Роберт Хайнлайн

Астронавт Джонс. Время для звезд (сборник)

Robert A. Heinlein

STARMAN JONES

Copyright © 1953 by Robert A. Heinlein

TIME FOR THE STARS

Copyright © 1956 by Robert A. Heinlein

All rights reserved

© М. Пчелинцев (наследники), перевод, 2017

© С. В. Голд, предисловие, послесловие, 2017

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Звездная экспансия: начало

Любое масштабное человеческое начинание обычно представляет собой непрерывную череду романтических и драматических событий. Начало звездной экспансии не было исключением – дорога к Солнечному союзу выложена надгробными плитами тех, кто не добрался до конца пути. История проекта «Лебенсраум» – это история самоубийственного безрассудства, авантюры, в которую очертя голову ринулось без малого три тысячи человек. Их мотивации были самыми разнообразными, вряд ли удастся свести их к общему знаменателю, поэтому более продуктивно рассмотреть социальные, технические и политические предпосылки возникновения проекта. Еще более любопытно было бы сравнить ход событий, приведших к старту звездной экспансии в различных временных линиях, – но это слишком объемная задача для такой короткой статьи. Поэтому мы вынуждены ограничиться той временной ветвью, где рождение Неемии Скаддера было предотвращено полевым агентом Корпуса времени, в результате чего США оказались вовлечены в Третью мировую войну.

Состояние, в которое пришла экономика Земли, не позволило воплотиться идее Космического патруля[1], более того, соглашение 1980 года, заключенное в Байройте уцелевшими мировыми державами, на долгое время заморозило космическую гонку вооружений, а с ней и развитие космических технологий, что отбросило начало космической экспансии на многие десятилетия вперед. И колонизация планет Солнечной системы началась только после разработки атомного двигателя Ортеги и масс-конвертора Томпсона, служившего источником энергии. И здесь немалую роль сыграла организация Фонда дальних перспектив. Несомненно, она каким-то образом контролировалась семействами Говарда[2]. Ведь именно долгожители, как никто другой, были заинтересованы в долговременных перспективах и техническом прогрессе. Поэтому Фонд щедро вкладывал средства в самые разные проекты, в том числе – в создание межзвездного факельщика «Авангард».

Впрочем, экспериментальный полет «Авангарда» так и остался бы провалившимся экспериментом, если бы к 2120 году величина биологического давления на Земле не достигла критического уровня. Колонии Планетной лиги не могли обеспечить отток населения с материнской планеты – жизнь на Марсе или Венере была далека от комфортной по земным стандартам, Ганимед был превращен в одну большую сельскохозяйственную ферму, а Церера была способна приютить в своих куполах лишь несколько тысяч старателей и шахтеров.

Демографическая проблема с неизбежностью провоцировала локальные конфликты и в условиях, когда договор в Йоханнесбурге не был заключен и бомбы Космического патруля не висели дамокловым мечом над планетой, ограниченный миротворческий корпус Космического десанта лиги едва справлялся с тушением пожаров. Повсеместное внедрение масс-конвертора Томпсона привело к тому, что революционное открытие Дэниела Шипстоуна[3] в этой временной линии не привело к созданию мегакорпорации и экономическая империя «Шипстоун» не выступила в роли политического интегратора лиги.

Земля неуклонно шла к новой мировой войне, которая должна была снять накопившиеся противоречия, проредить население и, возможно, привести к установлению централизованной власти – Земной империи. В преддверии грядущего хаоса территориальные государства стремительно мутировали в монархические и тоталитарные образования, власти все сильнее закручивали гайки, все больше урезали пайки, а международные организации лихорадочно искали способ стравить пар, пока у котла не снесло крышку. Именно таким способом и стал отчаянный проект «Лебенсраум», втянувший в свою орбиту двух подростков, Тома и Патрика Бартлеттов из романа «Время для звезд».

Трудно назвать первые межзвездные экспедиции авантюрой. К ним больше подходит слова «безрассудство» или «безумие». Авантюрист рассчитывает на какие-то дивиденды со своего предприятия, первопроходцы же не рассчитывали ни на что. Первые разведчики на своих древних релятивистских звездолетах клали свои жизни на то, чтобы исследовать одну-две звездные системы, многие из которых оказывались пустышками. В отличие от мореплавателей эпохи географических открытий, густо исписавших земные карты своими именами, исследователи космоса либо бесследно исчезали в его глубинах, либо возвращались ни с чем. К началу звездной экспансии разведчики обнаружили не больше десятка пригодных для колонизации планет.

Создание звездных колоний, последовавшее за открытием первых землеподобных планет, в разных временных линиях шло разными путями. Звезды осваивались в разной последовательности, разными силами, отличалась и техника для преодоления межзвездных расстояний. Но что бы ни двигало ковчеги колонистов – факел Ортеги, квантовый двигатель Фроунинга или импеллеры Хорста-Конрада, – их в любом случае отправляла к звездам могущественная политическая или экономическая империя. Корпорация «Шипстоун», картель «Канг-Да Коста» или Солнечная империя – не важно, как называлось это образование, суть в том, что это были люди, сконцентрировавшие в своих руках большую часть власти и ресурсов Солнечной системы. К 2200 году все временные ветви земной истории были так или иначе охвачены глобализацией. Она могла принимать разные формы, наиболее одиозной из которых была империя.

Монархия возникла в процессе общего реставрационного процесса, охватившего все стороны жизни человечества. Человечество как единый больной организм пыталось противостоять распаду, лихорадочно извлекая на свет и пробуя на себе рецепты прежних ступеней эволюции. Понятно, что это были негодные рецепты. Приближение Темных веков грозит потерей сокровищницы накопленных знаний? Отлично, мы приставим к знаниям охрану и сбережем его среди достойных. Так профессиональные знания оказались сконцентрированы и скрыты в профессиональных кастах. Механизм профессионального наследования в гильдиях, возможно, играл какую-то положительную роль в прежние Темные века, но в середине третьего тысячелетия он был всего лишь ножницами, обрезавшими тросы социальных лифтов. Распад инфраструктур может прервать поставки продовольствия? Прекрасно, привяжем крестьян к земле, заставим землевладельцев возделывать свои владения – и не важно, что производительность таких угодий стремительно приближается к нулю.

Все эти нелепые, архаичные методы привели к тому, что на исходе XXII века на Земле вместо полдня царила кромешная средневековая полночь, правда сытая и уютная, с киберами, движущимися дорогами и звездолетами. Но человек остается человеком, и, даже загнанный в крепко сколоченное теплое стойло, он может иногда поднимать голову и смотреть на звезды. На переломе веков люди оставались людьми, они любили жизнь и часто хотели большего[4].

С. В. Голд

Астронавт Джонс

Джиму Смиту, моему другу

Глава 1

«Томагавк»

Макс любил это время дня, это время года. Урожай уже убран, можно пораньше покончить со своими вечерними делами и расслабиться, побездельничать. Вычистив свинарник и покормив кур, он не пошел ужинать, а вместо этого поднялся по тропинке на холм к западу от амбара и улегся на траву, не обращая никакого внимания на прыгавших вокруг песчаных блох. У него была с собой книга, взятая в прошлую субботу в местной библиотеке, бонфортовские «Твари небесные: Путеводитель по экзотической зоологии», но он ее просто положил себе под голову вместо подушки. Голубая сойка начала было высказывать свои сомнения в отношении порядочности его поведения, но, не получив ответа, заткнулась. Рыжая белка вспрыгнула на пень и уставилась на него. Поглазев немного, она снова принялась закапывать орехи.

Макс смотрел на северо-запад. Он любил это место потому, что отсюда были видны стальные опоры и направляющие кольца ЧСЗ – магнитной дороги Чикаго – Спрингфилд – Земпорт. Дорога появлялась из отверстия в склоне справа от него. В самом отверстии можно было видеть направляющее кольцо – здоровенный, футов двадцати в диаметре, стальной обруч. Пара ходулеобразных опор поддерживала другое кольцо футах в ста от первого. Третье, и последнее, справа кольцо находилось к западу от него. Склон там еще круче спускался в долину, поэтому опоры этого кольца были высотой футов в сто с лишком. На половине высоты этого кольца была видна силовая антенна, направленная поперек провала.

Слева от него, на дальнем краю провала, опять шли направляющие кольца ЧСЗ-дороги. Входное кольцо было побольше из-за возможного сноса поезда в сторону ветром; на его опорах была приемная силовая антенна. Этот склон был круче, еще одно кольцо – и дорога опять исчезала в туннеле. Макс читал, что на Луне входные кольца были не больше остальных: там никогда нет ветра, отклоняющего траекторию. Когда он был ребенком, это кольцо было чуть поменьше, и однажды, во время жуткого урагана, поезд в него ударился. Произошло невероятное крушение, погибло больше четырех сотен людей. Сам он этого не видел, а отец не разрешил ему и потом сходить посмотреть. Из-за всех этих трупов. Однако след крушения и по сию пору был виден на левом склоне – пятно зелени более темной, чем вся остальная.

Он смотрел на проходящие поезда всегда, когда была такая возможность. Ничего плохого он пассажирам не желал – но все равно, если уж случится вдруг катастрофа, не хотелось бы снова ее пропустить.

Макс не спускал глаз с отверстия туннеля: «Томагавк» должен был появиться с минуты на минуту. Неожиданно отверстие озарилось серебристым сиянием, затем из него вылетел сверкающий цилиндр с острым как игла носом. Словно яркая вспышка, он промелькнул сквозь последнее кольцо, а затем – от этого перехватывало дыхание – какие-то мгновения находился в свободном полете между двумя обрывами. Чуть ли не быстрее, чем Макс смог перевести взгляд, летящий поезд вошел в кольцо на другой стороне лощины и исчез в горе. И только тогда дошел звук.

Это было как удар грома, раскатившийся между горными склонами. Макс схватил воздух разинутым ртом.

– Ничего себе! – тихо сказал он. – Вот это да!

Невероятное зрелище и звуковой удар каждый раз производили на него одно и то же впечатление.

Макс слышал, что для пассажиров поезд был совершенно бесшумным, так как все звуки от него отставали, но в точности он этого не знал. Ведь он никогда не летал на таком поезде и, с работой на ферме и Моу[5], вряд ли сможет когда-нибудь в будущем.

Он сел и открыл книгу, держа ее так, чтобы не терять из виду юго-западную сторону неба. Через семь минут после пролета «Томагавка» он, если вечер был ясным, наблюдал запуск ежедневного лунного корабля. До космодрома в Земпорте было довольно далеко, да и зрелище было куда менее драматичным, чем прыжок поезда сквозь кольцо, но пришел сюда именно ради него. Магнитные поезда, конечно, были хороши, но космические корабли были его страстью – даже такие игрушечные, как лунный шаттл.

Однако только он нашел место, где остановился, – описание крайне разумных, но флегматичных ракообразных с Эпсилона Кита IV, – как его отвлек оклик откуда-то сзади:

– Эй, Макси! Максимиллиан! Мак-си-миль-ян!

Он замер и ничего не отвечал.

– Макс! Я же тебя вижу, Макс, иди сюда сию же секунду, ты слышишь меня?

Макс что-то пробормотал себе под нос и поднялся на ноги. Он медленно спускался по тропинке, оглядываясь на небо, пока его не заслонил сарай. Моу вернулась, и никуда уж тут не денешься, – если он не явится и не сделает, что от него требуется, она сумеет отравить ему жизнь. Когда сегодня утром она уезжала, у него было такое ощущение, будто ее не будет по крайней мере до следующего утра. Не то чтобы она сама так сказала – Моу никогда этого не делала, – но он научился распознавать признаки. И вот теперь ему придется выслушивать ее нытье и ее мелочные сплетни, вместо того чтобы почитать. А то, что ничем не лучше, его будет отвлекать какой-нибудь из ее обожаемых слюнявых сериалов по стереовидению. Ему не раз приходилось бороться с соблазном поломать проклятый СВ – и сделать это всерьез, топором. Сам он почти никогда не имел возможности посмотреть интересную для себя передачу.

