покидали Россию, увозя дрессированных тигров, львов и слонов, как магнитом притягивающих публику.

Сборы упали. К своим номерам приходилось добавлять чуть ли не петрушечников или базарных канатоходцев с кипящим самоваром.

– З-засранцы, – думал Шеллитто. – Осталось мне вывести на арену шарманщика с попугаем на плече.

Тут-то Бэрду и улыбнулась неслыханная удача – он узрел великана!

Бэрд остолбенел.

– Good, good… – подумал он и, словно камышовый кот – тихим пружинящим шагом двинулся навстречу своей фортуне.

Чем ближе Бэрд подходил, тем сильнее билось его сердце. В уме этот рыцарь наживы, корсар с каперской грамотой, уже подсчитывал барыши, которые размечтался огрести, заманив витебского верзилу на представление. Да он и сам был ошеломлен чуть ли не трехметровым исполином, разгуливающим с тростью по базару! Особенно когда приблизился к великану вплотную – лбом он уперся в пряжку его ремня, а сапоги, едва доходившие Махонкину до колена, достигали пупка директора шапито.

Мозг Шеллитто заработал на пределе, голова пошла кругом, он заранее предвкушал, какой фурор вызовет появление на арене этакого мастодонта. Поэтому Бэрд учтиво представился Гулливеру и без всяких околичностей предложил ему бенефис и «губернаторский» гонорар. А получив согласие, в припадке великодушия поставил Луку на казенное довольствие.

Это было рискованно, однако Шеллитто смолоду почитал риск благородным занятием, да и что такого, успокаивал он себя: Махонкин ел, как и все нормальные люди, четыре раза в день. Правда, в мирное время его завтраком на протяжении пары-тройки дней могла бы прокормиться большая семья.

Утром он съедал двадцать яиц, восемь круглых буханок белого хлеба с маслом и выпивал два литра чая. Обед его состоял из килограмма картофеля, трех кило мяса и трех литров пива. Вечером – таз фруктов, два кило мяса, три буханки хлеба, два литра чая. Ну, и перед сном – штук пятнадцать яиц и один литр молока.

Теперь времена были далеко не так хороши, в Англии похожие обстоятельства называли между дьяволом и синим морем, всем приходится туго затягивать пояса. И великан Лука Махонкин – не исключение.

Мысленно Бэрд прокручивал разные варианты силовых номеров, пока не остановился на одном – самом, казалось, подходящем для старого, уже заслуженного атлета Иваныча и молодого претендента Махонкина. В цирках пользовались большой популярностью турниры по греко-римской борьбе. В них принимали участие знаменитые силачи и борцы мирового уровня, в том числе русские титаны Заикин и Поддубный. Если грамотно поставить дело, финальное состязание даст несколько полных сборов.

Клоун Гарик, помимо чувства юмора и невероятно маленького роста обладавший недюжинным талантом художника, гуашью нарисовал афишу. Там был изображен огромный бородатый мужик в ботфортах и шляпе с пером, на левой ладони у него стояла в розовом платье с пеной рюшечек Крися, ее Гарик нарисовал как всегда с неизменной любовью, другой рукой – греко-римским захватом – мужик сжимал горло какому-то толстому усатому щеголю в полосатом трико, голова которого едва доходила до солнечного сплетения великана.

И заголовок – аршинными буквами:

Цирк Шеллитто! Впервые на арене!!!

Белорусский Гулливер.

Молодой великан Лука Махонкин

побеждает непобедимого

заслуженного бойца

Ивана Грома!!!

Ботик сидел на галерке и страшно волновался. У него пересохло во рту и вспотели ладони. Ему казалось, еще минута, и он станет свидетелем какого-то сумасшедшего чуда.

В первых рядах, разумеется, ожидали спектакля достопамятные отцы города, а дальше, как водится, толпилась разная пересортица. Даже Лара – и та не удержалась, на двоих с Дорой Блюмкиной они купили один билет: Ларочка явилась на первое отделение, а Дора на улице ожидала второго, прислушиваясь к ликующим праздничным звукам, доносящимся из шатра. Маруся не могла прийти, она дежурила в госпитале, Ботик забежал к ней перед представлением, она бинтовала грудь худющему рыжему солдату.

Зато с помощью Пашки-цыгана Ботик незаметно провел Асеньку.

Оба они запомнили этот вечер навсегда, «умирать буду – вспомню», любила говорить Асенька, не знаю – исполнила ли свое обещание. Когда она в глубокой старости покидала этот мир, меня не было с нею рядом.

Поискав глазами Иону, Ася не увидела его в толпе, это чуть омрачило ее счастье. Шум, гам, тетки по рядам разносят «горя-ачие пирожки!», «жа-а-а-реные семечки…». Тут же шла торговля пышками, орехами, маковниками, кислыми щами…

Вдруг свет погас, публика стихла, оркестр заиграл увертюру. Конечно, в ней явственно не хватало позолоченных труб, тромбонов и саксофонов, они постепенно перекочевали в военные оркестры. На днях у Бэрда Шеллитто забрали последнего трубача, благодаря чему вся программа оказалась на грани срыва. Ну как же без трубы? Цирк без трубы – не цирк, а простой набор номеров! Труба ворожит, священнодействует, фокусирует, расставляет акценты, наводит резкость, излучает магию, черт возьми!

Увы, его оркестранты вместо полета воздушных гимнастов под куполом цирка теперь в звездном небе ночном наблюдают фейерверк осветительных ракет и шрапнели.

Но инструменты всё же звучали духовые: корнет-а-пистон, кларнет и сопелочка, олений рожок плюс гармошка и, разумеется, барабан. На всем этом играли муж с женой – музыкальные эксцентрики Пенелопскеры. Специального места для оркестра не было, лишь над форгангом, выходом из кулис на арену, возвышалась крошечная площадка, там они и разместились.

Под бравурное попурри на тему «Летучей мыши» к публике вышел Бэрд Шеллитто собственной персоной, наряженный в сиреневый камзол и красные рейтузы, в изящных кожаных сапожках, отделанных тесьмой. Приветственным жестом он поднял над головой искрящийся цилиндр и громко произнес:

– Гуд ивнинг, господа! Цирк Шеллитто начинает представление!

С этими словами директор откинул мерцающий синий полог кулисы, а на манеже, разбрасывая опилки, появилась вороная лошадь с наездником в маске и плаще. В одной руке всадник держал поводья, в другой – сияющую в золотом луче трубу. Сделав пару эффектных кругов по манежу, он вскинул трубу и заиграл.

Волнующая, волшебная, его музыка уносила зрителей и артистов из этого расколотого опустошенного мира, отыскивая прибежище в сердце, будто бродячее шапито превратилось в Ноев ковчег, где оказались те, кого выбрал Ной, чтобы спасти от Потопа. В наличии имелась даже белая птица, которая могла бы возвестить людям об избавлении от непостижимой всеобщей беды, будь на это хотя бы крошечная надежда.

Восторженный шепот пронесся по рядам, так был прекрасен таинственный незнакомец на вороном коне, в белой манишке с бабочкой и сверкающем блестками рединготе, никто ни в жизнь не узнал бы в нем Иону Блюмкина, если б не Асенька, которая сразу все поняла и вскрикнула: «Мамочки мои! Да это же Иона!»

– Иона?!

– Точно! Блюмкин!

– Йошка Блюмкин! Как я его сразу не узнал?

Свист, топот, аплодисменты кого бы угодно выбили из седла. Однако Иона, и будучи разоблаченным, не вышел из образа – гнул свою линию загадочного мистера Икс, извлекая из трубы непомерной силы и поразительной красоты звуки – в безукоризненной чистоте, с которой он исполнял труднейшие пассажи, и все это, я повторяю, – подымаясь и опускаясь верхом на вороной, словно катерок на волне.

Иона до того преобразился, даже Ботик был обескуражен, хотя он лично привел друга в цирк, узнав от Пенелопскеров о плачевном состоянии оркестра. В поисках подходящих музыкантов неутомимый Шеллитто целый Витебск обежал – слушал старичков, зажигавших по ресторанам и трактирам, свадебных скрипачей, столетнего органиста Янкеля из костела святой Варвары, сивых лабухов, некогда служивших в полицейском оркестре.

Не то.

И вдруг является Иона с начищенной трубой, за которую Шеллитто схватился, как утопающий за соломинку. Едва услышав короткую неаполитанскую песенку «О! Мама!», которую напевал еще в детстве Зюси маэстро Джованни, директор загудел:

– Good!!! Goood!!!

И понеслось!

Номер осложнялся тем, что Иона совсем не умел держаться в седле. Ничего, к нему вывели понятливую смирную Эфиопку, даром что знойной угольной масти с искрой во лбу – само послушание.

Когда же она в такт арии «Сердце, ты снова огнем любви объято» двинула испанским шагом, самостоятельно сменив его на пиаф и курбет, Дора, сидя у шатра на лавочке, встрепенулась.

– Voi Va Voy! Кто ж там наигрывает мою любимую арию Розалинды, еще и на трубе? Только сынок умеет вот так задеть струны души… Кстати, где он болтается? Нет, напрасно я уступила первое отделение Ларе. Надо было идти самой. Сначала всегда все самое интересное…

Не переставая танцевать и гарцевать, не выбиваясь из ритма, Эфиопка грациозно удалилась с манежа именно тогда, когда финальная нота взвилась к верхним галеркам и забилась, как заплутавшая голубка, под куполом, хотя Иона давно опустил трубу.

Грянули на своих рожках, сопелочках и гармошках супруги Пенелопскеры. А на арену выбежала Аве-Мария с наездницей – дочкой Шеллитто Эммой, которая не только перелетала через ленты и обручи, но в такт музыке, стоя на лошади, прыгала через скакалочку.

Как только лошадь скрылась за кулисами, штальмейстер объявил:

– Белорусский Гулливер, Лука Махонкин! Самый большой человек мира. Первое представление! И заслуженный русский борец Иван Иваныч Гром, убивающий быка кулаком! Греко-римская борьба по французским правилам. Битва титанов на арене нашего шапито!

Публика стихла, забыв про семечки и папиросы, когда из темного прохода, склонив голову, появился чудовищного роста акромегал, одетый в алые шаровары, белую вышиванку и в турецкую шапочку с кисточкой. За ним в черно-белом трико, раскачиваясь на мосластых ногах, вышел на арену Иван Гром. Его пожилое волосатое тело казалось старой корягой, сучковатые бугры мышц выпирали, где надо и не надо из майки. Соперники встали враскоряку и вперились друг в друга злыми глазами.

Та-та-та, та-а-а! Отрывистый сухой барабанный треск объявил начало поединка. Иваныч, оттопырив нафабренные усы, бросился вперед, ловким натренированным движением произвел захват Луки и попытался приподнять великана за пояс.

Публика взвыла от этакой наглости заслуженного борца – он едва доходил Луке до грудного соска, а весом Лука был не меньше десяти пудов, считай, вдвое тяжелее Иваныча. Иван Иваныч крякнул, покраснел, как рак в кипятке, но не отпустил Луку.

– Вали дылду! – завопили с верхних рядов близнецы Меерзоны, завсегдатаи всяких драк и соревнований, включая тараканьи бега и петушиные бои.

Эфраим и Левушка болели за Ивана, они видели его в Гомеле, когда ездили туда по торговым делам, восхищались его борцовской удалью и поставили рубль на его победу.

Белорусский Гулливер замер, беззвучно открывая рот, видимо, соперник так сильно сдавил ему живот, что воздух вышел наружу, а обратной дороги не было. Он вытянул свои огромные руки и стал размахивать ими, как мельничными крыльями. Тогда Гром подпрыгнул и, не размыкая железных объятий, произвел захват противника ногами. Мельничные крылья закрутились еще быстрее. Казалось, что Иван Гром, возомнив себя Синдбадом, оседлал огромную птицу Рух, которая могла унести в когтях слона.

Шапито огласилось смехом, кто-то даже позволил себе свистнуть. Ботик уставился на задубелые ступни Иваныча, которые невероятно вывернулись и сжимали какие-то точки на ногах Луки до тех пор, пока исполин не рухнул, взметнув огромное облако трухи.

Иваныч соскочил с поверженного великана и победоносно вскинул руки.

Номер явно удался, все прошло гладко, как на репетиции, успех оглушительный, завтра объявлено продолжение! Уж на этот раз Махонкин разорвет наглого Грома на кусочки, оторвет голову и предъявит почтенной публике.

– Антракт! – объявил довольный Шеллитто.

Слухи о турнире молодого витебского гиганта и заслуженного борца живо разлетелись по Витебску и близлежащей округе. С каждым днем Шеллитто повышал цены на билеты, и все равно зритель валил валом. Лука одной левой гнул железные подковы, закручивал в спираль металлические прутья, а потом вновь выпрямлял их.

Особым успехом пользовался номер, когда он, лежа на спине, поднимал деревянную платформу с оркестром из трех музыкантов – чету Пенелопскеров и трубача Иону, который больше не разыгрывал из себя таинственного мистера Икс, но, паря на платформе под аккомпанемент сопелочек и гармошек, выводил на трубе арию Альфреда и Розалинды «К нам в окно стучит весна».

Однако при том, что Махонкин обладал чудовищной силой грифа, а именно кистей и пальцев рук, в битве он был на редкость неуклюж, ходулеват и вял. Поэтому директор строго-настрого запретил Грому тушировать великана – дабы невзначай не обнаружилось, какой у него сырой соперник. Напротив, Бэрд обязал Иваныча всячески придерживать мастодонта, чтоб, не приведи Господь, тот не оступился и не рассыпался в прах.

И до того он все здорово обстряпал, этот прохвост, что вскоре Лука стал любимцем публики, а Иван Иваныч воленс-ноленс принял на себя амплуа кровожадного «зверя», и его горячо полюбила галерка.

Когда ж наступал черед проигрывать, Иваныч капитулировал грамотно, создавая видимость ожесточенной борьбы: накалял атмосферу опасными трюками – кусался и всяко приколачивал «любимца», щедрой рукою раздавал «лещей», «судаков» и «осетров», охаживал бока, таранил его своим крутым лбом, давил горло, зажимал нос и рот, стискивал голову железным ошейником (последний трюк он выполнял осторожно, ибо голова великана была несоразмерно маленькой, и, чтобы скрыть изъян, Махонкин, выходя на улицу, нахлобучивал мохнатую казацкую папаху).

Приняв инсценировку за чистую монету, возмущенная публика впадала в раж – еще минута, и бросится крушить цирк на мелкие кусочки! Того гляди полетят на манеж стулья, палки, все, что попадет под руку. Тогда, и только тогда, изловчившись, Лука укладывал Иваныча на обе лопатки.

Зал взрывался аплодисментами, усталый гренадер нетвердою походкой покидал арену, а Иваныч «в злобном исступлении» переворачивал стол жюри.

Каша была заварена, публика раскупала с утра все билеты, вечером скопище народу, охваченное лихорадкой, толпилось у дверей цирка, ожидая третьего отделения, когда назначена борьба. А наутро не один конторщик или подмастерье очнется с головной болью и пустым кошельком.

Ботик не пропускал ни единой репетиции. Наездники, сыновья Шеллитто, гоняли его в хвост и в гриву: «Боб – туда!», «Боб – сюда!» Он, взмыленный, метался между конюшней и манежем, помогал разбирать и складывать реквизит, готовил лошадей. За это ему позволили бесплатно смотреть оба представления, дневное и вечернее, что доставляло Ботику неизъяснимое наслаждение.

Но бывали особенные вечера, когда он приводил с собой Марусю, в кои-то веки свободную от дежурства. Все связи были задействованы – Иона, Пашка-чавела, супруги Пенелопскеры, – чтобы на пути у влюбленных не было никаких препон. Они устраивались в проходе на ступеньке, Ботик обнимал Марусю, прижимался к ней бочком и был на седьмом небе от счастья.

Больше всех Марусе нравились наездница Эмми, дрессированная свинья Брунгильда и воздушные гимнасты.

Великана Маруся жалела, она с детства знала, какой Лука нескладный дядя-достань-воробушка. И хотя Иван Иваныч больше играл на публику, чем действительно копья ломал, Махонкин трижды обращался к ним в лазарет Крестовоздвиженской общины Красного Креста с ушибами, растяжениями и другими травмами.

Да и Грому приходилось туго. Как раз недавно Иван Иваныч выговаривал Махонкину в гримерке, что Лука, увлекшись борьбой, слишком нажимал на него коленкой, и теперь у него в непристойном месте синяк.

– Ты хоть подумал бы, оголец, что мне пятьдесят пять, а не двадцать три, как тебе! – ворчал Иваныч, поджаривая котлеты и разливая по стаканам водку. После полбутылки они оба засыпали богатырским сном. Так что мир царил под оливами. Цирк имел битковые сборы. Все даже на время почти забыли о войне.

Ботик дневал и ночевал в цирке, забросил всё на свете. Лишь одна Маруся, помимо арены с опилками, влекла моего влюбленного деда, он никогда не встречал ангелов, но в представлении Ботика они выглядели именно так, как его Маруся. Он боготворил ее, горел желанием к ней прикоснуться, не находил себе места по ночам, когда она дежурила в лазарете, вызволял из любой беды, побеждал угрожавших ей драконов, демонов и так далее, звал гулять, устраивал пикники, на которые приносил обычно теплый хлеб из булочной, испускавший умопомрачительный запах, а мечтал заработать кучу денег и купить ей столько пирожных, чтобы она хоть раз в жизни наелась пирожными до отвала!

Иногда он прибегал в лазарет, дотрагивался до нее и сразу убегал обратно, потому что Пашка-чавела так складно его приузорил, что и лошади, и наездники уже не могли без него репетировать.

Кстати, рыжий солдат с простреленным легким, Марусин подопечный, быстро пошел на поправку. Он беззаботно травил анекдоты, байки и небылицы, так что Ботик последнее время частенько ее заставал хохочущей.

А тот прямо из кожи вон лез, селезень подшибленный. До того он прыткий, разбитной и жизнерадостный, не скажешь, что на днях воскрес из мертвых. Ботик зовет Мусю в цирк, на клоуна, а ей уж никаких клоунов не надо с этаким балагуром. Ботик зовет на фокусника, а Макар, так звали рыжего проныру, заявляет:

– Зачем ей фокусник, я вам сейчас такой фокус покажу!

Раскуривает папиросу, потом губами и языком перевертывает ее горящим концом внутрь и довольно-таки продолжительное время держит в таком положении, закрыв рот!!! После чего тем же способом с ловкостью иллюзиониста или карточного шулера поворачивает обратно – папироска горит! – а он попыхивает, подлец, как ни в чем не бывало.

Маруся следила, как зачарованная, за этим мастером по части втирания очков. А Ботик наш глаз не сводил с Маруси, от макушки до пят поглощенный своею любовью.

Она была звездой его жизни. Он бежал к ней из цирка, за ним следовал неслышно табун лошадей, лисы и саламандры, белый сибирский тигр и желтый – из Бенгалии, ястребы и дикие лебеди летели над Ботиком, с ветки на ветку перепархивали чижи, снегири и щеглы, тихо шелестели кроны, вспыхивали и мерцали полосы и пятна, солнечные куницы шныряли в осенней траве.

Так однажды, не чуя земли, Ботик мчался к своей Марусе, они условились поболтаться по улицам, он решил встретить ее после дежурства, влетает во двор лазарета, видит – Маруся с Макаром стоят на крыльце. А был октябрь, вторая половина октября в Витебске туманна и дождлива, домовитый народ в это время печки топит, вставляет двойные рамы. Особенно промозгло бывает под утро…

Словом, он видит: заливаясь русалочьим смехом, его Маруся накидывает рыжему шарф на шею и ему грудь от ветра загораживает. А эта харя конопатая, противный ходячий скелет, ну так и впился в нее глазами, вытаращился, как пучеглазый окунь, вдруг сгреб ее и поцеловал взасос.

О Господи, избави нас от всякого злого обстояния! Ботик застыл, будто врос копытами в землю.

– Дрожь пробежала по телу, в горле пересохло, я внезапно почувствовал себя кентавром – злобным и мстительным, со смертоносным луком в руках и отравленною стрелой. Земная твердь загорелась у меня под ногами. Маруся оглянулась, услышав топот медных моих копыт.

– Не трожь его! – закричала, заслоняя своего ухажера.

Но я отшвырнул ее. Вспыхнул скандал, затеялась драка. Выскочили санитары, врачи, меня оттеснили от Макара, схватили его под микитки, утащили обратно в лазарет.

И такой поднялся ветер ледяной. Все куда-то провалились. Мы вдвоем стоим с ней, молча, окаменелые, слезы катятся по ее щекам.

А меня как будто просквозило этим ветром, будто бы в мою оболочку вселилась потусторонняя сила, все мои фибры вибрировали в этом настрое, а внутри бушевало пламя, которому не было ни начала, ни конца.

Ночью на город обрушился беспощадный ливень, казалось, разверзлись не хляби небесные, а все небо стало водой и опрокинулось на землю.

Когда утром дождь прекратился и сквозь разорванные облака, будто сквозь бинты раненого, проступили алые лучи восходящего солнца, стало ясно, что в цирке Шеллитто случилась кража. Конюх Пашка, цыганская его душа, пропал вместе с черным конем по кличке Жасмин.

И это не какая-нибудь убогая полудохлая кляча: Жасмин бежит – земля дрожит, вот он какой был, конь-огонь, отменно выученный испанскому шагу и курбету. Добрый нрав, светлый ум! Он же все понимал с полуслова! А его крупады и кабриоли, пиаффы и пируэты… Он вставал на «свечу» – и держал вертикаль до тех пор, пока Эмми не подавала знак опуститься… С какой легкостью он перемахивал через ленты и барьеры, нырял в обручи, «бочки» и «туннели»! И никто, никогда и никто, как Жасмин, так изящно и картинно не выбрасывал передние копыта под «Марш гладиаторов»!

Вот пропажа так пропажа. Если перечислить всё, чего цирк лишился с украденным Жасмином, хоть ложись и помирай. Барышники сколько раз подкатывали к директору, молили продать вороного Жасмина, Шеллитто был непреклонен. И на€ тебе – острый нож в спину темной ночью.

Бэрд выскочил из своего фургона, немытый, нечесаный, без котелка, в халате, шерстяных полосатых гетрах на голую ногу и мягких туфлях, зашлепал по грязи, по лужам, ругая небо, проклиная конюхов, угощая оплеухами попавших под раздачу сыновей Рока и Чарли, при этом его обычное «з-засранец» внезапно обогатилось хлесткими татаро-монгольскими оборотами.

В таких вот экспрессивных выражениях он скомандовал сворачивать шатер и собирать инвентарь.

– Где этот хмырь, как его зовут, good Боб, мать-перемать, приведите его сюда! – орал Шеллитто.

Искать Ботика долго не пришлось, тот спал на рогожке, накрывшись бархатным чепраком Аве-Марии, прямо на арене. После свалившейся на него беды – когда Маруся поцеловала Стожарова, верней, Макар поцеловал Марусю – а, один черт! – его небо опрокинулось с общим небом. Он плакал вместе с дождем, стоял на Двинском мосту, гляделся в черные воды, а перед глазами была она, Маруся, ее смеющееся лицо.

– Я уже выбирал – то ли кинуться с моста в реку и утопиться, – он рассказывал мне на даче, – то ли броситься под колеса трамвая. А потом как представил Марусю с этим прохвостом, что они мне букетик фиалок кладут на могилку… Нет уж, дудки!! – подумал. – Я вам не доставлю такого удовольствия. И тогда ноги сами принесли меня в цирк, в ту кошмарную ночь я не пошел домой, да простит меня Лара, а свернулся калачиком под барьером и, поклявшись не любить больше никого в своей жизни, забылся тревожным сном…

Разбудил его Гарри, звуки хриплого голоса вливались в сонные уши Ботика: «Тебя-то нам и нужно, мальчик!» Карлик взял его за руку и вывел на свет божий. Во дворе уже собрались цирковые.

Бэрд метал перуны, с сильнейшим иностранным акцентом, с ошибкой в каждом слове изрыгал на них самую зазорную брань, суть которой сводилась к следующему: ах вы, ротозеи, чтоб вам пусто было, я мытарюсь, мотаюсь туда-сюда, зарабатываю на кусок хлеба этим дармоедам, и вот благодарность! У них на глазах, чтоб им пусто было, воруют из стойла моего лучшего коня! Да грош вам цена, лоботрясам, в базарный день!

Они же рассеянно разводили руками, как бы показывая, что не ожидали такого от бандита Пашки, хотя как не ожидали, цыган – он всегда цыган, коня увести – это классика жанра…

– Я этот паршивый скандрел найду, ин скай ор ин зе хелл, и рьебра переломаю! – грозил кулаком Шеллитто в неведомую даль, куда ускакал под покровом дождливой ночи Павел на вороном жеребце.

Пашка – хитрован, у директора на это дело наметанный глаз. Во время представления он зорко наблюдал за всем и каждым. Так вот, на гастролях в Гомеле богатый негоциант, владелец костопального завода Мовша Коварский, поклонник прекрасной Эмми, бывало, к концу номера до того разойдется, что кинет ей на арену пятирублевый золотой.

А надо сказать, что деньги и ценные подарки, преподнесенные артистам, пускай даже родным детям, Шеллитто безотлагательно забирал себе, взамен выдавая небольшие премии.

Однажды Пашка, ассистируя Эмми, ловким движением на лету подхватил брошенный Коварским пятирублевик и проглотил!

Бэрд из него душу вытряхивал – чавела, гусь лапчатый, все отрицает, рубаху на груди рвет:

– Где хотите ищите, не брал, не видал, и купец ваш ничего не бросал!

Мовша:

– Бросил! – клянется. – Зуб даю, бросил! Врет, щегол!

– Не вру, – кричит Пашка, – истинный Бог!

Тогда Бэрд Шеллитто, выходец, по его собственным словам, из старинного английского рода, сын восьми графов, послал за касторкой, вылил в стакан пузырек и велел Пашке выпить. После чего таскал его всюду за собой, покуда Пашку не пронесло. И что же? Шеллитто кочергой пошарил и нашел. Не на того напал, дурака из него строить.

– Слушай, малыш, – резко и зло сказал Бэрд Шеллитто Ботику, – у тебя есть шанс поехать с нами, будешь смотреть за конями, я тебе дам номер, good?

И Ботик, побледнев как соль, кивнул.

Со вздохом напутствовал его Филя, облобызала родное дитя Лара. Асенька плакала, ей казалось, они больше не увидятся с братом. Крепко обнял друга на прощание Иона, которого директор – ох, как звал за собой, манил, обещал губернаторское жалованье.

– Только через мой труп Йошка станет цирковым лабухом! – воскликнул Биня Криворот. – Чёрта вашей маме!

И услышал в ответ:

– З-з-з…

Перед самым отъездом Бэрд снова созвал артистов и, как всегда, зачитал несколько пламенеющих строк из своей потрепанной Библии. На сей раз была оглашена Песня царя Соломона о суете сует.

– «Все суета сует, – читал Бэрд нараспев, – и ловля ветра… и томленье духа…»

21 октября 1915 года потрепанные фургоны с надписью «Знаменитый на весь мир шапито…» тронулись в путь. Они пересекли Двину и пропали в чахоточной сиреневой дымке. На размокшем от дождя поле чернел огромный круг, водяной обруч, вытоптанный лошадьми, да разорванная ветром афиша, на куске которой еле-еле видна была размытая фигура белорусского великана, нежная фигурка лилипутки Криси в розовом с оборочками платье с кружевами и стеклярусом, сшитом Дорой Блюмкиной, и загадочные слова «…ирк Шеллит…».

Цирковые уехали, только Лука Махонкин отказался покидать родные места, с его-то ростом кочевать – ни в какой фургон не приютишься, а согнутым в три погибели далеко не уедешь. Да и где найти такие кровати в дороге, какую сколотил ему его добрый дедушка, подарив на совершеннолетие.

Так и стоял на росстани белорусский великан коломенской верстой, опустив руки, глядя вдаль, пока последний фургон, маленький, как блоха, не скрылся за поворотом. Цирк уехал, унося с собою праздник, незамысловатые веселые песенки, смех детей, ржанье лошадей, отлучив от семьи непутевого сына Ларочки и Филарета, да пребудет ему удача в скитаниях, пусть ангел не оставит его на кривых дорогах жизни.

Трижды за войну возвращался Макар с того света и свежими глазами оглядывал все вокруг: жизнь казалась ему чудом.

Пока три небесные светлые души и семь темных смертных душ снова не обосновались в организме, он лежал, неподвижный, вытянувшись на койке Крестовоздвиженского лазарета.

Кто бы сказал, глядя на этот каркас, обтянутый желтоватым пергаментом для записи древних текстов на мертвых языках, что эта египетская мумия – непревзойденный по своей живучести, жилистый телом и несгибаемый духом заклинатель бурь, способный укрощать град и гром?

Зато когда Душа Хунь и Душа По, с божественного соизволения, вновь оживотворили Макара, и он очнулся в залитой солнцем палате витебской больнички, Стожаров почувствовал себя самым счастливым на Земле.

Счастью мой рыжий пращур во многом обязан был белой голубке Марусе Небесной, которая в знак особого расположения носила ему домашние галушки из кукурузной муки и чесночный бульон. Бульон с галушками вместе с Дарьиной тюрей он поминал потом в поселке Кратово.

К тому ж Маруся была такой красивой и веселой! Он просто восстал из пепла, как только ее увидел. Вокруг лежали полумертвые раненые, покалеченные соломорезкой войны, иные без конечностей, забинтованные по самые глаза, страшные куклы театра марионеток. Театра военных действий, сказал бы какой-нибудь досужий историк войн, никак не задумываясь о судьбе маленького солдата, оказавшегося волей судеб его трагическим актером.

Там на фронте все они были похожи, думали заодно, жались друг к другу в холодных окопах, одетые в казенные штаны и гимнастерки, с оружием в руках, подчиняясь приказам, наступали под шрапнелью или отступали, волоча на своем горбу артиллерию и военный скарб.

Здесь, в богадельне, плоско лежали на прямоугольниках кроватей пронзенные пулями, разорванные осколками, оглоушенные взрывами и отравленные газами, молча смотрели в потолок, где играли золотые тени солнечного света, нарисованные шелестящими ветвями дерева за окном, смотрели те, у кого остались глаза, а кто навек потерял зрение в неправедной битве, слушал шелест листвы и голоса врачей и сестер, надеясь хоть что-то узнать о своей судьбе.

Каждый в палате был обособлен своей бедой, придавлен каменным гнетом ранения, пришиблен болью ран, нагноений и операций. Радость от того, что остался жив, постепенно уходила, оставляя в душе пустоту, которую многие старались заполнить, чтобы не победила черная хандра, не затопили душу досада и злость на судьбу, позволившую молодому солдатскому телу превратиться в калеченный поваленный дуб, только и годившийся на растопку.

Особенно тяжело было ночами, когда тьма вваливалась в открытые окна палаты, – август был жаркий и душный, да и сентябрь не принес прохлады, главный врач, полковник Малобродский велел держать двери с окнами отверстыми, чтобы запах карболки, дегтя, мочи и старых бинтов не застаивался, а выметался сквозняком на улицы Витебска.

Сон не шел к Макару, тем более этот отрок, через койку от него, причитал безмерно. Что его мучило – сновидения или боль, невозможно понять, слова просачивались сквозь повязки, искажаясь до неузнавания.

Ночь отступала, растворенная бледным светом со стороны Песковатиков, утро приносило надежду, те, кто мог слышать, слышал гомон птах, пенье заспанного петуха, лай собаки, мир становился приветливым, разумным, и всем, кто не умер этой ночью, казалось, что скоро они пойдут на поправку.

В открытые двери входили серьезные врачи и нежные сестры, веселые санитары с громыханьем ввозили тележки с кашей и кружками с черным густым сладким чаем, хлебом и кирпичиком желтого масла. Кормили в Крестовоздвиженском лазарете «как на убой», говорил Макар. Накормят, подлечат, нарядят и увезут «на убой», развивал свою пропагандистскую мысль Стожаров, сидя на панцирной железной кровати.

– Я везучий, меня уже не пошлют на фронт, куды меня без ноги, я – домой! – отвечал на это Макару молодой солдат Шишкин, его койка была у самого окна, и он бросал на широкий подоконник крошки хлеба, кормил воробышков.

С Казей Аронсоном, ближайшим соседом, Макар иногда расписывал «пульку». Вид у его партнера был унылый и помятый. Скорняк Аронсон попал на поле брани вторым эшелоном, когда военное ведомство уже скребло по сусекам.

Казю подбили сразу, лишь только он выскочил из окопа. Немецкие и русские солдаты сидели, зарывшись в землю как кроты, вяло перестреливаясь, тянули лямку окопной жизни, нет, Казимиру надо было выскочить с криком:

– Хватит безобразничать! Тут ведь живые люди!

С легкой руки Макара это превратилось в анекдот, но факт налицо, и Макар всячески подтрунивал над Аронсоном, когда тот похвалялся новичкам, как он дрался грудь на грудь с немцем, что они сражаются зверьми, но часто идут в атаку вдребезги пьяными, а стоит немцу-перцу-колбасе задать стрекача – их встретят пощечинами немецкие лейтенанты.

– Вот так, вот такие дела, – приговаривал Аронсон. – Я много могу рассказать, лучше не спрашивайте!

Это был очень искушенный картежник. Бывало, возьмет колоду, взвесит на ладони и скажет:

– Одной карты нет.

Макар тоже тертый калач – подержит колоду на весу и прибавит:

– Семерки треф…

– Как вы угадываете? – изумлялась Маруся, меняя ему бинты в перевязочной.

Макар млеет, вдыхает запах Маруси – свежих бинтов, подсолнуха, грецких орехов, йода, полыни… Всё – в ожидании Небесной или в ее присутствии – будило в нем чувство благодарности, блаженства. И он чуял ее приближение по каким-то неясным признакам, легкому головокруженью, звону колокольчика в ушах. Макар ждал, не выдерживая нестерпимого света и нестерпимого жара и взлета, мгновение за мгновением всматриваясь в дверной проем…

Солнечный луч прорезывал тучи – в палату входила Маруся. В этот миг Стожаров освобождался от всех тревог. Едва очнувшись, он пребывал в неведомом доселе душевном подъеме, нигде ни в чем ему не чудилось преград, хмель бродил в голове, тело требовало ходу. Почувствовав внезапную боль любви, Стожаров просто сошел с рельсов, ну и не смог дольше сдерживаться, хотя знал, знал, бездельник, что у нее есть жених, краснощекий и плотненький мальчуган, он к ней прибегал каждую свободную минуту.

Парень поднял шурум-бурум, она теперь ходит мрачнее тучи, а на Макара даже и не глядит.

Октябрь 1915 года выдался дождливым, по утрам стояли густые синие туманы, пахло гарью, то ли от пожаров, то ли от костров, которые жгли мальчишки. Наворуют с краев огородов картошки, засядут где-то в оврагах да пекут ее в яркой сияющей золе до горелых корок.

Томительными осенними вечерами Стожаров до одури наливался чаем и вслух читал соседям «Витебские губернские вести». Это был театр одного актера.

На первой полосе в каждом номере громыхали приказы Верховного Главнокомандующего и прочих военачальников. Макар оглашал их важно и торжественно, выпячивая грудь в бинтах, якобы увешанную орденами Святого Георгия, Александра Невского, Белого орла, Святого Владимира и Станислава с мечами и бантами, четырех степеней.

– «Во время отхода наших армий из Галиции, – Макар с головой нырял в образ генерал-адъютанта Иванова, портрет которого украшал заглавную полосу «Губернских новостей», – при участии наших врагов, – голос у Стожарова густел, спускался в нижние регистры, – стали усиленно распространяться различные необоснованные слухи об обнаруженном предательстве. Слухи эти распускаются для того, – продолжал Макар, обводя палату сумрачным взглядом из-подо лба, – чтобы, пользуясь временно ниспосланным нам испытанием, внести смуту в рядах нашей доблестной армии и подорвать в населении веру в начальников».

Тут он страшно надувался, – так, Макару казалось, и должен выглядеть генерал, в свое время без единого выстрела усмиривший мятежный Кронштадт. У генерала от артиллерии Иванова был личный метод подавления волнений в армии, безотказно сработавший дважды: десять лет назад в Кронштадте, и в недалеком будущем он успешно использует эту находку – в феврале 1917-го на станции Дно, где встанет эшелон с революционно настроенным Петроградским гарнизоном.

Главным оружием Николая Иудовича служила его лопатообразная борода.

Приблизившись к мятежникам, имел он обыкновение гаркнуть что есть мочи: «На колени!!!» И бунтовщики послушно исполняли приказание. После чего бывали разоружены, а самые строптивые арестованы и взяты под стражу.

– «Твердо верю, – Макар грозно сдвигал свои белесые брови и оглаживал тощий ус – жалкое подобие пышной растительности на лице генерала Иванова, однако не оставалось сомнений, что это фигура с чрезвычайными полномочиями в золотых эполетах и наградной саблей на боку, усыпанной бриллиантами (еще за Японскую при Мукдене!), – ТВЕРДО ВЕРЮ, – Макар так и нажимал на магические «вера», «верные», «взирать и верить», обращавшие чиновничий циркуляр в магическое заклинание, – верные сыны Святой Руси, зная, что я непреклонно стою на страже интересов службы его величества и не допущу никаких послаблений, будут спокойно взирать на грядущее и верить, что с Божьей помощью мы доведем свое трудное дело до победного конца, несмотря на злобные козни наших врагов».

– Снова евреи во всем виноваты, – вздохнул Аронсон.

– А кто ж еще? Немец да евреи, – хрипло высказался приковылявший в палату сторож, инвалид Теплоухов. – Знаем мы ваши подземные телефоны! Шпиёны! Все военные тайны немцу разболтали.

– Это какие такие телефоны? – удивился Стожаров.

– Рази не слыхал? – вяло объяснил Теплоухов. – Жиды телефоны держат в пузе у коров. А золотишко припрятывают под крылами у специально науськанных гусей. Те летят и так и перебрасывают его к неприятелю, так и перебрасывают…

– Ну что ты всё брешешь, Теплоухов? – сказал Макар. – Вожжой бы тебя поперек спины!

– Он в штыковую атаку ходил? – крикнул Аронсон. – Он болотную воду глотал?! Такие, как он, душегубы готовы и в лазарете затеять погром!

– Я бы затеял, – апатично заметил Теплоухов, – будь у меня в наличии весь комплект, – и он горестно махнул культей.

– Слава Создателю, этот хмырь неукомплектован, только бы не сглазить, – задиристо отозвался Казя.

Список убитых и без вести пропавших воинов нашей «доблестной армии», «верных сынов Святой Руси» по Витебской губернии Макар норовил проскочить, больно уж траурно звучал этот мартиролог, но Казимир: огласи да огласи.

Макар скрепя сердце оглашал:

– «Поредиков Терентий, Буров Харитон, Можештейн Борух, Фелициантов Лейтер, Вельдман Мендель, Зельцер Шев-Герц, Хейсаман Иосиф, Цыганов Гаврила Васильевич, Щукин Константин, Федченко Анаисим, Сафонов Ефрем…» – и так на полосу, а то и больше, а супротив каждого имени – вероисповедание: православный или иудей, как будто это теперь могло иметь хоть какое-нибудь значение.

В скорбном списке потерь было порядочно знакомых имен, близких для Казимира. И да простит ему Господь, иной раз Казя с грустью бормотал:

– Эх, плакали мои двадцать пять рублей, взятые покойником всего-то за три месяца до призыва. Ну ладно, чего там горевать. Сегодня он, а завтра я за ним в братскую могилку. Все мы равны тут – и живые, и мертвые…

Третья полоса освещала «Высочайшие утвержденные положения военного совета».

– «Ввиду появления случаев мародерств, – читал Макар, – на основании повеления Верховного Главнокомандующего, изложенного в приказе по Двинскому военному округу, объявляю населению Витебской губернии, что все уличенные в мародерстве будут предаваться полевому суду.

Витебский губернатор Двора

Его Императорского Величества

шталмейстер Арцимович.

Октября 12, 1915 г.»

– Нет, все-таки человек – это венец создания! – качал головой Казимир. – Только мародерства нам не хватало – с нашими нервами…

– Сдрейфил за свою скорняжную лавочку? – спрашивал Теплоухов.

– А ты имеешь на нее виды? – парировал Казя.

– «На время войны приказываю установить для всех слабосильных команд отпуск денег на баню, – читал Макар. – Нижним чинам по таксе, увеличенной ввиду обстоятельств военного времени на 50 %, и по расчету двух посещений бани каждым нижним чином слабосильной команды в месяц. Число посещений бань должно оправдываться расписками или квитанциями баневладельцев…»

– Какие нежности при нашей бедности, – коричневыми от махорки пальцами Казя раскладывал на столе пасьянс. Он был запойный курильщик и добывал на фронте сигары с убитых немцев, потом растирал, толок и курил в трубке.

– Мерзость сверхъестественная, – говорил Казя, – но не пропадать же добру!

– «Гривский мещанин Авсей Шлоймович Лойш сим объявляет, что в поезде у него уворованы три вексельных бланка».

– Нет, это конец света! – всплескивает руками Казимир.

– «Имеются для продажи индюки хорошо выкормленные. Цена живого 30 копеек за фунт. Спросить в аптеке Яскольда».

– Я вас умоляю! «Хорошо выкормленные»! – ухмыляется Казя. – Выпил холодной воды, а рыгает кашей с кедровым орехом!

– «В связи с военным положением принимаю только два раза в неделю по уходу за красотой лица и волос, а также радикального восстановления цвета седеющих волос. Дамы по вторникам и четвергам, господа по понедельникам и субботам с 6 до 8 вечера после полудня. Массажистка Соня Шевердыкович-Ковалевская, Малая Могилевская, д. Конюшевского».

– Слушайте, это же как раз то, что надо! – умиляется седовласый Казя. – Ах, Боже милосердный! Да если Соня с Малой Могилевской восстановит цвет моих волос и красоту лица, Казимиру Аронсону цены не будет в базарный день!..

– Резеду не обоссы, – меланхолично произносит Теплоухов, протягивая Аронсону табакерку из копытного рога и делясь табачком.

В сущности, он был незлой парень с превратною судьбой. В прошлом году в ноябре с ним произошла жутковатая история.

Теплоухов днем напился и упал посреди улицы в грязь. К вечеру ударил мороз. Когда его нашли, он крепко-накрепко вмерз в лед, пришлось его вырубать изо льда ломом и топором. Но едва эта операция закончилась, Теплоухов ожил, пришел в себя и совершенно протрезвел. Правда, левые кисть и стопа его были обморожены и во избежание гангрены ампутированы.

Для здоровяка Теплоухова это происшествие имело большой плюс – так он выскользнул счастливо из лап Доди Клопа и остался работать сторожем в лазарете.

«…Дочка, сейчас здесь цветут липы – и на Взморье, и в Риге, огромные, развесистые, пахнут медом. Что им вздумалось, ведь им нужно в июне, а уже август. Но я рада, я люблю, когда цветут липы. И я люблю, когда никуда не надо спешить, когда завтрак в 12, а обед в 6, когда столько времени просто так: «Живем, как при Екатерине, молебны служим, почты ждем…» Можно долго сидеть у реки и смотреть, какая река под тучей – серая и холодная, а под чистым небом – синяя-синяя. За рекой луг и лес, и на белых водяных лилиях трепещут крыльями стрекозы. Можно лечь в прохладную траву и покусывать сладкие кончики травинок или побродить в горячем лесу среди колонн сосен. Там пахнет хвоей, но не той, зеленой, что высоко вверху, а сухой, выжаренной солнцем хвоей под ногами, переглядываться с белками, подсвистывать птицам, объедаться черникой. Можно сесть в электричку около окна, а потом ходить по каменным замшелым плитам тротуаров, смотреть на дома с тяжелыми темными дверьми, даже подержаться за теплую медь их вычурных ручек. А можно войти в парк, там тоже липы, под ними и в дождь сухо. И острова ромашек, и голуби – нежирные и неленивые, горбатые мостики, и лебеди, и скамейки – совсем как в Париже, на каменных подставках без спинок. Можно заглянуть в Домский собор. Рижане очень недовольны, что из собора сделали концертный зал, зато починили знаменитый, второй в мире орган.

Попали мне в руки зачитанные «Хасидские предания». И там есть притча об одном раввине, который много-много лет писал книгу о замысле Творца, забросившего нас в этот мир. Он написал ее и сжег, представляешь?

Что ж это получается? Довольно написать свою книгу, а там хоть трава не расти? Как это глубоко. При том, что люди исчезают бесследно, и даже ничего доделывать за них не надо. Мартюхин рассказывал: приехал разобрать архив товарища, покинувшего этот мир, и обнаружил полную ванну макулатуры – просто всё выбросил и всё.

Дочка! Отец там поливает фикусы? Рыб кормит? Сам ест что-нибудь?

Целую вас, родные мои, с ума сойти можно, сколько я вас не видела уже – две недели!

Скучаю и люблю,

мама».

Множество ветров проносились в деревьях, и сотни рек устремлялись в океан, желтые сухие листья липы во дворе, кленов, ясеней, рябин вслед за дикими гусями, аистами, журавлями, подхваченные ветром, срывались и улетали, оставив мокрые тяжелые стволы чернеть вдоль ограды лазарета.

Не переставая лил дождь, косой и мелкий. Канавы с боков дороги наполнились водой. Все как-то отсырело, остыло, пригорюнилось. Даже Макар, и тот был не весел, Марусю он видел редко, она проходила мимо, сумрачная, как тень.

Однажды утром, когда она собирала порожние склянки от настоек и примочек, он взял ее за руку:

– Беда у тебя? Маруся Небесная?

– Беда, – сказала она.

– Прости ты меня, дурака, – сказал огорченный Макар. – Подвел я тебя, забылся. Что ж делать-то теперь? Ну, хочешь, я прощенья у него попрошу?

– Уехал он, – сказал Маруся.

– Куда? Когда?

– С цирком, на прошлом месяце.

– А ты?

– Стояла – смотрела.

– И не остановила?

Она помотала головой.

– Марусь, – сказал Макар, – выходи за меня замуж, ты только не думай!

Она улыбнулась в ответ. И столько печали было в этой улыбке.

Он проводил ее взглядом, откинулся на подушку и погрузился в созерцание выбеленных стен, серого потолка, покрытого разводами от протекшей воды, прислушался к тихому стону соседа, шуму дождя за окном, и редкая для Стожарова мысль, считай, небывалая, мелькнула в его голове: как же в этой жизни всё паршиво и безрадостно. А ведь надо держаться за этот матрац, пропитанный гноем и кровью, за ржавые спинки кровати, цепляться когтями за штукатурку гнилых лазаретных стен, потому что вот-вот уже снова повесят ему на плечи винтовку и скрутку, наденут тяжелые кирзачи и загонят в сырые окопные могилы, которые сам себе и выкопаешь.

Хлопнула дверь, потянуло сквозным ветерком: к ним в лазарет явился еврейский раввин. Пружинистой походкой, слегка пританцовывая, он принялся фланировать из палаты в палату, повсюду разнесся его орлиный клекот:

– Ты – Бог, и мощь Твоя беспредельна, велика слава Имени Твоего, могущество Твое вечно, и грозные деяния Твои приводят мир в трепет…

Хвалу Господу равви транслировал то громогласно, то тихо и вкрадчиво, то вдруг ощетинивался как зверь и давай метать громы и молнии, но и беззвучное волхование проникало в самые отдаленные уголки лазарета, как запах хлорной воды или йодной настойки:

– Ты избавитель, питающий по доброте Своей живых и по великому милосердию возвращающий мертвых к жизни, поддерживающий падающих и исцеляющий больных…

Издалека заслыша звон «кимвала бряцающего», Казя Аронсон приподнял голову от подушки, затем сел, свесил ноги с кровати. Слезы побежали у него по щекам. Казимир впал в смятение.

Макар давай было подтрунивать над ним. Но Казя остановил его царственным жестом.

– Ты гой, тебе не понять моих чувств, – серьезно сказал Аронсон. – В этом мире нельзя упускать случай, чтобы присуседиться к нашему Маггиду. Кто знает, удастся ли мне на том свете хотя бы в щелочку заглянуть в ту райскую обитель, где будет веселиться его душа?

– Ах ты, кудахты! – воскликнул Макар. – Я и не знал, что карточный шулер Аронсон у нас божий угодник!

На его памяти Казя прильнул мыслью к Создателю единственный раз, когда смертельно затосковал о выпивке и, размечтавшись, заявил:

– Когда я пью, на меня смотрит Бог.

– Доброе утро детям Израиля! – с большой седой бородой, в черном капелюше, надвинутом на лоб, в истрепанном, позеленевшем халате, подвязанном веревкой, из-под густых бровей сверкавший смоляным глазом, раввин смахивал не то на чародея, не то на старого филина, тронутого рассудком.

– Поддерживает Господь всех падающих и распрямляет согбенных, глаза всех устремлены на Тебя, раскрываешь Ты ладонь свою и щедро насыщаешь все живое… – с этими словами истинный прозорливец, знаток человеческих душ, диковато озираясь, приблизился к Аронсону, выудил из рукава бутылку, обернутую в тряпье, и плесканул водки в порожнюю склянку, опрометчиво забытую Марией.

Казя с жадностью глотал каждое слово пастыря и, конечно, принял на грудь с величайшим благоговением.

– Даруй мир, любовь и милосердие нам и всему Твоему народу, Израилю, – источал благословения Маггид, проделывая тот же фортель со всеми, кто был в состоянии оросить горло.

Надо заметить, в разгар этой небывалой мессы у всех возникло ясное ощущение наэлектризованности в воздухе – старик обладал почти животной притягательной силой. Даже Теплоухов, на что сыч сычом, и тот размяк. Даже у Макара захолонуло, когда ребе навис над его головой, обдав жаром.

– Рыжий, ты наш? – громыхнул над ним чуть ли не глас божий.

– Да хрен ее знает, едри твой коробок, – пробормотал Макар, пытаясь сохранить самообладание. – Ты, главное, наливай, – сказал он, – не прогадаешь!

Маггид рассмеялся, да так, что от его хохота все вокруг заходило ходуном.

– Брат сердца моего, и наши, и ваши спасутся, очистятся в водах огненных, и обернутся ночи – любовью вечной, а дни – блаженною страной величиною в век земной…

– Красиво говоришь, – Макар выпил и закусил малосольным огурцом, опять-таки дальновидно припасенным раввином. Еще в бумаге у этого звездочета были завернуты полселедки, вареная картошка и черный хлеб сколько угодно.

– Ты что ж – умеешь воскрешать из мертвых? – спросил Макар.

– Я только воскрешаю живых, – ответил ребе. – Оживлять мертвых я оставляю на долю Творца.

Тайная премудрость варилась в этой громокипящей баклушке, поэтому Макар и задал вопрос, волновавший его, влюбленного дурачину, – способен ли Маггид угадывать судьбу?

– Ты спрашиваешь не о себе, – заметил раввин.

– О ней, – Макар кивнул на Марусю Небесную, которая стояла в дверях палаты и поглядывала с улыбкой за выкрутасами Маггида.

Старик закрыл глаза, как будто прислушался к ангельским голосам.

– Все будет у нее. Но недолго, – промолвил он еле слышно. – Там все наши дни и часы сосчитаны и даже число шагов, – остановил он дальнейшие расспросы Макара. – Велик Господь, – зарокотал, – и велика слава Его, и величие Его непостижимо!

– А война, – Макар понял и перевел разговор, – чем она закончится? Тебе это ведомо?

– Когда жабы дерутся, не разберешь, какая из них берет верх…

– Тогда скажи, – выпалил Стожаров, – грянет в России пролетарская революция?

– Хочешь, я тебе открою великую тайну? – раввин прожигал Макара взглядом. – Умом ее не понять, только можно постичь Божьей милостью: все пути одинаковы – они никуда не ведут.

Сказав это, он удалился, оставив обитателей лазарета в сиянии благодати. А вместо Маггида приплелся Теплоухов и насмешливо бросил заплаканному Аронсону:

– Что, Казимир, снял с тебя твой раввин солдатскую присягу?

– О чем речь? – поинтересовался Стожаров.

– Тюфяк ты, Макар, голова твоя еловая! Ежели жидовский раввин как-нибудь кашлянет по-особенному или сплюнет, присяга – тю-тю! Оттого-то ихнего брата и не пускают в офицеры. Ты, Макарка, сложишь свой самовар за Русь и батюшку царя, мы ж с тобой православные, сечешь разницу? А Казодой махнет хвостом, без всякого укора совести, и покатится к своей Саре под бочок…

– Скоро этой клятве грош цена будет! – Макар заглянул в пустую кружку и понюхал донышко.

Говорят, что все дороги ведут в Рим, но эта дорога, по которой проследовал цирк Шеллитто, шла совсем в другую сторону, она была выбрана мудрым директором в ночь перед отъездом из Витебска после прочтения свежего номера «Губернских вестей». Его дорога, наоборот, вела в мир, ибо только там, где покой, относительное довольство и расположенная к веселью публика, он мог раскинуть свой пыльный шатер и набашлять немного денег.

На Вильно путь закрыт, еще в первые числа сентября германцы заняли почти всю Виленскую губернию. В Ковель, Луцк и Пинск тоже ехать нельзя, русские войска покинули эти города, спешно отойдя на восток.

Что там творилось, трудно было представить даже силачу Грому, хотя он многое повидал на своем борцовском веку.

– Польше кирдык, – произнес он сквозь огромные седые усища, – а ведь когда-то мы хорошо работали в Варшаве, собирали полный шатер, богато жили…

«Человек-зверь» Иван Иванович оказался чрезвычайно общительным, Ботику повезло, они ехали в одной повозке. Гром потчевал Ботика ржаным хлебом и салом домашнего засола, а также эпическими преданиями об отгрызенной голове укротителя, доверчиво сунутой в пасть молодому неопытному льву, или о живой двухметровой русалке с грудями, что плавала в аквариуме на раусе, пока зазывали публику на представление, а то и еще что-нибудь похлеще.

Кибитка – во всяком случае, та, которой управлял Ботик, – была просторной, утепленной войлоком, с бархатной подстилкой из занавеса. На ней возлежал, развалясь, Иван Иваныч. Чаще всего он дремал, слегка похрапывая, а когда открывал свои бледно-голубые глазки, тут же начинал травить поучительные байки из жизни бродячего цирка, в котором он провел большую часть своей борцовской жизни.

За ними катили пара директорских повозок и четыре фургона, запряженных цирковыми лошадями, с артистами, реквизитом и животными. Так что наш Ботик, считай, возглавлял караван.

На обочинах стояли голые тополя, плавали в канавах осенние листья, с болота тянуло сыростью, болотным багульником. Ботик рассеянно слушал Иваныча, в мыслях он то и дело возвращался домой, вспоминал Марусю, Ларочку, Иону, отца, согбенного над горшечным кругом, его узловатые руки в коричневых пятнах глины. Но чем дальше они продвигались, тем яснее становилось, что исчезнувший из виду Витебск рассеялся, стерся с Земли, Ботику всерьез казалось, что между ним и Марусей Небесной пролегла неодолимая пропасть, что он переступил заветный предел и назад дороги нету. Ботика снедала печаль о недостижимости земного счастья.

– Иван Иваныч, а ты женатый? – спросил он.

– Какой! – махнул рукой Иван. – Кто ж за циркового пойдет? Если только гимнастка или наездница… Не-ет, мне подавай женщину в теле. А я-то ей, спрашивается, на кой? Там залатаем – тут пузо голое, тут заштопаем – там с треском оголится! Случаются, конечно, счастливые браки, но тоже до поры до времени. Вон Сафрон Осипов, наш, с Виленской губернии, ассистентку руками ловил из пушки под самым куполом. Казалось, два сапога пара! Ведь тут, брат, не загуляешь. Выстрелить человеком из пушки просто, а вот поймать!.. Чуток недоглядел – у обоих песенка спета. Кстати сказать, хороший борец, я с ним встречался на манеже. Без шельмовства. А то иные борцы – кто маслом насандалится, чтоб выскользнуть от захвата, или был у меня соперник – жох. Уйдет в перерыве за кулисы и незаметно засунет в рот резиновый пузырь с красными чернилами. Я его, черта в ступе, – р-раз! на лопатки передним пасом, а он, чурбан этакий, блумс! – и раскусит резинку мне прямо в лицо, да еще размажет «кровь» по своей бесстыжей роже.

– И что? – спрашивает Ботик.

– Что-что! Победа не засчитывается, публика неистовствует, лезет на стены, все тебя проклинают, а жалкого притвору восхваляют до небес. И в этом свой резон: уж раз народ собрался, то он обязан галдеть. Финита ля комедия – до следующего раза.

– Так ты и не припер его к стенке?

– Хотел ему врезать по сусалам, да передумал. Он сам себя разоблачил, – ухмылялся Иваныч. – Представь, этот хлюст наполнил пузырь в темноте вместо красных – черными чернилами. Я его ловлю на бедро, швыряю на ковер, судья кричит: «Лопатки!!!» А он: блумс! – раскусил пузырь. И тут только заметил ошибку! Вот смеху было! Его потом долго мучили: «Аркадий Никанорыч, а как там получилось с чернилами?» «Жлобы! – он важно отвечал. – Это всё анекдоты. С кем не бывало…» Да ну его!

– А тот силач Сафрон, – заинтересовался Ботик, – он любит свою жену или просто живет с ней из-за пушки?

– Она его любит, – вздохнул Иваныч. – У них был номер: Сафрон одной ногой в петле висит под куполом – держит в зубах платформу с пианино. Белое пианино, Мика на нем играет… Имели большой успех. Однажды крепление не выдержало, и все рухнуло. Сафрон пострадал, но не слишком. А Мика, бедная, – три года по больницам, – и то его, дуралея, не бросила. Пока он сам ей не изменил.

Помолчал и добавил:

– …Двести раз.

– Неужто двести? – ужаснулся Ботик. – А не сто девяносто девять?

– Сто девяносто девять – она его прощала.

– Где ж он сейчас? – глядя на черный хвост жеребца, который как маятник раскачивался перед глазами, Ботик диву давался рассказам бывалого Грома.

– На фронте. Э-э! Там про него легенды ходят. Говорят, он своего раненого коня вынес с поля боя. Потом и сам был ранен, угодил в австрийский плен. Удалось ли Сафрону уцелеть? Жив, нет – не знаю…

– А она?

– Она? – Гром расплылся в улыбке. – Она – в третьем фургоне с Атоской, Портоской и Дартаньяшкой.

– Мика Осипова?! – удивился Ботик.

– Да, голубчик, – с нежностью проговорил старый биндюжник, матерый тяжеловес, который когда-то вбивал в трехдюймовую доску гвозди кулаком (теперь доску предварительно клали в воду, чтобы гвозди легче шли), а затем вытаскивал их за шляпки зубами. – Это наша Мика…

– Ты что – любишь ее, Иван Иваныч? – спросил Ботик, вмиг обо всем догадавшись.

Борец насупил брови, достал махорку, набил папиросу, закурил.

Ботик тоже затих, раздумывая о превратностях любви.

– Ничего, – сказал Иваныч, – все это кончится наконец, войдет в свою колею, вернется на круги своя, жизнь потечет как обычно, и я уеду в Китай…

Иногда Гром подсаживался на козлы рядом с Ботиком, брал вожжи и повелевал ему лечь отдохнуть. «Но-о, зараза!..» – слышалось Ботику сквозь сон.

С вечерних полей накрапывал мелкий дождик, чистый воздух осени заплескивался под полог, свободно лился в легкие. Мягкая влажная дорога убаюкивала, в душе Ботика на время поселялся покой, он засыпал крепко, без снов, только иногда темень разрывали оскаленные огнедышащие лошадиные морды, но заслыша: «Давай, чернозадый, ну-у, залетный!..», растворялись в ночи, и снова мерное покачивание погружало его в реку сна.

Шли дни и ночи, караван цирка медленно двигался в сторону Могилева, в планах Шеллитто был Гомель, а там и сам Киев, где можно перезимовать.

«Дорогие мои папенька и маменька, сестричка Асенька, – писал домой Ботик. – После месяца скитаний наконец обрели относительный покой в Гомеле. Нашел подходящий клочок бумаги и вечное перо и пишу вам письмо. Начну по порядку, как я выехал из родного местечка. Горевал я очень, так как не знал, покидаю вас я на время или навсегда. Но езда была резвая, я был посажен на управление подводой, в которой сложены цирковые занавеси, канаты и прочая машинерия. Ехал со мной Иван Иванович Гром, силач, известный вам. Много мне рассказывал из цирковой жизни, скучать не давал. В Могилев нас не пропустили, там – Царская ставка, воспрещается даже въехать, велели трусить в объезд, нечего вам тут делать с вашим балаганом, клоуны, тут Царь и генералы! Двинули в сторону Гомеля. Увидел Днепр, вот уж река могучая, не то что наша Витьба. Заночевали прямо на берегу возле рыбацких лодок, вспомнилось «Чуден Днепр при тихой погоде». Местные биндюжники ночью пытались украсть наш фураж, но господин директор пригрозил им парабеллумом, и все разрешилось в положительную для нас сторону. Без особых препятствий добрались до Гомеля. Там у нас начались премьеры, цирк пользуется огромным успехом. За месяц пребывания в Гомеле узнал всё и всех в цирке. Господину директору позволили построить шатер рядом с Базарной площадью, между оврагом и Фельдмаршальской улицей. Место козырное, рядом парк князя Паскевича с замком, за ним река Сож, на которой стоят пароходные пристани. Сейчас им не время, но водные прогулки здесь в чести, люди не теряют задора, хотя время военное, на улицах много офицеров, раненых и мобилизованных. По утрам у нас туманы, случается морозец, теперь выпал снег, но больше дрябня с дождем и снегом, так и живем. Изучаю наездничество, уже делаю пезаду и кабриоль, а меня обязали выучить с лошадью танцевать па-де-де и па-де-труа. Возможно ли это? Если получится, то господин директор даст мне звание парфорс-наездник и номер, прибавит жалованье, как настоящему цирковому. На первом же представлении я сорвал овации, мое мастерство вольтижировки было замечено группой офицеров, сидевших с дамами на первых рядах. Я освоил жокейскую езду, могу вскакивать на неоседланную лошадь сразу обеими ногами, ухватившись за гриву. Публики много, приходят рабочие завода «Арсенал» и фронтовых мастерских, местные тоже идут, но не так охотно. Пока всё, пишу поздно, после представления. Умаялся с лошадями за день.

Пишите по адресу: Гомель, угол Фельдмаршальской и Замковой улицы, цирк Шеллитто, мне. Зимовать будем здесь. Остаюсь искренне любящий вас сын.

Как там Иона поживает? Привет ему от меня передайте.

Ну и Капитону, мерину нашему, если он жив, привет.

1915 г. Декабрь».

В начале февраля врач Малобродский выдал Стожарову бумагу со словами «здоров-петров» и велел собирать пожитки.

– Но только смотри, казенные вещи не укради, рыжий балабон, не сегодня-завтра приедут за тобой и заберут в часть.

Последний день в лазарете ознаменовался пришествием музыкантов, нанятых местной благотворительницей фабрикантшей Корытовой для подъема военного духа раненых и больных солдат.

Ансамбль музыкантов складывался из старика в замятой до предела шляпе с длиннющими полями, в пыльном фраке, изношенной до прозрачности манишке с лоснящейся бабочкой, Макар забыл, как его звали – Биня? Беня? С ним – юноша во цвете лет с черным чубчиком и оттопыренными ушами, Иона, который был худ, и бледен, и близорук, но его глаза сине-серые в голубизну Стожаров часто потом вспоминал, порой в самые неожиданные моменты они возникали перед ним, как явление нематериального мира, – Макар всегда знал и догадывался, что он существует за непроницаемой пеленою, скрывающей его от людей из плоти и крови, которые едят, пьют, спят и умирают.

Кто на костылях, кто с палкой – прихромали в больничный коридор. Совсем безнадежным и лежачим распахнули в палаты двери.

Казя Аронсон кинулся к артистам.

– Ваше Благородие, – восклицал он, хлопая по спине старикана, – да вы цветете, как я погляжу!

– Цвету? – расхохотался тот. – Но плодоношу ли я, вот вопрос?

– Бохер твой уже совсем взрослый, – Казя потрепал Иону и прижал его к своей забинтованной груди. – А ведь я тебя помню, когда ты сидел в животе у мамочки. Как наша Дора? Все шьет макинтоши? Как Зюся Блюмкин, пошли ему Господи здоровья? Есть спрос на скрипицы? А то ведь никому ничего не надо, что за время такое! Нет, мир катится в тартарары! Что слышно в городе? Все уже в курсе, что Казя Аронсон вернулся с войны героем? Ну, давай, Йошка, не подведи, покажи им самый смак, пускай знают наших…

Казя уселся поближе к Макару.

– Я ничего не понимаю в музыке, – сказал он доверительно, – но я имею чувство. В наших краях музыкантов не то что много, а прямо сколько угодно. Есть очень большие артисты, но если нет души – что ты будешь делать, не трогает! А этот мальчик – трубач первый сорт. Можно плакать, как он играет, я не шучу.

Макар вполуха слушал приятеля, а сам смотрел, как пришла и села поодаль Маруся Небесная. Сердце у него ныло от тоски.

– Биня приготовился, так они сейчас такое устроят – можно тронуться мозгами, – предупредил Казимир.

Старый музыкант вышел к публике. Его мешковатые брюки с отворотами, слегка забрызганные грязью, и полуразвалившиеся ботинки были совершенно под стать фраку с некогда синей, как южная ночь, а ныне в дым выцветшей атласной подкладкой.

– Мальчики мои! – произнес достопримечательный старик хриплым голосом. – Для меня и моего юного друга – большая честь играть музыку столь высокочтимому товариществу, невинно пострадавшему на полях жестоких сражений. Если Господь позволит хоть немного ублажить ваш слух и доставить вам крошечное удовольствие, это будет нам высшая награда. Сейчас мы исполним старую, как этот мир, пьесу «Остров счастья», куда все когда-нибудь попадут, рано или поздно. Los leben music! Los leben lieben! Vive la massel! Vive la music!

Кто зааплодировал, кто затопал ногами, но вся солдатская братия, как смогла, выказала бурное одобрение его вступительной тираде.

Биня повесил на шею саксофон, принял инструмент на правое бедро, поднес к губам мундштук, подвязанный к саксофону красной веревочкой да еще для прочности прикрученный медной проволокой, пристегнутый английской булавкой, и откуда-то из глубин веков засквозила дивная мелодия, которую, казалось, невозможно сочинить и невозможно исполнить, а тем более положить на бумагу. Он просто молился.

Это была не музыка, а рай. Макар впитывал ее каждой по€рой, всем своим существом, она вливалась в солнечное сплетение, просачивалась сквозь макушку, будоражила жизненные токи.

А когда вступил паренек с трубой – тут вообще зазвенели такие рулады, которые вынесли Стожарова из нормального пространства в область чистого делириума. Что это было – греза или реальность, он так никогда и не понял. Внезапно хлынул свет – другой и странный, мир распался на озера огня, вскипающие саламандрами (наверное, это пламя революционного пожара? – успел подумать Макар, поскольку мысли его уже были неотделимы от дум пролетариата), лазоревые ледяные реки, какие-то семь городов на семи холмах, а над головой Стожарова запели небесные сферы, голоса высокие, низкие, звуки протяжные, отрывистые, одни заводят, другие подхватывают.

«Я проведу твое сердце во время пламени и ночи… – разобрал он слова. – Пускай и ты войдешь в место благодати, куда мы идем…»

«…И пусть он увидит город Гелиополь!..» – расслышал он в тихих вдохах Земли и ее шумных выдохах.

Как он играл, этот парень, просто блеск, едва труба набирала разгон, саксофон неожиданно смолкал, и наоборот – они будто звали друг друга сквозь неоглядные времена и бескрайние дали, каждый из них рассказывал какую-то историю, очень близкую и понятную Макару, но это было преисполнено эмоций выше его понимания и длилось до тех пор, пока и те, кто играл, и те, кто внимал этим звукам, не соединились в вечной радости под кроной того самого Древа, за которым до самой старости, до смерти охотился Макар.

– Как мало мы ценим манускрипт, как варварски с ним обращаемся, – сетовала Стеша, сидя на крыльце нашей незабвенной уваровской избушки и любуясь корявыми старыми антоновками. – А ведь это черепки сверхдалеких миров, – говорила она, – реликтовое излучение от Большого Взрыва в момент рождения нашей Вселенной!

Груша, облепиха, вишни – все было усыпано плодами. За верхушками колеблемых ветрами тимофеевки и лисьего хвоста, загрубевших стеблей крапивы, колючками репейника, зонтиками пижмы и тысячелистника – проносились поезда.

Без этого стука вагонных колес я бы ужасно тосковала в Уваровке, особенно по ночам, когда горящие окна мелькали в листве и отражались на бревенчатой стенке, ну, и без запаха огня из печки, яблок, можжевельника, ночного табака, шуршанья листьев и речных протоков, прудика с тритонами, двух круглых лун – на небе и в пруду, звездной тишины и сорванного подосиновика тоже. Правда, наш сосед Пантелеймон, бывший милиционер, что-то постоянно унавоживал, – «то унавоживает, то разнавоживает, то обнавоживает… – Стеша ласково поглядывала через дырявый штакетник, – но, ты знаешь… – говорила она, – пахнет говном, а мне кажется, что – фиалками…» «Хорошо, не наоборот», – задумчиво отзывалась я.

Она симпатизировала Пантелеймону и даже пригласила его один раз в Дом Ученых на концерт русского романса. Тот явился в тройке, в очках, чисто вымытый, пахнущий березовым веником, почти что трезвый, на висках седина, – прямо доцент Института стали и сплавов, зав. кафедрой сопротивления материалов.

– …Взять хотя бы архив отца, – под новым тонким месяцем прозрачным, пронизанным закатными лучами, Стеша бродила по саду, подбирая упавшие яблоки. – Даже при музейном сохранении он может прийти в негодность куда быстрее, чем рукопись «Слова о полку Игореве» или «Поучение Владимира Мономаха чадам», когда бумагу делали из льна и хлопка, ей же сносу нет! А папка свои заметки, чтоб ты знала, писал на бумаге из древесной целлюлозы. С тех пор, как ее изобрели, над письменным наследием человечества сгустились грозовые тучи…

Закат длился целую вечность, и воздух такой душистый, все благоухает, но уже тянет осенним холодком, и небо, считай, осеннее – с падающими звездами.

– Видишь ли, – она встревоженно объясняла мне, – у новой бумаги повышенная кислотность, особенно если она содержит квасцы, – в такие вот дебри заглядывала, в такие ныряла бездны. – Это как пожар в Александрийской библиотеке! Тут сама плоть истории, живительный источник! А бумага желтеет, крошится, чернила на нее пагубно воздействуют и одновременно размываются влагой, я уж не говорю о «копирке», которую папка использовал напропалую.

Она легко приходила в волнение, и умиротворять ее лучше всего было стаканчиком кагора. Как раз я купила кагор в станционном ларьке – с добавкой ромашки и кориандра, но нам никак не удавалось, к сожалению, открыть бутылку.

– Я как раз подумала, – говорю, – что у нас будут проблемы с открытием.

– А штопор купить ты не сообразила? – с укором спросила Стеша.

Она согрела чайник, облила кипятком горлышко бутылки, попыталась протолкнуть пробку вилкой – не вышло. Проковырять ножиком тоже не получилось. И мы стали просто пить чай со смородиновым вареньем. А этот кагор с кориандром поставили в центр стола, как знак нашей боевой мощи.

– Нет, я удивляюсь, – Стеша разводила руками, – почему никто не бьет в набат? Ведь мы теряем вещественную связь с предками, с нашими древесными корнями. Точно так же, как мы незаметно для самих себя утратили свое воспоминание о море, откуда мы родом…

Голос ее замирал, плыл вместе с печным дымком, и мотыльки тихонько стучались в стекло, на улице зажигались фонари, и наши голоса уплывали куда-то в грядущие годы.

– Что такое мы, что такое каждый из нас, – говорила Стеша, – если не игра бессознательных стихий, связь всего со всем, чудо воскрешения, медленный фокстрот, письмена на воде, комбинация хромосом наших предков, пепел их костров и пыль их дорог? – у нее было поразительное чутье, она всегда смотрела в корень и с детства разговаривала со мной о первых и последних вещах, о первоэлементах бытия, о равновесии и беспредельности, подтачивая веру в азбучные истины.

Если мы встречали бездомную собаку возле магазина, Стеша говорила, обращаясь неизвестно к кому:

– Я готова ее покормить. Спросите, что она хочет, я оплачу.

Однажды у Стешиной подружки, исследовательницы жизни и деятельности Пестеля, что-то сжалось в голове, она глядит на Стешу, силится объяснить, в чем дело, а из уст ее вырывается только бессвязное: талалалама… тапалама…

Стеша подошла, взяла ее за руку и сказала:

– Сядь, успокойся и повторяй за мной: «Мой дядя самых честных правил…»

Та стала повторять. И сразу вошла в свою колею. Так Пушкин спас эксперта по декабристу Павлу Ивановичу Пестелю, и она обошлась без инсульта.

Созерцая кусты хризантем, белых и багряных, которые регулярно сажала под окном, жаль, что ночами их выкапывали и утаскивали какие-то злодеи, Стеша говорила мне:

– Мы обязаны разгадать секрет сохранения рукописей и документов! Тут важно все: температура и влажность воздуха, атмосферные загрязнения, солнечная радиация, тектонические сдвиги, даже колебания магнитного поля Земли!

…Сама Стеша весь корпус архива Стожарова держала замотанным платками и газетами в дедовском сундуке на балконе, открытом всем ветрам и снегам. И вот что странно: ни одна буковка не размыта, листочек не покоробился, ни уголка не отгрыз древесный жучок…

«Здорово, Вася! Поздравляю с прошедшим праздником Пасхи! – пишет Макар своему брату, которого мы не знаем и не понимаем, что это за Вася у нас такой. – Писем от тебя не дождешься покуда. Ты там живой, курилка, или что? Как жизнь твоя протекает – в жарком Самарканде? Очень надеюсь, что письмо мое тебя найдет, даже если ты попал под мобилизацию.

Новости такие: после четырех месяцев лазарета меня снова отправили на фронт. Попал я под Нарочь, дрянное место, скажу тебе, зимой по обыкновению озеро сковано льдом. А к весне распогодилось, германские колючие заборы ушли под лед, так мы с нашим капитаном Щепетильниковым ночью нагрянули врасплох к немцам и захватили четыре ихних батареи! Отходили под огнем, по колено в ледяной воде, с риском провалиться к чертовой матери в трещины и полыньи, однако с большим уловом – чуть не 200 пруссаков пленных! Да что говорить, геройства было предостаточно, но дальше полегло наших братков столько, что не сосчитаешь. Всю весну месили грязь и хоронили солдат и офицеров. Слава богу, живой остался, даже не ранили, что поперек моего разумения.

А сейчас я в Румынии, под елками, в Карпатских горах, и тут тоже сыро, приходится привязывать мешочки с песком к сапогам, чтобы вода в них не затекала. Тебе не понять, в Самарканде, небось, всегда сухо и тепло. Закончится военная кампания, поеду к тебе в гости.

Остаюсь твой навеки брат, Макар Стожаров. На ответ и не надеюсь, где буду через неделю, не знаю, поэтому обратный адрес не сообщаю», – писал мой дед, не забывая, впрочем, консервировать черновики своих писем с фронта в коленкоровой тетрадке, которую, отправляясь в иные миры, он оставил Стеше, а Стеша по эстафете вручила мне.

В черном длиннополом сюртуке, фетровой шляпе, сутулый и узкогрудый, Иона Блюмкин бродил по деревням и местечкам: Лиозно, Бешенковичи, Ляды, Шклов, Яновичи, Колышки, Добромысли, Креславка, Сиротины, Чаусы и Пропойск помнят, что он играл на редких вечеринках, война – не время свадеб, да и другие торжества заметно стихли и погасли.

А все ж, если Иона брал в руки скрипку и взмахивал смычком или подносил к губам кларнет, я уж не говорю – позолоченную трубу, жизнь снова обретала вкус и аромат довоенной поры, когда народ гулял полным списком, и стар и млад, подчиняясь не только суматошному, но и великому степенному ритму, который задавал юный Блюмкин.

Полыхавший незатухаемым огнем Маггид, хоть и не одобрял Иону, что тот сменил бараний рог шофара на медную трубу, тем не менее отзывался о нем как о птице особого полета:

– Во всем, что играет этот шлимазл, присутствует Шехина, – говорил равви. – Любой инструмент в его руках указывает путь к Небу.

– Ты прямо в дедушку, да упокоится он в мире! – удивлялся Зюся поразительному сходству сына и отца.

И внешнему – до черно-серых в синеву прозрачных глаз, до затяжного отрешенного взгляда, молниеносного, как будто птичьего, поворота головы, тонкого лица и чувствительных рук. Притом Иона был «волосатиком», как и его предок, застенчиво прикрывавшим чуткие, слегка оттопыренные уши, коими Шлома щедро наделил потомство, включая Леночку, Бебу и Софу.

И в музыке – те же всплески и раскаты, неумолимое приближение урагана. Чумовая энергия хлестала через край, когда он несся в русле какой-нибудь румынской дойны, польской мазурки, венка еврейских песен или сплошь без остатка растворялся в ритмах «понтийских степей», цыганских и бессарабских напевов, песнях сефардов, ту же хабанеру Иона так отжаривал на скрипочке или чардаш – будьте уверены!

Одно объединяло его чрезмерно пестрый репертуар – взрывная сила и разлетающиеся в стороны ошметки мелодий.

Кто видел Иону играющим «Шалом», «Цып, цып, гэмерл», «Зеленая кузина» – тот до конца своих дней вспоминал, как сердце замирало от этой беды и страсти, как двигались по кругу танцоры, четко отбивая ритм каблуками, – казалось, небеса открываются над ними, и все святые бесплотные силы слетаются послушать, что Йошка отчебучит на этот раз.

Голова запрокинута ввысь, тело его во мгле, лицо возникает из слепящего света или из кромешной тьмы, подошвы дымятся – слушайте, это разбушевавшаяся стихия.

И тот же конек в композиции, что у Шломы: вопреки всяким правилам, Иона с лету сплавлял воедино какие-то клочья, фрагменты, выхваченные из романсов, баллад и рапсодий, резко обрывал их на полуслове и без всякой на то мелодической, гармонической и ритмической подготовки, чисто по наитию вворачивал новые, прислушиваясь только к своему чувству, следуя одному ему ведомым законам.

Да, ничего не попишешь, каждый из нас – лишь веточка на древе своего рода, зеленый побег, продленье колеи, которой мы порой не видели, не знаем, не застали, а вот поди ж ты – проклюнется чудесный талант или порочная наклонность, откуда что взялось? А это из тьмы веков полыхнет в нас искра из отгоревшего костра на берегу вечного моря.

Чаще всего он играл без аккомпанемента, но иногда собирался ансамбль искусных еврейских музыкантов, тоже игравших по слуху. Заболел скрипач – звали Иону, запил барабанщик – где Иона? Мобилизовали на войну кларнетиста – снова Блюмкин.

Все он делал радостно, с легким сердцем. Но пуще всего привечал кларнет за его мягкий, почти человеческий голос. И у него был излюбленный прием: взять какую-нибудь обыкновенную ноту в высоком регистре и превратить ее в выкрик или звучный поцелуй под шквал аплодисментов.

Словом, парень промышлял ремеслом, в котором творил чудеса.

– Даже если б я задаром играл – все равно бы ходил. Музыка – жизнь моя! – говорил Иона.

Однако ж его заработок служил семье хорошим подспорьем: война, мало кто закажет инструмент Зюсе, благо бы он делал ружья нарезные или штыки точил, научился бы на худой конец сапоги тачать!

– Караул, что делать? Что делать? К какой могиле припасть? – сетовал Зюся с видом трагического Пьеро.

Что он, горемыка, вынес, брался за любую работу, кроме всего прочего настраивал аккордеоны, чинил гармошки, пока Творец, благословен Он, ему не помог, и Зюся после длительных горьких мучений не добился некоторого заработка.

Случилось это так. Зюсина сестра Софочка, худая, большеголовая, в очках интересная женщина, однажды заглянула к нему в мастерскую и, увидев мастера, замершего посреди запыленных виолончелей, гипсовых слепков и деревянных заготовок для скрипок и альтов, весело окликнула его:

– Ким ци мир, майн тайер Зюсик, – пойди сюда, мой дорогой. Их вил дир эпэс зугн, – я хочу тебе что-то сказать!

Тот пребывал в таком унынии, даже не обернулся.

– Братец мой золотой! Ведь не у всех есть талант играть на скрипке, однако у каждого есть тухес, правильно? – сказала она, подмигивая. – Почему бы тебе не изготовить пару крепких табуретов для публики?

– И пальцем не пошевелю, – ответил Зюся на это жесткое вторжение благоразумия в его волшебное царство рисовальной бумаги и циркулей, досточек и брусков, топоров и стамесок, тесел, рубанков, резцов и ножей.

– Кто пальцем не пошевелит, тот и кукиш не сложит! – парировала умная Софа.

Короче, спустя пару дней Зюся вытащил из дома пахнущий сосной, отполированный до блеска и покрытый лаком стул, проворчав:

– Пускай себе стоит на здоровье до пришествия Мессии!

Все поочередно посидели на нем, включая Дору и Бебу, после чего Софа с Леночкой отнесли его на базар. Через два часа сестры вернулись и объявили торжественно, что стул купил Маркел Курочкин, солидный купец, но попросил сделать к стулу скамеечку для ног.

Так начался Зюсин гешефт: благословясь, он занялся изготовлением мебели. Табуреткам делал изогнутые ножки, используя лекала для скрипичных грифов, в спинках стульев вырезал затейливые отверстия – эфы, чтобы они напоминали верхние деки виолончели.

Случалось ему выстругать гроб. Семейство Блюмкиных собралось во дворе, да и Филя с Ларочкой прибежали посмотреть, как этот скрипичный маг, витебский Страдивари, отдавал домовину заказчику.

Гроб этот мог бы звучать как контрабас, если бы к нему приделать струны да небольшой гриф, такой он был, как бы точнее выразиться, звонкий, из просушенной лиственницы, без единого гвоздя и совсем не тяжелый – просто загляденье.

– Вот, – сказал Зюся, – сделал «гроб с музыкой».

Впрочем, время как раз и заказывало такую музыку, война захлестывала вселенную: война всех против всех, Bellum omnium contra omnes, как заметил бы скрипичный мастер Джованни Фабио Феррони, Зюсин незабвенный дядя Ваня.

«Доченька моя! – писала мне Стеша из полузвездочного приморского пансионата в Махинджаури поздней хмурой осенью, с непрерывным дождем за окном. – Сегодня ужасно тоскливая погода – весь день льет как из ведра. Я с утра сдавала анализы крови и ЭКГ. Результаты будут завтра, а ЭКГ уже есть, в общем, надо немного подлечить сердце.

Вообрази: один бедовый француз настрочил целый роман вообще без буквы «е»! Другой, тоже француз, написал книгу, в которой абсолютно ничем не примечательный случай в автобусной давке поведан девяносто девятью способами! А третий и вовсе перещеголял обоих, соорудив новеллу, где путники встречаются в чаще леса и наперебой рассказывают друг другу свои приключения, но они так умаялись и намыкались, что лишились дара речи…

Не знаю, согласишься ли ты со мной: подобные эксперименты с формой кажутся мне какой-то мистикой, не поддающейся рациональному объяснению. Как бы и мне хотелось выкарабкаться за рамки неумолимой логики и поверхностных сцеплений!

Был такой психолог Уильям Джеймс, вот он открыл, что нормальная температура тела ограничивает представления человека о реальности. Если ж у тебя упадок сил – скажем, тридцать четыре градуса, или, наоборот, подскочило за сорок, – возникают небывалые всплески сознания, неразличимые для обычного восприятия.

То же случается в минуту острейшей опасности. Папка мне рассказывал, что при отступлении в Комусинском лесу, убегая от германцев, он не столько видел, куда бежал, но скорее – каждого, кто в него целился!

Полет на сундуке Стожарова с его удостоверениями, мандатами и дневниками, прокламациями, пропусками в Кремль, подшивками «Искры» и «Пролетария», свидетельствами по борьбе с контрреволюцией – вот что, мне кажется, должна являть собой наша повесть. Прорыв к естественному, как дыхание, тексту – трагическому и эфемерному, где не только анатомия, но и астрономия описывает нас, а весь этот мир – лишь радужная капля в космическом океане. Чтобы, когда все свершится, осталась память о возможности, воспоминание о пережитом – вроде бы даже – тобой – свободном и безусильном преодолении гравитации.

Но, детка, в случае сундука твоего деда мы имеем чертову уйму элементов, событий, взаимосвязей, которую, хоть ты тресни, собрать в единый рассказ нечего и думать, пока за это не возьмется само Провидение.

Хотя эпизоды множатся, а Провидение запаздывает, я не теряю надежды, и все-таки – что ты будешь делать, если я не сворочу эту гору? Даже страшно представить, сколько тебе будет мороки…

Почему-то сейчас перед глазами возникла картина, причем так ярко: мой пехотный полк шагает по северной окраине Берлина. Сирень цветет, расцветают яблони. И колонна танков едет – по тюльпанам. Танкисты – чумазые, в черных от пота гимнастерках, черных шлемофонах, кричат нам:

– Пехота! Война кончилась!

А мы прошли строем и даже не поняли сначала.

Тут как началась стрельба в воздух – из всего! Из пулеметов, винтовок, пистолетов. Это было очень опасно. Ведь пули летели обратно с огромной скоростью. Многие погибли во время этой стрельбы. Но все гремело, люди братались, плакали…

А может, не тратить силы на то, чтобы сделать вещь целостной? Как будто существует незримый текст, безначальный и бесконечный, откуда взяты фрагменты?

Ну вот, пока и все.

Я покрасила волосы – получились черные, как у армянской женщины.

Да! Скажи папе – ему же невозможно дозвониться, он все время разговаривает: ду-ду-ду, – всем одно и то же. Видишь ли: «Это неутешные вдовы». Правильно, неутешные вдовы, неутешные, но они почему-то очень расцветают!

Дочка, я по тебе безумно скучаю, тоскую и страдаю. Не бросай меня на произвол судьбы. Если будешь пробегать мимо почты, дай мне телеграмму – весть о себе.

Целую, мама».

В конверт вложена вырезка из газеты:

«Пережить зиму без простуды поможет «пылающий напиток» глинтвейн. Он согреет душу, вылечит грипп и предупредит многие осенние заболевания.

Приготовить глинтвейн просто: красное вино нагреть, но не до кипения.

Добавить сахар (по желанию), а также пряности, корицу, гвоздику и другие специи. Напиток быстро всасывается, согревает, вино в комбинации со специями активизирует кровообращение и защищает организм от болезнетворных микробов. А подходящий состав микроэлементов – железо, марганец, калий, кальций, фосфор – активно способствует восстановлению после инфекционных заболеваний».

И небольшой довесок:

«История человечества есть жизнь одного человека.

Блез Паскаль».

Стеша ужасно ревновала Геру, шпыняла его за донжуанство и своевольно заявляла:

– Я слишком причудливая женщина для ординарного мужчины…

Но Гера не был ординарным мужчиной, и Стеша это знала.

Скорее, он тот, о ком сказано: пред царями будет стоять он, образованный во многих науках и хороший политик, человек высочайшего благородства, это для Стеши главное; наконец, Гера пламенный оратор, буквально жжет глаголом, а человек с огоньком всегда мог рассчитывать на Стешино благосклонное внимание, и не на одном языке разговаривал он, а на нескольких сразу.