Подойдя к дому, он вдруг остановился. Он-то думал, что Моу прикатила на автобусе из Углов и, как обычно, прошла остаток пути пешком. Но сейчас около веранды стоял яркий маленький уницикл – и к тому же она была не одна.

Сначала он подумал, что это «иностранец», но, подойдя поближе, узнал нежданного гостя. Макс гораздо охотнее повстречался бы даже с иностранцем, любым иностранцем. Бифф Монтгомери был местным, правда он не работал на ферме. Макс не припоминал, чтобы хоть раз в жизни видел Биффа, занятого честным трудом. Говорили, что Монтгомери иногда нанимали охранником самогонщики, когда один из их аппаратов еще действовал где-то там, в горах. Вполне возможно – Монтгомери был здоровый, плотный мужчина, и эта роль вполне ему подходила.

Макс знал Монтгомери с незапамятных времен, часто видел, как тот толкался около Клайдовских Углов. Но обычно он не обращал на Монтгомери никакого внимания и не имел с ним никаких дел – до последнего времени: Моу стали все чаще замечать в его компании, она даже стала ходить с ним на танцы и валять дурака. Макс несколько раз пытался сказать ей, что покойному отцу это не очень бы понравилось. Да разве может кто-нибудь спорить с Моу – она просто не слышит того, чего не хочет слышать.

Но домой она притащила его впервые. Макс почувствовал, что в нем разгорается ярость.

– Поскорее, Макси! – крикнула Моу. – Да не стой ты там как чурбан. – (Макс неохотно двинулся дальше и подошел к ним.) – Макси, пожми руку своему новому отцу, – пропела Моу и шаловливо глянула на него, словно выдала нечто очень остроумное. Макс тупо уставился на нее, от удивления открыв рот.

Монтгомери ухмыльнулся и выставил свою клешню.

– Ага, Макс, ты теперь Макс Монтгомери – я твой новый папаша. Но ты все равно можешь называть меня Монти.

Макс уставился на руку, а затем, очень неохотно, пожал ее.

– Моя фамилия Джонс, – сказал он без всякого выражения.

– Макси!.. – протестующе воскликнула Моу.

Монтгомери жизнерадостно расхохотался.

– Да не торопи ты его так, Нелли, любовь моя. Пусть Макс попривыкнет к этому. Живи сам и давай жить другим – вот мой девиз. – Он повернулся к своей жене. – Подожди, пока я возьму багаж. – С одного багажника уницикла он снял тюк скомканной одежды, а с другого – две плоские пинтовые бутылки. Заметив, что Макс наблюдает за ним, он подмигнул и сказал: – Тост за новобрачную.

Упомянутая новобрачная стояла около двери, и он попытался проскользнуть мимо нее. Та запротестовала:

– Но как же это, Монти, дорогой, разве ты не собираешься…

Монтгомери остановился.

– Совсем позабыл, у меня ведь мало опыта в таких делах. Конечно же. – Он повернулся к Максу. – Возьми все это хозяйство. – Бифф сунул ему тюк и бутылки. Потом он подхватил Моу на руки, что-то хрюкнув при этом, перенес ее через порог, снова поставил на ноги и поцеловал. Она тем временем повизгивала и краснела. Макс молча прошел вслед за ними, положил принесенное на стол и отвернулся к плите. Плита совсем остыла, он не пользовался ею со времени завтрака. Была еще и электрическая плита, но она перегорела еще при жизни отца, а денег на починку так и не нашлось. Он вытащил из кармана складной нож, настрогал щепок, добавил растопки и поднес к получившейся кучке зажигалку. Когда пламя разгорелось, он вышел с ведром за водой.

Когда он вернулся, Монтгомери сказал ему:

– Не мог понять, куда это ты пошел. Неужели в этой мусорной куче нет даже водопровода?

– Нет. – Макс поставил ведро на пол и подложил в огонь пару деревянных брусков.

Моу сказала:

– Макси, ты должен был приготовить обед.

Монтгомери любезно заступился за Макса:

– Ну успокойся, дорогая, он же не знал, что мы приедем. И к тому же это дает время для тоста.

Макс стоял, повернувшись к ним спиной, и уделял все свое внимание нарезанию грудинки. Перемена была столь ошеломляющей, что ему пока еще не хватило времени полностью ее осознать.

– Эй, сынок! Подними стакан за новобрачную! – окликнул его Монтгомери.

– Мне надо готовить ужин.

– Чепуха! Вот твой стакан. Быстренько!

Монтгомери налил в стакан на палец янтарно-желтой жидкости; его собственный стакан был наполнен до половины, а у новобрачной по крайней мере на треть. Макс взял свой стакан, подошел к ведру и черпаком долил в него воды.

– Ты же только испортишь!

– Я к этому не привык.

– Ну ладно. Ну, значит, за зардевшуюся новобрачную и всю нашу счастливую семейку! Пей до дна!

Макс осторожно хлебнул из стакана и отставил его. По вкусу это напоминало горькую микстуру, которую давала ему как-то весной окружная медсестра. Он вернулся к своему прерванному занятию, но Монтгомери опять окликнул его.

– Эй, как это, ты же не допил.

– Послушайте, мне надо готовить ужин. Вы же не хотите, чтобы все подгорело?

– Ну что же, – пожал плечами Монтгомери, – тем больше останется нам. Твою долю мы используем на запивку. Знаешь, сынок, когда я был в твоем возрасте, я мог опрокинуть полный стакан, а потом сделать стойку на руках.

Макс собирался поужинать грудинкой и разогретыми оладьями, но их осталось только полсковородки. Он поджарил яичницу на жире от грудинки и сварил кофе, этим и ограничился. Когда они сели ужинать, Монтгомери оглядел поданные блюда и громко объявил:

– Лапочка, я надеюсь, что начиная с завтрашнего дня ты сумеешь делом подтвердить все то, что наговорила мне про свои кулинарные таланты. Твой парень – не такой уж хороший повар.

Несмотря на эти слова, он поел от души. Макс решил не говорить ему, что он готовит лучше, чем Моу; Монти очень скоро и сам это обнаружит.

В конце концов Монтгомери отодвинулся от стола, вытер рот, налил себе еще кофе и закурил сигару. Тогда Моу вопросила:

– Макси, дорогой, а что будет на десерт?

– Десерт? Ну – в холодильнике есть то мороженое, что осталось после Дня Солнечного союза.

На ее лице отразилась досада.

– О боже! – сказала она. – Боюсь, что его там нет.

– Что?

– Ну, боюсь, что я вроде его съела как-то вечером, когда ты был на южном поле. Это был ужасно жаркий день!

Макс ничего не сказал, он не был удивлен. Но Моу не унималась.

– Ты что, не приготовил ничего на десерт, Макс? Но ведь сегодня такой особенный день.

Монтгомери вытащил сигару изо рта.

– Заткнись, лапочка, – сказал он ласково. – Я не слишком люблю сласти, я больше насчет мяса и картошки – это нарастает на кости. Поговорим лучше о более приятных вещах. – Он повернулся к Максу. – Макс, что ты еще умеешь делать, кроме как копаться на ферме?

– Чего? – удивился Макс. – Я никогда не делал ничего другого. А что?

Монтгомери стряхнул пепел с сигары на тарелку.

– Просто мы покончили с работой на ферме.

Второй раз за последние два часа Макс услыхал новость, которую не смог сразу переварить.

– Как это? Что вы имеете в виду?

– Потому что мы продали ферму.

У Макса появилось такое ощущение, словно из-под его ног выдернули ковер. Однако по выражению лица Моу он понял, что это правда. У нее всегда был такой вид, когда она ему устраивала что-нибудь подобное, – торжествующий, но слегка настороженный.

– Отцу бы это не понравилось, – резко сказал Макс. – Эта земля принадлежит нашей семье уже четыре сотни лет.

– Ну, Макси! Я же говорила тебе не знаю сколько раз, что я не создана для деревенской жизни. Я выросла в городе.

– Клайдовские Углы! Тоже мне город!

– Но все равно это не ферма. И я была совсем юной девушкой, когда твой отец привез меня сюда, – а ты был уже большим парнем. Передо мной еще вся жизнь. Не могу же я прожить ее, похоронив себя на ферме.

– Но ты же обещала отцу, что… – прибавил громкости Макс.

– Заткнись, – оборвал его Монтгомери. – И постарайся говорить повежливее, когда обращаешься к своей матери – и ко мне.

Макс замолчал.

– Земля продана, и нечего больше об этом спорить. А как ты думаешь, сколько стоит этот участок?

– Ну, по правде говоря, я никогда не задумывался об этом.

– Что бы ты ни думал, я получил больше. – Он подмигнул Максу. – Да, сэр. Твоей мамаше дико повезло в тот день, когда она обратила на меня внимание. Я ведь такой человек, что на три фута в землю вижу. Я же знаю, чего это тут появился агент, скупающий эти бесплодные, не имеющие никакой ценности огрызки недвижимости. Я…

– Я использую предоставляемые правительством удобрения.

– Я сказал «никакой ценности», и они не имеют никакой ценности. В смысле – для сельского хозяйства. – Он постучал пальцем по носу, хитро ухмыльнулся и объяснил. Судя по его словам, был намечен большой правительственный проект, для которого были выбраны как раз эти места. Монтгомери изъяснялся про все это крайне таинственно, из чего Макс заключил, что он мало что знает. Некий синдикат втихую скупал землю, надеясь содрать за нее побольше с правительства. – Так что мы получили с них раз в пять больше, чем они собирались платить. Совсем неплохо.

Тут в разговор встряла Моу:

– Вот видишь теперь, Макси? Если бы твой отец знал, что мы когда-нибудь сумеем получить…

– Смолкни, Нелли!

– Но я только хотела сказать ему, сколько…

– Я же сказал «смолкни».

Она замолчала. Монтгомери отодвинул стул, засунул в рот сигару и встал. Макс поставил греться воду для мытья посуды, соскреб объедки с тарелок и отнес их курам. Он провел во дворе порядочное количество времени, глядя на звезды и пытаясь собраться с мыслями. Неожиданная перспектива иметь Биффа Монтгомери в семье потрясла его до глубины души. Интересно, какие права имеет отчим или, скорее, двоюродный отчим, человек, женившийся на его мачехе. Этого он не знал.

В конце концов Макс решил, что надо вернуться в дом, как бы ни было ему это противно. Он увидел, что Монтгомери стоит у книжной полки, которую он приспособил над стереоприемником; этот тип лапал его книги и сложил несколько из них стопкой на приемнике.

– Вернулся? – оглянулся Монтгомери. – Не уходи пока никуда, я хочу, чтобы ты мне рассказал кое-что относительно вашей живности.

В двери появилась Моу.

– Дорогой, – пропела она, – неужели все это не может подождать до утра?

– Не торопись, радость моя, – отмахнулся Монтгомери. – Этот самый аукционер появится здесь завтра, прямо с утра. Мне нужно иметь к этому времени опись. – Он продолжал вытаскивать книги с полки. – Гляди-ка, а вот это – отличные штуки. – У него в руках было полдюжины томиков, напечатанных на самой тонкой бумаге и переплетенных в гибкий пластик. – Интересно, сколько они стоят? Нелли, дай-ка мне мои очки.

Макс торопливо подскочил к нему и протянул руку к книгам.

– Это мои!