Кроме того, Гера у нас красавец – глаз не оторвешь, лицом смуглый, жгучий брюнет, карие глаза с поволокой, клетчатая кепочка с Бейкер-стрит чудом удерживалась на кудрявой негритянской копне, за что от своего ближайшего приятеля Белокопытова Симона Михайловича, эрудита и самостийного поэта, бывшего корреспондента «Правды» в Австрии, а с некоторых пор – натурального отщепенца, он получил прозвище Магуа.

И если Магуа в зените славы не занял кресло нашего представителя в ЮНЕСКО – вместо разоблаченного спецслужбами Франции сотрудника КГБ, из-за чего Геру тестировали и дегустировали, трепали по всем инстанциям, трижды вызывали в Париж, анкет ровно тысячу пришлось заполнить на себя и Стешу, пока сам гендиректор ЮНЕСКО не пригласил его в кабинет и сказал: «Вы – как раз то, что нам нужно» (еще бы – три иностранных языка, диссертация, это совсем не то, что они имели!), – малина, масленица, благодать, зарплата неимоверная, элитная поездка на пять лет в Париж, феерическое будущее, они со Стешей уже сидели в Черемушках на чемоданах, звонок из МИДа: завтра приезжайте за билетами… Так вот, если Магуа в результате оказался на бобах – это потому, что Панечка написала письмо в ЦК с просьбой не отправлять любимого зятя с женой за границу, лишая их удобного случая баюкать ее одинокую старость.

А может, Панечка не так уж и провинилась, как ее соратник по партии, стойкий искровец Аврора Смородина – с виду незлобивый фарисей, синий чулок и вековуха, зануда, надоеда и любительница совать нос не в свои дела.

Панечка только поделилась с ней опасениями, как бы французский багет с ароматным мякишем и хрустящей поджаристой корочкой, который сама она в жизни не пробовала и о котором узнала из журнала «Огонек», не показался новоиспеченному представителю России в ЮНЕСКО слаще, чем наш батон нарезной по тринадцать копеек…

Тут-то и одарила красная Смородина Панечку «драгоценным» советом, такой бы совет, говорила бабушка Лара, да всем нашим врагам: мол, раз у партийца возникло нехорошее предчувствие, надо незамедлительно действовать.

– Им самим будет лучше, вашим детям, они еще и спасибо скажут, что не пустились во все тяжкие! – нашептывал коварный Зоил Аврорыч.

– Что же мне делать? – спросила Паня.

– Написать в ЦК! – сказала Аврора, и ее слова возымели почти такие же далеко идущие последствия, как залп одноименного корабля на берегах Невы.

Под пушечным дулом Авроры Панечка написала в ставку.

Просьбу члена партии с семнадцатого года уважили без малейшей волокиты. Командировку отложили на неопределенное время, и она рассеялась, как призрачный мираж.

Гера звонил, спрашивал, но помогло это как мертвому припарки. Всё, пиши пропало! Никто понятия не имел, в чем причина, пока спустя годы по воле случая Гера не встретил на улице знакомого, тот в МИДе оформлял документы на заграничные поездки и за давностью лет проговорился о тещином послании.

Но столько времени прошло с тех пор, все быльем да ковылем поросло, было глупо и бессмысленно точить зуб на Панечку. Що було, то бачили, а що буде, то побачим, а буде то, що Бог даст, как говорила Панечкина домработница Глаша.

Герман только заметил вскользь:

– Пелагея Федоровна, я знаю, почему мы не поехали в Париж.

И то потом сожалел, дескать, брякнул сгоряча, не подумав.

А она:

– …Но тебе показали это письмо? Ты видел, что я о тебе написала исключительно хорошие слова???

– Твоя мама была очень мудрой женщиной, – говорил он Стеше. – Никогда меня не ругала, даже если я припозднюсь – всегда: «Герман, иди покушай». А тебе она задавала звону.

– Да, – соглашалась Стеша, – меня мама держала в ежовых рукавицах. Один раз я поздно пришла домой, и она меня побила – взрослую. «У! – говорит. – Ветрогонка! Папаша номер два!» А тебя прямо не знала куда посадить, чем угостить. И всего-то один только раз написала в ЦК…

«Дорогие мои папенька и маменька, сестричка Асенька! Прошло уже полгода, как скитаемся мы с нашим предводителем господином Бэрдом директором по городам и весям. Конечно, в Киев мы не поехали, что делать в Киеве нам, бродячим комедиантам, когда там цирк Никитиных с обезьянами в кружевных салфетках и велофигуристами Нуазетти. Там сияет звезда французской борьбы Иван Заикин, а на конюшне полсотни лошадей! Куда нам с мышастым жеребцом в темных носочках да кобылой в стоптанных валенках. После Гомеля, где мы стояли шесть месяцев и заработали денежек, направили мы свои повозки в город Чернигов. По пути случилось ужасное, пала вдруг наша красавица Эфиопка по неясным причинам, со своими скудными знаниями я не мог распознать причины столь внезапного припадка и смиренно наблюдал сквозь слезы смерть лошади. Не сообщайте Ионе об этом случае, Эфиопка – та самая лошадь, на которой он исполнил дефиле с арией Розалинды. В Чернигове мы установили кратер на Александровской площади, рядом Богоугодный дом, фельдшерская школа, лошадей сейчас у нас пять, карусель выходит неполная. Все работаем в полную силу, особенно Иван Иваныч, дай ему Бог здоровья, и лилипут Гарик, наш Рыжий. Сборы пока небольшие, но думаем на Пасху устроить премьеру, я выучился на полном скаку прыгать сквозь баллон, это два обруча, заклеенные бумагой. За меня не беспокойтесь, доброго вам здоровья.

Остаюсь любящий вас сын Боря.

Чернигов, Александровская площадь,

Цирк Шеллитто,

Боре Таранде, жокею».

Жаль, письма нашего Ботика никто не собирал и не хранил, как Стеша – наследие Макара. Все это рассеялось, развеялось, остались только письмо из Сибири, где Боря воевал с Колчаком, об этом речь впереди, небольшая книга в коричневой обложке, на ней рубленым черным шрифтом начертано «Поэма анабиоза», вверху мелко «Александр Ярославский», а на титульном листе красным карандашом – подпись автора. И более раннее письмо из Чернигова с фотографией бравого циркового наездника – поджарого, мускулистого, скачущего стоя на неоседланной лошади без уздечки, полное впечатление, что он держится за воздух.

В конце номера оркестр играл галоп в быстром темпе, лошадь мчалась по кругу, он спрыгивал на землю, пересекал бегом манеж, хватался за гриву и снова вскакивал на лошадь сразу обеими ногами. Так он взмывал и низвергался шесть раз подряд под гром аплодисментов.

Витебские воробьи еще долго прилетали к вытоптанному пустырю, посыпанному опилками и сухим навозом, прыгали из канавы в канаву, до тютельки вынюхивая лошадиные следы. Когда же выпал снег, не только пичуги позабыли это место, где был натянут брезентовый шатер, ржали взбудораженные кони, шуршали конфетными бумажками зрители, но и черная бродячая собака с угольным хвостом и белой метиной на лбу, которую прикормил Ботик. Три недели псина, как потерянная, бродила по вновь заброшенному футбольному полю, удивляясь непостоянству этого мира, а потом вдруг пропала.

Исчезла из города и Маруся Небесная, тихо, незаметно, без всякого предупреждения собрала кожаный баульчик, доставшийся ей от отца, Ефима Оскаровича, капитана второго ранга, служившего в российском флоте на «Сисое Великом» и положившего голову при Цусиме в мае 1905 года.

Видимо, от Ефима досталась ей и безудержная отвага, переходящая в безрассудство. Бранный подвиг отца Небесного заключался в том, рассказывала вдова его, Аделаида, что, когда японцы окружили раненый корабль, пробитый в нескольких местах, Фима не скрылся в трюме, а гордо высился на верхней палубе, отдавая приказы матросам, не приседая и не кланяясь летящим вражеским снарядам, посему был сражен в грудь осколком японской мины. А сам броненосец «Сисой Великий», лишившись командира, опрокинулся и затонул в море, увлекая за собой часть команды.

Большинство матросов были подобраны из воды японцами и взяты в плен. Именно из письма одного плененного моряка стали известны последние минуты жизни капитана второго ранга Небесного и его предсмертный приказ: «Драться, пока хватит сил, а потом уничтожить броненосец!»

Что могло остановить дочь подобного храбреца? Ни слезы матери, ни разговоры в госпитале раненых фронтовиков про тяжелую окопную жизнь, бомбежку, землянки и блиндажи со вшами не поколебали Марусино решение махнуть в полковые лазареты на передовую.

Улучив момент, когда Додя Клоп находился в «приподнятом духе», читай, в подпитии, Маруся явилась к нему и положила на стол бумагу, в которой обращалась напрямую к Верховному Главнокомандующему Великому князю Николаю Николаевичу с просьбой о разрешении вступить ей добровольно в действующую армию сестрой милосердия.

Додя Клоп служил исправником в присутствии, так звалось городское управление воинской повинности, опрашивал мобилизуемых, заполнял формуляры. И, конечно, старался как можно меньше попадаться на глаза уездному армейскому начальству, которое доставляло множество хлопот рядовым исправникам, рыскающим запасных и ратников по полям и весям, как драных зайцев охотничья борзая на травле.

Казалось бы, внутри у вербовщика обязан не умолкая бить барабан, сзывая на бой святую рать в неровный час! А вместо этого у Доди Клопа лишь похоронный марш на уме, соната для фортепиано Шопена номер два, вот он ходил и по настроению насвистывал ее – от пиано до самого что ни на есть фортиссимо.

Порою ритм верхнего регистра в его исполнении напоминал благовест, развеивающий тучи, – обычно это случалось после того, как Додя наскребал необходимый процент и отмечал это событие «кумышкой» или «гвозилкой». Пил он по маленькой рюмке, один, каждые десять минут.

Неважно, что его резервисты были даже не второй, а самой завалящей третьей и четвертой очереди, уж Додя Клоп знал, как из снега лепить творожники! Но чего ему это стоило, он же весь – комок нервов.

Вскоре в его насвистывании снова появлялись угрюмые басы, будто клубящиеся громады черных грозовых облаков скрывали беглый луч солнца: наборы с каждым разом проходили всё хуже.

После двух лет войны, которая не принесла России ни победы, ни поражения, на фронтах, как изволил выразиться Додин командир Свирепчук, горячая голова, началось обычное мордоплюйство.

Виной этому безобразию, уж кто-кто, а исправник Клоп знал не понаслышке, служили трамвайщики и фабричные босяки, шмендрики, трусы и подлецы, которых накрутили поганые большевики.

Призывных из рабочих трамвая тщательно обыскивали: не ровен час, пронесут плакат, прокламацию или другой агитационный материал. На этот случай Додей от Свирепчука получено предписание: если рожа под кепкой наглая, руки в карманах, а вещмешок у запасного раздулся книзу – ищи под сухарями и кисетом антигосударственную или антивоенную листовку.

В армии тарарам, солдаты окрысились на офицеров, отказываются идти в атаки, отстреливают себе пальцы, чтобы ускользнуть в тыл, массово дезертируют, прячутся по лесам и в несжатом хлебе, братаются с врагом. А чокнутая Небесная вздумала податься на передовую. Глаза зеленые, искрятся, хвост торчком. Вот уж голова не знает, куда ее ноги могут завести!

Додя открыл ящик стола и наполнил чарочку.

А она хорошенькая, чем-то похожа на картинку с бумажной обертки «травяного мыла», которое Додя покупал в аптеке в придачу к лечебной мази «вилья крем доктора Обермейера», незаменимого средства против экземы и чесотки. От нервного напряжения Додя имел проблемы с кожей.

Приударить за ней, что ли? Пока циркач Борька Таранда летает над грешной землей? Скоро, скоро, голубчик, придет и твоя пора, если ты не такой же фокусник, как твой юркий папаша. Да-а, при этаких современных настроениях воинское управление больше ни одного запасного не заарканит. И вот вам здрасьте! Волонтерка Небесная рвется на передний край, горит желанием принести посильную помощь Отечеству!

– Ты что, Мария, в доброволицы собралась? А сколько годков-то у тебя? – спросил Додя, прищурясь. В сереньком пальтишке, голубом берете и лимонном шарфике – она стояла перед ним как школьница, ей-богу.

– Восемнадцать исполнилось на днях, – с вызовом ответила Маруся.

Брешешь, подумал Додя и опрокинул рюмку. Мысли путались в его огурцеобразной голове, ну что тут скажешь, на все воля Божья, пока жив человек, он еще и не таких глупостей натворить может.

Клоп закрыл глаза, как бы собираясь с мыслями, и наконец обмакнул перо в чернила:

– Так и запишем: «во-сем-над-цать».

Вдруг ему показалось, очень возможно, с пьяных глаз, что Маруся превратилась в синицу. То ли в синицу, то ли овсяночку, словом, какая-то шустрая птаха заметалась по кабинету исправника и – фьють! выпорхнула в окошко.

…Софа и Лена Блюмкины встретили подкумарившего Клопа, когда возвращались с базара, где благополучно сбыли с рук очередной Зюсин табурет. Исправник стоял на ветру, покачиваясь, в прозрачной синеве февральских сумерек.

– Додя-пьяный, – сказала Леночка.

На идиш это звучит как Додя-шикер.

– Шикер ви а гой, – добавила хлесткая на язык Софа, – пьяный как нееврей.

«Моды Парижа» Дора сменила на артель военного обмундирования, днями напролет за швейной машиной строчила исподние брюки армейские и нательные рубахи, установленные Приказом по военному ведомству № 218 от 7 мая 1912 г. для всех родов войск по лекалам из Петербурга.

Именно в Петербурге перед войной лучшие армейские портные обшивали – и своих, и грядущих союзников, и будущих кровных врагов.

– Все, как есть, австрийская и немецкая армии, – говорил начальник витебской артели Сема Лифшиц, – воюют в петербургских френчах и шинелях! Там швецы не шаляй-валяй, будете заказывать брюки в ателье, портной спросит: в какой именно штанине вы носите яйца – в левой или в правой? Все по-разному!

И кому он это заявлял? Доре Блюмкиной, способной сотворить любой левитон на самый изысканный вкус, хоть смокинг, хоть полуфрак, шелковое платье для утреннего чаепития с воротником фишю или накидку для прогулки из тафты и тюля, костюмы из мягчайшей шерсти в клетку «принц Уэльский», бархатный вечерний туалет цвета южной ночи, украшенный золотыми нитками, розами и кружевом, о котором лишь только могла мечтать Мэри Пикфорд. Белье из нежного шифона и зефира, вуали и мадаполама – самое утонченное, радужное, грациозное в Витебске – готовилось под вывеской «Моды Парижа»…

А что теперь? Кусок сурового полотна перегнула пополам, с боков скрепила, вырезала горловину. От горловины слева у плеча вниз провела разрез длиною в семь вершков. Стоячий воротник – вершок, с застежкою на две стальные пуговицы. Три пуговицы на груди. Рубаха в час. Десяток рубах в день. Цвет болотный, сукна мундирные и шинельные.

Особое сукно для пошива штанов.

Весной 1916 года вместо уставных прямых шаровар в моду вошли галифе – брюки, свободные в паху и не стесняющие движений, книзу они постепенно сужались, плотно облегая лодыжку.

Такие вот модные порты-галифе Дора Блюмкина сотворила для Фили, когда с ним стряслась беда. Перед Пасхой Филарет вез глину из Куковячина, мерин оступился, дернулся, Филя выронил вожжи, упал с полка на дорогу, да так неловко, всем боком, попробовал встать, охнул, от боли в бедре потерял сознание. Местный крестьянин привел его в чувство, уложил на рогожу, довез до дому.

Доктор поставил неутешительный диагноз: перелом шейки бедра. И надо же – пострадала та самая нога, которая помогла ему дуриком миновать войны.

Ларочка ворчала:

– Вот непутевый, упадет на спину и то нос разобьет!

– Вполне с тобой согласен, – смиренно отвечал Филя, – не буду возражать.

Шуточное ли дело, с Ларой он прожил в покое и мире, считай, два десятка лет, за все это время ни разу друг другу и слова поперек не сказали, а если и случалось Ларе на него прикрикнуть, так он держал рот на замке, каждое слово у него было на вес золота, потому как жену следует почитать, и сколько бы жена ни бранила своего мужа, она ему все-таки жена и мать его детей.

Разве иной раз не стерпит, захорохорится – тогда на все у него был один всеобъемлющий ответ:

– С тобой рассуждать – все равно что горохом в стену стрелять!

Грех жаловаться, есть дом и угол, где голову преклонить, не то что метаться по белу свету, как заблудившаяся овца. А что у него лихоманки да болячки, страданья без счету, головная боль и сердечные терзания, так сейчас у каждого на душе тяжело.

Да и кто он такой, чтобы не страдать и радоваться утру на тучной земле, изобилующей реками, земле хлеба, вина и елея, где не переводятся плоды и услады? Обычный горшеня, таких тринадцать на дюжину, хвала и благодарение Богу, склонившему к Филе милость свою вовсе не за его, смиренного скудельника, праведность и радение, а только по великому своему милосердию.

Прости Господи, отлежавшись в постели, он снова встанет живой и здоровый, ну, чуть поболе окривеет, возьмет в руки палку или костыль – где наша не пропадала? Не зря говорится: ежели кому что суждено, так оно придет через дверь, а коли не через дверь, так через окно, а коли не через окно, так влезет через печную трубу!

Бессонными ночами Дора сооружала галифе из обрезков диагонали, складывала, как мозаику, в единую картину, на глазок прорисовывала боковой изгиб шва: это было новое веяние, стандарта по «ушастым» галифе еще не утвердили, поэтому насколько уводить «ухо» в сторону, Доре Блюмкиной подсказывал исключительно портняцкий инстинкт.

Сбоку вдоль бедра шел бархатный лампас. Пояс она тоже обшила пурпурным бархатом, сзади и спереди располагались карманы. Гульфик застегивался на три металлических пуговицы и плавно закруглялся книзу. С какой любовью Дора обметывала вручную петли «банта» – в жизни Филиной ширинке не оказывалось столько почестей!

Господи, она бормотала, прилаживая сзади хлястик, сжалься над ним, Всевышний! Пусть он подымется, молила она, всю душу вкладывая в каждый стежок, пристрачивая к нижнему краю штанин штрипки под стопу, помилуй его святую душу, спаси и сохрани. Хромал же он раньше на эту ногу, пускай и дальше хромает, койн айнгоре, чтоб не сглазить!

В мыслях Дора уже видела, как ее галифе прекрасно сидят на Филе, этот горчично-оливковый цвет так ему к лицу, мягкая ткань не мнется, швы пружинят и сохраняют форму, а бархатный лампас явно намекает на то, что Филя – раненный в отставке генерал! Трог эс гезунтэр гэйт, носи на здоровье, и зай гэзунт, майн тайер, будь здоров, мой дорогой…

Асенька потом говорила, Филя очень радовался этим штанам, налюбоваться не мог, тем более Ларочка подвесила их на гвоздики прямо перед кроватью, чтобы они выманивали мужа из дома на улицу, в трактир, на базар! Ведь начался май, всё как-то сразу захлестнуло, нахлынуло, засыпало черемуховым, вишневым цветом. То солнце, то дожди, лужи в окаемках пыльцы…

Но улегся Филарет надолго в постель, глядел на бегущие по стеклу капли, на суетящихся скворцов, на летящие, липнущие к окнам цветки черемухи и расцветшую во дворе грушу. Ни сесть, ни встать, да еще от долгого лежания началась у него чахотка, а может, и была она всегда, как без нее гончару, помеси-ка глину всю жизнь, покрути тяжелый круг. Ревматизм и чахотка, брат-сестра горшечника…

«Дорогие мои маменька и папенька и сестричка Асенька! Очень вы, маменька, огорчили меня своим письмом. Очень я сильно забеспокоился. Конечно, я, маменька, постараюсь приехать поскорей, не откладывать. Беру отпуск и выезжаю самым поспешным образом. Папенька, жди меня, своего сына!»

Отныне из синагоги Зюся сразу направлялся к Филе с пожеланием доброй субботы, наскоро прочитывал молитву над чаркой водки и доставал из загашника редьку с луком, крошеные яйца с печенкой, прекрасный студень с чесноком, горячий бульон и кугл, который сочился жиром.

По ходу вкушения и возлияний друзья продолжали затянувшийся на годы спор: стоило или не стоило бы являться на этот свет? Причем каждый придерживался то одного воззрения, то другого, в зависимости от конкретных житейских обстоятельств. Порою оба сходились во мнении, дескать, лучше сюда и вовсе не соваться, но коль скоро это произошло, надо бы все же понять, что тут к чему, и получить свой маленький цимес.

Когда-то Зюся с Филей были большие охотники поспорить, причем о таких вещах, что далеко не каждый мог бы составить им компанию. Рассядутся на завалинке и размышляют ни мало ни много об устройстве мироздания. Например – что было сотворено прежде: небо или земля.

Зюся, разумеется, первоначальными считал небеса. Филя же, до недавнего времени крепко стоявший ногами на земле, полагал, что земля предшествовала небу.

Оба горячились, иной раз чуть ли до драки не доходило, Зюся называл Филарета упрямым ослом, прости, Господи, Ершалаим Небесный, ссылался на Священное Писание:

– «Господь сказал: «Небо – престол мой, а Земля – подножие ног Моих», сделает человек скамеечку для ног прежде кресла?» – он восклицал, имея в виду свой первый сколоченный стул, проданный Маркелу Курочкину, а уж вослед заказанную купцом скамеечку.

– Да разве это доказательство? Камень, глина и песок – вот основа основ, – стоял на своем Филя.

– А тут лежал, – Асенька рассказывала, – тихий, как голубь, не сетовал, не роптал, ясный, кроткий, вздыхал виновато, душа у него была неспокойной за Ларочку, за детей. Все затевал разговор, мол, запаса горшков и плошек на первое время хватит, а Борька вернется – пускай принимает мастерскую со всеми потрохами, довольно ему скакать да кувыркаться на потеху бездельникам.

И в дружеском споре с Зюсей все больше поддакивал, чем возражал, особенно по второму вопросу – Земля следует за Небом или наоборот? Пока это самое Небо не хлынуло со всех сторон – прозрачное и белесое, в нем как дельфины в аквариуме плавали души Филиных предков, и все голоса земли слились в единую песенку, которую любила напевать Дора за шитьем:

– «О, мой прекрасный розмарин…»

А Ботик… Что – Ботик? Ехал на поезде, вырвав с трудом плацкарту, вдвое переплатил – все вагоны битком, эшелоны раненых, пленных, беженцев шли с фронта, двигались тяжело, останавливаясь и подолгу простаивая на перегруженных путях. Зато на фронт гуртом гнали новобранцев, орудия, фураж. Гражданских вообще не принимали в расчет: война идет, посторонись, штафирка!

Куда быстрей Ботик мог бы доскакать домой, галопом или рысью, любой аллюр был ему по плечу, да лошади-то не его, а Бэрда. Разве что украсть, как Пашка-бандит, увести ночью Маркиза, вороного со звездой во лбу, любимчика директора, думал Ботик, трясясь в темной вонючей «скотовозке», иначе не назовешь вагон, плотно набитый силосом людским, медленно ползущий из Чернигова в сторону Витебска. Этот темный, под самую крышу наполненный судьбами, горем, слезами расставаний и надежд вагон знал: обратно Боре уже не будет дороги, в цирк он никогда не вернется.

И самому цирку Шеллитто недолго останется скитаться по этой земле. В ночь на тридцатое июля его сожгут рабочие кирпичного завода, которые ютились неподалеку в землянках, в черных низких бараках. Спалят – то ли из пьяного озорства, то ли от злости, что не было у них тех малых копеек на представление, а бесплатно – извините-подвиньтесь.

Брезент и доски занялись первыми, с шатра огонь перекинулся на фургон с амуницией, костюмами и декорациями. Все заметались, кинулись тушить пожар, сам Бэрд, в колпаке и кальсонах, бросился отвязывать испуганных лошадей, освободил их, потом зачем-то рванул в горящий кратер. И в ту же секунду цирк рухнул, как подкошенный великан Лука Махонкин, ахнул, будто тяжело выдохнул.

Полыхнуло нестерпимым жаром, на секунду пламя погасло, а потом вспыхнуло с удвоенной силой, мириадами звезд, праздничным фейерверком взвились искры горящих опилок, унося с собой в черное небо душу господина директора.

Последнее, что услышал от него Ботик, – дежурное нравоучение после вечернего спектакля, когда Бэрд собрал циркачей и, открыв наугад свой усталый залистанный Ветхий Завет, провозгласил: «Так, не из праха выходит горе, и не из земли вырастает беда, но человек рождается на страдание, как искра, чтобы устремиться вверх…»

Летом 1916 года все только и обсуждали, как мы им наподдали, этим австриякам, наполненные гордостью за русскую армию, за генерала Брусилова, за батюшку-царя.

– Чуете? – из уст в уста передавали на базаре. – Италия вступила в войну с германцами, вот сейчас начнется!

– А Румыния-то, Румыния! Тоже не отстает, теперь она мигом с Австро-Венгрией разберется!

– Совсем недолго до победы, скоро, скоро… – слышалось со всех сторон.

Ботик открыл ставни, вытащил на свет божий горшки, покрытые пылью, залюбовался Филиной работой. Но торговля не шла, никто так и не выложил ни гроша ни за горшок, ни за крынку. Боря давно понял, что скроен не из того материала, из какого делают искусных торгашей.

Ну их к шуту, разбить бы все, это они виноваты, что его дорогой папочка отошел в вечность, и Ботик даже не успел ему сказать последнее прости. Прозябая у безлюдного прилавка, вспоминал отца, упокой, Господь, его душу, как тот расхваливал на все лады свои горшки, превозносил до небес, как слетались на эту призывную песнь покупательницы! Никто не мог устоять от соблазна…

Куда бойчей шла торговля у Браны.

Ботик с детства помнил, как эта дородная богиня царила средь пылающих подсолнухов или колдовала над четырьмя здоровущими жаровнями и только Ботику доверяла помешивать семечки, чтоб не подгорели. Прибегали за семечками девчонки, Ботик ей кричал:

– Брана, гойки пришли!

А Лея Романовна, сухонькая мать Браны, – шлеп! – ему затрещину:

– Цыц, хохэм бухер! Нельзя такое говорить!

У Леи больные ноги, она садится на лавку и погружает босые потресканные ступни с буграми на больших пальцах в чан с горячими семечками.

– Я Борьку оскоплю, – грозится Трофим Микитович Кондратюк, сидя рядом с Леей и загребая у нее из-под ног лечебные семечки полнехонькими пясточками.

Трофим Микитович оскопил пол-Витебска. Евреи к нему в очередь стояли, после него очень подскакивала деторождаемость. Еще он мастерски рвал зубы и брил желающим бороды, неизменно интересуясь у клиента:

– Тебе с пальцем или с огурцом?

Он брил, оттягивая щеки, засунув палец в рот. Дороже стоило побрить, используя для этого огурец.

Потом точил бритву опасную об ремень – вжих-вжих – и скреб тебе голову до блеска.

При этом он пил безбожно!

– Невеста-то как твоя? – спросил Трофим Микитович, поплевывая шелухой.

– Нет больше невесты, была, да вся вышла, – залихватски ответил Ботик.

И тут же заработал от Леи подзатыльник.

– Цыц, хохэм бухер! Девочка едва очухалась после контузии, нельзя так говорить, грех.

– Какой еще контузии? – растерянно спросил Ботик.

– Ты, парень, с луны свалился? – удивилась Лея. – Не знал, что она в окопах была, раненых таскала? Там шандарахнула мина германская, и ее отбросило в кусты… Или засыпало по грудь… С горем пополам откопали. Живет в лазарете, родную мамеле не узнает…

Когда он услышал это, услышал от старой Леи про свою Марусю… Я вдруг почувствовал такую боль любви, старик мне говорил в Валентиновке, такую муку, я просто не мог вдохнуть, и этот момент – он не погас, не выветрился, не померк, ты понимаешь? Как бы тебе объяснить, он мне говорил, вот ты звонишь мне, спрашиваешь, как я поживаю, я поживаю очень неплохо, потому что я очень люблю людей, и тебя я тоже очень люблю. Но когда я оглядываюсь на свою жизнь, я вижу: вот это глупо было, вот это глупо было, ну и смотрю, у меня ничего умного и не было… Я чуть любовь свою не потерял, дурак, дубина, охламон, любовь, которая искрится и сверкает – где бы ни протекала – по грязи ли, по камням, любовь, без которой жизнь вообще ни черта не стоит! Ты хоть понимаешь, о чем я говорю?! Самое паршивое дело – потерять такую любовь. Слушай меня и запомни, усвой, завяжи узелок: если выбирать между дыханием и любовью – всегда выбирай любовь! Или ты не наша с Марусей внучка.

Ботик бросился бежать, Брана ему вслед:

– Мальчик! Твои горшки и крынки?

А Ботик – словно конь Одина с восемью ногами, мчался что есть духу по сто раз исхоженной дорожке в госпиталь, голова его раскалывалась от воспоминаний, когда он не мог дышать без Маруси, без того, чтобы к ней прикоснуться. Ввалился в лазарет, как сом в вершу, а там вечный Теплоухов встречает его ухмылкой:

– Ба! К нам никак снова цирк приехал!

Ботик – с порога:

– Где Маруся?

А этот жлоб:

– Маруська глухая?

Я и сейчас не остыл, налетел бы на него, бычину, – Ботик мне говорил, – а тогда – вонзил в него рог носорога и стал разрывать в клочья ястребиными когтями.

Он захрипел:

– Я что? Я – ничего! – с кудахтаньем домашней птицы. – Вот те крест, девка с фронта вернулась глухая. Ее с того света вытащили, она у нас поломойка, сестрой кто такую возьмет? Да вон твоя Маруська, отцепись ты бога ради!

Видит – она, его Маруся, в каком-то фартуке резиновом, согнулась, тряпку выжимает над ведром. Я к ней иду, – он говорит, – зову ее: «Марусенька, Маруся…» – и, знаешь, как во сне, когда сам воздух до того сгущается, – тебя будто сковывает вражьей силой, ноги не слушаются, в горле застревают слова… Я встал столбом перед ней, только тогда она подняла голову, глядит прозрачными глазами, как на привидение.

Ботик забрал у нее тряпку, весь вымыл коридор, выплеснул воду на двор, взял за руку и повел – мимо сестер, больных, калек, косых кроватей, табуреток, тележек с ложками и плошками, кастрюлями со щами, мимо застывшего санитара с клубками окровавленных бинтов, мимо оковалка Теплоухова, мимо улиц, домов, дворов, мимо Ратушной площади, там еще была Воскресенская церковь и костел святого Антония, от них ничего не осталось после войны, он добавлял, уцелело лишь здание ратуши…

Вообще-то я точно не помню, он мне говорил, город пропал в тумане, казалось, что мы за пределами мира людского, еще над нами свет разгорелся какой-то нереальный, такого я не видел никогда, даже во сне, и все вокруг – как будто из непривычного для нас вещества. Вдруг промелькнула гостиница «Бристоль», тут за углом жил доктор Кондратюк, извиняюсь, конечно, за отступление, меня к нему Ларочка водила когда-то под конвоем. Сама такая крошка, тащит великовозрастного кретина, объятого страстью, как Буриданова осла, я упираюсь, а она: «Пойдем, Борька, пойдем, нехорошо, что люди скажут?»

Нет, вру, Кондратюк жил на Замковой, там по булыжной мостовой пустили трамвай, грохот стоял невообразимый. Белые ставни, козырьки над подъездом, Трофим Микитович прикладывал трубку к моей огнедышащей груди, слушал горячее хриплое дыхание – на расстоянии, приблизиться ко мне было невозможно из-за постоянного душевного подъема, я был тогда как дикий зверь, вырвавшийся из западни, я был словно клин, прочно вбитый в землю, сам черт не брат!

Теперь мне казалось, что мы с Марусей движемся против ветра, хотя на дворе июль, теплынь, ни листик не шелохнется – ноги у меня ломило в коленях, лицо горело, глаза воспалились и припухли. Маруся рядом идет, вся будто пунктиром нарисованная, бесплотный дух – ни кровиночки в лице. Я звал ее, молил, подсвистывал, гнал от Маруси лихо одноглазое, будто выманивал из холодной сырой норы:

– Ты помнишь, помнишь, – я ей говорил, – как мы с тобой картошки красили в золотой цвет, вешали на елку?!

– А помнишь, как я поцеловал тебя в первый раз?!

– А как ты меня от шершней спасала? Помнишь? Как ты орала и махала моими штанами?! А шершни – жжжжжжжж!

Я давай кружить, раскинув руки, растопырив пальцы, состроил кошмарную морду и жужжу. Она глядит удивленно, испуганно, и тут я понял: лед тронулся, раз ее лицо озарило хоть что-то – хотя бы испуг, а когда я взлетел немного, чуть-чуть оторвался от земли, она просто глаза вытаращила от изумления, вот это была моя победа! И я заголосил, загорланил что есть мочи:

– «Когда-а-а-а я был Аркадским принцем, любил я очень лошадей, скакал по Невскому проспекту как угорелый дура-а-алей…» – с такою силой, как будто весь мир пульсировал во мне!

И с этой нездешней силой я заключил ее в свои объятия и поцеловал так – даже если бы Маруся спала летаргическим сном, клянусь, я бы пробудил ее своим поцелуем.

Смотрю, она как-то потеплела, порозовела, уши стали красными, ладони увлажнились, а на носу, Пестунья Небесная! – стали разгораться веснушки…

…Потом мы, обнявшись, лежали на траве, начало смеркаться. На сердце была такая тишина, такое блаженство, и там, откуда наплывала космическая мгла, сияла вся бесконечность вселенных, все беспредельное море жизни, энергии и восторга. Шум дня постепенно затихал, нам стали слышны мягкие шорохи ночи, дальний скрип коростеля, сумеречное порханье крыльев. Я зажал уши ладонями и услышал ток крови внутри.

Знаешь, такое впечатление, что я еще не жил, он в старости говорил мне. Девятый десяток, а в памяти нет прожитой жизни, – только что с Марусей Небесной встретился…

«Здорово, Вася! – читаем мы идеально сохранившееся письмо Макара, отправленное в октябре 1917 года. На литографской открытке «Масленица на фронте» очень коряво и неумело изображены солдаты, перебрасывающие со штыка на штык блины. – Ответа от тебя так и не получил, жив ты или нет? Может быть, затерялось то последнее письмо, что накропал я на своей больной коленке под елками Трансильвании, и ты там, в жарком Самарканде, думаешь, что меня давно нет на свете? А я жив и нахожусь в Первопрестольной.

Как здесь не быть, когда такие дела!

Прибыл я сюда на прошлой неделе, бежал из-под Валахии, похерив военную службу. А все почему? Здесь, брат, началась Революция, здесь теперь настоящий фронт. Как завершим в Москве, вернемся в Румынию, освободим ихний рабочий класс, а там и немецких товарищей поддержим. Времени мало длинно писать. Низкий поклон тебе от матушки. Она в полном здравии, мечтает тебя увидеть, пока жива.

Твой брат Макар».

Грохнуло в Петербурге, да так грохнуло, что покатилось эхо восстания по России. Жахнуло по Москве с непомерной силой, всколыхнулся народ, взбаламутилось общество, загомонилось, все ячейки и тайные коммуны вылезли из щелей, вытащили спрятанные под полом ружья и парабеллумы, завернутые в рогожку и промасленную бумагу.

Был среди этих отчаянных голов и поднадзорный Макар Стожаров. Немецкие войска разгромили румын, а заодно и русским намяли бока, хоть они и пытались сосредоточить кулак между Пьятра и Окна и разные другие предпринимали маневры, вроде яростного штурма, довольно успешного, на реке Стоходе и победоносного сражения на «двух Липах». Все это не помешало германскому ландштурму превратить склоны гор у Кирлибабы в бескрайние русские кладбища, а фельдмаршалу Макензену – очистить от румын Бухарест и наголову разбить Туртукай, сбросив его защитников в дунайские волны.

Жуть с ружьем, на обе ноги хромой, наголо обритый, костлявый, будто выходец с того света, Стожаров собирал солдат своего полка и что-то им втемяшивал, горлопанил осипшим голосом, агитировал за большевиков, накаляя атмосферу, но воевал, «итальянку» не бросал, постреливал в сторону немцев, как велел командир штаба фронта генерал Щербачев. Даже отличился в сражении под Мэрэшешти, первым оказавшись во вражеском укреплении – хорошо, немцы покинули его за час до того, как туда ворвался Стожаров с винтовкой наперевес и криком «Ура!». Но особо на рожон не лез, понимал – не тут он должен геройствовать и свою душу положить, а ждут его великие дела на ниве Пролетарской Революции, которая, по слухам, не за горами.

В один из дождливых деньков, сидя в грязном глиняном окопе, промокший до самых печенок, Стожаров услышал от Сидора Иванова, новобранца, что в Петрограде подняли большевики бунт и вот-вот захватят власть. Для него это прозвучало как удар гонга. Латаный-перелатаный, Макар покинул горящую землю Валахии, чтобы поспеть к водворению пролетарской власти в Москве.

– Ишь какие, – думал Стожаров, – без меня не получится, не сумеют! А если сумеют, мое дело – сторона? Не выйдет! Я бучу заварил, я ее буду расхлебывать!

Зайцем на крыше вагона ехал он, подложив под свой кладезь премудрости тощий вещмешок, завернувшись в потертое цивильное пальто цвета морской волны, Макар выменял его у старого еврея на базаре в Ковеле на свой кожаный армейский ремень, шинель, штаны и яловые сапоги.

– Можем и обменяться, почему нет? Сивую кобылу на буланого жеребца с прибором! – балагурил старик, примеряя Макару свои траченные молью вещички. – Под мышками не жмет? Брючки в шагу не треснут? Как раз на ваш рост и фигуру пальто на шерстяной вате.

– Вижу, вижу, – Макар тоже за словом в карман не лез. – На меху гагачьем с шелухой рачьей!

– Причем всякого фасону на любую комплекцию! – крикнул ему вслед старик, жалея, что так быстро утратил славного собеседника.

Истрепанный, в саже, как бес печной, поздней ночью он соскочил с поезда за три километра от вокзала и огородами, задворками, всякими тайными путями ввалился под утро в дом родной. Дарья Андреевна не знала, плакать ей или радоваться, но быстро наварила картошки и достала припрятанный шкалик белой.

– Все, мать, пришло наше время, – сказал Макар, отколупнул кочергой кирпич «галанки» и выудил завернутый в тряпку тяжелый наган. – Вот мой главный аргумент в борьбе за рабочую власть: калибр семь-шестьдесят два, дальность стрельбы до ста метров, барабан на семь патронов!

Он вылетел на улицу и вдохнул сырой подкопченный воздух московской окраины. Над Москвой плыли грозовые тучи. Вспыхнула ослепительная летучая искра, громыхнуло, и зашелестел мелкий дождичек промозглый, набирая силу и напористость.

– Как бы от дождя революция не раскисла! – подумал Макар.

Всюду шныряли юнкера в серых шинелях, семенили торопливо, озираясь, несколько женщин, тащили тюки с барахлом. Выплеснуло крутой волной людскую пену, всякого роду иерусалимцев, нищих, грабителей и проходимцев

По Тверской к зданию Московского совета медленной поступью тяжелой двигались полки, батареи, батальоны – зольная солдатская масса Московского гарнизона, артиллерия Москвы, броневики, мотоциклы, автомобили, полковые обозы, походные кухни, пулеметы, бомбометы, полевые телефоны. С боевыми патронами в винтовках и с обозом пулеметов стягивались к Московскому совету красногвардейские отряды.

Расходились по мастям, возводили баррикады, рыли траншеи, прочищали оружие, запасались боеприпасами.

Сторонясь открытых площадок, дворами и переулками, напоминавшими узкие окопы, изломанными так, будто один угол отстоит от другого на расстоянии винтовочного выстрела, пробирался Макар к бывшей гостинице «Дрезден», где базировался Московский революционный комитет.

С колокольни храма Николая Чудотворца в Гнездниках застрочил пулемет. С крыши дома Нирнзее поддержал его другой. На два голоса пулеметы поливали двор и здания внизу. Макар спрятался за автомобиль, стоявший у подъезда, и тут же брызнули осколки переднего стекла, разбитого пулеметной очередью.

Дом «Дрезден» на Скобелевской площади кишел как муравейник. Здесь все свои, двери не закрываются ни на минуту. На третьем этаже Макара внесло в самый людный кабинет – протолкался к столу, там сидят два товарища, он представился: такой-то такой.

Те ему: ни в коем случае! Отдай наган и возвращайся домой. Никакого террора и кровопролития! Будем живы – не помрем, все само образуется, власть и так отойдет к нам без лишних резких движений.

Макара выплеснуло на площадку, недоуменного, тут на него налетел Квесис, латыш, пересекался когда-то с ним на заводе Гужона. Тот обрадовался Макару, сразу обрисовал обстановку и расклад сил.

– Ты, друг, не туда попал, здесь сидят эсеры, меньшевики и объединенцы, они против вооруженного восстания и других отговаривают. Мы, большевики, этажом выше! Давай к нам.

Когда они вошли, все вскочили:

– Здравия желаем, товарищ Квесис, командир Бутырского штаба Красной гвардии!

«Да Юлик у нас теперь – большая шишка!» – подумал Макар и огляделся.

Стены вокруг были увешены военными картами из кабинета бывшего генерал-губернатора Москвы – с точным определением рельефа местности, с обозначением всех войсковых частей и полицейских участков. Сверху крестиками отмечены улицы, пригодные для баррикад, крыши домов, где встанут пулеметы и ящики с бомбами, а ноликами отмечены учреждения, которые надо занимать в первую очередь: телефонные станции, почта, телеграф, вокзалы, электростанции, самые высокие дома и колокольни церквей.

– Держи, Стожаров, шинель, – сказал Квесис, – снимай свой голубой редингот. Великовата слегка, ну, ничего, теперь хотя бы на человека похож. Атаман Каледин, стерва, идет с Дона, ведет на Москву казачье войско, – говорил он, спускаясь по лестнице, обходя на ступеньках солдат: кто раненый, кто просто смертельно устал, кто пытался узнать о ходе сражения. – Рябушинский все лавки закрыл, провизию схоронил, говорит, задушим большевиков голодом. Вот ему – шиш! И Родзянке с Милюковым – шиш! Надо идти на Думу, где они сидят. Сейчас Юрка Саблин телеграфировал – дом Нирнзее взяли, там теперь у нас пулемет и тридцать бойцов. Оттуда и Дума недалеко, и Кремль. Будем брать сегодня. Вовремя ты, Макар, объявился!

– Товарищи! – их окликнул солдат, весь обрызганный грязью с головы до башмаков. – Дайте нам командира! Юнкера теснят на Лубянке, еле-еле держимся. По стенкам отступаем, бросаем убитых, волочим раненых. Там они, на первом этаже лежат, ждут помощи.

– Вот вам командир, – сказал Юлиус Квесис, – товарищ Макар Стожаров, большевик, только что с Юго-Западного фронта.

Солдат снял серую папаху, вытер пот со лба и сказал:

– Давай, товарищ Стожаров, командуй!

И началась битва за Москву, стенка на стенку, иногда сразу не поймешь, кто за кого, все одного человеческого племени, все на русском языке говорят, все вроде москвичи, а думают по-разному, у каждого своя злоба и своя правда.

Начальник Московского военного округа полковник Рябцев не мог понять, как эта голь вдруг вооружилась, палят из-за баррикад, теснят его армию, несмотря на бывалых военачальников, поседевших на фронте и в штабе Академии, с их бронированными автомобилями, пушками и бомбометами.

Да еще некоторые полки предали правительство, переметнулись к мятежникам. Как могло случиться, что «двинцы» пошли на поклон к большевикам? Как пятьдесят шестой полк, охранявший арсенал в Кремле, изменил присяге, командованию, восстал против офицеров? Набрали в армию беспорточных крестьян, вот и получай! Только и надежда на юнкеров, студентов и офицеров.

Рябцев оттягивал начало военных действий, туманом отуманивал Центральный Военно-Революционный комитет, дожидаясь подкрепления: со стороны Каширы вот-вот должны были подоспеть казаки, из Твери двигался к Москве отряд Дикой дивизии, на полустанке Николаевской железной дороги высадились ударники…

А когда восстание вспыхнуло само собой, полковник вился голубем с масличной ветвью над Москвой – уговаривал о перемирии, которое сам же нарушал, выбрасывал белый флаг и поднимал стрельбу. А главное – беспрепятственно разъезжал по улицам, интриговал и давил авторитетом.

У него в руках Кремль, Манеж, Университет на Моховой, здание городской думы, гостиницы «Националь» и «Метрополь», Александровское военное училище, Арбатская площадь с «Прагой» и кинотеатр «Художественный». Возможно ли сдать Москву и уступить свой парабеллум этим оборванцам? Никак нет, никогда! Перестрелять как куропаток! И с новой силой начинался обстрел замоскворецких баррикад с башен и стен Кремля.

Макар Стожаров, в отличие от полковника Рябцева, не думал, он действовал.

– Давай, ребята, выдвигайся! – крикнул он самокатчикам. – Есть у вас лишний самокат для меня?

Из группы солдат выскочил мужик с пегой бороденкой и выкатил велосипед:

– Рядовой Дроздов, Егор! Вот, товарищ Стожаров, самокат системы Жерара, складывается, если нужно.

– Давно о таком мечтал, да мамка все не покупала: «Погоди да погоди, Макар!» – засмеялся Стожаров и уселся на велосипед.

Через три часа его батальон захватил Малый театр, из высоких окон которого они начали обстрел гостиницы «Метрополь» с майоликовой картиной «Принцесса Грёза» Врубеля на фронтоне.

– Смотрите, ребята, шторы хоть и бархатные, а пулю пропускают, прячьтесь за подоконник, – шутил Макар.

Дроздов обнаружил в буфете ящик зельтерской, небольшой запас консервов и две коробки шоколадных конфет.

– Ну что ж, антракт! Перекусим, потом – на Кремль! – объявил Стожаров.

К пяти часам бойцы продвинулись через Лубянскую площадь в Китай-город и вышли на Никольскую. Было сыро, пасмурно – темнело, но тучи вдруг разошлись, и засияло солнце, заиграв на спицах велосипедов, на куполах белой церкви, осветив спуск улицы, по которому им предстояло приблизиться к последнему оплоту «белых», как теперь их звали. Они же были «красные».

Одно это, что красный цвет – огня и противостояния смерти, вселяло в рыжую башку Макара абсолютную веру, что победа будет за ними, рабочими и простыми солдатами, надо только поднажать и освободить Кремль.

– У тебя все дедушки и бабушки были кудесники, – говорила Стеша. – Дедушка твой заговаривал зубы, бабушка заговаривала уши. Панечка видела вещие сны. Когда отец воевал в Крыму, маме пришла на него похоронка. Ночью ей снится – Макар медленно бредет среди крестов. Но кресты не наши, а с «домиками». Мама поняла, что он жив. И точно: это было недоразумение. Он на волах перевозил бидоны с молоком. Вол наткнулся на мину. Но папка отошел покурить и чудом спасся…

О сверхъестественных силах «папки» и его способности творить чудеса, ну и, наконец, о неописуемой красе Макара Стеша могла распространяться часами. Вот что она о нем написала, слегка меня озадачив, конечно, ведь эту рукопись мы намеревались торжественно занести с парадного входа в издательство «Политиздат» и как-нибудь приспособить в серию «Пламенные революционеры»:

«Тело у Стожарова было здоровое, сильное, светлое, пупок глубокий, хорошо сложены крупные и малые члены, взгляд незамутненный, чистый, живот округлый, гладкий, без складок, линии ладоней мягкие, глубокие, длинные, лицо вытянутое, губы вишневые, язык длинный, зубы округлые, глаза очень синие, ресницы густые, медно-красные, брови мягкие, с равными по длине волосками, руки длинные, сильные, уши равной величины, слух тонкий, лоб высокий и прямой, голова немного вытянутая вверх, но не слишком, волосы по цвету как огнище – густые жгуче-красные и жесткие вихры».

– Ой, не могу, – веселилась Панечка, – «взгляд незамутненный, чистый», «хорошо сложены крупные и малые члены»! Кожа да кости, вот его портрет! И всегда на кочерге. А язык длинный, даже слишком, тут ты попала в самую точку.

– Ты Панечку не слушай, – говорила мне Стеша. – Она никогда не простит Макару, что он ушел от нее к Иларии. А меня папка не забывал, мы виделись не так часто, но всегда у него был наготове для меня кулек конфет!

Стеша говорила, это был человек, который исподволь поворачивал время. В часах много механизмов: есть пружины, есть зубчатые колеса и есть маленькая такая деталька, которая называется анкером и от которой зависит точный и поступательный ход часов.

– Как-то раз отец подарил мне часы, – рассказывала Стеша. – Он был участником партсъезда, им там давали подарки, Макару достались часы и патефон. Все это он принес нам с мамой, патефон поставил у батареи, и я получила первые в своей жизни часы.

– Мне было восемь лет, – рассказывала Стеша, – я очень гордилась ими, нарочно засучивала рукав, мне все завидовали. И вдруг с моих часов куда-то пропали стрелки! Я вся зареванная прихожу домой, показываю маме. И, что интересно, мама поняла, почему они пропали. Она их положила на комод, и, когда они остановились, стрелки появились! Мама пошла на Второй часовой завод на «Белорусской», явилась к директору завода и говорит: «Я член партии с 1917 года, мой муж делегат партсъезда, и вот он какие получил в подарок часы». «И что?» – спрашивает директор завода, разглядывая нормальные часы, только незаведенные. «А то», – сказала Паня, спрятала руки за спину и за спиной их завела. Потом достала и показала. Стрелок на циферблате не было. Там получалась такая штука: стрелки настолько быстро крутились, что их невозможно углядеть.

Директор был обескуражен. А когда опомнился, то созвал собрание и показал рабочим этот фокус. Спрятал Стешины часы за спину, завел-завел – и продемонстрировал.

– А между прочим, человек, которого наградили этими часами, – укоризненно сказал он, – заслуженный боец революции… и так далее.

– В общем, эти часы они забрали, – вздыхала Стеша, – а отдали часы значительно дороже и лучшего качества, которые делали для заграницы. И мама уже мне их не вернула, а носила с гордостью, пока их не украли.

Макар был секретарем Пятигорского обкома, его вторая жена, Илария – наливная казачка, загорелая, как кубинка, работала медсестрой в санатории Военно-морского флота. У нее был поклонник Арнольд, тоже очень загорелый и мускулистый. И маленький сын Володя от первого брака, очень молчаливый, задумчивый паренек, который любил посидеть в тишине, а если его о чем-нибудь спросишь, отвечал еле слышно, не поднимая глаз.

Взрослые выпивали, играли в карты, бильярд, ходили на танцы. И Стеша, глядя на них, научилась танцевать чарльстон.

Еще у Иларии был граммофон и виниловые пластинки. Вечерами расписывали «пулю», курили и слушали романсы, Варю Панину, Александровича, Вертинского… Стеша это все тоже выучила и пела низким голосом грудным с богатыми переливами, в точности как на пластинке:

Но пу-усть и в живых я не бу-уду,

Пусть труп мой в мо-огилу кладу-ут,

И там я тебя не забу-уду-у

За нэ-эсколько све-етлых минут…

Илария падчерице нашьет платьев из шелкового полотна, испечет пироги, соберет их с Макаром в дорогу, посадит в поезд, и долго они стоят с Володей на перроне, машут платком, утирая слезы.

Вообще мои праотцы, как правило, не отличались единобрачием. После развода с Макаром Панечка сразу вступила в гражданский брак со студентом-биологом.

Стеша говорила:

– Новый мамин муж, дядя Саша (по фотографии на какой-то скале над водопадом видно, что она вскружила ему голову еще до развода с папой!), был обаятельный человек, но без денег и очень любил вареный зельц. «Вареный зельц, – он чуть ли не напевал, глядя, как Паня взбивает серебряной вилкой омлет в миске, – пища Геракла!»

В старом студенческом сюртуке из темной материи, в белой косоворотке и университетской фуражке он гулял со Стешей на Тверском бульваре, вернее, Стеша гуляла, а он сидел на скамейке, подавшись вперед всем своим тощим телом, будто прислушиваясь к чему-то, и прутиком чертил на земле закорючки.

– Голос мягкий всегда, вежливый, спокойный. Дядя Саша пел, играл на гитаре, у них с Паней часто бывали гости. Его сестры все с высшим образованием: Рита – врач, Клавдия замужем за артистом Малого театра Аскольдом Капитоновым, он мне казался стариком. Еще был брат в Иркутске – Глеб. Он служил в царской армии (это, разумеется, не афишировалось), на дух не переносил коммунистов, терпеть не мог Панечку и всячески пытался отвадить от нее дядю Сашу. Даже ей письмо написал: «Не надейся: тебе, плебейке и чекистке, мой брат не достанется!»

Клавдия была сущая мегера, говорила Стеша. А Рита вечно сияла, как ясно солнышко. Как раз я вернулась из Пятигорска и всем показывала чарльстон, а Рита собиралась в санаторий и стала ходить ко мне учиться. «Ну-ка, Стеш, Стешка, давай, как тут? Стоп! Давай снова!..»

У нее был сын Елисей, он стал военным переводчиком, но мечтал о писательской карьере. И написал две толстые книги – про художника Петрова-Водкина и про скульптора Мухину.

Стеша важничала, что у нее брат – писатель, с гордостью рассказывала, мол, они с Лесей в детстве купались в одной ванночке. Любой пассаж о нем завершался пресловутой ванночкой. Когда Елисея не стало, она очень горевала, тем более что не смогла пойти с ним проститься, и все просила Германа положить Лесе в гроб ее прощальное письмо. (Наверняка в этом письме не обошлось без упоминания ванночки.)

Гера изо всех сил упирался, а она: «Ну что в этом такого? Даже Пушкин Вяземскому положил в гроб перчатки!..»

– Может быть, у него была какая-то особенная ванночка? – мы недоумевали.

– …Или вообще – была ванночка… – добавляла мудрая Стеша.

Военный переворот семнадцатого года Паня встретила в госпитале номер 1563 на Лесной улице, против трамвайного депо. В больнице Святого Павла общины лилового креста она прослушала лекции для медсестер, за что потом два года бесплатно лечила больных из самых известных и богатых московских семей – Шаляпиных, Морозовых, Третьяковых. Это приносило общине лилового креста внушительные доходы.

Начало вооруженного восстания она увидела в окне приемного покоя. Люди роились, грудились, напирали, угрожающе вскидывали ружья и винтовки, яростные, возбужденные – это было кошмарное столпотворение.

Какой-то матрос влез на ящик из-под мыла и обратился к беснующейся толпе:

– Товарищи! – крикнул он. – Чтобы обеспечить полное торжество нашим устремлениям…

Его голос утонул в гомоне и гуле. Солдаты, матросы, мужчины в котелках и шляпах, в военных и студенческих фуражках – все что-то орали с горящими глазами. Сумятица, неразбериха. Послышались обрывки пения – «Вихри враждебные», «Отречемся от старого мира»…

Под окном прошагали красногвардейцы с винтовками. Над головами у них развевался флаг, на нем корявыми золотыми буквами было написано: «Мира! Земли!», «Долой гнусное самодержавие!»

Внезапно раздался громкий выстрел, и началась пальба. Люди бросились врассыпную. Извозчики на углах поскакали наудалую во весь опор. Поднялась ужасная суматоха. Под аркой цирковой типографии появились юнкера. Они шли совсем не в ногу, и одного из них поддерживали под руки двое товарищей. Кругом стрельба, взрывы снарядов, языки огня, рокот голосов, грозных, диких и грубых.

Неожиданно в госпиталь вбегает сам профессор Семашко.

– Нил Андреич! – кричит он главврачу Спиридонову. – Мобилизуйте персонал на оказание первой медицинской помощи раненым красногвардейцам!

– Только через мой труп! – отвечает Спиридонов.

– Почему?

– И сам никуда не пойду!!! И медперсонал не пущу! – закричал главврач. – Даже если бы от этого зависели судьбы всех царств мира, я не сделал бы ни одного шага! Это мятежники и злодеи!

– Там раненые, вы не имеете права! – горячился Семашко. – Вы давали клятву Гиппократа!

– А!!! «Клянусь Аполлоном врачом, Асклепием, Гигеей и Панакеей и всеми богами и богинями?!» – Спиридонов стал страшно вращать глазами. – Да ваш Аполлон был тоже злодей и тот еще развратник! А Гиппократ у себя в Греции представить себе не мог, какое тут разразится бесчинство…

Спиридонов поднял ладонь и сложил увесистый кукиш:

– Вот вам санитарки и врачи на баррикадах. У них здесь много работы!

– А я вам говорю, что Гиппократ… – у Семашко затряслась борода, он весь побагровел, вдруг вытащил из кармана деревянный стетоскоп и замахнулся им на Спиридонова.

Главврач отшатнулся, махнув рукой на Семашко как на безнадежно больного, тихо произнес:

– Да делайте что хотите, ваша власть пришла!..

Слова профессора Семашко, его призыв помочь раненым – попали прямо в сердце медсестры Пани.

– На улице – ад кромешный, камни вопиют! – а Николай Александрович – в ослепительно белой рубашке с галстуком, в клетчатом жилете, чесучовом пиджаке, видимо, купил еще в Париже, когда они там с Лениным скрывались от царской охранки…

Наскоро собрав большую брезентовую сумку с йодом и бинтами, Панечка забросила ее на плечо и вслед за грядущим наркомом здравоохранения угодила в самое пекло. Стрельба на Кудринской площади, на Арбатской и Страстной. Стреляли – с колоколен церквей, с чердаков, из подвалов. Резкий треск пулемета слышался издалека и вблизи, всюду вспыхивали стычки юнкеров и красногвардейцев, разворачивались битвы между железными броневиками, из башен которых выглядывали дула пулеметов.

Неумолимым водоворотом ее втянуло в потоки орущего страшного народа, бегущего кто куда – одни с ржавыми винтовками, передергивая затвор на ходу, другие – в обратную сторону, зажимая простреленный бок или плечо.

Пригибаясь, под пулями, она бросилась к раненому, осевшему на грязный тротуар («Сестричка, помоги!»). Летящие пули невидимы, зато следы от них вспыхивают осколками штукатурки, когда они вонзаются в желтую стену булочной. Из окна показалась испуганная физиономия булочника и сразу спряталась, задернув ситцевую занавеску.

– Знаем мы этих куркулей, если что – за нагайки и ну бить рабочих… морда буржуйская… – бормотал раненый солдатик, пока Паня искала пробоину в его теле, потом жгут накручивала, как ее когда-то учил профессор Войно-Ясенецкий, мотала быстро-быстро бинт вокруг плеча, стараясь опередить ярко-алое пятно, проступающее через слои белой марли.

Всю свою юную силу собирала она и волокла на шинели тяжелое тело подбитого бойца – к санитарному автомобилю, который прятался во дворе жилого дома на Страстной площади. Там передавала его мужикам, сильным, немногословным, а они подхватывали и укладывали, как бревно, в грузовик на деревянный настил, закрыв шинелью, положив рядом его немое ружье.

Тут же подвезли еще одного – полный сапог крови, пуля попала в ногу, раздробив кость. В этом случае жгут выше колена, на бедренную артерию, кровь остановилась. Рану обмыть водой, обработать края йодом. Раненый большевик, усатый мужик лет сорока, пришел в себя, матюгнулся и попросил воды.

Так шесть дней и ночей – хаос, муки, кровопролитие, пустые черные окна, выбитые шрапнелью, залпы гаубиц, в воздухе повисли серая пыль и зола, как после извержения Везувия, вся земля устлана убитыми солдатами, то с одного, то с другого края Москвы приводят, приносят подстреленных.

А стоит на пару часов забыться в дурном сне, перед глазами с чаячьим криком носятся багровые птицы. Ветер воет, душу леденя. И какой-то невнятный голос рокочет в самое ухо: «…пожрется все творение и явится бесконечным и священным…»

Ты вздрагиваешь и просыпаешься от холода, ужаса и печали.

Шесть сумрачных дней грохотали выстрелы, ветер гонял по улицам мокрую листву. Мир менял очертания, горели книги, дарующие бессмертие, мародеры грабили винные погреба, пьяная орда гуляла под пулями, многие тут же и оставались лежать на мостовой.

В день седьмой перестрелка в городе стала утихать, пламя таяло, дымились, остывая, головни от пожара, красногвардейцы побеждали. Остатки юнкеров и казаков рассеялись по городу, сменив военную форму на обычную гражданскую одежду, чтобы засесть в подвалах, затеряться среди рыночного люда, покинуть Москву, где уже почти утвердилась большевистская власть.

Паню заметили, откомандировали в штаб Красной гвардии Бутырского района в медсанчасть на Верхней Масловке. Вскоре штаб переехал в Петровский парк на виллу «Черный лебедь».

Рождество семнадцатого года для Ботика обернулось, пожалуй, самым счастливым в его жизни. Именно в этот год сухого чертополоха, сломанный в нескольких местах, обугленный год он смиренно вернулся в дом родной, сыграл тихую свадьбу, обзавелся семьей.

Я горел такой страстью ненасытной, Ботик говорил, боюсь, я злоупотреблял своими супружескими обязанностями. Я был веселый розовощекий губошлеп, а моя Маруся – кроткий ангел, чистая душа. С тех пор как она вернулась с фронта, в ней не было той безрассудной пылкости, что прежде, это заставляло мое сердце кровоточить, но когда я сжимал ее в своих объятиях, мы с ней буквально гудели, слово под током провода.

Все было внове для меня, я тогда сделал страшное открытие: тело – совсем не то, что мы думаем, вот это тело с ногами, руками и головой – когда мы обнимались, – исчезало или настолько становилось огромным, что мы терялись в огненном пространстве, а в это время входило время иное, из жизни вечной. Тогда в каждом жесте, движении царило до того чудесное согласие, как будто мы изобрели другой способ жить: дышать и не задыхаться.

Маруся осветила, воскресила их осиротевший дом. Ларочка радовалась за своего непутевого циркача, горюя, что не дожил Филя до такого праздника.

В день перед Рождеством Лара срезала ветку вишни и сунула ее в горшок с землей, надеясь, что когда-нибудь она зацветет белыми ясными цветами, а в доме появятся дети.

Весь январь Ботик рыскал, прикидывая, куда бы устроиться по конному делу, но ему всюду отказали – лошадей в городе оставалось меньше половины, если считать с начала войны, конюхам лишние помощники были не нужны. Он даже вздумал податься в шорники, выделывать упряжь и другое кавалерийское снаряжение, уж кто, если не Ботик, до ремешка – до заклепочки знал, как устроена конская сбруя.

В ремесленной управе с низким беленым потолком под тусклой лампадой и портретами почивших в бозе русских царей, за столом, покрытым красным сукном, в окружении цеховых хоругвей, перед железной кассой и выборным ящиком с шарами сидело несколько человек – все как есть бородатые, одетые в засаленные черные сюртуки.

Мафусаилы въедливо расспрашивали и рассматривали кандидатов в кузнецы, горшечники, стекольщики, медники, жестянщики, сапожники, в часовщики, портные, кровельщики, даже в трубочисты, не говоря уже об «аристократах» ювелирах, изучая соискателя до мозга костей и кончиков ногтей.

Ботик не получил одобрения войти в славное братство витебских шорников, хотя красноречиво ответствовал, как чинил сбрую, кроил попоны и настраивал стремена в бытность свою цирковым наездником.

– Этта тебе не на кобылке скакать, этта работать надоть, сидеть на тузе и мездру скоблить, – важно подытожил серединный сюртук, поглаживая рыжую от табака бороду, давая понять Ботику, что его прошение не удовлетворено.

В городе тьма приезжих болталась туда-сюда: тысячи литовских евреев, изгнанных из своих домов, осели в Витебске и на окраинах. Многие отправлялись за океан, в Америку, надеясь на лучшую долю, другие искали работы, хотя бы временной. Среди тех и других были умелые кожевенники, еврейские шапочники, попутно они шили кожаные перчатки.

Но что делать красильщику там, где живут нагие отшельники?

Приходилось кочевать из одного города в другой, с ярмарки на ярмарку, по пригородным деревням, что совсем не улыбалось женатому Ботику. Он будет скитаться, а его Маруся – грустить, одинокая, месяцами у окошка?

Как-то на базарной площади увидел он двух парней, одетых в серые робы и грязные сапоги, в кепках-восьмиклинках с черными козырьками от машинного масла на одинаковых круглых головах. Они тщетно пытались объяснить Бране, что она должна, нет, просто обязана скинуть полцены за фунт подсолнухов, поскольку они – пролетарии, да не простые, а горбатятся на победу русского оружия. И указали в сторону заводика, откуда раздавались уханье, гром железа и паровые свистки.

– Нате выкусите, – задиристо отвечала Брана. – Ишь, наглые попрошайки, раскатали губу! Ну-ка убирайтесь, не мозольте мне глаза!

Те заупрямились, атмосфера накалилась, Ботик подошел поближе на всякий случай. Однако Трофим Микитович Кондратюк, цирюльник и эскулап в одном лице, будучи оплотом мудрости и отцом череды поколений, с утра уже хорошо подгулявший, ласково предложил нахрапистым пролетариям:

– Давайте-ка я вас, ребята, лучше оскоплю за полцены! – чем моментально разрядил обстановку.

Лея Романовна, дабы окончательно воцарилась гармония, и тому и другому щедрою рукой отсыпала по горсти шелухи из своих «лечебных», а издалека завидев праздно шатающегося Ботика, сказала, святая простота:

– Хевре (пацаны)! Во-он того хохэма-бухера приспособили бы к себе на завод, а то слоняется – носом окуней ловит…

Так Ботик очутился в конторе тыловой артиллерийской мастерской, где особо не спрашивали, что он такого умеет, чем занимался в своей недолгой жизни, а просто некий военный чин оглядел его сквозь круглые очки, оценил физическую мочь, молодецкий задор и желание гнуть хребтину.

Тут же его отправили оформлять пропуск в комендантскую, тесную комнатку с белеными стенами, посередине стол, заваленный бумагами. А между двух стопок этих бумаг сидел курчавый малый лет двадцати пяти в военной форме и что-то писал.

Увидев Ботика, он торопливо захлопнул тетрадь, кивнул на стул и попросил паспорт. Выписывая пропуск в мастерские, писарь похвалил его за правильный выбор идти в промышленность, помогать фронту, которому так необходимы пушки и прочая военная техника, и все же поинтересовался – на каком поприще Ботик раньше подвизался?

– Я цирковой артист, – ответил Ботик. – Вольтижер, верховой акробат.

Писарь отложил ручку, закрыл чернильницу, а когда встал, передавая Ботику бумагу, то оказалось, он и впрямь ростом не вышел – метра полтора от макушки до пят. Боря и сам не каланча, но писарь был совсем коротышка. Неожиданно он протянул руку – попрощаться.

И такая у него ладонь – лопаткой, уголком вниз, Ботик говорил, я потом где-то читал, что подобная форма ладони бывает у авантюристов, людей прицельных, сметающих все на своем пути… Но это он задним числом уже размышлял, а в тот миг ничего подобного и в мыслях не было, когда писарь, уставив бледно-голубой до прозрачности взгляд, стал расспрашивать Ботика о цирковом прошлом. Выяснилось, что лошади были его страстью, он хорошо умел ездить верхом: как всякому недоростку, лошадь давала ему превосходство над пешими людьми.

Писарь назвал свое имя – Николай Ежов, но скоро Ботик стал звать его Коля, Колюня. Они даже несколько раз заглядывали в трактир, где за рюмочкой белого вина вели неспешную беседу.

Ботик рассказывал новому другу о цирковых странствиях, про аллюры и джигитовку. А Колюня – про свою службу рядовым в 172-м Лидском полку, о страшных боях на Северо-Западном фронте, про неизбывную обиду на полковых, вообще на весь белый свет, что не довелось ему стать всадником, а всего лишь простым солдатом в пехоте, глотать пыль и таскаться с берданкой и скаткой ползком да перебежками.

А ведь когда он в пятнадцатом году записывался добровольцем на фронт, умолял определить его в конный полк. Но взяли Колюню только в пехоту, да и то – врач из жалости прибавил в анкете два сантиметра к его росту.

– Почему, почему не приняли меня в кавалерию, – с горечью восклицал Николай, – раз там, как ты говоришь, Борька, малый рост и щуплость – главное достоинство?!

Но вообще он держал себя молодцевато, на офицерской ноге. Всегда в защитной гимнастерке со стоячим воротником, такой же расцветки шаровары, заправленные в сапоги, или обмотки с ботинками, – обычное обмундирование, установленное приказом по военному ведомству царской России номер сто.

За беседами выяснилось, что Коля Ежов не просто зол на целый свет, но симпатизирует «большевикам», посещает тайные сходки, у них там образовалась какая-то теплая бражка, «РСДРП» ее Коля называл, которая росла и ширилась, как тесто на дрожжах. Он всячески старался залучить туда Ботика, донимая разговорами, что пора, мол, «повернуть дышло»: превратить войну империалистическую в войну с помещиками и фабрикантами.

Постепенно Ботик стал проникаться идеями своего друга. А поработав немного в артиллерийских мастерских помощником слесаря, начал считать себя настоящим рабочим, пролетарием, который бы тоже, конечно, жаждал избавиться от гнета буржуев и царских сатрапов, если бы не был влюбленнейшим из влюбленных, и потому старался быть неуловимым, никем, чтобы не попасть на войну и не угодить, часом, за крамолу в каталажку.

У них своя свадьба, у нас своя, думал Ботик. И хотя я поднимался затемно, он мне рассказывал, я всегда просыпался с Марусей в комнате, залитой светом, вообще мы любили с ней солнечные комнаты, и потом, когда колесили по Германии, и в Англии обыкновенно снимали жилье на солнечную сторону. Она была доверчивой и очень нежной, он говорил мне, я часто вижу ее во сне у окна, в окне ветка грецкого ореха, на нем горлица жемчужная…

Или мы с ней бредем, взявшись за руки, опьяненные, чуя запахи прелой листвы и зеленой весны. Причем корни деревьев так ясно просвечивают в земле, прозрачной, хоть и туманной. Я различаю внутреннее течение их соков…

Порой мы с Марусей лежали, обнявшись, на крыше сарая, глядя в пустое небо, слушая пение жаворонков и стрекот зеленых кузнечиков, до того неподвижно, что бабочки садились нам на лицо.

На крыше сарайки мы наблюдали звезды и темную землю, и мир был далеко. Из раскрытого окна доносились обрывки разговора Ларочки и Доры. Звук их голосов то нарастал, то замирал над тонкими папоротниками, окаймлявшими прудик с лягушачьим оркестром.

А закроешь глаза, внутри все равно разливается свет, как будто во лбу зияла дыра, через которую что-то проникает. Красота, она же – любовь, казалось, нисходит на все вокруг. И жизнь казалась вечной.

Весть о революции прилетела, когда Ботик озабоченно вертел в руках какую-то железяку (бригадир Головушкин солидно именовал ее поршневым затвором трехдюймовой полевой пушки, но без отломанного хвоста – это ни к черту не годный металлолом), в цех пришел Колюня и, перекрикивая шум паровых молотков, сообщил, что царя в России больше нет, власть в Петрограде захватило Временное правительство.

Короче, революция, и надо идти на митинг.

Ботик бросил арматурину, надел свою замасленную кепку и отправился вместе с Ежовым, надеясь, что начальство не оштрафует его за отлучку: все же полковой писарь тоже какой-никакой командир.

У белого кирпичного здания волости собралась такая толпа, что было тесно даже стоять: и Хаим Вассерман, у которого больные ноги, правда, это не помешало его жене родить девять детей, и Лейзер Глоз, который все время что-то покупает, продает, ездит в Москву и Варшаву и учит своих сыновей в университете, чудаковатый одесский парикмахер Перчикович, дети Якова Ирухема – Нахум-Лейб, Хая-Мира, Гершон-Бер, Гутя (Нахум скончался в 1922 году от тифа).

Явился и сам Яков Ирухем, неряшливый немножечко, с измученным лицом, женатый на Стерне-Фейге Бройда, они приходились друг другу двоюродными братом и сестрой. Учитель Василий Васильевич Картошкин, в свое время исключивший Ботика из гимназии за неуспеваемость, студенты Горохов и Угрюмов, судебный пристав Хаим Голдес, торговцев понабежало с зимней ярмарки, прибывших из соседних местечек – Яновичей, Колышек, Суража, Мазеповки, Бабиновичей… Горбун Фима Кисс прискакал на черном плешивом осле. Съехались ломовые извозчики, рыбаки с берегов Двины, разные евреи, которые обычно толкутся без всякого дела с тросточками в руках, отставные солдаты.

Никто не понимал, как это можно жить без царя. Особенно растерянным выглядел бородач Ирухем, всю жизнь он был богобоязненным иудеем, – так от этой вести на него столбняк напал. И не он один, что тут долго распространяться, чудеса Господни, да и только, никто такого отродясь не слыхивал.

Ежов быстро нашел сподвижников.

– Знакомься, Борис, это товарищ Мандрик, а это Израиль Марголис и Мендель Пукшанский, все члены РСДРП, знакома такая партия? А это Борис, рабочий ремонтных мастерских, наш человек, сочувствующий, так ведь?

– Да, да, – кивнул Ботик и постарался покрепче пожать руки своим новым знакомым.

Товарищ Мандрик одобрительно хмыкнул, поглаживая бородку. Марголис и головы не повернул, так был поглощен энергией организации процесса, раздавал брошюры, листовки и прокламации, высматривая кого-то в толпе и делая знаки руками.

Наконец он вскочил на край крыльца и, опираясь на бетонную вазу, крикнул, обращаясь к собранию:

– Граждане-товарищи! Царя скинули! Вся власть народу! Запевай «Интернационал!».

Мендель Пукшанский, Мандрик и Ежов вдохнули побольше воздуха и запели:

– «Вставай, проклятьем заклейменный, голодный, угнетенный люд! Наш разум – кратер раскаленный…» – а что дальше – не знают. Никто слов не знал, но все были готовы подпевать.

– «Потоки лавы мир зальют…», – подхватил Изя Марголис.

Барышня в лиловом плюшевом берете из стайки студентов подняла руку и выкрикнула:

– «Сбивая прошлого оковы, рабы восстанут, а затем – мир будет изменен в основе…»

Тут Коля Ежов, Мандрик, Мендель Пукшанский, товарищ Марголис и еще пару человек грянули:

– «Теперь ничто – мы станем всем!!!»

Боря был сражен этими словами, буквально очарован. Они указывали путь к полноте жизни, о которой они с Марусей только мечтали, а внутри Ботика вдруг поднялась какая-то волна, прямо из низа живота, хлынула горячая лава, перехватила сердце, затрепыхалась, раздвигая ребра, Ботику пришлось раскрыть рот, а то бы его грудь, легкие, глотка просто лопнули бы.

И он запел-заголосил уже в одиночку:

– Теперь ничто – мы станем всем!

Товарищ Мандрик вытащил из-за пазухи свернутую красную тряпицу; сначала Ботик решил, что это шарф, но когда она взметнулась на ветру и затрепетала – понял, что это знамя.

– Свобо-ода!!! – крикнул товарищ Мандрик, размахивая рдяным стягом.

На что портной Залман Лившиц заметил, пожав плечами:

– Свобода – это слово для бездельников. Если я хочу заработать, я обязательно от кого-то буду зависеть. А если я буду зависеть, так разве это свобода?

Даже не представляю, отдавал ли дядя Саша себе отчет, с какой Афиной Палладой он связывает свою судьбу? Юным студентом впервые увидел он ее на берегу озера Рица, где Панечка отдыхала от ратных дел с маленькой Стешей, и сразу влюбился в нее с первого взгляда – за красоту.

Он все время думал о ней, мечтал о встречах, он учился на биолога, но был психологом, философом и провидцем, и у него была доверительность в отношениях с ежиками, лосями, утками и лебедями. Он путешествовал по Кавказу с палаткой и заплечным мешком, любил засыпать под открытым небом, глядя на струящиеся реки звезд, собирал гербарий, любовался бабочками. На шее у него болталась лупа десятикратного увеличения, благодаря которой он вмиг завоевал симпатию Стеши, до последних дней своих устремленную душой к стереоскопическим приборам.

Пане он тоже приглянулся. К тому моменту в Пятигорске Илария победоносно увела у нее Макара. Панечка звала соперницу «нэпмановкой» и угрюмо пророчила, что та еще «подведет Макара под монастырь». (Хотя, повторяю, Стеша утверждала, что задолго до этой катастрофы дядя Саша на юге маячил у них на горизонте со своей телескопической лупой на груди.)

– В нем жил дух скитальчества, – говорила мне Стеша. – Он звал нас в горы, будил на заре, бросал в окно сирень. Казалось, он был самым одиноким существом на белом свете, но таким влюбленным и счастливым!.. Я все помню, связанное с ним, – и тот водопад, и горную реку с серебристыми облаками, и закатный танец длинноногих южных комаров. Навсегда мне врезалось в память, как дядя Саша стоял на фоне пурпурного заката и задумчиво грыз яблоко. А когда отец пришел за мной и мамой на озеро, протянул ему руку и сказал:

– Здравствуйте! Я любимый человек вашей жены.

– Очень приятно, – ответил Макар.

Панечка дядю Сашу потом за это чуть не убила.

Стожаров же – пес лукавый, тощий, поджаристый, будто в катакомбах провел не один десяток лет, питался манной небесной, сам себя звал шутливо «костяком революции», так вот этот страхолюдина, Паня говорила сердито, мгновенно мог охмурить любую голодранку. Глаза сияют – живой, весь как есть золотой, неутомимый возлюбленный, храбрый вояка, и такой хохмач – всех переиграет. Да еще он явно обладал волшебным даром внушения мыслей на расстоянии, что вознесло его на высочайшие пики агитации и коммунистической пропаганды, ибо он мог это делать молча, не раскрывая рта.

Фамилия дяди Саши была Сыроешко.

Обычная украинская фамилия, но на московский вкус она звучала довольно несуразно, и Панечка подумывала при оформлении отношений дать Саше фамилию Стожаров, хотя предчувствовала, как будет веселиться Макар.

– Вчера я бежал-бежал, – рассказывал ей дядя Саша, – лег на лавочку и затих. И вдруг на меня сели две синицы. Потом еще и еще. Семь синиц сидели на мне, прыгали, скакали и клевали мне голову и ноги. Так приятненько. – Он любил в парке кормить синиц с ладони, поэтому от него в постели всегда оставались жареные семечки.

Саше хотелось, чтоб все было полным смысла в этом громадном вихре суеты, а его жизнь, ну то есть его и Панечки – присоединилась к великому течению миров, к ритму звезд. Он учил ее наслаждаться существованием и сиять потаенным светом. А то она по сравнению с ним была, как бы это выразиться, немножко твердокаменная.

Но он не отчаивался:

– Ничего, – говорил, – я всегда любил камни. Камни нам главные родственники. Стоит заглянуть в себя, первое, что нас встречает – это глубокая ностальгия по состоянию минерала до рождения жизни, когда еще все было спокойным и неподвижным. Это ж наши древние эволюционные корни!

Иногда он упрекал Паню:

– Я вижу, ты и улиток не любишь. Ты не чувствуешь красоту беспозвоночных… – Набирал виноградных улиток в стеклянную банку и сидел, наблюдал за их жизнью.

А когда она обижалась, бормотал ей ласково:

– Ты моя улитка – то высунешь рожки, то всунешь.

Но у них было серьезное расхождение в политических убеждениях. Дядя Саша не то чтобы принял в штыки, но как-то абсолютно не приветствовал революцию.

– Там нет ничего, – говорил, – за что я готов умереть.

Десять лет диктатуры пролетариата, которые пережила молодая Страна Советов, дядя Саша называл «безвременьем» и «лихолетьем». Панечка подсовывала ему читать Ленина, Сталина, Маркса, а он только смеялся и заявлял, мол, чует его сердце, это полная чушь.

– Я бы так не полагалась на голос сердца, – возмущалась Панечка.

– Ну и зря! – и он обнимал ее.

А утром на стенках висели карикатуры – дядя Саша неплохо рисовал: большевики с тяжелым взглядом – все красные – руки до колен.

– ОГПУ по тебе плачет, – сурово предупреждала Панечка.

А он отвечал, свободный ото всех тревог:

– Я буду молиться, чтобы ваша участь на небесах была как можно менее ужасна.

Стожарова он звал «месопотамский царек».

Макар же со своей стороны потешался над возлюбленным Панечки:

– Кто это тут, – он спрашивал, будучи проездом в Москве, в редких случаях забегая к бывшей жене и дочке с кульком карамели, появляясь нежданно и сверкая как звезда, – кто тут расхаживает в моей пижаме и моих тапочках? Да это Сан Саныч Сыроежка, профессор кукурузных наук!..

Дядя Саша такой был трогательный, в любой момент, как правило самый неподходящий, мог проронить, к примеру:

– А знаете ли вы, что у дрозофилы в пропорциональном отношении к телу самый большой детородный орган из всех обитателей Земли?!

На что Макар обязательно скажет, расправив плечи:

– Самый большой детородный орган здесь – у меня! Надеюсь, никто не будет это оспаривать?!

Впрочем, именно Макар, пользуясь своим высоким партийным статусом, пристроил «панькину сыроежку» на полставки в Московский трест зеленых насаждений.

Казалось, не было дня, чтобы Иона выпустил из рук трубу, он просто не мыслил себя без инструмента – любого; окажись в его руках скрипка, она звучала под его смычком то гобоем, то контрабасом, то виолончелью, даже валторной и трубой – в полнейшем их богатстве и блеске.

Скрипка несовершенна, говорил Иона, я не люблю ее, только ни слова Зюсе! Что там любить – деревяшка и четыре струны. Но с ее помощью приоткрывается дверь в иные миры, она – ключ. Да, скрипка несовершенна, но ведь и человек несовершенен…

Ладовое изобилие скрипки влекло Иону, при том что он был законченный духовик. Со своею начищенной трубой Иона встречал на вокзале генерала от инфантерии Алексеева, провожал солдат на фронт, играл на благотворительных концертах для раненых и сирот, вечерами выступал перед рыбаками на берегу Десны, дудел в «Иллюзионе», а там и – на ночь глядя – пускался в дальний путь.

Иной раз он ухитрялся сыграть попурри на трех подряд свадьбах: гремучую смесь из мазлтов, кале базецн, олфен ди мехутоним перед свадебным балдахином – неважно, соло или на паях с тамошними музыкантами: те, в случае отказа, угрожали переломать ребра заезжему выскочке.

Разумеется, Иона брал их в долю без лишних споров – свою угрозу деревенские лабухи вполне могли привести в исполнение, поэтому где бы ни появлялся Блюмкин, повсюду начиналось ликование, будто настали дни искупления и воссиял свет любви.

Однажды Иона отчебучил такое, что это вошло в хасидские предания. Во время праздника субботы, когда люди кружились в танце, он вдруг неожиданно смолк. Его, конечно, спросили – зачем он оборвал всеобщее веселье на пике восторга?

Иона ответил вопросом на вопрос, протирая мягкой тряпочкой очки:

– А что бы вы хотели? Чтобы танец угас? И мы разошлись с ощущением поражения?

Паня всегда нервничала, когда дядя Саша задерживался в университете.

А он – пылкая, преданная душа (на него, конечно, многие засматривались), ей отвечал свободолюбиво:

– Ну что, нельзя раз в неделю припоздниться с друзьями в библиотеке?

У него была старинная гитара, семиструнная, в хорошем состоянии, как ни странно. Он любил наигрывать и распевать романсы.

Пойте, цыгане, вы песню родимую,

Горе забудьте свое.

Только услышу я песню любимую,

Счастье вернется мое…

Но если Панечка сильно была не в духе, исполнял что-нибудь из революционного репертуара: «Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, как морю не жить без меня…»

– Фу, какая самоуверенность! – ворчливо отзывалась Паня.

Но сразу оттаивала.

Ей, конечно, хотелось, чтобы он подал заявление в партию, стал членом профсоюза московских озеленителей – хоть как-то его систематизировать. А тот носился вольный, как птица, исполненный жгучей жажды жизни, руками размахивает, глаза блестят. А ну как – взмоет к облакам, растает в вышине?

Дядя Саша окончил университет, и его распределили в Иркутск.

Саша звал ее, умолял.

– Но как я могла с ним уехать? – вздыхала Панечка.

Вся юность ее пролетела без крыши над головой, по чужим углам, без пристанища, год прожила в поездах под грохот и лязг колес, гул аэропланов, ударов взрывной волны, без твердой почвы под ногами, в тесноте, духоте. Вши, голод, сыпной тиф, марсианские полустанки, мешочники, бандиты, мародеры. А за окнами ветер воет ночной да проносятся тени погибших городов.

И вот, когда Паня заняла пост в Моссовете, из окна ее квартиры виднелись башни Кремля… К тому же в секретном отделе она имела доступ к таким закулисным материалам, что вздумай она бросить все и уехать, – над головой у нее бы сгустились чернейшие тучи.

Дядя Саша плакал, когда уезжал в предрассветные сумерки. А она, как обычно с сухими глазами (до ее последнего часа никто и никогда не видел, чтобы Панечка плакала), собирала ему в дорогу жареные котлеты, квашеную капусту, яйца вкрутую, соль в спичечном коробке, свежие помидорины. И с вечера напекла пирожков с капустой.

Купили билет на поезд «Максим Горький». Поезда ходили долго, с продуктами было не очень, поэтому Паня решила основательно снабдить ими дядю Сашу.

Первое письмо он бросил в почтовый ящик на перроне Свердловска. В нем сообщалось, что всю эту заоблачную гору продуктов дядя Саша съел в первый день пути – умирая от тоски по любимой.

В Тюмени, чуть позже писал дядя Саша, удалось ему купить жареного кролика. А соседями по купе оказались чудесные люди – профессор криологии Алексей Валерианович Гранатов, переведенный из Московского института новой медицины в Иркутск, и его жена Рада Викентьевна, биолог и медик. Естественно, он предложил коллегам разделить с ним трапезу.

Втроем они с большим аппетитом разделались с кроликом. Но, обгладывая косточки, профессор Гранатов начал внимательно разглядывать одну из них. Потом отложил в сторону, повернулся к жене и сказал: «Мяу!»

Рада Викентьевна стремглав выскочила из купе. Зато Алексей Валерианович раскупорил заветную бутылочку спирта, специально припасенную на всякий пожарный случай, развел спирт водой, и они с Сашей молча выпили под стук вагонных колес.

Иона только возвращался с «гастроли», а его уже поджидали в трактире «Башмак футуриста», где собиралась витебская артистическая богема. Расфранченный человечек с брюшком и с приятным обхождением Тофик Цыпкер улещивал Иону:

– Играйте что вашей душе угодно. Вы не должны стесняться, чувствуйте себя как дома. А я вас, будь на это воля Божья, вознагражу. Вы будете иметь от меня, – говорил он, потирая руки, – еду и питье, казенную одежду, курево, деньги на карманные расходы и вообще все, что нужно живому человеку.

У Блюмкиных ведь обычно ветер гулял в карманах.

– Целый день с удочкой в руках, а на ужин одни овощи! – посмеивалась над сынком Дора.

Боря был не особый любитель «Башмака». Слишком много болтовни и дыма. Но Иона позвал Ботика – с Колюней, уже был наслышан, что тот в свободное от заводской и партийной работы время сочиняет стихи. Николай с удовольствием принял приглашение, взял с собой тетрадь со стихами и по дороге в кабачок с жаром распространялся о том, что Февральская революция – только начало, настоящая рабоче-крестьянская революция еще впереди, как учит товарищ Мандрик.