– Чего? – Монтгомери глянул на него, а затем поднял книги высоко в воздух. – Ты слишком молод, чтобы у тебя было что-нибудь свое. Нет, загоним все. Вымести все дочиста и начать жизнь с чистой страницы.

– Они мои! Мне их подарил дядя. – Макс воззвал к мачехе: – Скажи ему, Моу!

– Слушай, Нелли, – ровным голосом процедил Монтгомери, – приведи-ка ты в порядок этого мальчишку, чтобы мне не пришлось заниматься его воспитанием.

Нелли озабоченно наморщила лоб.

– Ну, по правде говоря, я и не знаю. Они принадлежали Чету.

– А Чет был твоим братом? Тогда ты и есть наследница Чета, а не этот щенок.

– Он не был ее братом, он был ее шурином!

– Ах так? Это не важно. Твой отец был наследником твоего дяди, а твоя мать – наследница отца. А не ты, так как ты еще несовершеннолетний. Такой уж, сынок, закон. Так что извини. – Он поставил книги на полку, но остался стоять между ними и Максом.

Макс почувствовал, как его верхняя губа начала непроизвольно дергаться; он знал, что не сможет говорить членораздельно. Его глаза затуманились от слез ярости, так что он едва мог видеть.

– Вы… ты – вор!

– Макс! – взвизгнула Нелли.

На лице Монтгомери появилось выражение холодной ярости.

– А вот это уже чересчур. Боюсь, что теперь ты вполне заслужил ремня. – Его пальцы начали расстегивать тяжелый пояс.

Макс сделал шаг назад. Монтгомери вытащил ремень и сделал шаг вперед.

– Монти! – взвизгнула Нелли. – Пожалуйста!

– Не лезь в это, Нелли, – оборвал ее Монтгомери, а Максу сказал: – Мы должны раз и навсегда установить, кто тут старший. Извинись.

Макс не отвечал.

– Извинись, – повторил Монтгомери, – и мы про это забудем.

Он помахивал ремнем, как кот хвостом. Макс отступил еще на один шаг. Монтгомери сделал шаг вперед и попытался его схватить.

Макс увернулся и через открытую дверь выбежал в темноту. Он не останавливался, пока не уверился, что никто за ним не гонится. Потом, все еще кипя яростью, он перевел дыхание. Он уже почти жалел, что Монтгомери не погнался за ним; он не думал, что кто-нибудь сумеет совладать с ним в темноте в его родном дворе. Он знал, где сложены дрова, а Монтгомери не знал; и где тут лужа, в которой купаются свиньи. И он знал, где тут колодец, – даже это, если уж на то пошло.

Прошло довольно много времени, пока Макс достаточно успокоился, для того чтобы думать рационально. Теперь он был рад, что все так легко кончилось. Монтгомери был значительно тяжелее его и, по слухам, дрался отчаянно.

Если это действительно уже кончилось, – поправил он себя. Он думал, решит ли Монтгомери к утру позабыть обо всем. В гостиной все еще горел свет; он укрылся в сарае и ждал, сидя на земляном полу, прислонившись спиной к дощатой стене. Через некоторое время Макс почувствовал страшную усталость. Он подумал, не лечь ли спать прямо в сарае, но тут не было подходящего места, чтобы лечь, даже притом что старый мул сдох. Тогда, вместо этого, он встал и посмотрел на дом.

Свет в гостиной погас, но был виден в спальне; конечно же, они еще не уснули. Кто-то прикрыл дверь после его бегства; она не запиралась, так что попасть внутрь можно было без труда, но он боялся, что Монтгомери услышит. Его собственной комнатой была небольшая пристройка, добавленная к кухонному концу главной комнаты, напротив спальни. Однако у нее не было наружной двери.

Не важно, он решил эту проблему давно, когда вырос достаточно, для того чтобы уходить и приходить ночью, не спрашивая разрешения у старших. Он крадучись обошел дом, нашел козлы для пилки дров, поставил их под окном, забрался на них и вытащил гвоздь, удерживавший раму. Мгновение спустя он беззвучно спустился с подоконника в свою комнату. Дверь в главную комнату была закрыта, однако он решил все равно не рисковать и не включать свет: Монтгомери может зачем-нибудь выйти в комнату, и тогда он увидит свет в щели под дверью. Макс тихо выскользнул из одежды и забрался на кровать.

Сон не шел. Один раз он начал было ощущать теплую дремоту, но затем какой-то еле слышный звук вырвал его из этого состояния. Вероятно, это была просто мышь, но на какое-то мгновение ему показалось, что это Монтгомери навис над его кроватью. С колотящимся сердцем он сел на край постели, все еще совершенно раздетый.

Перед ним стояла проблема, что же теперь делать – не только в следующий час, не только завтра утром, но и следующим утром, и каждым утром после этого. Сам по себе Монтгомери не представлял проблемы; он не остался бы по своей воле даже в одном округе с этим человеком, но как же Моу?

Когда отец уже знал, что умирает, он сказал ему:

– Позаботься о своей матери, сынок.

Что ж, он так и делал. Каждый год он собирал урожай – в доме была еда и даже деньги, пусть и совсем немного. Когда сдох мул, он и с этим справился: одолжил упряжку у Макалистера и расплатился собственной работой.

Однако имел ли отец в виду, что он должен заботиться о своей мачехе, даже если она снова выйдет замуж? Ему как-то никогда не приходило в голову подумать об этом. Отец велел ему позаботиться о ней, и так он и делал, хотя пришлось бросить школу и конца этому не было видно.

Но ведь она больше не миссис Джонс, она теперь миссис Монтгомери! Разве отец просил, чтобы он заботился о миссис Монтгомери?

Конечно же нет! Если женщина выходит замуж, о ней заботится муж. Это все знают. И отец, конечно же, не ожидал от него, что он станет мириться с Монтгомери. Макс встал, сразу приняв решение.

Оставался единственный вопрос – что взять с собой.

Брать было почти нечего. В темноте, на ощупь, он нашел рюкзак, которым пользовался при вылазках на охоту, и запихнул в него носки и вторую рубашку. К этому он добавил круглую астронавигационную логарифмическую линейку дяди Чета и кусок вулканического стекла, который дядя привез для него с Луны. Удостоверение личности, зубная щетка и отцовская бритва – не то чтобы она слишком часто была ему нужна, – вот, собственно, и все сборы.

За кроватью была плохо прибитая доска. Он нащупал ее, оторвал, пошарил в отверстии и не нашел ничего. В этом месте он иногда припрятывал немного денег на черный день, так как Моу то ли не умела, то ли не хотела экономить. Видимо, она успела найти этот тайник при одном из своих обысков. Ничего не поделаешь, уходить все равно надо; хотя пропажа денег немного все усложнила.

Он глубоко вздохнул. Было еще кое-что, что он должен был взять с собой. Книги дяди Чета. И они (по-видимому) все еще стоят на полке, которая висит на общей со спальней стене комнаты. Но он обязан взять их, даже рискуя при этом наткнуться на Монтгомери.

Очень осторожно, очень медленно он открыл дверь в гостиную и стоял на пороге, обливаясь потом. В щели под дверью спальни по-прежнему виднелся свет, Макс помедлил еще, с трудом заставляя себя двигаться дальше. Он услышал, как Монтгомери что-то пробормотал, а Моу захихикала.

Когда глаза Макса привыкли к полумраку, он рассмотрел в слабом свете, сочившемся из-под двери спальни, что у наружной двери что-то нагромождено. Это была куча кастрюль и сковородок, которая устроила бы страшный грохот при любой попытке открыть дверь. Очевидно, Монтгомери ожидал, что мальчик вернется домой, и был наготове, чтобы тут-то с ним и разделаться. Макс очень обрадовался, что прокрался домой через окно.

Медлить дальше смысла не было – он прошел через комнату, ни на секунду не забывая о скрипучей половице рядом со столом. Рассмотреть что-либо было невозможно, но он хорошо знал свои книги на ощупь. Он осторожно вытащил их, стараясь не уронить остальные.

Макс прошел уже весь обратный путь к двери своей комнаты, когда вспомнил про библиотечную книгу. И остановился, покрывшись от страха холодным потом.

Он не мог снова пройти этот путь. На этот раз они могут его услышать. Или Монтгомери встанет попить воды, или еще что-нибудь.

Но в его очень ограниченном кругозоре воровство библиотечной книги – или невозможность ее вернуть, что то же самое, – было если уж не смертным грехом, то по крайней мере одним из первых пунктов списка постыдных поступков. Он стоял на месте, обливаясь потом и размышляя.

Потом он проделал снова весь этот путь, осторожно обойдя скрипучую доску и катастрофически позабыв о другой такой же. Наступив на нее, он застыл. Однако, очевидно, звук не встревожил парочку в спальне. Наконец он перегнулся через СВ-приемник и начал шарить на полке.

Монтгомери не только перелапал, но и попереставлял все книги, так что Максу пришлось вынимать их одну за другой и пытаться разобраться в них на ощупь, открывая каждую и отыскивая библиотечную перфорацию титульного листа.

Она оказалась четвертой из ощупанных им книг. Макс вернулся в свою комнату, двигаясь очень медленно и осторожно, с трудом сдерживая желание двигаться побыстрее. Потом его начало трясти, и пришлось переждать, пока это пройдет. Он опять не решился испытывать судьбу, закрывать дверь и включать свет, – а вместо этого оделся в темноте. Еще через несколько мгновений он вылез в окно, нащупал босыми ногами козлы и бесшумно спрыгнул на землю.

Ботинки лежали в рюкзаке поверх книг, и он решил не вынимать их оттуда, пока не отойдет подальше от дома. Он опасался шума, который могли произвести обутые ноги. Он обогнул дом по широкой дуге и оглянулся назад. Свет в спальне все еще горел; Макс стал срезать угол, выходя на дорогу, и вдруг заметил уницикл Монтгомери. И остановился.

Пройдя дальше, он выйдет на дорогу, по которой ходит автобус. Повернет ли он налево или направо, у Монтгомери будут шансы пятьдесят на пятьдесят догнать его на уницикле. Двигаться предстояло на своих двоих – денег на автобус у него не было.

Ерунда это все. Монтгомери и пробовать не станет вернуть его домой. Скажет: скатертью дорожка, – и тут же из головы выкинет.

Но все-таки мысль эта его тревожила. А что, если Моу уговорит Монтгомери? А что, если Монтгомери не сможет забыть оскорбление и не пожалеет трудов, чтобы с ним посчитаться?

Он вернулся и, снова держась подальше от дома, пошел по склону холма в направлении правого участка ЧСЗ-дороги.

Глава 2

Добрый самаритянин

Макс хотел бы, чтобы было светло, но и темнота не слишком его беспокоила. Он прекрасно знал эти места, каждый холмик, чуть ли не каждое дерево. Он держался высоких мест, передвигаясь с холма на холм, пока не добрался до выходного кольца, откуда поезда перепрыгивали через долину. Здесь он вышел на служебную дорогу, которой пользовался обслуживающий персонал магнитной дороги. Тогда он сел на землю и обулся.

Служебная дорога была просто тропой, шедшей сквозь лес по просеке. Эта тропа годилась для гусеничного транспорта, но не для колесных машин. Она спускалась в долину, а затем поднималась и проходила немного ниже того места, где магнитная дорога скрывалась в туннеле в дальнем обрыве. Макс пошел по служебной тропе не спеша, но быстро, легкой, свободной походкой прирожденного горца.

Через семьдесят минут он пересек долину и оказался под входным кольцом. Он прошел дальше, пока не приблизился к кольцу, расположенному прямо в черневшем зеве туннеля. Здесь он остановился на безопасном – по его расчетам – расстоянии и снова оценил свои шансы на успех.

Гребень был высоким, иначе кольца установили бы не в туннеле, а прямо на холме. Он часто охотился здесь и знал, что для подъема на холм потребовалось бы часа два – при дневном свете. Но служебная дорога проходила прямо сквозь гору, под кольцами. Если он пойдет по дороге, то через десять – пятнадцать минут он окажется по другую сторону холма.

Макс никогда не ходил по туннелю. Это было строго запрещено и преследовалось по закону. Не то чтобы запрещение сильно беспокоило Макса, он и так уже находился на запретной территории. Дело было в другом. Иногда свинья или какое-нибудь дикое животное забредали в туннель и не успевали выбраться оттуда до прохода поезда. Они погибали – мгновенно и без единой царапины. Как-то Макс высмотрел в туннеле, совсем неподалеку от входа, погибшую лису. Он быстро сбегал и вытащил ее. На ней не было никаких внешних повреждений, но когда он снимал шкуру, то увидел, что ее тело представляло собой сплошную массу мелких кровоизлияний. Несколько лет тому назад какой-то человек был «пойман» поездом внутри туннеля – и дорожные рабочие извлекли труп.

Туннель был шире, чем кольцо, но ненамного – только чтобы позволить поезду двигаться, обгоняя свою собственную ударную волну, отраженную от стенок. Ничто живое, попавшее в туннель, не могло избежать этой волны; этот непереносимый громовой раскат, от которого даже на порядочном расстоянии болели уши, был заряжен такой энергией, что вблизи обозначал неминуемую мгновенную смерть.

Однако Максу совсем не хотелось карабкаться по обрыву; он прокручивал в уме ночное расписание поездов. Тот, за которым он наблюдал на закате, назывался «Томагавк»; прохождение «Джавелина» он слышал, когда прятался в сарае. «Ассегай», должно быть, прошел совсем недавно, хотя он его вроде бы и не слышал. Оставался полуночный «Кинжал». Макс посмотрел на небо.

Венера, конечно же, уже ушла за горизонт. Однако, к его удивлению, Марс все еще стоял на западе. Луны не было. Попробуем вспомнить – полнолуние было в прошлую пятницу. Конечно же…

Получавшийся ответ казался ошибочным, поэтому он дополнительно проверил себя, тщательно оценив положение Веги и сравнив его с тем, что ему говорило положение ковша Большой Медведицы. Тогда он тихо присвистнул, – несмотря на всю уйму происшедших событий, сейчас было всего еще только десять часов – плюс-минус пять минут; звезды никогда не ошибаются. В таком случае «Ассегай» будет не раньше чем через три четверти часа. Если не брать в расчет какой-нибудь специальный поезд, вероятность которого крайне мала, у него была уйма времени.

Макс направился прямо в туннель. Пройдя ярдов пятьдесят, он уже пожалел о своем поступке и даже немного запаниковал; здесь было темно, как в могиле. Зато идти здесь было гораздо легче, стенки туннеля были совершенно гладкими, так как ничто не должно мешать прохождению ударной волны. После нескольких минут торопливого, хотя и на ощупь, продвижения по туннелю, когда глаза его адаптировались к полной темноте, он различил впереди еле заметный серый круг. Тогда он побежал – сначала рысцой, а затем, подгоняемый страхом перед этим местом, – со всех ног.

Когда Макс достиг выхода, сухое горло его горело, а сердце колотилось как сумасшедшее; потом он бросился вниз по склону, не обращая внимания на то, что почва под ногами сразу стала хуже, когда он покинул туннель и побежал по служебной тропе. Он не замедлял своего бега, пока не оказался около опоры кольца, опоры такой высокой, что кольцо, которое она поддерживала, казалось снизу совсем маленьким. Здесь он остановился и попытался справиться со своим дыханием.

Что-то ударило его сзади и сшибло с ног.

…Он поднялся, ничего не понимая и шатаясь, как пьяный. Постепенно он вспомнил, где находится, и понял, что на какое-то время потерял сознание. Одна из его щек была в крови, ладони и локти ободраны. Только рассмотрев все это, он осознал, что случилось: прямо над ним прошел поезд.

Не так близко, чтобы убить, однако достаточно близко, чтобы ударная волна сбила его с ног. Это никак не мог быть «Ассегай»; он поглядел на звезды и снова убедился в этом. Нет, это был специальный, дополнительный, – и Макс выбежал из туннеля всего за какую-то минуту до него.

Тогда его затрясло, и прошло много минут, прежде чем он взял себя в руки. Потом он направился по служебной тропе со всей скоростью, на какую было способно его избитое тело. Еще через какое-то время он обратил внимание на странное обстоятельство: ночь была совершенно безмолвной.

Но ведь ночь не бывает безмолвной. Никогда. Уши Макса, с младенческого возраста привыкшие к звукам и голосам родных холмов, должны были бы слышать несмолкаемое переплетение разнообразных ночных звуков – шелест листьев на ветру, копошение его меньших братьев, пение древесных лягушек, стрекотание насекомых, крики сов.

Неумолимая логика подсказала Максу, что он лишился слуха – стал глухим как чурбан. Его оглушила ударная волна. Однако поделать с этим нельзя было сейчас ничего, так что он продолжил свой путь; мысль вернуться домой даже не пришла ему в голову. В глубине этой лощины, где опоры колец достигали высоты в триста футов, служебная дорога пересекла обычный проселок, он свернул на проселок и стал спускаться с холма. Первая его задача – добраться до такого места, где Монтгомери вряд ли будет его искать, – была выполнена. Теперь он был в другом водоразделе. Всего в нескольких милях от дома, и тем не менее, пройдя сквозь хребет, он оказался совсем в другой местности.

Он продолжал спуск еще пару часов. Дорога эта была совсем примитивной, пригодной разве что для телег, но все-таки получше, чем та, служебная. Где-то там, внизу, где холмы сменялись долиной, в которой жили «иностранцы», он найдет шоссе, проложенное параллельно магнитной дороге и ведущее в Земпорт. Именно Земпорт избрал он своим конечным пунктом, имея при этом более чем смутное представление относительно того, что будет делать, добравшись туда.

Луна светила теперь Максу в спину, и он шел довольно быстро. Кролик выпрыгнул на дорогу, присел на секунду, уставившись на него, и куда-то ускакал. При виде кролика Макс пожалел, что не захватил с собой малокалиберку. Спору нет, винтовка была очень старая, изношенная и стоила в таком виде гроши. К тому же последнее время становилось все труднее и труднее найти патроны для такого допотопного оружия, но кролик в котелке – это сейчас было бы великолепно, просто великолепно. Макс понял, что не только устал, но и ужасно голоден. Он только чуть поковырял свой ужин там, дома, а на завтрак ему, похоже, придется сосать лапу.

Вскоре внимание Макса переключилось с голода на звон в ушах, звон, который, к его беспокойству, становился все сильнее и сильнее. Он тряс головой и хлопал себя по ушам, но ничего не помогало. Ему не оставалось ничего другого, как смириться и перестать обращать внимание на этот звон. Пройдя еще с полмили, он неожиданно обнаружил, что слышит звук своих шагов. Он остановился как вкопанный; затем сильно хлопнул ладонями – и отчетливо различил хлопок сквозь продолжавший звучать в ушах звон. Дальше он пошел с полегчавшим сердцем.

В конце концов Макс оказался на уступе, с которого открывался вид на широкую долину. При лунном свете он увидел плавный изгиб грузового шоссе, ведущего на юго-запад, и даже смог различить флюоресцентные разделительные линии на его полотне. Он поспешил вниз.

Он приближался к шоссе и уже даже слышал рев пролетающих мимо грузовиков, когда заметил впереди себя огонек. Макс осторожно приблизился, уверенный в том, что это и не машина, и не фермерский дом. С близкого расстояния выяснилось, что там горит небольшой костер, который можно было увидеть только сверху, с холма; со стороны шоссе его заслонял известняковый выступ. Какой-то человек, сидя на корточках, помешивал содержимое большой консервной банки, пристроенной на камнях над огнем.

Макс подкрался еще ближе и теперь глядел на стоянку бродяги почти прямо сверху. До него донесся запах тушеного мяса, и рот его наполнился слюной. Разрываемый, с одной стороны, голодом, а с другой – врожденным недоверием горца к «иностранцам», он лежал неподвижно и смотрел. Вскоре человек снял посудину с огня и крикнул:

– Ты, там, кончай прятаться! Спускайся сюда!

Макс был слишком поражен, чтобы ответить сразу. Человек добавил:

– Иди сюда, к огню. Я не собираюсь нести его к тебе наверх.

Макс поднялся и вошел в круг света, отбрасываемого костром.

Человек поднял на него глаза.

– Привет. Бери стул.

– Привет. – Макс присел на другой стороне костра. Бродяга был одет даже хуже его самого и явно давно не пользовался бритвой. Однако и в этих лохмотьях он производил впечатление какой-то изысканной небрежности и держался с прямо-таки воробьиной самоуверенностью.

Человек продолжал помешивать месиво в своей посудине, а затем зачерпнул его ложкой, подул на нее и попробовал.

– Считай готово, – объявил он. – Четырехдневное рагу уже почти созрело. Бери себе тарелку.

Он поднялся, покопался в куче меньших банок за своей спиной и выбрал одну из них. Макс чуть помедлил, а затем сделал то же самое, остановив свой выбор на той, в которой когда-то был кофе и которая, похоже, с того времени больше не использовалась. Гостеприимный хозяин налил ему щедрую порцию тушеного мяса, а потом протянул ложку. Макс посмотрел на нее.

– Если ты не доверяешь тому парню, который пользовался ею до тебя, – рассудительно произнес бродяга, – подержи ее над огнем, а потом оботри. Что касается меня, то не беспокойся. Если микроб укусит меня, то погибнет в страшных мучениях.

Макс последовал совету, подержав ложку в огне, пока терпели пальцы, а потом вытер ее рубашкой.

Тушеное мясо было хорошим, а голод сделал его просто великолепным. Рагу состояло из жирного соуса, овощей и какого-то неопознанного мяса. Макс не стал ломать голову относительно происхождения составных элементов; он просто наслаждался едой. Через некоторое время хозяин сказал:

– Добавки?

– А? Конечно. Спасибо.

Вторая порция рагу насытила Макса и наполнила каждую клеточку его организма ощущением блаженства. Он лениво потянулся, наслаждаясь своей усталостью.

– Ну что, полегчало? – спросил бродяга.

– Да-да, еще как! Вот уж спасибо.

– Кстати, можешь называть меня Сэм.

– Ой, забыл. Меня зовут Макс.

– Рад с тобой познакомиться, Макс.

Макс несколько помедлил, прежде чем задать вопрос, беспокоивший его все это время:

– Э-э-э, Сэм? А как ты узнал, что я был там? Ты что, услышал меня?

– Нет, – ухмыльнулся Сэм. – Но твой силуэт рисовался на фоне неба. Никогда больше не делай этого, парень, а то как-нибудь это станет последним, что ты сделаешь.

Макс резко повернулся и поглядел на то место, откуда смотрел на костер. Конечно же, Сэм был прав. Это надо же так влипнуть!

Сэм продолжил:

– Давно в дороге?

– Что? Да, довольно-таки.

– И далеко ты собрался?

– Ну, наверное… довольно далеко.

Сэм помолчал, а затем сказал:

– Как думаешь, твои будут по тебе скучать?

– Чего? Откуда ты это знаешь?

– Что ты из дома сбежал? Но ведь ты же так и сделал?

– Ну да. Вроде того.

– Когда ты сюда притащился, видок у тебя был – прямо скажу. Может, еще не поздно все это дело послать, пока ты еще не совсем сжег за собой мосты. Подумай об этом, парень. На дороге – оно не сахар. Я-то это хорошо знаю…

– Вернуться? В жизни туда не вернусь!