– Понимаешь, надо браться за дело с самого низу, – объяснял Николай, – сплотиться вокруг советов рабочих и солдатских депутатов, установить строжайший революционный порядок, и никаких колебаний и сомнений. Только твердость, стойкость, выдержка и решительность!

Вечер был тих и безмятежен, солнце медленно садилось за левый берег Витьбы, заваливаясь, как краснорожий пьяница на завалинку, одаривая горожан последними золотыми лучами.

Сходка называлась «Вечер поэз», все было построено по модному принципу демократии: любой, кто считал себя поэтом, имел удобный случай выйти на маленькую эстраду и огласить свои сочинения.

Присесть, между прочим, некуда, и не последнюю роль в таком изобилии народу играл Блюмкин, поскольку по пятницам исполнял в «Башмаке» короткие пьесы на кларнете вместе с пианистом Семой Гендельсманом, вздорным длинноносым юнцом.

Каждому встречному Сема говорил вместо приветствия, заикаясь: я-я-я у-чился у самого А-артура В-винцента Л-лур-рье! И если слышал в ответ: впервые слышу, Сема сразу хватал наглеца за грудки.

Так за свою гордыню поплатился Криворот, хотя хорошо было бы к трубе и кларнету добавить страстное звучание саксофона, напоенное чувственным опытом Биньомина и его томительными воспоминаниями о пережитых романах. В этом смысле Биня намного превосходил дикаря Гендельсмана и анахорета Иону.

Кто такой Лурье, Иона понятия не имел, ясно одно: Артур-Винцент – одиозная личность и оригинал, возвестивший в своем «Манифесте нового слышания» новую гармоническую эпоху взамен обветшалого музыкального старья.

Когда Коля с Ботиком вошли, Сема, сложившись в три погибели над фортепиано, как деревянный плотницкий метр, свесив патлы на клавиатуру, лихо играл синкопы. Пальцы порхали над клавишами, лицо напоминало птицу с клювом, которой сыпанули просо. Все было в этой игре – и беспорядочность его жизни, и Небо, и Земля, и медленное сжигание самого себя на костре всепожирающего искусства.

Он встряхивал, поражал, пугал эскападами, требуя, чтобы Иона поддавал пару на кларнете.

– Как я сыграю? – недоумевал Иона, он и в нотах-то разбирался не слишком, а тут вместо нот – сплошные геометрические фигуры на нотном стане. – Я ведь ни разу не репетировал…

– В детстве надо было репетировать, теперь уж поздно, – заносчиво отзывался Гендельсман. – Главное, узреть поступь чуда и до отказа насытить ее звукопятнами, брызгами и всплесками. Нужен грубый звук сырой – пока в горле не пересохнет и не захочется пить! Слушай только себя, парень, и, конечно, меня! Эт-то тебе не «Чиримбим-Чиримбом»!

У Ионы голова шла кругом, поэтому он быстро кивнул Ботику на дальний стол, накрытый черной клеенкой, разрисованной летающими евреями и беременными коровами.

Ботик взял кружку пива, Ежов – чай и пару баранок. Там уже сидел взъерошенный молодой человек с тонкими усиками, в мягкой кофте с отложным белым воротником. Он так и подскочил на стуле, когда увидел, что Ботик поставил кружку с пивом на голову коровы.

– Господа, будьте осторожны, это живопись… моя, кстати, живопись, не испачкайте. Подложите салфетку под кружку, умоляю вас, господа…

Многие здесь курили как паровозы, чем ужасно нервировали художника, круглые сизые облака дыма поднимались под потолок «Башмака футуриста», застилая диковинную расписную конструкцию, похожую на страшный сон чертежника: нагромождение черных и красных квадратов, треугольников и овалов. Структура зловеще нависала над столами, угрожая в любой момент сорваться и рухнуть тебе на голову.

Под наигрыш анархического дуэта выскочил юноша в форме гимназиста.

– Мы здесь собрались, – крикнул он, – чтобы славить свободу и поэзию, да здравствуют творцы нового времени, да здравствует всёчество!

Гул одобрения прокатился по залу.

Коля вынул из кармана свою тетрадку и глазами пробежал аккуратно записанное стихотворение, которое собирался читать. Ботик впервые видел его таким взволнованным.

– Выступает гений верлибра Илизард Безграничный! Покорнейше прошу любить и жаловать! – объявил ведущий, и на сцене появилась высоченная хворостина, мощь загробная, в клетчатом пиджаке и коротких английских штанах с гетрами. Его бледное тонкое лицо с выпуклыми африканскими губами украшал рисунок лошадки на впалой щеке, а в петлицу пиджака была вставлена пряничная деревянная ложка.

Илизард медленно поднял нечеловечески длинные пальцы к черным и красным квадратам, как бы взывая к неким божествам, и вдруг загудел и затрясся, будто под током высокого напряжения, мотая головой, сверкая белками, скаля зубы, глотая воду стакан за стаканом.

Жестикуляция – не совсем подходящее слово для этой молниеносной смены движений, как в фильме, нарочно ускоренном перепившим механиком. Его долговязая фигура раздваивалась, троилась в голубоватом дыме кабачка, гнулась и содрогалась. При этом он дико вращал глазами, выталкивая изо рта смутные, яростные и бессмысленные строки:

– Кухаку зурбень паягадя вифачай аскол уймит шкаляру!!! Шелячай белец июс нюхьчи исачяй жъмец сус свячи! Фарьксам!!! – и жадно пил воду, дрыгая ногами.

Коля вопросительно посмотрел на Ботика, но тот не знал, что и думать, особенно когда Илизард, вытянувшись, как земляной червь, завертелся, каркая, блея и шипя, и в таком положении огласил кириллицу, да еще объявил это «симультантной поэмой о Короле Артуре».

– Иля меня нервирует, – громко сказал мужчина, сидевший неподалеку от Ботика с Ежовым, смоливший сигару. – Господа! Это не поэзия, это дрянь какая-то!

– Тебе надо устроить какую-нибудь историю? – звенящим голосом спросила его подруга в бархатной черной шляпе и черной шали, наброшенной на голые плечи.

– Это гениально, это свободное искусство! Что вы понимаете, обормот?! – закричал Сема, не прерывая поток синкопов.

– Кто – обормот? Я???

– Ты, ты, Аркадий! Обормот и качедыжник!

Боря обернулся. За столиком возле художника, изобразившего коров, сидел мясистый краснощекий господин с эспаньолкой в кумачовой рубахе и рассматривал в лорнет скандалиста.

– Еще ты жлоб, Аркадий, – сочным баритоном продолжал оратор, – строчкогон и жалкий завистник!

– Да таких шарлатанов, как ты, Бенедикт, – заорал Аркадий, багровея и яростно стуча по столу палкой, – как звезд на небе, не сглазить бы! А твой Безграничный – не поэт, а шмок!

– Ты мизинца Илизарда не стоишь, комариная плешь! – вальяжно отозвался Бенедикт. – А твоя поэтка Эльбрюн – самая обычная…

Эльбрюн, которая в продолжение этой заварухи только таинственно кушала апельсин, видимо, не больно испугалась, подлетела к Бенедикту и на простом еврейском языке от души пожелала ему ваксун ви а цибелэ мит а коп ин дрэрд[3].

– Вот заеду в твою богомерзкую рожу, одноглазый Бенедикт, голопузый шванц, и выщипаю бороденку до последнего волоска! – буянила она, подбоченясь.

– Хо-хо-хо, – заливался дьявольским смехом Бенедикт, и его живот сотрясался от хохота, – госпожа Эльбрюн, наконец-то вы показали нам сущность разъяренной курицы, готовой выклевать последний глаз истинному любимцу муз!

Декадентка, тонкая, как горностай, не осталась в долгу. Она схватила кружку зельтерской с сиропом – кстати, Ботик очень любил эту «смесь», испускавшую запах свежего сена, причудливо сочетавшегося с ароматом лимонов, ах, как это было вкусно! – и вылила на голову одноглазому Бенедикту. Второй глаз у него был искусственный.

Будто по сигналу ее Аркадий взобрался ботинками на стол – и все увидели, что на нем очень широкие складчатые штаны. В штанах с большими костяными пуговицами он похож был на гармонь, даже на аккордеон, на старый аккордеон, довоенный, добавлял Ботик, рассказывая нам в Валентиновке о своей встрече с футуристами. Вдруг этот джентльмен в восьмом колене, элегантный курильщик сигар, скинул свои безразмерные порты и выкатил Бенедикту крепкую волосатую задницу.

Такой вот раскол имел место в кругах витебского авангарда.

Шум, гам, люди повскакали с мест, публика рванулась к эстраде. Началась кровавая драка. Передралось все созвездие дадаистов. Любители искусств, модники и модницы, завсегдатаи «Башмака футуриста», как слуги сатаны в черных фраках, мордасили друг друга, отвешивая наобум оплеухи, крушили мебель, в клубах табачного дыма, смешанных с паром весело шумевшего самовара, летали блюдца и стаканы.

С ужасом взирая на развернувшееся побоище, тщетно молил и заклинал Тофик Цыпкер служителей муз прекратить разгром заведения.

Раскинув длани от края до края сцены, Илизард имитировал музыку войны, полет самолета, рокот мотора, взрывы бомб и снарядов, град шрапнелей:

– Кррррррррах ууутттрррррррр рррррвнизззз ссссссмерть… – пророчествовал он, уворачиваясь от летящих в него стаканов и тарелок, как Валаамова ослица перед мечом архангела.

Гендельсман, разумеется, давно забросил рояль и находился в гуще сражения. Зато Иона спокойно дул в свою дуду, привычный к тарараму на свадьбах.

– Сыпь, музыкант, сыпь! – зычным голосом гремел одноглазый Бенедикт. – Где мы находимся – в «Рваном Башмаке» или в содоме?

Ботик с Ежовым, конечно, не ожидали, что «Вечер поэз» выльется в событие подобного размаха. Они быстро пробирались к выходу, вдруг какой-то менестрель – волосы до плеч, шляпа пирогом – схватил стул и опустил бы его на Колину башку, видит бог, опустил, если бы не Ботик, тот поймал стул за ножку, но бить им не стал, просто залепил менестрелю хорошую затрещину.

Полемика, потасовка, полиция, составление протоколов, штрафы, классическое авангардное представление: мебель поломана, Тофику сломали руку.

Ежов спрятал тетрадку за пазуху и выскочил на улицу. Там его и нашли Ботик с Ионой, он стоял на углу и курил папиросу.

– Эх, – сказал Ботик, со смехом приобняв друга, – жалко, не сложилось у Колюни сегодня донести свои стихи до публики!

– Это Оська-ведущий, – оправдывался Иона. – Сколько ему ни тверди: Илизарда объявлять в финале, после него уже не будут слушать, он его опять первым выпустил, ну не осел? В другой раз, Николай, ты уж непременно почитаешь, я тебе обещаю!

– Видать, не судьба… – ухмыльнулся Коля и холодно добавил: – А этих ваших поэтов надо за решеткой держать, как взбесившихся… киуалес[4].

Когда Николай нервничал, он неожиданно для самого себя переходил на литовский. Впрочем, Ботик так и не понял, кто он был на самом деле – испанец, итальянец, критянин…

– Ну, ты, брат, того, совсем зарапортовался! – сказал Ботик, хлопнув его по плечу.

И они зашагали втроем по ночному Витебску – кто с фингалом под глазом, кто с оторванным карманом пиджака, а Коля с незаживающей душевной раной.

Так и не ясно до конца, какими неисповедимыми путями в листодер семнадцатого Стожаров на своем железном коне проскакал по Москве. Кое-кто сообщает в мемуарах, что Макар Макаров дрался с юнкерами, засевшими в Крутицких казармах и Алексеевском военном училище, грозными очагами контрреволюции.

Другие отчетливо наблюдали его долговязую фигуру, открытую всем ветрам, в распахнутой, не по размеру, шинели на баррикадах в районе Пресни. Н.И.Бухарин, один из рулевых московского мятежа, вспоминал: на Тверском бульваре во время атаки был ранен мой старый товарищ Макар Стожаров.

Участники боев с белогвардейцами в районе Плющихи и Смоленского рынка уверенно заявляли, что в захвате Провиантских складов и штурме штаба Московского военного округа на Пречистенке Макарыч проявил кипучую энергию и чудеса героизма.

Причем повсюду, где Стожаров метеором пронесся на велосипеде Жерара, вспыхивал невиданный подъем революционного настроения, особенно когда он горлопанил:

– Вперед – окольными путями – на винные склады!!!

И первым рвался в бой.

Или орал белогвардейским пулеметчикам:

– Ага! Застрекотали, вольные табасаранцы?!! Поздно пить боржоми, когда почки отвалились!!!

И тоже рвался в бой с двумя винтовками наперевес. При этом он размахивал пятью револьверами, тремя штыками и шашкой, неудивительно, что в какой-то момент измученным непрерывными боями соратникам Стожарова померещилось: то ли у него шесть, то ли восемь рук, глаз, голов, лиц, ушей. Ибо он пребывал повсюду, объемля всё.

И этого ему было мало!

Кавалерийским наскоком обезоружил Макар три сотни крайне враждебно настроенных студентов Петровской сельскохозяйственной академии. После чего предпринял авантюристическую попытку привлечь на свою сторону семьдесят четвертую Тульскую дружину – переманить в Красную гвардию сто пятьдесят запасных стариков, вооруженных берданками и несших караульную службу. Но добился лишь ни к чему не обязывающего согласия держать с ним постоянную связь.

Внезапно донесли, что на Александровский вокзал прибыли итальянские ружья, причем начальник милиции скрылся, и можно беспрепятственно завладеть винтовками. Макар ухватил сто винтовок с патронами и раздал рабочим заводов «Дукс», Устрицева, «Габай», шорных мастерских, Циммермана, хрустального завода и разных мелких мастерских, снабдив их соответствующими напутствиями и распоряжениями. Увы, «итальянки» оказались без затворов!

Казалось, каждое его движение пробуждало непоколебимые силы множества вселенных, порою внося в ход сражения большую сумятицу. Но все это настолько воодушевляло солдат и рабочих! Даже те, кто нипочем не желали примыкать к решительной вооруженной борьбе, довольно оторопело бросались в бой и, как правило, пороли горячку.

Столбы черного дыма поднимались из самого центра города, по улицам летала горелая бумага, видимо, жгли какие-то архивы. «Шумел, горел пожар московский!» – так пели отчаянные, возводя баррикаду в Варсонофьевском переулке, чтобы не прорвались в тыл кадеты и юнкера. Стожаров и там успел выстроить оборону, запалить бойцов, а затем вихрем – на Лубянку, где его самокатчики с жестокими боями продвигались к Никольским воротам.

Вооружившись ручными гранатами, под ураганным огнем с друзьями-латышами (Стожаров прозвал их «спичкусы»), они подползли с двух сторон и сшибли вражеские гнезда, повернув захваченные пулеметы на противника, сея панику среди юнкеров у Никольских, Ильинских и Варварских ворот.

Что было дальше – мнения расходятся.

Кто-то своими глазами видел, как в доме, где засел отряд Стожарова, буквально не оставив камня на камне, разорвался артиллерийский снаряд.

Непобедимые «спичкусы», воссоединившись с отрядом красногвардейцев Рогожско-Симоновского района у Никитских ворот, с грустью поведали Юлиусу Квесису, мол, чумового Стожарова в Городском районе шандарахнула в лоб шальная пуля. Многие были свидетелями, как солдаты бережно вынесли убитого командира из полосы огня.

Ну, а кто-то клятвенно уверял, что Макар жив, ему только в рукопашном бою сильно харю растворожили.

И точно! Радости не было предела, когда, прорвав кольцо неприятеля, из-за домов показался мчащийся на осажденный Кремль самокатный полк, а впереди чешет на велосипеде, набирая обороты, Макар Стожаров! За шестеро суток московского мятежа он прожил несколько жизней – взлеты и низвержение, хаос и равновесие, был счастливым и несчастным, умирал и становился бессмертным.

Бешеным гиканьем приветствовал он своего латышского друга. В папахе набекрень, здоровущий Квесис обнял Макара и до того крепко сжал да приподнял над землей, что не рассчитал богатырской силы и сломал Макару ребро.

Не беда. Состоялся отчаянный военный совет, в результате которого решено было отправить в Кремль разведчика в санитарной машине.

Квесис притормозил автомобиль, распахнул дверцу:

– Сестра! Кто ваш отец?

– Он был рабочим у Бромлея.

– Годится! Поедете по маршруту Маросейка, Ильинка. Вам надо обследовать Воскресенскую и Красную площади, пробраться в Кремль – выяснить положение пятьдесят шестого полка…

Красавец! – мне рассказывала Панечка, сжимая руки на груди. – Глаза лучистые, на подбородке ямочка и бакенбарды на висках. Ну – загляденье!

Зато его товарищ – полная противоположность: глаза сверкают, на впалых щеках вздыбилась багровая щетина. Трудно даже представить, сквозь какие пожары, ветер, пыль и тревоги, льды, я не знаю, снега€, не говоря уже о круговоротах рождений и смертей, леший принес его в первый день ноября семнадцатого на угол Ильинки и Варварки.

«Невероятная баба, – думал Стожаров, – я, кажется, пропал!»

Он стоял – с боевыми палицами и дисками, озаряющий сумерки ослепительным сиянием, и сурово глядел ей в лицо, так что по спине у нее побежали мурашки.

– Ты вот что, – сказал Макар, потирая на холодном ветру озябшие руки. – Окинь по-быстрому площадь цепким взглядом, выясни обстановку – и назад. Но только возвращайся, – сказал. – Я буду тебя ждать.

Вдруг он наклонился – с пылающими зрачками и пылающим огнем вместо уст, обнял ее и поцеловал.

– Представляешь?! – говорила мне Панечка. – Воспользовался, стервец, напряженной фронтовой обстановкой!

Тут он застонал и схватился за бок.

– Вы ранены? – спросила она.

– Нет, – ответил Макар. – Просто из моего ребра сейчас бог сделал женщину.

Дверца автомобиля захлопнулась, и Панечка уехала. А эти двое остались глядеть на угасающую красную полоску в небе, пытаясь не показывать вида, как они потрясены и встревожены.

Всю ночь строчил пулемет, свистели пули, рвались гранаты. К утру сводное подразделение красногвардейцев и самокатчиков выбило белых из гостиницы «Континенталь». Впереди – зубчатые стены Кремля и кремлевские башни Красной площади.

В трубки полевых телефонов с Замоскворецкой стороны и Остоженки все чаще прорывался командир красногвардейского отряда, директор московской обсерватории Павел Карлович Штернберг, спец по проблеме движения полюсов Земли и других планет Солнечной системы, хранивший в обсерватории оружие и боеприпасы. Там, у себя под телескопом, он изготавливал ручные бомбы.

– Довольно миндальничать! – с Кремлевской набережной громыхал Пал Карлыч сквозь треск проводов. – Жахнем по Кремлю тяжелой мортирной артиллерией, и точка.

– Взорвем все к чертовой бабушке! – подливал масла в огонь его сподвижник, старый химик, руководитель артиллерии Красной гвардии Замоскворецкого района пиротехник Гопиус.

Несколько часов назад эти двое предлагали разнести пироксилиновыми шашками и динамитом Китайгородскую стену: она служила крепостью для юнкеров. Однако удар красногвардейцев почти одновременно во все ворота сломил сопротивление на вверенной им территории, где каждый дом и церковную колокольню приходилось брать штурмом.

– А ну-ка задай им пфеферу! – кричал в телефонной трубке Штернберг, держа под обстрелом пулеметов и артиллерии штабы противника: один – в неприступном Александровском военном училище, другой – у Никитских ворот. – Сейчас мы устроим атаку Земли гигантскими астероидами!

Пешая, конная, автомобильная разведка доносила Квесису: очистили от юнкеров Театральную и Воскресенскую площади, здания Московского университета, Манеж, Исторический музей, Китай-город… Красные прорываются со всех сторон к центру. Заняты вокзалы, перекрыты пути подъезда эшелонов противника.

– Павел Карлович! – сдерживал Квесис разбушевавшегося астронома. – Белые вот-вот капитулируют. Их положение безнадежно. Не стоит производить лишних разрушений.

– Да пусть они там все запилятся пилой! – кричал звездочет Штернберг. – Или мы жертвуем людьми, или историческими памятниками!

Из Кремля вернулась Панечка, соскочила с подножки санитарного автомобиля.

– Ты что так долго? – заорал Макар. – Мы как на горящих углях сидим, а она ползет, как улитка.

Он оглядел ее, словно ощупывая глазами – точно ли она сохранилась вся в целости. Видно было, что у него отлегло от сердца. А Юлиус – просто молча глядел на нее, ожидательно. Вообще, она говорила, Квесис был молчаливый и благоразумный.

Паня сняла серый от пыли платок и доложила командирам: через Иверские ворота поднялись на безлюдную притихшую Красную площадь, объехали Лобное место. Автомобиль плотным кольцом окружили бойцы женского ударного батальона, ее вроде приняли за свою.

– Как наши? Много ли убитых и раненых? – теребили рукава Панечкиной черной санитарной шинели то ли женщины, то ли кто – во мгле не разобрать, видно, что народ плечистый, грудь вперед, в фуражках и огромных сапогах.

Выясняется: в Кремле заперт в каменных палатах мятежный пятьдесят шестой полк, верней, то, что от него осталось, – пятый день без продовольствия. Юнкера во второй цепи, пока отдыхают. Женскому батальону приказано стоять насмерть. И они стоят. Вот что рассказала Паня Юлиусу и Макару. Те слушали свою новую боевую подругу, вглядываясь в ее усталые глаза на бледном лице – то они зеленели, то ударяли голубизной.

Используя краткое затишье перед штурмом Кремля, Юлиус вытащил из кармана кисет с табаком.

– Нюхни! – сказал Макару и отсыпал ему табаку.

Оба они знали, что щепотки три «гренадерского зеленчака» могут протрезвить человека даже от внезапно вспыхнувшей любви.

Спустя несколько дней все разрешилось. Пошел снег, стало теплее, но чувствовалось, что скоро зима. ВРК отдал распоряжение начать артобстрел опорных пунктов Кремля, и сизокрылый Рябцев с оливковой ветвью, дабы избежать бессмысленного кровопролития, скрепя сердце согласился на мировую с бунтовщиками, взяв с них «честное большевистское слово» отпустить юнкеров и кадровых офицеров.

Но не открыл ворота Кремль, как Рябцев обещал, белые продолжали отстреливаться. С утра пораньше поперек Красной площади помчались самокатчики во главе с Макаром, пустил железную лошадь вскачь лихой возница под свист пулеметной россыпи с церковных колоколен, с крыш торговых рядов.

Тем временем Квесис и товарищ Пече со своими отрядами прошли под кремлевской стеной и взломали Спасские ворота.

Прямо за воротами валялся вывороченный булыжник, площадь усыпана осколками кирпичных стен, сломанными винтовками, кортиками, мертвыми телами, некуда ступить, чтобы не напороться на бомбу или пироксилиновую шашку. Под ногами крошево, из окон Николаевского дворца грохочут выстрелы.

Но всячески лавируя, Макар Стожаров как был на велосипеде, так и въехал в Кремль.

– Надо педали крутить быстрее пули, – серьезно объяснял он самокатчикам, – и проскочишь!

Со стороны Троицких и Никольских ворот подоспели еще красногвардейцы, так что к полудню весь Кремль был в руках большевиков.

Из часовни выбежали батюшки с иконами: «Ратуйте, братцы, – закричали, – не убивайте!»

– Передайте своим, – сказал Квесис. – Пусть они сдают оружие. На это у них есть пять минут.

Через пять минут на площадь вышли офицеры, юнкера и студенты. Кто-то добровольно бросал оружие, в своей книге «Мы – новый мир!» сообщал Стожаров, а некоторые во главе с полковником Пекарским сдавались безоружными, но имели при себе спрятанные ручные гранаты. Их закрыли в арсенале, освободив от заключения оставшихся в живых солдат пятьдесят шестого революционного полка. Кое-кого отправили под конвоем в Бутырку, кого-то расстреляли. Большинство, как и договаривались, отпускали на все четыре стороны, оставляя офицерам – именное оружие, а юнкерским училищам – оружие для дальнейшего обучения.

Расформированной Белой гвардии революционный комитет гарантировал свободу и неприкосновенность, хотя в районах, обуреваемых чувством сурового возмездия, требовали полного разгрома, чтобы все арестованные и «прочая буржуазная сволочь» были преданы властному революционному суду.

Зато вольноотпущенники сразу воспрянули духом и, уезжая из Москвы, договаривались через месяц встретиться на Дону, прямо на перроне образуя новые полки, дивизии, батальоны, как это и полагается неубиваемой гидре контрреволюции.

Москва вроде бы затихла, только иногда какие-то анархисты, желающие взять реванш, метались по чердакам, пугая жителей одиночными выстрелами под задымленным московским небом.

А за этим небом так же, как всегда, бессмысленно и вечно мерцали звезды, скученные в созвездия, тихо лился Млечный Путь, как будто не было ни революции, ни людей на Земле, а только черный бездонный космос.

Стеша спала и видела, чтобы Ярослав поступил в МИИГАиК на отделение астрогеодезии, поскольку бредила звездными скоплениями, Магеллановыми Облаками, галактикой Андромеды, правда, сердце ее навечно отдано было Моисеевой дороге, попросту говоря, исконному Млечному Пути.

Именно благодаря Стеше мы с братом с детства намотали себе на ус, что наш Млечный Путь – прекраснейшая спиральная Галактика стопудовых звезд чумовой светимости.

– Не то что монотонные эллипсоидальные галактики из увядающих и отгоревших звезд… – заявляла Стеша, всем на зависть великолепно это дело артикулируя.

Ее только огорчало, что юные звездные завихрения, которыми она так гордилась, для обитателей Земли оставались тайной за семью замками, хотя тому была уважительная причина вселенского масштаба. Но Стеша и слышать о ней не хотела, ибо человечество, не распознавшее звездные рукава собственной галактики даже после полета Гагарина в космос (о чем мы узнали в Валентиновке, огромным родственным кланом собравшись у нового телевизора КВН с линзой!), весьма недалеко ушло от охламона Козьмы Индикоплова, который утверждал, что Земля имеет форму чемодана.

Причем избавить род людской от космического невежества она считала делом чести …нашей семьи! И всячески подзуживала на это Ярика.

Но тот и не думал плясать по ее дудке. Он хотел быть то авиатором, то пиротехником, то архитектором, то рыболовом, то музыкантом, объять жизнь до ее последнего предела, а вернее, прожить множество жизней за одну, увы, совсем недолгую.

Яр обладал абсолютным слухом, острым зрением и способностью бесшумно передвигаться, преодолевая бескрайние пересеченные пространства. Как пчела собирает мед, не пропуская цветка, не повреждая его цвета и запаха, так он скитался по миру с теодолитом и рейкой, не оставляя за собой следа. Вопреки Стешиной пропаганде сделаться первопроходцем Вселенной, он выбрал устрашающее величие наших земель: составлял и обновлял карты побережий – береговых линий и морского дна, помогая продлить время навигаций.

Меня учили музыке, фигурному катанию, я была баловнем судьбы. А он всегда в отдаленье – наедине со странами света – шел и шел от подошвы горы к неясно проступавшим в туманной дали хребтам, прислушиваясь к вибрирующему простору.

Он любил спать у огня, смотрел на восход и на закат солнца, ему не мешали ни зной, ни стужа, он вечно пребывал в состоянии безмятежных скитаний; просто тем, что он существует на свете, указывая дорогу к высшему – и мне, и Сеньке-орнитологу, подарившему нам говорящего скворца Джона, и даже самой нашей матери – животворящей Стеше.

Теперь это уже окончательно ясно: сорок лет пролетело без него, а он всё мерцает перед моими глазами, расточая свой очевидный свет и накапливая свет незримый.

В детстве с Яриком приключилась поразительная история. Ему было четыре года, когда он в Валентиновке сбежал из дома, взобрался на рельсы и замер, глядя на подъезжающий поезд.

Машинист заметил его издали, давай гудеть, заскрежетали тормоза. Но поезд несся, а брат оцепенел – и ни с места. В это время сосед по даче Виктор, бывший личный шофер Ботика, с женой Галей возвращались со станции.

Нет, понятно, Витя мог оказаться под мухой, но Галя была добропорядочной продавщицей в хлебном отделе, хотя Виктор мучительно сомневался в ее супружеской верности, особенно когда Галя единственный раз в своей жизни поехала на черноморский курорт, – он так страдал, до того беспросветно запил и всенародно ее костерил, что и недели не продержался: отправил в Сочи телеграмму, что он умер.

Короче, нет оснований не доверять их словам, тем более Яр и сам потом говорил, что его подхватили какие-то большие сильные руки. И те же самые руки спустя несколько лет он чувствовал возложенными ему на голову.

Это произошло, когда, войдя в раж, Яр исступленно стучал на барабане в собственной рок-группе «Веселые сперматозоиды». Буйные предвестники русского рока отхватывали у нас в квартире на семиструнных гитарах со звукоснимателями, подключенными в радиоприемник. Усилители на выбор: бытовые – десять ватт, их можно было купить в магазине электроприборов, или профессиональные – в пятьдесят ватт, но не приспособленные для музыкальных колебаний, такие штуки использовали в трамвайных депо, чтобы объявлять, на какой путь подается трамвай. Назывались они «УМ–50». Неподъемный железный куб, у которого постоянно вылетали предохранители. В этот куб они врубали свои гитары, подавая звук на динамики.

В итоге мы имели первозданный хаос, который сейчас можно было бы назвать тяжелым роком, блэк-металом, панком, гранжем, а тогда никто не знал, что и думать.

В тот миг он пережил устрашающую безграничную тишину, брат говорил, что это была Тишина, в которой рождаются и умирают звуки.

С тех пор, чему бы он ни обучался, все давалось ему легко, будто он уже знал это раньше, он стал перебирать струны, а не только лупить по ним открытой ладонью, начал просекать ноты, сочинять мелодии, подбирать на пианино.

Всему Яр учился сам, он был принципиальный самоучка. Он с лету по слуху воспроизводил мелодию не только из репертуара «Beatles», как скворец, но и «The Rolling Stones», и даже «I’ll Be Your Baby Tonight» самого Боба Дилана! Таким легким, естественным образом Ярик постигал совершенство.

Его утешало то, что Джон Леннон до знакомства с Полом Маккартни играл на пяти струнах. Джон не знал, что должна быть шестая струна. Когда узнал, то сразу стал профессионалом.

То, что Маруся хочет иметь детей, я знал еще до свадьбы.

Мы не говорили много на эту тему, не называли, к примеру, точное число будущих детей. Конечно, у нас будут дети, обязательно, как же иначе?

Маруся забеременела раньше, чем мне того хотелось, все-таки быть отцом – это ужасно сложно. Я повел ее к доктору Ауэрбаху, он подтвердил: да, будет ребенок. Она была на седьмом небе, поэтому я тоже радовался. Раз для нее рождение ребенка счастье, значит, это счастье и для меня.

Жена доктора наливала нам чаю, угощала баранками (Эсфирь была постарше Карла, но пережила его на двадцать два года). Целый час мы гоняли чаи, вспоминали нашего дорогого Филю, Ауэрбахи его расхваливали на разные лады, они всегда покупали на ярмарке Филину посуду, а меня распирала гордость, что я его сын, что я и сам скоро буду отцом.

Как хорошо жить, на удивление хорошо просто жить, дышать и смотреть, как моя Маруся сидит рядышком и грызет бублик.

Мы вышли на улицу и, взявшись за руки, зашагали куда глаза глядят. Внезапно все стало таким переполняющим, прекрасным и пугающим в один и тот же момент. К северо-востоку от дома Ауэрбахов поднимались два холма. Не чуя под собой земли, всходили мы на вершину одного из них – к маленькому храму Благовещения, оттуда весь старый Витебск был на виду.

Но уж не Карла Ауэрбаха дух витал над городом, как бывало, поскольку Карл Давидович собственноручно принял с «того» на «этот» свет, почитай, всех витебских малюток, а совсем другого, прямо противоположного Карла.

Не зря говорили, что тысяча девятьсот восемнадцатый год будет благоприятствовать авантюристам.

Грозного разрушителя устоев, папоротника марксизма, отчича сугубо материалистического воззрения, патлатый бородатый шарабан которого олицетворял лучи солнца, всходящего над освобожденным пролетариатом, славили на улицах Витебска десятки гипсовых монументов и бетонных изваяний, одно непригляднее другого, дело рук учеников новой Школы искусств художника Шагала. Статуи незадачливых ваятелей размывало витебскими дождями. Громоздкие и тяжелые, они пугали кучеров на ближних стоянках. Зато приятно удивляли людей в кипах и с бородами, спешивших в синагогу, ибо зачинатель диалектического материализма был как две капли воды схож с их драгоценным Учителем.

К слову сказать, в новом году Маггиду предложили пост главного раввина Иерусалима. На зов святой земли, источавшей молоко и мед, рав ответил решительным отказом: в годы лихолетья покинуть собратьев на произвол судьбы, да сжалится над ними Всевышний? Ни за какие коврижки! (Увы, это не спасло вольнодумца от расплаты: «В Палестину собрался? А пойдешь с нами, и совсем в другое место…»)

И в самом деле, если б не он, кому его народу посетовать в минуту горя, и отчаяния, и житейских тягот? Пока Маггида не арестовали, не приговорили к десяти годам лагерей и не отправили пешим этапом в казахстанские степи, люди приходили к нему издалека, чтобы взглянуть на этого столпа молитвы, ведающего тайную премудрость, никогда не спящего, никуда не спешащего, смеющегося раввина. Само его присутствие на Земле вселяло надежду, что в этой кошмарной перетасовке элементов мира синагога на Суворовской улице между Первой и Второй Ветреной еще не скоро лишится купола, обратившись в клуб, швейную фабрику или кинотеатр Красной Армии.

Когда еще Иона говорил Ботику: «Старик какой-то своей частью явно обитает на небесах. Ей-богу, такое ощущение, что он побывал там, вернулся, рассказал нам, снова побывал, вернулся…»

Кто, кроме этого огня святости, в первый же год после победы Великой Октябрьской революции, поблескивая карим глазом из-под обычной фетровой шляпы, в стоптанных туфлях без пряжек и шнурков, тщательно заправив штанины брюк в носки, дабы не касаться земной грязи, мог заявлять открыто во весь голос, что для хорошего еврея нет большего счастья, чем жить в стране, погруженной в кромешный мрак? Нет большего света, чем тот, что пробивается из тьмы, и в великом унынии рождается величайшая радость! И – чуть понизив голос, чтобы не будить злосчастье: «Охраняет Господь всех любящих Его, а всех злодеев уничтожит…»

Похоже, Маггид совсем не боялся смерти. Двигаясь навстречу неизвестной судьбе, в тюремной камере, в лагерном бараке, не сетуя, не жалуясь, оставался он неиссякаемым источником баек и хохм, что значило «мудрость» прежде всего и уж потом обрело значение «шутки». Всякий, кому не лень, любой мог черпать из его сокровищницы, а также делить устремление в мир Горний, ибо каждый из нас, говорил Маггид, – суть огненная колесница, на которой пророк Илия вознесся к Богу.

С черным поясом неизменным, завязанным на уровне сердца, каким-то непонятным образом ухитрялся он соблюдать кашрут, часть воды, которую столь скудно выдавали узникам, тратил на омовение рук перед вкушением хлеба, а то и того хлеще: в дни праздника Суккот построил Бог весть из чего сукку и закатил там пирушку, а день как раз выпал на Симхат-Тору, так он достал из мешочка для талеса маленький, с ладонь, свиток и давай танцевать с ним, шепча:

– Танцуйте со мной! Славьте Его за то, что у нас есть Тора!

Это было самое настоящее чудо, огромное чудо! Его так и прозвали – «лагерным раввином».

Все евреи в бараке дрожали за него, в такие он играл сумасшедшие игры.

Один там был Костя Жид, вор в законе, он говорил:

– Тебе мало одного червонца? Второй хочешь намотать?

Маггид отвечал ему:

– Червонцем больше, Костя, червонцем меньше… Бог на твоей стороне, и только Его надо страшиться.

– Ты зря старался, – сказал медный лоб из надзора, когда старика заложил какой-то зухтер[5] из Барановичей, – твой хасидим разрушен и невосстановим.

– Милый друг, – ответил с сияющей улыбкой Маггид, – если существует сила разрушить, то существует сила и восстановить разрушенное…

Но больше всего поражало тех, кому посчастливилось обрести благословение Учителя посреди кромешного бедлама, то, что он яростно настаивал на святости этого мира. Да еще, бывало, до того увлечется, что забудет, кто он такой и где находится, и в его глазах не было ничего, кроме мягкости, сострадания и любви.

Председатель Витебского ОГПУ Муля Кинеловскер, истинный коммунист-ленинец с неожиданной для его национальности продувной рожей, которому своенравный Маггид, как «нежелательный элемент», давно стоял поперек горла (именно Муля подписал ордер на арест ребе), при встрече называл его цудрейтер йена, что значит «ненормальный» и «болтун».

На что Маггид всякий раз отвечал ему самым сердечным образом:

– Киш мири ин тухес унд зай гезунд![6]

Ботик с Марусей поднимались по тропинке, усаженной деревьями, и чувствовали всеохватывающую пустоту, в которой вселенная плавает, как облако в синем небе. Здесь, наверху, была совсем другая жизнь, даже климат другой, вообще как-то удивительно дышалось, легко и хорошо.

Хотя весна брала свое, в воздухе кружился тихий медленный снежок. Мы добрались до церкви на холме, и нас обоих потянуло туда заглянуть. Не сговариваясь, мы сразу же устремились к большой, чуть ли не во всю стену, иконе Благовещения.

Знаешь, говорил Ботик, меня всегда интриговал этот сюжет. У кого-то Благовещение золотое, а золото – оно особое пространство создает, ощущение чуда, когда это уже не цвет, а свет. А тут все погружено в глубокий синий, почти черный, и только ангел – в золотом одеянии мерцающем, то ли он есть, то ли его нет, Маруся тогда заметила, у нее было богатое воображение и обостренная чувствительность.

Но мне показалось, что он типичный еврей: рыжие колечки волос курчавятся над ушами, точь-в-точь доктор Ауэрбах, который нам сообщил радостную весть.

Ангел и Мария на фоне краснокирпичного Витебска, такого, каким он виднелся с этого холма, до всех погромов и войн.

Витебск, исполненный божьего милосердия.

И вот что интересно, пока они были в церкви, на землю лег тонкий заячий снежок, потом сквозь тучи пробилось солнце, и снег мгновенно исчез, но остался лежать в тени деревьев, в точности повторяя их контуры.

Сначала письма из Иркутска приходили чуть не каждый день.

«Теперь-то я понимаю, – писал дядя Саша, – что всегда мечтал поехать в Иркутск и наслаждаться тут жизнью! Когда мы вышли из поезда, хлынул дождь, причем с такой силой – нам пришлось час торчать под навесом ресторана. Оттуда слышался звон бокалов, смех, играл живой оркестр, и кто-то пел:

Теритомба, теритомба, теритомба,

неужели это сон?

Теритомба, теритомба, теритомба,

я влюблен!

Вспомнилось, как мы гуляли в Пятигорске, я держал тебя за руку, Стеша на всю улицу распевала «Теритомбу», а какая-то девочка сидела на окне по-турецки, года два ей было, и курила.

Тут Алексей Валерианович бросил взгляд на тяжелые свинцовые тучи и высказал прогноз, что дождь будет лить неделю. Мы взяли извозчика за десять копеек до центра города и понтонным мостом, который покачивался, как палуба корабля, гулко отзываясь на конский топот, пустились в путь – через Ангару.

Хотя Иркутск меня встретил порывистыми ветрами и ненастьем, я с жадностью разглядывал все вокруг – густую черную рябь Ангары (мощь этой хмурой воды, исхлестанной дождем, не передать никакими словами!), булыжную мостовую с огромными лужами, мокрые тротуары в три-четыре доски, бревенчатые дома, украшенные резным деревянным кружевом, телеграфные столбы, которым я обрадовался, как родным: по их гудящим проводам к тебе полетят мои телеграммы.

Первую ночь провел у брата. Глеб ни за что не хотел меня отпускать, но он и сам живет в стесненных обстоятельствах. Счастье улыбнулось мне – я снял квартиру на Дзержинской улице (бывшей Арсенальской), во флигеле усадьбы, где обитала когда-то семья декабриста Трубецкого. Две маленьких комнаты. В спальне металлическая кровать с панцирной сеткой. А в гостиной диван с тремя подушками, против окна письменный стол, куда я тотчас водрузил твою фотографию, где ты на лугу среди васильков и посконника, и венский стул. В кухне стоит некрашеный стол и несколько табуреток.

Я затопил голландку, а то все ужасно отсырело и промерзло. Хозяйка Варвара Андреевна, демонстрируя апартаменты, даже застеснялась, что у ней во флигеле такая холодная уборная, и, потупившись, произнесла: «Вы уж там не засиживайтесь…»

Я спросил:

– А это живопись у вас на стенках? – и показал на текучие зеленоватые узоры.

– Нет, – она ответила. – Это плесень.

Кухня соседствует с махонькой комнаткой, где живет студент по фамилии Соринаки. Грек, что ли? В его каморке помещается только кровать, зато над изголовьем висит литография «Пожар Москвы 1812 года». Он постоянно жует черемуху, и зубы у него совсем черные. Двор еще зеленеет медицинской ромашкой, зарос черемухой, дикой яблонькой и рябиной, а посредине высится вековая лиственница.

Я лег в постель и слушал в темноте, как дождь барабанит по железной крыше флигеля – так яростно, как будто рвет узы, что удерживают меня на земле. Ночью снились бестолковые сны. Какие-то мужики затеяли со мной драку. А проснулся утром – и ты меня встретила из сна. И я забыл обо всех мужиках-крестьянах, с которыми хотел драться, потому что у меня от них не убегалось. Но когда я увидел тебя, то обо всех забыл.

Целую тебя крепко, дорогая.

Твой Саша».

Весна восемнадцатого года принесла зыбкую надежду, что скоро настанет время отдыха и можно будет отложить горячую винтовку, хватит шашкой-то махать, дел столько – подумать страшно! Да тут и там враги революции стягивают силы.

По Москве ползли тревожные слухи – дескать, Петербург уже взят немцами, очередь за Москвой, яснее ясного, русских станут отправлять на фронт воевать против союзников. Или – что союзники, столковавшись с немцами, возьмутся навести порядок в России. Третьи подпускали турусы на колесах: мол, еще немного, и белокрылая монархия, словно огненная птица феникс, воспрянет из праха.

Отец Иоанн Восторгов, настоятель Покровского собора, на ежедневных молебнах пред честными мощами убиенного святого младенца Гавриила Белостокского звал православный мир на священный бой за веру и Церковь. Демократы и социалисты пытались воскресить Учредительное собрание, кадеты, меньшевики, анархисты, правые и левые эсеры формировали повстанческие дружины.

Украину захватили немцы, атаман Краснов успешно продвигался к Царицыну, генералы Корнилов и Алексеев с Добровольческой армией выступили в «Ледяной» поход на Кубань, атаман Дутов занял Оренбург, японцы высадились на Дальнем Востоке…

…И снег, снег, лужи, сырость, стынь. Процветают грабежи среди бела дня, мятежи, поджоги, разбойничьи притоны, сплошь и рядом выстрелы нарушают ночную тишину… Мириады форм жизни – демоны, гермесы, чудотворцы, геркулесы на распутье, ироды, лукумоны и валтасары, ожившие покойники, эмпедоклы, готовые броситься в жерло вулкана, рыцари тьмы и насилия всех мастей, никем не узнанные, свободно разгуливали по Москве среди мещан, зубров, ястребов и агнцев. За всей этой неразберихой, под штормовой прибой огромнейшего океана сансары, наполненного водой представлений, наблюдали боги с небес, вмешиваясь в дела живущих и противоборствуя разного рода исполинам, карликам и чудищам.

Ослепленные иллюзией, вовлеченные во мрак заблуждений, полностью в омраченном состоянии сознания, люди Кали-юги вращались в бесчисленном круговороте рождений и смертей, пытаясь сохранять спокойствие в житейских бурях, вновь и вновь выбирая дороги перерождений и всякий раз попадая в лапы криминальных структур.

Юлиус и Макар с головой ушли в организацию Красной Армии Бутырского района, и Панечка тоже с ними, как без нее.

Авангардом рожденного ими воинства служили красногвардейцы, зачинщики октябрьского переворота. Зато остальные, примкнувшие к их знаменам, как говорил Стожаров, сливай воду, чеши грудь, суши портянки: сплошь люмпен-пролетарии с топорами и стамесками, теслами и буравами, одичалые деревенские мужики, поплывшие по миру без руля и без ветрил искать лучшей доли, да с горем пополам угодили в красные ратники, свирепые воители – горбоносые горцы, солдаты-дезертиры – кто с саблей на боку, кто с винтовкой, кто с огромным револьвером у ремня… Или просто босяки с ржавыми винтовками на веревке через плечо.

Мобилизовали всех без разбору – каторжников, шулеров, спекулянтов, молодых сильных баб всё больше рабочего племени, если те просились. Явится такая, разложит на столе плакат, а на нем – тетка в косынке и подпись «Работница, бери винтовку!».

– Записывай в РККА, у вас тут весело, вон какие красавцы, – и показывает на голубоглазого Квесиса.

Панечка буркнет себе под нос:

– Шалава разгульная, иди отсюда!

Хватит с нее машинистки Ляли Синенькой! Кстати, из дневника этой Синенькой, второе столетие пылящегося в нашем семейном архиве, встает образ Макара – кипятка и пороха, всякое слово которого пылало «неукротимым и дерзновенным жаром убеждения».

А Стожаров тут как тут:

– Говори имя, фамилию, рассказывай, что умеешь, каких придерживаешься взглядов?

Кощей нескладный, а туда же.

То ли дело Юлиус – кудри у него пшеничные, брови и ресницы белобрысые, мягкий, чуть замедленный чухонский акцент. Нежность и теплота исходили от него, даже кротость, и одновременно – могучая сила, беспощадная к врагам революции. В чем эта беспощадность заключалась, Паня разъяснить не могла. Просто если нужно, он был кремень – хоть искры высекай!

Но никак у них с Панечкой не вытанцовывался роман. Что за комиссия родиться в жестокую роковую эпоху! Пропасть времени отнимала работа в штабе Военного комиссариата, который базировался в Петровском парке на вилле «Черный лебедь» буржуя Рябушинского.

Ох, какая там была беломраморная лестница, хотя и подкопченная после недавнего пожара, порядком исшарканная в первый год революции, но вопреки этому не утратившая своего аристократического изящества.

Что-то голубое, розовое, золотое по-прежнему глядело с высокого потолка, свисали сверху старинные бронзовые люстры. Вместо полотен Рафаэля и Леонардо, Кранаха и Брейгеля – не то сгоревших, не то предусмотрительно увезенных Рябушинским в Европу, Макар вывесил на стенах портреты воинственных копьеносцев – Ленина и Троцкого кисти неизвестного художника.

– Такие погибли в огне чудеса у этого Ротшильда! – присвистывала Панечка, потчуя Геру ленивыми варениками. – А что не сгорело – разграбили, растащили…

– Наши большевики? – деловито спрашивал Гера, заправляя вареники сметаной.

– Скорей, анархисты-обдиралисты, – выгораживала Паня соратников. – Более наглых жуликов свет не видел. Когда Макар брал их логово на Поварской, оттуда залежи добра неделю вывозили. Ну, тогда это было в порядке вещей – грабь награбленное, такой лозунг был! Кстати, стул, на котором ты, Герман, сидишь, тоже ведь не купленный, – замечала Панечка, – но забран в порядке реквизиции из барского особняка на Малой Никитской.

Гера заерзает, встанет, нацелится на витиеватый дубовый стул, моренный до черноты, с едва заметным растительным узором на просиженной обивке, и уж в который раз примет решение не расспрашивать тещу про те пламенные годы.

…Такая перемена в нашей жизни немного пугала нас, но мы оба считали дни и с нетерпением ждали рождения малыша. Я часто вспоминаю само это время и чувствую аромат – простое благоухание времени, когда мы с Марусей были страшно связаны друг с другом. Я знал, что не покину ее, даже если горы посыплются мне на голову, даже если начнется великий потоп, даже если огонь будет бушевать со всех сторон. Даже если ты умрешь где-то далеко от меня, говорил я ей, это неважно, потому что я тоже сразу умру.

– Да, – она отвечала мне.

Все в ней меня внезапно трогало и восхищало – голос, покатость плеч, хрупкость силуэта, мягкость рук, манера улыбаться… Я должен был сберечь ее от напастей, от грозных предначертаний судьбы, от этого, ни на что не похожего, грохота в полумраке. Я обещал ей луну с неба, но она была благоразумной.

Война по-прежнему набирала обороты, а революция стала только поводом, чтобы разрушить всё, перевернуть с ног на голову. Маруся работала в госпитале и знала, почем фунт лиха. Я был так счастлив, так влюблен, но жизнь, полная трагических случайностей, могла оборваться в любой момент. Как перефразировал Зюся гимн, который совсем еще недавно потряс Ботика до основанья:

– Кто был еле-еле поц, стал гройсе-хухем[7].

Голоштанники-капцаны надели кожаные тужурки, яловые сапоги, засунули за пояса наганы. Образованцы не отставали, пошли служить новой власти. (Недолго музыка играла, скоро они рассеются по миру и, если кого не репрессируют насмерть, вполне может быть – станут величайшими художниками и музыкантами или выдающимися аферистами.)

Некоторые из окрестных евреев, благополучно сменивших иудаизм на марксизм-ленинизм, подались в большевики – залить сала под кожу погромщикам, ворам и жандармам. Кончилась их лафа, да здравствует власть Советов! Ойлэм гойлэм[8] на всякое горништ и наришкайт[9] кричала «ура!». Фон барон Муля Кинеловскер, как будто ему перепоручили функцию Ленина в городе, спал и видел превратить во всемирное явление октябрьский погром…

– А мы будем жить своей жизнью, – говорил Зюся Доре, – и плевать нам на этот концерт.

Ботик и не думал идти в солдаты. Но кого это тревожило? Врачам не позволяли давать отсрочки от воинской службы, на войну полагалось стремиться. А то, что ты в разгар извержения Везувия вздумал стать отцом, всем было глубоко до звезды.

Зато наша Ларочка – это что-то нечто! Марусе хотелось солененького, так Лара выучилась у Доры готовить форшмак – вот он, всплывает из недр моей памяти, говорил Ботик, ветхозаветный классический рецепт: две соленые селедки, ломтик черного хлеба, два крутых яйца, яблоко, луковица и масло…

Дора, конечно, выдала не только старинный секрет, но и мисочку собственноручно приготовленного форшмака, а главное, ради такого случая пожертвовала соседям любимую секачку – рубить селедку.

– Присаживайтесь и получайте удовольствие! – приглашала она радушно. – Кстати, форшмак, – объясняла она, – по-нашему значит «предвкушение».

– Так это же как раз то, что нам надо!!! – подхватывает Ларочка с характерной интонацией – к восторгу Доры. – А гройсер данк!!!

– Аз ох ун вэй, – отвечала Дора.

Она веселая была, добрая, все мечтала Иону женить на Асеньке, чем ее ужасно смущала. Дору волновало, что их сын с головой погружен в музыку, отпустил пейсы, на голове ермолка, вылитый любавичский ребе, и глядит на женщин как на деревья. Кому сказать – не поверят: их мальчик ходил на заре на пруд и стоял там, не шелохнувшись, стараясь не пропустить ни звука, – учился песне, которой лягушки славят Бога. Выучиться ей было сложно и отнимало у него много времени…

Зюся возражал со смехом: Асенька – безносэ шиксе! Что бы он сказал, наш милый Зюся, если бы увидел знойную негритянку Дот Сламин Белл, воспламенившую Иону? Пытался бы он образумить сына, поговорить по душам, привести в чувство? Или его наповал бы сразила эта весть?

Скорей всего:

– Вей из мир, горе мне! – сказал бы он с вечной своей мировой скорбью в глазах. – Вос хот геворн мит ди идн, что сталось с евреями!

«Ты знаешь, – писал дядя Саша Панечке, и это письмо по сей день лежит в ящике письменного стола, пропахшее корвалолом, – листая одно университетское научное издание, я обнаружил удивительную вещь. Оказывается, в подлунном мире разбросаны частицы, которые были спаяны меж собой, но по каким-то обстоятельствам разлучились. И эти частицы – они никогда друг друга не забывают. Никто никого никогда не забывает! Меня это так поразило, и с этого момента стало немного легче жить. Мы многого не знаем, но чувствуем. И если в глубине души терзают нас одиночество и смятение, то лишь оттого, что нам кажется, будто мы брошены здесь на произвол судьбы, совершенно упуская из виду божественный промысел. А это все равно, что забыть, какая светила огромная полная луна, когда я встретился с тобой на черноморском берегу Кавказа: море было перламутровое, и сосна вздымалась к облакам.

Как я тоскую здесь по деревьям, наверно, с такой же силой, как по твоей любви! В окне у меня за крепкими деревянными домишками видна заснеженная кладбищенская гора с библейским именем: Иерусалимская. На ней в гордом одиночестве высится черная лиственница с ободранной корой. Но и сухое дерево оживляет этот пейзаж.

Представь: Иркутск – совершенно голый, без насаждений. Говорят, прошедшей весной в принудительном порядке объявили посадку тополей. Местные власти обязали хозяев сажать против своих усадеб тополиные прутики. Их сейчас совсем замело. Морозы у нас трескучие, случаются и под сорок градусов, и под пятьдесят. Но ты не волнуйся, Глеб отдал мне старый тулуп, на базаре нам с Алексеем Валериановичем удалось разжиться бурятскими унтами, на голове у меня меховая ушанка, на руках – меховые рукавицы. Во всем этом ваш дядя Саша – копия Фритьоф Нансен! Или Руаль Амундсен. (Не путай, Стешка: не Рауль, а Руаль!) Не хватает собачьей упряжки! На работу я бегаю пешком, тут недалеко. Хотя люди ездят на лошадях, впряженных в сани с медвежьей полостью, и все улицы усыпаны замерзшими лошадиными «яблоками», которыми (скажи Стешке, ее это повеселит!) дети кидаются вместо снежков…»

Послания из Иркутска Паня перечитывала по ночам и складывала в ящики письменного стола красного дерева, покрытого мягким фиалковым сукном.

С тех пор как Феликс Эдмундович Дзержинский обратил на нее внимание в Министерстве здравоохранения, куда он лично прибыл к профессору Семашко проконсультироваться насчет подкошенного чахоткой здоровья, а через пару недель Паню вызвали в ЦИК и поручили ей дело чрезвычайной государственной важности, – днем у нее не было ни секунды свободного времени.

Панечку нельзя было не приметить по двум простым причинам. До последних дней держала она спину, как балерина Анна Павлова, вскинув голову с копной волос цвета спелого лесного ореха, сосновой коры на рассвете, хвойной смолы. Когда глядела на тебя светлыми, чуть раскосыми глазами, ее взгляд пронизывал звездными лучами, будто взвешивая на весах справедливости твои добрые и худые поступки.

А если не полениться и взять с полки личное дело нашей Афины Паллады, где, словно по нотам, расписана ее героическая юность, без остатка отданная революции, глубокое сострадание и рачительность в военные годы на посту начальника госпиталя, а также кристальное целомудрие в роли казначея Крымревкома, – тогда любой госструктуре, не только ОГПУ, станет ясно как божий день, что Пане самое место в Комиссии по увековечиванию памяти В.И.Ульянова-Ленина.

Все было учтено: ее медицинский опыт, сноровка в управлении финансами, большевистский стаж, душевный интерес к делопроизводству, – ее социальная нравственность граничила со святостью. Недаром нарком здравоохранения Семашко прочил Паню заведовать в СССР охраной материнства и младенчества.

Но ей выпал иной жребий – управление хозяйством целого института, в котором числились светила науки биохимик Збарский, прозектор анатомического театра Шабадаш, помощник прозектора Журавлев, старший ассистент глазной клиники Замковский, анатом Карузин и многоуважаемый Владимир Петрович Воробьев, профессор Харьковского медицинского института, блестящий знаток телесного храма человека – от малейшей косточки в черепе до непостижимого устройства почки и поджелудочной железы.

На плечи этого ареопага мудрецов была возложена странная, удивительная задача – спасти от неумолимого тленья и разложения священные для трудового народа лик и тело погибшего ратника революции, сберечь для обозрения его внешний вид, оградить от всепожирающего молоха времени.

Ленин для Панечки был всем – отцом, матерью, богом, всемирною отчизной, звездами, солнцем и ясным месяцем. Если бы могла, она бы отдала ему свое дыхание. Дома у нее под стеклом над письменным столом висел большой фотографический портрет Ильича в люстриновом черном пиджаке, сделанный фотографом Оцупом. Мы выросли под этим портретом – сперва Стеша, потом Ярик, ну, и я тоже. (Правда, мы с Яриком уже росли не только под бабушкиным Лениным, но и под Стешиными Пикассо и Хемингуэем.)

На заседании комиссии по увековечению среди прославленных борцов за счастье человечества – Дзержинского, Ворошилова, Молотова, Бонч-Бруевича – Пане навсегда запала в душу речь секретаря ЦИКа Верховного Совета Енукидзе:

«…Безгласный и навеки застывший Ильич, – произнес он с сокрушенным сердцем, – остается по-прежнему самым верным стражем революции, ибо вся наша дальнейшая работа, вся грядущая борьба за мировое торжество пролетариата будет вестись под бдительным надзором, под невидимым руководством Ленина.

Образ этого великана мысли, воли и дела должен быть сохранен для грядущих поколений, которые будут в высшей степени довольны увидеть его одухотворенные черты. Ибо воздействие Ильича столь велико, что человек, приблизившись к праху нашего несравненного учителя, может наполниться жаждой борьбы и окончательной победы коммунизма под знаменем Коминтерна».

Слова Енукидзе с их ясным и глубоким смыслом Панечка запомнила, чтобы спустя много лет поведать о своей важной миссии Стеше, когда та немного подрастет и она поведет ее в Мавзолей.

Но пока это чистый эксперимент, невиданный, небывалый, рискованный, под грифом «Совершенно секретно!». Поэтому первое, что она сделала на новом месте: со всем подобающим смирением подписала бумагу о неразглашении тайны бальзамирования Ленина.

С тех пор в приемной Моссовета у нее вечно толпились люди: кому выписать спирта, кому новые халаты, перегорели кварцевые лампы – к Пелагее Федоровне, формалин некачественный – к Пелагее, разместить в гостиницах иностранную делегацию из Египта, откуда-то прознавшую об увековечении облика вождя мирового пролетариата, – к Пане. («Мало им своих Рамзесов и Тутанхамонов!» – удивлялся Стожаров.)

Каждую неделю заседания Комиссии, где зачитывали сводки о состоянии вождя, его сохранности, его, если можно так выразиться, «здоровье».

Караульщица своего недвижного имущества, Панечка постепенно входила в самый эпицентр фантастического проекта, сидела в президиуме, перебирала бумаги, а выступала в конце заседания, строго по существу – по финансам и снабжению.

В первую же ночь, когда шофер Ленина Степан Гиль на автосанях «Роллс-Ройс Сильвер Гоуст Континенталь» принес из Горок скорбную весть о том, что неумолимые законы природы остановили сердце вождя пролетарских армий, когда герои и хранители сопроводили бестелесный дух Ильича в ясные арийские области, – плоть его была подвергнута вскрытию и бальзамированию, которое произвел профессор Московского университета Абрикосов, имея перед собой несложную задачу: сохранить усопшего на ближайшее время до предания земле.

Утром тело Ленина перевезли из Горок в Москву в Колонный зал Дома Союзов. И уже навеки пребудут памятны леденящие дни, когда при двадцати восьми градусах мороза рабочие от Бромлея, второго трамвайного, текстильщики, железнодорожники, металлисты, оружейники, почтовики, швейники, типографщики, деревообделочники, все те, кто дышал с ним одним воздухом и жил в одной атмосфере, простаивали часами на смертной стыни, стремясь увидеть облик своего единственного и неповторимого, отдать последний долг, запечатлеть любимые черты.

Мудрец революции покоился в центре на постаменте, задрапированном красными полотнищами. Над ним раскинули шатры вечнозеленые пальмы и лавры, кругом было много зелени, растений и живых цветов. Ильич любил цветы, любил зелень.

Яркие электрические люстры окутаны темным крепом. Словно отлитые из стали, по четырем углам возвышения застыли красноармейцы. На пути следования публики, которая тянулась черной лентою сплошной, цепью выстроились караулы воинских частей Московского гарнизона.

У гроба осиротевшие Надежда Константиновна, сестры Анна, Мария. Бок о бок с Дмитрием Ульяновым, как в девятнадцатом в боях за Крым, стоял в почетном карауле Макар Стожаров.

Руководящее ядро партии, ее могучий первоэлемент, склонило сокрушенно боевые знамена. Столпились у изголовья ратники революционного труда: осунувшийся Зиновьев и непривычно грустный Бухарин, главком Каменев с лихо подкрученными усами, окутанный пороховым дымом Ворошилов, Сталин, Калинин, Молотов, Орджоникидзе, Киров, Каганович, Куйбышев, Бела Кун, Подвойский, Фрунзе, Дзержинский; весь оркестр в сборе, в отпуске на юге был один Лев Давыдович Троцкий, которому Сталин умышленно сообщил неверную дату похорон.

Их мертвый дирижер в радужном ореоле, облаченный в костюм цвета хаки, застыл, укрытый гвоздиками, с орденом Красного Знамени на груди.

– Лежал – как живой! – полвека спустя всплескивала руками Панечка. К тому времени мы переехали из Большого Гнездниковского переулка в Новые Черемушки, я училась в третьем классе.

– Лицо его, несмотря на бледность, – Паня говорила, помешивая ложечкой сгущенку в чае, – было точно такое, каким мы привыкли его видеть. У многих товарищей возникло это странное ощущение: сейчас он встанет, что-то скажет, улыбнется, и вместе с лукавой усмешкой, которую не забудет никто, кому выпало счастье увидеть ее, набегут знакомые морщинки у глаз.

Его громадный лоб, похожий на шлем водолаза, несмотря на вскрытие черепа, сохранил свою сферическую форму. Следы вскрытия слегка были заметны на левом виске. Панечка лично приняла акт, подписанный Вениамином Храповым, представителем свежеиспеченного Института Ленина, в котором говорилось:

«Получил от тов. Беленького стеклянную банку, содержащую мозг, сердце Ильича и пулю, извлеченную из его тела. Обязуюсь хранить в Институте Ленина и лично отвечать за целость и сохранность».

– Пелагея Федоровна, – сказал тогда Вениамин, – хотите посмотреть на мозг Владимира Ильича?

– Ни в коем случае! – отрезала Панечка.

Скоро мой Ярик уже играл на четырех инструментах, включая кларнет, который осваивал часами, стихийно, стремительно, начиная с гулких низов, забираясь выше, выше, до самых свистящих жестких звуков на такой необозримой высоте, где лишь острокрылый Леннон мог составить ему компанию.

В честном поединке под Бородином Сенька вырвал Джона из когтей ястреба. Некоторое время птах не подавал признаков жизни. Чтобы воскресить скворца, Сеня делал ему искусственное дыхание. Наконец Джон окинул нас мутным взором, нехотя начал принимать пищу, пошатываясь, фланировать по квартире, а когда в голове у него слегка прояснилось, вспрыгнул на подоконник и слабым голосом засвистел «Yesterday», чем и заслужил свое честное имя.

Кларнет привнес к нам на дачу товарищ дедовой юности – Иона Блюмкин из Витебска. С ним случилась беда, какая-то неизлечимая болезнь, и наш Боря, готовый принять в Валентиновке весь род людской, немедленно выписал старого друга к себе и уже договорился о консультации с врачами на Пироговке.

А что вы хотите, если у нас постоянно гостило по десять, а то и пятнадцать родственников со всей Ойкумены, харьковчанка Фрида кинула якорь еще с незапамятных времен, и эти все – от тети Риммы до дяди Самвела, тетя Лиза и прочие – тут нашли пристанище, и надолго!

Утром каждому прихлебателю полагалась тарелка геркулесовой каши и, как сейчас помню, о, святая Ангелина! – самодельная простокваша в майонезных банках, выстроенных в ряд на полке для посуды за ситцевой занавеской, подкисшее молоко с корочкой заварного черного хлеба.

Она смиренно стирала в корыте простыни с пододеяльниками, закрою глаза и вижу волнистую доску из оцинкованного железа, синила, крахмалила, развешивала на веревках меж сосен, отглаживала, стелила, укладывала эту непонятную публику спать, потчуя их на сон грядущий черносмородиновой настойкой.

Гера говорит: мать никогда не ела сыр. Сю-ур, – она его называла. Стали вспоминать: а что она ела. Никто не смог вспомнить – ни что она ела, ни где она спала. Мы просто никогда не видели ее спящей или чтоб она сама что-то кушала.

Ботик – ясно. Дабы не мешать гостям, он спал до зимы на террасе.

И все умещались, уверенные, что никого не стесняют, норовя притулиться, пустить корни, свить гнездо. К жуткому неудовольствию Панечки, которая летом пасла меня в Валентиновке.

– Какая бесцеремонность, – возмущалась она.

Зато Асенька только радовалась. Она любила гостей. У них с Зиновием была хорошая пищевая база от тети Шуры – подруги Аси, та служила главной диетсестрой у председателя Московского горсовета, Ася к ней каждый день бегала с большими сумками, а там – икра, красная рыба и все такое.

К вечеру каждый, кому не лень, заглядывал к ней на огонек. Не говоря о вечных иногородних из санаториев и морских курортов, где отдыхали Ася с Зиновием. Те постоянно потом приезжали на постой, бражничали и ночевали в обнимку с чемоданами.

Асин второй муж, Зиновий, кроме основной работы старшего инженера фабрики трикотажных станков в Мытищах, занимался теневой деятельностью, он любил шиковать. Например, у него был потрясающий шкаф, из чеховского «Вишневого сада». А в сорокаметровой комнате на стенах, это в коммуналке! – специальный мастер выдувал для него золотые кленовые листья. Бежевая стена, рамочка во всю стену, в ней кленовые листья осенние. И дубовый стол под три метра – инкрустированный дуб, покрытый вышитой салфеткой, которая не скрывала толщину столешницы.

Асе безразлично, а Зиновий был ценитель, он любил все фундаментальное: шкаф из красного дерева среди золотых кленовых листьев, так в этом шкафу стояли две бутыли в человеческий рост: наливка и моченая брусника с грушей – к мясу. В корку половины арбуза вливался глинтвейн. Алмушка давала хрустальный половничек.

Алма Яновна – соcедка Аси, латышка не первой молодости, на пальце у нее золотой дракон с хвостиком, по хребетику в бриллиантах, на стенах картины в богатых рамах – голые женщины, за стеклом – хрустальные вазы. Она даже где-то работала, кажется, в регистратуре, вся в остатках прежней роскоши.

Ее первый муж был из НКВД. Третий муж Алмочки – Рональд, а он всегда гордо шел по коридору с горшком ночным, очень интеллигентный, когда-то служил певчим в церковном хоре. Их объединяла антипатия к советской власти.

Алма Яновна, сдобная, пышногрудая, доверительно говорила Асе:

– Ой, смолоду – в жизни бы на него не польстилась!

Он был моложе ее на пятнадцать лет. И каждый вечер они отправлялись на прогулку к стенам Кремля. Там у них Кремль за поворотом.

Дом стоял на холме, они жили на пятом этаже. Из окна – особнячки, купола, золотые кресты. Встанешь у окна и смотришь, как Старосадским переулком движутся духовые оркестры на Красную площадь…

По старой памяти Асенька была неравнодушна к трубачам.

…В юности, Ботик мне говорил, я постоянно осознавал смерть. Во всяком случае, хрупкую ненадежность жизни. Мне хотелось стать черточкой, песчинкой, соломинкой, раствориться в своей любви, но меня поедом ела тревога: я ждал со дня на день, что кто-то могущественный, как судьба, поднимет свои тяжелые веки и укажет на меня: вот он! Я ждал, ждал, я не надеялся, что окажусь незамеченным в этой сумятице.

Так оно в его жизни и случилось. Просто и неизбежно, со стуком в дверной косяк. Тусклый мужичок в суконном пальто и форменной кепке вручил ему сизый лист с уведомлением, ткнул кривым пальцем с оторванным ногтем в то место, где Боря должен был оставить свою сигнатуру. Утром следующего дня он оказался в рядах Рабоче-Крестьянской Красной Армии, во Втором Красноармейском полку имени Витебского Губсовдепа.

Ботик просил зачислить его в конницу, живописал комиссару Полуэктову о славном цирковом прошлом и своем умении обходиться с лошадьми, но комиссар тяжело посмотрел на него сквозь мутные стекла очков, поскреб щетину на подбородке и буркнул, «што нету конницы, а есть только ружжо».

– Ходить на службу можешь в своем, гражданском, ночевать дома, а с утра обязан явиться в расположение части, где тебя будут кормить дармовым обедом и, между прочим, обучат разить врага. Шоб ты, Боря, выучился беспощадно бить контру! – говорил комиссар Полуэктов. – Шоб на вопрос: «Чё ты умеешь?» враз отвечал: могу, если кого надо, в капусту изрубить! А там посмотрим, вдруг и найдется для тебя конь какой, тогда пойдешь в конницу. Может, к латышам в конноразведочную команду, но в латыши тебя не возьмут, – добавил комиссар и ухмыльнулся. – В еврейский стрелковый батальон я тебя запишу, и весь сказ.

– Ну, хотя бы так, – Ларочка вздохнула, порылась в шкафу и вручила сыну отцовы галифе.

– Вот и хорошо, что не нашли коня, – сказала Маруся и заплакала, представив, как ее ненаглядный Ботик под пулями гарцует с саблей на гнедой лошади в этих галифе, размахивает пикой в бескрайних уральских степях.

Ботик утешал своих: да вот он я, здесь! У нас в полку открыли школу, митинги проходят, даже кинематограф привезли, показывают политические картины, устроили библиотеку и приносят свежие газеты. Хотел рассказать об этом Коле Ежову, но после болезни того отослали в длительный отпуск на поправку в Тверскую губернию к родителям.

Главный врач Малобродский повысил Небесную в должности: она снова служила сестрой милосердия. Исаак Аркадьевич хорошо знал ее отца, капитана Небесного, будь Ефим жив, ни за что не пустил бы единственную дочь в окопы. Эх, Додьке Клопу, выпивохе, за его подлую проделку надо бы яйца открутить.

Проклятые сарацины никого не жалели, встречали медиков артобстрелом, да еще бомбили с воздуха, поганцы. А эта Маруська, неуязвимая, носилась над полем, устланным ранеными бойцами, чудом увертываясь от пуль, вытаскивала раненых из-под германского огня. Пока ее не накрыло взрывом под Нарочью.

Месяцы на больничной койке с забинтованной головой, в лихорадке, в бреду, Малобродский ее выходил, на ноги поставил, а толку чуть: бродит, что-то бормочет, напевает, Офелия, прости господи. Спасибо, циркач вернулся, бродяга, фистула, вожжа ему под хвост, ишь ты, приревновал к рыжему Стожарову. И тот хорош, гусь перелетный, как выжил-то он в Осовце, с пулей в легком, травленный хлором, да еще шваркнулся откуда-то, Исаак не понял, то ли с башни, то ли со стены цитадели, не органон, а сплошной ушиб, перелом клавикулы, двух ребер и фибулы декстра, божий промысел, не иначе.

Где его черти носят в эту пору? Если не погиб дурной смертью какой-нибудь, наверно, возвысился, он ведь махровый большевик. Гулким эхом прокатывались его воззвания по коридорам, не хуже, чем поучения Маггида: два любителя сеять смуту в умах, ловить рыбу в мутной воде. Сколько раз Малобродский предупреждал не разводить агитацию в палатах. Стукни какой-нибудь воркун в Губернское жандармское управление, и не сносить ему красной башки. Но что-то в нем было, что и Маруську позвало, – то ли удаль бесшабашная, то ли артистический талант. Хрипун, террорист колченогий, а запоет – обо всем позабудешь, ей-богу, до того хорошо пел, душевно: «Лагерь – город полотняный, и горе морем в нем шумит…»

Макар был весельчаком, балагуром, такое редко выпадает по нынешним временам. Кто ж знал, что эти морхотники победят? Они и сами не ожидали. А теперь краснобайствуют, ходят с портфелями, корчат из себя начальников.

Между прочим, во время операции, когда он вынимал из Макара пулю, засевшую в нижней доле правого легкого, случилось происшествие – настолько удивительное, что Малобродский даже не стал об этом распространяться. Одна лишь Маруся была при этом случае, да она не из болтливых; словом, во время операции Макар… исчезал из виду – то у него рука пропадет, то другая…

Нет, ежели сутками не вылезать из операционной, и не такое почудится, но у сестрички до отправки на передовую психика была в норме, так вот Малобродский помнил ее изумленные глаза, когда он трогал руками то место, где должна обитать вершина Макара, – там зияла пустошь. (Глядь, оно все возвратилось, твердое, материальное: череп, обтянутый эпидермисом, и четыре конечности, полностью укомплектованный субъект.)

За ним ее, что ли, на фронт потянуло или от одного безутешного отчаяния, кто их разберет. Ясно, что этот саврас без узды, не вполне облеченный плотью, все карты ей смешал. Ладно, Борька вернулся, и дело двинулось на поправку. Как после этого не верить в целительную силу любви? Маруська очнулась, окрепла, взгляд стал осмысленный, ясный, язык чистый. И Аделаида вернулась к жизни, она ведь красавица была, а тут Дора Блюмкина звала ее фэртэлэ, четвертушка курицы. Они с матерью Борьки по очереди ей суп варили, носили пирожки с картошкой.

– Ты мне гляди, сукин сын, – предупредил Малобродский Ботика, – обидишь Мусю, я тебе покажу, почем сотня гребешков!

Но тот пылал страстью прямо гибельной, Исаак был на свадьбе у них посажёным отцом, теперь ждут ребеночка, жизнь продолжается…

Огромный врач Малобродский, человек-гора, такая грудная клетка объемная, руки волосатые, львиный рык, казалось, что у него на холке львиная грива, и весь он покрыт волосами с макушки до пят. Порой он нарочно растопыривал пальцы – короткие толстые фаланги – показывал всем свои страшные увесистые гроздья, два весла, две мотыги, поражая свидетелей этого ужасного чуда, что такими конечностями можно творить «ювелирные» операции.

Притом Исаак Аркадьевич виртуозно играл на гитаре. Немало времени провел он на перепутье, размышляя, чему посвятить себя: хирургии либо карьере музыканта – и выбрал медицину. Но сердце Исаака было отдано искусству. Ему, как верховному грозному божеству госпиталя и восстановителю жизни, закатывать музыкальные вечера несподручно, так он звал Иону с Биньомином, ценя их музыкальный тандем. И, конечно, сам присутствовал на концертах для раненых и медперсонала.

А когда начиналась музыка, Малобродский тут же засыпал, клоня свою большую голову на грудь. Чтобы не будить хирурга, музыканты старались играть вполсилы.

Ботик осваивал военное дело, политически подковывался, выполнял директиву Высшего Военного совета: оборонять от возможного вторжения кайзеровских войск демаркационную линию на фронте Великие Луки – Старый Оскол. Вроде все было тихо, и Ботик втянулся в службу, крепко-накрепко усвоив главную армейскую заповедь: «Боец обязан иметь бравый молодцеватый вид и знать номер своей винтовки». Правда, на десять солдат винтовка была одна, остальные тренировались палить из палок с большим пальцем вместо затвора!

А что не служить, если всякий нижний чин от казны получает пищу, жалование, амуницию, белье, одежду, мыло и табак. По крайней мере, было обещано: горячая пища – обед и ужин. Хлеб печеный два с половиной фунта, чаю три четверти золотника, сахару пятнадцать золотников, табаку четыре золотника. Жалованье семьдесят пять копеек в месяц, амуничные деньги сорок пять копеек в год. Белье: две рубахи, двое исподних брюк, портянок несколько пар, два носовых платка, один утиральник, пару сапог в готовом виде! Шинель, мундир, шаровары и фуражку гарантировали, но так и не нашли, велели в своем приходить. Зато обедом кормили, а ужинал Ботик дома, окруженный уютом и мирным покоем.

То была странная пора, Ботик говорил мне, я бы назвал ее месяцами завороженности. Все там по-прежнему живо для меня, но абсолютно призрачно, как во сне, когда ты не вполне ощущаешь свое присутствие, и память блуждает по целой жизни, выхватывая родные лица, большие радости и невообразимые печали.

Иногда мне кажется, Ботик говорил, жизнь, которую я рассказываю, она более реальна, чем та, которую я на самом деле прожил; в июне случилась ужасная вещь. Маруся упала с лестницы и потеряла ребенка. Ее уложили в перевязочной, одинокую, отчаявшуюся. За мной кого-то послали, я кинулся в госпиталь и увидел ее, неподвижную и потерянную, взял за руки и так просидел с ней до утра. Мы разговаривали, но без слов, без мыслей. Иногда она проваливалась в забытье, но разговор не прекращался, все было приторможено – время, война, только исполненный любви покой шел от меня к ней по проводам наших рук.

Мы и в дальнейшем старались не говорить о нашей потере, было слишком больно, скорей всего, исцелить боль Маруси мог бы другой ребенок. Но в середине июня – приказ: полк всем составом в полном обмундировании сажают на поезд и посылают на восток.

По приказу Льва Давыдовича Троцкого Второй полк имени Витебского Губсовдепа отправляли на усмирение мятежных чехов, и в составе этого полка числился наш Ботик, пеший красноармеец.

Командир полка громко, не запинаясь, прочитал приказ наркомвоенмора Троцкого:

– «Солдаты Красной Армии! Враги рабочих и крестьян подняли восстание. Бывший генерал Краснов восстанавливает на Дону царские порядки и открывает ворота чужестранному вторжению. Преступный мятежник Дутов двигает против рабочих и крестьян темные банды на Урале. Агенты чужестранных капиталистов путем подкупа, лжи и клеветы подняли наших военнопленных чехословаков на восстание против русских рабочих и крестьян. На Дону, на Волге, на Урале, в Сибири помещики, капиталисты и реакционные генералы поднимают голову. Правые эсеры и меньшевики идут с ними заодно. Вам, солдаты Красной Армии, Совет Народных Комиссаров приказывает раздавить контрреволюционные банды, стереть врагов народа с лица земли. Да здравствует Красная Рабоче-Крестьянская Армия!

Народный Комиссар по военным и морским делам,

председатель Высшего Военного Совета

Лев Троцкий».

Что ж, под растяжкой «Будь горд, будь рад – стать красногвардейцем!» каждому кирзухе спозаранку выдали паек: хлеб и мешок вяленой воблы. На перроне играл Иона – божественный глас его трубы мелодичен был, силен и чист.

Асенька сунула в мой вещевой мешок пузыречек гвоздичного масла от комаров. Дора принесла на перрон сшитый накануне набрюшник, чтоб я не простудил живот, лежа на холодной земле. А Ларочка вообще отмочила – славному бойцу Красной Армии, направленному на безжалостное уничтожение оплота контрреволюции, всучила домашние тапочки.

– Не всё в сапогах-то париться, надо ж ведь и отдых ногам знать! Береги себя, мой мальчик, – сказала она, со слезами обняв сына.

– Забросай этих гадов гранатами! – крикнул кто-то из толпы провожавших.

И совсем новенькие, с молоточка вояки, не нюхавшие пороху, кто в лес, кто по дрова, в сотни глоток утробными голосами, припадая на «р» (как назло, там сплошное «р-р-р» грозовое!), грузясь в вагоны, чохом заголосили:

Отречемся от старого мира,

отряхнем его прах с наших ног!

Нам не нужны златые кумиры,

ненавистен нам царский чертог!..

С тех пор как эти люди вкусили вечный покой, прошло не так уж много времени, говорил мне Ботик, всего каких-нибудь лет пятьдесят, ничто в масштабе Вселенной, однако утекло очень много воды и произошли большие перемены…

А впрочем, не будем забегать вперед.

Уральские степи, сухой ковыль и голубые озера, сохраните моего Ботика от погибели, шептала Маруся, когда состав тронулся и пошел, пошел, набирая обороты, не оставьте, не отступите, избавьте от всякия беды и напасти, скорби и печали, ныне, и присно, и во веки веков, аминь…

Макар не очень-то жаловал «виллу», называл ее «каменный каземат Николаши». Сыро и холодно было в пустынных комнатах, сводчатые окна первого этажа не удерживали тепло, к тому ж кое-где были дочиста выбиты стекла. С грехом пополам заколотили дыры фанерой, заложили тюфяками, огромную голландскую печь топили срубленными деревьями Петровского парка, что ранило душу Макара, подозревавшего чуть не в любом высоком ветвистом существе – древо райской жизни. Особенно он переживал за погубленные дубы, в Петровском парке они хорошо росли, набирались долговечности. Ну, и за тополя с липами, дотянувшими до весны. Уже в их стволах он слышал закипающие от корней древесные соки.

Юлию холод был нипочем, привык на своем продувном балтийском хуторе. А вот Макар, выросший в бараке, нагретом алкогольными парами и обилием тел, похожем на городскую баню, – обследовал все углы, выискивая теплое местечко. Так он и набрел на комнатку с божницей, ширмами и старинной мебелью красного дерева, где выцветшие лиловые стены украшали невразумительные горные пейзажи. От сырости красочный слой на картинках пошел пузырями, рамы облупились. На одном пейзаже Макар прочел подпись «Николай Р.».

– Видно, это «Николаша» сам нарисовал и подарил своей бабке, – подумал Макар, – теплушка-то, как пить дать, бабули Рябушинского.

В углу, под изъеденным молью ковром стоял кованый сундук, в нем Стожаров собрался разжиться одежонкой, а может, и, чем черт не шутит, погреть кости буржуйской шубой.

Он скинул ковер, приподнял крышку, из-под вороха тряпья пахнуло ладаном, блеснуло белое золото, и на него глянул лик Божьей Матери.

Богоматерь была изображена с воздетыми к небу руками и предвечным Младенцем. Справа – застыл в карауле святитель Николай, Макар его сразу признал, по левую сторону – какая-то женщина с нимбом, незнакомая Стожарову. Под Богородицей лежали другие доски: и Вседержитель, и Сергий Радонежский, и врачеватель Пантелеймон, и прочие, не опознанные Макаром святые. Сундук был доверху набит иконами, может статься, припрятанными самим Рябушинским или последним владельцем виллы Манташевым. Как так получилось, что их никто до Макара не обнаружил, непонятно.

Макар созвал штаб военного комиссариата Бутырского района. Квесис, Панечка, Ляля Синенькая и другие товарищи собрались вокруг сундука, в котором покоились образа. Отдельные доски были совсем темные, без окладов, но в рамах, тяжелые, из могучего древнего дерева.

– Вот она, религия, вся здесь, в полной красе, – сказал Макар. – Чтобы сохранить жизненное тепло и не губить вековые деревья, предлагаю использовать добро для обогрева помещения.

– Ни в коем случае! – воскликнул Квесис. – Давайте выволочем сундук на двор и сожжем прилюдно. Это будет полезнее любого агитконцерта. Берите по иконе – и в парк.

Поддавшись вольтерьянскому порыву, взяли по иконе и сплоченно, всем комиссариатом, вышли из дома. Идут они чередой, каждый держит перед собой икону, похоже – Крестный ход, несут большевики древние доски на заклание, на революционный костер: впереди Юлиус вышагивает с чудотворным ликом, прославленным исцелениями и чудесами, а также легендарными победами русских войск на полях сражений, написанным еще евангелистом Лукой на доске стола, за которым обедали праведный Иосиф, Иисус Христос и его Пречистая Матерь, за ним – Панечка с Иоанном Златоустом, следом Галя Синенькая с великомучеником Пантелеймоном, и замыкает шествие Макар с темным образом, черным, как ночь, но сквозь копоть проглядывают три смутные фигуры.

Костер помог развести плотный дядька в меховой шапке, которую он лихо заламывал набекрень, чтобы все видели, во-первых, какой он дошлый малый, а во-вторых, какие у него дремучие бакенбарды.

Пока разжигали костер, из сумерек парка потянулись на огонек озябшие прохожие, баба с пустым ведром, замотанная до бровей в цветастый платок, тщедушный солдатик в голубых французских обмотках и больших бутсах, бродяга неопределенного возраста, двое чумазых ребятишек-беспризорников, неприкаянные и безымянные души в сумраке и безмолвии замерли, освещенные отблеском костра.

В теплину, сложенную из веток, Юлиус бросил пару головешек, Макар дождался огня, размахнулся, хотел кинуть темную доску, но вдруг одумался и аккуратно положил ее на костер. Огонь лизнул раму иконы, обнял со всех сторон, накалил дерево, оно заалело, треснуло. Но, странное дело, доска вдруг прояснилась, будто черная пелена спала с нее, и на ней ясно выступили три худые фигуры, напоминавшие колокольни с куполами. Трое святых проявились на черной доске, обозначились багрово-красным, и всем почудилось, что не от костра идет свет, а от них самих и от золотых нимбов над «куполами».

Нищий перекрестился, баба закрыла ладонью рот, оттолкнула мальчишек от костра.

– Иоанн, – прошептала Панечка.

– Антоний, – растерянно сказал Макар.

– Евстафий, – воскликнул Юлиус. – Виленские мученики, тащи их обратно!

Макар схватил головешку, разбросал костер, скинул образ с костровища.

– Ты что, знаешь их, из твоих краев? – спросил Макар, уставившись белыми зрачками на товарища.

– Так ты их тоже узнал! – отозвался Юлиус. – Вон как среднего назвал – Антоний. И Пелагея, вижу, когда-то встречала Иоанна. Из наших они, – весомо произнес Юлиус, – из большевиков, раз мы их признали.

– Аутодафе отменяется, – объявил Стожаров. – Отнесем в Третьяковскую галерею, там разберутся. Если надо, сожгут, а не надо – спрячут, или наоборот. Наше дело сдать найденное добро под опись.

С этими словами они снова, друг за другом, с иконами в руках, торжественно удалились на виллу «Черный лебедь». Там вдруг стало как-то теплее, а от иконы трех Виленских Великомучеников – как-то светлее, но, может, им только показалось. Однако на душе у них явно было светло, покойно, что у них теперь есть заступники, красные Иоанн, Антоний и Евстафий, а по-простому – Иван, Антон и Стахей.

– Хочешь, я открою тебе старинный рецепт преодоления смерти? – говорила Стеша. – Вспомнить всё. Это позволяет памяти проходить сквозь миры по траекториям, похожим на посмертное блуждание души сквозь перегородки любой плотности, будь то слой пепла или водяная стена, прочный занавес неописуемого или огненная стихия. Скажем, такие происшествия, как папа с мамой вздумали спалить образа, найденные в сундуке у Рябушинского, да ничего у них не вышло: тут чувствуется живая реальность, которая тает в воздухе, рассеивается, утрачивает смысл. И мое мучительное бдение, – говорила она, – когда я честно вспоминаю всех, до кого только в силах дотянуться, возможно, дает ушедшим что-то вроде отсрочки перед окончательным погружением во тьму.

Время и Память – вот две вещи, которые Стеша силилась раскусить, годами роясь в архивах, одни названия которых и адреса по сей день приводят меня в смятение:

Архив московской парторганизации, ул. Международная, 10.

Центральный Госархив Советской армии. Пироговка.

Госархив Октябрьской революции и социалистического строительства. Московск. обл. Болотников пер. Директор Прокопенко Н.Р. Читальный зал описи старых большевиков. Парт. перепись Ф-15. Дм. Ильич Ульянов.

Стожаров М.М. порядковый номер 711.