– Что, так уж тебя достало?

Макс не отвечал, глядя на пламя костра. Ему было крайне необходимо разобраться в своих собственных мыслях, даже если для этого требовалось рассказать чужаку о своем, личном, – а этот чужак был какой-то очень легкий в общении. С ним говорить было просто.

– Слушай, Сэм, у тебя была когда-нибудь мачеха?

– Что? Как-то не припомню, чтоб у меня была такая штука. Меня целовал на ночь Центр развития брошенных детей центрального округа Джерси.

– Вот оно что!..

Макс, спотыкаясь, выложил всю свою историю. Сэм иногда прерывал Макса сочувственными вопросами, чтобы разобраться в невнятице его рассказа.

– И вот тогда я смылся, – заключил Макс. – Больше нечего делать. Ведь правда?

Сэм пожевал губами.

– Пожалуй, что и правда. Этот самый твой отчим в квадрате – он смахивает на мышь, которая хочет стать крысой. Правильно сделал, что смылся от него.

– Ты же не думаешь, что они попробуют найти меня и притащить назад, ведь не думаешь?

Сэм помолчал, подкладывая в костер новую деревяшку.

– А вот в этом я не уверен.

– Что? А зачем? Я им не нужен. Ему я не нравлюсь. А Моу наплевать на самом-то деле. Она, конечно, может, немного поноет, но сама даже пальцем не пошевелит.

– Все это так, но есть еще и ферма.

– Ферма? Мне она не нужна. Теперь, когда отец умер. Да по правде говоря, и ферма та слова доброго не стоит. Там хребет себе переломить можно, пока вырастишь хоть какой-нибудь урожай. Если бы закон о пищевом производстве не запретил владельцам бросать сельскохозяйственные угодья, отец давным-давно бросил бы обрабатывать свой участок. Без этого самого казенного проекта невозможно было бы найти такого идиота, который избавил бы нас от этой фермы.

– Про то я и говорю. Этот тип уговорил твою, так сказать, мамашу загнать ферму. Так вот, мое юридическое образование, может, и не очень – но похоже, что деньги эти должны бы пойти тебе.

– Что? Да хрен с ними, с теми деньгами, мне лишь бы уйти куда подальше от этой парочки.

– Не говори так о деньгах, иначе высшие силы велят тебе заткнуться за подобное богохульство. Однако, скорее всего, то, как ты сам к этому относишься, не имеет ровно никакого значения. Насколько я понимаю, гражданин Монтгомери вскоре страстно возжелает увидеть тебя.

– С чего бы это?

– Твой отец оставил завещание?

– Нет. А зачем? Он не оставил после себя ничего, кроме этой фермы.

– Я, конечно, не знаком со всеми хитростями законов вашего штата, но уверен, что по крайней мере половина этой фермы принадлежит тебе. Вполне возможно, что мачеха твоя имеет только право пожизненного пользования своей половиной с передачей тебе после ее смерти. И совершенно очевидно, что она не может заключить законную сделку без твоей подписи. И вот вскоре после того, как завтра утром откроется судебная контора вашего округа, покупатели это выяснят. Вот тут-то они и забегают, разыскивая ее. И тебя. И ровно через десять минут этот тип Монтгомери бросится искать тебя. Если только он не занят этим прямо сейчас.

– Господи боже! А если они меня найдут, имеют они право заставить меня вернуться?

– А ты не давай им себя найти. Ты довольно хорошо начал.

Макс подобрал с земли свой рюкзак.

– Пожалуй, я лучше двинусь дальше. Огромное спасибо, Сэм. Может, и я тебе когда-нибудь пригожусь.

– Сядь.

– Послушай, мне сейчас лучше уйти так далеко, как только смогу.

– Парень, ты устал, и поэтому голова у тебя не очень соображает. Ну и далеко ты сегодня уйдешь, в такой отличной форме? Вот завтра, ранним утром, ясным и солнечным, мы с тобой спустимся вместе к шоссе, пройдем по нему с милю на юг. Там есть придорожное кафе, в которое заезжают шоферы грузовиков. И вот тут-то мы и подцепим какого-нибудь дальнобойщика, когда он будет выходить в хорошем настроении после хорошего завтрака. Договоримся, чтобы он нас подвез, и ты за десять минут проедешь больше, чем пройдешь сейчас за всю ночь.

Макс вынужден был признать, что устал, точнее – совершенно вымотался. Кроме того, Сэм, без всякого сомнения, понимал в таких делах больше, чем он.

– А одеяло-то у тебя есть в этой твоей торбе? – спросил Сэм.

– Нет. Только рубашка… и книги.

– Книги, говоришь? Я и сам люблю почитать, когда есть подходящий случай. Можно посмотреть?

Макс довольно неохотно вытащил свои книги. Сэм поднес их поближе к костру и перелистал.

– Ничего себе, чтоб я был трехглазый марсианин! Да ты, парень, хоть представляешь себе, что это у тебя за книги?

– Конечно.

– Но ты же не имеешь права ими владеть. Ведь ты не член гильдии астронавигаторов.

– Нет, а дядя мой был. Он участвовал в первом полете к Бете Гидры, – гордо добавил Макс.

– Без дураков?

– На полном серьезе.

– Но сам-то ты никогда не был в космосе? Да нет, конечно же нет.

– Но я обязательно буду! – Тут Макс неожиданно признал то, о чем никогда ни с кем еще не говорил: желание повторить путь своего дяди и тоже отправиться к звездам. Сэм задумчиво слушал его. Когда Макс кончил говорить, он медленно произнес:

– Так, значит, ты хочешь стать астронавигатором?

– Конечно же хочу.

Сэм почесал себе нос.

– Послушай, парень, не хотел бы я, чтобы мои слова были для тебя холодным душем, но ты же и сам понимаешь, как устроен этот мир. Стать астронавигатором почти так же трудно, как попасть в гильдию водопроводчиков. В наши дни похлебка все жиже, а едоков все больше. Гильдия не встретит тебя с распростертыми объятиями только из-за того, что тебе захотелось стать учеником. Членство в ней, как и во всех хорошо оплачиваемых гильдиях, передается по наследству.

– Но ведь мой дядя был членом этой гильдии.

– Вот именно, дядя, а не отец.

– Нет, но член гильдии, у которого нет сыновей, имеет право представить кого-нибудь другого. Дядя Чет мне это объяснял. Он говорил мне, что собирается зарегистрировать мою кандидатуру.

– И он это сделал?

Макс молчал. В то время, когда дядя умер, он был еще слишком юным, чтобы суметь разобраться, как это можно узнать. А когда за дядей последовал отец, его без остатка поглотили домашние дела и он так ничего не выяснил, подсознательно предпочитая лелеять свою мечту, вместо того чтобы подвергать ее проверке.

– Не знаю я, – наконец ответил он. – Я отправлюсь в Земпорт в Великое братство и все узнаю.

– Да-а. Ну что ж, удачи тебе, парень. – Сэм глядел на огонь костра, как казалось Максу, печальными глазами. – Так я сейчас на боковую, и тебе советую. Если продрогнешь, там, под тем камнем, есть кой-чего – мешковина, упаковочные материалы и всякое такое. Не замерзнешь, если не боишься подхватить блоху-другую.

Макс заполз в указанную ему темную нору и обнаружил, что это что-то вроде пещеры в известняке. Ощупав пол, он нашел некое подобие подстилки. Он думал, что будет плохо спать, однако полностью выключился еще раньше, чем Сэм потушил костер.

Разбудило его солнечное сияние, разливавшееся снаружи. Он выполз из тесной норы, встал и потянулся, прогоняя одеревенение из своего тела. Судя по солнцу, было часов семь. Сэма нигде не было видно. Он осмотрел все вокруг, покричал, правда не слишком громко, и решил, что Сэм отправился к ручью попить и умыться. Тогда он вернулся в свое прибежище и вытащил оттуда рюкзак, собираясь сменить носки.

Дядиных книг не было.

На его запасной рубашке лежала записка: «Дорогой Макс, – говорилось в ней. – В банке еще осталось рагу. Можешь подогреть его на завтрак. Пока. Сэм. P. S. Жаль, что так вышло».

Последующее исследование содержимого рюкзака показало, что пропало и удостоверение личности, но остальное жалкое хозяйство Макса Сэма не заинтересовало. Макс не притронулся к рагу, а сразу пошел к шоссе, терзаемый горькими мыслями.

Глава 3

Земпорт

Грузовое шоссе по виадуку пересекало грунтовую дорогу, по которой шел Макс. Он поднялся к дальней стороне шоссе и направился на юг по его обочине. Путь этот был отмечен знаками «Проход воспрещен», но, несмотря на это, тропинка была хорошо протоптана. Потом шоссе расширилось, чтобы дать возможность машинам снижать скорость. Далее, на расстоянии порядка мили, виднелось кафе – видимо, то самое, о котором говорил Сэм.

Макс перескочил через изгородь, окружавшую кафе и стоянку для машин, и подошел к парковочным ячейкам, в которых в ряд выстроилось порядка дюжины больших сухопутных кораблей. Один из них, готовившийся к отправлению, мелко дрожал, его плоское днище уже зависло в нескольких дюймах от металлического покрытия площадки. Макс подошел к переднему концу этого грузовика и снизу заглянул в кабину. Дверца была открыта, и через нее был виден водитель, наклонившийся над приборной доской.

– Эй, мистер! – окликнул его Макс.

Водитель высунул голову наружу.

– Чего тебе?

– Вы, случаем, не подвезете меня на юг?

– Да иди ты, парень… – Дверца захлопнулась.

Ни один из остальных грузовиков не готовился к скорому отправлению, кабины их были пусты. Макс собрался было уже уйти, когда еще один гигантский грузовик скользнул по тормозной полосе, достиг стоянки, медленно вполз в ячейку и наконец опустился на землю. Макс думал, не подойти ли к водителю сразу, но решил подождать, пока тот поест. Он отошел к зданию кафе и сквозь дверь, сглатывая слюни, смотрел, как изголодавшиеся мужчины изничтожают пищу, когда услышал за своим плечом приятный голос:

– Простите, пожалуйста, но вы загораживаете дверь.

– Ой, извините, пожалуйста, – испуганно дернулся Макс.

– Проходите, пожалуйста, вы же раньше меня. – Говоривший был лет на десять старше Макса. Его густо усыпанное веснушками лицо улыбалось почему-то только одним из уголков рта, а к шапочке, как заметил Макс, был приколот значок гильдии водителей грузовиков. – Входите, – повторил человек, – а то рискуете, что вас тут в сутолоке затопчут.

Макс убеждал себя, что он просто посмотрит, нет ли там, внутри, Сэма, – в конце концов, не возьмут же они с него плату за то, что он просто войдет внутрь, если он не будет ничего есть. Почти втайне от самого себя он подумывал спросить управляющего, если у того будет достаточно дружелюбный вид, не найдется ли у них какой мелкой работы за обед. Слова этого веснушчатого склонили чашу весов; он проследовал за своим носом по направлению источника божественных запахов, струившихся из дверей кафе.

Кафе было переполнено, свободен был только один столик на двоих. Человек легко опустился в кресло и пригласил:

– Садись. – Увидев, что Макс мнется, он добавил: – Давай садись. Ненавижу есть в одиночку.

Макс ощутил на себе взгляд управляющего и сел. Официантка вручила каждому из них меню, и водитель одобрительно окинул ее взглядом. Когда девушка отошла, он заметил:

– Раньше в этой помойке была автоматическая система обслуживания, и они разорились. Вся торговля перешла в «Тиволи», в восьмидесяти милях отсюда. Новый хозяин выкинул всю эту хурду-мурду на свалку, набрал девиц, и дело снова пошло. Ничто не улучшает вкус еды так, как хорошенькая девушка, ставящая ее на столик перед тобой. Верно ведь?

– Э-э-э… наверное. Конечно.

Макс не слушал, что ему говорит водитель. Он очень редко бывал в кафе, да и то только за стойкой в Клайдовских Углах. Цены в меню его ужаснули; ему хотелось заползти под столик.

Шофер внимательно посмотрел на него.

– В чем дело, браток, что тебя беспокоит?

– Беспокоит? Да ничего.

– Ты что, без цента?

Жалкое выражение лица Макса само ответило на этот вопрос.

– Ерунда, со мной такое частенько бывало. Расслабься. – Махнув рукой, он подозвал официантку. – Давай сюда, радость моя. Мы с напарником возьмем по бифштексу с яйцом сверху, а к нему это вот и вот это. И я хочу, чтобы яйцо было совсем чуть прожарено. Если оно будет как подошва, я прибью его к стене как предостережение для потомков. Ясно?

– Вряд ли ты пробьешь ее гвоздем, – фыркнула девица и отошла, соблазнительно покачиваясь. Водитель не спускал с нее глаз, пока она не исчезла на кухне. – Видишь, про что я говорю? Ну разве ж может с этим конкурировать какая-то там механизма?

Бифштекс был отличным, и яйцо свернулось не совсем. Водитель сказал, чтобы Макс называл его «Рэд», а Макс в ответ сказал свое имя. Макс как раз подтирал кусочком хлеба остатки желтка с тарелки и раздумывал, сейчас поднять вопрос насчет поездки или чуть погодя, когда Рэд слегка наклонился вперед и негромко сказал:

– Макс, ты куда-нибудь торопишься? У тебя найдется время для небольшой работы?

– Что? Ну, вполне возможно. А какая работа?

– Не против малость проехать на юго-запад?

– Юго-запад? По правде говоря, туда я и направляюсь.

– Добро. Так вот, какое дело. Хозяин говорит, что на каждой машине должно быть два водителя – а в противном случае надо отдыхать восемь часов после восьми за рулем. А я не могу сейчас этого себе позволить. За опоздание будет штраф, а напарник мой отключился. Этот дуболом налакался, и мне пришлось оставить его, чтобы малость пришел в себя. Так вот, через сто тридцать миль отсюда будет контрольный пост. Если я не предъявлю им второго водителя, они заставят меня остановиться.

– Да ты что, Рэд, я же не умею водить. Мне ужасно жаль.

– Да тебе и не надо будет, – отмахнулся Рэд. – Ты каждый раз будешь отдыхающим водителем. Ты что, думаешь, я доверю свою малютку «Молли Мэлоун»[6] кому-то, с ней незнакомому? Я продержусь на стимуляторах, а сон догоню уже в Земпорте.

– Ты что, едешь до самого Земпорта?!

– Конечно.

– Тогда заметано.

– Порядок. Так вот как это будет. Каждый раз, когда будем проезжать контрольный пункт, ты – спишь на койке. Ты помогаешь мне нагружать и разгружать – я должен скинуть часть груза и взять кое-что еще в Оклахома-Сити. А я тебя кормлю. Порядок?

– Порядок.

– Тогда почапали. Я хочу смыться отсюда до того, как тронутся остальные. Никогда не знаешь, кто из них может настучать. – Рэд кинул на стол бумажку и не стал ждать сдачу.

«Молли Мэлоун» была двухсот футов в длину и имела обтекаемую форму, создававшую на ходу отрицательную подъемную силу. Макс понял это, глядя на приборы; когда она задрожала и приподнялась над землей на стоянке, шкала «расстояние от грунта» показала девять дюймов, а после разгона это расстояние уменьшилось до шести.

– Отталкивание обратно пропорционально кубу расстояния, – объяснил Рэд. – Чем сильнее воздух прижимает нас к полотну, тем сильнее дорога нас отталкивает. Это не дает нам прыгнуть за горизонт. Чем быстрее мы едем, тем устойчивее.

– А что, если ты пойдешь с такой скоростью, что воздух прижмет днище к дороге? Ведь тогда же все мы на куски разлетимся!

– Шевели мозгами. Чем сильнее мы проседаем, тем сильнее нас отталкивает вверх. Я же сказал – обратно пропорционально кубу.

– А, ясно. – Макс вытащил дядину счетную линейку. – Если она как раз удерживает свой вес при клиренсе девять дюймов, тогда при трех дюймах отталкивание будет в двадцать семь раз больше ее веса, при одном дюйме – в семьсот двадцать девять, а при четверти дюйма…

– О таком даже и не думай. Даже при максимальной скорости я не могу опустить ее до пяти дюймов.

– А что ее двигает?

– Сдвиг по фазе. Поле бежит вперед, а «Молли» пытается его догнать… и никогда не может. Ты только не пытай меня про всю эту теорию – я просто нажимаю кнопки. – Рэд закурил сигарету и, держа рычаг управления одной рукой, удобно откинулся на спинку сиденья. – Лучше забирайся на койку, парень. Контрольный пост через сорок миль.

Койка была расположена за кабиной, поперек машины, это было что-то вроде полки над сиденьем. Макс вскарабкался туда и замотался в одеяло. Рэд подал ему кепку, точь-в-точь как свою.

– Натяни ее себе на глаза, только пусть будет видно эту бляху. – Бляхой был значок гильдии водителей. Макс сделал, как ему было сказано.

Через некоторое время звук встречного потока воздуха с негромкого рева перешел на легкое посвистывание, а потом и совсем стих. Грузовик осел на дорожное полотно, дверца кабины открылась. Он лежал тихо, и ему не было видно происходящего.

– И как долго ты ее гонишь? – спросил незнакомый голос.

– Да вот, сел после завтрака у Тони.

– Всего-то? Что ж это у тебя такие красные глаза?

– Это оттого, что я веду дурную жизнь. А язык показать?

На шуточку инспектор реагировать не стал, а вместо этого наставительно заметил:

– Твой напарник не расписался в путевке.

– Как скажете. Хотите, я разбужу этого придурка?

– Э-э-э… да нет, обойдемся. Распишись за него сам. Только скажи ему потом, чтобы был в другой раз повнимательней.

– Точно.

«Молли Мэлоун» тронулась с места и набрала скорость. Макс сполз вниз.

– Когда он спросил про мою подпись, я уже думал, что мы влипли.

– Да нарочно я это сделал, – ухмыльнулся Рэд. – Всегда надо кинуть им какую-нибудь косточку, чтоб погрызть, а то они сами начнут все раскапывать.

Грузовик Максу понравился. Огромная скорость, да еще так близко к земле, приводила его в восторг; он уже стал подумывать, что, если вдруг не удастся стать астронавтом, такая жизнь – это тоже было бы неплохо; он узнает, сколько надо на вступительный взнос в гильдию, и начнет откладывать деньги. Ему нравилась непринужденность, с которой Рэд выбирал на дорожном полотне линию, соответствующую скорости «Молли», и потом клал огромный грузовик в вираж. Обычно это бывала внешняя, самая быстрая линия, «Молли» заваливалась набок, и горизонт перекашивался под диким углом.

Подъезжая к Оклахома-Сити, они пролетели под кольцевыми направляющими ЧСЗ-дороги как раз в тот момент, когда проходил поезд – «Бритва», по расчетам Макса.

– Когда-то я водил эти штуки, – произнес Рэд, бросив взгляд вверх.

– Ты водил их?

– Ага. Но потом мне стало в них как-то неспокойно. Я ненавидел ощущение невесомости, которое появлялось при каждом прыжке. А еще мне стало казаться, что у поезда есть собственные намерения и он просто рвется свернуть вбок, вместо того чтобы спокойно войти в следующее направляющее кольцо. От таких мыслей не приходится ждать ничего хорошего. Тогда я нашел водителя, который горел желанием поднять свое положение, и заплатил штраф в обе гильдии за разрешение поменяться с ним. И не пожалел потом об этом ни разу. Две сотни миль в час на таком малом расстоянии от земли – этого более чем достаточно.

– А как насчет космических кораблей?

– Ну, это же совсем другое дело. Там у тебя есть свободное место со всех сторон. Знаешь, парень, когда ты будешь в Земпорте, обязательно хорошенько посмотри на эти большие штуки. Они того стоят.

Библиотечная книга прямо жгла Макса через рюкзак; в Оклахома-Сити он заметил почтовый ящик около стоянки грузовиков и, повинуясь мгновенному импульсу, кинул книгу туда. Сделав это, он почувствовал легкий укол беспокойства: этим он раскрывал свое местоположение, и этот ключ мог попасть к Монтгомери. Но Макс решительно подавил беспокойство: он должен был вернуть книгу. Его не беспокоили нарушения закона: ни то, что он бродяжничал, ни то, что он выдавал себя за квалифицированного водителя; невозвращение библиотечной книги – это было совсем другое дело. Это был грех.

Когда они прибыли на место, Макс спал на койке. Рэд потряс его за плечо.

– Парень, конец маршрута.

Макс сел, широко зевая.

– А где мы?

– Земпорт. Давай малость встряхнемся и разгрузим эту красотку.

К тому времени как они разобрали груз «Молли», с восхода прошло два часа и уже становилось по-пустынному жарко. Рэд последний раз повел Макса завтракать. Он кончил есть первым, заплатил и затем положил рядом с тарелкой Макса бумажку.

– Спасибо, парень. А это – тебе на счастье. Пока.

Пока Макс раскрывал рот, чтобы ответить, он уже исчез. Макс так никогда и не узнал его фамилии; он даже не заметил номера на его значке.

Земпорт был самым большим поселением, какое Макс когда-либо видел в своей жизни. Все здесь смущало и несколько пугало: спешащие куда-то толпы не обращающих ни на что внимания людей, огромные здания, движущиеся дорожки, заменявшие обычные улицы, шум, пустынное солнце, сверкавшее в небе, ровная, как стол, местность, – это надо же, вплоть до горизонта невозможно было найти ни одного, даже самого завалящего холмика.

Тут он впервые увидел инопланетянина – восьмифутового уроженца Эпсилона Близнецов V. Тот вышел из какого-то магазина со свертком под левыми руками – так же непринужденно, подумал Макс, как фермер, явившийся в Углы за субботними покупками. Макс уставился на инопланетянина. По снимкам в газетах и СВ-программам он знал, что это за существо, но увидеть своими глазами – это ж совсем другое дело. Многочисленные глаза, видом напоминавшие венок из желтых виноградин вокруг головы, придавали существу гротескный, вроде как безликий вид. Макс крутил головой, следя за ним.

Существо подошло к полицейскому, дотронулось одной из многочисленных рук до шапочки и произнесло:

– Проштите, пошалуста, шеф, вы не мокли пы шкашать, как пройти к атлетическому клупу «Пальмы пуштыни»? – Макс не понял, откуда исходили звуки.

Потом Макс осознал, что, кроме него, никто не глазеет на инопланетянина; тогда он медленно побрел дальше, время от времени поглядывая назад. Это вскоре привело к тому, что он налетел на одного из прохожих.

– Ой, простите меня, пожалуйста! – испуганно выпалил Макс. Незнакомец внимательно поглядел на него.

– Поосторожней, браток. Ты же теперь в большом городе.

После этого Макс старался быть внимательнее.

Он собирался сразу найти дом гильдии Великого братства астронавигаторов, в отчаянной надежде на то, что даже без дядиных книг и удостоверения личности он сможет доказать, кто он такой, и узнать, успел ли дядя Чет позаботиться о его будущем. Однако вокруг было столько интересного, что он засмотрелся и забыл о времени. Спустя какое-то время Макс оказался перед фасадом Имперского дома, отеля, который гарантировал постояльцам любые комбинации давления, температуры, освещения, атмосферы, псевдогравитации и питания, подходящие всем известным видам разумных существ. Он поошивался некоторое время неподалеку, в надежде увидеть кого-либо из постояльцев, но единственный, появившийся из отеля за время ожидания, выкатился в самоходной цистерне высокого давления, заглянуть внутрь которой не было никакой возможности.