Учетный номер по описи 449. Стр. 169, 174, 199.

ХIII съезд РКП(б) май 24-й г. Делегат с решающим голосом, делегирован 12-й московской губернской V конференцией от 15.5.24 г.

«Правда» № 108.

Обсуждались вопросы партийного строительства, укрепления смычки соц. – пром. и с/х, борьба с троцкистской оппозицией, хотевшей свернуть с тверд. ленинск. пути…

(Так и вижу мать мою, блуждающую в этих лабиринтах Минотавра, как говорила о себе Стеша, слегка перефразируя поэта Надсона:

и пусть моя судьба темна и безотрадна,

отец меня ведет, как Ариадна,

сквозь лабиринт скорбей в сияющий свой храм…)

Ой, мама, мама моя …ЦГАОР СССР. Коллекция нелегальных изданий инв. № 8333 (листовки и т. д.). И шифры, шифры, по которым она отыскивала золотоносные жилы дерзновенных речей Стожарова на многочисленных съездах, пленумах и партконференциях.

Однажды и я решилась позвонить в ЦГАОР, ныне именуемый ГАРФ: так, мол, и так – пишу исторический роман, разыскиваю материалы про моего деда, Бориса Таранду (биография Макара, благодаря Стеше, а также письмам и дневникам Стожарова, известна до минуты), чем Б.Ф. Таранда занимался конкретно с двадцать шестого по тридцать четвертый год, хочу понять – служил ли он в Англии, Европе и в Штатах бесхитростным работником торгпредства, или его задача простиралась дальше, и он выполнял какую-то деликатную миссию?

Каково же было мое удивление, когда в ответ я услышала:

– Зачем это вам? Просто выдумайте чего-нибудь, и ладно…

Так что Стешины изыскания, добытые из недр истпартов и партархивов, ее бесконечные заявки и скрупулезные ответы, утрамбованные в гигантские картонные папки, кажутся девятым подвигом Геракла, повергающим меня в благоговейный трепет. Особенно когда вытаскиваешь, не глядя, наугад, какую-нибудь страницу и читаешь:

«Закон чудесного подвластен любому человеку, который понял, что сущность творения – это свет».

А между тем цель, которой задалась Стеша, могла ей оказаться не по плечу, поэтому время от времени она пускалась в сомнительные авантюры, пытаясь призвать на помощь Вселенную.

– Вселенная-то вихрится, – говорила моя неусыпная мать, ночами внимавшая тонким вибрациям звезд и планет. – Проснусь и слышу, как ее крылья трепещут возле меня. Она, конечно, старается это делать бесшумно, но, если держать ухо востро…

Иными словами, Стеше нужен был Указывающий путь от поворота к повороту, и в ней забрезжила надежда, что Вергилием в этом царстве теней вполне мог бы стать приятель нашего Геры – Белокопытов Симон Михайлович, фронтовик, военный корреспондент, кавалер ордена Красной Звезды, в прошлом собкор «Правды» в Австрии. Потом он отовсюду полетел и стал вести аристократически-бездомный образ жизни.

– Дорогой друг! Не найдется ли у вас взаимообразно двадцать рублей?

Все думают, что на рюмочку. А Симон Михайлович:

– Нет, я сейчас вызову такси…

Друзьям он никогда не возвращал деньги. Зато у него был личный ростовщик – Лукьянин, который давал взаймы под проценты. У Лукьянина можно всегда одолжить – но: берешь сто, отдаешь сто тридцать. Белокопытов звал его Гнус.

За непритязательный обед, четвертинку и квартирную плату Симон Михайлович оказывал интеллектуальную поддержку своим именитым и встроенным в социум друзьям, когда дело касалось их научных докладов, статей, брошюр и диссертаций.

– Я подредактирую! – он говорил.

Что означало собрать корпус материалов, выстроить, прокомментировать – все компетентно, квалифицированно, но очень ортодоксально.

При этом он был абсолютно независтливым человеком. Он знал, что он – БЕЛОКОПЫТОВ. Это всё. Его не заботил завтрашний день. Новый день – новая ситуация.

Если он рассчитывал на тебя, говорил Гера, и у него связаны с тобой надежды на еду и выпивку, а ты не смог прийти, он не ругался, ничего. Только заметит мимоходом:

– А я вас очень ждал вчера. Ну – не получилось, давайте сегодня.

Правда, он мог позвонить в четыре утра и сказать как ни в чем не бывало:

– Дорогой друг! Как дела?

– А вы не могли позвонить в другое время? – с ним все были на «вы». – Сейчас четыре часа утра.

– Разве? – удивлялся Белокопытов.

Ему было все равно. Он жил без часов.

Как-то Герман отвез его в Валентиновку на побывку.

– Магуа, – сказал Белокопытов, – мне будет неловко милую Ангелину Корнелиусовну беспокоить насчет рюмочки… – и стал ей колоть дрова.

Друзья по очереди оказывали ему гостеприимство, он так красиво выражался, посвящал женщинам стихи, сначала все были очарованы его эрудицией, а потом жены ворчали – опять привел…

Поэтому каждый старался ему предоставить кров, когда жена в отъезде. Тогда он писал им красивые письма:

«Стешинька – прелесть!

Пишу в первый и последний раз на вашей машинке, которую усиленно рекомендую Вам от канальи держать на расстоянии. Здесь, т. е. в вашей республике, все в порядке, кроме того, что кретин меня замучил. Вчера он смотрел всего лишь два матча хоккейных и один баскетбольный. Он непрестанно читает всем мораль с непревзойденным апломбом, который Вам хорошо знаком. Я со своей стороны проявляю бдительность; впрочем, при мне к нему, как ни странно, не было ни одного дамского звонка!

Обязательно известите о своем приезде заблаговременно, дабы я мог смыться, не беспокоя Вас.

Привет, ура! и спасибо за «укроповку»!»

Село Дьяково располагалось неподалеку от нас в Коломенском, на другой стороне оврага, две, а может быть, одна улица деревянных изб, окруженных вишневыми садами, огородами, заросшими сорняками. Преобладали, конечно, брошенные хозяйства, но встречались дома крепкие с крепкими же хозяевами, которые по инерции продолжали крестьянскую жизнь среди новостроек. Дымящиеся печные трубы, коньки на крышах, синие резные наличники, салазки, колодец со скрипучим воротом, тяжелые ведра с колодезной водой покачиваются на коромыслах чуть не в сердцевине мегаполиса.

Обитатели Дьяковского городища люди экстравагантные, даже где-то казусные, выброшенные на обочину городского прогресса, никто не знал, что у них на уме, власти их старались не замечать, чтоб не заразиться вирусом безразличия, не подхватить недуг самобытности.

Симон Михайлович поселился в бревенчатом домике у некоего Серафима, была договоренность платить за месяц вперед. Сначала Белокопытов так и делал, потом месяц в месяц, потом стал отставать и вообще прекратил, так как «почтеннейший Серафим» нашел в нем собутыльника, друга, с ним было не так одиноко в его отшельничестве, – рядом изба пустовала, напротив жила глухая бабка. А Михалыч, особенно после рюмки, был разговорчив и знал много чего, к тому же имел нестандартный взгляд на мироустройство.

Белокопытов, обосновавшись в Дьякове, стал походить на местного, носил синие лыжные штаны с начесом, изрядно растянутые, закрепленные деревянной прищепкой у пояса, разлапистые меховые тапки и две рубашки, одну он заправлял в штаны, а другую держал навыпуск, придавая ей статус куртки.

В свободное время он перебирал свои записи, пожелтевшие от длительного хранения, то вытаскивая из чемодана, то пряча, иногда делая какие-то пометки на полях рукописей. На деревянном столе, покрытом клеенкой, стояла пишущая машинка «Эрика» немецкого производства, сделанная в Дрездене, которую он приобрел в бытность корреспондентом «Правды», получив на нее спецразрешение – последнее звено, которое связывало Белокопытова с его прошлым блистающим миром.

Он ухаживал за ней как за женой, даже как за любовницей, смазывал детали, сдувал пыль, на ночь аккуратно запирал в футляр и засовывал под кровать. А утром обязательно доставал из-под высокой панцирной кровати, протирал стол от мокрых пятен чая, смахивал крошки хлеба, скорлупу яйца, ставил машинку на середину, заправлял чистый лист бумаги в каретку, брал наугад тетрадь из чемоданчика и начинал перепечатывать что-то из давних рукописей. Иногда «Эрика» так и стояла с чистым листом до вечера, пока Симон Михайлович не вытаскивал лист и не защелкивал на замочек футляр.

Вот Стеша и надумала его мобилизовать, тем более что бездомный Белокопытов какое-то время жил у Стожаровых в Кратове и вечерами, распивая с Макаром чекушку, играл с ним в шахматы.

Что ж, Симон Михайлович изъявил готовность к партнерству, но предупредил, чтобы «милая Стешинька», принимая плоды его трудов, не забывала прихватывать с собой «скромную рюмочку» и вкупе с ней банку рыбных консервов – кильку в томате, бычков или камбалу.

Встречаясь, она обменивала натуральный продукт на листок с неведомым текстом, который читала с волнением дома при свете настольной лампы.

«Дорогая Стеша, вам не надо и напоминать мне о том, что является одной из задач моей жизни, чтобы я написал о Макаре Макаровиче Стожарове. Однако все это требует спокойствия, точности, элементарных условий, которыми я пока не располагаю…

Хотя многое мог бы я написать, но не хочу полагаться только на память: известные вам встречи в кругу семьи были зафиксированы в моих дневниках, которые находятся далеко от вас и от меня самого. Была одна беседа в Кратове, когда Макар Макарович, играя со мной в шахматы, мне кое-что сказал.

Первые слова его были такие:

«Я встречался со Сталиным в 1911 году в Грузинах».

Жду вас у себя послезавтра, привет и пожелания здравия милейшей Пелагее Федоровне,

Ваш Белокопытов».

За ужином начальство собиралось в просторной парадной зале виллы, Юлиус брал мандолину, с которой никогда не расставался, и под нехитрый наигрыш напевал грустную латышскую песню. Где-то в Блиденской волости под Туккумом остались его мать с отцом, две сестры – Минна с Мартой и коровка Никаню.

– Дом у нас деревянный, печь-голландка, затопим ее под вечер, а там небольшая чугунная отслойка – мы картошку намоем, туда натолкаем, закроем дверцу, усядемся вокруг печки, Минна, Марта и я, ждем, когда картошка испечется. А по всему дому запах картофельной корочки! Кто-то не выдержит, лезет, обжигается, ему хлоп – по рукам:

– Куда? Рано! Грейся и жди.

Еще он рассказывал:

– Чтоб мы раньше времени репу с морковью не рвали с грядок, мама нарочно пугала нас: не ходите на грядки, там голова Яниса лежит! И мы себе представляли страшную башку с выпученными глазами, ботвяными бровями, носом репой. …Все это уже в прошлом, – улыбался Юлиус Панечке и опять за мандолину. Тренькает, а музыка сама ложится ему под пальцы, задевает Панечкины сердечные струны.

Вдруг Макар, не в силах обуздать свой чересчур кипучий нрав, вскакивает и на старинном рояле, чудом сохранившемся на вилле «Черный лебедь», давай отхватывать по клавишам, давить педали, ему великолепно удавался бой курантов на Спасской башне.

Юлиус глядит на него, равновесие и мудрость в его глазах, небо, звезды, остатки снега, мокрые стволы деревьев. Да, черт возьми, это были чудесные минуты, когда, полные жизни, бродили они втроем по аллеям парка, пустынным, ветреным и прозрачным, думая друг о друге. Только иногда, казалось, ни с того ни с сего, беспричинно, веки Юлиуса тяжелели, он бледнел и вдруг один из всех различал вдалеке хлопки выстрелов.

– Панюшка, Макар, стреляют где-то в Замоскворечье, или померещилось. Вот оказия, грудь теснит, жар внутри, а снаружи – могильный холод…

В начале марта в Москву прилетела весть: Ленин подписал Брестский мирный договор, по которому Украина, Белоруссия и вся Прибалтика остаются Германии.

Белый как полотно вышел на улицу с партийного собрания Бутырского района Юлиус Квесис, посмотрел на яркое весеннее солнце, приложил ладонь к сердцу и упал замертво на мостовую.

Было ему двадцать шесть лет.

Панечке – девятнадцать.

Макару двадцать четыре года.

Революции – один год.

Они горько плакали на могиле своего незабвенного друга.

– Говорят, если сравнить Вселенную с вокзалом, – Стеша погружала линялую канареечную блузку в синий раствор, чтобы на выходе получить весенний зеленый цвет, – с любым – Белорусским, Казанским, неважно, и заполнить его по самую крышу пылью, то наша Земля будет соразмерна одной пылинке! И на этой пылинке примостились около шести миллиардов человек. Значит, каждый из нас меньше пылинки в шесть миллиардов раз!

– И все же, – она присыпала варево солью, помешивая деревянной палкой, – хотя мы, по сути дела, ничто, в глубине души всякий знает, что представляет собой нечто, и его жизнь небезразлична для Вселенной…

Будучи «законченным марксистом», как называл друга Белокопытов, Гера не любил подобных разговоров. Однако и ему случалось убедиться, что Великому Космосу не все равно, есть Гера на свете или нет.

В первый год войны отец отправил его с Ангелиной и Валечкой в эвакуацию в Казахстан. Гера учился в школе и работал на минном заводе в ночную смену токарем за хлебные карточки. Завод назывался «ДИП–200» – «Догнать и Перегнать». Герману, как работнику, полагалось шестьсот граммов хлеба, иждивенцам, Ангелине и брату, по триста.

Поселок Джусалы, пустынная растительность – жынгыл, джузгун, ковыль, полынь, типчак, верблюжья колючка, крутые обрывистые берега Сырдарьи, вода в реке пресная, мутная, в ней ловили сомов, делали балык. Из сома балык – объедение, говорил Гера. Кто участвовал в ловле, тому давали талон на этот деликатес.

Апрельская ночь, степь, тюльпаны. И наряду с этой красотой, Гера вспоминал, в воздухе летает всякая тварь, во-о-от такие комары, жуткие жуки по верстакам ползают! Два часа ночи, я уже умираю – хочу спать, мастер подходит: спать хочешь? На, закури. С тех пор я и закурил: кисет, махорочка, табачок. От станка, перепачканные мазутом, шли в школу, мазались нарочно, чтоб солидно выглядеть, а потом спали на уроках.

Наступал сорок третий год. Гера, его одноклассник Тёма Гончаров и Алик Зель, сын сапожника (сапоги были модны в военное время, рабочие покупали сапоги, курили и с девчонками гуляли), втроем зашли к Нелле Хромых, у Нелли собирались встречать Новый год, надо было согласовать организационные вопросы.

И вот ведь как бывает: на стене висело ружье.

Герман стоял у зеркала в новой телогрейке и шапке-кубанке, отец прислал. Вдруг Алик Зель снимает со стены ружье, наводит на него и говорит:

– Руки вверх!

Гера ему:

– Алик, убери!

А тот – опять:

– Руки вверх! – раздался выстрел.

Звон разбитого зеркала, все заволокло дымом – у Германа пробита шапка. Алик был очень близко, дробь летела кучно, поэтому снесла шапку, а не голову, а то бы разошлась – и всё.

Надо отдать должное матери Нелли, она произнесла спокойным голосом:

– Молодой человек! Повесьте ружье на место.

Оказывается, это ружье никогда не заряжали. А тут ночью под окном выла собака. Отец Хромых, главный инженер завода, не вытерпел, схватил ружье, хотел ее пристрелить. Его давай уговаривать, отобрали ружье и повесили на место – заряженное! О чем Алик не знал.

…А им же Новый год встречать в этом доме.

И они встречали.

«Панюшка! С утра получил твое письмо и очень обрадовался ему, поскольку понял, что я тебе действительно дорог. А то после отъезда только и делал, что выл на луну. Воспоминания о тебе и радуют, и терзают. Меня мучает страх, что наше счастье никогда не вернется таким, как тогда на взморье – когда день длится долго, ночь коротка, шумит море, ветер пахнет солью…

И тьма была темна, и она освещала тьму.

Сегодня посреди сибирских снегов мне приснились яркие изумрудные холмы под стеклянной сферой. А внутри громадные колонии птиц, причем самых разных. Шум невообразимый, крики, ячанье, пенье, трепетанье крыл… Я иду меж ними, то ли собака со мной, то ли медвежонок, вокруг птицы летают и поют, вдруг я покатился с холма и чуть ли не в воздухе завис над обрывом – под ясным, прозрачным стеклянным колпаком божественной мастерской, наполненной птицами.

У меня совсем ничего нового, так как все время занят какой-то бузой. Не хватает чистой ноты, смысла, которые соединили бы эпохи и закольцевали времена, а все равно по-мальчишески мечтается о всем самом хорошем!

Твой Саша, г. Иркутск».

Паровоз дымил как очумелый, вместе с угольной сажей залетали в приоткрытые вагонные окна слухи: нет за Уралом советской власти, а вся Сибирь – автономная республика, и есть у ней несметная армия, которую не осилит Совдепия. Город Омск занят этой сибирской армией, во главе которой стоит золотозубый чех Гайда. За Уралом тьмутаракань. Туда ли едем? Одни говорят: едем в Новониколаевск. Где такой? Или дальше? Там треклятые чехи подняли мятеж против большевиков.

Ботику не спалось, кутаясь в шинель, поджимая ноги, обнял он холодную тяжелую винтовку, покачивался тревожно на деревянной полке в дыму махорки, в сыром запахе солдатских серых тел.

На ходу в эшелоне было изнурительно душно, тьма и скученность угнетающе действовали на него, засыпая, он думал: на протяжении многих лет я буду засыпать, думая о тебе…

Солнечная картина возникла перед ним – они с Марусей покупают горячие пирожки на Вокзальной улице: с повидлом, требухой и капустой… Детали расплывались, краски блекли, время останавливало бег, пространство расширялось до бесконечности…

– Все на выход, стройсь!!!

Поверка. Выдача пайка, табака и чая.

Тут же перед строем был зачитан новый приказ за № 377 товарища Троцкого. Реввоенсоветы от Пензы до Омска обязывались немедленно разоружить чехословаков, растянувшихся в эшелонах от Волги до самого Дальнего Востока. На основании этого приказа всякий вооруженный чехословак, выявленный на железной дороге, если не сдаст оружие, должен быть расстрелян на месте. Вагоны, в которых мог оказаться хотя бы один вооруженный чехословак, подлежали расформированию, а личный состав подразделений корпуса следовало интернировать в лагерь для военнопленных.

Звякнул колокол: по вагонам! Эшелон идет в Актюбинск. Там преступный мятежник атаман Дутов, злые киргизы в меховых шапках, плоские голые степи…

Ехали пять дней, у заставы остановили эшелон красноармейцы, худые, голодные, кричат: вертайтесь назад, Дутов разбит, бежал в Тургайские степи, опоздали, дайте что-нибудь пожрать.

Обратно еще пять дней, через Челябинск на Омск. За отступившим Дутовым, где грозный Колчак, где те самые чехословаки, там томятся товарищи в тюрьмах, ждут спасения.

На перегоне возле станции Верещагино эшелон встал, вагоны дернулись, лязгнули железными зубами, впереди замаячили в предутреннем тумане огни семафоров, где-то за сизыми елями треснул винтовочный выстрел. Из-под скамьи на перроне вдруг выскочил грязный мальчишка: дядя, дай закурить, хлеба дай.

– Брысь отсюда, – прикрикнул Гога Збарский, командир батальона, спрыгнув с подножки, чертыхаясь, – эй, позвать сюда дежурного!

Из тумана выплыла несуразная фигура, с виду баба, но, приблизившись, оказалась щемотным мужиком, замотанным в драную шаль, в стоптанных башмаках и форменной железнодорожной шинели.

– А-а, товарищи пожаловали, что ищете, заблудились, что ли? – ласково обратился дежурный к армейцам, выстроившимся вдоль вагона справить нужду.

Збарский схватил его за концы шали, рванул к себе, да так сильно дернул, что у стрелочника выпал из руки фонарь.

– Чего мелешь, контра? Смотри, заместо шпалы ляжешь тут, чтоб не болтал лишнего! Мы не заблудились, мы свою цель знаем! Цель наша – белочехи, где они? Проходили тут?

Комбат Збарский умел докопаться до истины, вывести негодяев и подлецов на чистую воду. Те это чувствовали и старались не доводить красного командира до белого каления.

Сразу и выяснили. По слухам, дорога занята чехословаками под завязку, так что – кому надо в Сибирь, едут через Верхотурье и Надеждинский завод.

Им же они-то как раз и нужны – мятежные чехословаки. Збарский велел притаиться, загасить пары: возможно, это и впрямь чехословаки. Роты, па-адъем!

Гога высоко ценил разведку и придавал ей громадное значение:

– Товарищи, армейцы! – твердил он на военных ученьях в Витебске. – Без возведенной на должный уровень войсковой разведки наше дело… – он делал красноречивую паузу.

– Швах!.. – дружно отзывалось вверенное ему иудейское воинство.

– Это самая главная мысль, – соглашался красный командир. – Не перебивайте меня и слушайте с головой: в решительной схватке с бандами буржуазии за святое дело освобождения всех угнетенных и трудящихся от ига капиталистов разведка нужна, как…

– А hиц ин паровоз!!![10] – ответствовал батальон.

Это же самое выражение употреблял порой Гога совершенно в обратном смысле, дескать, на кой дьявол паровозу жар, если там и так адский пламень?! Что командир имеет в виду: «как козе баян» или «одним духом и до зарезу», нижний чин просекал по его мимике и богатым модуляциям.

Вообще, Гога Збарский любил трюфеля выкидывать, имел взрывной темперамент, не употреблял алкоголь, зато повсюду возил с собой начищенный до блеска пузатый самовар, и за день можно к нему раз пять попасть то в милость, то в немилость.

Вид у армейцев был неважный, спросонок повскакали, никто не успел привести себя в божеский вид. Фуражки помятые от долгого лежания в вещмешках. Гога на них обрушился, не дал вымолвить и слова в оправданье:

– Ах вы, поганцы, шалопаи, хмыри, – костерил он новобранцев. – И это борцы за всенародное счастье! Сколько раз я вам говорил: совать вверх фуражки прутья! Где Таранда из разведроты, подать его сюда!

Ботик шагнул вперед.

– Боец Таранда, поручаю тебе ответственное задание, – сказал командир, – сдать оружие, пройти две версты, пробраться во-он через тот лесок, найти эшелон чехословаков, узнать, сколько их голов, и бегом обратно! Ты понял мою главную мысль: выпередить и протереть дорогу всему нашему воинству. Бекицер! И чтоб вернулся живым, циркач!

Ботик шел лесом, забирая вправо от железной дороги, добрался до подножия холма и стал карабкаться по мягкой и упругой траве, по узенькой тропинке, которая вилась между сосен, и муравьиных куч, и зарослей черники, среди ромашек с васильками, колокольчиками, часиками и солнцецветом у заросших мохом валунов. Черника, считай, поспела, поляны сплошь в алых крапинках земляники. Насобирал черных ягод ирги с куста, распугав дроздов. А возле сосенки обнаружил целое семейство маслят и даже один крепкий боровичок.

Все это являло до того мирную картину, что он улегся животом на траву и стал разглядывать мхи, такого разнообразия мхов он отродясь не видывал, теплый ветерок ерошил Ботику шевелюру, тьма колокольчиков лиловых позванивала у него над ухом, белый горошек, медуница, все это колышется под ветром, гудят шмели, ветер теплый, и озеро синее-синее внизу – покрыто зыбью.

Он перекатился на спину, блаженно раскинул руки – я так рассказываю подробно, поскольку это был редкий момент, с тех пор как Ботик покинул Витебск, он вдруг почувствовал привычную пустоту и простор, – а прямо над ним в безоблачной выси голубой с такими же распростертыми крыльями недвижно парил кречет. Воздух живой, пахнет травами, сосны стволами уносятся в небо, растительность буйная прет из земли, цветет репей, под откосом песчаные озерные берега…

Как ему этого всего не хватало в тяжелых стальных коробках! Наверху и в скалах темнели сумрачно ели, серебрились тополи, рыжели стволы дубов, запахи земли и деревьев убаюкивали Ботика, глаза у него слипались, и он подумал, наверное, подумал, верней всего, в его затухающем сознании проплыла медленная мысль: если я сосну минут десять – пятнадцать – двадцать, это не повредит мировой революции…

Во сне ему привиделся Гога, он сидел на ветке сосны, нахохленный, как тетерев.

– В путь, в путь, в путь! – токовал Збарский.

– Товарищ комбат, а что такое путь? – зачем-то спросил у него Ботик.

Тут Збарский и выкладывает ему все как на тарелочке, и при этом не картавит, ничего:

– Р-революционный дракон в высохшем дереве!

И добавляет:

– Растяпа ты эдакий.

– А его кто-нибудь слышит? – спросил Ботик.

– Нет того, кто бы не слышал, – раздался с ветки странный ответ командира, ветка обломилась, и Гога с криком: «Co je to za péro?!» свалился на Ботика, больно ударив его головой в живот. Ботик открыл глаза и увидел перед собой двух военных, причем один из них собрался еще раз пнуть его тяжелым высоким ботинком явно не российского происхождения.

Боря вскочил, опрокинул фуражку с грибами, встал навытяжку перед незнакомыми офицерами, судя по форме, это были те самые чехословаки, которых ему велел выследить Збарский. И вот ведь напасть, именно они выследили его, ротного разведчика стрелкового нацбатальона Второго Красноармейского полка имени Витебского Губсовдепа, а не наоборот!

Бравые чехословацкие легионеры держали в руках корзины, они собирали грибы. Самый из них загрызала, которому Боря обязан был резким пробуждением, сгреб в кучку маслята и боровичок, найденные Ботиком, придирчиво оглядел каждый и побросал к себе в корзину.

– В чем дело? – спросил Ботик на всякий случай. – Верните мои грибы.

Вместо ответа второй чешский вояка врезал ему под ребра и сказал: «pojď s námi, houbař», иди с нами, грибник.

Скоро они оказались на большой поляне, которая выходила на «железку». На одном из путей стоял военный эшелон из разнокалиберных вагонов. За паровозом открытый вагон, укрепленный поверх бортов мешками с песком, мешки ощетинились винтовками и пулеметами, припрятанными под березовыми ветками. За ним следовал стальной броневагон, укрытый ельником от красных аэропланов. Прибитая к стене третьего вагона живописная фанера, обрамленная ветками дуба, изображала удалого всадника, окруженного розовощекими барышнями, наряженными в яркие юбки, красные чулки, кружевные фартуки, корсеты со шнуровками. Дамы восхищенно смотрели на героя, на его остроконечные усы, с какой-то плотоядной страстью. Герой же вовсе не глядел на них, взор ярких оливковых глаз был устремлен куда-то вдаль, за кромку леса, где его ждали подвиги, а может, даже необыкновенная и красивая смерть.

Военные вагоны чередовались с товарными, которые чуть не трещали по швам от награбленных мешков с мукой, сахаром, мясными тушами, вяленой рыбой и бутылями с водкой, полушубков и башмаков, оружия, боеприпасов, конских седел, пианино и роялей, кроватей и матрацев, полвагона граммофонов, к ним сотни пластинок, велосипеды – для своих личных интересов и удовольствия…

– Что там велосипеды, – Ботик мне потом говорил, – они из Перми с собой прихватили целую библиотеку! Отдельный вагон занимали пышные театральные декорации из Новониколаевского областного театра…

Разумеется, ни слитков царского золота, ни пятирублевых золотых монет, ни мешков с деньгами чехословаки нашему Ботику не экспонировали, но и того, что он увидел, было достаточно, чтобы, упаси Господи, отправить его на тот свет.

В тени огромного дуба располагалась полевая кухня. За крепко сколоченным столом в отличнейшем английском, а то и американском обмундировании сидели здоровые упитанные парни и ели очень вкусный, как показалось Ботику, да что там показалось, по их физиономиям усатым было видно, по масляным губам, что уплетали они жирный суп наваристый, мясной, густой, аж поварешка в супе стояла, мечтая о том, чтоб у себя в Праге, на Староместской площади закатиться с друзьями в кабачок и выпить пинту-другую хорошего чешского пива со свиными коленями.

Усатые, как на подбор, глаз веселый, сытый, косая сажень в плечах, новехонькие мундиры опоясаны широкими ремнями… Ботик глянул под стол – ох, мать честная, до чего ботинки хороши, подошва добротная, прочная, обмотки заграничные болотного цвета. Что там его друзья, красноармейцы, когда Боря уходил, сидели-грели консервы на огне!

Да еще Збарский, снаряжая его в дорогу, сказал:

– Я дам тебе один совет, хотя ты не просишь никаких советов, где уж мне, кто мы такие и что наша жизнь?.. Так я тебе все-таки скажу, как твой командир: в разведку, Таранда, надо ходить на голодный желудок, чтоб легче уносить ноги если что. Зато, вернувшись, ощутить райский вкус полковой баланды…

Легионеры подняли головы от своего гуляша и молча уставились на пленника. Стояла такая тишина, что было слышно, как далеко в лесу кукует кукушка. Ботик решил посчитать, сколько она ему накукует, но только сказал: «раз», как она заглохла, зато один из офицеров долбанул его по плечу наганом и сказал:

– Давай, Иван, говори, кто ты, co tady děláš?

Все, что Ботик слышал о чехословаках, было отрывочным, неточным и разноречивым: это разбойники, башибузуки, грабители, убийцы большевиков и сочувствующих советской власти. Что-де они винтовками и штыками поддерживают оплоты буржуазии, орудуя на стороне кулаков и золотопогонников, прислуживая мировой своре империалистов.

Комиссар Канторович на политбеседах исправно доносил до сведения бойцов о набегах чехословаков на города и села, о переполненных тюрьмах, виселицах и расстрелах: просто, походя откусывали головы, – утверждали очевидцы. – Ам! и поминай как звали!

Пленных легионеры, похоже, не брали. Куда им, шатунам да бунтарям против всех и вся, пленные? Ткнуть штыком, ободрать как липку и под простреленными знаменами своих эшелонов, растянувшихся от Пензы до Владивостока, двинуться к новым победам…

А тут расселись за столом, словно они достойные персоны, и ждут, как этот русский, наверняка партизан, будет выкручиваться, морочить им головы, затуманивать мозги, даже нарисованный щеголь на коне воззрился на Ботика, мол, врешь – не уйдешь, мы, чехи, не разбойники, не пустосвяты, не сеятели несбыточных надежд и свар, мы только спасаем Россию от голи кабацкой, наводим порядок. А kdo jsi ty и за каким ляхом приперся, отвечай напрямки?

Судя по этой картине, среди «интервентов» были выдающиеся художники, не только художники, но и певцы, музыканты, даже композиторы. Кто-то сочинял стихи, играл на флейте или дуде, на волынке, в каждом вагоне имелись свои запевалы и маленький духовой оркестрик. Да не кустарщина – истинные таланты находились в рядах чешских легионеров. Невероятно, что столь утонченные художественные натуры творили подобные беспощадные злодейства.

Невдалеке гнедые кони жевали фураж, богато наваленный в деревянные короба. «Dunaj, voda hluboká…», – доносилось из приоткрытого вагона. Ботик решил: надо и ему показать свою артистическую натуру.

Он отвесил поклон и произнес:

– Liebe Freunde, ich freue mich, Sie nach Sibirien zu begrüßen![11]

Стоявший позади ротмистр приготовился дать ему пинка, но застыл в позе цапли, а подпоручик удивленно растопырил усы.

– To je…Was für ein Unsinn? – произнес он, перебираясь с чешского на немецкий. – Jiří, – крикнул он, – wo ist unter-oficeren Petruzhelka?

Из вагона спрыгнул невысокий офицер, стриженный под скобку, на ходу прилаживая высокую фуражку с козырьком и застегивая мундир. Он обменялся парой слов с едоками супа и дулом револьвера уперся Ботику в грудь:

– Voják? Красноармеец? Большевик?

От страха в Борином мозгу опять сложилась ловкая немецкая фраза:

– Господин офицер, Иван Глотов, вольнонаемный наездник из цирка, их бин нихт зольдатен, их бин цирковой!

– Какой цирк, blboune?! – проговорил Петружелка, слегка все же озадаченно.

Это был первостатейный злыдень, видевший во всем жульнические попытки уклониться от виселицы или расстрела, как сказал бы доблестный представитель того самого чехословацкого корпуса Ярослав Гашек, переметнувшийся на сторону красных (за что чешский полевой суд выдал ордер на его арест и провозгласил предателем своего народа, но ему удалось спастись, заручившись справкой, что он «полоумный сын немецкого колониста из Туркестана»).

– Знаменитый цирк Чинизелли с гастролями из Владивостока! Давали представление в Иркутске, Омске, Томске, Самаре, аншлаг, полный аншлаг! – Ботик сыпал словами, как из мешка горохом. – Здесь, неподалеку, господин унтер-офицер, стоял цирк, шапито, братья Чинизелли, слыхали? У меня лошадь сбежала, испугалась выстрелов, я за ней. Ищу, ищу, думаю, не та ли… – он показал на самую замухрышку с большой тяжелой головой, длинной гривой, горбатой спиной и впалыми боками, похожую на конька-горбунка, – не моя ли лошадка у вас, извините, мистер унтер-офицер!

– Lžeš, подлец, ты одет как voják, onuce, гимнастерка! – закричал Петружелка.

– Не мое, вот те крест, снял с убитого вчера, видите, ботинки велики? I am very hungry, my friends[12], – добавил Ботик, обращаясь к офицеру в шапке с охотничьим пером и медалью на груди «Ян Жижка za svobodu» – решил, что лиходей перо на шапку не нацепит. Но это та еще оказалась бочка с порохом.

– А ты заработай, циркач, – сказал «охотник», закуривая трубочку. Он хорошо говорил по-русски, но мягкий акцент выдавал иностранца.

– Желаете устроить спектакль? – спросил Ботик.

– Именно, – лукавый чех выпустил изо рта кольцо дыма. – Вот лошади, бери любую. Мы станем кругом, это будет арена. А вздумаешь удрать, – с ухмылкой сказал он, – пеняй на себя.

– Так точно, господин поручик, – обрадовался Петружелка, – ať ukáže, co umí[13]. А не сорвет potlesk, аплодисменты, zastřelíme ho u polní kuchyně[14].

– И съедим, – ласково добавил поручик, попыхивая трубочкой.

Боязни не было, а просто страшно шалили нервы. С двумя караульными Ботик отправился выбирать лошадь для своего, как видно, последнего представления. Лошадей было много, не только гнедые на поляне, в слабо освещенных узеньким окошком денниках товарняка стояли чубарая и соловая, серая в яблоках, вороная, гнедая с белой гривой. От них такой дух шел родной – прямо облако духа, запах гривы, сена, овса, навоза, буржуйка в вагоне – еду согреть, вода на полустанках, – все это напомнило его цирковые скитания.

Лошади холеные, намытые и начищенные, Ботик оглаживал их, похлопывал по бокам. Они в ответ глубоко втягивали воздух, переступали с ноги на ногу, скашивали глаз, потряхивали мордой. Все были хороши, ни старой клячи, убогой и дохловатой, отборных лошадей, черти полосатые, прибирали к рукам. Но как угадать единственную, которая сослужит службу, а то и спасет ему жизнь?

Только бы не попался увалень и меланхолик, тогда все пропало. Боря как-то слышал, Рок Шеллитто, наездник, сын хозяина, говорил, что лучшие верховые – восточно-прусской породы, в их жилах много арабской крови. И правда, они пылкие и смышленые, ты еще подумать не успел, он уже схватил на лету.

Вот бы найти резвого араба, взрывного жеребца. Все, что от него требуется, – бешено скакать по кругу! Рысь и галоп, детские игрушки, легче легкого. И, может быть, прыжок, но это как пойдет…

Ботик по опыту знал: самые надежные – темно-гнедые. Серые и белые слишком нежные, рыжие скоро устают, а вороные – уж больно горячие. Боря критически озирал коней на поляне, когда взгляд его упал на гнедого жеребца с угольной гривой, таким же хвостом и светлыми подпалинами на караковой рубашке. Ноги у него постоянно были в движении, топтали траву, пружинили на крепких и круглых копытах, резко выступали мышцы и сухожилия под тонкой шерстью.

Ботик окинул глазом все его стати: здоровяк, ладоней семнадцать в холке, не меньше, туловище вытянутое, как раз то, что нужно для хорошей рыси, при этом – широкий круп, мечта акробата. Проверил «стрелку» на переднем копыте, пощупал зубы, огладил мускулистую шею.

– Чех, – сказал Ботик. – Я буду звать тебя Чех.

Конь вздрогнул, прижал заостренные уши, наклонил голову, опустил веки с темными ресницами. Ботик взял в ладонь его ухо, он любил подержать лошадиное ухо в кулаке, ничего нет приятней на ощупь, чем хрящ лошадиных ушей, говорил мне Боря. Ухо у коня самое отзывчивое, он ухом почует, что ты за фрукт и чего тебе от него надо.

Хваткими губами Чех потянулся к карману гимнастерки, стал обнюхивать и покусывать пуговицу, в кармане вполне мог заваляться огрызок от сухаря.

– Прости, брат, – вздохнул Ботик, – угостить бы тебя сухариком с морковкой, да у самого маковой росинки с утра не было.

Боря обнял Чеха обеими руками, прижался носом к его храпу, вдохнул, еще раз потрепал по шее, сбросил ботинки и без всяких стремян вскочил к нему на спину.

Караульные отвязали коня и взяли под уздцы.

Десятки парней, подстриженных кто полубоксом, кто под польку, в маслянисто-сверкающих сапогах, в добротных гимнастерках, чисто орлы степные повылетели из вагонов, окружили артиста-самозванца, смеясь и перебрасываясь фразами, смысл которых сводился к одному: по-любому будет цирк.

– Budeme hrát?[15] – из окна высунулась рука с начищенным корнетом.

– Музыка всегда кстати – и на свадьбе, и на похоронах… – философски заметил поручик с пером на шапке. – Pojďte sem, pane Dvořák! Alexandře! Přineste mi sem buben![16]

Плотный мужичок средних лет в белом чесучовом кителе, в темных галифе явился с корнетом, за ним спрыгнул из вагона барабанщик.

– Co mame zahrát? – спросил корнетист. – Co Neapolský tanec? Rusové mají rádi Čajkovskýh[17].

– Начнем с «Неаполитанского», – кивнул Ботик. – А дальше зажигай, как знаешь.

– Дайте мне три картошины, – велел Ботик кашевару. – И нагайку! – крикнул он какому-то верзиле, который как раз поигрывал нагайкой, свесив ноги из вагона.

Тот взял и бросил нагайку Ботику.

– Chytej, partyzáne! – крикнул он со смехом. – Лови, партизан!

– А не боишься, что он тебя нагайкой огреет? Že tě tím bičem přetáhne? – спросил поручик.

– Stáhnu z něj kůži, я с него шкуру спущу! – со смехом ответил верзила.

Картошку Ботик рассовал по карманам отцовских галифе. Караульные ввели коня в плотный круг солдат. Вернее, полукруг, поскольку большую часть «манежа» ограничивал собой бронепоезд.

– Ты цыган, вор, мы тебя расстреляем все равно, будь ты большевик, красная собака или вор-цыган, один хрен, – Петружелка смачно плюнул, потом повернулся к товарищам и с таким видом, словно собрался Ботику горло перегрызть, предупредил: – Hlídejte ho!!! Když bude třeba, střílejte![18]

Видит Боря – дело дрянь, но мандража не чувствует. Чех под ним дрожит от нетерпенья, танцует, напряжение всадника передалось коню.

– Эй, сынок! Давай первый звонок! – стал кричать Боря, как закликала на раусе, обращаясь прямо к злокозненному унтеру. – Представление начинается. Сюда! Сюда! Все приглашаются! Солдаты служивые, горбатые, плешивые, косопузые и вшивые, кто билет возьмет, в рай попадет, а кто не возьмет – к черту в ад пойдет. Чудеса узрите – в Америку не захотите. Пошли начинать. Музыку прошу играть!

Александр ударил в барабан, а Ботик ударил Чеха пятками в бока и давай охаживать нагайкой:

– Но-о!!! Пошел!

Конь взвился на дыбы и пустился вскачь до того рьяно, что Ботик грохнулся оземь под искрометную «Неаполитанскую песенку» в исполнении корнета-а-пистона.

Солдаты радостно захохотали.

Лошадь мчалась по кругу во весь опор, но Боря – прыгун высшей марки – сделал два сальто в воздухе и, когда Чех приблизился, вскочил ему на спину.

Что он творил на всем скаку, словами не передать. Лошадь летела, никто понять не мог, как на ней можно устоять, будто его к ней гвоздями прибили. Да еще прыгал через нагайку, держа ее в руках за оба конца, крутил сальто, жонглировал, он мог бы жонглировать чем угодно – тазами, свечами, подсвечниками, в цирке Шеллитто в конце номера лошадь переходила в карьер, Ботик схватывал три зажженных факела, бросал и ловил их, но кто ж ему будет факелы возжигать в таких условиях?

Чепуха, он жонглировал картошкой. И все в таком темпе бешеном, что легионеры с ревом, гиканьем, свистом горланили:

– Nádhera! Fantazie! Chlapík se vyzná![19]

Лошадь вставала на дыбы, била задом, Ботик удерживался на ней, как пришитый. В цирке обычно спорили, что у него там – магниты или клеем намазано? Так он влипал телом в плоскую лошадиную спину, лицо танцевало, в этом же темпе вихревом он сделал несколько оборотов на полном скаку вокруг шеи лошади, этот номер вызвал рокот восторга.

В глазах мелькали мундиры с нашивками, опоясанные ремнями, пуговицы, ордена, погоны, винтовки, броневагоны, перо на шапке поручика, его дымящаяся трубка, усики, усы, усищи, медные каски с остриями, все это сливалось в единую сферу манежа, обратившегося ристалищем.

Но главным козырем Ботика были страсть и напор.

Пан Дворжак давно перешел на «Галоп Фауста и Мефистофеля на черных конях», который начинался душераздирающей воинственной нотой, взывающей о последней битве, после чего, подхваченный барабаном, поддал столь мощную звуковую атаку, словно прозрел всю глубину Бориной затеи.

Круг за кругом, прыжок за прыжком, лихорадочно соображая, как же, ну, как же выскочить из этого адова круга, через головы не прыгнешь, у того берданка, у этого наизготовку наган, пойдешь напролом, собьешь солдата, потеряешь скорость – получишь пулю в затылок, да и пролетишь, разобьешь цепь, вдогонку пальнут из нарезного, в лучшем случае убьют, а ранят – замучают, вагонами расплющат… Может, под вагон сигануть? Сползти с коня – и кубарем под вагон?.. Через платформу не перелетишь, если бы с крыльями был конек… А вот между вагонами щель приличная, за ней зеленый лес, воля… Разгонюсь и прыгнем, была не была, мамочка моя и Маруся дорогая! Между этими двумя проскочим…

Вольт налево, хлестнул коня что есть силы нагайкой, тот взбрыкнул, выбивая копытами комья мягкой земли, сухой красной глины, и помчался прямо на поезд, на солнечный луч между вагонами, никто и ахнуть не успел, как Чех прыгнул в яркий проем, зависнув над сцепкой, и пропал в ослепительном свете.

Что там началось, когда чехи опомнились, – захлопали дверцы вагонов, застучали пулеметы. Шум, гам, ад кромешный! Я скачу по тропе в бурьяне, сердце ужасом охвачено, как будто я в пропасть лечу, но и ликованием, что удалось заточить копыта, ору «Господи, помилуй!» А вокруг вся трава будто адским пламенем охвачена, так меня чехи вслед поливали свинцом.

К лесу, на просеку, потом на лесную дорогу, и – аллюр до наших, уже не слыша за спиной сухие щелчки выстрелов, не чуя, как сочится кровь из раны на икре, скользнувшей по железке на сцепе, только в голове галоп Фауста и Мефистофеля, пока не зажглась одинокая звезда, пока не запахла томительно хвоя, земля и трава, пока не оказался наконец у своих, тогда мое сердце успокоилось, музыка стихла, я был спасен.

– Борька, ну ты брешешь, что проскочил между вагонами, узко там, – ему все говорили, когда он похвалялся, как его чехи проморгали.

Ботик сам начал сомневаться, уж не чудо ли… пошел измерять расстояние между деревянными двуосными вагонами, стоявшими впритык, и насчитал один метр двадцать, чего, собственно, хватило бы – если точно по центру прыгнуть, по пять сантиметров с боков оставалось, у коня-то круп ой-ой, хоть его Чех был стройным конягой, да там еще ноги всадника.

В качестве доказательства Ботик поднимал правую штанину и показывал на икре косой рваный шрам, зацепился, когда – как молния, как стрела, сорвавшись с тугой тетивы, пронзил на лихом коне вражеский поезд, за что Гога Збарский торжественно наградил его – не орденом, нет, и не именным оружием, но золотым тяжеловесным обручальным кольцом весьма сомнительного происхождения.

– Держи, – сказал Гога. – От самого дальновидного нашего великого военачальника товарища Льва Давидовича Троцкого.

Потом потрепал гнедого по загривку и добавил:

– А ‘йидишер коп, еврейская голова.

Чеха записали в еврейский батальон и поставили на довольствие. Ночью бойцы под командованием Гоги Збарского в полной тишине приблизились к бронепоезду и с криками «ура» поднялись в атаку. Удар был столь неожиданным, что противник даже не успел собрать полевую кухню и палатки, разгрузить телеги с фуражом, а главное, завести в вагоны коней, которые паслись на лугу, – все досталось красным.

В кровавой схватке с чехословаками тяжело ранили комбата, но, несмотря на изнеможение, Гога, весь израненный, в повозке ездил по рядам красногвардейцев, ободряя и воодушевляя их на бой. Боря говорил, у нас многие бойцы имели одни лишь охотничьи ружья, слишком мало было пулеметов, не хватало патронов и снарядов! Временами казалось, что бьет один только бронепоезд. Гога чуть не погиб славной смертью в бою, уверенный, что имя неустрашимого, твердого духом Второго Красноармейского полка имени Витебского Губсовдепа напишется на скрижалях революции, – и просто чудом уцелел.

Не давая врагу опомниться, всё дружней, всё настойчивей напирал шальной еврейский батальон. И хотя вражеские пулеметы в ту ночь поскосили немало Бориных товарищей – неприятельский фронт был поколеблен: лязгнув буферами, Лукаши, Якобы, Томаши, Новаки, Дворжаки, Войтеки и Матеи бежали дальше на восток, а доблестный полководец Гога Збарский благословил своих солдат на будущие подвиги, напутствовал не забывать о прутьях в армейской фуражке и, между прочим, отправляясь в госпиталь, сказал на прощанье Ботику:

– От такого человека, как твой отец Филя, учти, я другого сына не ожидал!

Иону поехали встречать на «Волге» с серебристым оленем. Перед отъездом Боря скомандовал приготовить постель – неизвестно, как его друг перенес дорогу, поди, ночь не спал под стук вагонных колес.

Дед побрился, надел рубашку, пристегнул свежий воротничок (воротнички у него были пристежные, если запачкается, бабушка Ангелина меняла), вообще, по-серьезному собирать на выход Ботика – было целое дело, все равно что запрягать коня.

Воротничок надо пристегнуть и спереди, и сзади. Для этого имелись специальные металлические пристежки. В уголках воротничка – петельки, сквозь них продергивалась металлическая держалочка, чтобы галстук не сбивался. Концы галстука прикреплялись к рубашке зажимом.

Манжеты у его рубашек тоже пристежные и скреплялись запонками. Все это хранилось в деревянной коробочке, спрятанной от детей в шкаф, однако я досконально помню мелочи его «упряжки» – и на ощупь, и на вид.

Завершая церемонию облачения, Боря спрыскивался «Шипром», я всегда ощущаю этот запах, когда думаю о нем: яркие лимоны и апельсины на приглушенном фоне терпких кипарисов и нагретой земли, высокие ноты начала и низкий рокочущий финал. Не аромат, а рисунок судьбы.

Помню тяжелые шаги Виктора по деревянной лестнице – они жили с Галей над нами: Ботик использовал все возможные связи, чтобы прописать у себя Витю Пендика, приехавшего когда-то в столицу из ужасающего захолустья.

С тех пор как Ботик сменил Министерство путей сообщения на заслуженный отдых, Виктор устроился водителем в таксопарк. Однажды Стеша, возвращаясь из гостей, случайно остановила его машину, он ей обрадовался, два часа возил по Москве, демонстративно выключив счетчик, после чего потребовал такую сумму – она еле с ним расплатилась.

Но Витя у Стеши был на особом счету: во-первых, из-за того случая с Яриком, а во-вторых, когда мне был год, в Валентиновке я заболела дифтерией. Болезнь развивалась ураганно, и в ночь-полночь Стеша обнаружила, что я вся синяя и не дышу.

Она схватила меня, кинулась звонить в «скорую», но пока до нас доберутся, недолго отдать концы. Она бросилась к Виктору по той же деревянной лестнице, стала колотить в дверь, он открыл заспанный, в растянутой майке голубой и черных семейных трусах (откуда я это помню?). К счастью, в кои-то веки – ни в одном глазу!

Минуты не прошло, он уже выгонял из гаража дедову машину, и мы помчали, не останавливаясь на светофорах, в Филатовскую больницу.

Поэтому, когда много лет спустя, увы, без моих дорогих дедушки и бабушки, мы с маленьким сыном зимовали в Валентиновке, а Виктор, старый, пьяный, вконец одичалый, с заряженным ружьем спускался вниз и кричал: «Всех вас пристрелю!», я относилась к нему с пониманием и сочувствием, ведь он мне спас жизнь, а такое не забывается.

Девятнадцатый год был, пожалуй, для Витебска еще тревожней, чем предыдущий, красная власть грубо меняла вековой порядок в городе, многие не понимали, к чему все идет, не были согласны с большевиками, но особенно не высовывались, ожидали, что будет дальше. Спасибо, конечно, товарищу Ленину, что помирились с немцами, но что нас ожидает, простых горожан?

Польша наступает на Белоруссию, неумолимо движется на восток. Всех, кто может держать лопаты, заставили копать рвы от поляков. Только от немцев рыли окопы, на€ тебе – поляки прут!

Иона рыть землю не рвался. И по наущению Семы Гендельсмана, освобожденного от земельных работ комиссаром по культурным делам Витебского совета, решил «закинуть удочку» в отдел агитации, где секретарь Лейкина, девушка в косынке, узнав, что Иона музыкант, записала его в команду агитпарохода.

Пароход носил гордое имя «Красный Юг», начертанное поверх бывшего, замазанного наспех, «Матвея Котомина».

Владелец винтового парохода, купец Котомин, держал его в затоне Днепра, пока хваткие большевики не отыскали припрятанную до лучших времен посудину и не приспособили ее для агитационно-пропагандистских дел – вместе с бравым усатым капитаном бывшего «Котомина» Агапкиным.

Плавание агитпарохода задумали предпринять сразу после триумфального посещения Витебска агитпоездом «Октябрьская революция» во главе с Михаилом Ивановичем Калининым.

– Слушай сюда, – Лейкина сверкнула глазами, – по Волге, по Днепру, по всем его притокам двинут наши литературно-инструкторские пароходы, рассекая водные просторы Республики, яркие, разукрашенные – летучие библиотеки, кинематографы, передвижные трибуны, инструкторские и осведомительные аппараты! И, конечно, оркестры! Ты будешь играть на самом лучшем инструменте, на золотом саксофоне, трубе или кларнете, как тебе захочется! Едешь с командой в Оршу, там неподалеку стоит «Красный Юг», на нем в Могилев и дальше по Днепру!

Иона живо представил: вот он – загорелый, обдутый ветрами, стоит, слегка растопырив ноги, в тельняшке и белом кителе, на чисто вымытой, сияющей палубе, в руках у него ослепительная труба. В ней отражаются синие волны реки, ветер развевает пейсы, вокруг его товарищи-музыканты, и он начинает играть… пока не знает что, но что-то – захватывающее душу: «Амурские волны» или «Гром победы, раздавайся!» Козловского.

Он согласился не раздумывая, а строптивый Зюся, который вообще ни с кем никогда не соглашался, возьми да и ляпни:

– Верно, сынок. С воронами каркай, как они.

– Что ты несешь, – замахала руками Дора. – Кто знает, может, наклюнется шнорес[20]?

Зюся хандрил, будто что-то предчувствовал, угрюмо шагал из угла в угол. Но все ж, расставаясь, благословил сына:

– Во свидетели пред вами призываю сегодня небо и землю, жизнь и смерть предложил я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое, любил Господа Бога твоего, слушал глас Его и прилеплялся к Нему; ибо в этом жизнь твоя и долгота дней твоих…

– Аби гэзунт, – вздохнула Дора, – главное, здоровье!

Они обняли своего мальчика, Дора завернула ему в тряпицу субботний кугель из манной каши с вишней, и уже через два дня он был на дороге в Оршу.

Как всякое штатное воинское подразделение, оркестр находился на полном армейском довольствии, хотя команда парохода была сугубо штатской, руководил ею Эраст Смоляков, большевик, участник революции пятого года, хороший знакомый Якова Бурова, начальника подразделения агит-пар-поездов при ВЦИКе.

Перед тем как пуститься в плавание, он выстроил вверенную ему бригаду, включая капитана Агапкина и двух матросов, на палубе «Красного Юга» и зачитал по листку, выхваченному из нагрудного кармана гимнастерки, звонкие слова своего наставника:

– «Наша задача – плавно и неуклонно привнести в отсталые массы русского народа идеи Владимира Ильича Ленина, внедрить и укоренить, – самозабвенно читал Смоляков, – чтобы после нашего пришествия взросли из этих земляных масс немытых голов нежные яркие цветы нового будущего, без грабительской эксплуатации богатыми нищих, а на основе всемирного равенства и братства. И, конечно, за колхозы будем агитировать!» Ура!

– Ура! – словно горное эхо отозвался витебский пропагандист и оратор Изя Марголис.

Оркестр на пароходе собрался бесподобный: трубы, корнеты, тубы, бюгельгорны, но истинным героем среди сверкающих фанфар глядел новехонький саксофон, врученный Ионе без всякой расписки. Просто дирижер Самуэль Мойшович Гирш взял и положил ему в протянутые руки изогнутое прохладное серебряное тело инструмента, о котором Блюмкин давно уже мечтал, ненасытная его душа.

Видя такое рвение, сам Суходрев пытался притулить Иону в оркестр только-только открытой Витебской народной консерватории. Ну, положим, в оркестр Иону не взяли, как неграмотного бродячего клезмера. Зато по ходатайству Суходрева и Соллертинского его приняли в училище.

Из кларнета, скрипки или трубы он выбрал трубу. И чуть не каждый день приходил заниматься на Смоленскую улицу в дом Путцеля, потом консерватория не раз меняла адрес: в прифронтовом городке, насыщенном тыловыми частями и госпиталями, нелегко было найти долговременный приют.

Наставником Ионы стал профессор, выпускник Петербургской консерватории Отто Рейнгольдович Эфраимсон. До революции он служил первым трубачом Русского императорского оперного театра, а в Витебск перебрался, как многие художники и музыканты, из-за плачевного положения в бывшей столице.

– Всю жизнь прожил в Питере, – рассказывал он всем, кто готов был слушать, – а тут наступил конец света, и сестра сказала: «Отто, надо ехать! В движущуюся мишень трудней попасть…»

Естественно, заслышав трубный глас Блюмкина, профессор был впечатлен. И все равно бросился его переучивать.

– Друг мой, у самоучки огромные преимущества, – говорил Эфраимсон, – ему куда легче обрести свой стиль и манеру игры, чем приверженцу классической школы: вместо того чтоб учиться владеть инструментом, самоучка играет что ему нравится. Он либо подбирает мелодии, которые где-то услышал, либо фантазирует. Но! Несмотря на очевидные плюсы, ему постоянно приходится открывать Америку…

Биньомин, когда это услыхал, от возмущения чуть не повредился рассудком. Его душили ярость и мучительная ревность.

– Ты не самоучка, щенок, но воспитанник великого Криворота! – вскричал он. – Да, я учил тебя играть на слух. А твой Эфраимсон – книжник и фарисей! Рейнгольдыч сам неправильно губу закладывает, все зубы у него топорщатся в разные стороны! А если ты вздумаешь исполнять прихоти этого сумасброда, то станешь такой же образиной.

«Как ни крути, Биня, рот у меня вряд ли будет такой кривой, как у тебя», – ласково подумал Блюмкин. Иона всегда помнил, что обязан Кривороту – и дудкой, и всей своей фортуной.

…На перроне из окна вагона он увидел Асеньку, она стояла в отдаленье и смотрела на него во все глаза. Поезд тронулся. Иона улыбнулся, махнув ей на прощанье рукой, и тут же она пропала из виду, – полетели заборы, столбы телеграфные, косые домишки, огородики, топольки, сливаясь в одну серо-зеленую вселенскую смазь.

«Родная моя! – писал дядя Саша Панечке из Иркутска. – Ты спрашиваешь, не голодаю ли я? Гранатовы кормили меня вчера пельменями с уксусом и напоили чаем из медного самовара. Рада Викентьевна потчевала горячим пирогом с омулем. Омулей привозят на базар крестьяне. Огромные бочки с омулем: свежим, малосольным, соленым, копченым, даже с сибирским «душком», и на такого находится много любителей! Окунь, щука, сорога, хариус, налим и ленок, даже Стешкина любимая селедка – ничто по сравнению с омулем, разве что осетр ему соперник, но это редкая добыча. Молоко забрасывают в холщовых мешках и продают в виде ледяных кружков разного размера с вмороженными торчащими наружу палочками, чтобы удобнее держать. Бросишь дома такую ледышку в кастрюлю – и у тебя на ужин парное молоко!

Чего тут изобилие, любимые мои, так это ягод: припорошенные снежком, лежат на прилавках горы облепихи, клюквы и брусники. Почему-то вдруг вспомнилось, как в Пятигорске девочка «из низшего общества» предложила Стешке собрать абрикосы на дороге и продавать их на рынке! Есть много разных чудесных вещей в моей жизни, о которых никто не знает, кроме нас.

Сегодня я устал и хочу лечь с тобой в постель. Просто лечь, и всё…»

От профессора Семашко, проводившего вскрытие, Паня слышала о катастрофическом поражении сосудов головного мозга Ильича. Основная артерия при самом входе в череп оказалась настолько затверделой, а стенки ее до такой степени пропитаны известью, что когда пинцетом ударяли по сосуду, звук был такой, будто стучали по кости.

– При вскрытии мы прямо диву давались, – говорил Панечке профессор Семашко, – как можно было с такими сосудами не только жить, работать, но и упорно стремиться в лес за грибами!

В феврале двадцать третьего года Владимир Ильич еще диктовал стенографистке секретное «Письмо к съезду партии», где предостерегал большевиков от размежевания, разоблачал крючкотворов, осаживал рвущихся к львиному трону Троцкого и Сталина, вразумлял своих компаньонов, уже тогда злоупотреблявших яростию, скупостию, объедением без сытости, многоглаголанием, пьянством, сребролюбием, гордым обычаем, плотским вожделением и властью.

Потом наступило резкое ухудшение. Вся страна, жестокосердно покончившая с богами, молилась за него, надеялась на чудо – вдруг опамятуется Ильич, выкарабкается и, неутомимый, энергичный, напористый, будет вновь ужасать буржуев и царей?

Когда же в июле двадцать третьего этот стихийный колосс восстал, наподобие Лазаря, почти научился писать левой рукой и приступил к возрождению полностью утраченной речи – радости не было предела.

В синей косоворотке, в пиджаке и сапогах, прихватив охотничью свору, еще сам едва живой, он поехал стрелять чернышей. Лесной объездчик в поддевке Потаенок со слезами на глазах рассказывал Пане, как Владимир Ильич любил Горелый пень – лес, где он охотился. И с какой радостью он, простой лесничий, провожал его взглядом, с какой любовью смотрел и думал: «Вот, наш Ильич скоро совсем поправится».

Первые недели странствования по реке были райским блаженством. За Оршей, сразу за Колебякскими порогами Днепр широкий и полноводный. Апрель-заиграй-овражки, синий воздух, синяя вода, чистые деревья, разъезженные дороги, по реке плывут прошлогодние листья. Выехали – бугорки снега топорщились на полях, снежные ошметки, комковатая пашня черной земли, и по этому барельефу вышагивали грачи с металлическим блеском крыла, оставляя грязные следы в снегу.

А как стали уходить на юг, березовые верхушки подернулись бледными желтоватыми точками и мазками, по береговым откосам заголубели подснежник и цветки барвинка, в прозелени лужаек показался одуванчик.

Иона играл днями напролет, одинокий романтик, тонкий, ранимый, мечтательный. Речные ветры освобождали из прочных уз повседневности, от всего, что мешает воспарить в небеса, промывали свежестью, встряхивали и бодрили. Он и думать не смел, что когда-нибудь станет частью музыкального товарищества, вровень с трубачом Кунцманом, – несмотря на возраст, тот имел поразительные дыхательные возможности! Его сын Адольф тоже стал неплохим трубачом, а заодно и тромбонистом.

Хотя состав наполовину любительский, оркестр оказался на редкость слаженным: две трубы, две валторны, тромбон, два корнета… Они всегда хорошо звучат на открытом воздухе, в любую непогоду сохраняя полноту и яркость тембра. Божественный кларнет Рафы Сокола. Рафа играл на кларнете и работал в Орше парикмахером.

Ну и пара цимбал с барабанами Кузьмы Потопова, как без барабанов? Потопов был великим барабанщиком, здесь не может быть двух мнений. Лицо у парня грубоватое, необтесанное, с виду флегматик, а внутри необузданный до бешенства. Иной раз так распалится, что, не в силах сдерживать темперамент, знай лупил по своим тамтамам, заглушая не только музыкантов, но и пароходные гудки!

В такие минуты Гирш подмигивал капитану, Агапкин давал отмашку дневальному, матрос зачерпывал воду колодезным ведром и опрокидывал на буйную голову барабанщика под восторженный смех и аплодисменты слушателей.

Зато этот самый Потопов, пока пребывал «в своей тарелке», не просто отбивал ритм, но и выводил мелодию на большом и малом барабанах, это был шик-модерн, высший кандибобер! Предчувствуя, что на Потопова того и гляди снизойдет вдохновение, Гирш давал ему полную свободу действий.

Каждый духовик из кожи вон лез, чтобы его инструмент был единственным и неповторимым. Иона – лунатик, поэт под созвездием Лиры, дорогое опекаемое дитя Зюси и Доры, конечно, и тут норовил унестись от ансамбля в свободный полет импровизации.

Если б не Смоляков, тут недалеко и до джаз-банда, который курсировал во времена оны по Миссисипи. Но твердый большевик, не знавший колебаний, уклонов и шатаний, чьей главной книгой с юных лет была «Что делать» Ленина, а газета «Искра» – прямым руководством в борьбе, ставил перед оркестром иную задачу: не веселить, а развлекая зажигать, вести человечество от мрака – к свету, от битвы к книге, от горя к счастью, которое зовется страной освобожденного труда.

В доме на станции Кратово по Казанской железной дороге, в поселке старых большевиков, утопающем в соснах и в снегу, буйно цветущих вишневых и яблоневых садах, кустах акации, лиловой сирени, флоксах, пионах и мальвах, кленовых листопадах, в одноэтажном каменном доме с верандой (крыльцо выходило в сад!) с Иларией и Макаром жил взрослый сын Иларии от первого брака Володя – добряк, славный малый, кроткий, улыбчивый, тихий среди бушующих Стожаровых, неженатый. Из всех услад этого мира Володя спокойно довольствовался четвертинкой. Работал в Москве на молокозаводе простым рабочим. Он приезжал, выпивал и, затворившись в своей комнате, ложился спать.

Пару десятков лет Илария тщетно подыскивала ему невесту, пока ей не присоветовали дальнюю родственницу, плотную рослую широколицую «Зою из Сталинграда».

Когда Зою привели свататься и наш Володя увидел ее в первый раз – немолодую, с темным перманентом, черными непроницаемыми чуть раскосыми глазами, острым носом и лепниной скул, – он спрятался к себе в комнату и не отзывался ни на голос, ни на стук.

– Оставьте его! – молила Стеша. – Придет время, и Володя сам найдет любовь.

– А вдруг со мной что случится, кто будет за ним присматривать? – вздыхала Илария. – Ведь он как дитя неразумное!

– Да он поразумнее нас с вами, – горячилась Стеша. – Своей человечностью и добротой Володя заслужил свободы и покоя.

И что-то еще объясняла Иларии о равновесии души и тела, чего я по малости лет не понимала, да и сейчас имею об этом смутное представление.

Володя молчал и с немым обожанием глядел на Стешу, считая ее хоть и сводной, а совершенно родной сестрой.

Однако Илария превозмогла все преграды.

– А ну вас к лешему, – сказал Володя.

И свадьба состоялась – под марш Мендельсона, невеста сочеталась в белом платье, как полагается.

Это была чаплинская пара: Володя курчавый, с залысинками, лицо круглое, бледное, легкая улыбка, чуть-чуть хмельная, играет на губах, невысокого росточка. А Зоя дородная, монолитная – богиня Деметра с твердой поступью.

Но все равно молодожены светились от счастья, смеялись чему-то своему, переглядывались, ходили в обнимочку по саду и допоздна сидели на крыльце. У них образовалось отдельное хозяйство. Зоя готовила ужин к Володиному приходу, накрывала в гостиной стол, звала остальных обитателей дома присоединиться к их трапезе. Они любили большую белую редиску, помню, благодушно интересовались у меня, какую мне больше хочется: нарезанную тонкими кружками с подсолнечным маслом или натертую на мелкой терке со сметаной?

Илария прямо нарадоваться на них не могла.

Однажды зимой в Москве я слышу – по телефону – Стеша:

– Ах! Когда это случилось? Куда отвезли? В Склифосовского?

Мне, конечно, никто никогда не объявлял ни о каких ужасах и печалях, я уловила краем уха, что на молочном заводе Володя устанавливал новое оборудование, там начали выпускать молоко в пакетах. Не удержал равновесие и сорвался с высоты.

Мы моментально оделись, выскочили из дома, взяли такси. Меня она оставила гулять во дворе под горящим фонарем, ни шагу от фонаря! – и побежала в больницу. Пока Стеша навещала Володю, я слепила из снега лежащего на земле человека в натуральную величину.

Когда она вышла и медленно побрела в мою сторону, на ней не было никакого лица.

Агитпароход с большими колесами на корме был виден издалека. С виду этот прямой посланник ВЦИКа напоминал цирковой балаган. Борта его украшали карикатуры: толстопузые мироеды угнетают трудящихся. «Труд – наше спасенье!», «Праздность – преступление!» – было начертано на лозунгах, протянутых от носа до кормы.

Оркестр начинал играть заблаговременно, подваливая к пристани: тепло и влага обеспечивали роскошную акустику в утреннем тумане, воздушные потоки не только распространяли звук над водой, но и усиливали во сто крат! Как только подавали голос два-три духовика, вступали янычарские барабаны Потопова, а старина Кунцман высовывал свою иерихонскую трубу из иллюминатора и гудел так зычно, что разбудил бы и мертвого.

Первыми обычно сходили с агитпароходов представители ЦК РКП(б) (если таковые имелись на борту), ВЦИК и Совета Народных Комиссаров. В нашем случае впереди по трапу «Красного Юга» вышагивал борец за счастье трудового народа Эраст Смоляков.

В сущности, Ионе нравился Смоляков. Нравились черная кудлатая голова с чубом, свисавшим на лоб, закатанные рукава на мускулистых руках, военная выправка. Все лицо его излучало дружелюбие, хотя изо рта постоянно торчала папироса, поэтому он разговаривал сквозь зубы, что не мешало ему слыть непревзойденным мастером политического диспута, а его речи, идущие из самого сердца, глубоко западали в души обитателям разных заштатных городишек.

Всюду Смоляков развивал кипучую деятельность, наводняя населенные пункты литературой большевистского содержания, организовывал собрания, киносеансы, выставки плакатов, разбирал жалобы, открывал библиотеки и клубы, мечтая о том, чтобы рабочие и крестьяне спешили после работы не в пивную, а на лекции, записывались в кружки – драматический, музыкальный, физкультурный, кройки и шитья, посещали политсуды и познавательные экскурсии.

– Будь то деревенька, станица, кишлак, аул, выселки, становища или зимовья, – все обязаны иметь клуб, как школу политического воспитания! – Это его любимая тема. – Чтобы посредством клуба содействовать превращению зеленой молодежи в определившихся людей с ярко выраженной общественной жилкой! Да будет клуб, – восклицал он, – подобен горну, на огне которого из колеблющихся и мягкотелых людей выковываются закаленные борцы и стойкие революционеры!!!

В любом запечье и криворожье люди за версту просекали, что это не какой-нибудь там ординарный представитель трактирной грабительской черни каторжников и висельников, нет! Эраст опускался на грешную землю с агитпарохода в качестве эмиссара божественной справедливости, который посредством литературы, плакатов, кинематографа, граммофонных пластинок и нетленного живого слова с неиссякаемой энергией звал трудящихся к строительству новой жизни.

Следом за Смоляковым по трапу с красным бантом на груди шествовал Изя Марголис. Единодушие у них было полнейшее. Минули те времена, когда Изя не помнил наизусть «Интернационал». Теперь хоть ночью его разбуди, как бы Изя крепко ни спал, он вскочит, будто ужаленный, и с чувством пропоет все куплеты.

Изя сто раз просил, чтобы Гирш со своими лабухами разучил-таки революционный репертуар.

– Почему люди хотят музыки? – объяснял Самуэлю Изя. – Потому что они хотят правды! Но лишь революционная музыка, – он убеждал Самуэля, – способна извлечь смысл из хаоса бессмыслицы и отыскать выход из непроглядной тьмы!

Иногда, махнув рукой на этого занюханного эстета, Изя личным примером взбаламучивал оркестр: одиноко спевал, спускаясь на пристань – маслянистым тенором:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут…

Гирш послушно взмахивал дирижерской палочкой, и весь оркестр подхватывал этот «Марш зуавов», переведенный с польского языка ученым Кржижановским.

Тут же Эраст с парой самодеятельных артистов Дусей и Жоркой Зурбаганом щедрою рукою распространяли прокламации, свежие газеты и зазывные листки, манившие явиться к ним на представление, послушать музыку, а также лекцию о пользе бань и вреде религии.

Искрятся трубы и тарелки в юпитерах и прожекторах, всё слаженно, всё на своем месте… Потопов закатывает дробь на малом барабане, что само по себе превосходное зрелище, он потом немного тронулся, потому что слишком много пил и слишком много играл на барабанах.

Перед началом спектакля Эраст поднимался на сцену и держал речь.

– Какова, товарищи, сверхзадача нашего революционного театра? Сверхзадача нашего театра – идея мировой революции, так сказать, ни много ни мало! Мировая революция как завершающий аккорд вселенской битвы угнетателей и угнетенных. Наше настоящее здесь соединяется с прошедшим, и разгромленная когда-то Парижская коммуна возрождается в ее современных вариантах. Поняли, товарищи? В нашем театре играют профессиональные и самодеятельные актеры, сейчас они перенесут на сцену стихию революционного митинга, где артист становится агитатором. Он организует зрительный зал, превращая зрителей в сплоченную единой идеей революционную массу. Пробудившаяся в ней внутренняя энергия сотрет границы между сценой и зрительным залом, и вы, зрители, станете участником спектакля. Начавшись в театре, наше условное действие вторгается в жизнь, преобразуя ее в качестве уже не символического, а практического действия! Так вот, товарищи…

Обычно он заканчивал свое обращение каким-нибудь кипучим возгласом, но, оглядев публику, по преимуществу работниц маслобойной фабрики, нескольких грузчиков из верфи, кучку малых ребят, а в самом первом ряду на скамеечке в центре двух седобородых евреев, – просто объявил:

– «Обездоленные». Пьеса.

Было около семи вечера, когда на горизонте показался Комарин, уютный городок с янтарной луковкой церкви, солнце еще пригревало, бежали облака, пахло травой, арбузами. В пух и прах разукрашенный пароход, уж на что неуклюжая посудина, весь дымился, дребезжал железом, труба ходуном ходила, зато сплошь изрисованный плакатами, – под мощные шкипидары духового оркестра собирался причалить к пристани.

На гром фанфар обычно сбегалась поротозейничать вся округа, дети, молодежь, степенные казаки-хуторяне, вдовы и ветераны, толпы простого люда валом валили на палубу «Красного Юга», и Смоляков размашисто, рукой сеятеля распространял печатную продукцию, которую, что греха таить, крестьяне пускали на самокрутки.

Пароход имел свою типографию, заведовал ею Христофор Иванович, латыш. «Словолитня» располагалась у него в каюте: деревянные ящики с литерными кассами, бумага, краска, фальцовочно-обрезной станок. Получив от Смолякова листок с наскоро составленной прокламацией, Христофор надевал круглые черепаховые очки и вечерами, слушая плеск волны, буковка к буковке набирал тексты для печати.

Музыканты еще продолжали импровизировать, стараясь перещеголять друг друга, хотя Марголис уже скомандовал грянуть в одну дуду – ясно, четко, без всякой отсебятины:

Вставай, подымайся, рабочий народ,

Иди на врага, люд голодный…

И вдруг заметили, что на пристани совершенно пустынно. Даже не верилось, что при этаком громе литавр никто не выбежал их встречать, лишь один мальчишка в длинной рубахе с удочкой сидел на камешке, вскочил и давай махать рукой, как бы прогоняя пароход.

С чего бы это, подумал Блюмкин, не отнимая от губ саксофона.

Не успели матросы привязать концы к небольшой пристани, как на высоком берегу реки в закатном солнце выросли острые силуэты конников, они быстро, как на крыльях, слетели вниз, спешились и заскочили на палубу, наставив на команду винтовки.

Судя по малиновым погонам с черным кантом, это были дроздовцы. Какой леший их сюда занес, по сводкам уж месяц, как эти места очистили от Деникина. Но что случилось, то случилось, – агитпароход попал в плен к Добровольческой армии.

Белые велели покинуть судно, выстроиться на берегу, проверили документы, уточнили вероисповедание и род занятий. Офицер, позвякивая саблей, расхаживая перед неровным строем, ткнул в грудь Христофора:

– Латыш?

Этого было достаточно, чтобы его поставили рядом со Смоляковым и Марголисом. Солдаты обыскали каюты, нашли оружие, типографскую кассу, литературу, все это свалили на песок.

Музыкантов построили отдельно.

– Что, – говорят, – перетрусили, ребята? Ну-ка, сыграйте нам что-нибудь этакое, послушаем.

Самуэль Мойшович крутнул головой и, тихо прошептав: пропадать – так с музыкой, велел исполнить «Смело мы в бой пойдем». Грянули трубы, Иона вздохнул поглубже и дунул в саксофон.

– О! – воскликнул офицер, поправив портупею, – это же наша, «Слышали деды»! Знают, черти красные, что мы любим запевать. Молодцы! Как тебя зовут, еврей? Гирш? Берем с собой всем составом, будете оркестром вооруженных сил Юга России. Запишите всех поименно, – приказал он, блеснув орденом Святого Георгия, и добавил, глядя на зеленый холмистый берег: – А капитана и этого, как его, Марголиса, ко мне в штаб, поговорим, обсудим ситуацию на фронтах. Пароход конфисковывается, замажьте «Красный Юг», напишите «Добрармеец» или… так лучше звучит: «Святой Георгий»…

Команде, включая оркестр, было предложено «добровольно» войти в третий батальон второго офицерского полка генерала Дроздовского.

– Но ежели кто против, – сказал ротмистр, – присоединяйтесь к вашему командиру, – и он показал на Эраста Смолякова, бездвижное тело которого, исколотое штыками, лежало возле камня, где еще час назад отчаянно размахивал руками рыбачок, давая понять, чтобы они плыли дальше.

Рядом со Смоляковым лежал Христофор Иванович, в руках у него были круглые роговые очки с разбитыми стеклами.

Молчание было принято за согласие, и ротмистр приказал Потопову и Жоресу прикопать убитых.

Солнце не могло больше все это видеть, оно вспыхнуло прощально кровавым лучом и закатилось за бугор. Наступила черная южная ночь.

В условленный день мать моя, возложившая упование на Белокопытова, предчувствуя долгожданный сдвиг в работе, не просто несла ему на крыльях мечты магазинную четвертинку, но предварительно настояла ее на укропе. В судках у нее дымились борщ и рассыпчатая вареная картошка с маслом, капелькой уксуса и колечками хрусткого, злого лука. Взамен она предложила Симону Михайловичу прочитать пару глав своей рукописи.

Ее вылазка принесла нам новую руладу.

«Дорогая Стешинька! Пишу сразу после встречи с вами, но не для того, чтобы зафиксировать впечатления от нашего свидания – хотя оно и слилось для меня со вчерашней белой ночью: снега, и в тумане, в ореоле облаков полная луна…

Совсем недавно я перечитал страницы моего любимого писателя, художника, выше которого никто, наверное, не знает, прочел заново еще раз страницы двух его романов (угадайте, какие два романа?). А этой ночью читал я Мериме, его открытие с точки зрения теории искусства, на мой взгляд, состоит в том, что он довел штрих, простой мазок кисточки, до совершенства. Штрих Мериме – уже рассказ и образ.

Признаюсь, после Толстого мне было трудно, во всяком случае сначала, перейти к чтению Фадеева, которого потом я тоже перечитал с настоящим искренним волнением.

А такой неимоверно сложный, трудный переход от вас к Мериме, к автору «Гузлы» и «Кармен», произошел у меня незаметно. Я не приписываю это никаким причинам субъективного порядка. И вы не приписывайте! Женщины-таланты редки, не зря Наполеон третировал творца «Коринны», а Жорж Занд, при всем своем тонком даровании, многое позаимствовала у Мюссе и Шопена. (Впрочем, я не настаиваю на этом своем суждении.)

Категорически отрицаю, что Вы (или Ваша дочь) когда-либо и чему-либо в области литературы могли бы поучиться у меня, тем более что ученицы не нужны мне!! Ведь в учениц порой влюбляешься, а я всегда влюблен в одну, и всегда одна эта ускользает от меня…

Позвольте дать единственный совет: чтобы нарисовать ХАРАКТЕР, необходимо отполировать пять граней драгоценного кристалла:

идеи

принципы

чувства

привычки

быт.

А что касается вашего супруга, то у меня родились такие строки:

О, Магуа, весь мир прославишь,

Себя дашь всюду посмотреть…

Боюсь, боюсь, не хватит клавиш

Рояля, чтоб его воспеть!

Сердечная благодарность за „укроповку!“»

Будучи подростком, Гера подхватил корь, обычное дело для малых детей, но крайне редкое в более позднем возрасте. Болезнь протекала тяжело, корь дала осложнение на уши. Отит был такой силы, что Гера почти оглох. Мало кто об этом знал – он не раскрывал своей тайны: слова стали неразличимы, но были слышны голоса, и он улавливал смысл разговора – по интонации.

Зато быстро научился читать по губам. Вот так «по губам» он окончил школу, сдал экзамены в Институт международных отношений, потом в аспирантуру. И на всякий случай очень тихо разговаривал, опасаясь, что громкий разговор может выдать глухоту.

Научный руководитель Германа все же заподозрил неладное и перед защитой отозвал его в сторонку.

– Говори погромче, дружище! – как бы между прочим заметил он. – Мало того, что ты сам ничего не слышишь, хочешь, чтоб и мы ничего не услышали?

Герман оценил шутку, и все прошло как по маслу.

Стешу он полюбил, почти не улавливая ее голоса, что удивительно, ибо моя мать являла источник столь мелодичных вибраций, мне даже не с чем сравнить ее сказочно богатый тембр. К тому же у нее был Ярик, на пути вставало множество препятствий. Но мой влюбленный отец разрушил все преграды и примчался за невестой в колеснице, запряженной львом и вепрем, как-то они уговорили дев судьбы, ткущих нить человеческой жизни.

«…Вчера принес огромное количество марок прямо с кусочками конвертов – из Аргентины, Канады, Пакистана, Индии, Франции и других стран, после чего Яр бросился ко мне и расцеловал…» – писал ей Гера.

(Я же, в свою очередь, от отца брата получила в подарок настоящую швейную машинку! Видимо, он не хотел расставаться со Стешей и спустя годы, несмотря на меня.)

Стеша имела тайную власть над мужчинами, незадолго до своего ухода она рассказывала мне:

– Я выбрасываю, рву – и в кастрюлю бросаю любовные письма, где написано только «ЛЮБЛЮ»! И «Я не могу без тебя жить!».

– Отдай мне! Я же романист! – воскликнула я.

– Ты моя дочь, мне как-то неудобно, – она ответила.

Оставила только письма Германа:

…Ты спрашиваешь меня, люблю ли еще хоть немножко? Могу ответить, что так же, нет, больше, чем даже когда мы слонялись от Лужников до площади Восстания, затем по Садовому кольцу – к Пушкинской, оттуда к Никитским Воротам, и некуда податься, но как-то совсем не чувствовалось расстояний и не было никакой усталости… Любовь моя! Приглашаю тебя в театр, в концерт, в кино, – куда ты только захочешь, и мы пойдем не как тогда – контрабандой, прячась от людей, на «Таню», а с гордо поднятой головой, как муж и жена, да еще к тому же любящие друг друга…

Мне был год, когда Герман женился на Стеше, и четыре, когда его накрыла, как пуховой подушкой, полная глухота. Гера искусно утаивал свой недуг, никто не придавал этому значения, но его тещу не проведешь.

Пелагея Федоровна человек бывалый, навидалась аферистов за свою жизнь, еще в бытность уполномоченной по делам беспризорных ей приходилось выводить на чистую воду малолетних преступников. Она незаметно подобралась к зятю, пока Герман лежал на диване, прикрывшись газетой, и громко, отчетливо спросила:

– Гера! Какие новости из Египта? Абдель Насер сформировал новое правительство?

Он и ухом не повел. Тут-то ей стало ясно, что зять глух, как тетерев!

Панечка подняла хипеш, Геру повели в Боткинскую больницу. Там хирургом работала Стешина одноклассница Люба Соловьева. Они с этой Соловьевой прошли всю войну. Люба его показала отоларингологу, и тот предложил вместо окостенелой барабанной перепонки вживить новую перепонку, скроенную из кожи стопы.

– Если выгорит – будешь слышать, а нет – так нет, – сказал профессор Луцевич, – все равно ты, парень, оглох, терять нечего.

Гера понял: на нем хотят испытать новую методику, о которой советская медицина недавно узнала, но пока не опробовала. И согласился.

Так наш Герман стал первопроходцем, решившись на первую в Москве операцию по пересадке кожи – с пятки на барабанную перепонку. Хотя Белокопытов отговаривал друга: слишком уж рискованно, и вообще, глухота – это не порок, а благодеяние. Но Магуа был непреклонен.

Очнулся он на холодной больничной койке от того, что в его бедные уши вторгся кошмарный грохот. Словно африканские барабаны поселились у него в черепе: бом, бом, бом!!! Гера присел на край постели, схватился за голову.

– Что это грохочет? – испуганно спросил он вошедшую сестру.

– Это идет дождь, и капли стучат по карнизу, видите, на улице – дождь, обыкновенный осенний дождик, октябрь…

«Дочка! – писал он мне. – Можешь успокоиться – у твоего папы уши не обрезаны, они остались на месте! Но если ты тихо-тихо скажешь мне: привет, папа! Я услышу. И еще, наконец, неужели это правда? Услышу мамин голос…»

Потом его долго показывали студентам, доктор Луцевич всюду демонстрировал чудесное исцеление Германа как победу советской медицины над глухотой. А когда выписывал из больницы, напутствовал: осторожней с ушами, чтобы в ушные полости не попала вода!

По сей день он не моет уши, хотя с той операции прошло уже шестьдесят лет. Лучше быть грязным, но здоровым, любит повторять Гера.

И он совершенно прав.

Всю зиму и весну многоумный Симон Михайлович водил Стешу за нос, обменивая исписанный им лист сумбурного или абстрактного содержания на «скромную рюмочку», а щедрая Стеша, наивно почитавшая его якорем спасения, то вместо водки угощала хитреца коньяком «Арарат», то вместо кильки в томате покупала сайру и шпроты. Но с каждым разом ее энтузиазм неумолимо угасал, пока не зачах совершенно.

Это случилось после очередной порции от Белокопытова, изложенной целиком в стихотворной форме.

«Жил большевик Макар Стожаров.

И Ленина, и Сталина он знал.

Как много было разговоров,

Начало было всех начал.

С ним мальчик в шахматы играл,

Порой его сопровождал,

С ним вместе жил и умирал,

Но не было меж ними споров.

– Скажите, мы ли были правы

Судьбою мертвою своей

У безымянной переправы

Во имя и детей, и дней?

Жду новой встречи,

Ваш без остатка Белокопытов».

Однако новой встречи не последовало.

Разгневанный Симон Михайлович счел это подлым предательством и долго потом возмущался, дымя беломориной и раззадоривая себя звуками своего певучего бархатного баритона, что неодаренные писатели, точнее сказать, писательницы, бывают особенно нетерпеливы и не дают созреть плоду. Потом он смягчился и тайно подбросил к нам в почтовый ящик стихотворение, которое Стеша сохранила, как, впрочем, и все его письма к ней и «великому человеку», он же «каналья» и «кретин», и многими другими разноречивыми эпитетами награждал Белокопытов нашего Геру.

Пускай мы оба одиноки

В ночной звенящей тишине…

Пускай запаздывают сроки

Тебе заветные и мне.

Давно я понял на войне —

Никто не умирает дважды

И смерть свою встречает каждый,

Как и любовь, наедине.

Перед отправкой в Крым, зная, что все может случиться, времена лихие, Паня вдруг затосковала по матери и кинулась к родному пепелищу, которое оставила когда-то без сожаления, ушла, не обернувшись, с вещевым мешком и одной парой обуви. Деревня Протва на реке Протве. Маленькая, всего в тридцать дворов. Там Паня родилась, там росла, теперь ее мать Марфа доживала там свой век.

Со станции к деревне подвез ее на телеге хмурый рябой мужичок. Спрыгнув с телеги, она зашагала вверх по жухлому косогору, спотыкаясь о кочки, возникшие от работы подземных слепых кротов. Она знала: как только пройдешь вон ту березу, сразу из-за холма покажется росстань, и справа, за Марьиным огородом, высветлится ее дом – пятистенка с кривоватой крышей, покрытой щепой и отороченной мхом, что вырос за много лет от долгих летних дождей, от сырости, от слез тихих обитателей Протвы.

Все так и было: дом стоял на месте, а в огороде мелькнула косынка – это мать ворожила среди чахлых кустиков картофеля, наверно, просила землю напитать ее клубеньки.

Паня зашла в огород со стороны разрушенной бани, разобранной на дрова, обняла мать, прижала к себе, и долго стояли они между грядок, чувствуя, как бьются их сердца, одно быстро и гулко, другое тихо, прерывисто, как бы через раз.

Потом сидели в горнице за столом, покрытым бледно-желтой клеенкой, истертой и выцветшей до такой степени, что если возьмешь ее за угол да потянешь, разлетится она в прах. Все везде давно было прахом, лишь к ее приезду из последних сил приняли форму вещей буфет с вазой, кровать с подушкой, покрытой вышитой салфеткой, одежка, сваленная на печи, ухват, кочерга, помойное ведро, пара полешек и портрет родителей на стене.

В окно постучали – как-то робко, но упрямо. Паня отодвинула занавеску и увидела мутную фигуру мужика.

– Открой, Марфа Демидовна, это Коломиец, сосед твой, надо бы спросить кое-что!