Он заметил, что охранник, стоящий у двери отеля, поглядывает на него, и двинулся было дальше, но потом решил спросить, в какую сторону идти, рассуждая, что если уроженец созвездия Близнецов мог расспрашивать полицейского, то, конечно же, и человек может сделать то же самое. И с удивлением обнаружил, что прямо цитирует инопланетянина.

– Простите, пожалуйста, сэр, вы не могли бы сказать мне, как пройти к гильдии астронавигаторов?

Полицейский оглядел Макса.

– В конце авеню Планет, перед самым портом.

– Мм… а в какую…

– Недавно здесь?

– Ага. Да, сэр.

– И где ты остановился?

– Остановился? Да пока еще нигде. Я только что сюда приехал. Я…

– А какие у тебя дела в гильдии астронавигаторов?

– Это по поводу моего дяди, – жалко пробормотал Макс.

– Твоего дяди?

– Он… он астронавигатор. – Опустив слово «был», Макс мысленно скрестил пальцы.

Полицейский вновь оглядел его.

– Отправляйся на этой дорожке до ближайшего перекрестка, там перейди на другую, идущую на запад. Это большое здание со знаком гильдии – изображением солнца над входом. Мимо не пройдешь. Только держись подальше от запретных зон.

Макс двинулся, не дав себе труда выяснить, каким, собственно, образом он должен догадываться, куда запрещен вход. Найти дом гильдии и вправду оказалось просто; бежавшая на запад движущаяся дорожка нырнула под землю, а когда она вновь вынырнула и пошла на поворот в обратную сторону, Макс оказался прямо перед нужным ему зданием.

Но глядел он не на него. На запад, где кончалась авеню и не было больше домов, расстилалась площадь космопорта, а на ней – космические корабли, миля за милей. Маленькие проворные стрелы боевых кораблей; тупорылые лунные шаттлы; крылатые работяги, которые обслуживают орбитальные станции; автоматические грузовики, мощные и неуклюжие. А прямо напротив входа, не более чем в полумиле от него, стоял огромный корабль, который он узнал с первого взгляда, – звездный корабль «Асгард». Он знал его историю, на нем служил дядя Чет. Сотню лет назад его построили в космосе, это был корабль системы «космос – космос», не садившийся ни на какую планету, только тогда он назывался «Принц Уэльский». Прошли годы, с него сняли ракетные двигатели, разожгли вместо них масс-конверсионный факел и дали ему новое имя: «Эйнштейн». Прошли еще годы, около двадцати лет он вращался вокруг Луны – бесполезная, допотопная пустая скорлупа. Теперь на нем вместо факела стояли импеллеры Хорста – Конрада, отталкивающиеся от самой ткани пространства; благодаря им он смог наконец познакомиться с поверхностью матушки-Земли. В ознаменование нового рождения он получил имя «Асгард», в честь небесного обиталища богов.

Его грузная грушеподобная туша покоилась на более остром своем конце, поддерживаемая лесом невидимых издалека выдвижных опор. Макс догадался, где они проходят, поскольку вокруг них стояли кольцевые ограждения, чтобы кто-то по невнимательности не забрел в смертельно опасную зону.

Макс прижался носом к входным воротам космопорта, пытаясь получше разглядеть этот корабль. Через некоторое время его окликнул чей-то голос:

– Брысь отсюда, парень! Ты что, знака не видишь?

Макс поднял глаза. Над его головой висел знак «Запретная зона». Он с неохотой отошел от ворот и направился к зданию гильдии.

Глава 4

Гильдия астронавигаторов

Все в здании Великого братства представлялось глазам Макса роскошным, величественным и пугающим. Огромные двери при его приближении бесшумно раскрылись, уйдя куда-то внутрь стен. На покрытом мозаикой полу шагов было не слышно. Он двинулся вглубь длинного, высокого фойе, раздумывая, куда же идти теперь, когда его остановил твердый голос:

– Я могу быть вам чем-нибудь полезной?

Он повернулся. На него смотрела строгого вида очаровательная молодая женщина. Она сидела за столом. Макс подошел к ней.

– Мм… Может, вы можете сказать мне, мэм, к кому бы мне тут обратиться. Я, по правде говоря, не совсем точно знаю…

– Секунду. Пожалуйста, как ваша фамилия? – За несколько минут она вытащила из него все основные факты, связанные с его розысками. – Насколько я могу понять, вы не имеете здесь никакого статуса, а также и никакого повода обращаться в гильдию.

– Но я же вам рассказал, что…

– Не важно. Я передаю это в юридический отдел. – Она дотронулась до какой-то кнопки, и из стола поднялся экран. Глядя на экран, женщина произнесла: – Мистер Хэнсон, вы можете уделить минутку?

– Да, Грейс?

– Тут у нас один юноша, который считает, что наследственно принадлежит к гильдии. Вы можете с ним побеседовать?

– Слушай, Грейс, – ответил голос, – ты же знаешь, как это делается. Запиши его адрес, пошли его заниматься своими делами, а бумаги пришли сюда для рассмотрения.

Она нахмурилась и тронула другую кнопку. Теперь, хотя Макс и видел, что женщина продолжает говорить, он не слышал ни звука.

Поговорив, она кивнула, затем экран скользнул обратно в стол. Она тронула еще одну кнопку и позвала:

– Скитер!

Из двери за ее спиной выскочил мальчик-посыльный и оглядел Макса холодными глазами с головы до ног.

– Скитер, – продолжила она, – проводите этого посетителя к мистеру Хэнсону.

Посыльный фыркнул:

– Его, что ли?

– Его. А кроме того, застегните воротник рубашки и выкиньте куда-нибудь эту свою жвачку.

Мистер Хэнсон выслушал рассказ Макса и передал его своему начальнику, главному юридическому советнику. Пришлось рассказывать в третий раз. Чиновник задумчиво побарабанил пальцами по столу, а затем поговорил с кем-то, так же, как Грейс, воспользовавшись глушителем звука.

Потом он повернулся к Максу:

– Сынок, тебе очень повезло. Достопочтеннейший Верховный секретарь соблаговолил уделить тебе несколько минут своего времени. Так вот, когда ты войдешь к нему, не садись, помни, что ты должен говорить только тогда, когда к тебе обращаются, и быстро удались, когда он скажет тебе, что аудиенция окончена.

По сравнению с кабинетом Верховного секретаря вся та роскошь, которая поражала Макса до этого, казалась строгим аскетизмом. Один ковер стоил не меньше, чем вся ферма, на которой вырос Макс. Нигде не было видно средств связи, документов, не было даже письменного стола. Верховный секретарь полулежал в огромных размеров кресле, слуга массировал ему затылок. При появлении Макса Верховный поднял голову и произнес:

– Входи, сынок. Садись сюда. Как тебя зовут?

– Максимиллиан Джонс, сэр.

Они посмотрели друг на друга. Верховный секретарь увидел долговязого юнца, которому не помешали бы стрижка, ванна и приличная одежда; Макс увидел толстого коротышку в помятом мундире. Голова его казалась великовата для туловища, а что касается глаз, то Макс не мог решить однозначно – смотрят они сочувственно или холодно.

– И ты – племянник Честера Артура Джонса?

– Да, сэр.

– Я хорошо знал брата Джонса. Великолепный математик. – Верховный секретарь продолжил: – Я так понимаю, что ты имел несчастье потерять свое правительственное удостоверение личности. Карл.

Он не повышал голоса, однако в кабинете мгновенно появился молодой человек.

– Да, сэр?

– Сними отпечаток большого пальца этого юноши, свяжись с бюро идентификации – не здешним, а с главной конторой в Нью-Вашингтоне. Передай привет от меня начальнику бюро и скажи ему, что я буду крайне благодарен, если они произведут идентификацию, пока ты находишься у аппарата.

С Макса быстро сняли отпечаток, и человек по имени Карл ушел из кабинета. Верховный секретарь продолжил:

– Какова цель твоего приезда сюда?

Макс неуверенно объяснил, что дядя собирался представить его для ученичества в гильдии.

– Так я и думал, – кивнул Верховный секретарь. – Жаль разочаровывать тебя, юноша, но брат Джонс не сделал никаких представлений.

Макс с трудом осознал смысл такого простого утверждения. Его самолюбие настолько было связано с гордостью за профессию дяди, так много надежд возлагалось на то, что дядя назвал его своим профессиональным наследником… Поэтому Макс не мог так сразу принять приговор, что он – никто и ничто. Он выпалил:

– А вы совершенно уверены? Вы проверяли?

Массажист явно был шокирован, но Верховный секретарь ответил спокойно:

– Архивы были обследованы, и не один раз, а дважды. Сомнений быть не может. – Он сел, сделал легкое движение рукой, и слуга испарился. – Мне очень жаль.

– Но он же мне говорил, – набычился Макс. – Он говорил, что собирается.

– Тем не менее он этого не сделал.

Человек, снимавший отпечаток пальца, появился в кабинете и передал Верховному секретарю записку. Тот бросил на нее взгляд и жестом отослал его прочь.

– У меня нет ни малейших сомнений, что он думал о тебе. Представление кандидатуры в наше братство связано с серьезнейшей ответственностью; вполне обычна ситуация, когда бездетный брат в течение длительного времени присматривается к какому-либо подходящему парню, прежде чем решит, стоит он того или нет. По каким-то причинам твой дядя не назвал твоего имени.

Макс был потрясен унизительным предположением, что любимый дядя, возможно, счел его недостойным. Это не могло быть правдой – ведь как же, всего за день до своей смерти он говорил… Макс прервал свои мысли, чтобы сказать:

– Сэр, думаю, что я знаю, как это все получилось.

– Да?

– Дядя Честер умер внезапно. Он собирался назвать меня, но не имел такой возможности. Я совершенно в этом уверен.

– Возможно. Нередко человек не успевает привести в порядок свои дела, прежде чем выходит на последнюю орбиту. Однако я обязан исходить из предположения, что он знал, что делает.

– Но как же…

– Это все, юноша. Нет, не уходи. Я думал о тебе сегодня. – На лице Макса появилось изумление. Верховный секретарь улыбнулся и продолжил: – Видишь ли, ты – второй «Максимиллиан Джонс», явившийся к нам с этой историей.

– Как?

– Вот именно, как. – Он сунул руку в карман своего кресла, вытащил оттуда несколько книг и карточку удостоверения и протянул их Максу, который смотрел, не веря своим глазам.

– Книги дяди Чета!

– Да. Другой человек, старше тебя, вчера появился здесь с этими книгами и твоим удостоверением. Но у него было поменьше амбиций, чем у тебя, – сухо добавил Верховный. – Он был согласен на положение не столь высокое, как у астронавигатора.

– И что же вышло?

– Когда мы попытались снять у него отпечатки пальцев, он неожиданно исчез. Сам я его не видел. Но когда сегодня появился ты, мне уже стало интересно, сколько еще «Максимиллианов Джонсов» удостоят нас своим вниманием. В будущем береги получше эту карточку – я так понимаю, что мы спасли тебя от штрафа.

Макс положил удостоверение во внутренний карман.

– Огромное спасибо, сэр.

Он начал засовывать книги в свой рюкзак, но Верховный жестом остановил его.

– Нет-нет! Верни, пожалуйста, эти книги.

– Так ведь дядя Чет подарил их мне.