Марфа открыла дверь, и вдруг целая гурьба крестьян вошла во двор, затолпилась, замялась, образовав полукружие. Из сердцевины темного мужицкого общества выдвинулся бородатый крестьянин в замусоленном картузе с пуговкой на макушке.

– Это вот, Марфа Демидовна, где доча-то твоя? Пусть выйдет, мы спросить хотим!

Паня притихла за дверью, вслушиваясь в голоса, пытаясь понять, к чему дело клонится. Но вышла, конечно, куда деваться?

– Здравствуй, Пелагея Федоровна! Добро пожаловать! Давненько не видались. Ходят слухи, ты в революционерки подалась? Так вот у нас к тебе есть вопрос.

Матвей, так звали мужика, видимо, авторитетного в кругу протвинских крестьян, смолк, опустил глаза, а потом как выдохнул:

– Ты за кого: за коммунистов или за большевиков?

Народ помалкивает, глядит на нее вопросительно.

А Панечка растерялась, не знает, что и ответить.

Молчала-молчала, потом обвела их всех ясным строгим взглядом и ответила, как Чапаев в одноименном фильме братьев Васильевых:

– Где Ленин, там и я.

В апреле 1919-го, сразу после отступления Белой гвардии, вместе с головными частями Красной Армии новоиспеченные управленцы советского Крыма Дмитрий Ульянов, Юрий Гавен и Стожаров с Панечкой вошли в Симферополь.

Выбрались из подполья коммунисты, заиграли духовые оркестры, сверкая геликонами, зазвучали раковины и тамбурины, барабаны и горны. Члены профсоюзов и Союза рабочей молодежи с лентами, флагами и транспарантами бодро зашагали по улице Александра Сергеевича Пушкина. Хотите, верьте, хотите – нет: с балконов и крыш домов горожане бросали цветы. Над всей этой толчеей в ясной вышине, распластав огромные крылья, парил гриф.

Мало кто пребывал в унынии в тот памятный день, разве что окончательно замаявшиеся люди, у которых в печенках уже сидело мельтешение черно-желтых, белых, красных, сине-белых, черно-оранжевых знамен – с полосками и крестами, двуглавыми орлами и черепом с костями, скрещенными мечами и терновыми венцами, лихо заполаскивающих на ветру в обстановке всеобщего развала – над шапками из черной мерлушки, мазепинками с белыми султанами, темно-болотными суконными маковками, волчьими папахами с волчьими хвостами на бунчуках, угольными фуражками, клеенчатыми картузами, башлыками, кубанками и буденновскими шлемами.

Даже неулыбчивые татарские обитатели Ак-Мечети все как один выползли из своих сырых глинобитных домиков, правда, без цветов, но и без кривых ножей за пазухой.

В нагрудном кармане выгоревшей солдатской шинели рядом с коробком спичек и папиросами «Ракета» лежало у Макара Макаровича командировочное удостоверение, выданное в Кремле за подписью Ленина, что политработник Стожаров направляется для партийной работы в Крым. Красный чуб выбивался у него из-под фуражки, на плече – потертый походный мешок и, как говорил Макар (я передаю его слова в точности, за исключением разве наиболее сжатых и сочных выражений, которые он употреблял обычно вовремя и к месту), – блоха в кармане да вошь на аркане – вот все его личное имущество.

Не рассекли его сабли, обошли смертельные пули, не иссушил ветер. Паня смотрела на него как на чудо, говорила о нем как о чуде, но, даже сблизившись с ним, не могла добраться до самой сути его существа.

Смутно помнил Макар себя в юности, какой он был пьяница, картежник и хулиган, как заворачивал, заворачивал, заворачивал чайные листочки в серебряную бумагу, пальцы кровоточат от цинка, и все там чахли молодыми, в развеске Губкина – Кузнецова, наглотавшись чайной пыли.

Вот и Стожаров непременно бы зачах, не разразись пролетарская революция, до двадцати бы не дотянул! А сейчас полюбуйтесь: шагает под гром литавр по улице Пушкина – физиономия сплошь усыпана веснушками («как мухи обосрали!» – гордо говорил Макар про самого себя, а заодно и про всех нас – его грядущих конопатых потомков), с задубелой шеей!

Он пришел строить новую, справедливую жизнь соотносительно мифу о рае, о Золотом веке, о героических временах и древней правде – избегая старых стен и старых светил, желая достичь хотя бы маленького прояснения, которое наполнит солнечным светом каждую клетку и каждую секунду.

Над ним летали бабочки. Одичалые яблони и грушевые деревца, кусты шиповника и ежевики, куртины можжевельника тянули к нему свои узловатые ветки, зеленые стебли, почки, иглы и желтые звездочки гусиного лука.

Он сражался за обретение процветающего царства, отдавая всего себя славной деятельности на благо живых существ, поэтому разом получил назначение на два ответственнейших поста – секретаря Крымского революционного комитета и секретаря Городского комитета партии. Фактически в его веснушчатых руках сосредоточились все дела по созиданию аппарата советской власти на полуострове.

– С чего начать? – думал Стожаров, попивая чай, настоянный на крымских травах, расположившись в губернаторском доме на Лазаревской улице в комнате бывшего главы управы в глубоком дубовом кресле с отломанным подлокотником.

– А начать надо с праздника! – Макар стукнул кулаком по столу. – С народных гуляний! Созвать всех обитателей Симферополя, раскочегарить самовары, напечь блинов, поднять чарки за здравие советской власти! Да не забыть украсить фасады и заборы картинами и вдохновляющими лозунгами!

Для этого дела был у Стожарова достойный кандидат – художник Петр Четвергов-Крымский. Именно сегодня утром он заглянул к Макару в кабинет, прямо с поезда, запыленные краги, огнемечущий взор и мандат, подписанный Луначарским, где Четвергов объявлен полпредом Комиссариата народного образования, представителем нового искусства, организатором художественного движения в Крыму.

– Желтый марс, ультрамарин, фиолетовый кобальт! – закричал он, когда Стожаров распахнул окно.

И действительно, в комнату вломился огромный кусок ярко-голубого южного неба, хлынул солнечный свет, заметались, как сумасшедшие, на подоконнике тени пирамидальных тополей.

– Я здесь для того, чтобы соз-здать новый храм искусств, т-там будут учиться все, к-кто пожелает, – б-бесплатно!

Это второе, что провозгласил художник Четвергов, и тут же, не сходя с места, попросил товарища Стожарова предоставить какой-нибудь особнячок в центре Симферополя, где можно п-приткнуться Высшим художественно-промышленным мастерским.

– Дом искусств будет живым сердцем Крыма! – манил Четвергов Стожарова к сияющим горизонтам. – К-куда потоком хлынут н-народные массы! Н-никаких экзаменов, н-никаких званий! Дом искусств – вот истинная д-демократизация искусства! Новому народу – новые дороги, новая музыка, н-новые поэзия и Ш-школа выразительного движения!!! – восклицал он, ероша темно-русые патлы. – Чуть д-двинулся – и уже танец. З-звук издал – песня… Од-дними пальцами м-м-ожно танцевать, одним взглядом. В-вы не умеете танцевать как надо, значит, умеете как не надо! Мы откроем н-народу мир во всем его п-п-одавляющем величии и к-к-расоте!..

– А самое главное – поступать в м-мастерские смогут полож-жительно все, даже н-неграмотные! – пробормотал Четвергов и сел на стул, закрыв глаза, склонил голову.

«Устал-то как», – подумал Макар, велел быстро принести чаю и баранок.

Через десять минут художник уже раскладывал на столе картонные папки, показывал план мастерских, какие нужны станки, сколько понадобится преподавателей, комнат и денег на первое время.

Макар целиком и полностью поддержал все начинания полпреда искусств, черкнул записку Гавену с просьбой оказать содействие художнику, ибо «крымское население остро нуждается в новом искусстве, так же как в молоке, мясе и мыле».

Уходя, Петр Четвергов-Крымский обнял Стожарова, посмотрел на рекомендательное письмо, на подпись Макара и сказал:

– Ваша подпись, Макар Макарыч, просто произведение искусства! Я поговорю с Велимиром, он сейчас тут неподалеку, в Ростове, чтобы вас приняли в Председатели Земного Шара! Вы, Макар, наш человек, настоящий б-будетлянин!

Асенька стояла у раскрытого окна веранды, когда к нам в поселок Зеленовод въехала дедова дымчатая «Волга» с серебряным оленем. Гера пошел открывать ворота. Я побежала за ним, обернулась и поймала этот взгляд, пусть мир рухнет, я его не забуду, хотя – что я такое была? И что понимала в этой жизни?

– Ася, – громко позвал ее Зиновий из комнаты, я услышала с улицы, но она не обернулась. Она стояла у окна, а будто бы на берегу океана, и к ней корабль плыл, такое складывалось впечатление.

В шелковом платье, сколько ее помню, она всегда одевалась «с изьяществом», и это платье в горошек, в знаменитый андалузский горошек, было ей к лицу, Ася это знала, цветочки, горошки – моды военного времени из трофейного кино не утратили для нее актуальности. (Слово «изьящество» она как-то по-особому выговаривала, отставляя пальчик в сторону, и применяла как высшую оценку дамской привлекательности.)

Что она ожидала увидеть, когда застыла у окна, не слыша и не замечая ничего вокруг? Совсем немного времени по космическим меркам прошло с того утра, когда она точно так же стояла на витебском вокзале, провожая взглядом Иону, поезд тронулся, он улыбнулся ей, махнув на прощанье рукой, и навсегда канул в бурлящий людской водоворот.

Все ждали бледного, больного, изможденного старика, сломленного несчастьями и онкологией, с тяжелым чемоданом. А приехал седовласый юноша необъятных размеров, – весь багаж у него состоял из потертого футляра, который то и дело распахивался, и нашему взору открывались выцветшие, словно звезды эллипсоидальных галактик, голые девушки из иностранных журналов, наклеенные на внутреннюю сторону крышки, черные семейные трусы, белоснежная майка-алкоголичка, зубная щетка, паста «Поморин»…

И – апофеозом этого бортового журнала земных странствий – выплыли из футляра колена кларнета, бочонок, раструб и птичий клюв мундштука, которые тут же соединились в идеально отлаженный и настроенный инструмент.

С толку были сбиты все: от приблудившейся к нашей семейке харьковчанки Фриды Бриллианчик до вообще неизвестно откуда взявшегося дяди Самвела, тети Лизы и прочая, Панечка своим глазам не верила, что вообще такое возможно, я ведь не сказала еще – на нем были ослепительно желтые брюки! Бабушка Ангелина разулыбалась, а это бывало нечасто, Зиновий насупился, подозревая неладное – Асенька с утра сама не своя, лицо ее сияло от счастья.

А два закадычных друга Иона с Ботиком, оба навеселе, Ботик на вокзал привез фляжку коньяка, Виктор умирал от зависти, но из последних сил крепился, зато ему сразу налили по прибытии.

В обнимку старики прошествовали в дом, к столу, накрытому льняной крахмальной скатертью, фарфоровая супница с еврейским красным борщом, хрустальные рюмки, серебряные ложки… Пироги с мясом и с капустой, вареный язык, копченая колбаса. Паня соорудила холодец из свиных ножек, мы с Яром целый вечер накануне обгладывали хрящики с выбеленных косточек. Асенька – фаршированную рыбу по рецепту Доры, светлая им с Зюсей память. Бабушка Ангелина выудила из погреба свои лучшие домашние заготовки – хрустящие соленые огурчики, грибочки, капусту с клюквой, моченые яблоки… Стеша приготовила большой салат оливье.

– Благодарим, Господь, что даешь нам пищу и благословение! – торжественно произнес Иона, усаживаясь за стол. – Спасибо за любовь и понимание. Амен.

– За встречу, мой дорогой! – Ботик наполнил рюмки. – Почему мы так долго не виделись? Я давно скучал по тебе.

– К чему скучать, – ответил Иона, – когда я всегда с тобой. Как говорила мамочка: а либэ он а соф, любовь без конца…

– Алэйхэм шолэм, и вам здравствуйте, – ответил Ботик.

Все засмеялись, выпили и мигом забыли, зачем он приехал, этот жизнелюб. Куда? В больницу на обследование? Какие такие болезни, какая больница? Тут пир горой, только-только пошло веселье: Иона заиграл знаменитую мелодию из немецкого фильма, популярного в тридцатых годах, – «Что может быть прекрасней твоей любви?»: что может быть прекрасней твоей любви? Что может быть прекрасней счастья, которое ты мне даришь?.. Что может быть прекрасней твоих любящих глаз?..

Асенька глядела на него изумленно и зачарованно, под этим взглядом Иона вдруг перенесся в витебский городской сад, на эстраду под гулкий купол деревянной ракушки. Настурции, бегонии, ночной табак… В последнем ряду целуются влюбленные Ботик с Небесной Марусей, зрительный зал наполняется почтенной публикой. И, прислонившись к стволу цветущей липы с щебечущими птицами среди листвы, – стоит она, Асенька…

Следом, как водится, свингер Блюмкин обрушил на хмельную компанию виртуозный паштет из Бетховена, Моцарта, Вебера, Брамса, вперемешку с еврейскими шлягерами и десятками аранжировок «Бай мир бисту шейн»[21], чтобы все запомнили июньский подмосковный вечер, когда их приподняло от земли в небеса, а потом вновь опустило на землю.

Ярик не сводил с него восхищенных глаз. В этих брюках цвета яичного желтка мы легко представляли Иону с трубой в ночных клубах на Бродвее и других самых злачных местах, манящих неоновыми огнями. Хотя он обычно сражал своих зрителей наповал ослепительно белой пиджачной парой, пошитой в Амстердаме.

Блюмкин знал толк в пиджаках – двубортных и однобортных, черных и кремовых, однотонных и попугайских, элегантных и «вырви глаз». Продолжая мануфактурную тему – в Витебске он оставил фрак, тот стал тесноват, что неудивительно при его необузданном гурманстве, но привез с собой классический костюм-тройку, почти что новый, в котором Иона просил его похоронить, дабы он мог и тут демонстрировать породу и стиль.

Кстати, на своих похоронах маэстро хотел бы услышать не «Траурный марш» – старик недолюбливал Шопена, а «Больницу Святого Джеймса», и даже предусмотрительно выучил этой песне Ярика, придирчиво требуя теплоты и насыщенности звука.

Он говорил об этом спокойно и без малейшей печали, словно Мессия, на белом осле въезжающий в Иерусалим.

«…Ты пишешь, что старше меня, и это будет иметь роковые последствия для нашей любви? Будто не знаешь, что у человека нет возраста, кроме возраста его страсти, – да-да, так пишут в умных книгах, которые ты, моя дорогая воительница, увы, не читаешь. Берущая начало в ночи младенчества, она по-прежнему там и в момент смерти, поскольку человек всегда любит – от первого и до последнего вздоха. Я без ума от любви и сознаю свое сумасшествие! Но в глазах Глеба я всего только безрассуден. Глеб смеется надо мной, полагая страсть мою блажью. Вчера он сказал (шутя, конечно), дескать, пройдет немного времени, и образ «красной пролетарки» выветрится из моего сердца, а я пущусь в новые любовные приключения. «Дудки!» – я ответил ему. «Поспорим?» – предложил Глеб. И тут же познакомил меня с подругой жены Катеньки. По странному стечению обстоятельств она тоже ботаник, пишет работу про маленькую реликтовую водоросль, которая водится в здешних болотах и больше нигде на свете, – имя ее волшебно (водоросли, а не девушки!): «Claudophora sauderi»!..

Девушку зовут Лида, мастерица стряпать пироги и булки. За небольшую консультацию вручила мне пирог с дробленой сушеной черемухой. Теперь у меня фиолетовый язык и черные зубы! Такой наш Глеб коварный искуситель…

А если серьезно – живу в пустоте, как тень, и вспоминаю наши с тобой южные дни, такие манящие и прекрасные! Одна твоя фотография на столе – вот и вся компания.

Жду весточки. Обнимаю и целую тебя, моя негасимая любовь.

Твой Саша. Иркутск».

Ночью приснилось Ионе, что он сброшен в пучину водяную, в сердце моря, и, все более погружаясь, он сходил к основанию гор, точно в ад. Объяли воды Иону до самой души его, бездна заключила Блюмкина, морскою травою обвита была голова его. И ощутил он леденящий страх. Когда же его проглотила большая рыба, Иона не мог не почувствовать смертельной скорби, но, к удивлению своему, продолжал жить в этом чудище по действию всемогущества Божия. И принялся молить Бога об избавлении.

– …из чрева преисподней я возопил, и Ты услышал голос мой… Ты, Господи, Боже мой, изведешь душу мою из ада…

Не полагаясь целиком на чудесное спасение, он силился выбраться из желудка рыбы, его сапоги скользили, мерзкий запах проникал в ноздри, уши и глаза залепило болотной тиной.

– …отринут я от очей Твоих… гласом хвалы принесу Тебе жертву… что обещал, исполню: у Господа спасение!

Вдруг рыба рыгнула, и он выскочил из нее, как петрушка из картонной коробки.

Проснулся весь мокрый насквозь, пошарил рукой, где труба-то, а труба осталась в рыбе, подумал он, как теперь без трубы? Нашел под боком трубу, он, когда спал, укладывал ее рядом, как Шлома когда-то свою скрипку, всегда труба уютно лежала, свернувшись калачиком, у него под рукой.

Несколько дней назад он задумал побег с корабля, рассказал об этом Кунцманам, предложил бежать вместе с ним, Адя отказался, дескать, папаша – тот еще беглец, так что будь что будет… Правда, предложил обменяться инструментами, он давно поглядывал с завистью на саксофон Блюмкина. А с трубой усвистать проще, чем с саксофоном, это факт.

Офицеры любили под вечерок вальяжно расположиться на палубе, закинув ноги на леера, послушать танго, вальс или душещипательные романсы в исполнении корабельного оркестра. Они крепко выпили, пообещав музыкантам, если сфальшивят, пальцы отстрелить, такие были шутники. Под вечер им удалось добыть на берегу несколько стеклянных бутылей с вином, мешок муки, мясо, вяленую рыбу, дым коромыслом, и никто не удосужился отчалить от деревянных мостков.

Внезапно раздались выстрелы, на «Святой Георгий» вскарабкались мужики, в зубах ножи, головы в папахах, они быстро зарезали вахтенного, открыли беспорядочную стрельбу, кто-то заорал: «Всем лечь на пол!», «Руки за голову!», «Сдавайсь!». Несколько солдат пристрелили, остальных обезоружили.

Кто напал на «дроздов», Иона так и не понял: черные запорожцы, красные гайдамаки, сердюки, петлюровцы, уголовники… Вернее всего, Махно Нестор Иванович и его удальцы.

– Бежать! – Иона бросился в каюту, схватил трубу, мешок, заранее приготовленный для побега, выскочил, босой, на палубу через машинное отделение и соскользнул в воду.

Силы Небесные! Иона проплыл под водой метра четыре, тихо, как лягушка, при этом потеряв кальсоны. Добрался до огромной ивы, влез на склоненный шершавый ствол, вылил из трубы воду и стал наблюдать за «Святым Георгием».

Нападавшие были на лошадях, с телегой, на ней установлен пулемет. Пленных согнали на берег, отняли оружие, громко приказывая сесть на песок.

Иона горячо возблагодарил Бога, приблизившего ему спасение, и побежал прочь, не оглядываясь. Всей своей кожей он чувствовал смертельную опасность, которую несли эти ночные всадники.

Место незнакомое, везде встречались преграды заливов, пришлось спуститься к реке, идти берегом. Пройдя немного, повстречал будку-сторожку на перекате реки. Услышал разговор, но войти не посмел.

Рассвет он встретил на поле, разбудил Иону любопытный суслик, прыгнув ему на грудь. Оглядевшись, Блюмкин увидел, что лежит в одной рваной рубахе в копне сена, подумал: придут сено убирать и его найдут. Быстрым шагом пошел он в сторону от реки, гонимый оводом. Ноги совсем сбил, исколол, что-то надо было делать.

Иона давай траву свивать, как прядь веревки, обмотал ноги от ступней до живота, завязал на поясе, теперь и шагать можно, и от насекомых спасение.

Шел ночами, а спал днем в кустах, накрывшись высокой травой пырея, но не хранила она тепло, тогда связал рогожу из вырванной травы, облачился в нее. Таким и вышел зеленым куколем из кустов к троим крестьянам, которые укладывали скошенную траву на телегу.

Те не сразу приблизились к нему, а спросили на безопасном расстоянии:

– Из какого ты народа?

Иона ответил, бесхитростная скитальческая душа:

– Я – евреянин, чту Господа Бога небес, сотворившего море и сушу.

И заиграл вальс Штрауса «Прекрасный май».

Художник Петр Четвергов был из крымчан, из деревни Каштаны, талант получил от бабки, которая вышивала рушники, да так, что любой, помыв руки, сначала смотрел завороженно на лебедей, курочек и россыпь анютиных глазок по белому льну полотенца, а только потом решался протереть им руки.

Все было раскрашено в родительской хате – печь, стенки над колыбелькой, скамьи, коромысла, а по двору ходил яркий живописный петух Лукьян.

С папкой рисунков цветными карандашами приехал Петя в Москву и с корзинкой бабушкиных пирожков явился в Строгановское училище, куда его сразу приняли – художник Юон разглядел в нем недюжинный талант.

После училища устроился в Народном театре декоратором, рисовал открытки для Сытина, писал картины про Садко и былинных богатырей. Но сердце его рвалось в родные Каштаны, в Крым, на родину.

Тут-то и разразилась революция. Четвергов был захвачен вихрем перемен, какие горизонты открылись для его темперамента! Друзья художники встревожились: у кого-то запели за спиной крылья, кто-то стал собираться за границу. Его приятель, поэт Василиск, подвел Петю к странной компании: один – здоровущий, с набриолиненной челкой, одетый в полосатую кофту; второй – в пенсне, с бабочкой и в котелке, поразил его коником, нарисованным на щеке; третий – в бархатной куртке свободной с огромными пуговицами, кудрявый богатырь.

– Смотрите, ребята, кого я вам привел – это Четвергов, художник, сам из Крыма, – представил Петра Василиск.

Курчавый первым протянул ему ладонь и сказал:

– А я – поэт Каменский, с Каменки, с Урала! Вася меня зовут! А ты, значит, будешь с Крыма – Крымский.

Всю ночь просидел с ними Петр, слушая Каменского и его друзей Владимира Маяковского и Давида Бурлюка. Золотыми зернами западало в Четвергова каждое произнесенное ими слово, прорастало, жгло грудную клетку. Да, именно так он и думал: мы – пролетарии искусства! И требуем передачу материальных средств искусства – театров, выставочных помещений, художественных школ – в руки самих мастеров искусства для равноправного пользования всего народа! Разумеется, всеобщее художественное образование – ибо мы верим, что основы грядущего свободного искусства могут выйти только из недр демократической России!

И уже вместе они закричали, пугая запоздалых посетителей кафе:

– Да здравствует Третья Революция духа!

– А почему третья? – спросил Петр у Василия Каменского.

– Потому что первая была французская, вторая – ленинская, а наша – следующая!

Под утро Петр вышел из «Питтореска», будучи Петром Четверговым-Крымским, с готовым эскизом плаката, который он должен был нарисовать для выступления их группы. Та называлась звонко и поэтично: «Летучая федерация футуристов».

Когда же прозвучал призыв Наркомпроса «Все на создание школ искусств!», он вместе с Самошей Адливанкиным первым явился к Татлину и испросил у Владимира Евграфовича право поехать в Крым, поднимать там искусство. Необходимые документы были получены, и вот с мандатом за подписью самого Луначарского Петр прибыл в Симферополь в распоряжение Макара Стожарова.

Художнику Четвергову дали от горкома светелку в бывшей гостинице «Савой». А для мастерских отвели училище благородных девиц на Екатеринославской, огромный трехэтажный дом, – бери, Петр Иванович, не тушуйся, работай, твори, учи, собирай народ, искусство теперь для всех и каждого!

На рассвете к нему заявился Макар, бурлящий идеями насчет первомайского праздника – мысли так и лучились из его рыжей головы, создавая золотой ореол, или это восход солнца озарил его, когда он распахнул дверь и шагнул в комнату Петра.

– Вот, Петр, слушай! Взорвем Симферополь первомайскими плакатами и лозунгами! Флаги трепещут над заборами и крышами, летают шары с транспарантами, аэростаты и парашютисты!.. Чтоб радость хлестала через край!.. Вот наша первоочередная задача! Знаешь, что главное в этой жизни?

– Знаю! – сказал Четвергов. – Это и-ис-скусство!

– Искусство вторично, – серьезно заметил Макар, прошедший полный курс образования в тюремном «университете» московской Таганки и вологодской ссылки. – Искусство – это, брат, надстройка, читать надо Карла Маркса! А всему базис – это радость! Понятно? Радость и свобода! А мы с тобой, Петр, знаешь кто? Мы – души, ищущие освобождения!

– Ну, вы, Макар Макарыч, залепили! – ухмылялся Четвергов. – Ну, вы б-б-будетлянин!!!

Через пару часов на столе, на полу, на диване, везде были разбросаны листки с эскизами праздничного оформления Симферополя. На одном листе рубленым шрифтом написано: «Песни красные пой – рвись на радостный бой и борись под пророческим знаменем». И картина: всадник на огненном коне, женщины в красных косынках с косами, стога, снопы, колосья, а из-за домишек подымается исполинское багряное солнце. На другом – красноармеец в шинели и папахе с алым околышем расшибает богатырским мечом угрюмый квадратный камень с надписью «капитализм». Над ним тоже развевается червонное знамя и начертано прямо на кумаче: «Никогда не отбивайся, а всегда сам бей!»

– Вот это по-нашему! – выкрикнул Стожаров, разглядывая эскизы. – Именно так и надо! «Песни красные пой – рвись на радостный бой!» Именно так, Петр, именно так! Хорошо нарисовал, мощно, выразительно. Вот и этот рабочий мне нравится, с синим молотом, в красной рубахе, а над головой – шестеренка, как нимб. Ну и фантазия у тебя, Петя. Гений, сущий гений, стервец!

Макар схватил Петра своими худыми руками и прижал к груди – так ему понравились эскизы.

– Нарисуй еще рабочего на заводе, коммуниста на фабрике, женщину у станка. И напиши так: «Будем работать на благо всего мира!» И еще лозунг длиной десять метров натянем через всю улицу: «Да здравствует революционный союз рабочих и крестьян!» – Макар ходил из угла в угол, размахивал руками, иногда вдруг поднимал голову и пялился в потолок, где перед его мысленным взором вспыхивали картины и зажигались слова – «Над миром наше знамя рдеет и несет клич борьбы» – а, Петя, подойдет?

К вечеру эскизы были готовы. Четвергов даже нарисовал трибуну, где будут стоять Макар со товарищи. Трибуна была в виде скошенного ромба, с одним острым крылом, как у чайки, позади верхней площадки – полукруг пурпурного солнца с тремя лучами, а спереди – звезда, серп и молот.

– Н-надо, чтоб смелость была, одна только смелость! И чтоб ни одной лишней линии! – восклицал Петр. – А линия, Макар Макарыч, запомни: линия не должна быть вялая, как нитка!!!

Свернув рисунки в трубку, Макар выбежал из комнатки художника Четвергова, чтобы успеть сообщить управделами, сколько понадобится ткани, красок и досок с гвоздями для строительства трибун.

Над городом садилось огромное багровое солнце, лучи его торчали в разные стороны, как окровавленные штыки. Стожаров быстро шагал по опустевшему гулкому бульвару, отбрасывая длинную тонкую, угловатую тень. В его кулаке, словно шашка, были зажаты рисунки Четвергова-Крымского, быстрые почеркушки, легкие бумажные эскизы оформления первомайского праздника.

Когда солнце завалилось за холмы, по всему городу покатился кучерявой волной терпкий запах крымской сосны. Макар открыл окно, свесился в сад и глубоко вдохнул чистый вечерний воздух нового ощущения, которое неумолимо идет сюда, завтра же придет и принесет мир, счастье, равенство, братство, мать вашу!

– Пролетарии и крестьяне Крыма, мать вашу японскую, все под знамена Ленина, все как один на праздник Первого мая! – закричал он в бездну бархатной крымской ночи и щелчком отправил в ясное черное небо горящую папиросу, как сверхновую звезду.

Май пришел в Крым, подул теплый ветер степной, и сразу вся долина реки Салгир покрылась яркой травой, зацвела «шайтанова ягода» – кизил и нежная мушмула, на косогорах вспыхнули огоньками, а где-то зелеными пожарами, поросли дубков.

Флаги заполаскивали над выцветшими от солнца, вымытыми дождями железными крышами, красочные плакаты Четвергова украшали улицы, на заборах и фасадах домов, вдоль которых двигались толпы демонстрантов, были изображены сотни алых всадников на синих конях, стремительные локомотивы, аэропланы и дирижабли.

Люди шли, сообщает Макар в своей книге «Мы – новый мир!», над головами у них парил громадный золотой дирижабль, на боку его было написано: ТРУД, РЕВОЛЮЦИЯ, МАЙ. А вдоль улиц стояли ребятишки беспрерывной цепью, большинство из них – татарчата в белых длинных рубашках, пели по-татарски, прыгали и кричали «ура». У всех рабочих и офицеров, у всех девиц и солдат на груди, рукавах, на шляпах и фуражках алели банты и ленты. Реяли знамена, и торжественные звуки лились «Марсельезы» с «Варшавянкой».

Макар даже не пытался выстроить колонны в иерархическом порядке, само собой, впереди вышагивала отважная и доблестная крымская парторганизация – полное смешение разнородных элементов: подпольщики, знавшие наизусть каждую рощицу, овражек, лощинку, где они проводили собрания под покровом плывущих осенних туманов в урочищах – Дубках, Левадках или молельне менонитов на Троицкой улице в безлюдном уголке Старого города, естественно, полагая себя авангардом, а всех остальных второстепенными членами. Залетные армейские коммунисты, только-только вступившие в пределы Крыма, однако повсюду и везде считавшие себя гегемоном. Далее следовала беспорядочная стихия группировок и коалиций, ослепительный круговорот чудовищных и чудесных существ, запечатленных в сумбурных списках, которыми чуть не до потолка завален был стол Макара, украинцы, армяне, болгары, греки, евреи, караимы, крымчаки, латыши, ногайцы, немцы, татары, турки и тюрки, чехи, эстонцы… И всякий маленький, но гордый народец имел крошечную персональную секцию, секция – бюро, а члены отдельно взятой партийной ячейки – несокрушимую национальную самостийность.

Требовалось немало чуткости и сердечного пыла, чтобы спаять эти разрозненные землячества, расставить по местам, собрать под изрядно потрепанное знамя революции темных и праздношатающихся, не говоря уже о том беспредельном, что в эти списки не вместилось!

Сочувствующие, особисты, отзовисты, даже половинчатые и колеблющиеся члены оппозиционных фракций были у него на вес золота. Как он их звал, как манил влить свои ручьи в единую большевистскую реку!

В предвыборные дни внимательно слушали Макара солдаты на гарнизонном митинге, в цехах аэропланосборочного завода «Анатра», в союзе мельничных рабочих. Казалось, его передвижение хаотично, словно движение астероида, ибо никакими расчетами невозможно было определить симптомов, которые предвещали внезапное появление Стожарова в его неразлучной кепке-восьмиклинке с костяным козырьком.

Однажды, выступая в солдатском гарнизоне, Макар битый час от всего сердца пожимал слушателям руки, а к финалу докатился до такой вулканической ярости в спорах с солдатами-эсерами, что те ринулись к нему, повалили на пол и начали дубасить почем зря.

Неожиданно за него вступился бывший политкаторжанин из смертников, рабочий-путиловец Осокин. Он пристыдил эсеров и напомнил, что Стожарова мучали в царской каторге.

На обратной дороге Осокин спросил у Макара, почему он все норовит сделать сам, а не поручает уполномоченным людям?

– Я полностью сознаю, – отвечал побитый Макар с фиолетовым фонарем под глазом, – что все происходит так, а не иначе, поскольку мир – таков, какой есть. Чтобы вмешаться в течение событий, – объяснял он, прихрамывая, опираясь на плечо Осокина, – я должен привнести что-то новое, и это новое может быть только мной самим, силой любви, сосредоточенной во мне! Понимаешь?

– Не совсем, – отвечал Осокин, левый эсер, заслуженный борец с царизмом, не год и не два отмотавший по царским централам.

– Ну как тебе объяснить? – задумался Стожаров, собиратель мыслей и проводник воли масс. – На чужом … в рай не въедешь! Понял?

– Понял! – серьезно сказал Осокин и подал заявление в большевистскую партию.

В результате коммунисты на выборах получили большинство депутатских мандатов. Но меньшевики и эсеры с анархистами еще составляли в горсовете оппозицию, с которой приходилось считаться: к ним тепло относились работники культуры и медсантруда.

Войне ведь еще конца-края не видать. «Крымский полуостров, – записывал Макар в своем манускрипте «Мы – новый мир!», – занимает территорию не более 200 верст вдоль и 200 поперек. Имеет 7 уездов. Один из них, Керченский, занят белыми».

Накануне Первомайского торжества в горком явился некий инженер-механик.

– Желаю доложить Макар Макаровичу Стожарову, – сказал он, – об изобретении, коему суждено сыграть огромную роль в условиях Гражданской войны.

Инженер был весьма необычен: в сером долгополом пыльнике с кожаным ремешком, за плечами – походная сумка с карманами, после войны ее стали называть немецким словом рюк-зак. На жилистой длинной шее у визитера болтался линялый померанцевый шарф, на голове – траченная молью шляпа. Инженер был близорук, он глядел на Макара сквозь круглые стекла «очков-велосипедов» многократно увеличенными бледными глазами. Одно стекло было треснуто.

Человек снял шляпу, и Макару показалось, что на нем белая тюбетейка – такой зиял контраст между его загорелым лицом и восковым черепом. Незнакомец протянул Стожарову сухую длинную руку и прокаркал:

– Инженер-изобретатель Арке Клавдиевич Пэрэц, обыватель. Извольте выслушать о моем эпохальном изобретении.

Пэрэц жутко волновался, поэтому Стожаров предложил ему сесть, наврал, что краем уха слышал о его изобретении и желает знать, в чем оно заключается.

– Я не позволил бы себе беспокоить вас, – сказал польщенный механик, – если бы не думал, что мое открытие может вам пригодиться, особенно теперь, когда вы со всех сторон окружены врагами, ни на кого нельзя положиться, тем более это касается предстоящих выборов в Горсовет. А мой прибор, довольно-таки простой в применении, окажет вам колоссальную услугу. Это своеобразный компас. Вы закрепляете его на запястье и когда ведете беседу с каким-нибудь малоизвестным лицом, то незаметно нажимаете кнопку: стрелка автоматически укажет вам на циферблате, кто именно перед вами – германофил или приверженец Антанты, большевик, кадет или монархист. К аппарату прилагаются чертежи и описание… – Пэрэц принялся раскладывать свою папку. – Я сконструировал это для Петра Николаевича и предложил ему не далее как два дня назад, но он отказался.

– А кто это – Петр Николаич? – спросил простодушно Макар.

– Петр Николаич – это Врангель, – на голубом глазу ответил инженер.

С Дона ветер нес запах гари, Иона шел и шел, обмотав портянками босые ноги, сквозь ночную степь, глядя прямо на звезды, растворяясь во мгле, обходя лиманы и огни селений, на юг, решив, что на юге не будет ни войны, ни мира, ни людей, а только теплая дикая земля, где он спрячется в какой-нибудь пустой сарматской деревне, переждет смутное время, а потом вернется к родным.

Не обратно же идти, там, по рассказам странников, все горит, люди рубят друг друга, не разбирая. А впереди море, солнце, лето. Ехал на перекладных, на повозках, на телеге… Постепенно до чуткого уха трубача стали доноситься вести, что в Крыму появилась какая-то Крымская республика, – ладно, что ж, держим путь на Крым.

В Мелитополе попросился на поезд, в товарный вагон, вышел в Джанкое, посредине Крыма. Решил податься в Евпаторию, надеясь примкнуть к какому-нибудь курортному оркестру, развлекать отдыхающих. Однако на краю Шелковичной налетели на Иону красные черти, намяли ему бока, посадили в обоз и доставили в Симферополь разбираться.

На допросе стружку с него снимали, докапывались, кто такой, предъяви документ, въедливо сквозь лупу изучали расплывшиеся от воды чернила.

Как ни твердил им, что он музыкант, бродячий музыкант, агитпароход «Красный Юг» захватили белые в неравном бою, рассказывал о беззаветном красном командире Смолякове, геройски принявшем смерть, даже сыграл на трубе «Интернационал», – опер глядел недоверчиво, звал его «белой гнидой», «контрой», «шпионом», «дезертиром», «жидовской пронырой», и сумбурные мысли роились у Ионы в мозгу касательно круговращения бытия и бессмысленности мироустройства.

Эта великая напасть продолжалась до тех пор, пока земля у крымского пленника не поплыла под ногами, и за столом с красным сукном на месте дознавателя не появилась огромная страшная рыба с налитыми кровью глазами, чудовище разевало пасть, обдавая Иону зловонным дыханием, замышляя вновь поглотить его со всеми потрохами.

Но перед тем, как он лишился чувств, диковинные слова изошли из уст Ионы:

– Когда, – произнес он, – услышите камень, вопиющий тонким и жалобным голосом, когда от древа будет возноситься вещание к Богу, тогда приблизится спасение, и все народы пойдут в Иерусалим на поклонение Господу…

Чекист не понял, о чем речь, но что-то почувствовал в этих словах нехорошее, какую-то скрытую угрозу. Тем более Блюмкин добавил довольно членораздельно:

– …Иерусалим же, наполненный зверями, будет в мерзости запустения: тогда наступит кончина всему живущему…

– Убери его с глаз долой, – велел он конвойному.

А в это время, как результат божественного или иного вмешательства, в ЧК явился Стожаров – получить свидетельство на право ношения огнестрельного оружия системы парабеллум, которое он добыл в рукопашном бою с деникинцем. Справку ему должен был подписать председатель комиссии Янкин.

Шагает, стало быть, Макар Макарович по коридору в кабинет Янкина, а навстречу конвойный страж ведет какого-то зачуханного еврея, в руке у того труба, и дело его, как видно, труба, подумал Стожаров…

Вдруг ему почудилось что-то странно знакомое в облике арестованного, где-то видел его Макар, когда-то уже встречал. Тут он мыслью возвратился в Витебск пятнадцатого, вспомнил сестричку Марусю Небесную, госпиталь, Казю Аронсона и двух музыкантов: старика в мешковатых брюках с саксофоном, паренька с трубой и пьесу «Остров счастья», куда мы все когда-нибудь попадем…

– Ты что ж, Тимофей Федорович, – спросил Макар, заходя в кабинет председателя ЧК, – неимущих пускаешь в расход, музыкантов голоштанных?

– Говори толком, не темни, – сказал Янкин.

– Да вижу, повели знакомого музыканта из Витебска. Я там лечился, раненый, так он приходил к нам дудеть на трубе. Таланты нам – ой как нужны, а мы ими бросаемся! Нехорошо, Тимофей Федорович. Завоевания революции от этого страдают.

«Смутьян, хоть и не еврей», – подумал Янкин, видевший во всем угрозу советской власти.

А вслух заметил:

– Любишь ты, Макарыч, совать нос не в свои дела, он у тебя длинный, гляди, как бы не прищемили.

– Что на витрине, то и в магазине, – парировал Стожаров, слегка намекая на куцый нос бульбочкой грозного председателя Чрезвычайки.

Ладно, дело закрыли, Иону доставили к Янкину, тот усадил трубача в потертое дерматиновое кресло цвета фуксии, велел принести воды.

– Вот что, дорогой, – начал Тимофей Федорович, – ты уж извини, если приняли тебя за беляка-деникинца… Тюрьма – для буржуазии, товарищеское воздействие – для рабочих и крестьян, так говорит Феликс Эдмундович Дзержинский. Бери свою трубу и поезжай в Евпаторию, мы тебя обеспечим бесплатным билетом, ты ведь туда направлялся? Там, в нашем ведомстве, пролетарская здравница, сейчас ее обустраиваем, открываем сезон, набираем оркестр. Иди в канцелярию, возьмешь бумагу в Евпаторийский здравотдел, будешь развлекать раненых большевиков, чахоточных рабочих и малолетних беспризорников.

…И благодари маму, что родился в рубашке, – хмуро добавил Янкин. – Езжай, трубадурь, Йошка-музыкант…

Дух чабреца, подсолнуха и бурьяна витал над Воронцовской рощей, где Макар Стожаров затеял грандиозное первомайское гулянье. Все организации под своими знаменами прибыли за город. Это было необъятное людское скопление: рабочие типографий и табачных фабрик, завода Анатры и пивоваренного завода Вайсборода, затарившиеся столовым пивом, хотя Макар специально предупреждал на этот раз обойтись без спиртного, и даже с Петей Четверговым они целенаправленно вывесили плакат меж пирамидальными тополями:

«Товарищ! Не пей! В пьяном виде ты можешь обнять классового врага!»

Петр начертал еще один, запасной антиалкогольный лозунг:

«Пьяный коммунист – хуже татарина!»

Но Макар его сразу отмел ввиду этнографического разнообразия населения.

Многие удивлялись, откуда у простого чаеразвесчика такая сердечность в отношениях с людьми, душевное понимание насущных забот? Как в недрах его черепной коробки взыграло столько фантастических, пускай и бредовых, идей по защите слабых и угнетенных, по снабжению их продовольствием и по восстановлению народного хозяйства? Макара буквально переполняли таланты – оратора, организатора, администратора.

Татары кости попросили делать клей – пожалуйста.

Красногвардейцы затребовали кислых щей и сухарей в адмиралтейский час, Макар им это устроил.

Естественно, многие примкнули к его знаменам.

Гурьбой повалили за город железнодорожники, мукомолы, виноградари, служащие трамвайного депо и крошечной электростанции Шахвердова, а также банщики первой и лучшей из общественных бань – бани Вернигора с коллективной помывочной и просторными номерами, где царил домашний уют и куда регулярно ходил Стожаров агитировать за советскую власть, заодно и помыться.

С какою нежностью суровой описывает Макар в своей книге разных чудиков городских, и прожил-то ничего в Симферополе, а всех уж знал поименно – от семидесятилетнего сапожника, бодрого старика Сергей Сергеича Остапчука до цыгана-коновала Червонца по прозвищу Антрацит.

«На зов мой откликнулись житные люди! – пишет Макар в книге «Мы – новый мир!». – Могильщик Затуливетер, ночной сторож в Петровском парке Светляков, ломовой извозчик Галенышев, бильярдный маркер Прошка и какой-то неизвестный продавец вразнос живой рыбы… (Кстати, в полноводном Салгире, – замечает на полях Стожаров, – с грохотом выплескивающемся из темных недр Палат-горы, внутри его дождевых и снеговых вод, – продолжает он, страстный рыболов, который не мог этой страсти позволить возобладать над ним до окончательной победы революции, ибо спал по три-четыре часа в сутки, – …водятся пескарь, красноперка, головастик, плотва, пеструшка – ее зовут здесь ханская рыба. Попадается тарань!)»

С тем же наслаждением перечисляет Стожаров просочившихся из темных уголков на многолюдное торжище П.С.Тряхина – рыночного торговца вареными рубцами, печенкой и сердцем – повивальную бабку, знахарку Рузю Иосифовну, да еще Рузя на всякий случай притащила подышать свежим воздухом своего хрыча-дедушку… Прикатил бродячий цирк с тощими ослами, запряженными в повозку, борольщик с медведями, стеклоед и грызун монет со стальными челюстями.

Макар любил потолкаться на базарной площади, балаганы его привлекали, питейные заведения – точки скопления народных масс, на которые Макар норовил опираться, мечтая быть добрым другом всех живущих существ. Как он боялся обмануть их ожидания! Ночь не спал – волновался, все ли удастся осуществить из того, что замыслил в порыве нечеловеческого вдохновения?

«Ритм моей жизни, – строчил Стожаров, босой, в одних трусах, при свете керосиновой лампы, – диктует Вселенная, в частности солнце. Чувствую, что без Вселенной не сделал бы ни шагу. Она – Вселенная – через меня пытается унюхать, почуять и оценить, что можно совершить для этих маленьких, потерявшихся в смури, темноте, но все-таки поистине великих людей!»

Возбужденные толпы гудели меж четырех трибун, где выступали разноголосые партийные ораторы на русском, украинском, армянском, татарском и немецком языках.

Митинг открыл Стожаров – с центральной трибуны, наспех сколоченной по эскизу Пети Четвергова, густо увешанной сосновыми ветками и красным кумачом. На однокрылой трибуне, как на капитанском мостике крейсера «Неустрашимый», сосредоточилось новое крымское правительство.

Подняв деревянный костыль к небу, приветствовал собравшихся на поляне председатель Крымского революционного комитета Дауман. Неукротимый большевик, подпольщик с двадцатилетним стажем, когда-то возглавил он боевые дружины латышского народного сопротивления «Лесные братья», чем заслужил свое первое прозвище Гром. Скрываясь от карателей и агентов охранки, он становился то Оводом, то Ваней, пока из романа француза Виктора Гюго не выудил гордое имя Гавен и остался им навсегда.

Юрий Петрович Гавен.

Хотя он был Ян Эрнестович.

Костыль Гавена произвел впечатление на публику, так же как его краткая поздравительная речь.

– Товарищи! – начал Гавен, и все смолкли. – Ровно год назад, первого мая восемнадцатого года в два часа пополудни войска германского империализма вступили в Севастополь, и над Чесменским дворцом взвился черно-белый флаг эксплуатации и порабощения. Сегодня над Советской республикой Крым снова рдеет знамя мировой коммунистической революции! Рождается новый, могучий, светлый и радостный мир коммунизма. Рождается – в муках, крови – и требует великих жертв. Все на алтарь революции! За новый мир, величие и красоту, которую мы с трудом себе можем представить!

Он снова махнул костылем куда-то в сторону закатного солнца, и все посмотрели, сощурившись, на золотой горячий свет, бьющий из-за горы, как бы силясь увидеть этот новый мир, что скоро явится на крымскую землю.

Но из глубины далекого невидимого моря поднимался черный угольный дым, застилая солнечные лучи нового мира, – дым немецких крейсеров «Бреслау» и «Гебен», коварно подосланных кайзером в поддержку донских белоказаков, уже седлавших коней для похода на Советский Крым.

От прошлогоднего кайзеровского дыма померк на мгновение свет, но снова заполыхал, когда взошел на трибуну военмор Дыбенко, жгучий брюнет с пробором, смоляными усами и бородой. Дыбенко не стал сотрясать воздух речами, он просто вытащил из деревянной кобуры огромный наган и погрозил какому-то черту на заборе.

Как всегда, агитировал за физкультуру былинный командарм десятой армии Южного фронта Ворошилов Клим в желтой кожаной куртке, перерезанной ремнями, имевший особое пристрастие к оружию колющему и режущему, с шашкой на боку:

– Сила и мощь нашей Красной Армии складывается из многих элементов. Но физподготовка на первом месте! Здоровый дух требует здорового тела! – воскликнул он, ловко переворачивая с ног на голову крылатый афоризм. – Только такая армия будет духовно безупречной, физически сильной, юношески крепкой, выносливой и несокрушимо победоносной!

Глухо и глубоко высказался Дмитрий Ильич, симферопольцы жадно вглядывались в его лицо, вслушивались в интонации, пытаясь уловить черты и нотки старшего брата.

Нет, он не был застрельщиком, как дерзновенный и бойкий Владимир Ильич. С дореволюционных времен служил врачом в Таврическом земстве. Злые языки называли его «красным кардиналом» оттого, что младший брат Ленина смахивал на кардинала Ришелье из «Трех мушкетеров»: те же усики и бородка цвета сохлой травы, благородный облик, солидный словарный запас. Ходили слухи, что он волочился за Фанни Каплан, когда та лечила бронхит в Евпатории, а уж кто такая злодейка Фанни, каждый знает. Да что говорить, Дмитрий Ильич был известный ловелас, а из какой хорошей семьи…

Макар читал его трактаты: «Улучшение обеспечения жителей Таврической губернии пресной водой», «Финансирование профилактики мероприятий для снижения заболевания на Крымском полуострове тифом, туберкулезом и холерой» и другие вполне толково составленные руководства по избавлению от глада, мора и тлетворного воздуха, погубляющего плоды. Он пекся о телесном здравии крымчан, изобилии пшеницы и умножении скота, будто чувствовал приближение страшного голода, который не замедлил явиться на эту некогда благословенную землю.

И не в последнюю очередь – вина: Дмитрий Ильич выпивал. Это следует из многих источников, и Макар в ста случаях из ста составлял ему компанию. Дмитрий Ильич (партийное прозвище Герц) любил легкие крымские вина – доппель-кюммель, мадеру, аи, мускаты. Бывало, встретятся с Макаром и за вечер уговорят четыре-пять бутылок.

Но Ульянов-младший, случись ему выпить лишнего, никого не грабил, не убивал, вообще за ним ничего подобного не числилось посреди творимых в Крыму безобразий под гром барабанов и флагами всех мастей.

Они с Макаром на бровях выбирались из кабачка и устремляли свой взор в беспредельный простор вечности, за что душевно полюбили друг друга, и что, видимо, послужило причиной решительного отзыва и того и другого из Крыма в двадцать первом году в Москву, в Кремль, на государственную и партийную работу.

Где Дзига Вертов со своей камерой, почему его там не было? Почему не щелкали затворы «лейки», когда начала говорить Коллонтай? Да и не говорила она, а пела Александра Михайловна, под мышкой кожаный портфель, на шее элегантный шелковый бант. «Голубая кровь», потомок родовитого князя Довмонта, увлеченная идеями всеобщего равноправия, подруга Лафаргов, Плеханова, Каутского, Клары Цеткин, Карла Либкнехта и Розы Люксембург, единственная женщина в ЦК большевиков, она блистала красноречием на тьме-тьмущей языков. Именно Коллонтай по-дружески предупредила простодушного Макара, чтобы он прекратил называть секретаря немецкой партийной ячейки Ханса Гюлленштуллера «Гансом», поскольку по-немецки «ганс» означает «гусь».

Панечка с ума сходила от ревности, когда Коллонтай требовала к себе на инструктаж Макара, Александра Михайловна курировала в Крыму идеологию с политикой и время от времени чего-то там вдалбливала в его рыжий котелок. Вообще, все женщины поднимали переполох, завидев на горизонте мятежную Александру Михайловну, вдумчивого теоретика пролетарской нравственности, которая грядет на смену буржуазному домострою, а главное, стихийного практика свободной любви.

Даже Надежда Константиновна, и та волновалась за Владимира Ильича, что уж говорить о Панечке. Хотя и та, и другая прекрасно знали о самозабвенной страсти Александры Михайловны к военмору Дыбенке – габитус победителя, яркий темперамент, крестьянское происхождение, увесистая золотая цепь на груди, смачный слог портового грузчика, квадратные кулаки, бушлат и сумасбродная голова в бескозырке придавали военному комиссару чертовское обаяние.

У них ведь любовь была. Хотя он младше ее – она с 1872 года, а он – с 1889. Это был шумный революционный роман с мучительной ревностью небеспричинной, хлопаньем дверями. Однажды переполнилась чаша терпения: она сказала, что между ними всё кончено. И он пустил себе пулю в сердце, но попал в орден Красного Знамени и по этой причине остался жив.

Макар наслышался повестей о славных подвигах военмора, особенно как тот отличился зимой восемнадцатого в боях под Нарвой. Еще в Москве читал статью в «Правде», где Владимир Ильич уличал Дыбенку в позорном бегстве с боевых позиций во главе сводного матросского отряда в тысячу штыков, не оказав ни малейшего сопротивления на редкость вялым, разил пером Ильич, без огонька наступавшим немцам.

Зато с каким размахом, промышляя грабежом и разбоем, заднепровцы Дыбенки, буйствуя, прокатились по Крыму, Стожаров видел своими глазами. Инспекция Льва Каменева докладывала Кремлю, что «армия Дыбенко кормится сама» – иными словами, грабит крестьянские хозяйства, а также захватывает эшелоны с углем и мануфактурой, фуражом и хлебом, которые направляются с Юга Украины в Советскую Россию. Ни очкастый взлохмаченный Антонов-Овсеенко в черной измятой шляпе, весь в клубах табачного дыма, был ему не указ, ни даже сам Ленин.

Макар интуитивно держался подальше от своенравного Павла Ефимовича. А если и пытался по линии Горкома пробудить в самостийном адмирале сознание долга и остатки совести, то на плечо Стожарова ложилась пудовая ладонь кулачного бойца, словно уже высеченного из камня, и неизменно слышалось в ответ:

– Рижий да красный – человик опасный!

Когда взял слово Макар Стожаров, все так и уставились в его рыжую физиономию, меняющую форму, словно облако, вокруг которого метались его руки – две безумные птицы.

До самого забора Воронцовского парка долетали слова Макара. Говорил он просто и емко, без призывов и любезностей.

– Кто вы, граждане? Вы что, думаете, вы русские, татаре, евреи и хохлы? Вы – жители нового мира, где нет прошлого, кандалы условностей сброшены с ваших ног, вы теперь – равновеликие человеческие величины, двуногие прямоходящие великаны будущего, летчики воздушного пути свободы, строители нового города! Не Симферополя, а Солнцеполя, Солнцестана, и этот город будет примером всех городов нашей исстрадавшейся Родины. Мы построим здесь в Крыму Дом всех народов, пребывающих в счастье и радости, именно теперь пришла пора ощутить себя жильцом будущего, а не прошляком ушедшего, будем говорить на языке равенства и братства, а не на темных языках наших ограниченных племен. Новая жизнь, свободный труд, солнечная весна – наше настоящее! И мы все вместе входим в него, взявшись за руки. Только с нами, с большевиками, вы найдете свою уверенность и радость, мы научим всех летать как гусей, свободно и высоко!

Так говорил Стожаров, и его руки оторвались от туловища и превратились в большого серого гуся. И этот гусь взвился в небо и полетел медленно и размашисто в сторону опять-таки далекого невидимого моря, где мелькнул зеленый луч заходящего солнца.

Тут заиграла гармонь, выкатились телеги с угощением, с самоварами, с бутылями крымского портвейна, с шанежками, с медовыми пряниками и вяленым урюком.

– Ура, товарищи, ура!!! – закричали стоявшие на трибуне, и все подхватили: – Ура, ура, ура!!!

Даже немые, как рыбы, татары медленно открыли рты и выдохнули это неясное слово «ура», тихо-тихо, но все-таки Макар услышал и улыбнулся своей внутренней улыбкой – да, будущее работает, мир меняется, новое пришло.

И сразу огромные старые парковые дубы выстрелили зелеными острыми почками, закурчавились яблони, распустились белыми цветами, а у самой трибуны загорелся алым куст барбариса, как бы говоря:

«Я – красный, я большевик, я с вами, ура!!!»

Мы так в Уваровке лето проводили счастливо со Стешей, особенно в ее последние годы, неважно, светило солнце или над нами проносились тучи, по крыше, кое-как залатанной рубероидом, барабанил дождь, и солнечный луч лишь изредка пронзал облака, вывешивая безумную радугу над вокзалом.

В сырые дни мы с ней бродили по саду с предосторожностями, поскольку всюду разгуливали крупные виноградные улитки.

Стеша говорила:

– Вот эта ракушка – древнее которой нет… Миллиарды лет назад, когда о человеке и мысли не было, она возникла и продолжает свое победоносное шествие… А может, моллюск потому так долговечен, что его никогда не волновал вопрос личного бессмертия? Так же и в мифе, – говорила Стеша, – где время растянуто без предела, спокойно существует бессмертие. Даже не просто растянуто, оно там шарообразно! Если рождается человек – несколько раз он может родиться, а умирает – несколько раз может умереть, как во сне, где мертвые, живые и еще не рожденные могут обнять друг друга, в этом и есть, наверно, тайный смысл творения… В том числе моего…

Пытаясь наладить связи с тенями ушедших, летними вечерами под яблонями она листала огромную книжищу «У великой могилы», подаренную ей в далекой юности «папкой».

– На ней никакой другой пыли нету, кроме пыли веков, – с нежностью говорила Стеша.

Надо сказать, у нее целая библиотека хранилась подобных раритетов, покрытых пылью столетий, и разные другие реликвии давно ушедших дней, вот она иногда задумывалась об их будущей судьбе, перспективы у них вырисовывались довольно туманные, и она принималась этот вопрос обсуждать со своим давним другом, литератором и журналистом, может быть, он был поэт, я не знаю, Женей Мартюхиным. До старости он учился на филфаке, не мог закончить – боялся сдавать экзамены и защищать диплом.

Они познакомились в конце пятидесятых на вечере в МГУ. Стеша вела молодежную передачу на радио и пришла записывать поэтов новой волны. Только установила микрофон, вдруг длинный парень, довольно угрюмый, накрыл ее микрофон кроличьей ушанкой. Это был Женя Мартюхин.

У них случилась любовь – на всю жизнь. И всю жизнь они то ругались, то мирились, он бросал трубку, долго не звонил. Потом снова появлялся на горизонте.

Мартюхин знал, что Стеша пишет об отце книгу, и это было тоже поводом для жгучих разногласий. Иногда она решалась прочитать ему пару-тройку глав. Из последних сил он дослушивал до середины, а потом вскакивал и начинал яростно метаться по комнате, грозя раскокошить головой люстру.

– О-очень похоже на правду, – рычал он. – Пожалуй, все так и было. Гора родила мышь! Твой папа мечтал о Мировой Революции, которая, слава Богу, не состоялась. Но имя его дочери еще прозвучит в мировом масштабе! От пламенного Макара Стожарова, Коллонтай и Дыбенки ничего не осталось, кроме страшной путаницы в головах миллионов граждан, зато огромное государство благодаря их радению благополучно прибыло в исторический тупик!

– Вместе с тем, – Женя устремлял свой умный, свой глубокий взгляд куда-то вдаль, на блочные, запорошенные злым январским снегом пятиэтажки за окном, при этом его обмороженное ухо в контровом свете вспыхивало рубином, – более прекрасной иллюзии человечество еще не выдумало…

И вновь распалялся:

– Правда, заплатить за эту иллюзию пришлось своим генофондом, лучшими людьми мировой цивилизации, сгоревшими в огне мировой революции, павшими на фронтах Гражданской, рассеянными по странам и континентам!!!

– …Вскипел разум миллионов людей, – громыхал Мартюхин, не позволяя матери моей вставить ни словечка. – Страна превратилась в огромную психиатрическую больницу. Но этот сатанинский эксперимент явил собой грозное предупреждение мировой цивилизации о том, как не сорваться в бездну, балансируя на грани добра и зла! О том, как опасны иллюзии всеобщего счастья на развалинах традиций и опыта прошлых поколений!

– Тебе же, моя дорогая, – весь он сочился ядом, как анчар, и обжигал сокрушенное сердце Стеши каждым словом и взглядом, – генетически впитавшей в себя пряный аромат бунта пассионариев, каковой ты и сама безусловно являешься, – выпало счастье стать не просто летописцем, а живым свидетелем этих событий. К чему сдерживать в себе столь ослепительные образы? – саркастически вопрошал Мартюхин. – Пусть они разгораются в тебе все ярче и ярче, ты должна выдать нечто эпохальное к юбилею Октября… Что ж, в добрый путь! Будем ждать с нетерпением! – сорвав с вешалки свое огромное пальто, он, хлопнув дверью, удалялся.

А через некоторое время вновь всходил на нашем небосклоне. Его любило огромное количество женщин, не раз он был женат, сын у него – контрабасист, а тут такие кипели страсти, и Гера был вынужден с этим мириться.

С годами их общие друзья умерли, они остались одни из всей компании. И вот в очередной раз, когда Мартюхин выплыл из тьмы времен, Стеша ему возьми и пожалуйся недальновидно, что-де последнее время никто не играет на ее старинной фисгармонии, которую она привезла из Германии еще со своим первым мужем, полковником, после войны, да это не фисгармония даже, но маленький орган, сам Иоганн Себастьян Бах почел бы за честь сыграть на нем «Хорошо темперированный клавир», а ее близкие хоть бы присели мимоходом, тронули клавиши…

– Я знаю, что делать с твоей фисгармонией, – сказал Мартюхин.

Стеша – доверчиво:

– Что?

– Отдай ее мне!

И не успела она опомниться, он все организовал, нанял грузчиков, машину, звонит, что они сейчас выезжают. А Стеша уже на попятный: ну-у, нет, вдруг все-таки этот чудесный инструмент когда-нибудь, пускай в далеком будущем, подманит чуткого потомка, внука или правнука, и, услышав тихий, но властный зов, он поднимет крышку, настроит на viola dolce или flôte, нежную или могучую тональность – там очень богатый диапазон, и зазвучит фуга, нет, хорал…

Мартюхин здорово рассердился, наговорил кучу дерзостей, крыл Стешу на все корки, обозвал ее вруньей, болтуньей, бросил трубку, пропал на пару лет, потом вынырнул и застал ее всю в размышлениях – куда бы определить прижизненное собрание сочинений Ленина 1923 года.

– Давай мне, – сказал Мартюхин и клятвенно уверял впоследствии, что она ответила: «Ну, забирай!»

Естественно, после такого разговора она предалась раздумью – зачем, собственно, Мартюхину столь феноменальное собрание сочинений, практически антикварное, – ладно бы принести в дар Музею Ленина или Музею революции, куда она уже сдала револьвер и шашку, пускай эти институции тотчас же закрылись, и дальнейшая судьба именного оружия доблестного Стожарова мигом оказалась тайной, покрытой мраком, но такое сокровище, как прижизненное собрание Ленина, взять и передать в частные руки – это все равно что вынести его на улицу и приютить у подъезда.

Она со вздохом изложила Мартюхину свои соображения, после чего возникло новое вихревое движение, он с гневом враждовал на нее, атмосфера накалилась до такой степени, что он закричал: «Да пошла ты…» и шваркнул трубку.

Короче, у Стеши с Мартюхиным была настоящая любовь, как мы это понимаем. Вот так вопить, швырять трубки… Она, честно говоря, уже не хотела этого всего в свои восемьдесят шесть лет. Ей хотелось просто жить в гармонии с космосом и открыть неземной свет в нашем темном и тягостном мире. Она рассказала о новом конфликте с ним как-то устало. Это был их последний разговор.

Еще один раз она встретит его на Ваганькове.

– Видела на кладбище Мартюхина, – скажет Стеша, – он шагал, как апостол в белом плаще, белой бороде и шевелюре, жутко красивый и значительный. Я спряталась, как мышка, обуреваемая противоречивыми чувствами…

Все знали об этих накаленных проводах, в разные времена интересовались у Мартюхина:

– А она тебе дала?

– Она мне столько в жизни дала… – философски отвечал Мартюхин.

Кстати, она дала ему рекомендацию в партию.

А через полгода после того телефонного разговора ее не стало. И я была в растерянности – звонить ему или не звонить? Вот эти люди, на всю жизнь влюбленные, порой себя так ведут – что даже в конце концов не узнают, жив их объект любви или его уже нет на свете. Я и сама не понимаю, что это: истинная мудрость – отважно, дерзко и, я бы даже сказала, скандально держаться перед лицом смерти? Или самая настоящая глупость?

Правда, он не верил, что она когда-нибудь умрет. Помню, Стеша сказала:

– Мартюхин утверждает, что я бессмертная. Вряд ли. Наверное – как все…

Я как-то спросила у Геры – жив ли Мартюхин, а он мне ответил:

– Не знаю, жив ли он или нет, но плохой из него коммунист получился, раз он себя так повел по отношению к своему рекомендателю.

Пришло лето, какое бывает в конце мая в Крыму, раннее, яркое, жаркое, испепеляющее до праха траву в степи. Под вечер воздух начинал звенеть от зноя, а на горах ярко белели известняковые дороги, по которым нет-нет и промчатся красные лошади с черными всадниками, оставляя за собой белые клубы пыли.

Жители города всматривались в скачущие силуэты, пытаясь разгадать, что несут они им – радость или беду, но всадники исчезали внезапно за зелеными деревьями или растворялись в пыли, оставляя тревогу на душе.

Бои шли так близко, что в Симферополе пахло порохом, а Макар по-прежнему звал народ к новому искусству и увлекал безумными предприятиями широкого размаха.

Как донести до башки несознательной массы великие идеи? Здесь, в Симферополе, можно созвать всех на площадь и возвещать свою правду с трибуны, а вот в глубинке, скажем, в татарском Бахчисарае? Слово «агитпроп» нравилось Макару своей ясностью и напором.

Ему пришла в голову необычная мысль – использовать для изобразительной агитации скалы вдоль дороги, ведущей из города в Чуфут-Кале, хотя в то время дорога была довольно пустынной и кое-где орудовали разбойники – грабили проезжающих.

На один из участков дороги Стожаров отправил Петра Четвергова – с партийным поручением расписывать скалы.

– Там чернецы-монахи прячутся в скиту, – сказал Макар, – церковь в камне стоит и вообще гнездо религии и ханства, надо агитировать народ против неграмотности и темноты!

С ведрами красок и одобренными эскизами Четвергов был усажен в автомобиль и вывезен на объект.

Когда день начинал меркнуть и в небе зажигалась одинокая звезда, Иона играл под яблонями, а все собирались на веранде, пили чай, внимая его «кларнету с еврейским акцентом» – по меткому выражению Фриды Бриллианчик: снаружи целый шквал нот, будто на поверхности океана бурлит живая энергия волн, а внутри – благодать и покой, как на бездонном дне морском.

Программу открывала серия «эвергринов», вечнозеленые мелодии «Back in the Day», «Body and Soul», «Steppin’ into Beauty», так мне теперь кажется…

Люди у нашей калитки стояли и слушали зачарованно, не понимая, откуда взялось у нас это чудо, стеснялись зайти.

Дядя Самвел на крыльце в полосатой пижаме хлопал в ладоши:

– Брависсимо, генацвале, брависсимо!!!

До этого «генацвале» Ботик и бабушка Ангелина считали дядю Самвела прибывшим к нам из Еревана, а после – никто не знал, что и думать.

Ярик ходил за Ионой по пятам, готов был молиться на Блюмкина. А когда тот разрешал поиграть на кларнете, был на седьмом небе от счастья.

– Ты музыкант! – Иона восторженно потирал ладони, почуяв какие-то неуловимые токи, идущие от моего братца. – Ты будешь играть не хуже Гудмена, у тебя с ним схожая манера! Но я бы на первых порах привнес маленькую клезмерскую изюминку…

И хотя Ярик в клезмере ни бум-бум, он как-то почувствовал этот нерв, уловил тайные гавани и неожиданные фьорды. Все прямо ахнули, когда он взял кларнет и заиграл – вначале отдельные звуки, не понимая, куда его поведет, но уже пытаясь высечь из магического живого тембра безумную искорку.

– Эх, жаль, мы с тобой, Яр, не сможем вместе пойти по жизни, – сетовал Блюмкин, – я бы из тебя сделал мировецкого лабуха.

– Дайте мне хотя бы несколько уроков! – умолял Ярик.

– Ерунда! – вращал глазами маэстро. – Тут нет никакого секрета. Просто всё надо ощущать на слух, на вкус, воспринимать печенкой!

Как раз Иона, оглохший от пенья труб, звона литавр, грохота барабанов, много чего уже воспринимал «печенкой». В сорок втором году он оказался на войне, хотя первоначально им пополнили тыловой музыкальный взвод, естественно, о передовой в его случае не было и речи: сидел по статье «шпионство», давно не призывной возраст, но вы же знаете Иону, здесь все не как у людей.

Отдельная история – как Блюмкин со своим кларнетом угодил в артиллерию, где мог лишиться не только абсолютного слуха, но и слуха вообще: выходит, что Иона даже командовал пушкой вместо убитого комвзвода, немыслимый для бывшего зэка вариант, он кричал: «Огонь!» И почти дослужился до ефрейтора (присвоение звания остановили в штабе, когда изучили биографию героя), что его частично роднило со Стешей, она как раз с фронта вернулась ефрейтором.

К тому же старик отменно воспринимал всё «на вкус». Он любил калорийные продукты: яйца, бифштексы и больше всего – мороженое. Мог даже обед начать с мороженого, а затем уж взяться за бифштекс, что на сей раз, он утверждал, роднило его с Дюком Эллингтоном.

Брат расшибался в лепешку, чтобы угодить Блюмкину.

И это ему временами удавалось.

– Лава пошла! – голос Ионы подобен был то воркованию голубя, то рычанию льва. – Это нехило, чувак! – восклицал он со страшным темпераментом. – А вот здесь – хап-лап! – хлопал он себя по коленкам. – Открой ноту – сунь туда кислород, вдохни в эту ноту кислород, мальчик, пускай она заблагоухает! – щедро делился Иона божественным вдохновением.

И подарил Яру свой эбонитовый мундштук, у него их было два.

– Если не заострять внимания, – объяснял он, – взгляд распыляется и плывет вместе с вещами. И вот уж не ты играешь на кларнете, а что-то непонятное играет на тебе самом!

Еще он говорил:

– Ощути свою душу, шлёмиль, между поцем и пупком! Почувствуй, как жаркий поток наполняет тебя и струится через дудку! Это как… видишь женщину и понимаешь, что был бы не против с ней потанцевать!

– Ты у нас вылитый Криворот! – радовался Боря, когда Йошик выдавал этакие перлы.

– Сэпеле фолтниш ват фендем боймеле[22], – посмеиваясь, отзывался Иона.

Его живые южные глаза, низкий голос с хрипотцой, уверенный и беспечный, сам по себе звучавший незабываемой музыкой… Ладно, Асенька! Все были без ума от него, и первая – Паня.

Йошик ласково называл Панечку Хан Батый, как он объяснял – за ее раскосые глаза, злодейски посверкивающие огоньками революции.

В ответ она благодушно звала его «контрой» и потчевала жареными блинчиками с мясом, а также ячменным кофе, подкладывая туда две ложки сгущенки, а не одну, что выдавало ее тайную симпатию.

Иона же окончательно вскружил ей голову, когда вымочил селедку в чае, перемешал с хлебом, яйцами, яблоками и соорудил форшмак. Этой гордостью семейства Блюмкиных Панечка намазывала кусочки бородинского и вкушала с наслаждением.

На снимке, сделанном Стешей, Иона сидит в Панечкином кресле у нас в Черемушках.

А на плече у него скворец.

«Я стал ужасным философом под воздействием Алексея Валерьяновича, – писал дядя Саша Панечке из Иркутска. – Ты ахнешь, милая, если узнаешь, что профессор Гранатов, такой чудной на вид, скрестил шпаги с самой безносой! Еще в Москве, будучи заведующим отделом крионики Института новой медицины, он провел кучу опытов и обнаружил, что личное бессмертие достижимо.

Черви и земноводные, замороженные Гранатовым, оттаивали и оживали, заледенелый карасик согрелся и поплыл. Ожившая белая мышь после трехмесячной криозии опять готова плодиться и размножаться! Лучшие умы на планете давно задумываются о таких вещах. Разве он предложил бы столь радикальный метод сохранения вашего лукумона, если бы идея обессмертить человечество, которая вынашивалась годами, не получила подтверждения?

Одно из двух: либо они хотели любой ценой умалить его заслуги, поэтому не дали Гранатову провести свой эксперимент и сослали в Сибирь, хотя краем глаза следят, следят, черти рогатые, за его испытаниями, надеясь прибрать к рукам результаты, ведь на кону бессмертие, а кто об этом не мечтает? Либо специально не позволили заморозить Атиллу, не желая, чтобы он вынырнул из тьмы времен и ужаснулся тому, что они натворили.

Ну, довольно об этом.

Вчера вдруг из-за угла навстречу нам с Глебом – небо в звездах! – вынырнул старый арфист, бродивший со своей арфой по дворам. В такие моменты всякое чувство географии испаряется. И ты понимаешь: то, что поистине есть, это вечное Настоящее.

Остаюсь твой, с нежностью и надеждой —

Саша. Иркутск».

Веял свежий утренний ветерок, пахло лавандой, казанлыкской розой, и такая ясность прозрачная, что издалека видны были узоры занавесок в окнах глинобитных домиков на окраине Бахчисарая, слышался лай собачий и нежное блеяние овец, – это караимы выгоняли стада на пастбища.

Четвергов вылез из авто и осмотрел объект со стороны дороги: огромная известковая глыбища, вознесшаяся к небу на пятьдесят метров, идеально плоская, ровная и почти без растительности.

– Вот это холст, никогда еще художник не рисовал таких огромных картин, а только я, – подумал он, разложил свой скарб в небольшой пещерке в скале, видимо, здесь когда-то обитал отшельник, и, отпустив машину, принялся обдумывать стратегию создания агитационной картины «Неграмотный – тот же слепой!».

Петя продумал изображение так, что крестьянин в повязке на глазах шел по скале и в любой момент мог сорваться в ущелье, если не освоит грамоты, а внизу два попа растянули сети, чтобы поймать в них незрячего путника. Рядом должен быть толстый бай с нагайкой, и он тоже норовит ухватить неграмотного и заставить на себя горбатиться.

Фигура крестьянина задумывалась настолько гигантских размеров, что художник, работая на месте, мог видеть лишь какую-нибудь деталь. Для одобрения же целого и соблюдения необходимых пропорций приходилось ему спускаться со скалы, переходить дорогу, переправляться через речку Чурук-су, мчащуюся по дну ущелья, и подниматься на противоположный берег. Несмотря на эти невероятные сложности, через неделю работа была закончена.

Подошли к концу и запасы еды.

Что-то случилось, думал Четвергов, неужто Стожаров забыл про него?

Он оставил пожитки и отправился в ближайшее селение, там один из гостеприимных караимов накормил его и приютил, и в знак благодарности художник написал портрет радушного хозяина, изобразив его в гордой и воинственной позе. Портрет произвел фурор среди жителей селения.

Петр вернулся в свою пещерку с дарами – сыром, молоком и теплыми лепешками.

– Ждать дальше или уходить? – никак он не мог решить, стоя на высокой скале.

Перед ним раскинулся весь Бахчисарай, просыпанный как горох в яме, далее виднелись огромные Крымские горы. Петя достал бумагу, кисточку и стал рисовать. Вот он, Крым, – холмистый, изрытый белыми оврагами, с островками ярчайшей зелени винограда, красными полями роз и желтыми цветочными вспышками.

Так он прожил неделю своей жизни.

В понедельник Четвергов проснулся от острого лучика солнца в своей «мастерской», сбросил с ног лоскут старого холста, быстро оделся, выпил пустого чая, кинул краски, тушь, кисточки, рулон бумаги в саквояж. Он решил заняться поиском чего-то нового, небывалого, что представало перед его внутренним взором в виде замысловатых форм, супрематических линий и квадратов.

Сверху Петр оглядел напоследок свою наскальную живопись.

– Вот бы хорошо ее запечатлеть на фотографии, – подумал, – но кто же это сделает?

Обогнав старика-татарина с повозкой травы, он отправился еще выше, вознамерившись обосноваться на каменистом плато, как заправский художник, как какой-нибудь Сезанн, любитель горных прогулок, кубист и ниспровергатель буржуазных вкусов.

В разные стороны разбегались ярко-белые тонкие линии дорог с пирамидальными тополями, которые казались рядами булавок, наколотых на обочины. Дальше вставали древние горы, в мареве восходящего солнца они дрожали, переливались, их вершины таяли в воздухе.

Петя раскрыл альбом, уселся на камень, открыл пузырек с тушью и начал рисовать. Вот здесь линия, здесь завиток, сюда пятно, тут закудрявились облака, тополя – прямыми ударами, виноградники – почти без нажима, косо, а свет солнца – белая бумага, вот точки – это кто-то там, вдали, на косогоре. Раз, два, три, закорючками изобразил движение и лишь потом стал вглядываться в странное мелькание вдалеке. Постепенно его уставшие глаза различили коней и всадников, они двигались беспорядочно по склону дальней горы, то пропадая в пыли, то четко выделяясь на фоне яркой фиолетовой зелени.

У Петра защемило сердце, он вдруг понял, что это враги, что опять война и всё возвращается на круги своя. Он отошел за глыбу песчаника и стал наблюдать за всадниками. Они выстроились в шеренгу и плавно спускались к городским окраинам Бахчисарая. Пути назад ему не было. Так вот почему Стожаров не прислал за ним машину – в Симферополе белые.

Он свернул рисунок, бросил его в сумку и начал спускаться с холма в другую сторону.

Четвергов уходил все дальше и дальше, пересекая тропки, овраги, то поднимаясь на горы, то опускаясь вниз, и через час он превратился в точку, маленькую тушевую черточку, а потом и вовсе исчез.

Гражданская война шла как низовой пожар в полях, выжигающий все на своем пути, не оставляя ничего, что могло бы гореть, навстречу друг другу стелились языки пламени, сшибались на миг и внезапно гасли, оставляя пепел и головешки.

Эшелон знай себе двигался на восток. Чей-то голос из-за перегородки доносился до Бори, мол, есть там, в Сибири, правитель, черный великан адмирал Колчак. И слышалось Ботику в перестуке вагонных колес: Колчак, Колчак, Колчак… Целый год в голове солдат стучали эти железные колеса и грохотала пальба. В районе Уфы совсем пришлось туго, казалось, вот сейчас Красная Армия не совладает с Колчаком, и рухнут завоевания революции.

Боря, теперь лошадный, командирован был в конный летучий отряд, который вез лошадей по Сибирской железной дороге. На линии Ишим – Петропавловск отряд вступил в бой с казаками из Партизанской армии Колчака, линией фронта стала река Тобол, быстрая, холодная хмурая река, унесшая нескольких его товарищей и верного друга, коня Чеха.

Жизнь Ботика висела на тонком волоске, как некогда – под куполом играла на фортепиано акробатка Мика. Боря не думал, не размышлял о смысле жизни и не пытался понять, кто здесь с кем воюет, – он бил первым, стрелял в любую тень, вдруг замаячившую перед ним, сливался со спиной коня, стараясь не вырисовываться отдельным силуэтом, мишенью для врага, он – вечный, вездесущий, давно не спорил с судьбой, а только норовил столковаться. Тем более враги были неразличимы в этой войне, говорили на русском языке, носили те же имена, что и его товарищи. Просто одни стреляли в других, а те стреляли в ответ.

И еще долго после войны любой шум, скрип, шорох казались ему враждебными, его охватывал страх, заставлял сжимать кулаки, искать оружие.

На берегу Тобола он получил ранение в плечо, очнулся в госпитале в Петропавловске: лежал на белом полотне нар, смотрел на странное темно-красное пятно крови на бинтах, и ему казалось, что это голова его Чеха, тонущего в коричневых водах Тобола. А вокруг снег, затягивающий в свою бездну его коня, его самого, его недавнее прошлое.

Зиму девятнадцатого года провалялся Ботик в лазарете, что, в общем, хорошо: не привык он к сибирским холодам, а они здесь лютые. До конца февраля не прекращались жестокие сорокаградусные морозы. Ему хотелось курить, а курева не было. Казалось, жизнь замерла, скованы все чувства. За покрытым ледяными цветами окном палаты трудно разобрать, что там – дом, занесенный под самую крышу снегом, или небо, затянутое плотным снежным туманом.

Какая-то ледяная глыба навалилась на Россию, будто на огромный дуб, и он опрокинулся, заиндевевший, в сугробы. Боре представилось, что рука его стала сухой веткой упавшего, как подкошенный, дуба, а в голове звучала тоскующая человечья песня: «…словно саваном, снегом одетая, словно мертвый, недвижна, бледна…»

Иона сошел с поезда и сразу вдохнул запах водорослей, к ним примешивался букет степных трав. И хотя в мае уже припекало, но это движение воздуха в кронах пирамидальных тополей, просторное фланирование воздушных потоков меж степью и морем спасало от жары даже в засушливое лето.

Приморская санатория по названию «Большевик» была помпезна, как Версаль, ступени главного корпуса – прежней виллы купца Анурина – спускались прямо к морю. Справа и слева высились скульптуры римских богинь, каких-то женщин с кувшинами и без, средь них, между кустами боярышника и барбариса, гуляли отощавшие, прокуренные, издолбанные войной большевики в белых парусиновых штанах, некоторые вместо панам носили армейские фуражки со звездами (знай наших, если что!).

Также на территории здравницы располагались обширный парк, лечебница, клуб и столовая. Всех радовало хотя не обильное, но регулярное питание, которое приносило море.

По набережной совершали променад бывшие политкаторжанки. В толпе гуляющих встречались и красавицы! Курортный сезон, много солнца, моря, золотые дюны, чувственный азиатский базар – дыни с нежным ароматом, груши дюшес, истекающие медовым соком, пышные помидоры… Впрочем, атмосфера санатории, напоенная негой и покоем, нет-нет и нарушалась митингами, диспутами и другими плановыми мероприятиями партийного актива.

При этом обыватели с изумлением наблюдали, как балаганничают на пляжах пропагандисты общества «Долой стыд!». Прибывшие на оздоровление, многие с тяжелыми заболеваниями после каторги, совершенно обнаженные люди призывали отдыхающих освобождаться от мещанских предрассудков и раздеваться догола.

Джаз-банд сразу пришелся ко двору. Отдыхающие танцевали, щелкали семечки и сплевывали шелуху в фунтики из газет.

Иона с легкостью влился в коллектив оркестра. Ему дали большую замусоленную тетрадь в коленкоровой обложке с нотами и словами популярных песен от «Розы в поцелуях» и «Танго-милонгеро» до «Варшавянки». Выучить свои партии в оркестре для Ионы, способного подхватить на лету любую мелодию, не составляло труда, и уже через пару дней он блистал на подиуме с трубой, раздувая по старой привычке щеки, искренне веселя этим нового друга, саксофониста Щепанского.

Митя Щепанский, легкий гений, скользивший по жизни, словно заядлый конькобежец, играючи сходившийся с людьми и беспечально оставлявший их на обочине своей подбитой ветерком судьбы. Он не задавался вопросами, кто нынче у власти, большевики или эсеры, белые или зеленые, куда катится Россия, что будет с ними через неделю, он просто играл на саксофоне, отстукивая ритм ногой в лакированном штиблете и позвякивая цепочкой «брегета».

– Глянь, в том углу, у вазона, блондинка, слегка чахоточная на вид, но какие глаза, Иона! Я должен с ней познакомиться поближе, и немедленно!!! – он устремлял роковой взгляд на избранницу и выдавал столь чувственное соло, что устоять перед его сверканием не было ни шанса.

Он знал каждый уголок в Евпатории: все винные погребки, ресторанчики и кофейни, в городе дают спектакль артисты Леопольда Сулержицкого, для Мити заранее приготовлена контрамарка. Директор синематографа вечно звал его поиграть перед сеансом. Однако неодолимая сила влекла Митю Щепанского в «Дюльбер», приют богемы, вроде витебского «Башмака», но только в сто раз восхитительней и роскошней.

Яркий образ курортного повесы, охваченного неутомимой и простодушной любовью к жизни, со свойственными Щепанскому южными похождениями, маячил перед Ионой, звал вслед за ним пуститься во все тяжкие.

Иона же никак не поспевал за своим другом, после концертов его обычно клонило в сон, нападала неясная тоска, он глядел на темные силуэты пирамидальных тополей, взвивавшиеся в черное южное небо, усеянное блестками звезд, где-то слышался смех, крики гуляющих санаторных, с моря приносились запахи мокрых сетей, водорослей и духов.

Он возвращался в деревянный домик, обмазанный глиной, укрытый диким виноградом, в комнату с белеными стенами, которую снимал за несколько копеек у старой татарки Латифы, скуластой и узкоглазой, прямого потомка Золотой Орды, валился на деревянный сундук, укрытый сенным тюфяком, мигом засыпал. И снился ему Витебск, Зюся, Дора, иногда Ботик с Асенькой, птицы, облака и какие-то синие цветы, так похожие на ломонос «дедушкины букли», который обвивал стволы слив, абрикосов и столбики с оградой в саду Латифы.

Однажды Ионе понадобился новый мундштук, старый совсем разносился и облез. Щепанский рассказал, где найти магазинчик музыкальных товаров. Жестяная вывеска на фасаде гласила: «Музыкальные товары Якова Эйзенбрауна». Он толкнул дощатую дверь, звякнул колокольчик. Внутри никого не было, в центре комнаты стояло тусклое черное фортепьяно, на полках – гармони, между баяном и аккордеоном пристроился барабан, обтянутый верблюжьей кожей. Добулдаш, вспомнил Иона, так называют свой барабан караимы, иногда из степи с гарью и дымком до санатория доносились его мерные глухие удары.

Иону потянуло к струнным. Он осторожно взял в руки почти новый альт, остро ощутив с детства знакомые ароматы альпийской сосны, лака и клея, склонился, чтобы поближе вдохнуть такой родной отчий дух, и вдруг услышал:

– Хотите приобрести, молодой человек? Нет? Так смотрите, за чем пришли. За мундштюком для вашей трубы? Пикколо или обычной, си-бемоль? С широкой чашечкой или узкой? Вы какой предпочитаете звук для своей трубы – высокий или низкий? Возьмите вот этот, латунь и серебро, получите полное прекрасное звучание, к тому же очень выносливый амбушюр, надолго хватит! А какие обертона он выдаст вам, Liebe Mutter!

Это был Яков Эйзенбраун, хозяин магазинчика, немец, кстати, и сам неплохой духовик, сухопарый долговязый господин, лысоватый, в летах.

– А что, в Евпатории делают скрипки? – спросил Иона.

– Скорее нет, чем да, – ответил продавец, – те, что вы видите, давным-давно перепали мне от немецкого мастера Йогана Шульца из Щербаковки. Все русские немцы связаны друг с другом. Но вы, молодой человек, конечно, понятия не имеете, где это Щербаковка. Около Ставрополя, там обреталась колония немцев, я даже не знаю, жив ли скрипичный мастер Йоган Шульц и не сгорела ли та Щербаковка?

Узнав, что Иона по выходным подрабатывает в кинотеатре, он сказал:

– А-а, знаю, там играет моя дочь, Ольга.

– Это ваша дочь? – удивился Иона.

С Ольгой познакомил его Щепанский – позвал в синематограф «Лицо жизни» поиграть перед сеансом, почему не заработать лишних два рубля?

Они тихонько проскользнули в зал и уселись на деревянных сиденьях в последнем ряду. На экране шла немая фильма, видимо, французского производства, нестройный ряд канканерок в пышных юбках плясали под фортепианную музыку. В темноте не разобрать, кто там столь затейливо наигрывает канкан, но вот кино закончилось, свет зажгли, и они увидели тапера: это была рослая, худая (локшн мэйдл, – сказала бы Дора, – «макаронистая») девушка. Она встала и поклонилась публике, уронив на глаза светлую прядь волос.

Публика покидала зал, стуча сапогами, топая башмаками, не наградив аккомпаниатора ни единым хлопком, зато Щепанский с Ионой яростно аплодировали и кричали «Браво!», чем смутили пианистку, заподозрившую их в шутовстве.

«Вижу, вижу, знакомство состоялось! – из-за кулисы вышел директор кинотеатра – прическа на прямой пробор, усики и тросточка, только ему не хватало на голове котелка, звали его Аветик Богаян. – Эти два музыканта, Ольга, – сказал он, – составят с вами отличное трио! Будете играть перед сеансами не более четверти часа, новых картин у меня мало, так вы и удивите зрителей чем-нибудь этаким!..»

– Кстати, я о вас наслышан, молодой человек, – добавил Яков Эйзенбраун. – На сердцееда Щепанского вы не тянете, а на трубача Иону Блюмкина – в самый раз! Оленька мне рассказывала о вашей троице. Она у меня исключительная рассказчица! Про Щепанского мы с ней всегда смеемся, Оля говорит, у него такой горячий темперамент, он дает безумное форте, заглушая даже вас, не ее одну! Вы, mein lieber Freund, большевик? – внезапно спросил Эйзенбраун.

– Нет, но…

– Понял! Сочувствующий.

– Пожалуй, да, – кивнул Иона. – Я музыкант, кто слушает меня, тому играю.

– Вот и я так же, – вздохнул Эйзенбраун. – Готов продавать каждому мои инструменты, и белым, и красным, – он понизил голос, – и самой Маруське Никифоровой продал бы… гармонь! Жаль, теперь мало покупают. Людям сейчас не до музыки. Поэтому вся моя надежда на Олю. Она была совсем kleines kind, но уже играла Бетховена. Вот эту вещь так любила моя жена: Allegretto си-бемоль мажор, там, если помните, на каждой странице пометка: dolce. Таков Бетховен – нежность, хрупкость, и в то же время – титанический масштаб. Детишки бегают на улице, кричат, хохочут и дерутся, а наша Оленька усердствует за фортепиано, особенно когда не стало моей Лорелеи, она часами, бедная, не подымая головы, играла Шумана, Йозефа Гайдна, Отто Николаи, вы знаете Николаи? Я хотел взять Олю к себе в магазин, а она – ни за что! Моя жизнь – в музыке… А где сейчас играть? И представьте, нашла: в кинотеатре тапером. Музыка пустая, но Оленька все делает хорошо. Когда она возвращается после сеанса, мы садимся и до-олго пьем чай, Оля мне рассказывает фильмы. Ну, как станет расписывать – с мельчайшими подробностями, ей ведь несколько раз приходится смотреть, так она до того проникнется, я прямо вижу это все, ей-богу, лучше всякого синематографа…

Прейдут дни, прейдут ночи, прейдет успех, и прейдет неудача, меняются сцены и краски, но в середине циклона сосредоточена тишина, которую услышал Ярик, далекая от человеческого постижения, после чего он стал не то что печальней, а как-то задумчивей. Я сколько себя помню в детстве – бегу за ним, бегу, только б не отстать! А если он меня везет на санках, то главное – не свалиться, а то, занятый своими мыслями, он не обернется, не заметит – так брат меня однажды потерял довольно далеко от дома, и это обнаружил возле самого подъезда.

Ну, и ночами темными не спишь: где Яр, что с ним, когда же он вернется домой? Маячит Стеша у окна в халатике, не зажигая света. И – наконец, о счастье – ключ поворачивается в замке!

Ярик был кем-то храним, уж это точно, с теодолитом всю Чукотку прошагал, Камчатку, Заполярье, в воде не тонул, не горел в огне. Он прожил бы до глубокой старости. Но только не надо ему было убивать того медведя.

Я, старая, гляжу на него сквозь тьму – сияющего, молодого, лучезарного, уплывшего на санках в царство мертвых, и уговариваю: не надо убивать медведя, Яр! Это посланник лесных духов, опусти ружье. Пусть он уйдет…

В столе у Стеши навсегда остались коготь и медвежий зуб.

А это самое ружье выстрелило у нас дома.

И не промахнулось.

Ольга посмеивалась над Щепанским. Митя тоже не оставался в долгу.

– Вы, Оля, топчете эти ноты, топчете, а их надо воспевать!

– А вы, Митя, в музыке такой же ветродуй, как и в жизни, – отвечала Ольга. – В музыке, пускай даже эстрадной, должно быть что-то весомое, земное, а вас как щепку крутит в водовороте.

Ольга с Митей вечно пикировались, споры затевали вокруг того, как исполнить тот или иной пассаж, однако истинной причиной их сражений был Иона. Митя шалопайничал, втравливал Иону в сомнительные авантюры, подбивал товарища завести роман, таскал на вечеринки в «Дюльбер», уговаривал играть для полупьяных посетителей Горсада. Водил его в турецкую баню, мраморную, круглую, с иллюминаторами в куполах – накупят в кассе мыла и грецких губок и пьют там ледяную бузу из высоких граненых стаканов.

Митя щедро знакомил его с мимолетными подружками, а чуть выпадали свободные дни, концертов не было в санатории, новую фильму из Симферополя еще не подвезли, Щепанский влек Иону на мыс Тарханкут. Уездный врач, меломан, давал ему пару закрепленных за ним лошадей, еще пару достать было несложно.

От Евпатории это более шестидесяти верст, поэтому без ночевки туда и обратно обернуться утомительно. Спешить им было некуда: вокруг море со шхунами рыбацкими, пустынная степь с огромными пестрыми голоногими дрофами, древние развалины греческих крепостей и городищ. Отдохнуть от верховой езды останавливались в трактире «Беляуская могила» – на полпути, возле озера Донузлав, а ночевали в имении вдовы Поповой в Оленевке.

Однако Иона был плохой наездник, и когда Щепанский с грехом пополам уговорил его отправиться на мыс, Оля чинно передала Блюмкину приглашение от отца «на чашечку кофе», и тот мигом согласился.

На что Щепанский язвительно заметил:

– У всякого свой вкус, один другому не указчик: кто любит арбуз, а кто – свиной хрящик.

Иона рассмеялся и обнял Митю. Еще не хватало ссориться из-за таких пустяков. Для Ионы музыка была превыше всего: выше любви и выше дружбы. Сочинить новую композицию, что-нибудь такое сыграть, чтобы слушатели замерли от восторга, воспарив над суетой земли, а потом грянуть втроем на «бис» венгерский марш, танец сильфов на берегу Эльбы или песенку Брандера про жареную крысу.

…К тому же предстояла скорая разлука. Совсем рядом уже заряжали пушки. Со стороны Ак-Монайского фронта наступали деникинцы.

Большевики, нервные, хмурые, собирали баулы, мешки и чемоданы, комиссариаты и совдепы спешно готовились к эвакуации. По Евпатории пронесся слух – красные уходят! И действительно, вскоре из города на север к Перекопу потянулся их длинный обоз.

Иона тоже стал собираться.

Щепанский отговаривал его: куда ехать-то? Там, небось, еще хуже! Давай останемся, мы только музыканты, что нам сделает новая власть? Самая благодать началась. Впереди бархатный сезон!

Однако Ионе слишком ярко врезался в память закатный вечер на пристани, когда пароход «Красный Юг» обратился в «Святой Георгий». Из этого горького опыта он сделал вывод: придерживаться той власти, которая – не то чтобы приголубила, по крайней мере, оставила в живых.

В последний раз отправился он к Эйзенбраунам, прихватив немного хлеба и несколько кусочков пиленого сахара. К его приходу Ольга раздувала самовар, большой, медный, слегка помятый с одного бока, он занимал центральное место на столе. Под краником стояло голубое блюдечко, куда ставили стакан в подстаканнике с заваркой и наливали кипяток.

Чай был крымский, то есть не настоящий, где его взять-то, а татарский чай, травяной настой с легким запахом розы и лимона, эту траву собирают татары на яйлах, сушат и продают на базаре.

Иона вытащил сахар и положил на скатерть, старик Эйзенбраун с одобрением посмотрел на него, потом на дочь, в его голове мелькнула мысль, каким этот молодой человек мог бы стать замечательным женихом для моей Оленьки, если б не еврей… И не потому, что Яков не любил евреев, он ценил их за талант и благоразумие, а просто время такое: хочешь счастья дочери – уж лучше с евреем не связывать судьбу.

– Мой отец никогда не хвалил меня, – заметил Иона, будто почувствовал ход его мысли, – но однажды сказал: «Мне кажется, ты выживешь, для еврея из Витебска – что может быть лучше?»

Иона тепло относился к Эйзенбрауну, и тот к нему как-то особенно был расположен. Ионе казалось, он обрел в них вторую семью. Беседуя, в основном, конечно, о музыке, о чем еще могут говорить музыканты, они коротали летние вечера.

Иногда отец и дочь переходили на немецкий и очень удивлялись, что Иона все понимал.

– Salomonisches Urteil[23], – с огорчением произнес Яков, когда Иона объявил о своем намерении вместе с большевиками уехать из Евпатории.

– Gott mit uns[24], – ответил он на вопрос Ионы: а как же вы тут останетесь (чуть не добавил: «без меня…»)

Они выпили на посошок самодельного вина, Иона взглянул на них – как смотрят на любимых и близких людей, понимая, что больше их не увидят, вздохнул и сказал, так обычно говорила Дора, когда на нее накатывала благодать:

– Алэ вай едер туг![25] – И Яков с Ольгой поняли мгновенно, стали уговаривать остаться до утра, поскольку время позднее и в городе неспокойно. И тут же в подтверждение их слов на улице раздались стрекот пулемета и револьверные выстрелы.

– Мы вам постелем на кухне, вы будете спать, как турецкий султан, – сказала Ольга. – Не то что на сундуке у Латифы!

Иона как раз им рассказывал, смеясь, что спать на сундуке непросто – он выпуклый, но приспособиться можно.

В чайном стакане с маслом плавал пробочный поплавок с фитилем, получался свет, как от лампадки. Иона лег и затушил огонь.

И когда все погрузилось в сон, дверь открылась, и вошла Ольга.

– Смотри, – Иона обнял ее и показал на огромную круглую луну, проплывающую в маленьком окне.

Так Иона Блюмкин, музыкант, остался в Крыму еще на полтора года.

– Нет, разве не удивительно, – Стеша говорила, листая блокноты и дневники Макара, – в его записках чувствуется какой-то особый стиль, невесть откуда взявшийся у простого чаеразвесчика?

В самом деле, взять хоть эту заметку, сделанную в декабре 1922 года на Х Всероссийском съезде Советов, где Стожаров был полноправным делегатом с правом решающего голоса от Московской губернии и слушал живого Ленина:

«Достоверное – не однозначно, – записал он, вдруг озаренный какой-то нездешней мыслью. – Однозначное – не достоверно», – и, наверное, сам не поверил своим глазам.

Или в блокноте ХIII съезда РКП(б) в разгар грызни за власть тройки Сталин – Каменев – Зиновьев – с Троцким, посреди конспекта их выступлений, сделанного твердою рукой Макара, красивыми буквами, с нажимом, – внезапно с кончика пера слетело, едва коснувшись бумаги:

«Мы люди – потерявшиеся во сне…»

И тут же:

«Отношение ко всему как ко сну приносит свободу».

А на последней странице тетради с золотым тиснением «V конгресс Коминтерна»: «Естественно возникает вопрос, – он торопливо пишет, неразборчиво, будто в ответ на чье-то императивное заявление с трибуны, – почему существуют боль и страдание? На этот вопрос нет и НЕ МОЖЕТ БЫТЬ (выд. Стожар.) простого ответа. Вселенная сложна и обширна, похожа на запутанный клубок ниток – и все ее связи и узелки человеку с его куцым пониманием никогда не постичь! Спроси кого: почему вещи происходят? Никто не ответит полно или даст случайный однобокий ответ».

Всякий раз вздрагиваешь, ей-богу, натыкаясь на подобные вещи.

Стеша полагала, что Макар, судя по его разрозненным запискам и странноватым заявлениям, ораторским выступлениям, да и просто в домашней жизни, каким-то боком явно касался того, что ученый Вернадский называл ноосферой Земли.

Иначе откуда брались такие загадочные мимолетные фразы? Вряд ли Макар мог услышать их от соратников по марксизму-ленинизму или даже вычитать в книге Жюля Верна, сохраненной в целости до его последних дней, сбереженной Стешей и переданной мне на дальнейшее содержание.

Заметим попутно, Макару довелось сыграть безвестную роль в судьбе академика Вернадского. Первый человек, от кого мы услышали, что теория ноосферы привиделась ученому в бреду, когда он болел сыпным тифом в Ялте, был именно Макар. С апреля девятнадцатого года он воевал на Южном фронте, то наступая, то отступая под натиском Деникина, Слащева и Врангеля.

Все это время Вернадский непрерывно преподавал в Таврическом университете, независимо от того, кто в данный момент спешно оставлял Симферополь, а кто въезжал в город на белом коне. Однажды Макар увидел из окна своего кабинета, как этот серебряный старик в пенсне шагал по вымощенной булыжником мостовой, нахохлившись, не замечая ничего вокруг.

Дело было в июне девятнадцатого, когда в город входила Добровольческая армия. Макар метался среди разбросанных бумаг, спотыкаясь о растянутый кумач, на котором Петей Четверговым было начертано что-то важное, а теперь, тьфу, машинка печатная, взять или не взять, на кой это всё, вот – парабеллум да рваный вещмешок, как было в войну. С мешком одним за плечами проще драпать, не впервой!

Время сжимало пространство, надо было действовать быстро. Он мог бы легко шагнуть в окно со своим дырявым мешком, ветер подхватил бы его, приподнял над городом, над степью и холмами, перелетел бы через Перекоп, как вяхирь, что ему, виноградинку в клюв и ищи-свищи, но Стожаров отвечает за раненых и больных товарищей, снаряжает обоз, а если есть автомобили у кого, отдай, иначе вот – парабеллум в лоб.

Деникинская армия гнала большевиков из Крыма, наступая на драные пятки, стреляя в спину, кого хватали, вешали без разбора, чтобы знали – нет вам, красные, здесь житья, будем гнать вас до Москвы, а там и самого Ленина вниз головой повесим. И гнали красных по просторам северной Таврии аж до Днепра. Но выдохлось войско, затрещал фронт, Нестор Махно разметал наступающих между ярами.

В марте двадцатого белые снова откатились в Крым, Донская и Кубанская армии в панике покидали Новороссийск. На английском миноносце генерал Деникин выехал из Новороссийска в Англию через Константинополь.

Красная Армия перла в Крым так, что от Перекопа осталась яма, в которой лежали скрюченные трупы стрелков, и в Сиваше плавали трупы, вздымая руки, голосуя за Революцию, везде были трупы, вода в Гнилом море стала красной от крови, что текла из ран.

– Последний оплот белых, мать вас растак, мы должны добить, уничтожить Врангеля! – кричал Стожаров, размахивая парабеллумом. Он шел по грудь в холодной воде, взламывая тонкий лед, впереди стрелков, пригибаясь от пуль, ибо видел эти самые пули, они летели медленно, плавно, немного закручиваясь, свинцовые бока отражали солнечный свет, а когда падали в воду, шипели, как раздосадованные змеи, тихо ложились на илистое дно, и стрелял наугад туда, откуда они летели. И также он видел, как падал кто-то, бесшумно, медленно, лицом в воду, раскидывал руки, как бы обнимая озеро, прощаясь или приветствуя, под ним окрашивалась коричневым цветом зеленая вода.

И плыли мертвые люди по Сивашу куда-то назад, гонимые приливом. Там, где поглубже, сапоги тянули их вниз, но соленая вода, которая становилась еще солоней от крови и слез, выталкивала на поверхность что есть силы, не давая залечь на дно, как будто озеро не верило, что они все навсегда умерли. Озеро думало, что вот так сразу они встанут, вытрут мокрые лица, выхаркнут горькую воду и пойдут восвояси.

Когда в город вошли деникинцы, храмы звонили во все колокола, армию встречал крестный ход (над Евпаторией навис призрак еврейского погрома, но обошлось), муэдзины звали с минаретов к молитве, начались аресты, казаки расхаживали по улицам, врывались и грабили дома, искали коммунистов. Дамы подносили цветы офицерам, благодарили за избавление. Улицы наполнились празднично одетой публикой.

Иону вызвали в управление внутренних дел и въедливо расспрашивали, как тот очутился в Евпатории. Блюмкин просто и без обмана поведал, что играл в судовом оркестре на пароходе «Святой Георгий», в радужных тонах расписал своего командира: дроздовец, ротмистр, усы палашами, герой хоть куда! Но напали на пароход разбойники вольницы батьки Махно, Йошка-музыкант, как был, в нижнем белье посреди ночи сиганул в холодные воды Днепра, укрылся в ветвях прибрежной ивы, только так и спасся.

Ладно, его оставили в покое.

Санаторий недолго пустовал, туда заселились раненые штабс-капитаны, поручики, подпоручики, прапорщики и унтер-офицеры, теперь они прохаживались по белым лестницам меж греческих богинь, а с ними боевые подруги в свободных платьях и причудливых шляпках с перьями, а то и в пижаме из струящейся ткани с кружевами. Ходили по променаду и ели яблоки, в тот год выдался невиданный урожай яблок, они были везде: на полу, между окнами, в кладовых, везде громоздились янтарные горы. Над Евпаторией плыл яблочный аромат.

Тут же объявился пропавший хозяин виллы Павел Михайлович Анурин, который и оставил оркестр при деле: бойцов победоносной Армии Юга, контуженых, нервно истощенных героев-деникинцев надо было не только лечить, но и развлекать.

Белым играли те же пьесы, что и красным, так что разучивать новые не было нужды: вальс переходил в венгерку, венгерка в мазурку, мазурка в падеспань плюс арии из «Сильвы» и «Цыганского барона».

Однажды офицеры привезли Вертинского, весь вечер он пел для раненых, а Митя с Ионой и Ольгой аккомпанировали ему…

С тех пор как из Евпатории бежали большевики, Митя стал куролесить с утроенной силой, кутил без всякой меры, будто перед Всемирным потопом, провозглашал, что художник – это всегда путь прозрения и освобождения, а жизненные болезни лечатся хорошей дозой разумной отрешенности, словом, ощущал полную свободу и беспечность.

В отличие от Ионы, даром что у того теперь были стол, и кров, и Ольга Эйзенбраун, – часто ранним утром он уходил в степь, ложился на землю и, глядя на зависшего в полете кобчика, плакал от тоски. Ему казалось, что золотая пора его пролетела, уж никогда он не будет играть так порывисто и страстно, как в юные годы под витебскими небесами.

Порой он слышал, старый Эйзенбраун бормочет: «Господи, избави рабов Своих, как избавил Давида от рук Голиафа. Господи, избави нас, как избавил Иону из чрева огромного кита. Господи, избави нас, как избавил Петра, шествовашего по водам…» И сердце сжималось, ибо ясно было и Ольге, и Якову, и самому Ионе, что разлука лишь ненадолго отложена и что зажат он в какой-то стесненный и мрачный угол, а буйный ветер октябрьский раздвигает горизонты: стоит сделать шаг, и ты провалишься в бездонную пропасть, и это падение будет длиться вечно.

В конце октября по Крыму полетели реляции Главкома Русской армии Врангеля:

«…По моему приказанию уже приступлено к эвакуации и посадке на суда в портах Крыма всех, кто разделял с армией ее крестный путь… Дальнейшие наши пути полны неизвестности…»

В евпаторийский порт подваливали корабли. На них спешно грузили воду, провиант, днем и ночью шла погрузка угля, в управлениях разбирали архивы, упаковывали дела. К пристани стекались подводы, автомобили, экипажи, везли домашний скарб, солидные, желтой кожи, чемоданы, клетки с курами… Толпы людей выстраивались в нескончаемую очередь – с корзинками в руках, узлами и баулами, переметными сумами с притороченными одеялами, попонами, полушубками, многие брели налегке, безо всякой поклажи…

Оркестр поделился на тех, кто подумывал остаться: «А, будь что будет, я же музыкант…» и тех, кто готовился к отъезду: «Брат, ты же тут играл тустеп для белых, развлекал, дул в трубу, а не в подполье прокламации сочинял…»

– На сей раз мы влипли, – сказал Щепанский.

По слухам, в ближайшей русской деревне уже образовался революционный комитет, туда приезжали большевистские агитаторы. Крестьяне наносили им вина, хлеба, яиц, сала и отказались взять деньги. На северо-востоке все время слышалось глухое грохотанье. Одни говорили, вроде большевики уже обстреливают город, другие, – что это добровольцы взрывают за бухтой артиллерийские склады.

– Пора сматываться, – решил Митя.

Сердце Ионы упало, как тогда на пароходе «Красный Юг», да нет же, как его, «Святой Георгий»: бежать, куда-то скрываться от надвигающейся опасности!

Вечером они с Ольгой и Яковом играли в преферанс. У всех было тяжело на душе, но каждый старался не подавать виду.

– Надо ехать… – сказал Иона.

Ольга поднялась и молча стала подкладывать в самовар угольки.

– Едемте со мной…

Яков горько усмехнулся. Как можно бросить его бесценные скрипки? Виолончели? Да, сейчас в них нет надобности, грохочут пушки и музы молчат, но, кто знает, может быть, когда-нибудь потом жизнь снова войдет в свое полноводное русло, люди вспомнят о музыке, и его маленький гешефт превратится в крупную коммерцию. Нет-нет-нет, Яков Эйзенбраун не покинет свой магазин, даст бог, обойдется. А Ольга его одного не оставит, это ясно.

– В общем, как скажешь, – Иона со вздохом ответил Щепанскому.

Они сидели в турецкой бузне и пили мутный напиток из перебродившего пшена. Сырая полутемная каморка была увешана яркими картинами баталий греко-турецкой войны, изображенных столь празднично и пышно – любо-дорого поглядеть.

– Что значит, я скажу, а ты где же? – воскликнул Митя.

Иона хотел бы возразить, а нечего: история, как по мандату ЧК он прибыл в Евпаторию, а сам играл для деникинцев, – веский довод объявить его предателем, а там – расстрел или виселица, одно из двух.

Не дожидаясь рассвета, Иона положил свою трубу в мешок вместе с ношеным-переношеным фраком, купленным на городской барахолке. Ольга собрала ему брынзы, вяленой кефали, слоистого пресного желтого сыра качкавала и твердой бараньей колбасы под названием суджук, все это богатство она купила у знакомой татарки Абигуль, жившей по соседству на 3-й Продольной улице. Муж Абигуль, Креон, чистокровный грек, дал в придачу бутыль бузы и вареной картошки.

С Креоном они ходили за солью на соляные озера в трех километрах от города, возвращались по самому приплеску, босые, по набегавшей волне, с пудовыми мешками на спинах, вдыхая пьянящий запах винных яблок, который источали гнилостные водоросли осеннего моря.

– Авелла, Иона! – окликнул товарища Креон, выглянув на рассвете во двор.

Они обнялись.

Яков с Ольгой проводили Блюмкина до причала.

Не знаю, собиралась ли об этом писать Стеша – через месяц Якова Эйзенбрауна арестуют, и он умрет в тюрьме. Ольгу сошлют в Казахстан, она проживет там жизнь, выйдет замуж, станет учительницей пения.

Вот они застыли на пристани, прижавшись друг другу, с моря дул ветер, погода промозглая, Ольга – в шляпке с вуалью, старик в тяжелом пальто с барашковым воротником и в шапке поддельного бобра, у него болело колено, ломило суставы, но он упрямо стоял, не уходил.

Они смотрели Ионе вслед, постоянно теряя его из виду: как тот взбирается, карабкается с Митей Щепанским по трапу на переполненный пароход «Мечта», который Митя счел наиболее достойным, чтобы вверить ему себя и свою судьбу, – в огромной толпе армейских, местного гарнизона, донских и кубанских казаков, их жен и детей, раненых офицеров и последних патрулей юнкеров – словом, тех, у кого не было сомнений, что с приходом красных им не поздоровится.

Кстати, многие вспоминали потом, что большинство беженцев были больные, старые, удрученные, словно мифические жители Содома, рискнувшие спасаться от божественного возмездия.

Сто с лишним учеников и преподавателей Донского кадетского корпуса, в том числе руководитель школьного хора, взошли на старый военный транспорт «Добыча».

Подняли якорь, заработали машины, длинная вереница судов, перегруженных до крайности, потянулась в сторону Константинополя. Пассажиры высыпали на палубы уходящих в неизвестность кораблей, позади быстро таял евпаторийский берег. Впереди было море, за морем – лазурный Чатыр-Даг чуть светлее моря. И светлее Чатыр-Дага – небо.

…А по шоссе уже катились линейки и тачанки. В Евпаторию входили красные, шли плотной колонной, пешие, конные, медленно, степенно. Словно по вымершему городу, ехал автомобиль с развевающимся флагом. Стояло гробовое молчание, улицы пусты, магазины закрыты, кроме шума прибоя, стука артиллерийских колес и размеренного топота пехоты, ничего не было слышно.

У причала, понурив головы, пугливо поводили ушами и всхрапывали лошади, сиротливо озираясь, некоторые в упряжи, оседланные, донской чистой крови, они уже не искали своих седоков, но при виде конников заволновались, подняли длинные морды и жадно принюхивались, думая своей лошадиной головой, не возвратились ли хозяева.

Сильный ветер шквалистый пробирал до костей, худые бродячие собаки в порту рылись в заброшенных мешках, истошно кричали чайки, сломанные телеги и тачки стояли на пристани, валялись стулья, шкафы, мятая одежда, всюду грязь, даже только что выпавший снежок не смог прикрыть вселенский бедлам, в котором закрутило этот чистый, аккуратный портовый городок.

1920 год батальон Ботика, существенно поредевший в боях, встретил под Барнаулом. От четырехсот бойцов осталась горстка его товарищей. Но, претерпевая всяческие лишения, как в пище, так и в амуниции, вместо шапки у них звезды, вместо башмаков – мороз, – витебский нацбатальон имени бывшего командующего Гоги Збарского сохранял боеспособность. По этой веской причине, как бы сказал Гога, всю боевую хевру направили в ЧОН – теперь уже для выполнения особенных заданий: ликвидации повстанческих банд.

Боря подлечился, рана затянулась, рука цела, так что рядовой Красной Армии Борис Таранда прибыл для прохождения дальнейшей службы.

Бойцов обмундировали, выдали оружие: винтовки, патроны, а некоторые счастливчики еще и обзавелись гранатами – «фонариками» или «бутылочками». Вместе с алтайским губчека вели они ожесточенные бои с остатками контрреволюционных масс. Живая масса эта состояла из белых офицеров-колчаковцев, зажиточных старожилов, бандитов Анненкова с его алаш-ордынскими киргизскими полками, наемными афганцами, уйгурами, китайцами, а также белоказаков, анархистов и разных несознательных элементов, всецело отвергавших идею всеобщего равенства и братства.

Отряд Ботика конвоировал деревянный бронепоезд, куда сгружали зерно, собранное у крестьян для голодающего центра. Боря оборонял пути от мятежных банд, которые норовили пустить под откос красный эшелон, разбирая по ночам «железку».

Ботик стоял в дозоре и вспоминал своего Чеха, так тосковал по нему, не передать! Как-то налетели на них казаки, Боря выстрелил в одного всадника и попал в его клячу. Ох, до чего ж он переживал! Теперь его обязанностью было забраться на вагонную крышу и вслушиваться, о чем шумит ветер, вглядываться в полевой бинокль.

На склонах солнечно пока, хотя в низине уже пролегает тень, летят во тьму дощатые прямоугольники вагонов, налево в падях темнеет кедр, бледнеет тополь, меркнет день, шумят деревья, плещут воды, просветы в облаках углубляют черноту ночи. Звезд не видно, и это к лучшему, таким от них веет холодом, от этих звезд!

Круглая луна плывет над поездом, в этакое полнолуние все черти преисподней повылезут и пойдут маршировать, демоны поскачут на верблюдах и грифонах, оглашая лес пронзительным визгом и грохоча оружием, жаждущие всадить нож в спину рабоче-крестьянской власти. А Вельзевул, по прозвищу Властелин Мух, нашлет с мухами чуму на молодую республику Советов…

Черный дым из паровозной трубы рассеивался над прудом и горами. Плотный запах сажи, угля и масла клубился в воздухе, руки, лицо, все покрывалось копотью заодно с пролетающими по обе стороны кривоватым еловым леском, сероватыми валунами.

Фары пронзают ночь, мост впереди? Путь перед мостом разобран. Лязгнули буфера, вздрогнули вагоны, залился гудок, и было очень страшно, не как в кино – в кожанке и с красным бантом на груди. Всю дорогу наган держишь на весу. Так и ночуешь – один глаз дремлет, другой бодрствует, ожидая: вот-вот поднимется пальба.

Но все тихо, ночная птица крикнет где-то в лощине, и снова тишина. Только в предутренних сумерках завяжется сильная перестрелка на полотне.

Поезд въезжает в облако тумана от реки. С окраины леса летят, обгоняя щелчки выстрелов, пули, пронзая мягкое тело тумана, вбиваясь в доски вагонов, разбрызгивая щепки. Сквозь узкие щели смотришь, силишься понять, откуда идет стрельба, а перед глазами темный строй деревьев, так и кажется, что атакуют их придорожные пихты, тянут лапы, чтобы ухватить поезд за тележки и сдернуть с путей. Тогда стрелки пуляют прямо в деревья и видят, как дернется елка, обронит ветку, закачается зеленый страж.

Кто-то выскакивает под прикрытием пулемета, ручных гранат, чинят пути, пока другие отбивают атаку, отбрасывают нападающих в глубину леса, – ставят на место рельсы, подкладывая вместо шпал стволы убитых деревьев.

Измотанный бессонными ночами, Ботик твердо помнил: не лезть на рожон, идти в атаку во втором ряду, не доверять открытым воротам в амбары, пустым избам, безмолвным крестьянам, стоящим на обочине дороги. Надеяться только на свое чутье. Разве он дожил бы до встречи с Марусей и Ларой, если бы не его барсучий нюх? Особенно прислушивался к тихим рощицам, кустам жимолости, зарослям иван-чая. Везде могла ожидать западня.

Его товарищ так пропал, однажды отлучился по нужде, зашел за обгорелый угол избы в покинутой мятежниками безымянной деревне на Оби. А там остатки банды, дед с вилами и два его сына. Здесь и расстреляли их без лишних слов, как велел Троцкий: раздавить контрреволюционные банды, и все тут. (Грохочущее имя его было присвоено витебскому заводу, на котором трудился Ботик, кожевенной, игольной и табачной фабрикам, повсюду был Он, трехглазый и пятиликий, с щитом, копьем, трезубцем, мозолистой рукой вздымая над собой отрубленную голову.) Костьми полечь, – заповедовал Лев Давыдыч, – а держать Россию в накалении, пока весь мировой пролетариат не охватит пламя революции.

Шут его знает, когда оно его охватит, пойди угадай. Ботик уже воевал два года, ехал по сибирским дорогам, по волостям Красноярского края. Навсегда врезались в память имена тех волостей: Зеледеевская, Сухобузимская, Шерчульская…

Зловещая тишина, темные силуэты всадников мелькают вдоль леса, – повсюду мерещилось ему преследование в цокоте копыт. Ни дать ни взять блуждания в преисподней рыцаря – когда его только и сжирают и испражняются им, а он идет по мосту шириной с ладонь, стараясь удержаться в том неуловимом мгновении, которое предшествует выстрелу или падению в ров, кишащий голодными тварями.

Дым густел, разорванный ветром, упорно полз над лесом. На свой страх и риск машинист еще увеличил ход, зная, что обрыв пути несет крушение и небытие. Кончатся патроны, снаряды, продовольствие, явятся видения тьмы, ураганов, бурь, огромных водоворотов, ударов грома, града, снежной метели и дождя, помощи ждать неоткуда в этом разоренном и обобранном краю, и выход один: прорваться или умереть.

– Ну, и куда мы плывем, – спрашивал Иона у Щепанского, – к басурманам? Что там нас ждет?

– А там, – Митя показывал рукой на исчезнувшую в дымке Евпаторию, – что нас ждет, ты подумал?

Брынзу и колбасу с картошкой они с Митей съели в первый день. Второй день ели хлеб и пили бузу, сидя на корточках у борта. Кругом стояли, лежали, сидели, качались вместе с палубой товарищи по несчастью: учитель математики, почему-то с зонтом, дама преклонных лет, читающая постоянно Псалтирь, пара веселых студентов, худой как смерть поэт-символист Миловидов, Иона слушал однажды в санатории, как тот читал поэму «Вселенная на плахе». Качка была такая, что все борта заблеваны, по палубе струйками то туда, то обратно текла моча. Блюмкин протиснулся между пассажирами, получил подзатыльник от пьяного огромного казака, спустился в трюм.

В трюме темно, душно, воняло мокрыми шинелями, портянками, махоркой. Людей там куда больше, чем на палубе, выпившие солдаты, грудь нараспашку, гуляли, матерились, играли в карты. Скорбь объяла Иону, в голове застучало: опять он проглочен рыбой, от которой чудом был избавлен. Иона бросился на воздух, ноги скользнули по трапу, и он упал, больно ударившись плечом о лестницу, испачкав ладони какой-то коричневой слизью.

На палубе отдышался, увидел, как мерцают редкие огни на тускло освещенных судах в открытом море. Стемнело, в трюм хода не было, палубы и мостики, трюмы, кубрики и проходы забиты пассажирами. Люди спали даже у копоти труб. Как там Митя, ладно, завтра найду, подумал он, чуть не плача.

Еле отыскав местечко среди «дроздов», укутанных в зеленые шинели, Блюмкин прилег с краешка, завернулся в бурку, подаренную ему на дорогу Яковом, прижался к чьей-то угрюмой жесткой спине. Так и провел ночь, переживая свирепую болтанку, стиснутый со всех сторон, у самого борта, промокший от ноябрьского морского бриза, обняв мешок с трубой.

Ночью Ионе приснилась лиса. Он спускался к озеру, вдруг она выскочила на берег, ярко-рыжая, с красным хвостом. К ней метнулась легавая, лиса повернулась, морда острая, зубастая… и цапнула собаку – та аж прямо завизжала. Стая псов с лаем окружила ее, охотник выстрелил, да мимо, а она юркнула в дом и огородами убежала.

Иону разбудил Митя, он принес пару галет, полусъеденную рыбную консерву, кружку с водой:

– Вот, ешь, выдали капитанский паек, познакомился с женщинами в камбузе, теперь не пропадем!

Есть это было невозможно, желудок выворачивало от качки. Так что Иона с Митей в основном питались воспоминаниями: каким вкусным супом из крабов потчевал их директор синематографа Аветик Богаян.

– А помнишь плов из мидий с перчиком и лаврушкой? – жалобно вздыхал Щепанский.

Морское меню Богаяна объяснялось тем, что мясо на базаре стоило два рубля николаевскими деньгами, а крабы и мидии добывал сынок на утлой плоскодонке.

Спустя восемь суток «Мечта», зачернив турецкое небо, приблизилась к Босфору. Из тумана показалась тонкая полоска малоазиатского побережья, все, кто мог, поднялись на палубу, облепили мачты и крыши.

– Селям-алейкюм, бир рус аскер, – кричали им с ободранных желтых фелюг рыболовы-турки.

На берегу обозначились деревушки с красными кровлями, пинии, кипарисы, минареты, черные развалины каких-то грозных укреплений на вершине скалы, по обеим сторонам канала встречали изнуренных мореплавателей сторожевые маяки. Русская эскадра бросила якорь в предместье Константинополя.

Пароход окружили шлюпки с барышниками всех видов и мастей. К примеру, им опускали по веревке золотые часы, взамен лодочник поднимал на палубу простую булку. Митя обменял свой серебряный портсигар на бутылку кислого вина.

Многие сошли на берег, рассеялись в шумном людском водовороте под крики муллы, среди мечетей, ослиных повозок, скрылись за облупленными стенами гостиниц, под мостами, под лестницами, в тумане и в дыму курилен.

Другие семьями выехали во Францию, где их, пускай нехотя, но приняли. На «Мечте» стало просторнее и немножко сытнее, а монотонную жизнь скрашивало наблюдение солнечных закатов.

Митя с Ионой задержались в порту, на корабле, продули инструменты, чуть не заржавевшие от морского тумана, и заиграли. Какой-никакой, а кусок хлеба, тем более к их дуэту присоединился матрос Братков, лихой, усатый, со стареньким аккордеоном. Они научили его держать ритм, подыгрывать мелодии, – даже офицеры с «Генерала Алексеева» приходили к ним на концерты.

Спустя полтора месяца часть кораблей под французским флагом на грот-мачте и с Андреевским флагом на корме выдвинулась в Тунис. Митя, взъерошив русую прядь, произнес, глядя на исчезающие во мгле минареты Константинополя:

– Прощай, турецкая сторонка, спасибочки за хлеб, за соль! Пока, османы, си-бемоль!..

Бизерта встретила русских настороженно, белая, каменная, с красной крепостью, выходящей прямо на канал, она была немноголюдна, городок населяли просоленные, обветренные рыбаки, потомки корсаров, финикийцев и берберов с черными кудрями, горбатыми носами, некоторые с голубыми глазами.

Русским устроили карантин, будто они чумные, в каждом русском матросе чудился «большевик». Да и когда позволили сходить на берег, мало что изменилось, в городе никого не знали, денег не было, обменивать нечего, разве что у кого-то еще сохранились золотые ордена.

Музыкантов записали в команду линкора «Георгий Победоносец» и стали делиться пайком, хотя и скудным, а все-таки: на донышке сгущенки, немного мясных консервов, хлебца на зубок и плошка чечевицы, – только бы слушать, как эти два рыцаря счастья, два потерянных музыканта санаторного оркестра и примкнувший к ним Братков, наигрывают вальсы, танго и фокстроты, дабы утомленным изгнанникам под синим небом Африки не помереть с тоски.

Мир сосредоточился на корабле – русская школа, православная церковь, старые обычаи, семейные праздники. Многие военные от непереносимой скуки записывались во Французский Иностранный легион. Жизнь словно оцепенела и подернулась льдом, сколько это мог вынести Митя?

В свободные вечера Иона с Щепанским бродили вдоль канала, отражаясь в черной воде на фоне огней базаров и шумных кофеен в поисках работы. Иногда Бизерта им до боли напоминала Крым, только море гораздо сине€е и воздух суше, но тоже волнорез, белые домики, разбросанные по берегу, набережная, маяк на островке, серебристые облака, ложные солнца, гало, близкие звезды, оттенки пламени, песка, неба и океана.

В такие минуты Ионе казалось, что мир подобен водной пене, опутанной сотней марев, а сам он – бесплотен, светел, бездомен, он мог бы ходить по воздуху, такая он малость, легкость, сама душа вселенной…

Блюмкин верил, что все еще образуется, что Митя отыщет какой-нибудь ходкий кабачок, где вышние силы помогут им добиться успеха и обогатиться! Тогда у них будет вдоволь тунца и оливок, лепешек с фенхелем и черным тмином, фиников, и табака, и сладкого вина из черного винограда.

Так он намучился, настрадался, наголодался, наш бедный Иона, за последние месяцы, но никогда не забывал мудрых наставлений мамочки, которая когда еще говорила ему, что милость Господа неисчерпаема, что все прощены и устроены в Его мире. И если припускал зимний дождь, и его ботинки начинали хлюпать, и Блюмкин мог пересчитать камни на дороге, он думал: «Слава Богу, все мы еще живы!»

Еще его золотая мамочка любила повторять, что жизнь человеческая покоится вовсе не на трех китах, а на четырех, которые зовутся макес, ихес, нахес и цорес.

– «Цорес» и «макес» – это сплошь мрак и напасти, вредные болячки, в самом широком смысле – геморрой, – она объясняла Филе и Ларе за добрым стаканчиком изюмного вина, празднуя Царицу Субботу. – Но! Совершенно другое дело – «ихес» с «нахесом». Радость и благополучие, даже гордость, вот что это такое!..

– И хотя круговорот этих четырех китов и есть жизнь… – подхватывал Зюся, – макес, цорес – врагам нашим чтоб так было! А ихес с нахесом, дорогие мои, – да про нас с вами да будет сказано!..

– Аф мир гезукт![26] – одобрительно заключал Филя знакомый заздравный тост.

И все выпивали.

Господи, неужели было такое счастливое время?

Господи, неужели оно никогда не вернется?

Господи, ну до чего ж меня тянуло домой, Ботик мне говорил, я понятия не имел, как мои Маруся и Ларочка? Письма из дома не поспевали за передвижением воинства, лишь однажды он все-таки получил письмецо от Маруси в освобожденном Красноярске. Однако места, где развертывалась его одиссея, были не предназначены для грез.

Если б я мечтал о любви, говорил он мне, давно бы чокнулся, дезертировал, был бы зарублен, застрелен. Все отметалось, кроме сумасшедшей жажды жизни, каким-то непонятным образом побеждавшей смерть. Скорей с ужасной тоской вспоминался мне Чех, как я распрягу его, и он идет в поводу, пружиня с каждым шагом, будто не проскакал столько верст по дорогам и бездорожью, косит горящим глазом, волос тонок, мягок, блестит, движения плавные, упругие, столько грации, стати и достоинства, сколько было у моего дорогого Чеха, я не видел ни у одной лошади.

Помнится, уздечку и недоуздок ему сшил цыган Андрей, все примерял, обмеривал, похлопывал по бокам. И такие видения проносились в голове: я купаю Чеха зимой, а потом растираю ветошью, и мой конь, намытый, начищенный, лоснится, переступает ногами от наслаждения, нетерпенья. Не выдержит и начинает уже сам – от удовольствия и радости жизни – кататься по снегу. Перекатывается, оставляя на снегу огромные распаренные по€том и лошадиной солью вмятины. А смыв ненужное, лишнее, встрепенется и благодарным взглядом одарит тебя…

Ларочка плакала тайком, считая сына без вести пропавшим, плененным, если не убитым, письма не приходили месяцами, в воздухе носились ужасные предчувствия! Зато Маруся верила, что Ботик живой, молилась испытующему наши сердца и утробы. Благодаря ее неусыпному надсмотру, не иначе, пуля, метившая прямиком в сердце Ботика, только вышибла у него из руки наган, а случайным осколком гранаты, который непременно унес бы молодую жизнь Бори в царство вечности, – лишь отхватило магазин у его винтовки!

Одно послание с фронта Маруся определенно получила: «открытое письмо Всемирного почтового союза России», а попросту – открытку с фотографией мужа: на нем защитная гимнастерка с перекрестными ремнями. На правом бедре – кобура, на левом – блестит рукоятка шашки. («А это не сабля?» – я спрашивала у деда. «Запомни, сабля от шашки, – он отвечал мне, – отличается сильным изгибом клинка и стальными ножнами. А шашка – это небольшая кривизна и деревянные ножны обтянуты кожей».)

Когда-то в Витебске Гога обучал желторотых призывников науке бранной сечи: после старого доброго «направо руби» и «налево коли» переходили к рубке лозы, глины и чучел. Будто бы противник, печально шутил Боря, застынет, как пугало огородное, терпеливо ожидая, что ты его рассечешь до седла одним ударом!

В общем, шашка на плечевой портупее, гимнастерка и суконные галифе, заправленные в сапоги.

Те ли это галифе, сооруженные Дорой для Филарета? Если незабвенные галифе каким-то чудом оказались невредимы, Ботик вряд ли бы расстался с ними, ведь они для него были талисманом. Но это вопрос: мог ли красноармеец прошагать сквозь кипучее пламя Гражданской войны со всеми ее пертурбациями, а тем паче проскакать верхом – в одних штанах, пусть и пошитых с величайшей любовью? Верней, воображение рисует картину – солдаты валятся от усталости, их лица покрыты слоем пыли, мундиры превратились в лохмотья…

Боже мой, сколь многого я не знаю, и неодолимые трудности на каждом шагу вырастают предо мной с тех пор, как покинула меня моя Стеша, и весь этот грандиозный замысел перелег на мои плечи.

(Хотя, как она однажды заметила, с сомнением глядя на плакат, начертанный подругой «Мы вынесли войну на своих плечах!»:

– Лёля, убери слово «плечи». Оно не для плаката, оно для романса…)

Короче, вот она, открытка, адресованная Марусе, с таким темпераментным текстом, что меня обуревают сомнения, надо ли его приводить в нашей книге? Но я все же приведу его – как свидетельство той грозовой эпохи. К тому ж это, скорей всего, стихи:

Сам собой удивлялся,

О томъ, как съ вами я присоединялся.

На сколько вы уважаете меня, я больше люблю васъ!

Цвети цвети как роза,

цвети не унывай.

В какой стране ты будешь,

но меня не забывай.

На добрую и долгую память отъ Бори Таранды.

1920 год. Сибирь.

Случалось, Митю с Ионой заносило в какие-то странные места, пропахшие сладким дымом, но там слушали тягучую восточную музыку, толстый тунисец в мешковатых штанах, феске и в туфлях с голыми пятками жмурился, улыбался, крутил головой.

– Барбарус? Не-е-ет…

– Ах ты, неотесанный басурман! – возмущался Митя. – Ты б хотя бы послушал, байбак тунисский! Фофон-щелобон!!

Вот так – от ворот поворот, и кому?!! В лучшем евпаторийском отеле «Дюльбер» на звуки их дуэта слеталось такая уйма ценителей, что не протолкнуться! Публика высший сорт, – буянил Митя, – не ровня вашей инжирной босячне, любителям осьминогов и бараньих голов!..

Бывало, до того разойдется, что явится черный киклоп, сграбастает обоих и вышвырнет из кабака.

– Чума их возьми! – ярился Щепанский. – Видеть не могу эти хари! Я ведь открыто иду к людям, как Иисус Христос! А ты что изображаешь глухого? – он обрушивался на друга. – Золотушный интеллигент!!! Тебе только в шофар трубить в полнолуние!

Все это стоило уймы здоровья, а крови попортило столько, что и не счесть. Куда только подевался Митин веселый нрав, когда он за что ни возьмется, все удается, и, радостно потирая ладони, Митя приговаривал: «Сокровищ Али-бабы ждать не будем, но у меня на мази одно дельце, которое принесет нам барыш!»

Чувствуя свою никчемность, бродил он по городу, сумрачный и молчаливый, сколько раз Блюмкин предлагал поиграть в людном месте, подзаработать на улице. Митя только злился, чувствуя себя гением непризнанным, лицо почернело, поросло бородой, глаза потухли, ничто не радовало его.

Ладно, Иона втихаря клал перед собою шляпу возле причалов старого порта на белокаменной набережной и, выпив стаканчик чаю, под сурдинку наигрывал прежние витебские мотивы. В них слышались хмельные свадебные ритмы, плавно переходящие в псалмы, которые спускаются с небес на землю, оплакивая вечное изгнание Израиля и Шехины.

Рваный ветер холодный с моря, запах воды, мир объят синевой, зачаленные к пристани желтые, лиловые, малиновые лодки качались, толкая друг друга боками, стукались носами в пристань.

Иона закрывал глаза, и вдруг накатывали на него ихес с нахесом, и однажды представший перед ним в видении Илья-пророк возвестил, что ангелы небесные, слуги Всевышнего, пользуются его напевами в скорбных молитвах, что безбрежные просторы этого мира – не иллюзия и не реальность, и мы движемся в никуда из ниоткуда.

Так Иона играл на берегу, пока не падал от изнеможения, а потом приносил Мите чебурек с тунцом и сельдереем или бараньи тефтели.

– Приперлись за тридевять земель кисель месить! – хмуро говорил Митя, вконец утративший все, что приносит успокоение сердцу, поглощая чебурек.

Наступала весна, ветер переменился, пыльный и обжигающий, теперь он дул с юга, из пустыни, сдувал, рвал палатки на берегу, раскидывал жалкую утварь беженцев, но вдруг замирал, море становилось ровным как зеркало, отражая русские корабли, стоящие в бухте как призраки, без движения, вкопанные в лазоревую гладь моря: «Алмаз», «Звонкий», «Капитан Сакен», «Гневный», «Цериго», «Ксения»…

С весной пришла беда, Митя заболел дизентерией, лихорадящего, перенесли его в лазарет, на «Жаркий». Там он был не один такой, но умер только он, в три дня сгорел, не приходя в сознание. Трое суток Иона заботился о друге и вполголоса играл ему на трубе.

– Прибыли мы на край мира на погибель свою, – сказал в лихорадке Митя. – Дуй, брат, отсюда куда подальше! …Прости, Царица Небесная…

Прах его был закопан в африканской земле у местечка Надор, среди других русских, бежавших с армией Врангеля. Под землей остались лишь кости и тени. Распался оркестр, черная меланхолия навалилась на Иону, как когда-то на пароходе «Святой Георгий» или, как его там, «Красный Юг».

Только до него дошли слухи, что во Францию будет бесплатный пароход, собрал он мешок, туда положил свою трубу, взял Митин саксофон и уплыл в Марсель, где прожил четыре года, играя на трубе в портовых забегаловках.

Пока зимой тридцатого года не вступил на корабль «Св. Анна», который шел в Нью-Йорк.

Поезд был под завязку набит красноармейцами, спали по двое на полках, сидя, привалившись друг к другу, не выпуская из замерзших рук винтовки.

Чух-чух-чух, чи-ту, чи-ту-ту, стучало в висках Ботика, едем в Читу, что там будет? В Забайкалье все двигалось, как зыбучие пески, там, где по сводкам орудует неприятель, – тишь да благодать, а где никто и не предполагал, вдруг налетали – то казаки-семеновцы, то алапаевцы, то смирновцы…

Отряд, в котором служил Ботик, ехал замирять, а если не согласны с советской властью – добивать безжалостно рассеянные по лесам партизанские формирования, счет им шел на сотни.

Посреди ночи на позабытом богом полустанке в вагон заскочил некий человек, укутанный в волчью доху и шапку из лисьей шкуры. Озябшими руками он вынул из-за пазухи бумагу и показал начальнику поезда. Тот кивнул, и неизвестный пассажир пристроился на лавку к Боре. Он протянул руку, тонкую, сухую и очень холодную, пожатие крепкое – чугунные тиски:

– Поэт Ярославский.

Сразу доложил, что сидел в колчаковской тюрьме в Иркутске за большевистскую пропаганду и был освобожден месяц назад, теперь держит путь в Мозгон.

Он снял шапку и показался Ботику существом небесным, таким неожиданным среди заскорузлых солдат в эшелоне – с длинными русыми волосами, светлоглазый поэт. Когда Ярославский говорил, взгляд его был устремлен чуть выше твоей головы, рассказывал мне Ботик, будто он обращался не к тебе, скрюченному, усталому, измученному войной, а к чему-то большему, что тоже ты, но кто об этом помнит?

Ехали долго, спотыкаясь на полустанках, объезжая черный с пятнами серого льда Байкал по кругу. Ботик выглядывал из окна вагона, силился определить, где они. Александр, почти не глядя, называл места:

– Выдрино… Танхой… Каменск… Я все места эти знаю, с Нестором Александровичем здесь партизанили.

– А кто это, Нестор? – спрашивал Ботик.

– Дед, Каландаришвили, я у него в эскадроне анархистов культурой заведую. Колчак за голову Нестора сорок тысяч обещал. Мы столько их поездов под откос пустили – с десяток, не меньше. Так что мы вам, Красная Армия, подспорье, без нас вам бы туго здесь пришлось, места таежные, дикие, а мы тут все заимки и просеки знаем… Вот тебе на память книга моя, – Александр вытащил из потертого кожаного баула небольшую коричневую брошюру, развернул и на первой странице написал синим карандашом размашисто:

Попутчику и соратнику, красноармейцу Борису от автора.

Ал. Ярославский, биокосмист-анархист, пророк Анабиоза!

Мы будем вечны, как лед!

Байкал, зима 1921

– А что такое анабиоз? – спросил Ботик, недоуменно посмотрев на Ярославского, который, казалось, именно и ждал этого вопроса.

Глаза его вспыхнули голубым пламенем. Он вскочил, ткнул узловатым пальцем в обледенелое окно:

– Видишь, кристаллы льда цветами распустились на стекле, красиво ведь? Но не только! Лед убивает всякую заразу, зимой меньше хворей, обращал внимание? В мороз все ходят веселые, с открытым сердцем, хотя прячут тело в шкуры зверей, но дышат звонким промороженным воздухом! Холод убивает все микробы, поэтому, чтобы избавиться от болезней и смерти, надо позвать себе в помощники холод! Если мы заморозимся так вот, сразу, и превратимся в ледышку, то все наши паразиты-бактерии погибнут зараз, да что мы – весь мир заморозим, и будем чисты перед богом, да что – богом, мы и его заморозим заодно, – и Александр криво улыбнулся, голубой огонь в глазах потемнел, он протянул ладонь Борису, – смотри, на моей ладони нет никаких линий, видишь, какая гладкая? Это я делал эксперимент, у меня какая-то парша за ногтями, гнили совсем пальцы, так я заморозил руки до инея, пальцы как кристаллы были, боялся отколоть мизинец, потом медленно оттаял все в теплой солевой воде, и вот – смотри!

Ярославский согнул пальцы и показал розовые аккуратно подстриженные ногти, круглые, выпуклые, блестящие, похожие на стекла ручных часов, внутри которых медленно пульсировала розовая кровь поэта.

Борис наклонился над руками Ярославского, чтобы разглядеть внимательнее ногти, это чудо природы, и вдруг заметил на правой руке одну четкую морщину, прорезь, линию, которая шла ровно вдоль ладони, но вдруг обрывалась резко на середине, как будто кто-то взял да нарушил бег жизни, сгладив сразу и бесповоротно линию судьбы поэта.

– Ну, бывай, солдат, береги свою жизнь. Грядущее ждет нас, мы будем менять парадигму, понял?

– Не понял, какую такую парадигму? – спросил Ботик, но не дождался разъяснений: поезд резко притормозил – с металлическим визгом, со скрежетом, за окном полыхнул фонарь станции.

– Мозгон, Мозгон! – пронзительно закричал проводник, – кому здесь – прыгай!

Ярославский хлопнул Бориса по плечу, пожелал удачи, соскочил с подножки вагона и растворился в клубах пара.

На обложке книги в оранжевом ореоле сияли четкие рубленые буквы:

Плевок в бесконечность

Александр Ярославский

Ботик открыл книгу и – после коротенького предисловия профессора Гранатова – прочел:

Синей небесной угрозе

Нашу ли мощь расплескать?

Завтра весь мир заморозят

– Анабиоза войска.

Холода львиная доза

Избавит от глупых задир,

Челюсти Анабиоза

Завтра захлопнут мир.

За окном проносилась тайга, огромные синие сугробы, пронзенные черными елями, что-то свистело, выло, скрежетало, но Ботик ничего этого не слышал, он читал. Слова заполняли голову, громоздились кристаллическими башнями в его черепе, они впивались в его сознание, необычные, странные, увлекающие в новые миры, в бесконечность.

Пусть будет победен, пусть будет неистов

Наш клич над Вселенною пленной паря,

Грядет Революция Биокосмистов

За Красной Звездой Октября!

Я часто думаю: хотя бы тень надежды теплилась в ее душе, что кто-нибудь из нас, ее потомков, станет разглядывать эти старинные альбомы с фотографиями, листать блокноты, перечитывать анкеты и выцветшие газетные статьи, выуживать из тех еще скоросшивателей страницы, грозящие рассыпаться в прах?

Когда она, прижимая к груди уходящее, перебирала, пыталась что-то систематизировать, осмыслить и понимала, что с этим вовек не справиться, не стоит и браться. И собирала, собирала, выискивала, подчеркивала:

«Писатель не должен бояться смерти».

«Нет прошлого, но есть живое ощущение вечности, ничто не исчезает и не пропадает, все проходит, но все остается».

И тут же:

«Кто долго собирает и слишком остро оттачивает – терпит поражение…»

А мне-то хватит сил? А жизни? Успею ли я – не то что переплыть – хотя бы войти в эту реку, тронуться в путь? По-моему, все идет к тому, что после меня в сундуке Стожарова останется новый ворох черновиков, который ляжет поверх маминых рукописей. И так, как Стеша вчитывалась в каждую строчку Макара, а я теперь всматриваюсь в его и ее строку – взглянет ли мой мальчик в наши, общими стараниями утроенные письмена?

Только одна может быть уверенность, боюсь, беспочвенная, что некоторое сокровенное предначертание управляет нами чаще, чем мы думаем, и что его не поколеблют встречные ветры, не позволяющие нам и шагу ступить.

А то я тут в Доме кино случайно встретила знакомого сценариста Колыванова с приятелем Валерой. На троих мы выпили фляжку виски, съели пиццу, домой нам с Валерой было по пути, и Колыванов сказал на прощанье:

– Хотел бы я узнать, о чем вы будете разговаривать, Потом расскажете, ладно? Я это вставлю в сценарий.

Мы посмеялись, я и не думала придавать этому значения. Валера – невысокий человек в пиджаке, в кожаном пальто, лицо его показалось мне стертым, и разговор начался ни о чем.

– А кто вы по социальному статусу? – спросил Валера.

– Я литератор, – говорю.

– В смысле?

– Книжки пишу.

– Книжки??? – в глазах Валеры заплясали странные огоньки. – Ну, а кого вы больше всего любите, какие корешки хотелось бы подойти – погладить?

– Мне – Зощенко! – сказал он, не дожидаясь ответа. – Его «Перед восходом солнца», «Повесть о разуме». Помните? «Я часто видел нищих во сне. Грязных. Оборванных. В лохмотьях. Они стучали в дверь моей комнаты. Или неожиданно появлялись на дороге. В страхе, а иногда и в ужасе я просыпался…» Особенно предтечу и той и другой – «Голубую книгу»!

– А Трифонов!? – воскликнул он. – Сейчас о нем совсем не говорят, а какие у него вещи социально значимые – «Старик», например.

– Это про отца?

– «Отблеск костра» про отца. Прошу не путать!

И процитировал:

– «Игорь Вячеславович, костлявый юноша в тесном провинциальном пиджачке, в очках, залепленных дождем, думал вот что: «Истина в том, что добрейший Павел Евграфович в двадцать первом на вопрос следователя, допускает ли он возможность участия Мигулина в контрреволюционном восстании, ответил искренне: «Допускаю», но, конечно, забыл об этом, ничего удивительного, тогда так думали все или почти все, бывают времена, когда истина и вера сплавляются нерасторжимо, слитком, трудно разобраться, где что, но мы разберемся…»

– Да взять хотя бы Чивилихина «Память»! – Валера стремительно накалял атмосферу. – «…Давно ушедшие люди с их страстями, помыслами и поступками, – шпарил он наизусть, без запинки, – движения и подвижения народов, царства и кумиры, великие труды миллионов, моря их крови и слез, разрушающее и созидательное, пестрые факты, широкие обобщения, разноречивые выводы, – голос его взмывал, интонация взвихрялась. Князь Мышкин перед припадком, подумала я.

– …И в этой бездне минувшего так легко потеряться… – ему не хватало воздуха, лицо озарилось, – …растворить себя в том, что было и больше никогда не будет… Однако память – это ничем не заменимый хлеб насущный!..» А??? Кто так сейчас может написать? Никто!!! – он крикнул на весь вагон.

– Когда-то я был завотделом в военном журнале, – проговорил мой спутник, переводя дух, – и у меня в удостоверении было написано: «литератор-организатор». Каждый строчила мечтает что-то написать стоящее, настоящее. Но не каждому дано. И я завязал с этим делом. Теперь оно во мне свербит, как будто предал первую любовь. Ну, знаешь, – он лихорадочно перешел на «ты», – первую любовь всегда бросают, забывают, предают, а она болит в тебе всю жизнь, болью отзывается, так и у меня. А у тебя, видимо, дар от Бога? – он резко приблизил свое лицо и прожег меня взглядом.

Я заметалась, страшное смятение охватило меня, благо, мне хватило ума назвать себя не писателем, а то бы этот Валера вообще с ума сошел.

Правда, и тут он заметил – в самую точку:

– Это ж свинцовую задницу надо иметь! Здесь у тебя, я вижу, порядок, – он ухмыльнулся. – Что? Искоса поглядываешь: «чего это его так развезло?» А я сегодня выпил впервые за полгода! Я пил-пил, пил-пил-пил, и вдруг меня собака укусила.

– ???

– Бродячий пес на бульваре – цап за ногу! Мне блокаду от бешенства – сорок уколов в живот. И предупредили: будешь пить – умрешь. Или церебральный паралич, – взгляд его то прояснялся, то тускнел. – Пить нельзя девять месяцев. А я взял сегодня и выпил – через шесть. На пробу.

– А ты смерти боишься? – прошептал Валера. – Так, как Зощенко ее боялся? Как он разбирался в психологии, изучал себя под лупой, под микроскопом, каждое движение своей души. Единственный писатель, к которому обращались как к психиатру, уникальный случай в русской литературе! Он, приговоренный к расстрелу, на грани жизни и смерти – вот тогда-то ему всё и открылось!!!

– А ты тоже так, – от Валеры током било, – внутри там исследуешь каждый изгиб души? Копаешься в себе? Копаешься? Как он? Вот я, пьяный офицер, бывший «литератор-организатор», чем я занимаюсь? Прищучиваю мерзавцев и преступников. А все из-за денег, понимаешь? Деньги – вот в чем причина. Деньги – они ведь дают свободу. Дают? Или не дают?

Я пожала плечами.

– Не знаешь? – он спросил, полный ехидства и насмешек. – Вот ты какая мышка! Тихая мышка! …А как с совестью???

– У кого? У меня?.. – я опешила.

– Да, да, у тебя! – прогремело надо мной. – А то у кого же? Я, кажется, с тобой разговариваю. Больше ни с кем.

Я стала мучительно соображать – и в самом деле, как?

– Значит, нормально, если не думаешь об этом, – сказал Валера, углубляясь в свои мысли.

– Кажется, – говорю, – вы немного перевозбудились.

– Ничего подобного, – он вышел на улицу меня провожать. – Наоборот, я какой-то квелый был сегодня, обычно я знаете какой? Веселый, разговорчивый, постоянно шучу, – и он демонически расхохотался.

Тут к нам подошли два блюстителя порядка.

– Ваши документы? – они обратились к моему спутнику.

Он порылся в кармане, достал какую-то бумагу. Они ее забрали и сказали:

– Пройдемте.

– В чем дело? – спросила я.

– Идите, женщина, идите. Разберемся.

И они повели его куда-то, растворившись в наших туманах.

А я, потрясенная, свернула к себе во двор.

Крым нависал над Стожаровым огромным лоскутом разноцветной материи, разорванный саблями, обожженный шрапнелью, выстрелами, пропитанный кровью мертвых красных и белых, убиенных на поле боя и просто, без причины, за то, что попались под горячую руку озлобленных вояк. И этот лоскут велено было протряхнуть, выстирать, выбить старорежимную пыль и заново пришить к Советской республике. «Но пришивать можно только чистую ткань, поэтому давить надо всех, кто против нас, как вшей…» – говорил Пятаков, стуча по полу каблуком ялового сапога, показывая Макару, как надо давить недобитых врагов. Ему вторил толстыми губами Бела Кун: «Крим – это бутилька, и в этой бутильке мы уморим их всех, не выпустим буржуйского джинна на свободу, не стесняйтесь расстреливать, товарищ Стожаров, война еще не закончилась».

С толстой папкой директив и указов, окутанный табачным дымом, опрокинутый словами ненависти, Макар уходил из Ревкома, но не сразу шел к себе в сирую комнатушку в огромном деревянном доме-коммуне, куда поселил его с Панечкой давний друг Юрий Петрович Гавен, обитавший с семьей там же.

Макар шагал быстро, длинной дорогой, чтобы проветрить мозги, глядел в темное звездное небо, размышляя, когда же наступит, наконец, это светлое будущее, про которое говорил товарищ Ленин, где каждый равен каждому, все станут братьями, а звезды с облаками раскинутся на ветвях Древа, корнями и кроной обнявшего мир.

На другой день, в воскресенье, в доме-коммуне, в просторной голубой гостиной пели несравненная Тоня Нежданова и Леонид Собинов, застрявшие в «бутильке» по воле Крымревкома. Слушали их, среди прочих обитателей коммуны, Семашко, Луначарский, Гавен и Стожаров. Юрий Петрович отвел в сторонку Макара и сказал:

– Сидим тут, песни слушаем, а кругом черепа трещат…

Выходя из Ревкома, ловил Макар злые, настороженные взгляды обывателей; испуганные люди старались не попадаться на пути, обходили, как чумных, за три версты, пытались затаиться, потеряться, забиться в угол, скрыться из виду, хоронились в домах, прятались во дворах. Но и там находили их работники особых отделов, гребли, как граблями, молотили, как зерна, отделяя от плевел, а потом жали всем прессом, превращая людей в жмых, избоину, зарывая в сухую землю, как перегной.

Это не люди, это белые, казаки, буржуи, попы, это балласт, и нам с ними не по пути, говорил себе Макар, глядя в окно своего кабинета на Пушкинской улице, и не соглашался с самим собой.

И снова увидел он Вернадского – в черном пальто, в шляпе, с тростью, так низко опустившего голову, будто академик видеть не желал решительно ничего, кроме земли с ее бесконечным разнообразием минералов.

Вернадский шел в Ревком на поклон к новой власти, как ходил к барону Врангелю, воля принуждала сознание ученого принять необходимые условия существования жизни на этой планете, и он ей инстинктивно повиновался.

Профессура Таврического университета отличилась – им раздали анкеты с вопросом: «Ваше отношение к террору вообще и к красному террору в частности?»

Шестнадцать профессоров из восемнадцати, все как на подбор ученые с крупными европейскими именами, ответили честно, но «неправильно» и были уволены. Теперь они лишились содержания, и некоторые принуждены продавать бублики, спички и керосинки.

Чтобы спасти преподавателей от голода, ректор Таврического университета подал Ревкому прошение – причислить их обратно к университету, либо он подает в отставку.

Стожаров смотрел на этот прямой столп знаний, вглядывался в круглые очки старика и думал: «Нашел время хорохориться».

– …Таврический университет обязан продолжать работу, он важен для мировой науки, для государства, для всей массы биологического вещества… молодой советской республики – так завершил речь академик своим высоким глуховатым голосом, который быстро гас в многолюдных аудиториях, но в кабинете Стожарова звучал тревожным набатом.

«Не будь окуляров, пробил бы мне взглядом лоб», – подумал Макар.

– Дело серьезнее, чем вам кажется, Владимир Иванович, – сказал Стожаров. – Сами вы гужевались с Керенским и Деникиным, сын уплыл в Турцию с Врангелем, а вы-то почему остались? Для вас – что буржуи, что большевики, – хрен редьки не слаще?

– …В сущности – да, – Вернадский утомленно опустился на стул. – Не знаю, поймете ли вы меня, Макар Макарович, наука показывает, что одни и те же законы действуют – как в небесных светилах, так и в мельчайших молекулах и атомах. Поэтому любые твари Земли, я повторяю – любые: и «белые», и «красные», и даже украинская директория видятся мне как одно живое вещество, то есть совокупность живых организмов. Заметьте, мы рассматриваем не свойства объекта в целом, а только те, что связаны с его массой, химическим составом, энергией и объемом.

– А политическая платформа? – резко спросил Макар. – Это что, таракан начихал?

– Все мы – крупицы мироздания – стоим на космической платформе, единой и неделимой! – спокойно ответил профессор. – Здесь вы – большевики и белогвардейцы, а там, – и он ткнул пальцем в небо, – мы просто души, слиянье душ. И если вы поднимете голову, то узрите, как за небесным столом все вместе пьете чай с сахарком вприкуску, беседуя о жизни, смерти и величии.

– Я чай не стану пить с этими контрами! Даже с сахаром! – грозно сказал Стожаров.

– Да вы уже там! Вглядитесь: думаете, над вами зияет пустой и холодный космос? Ошибаетесь! Это единая мировая душа, я называю ее ноосфера, где нет ни эллина, ни иудея, а только Разум и благоговение перед жизнью.

Стожаров разволновался – то, о чем говорил этот сумрачный старик, напомнило ему ночные пирушки в Сольвычегодске: под жгучий самогон Захаров Степа твердил ему, что своими мыслями мы, люди, взметаем мощные прозрачные столбы, которые сливаются в одну живую душу и обволакивают Землю. «Смотри!» – сказал Степан во время очередной попойки и широко открыл рот: возможно, Макару почудилось спьяну, но там вокруг солнца вращались планеты и луны…

Макар далеко унесся прочь в своих мыслях и сам не заметил, как подумал вслух:

– Один, глядя в лужу, видит грязь, другой – отраженные в ней звезды.

Вернадский пристально посмотрел на него:

– Это сказал Иммануил Кант. Вы читали Канта?

– Читать не читал, но слышал про него в тюрьме сквозь дырку для параши.

– Поразительно, – сказал Вернадский – Ведь вы, Макар Макарович, необразованная особь из примитивной среды обитания, и вдруг такое заявляете. Как это понимать?

– Да черт его знает, – признался академику Стожаров. – Вдруг бац! – и залетело в котелок!

– В том-то и дело, – оживился Вернадский. – Видимо, есть у вас в темени антенна, улавливающая строй небесных мыслей.

Академик встал, приблизился к Макару и впился взглядом в его рыжий кумпол.

– Вот, видите? А впрочем, как вы увидите, это невозможно! У вас две макушки, что говорит о чуткости к сигналам ноосферы. Одна макушка принимает, другая излучает. К тому же вы не еврей, как вся ваша шатия-братия… Это обнадеживает!

– Владимир Иванович! – воскликнул Макар. – Да вы хоть знаете, что здесь творится? О чем вы думаете вообще!

– Я думаю, – сказал Вернадский, – какой будет цивилизация, пройдя через страдания, тьму и смерть, что несет ваш красный террор, и множество других вопросов, касательно загадки бытия, занимают меня…

– И вы не боитесь мне это заявлять?

– Вселенная довольно опасное место.

– Вы равнодушны к смерти? – без всяких околичностей спросил Макар.

– Смерти нет, – хмуро ответил Вернадский.

– Смерть повсюду, особенно здесь и сейчас.

– Когда-то меня интересовало личное бессмертие, – сказал Вернадский. – Но я отказался от этого поиска, он непродуктивен. Бессмертна только жизнь сознания, а мир – плод ее творчества. И я вам больше скажу, Макар Макарович, если б нынешний человек исчез из биосферы, природа бы только вздохнула с облегчением. Но земля терпит человека. Зачем-то он ей нужен – со всей своей жестокостью и волей.

– Ну вот что, – сказал, поднимаясь, Стожаров, – езжайте отседова подобру-поздорову. Как бы вас, академик, не расстреляли за такие слова. У нас тут без церемоний: сегодня ты живое вещество, а завтра неживое. Хотя с высоты вашей ноосферы никакой разницы. Я завтра встречаюсь с товарищем Семашко, и мы поговорим о вас.

– Воля ваша, – ученый взял трость, надел шляпу и вышел, прикрыв за собой дверь.

Через пару дней Вернадский был отправлен из Симферополя санитарным составом, в отдельном таинственном «профессорском» вагоне. Поезд, к которому прицепили этот вагон, привез три сотни петроградских рабочих, черных от сажи, нудного труда и большевистской борьбы, на отдых в Тавриду, чтобы заселить ими пустующие приморские дворцы.

Обратно отправляли раненых и тяжелобольных – кроме чекистского террора, в Крыму людей косили голод, сыпной тиф и холера. Санитарный поезд из Симферополя снаряжала и сопровождала до Москвы начальник госпиталя и казначей Крымревкома Пелагея Стожарова («Коммунистический отряд особого назначения, личная карточка № 291, на основании постановления Ц.К. К.П.У. имеет право на хранение и ношение в пределах Симферопольского уезда револьвер системы браунинг № 262617, Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»). Для прочих в связи с тотальной зачисткой выезд с полуострова был пока ограничен.

Возможно, красная верхушка и не подозревала о дополнительно прицепленном вагоне, в котором врач Семашко вывозил из окровавленного Крыма ученых с семьями, чтобы эти золотые головы не покатились с плеч по милости Куна и Пятакова в кожаных куртках, а также Землячки в суконной тужурке, ревнителей жестких мер, переходящих в такой произвол и кошмар, что сам Дзержинский направил в Крым петицию сбавить обороты.

В своей книге Макар пытается дать упорядоченное описание крымских событий этого периода, однако уловить их последовательность невозможно из-за обилия цифр и потоков крови, а также нагромождения подробностей вопиющего нарушения закона земли и неба, где любой мыслимый порядок растворяется в хаосе безумного зверства. К тому же старик там пророчески намекает на все предстоящие бойни, будто бы имея отчетливое предвидение дальнейшего хода событий.

Владимир Иванович шел неторопливо, не поднимая глаз на вокзальные транспаранты, гласившие: «Рождается новый могучий светлый и радостный мир коммунизма. Будем же достойны его!», «Вперед на борьбу с капиталистическим режимом, за новую жизнь, величие и красоту которой мы с трудом можем представить…»

Макар самолично провожал академика, прикрывая его своим большевистским авторитетом. Суетился, заносил вещи, устраивал. За всеми заботами едва успел обнять Панечку на прощание.

Когда двери закрылись и паровоз, извергая сладкий каменноугольный дым, потащил переполненные вагоны в сторону Москвы, а там и Петрограда, Макар еще долго стоял на перроне, смотрел им вслед. И только поезд пропал с полоски горизонта, дым рассеялся, небо стало опять лазоревым и сквозным, какое бывает лишь в Крыму.

Стожаров развернулся и быстрым шагом двинул по привокзальной улице.

Мостовая бугрилась булыжником, Макар шел и шел, и встречные люди обтекали его живой немотствующей массой, полужидким пахучим веществом, вся таблица Менделеева пульсировала в них, кальций, магний и всякие другие вещи, химическая энергия биосферы выявляла из лучистой энергии солнца совокупность живых организмов земли. Вон их сколько приехало по ленинской путевке, чахоточных, голодных, слабых до прозрачности, объединенных в круговорот вещества и энергии, понятия не имеющих о том, что, балансируя между тьмой и светом, Земля летит в пространстве, и каждый из них – лишь комбинация атомов, которая движется неумолимо к Надземному миру, чтобы стать гражданином Космоса…

– Тьфу! – Макар стукнул себя по лбу, остановив лавину, рухнувшую на его голову из ноосферы, и отправился расселять прибывших тварей Земли и детей Солнца по санаториям.

Иона обычно не жаловаться на здоровье, даже в колымских краях, объясняя это «наличием свежего воздуха и физическими упражнениями». Да и на войне он чувствовал себя «нормально», если не считать ранения под Воронежем у деревни Алексеевки в январе сорок третьего года: вроде как возле уха, рассказывал он, услышал цыганский кнут и тут же потерял сознание. Очнулся – перед глазами плыли тени в полушубках, и вместо головы – пшик!

– Нету головы! – сказал он.

– А что есть? – спрашивали тени, склоняясь над ним.

– Дырка от бублика! – отвечал он, блаженно улыбаясь.

Контузия не прошла даром, все подумали, кларнетист рехнулся!

Иона и впрямь стал совсем помешанный: радовался каждому дню, жал всем руки, целовал медперсонал и вышел из лазарета блаженный, безоблачный, в каком-то смысле – да, без головы, – с мозгами набекрень, уж это точно.

И вот теперь, на седьмом десятке, Иона почувствовал: пора наконец обратиться к врачу – сильно щемило внутри живота, похудел на пару килограммов, не слишком заметно, а все-таки. Боря повез его в клинику на Пироговке, где когда-то и сам лечил желчный пузырь.

– Там полы не паркетные и врачи не «анкетные», – успокаивал он друга, – а настоящие замечательные доктора!

Клиника внутренних болезней находилась недалеко от Новодевичьего кладбища, где покоились Борины товарищи, в красные праздники он навещал их, вот и на этот раз они с Блюмкиным туда заглянули, сели на лавочку возле стенки «старых большевиков», выпили по стопарику, Иона достал из футляра кларнет и сыграл пару аккордов из Глена Миллера.

– Пусть спят спокойно, – сказал Боря. – Только не играй побудку.

– Ни в коем случае, – сказал Иона.

Блюмкина встретили хорошо, завели карту, положили на обследование, отправили на рентген. Доктор Пантелеев – в чистом белом халате и золотых очках – понравился Ионе. «Мало говорит и только по делу», – подумал он.

Пантелеев посмотрел снимок, вывел Борю в коридор и сказал напрямую:

– У вашего друга, Борис Филаретович, рак поджелудочной железы, жить ему осталось от силы два месяца. Операция не поможет, если только облучение и химиотерапия, но это временно.

Боря вернулся в палату, сел на краешек кровати. Его старый друг, музыкант, золотой человек приподнялся и сел рядом с Ботиком. Они молча сидели, пока не вошла сестра с уколом.

– Давай, коли, не бойся, – сказал Блюмкин и широко улыбнулся. Он вообще любил улыбаться – у него были два золотых зуба, яркие, начищенные до блеска, они сверкнули, и как-то стало веселей на душе.

– Еще не все потеряно, мы вырвемся из окружения, прорвемся, друг ты мой дорогой! – сказал Ботик, обнял за плечи Иону и заплакал.

«Весна, Панюшка!

Я прямо не верю, ей-богу, что дожил до весны! Какие-то запахи пьянящие носятся в воздухе. Клянусь тебе, я словно сам не свой. Что-то происходит со мною, чего невозможно выразить словами. Да, это любовь, ты права, но совсем не к «моей» Лиде, как ты вообразила. Я объясню: есть у нас тут в районе Ново-Ленино реликтовые болота, где растут уникальные мхи, лишайники, разные болотные травы, гнездятся перелетные птицы, так там лагерные роют ирригационные канавы и тем самым пугают птиц. Мы с Лидой ходили в райком, Лида написала заявление, мол, если дальше это будет продолжаться, водоросль, которая водится в здешних болотах и больше нигде на свете – Claudophora sauderi, – исчезнет с лица земли!

А теперь представь, у тебя ведь такое прекрасное воображение, ангел мой, что нам ответил секретарь райкома с красноречивой фамилией Горегляд? «Подите прочь, ботаники, людям картошки не хватает, хлеба, а вы мне воду мутите какой-то обтёрханной водорослью!»

Раннее утро, грозный разлив Ангары – весь правый берег затопило. Выставлены первые оконные рамы, стекла помыты от сажи, в комнате светло, свежо, и теперь кажется оглушительным цокот лошадиных копыт о булыжную мостовую. Нищий китаец, верно, старик, по нему не поймешь, бродяжничает в затрапезе китайского покроя, старается подольститься к женщинам: «Мадама, подай копейку, давно не давала!» Мужики гоняют его, а он обиженно отвечает им: «Бог один, а веры разные!» Трогательные клейкие почки набухли на прутиках-тополях. И такое вдруг солнце вспыхнуло в груди, так жить захотелось, что я, не в силах сдерживаться, заголосил:

Выйди, выйди, выйди, выйди,

Выйди ко мне, Паола!..

Тут со двора послышался звонкий крик «Говночисты едут!» Когда на улице происходит событие подобного масштаба, вся детвора высыпает за ворота и радостно разглядывает ассенизационный обоз, с грохотом и зловонием проезжающий мимо нашей «усадьбы».

Сияет каждый миг. Сверкает, слепит глаза. Жизнь, в сущности, представляет собой множество таких сверкающих моментов. Ты движешься, одинокий, в пустынном городе, пускай даже глубокой ночью, болтаешься где-то в промежутке между сознанием и забытьем, и, чувствуя себя на этой Земле последним человеком, ликуешь: жизнь очень хороша, черт бы ее побрал…»

Просто не верилось, что Ионе так немного времени оставалось на этой Земле. Асенька в больнице дневала и ночевала. Сохранилась ее фотография примерно того времени в Старосадском переулке на фоне арки: стоит – молоденькая, веселая… Ну как молоденькая, лет, наверное, пятьдесят шесть.

Зиновий уже смирился с возвращением ее первой любви, только знай подвозил в больницу деликатесы и подарки врачам. Он был другом Асиного мужа Миши Ланцевицкого. Асе говорили, что Мишу сослали, куда именно – отвечали неопределенно. При обыске забрали наградной маузер Миши с гравировкой «За беспощадную борьбу с контрреволюцией», дарственные часы с подписью Дзержинского, выселили из Большого Комсомольского в каморку на Маросейке, дом тринадцать, тот еще пенал, окна смотрят друг на друга, беспробудно серые стены: десять квадратных метров на последнем этаже.

На Кадашёвской набережной была знамённая мастерская, Асенька туда устроилась вышивать знамена. Однажды ей под дверь подсунули бумагу, что Ланцевицкий умер от ослабления сердечной мышцы, в такой форме сообщалось о расстреле. В начале войны они с дочкой уехали в эвакуацию, Асенька в Дербенте работала белошвейкой. Прошло время, и Зиновий остался с Асей. Потом они переехали в Старосадский.

Хорошо помню их старинное трюмо из красного дерева, фарфоровые статуэтки, бело-розовая китаянка с гофрированным воротником и нежным веером качала головкой из стороны в сторону и, конечно, численник металлический поражал меня, который сам знал, какой сегодня день, и, переворачиваясь, ставил правильное число.

Весной 1921 года Ботик вернулся домой. Гражданская война фактически закончилась, мятежи в Сибири были беспощадно подавлены большевистским огнем и мечом. Красноармейцы возвращались к мирной жизни. Сколько мне представлялось в мечтах, говорил Боря, что я врываюсь во двор, бегу, задыхаясь, распахиваю дверь и ору: «Вернууулся-а-а!!!», и все кидаются ко мне обнимать, целовать, омывать слезами нежности и любви. Как же это не похоже было на то, что я почувствовал, когда приближался к родному дому!

Вдруг запоздалый страх обуял меня: жива ли Ларочка, помнит ли Маруся? Сердце захолонуло, и я понял, что испытал блудный сын, воротясь домой, иду, робея, как во сне, с трудом передвигая ноги, и всеми силами пытаюсь отодвинуть миг неминуемой встречи: едва переступлю порог, начнется другая жизнь, и я боялся этого.

Первой меня увидела Асенька и, конечно, подняла такой тарарам, что лучше не надо: мама! Боря вернулся, мама!.. Мама-а-а! – она кричит – и никакого ответа. Мы кинулись в дом, смотрим, Ларочка сидит на кровати – ни жива ни мертва.

– Боря, – она говорит с виноватой улыбкой, – ты будешь смеяться, но я от радости не могу ни рукой, ни ногой шевельнуть!

Блудный сын пал на колени, спрятавши лицо в родительских объятиях, а с неба раздался глас Отца: этот сын мой был мертв и ожил, пропал и нашелся!

Асенька полетела в госпиталь звать Марусю. Вот они вбегают, и мы с Марусей идем навстречу друг другу, идем, идем, знаешь, так бывает, вроде бы расстояния никакого, а преодолевать его нужно целую вечность, вдруг встали как вкопанные оба. Ни туда, ни сюда.

Поймешь ли ты меня, Ботик говорил, мне вдруг показалось, что мы с ней в разных мирах, что я за гранью недостижимой, и нет пути назад. Она руку тянет ко мне, трогает мою щеку небритую, нос, тянет за ухо, а я помертвел и не чувствую ничего, то ли обмороженный, то ли опаленный.

В первую ночь на сеновал пошел спать, в сарай. Лежу, немею в тоске. Слышу, она заходит, стоит и смотрит на меня, а я закрыл глаза, притворяюсь спящим. Она подсела ближе, обняла и, как я когда-то манил ее из морока, так и она меня давай будить от этой непроглядной тьмы сибирской: увидь, увидь меня! Боря, это я!.. – а сама заливается горючими слезами. Гляжу, что-то тает у меня в груди, какой-то кусок льда. Так и проплакали ночь, пока не устали и не заснули.

Главное, что запомнилось из послевоенного времени, – постоянно хотелось есть. Голодно было, очень голодно. В городских пекарнях в хлеб добавляли труху, на рынках подолгу не бывало мяса, а бывало – так вонючее; картошку привозили мерзлую, сахар – с грязью. Ларочка взялась уверять, что самое полезное в картошке сосредоточено в кожуре. Дора Блюмкина Лару научила делать оладьи из картофельных очисток.

Ох, они с Зюсей обрадовались возвращению Ботика! Оглядывали его со всех сторон, оглаживали, похлопывали по спине, будто не верили, что он живой, вещественный – ге’зинт ви а ферд, здоров, как конь! И если это чудо свершилось, благодаренье Господу, то, может, Он, да святится имя Его, смилуется еще хоть один разок, и ангел смерти, малхамовес, пощадит их мальчика, их единственного мальчика, и тот вернется домой, соф коль соф, в конце-то концов?

Иона родителям почти не писал, уехал и сгинул, два-три письма из Крыма, вот и весь сказ. Где он теперь? И жив ли? Асенька, бедная, даже спрашивать о нем боялась, только подойдет к дому Блюмкиных, помаячит у калитки, ви а шотн, говорила Софа, словно тень, и уйдет восвояси.

Иногда мороженую картошку жарили на каком-то подозрительном масле со странным вкусом и запахом, Лара говорила, это елей, которым при отпевании помазывали лоб покойника, после войны масло было нужней живым, чем мертвым.

Поначалу Ботик устроился на кожевенный завод, но уже через месяц получил повестку из военкомата, где ему, как члену партии большевиков, предложили вернуться в ряды Красной Армии – в качестве сотрудника ОГПУ.

Отказать никакой возможности, да и не очень лежало сердце мять кожи, дышать кислотами и сырой мездрой. Дух жаждал чего-то большего, руки помнили тяжесть винтовки, уши – стук пулемета, шенкелями он чувствовал биение пульса лошади.

К тому же в ОГПУ отваливали сотрудникам большой котелок круто сваренной пшенки, давали хлеба и кусок сала. По праздникам наливали полкружки самогона. Немного погодя до Витебска начал изредка долетать американский продукт – мелкозернистый жир под названием «лярд» в прямоугольной баночке с нежно-розовой колбасой на этикетке, источавший слабый аромат и тонкий вкус. Правда, заокеанский деликатес выдавался в таком ничтожном количестве, что, по меткому наблюдению Лары, до желудка не доходило.

В Управлении Ботик занимался аттестацией личного состава витебской милиции, но особенно привлекал его конный эскадрон, Боре нравились белая гимнастерка с желтыми шевронами на воротнике, белая фуражка с красным околышем, коричневая портупея и кобура конных милиционеров.

Ботик лично проверял, как слуги порядка содержат лошадей, чем их кормят, тщательно ли вычесывают хвосты, щупал зубы, следил, идеальна ли «стрелка» на копыте, хороши ли попоны зимние и дождевые, чумбура, уздечки, трензеля, седла, щетки, скребницы, вальтрапы. Всех он помнил в лицо своих любимчиков – Крепышей, Каштанов, Корсаров, у кого какая отметина – звездочка, лысина, проточина или крылья, подпалины при гнедой рубашке, Боря готов был о них поэмы слагать!

И всегда норовил вскочить на какого-нибудь резвого Рубчика или Рыжика, показать высший класс: рысь, иноходь или галоп – хоть с правой ноги, хоть с левой. А уж галоп назад или галоп на трех ногах, пассаж, испанский шаг – витебские центурионы неизменно встречали восторженными аплодисментами.

Боре лошадь досталась от прежнего хозяина, то ли тот постарел, то ли заболел, то ли спился. И до того она любила Ботика нашего! Охраняла, никакая собака не нужна. Лошадь высокая, Ботик у нас пониже ростом. Так она подступиться к Боре не дает. Уши прижмет, копытом нервно землю роет. Рядом громко не говори и не маши руками! Все очень строго, хотя Ботик ее такой вот защите не учил. Звали ее Жанна, ладная, статная, уши прижаты, не шути!

Общение с лошадями успокаивало его, в нем еще ворочались воспоминания войны, казалось, эти животные были свободны от прошлого, жили мгновением, без цели и смысла, то бродили в загоне, то неслись куда-то, подстегиваемые всадниками. И ему хотелось также взбрыкнуть, заржать и припустить по полю, вырывая копытами куски земли.

Но все вокруг удерживало его, опутывало, стреноживало, не давало сделать широкий шаг. В башке цокали строчки из книги того голубоглазого странника в волчьей шубе, что поэт подарил Ботику в поезде на промороженной байкальской дороге:

Может, у всех подножий

– Взлетности семена!

Бунт еще весь не прожит,

Радость еще вольна.

Синей небесной угрозе

Нашу ли мощь расплескать?

Завтра весь мир заморозят

– Анабиоза войска.

Вот они завтра мир заморозят, думал Ботик, а я здесь, как гриб, сижу и все пропущу, мимо пройдет жизнь, пролетит, как лихая лошадь, без меня…

В августе двадцать третьего года Дмитрий Ульянов пригласил Стожарова с семьей прокатиться в Горки.

– Да что ты, нет, это неудобно… – сомневался Макар.

А Дмитрий Ильич:

– Погоди, погоди, что тут такого, прогуляетесь, воздухом подышите, парк не везде огорожен, через него деревенские ходят. Поедем в машине, с ветерком!

Солнечным утром в открытом автомобиле «Делонэ-Белльвиль» покатили в Горки – Дмитрий Ильич рядом с шофером Степой Гилем, за ними Панечка со Стожаровым и двухмесячной Стешей на руках.

До Горок тридцать пять километров, ехать около часа, дорога извилистая, петляет через деревни, ямы да ухабы, щебенка, старое шоссе. После деревни Пронино поворот налево в березовую аллею, после Красного моста – вторая березовая аллея упирается в деревянные ворота, закрытые изнутри бревном. Обычно бревно не вдевалось в обе петли, а держалось только на одной. Шофер приоткрывал створки, толкал бревно рукой и, распахнув ворота, въезжал в парк.

На сей раз навстречу «Делонэ-Белльвилю» вырвался небольшой докторский «опель», резко завизжав тормозами. Из окошка выглянуло озабоченное бледное лицо в роговых очках. Пассажир «опеля» кивнул Дмитрию Ильичу и отвернулся.

– Это кто? – спросил Макар.

– Профессор Гранатов, видимо, приезжал по приглашению консилиума, – ответил Ульянов. – Всё делаем, чтобы брат выздоровел, встал в строй, самые знаменитые светила приглашаем. Хотя почему Гранатов, не понимаю, вроде он по живым не специализируется…

Гранатов много думал перед тем, как обратиться к лечащим врачам Владимира Ильича. Где найти слова, чтобы они поняли: их медицина не владеет методом решения главных вопросов бытия. Только он, Алексей Валерианович, в результате изнурительного поиска, невероятных усилий и бессонных ночей, открыл некий алгоритм и готов принять тяжкий груз ответственности, поскольку на чаше весов – жизнь Ильича.

Да-да, он уверен: именно теперь, когда Владимир Ильич пошел на поправку, много шутит, смеется, интересуется международной обстановкой, текущим моментом, с чувством напевает «Беснуйтесь, тираны!» и «Смело, товарищи, в ногу», – он должен быть заморожен. Только не ждать новой волны недуга: она – не за горами.

Два года назад профессор Озерецкий Николай Константинович пригласил Гранатова на кафедру криоорганики в Институт новой медицины Наркомата здравоохранения, обнаружив заметку в «Медицинском вестнике», где Алексей Валерианович излагал теорию замораживания живых тел с их последующим сохранением.

Всего за два года Гранатов создал особое направление крионики, вселил энтузиазм в души единомышленников – врачей и биологов, вместе они экспериментировали с живыми и неживыми организмами, изобретали камеры и растворы, выискивали составы, которые могли бы, не нарушая органику, заморозить живую клетку. А главное – разморозить в целости и сохранности.

«Крионика – путь к бессмертию!» – любимое выражение доктора из уст в уста передавали в коридорах института, оно было начертано на красном кумаче, что стоял в углу основной лаборатории, где проводились опыты. Август 1923 года ознаменовался победой – замороженная мышь оттаяла и ожила!

Пока Владимир Ильич спал под енотовой шубой отца, на втором этаже Большого дома собрались профессор Отфрид Ферстер, доктор Обух, доктор Штрюмпель, доктора Елистратов, Розанов – все те, кто постоянно заботился о здоровье, бодрости и пищеварении вождя революции.

Плотным кольцом в белых шапочках и халатах выдающиеся врачи эпохи сидели за столом, покрытым льняной белоснежной скатертью, словно рыцари короля Артура.

– Товарищи! – Владимир Николаевич Розанов снял очки и прищурился. – Работы Алексея Валериановича Гранатова последнее время у многих на слуху, он биолог, специалист по… – Розанов сделал паузу, надел очки, взглянул на странную шляпу Гранатова (от чрезмерного волнения тот прижал ее к груди) и произнес по слогам – кри-о-нике. Ну, излагайте ваши соображения, Алексей Валерианович.

Гранатов подсознательно занял позицию возле белого шкафа со стеклянными дверцами, откуда глядел, не мигая, большой иссиня-черный тетерев, подстреленный Лениным и превращенный в чучело, один из первых охотничьих трофеев Ильича. На докторе Гранатове были длинный коричневый пальмерстон и островерхая гарибальдийская шляпа особого покроя, как мы уже отмечали, прижатая к груди; когда-то такими шляпами щеголяли в Петербурге.

– Коллеги! – начал взволнованно Гранатов. – В этом промежутке между рождением и смертью, в круговращении бытия человек забывает о главном: о том, что он может победить время. Каким образом, спросите вы? А таким, что сильный, очень сильный холод останавливает стрелки даже самых быстрых часов! Время сейчас – враг наш! Оно ополчилось на Владимира Ильича, оно против него, оно против нас с вами, желающих спасти Ленина любой ценой.

С этими словами Гранатов махнул шляпой, как бы демонстрируя: вот оно – время, перед нами, а мы его сейчас напугаем и выгоним из комнаты! И снова ринулся в бой:

– Всем нам хорошо известно, что болезнь Владимира Ильича есть результат его изнурительной умственной работы, а также эсеровских пуль, одну из которых вам удалось извлечь, а вторая – так и сидит в левом плече со стороны лопатки. Верное ли вы тогда приняли решение, глубокоуважаемые коллеги?

– Не сомневайтесь, – с достоинством ответил Розанов. – Инородные тела постепенно окружаются плотной соединительной тканью, которая надежно изолирует их от организма.

– В том числе и отравленные?

– Даже если они были отравлены ядом кураре, – нахмурился профессор, – вряд ли это причинило ущерб Владимиру Ильичу. Кураре смертелен лишь на стрелах у дикарей. Отравленная пуля, вылетевшая из браунинга, мгновенно теряет свои ядовитые свойства, поскольку яд кураре легко разлагается под действием высоких температур.

– Надеюсь, это так, надеюсь. Пока его мозг и сердце работают как часы. Но завод кончается, и роковой конец неизбежен. А выход из патовой ситуации – есть! Владимир Ильич еще полон жизни, бодрствующий ленинский дух не дает организму сорваться в пучину. Но, как заметил наш с вами гениальный пациент, «промедление смерти подобно».

Алексей Валерианович бросил шляпу на стул, пылающим взором обвел докторов, смущенных его дерзновенной речью. Все, не сговариваясь, почуяли, что этот гарибальдиец вот-вот втянет их в такие финтифанты, откуда им потом долго придется выпутываться.

– Доколе не померкло в нем все земное, пока он бодр и сохраняет восприимчивость, – уверенно произнес Гранатов, – предлагаю подвергнуть Владимира Ильича криозии! Мы погрузим вождя в капсулу бессмертия, на веки вечные сохранив живым его свободное и совершенное естество.

– Это пес его знает что такое, – сказал доктор Елистратов, пожимая плечами и переглядываясь с профессором Ферстером.

– Да с чего вы взяли, что он смертельно болен? – внушительно проговорил Розанов. – Я наблюдал Владимира Ильича с момента его ранения в восемнадцатом году: пульс почти отсутствовал, левую полость плевры заполнило кровоизлияние, рука перебита. Сердце тонировало только при выслушивании. …А через три недели от обширнейшей гематомиелии не осталось ни следа! Спустя четыре недели срослась рука. Все врачи тогда вместе с покойным Мамоновым удивлялись крепости его организма! Вот и сейчас есть надежда – если не на выздоровление, то хотя бы на улучшение.

– В люпом слючае – это неопратимый хот природы, – философски заметил профессор Ферстер. – И позвольте усомниться фашем всемогушестве, почтенный Алексей Фалерианович.

– И что скажет Надежда Константиновна? – послышался хрипловатый голос доктора Обуха.

– Прогресс неостановим! – Гранатов сделал последнюю попытку достучаться до косного сознания высокочтимых докторов. – Появятся новые эффективные методики лечения ишемических болезней, лекарственные препараты, молодые врачи научатся трансплантировать сосуды и ткани. А когда медицина обретет уверенность в своих силах – люди коммунистического будущего сумеют разморозить и вылечить Ильича. Он станет оплотом грядущих поколений, живым примером непобедимого духа и тела!

Консилиум безмолвствовал, по отрешенным лицам было ясно: врачи слушают его с таким же вниманием и терпением, с каким слушают умалишенного.

Гранатов сник и тихо добавил:

– Наш институт готов провести заморозку. Поверьте, у нас надежная морозильная камера, даже Максим Горький ходатайствовал, и, кажется, к заморозке своего тела склоняется Клара Цеткин.

Не было ни шумных дебатов, ни диспутов, ни словопрений.

Лишь доктор Штрюмпель грустно усмехнулся и подытожил:

– Сосновый экстракт плюс чесночная вытяжка! – давая понять, что аудиенция окончена.

– Весьма и весьма сожалею, – Алексей Валерианович поднял со стула шляпу, водрузил на голову и, похожий то ли на факельщика, то ли на святого с нимбом, сел в свой «опель» и помчался в лабораторию.

У Большого дома остановились. По белым стенам шевелились тени листвы.

– Препоручаю вас на время товарищу Гилю, – сказал Дмитрий Ильич и отправился к брату, а шофер отвел Стожаровых в домик охранников.

В комнате стояли аккуратно заправленные пикейными голубыми одеялами койки, на одной лежал кудрявый белобрысый и босой парень в рубашке суданского воина – с томиком Салтыкова-Щедрина в руках.

– Ивар, принимай гостей, – сказал Гиль.

– Либес, – представился хозяин. – У меня сегодня выходной. Поэтому я рассупонился. Прямо душа с телом расстается – такая жара. Пойдемте на Пахру, искупаемся? Только поешьте, я сварил щи. Попробовал и чуть не съел все, такие вкусные, мясные, с маслом.

– Либес очень добрый, – сказал Гиль, – все отдаст, последнюю рубаху снимет. Но Ильича только пальцем тронь. Он тебя враз изувечит.

– Мы, латыши, очень миролюбивы, – скромно заметил Ивар, – не то что татары.

– Можно я с вами не пойду? – спросила Паня.

– Тогда оставайтесь с ребенком, будьте как дома. А мы в городки поиграем…

– Отпускаешь? – обрадовался Макар.

Ивар быстро вскочил, натянул сапоги, положил книгу под подушку, и они отправились на реку: поляк, латыш и Стожаров, высокий и худой, как бита.

Паня вышла в парк, села на скамейку и долго слушала звон кузнечиков, покачивая Стешу. Внезапно ветер принес запах костерка, баньки и сушеных грибов.

– Слышу – голоса, – она мне рассказывала. – Сквозь кусты шиповника вижу: матерь божья, все семейство Ильичей! Это было как… богоявление, понимаешь ты или нет?!!

– Нет, – я всегда отвечала, а потом говорила: – Да.

Что ж тут непонятного – богоявление, которое сверкает в каждой точке пространства каждую секунду. Каока, сын Кузанеки сына Чуаоки, чьим отцом был Намба, сын Хикуменуи Капики, от носа до губ он прекрасен и широк, и все племя химба, которое век за веком ищет пастбища среди барханов, ступило в лесную сень, и цвет накидки его слился с охрой земли.

Они двигались медленно, как во сне. Он шел, опираясь на палку. Панечка замерла, затрепетала, все сжалось у нее внутри: не верила глазам, что в двух шагах от нее – вождь-уникум, солнце грядущего, человек, пускай и в одержимом состоянии, в отместку за старшего брата Сашу, положивший конец помраченному бытию рабочих и крестьян.

Еще недавно одно только слово его приводило в действие непоколебимые силы множества вселенных, звук его голоса подобен был тысяче громов, он проповедовал простому народу, как Франциск проповедовал камням. И в крупнокалиберности его виделось всем что-то сверхчеловеческое – в чистоте этих линий и простоте.

Теперь государственные заботы сломили богатырский организм, у Панечки заболело сердце от вида постаревших и ослабевших Ильичей.

Те вскоре утомились, присели на скамью в беседке. Особочтимый сидел безмолвный, как неприрученный зверь. Хоронясь за деревьями и кустами, Панечка прислушивалась к биенью пульса его и току крови, пока Стеша не подала голос.

К ним подошел Дмитрий Ильич.

– А где Макар?

– С Иваром в городки играет.

– Крестница не спит? Возьму ее на пять минут, Володе покажу. Я про нее рассказывал.

Дмитрий Ильич приблизился к беседке, где вождь мирового пролетариата с сестрами отдыхал на скамье, и, держа Стешу солдатиком, что-то говорил, а все смеялись.

– Ну, спасибо, кума, – сказал он, возвращая девочку, – насмешила всех Степанида, а брату сейчас полезно посмеяться…

Эхо войны все еще звучало в голове Ботика, но реже снились черные живые елки, железный стук поездных тележек, резкие окрики часовых, реже стал просыпаться в середине ночи, только если заплачет дитя.

У Маруси родился сын, которого нарекли благозвучным именем Герман, второй. Первый не выдюжил всей полноты мира, умер младенцем без имени от скоротечной лихорадки. И еще большей радостью стало прибавление в виде Геры, уж не он ли послужил причиной перемены в их судьбе – через два года они окажутся в Германии.

А через год отправилась тихо в селенья вечные Ларочка, не проснулась утром, на ее лице играло весеннее солнце, пробиваясь сквозь занавеску, но, как оно ни силилось согреть уснувшую, не смогло.

После похорон матери Боря стал тяжелее, из Управления возвращался под хмельком, опять вспоминал Сибирь, говорил: Маруся, надо ехать отсюда, ехать куда-то, все равно куда, так перемрем все здесь, – глядя на вишневое дерево, сбросившее листья.

В августе 1927-го в Управление пришло письмо из Центра, где содержалась настоятельная просьба отправить Бориса Таранду в Москву в распоряжение Орграспредотдела ЦК ВКП(б).

Боря собрал чемоданчик, обнял жену, поцеловал Геру (как устроюсь – вызову, жди депешу), и в путь. Застучали опять железные тележки, легче стало от этого стука на душе Ботика, он смотрел в окно поезда, ладонью протирал запотевшее стекло, и сквозь сырую муть возвращалась в его душу какая-то лихость, ощущение вольности и вместе с ней полноты жизни.

Стеша родилась третьего июня 1923 года. Две недели Паня с Макаром придумывали ей имя – листали календари, вспоминали гордые имена героев мировой революции, потом отчаялись и решили устроить «совет в Филях», вместо крестин провернуть «октябрины».

На воскресенье пригласили гостей. Тут как раз очень кстати прибыла из деревни Марфа Демидовна, привезла для внучки деревянную качку, украшенную резьбой и разрисованную – дело рук протвинских плотников. А для родителей гостинец – пшено в наволочке и сушеные грибы.

Марфа собственноручно нажарила оладий с грибной подливкой на той же чугунной сковороде, которая у меня и сейчас в строю, бессменная и доподлинная, уж больно до революции делали нетленную хозяйственную утварь.

Стали подходить гости, курили у окна, заглядывали вниз в переулок – с четвертого этажа были видны площадь, Страстной монастырь, часть Тверского бульвара с памятником Пушкину, трамваи…

– Брат твой, Макар, идет – Ваня!

– Герц появился…

– Где?

– Да вон, на извозчике. Слезает…

Дмитрий Ильич вошел нарядный, в жилете, шелковом галстуке – с букетом лиловых ирисов.

– Из оранжереи Рейнбота, – сказал, вручая Панечке цветы; Горки до революции принадлежали Рейнботу, московскому градоначальнику.

Приехали Бубнов, Андрей Могильный, Стас Дольский, Карпухин, Василий Григорьевич Шумкин (Фу-фу), по-соседски заглянул на огонек будущий директор завода Иван Лихачев, с некоторых пор он тоже поселился в доме Нирнзее, – товарищи Макара по революционному подполью, бывшие политзаключенные, друзья по тюремному «университету», по вологодской ссылке…

Пока Паня пеленала и кормила дочку, Макар за столом держал речь. Он говорил, что вообще-то ждал сына, поскольку была у него идея назвать ребенка Макаром, «чтобы наш Макар Макарович Стожаров дожил до коммунизма».

За бутылочкой и оладьями с грибной подливкой стали предлагать имена. Фу-фу с грохотом отодвинул стул и поднял руку, призывая к вниманию:

– Пусть ее имя будет новым именем, революционным! Предлагаю назвать ребенка… Марсельеза! А? Как звучит!

– Слыхал я, – осторожно произнес Иван Стожаров, – сослуживец мой, бухгалтер, назвал свою дочь Донэра – «дочь новой эры»! А что? Мне нравится! Кто за?

Паня, вернувшись к столу, вроде бы обрадовалась этому имени, но потом попросила еще подумать, повыбирать.

Гости зашумели и начали выкрикивать имена.

– Баррикада!

– Милиция!

– Гидростанция!..

Макар предложил:

– Авиация! – Он бредил самолетостроением.

Андрей Могильный думал-думал и придумал:

– Даздраперма!

– Это еще что? – удивилась Паня.

– Да здравствует Первое мая! – гордо объяснил Андрей.

– Ну, Даздраперма – немного замысловато, – загрустила Паня.

– Давайте назовем Тролебузина! – поддал пару Ваня и расшифровал: – Троцкий, Ленин, Бухарин, Зиновьев…

Иван из всех братьев Стожаровых – самый смирный и даже застенчивый в сравнении с народовольцем Вавилой и большевиком Макаром. Ванечка – средний, улыбчивый, кроткий. На словах-то он тоже рассуждал про царя, про забастовки и стачки, но сам в пекло не лез.

– Вот уж нет! – отрезал Макар. – Ты, Ванька, всегда отличался политической близорукостью. Ленина надо первым ставить…

Все смолкли. Застучали вилками. Задумались. Вдруг Бубнов («химик Яков») глубокомысленно изрек:

– Гертруда!

– Какая Гертруда, к едрене фене, – дружелюбно огрызнулся Макар, – мы ж с Пелагеей тебе не Карл Либкнехт и Роза Люксембург, мать твою!

– Эх, ты Макар, Макар, темнота, не понял смысла. Гертруда – это значит Герой Труда!

– Что ж вы девке имена-то придумываете корявые, никто замуж ее с таким именем не возьмет, – возроптала сидевшая в сторонке на сундуке и хранившая до поры безмолвие Марфа. – Назовем дитя Стешкой, Степанидой. Так мою тетку звали, ой, красавица была, самая видная баба у нас в деревне.

– Верно! – поддержал бабусю Дмитрий Ильич и поднял до краев наполненный граненый стаканчик. – Назовем Степанидой – светлой памяти… Степана Разина! Первого революционера и борца с царизмом. Давайте выпьем за славного Степана Разина и за твою дочь, Макар Стожаров!

Вскоре Марфа без спросу окрестила внучку в ближайшем Страстном монастыре. Хотя монашеские кельи занял Военный комиссариат, монастырь упразднили и густо заселили студентами Коммунистического университета трудящихся Востока, намоленные пространства захватил Центральный антирелигиозный музей Союза безбожников СССР, однако ушлая Марфа разузнала, что где-то в монастырских катакомбах, неведомых обновленцам, прячется пара сотен служительниц культа с чудотворными реликвиями.

Она станет к ним наведываться, научит Стешу молиться, причащаться Христовых таинств, красить яйца луковой кожурой, ликовать по случаю Пасхи, ждать пасхального кулича, брызгаться святой водой.

Дальше – больше. На просторных Гнездниковских антресолях они со Стешей укроют разыскиваемого чекистами протоиерея Афанасия. Будут потчевать его пшенной кашей, оладьями, подавать крепкий чай в стакане с подстаканником, покуда он, так никем и не замеченный, благополучно не укатит к родным в деревню Ромашково.

А по случаю октябрин был составлен исторический документ:

1923 года 17 июня мы, нижеподписавшиеся, собравшись на заседание под председательством Дмитрия Ильича Ульянова для обсуждения вопроса, как назвать родившуюся 3 июня 1923 года девочку, постановили после всестороннего обсуждения и различных докладов назвать ее Степанидой в честь неукротимого волжского героя народного восстания за свободу, атамана Степана Тимофеевича Разина.

Родителями единогласно признаны Макар Стожаров и Пелагея Стожарова.

Отцом крестным избран под гром аплодисментов Дмитрий Ильич Ульянов, которому поручается наблюдение за воспитанием Степаниды, и о последующем извещать собравшихся.

Всё вышесказанное подтверждаем:

Председатель – Дм. Ульянов

и еще четырнадцать подписей.

По возвращении из Крыма Дмитрий Ильич поселился в Кремле на улице Коммунистической, квартира девятнадцать в Кавалерском корпусе на первом этаже – напротив арки, ведущей во двор особого гаража.

При входе в подъезд находилась парикмахерская. Туда Владимир Ильич забегал подстригать бородку и усы. Когда он появлялся, посетители вскакивали, пытались пропустить его вперед. Он упирался и неумолимо ждал, пока освободится парикмахер. А потом, хоть на минутку, заглядывал к брату.

Приходил к Ульянову на огонек и Макар Стожаров. Квартира Дмитрию Ильичу досталась небольшая, с узкими комнатами. Вот они сядут в столовой под люстрой с желтым абажуром, расставят на доске фигуры и давай всякие там гамбиты расписывать, шахи-маты друг другу ставить. Без рюмки не обходилось, но выпивали умеренно.

Потом Паня спрашивает:

– Ты откуда такой веселый пришел, прокуренный?

Макар:

– Да был у Герца, обсуждали коллективизацию и прочие насущные проблемы партийного строительства. Потом пару партишек в шахматы сыграли, ужинать не буду, накормили досыта.

А раз как-то приходит – взъерошенный, глаза горят, трезвый – и сразу с порога:

– Ленина видел!!!

Сидим, играем с Герцем, пьем чай, вдруг слышу картавый говорок, неужто Владимир Ильич? И точно, спиной чую – приблизился ко мне, а я-то его только на трибунах видел да за красным сукном, а тут – вот он! Ильич – мне:

– Продолжайте, батенька, продолжайте, такая интересная позиция!

Я переполошился, не с той фигуры пошел! Ильич так и ахнул:

– Непростительный промах! И кому проиграл? Такой шляпе!

Оборачиваюсь, Ленин стоит передо мной – руки в карманах, зубы у него из чистого серебра, на боку золотой рог, а сам – все шире становится, выше, пока головой не уперся в потолок, откуда послышался храп тигра!

– Клянусь, я не был готов, – рассказывал Макар, – увидеть его громадность воочию. Я по сравнению с ним размером с муху! А он глядит ясными глазами, как будто всё-всё знает про меня, да что про меня. Про всех моих предков до… пятого колена. И его сострадание разливается по необъятной Вселенной – в прошлом, настоящем и будущем. Я что-то промычал в ответ, а он быстро так обнял брата и увел его в другую комнату.

– Что же ты, Макар? – воскликнула Паня. – Сказал бы, кто ты есть, превратился бы в медведя или стал бы крошечный, как комар, да и вылетел в окно!

– Не успел, зараза такая! Растерялся, кепку нахлобучил и убежал.

Многие партийцы, близко знавшие Ильича, говорила мне Панечка, поджаривая гренки на легендарной сковороде, тоже уверяли, что он бывал разным: то вроде стройный, а то – чуть ли не толстяк. Так никто и не смог понять, каков он на самом деле.

«Когда ты шел рядом с ним, – это Всесоюзный Староста Михаил Калинин, – Ильич иногда был громадным, а иногда крошечным».

«Порою он становился огромным и устрашающим, – свидетельствовал Бухарин. – Тело его казалось немыслимого размера да еще блестело, как начищенный самовар, вызывая благоговейный страх Президиума Верховного Совета».

«Ильич никогда не спал, и его глаза были способны не мигать целыми часами», – поражался Каменев.

Крестьянский «ходок» Прохор Краюшкин, мужик здравый, в зрелых летах, из далекого населенного пункта Большие Коты Тверской губернии, приблизившись к Ищущему Общего Блага, бросив на него один только взгляд – грохнулся в обморок. Когда его привели в чувство, он бормотал:

– Я видел перед собой бесформенную глыбу.

Троцкий спрашивал:

– Зачем вы это делаете, Владимир Ильич?

– Для конспирации! – озорно отвечал Ленин.

Отыскивая в архивах бесценные упоминания о Макаре, углубляясь в размышления, сколько граммов вымысла можно допустить на килограмм документа, Стеша выстраивала десятки фабул, пока не терялась в них, тогда она со вздохом открывала картонную папку с надписью «Белокопытов» и безропотно склонялась к листам, врученным ей когда-то в обмен на кильку в томате и «укроповку».

«Милая Стешинька, – она вчитывалась в знакомые отпечатки «Эрики», – чтобы написать о судьбе вашего отца, вовсе не требуется сверхчеловеческой гениальности. Довольно считанных правил, и вы избегнете пусть не всех, но многих нелепых промашек. Думать, что хотя бы кто-то знает, как написать повесть о Настоящем Человеке, олицетворяющем время в его истинном, т. е. историческом, масштабе – фатальная ошибка, которой подвержен всякий, возомнивший себя литератором. Так древние и средневековые авторы знали все про единорогов.

Кроме того, поиск нехоженых путей способен по неопытности завести вас слишком далеко. Как тонко заметил Рассел, преследование инакомыслящих случалось на основе теологических противоречий, но не бывало на основе споров в области арифметики.

Прежде всего нам следовало бы наших героев – условно, разумеется, не буквально, разделить надвое, где первым свойственны такие черты, как действенность, ироничность, насмешливость, остроумие, принципиальность, аскетизм, щепетильность, размах, бережливость, решительность, простодушие, доброта, смелость, неустрашимость, опрятность, аккуратность, педантичность, внимательность, памятливость, точность, скромность, самолюбие, гордость, общительность, нелюдимость, темпераментность, бесстрастность, деликатность, бдительность, тонкость, уверенность в себе, оптимизм, рассудительность, благожелательность, брезгливость, взыскательность, терпимость, впечатлительность, сообразительность, дисциплинированность, верность, живость, застенчивость, искренность, исполнительность, чистота, упорство, сердечность, гуманность, щедрость, великодушие, благородство.

Другим, наоборот, – бахвальство, эгоизм, фразистость, корыстолюбие, чувственность, мелочность, ехидство, скупость, алчность, жадность, расчетливость, трусость, паникерство, перестраховка, слабохарактерность, медлительность, пронырливость, угодливость, надменность, высокомерие, авантюризм, актерство, апатичность, грубость, беспечность, безжалостность, бесцеремонность, бесстыдство, цинизм, делячество, двуличие, пессимизм, безрассудство, болтливость, вспыльчивость, дидактичность, самодовольство, пошлость, подлость, прислужничество, приспособленчество, завистливость, злобность, фальшь, любопытство, неестественность, чопорность, некорректность, необузданность, упрямство, обидчивость, злопамятность, мстительность.

Вам, наверное, покажется скучной моя аристотелевская логика, чуждая вашей природе, склонной к интуитивному и бессознательному. Однако сам первовиновник бытия не станет возражать, что миры, милая Стешинька, создаются благодаря полюсам и силовым линиям между ними».

С этим нельзя было не согласиться, но стоило матери моей Стеше начать обдумывать, какие же ее героям свойственны черты характера по шкале Рассела – Белокопытова, она совершенно запутывалась, ибо один и тот же герой у нее служил вместилищем отваги и трусости, милосердия и жестокости, мудрых прозрений и катастрофических заблуждений, гения и злодейства, коварства и любви, ну и так далее.

Короче, все шло не по схеме, которую ей предлагал выдающийся классик английской прозы, гений математической логики Бертран Артур Уильям Рассел в лице Белокопытова. И ей ничего не оставалось, как позволить своим героям, таким как есть, прожить их собственную судьбу.

Трое суток над крышей Колонного зала горело двойное солнце, дневное и ночное, идущее к востоку подземной областью мрака, и реял траурный флаг. Трое суток установили гражданам на прощание, ни днем, ни часом больше. Вынос дорогого покойника из Дома Союзов на Красную площадь для предания земле назначен был утром двадцать шестого января. Оркестры музыки, военные гарнизоны выстраивались по особому наряду под командованием генерала Благонравова и коменданта Кремля Петерсона. Похоронная церемония расписана по нотам, движение траурного кортежа – по минутам и саженям. Детально разрабатывались окольные многоуровневые маршруты.

Время может растягиваться и сжиматься, мы знаем.

Трое суток прощания вместили в себя следующие мероприятия по увековечению Освобожденного от Времени в памяти народа: с легкой руки Зиновьева колыбель революции Петроград переименован в Ленинград. Экстренно вызванный в Горки скульптор Меркулов снял маску с лица вождя и слепки с обеих рук. На основании посмертных отпечатков второй Съезд Советов постановляет соорудить в столице Союза Москве, а также в столицах других союзных республик – Харькове, Тифлисе, Минске, Ленинграде и Ташкенте памятники Ленину. ЦИК Союза ССР и его Президиум обязаны утвердить проекты (указующий в дали рукою, вас приветствует богоподобный Христофор, славный князь моряков), установить сроки сооружения монументов на центральных площадях и отпустить необходимые средства.

Принято решение о публикации полного собрания сочинений показавшего дорогу к выси и вселившего надежду на бесконечность этого пути, а также выпустить печатную продукцию с изображением автора – размером от почтовой марки до гигантских необозримых портретов, хорошо различимых с летящего в небе дирижабля.

Красин выступил с личной инициативой посекундного описания Его усердной ревностной жизни.

Географы, топографы, астрономы и геометры, химики и минералоги, художники и писатели бросились посвящать Ильичу поэмы и высокогорные пики, пароходы, паровозы, порты и вокзалы, живописные полотна, площади и проспекты, университеты, дома культуры, парки, колхозы, плодово-ягодные сады и огородные гиганты.

Заметим, что в начале бушующей кампании по увековечению, час от часу набиравшей обороты, и речи не было, чтобы оставить Ленина с живыми на земле не только несгибаемым духом и титанической мыслью, но и телом.

И вдруг, как гром среди ясного неба, выходит постановление Съезда Советов Союза ССР: тело Владимира Ильича покуда не предавать земле, а поместить в Мавзолей и удерживать в склепе. Для этого правительство приняло решение соорудить саркофаг у Кремлевской стены среди братских могил борцов Октябрьской революции и сделать его доступным для посещения.

Это была смелая авангардная мысль, и если бы Стеша в своем архиве не сберегла черновик письма, переданного Стожаровым в ЦК партии в день смерти Ленина, так бы и осталось неизвестно – кому и с какого перепугу она пришла в голову.

Всем, конечно, хотелось видеть вождя неподвластным тленью, чтоб их родной Ильич не иссяк, подобно убывающей луне в небе. Однако армию труда настолько придавило горем, что лишь один Макар, привыкший сохранять хотя бы крупицу разума в любых обстоятельствах, надумал, как можно спасти этот камертон, погрузив его в чистые глуби бессмертия.

А всё его любимый журнал «Огонек» – Макар много лет его выписывал и педантично производил подшивки! Там публиковались очерки об экспедиции археолога Говарда Картера, который как раз очень кстати в долине Нила открыл гробницу Тутанхамона.

Сенсация взбудоражила Европу. В век ротационных машин, фотографии, кино, только что изобретенного радио весть о Тутанхамоне, три тысячи лет благополучно пролежавшем в саркофаге, облетела шар земной и в конце концов достигла Рогожско-Симоновского райкома партии.

Естественно, Макар следил за нескончаемым блужданием Картера в лабиринте пирамиды среди сокровищ Али-бабы в поисках мумии фараона, сопереживал археологу всей душой, рабоче-крестьянской мыслью проникал в темную область исчезнувших культов, испытывая самые добрые чувства к древним египтянам, которые настолько рьяно пестовали память усопших кумиров.

В день смерти Ленина удрученный Макар Стожаров изложил собственную теорию сохранения пролетарского вождя для потомков Пане. Он сидел на диване, подперев кулаками щеки с красной щетиной. А его жена Панечка с семимесячной Стешей стояла перед ним, тщетно пытаясь понять, как это «Ильич прорастет к осени множеством живительных ростков и оплодотворит революционными идеями отдаленные окраины Земли»?

– Может, это поэтическая метафора? – спросила она Макара.

– Нет, – ответил Макар, – это не метафора – это реальность будущего, у которого нет альтернативы, кроме как принять тело покойного вождя в качестве огромного зерна грядущего урожая великих революций.

Паня крепко задумалась и высказала было сомнения о возможности «прорастания вождя сквозь толщу почвы революционными всходами», но Макар не дал ей закончить мысль и оборвал дискуссию.

– Что с тобой поделаешь, – махнул он рукой. – Нет в тебе, Паня, провидения будущего как неизбежного настоящего.

И отправился писать письмо.

Развернуто, обстоятельно, пространно писал он, полный решимости и намерений добра:

«Товарищи! Беспощадная растрата своей энергии сломили богатырский организм Ильича. Тактический гений этого человека был пропорционален опасностям, угрожавшим революции, которые давили на его мозг, напрягая все его творческие силы, всю его дальнозоркость, всю изобретательность, всю хитрость против врагов рабочего класса.

Развившись в гениального вождя в период мировой войны и трех революций, он отдал свой гений революционному процессу. И пролетарская революция, вскрывшая в нем силы гения, она же и убила его, безжалостно высосав соки его мозга для своих исторических задач.

Теперь эта весть потрясает сердца миллионов людей в любом уголке земного шара, поскольку массы всех наций, всех рас потеряли своего признанного всечеловеческого вождя, какого могла вынести на историческую арену только пролетарская революция.

Ленин лежит в гробу, но уже в первый день после смерти он стоит перед человечеством во весь свой гигантский исторический рост, который не может быть оспорен никем.

В связи с этим, являясь членом комиссии по организации похорон, я хочу заявить, что усматриваю ущерб в их железной логике.

Целиком и полностью поддерживая решение партии о предании Ленина земле, считаю скороспелое погребение в зимнюю промерзлую почву преждевременным. Как клубень картофеля, тело Ильича должно быть погружено в землю весной, а с приходом тепла – выпустить множество клубеньков, опутывая грунт на много миль вокруг.

Когда тело Ленина станет корнем в земле, – писал Стожаров (голова свежая, все вибрирует!), – его сознание расцветет прекрасным цветком, наступит могучая пора цветения. Оно взойдет сонмищем прозрений и энергий, материя будет спасена, а дух обнаружен. Ведь это так естественно – есть время для посева и время для сбора урожая. Нужно только дождаться подходящих условий, что может занять некоторое время, иначе зерно коммунизма погибнет для всходов».

Вот и всё, что он написал.

Видимо, на подобное вторжение здравого смысла в те скорбящие часы верхушка власти отреагировала сочувственно. Но Макару не было суждено испытать абсолютного торжества своей идеи.

Как только тело Ильича по примеру бренных останков фараонов притулили в саркофаг дожидаться весны, в ЦК партии и в Совнарком полетели тысячи телеграмм со всей страны, в которых говорилось, что предавать земле столь великого и горячо любимого вождя ни в коем случае нельзя.

Посыпались просьбы поместить прах Ленина в стеклянный герметически запаянный ящик, чтоб он стал доступен для взоров смертных и чтобы перед ним сотни лет простираться ниц и совершать воскурения.

Сколько Макар ни твердил, что древнеегипетский культ умерших царей не ляжет в чистом виде на российскую почву, что египетские фараоны – душегубы и злостные эксплуататоры народных масс, что все вместе взятые Хеопс и Хефрен с Аменхотепом не стоят мизинца Владимира Ильича, а консервировать Ленина в виде мумии – ошибка партии, которая приведет к стихийному усыханию ленинизма и перерождению революционного жизнеположения, – увы, на сей раз его слова не возымели действия.

То ли обманчиво-цветущий вид забальзамированного вождя ввел всех в заблуждение, то ли партийная элита лелеяла надежду, что мумифицирование трупов станет доброй советской традицией. Словом, шум людских голосов, гневно протестующих против погружения Ильича в оттаявшую весеннюю землю, заглушил голос его фанатика и апостола.

Но с той самой секунды, когда, как отметил в надгробной речи товарищ Троцкий, медицина оказалась бессильной свершить то, что от нее требовали миллионы человеческих сердец…

– А сколько среди них таких, – он поспешил добавить, – которые отдали бы, не задумавшись, свою собственную кровь до последней капли, только бы оживить, возродить работу кровеносных сосудов единственного, неповторимого Ильича!.. И вот Ленина нет…

Когда слова эти обрушились на сознание, словно гигантская скала в океан, секретарь Рогожско-Симоновского райкома партии Макар Стожаров объявил свой личный великий почин по сбору документов, фотографий, рисунков, откликов масс, голосов автономных ячеек, бесчисленных свидетельств очевидцев о злополучных и грандиозных днях кончины Ленина.

Как пушкинский Скупой рыцарь, стопочка за стопочкой укладывал Макар в сундук стенограммы, принесенные им с безотрадных заседаний фабрик и заводов – «Динамо», «Серп и молот», «Парострой», «Котлоаппарат», расшифровки выступлений рабочих Авто-мото-веломастерских, Чаеразвесочной фабрики, служащих Интендантских складов, Центральных прачечных, Таганской тюрьмы и Таганской пожарной команды.

– За мной ничто не пропадет, – беззаветно говорил Стожаров Панечке, – увидишь, я запротоколирую каждую секунду. Ведь это живое дыхание истории!

В тот день он вытряхнул из сундука их незатейливый семейный скарб. Протер внутри влажной тряпочкой от пыли и нафталина. После чего торжественно заложил основу траурного архива: речь товарища Ворошилова от имени опечаленных Красной Армии и Красного Флота, священный обет работников Московского ипподрома выступить в любую минуту на защиту мирового пролетариата, призыв Московского комитета партии к угнетенным народам мира немедленно свергнуть империализм, гулкий зов татаро-башкирских богатырей революции проявить мужество и терпение в столь трудный час, а также заверение вождя месопотамских националистов в том, что Персия свято чтит заветы Ленина и только ждет удобного момента воплотить его идеи в жизнь.

Все это смешалось в единый вихрь из тысячи кусочков реальности: картины январской замороженной Москвы – в ледяном инее игольчатом, застывшие материальные знаки эпохи, экстравагантные, маргинальные персонажи, грозно всплывающие над городом как цеппелины, и по-прежнему никому не нужные, забытые маленькие существа в напоенном реальным насилием мире.

Макар осознавал не то что историческую – космическую значимость текущего отрезка жизни, чувствовал, что находится в точке пересечения бытия, прикасается к подлинной мистерии, в центре которой – исполненный покоя, строгости, молчания, сперва в синем френче, а после в костюме цвета хаки, во всем великолепии свершенного подвига покоится герой, срок жизни которого истек.

Стожаров исступленно паковал контейнер во имя присущей ему любви к роду людскому, буквально заряжал, словно увесистый сперматофор, посланием грядущему человечеству. И страстно верил, что его сундук получат люди из светлого коммунистического завтра – без войн, страданий, нищеты и смерти.

Охваченные волнением, они отворят потертую крышку и своим пытливым умом прильнут к содержимому сундука, жадно примутся вникать в эти истонченные потемневшие листки, оригиналы или копии – неважно! От горестного сообщения М. Калинина об утрате вождя, от бюллетеня о причине смерти, подписанного врачами, в том числе профессором Абрикосовым, проводившим вскрытие, и наркомздравом Семашко, от сотни распоряжений комиссии по организации похорон и лично Ф.Дзержинского – до простодушных писем из глубинки беспартийных И.Горюнова, П.Собашникова, Ф.Морозова, Звонарева, Сопикова, Бурылина, Челухова, Камарова…

«Кого мы потеряли! Мы потеряли незаменимого нашего вождя и раскрепостителя всех трудящихся масс из-под ига и рабства. Мы потеряли того разумнейшего диктатора светлой и лучшей будущей нашей жизни трудящихся масс всего мира. Мы не увидим его больше. Мы не услышим тех новых пламенных слов, которые согревали сердца всех честно трудящихся масс. С сего злого дня ты уходишь от нас на покой, мир праху твоему. Но вместе с тем спокойно мы даем себе чувствовать, что ты не помер, а ты с нами живешь, и ты будешь жить в будущем.

Деревня Якшиха

Воскресенской волости

крестьянин И. Рябой».

В сундук были заложены также соболезнования от иностранных интеллектуалов: белобородого англичанина Бернарда Шоу, германского романиста Генриха Манна, француза Анри Барбюса и, говорят, большого литератора земли германской Томаса Манна, который в своей телеграмме Съезду Советов сравнил Ленина с эпическим героем древних скандинавских сказаний. Короче, полное смешение элементов, на которые обрек нас наш разум, ибо в те январские дни в воздухе не витало ни пылинки, которая бы не горевала об Ильиче.

Притом Стожаров не был сторонним наблюдателем разворачивающихся событий, а находился в гуще устроительства этой поистине планетарной похоронной церемонии.

Шесть ночей не гас свет в кабинете секретаря райкома, где Макар, уставившись бессонными глазами в замороженное окно, выкуривая пачку за пачкой «Пушки», обдумывал стратегию движения кустовых групп от Рогожско-Симоновского района на Красную площадь.

В его задачу входило распределить делегатов числом около пяти тысяч человек на колонны, по минутам назначить фабрикам, заводам и другим учреждениям, каждому свое, точное время прибытия на центральный сборный пункт.

Сосредоточившись так, будто весь мир был в нем и он был всем миром, будто от него зависело, прорвется этот мир сквозь сети, повсюду раскинутые лукавой смертью, или нет, составлял Макар планы, карты, бюллетени, вычерчивал схемы, даже диаграммы. Кто к кому обязан пристроиться в хвост, а кого держать в затылке, сколько человек в шеренге (восемь), оптимальное расстояние между шеренгами (один шаг), скорость движения – три версты в час. И особое предписание начальникам делегаций организовать надежную связь вдоль своих колонн в виде одиночек-велосипедистов.

Все предусмотрел, чтобы при таком изобилии народа не вышло путаницы, неразберихи, какого-нибудь бестолкового скопления граждан, здоровье и нервная система которых и без того подорваны различными потрясениями, войной и революцией.

«Итак, на похороны Ильича район направляется по следующему маршруту, – писал Макар Стожаров красивым размашистым почерком с нажимом, лиловыми чернилами. – Таганка, Астаховский мост, Солянка, Варварская площадь, Лубянский проезд, Лубянка, площадь имени Свердлова, площадь Революции, проезд между Историческим музеем и Кремлевской стеной, Красная площадь, Варварка, Солянка и обратно.

Все участники указанного шествия должны одеваться тепло, – предписывал он в своем циркуляре. – На ногах валенки, теплое пальто, шапку, закрывающую уши, теплые варешки – имея в виду, что на Красной площади придется простоять от 1–2 часов, принимая во внимание существующие большие морозы, а также порядок, который требуется от делегации.

Партийным ветеранам и восходящей молодежи, – даже не указывал, а чисто по-человечески просил Макар, – необходимо поддерживать строгий порядок, помня, что на нас возлагаются большие надежды в смысле дисциплины, во избежание давки и многочисленных несчастных случаев во время погребального шествия.

ПРИМЕЧАНИЕ: Ввиду острого мороза, а также краткости времени на стоянках рекомендуется всем участникам делегатам прибывать точно к указанному времени, не допуская никаких опозданий. Уход будет точно в установленное время. НЕ прибывшие вовремя не останавливают прибывших. Процессия тронется без них, тем самым оставляя за бортом опоздавших.

Вышеизложенное считать обязательным», – подводил он итог, расписывался, ставил печать, забирал копии домой в Большой Гнездниковский и складывал в свой заповедный сундук.

Если б мог, он сложил туда хруст снега под башмаками, клубы пара, вырвавшиеся из лошадиных ноздрей, траурные звуки Вагнера и Моцарта, неожиданно поднявшийся ветер, запах хвои, сосновой смолы, сам воздух, которым дышали в те горькие дни. Он бы и лепешку заледенелого навоза включил в эту патетическую композицию, повинуясь важности мгновения.

Сундук свой, наполненный удивительным и драгоценным, как редкая жемчужина, конгломератом, Макар Стожаров пронес сквозь тьму времен, войну и перемену мест.

Вечером в Леонтьевском переулке, в здании Московского Комитета партии, состоялся митинг прощания. Огромный зал был убран торжественно и траурно. В центре над сценой – свежий гипсовый бюст Ильича глядел на овец, потерявших пастыря, словно говоря: «Как вы без меня будете – не знаю…»

Ораторов слушали, затаив дыхание, долго и горячо говорил Луканов, секретарь болгарской компартии, его сменил маленький сухонький старый большевик Свидерский, один за другим всходили на трибуну скорбящие железнодорожники:

– Ленин оттолкнул корабль от берега темноты и нищеты, а к берегу света и социализма, к этой желаемой бухте, мы еще не причалили. Кто теперь поведет корабль, кто?..

– Вождя-титана не стало, так мы, беспартийные вятичи, требуем, чтобы коммунистическая партия была единой, без дискуссий! А тем, кто пытается вести дискуссии, открыто заявляем: «Идите к гробу отца, скажите, что будем единством партии выполнять его заветы».

– При жизни его мы чувствовали себя как бы «у Ильича за пазухой». Нет больше среди нас Ленина, – крушились делегаты со станции Москва-Брянская, – но он завещал нам стальную коммунистическую партию.

Григорий Зиновьев, хотя и напустился в неурочный час на «Апрельские тезисы» и, в пику Старику, посчитал Октябрьский переворот блажью и сумасбродством, но был в своем праве, поскольку никто из ленинской свиты, глядевшей Ильичу в рот, не прожил обок с ним такую прорву времени. Чего стоит переезд через Германию в Петроград в пломбированном вагоне? А шалаш в Разливе! А годы и годы в эмиграции?

Старик – баламут, инспиратор, помешанный на коньках, важнейшие стратегические вопросы решались им на катке, вечно всех подковыривал, подзадоривал поздней осенью купаться в горных речках, чуть Левушку Каменева со свету не сжил, когда тот отказался лезть в ледяную воду. В Швейцарии с велосипедом тоже: давай да давай прокатимся на горном бицикле. Ну, сели на «шнайдер-тандем», покатили, в белых штанах, черных гетрах, соломенных шляпах.

Старик ломит в гору наудалую, натужился, красный весь, обливается потом. Зиновьев: «Владимир Ильич, поворачивай обратно? К чему такие потуги?» А он: «Пока до вершины не доедем, не свернем!» «Ей-богу, если б я всю дорогу не жал на тормоза, скатились бы вниз и разбились», – признался простодушно Зиновьев. И эти тормоза тот припомнил другу в канун революции. Уже в метафорическом смысле. И в «Завещании» наплел несуразицу, дескать, Зиновьев и Каменев не случайно заколебались в октябре, для этого у них были серьезные предпосылки. Впрочем, не место и не время говорить о размежеваниях. Мир праху твоему… И да здравствует Мировая Революция!

Зиновьева на трибуне сменил Бухарин (Панечка говорила, Коля ее по-дружески предупреждал: в случае провала революции махну в Бразилию, ловить бабочек! В тюрьме, на Лубянке, вместе с Зиновьевым, окончит он свои дни).

– О, зачем его нет? Он отнял у нас радость жизни, – простонал свидетель и горестный очевидец последнего вздоха Ленина в Горках (Бухарин утверждал, что Ленин умер у него на руках, но Паня подозревала – это он так, для красного словца). – Я много думал, что главное в Ильиче? И понял: чуткость к запросам масс. Точно было у него неведомое чувство, которое позволяло ему тонким ухом прислушиваться, как растет под землею трава, как бегут и журчат подземные ручейки, какие думы бродят в головах бесчисленных тружеников земли.

«Надо бы принять Бухарина в Ассоциацию пролетарских писателей», – отметил про себя историк литературы Львов-Рогачевский, всходя на трибуну.

– В эти траурные дни, – сумрачно проговорил он, – хочется подумать о будущем нашей литературы, вся история которой – это попытка совлечь с себя ветхого человека, преодолеть гамлетизм, обломовщину и нехлюдовщину, карамазовщину и каратаевщину. Но если когда-то, как говорил пушкинский Онегин, мы все глядели в наполеоны, то в наши дни – и русский, и немец, и китаец, и турок, радостно творя новую жизнь, «глядят… в ленины»!

Аплодисментами встретили наркома Луначарского, некогда ярого противника «вооруженной авантюры» Ленина, но вовремя признавшего свои воззрения ошибочными.

– К галерее мировых деятелей, место которым во всечеловеческом Пантеоне, – заговорил Анатолий Васильевич, вдохновенный и немного напыщенный, как его пьесы для самодеятельных театров, – прибавилась еще одна чарующая личность. Я всегда удивлялся, какой вокруг Ильича веет ветер, ветер вершин. Но в его глазах, колючих, как булавки, на самом деле не было ничего, кроме сострадания и любви. Что двигало им? – воскликнул оратор, блеснув стеклами пенсне, и победоносно оглядел зал. – Честолюбие? Властолюбие? Нет! Откуда же этот неудержимый поток энергии? Почему такая суровая расправа с врагами? Для осуществления высоких идеалов!

Кого бы ни потчевал замысловатыми речами Анатолий Васильевич, – солдат на фронте, пролетариев или интеллигентов – он ощущал себя проповедником в храме, за что Плеханов прозвал его «Блаженным Анатолием». Спустя девять лет, отосланный с глаз долой в Испанию, блаженный Анатолий умрет по дороге от сердечного приступа в маленьком курортном городке Франции, так и не достигнув места назначения.

Прямо с гамбургских баррикад обезглавленной революции в Германии – на облачном коне, в сиянии доспехов, щита и разящего меча, примчалась Рейснер.

– Мы изобрели крылья! – она взмахнула рукой, украшенной крупным ограненным алмазом – память о работе в комиссии по учету и охране сокровищ Эрмитажа. – Изобрели тысячи новых ядов, изобрели неслыханное оружие, свет, тепло, скорость, почти равную скорости планет, – голос ее звенел, уносился в необозримые выси, казалось, что и Лариса того гляди воспарит над полем битвы, усеянным павшими бойцами. – …Но жизни еще не придумали. (Всего через год о ней напишут: «Ей нужно было бы в степи помереть, в море, в горах с крепко стиснутой винтовкой или маузером, а ее жизнь оборвала нелепая случайность – стакан некипяченого молока».)

– А впрочем, я слышала, – чеканила комиссар Морского генштаба, в шинели, с револьвером на бедре, – какой-то европейский биолог уже коснулся этой последней тайны. Сотни лабораторий разлагают и снова спаивают элементы живого вещества. Может быть, через год, через месяц, возможно, уже и сейчас в безымянном углу сидит человечек и, не торопясь, подходит к тайне тайн, к загадке всего живого. Изобретатель, ты опоздал! – гулко пронеслось по залу, и – должно быть, случайно – взгляд ее упал на Гранатова, который волею судеб оказался на митинге в горкоме. – …Ильича, который говорил, засунув руку в левый карман, хитро подмигивая и картавя; Ильича, который и сейчас лежит в своем красном ящике с таким торжеством мысли на желтоватом огромном все еще мощном лбу; Ильича, которого никогда никто не заменит, – его больше нет!

Слова Ларисы болью отозвались в сердце Алексея Валериановича. Он побледнел, сжал кулаки и беззвучно произнес:

– Я предупреждал врачей, товарищ Рейснер! А теперь время победило нас…

Боря вышел на перрон и был оглушен вокзальным гулом, толпами людей, у обочины дороги извозчики в кафтанах восседали на облучках диковинных экипажей – с неимоверно высокими колесами и узенькими сиденьями. Кто знает, во сколько обойдется такое роскошество, Ботик хотел спросить, а возница пьяный, так что с Белорусско-Балтийского вокзала, многие по-прежнему звали его Александровским, он отправился пешком по указанному адресу.

Озираясь по сторонам, Ботик с чемоданчиком шагал по Тверской. Улица была говорливой, пахучей, машины сигналили, тренькали трамваи, извозчики покрикивали, под каждой телегой бренчало ведро, с вокзала доносились гудки паровозов, дробно позванивали велосипедисты.

Памятник Пушкину пока еще обитал на законном месте, в голове Тверского бульвара, лицом к Страстному монастырю, – нежно-сиреневый, с золотыми луковками, он был хорошо виден с крыши дома Нирнзее. И, может быть, а почему нет, когда Боря, не ведающий путей своих, миновал Страстную площадь, Стеша приметила его как черточку и предвестие будущей судьбы?

Путь Ботика лежал в Организационно-распределительный отдел ЦК партии на Старую площадь. Он подошел к огромному шестиэтажному дому с высокими окнами и балконом. На входе два рослых мужика в синих френчах по самые колени, препоясанных кожаными ремнями, послали его в бюро пропусков, там он достал из нагрудного кармана партийный билет и получил бумагу: «Б.Ф.Таранда к Н.И.Ежову».

Вот те раз, удивился Боря, так это Николай меня вызвал, он тут важная птица!

По широкой мраморной лестнице сновали озабоченные люди в военном и полувоенном обмундировании, большинство без каких бы то ни было знаков отличия, с папками, бумагами, портфелями. Гулкий бесконечный коридор, высокие потолки, сверкающий паркет, на полу и на стенах лежали солнечные квадраты – все это показалось Боре светлой дорогой в будущее, то самое будущее, за которое он так трудно боролся, скитаясь со своим Чехом по сибирским лесам, и вот оно подоспело, открой высоченную дубовую дверь, и ты там!

Ботик отворил дверь и увидел Колю Ежова: и правда, несмотря на малый рост, Николай стал большим человеком, занял пост инструктора, а потом и председателя Орграспредотдела ЦК, где ковались новые кадры.

Коля поднялся из-за стола, вышел навстречу, даже распахнул объятия, оглядел со всех сторон Борю, похлопал его по животу и усадил на длинный диван, обитый коричневой кожей.

– Ты, Борис, ценный кадр, а сидишь там, я вижу, как пень в провинции. Так у нас к тебе важное поручение. Ты человек проверенный, – и он открыл бумаги, присланные Витебским ОГПУ, где, видимо, лежала характеристика на его друга.

– Сколько классов одолел, четыре? Как раз то, что надо! – сказал Николай. – Нам требуются торговые работники за границей, крайне ответственная работа, поедешь в Германию, Англию, Америку, мир повидаешь, везде должны быть наши люди. Перед отправкой получишь подробный инструктаж.

– Ты шутишь, Николай Иваныч! – Ботик так и ахнул. Не то что он сомневался в своих возможностях, но надо же знать и край. – У меня только с лошадьми и есть общий язык. А с пруссаком и альбионцем, тем более с американским империалистом – уволь!

– С кем тебе партия велит, с тем и будешь хороводиться, – строго сказал Николай. – Я и сам поехал бы в Европу, но у меня за плечами три класса, не такой образованный, как ты, – хмыкнул он. – Так что вызывай семью и заселяйся, – с этими словами Николай протянул ему назначение в Народный комиссариат внешней торговли и ордер на квартиру в здании гостиницы «Люкс» в центре Москвы.

Дни были заполнены до отказа, наверное, он ходил учиться… хоть чему-нибудь. Никто из нас так и не понял, каким образом нашего кентавра готовили к отправке за границу.

Август двадцать седьмого стоял жаркий, поэтому можно предположить, что ночью он открывал окно, спасаясь от духоты, и слушал звуки ночного города – вот мимо проехала черная квадратная «эмка» или протарахтела грузовая «полуторка», здесь, как и в Витебске, оказалось много лошадей, запряженных в телеги. Ломовые лошади ступали величаво – мощные, толстоногие. Милиция ездила на лошадях. Пожарные мчали в сияющих медных касках, звонили в колокол.

Лошадей привязывали уздечкой к железным или каменным тумбам, вросшим в землю, и они стояли, опустив голову, черные, чалые, гнедые, саврасые, рыжие и буланые в яблоках, задумчиво переминаясь с ноги на ногу. На улице пахло конским навозом, мирно-деревенский запах мешался с запахом бензина.

Кто знает, может, в такие одинокие часы – совсем как я ночами в любом незнакомом городе – он ощущал ту великую зыбь из глубин веков, которая поднимается, и опускается, и наполняет всего тебя, и ночь, и эту маленькую секунду, когда, катясь по неминуемому склону, ты возвращаешься к своему детству.

Через месяц приехали из Витебска Маруся с Герой. И до отъезда они жили в «Люксе», бывшей «Франции», будущей «Центральной», украшенной родовым гербом Филипповых, бок о бок с сотрудниками Коминтерна. Во время нашествия французов там останавливался писатель Стендаль.

Кровать, шкаф и стол со стульями этой меблированной комнаты вряд ли помнили Стендаля, зато Сергей Есенин с Айседорой Дункан им наверняка врезались в память.

Прямо под семейством Ботика располагалась булочная пекаря Филиппова, которая славилась когда-то не только своим черным хлебом и калачами, но и сайками, пирожками с мясом, яйцом, рисом, грибами, творогом, изюмом и вареньем. На долю Германа тоже что-то там перепало, во всяком случае, Гера из этого московского периода запомнил только запах булок, большущую жирную крысу, забежавшую к ним из пекарни, и аромат папирос, которые курил Боря: кажется, их звали «Аллегро».

«Панечка!

Тревоги напрасны. Я весь твой без остатка. Подозревать меня – глупость и легкомыслие, никак не достойные бывшего казначея Крымревкома. Тебе ведь хорошо известна моя натура – я вовсе не донжуан, а только библиофил и книгочей. Если бы ты могла покинуть вверенные тебе мощи и приехать ко мне! Почему мы так долго живем в разлуке? Вот что значит жена – государственный муж.

Сказать по правде, я как-то огрубел за это время. Лето у нас кончилось: дождь, холод. День сократился до просвета в заборе – сверкнет – и тьма-тьмущая. На улицах пустынно. Заслышав музыку похоронного оркестра, все выбегают за ворота. Иногда проходят колонны заключенных: недалеко от нас тюрьма. Они идут рядами в колонне, человек пятьдесят, звеня по камням башмаками с железными набойками. Спереди, позади и с боков колонны едут верхом вооруженные охранники.

Из наших новостей: взорвали Казанский собор. Совсем недавно он поражал красотой и величием, я даже успел туда заглянуть, пока он был цел, и архитектор Артюшков показал мне, где под сводом, покрытые слоем штукатурки, припрятаны большие куски древесного угля – «голосники» (они усиливают мощь звука при богослужении). Я сам не видел, но взрывы перебудили весь город, взрывали по-разбойничьи, под покровом ночи. Об этом повсюду судачат. Тем более оставшийся кирпич укладывают на площади и на глазах у всех выравнивают катками. Наполовину разрушенный, храм служил гаражом для грузовых ЗИСов, и вот его опять взрывают, начали ночью, главный купол обвалился, только боковые держались, а потом стали и днем взрывать. Вот так.

Что делать?

Ждать, пока жизнь снова станет похожа на человеческую…»

Часто в Уваровке снились мне те, кто покинул этот мир. Особенно под утро, когда сон прозрачный и неглубокий, и ты лежишь, боясь пошевелиться, лишь бы не спугнуть, не развеять хрупкое видение. А тут приснилась Стеша – она стояла на тропе лицом к бескрайнему глухому лесу. Я говорю: что ты тут делаешь, я тебя повсюду ищу!

– Там, – Стеша махнула в сторону леса, – мама, она собирает грибы.

Смотрю – над черной чащей свет какой-то голубой, вдруг этот свет собрался в яркую звезду – и я проснулась, но, не открывая глаз, следила, как он тает, этот сон.

Мне слышался ее голос, живой и свежий, я ведь говорила, у Стеши голос был невероятный. И этим голосом она мне говорила:

– Мы в Таганроге жили в особнячке с венецианскими окнами. Только рассвет забрезжил, поднимаю голову – в окне сидит дядька. И показывает мне: тс-с! Я спряталась за маму. Мне так стало страшно. Легла, закрыла глаза и, наверное, уснула. Утром просыпаюсь – весь дом кувырком. Нас обворовали…

– …Когда что-то вспоминаешь, время протекает достаточно медленно, – говорила мне утром Стеша, нежась на лежанке, собранной ею из подручных средств: автобусного диванчика, венского стула, трех досок и двух высоких табуреток, накрытых матрацем с упругим конским волосом.

– Прошлое замедляет бег времени, – говорила она, глядя, как в окне шевелятся яблони, – поскольку память делает всякую давно минувшую вещь настоящей. Даже не надо закрывать глаза, чтобы увидеть эту картину: я возвращаюсь с папкой из Пятигорска и в поезде заболеваю тифом. А в это время мама лежит в больнице. У нее тоже брюшной тиф. Она так тяжело болела, чуть не умерла. А тут еще я! Меня хотели забрать в детскую инфекционную больницу, но дядя Саша настоял, чтоб я легла в ту же больницу, что и мама. Он звал меня «рыня-рыня, кошкин нос» – у меня всегда летом нос обгорал, и ездил в больницу каждый день, варил пюре, когда нам стало можно, кормил нас. Мама не знала, что я в соседней палате со взрослыми больными, врачи запретили рассказывать ей о неприятностях. Мама была насторожена и недовольна, что дядя Саша куда-то уходит. Я тоже его просила подольше со мной посидеть, а он заставлял меня писать письма: «Дорогая мама, у меня все хорошо! Выздоравливай!». Она была просто в шоке, когда узнала правду, но обе мы пошли на поправку, хотя врач удивился, что она выжила, он произнес такую фразу, мама любила ее повторять: «Вот настоящие большевики – умеют хвататься за соломинку!» И она сама, первая, отправилась ко мне. Вся больница столпилась у дверей – смотреть, как мы встретимся. К тому же мы были обе налысо обриты! Так дядя Саша нас с ней выходил и забрал домой…

Вот и мне тоже не надо закрывать глаза, чтобы увидеть, как моя Стеша неторопливо ведет рассказ, который наверняка звучит там и теперь, хотя мы давно продали уваровскую избушку, а перед тем, как навсегда ее покинуть, я неделю бродила по дому и собирала Стешины слова романсов, рецепты блюд, записки, предостережения, напутствия, опасения, вырезки из газет и журналов – о том, как стать здоровым и счастливым и жить вечно, что делать от тоски, от остеохондроза, кагор покупать только «Dionis club», есть черный шоколад, лосось, тунец, овес, лен и фасоль…

Конверты с пленками и фотографиями, сушеные боровики, нанизанные на веревочки, англо-русский словарь, где на титуле Стешиной рукой написано: «Do not worry. Do not carry. Do not hurry»[27], самоучитель игры на гитаре, пластинки «Рио-рита» и «Брызги шампанского», Псалтирь, куда предусмотрительно вложены молитвы на сон грядущий, на благое пробуждение, и целый чемоданчик тетрадей Ярика по тригонометрии.

Тетради я задумала предать огню. Хоть что-нибудь обратить в пепел, это предохранило бы, пусть не меня, моих потомков, от беспрестанного погружения в историю вещей. Потом открыла, начала «читать» и поняла, зачем она их берегла столько лет.

«Молися ко Владыце за мене недостойного, унылого, немощного и печального, во многие беды впадшего, утружденного бурными помыслами ума моего, постников и пустынников наставниче, пригвожден бо есть ум мой земным вещам…»

На стенках высохшие стебли мяты, зверобоя, ромашки, по углам горькая полынь, на подоконниках пустые живописные бутылки из-под наливок, которые мы покупали на станции, – рябиновая, клюквенная, брусничная…

И, наконец, записка:

Скоро буду.

Берлин постепенно открывался Ботику, он уж не плутал по улицам, но впитывал в себя огни Потсдамской площади, где жизнь не замирала ни на минуту. Редкими вечерами, когда фрау Неллер, хозяйка квартиры, соглашалась посидеть с Герой, Ботик и Маруся прохаживались от Александерплац к вокзалу и, обнявшись, с Дворцового моста глядели на бегущие воды Шпрее.

Боря вдоль и поперек исходил районы Митте и Шарлоттенбург, называя его, как все местные русские, «Шарлоттенградом», научился ездить в метро и на электричках.

В советском полпредстве ему дали деньги на новую одежду, велели быстро одолеть немецкий язык и углубиться в гущу берлинской жизни, само собой, не выходя за пределы дозволенного.

Боре купили шикарное шерстяное пальто, костюм «тройка», шляпу, туфли с гамашами, все респектабельно, солидно. Ну, и Марусю приодели, никогда она не носила такое тонкое белье, не ходила в таких изящных туфлях.

Казалось, ничто не предвещало гибельных времен для интернационального пестрого Берлина, люди поголовно увлекались кинематографом: цветочницы – «Пражским студентом» с Конрадом Фейдтом и красоткой Агнес Эстерхази, интеллектуалы – «Метрополисом» Ланга.

Однако на прилавках книжных магазинов появилось роскошное издание книги «Mein Kampf» Адольфа Гитлера. В красном тканевом переплете с белыми тиснеными буквами, ее выставляли в витринах, чтобы все видели: здесь возрождается немецкий дух.

При этом город охватила неслыханная фокстротная лихорадка. Куда ни глянь – «дансинги»! Отплясывали все: коренные и приезжие, обычные прохожие на улицах двигались в ритме фокстрота. I know a band… from Dixieland…

Ботик живо освоил фокстрот, для него, бывшего циркового, это было раз плюнуть да растереть. Товарищ Кузьма, ответственный за адаптацию нового сотрудника к берлинской жизни, люто завидовал, когда он, легко подхватив партнершу, угловато и ритмически переставлял ноги в такт музыки и отскакивал через два шага вбок.

Маруся разволновалась: столицу Веймарской республики наводняли девицы с короткой стрижкой и подведенными глазами, декадентки с тоненькими папиросками. А Ботик – импульсивный, темпераментный, разошелся, как муравей. Умом-то он понимал, что надо как-то построже, посолидней, очки надел, а не видит в них ни черта, ему и карманы зашила Маруся, чтоб руки туда не пихал.

Спрыскиваясь одеколоном из пульверизатора синего стекла резиновой грушей, источая ароматы яблок и бузины, Ботик успокаивал жену:

– Пойми, Мура! Это партийное задание! Обстоятельства заставляют…

И с группой работников торгпредства второго и третьего рангов пускался фокстротировать если не в отель «Эспланада», то куда угодно – с пяти вечера в любых венских кондитерских и кафешках, включая Сарайные кварталы, громыхал джаз-банд.

Иногда Боря заглядывал в бар «Маяковский» на Майнекенштрассе в центре «русского пятачка» послушать юного Ади Рознера, тот пиликал на скрипочке и до боли смахивал на Иону: те же клезмерские мотивы, те же искры летели из-под его смычка и обжигали сердце, так же пылко он вырывался на раздолье свободной импровизации, как говорила Дора, шиверт-навыверт всему, чему их там обучают в консерваториях.

В какой-то момент парень заиграл на корнете – так это было чистое серебро, которым всегда отличалась послушная малейшему дуновению труба Ионы. А теперь прибавьте мощный звук, безоглядное движение вперед – и мы получим в точности юного Блюмкина, канувшего во тьму роковых и смутных времен.

Кто знал, что их ждет встреча – и не в бесчисленных чередованиях жизни и смерти, а через всего-то восемь лет! Случилось это в тридцать шестом году, когда Ботик второй раз приехал в Штаты. По чистой случайности, возвращаясь с деловой встречи, заскочил он в кабачок на 5-й авеню, ища спасения от дождя. Но тот все набирал силищу, натуральный нью-йоркский ливень, когда потоки воды мчатся по мостовым, заливая туфли прохожим, и никакая умбрелла не поможет тебе остаться сухим.

Звук трубы доносился откуда-то из глубины, и он повлек Борю, как дудка крысолова, в самое чрево бара. Ботик вошел в зал и завороженно стал вглядываться в лица музыкантов, едва различимые в синем табачном дыме. Вдруг ему почудилось, как сквозь негритянский блюз по мостовой зацокали копытца и засквозил знакомый напев – о козочке, торгующей миндалем и изюмом.

…Hop, hop, ot azoy,

Est di tsig fun dakh dem shtroy…

Чудны дела Твои, Господи, как бесконечно Твое всемогущество, к чему прикоснется сила Твоя, то само делается животворящим! Тут вышла черная женщина, взяла за рукав трубача, вывела его к зрителям и низким голосом произнесла в никелированный микрофон:

– James Blyumkin, I beg to love and favor![28]

Так это извилистое течение, которое не пересыхает в пустынях прошлого, принесло Борю к берегам, где в который раз рыба Левиафан отворила двери лица своего, исторгнув из чрева Иону, казалось, безвозвратно утраченного и сто раз оплаканного.

Что они почувствовали, о чем говорили, увидев друг друга? Тут я повествую о неведомом, и мне сложно подобрать слова.

– Ты меня любишь или ты меня разлюбил? – спросил кто-то из них, неважно кто.

– Я всегда буду тебя любить, – услышал он в ответ.

В Нью-Йорке Иона добился нешуточной славы как духовик, еще бы, с такими талантами! Не отвлекаясь от болтовни с друзьями, называл он ноту пискнувшей птицы, взвизгнувшего на повороте трамвая, скрипнувшей на тротуаре подошвы…

– И все-таки, – скажет Иона, когда они с Ботиком встретятся после долгой разлуки, – все-таки, что ни говори, как бы я хотел вернуться в Витебск нашей юности и сыграть с Семой Гендельсманом в «Башмаке футуриста». Это были лучшие дни моей жизни…

«Милый Магуа!

При минимуме усилий с Вашей стороны, я сам сделаю все нужное в кратчайший срок. Это будет лучший вариант. Используем имеющиеся три дня с полным напряжением. Сосредоточим усилия на одной цели как можно скорее сдать «спецработу № 1». Вы не встретите с моей стороны саботажа, но я начинаю злиться уже из-за Ваших «привходящих» тем.

Условимся конкретно. Как можно скорее являйтесь с подкреплением. Я тем временем подготовлю материалы. В ТРИ ДНЯ ВСЕ БУДЕТ СДЕЛАНО.

С. Белокопытов».

«Милая Стешинька!

Я бы советовал Вам сочинять не повесть, а роман. Поскольку мало кто знает и понимает до конца, что это такое. Тут Вы можете смело пускаться в свободное плавание. Решающим фактором будут исключительно твердость намерения и воля идти до конца. Чуда можно ждать только от себя, сказал один великий человек, приступая к воплощению большого замысла, и добавил: «В этой книге моя жизнь или смерть – только так надо писать ее».

Однако, принимаясь за дело, мы не можем уйти от вопроса: каким должен быть современный роман, который воплотит век? Кто герой его?

А пока Вы кормите Магуа, размышляя над ответом, позвольте мне вернуться к чтению «Айвенго».

Искренне Ваш – Белокопытов».

Жизнь Макара напоминала взлет орла.

У Стеши было видение, в котором «папка» плыл по небу верхом на льве.

И то, и другое соответствовало действительности. По Стешиному запросу в Институте марксизма-ленинизма на улице Маркса-Энгельса выдали справку, что Макар был делегатом на XII съезде РКП(б) с правом решающего голоса от Московской парторганизации, на XIII cъезде РКП(б) с правом решающего голоса от Московского комитета партии, на XIV, XV и XVII съездах партии, Х и ХI Всероссийских съездах, он был членом ВЦИК и ЦИК СССР, от РКП(б) его делегировали с решающим голосом на V конгресс Коминтерна.

Всюду он выступал с будоражащими речами, говорил громко, складно, развернуто (Ленин с лукавой улыбкой спрашивал у Луначарского после выступления: «Ну как, ничего себе прокричал? Зацепил?» Анатолий Васильевич ласково называл Стожарова «оратель»).

– Товарищи! – голос Макара был, по свидетельству любящей дочери, подобен раскатам грома и звучал в восьми тонах. – Вы видите, как мужественно рабочие с 1906-го по 1914 год цеплялись за свою организацию, не давая ей погибнуть!.. Товарищи! Кто-то мог подумать: изначально партия была кучкой заговорщиков, а была она крепко связана с рабочей массой и была его передовым авангардом!.. Мы, бывшие в первых флангах нашей организации, должны помочь Райистпарту в его задаче в описании истории нашей районной организации. Вы помните, товарищи, как шли дебаты на лужайке Золотого Рожка? Мы комплектуем все факты, касающиеся жизни Рогожско-Симоновской организации, как бусинки нанизываем их на нитку! К сожалению, сгруппированный материал – карточки, рукописи, прокламации, книги, собранные для раймузея, два раза бесследно пропали. Я надеюсь, что больше этого не повторится!

– Товарищи! Я очень распространяюсь и поэтому дальше хочу быть скупым. Скажу о кремации пару слов, товарищи, внедрим ее в наш быт! Вместе с пролетарской революцией, когда влияние духовенства было аннулировано, пробудился интерес к кремации. Посредством сжигания трупа мы почти мгновенно сливаемся с космосом, а не ждем в земле, когда превратимся в атомы, ибо гниение трупа в почве в тридцать пять тысяч раз медленнее, чем в печи! Идеальный способ хоронения станет популярным, победив некультурность, косность и предрассудки широких масс.

– А что мне ставят в укор, мол, Третьяковскую галерею хотел выселить, это не совсем так: мы размножим шедевры, доступные немногим, и разошлем их по городам и весям в виде музеев-станций, чтобы даже какой-нибудь Царевококшайск увидел их и восхитился. Нужны колоcсальной силы рычаги, которыми мы могли бы приподнять и потрясти этот плотный, всеоблегающий слой невежества и суеверия. Надо этот слой просверлить, и не в одном месте, а в тысячах мест. Мы должны изрешетить его, превратив толстый слой в хрупкую решетку, создавая антирелигиозные и антиалкогольные выставки-музеи повсеместно.

– О театре скажу вкратце. Театр Революции показал крепко спаянный спектакль «Озеро Люль». Это боевой козырь нашего театрального дня – на мощном подъеме, на густо революционном насыщении.

– Наше объединение Пресненских хлопчатобумажных фабрик, в общем, оправдало себя. Теперь прядильная, ткацкая и ситценабивная имеют 391 022 веретен, ткацких – 7 629 станков. Пропускная способность прядилен – 250 миллионов аршин, не хухры-мухры!

– Вы, товарищи, наверное, слышали, в СССР начались работы по омолаживанию, в Твери два профессора – Воскресенский и Успенский – уже омолодили двадцать семь человек. Замечен неудержимый рост волос на месте лысины, исчезновение морщин. И метод этот прост и доступен всем – перетягивание мошонки!

– Развертывать надо новые формы быта, товарищи! Молодежи, как партийной, так и беспартийной, в вопросах семьи и любви особенно туго приходится. С одной стороны мораль буржуазных бабушек; оступишься в другую – шлепнешься со всех четырех ног в расхлябанность, в распущенность, в Цветной бульвар, то есть опять в тот же ядовитый буржуазный навоз.

– Говорят, голод – лучший повар. Правда ли это, что повара нужны только буржуазии, а для рабочего человека всякая баба сумеет обед сготовить? Мы должны построить общественные столовые и заселить их лучшими поварами, которые знают желудочные потребности пролетариата лучше их самих!

Так, подавшись вперед своим жилистым телом, подробно, будто под микроскопом, рассматривал Стожаров любые аспекты жизни – о проделках иностранного капитала, об электрификации деревни, об американском Ку-клукс-клане, – и в доступной форме доносил их до слушателей.

– В нашем Рогожско-Симоновском районе уже шесть месяцев работает кружок «Муравей». Ребята с первого времени начали заниматься только футболом. Они не имели понятия, что такое кружок «Муравей». Но после двух занятий, а также бесед ребята поняли муравьиные задачи, начали усиленно заниматься учебой и техникой, а футбол оставили в стороне.

– В заключение речи скажу о радио. Никаким Жюль Вернам, никаким научным мечтателям и утопистам не рисовалось ничего подобного. Радио расточает радость, пронизанную солнечными лучами человеческого гения, изобретательность которого не знает преград и границ! Радио – величайшее чудо нашего века, и вместе с тем это чудо так мало по размерам, что радиоприемник весь помещается в жилетный карман!

XII съезду от имени рабочих фабрики «Техноткань» Стожаров преподнес в дар клеенку о четырех углах, по углам – украшенные виньетками портреты Троцкого, Зиновьева, Рыкова и Калинина, а в центре – Ленин. Клеенку эту всем съездом решили переслать Владимиру Ильичу с пожеланиями скорейшего выздоровления.

До самых до краев сундук Стожарова наполнен мандатами на съезды Советов и съезды Компартии, записками от Клары Цеткин, Семашко, М.И. и Д.И. Ульяновых, совместными фотографиями с Куйбышевым, Орджоникидзе, Калининым, Ворошиловым, Буденным…

Он представительствовал, возглавлял, воодушевлял, с его молниеносными переездами, горячечными речами, фанфарами тут же отдаваемых распоряжений, ролью постоянного электризатора – всюду Макар был на переднем крае… и перехлестывал через этот край.

В разгар внутрипартийной борьбы он весело пошутил над Сталиным и Троцким, что те только усы друг на друга топорщат, а об Ильиче забыли. Приключилось это на той самой XIII партконференции, где зачитывали Завещание, в котором Ленин называет Сталина грубым, авторитарным, злоупотребляющим властью и требует его смещения с поста генсека. Да и другие партийцы разобраны по косточкам, будто просвечены жестким рентгеном.

Первый год без вождя, но тело его поблизости, в дощатом мавзолее, вот он, рукой подать, а дух незримо витал над партконференцией, озадаченной ленинскими характеристиками не в бровь, а в глаз, и в конечном итоге скрывшей содержание документа от съезда.

– Я готов уйти, раз Ильич так хотел, – сказал Иосиф, – голосуйте, если найдете вежливее меня, уйду не раздумывая.

Макар Стожаров поднял свою решающую руку за отстранение, но не оказался в большинстве.

Иона к наступающей смерти относился вдумчиво и свято, все пытался переживать в безбрежности бытия, где великие эпохи и миры – лишь пузырьки на поверхности океана, возможно, даже репетировал свой уход, погружался в запредельные пространства, пытался ознакомиться с обстановкой, налаживал связи. Во снах уже являлись Ионе Зюся с Дорой, ласковые и печальные, какими он их никогда не видел и не помнил… Позвольте в моем рассказе оставить их в довоенном Витебске, исполненными надежд увидеть своего мальчика в этой жизни, только не описывать последних дней узников Витебского гетто; в братской могиле среди тысяч других Juden в Духовском овраге остались они лежать, прижавшись друг к другу.

Когда Иону привозили с химиотерапии, в палате его обычно поджидала Стеша с клюквенным морсом.

– Ну как? – спрашивала она.

– Сказочно, – отвечал ей Иона. – Зажмуришься – и наблюдаешь бурю чувств в огромном пространстве. Бурю! Красок и цветов.

Стеша рассказывала ему новости, читала стихи.

– Слыхали ль вы за рощей глас ночной певца любви, певца своей печали… – декламировала она полнозвучно и руку прижимала к груди, а сверху – другую руку, и в этом жесте и модуляциях проступал ее кумир Яхонтов, которого она готова была слушать часами и оставалась верна ему до конца своих дней, хотя и воздавала должное чтецу Журавлеву.

Ярик тоже забегал в больницу поиграть Йошику на гитаре, при этом Стеша – к удовольствию Блюмкина – щелкала настоящими испанскими кастаньетами, а этот Лев Господень с каждым часом все тише подыгрывал им на кларнете.

Как-то раз новый товарищ Ботика пригласил его на диспут «Россия и Москва». Некий русский «оригинал» объявил доклад в «Cafe Leon», на Ноллендорфплац, которое славилось невероятных размеров шницелями и баварским пивом. Кузьма явился с барышней, в руке она вместо сумочки держала портфель.

Кафе заполнено до отказа, кругом слышится русская речь. Кузьма неторопливо вводил Борю в курс дела.

– Тут, Боря, гнездо меньшевиков, – говорил он. – Докладывать будет литератор из ленинградского общества биокосмистов, слыхал про таких? Всюду носится с какими-то сумасшедшими идеями, весьма подозрительный тип.

Слово будто знакомое, Ботик его где-то слышал, но когда на сцене появился биокосмист, Боря вмиг в нем узнал своего необыкновенного попутчика на Байкальской дороге, который сошел в морозный пар на станции Мозгон.

Поэт Александр Ярославский почти не изменился, такие же длинные русые волосы, взгляд, устремленный в никуда, резкие жесты продолговатых кистей с блестящими круглыми ногтями, похожими на стекла часов.

В висках застучало: «Чи-ту, чи-ту-ту…», огромные синие сугробы, пронзенные черными елями, поплыли перед глазами в заледенелых вагонных окнах, что-то свистело, выло, скрежетало, и неизвестный пассажир, укутанный в волчью доху, биокосмист-анархист, пророк Анабиоза, возник из темноты: «Вот тебе на память книга моя…»

– Мы оседлаем шар земной.

Взнуздаем солнце и планеты.

И будем радостью согреты

В пустыне мира ледяной!..

Он говорил о грядущем покорении космоса, рассказывал, что написал роман «Аргонавты Вселенной» – о том, как было бы хорошо заморозить Советы, а заодно Германию, и таким образом воскресить позабытый, выветрившийся дух революции!

Боря вспомнил его рукопожатие – холодное и крепкое, будто чугунные тиски. Надпись на книге: «Мы будем вечны, как лед!» И одну-единственную четкую линию, прорезь, идущую ровно вдоль правой ладони, оборванную посередине, будто кто-то взял и нарушил бег жизни, сгладив сразу и бесповоротно линию судьбы поэта.

После доклада Ботик подошел к Александру, хотел поприветствовать, считай, боевого друга, напомнить о той ночной встрече, сказать, что внимательно прочитал его брошюру. Но Ярославский не признал своего попутчика – гладко выбритого, в щегольском костюме, взгляд поэта скользнул по нему и вновь устремился в космос.

К тому же товарищ Ботика заторопился с барышней, которая, кстати, всю лекцию стенографировала к себе в тетрадь.

В машине Кузьма недобро отозвался о Ярославском: видишь, какие люди приезжают сюда, слыхал: «прижим», «цензура», критиковал ЦК в крестьянском вопросе. А какая баба с ним была, хромая ведьма, что заявила? «Подлое лицемерие карательной политики большевиков…», вот босячка, это им так просто с рук не сойдет, – он резко повернул на Унтер-ден-Линден.

Ботик хотел рассказать, что был когда-то знаком с Александром, но прикусил язык. «Лучше помалкивай», – подумал он. А вслух произнес:

– Jawohl, genosse![29]

И все засмеялись, даже барышня, обнажив белые острые зубы, хотя за целый вечер не проронила ни слова.

Шутки шутками, однажды Боря по заданию представительства ехал на поезде из Берлина в Гамбург. Его сосед, общительный бюргер, завел с ним разговор. Ботик был еще не силен в немецком, на все отвечал: jawohl и ja. Но до того артистично манипулировал ими на все лады, что у его спутника возникла иллюзия полнокровного диалога. Прощаясь, он долго и благодарно пожимал руку Боре, оставил свой адрес, звал в гости, еще бы – такой отзывчивый и приятный собеседник!

Перебравшись в Лейпциг, Ботик уже спокойно обходился без переводчика.

Там, на земле Саксонии, неподалеку от церкви Святого Фомы, в этом храме когда-то служил органистом Иоганн Себастьян Бах, на противоположной стороне Рыночной площади, в больнице Святого Иеронимуса, у них с Марусей Небесной родился еще сынок, голубоглазый Валечка.

Маруся поправилась, расцвела, наряжалась в пестрые крепдешиновые платья и костюмчики джерси. В кои-то веки у них появилась гувернантка из «Красного Креста» – няня Германа и Валечки, немка Ангелина.

– С моей Марусей, – вспоминал Ботик, – мы часто заглядывали в винный погребок Ауэрбаха…

– …Его упоминает Гёте в «Фаусте», – добавлял Валечка, он гордился тем, что на свет появился в городе Вагнера и Баха, там, где исполняли свои божественные композиции Моцарт и Мендельсон.

Окрыленный густыми бровями, с орлиным носом, он сам был похож на вдохновенного композитора середины восемнадцатого века, имел абсолютный слух, прекрасно играл на гитаре и аккордеоне. Родня посмеивалась, мол, обе Валиных дочки специально окончили музыкальные школы, одна на скрипке, другая на фортепиано, – подпеть, в случае чего, или подыграть отцу, который никогда не учился музыке, а просто был уникальный самородок.

Валечка хотел учиться музыке, нацеливался в консерваторию, но папа его приятеля во дворе, профессор Горного института, как увидал Валю, так сразу и сказал: только в Горный! И тут же составил протекцию.

Ну… – вздыхал Герман и разводил руками, – тогда ведь не было большого выбора. Устроиться хотя бы куда-нибудь…

В Лейпциге они провели счастливейший год своей жизни. На единственном снимке с мамой, сохранившемся у Геры, он, двухлетний малыш, крепко обхватил ее за шею. Она обнимает его нежно: дольчатый разрез глаз, широкие брови, тонкая переносица, – все так соразмерно, женственно, – волосы уложены волной над высоким лбом, кружевной воротничок.

На обороте написано:

С любимым сыночком. Лейпциг, май 28 г.

Месяц спустя после рождения Валечки.

…За один год – до своего ухода.

Тут-то и началось падение перышка, то туда, то сюда, все ниже и ниже, и камнем полетело вниз. Не вписался Макар своей костлявой натурой, рыжим гонором, социал-демократическим уклоном – в генеральную линию Партии. Стожарова сняли с московских постов секретаря райкома и члена бюро МК РКП(б).

Может, не следовало бы говорить это о собственном дедушке, но тем не менее из трех братьев только Макар обладал ясновидением, осведомленностью о будущем. Сила интуиции Макара была такова, что он начал видеть в грядущем какое-то темное облако, заволакивающее лица и фигуры людей, и среди них самого себя в виде оборванного существа, скитающегося проселочными дорогами, заброшенными железнодорожными путями.

Особенно это облако ясно оформилось в его голове после прочтения листовки, обнаруженной в кабинете, на подоконнике раскрытого окна. Как этот листок там оказался, неведомо, залетел, что ли, с ветром, сорвался с ближайшего тополя во дворе райкома.

Вот она – сложенная вчетверо листовка РСДРП «К рабочему классу, демократическому студенчеству, ко всем трудящимся России», зачитанная до дыр Стожаровым, синим карандашом оттененные важные абзацы, тонко подчеркнуты забравшие за живое строки:

«Товарищи и граждане! В советской России творится неслыханное преступление… Арестовываются тысячи людей, они сидят без суда и следствия… Тюрьмы переполнены. Снова Сибирь и Туруханский край принимают в свои ледяные объятья борцов за рабочее дело. Нертохинский лагерь… Дальше, дальше от жизни, от людей, от всего света – в настоящую могилу всех, кто смеет жить и бороться в республике рабов и политических мертвецов! Соловецкий монастырь, Соловки, пустынные кельи, отрезанные 8 месяцев в году от материка, – вот последнее слово коммунистического зверства… Безмолвие кругом. Ни строчки в казенных газетах (подчеркнуто). Террор перед глазами всех, он направлен против широких народных масс (четыре последних слова подчеркнуты). Рабочие! К вам наше первое слово: вашим именем делается это неслыханное преступление. Каждому коммунисту, приходящему к вам, ставьте в упор вопрос о преступлениях его правительства (этот абзац отмечен особо)».

От частого разворачивания желтый листок замахрился, углы загнулись. А на обороте листовки рукой Стожарова написана то ли сутра, то ли катрен – полустершимся от времени простым карандашом:

Даже достигнув неба Солнца и Луны, где будешь

Светом собственного тела освещать бесконечную Вселенную,

Непременно опять войдешь в чернейшую пасть тьмы,

Где не сможешь рассмотреть и своей протянутой руки.

Уже через две недели Макар был отправлен в Ставрополь на борьбу с кулачеством, на задворки строительства «нового мира», чтобы не маячил в столице, где шло цементирование ядра партии, выплавка нового монолитного стержня, а добывал хлеб, который так нужен пролетариату: вынь да положь!

– Потом дядя Саша окончил институт и уехал по распределению в Иркутск, и его брат Глеб, в пику маме, познакомил дядю Сашу с подругой жены, она приворожила его какой-то водорослью, он ведь ботаник, и постепенно пришло письмо из Иркутска, кто-то написал маме, что у дяди Саши есть женщина. Он как раз должен был приехать, а позвонил и сказал, что сломал ногу – там, в Иркутске, на улицах деревянный настил, он угодил ногой в щель между досками. Мама выехала к нему лечить ногу, а заодно узнать насчет женщины. Она приехала, лечила его, но поняла, что все кончено. Вернулась домой и страшно переживала, курила, хотя ей врачи запретили, стала пить, ее снимали с подоконника, вытаскивали из петли. Тем временем дядя Саша женился, и у них родился сын. Если бы мама ему родила кого-нибудь, он бы остался, но ей не хотелось уже ни с кем возиться, тем более у нее была я, – говорила Стеша. – Много-много лет спустя он приехал в Москву, остановился у Елисея. Я ему позвонила, стала звать в гости. Он ответил: «Да что ты, я такой старый, ты меня не узнаешь». Я говорю: «Ну, дядь Саш, давай я приеду, хочется тебя повидать!» Приезжаю, а его нет. Леся говорит: «Он ушел». Не захотел со мной встречаться.

Вскоре после этого он умер.

А когда мама поехала в Иркутск, у нас снимал альков поляк Ястржембский, военный, очень противный. Он нам платил за квартиру. Тут как раз Глашу из Краснодара привезли, ее родителей-казаков раскулачили, и мама ее взяла в домработницы. Ястржембский остался за главного и ввел у нас дома военный режим. Не дай бог завтрак немного задержать или обед. Причем он кардинально сменил рацион. Велел готовить только мясное и мучное и так раскормил меня с Глашей, что мама нас не узнала, когда приехала.

– Молчать! – он кричал на Глашу.

– Ты что без пуговицы? А ну пришить! – орал он на меня.

– Почему тройка? Шаг вперед!!!

И расписывался в дневнике очень раздраженно: «Ястржембский…»

Весной двадцать девятого Ботик получил предписание ехать в Лондон. Всем было жалко расставаться с Ангелиной, дети ее обожали, так что няню взяли с собой.

В Лондоне обосновалась большая советская колония, вместе устраивали представления «живой газеты», домашние спектакли, концерты, катания на лодках по Темзе – всюду блистал предводитель советской кооперации, душа компании, краса вечеров художественной самодеятельности, неутомимый Абрам Гуревич, тоже из Витебска. В торгпредстве насчитывалось три Гуревича. Абрам Борисович это классифицировал так:

– Я настоящий Гуревич, а все остальные – жалкие подражатели!

Ботик выучился у земляка считать деньги, в особый блокнот записывал переводы на английский важных слов: соболь, хорь, ондатра, песец голубой, мездрение, дубление. Все шло как нельзя лучше…

Но в ноябре, после шумного праздника фейерверков, когда ветер, прилетевший с океана, раскидывал мусор по лондонским мостовым, случилось несчастье.

Об этом в семье не говорили, даже не помню, откуда мне, взрослой, стало известно, что с бабушкой Ангелиной нас не связывают кровные узы? В Лондоне Маруся забеременела. Будущей весной Ботику с семьей предстоял переезд в Соединенные Штаты, два маленьких сына, – есть над чем задуматься.

Амбулаторией заведовала жена Бориного начальника, постпреда ВСНХ, Зинаида Александровна, донская казачка, старый член партии, в торгпредстве она вела большую общественную работу – редактировала стенную газету. Маруся к ней и отправилась.

Домой вернулась бледная, к вечеру слегла, ночью – кровотечение. В тот роковой день Боря, как обычно, ходил на встречи, заключал сделки, подписывал очередные контракты, пришел домой – и застает вышеописанную картину. Позвали врача, да было поздно, началось заражение крови, и волшебной Маруси Небесной, восхитительной, ни с кем не сравнимой возлюбленной Ботика, мамочки Германа и Вали, не стало.

Наверное, запечатлев ее грустные глаза и робкую улыбку с картины Благовещения в витебском храме на холме, где так удивительно легко им дышалось когда-то, Ботик увидел себя одиноко бредущим, ссутулившись, по безлюдной улице: дороги нет, корабль разбит, мир вывернут наизнанку.

За ним следовал неслышно табун лошадей, лисы и саламандры, белый сибирский тигр и желтый – из Бенгалии, ястребы и дикие лебеди летели над Ботиком, с ветки на ветку перепархивали чижи, снегири и щеглы, тихо шелестели кроны, вспыхивали и мерцали полосы и пятна, солнечные куницы шныряли в осенней траве величественного города, откуда наша Маруся полетела в невидимые миры, в свою первобытную легкокрылую стихию.

Ее похоронили на Хайгейтском кладбище, там, где похоронен Карл Маркс, так я слышала от Геры, а он слышал от Бори, если будете в Лондоне, Ботик говорил Герману, а Гера – мне, то на старом кладбище, на холме, за большим парком – с прудиком и плакучей ивой…

С тех пор Герману как-то не случилось оказаться в Лондоне. А я – ну просто чудом туда залетела и, конечно, первым делом поехала разыскивать Марусю Небесную в то уединенное место, пронзающее сердце мыслью о смерти, где они оставили ее в двадцать девятом году.

Был март, цвели крокусы и подснежники, диковинное дерево мимозы лимонно полыхало призрачным китайским цветом. В начале улицы высился краснокирпичный храм, из-за его чугунной ограды глядели замшелые кладбищенские плиты, поехавшие вкривь и вкось.

Я шла той же самой High Street, вымощенной булыжником, по которой ехала тогда их печальная процессия, мимо проплывали те же красные дома с островерхими крышами, башенками и флюгерами, и тяжелыми брусничными дверями, вместо звонка – железные львы с кольцами в зубах. Под окнами расцветали гибискусы.

С горки на горку, Highgate – городок на холмах. Подо мной лежал залитый солнцем Лондон. Впереди Waterlow Park – ветер, чайки, старая плакучая ива свешивала золотистые ветки с клейкими листочками в пруд, вдоль аллей тянулись крепкие скамьи, поставленные в память об усопших, и нежные слова прощания были начертаны на спинках: In loving memory of my sister Silvia… In memory of my parents, who loved this park.

Дети, художники, стаи уток с лебедями, сосны, расцветающие нарциссы, ветви платана, будто завязанные на концах узлами, холеные упитанные голуби, черный ворон на голом дубе.

– Их тут два кладбища – западное и восточное, – мне сказали в администрации, – вам какое? Нет-нет, сразу мы не сможем ответить на ваш вопрос, надо заранее заказывать поиск, перевести полсотни фунтов стерлингов, знать точную дату смерти и все остальное. А прогуляться – plеаse, вход четыре фунта…

Мне дали карту и открытку с надгробием: каменный лев на могиле хозяина. Очень печальный. Солнце едва просвечивало сквозь густые кипарисы, землю пронизывали толстые древесные корни, могильные камни и кресты поросли темным мхом, дикий виноград опутывал шершавые стволы, карабкался к высоким кронам. Царство плюща и вечного листопада, сонная лощина.

Кейт Аткинсон, Фрэнсис Петер Бернард Хоффер, Джордж Эллиот, gods finger touched them and they slept… Фергюссон Петер, soldger, sailor, нашел приют под якорем морским. A man of men Olav Anderson, и гордые слова: To strive to seek to find and not to yield…

На могилке Амелии Голд сидел белый кот в больших черных пятнах. Кувшин для поливки наполнен до краев дождевою водой. Ноги утопают во мху, в рыхлом ковре из опадающих листьев…

У лорда Оуэна куст колючих роз – стебель сильный, упругий, с бутоном. Artist-mistic Джон Альфред Грум, заросший синими анемонами, белый каменный рояль с плакучей березой над Торнтоном Флетчером… Мона Толл, Country Heaven, Her faithful dog Emperor, Deeply recretting, – и голова пса, объемная, в камне, в натуральную величину. А пониже маленькими буквами: здесь также нашел пристанище ее любящий муж Уильям Толл…

Два оппонента, два непримиримых антагониста упокоились друг напротив друга – Карл Маркс и Герберт Спенсер… Ушедшая в землю книга: Forever loved… Папоротники, хвощи, заросли дикой малины, старинная кирпичная кладка, прошитая плющом, закатное солнце, белка, взлетающая на кипарис, шум ветра в вечнозеленых кронах.

О, Устранитель Всех Скорбей, будь нам защитой в трех мирах!

Пока я искала мою Марусю, тени удлинились почти вдвое.

Не нашла.

Лето Макару пришлось мотаться по Ставрополью, пораженному засухой, раздавленному голодом. Темные люди глядели из-под шапок на пламенного Стожарова и не понимали его речей. Как победить эту массу, направить в нужное русло, чтобы они давали стране хлеб, хотя сами не жрамши, думал Стожаров.

На столе циркуляр: «Срочно. Всем. ОКР. и ОБЛ. ЗЕМУПРАВЛЕНИЯМ. В соответствии с постановлением Президиума Крайисполкома (газета «Молот» от 11 февраля № 25559) о переселении и расселении кулацких хозяйств на худшие по качеству земли, удаленные от населенных пунктов, магистральных путей сообщения, железнодорожных станций, пристаней, водных источников, необходимых для колхозов. В течение 10 дней все переселенцы должны быть указаны. Окончательное место поселения будет сообщено Краевым Земельным Управлением дополнительно».

Лучшие земли отдать колхозам, батракам, середнякам, а кулаков Макару Стожарову срочно велено расселить. Кто кулак? У кого одна лошадь и две коровы – это уже кулак.

И увидел он сквозь газетные свинцовые строки толпы идущих по сухим потресканным землям переселенцев, семьями идут: матери несут младенцев, за руку ведут детей, плачущих от голода, хозяин, запряженный вместо лошади в повозку, груженную скарбом, теми крохами, что разрешил вывезти энкавэдэшник с наганом, и черная старуха, проклинающая бессердечную власть…

Идут они прямо по Макару, по его распластанному на земле телу, совсем истоптали его, глянул в глаза первому встречному, и смешались в его душе слова, которые он заготовил сказать на собрании, спутались, застыли в голове. Нагнулся он ниже над лампой, замер над газетой, главное, думал, не сворачивать с намеченного пути, дать новую жизнь батракам, бедноте, середнякам, хотя этот путь становился все жестче и жестче, чудились везде набросанные грабли да косы, режет этот путь по живому.

«Переселять, расселять хозяйства, отводить поля под колхозы, объединять людскую единицу», – пишет он красными чернилами ЗАВ. СЕВКАВКРАЙЗУ и ЗАВ. КРАЙМЕЛИОЗЕМОМ.

А в ответ:

«Тьма египетская, товарищ Стожаров, марокканская саранча, зеленая кобылка накрыла нас, налетевшая со стороны Терека и Калмыцкой области, не видать ни солнца, ни облака, уничтожила посевы до корешков. Люди потребляют в пищу траву, тополиные листья, солому, шкуры животных. Варят шкуру и жуют мездру, а иные едят этих самых акрид, хорошо, не самих себя».

И услышал Макар из окна своего кабинета секретаря окружкома странные звуки, напоминавшие гул отдаленной бури. А когда взглянул в небо, увидел огромную тучу, совершенно черную, помрачившую солнце. И была это саранча, тьмы и тьмы ее опускались на землю, как будто выпустила саранчу звезда, получившая ключи от бездны.

Из дыма она вышла, и дана была ей власть, какую имеют земные скорпионы, зазвучали в голове у Стожарова какие-то древние, могучие слова, опять-таки неизвестно откуда взявшиеся.

В Александровское выезжает Макар на открытом «Роллс-ройсе», разбивая капотом саранчу в багровые брызги, стучит вместе со всеми молотками в кастрюли, трещит трещотками, призывает пионеров бить в барабаны и дудеть в горны, находит пару худых коров, чтобы приготовить из ихней мочи ядовитый раствор.

Но тщетны потуги борцов с бедствием, летят новые и новые кулиги с юга, то ли посланницы бога, то ли сатаны, покрывают поля, прежде не бывало такой саранчи, и после не будет такой. Смрад от нее поднимался и зловоние, и была она, видимо, той же породы, что и саранча в Египте во время Моисея. Крылья у нее пятнисто-коричневого цвета, ноги и туловище светло-желтые, туловище красное, на ней как бы брони железные, а шум от крыльев ее – как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну.

Скачут по вершинам гор с треском огненного пламени, пожирающего солому, как борцы бегут они и как храбрые воины влезают на дома и стены, входят в окна, забираются в постели.

Хотя сказано ей: не причиняй вреда траве земной и никакой зелени, никакому дереву, а только людям, не имеющим печати Божией на челах, чтоб они обратились от худых путей своих. Но съела она всю траву и съела все плоды на полях. Встреться ей на пути Древо Жизни, уничтожила бы его на корню, сгрызла листья, ободрала кору, разорила бы гнездо птицы Сирин.

Этого-то больше всего и боялся Макар, нет, не голода, его одолеем, вытащим из кулацких закромов запасы, засеем снова поля, вырастим хлеб, накормим народонаселение. А сгинет Дерево Жизни, встанет черным, как тать, как обглоданная кость, то уже не вернется на землю вера и правда, ибо только с этого дерева, если залезть на верхушку, можно увидеть светлое будущее мира, узнать правду коммунизма, уготованного человечеству.

Чтобы воспрепятствовать движению саранчи, погубить кубышки, скрытые в земле, стали копать ямы и канавы, складывать в них сучья, сухую траву, другой горючий материал. Плесканули керосина, запалили костер. Поднялось пламя, двинуло в сторону Голодаевки, тамошние разожгли встречный огонь.

Вдруг ветер переменился, и стена огня пошла на Макара с товарищами. Все бросились бежать от адского жара, опаленные, падали они на землю, катались, стараясь сбить пламя с одежды, но разве осилишь огонь, так и полегли головешками на стерне.

Макар же Стожаров скинул косоворотку, порты с сапогами, вдохнул воздуху, сжал губы, закрыл нос ладонью и, в чем мать родила, свернулся калачиком.

Загудело вокруг него, огонь накатил на Стожарова красным знаменем, накрыл с головой и пошел гулять по полю, пожирая пастбища, попаляя дерева, пока не столкнулся с голодаевской волной, захлебнулся и погас.

И тут все увидели Стожарова, стоящего на обугленной земле, голого, но невредимого, только рыжие ресницы да щетка волос обгорели, да волоски на руках. Крестьяне подходили к Макару и трогали его кожу заскорузлыми пальцами, чтобы увериться в чудесном спасении нового секретаря Северно-Кавказского краевого исполкома.

Стожаров же, прямо не сходя с места, обратился к ним с речью: о необходимости коллективизации, о колхозном строительстве, о неизбежной победе всемирной революции и, как следствии этого всего, – исчезновении саранчи.

– Глянь, – сказал кто-то из крестьян, – у него на лбу печать Божья, потому, видать, и спасся.

– Эх вы, темные люди, – сказал Макар. – На моем красном лбу не печать божия, а просто копоть упала причудливым рисунком. Мы не в бога верим, а в Коммунизм, – сказал он и, как есть – голый, босый, с ног до головы в саже, по дымящейся земле Ставрополья решительно зашагал к своему «Роллс-ройсу».

Душа Симона Белокопытова покинула земные пределы столь внезапно, что никаких указаний от него на этот случай мы не получили, хоть захоранивай его к Панечке в стену коммунаров на Новодевичьем, куда, видимо, Гера и сам нацеливался, как подозревала Стеша.

Когда Белокопытов переселился в лучший мир (а вслед за ним исчезла и деревня Дьяково – со своим убористым капустным полем, голубыми наличниками, колодцами, коромыслами и флюгерами рассеялась между Москва-рекой и Голосовым оврагом), Герман ходил как потерянный, он безгранично горевал о друге и при этом был весь в размышлениях, куда девать его урну с прахом.

Подсказки ждать неоткуда, Белокопытов был величественно одинок. И вдруг, ломая железную логику Аристотеля и расселовские каноны рационализма, на горизонте возникла некая таинственная дама, которую никто из малочисленных друзей Белокопытова – ни Ягуар, ни Магуа, ни Скунс, а Гнус тем более! – за годы близкого знакомства и тесного общения не видел никогда и ничего о ней не слышал.

– Отдайте мне урну с прахом Симона Белокопытова, – сказала ни сном ни духом никому неведомая женщина.

Они подумали: ну, раз такое дело… И отдали.

Никто так и не пролил свет – откуда она возникла, куда исчезла?

– Я даже не помню, как ее звали, да и представилась ли она? – недоумевал потом Гера. – Ведь с бухты-барахты не будешь брать урну, если не было никаких отношений. Значит, между Белокопытовым и ею существовала какая-то связь.

Не слишком раздумывая над этим сложным и загадочным явлением жизни, Лукьянин забрал в счет неоплаченного долга печатную машинку «Эрику». А к нам домой шестикрылый Серафим принес потертый чемодан, битком набитый исписанными отсыревшими листками.

Это был грандиозный неоконченный роман, вернее, отдельные главы, исполненные пышным витиеватым стилем, из истории то ли средневековой Франции, то ли Англии, с таким детально проработанным планом, что никому никаких жизней не хватит его воплотить. Тут мы со Стешей, не сговариваясь, решили, что Белокопытов нам родня по вдохновенью.

Но это не все. На дне чемодана лежал его дневник, в котором время и события, наоборот, были спрессованы донельзя. Скажем, период с 1937-го по 1946 год весь умещался на одном листочке. И запоздалая мысль мучает меня: может, нам с матерью моей Стешей надо было писать нашу книгу именно в таком ключе?

«1937. М.Ф. передает мне записку Нины Ширяевой. Декабрь – в холодный и ветреный день у Городского сада встреча с Н.Ф.

1938. Вечер у моря с Н.Ш. Разрыв с ней. «Собака на сене» с Бабановой – Дианой. Работа «Семилетняя война и прусская агрессия».

1939. У П.В. первая встреча с Людой А. Прогулка в Ботаническом саду, в мечтах о ней. Письмо Л. ко мне. Задыхаясь от счастья, иду к З. В библиотеке у Николая, рукописи Пушкина.

1940. С Г.К. во дворе Университета. Блеск снега. В Библиотеке. Хочу ее видеть. Ухожу со Слуцким. Она приходит. Ветер и дорога. Вечер. Аллея бульвара. Объяснение. С ней на «Пиковой даме». Напечатана моя статья о Станиславском.

1941. Пятигорск. Дом, где жил Лермонтов. Встреча с Н.С. в Кисловодске.

«Социалистическая Кабардино-Балкария» поместила мою статью о Пушкине.

1942. Знакомство с Лидией Б. Покидаю Нальчик. Прибытие в 317 стрелковую дивизию. Октябрь – осетинское селение Заманкул.

1943. Наступление от Терека до Кубани. Награжден медалью «За отвагу».

Прорыв «Голубой линии». Тамань. Декабрь – бои за Житомир.

1944. Москва. Лидия Б. моя поэма. «Три сестры» в МХАТе. Таганская, Гендриков. Надпись на медной планке «Брик, Маяковский». «Анна Каренина» в МХАТе. На сессии в МГУ в первый раз Зинаида Винюкова. Кандалакша. Прибытие в 104 стрелковую дивизию. Взятие Петсамо. Бухарест.

1945. Противник прорвался к Дунаю южнее Будапешта. Теодора М.

В окружении южнее Секешфехервар. Австрия. Впервые Э. Свидание в Мариацелли. Одесса. Белград. Вена.

1946. Свидание в Вене. «Кармен» в Венской опере с Лорной Сидней. Ощущение полноты жизни – обман…»

Что характерно – перед упомянутыми женскими именами, будь они развернуты или представлены одними инициалами – перед «Н.Ш.», и «Людой А.», «Г.К.», «Н.С.» и «Лидией Б.», «Зинаидой Винюковой», «Теодорой М.», «Лорной Сидней» и просто «Э.» – взлетает ликующая крылатая галочка, оставленная заточенным красным карандашом…

Явиться могла любая из них.

Причем – Магуа, и Скунс, и Ягуар, и даже Гнус – описывали незнакомку совершенно по-разному. Все только сходились во мнении, что она была довольно молода и привлекательна.

С поэтами вечно не поймешь, чем дело обернется. А Симон Михайлович был большой поэт, о чем красноречиво свидетельствуют его строки:

Блестящий Магуа, молюсь я,

Чтобы в шкафах средь книжной пыли

Мои стихи вы сохранили!

В них смысл имеется, поверьте,

Хоть пишутся они невольно,

Неважно, женщины иль черти

Порой терзают нас так больно…

Утешит все же сердца боль

Или стихи – или футбол.

Именно тогда маленький Гера полюбил всем сердцем океанские лайнеры, он думал о них постоянно, рассматривал картинки в журналах на папином столе, рисовал корабли, многопалубные с большими трубами, из труб валил черный дым.

Я отдал бы что угодно, лишь бы оказаться на таком великане! И вот это случилось со мной, я за руку с папой стою на причале и знаю, что запомню на всю свою жизнь острый как нож корабельный нос, взмывающий к облакам, крутой корабельный бок и выведенное на борту аршинными прописными буквами M.A.J.E.S.T.I.C.!

На Германе вельветовые бриджи, синие вязаные чулки и просторная куртка зеленого сукна с накладными карманами, на голове шерстяная серая кепка-восьмиклинка с козырьком. На Валечке то же самое, только поменьше. В толпе пассажиров Ботик с детьми и Ангелиной поднимались по трапу, над головами у них трепетал белый транспарант: «Нappy journey!».

Из трех огромных труб в туманную серую мглу английского неба пыхнул угольный дым, плавучий неповоротливый исполин, некогда гордость немецкого, а ныне английского флота, так никогда и не ходивший под германским флагом, сияющий латунными ручками, полированным деревом и вышколенными матросами в белых штанах и куртках, отвалил от пирса, взяв курс на Нью-Йорк, и, медленно набирая скорость, устремился в глубь Атлантики, вот так-то, mein lieber Junge!

Двадцать седьмого апреля 1931 года семья Бориса Таранды покинула Англию, можете проверить, если у вас есть изысканный буклет S.S. Majestic Passanger List того рейса, на голубой обложке которого изображена бескрайняя даль океана, уходящий за горизонт корабль, над ним белая пятиконечная звезда и стая чаек, там, на пятнадцатой странице, вы найдете в списке пассажиров Бориса Таранду и Ангелину Беккер с двумя мальчишками.

Переплыть через пруд, говорили вальяжно пассажиры первого класса, небрежно закуривая сигары и трубки, сдвинув шляпы на затылок, «прудом» называли они Атлантический океан. Всего-то пять дней из Саутгемптона в Нью-Йорк! У самого борта стояла на треноге здоровенная медная, обшитая кожей подзорная труба. Если на глади океана темнело какое-то пятнышко, Ботик нацеливал на нее трубу, настраивал линзы, и Герман с Валечкой по очереди приникали к окуляру.

С утра до позднего вечера в обеденном салоне играл оркестр: шестеро скрипачей, три виолончелиста, рояль, кларнет и труба, но главное – дирижер, Валечка глаз не сводил с него: в черном фраке с длинными фалдами и в белоснежной манишке с бантом!

Двадцать девятого апреля они обедали в ресторане, дул свежий ветер, кругом простирались бескрайние морские просторы… Внезапно смолк оркестр, и в наступившей тишине раздался голос дирижера.

– Дамы и господа! У нас на корабле именинник! – произнес он, употребив торжественное немецкое Geburtstagskind[30].

Движения у него порывистые, усы – «велосипедный руль»…

– Вы любите музыку, mister Taranda? – спросил он у Валечки.

– Yes, sir! – пролепетал мальчик, смущенный таким вниманием к своей особе.

– И вам нравится наш оркестр?

– O, yes! Yes!

– Тогда что вы хотите, чтобы мы сыграли в вашу честь?

– Вальс Штрауса! – ни секунды не раздумывая, ответил наш маленький дядя Валя.

Дирижер взмахнул палочкой, и – над синей Атлантикой полилась мелодия «An der schönen blauen Donau», вибрируя на зыбкой границе между водой и эфиром:

– Паа-рирарьям – пам-па, пам-па… Пааа-рирарьям – пам-па, пам-па… Па-рирараааам па-рираааа – парирам па-па, па-пам!..

Это было чудо, которое случается только в детстве и только раз в жизни.

– Как же ты сказал: «Штрауса»? Откуда ты знал??? – мы спрашивали его много лет спустя, когда – сначала детям, потом внукам, а потом правнукам рассказывалась и пересказывалась эта история.

– А как же! – он отвечал. – У нас было много музыки на слуху. Отец повсюду возил с собой небольшой патефон в футляре с пластинками Штрауса, Вагнера, Шумана… Пока в нашем доме не появилась американская радиола.

Оркестр играл, и все смотрели на Валечку, тот сидел – встревоженный, смущенный, а он хорошенький был в детстве, прямо ангелок, златокудрый, волосы до плеч.

За месяц до отъезда в Америку Ботик сопровождал режиссера Довженко и его супругу артистку Солнцеву в Кембридж, где они давали открытую лекцию с показом картины «Земля». Боря взял с собой на прогулку детей с Ангелиной. Мальчишки гоняли мяч на бархатной лужайке, всклокоченные, с разгоревшимися щеками.

– Хорошие у вас мальчики, Борис Филаретович, а где их мама? – спросила Солнцева.

– Она умерла, – ответил Боря.

– Простите. А вот у нас с Александром нет детей, – сказала Юлия Ипполитовна, – и вдруг взяла Ботика за руку и заговорила горячо, – отдайте мне вашего младшего, он такой чудесный… ангел… мы будем любить его, как родного, вам ведь трудно с двумя, здесь, в Лондоне…

– …Я вас понимаю, Юлия Ипполитовна, – сказал Ботик. – Но мы уезжаем отсюда, здесь холодно как-то, сыро, ветер все время, и эти камни, поросшие мхом… Братья так привязаны друг к другу, было бы большим несчастьем разлучить их сейчас. Увидимся дома, обязательно увидимся!

…Оркестр отыграл один вальс, потом второй, третий, пары кружились, и с каждым ударом винтов пароход все дальше уносил их от милой Англии, оставляя за собой высокие голоса скрипок, подголосье кларнета и неистовую медь, летевшие над волнами обратно, туда, где осталась навсегда наша Небесная Маруся.

Ботик пробовал завязать беседу с высоким джентльменом в стетсоновской шляпе, тренируясь в английском. Ангелина стояла у борта и смотрела, как братья смешно кружились под музыку, размахивая невпопад руками. Вдруг она обхватила Геру и Валю, прижала к себе и тихо сказала:

– Meine lieben Kinder, ich werde immer bei euch sein… immer…[31]

Когда боль унималась, Иона любил что-то напевать, однажды мы слышим, он тихо поет «Hello, Dolly…». Яр схватил кларнет и стал аккомпанировать. Это было что-то!

Из больницы Блюмкина выписали. («В данном случае медицина бессильна», – развел руками доктор.) Что ж, Ботик с Герой привезли Иону обратно в Валентиновку. Бабушка Ангелина постелила ему в святая святых, за портьерой.

В большой комнате на деревянном карнизе от потолка до пола ниспадала плотная темно-коричневая набивная портьера, она делила гостиную на две части и крепилась на деревянных кольцах. А когда ее распахивали, кольца стучали друг об друга, и такой поднимался веселый перестук! За этой нашей вечной портьерой, где обыкновенно укладывали спать детей, медленно и неумолимо погружался в небытие музыкант Иона Блюмкин.

В его изголовье стояла дедушкина радиола. Там была костяная ручка с углублениями для большого и указательного пальцев, если ее покрутить – короткая малиновая риска двигалась вдоль горизонтальной ртутной шкалы: Прага, Лондон, Варшава, Нью-Йорк, Берлин, Париж… Заморские голоса, знакомые и неведомые наречия, музыкальные рулады, шум глушилок или вдруг азбука Морзе отзывались на ее малиновое прикосновение.

Сначала он прислушивался к словам, стараясь понять, о чем идет разговор, потом это стало неважно, просто льется людская речь, сквозь большое слуховое окно мир входил за портьеру, наполнял все жизнью, приятной суетой. Многоголосье развеивало чувство одиночества и тоски, вытесняя дурные мысли о неизбежности конца. Потом одна только музыка дарила ощущение надежды, пусть мимолетное, но ближе и ближе за музыкой и голосами угадывалось потрескивание бездонного эфира.

Как-то Яр привез на дачу своего приятеля – Гришу Заровного, он работал в Институте цитологии лаборантом у профессора Лозино-Лозинского и вместе с Яриком ездил на охоту.

Стеше это очень не нравилось, ей хотелось, чтобы Яр поступил хоть в какое-нибудь, бог с ней уже, с астрономией, высшее учебное заведение, купила ему арифмометр «Феликс», черный с золотыми цифрами – и сбоку ручка, логарифмическую линейку с тонкими делениями!

А они с Гришей из подмосковных лесов – то принесут рябчиков подстреленных, то убитого зайца. И, конечно, ее расстраивало ружье, которое стояло у нас в стенном шкафу. Но Стеша молчала, не хотела ссориться, в конце концов, охотниками были Тургенев, и Аксаков, и Пришвин. Тем более Яр потом сам со всем этим возился, готовил жаркое, всех угощал.

– Вот вы здесь сидите, – начал Ярик, – и не подозреваете, что уже совсем скоро человечество ожидает бессмертие. Вы вообще в курсе, что такое анабиоз?

– О бессмертии думать рано, – осторожно заметил Гриша. – Просто в нашей лаборатории идет работа по освоению новой отрасли медицины – крионики.

И за чашкой чая, воздавая должное испеченному Ангелиной пирогу с яблоками, Гриша просто и безыскусственно повел рассказ об экспериментах с замораживанием живой ткани, в которых и он тоже – пока не ученый и даже не студент – принимает посильное участие. У них уже есть успехи: профессор Лозино-Лозинский заморозил и сохранил в жизнеспособном состоянии эмбрион сурка. Но планы простираются дальше…

– Значит, эта утопия становится былью? – вдруг спросил Боря, слегка покачиваясь в кресле с дерматиновым сиденьем и широкими деревянными подлокотниками. Так и видишь его, сидящего у окна в этом кресле, рядом круглый столик, покрытый шерстяным платком в крупную желто-зеленую клетку, на нем черный телефонный аппарат и растрепанная телефонная книжка. Дальше – этажерка с несколькими томами Томаса Манна, кулинарные рецепты, выкройки, пособие по вязанию крючком…

– Какая утопия! – воскликнул Яр. – В США уже заморозили человека, знаменитого… как его… в общем, одного американца, потому что он болен раком, безнадежным, и теперь он находится в специальном хранилище в пустыне Аризоны, абсолютно замороженный, а когда придет время и ученые изобретут лекарство от рака, – его разморозят и вылечат. Я это к тому, – сказал Яр, потихоньку продвигаясь к вершине, – что мы с вами должны спасти Иону. Его нужно заморозить! Представляете, если он оживет лет через пятьдесят или сто и заиграет на своем кларнете!

Все молчали, уверенные в том, что глава семьи – наимудрейший Борис Филаретович Таранда – скажет свое веское слово касательно безумной идеи, возникшей в безумной голове.

– Я знаю, что такое анабиоз, – сказал Боря. – В двадцать первом году поэт Ярославский подарил мне занятную книжицу. Там так и написано: заморозить все вокруг – со всеми болезнями, ошибками и кошмарами человечества, а потом разморозить – так вы не узнаете эту жизнь! Землю – на плаху холода! Анабиоз – на бой! Мир засмеется молодо завтра под нашей рукой!..

– Sei ruhe, Boris, – зашептала бабушка Ангелина. – Iona schlaft[32].

– Я все слышал, – раздался голос Блюмкина из-за портьеры. – Я согласен.

Стожаров мог бы еще раз перевернуть опрокинутый навзничь революцией трухлявый мир, встряхнуть, разложить на снегу, чтобы подморозило, долбануть дубиной, а потом развесить на солнышке, пахнуло бы свежестью со всех сторон, но не дали развернуться, сняли с руководящей должности – не поддержал Иосифа, наверно, надо было, да поздно. Забросили на борьбу за сплошную коллективизацию, сначала – Ставрополь, потом Таганрог, Пятигорск, Ростов-на-Дону, Анастас Микоян взял к себе Макара в Северо-Кавказский краевой комитет партии, оттуда начались бесчисленные поездки по Кавказу.

Если б не его способность перемещаться на большие расстояния, сутками обходиться без сна, появляться одновременно в разных местах, не знаю, удалось бы ему направлять события в нужное русло? Здесь Макар проводит общее собрание граждан аулов Учкулан, Корд-Жут и Хунзук Карачаевской области, выбирает Советы в селах Эльбрус, Верхний Чегем и Актопрак. Там – из кочевых «изодранных шатров» на берегах Кумы у подножия горы Кинжал собирает цыган в колхоз «Труд Ромэн».

– Ведь цыгане не только пляшут и поют, – отмечает на пленумах Стожаров, – они кучно выступили на борьбу с сорняком и качественно пропололи поле!

– Но цыгане не только укрепляют социалистическое хозяйство и являются ударниками колхозных полей, – провозглашает он с трибуны XVI конференции ВКП(б) все еще с правом решающего голоса от Терского крайкома. – Они пляшут и поют, владеют гитарой и цимбалами. Надо их организовать в музыкально-хоровые кружки, связать с ближними клубами, наладить постановку концертов силами «Трудрома»!

Из стенограмм его выступлений хорошо видно, как Стожаров гордится своим «Трудромом», «дружной, спорой работой цыганских передовиков сева и прополки», хотя чего стоило ему склонить эту шумную безалаберную компанию «к свободной и радостной жизни в коммунистическом строю», остается только догадываться.

В Москве Ботик с семьей поселился у Асеньки в Большом Комсомольском переулке между Мясницкой и Покровкой, в доме от НКВД, построенном на месте разрушенного Златоустовского монастыря. Ася к их возвращению уже была замужем – за капитаном Ланцевицким. Две комнаты из четырех принадлежали Асе с Мишей, две другие – семье нашего агента в Турции, а может, и двойного агента, Гера не знает, он только помнит смутно, что Ахмет-Султан был очень полным, холеным господином с усиками, всегда в мягких туфлях, атласном халате. И от него постоянно исходил какой-то особенный пряный и одновременно сладкий аромат.

В отличие от Миши Ланцевицкого – похоже, тот даже на ночь не снимал френча и галифе, заправленных в сапоги, – такой, Гера вспоминает, невысокого роста, грустный человек. Он был наполовину поляк, наполовину еврей, но это не надо писать, говорит Гера. А что можно написать – он был репрессирован в тридцать шестом году. После смерти «отца народов» дочь Ланцевицкого Инна спросила у Германа, стоит ли ей подавать на реабилитацию? Гера сначала засомневался, поскольку в НКВД был такой порядок: сначала они всех расстреливали, а потом – их. Однако решил: пусть спросит, ну, не ответят – не ответят.

Через полгода она получает письмо из Министерства внутренних дел: ваш отец реабилитирован, поскольку лично не был причастен к террору и в преступлениях не повинен. Тогда мы узнали хотя бы, говорит Гера, что последние годы Миша работал в статистическом отделе.

Тогда как повсюду жарили-парили на примусах, жители этого дома готовили на газу! Там были водопровод и электричество! И все уже со смехом вспоминали, что Асенька из Витебска в Москву приехала со своей керосинкой.

Дети ходили нарядные, упитанные, не хуже Ахмет-Султана, однажды Валечка задумчиво спросил у Аси:

– Ася, я умру?

– Валя!!! Ты голодный!!! – закричала Ася.

Ангелина отоваривалась продуктами в Торгсине по карточке Наркомата внешней торговли. Русский язык она так и не одолела. Однажды на улице у нее срезали сумочку. Она стояла и кричала:

– Сумка!.. Сумка!.. – больше ничего не знала.

Мальчики с ней говорили по-немецки, а между собой еще и по-английски, Гера в Нью-Йорке окончил первый и второй класс, и хороши же они были, когда вышли во двор – в бриджах, фирменных бейсболках, с надувным резиновым крокодилом!

Парочку мигом окружили дворовые ребята, стали щупать крокодила, бесцеремонно разглядывать «иностранцев» и с упоением погружать их в местную языковую среду, так что после пробного выхода в свет братья вернулись домой, оснащенные полным набором матерных слов и выражений, который они с блеском продемонстрировали Боре, за что он им всыпал по первое число.

Как же они старались избавиться от амплуа «белых ворон» и стать обычными московскими пацанами, лазившими по дворовой помойке и гонявшими на самоструганных лайбах при подшипниках! Даже специально завязали дружбу с сыном дворника, говорил Гера, и мы многое имели от этой дружбы! Но стоило нам с Валькой – не то что почувствовать себя своими парнями, а хоть немного освоиться, как в окне пятого этажа появлялась Ангелина, и над гулким двором летел ее мелодичный зов:

– Герман! Вальтер!.. На хаузе…

«Дорогой Макар!

Посылает меня лечебная комиссия при ЦК в Кисловодск лечиться, так что во второй половине октября, пожалуй, приеду. Конечно, заеду к тебе, хотел посмотреть на ваши курорты в Пятигорске и Ессентуках.

Как у вас там ноябрь? В смысле погоды. Нужно брать с собой теплое пальто и валеные сапоги или не надо? Не потрудись ответить мне на это письмо в Москву, в Кремль, не знаю я вашего климата. А стал я порядочно гнилым стариком, все прихварываю, должно быть, скоро в крематорий…

О последних делах ничего не пишу, увидимся – поговорим. Одно должен сказать, что в оценке определенного лица (о котором мы когда-то немного спорили…) я стал ближе к тебе. Одно дело, когда он был «в руках» и твердых, другое теперь. Ну, черт с ними, тем хуже для них.

Буду ждать ответа, крепко жму руку,

твой Дм. Ульянов.

P.S. Надеюсь, режим будет не такой уж жесткий, чтобы мы не могли разок-другой повидаться в Пятигорске и сыграть с тобой в шахматы. А может, и не вредно взять ружье? Н.Ив., вероятно, взял. Так отвечай!»

«Дорогой товарищ!

Хочу попросить вас еще раз сделать все возможное, чтобы Дм. Ильич мог поправиться. Последите, чтобы он выполнял предписания, брал ванны и пр. И не возите его на машинах, которые слетают под откос (у меня до сих пор лицо в норму не пришло). Думаю, что и прочее (вы понимаете, о чем я) ему будет вредно, потому что сердце у него в плохом состоянии. Об этом письме ему не говорите, а если когда-нибудь черканете мне, как он там живет, буду благодарна.

С т. приветом – Мария Ульянова».

Греза об автомобиле родилась у Ботика в Европе. Ах, какие на экране синематографа проносились «Паккарды» с откидным верхом, в одних сидели полицейские, в других гангстеры, между ними велась ожесточенная перестрелка. И он загорелся стать обладателем автомобиля, именно американского.

«Паккард» был ему не по карману, «кадиллак», «линкольн», «крайслер» – и думать нечего, а вот одна из первых моделей «форда» – это как раз то, что надо, решил Боря. Машины в Москве вообще были редкостью, тем более заграничные, по улицам время от времени проезжали только наши «эмки». Настоящий американский «Форд» выглядел не то что свидетельством благополучия и процветания, но – символом роскошной жизни.

Когда мы садились в машину, говорил Гера, нас окружала толпа народа, стоило притормозить – все заглядывали в окна: кто это там сидит? Издалека завидев нас, люди обмирали, вытаращив глаза, и если ты хочешь знать, о ком поется в песне «На Дерибасовской открылася пивная», где – он шил костюмы элегантней, чем у лорда, и возвращался на машине марки Форда… – так это про нашего Ботика. Забраться в «Форд» и покатить на дачу в Малаховку – о, это предел мечтаний!

Воображение рисует роскошный музейный экземпляр: высокая посадка, вытянутый капот в форме пятигранной призмы с плоским верхом, жалюзи на боковинах капота – есть или нет в этом доля истины, при любом раскладе, ни у кого в Москве тогда не было таких машин, разве что в Гараже Особого Назначения.

К весне Ботик с семьей перебрались на Каляевскую, в дом Внешторга, поразивший их своим торжественным убранством. На выступах последних этажей угрожающе нависали над Москвой гигантские изваяния рабочих и колхозниц, прохожие с опаской поглядывали наверх, пока этих колоссов не демонтировали, удовольствовавшись узорами из шахтеров, гармонистов, монтажников, красноармейцев и девушек с веслами.

Садовая тогда была вдвое у€же, хотя сады уже срубили. По Оружейному переулку грохотали трамваи, со скрежетом разворачиваясь у них под окнами. На углу Каляевской и Садовой из молочного магазина, облицованного сахарным мрамором снаружи и внутри, Ангелина приносила молоко для своей milch-шнетцле[33].

В августе Боря по делам Амторга опять уехал в Штаты уже через Шербург, а не Бремен. Мальчики остались в Москве с Ангелиной и в сентябре пошли в школу. Отдельная трехкомнатная квартира, обставленная типовой мебелью: комод пузатый с массивными ручками, с тяжелыми крепкими ящиками, диван, стол, буфет, похожий на гостиницу «Москва», портрет Ленина в золоченой гипсовой рамке и самаркандский ковер, все это богатство им не принадлежало.

Кто-то убывал в командировку, и на это место въезжали другие сотрудники министерства, вернувшиеся из-за границы. Они празднично вселялись и бесшумно выезжали, а то вдруг исчезали. Ночью, скорее под утро, в замерший двор на Каляевской подкатывала машина, и, кто не спал – провожали взглядом из темных окон высокие фигуры, которые скрывались в одном из подъездов.

Если «воронок» появлялся днем или вечером, говорил Гера, мы, дети, выбегали смотреть – кого повели на этот раз.

– Stehen Sie hier nicht so herum und sehen sich das Unglück anderer an![34] – сердилась Ангелина, откуда-то она уже знала, что это не вина, а беда. – Bleibt zu Hause und macht eure Hausaufgaben, сидите дома, делайте уроки!

– Мы сделали, – они отвечали, пользуясь тем, что она не может проверить.

Оба хорошо учились, и с этим не было проблем.

– Тогда я буду учить вас штопать, – решила Ангелина.

Она давала Герману с Валечкой пару дырявых носков, и братья склоняли над ними остриженные головы. Гера и сейчас отлично штопает. Он штопает на лампочке. Берет лампочку в руку, и она загорается от его руки. Не ярко, но достаточно, чтобы видно было, что штопаешь. Так он штопает, штопает, устает, лампочка гаснет, а он уже всё как раз заштопал.

Ботик и Яр сошли с пригородной электрички на станции Хотьково. Их встретил Гриша и повел по улице Калинина, минуя переулки Чапаева, Фрунзе, Щорса, Лазо, Островского – до улицы Дальняя. Там, где Дальняя соединялась с улицей Буденного (о, хороший знак! Приветствуем, Семен Михалыч… – подумал Ботик), в тупике, на самой окраине отдельно стоял неприметный панельный дом, одноэтажный, с кровлей из шифера.

На двери была табличка «НИИ Цитологии и органических веществ АН СССР. Лаборатория криобиологии». Возле крепко сколоченного деревянного крыльца качались на ветру золотые шары.

Гриша позвонил, дверь тут же отворилась, и на пороге показался Лозино-Лозинский, загорелый, со шкиперской бородкой и в очках, сразу видно, профессор, подумал Ярик.

Аркадий Яковлевич провел гостей в дом, согнал кота со стула и усадил на него Ботика. Боря окинул взглядом комнату – микроскопы, мензурки, колбы, столетник и герань на подоконнике, – вздохнул и начал свой рассказ.

– Дело весьма деликатное, – сказал Ботик. – У меня заболел друг, дорогой мне человек, товарищ детства. Жизнь надолго нас разлучила, революция, Гражданская война, годы и годы скитаний, оба прошли огонь, воду и медные трубы, – Боря улыбнулся, – кстати, о медных трубах, он – музыкант.

– Великий музыкант, – с жаром добавил Ярик, – трубач и кларнетист – Иона Блюмкин, может быть, вы слышали? Им восхищался в Америке сам Луи Армстронг!

– Но не это главное, – сказал Ботик. – Он Человек, понимаете? Представитель опаленного поколения, переживший многие беды, и все же – в условиях тяжких времен – сохранивший чистоту души, бодрый дух и любовь к жизни…

Из окна чуть поодаль виднелся то ли гараж, то ли ангар с круглой крышей, покрытой оцинкованной жестью, сиявшей на солнце. Ботик зажмурился.

– Вы вместе воевали? – спросил Аркадий Яковлевич, растроганный стариковской дружбой.

– Нет, – сказал Ботик. – Я готов поведать вам его судьбу, но, сколько бы мы ни сказали, – будет слишком мало для Ионы Блюмкина. Важно одно: как его ни месило время, этот человек никогда не принадлежал к тем, кто увеличивает мировой хаос вместо того, чтобы уменьшать его.

Ярик с гордостью посмотрел на деда, который своими душевными свойствами, приятной наружностью и разумными речами заслуженно пользовался благоговейной любовью всей родни.

– Должно быть, вы догадались, что нас привело к вам, уважаемый профессор, – достойно произнес Ботик. – Клянусь, мне бы и в голову это никогда не пришло, если бы не Гриша. Он нам такого порассказал, вот мы и подумали – вдруг вы и правда обнаружили лазейку? Открыли щелочку в будущее, куда можно ускользнуть от неумолимой смерти?

– Польщен вашим доверием, Борис Филаретович, – сердечно ответил Лозино-Лозинский, сделав знак Григорию поставить чайник. – Надеюсь, оно еще больше укрепится, если вы узнаете, что в своем завещании я прошу подвергнуть криоконсервации меня лично. Замораживание человека стало бы грандиозным шагом в развитии крионики, не меньшим, чем полет человека в космос! Алексей Валерианович Гранатов, мой учитель, всю жизнь шел к тому, чтобы в любом уголке Советского Союза можно было бы своевременно и без потерь физиологических функций замораживать безнадежно больных людей, отправляя их в будущее.

– Значит, Иона станет первым? – с волнением спросил Ботик.

Разумеется, его обуревали сомнения, не авантюра ли это безумного мечтателя? Хотел бы он сам быть замороженным и отправленным в какое-то неведомое будущее? И когда оно наступит? И что за жизнь будет тогда? И почему – если все так заманчиво, ни один не отважился в нашей советской стране пуститься в это обнадеживающее путешествие? Только за рубежом…

– А вы знаете, он же хотел заморозить Ленина! – вдруг сказал профессор, будто отвечая на вопросы, роившиеся в Бориной голове. – Алексей Валерианович верил: недалеко то время, когда будет возможно вылечить мозг Владимира Ильича, возродить его к деятельности на благо человечества. Вы, Борис Филаретович, рассудительный человек, так ответьте, что лучше: смерть и тлен или все-таки надежда, что ты будешь дальше руководить страной и способствовать ее процветанию?

– Некоторые считают, – мягко заметил Ботик, – что дело это, может быть, перспективное, но не совсем респектабельное…

– Ах, нереспектабельное! – покачал головой профессор. – А то, что теперь открыто для обозрения, – лучше? – спросил он, понизив голос. – Строго между нами, Борис Филаретович, думаю, ваш внук понимает, что это приватная беседа? Никакого тела Ленина там нет, я как специалист вам говорю: сохранилось порядка десяти процентов, все остальное давно заменено. А тут бы целехонький Ильич лежал в дьюаре и чуть ли не дышал! В тумане, в парах жидкого азота. Это было бы захватывающее зрелище. Великий вождь и учитель – на пути в светлое будущее, о котором он так мечтал!

– Вы мне это не рассказывали, – удивленно сказал Заровный.

– Мало кто слышал об этом, – сказал Аркадий Яковлевич, – но если бы Гранатову позволили заморозить Ильича, ваш Блюмкин присоединился бы к Ленину. …Вот здесь, да какой – здесь! В огромном Институте крионики, где-нибудь в Иркутске или в Новосибирске, выстроились бы ряды серебряных дьюаров, во главе которых высился бы платиновый дьюар Ильича, – такие виделись Гранатову перспективы. Но это время придет. Оно уже приходит…

На Рождество Ангелина доставала из-за комода складную картонную ель, и они ее наряжали – тайком: это считалось буржуазной затеей и запрещалось, как поповский пережиток. Только с тридцать шестого года разрешили ставить елку, если, конечно, празднуешь советский Новый год, а не устарелое Рождество. Об этом официально объявили в газете «Правда».

Ангелина «Правду» не читала, так что ужасно перепугалась, услышав стук в дверь, когда в рождественский вечер (Пресвятая Дева Мария, еще и по католическому календарю!) они уселись за праздничный стол, елка наряжена, под елкой подарки, включили радиолу, поставили пластинку – Энрико Карузо или Беньямино Джильи. (Даже такие у нас были запрещенные певцы, как Петр Лещенко и Вадим Козин, об этом не стоит, наверно, писать, Гера добавляет осторожно.)

Полная безрадостных предчувствий, Ангелина отправилась встречать незваного гостя, подозревая, что явился участковый и теперь начнется канитель из-за ее картонной ели, кто-то мог заметить цветные огоньки в окне и сообщить милиционеру.

На пороге стояли двое мужчин в штатском. Один предъявил красную книжицу:

– Здесь проживает Ангелина Беккер?

– Да. Это я, – ответила она.

– Ваши документы? Вы являетесь гражданкой Германии, так? Вот вам предписание вернуться в Германию. Борис Филаретович в курсе. Он ведь вам не муж? Вы у него работаете по дому, следите за хозяйством…

– …А дети? – спросила она, обомлев.

– Что – дети? Дети – граждане СССР, в нашей стране о детях заботятся как нигде в мире, можете не волноваться, они без присмотра не останутся. Вам две недели на сборы. Явитесь в управление, получите все бумаги, паспорт и билет до Берлина…

Синий сумрак заливал комнату, Ангелина молча сидела на стуле, смотрела на окна соседних домов, не понимая, как можно вдруг собраться, оставить ребят и уехать в Германию.

Вдруг зазвонил телефон. Боря знал: Ангелина, конечно, празднует Рождество, и заволновался, решил позвонить.

– Ни в коем случае! – сказал он. – Никуда не ходи, жди меня, я скоро приеду!

Иона провожал Ботика, чувствуя, что эта разлука будет такая же долгая, а может, и вечная. Друзья обнялись на прощанье.

– Хочу домой, – сказал Блюмкин. – Нет сил, как хочу домой, к своим, в Витебск.

– Не дури, – твердо сказал Ботик.

– Знаешь, – Иона будто не слышал, он разговаривал сам с собой, и мысли его витали далеко отсюда, – когда я вспоминаю папу, я чувствую запах сосновой древесины и вижу, будто стою на его пороге, как легко он и ловко орудует стамеской…

– Иона! – звал друга Ботик. – Послушай!..

– Хочу поехать с тобой, – твердил Иона, – а что? Поехали бы вместе в Витебск. Мои ждут меня, мама все глаза проглядела, какой бы я им сыграл джаз, собрал бы оркестр, устроил гастроли по всем городам!

– Это неблагоразумно, – сказал Боря.

Однако никто из смертных не бывает всякий час благоразумен, любил говаривать скрипичный мастер Феррони, оправдывая маленького Зюсика в глазах разгневанного Шломы. – Nemo mortalium omnibus horis sapit…

Незабываемыми были гастроли в солнечном Магадане, в северных колымских краях, на приисках и рудниках Чай-Урьинской долины – в метель, по колено в сугробе в легоньком пальто, замотанный ветошью, словно заблудший ангел, Иона трубил бредущим с лопатами и кирками по этой ничейной земле бытия блюз «На всю оставшуюся ночь», которым провожала его на пристани Дот Сламин Белл со своим духовым оркестром, пока пароход не скрылся в тумане. И с удивлением обнаруживал, что любое танго, блюз и фокстрот, при острой необходимости, плавно превращается в марш.

Кажется невероятным, как только Стожаров успевал записывать превратности судьбы, суровые будни войн и революций, обстоятельства бурь, кораблекрушений, авиа- и автомобильных катастроф, когда невзгоды, потери и нужды швыряли его, словно бочку в бушующем море. Нет, у него все занесено в блокнотик, на лист календаря, помечено на обороте прокламации – почерком беглым, ветвистым, корявым, кучерявым, убористым, в зависимости от степени тяжести передряги, и помещено в тетрадочку, разбухшую от вложенных листков.

«Октябрь 1925 г. Агит-облёт по станицам на самолете Добролета «Моссовет». Вылетев из Армавира, кружили над Каменным Бродом. Жирный туман поднимался к небу. Летели на восток в село Благодарное. В такой глухой угол, где даже паровоз никогда не гудел, сквозь тучи прорвался самолет, затрещал пропеллер! Пение «Интернационала», приветственные речи, пробные полеты… Так же в Голодаевке, в Медведовской, Каменнобродской. Теперь нас ждут александровцы! Внизу знамена и тысячи точек… Мы плавно спускаемся, мчимся по буграм степи, вдруг треск, пропеллер в землю, хвост в небо, удар – и нас подбросило головой в потолок. Снесло шасси, лопнул лонжерон. Руководитель перелета Дальский с синяками под глазом и на лбу, корреспондент Мержанов с ушибом головы, у меня – ничего! Выступил с речью о наступившей эре воздушного флота, аэрофикации всей страны: «Трудовой народ, строй свой воздушный флот!» Село решило пятьсот рублей отдать Добролету!»

И прилагается инструкция:

«…После взлета необходимо следить за колесами и, если колесо останется на земле или оторвется в воздухе, нужно поставить в известность об этом летчика…»

Одержимый правдой, шел Макар по разоренным аулам Карачая, Черкесии, Кабарды, тщательно регистрируя на клочках, что отдельные работники и советы пускаются в военные походы за провизией под флагом интенсификации хлебозаготовок, за день проводят сплошную коллективизацию аулов, обирая не только середняков и кулаков, но и бедняков обдирают как белку, чтобы карьеру себе на этом нажить и орден получить. «Непредсказуемость боевых действий отрядов продовольственной армии, – пишет Стожаров, – рисует советскую власть на Северном Кавказе в облике прожорливой египетской саранчи».

– Папка думал, его в порошок сотрут, – говорила Стеша, – доносы на него летели в Москву, сыпались выговоры: «вождизм», «идеологические промахи», «утеря классовой бдительности», «дешевые заигрывания с несознательной частью молодежи», «пьянство и порочащие связи» – это когда он бросил маму и женился на Иларии (кроме «нэпмановки», Панечка звала соперницу «белой генеральшей»).

Но, как десница божия, спасла его от падения в бездну статья отца народов в газете «Правда» второго марта 1930 года «О перегибах». Стожарова убрали с поста секретаря Северо-Кавказского края, обвинив его в «космополитизме», который заключался в том, что слишком много внимания он уделял своим цыганам. А тут еще немцы из колонии Гнаденбург, он же колхоз имени Карла Маркса!

Написали ему в Северо-Кавказский краевой исполком гражданки Каролина Карловна Зингер, Бабета Адамовна Зингер, Лина Адамовна Зингер:

«Происходим мы из трудовых хлеборобов колонии Гнаденбург, за всю нашу жизнь и нахождение в колонии никто из наших мужей не служил ни одного дня ни одной власти, кроме власти Советов, а забрали их непонятно за что. Они всего лишь мельницу построили, мололи зерно, всё его сдавали колхозу, ни зернышка не утаивали…» Под письмом триста шестнадцать подписей немецкого общества, попавшего под большевистский трактор.

И хотя Макар не был образцом благоразумия и добродетели, все же он всматривался в людскую толщу, чтобы не подавить лишнего, старался разобраться в несправедливом аресте братьев Готлиба, Генриха, Фридриха, арестованных ОГПУ и отбывающих наказание в Усевлоке на станции Пинюг Пермской ж.д.

Три брата Зингера были первыми сжатыми колосками, а потом полегли они все, когда пришла новая война. Нет теперь этой колонии, этого колхоза, называется место Виноградное, ни одного немца не осталось там, в конце 1941 года все были высланы в Казахстан, в открытую степь, выжженную солнцем, присыпанную снегом, засеянную смертью.

Боря вернулся, нарушив главную заповедь работника Торгпредства: не получил официального разрешения покинуть США, самовольно купил билет и, преодолев тысячи километров, примчался в Москву. В течение двух дней он оформил официальный брак с Ангелиной (в НКВД на него лежал донос, что Таранда Б.Ф. партбилетом старого большевика прикрывает немку) и вместе с ней явился в Наркомат внутренних дел. Будучи законной женой, она получала право на гражданство СССР, и ее уже не так просто было выдворить в гитлеровскую Германию, где Рейх не щадил заблудших сородичей, тем более высланных из коммунистической страны на верную погибель. Однако всю войну Ангелину держали на прицеле.

Весной сорок второго года на берега Сырдарьи явился к ним падший ангел в штатском с вестью, что в Лейпциг едут надежные люди, готовые помочь связаться с ее семьей. Он был так сердечен и дружелюбен: напишите им письмо, ласково уговаривал, мы передадим…

И хотя в Лейпциге у нее остались мама и сестры, так болела за них душа, Ангелина ответила:

– Meine Familie ist hier, моя семья здесь.

Если бы она тогда дрогнула, Гера говорил, всё, нам капут.

За самовольное возвращение из Штатов Борю выгнали из Внешторга с партийным взысканием и лишили пристанища на Каляевке. Далее обычно следовал арест, и Боря, как говорится, сидел на чемодане.

Ни о какой другой собственности, кроме автомобиля, он не мечтал, поэтому никогда не задумывался о крыше над головой. Десять лет в Америке, Англии, Германии – дадут, где остановиться.

Теперь он владел только «Фордом». Без квартиры, без работы, без гроша в кармане, вокруг сплошь утраты, бесславия и несчастья, последняя радость у него была – езда с ветерком на своем жестяном коне.

Незадолго до возвращения Ботика арестовали Ланцевицкого. Из квартиры в Большом Комсомольском переулке Асю с дочкой переселили в каморку на Маросейке.

Там они и зажили вшестером. Спали на полу, ели на столешнице радиолы. В Торгсин все пути поросли ковылем, типчаком и полынью, зато Ангелина протоптала дорожку в ломбард и в комиссионный магазин, сдала английское двубортное габардиновое пальто, жаккардовый жакет из Берлина, туфли американские, жить на что-то надо! Свой холодильник американский продали писателю Льву Кассилю.

Встал вопрос – продавать машину.

И сразу возник покупатель, который давно положил зоркий взгляд на «Форд», бравый летчик Головин. В те годы владеть таким автомобилем – значило идти в ногу с мировым прогрессом, поэтому, издалека увидев, как Боря паркуется на Садовой, легендарный полярник дождался хозяина, подошел, скрипя кожаными бриджами, к Ботику, представился:

– Павел Георгиевич Головин, летчик.

На груди его сверкала новенькая звездочка Героя, хотя и без того было видно, что это герой, покоритель высоких широт, высокий, молодой, самоуверенный, он мигом предложил обмен с доплатой, да не малой: вот вам моя «эмочка», полученная в дар от правительства, а вы мне ваш «Форд», я как увидел его, так влюбился без памяти, буду вам деньги помесячно выплачивать, соглашайтесь, прямо сейчас, не сойду с места, Борис Филаретович!

Скрепя сердце, Боря передал ему ключи и стал ждать, когда первый в мире пилот самолета, пролетевший над Северным полюсом и сбросивший туда в доказательство масленку, вернет ему деньги за машину. Но тот, мобилизованный на финский фронт, пропал надолго. Даже неизвестно – успел ли он покрасоваться в приобретенном «Форде». Как-то раз Боря открывает газету, а там Герой Советского Союза полковник Головин в черной рамке – отказал мотор. При испытании нового бомбардировщика разбился вместе с экипажем.

Приближалась большая война, хотя никто не верил, что она все-таки будет.

Нарком внешней торговли Розенгольц, который с треском выгнал Борю из Внешторга, был обвинен в правотроцкистском блоке вместе с Бухариным и Рыковым, арестован и расстрелян. «Колю» Ежова расстреляли как врага народа, немецкие войска вошли в Париж, Красная Армия освободила Бессарабию, а в декабре Гитлер подписал план «Барбаросса», хотя последнее было пока неведомо обитателям Валентиновки, где поселился Борис Таранда с семьей.

Благодаря хлопотам друзей Ботик уже работал в Народном комиссариате путей сообщения, заведовал материальной частью, там и получил дом в Подмосковье с высокими соснами на участке, так мне хорошо знакомыми с детства.

Из всех вещей, привезенных из Америки, осталась одна радиола.

Когда ее включали, загорался яркий зеленый глаз. В детстве мне казалось, какой-то хищник семейства кошачьих выглядывает из нее – может быть, лев или ягуар наблюдает за мной изумрудною дужкой, малахитовым зрачком. Под этим пристальным взглядом начала я ходить, разговаривать и читать, а дедушка Боря учил меня танцевать вальс.

Дети выросли, радиола состарилась, Ботик окончил свое земное поприще, бабушка Ангелина покинула землю с умиротворенным сердцем в полном божественном покое. Ей было сто восемь лет. Помню, она говорила мне с нежностью:

– Как время ушло… Валечка и Герочка – та-какие хорошие были мальчики, а теперь Die Großväter, дедушки…

Дачу, окруженную садом из тридцати пяти яблонь, войлочными вишнями, грушами, зарослями малины, крыжовника и смородины, грядками клубники, а также клумбами благоухающих чайных роз, внук Бори и Ангелины обменял на однокомнатную квартиру в Москве.

И я попросила привезти мне домой эту радиолу.

Она давно хранила молчание, глаз ее потух, остался полый деревянный корпус, отклеилась мягкая темно-зеленая обивка, что из того, я думала, пускай дедушкина радиола будет уже со мной до скончания дней.

Дома, к сожалению, места не нашлось – она довольно громоздкая, пришлось установить ее на балконе. И тут же в радиоле Ботика поселилось тихое семейство сизарей: благостная голубица воссела на гнездо, ее соколик бесперебойно снабжал подругу провиантом. Спустя некоторое время нас можно было поздравить с прибавлением. Опасливо озираясь, из радиолы выпархивали птенцы и хороводили, разминая затекшие члены. На полу валялись скорлупа от яиц, пух, перо, голубиным пометом с нашего балкона можно было выстелить Великий Шелковый путь. Сонмище птиц с окрестных газонов, базаров, помоек слеталось к нам, хлопая крылами, вздымая клубы пыли.

– Надо застеклить балкон, – решили мы. – Это черт знает что такое!

– Только быстрее, – предупредил Сеня-орнитолог. – Стеклите в коротком перерыве, когда подростки встанут на крыло, а новое поколение еще не вылупится.

Улучив момент, мы вынесли сначала во двор гнездо с яйцами, под злые голубиные взгляды положили его в укромном уголке средь кустов, а следом и саму радиолу, разобрав ее на части. Ушли, стараясь не оглядываться, под еле слышную музыку – то ли фокстрот, то ли шимми, такую тихую, что не разобрать, а потом она и вовсе умолкла.

«Космополитизм» обернулся для Макара изгнанием с Кавказа и переводом его в секретари окружного Черноморского комитета РКП. Теперь его адрес: Новороссийск, дом сорок семь по Красноармейской, рукой подать до Миллионной, где в «Доме с орлом» располагался райком Черноморского округа, и в нескольких шагах – море.

Море нависало над городом, чувствовалось везде. Макар вдохнул солоноватый черноморский воздух полной грудью, выдохнул и с новой силой принялся обустраивать житье.

У африканцев химба нет личного имущества, говорила Стеша, они постоянно в движении, но они умеют из всего извлекать пользу, так и Макар Стожаров. Это герой, который был рожден, чтобы спасти мир, просто у него не получилось. Он всюду шел, проповедуя любовь, а вынужден был констатировать всеобщее разрушение.

Часто видели Стожарова на керосиновом заводе или на башне элеватора, своим стал Макар Макарыч на «Пролетарии» среди покрытых с головы до ног белой пылью рабочих цементного завода.

Больше всего ему нравилось бывать в порту – и летом, и зимой, когда дул бора, ветер с юго-востока, вокруг все заиндевеет – корабли, портовый маяк, дебаркадеры и трапы. Казалось, грязь и морок очистятся кристаллами льда, и жизнь станет другой, такой, какой мечталось Макару.

Хотя Черное море вот оно, нежно колышется, густой влажный воздух, пропитанный солью, окутывал город, но все трудней становилось дышать на берегу. Насилие прорастало всюду, как плющ, обвивало людей, похоронивших надежды, по горло сытых страданиями.

Его товарищ Бухарин заявил на пленуме Моссовета:

– Появился новый, пламенный человек. Чекист – наиболее законченный тип такого нового человека!

«Новый человек» наводнил город: с ясными глазами, в суконном френче, краповые петлицы с малиновой окантовкой, круглая голова покрыта фуражкой с краповым околышем, синей тульей с малиновыми кантами, ноги в хорошо стачанных высоких сапогах.

Младший состав, агенты, ходили без формы, слушали в три уха, строчили отчеты о настроении среди рабочих и служащих. Найденные в горах Кавказа монахи-пустынники разоренного Ново-Афонского монастыря арестованы и расстреляны. Что эти нам монахи? Уже разрушили Николаевский собор, сломали армянскую церковь, а население, пусть даже иноков, надо воспитывать, а не убивать без разбору. Пламенные люди, ледяные руки, горячие сердца – нет на них никакого указа, но кому это скажешь?

Дальше и дальше уклонялся Макар от партийного фарватера.

Стожаров дневал и ночевал в доках, на судах. Видя такое рвение, Фотий Иванович Крылов, начальник ЭПРОНа, принял его в почетные водолазы и разрешил испытать глубину погружения в Цемесскую бухту.

ЭПРОН поднимал корабли, затопленные в Гражданскую войну. На долю Макара выпало доставать имущество с корабля «Жанероза». По сей день у нас в буфете хранятся фарфоровые тарелки с «Жанерозы», пролежавшие под водой пятнадцать лет, массивные, тяжелые, чтобы в качку не падали со стола. Абсолютно белые, а с краешка – маленький Андреевский флаг.

Стожаров облачался в костюм водолаза, на рыжую свою голову надевал «трехболтовку», на грудь – пудовое грузило, на ноги – свинцовые галоши.

Как не удружить секретарю? Давай, Макарыч, дуй за нами!

И тут же фото на память – с надписью на обратной стороне:

Стешка! Это твой отец опускается в море в водолазном костюме. А если тебе говорят, что я умер, не верь! Вот он я – любящий тебя папка!

1933, ноябрь.

В тот пасмурный день ноября, когда свинцовые галоши Макара встали на дно моря и, как герой Жюля Верна, он двинулся к пробоине в борту корабля, под которым эпроновцы протягивали скобу для понтона, вдруг сверху дернули три раза за сигнальный фал, а потом еще раз: «Поднимайтесь срочно!»

Неодолимая сила держала его на дне, будто не пускала наверх. С усилием Макар оторвался от илистого дна и начал подниматься, прижимая к животу супницу, которая приглянулась ему в прошлое погружение.

Макара подхватили матросы, помогли взобраться на палубу. Его ждали три человека: один в штатском, двое в серых шинелях до пят, в синих суконных шлемах с краповой звездой. Штатский держал заранее подготовленную бумагу «Стожарову лично в руки!».

Возникший из водяной пучины водолаз медленно отдал дневальному супницу, откуда выскочил маленький краб, засеменил к борту и, обнаружив дульце для стока, юркнул в него и плюхнулся в море.

С водолаза на палубу натекала огромная лужа воды, она подбиралась к сапогам подателя бумаги, но тот стоял твердо, не отступал, вперив взгляд в окошко шлема, силясь разглядеть Стожарова.

Но явно другое виделось там, метались размытые тени, совсем не напоминавшие человеческое лицо. Матрос живо свинтил наблюдательное окошко, и всем открылась задняя стенка шлема с воздушными клапанами.

Матросы быстрыми заученными движениями отвинтили болты, сняли шлем с водолаза. Никто даже не успел осознать, что шлем пуст, когда сам резиновый костюм стал морщиться, опадать и, придавленный пудовыми грузами, сложился влажной грудой в лужу на палубе. Макара Макаровича Стожарова не было внутри водолазного обмундирования, там вообще никого не было.

Один из матросов свесился за борт и стал вглядываться в морскую глубь, откуда был поднят Стожаров: не выскользнул ли секретарь, когда его поднимали наверх лебедкой? Вода была тихой, без единого пузырька, лишь легонько волна за волной шлепались о железный борт судна.

Стожаров пропал, испарился, растаял, словно туман над морем, исчез, как мираж, как последняя мысль остановленного сознания, и тем самым избежал неминуемого ареста, ибо всем было ясно, что за ним пришли «пламенные люди», но досталась им только белая фарфоровая супница с Андреевским флагом.

Удивительный этот факт был зафиксирован Черноморским ОГПУ и отправлен почтой в Москву, где решили, что их дурачат, а Стожаров просто сбежал, почуяв угрозу ареста.

Еще несколько дней агенты дежурили у ворот дома сорок семь по Красноармейской улице, обыск в доме тоже не увенчался успехом: в качестве трофея забрали старый брезентовый плащ, потертую шляпу, корзину с шерстяными носками, стопку газет «Пролетарий Черноморья» и письмо от Бухарина:

«Дорогой Макар!

Только ты ушел, ко мне явилась тов. Крачковская, врач, давно когда-то оказывавшая, по ее словам, услуги партии (она предъявила мне рекомендации от ряда товарищей). Тов. Крачковская здесь поднимает дело по поводу злоупотреблений в нарзанных ваннах, за что вылетела со службы и теперь находится без средств. Я дела самого не знаю, ходов и выходов тоже. Очень бы просил тебя выслушать и направить события куда следует.

Твой Н. Бухарин».

«…Милая Стешинька!

Когда-то великий Леонардо нашел емкий и точный образ, выносящий действие за пределы описываемой данности, одной только личной, пусть и героической судьбы: сфумато, что означает незаметное, воздушное взаимопроникновение света и тени, как бы третьего состояния – светящейся тьмы и затемненного света. Это исполнено глубочайшего смысла, ведь и путешествие Данте описано им как движение из беззвездной, темной бездны преисподней к точке, льющей столь «острейший свет, что вынести нет мочи». И тем не менее одно просвечивает сквозь другое, всполохи – сквозь глыбы жизненных обстоятельств, свет – сквозь дым и т. д. Вне этих соотнесений и отзвуков, вне этих троп в контексте Ваша вещь может показаться просто любовной историей, в то время как истинное ее содержание – Нечто, непрерывно совершающееся на великих российских пространствах вселенской жизни и всеобщей судьбы.

P.S. Чтобы сохранить присутствие духа, попробуйте представить Вашу вещь уже написанной, опубликованной, прочитанной, словно эта работа уже стала частью Вашей кровеносной системы…

Сердечный привет милейшей Пелагее Федоровне.

P.P.S. Надеюсь, Магуа не забыл о своем обещании встретиться со мной завтра и захватить четвертинку?

Не смею вас больше задерживать, Стешинька, экспромт на обороте листа читать не обязательно:

Со мной умрет, я это знаю,

Еще не виданная краска,

Еще незнаемая ласка,

Но я недаром умираю!

Мои живые впечатленья

Другой незваный век измерит

И кто-нибудь тогда поверит

В исчезнувшее поколение…

Ваш – Белокопытов».

Осень стояла солнечная и прохладная, листва еще шелестела на ветках, горела на закатном солнце, редкий лист золотой летел с клена у калитки, алели ягоды рябины. Всё такое свежее, пахнущее осенью. Иона засыпал, и просыпался, и снова засыпал. Асенька держала его за руку, гладила плечо, но они с Ботиком казались Ионе все отдаленней и призрачней, а Зюся и Дора – медленно приближались, яснее и отчетливее с каждым часом становились их черты.

– Я не боюсь, – Иона прошептал. – Забавно, правда? – он глубоко вздохнул. – Я думал, мне будет страшно.

Боли уже не было, была какая-то звенящая тишина, он погружался в нее, как птица в небесную голубизну. В ней слышались то колыбельная про козочку, ее кто-то старательно выводил на скрипке: Цигель цигель ай-лю-лю… Козочка, торгующая изюмом и миндалем… То звук одинокой трубы. А то вдруг веселое стаккато на непонятном инструменте, это синицы клевали семечки, насыпанные в кормушку на рябине.

– Как только наступит клиническая смерть, мы констатируем, записываем в протоколы и сразу начинаем действовать: вводим в кровь криопротекторы и другие препараты, чтобы ткани были в сохранности после заморозки. Помещаем Иону Зусмановича в дьюар и запускаем жидкий азот. Программа действий просчитана до секунд, – говорил Ботику Лозино-Лозинский.

Боре показали ангар, который соединялся коридором с лабораторными помещениями. В ангаре было просторно, темно и прохладно. Стены обиты войлоком, без окон, сверху свисали лампы. В центре ангара стояли продолговатые металлические цилиндры, подернутые изморозью, между ними прохаживался человек в полушубке и валенках.

– Это Ваня, смотритель за дьюарами, – сказал Аркадий Яковлевич.

Ботик подошел к Ване, пожал ему руку. Ладонь смотрителя была плоской, сухой и холодной, такая же ладонь была у Александра Ярославского – тогда, в поезде, у станции Мозгон, когда они прощались и поэт оставил на память книгу «Поэма Анабиоза». Ботик мельком взглянул на руку Ивана, какие у него там линии, ногти, стал всматриваться в лицо его, но не нашел ничего похожего, кроме голубизны глаз.

– Вот в этой емкости среднего размера, – рассказывал профессор, поглаживая металлический корпус дьюара, – находится свинья, вы даже не представляете, как мы ею дорожим, ее зовут Клара. Вы, наверное, знаете, что Sus scrofa domesticus самая близкая по физиологии к человеку? Состав ее крови, все параметры…

– Самое близкое существо ко мне – это лошадь, – сказал Боря.

– Лошадь мы тоже когда-нибудь заморозим! Представьте, если бы в будущее отправился знаменитый… Буцефал?

Ботик вспомнил своего Чеха и затосковал. Он оглядывал стальные дьюары с любопытством и удивлением, думая о том, что он, Ботик, персональный пенсионер-садовод, оказался неожиданным свидетелем научного эксперимента, благодаря которому, как из кощеева яйца, родится бессмертие человечества.

– А этот большой дьюар, он сейчас проходит обработку, будет временным пристанищем Ионы Зусмановича. Здесь контейнер с азотом.

Он достал договор из папки и протянул его Боре.

– Наш договор с Ионой Зусмановичем рассчитан на сто лет. Вы, как второе лицо, должны его подписать.

– Главное, чтобы он продолжал играть, – серьезно сказал Ботик, подписывая документ. – Ведь отложи он трубу, пришлось бы отложить смысл жизни. А зачем тогда ему жизнь?

– Мы сделаем все возможное, – твердо ответил Аркадий Яковлевич. – Слово Лозино-Лозинского!

День, когда Иону погрузили в дьюар, был по-осеннему прохладным и ослепительно ярким, небо голубело до рези в глазах, но солнце не согревало воздух. После полудня стало еще холоднее, на небе образовались странные облака, слоеные, серебристые снизу, они заволокли небесный купол, и земля погрузилась в сумрак. Температура падала с такой скоростью, что все вокруг не успевали даже накинуть пальто, замотаться шарфом или нахлобучить шапку, прохожие разжигали костры прямо на улицах, тянули замерзшие руки к огню. Но огонь быстро гас: не от ветра – от недостатка кислорода. Тротуары, стены домов, крыши, деревья обрастали сияющими кристаллами, те, кто не успевали укрыться в жилищах, падали бездыханными на землю, сливаясь с ней, одеваясь кристаллической массой. Кремлевские стены разрисовало морозными узорами, стрелки курантов застыли около двух часов дня, курсанты с винтовками, стоявшие у ворот, оцепенели, скованные льдом, как соляные столбы. Поодаль сидела дворняга, кристаллы преобразили ее в кубистическую скульптуру. Воздух стал гуще, в нем медленно плыли миллионы снежинок, и этот снежный рой не ложился на землю, но вибрировал, покачиваясь туда-сюда. Голубые силуэты прохожих сливались с пейзажем, все стало цвета льда, и этот лед, вобравший в себя кислород, был ярко-голубым. Мир замер, поверженный морозом. Все живое превратилось в лед, почти прозрачный и светящийся изнутри, зато дома, трамваи, автомобили, фонарные столбы обросли белым пушистым налетом кристаллического снега. Вдруг чья-то рука прикоснулась к ледяному мальчику на велосипеде, он повалился на тротуар и раскололся на тысячи ледяных осколков, и это был единственный звук в недвижном мире, но и его было достаточно, чтобы я проснулась. В окно светило солнце, дробясь от сетки тюля, оно ложилось причудливым рисунком на красную герань, на стены, на одеяло.

…И сказал Господь киту, и он поверг Иону на сушу…

Через много лет пионеры поселка Каштаны в покосившемся сарае под трухлявыми досками нашли рулон полуистлевшей бумаги, завернутый в кусок холста. Они притащили его в школу и с местным краеведом, учителем истории Андреем Ивановичем Садовничьим, осторожно развернули найденное «сокровище». Перед ними открылись странные картинки, выполненные цветными карандашами, гуашью и тушью. На одной был нарисован крестьянин с завязанными глазами, идущий по краю скалы, и надпись «Неграмотный тот же слепой», на других – сплетение линий, черточек и россыпь точек и квадратиков, в которых угадывались горные вершины, деревья и еще какие-то пейзажи. На последнем рисунке явственно виднелись всадники, пересекающие долину. И повсюду в правом нижнем углу стояла подпись «Петр Четвергов-Крымский, май, 1919».

Последним приютом Макара с его сундуком стал поселок старых большевиков, в соснах и в снегу, буйно цветущих вишневых и яблоневых садах, кустах акации, лиловой сирени, флоксах, пионах и мальвах – на станции Кратово по Казанской железной дороге.

Это было родное и любимое Стешино место на Земле. Мать моя в нем души не чаяла – и в доме, и в терраске, и в яблоне «белый налив» у крыльца.

В начале войны Стешина зенитная батарея стояла под Москвой, чуть только увольнительная – скорей на электричку и в Кратово. Макар с Иларией ее всегда ждали – и в мирное, и в военное время. Мы с Яриком вечно там обретались. В конце концов туда и Панечка стала частенько наведываться. Всем у Стожаровых готов был и стол, и кров, и румяные пышки во всю сковороду, и незабываемая домашняя лапша с белыми грибами.

Потом не стало Володи. Один за другим уходили в царство теней другие обитатели нашего кратовского «дворянского» гнезда. Закончил свое земное шествие Макар Стожаров, следом за ним поспешила оставить белый свет Илария.

В доме осталась одна Зоя.

Возможно, она не была человеком, склонным к идеалистическому пониманию жизни. Но за ее горделивым обликом Стожаровы усмотрели доброе сердце. Тем более они приняли ее в семью по рекомендации, им говорили, что это вполне благонравная особа.

Еще у Макара с Иларией был общий сын – Макар. Старик мечтал, чтоб их Макар Макарыч, пусть в самом отдаленном поколении, дожил до коммунизма! Однако Макар Третий имел непереносимый характер, перечил во всем родителям, изводя Иларию попреками, дескать, она его в детстве не выучила играть на гармони, топал ногами, кричал, что имел таланты, но их не развивали, грозился собственной рукой остановить династию Макаров любыми ему доступными способами.

Осиротевший Макарыч прибыл на станцию Кратово с большим саквояжем, куда он молча сложил столовое серебро, фарфоровые статуэтки, бронзовый канделябр и, ни словечком не перемолвившись с Зоей, растаял на проселочной дороге.

Когда же мы с Яриком и Стешей приехали на сороковины помянуть старика, Зоя встретила нас тем непроницаемым выражением на лице, которое было свойственно исключительно загадочным скифам, – видимо, туда уходили корни ее воображения, иллюзий, снов и галлюцинаций.

– Ты вот что, – сказала она Стеше, – ты сюда больше не ходи, – и взгляд ее уперся куда-то в угол. – Ваших никого нет. И нечего тебе здесь делать.

Мы остолбенели. Стоим – в руках у нас авоськи с продуктами. Пол-литра. С улицы снег в подъезд заметает метель. И никто не спрашивает, какую редиску я больше люблю, тертую со сметаной или порезанную ломтями.

– Это всё мне досталось, – произнесла Зоя с торжеством в голосе, занимая позиции. – А ты можешь взять себе вот этот сундук, чтоб он мне глаза не мозолил. Пока я его не вытащила и не сожгла во дворе.

Не стоило, наверное, так себя держать, но это понимание доступно лишь избранным. Мы поцеловали порог и вышли на улицу. Даже на меня напал столбняк от мысли, что мы никогда уж не приедем сюда, не увидим Макара с Иларией. Если бы они знали, какую гадюку пригрели на своей груди!

Ярик побежал за местным ковбоем Джоном. А мы со Стешей поймали на станции «газик», подъехали к дому – ясно помню адрес: поселок Старых Большевиков, улица Ленгника, дом 11, квартира 1.

Ярик и Джон схватились за круглые бронзовые ручки потрепанного сундука и… не смогли оторвать его от земли. Позвали водителя, здорового такого мужчину, пузатого даже. Сундук и с места не сдвинулся. Уже и Стеша взялась за кольцо. И Зоя пришла на подмогу.

Сундук стоял как влитой. Никакими домкратами невозможно было поднять эти сокровища, спрессованные Макаром в монолит. Ладно, Стеша позвонила друзьям детства, с кем она вместе отдыхала здесь в пионерлагере «Старый большевик» и в одноименной футбольной команде бегала заворотным хавом, защищала ворота, когда вратарь подвернул ногу – сражаясь против пионерлагеря «Счастливое детство». Большинство тех разгоряченных футболистов не вернулись с войны.

Зато вратарь Имбовиц немедленно явился на Стешин зов и немалую дружину вывел из домов по соседству. Все они были молодцы, здоровяки, выкованные войной стальные характеры, хотя и вели порой бурную и шероховатую жизнь, на счет «раз-два – взяли!» сделали рывок. И многострадальный сундук, заякоренный Макаром в гостиной, торжественно поплыл по нашим родным пенатам, незыблемо храня в себе монотонный благовест заводов, паровозов и пароходов, тоскливые басовитые гудки и пронзительные сирены, прорезавшие тишину минута в минуту по часам московского почтамта, рыдание медных труб и флейт, скорбь сынов угнетенного Востока, плач сотен миллионов колониальных рабов, оленных чукчей, ламутов и кагиров, делякинцев и якутов, кочующих по тундрам Ледовитого океана и по рекам Колыме, Индигирке и устьям Яны и Лены, переживание острой боли утраты китайской молодежью, профессорами Института высших еврейских знаний, а также рабочими первой госфабрики часов «Новь» и Бабаевской шоколадной фабрики.

Не опираясь ни на что, в подвешенном состоянии, он выплыл на улицу под голые черные яблоневые ветки, вплыл в автомобиль и опустился около сиденья. Все облегченно вздохнули, вытерли лоб рукавом.

Там же откупорили «Столичную», Зоя принесла стаканы. Ей тоже налили. Взрослые выпили, не чокаясь, светлой памяти Макара.

Уезжая, Стеша поклонилась дому и саду, остывшему очагу и крыльцу, на котором Стожаров обычно сидел по утрам на солнце, наслаждаясь любимой едой – гороховым супом. Под конец он дочиста вылизывал свою чашку, отставлял ее в сторону, и вид у него был свежий и довольный.

Долгую Стешину жизнь сундук Макара простоял у нее на балконе. Его засыпала пурга, поливали дожди, нещадно палило солнце, однако нигде ни чернила не расплылись, ничего, содержимое сундука идеально сохранилось у Стеши, столь чуткой к родным теням и к движению мировой истории. Возможно, в нем чудилась ей надежда того единения в свете, по которому мы всегда тоскуем.

Поэтому, когда и моя Стеша, следуя за своими праотцами, вернулась Домой в Запредельное, – сундук сам собой перебрался ко мне на балкон.

Отныне я – потомственная хранительница этого клада.

Так вот, мои предки могут быть спокойны, отдыхая в Чистых Землях Бхути, ибо я обещаю хранить его до своего последнего вздоха.

Когда же пробьет урочный час (о дух метаморфозы, придай мне легкость странника, затягивающего свой дорожный мешок, в то время когда за окном начинает разливаться едва уловимая заря), – на смертном одре объявлю я со всей торжественностью мою последнюю волю (без этого выбросят, непременно выбросят!), чтобы мои потомки хранили в веках сундук Макара – кто сколько сдюжит.

Чем черт не шутит, вдруг все-таки настанет светлое завтра, где люди в своих безмятежных скитаниях наткнутся на этот наш потрепанный морскими штормами и житейскими бурями сундук, безумно намагниченный мистерией бытия. Какой они испытают ожог от соприкосновения с его содержимым. Их ужас охватит священный, как если бы там лежал шип из тернового венца Иисуса и кусок скатерти, покрывавший стол Тайной вечери.

Наверное, у Стеши было такое же чувство, недаром поверх тающих в воздухе, словно египетские папирусы, писем рабочих и служащих трамвайных парков, почтовых отделений, пекарни, правления электротрестов заводов слабого тока, комментариев особистов и отзовистов, половинчатых и колеблющихся… Поверх мантр преодоления смерти полупролетариев Индии и Китая, траурных бдений персидского купечества, а также послания крестьянина Егора Прошкина из Пензенского уезда, что они «всей деревней отныне станут изучать сочинения вождя нашей революции заместо Евангелия»… Поверх всех этих выцветших, но пылающих бледным неугасимым огнем строк Стеша положила лист А4, на котором – такими родными и округлыми буквами – начертала свое личное послание в будущее:

«На свете было два величайших существа, – написала Стеша, – это Ленин и Иисус Христос».

Но видно, все-таки она лелеяла надежду, вдруг я когда-нибудь дозрею – загляну в заветный сундук. И на этот случай приписала, добрая душа, спустя годы, другой ручкой:

«…и, может быть, Будда».

Примечания

1

Тростниковое перо для каллиграфии.

2

Девочка (идиш).

3

Расти, как луковица, головой в землю (ид.).

4

Свиньи (лит.).

5

Стукач (ид.).

6

Поцелуйте меня в задницу и будьте здоровы! (ид.)

7

Большим человеком (ид.).

8

Толпа бессознательных энтузиастов (ид.).

9

Ерунда и глупость (ид.).

10

Жар в паровозе (ид.).

11

Дорогие друзья, очень буду рад, жду вас в Сибири! (нем.)

12

Я очень голоден, друзья (англ.).

13

Пускай покажет, на что способен (чеш.).

14

Застрелим его у полевой кухни (чеш.).

15

Будем играть? (чеш.)

16

Барабан сюда! (чеш.)

17

Что играть?.. «Неаполитанский танец»? Русские любят Чайковского (чеш.).

18

Следите в оба! Если что – стреляйте! (чеш.)

19

Ух ты! Как здорово! Парень не промах! (чеш.)

20

Удачная подработка (ид.).

21

«Для меня ты самая красивая» (ид.).

22

Яблоко от яблони не далеко падает (ид.).

23

Соломоново решение (нем.).

24

С нами Бог (нем.).

25

Чтоб так – каждый день! (ид.)

26

Хорошей жизни (ид.).

27

Не печалься, не таскай тяжести, не спеши (англ.).

28

Прошу любить и жаловать (англ.).

29

Разумеется, товарищ (нем.).

30

Именинник (нем.).

31

Мои дорогие дети, я никогда не оставлю вас… никогда… (нем.)

32

Тише, Борис, Иона спит (нем.).

33

Молочной лапши (нем.).

34

Не надо стоять и смотреть на чужую беду! (нем.)

Content

Марина Львовна Москвина
Крио

Примечания