– Очень жаль, но в самом крайнем случае он мог дать их тебе на время – и даже этого он не должен был делать. Орудия нашей профессии не бывают личной собственностью – они выдаются каждому из братьев во временное пользование. Выходя в отставку, твой дядя должен был их вернуть, хотя некоторые братья из сентиментальных соображений не хотят с ними расставаться. Передай их, пожалуйста, мне.

Макс все-таки медлил.

– Да ты сам подумай, – увещевающе сказал чиновник, – разве годится, чтобы наши профессиональные секреты бродили неведомо где и были доступны кому угодно. Такого не допускают даже парикмахеры. На нас лежит огромная ответственность перед народом. Законным хранителем этих руководств может быть только член нашей гильдии, который прошел обучение, тренировку, проверку, принял присягу и был принят.

Ответ Макса был еле слышен.

– Да что же в этом плохого? Похоже, я и так не смогу ими пользоваться.

– Но ты, конечно же, не являешься сторонником анархии? Все наше общество базируется на том, что важные секреты доверяются только тем, кто этого достоин. Но ты не грусти. Каждый из братьев, когда ему выдаются орудия его труда, оставляет казначею задаток. Я считаю, что, так как ты ближайший родственник брата Джонса, мы вполне можем возвратить этот задаток тебе – за возвращение книг. Карл.

Молодой человек вновь появился в комнате.

– Деньги из депозита, пожалуйста.

Деньги были у Карла с собой. Создавалось впечатление, что он зарабатывает себе на жизнь тем, что всегда знает, что Верховный секретарь собирается пожелать. Макс неожиданно для себя обнаружил, что принимает внушительную пачку денег – больше, чем он когда-либо в жизни видел; книги были взяты у него, прежде чем он смог придумать еще какое-либо возражение.

Похоже, что пора было уходить, однако Верховный вновь жестом подозвал его к своему креслу.

– Мне лично очень жаль тебя разочаровывать, но я лишь слуга моих братьев; у меня нет выбора. Однако… – Тут Верховный секретарь сложил кончики пальцев своих рук друг с другом. – Наше братство заботится о своих. В моем распоряжении есть средства для таких случаев. Ты не хотел бы пойти в обучение?

– В гильдию?

– Нет, конечно же нет! Мы не собираемся раздавать из соображений благотворительности членство нашего братства. Но обучение какой-либо приличной профессии – кузнеца, или повара, или портного – на твой выбор. Любой род занятий, не передаваемый по наследству. Братство поддержит тебя, заплатит за твое обучение и, если ученье хорошо пройдет, одолжит тебе деньги на вступительный взнос в гильдию.

Макс понимал, что должен с благодарностью принять это предложение. Ему бесплатно предлагали возможность, которую тысячи из кишащих на улице людей не получат никогда и ни на каких условиях. Однако непокорное чувство, заставившее его вылить на землю оставленное Сэмом рагу, сделало так, что щедрое предложение костью застряло у него в глотке.

– Конечно, большое спасибо, – ответил он тоном, граничащим с грубостью, – но я не думаю, что смогу это принять.

Верховный секретарь помрачнел.

– Вот как? Ну что ж, это твоя жизнь, тебе и жить. – Он щелкнул пальцами, появился посыльный, и Макса быстро вывели на улицу.

Он стоял на ступеньках здания гильдии и отрешенно размышлял, что же делать дальше. Теперь его не привлекали даже корабли, стоявшие на космодроме; у него подкатывали слезы, если он смотрел на них. Вместо этого он взглянул на восток.

В этом направлении, на небольшом от него расстоянии, некая подтянутая фигура стояла, небрежно облокотившись о мусорный бак. Когда глаза Макса остановились на этом человеке, тот выпрямился, бросил окурок на мостовую и направился к нему.

Макс вгляделся получше.

– Сэм!

Вне всяких сомнений, это был тот самый бродяга, который его обокрал, – хорошо одетый, гладко выбритый, – но все равно тот же самый Сэм. Макс торопливо пошел ему навстречу.

– Приветик, Макс! – поприветствовал его Сэм без малейшей тени смущения. – И как делишки?

– Мне бы нужно сказать, чтобы тебя арестовали!

– Тише, тише, говори поспокойнее. Ты привлекаешь к себе внимание.

Макс глубоко вздохнул и заговорил потише:

– Ты украл мои книги.

– Твои книги? Да они же не были твоими – я вернул их настоящим хозяевам. Ты что, хочешь, чтобы меня арестовали за это?

– Но ведь ты… И в любом случае ты…

За спиной Макса прозвучал голос, вежливый, твердый и официальный:

– Сэр, этот человек досаждает вам?

Макс повернулся и увидел полицейского. Он собрался было что-то сказать, но сразу прикусил язык, сообразив, что вопрос был адресован Сэму.

Сэм взял Макса за руку повыше локтя жестом покровительственным и отеческим; хватка тем не менее была твердой.

– Да нет, офицер, все в порядке. Спасибо.

– Вы совершенно в этом уверены? Мне передали, что этот мальчонка двигается в эту сторону и чтобы я малость приглядывал за ним.

– Это мой друг. Я его здесь ждал.

– Как знаете. У нас уйма хлопот с бродягами. Похоже, все они так и рвутся в Земпорт.

– Он не бродяга. Это мой молодой друг из провинции; боюсь, он тут немного запутался. Я за него отвечаю.

– Очень хорошо, сэр. Спасибо.

– Совершенно не за что. – Макс позволил Сэму увести себя. Когда они были вне слышимости полицейского, Сэм сказал: – Едва пронесло. Этот въедливый придурок засунул бы нас обоих в каталажку. Ты, парень, правильно сделал, что в нужный момент не стал распускать язык. – Свернув за угол, он отпустил наконец руку Макса и широко ухмыльнулся. – Ну так что, парень?

– Мне надо было сказать ему все про тебя.

– И что ж ты молчал? Он же стоял перед тобой.

Макса разрывали противоречивые чувства. Само собой, он злился на Сэма, однако его первой, непосредственной реакцией при виде бродяги было теплое чувство, которое испытываешь, увидев знакомое лицо в толпе чужих; злость пришла на какую-то долю секунды позднее. Теперь Сэм смотрел на него с легким цинизмом, по лицу его блуждала насмешливая улыбка.

– Ну так что же, парень? – повторил он. – Если ты и вправду хочешь сдать меня, пошли назад и покончим с этим. Я не убегу.

Макс бросил на Сэма раздраженный взгляд:

– Ой, ладно, забудем!

– Спасибо. Мне жаль, парень, что так вышло, честно, жаль.

– Тогда зачем ты это сделал?

Лицо Сэма неожиданно приобрело печальное, отстраненное выражение, потом на нем вновь появился тот же жизнерадостный цинизм.

– Меня ввела в соблазн одна идея, старик, – у каждого человека есть свои пределы. Когда-нибудь потом я тебе все расскажу. А теперь – как насчет того, чтобы поработать челюстями и почесать языками? Тут неподалеку есть местечко, где можно потрепаться без посторонних ушей.

– Не знаю, хочу ли я.

– Да брось ты кочевряжиться. Еда там не бог весть что, но все-таки получше моего супчика.

Макс был готов произнести выспреннюю речь о том, почему он не стал сдавать Сэма в полицию, и о том, почему у него нет ни малейшего желания разделить с Сэмом обед; однако при упоминании о супчике осекся. Он со смущением вспомнил, что Сэм не стал интересоваться его моральными устоями, а просто поделился своей пищей.

– Ну… ладно.

– Вот это то, что я называю «правильный парень».

Они пошли по переулку. Этот район принадлежал к разновидности, которую можно найти поблизости от порта в любом портовом городе; как только они свернули с помпезной авеню Планет, толпа стала гуще, шумнее, оживленнее и вроде как-то теплее и дружественнее, несмотря на сильный душок «не выпускай кошелька из рук». Крохотные портняжные мастерские, маленькие ресторанчики, не слишком сверкавшие чистотой, дешевые гостиницы, сомнительные игорные заведения, какие-то притоны, выставки, как «образовательные», так и «научные», уличные торговцы, театрики с аляповатыми афишами, из чьих дверей просачивались звуки музыки, букмекерские конторы, притворяющиеся магазинчиками, астрологические салоны, притворяющиеся тату-салонами, и, конечно же, неизбежная миссия Армии спасения придавали этому переулку аромат, которого не хватало его более пристойным родственникам. Марсиане в респираторах и темных очках со стеклами в форме листьев клевера, гуманоиды с Беты Ворона III, какие-то твари с внешними скелетами, Аллах знает откуда, – все они толкались в одной толкучке с людьми всевозможных цветов и оттенков, и все сливались в легкое, непринужденное братство.

Сэм остановился перед заведением с древним традиционным знаком трех золотых шаров[7].

– Подожди здесь малость. Я сейчас.

Макс ждал, глазея на толпу. Вскоре Сэм снова появился, но без своего плаща.

– Ну, теперь мы можем и поесть.

– Сэм, ты что, заложил свой плащ?

– Возьми с полки пирожок. Как это ты догадался?

– Но ведь… Слушай, я же не знал, что ты на мели, у тебя такой процветающий вид. Забери его назад, я… я заплачу за обед.

– Надо же, это очень мило с твоей стороны, парень. Но выкинь это из головы. При здешней погоде лишняя шкура мне ни к чему. Точно. Я так вырядился просто для того, чтобы произвести хорошее впечатление – как бы это сказать, в связи с одним небольшим делом.

– Но откуда ты… – начал было Макс и сразу смолк.

Сэм ухмыльнулся.

– Ты хочешь спросить, не спер ли я весь этот прикид? Нет. Я просто повстречал одного гражданина, полного веры в проценты вероятности, и втянул его в дружественную азартную игру. Запомни, парень, никогда не делай ставки по этим самым процентам, умение гораздо важнее. А вот мы и пришли.

В зале, выходившем на улицу, был бар, в глубине находился ресторанчик. Сэм провел Макса через ресторан, через кухню, затем вдоль коридора, в комнатах по обеим сторонам которого шла игра в карты. В конце этого коридора был расположен меньший, не такой претенциозный ресторанный зал; Сэм выбрал столик в углу. К ним, приволакивая одну ногу, пришаркал огромного роста самоанец. Сэм поприветствовал его кивком.

– Приветик, Перси. – Затем он повернулся к Максу. – Для начала по одной?

– Да я, пожалуй, не буду.

– Очень правильно. И не пробуй эту гадость. Перси, мне ирландский, и нам обоим – что у вас там есть на обед.

Самоанец молча продолжал стоять. Сэм пожал плечами и выложил на стол деньги. Перси их сгреб.

– Но я же собирался сам заплатить, – неуверенно возразил Макс.

– Можешь заплатить за обед. Перси – хозяин этого заведения, – добавил Сэм. – Он непристойно богат, но не думай, что он стал таким, доверяя типам вроде меня. А теперь расскажи, старик, о себе. Как ты сюда попал? Как ты там побеседовал с этими астронавигаторами… вообще все. Что, закололи они упитанного тельца?

– Да вроде нет.

Макс не видел, почему бы ему не рассказать все Сэму; кроме того, он вдруг почувствовал, что ему очень хочется говорить. Когда он окончил рассказ, Сэм кивнул.

– Чего-то в этом роде я и ожидал. У тебя есть какие-нибудь планы?

– Нет. Сэм, я не знаю, что мне теперь делать.

– Хм… Плохо лететь по ветру, никуда не сворачивая. Ешь свой обед, а я подумаю.

Через некоторое время он добавил:

– Макс, а чем бы ты хотел заняться?

– Ну… я хотел быть астронавигатором…

– Об этом нет смысла и говорить.

– Понимаю.

– Ты мне скажи: ты хочешь быть навигатором и никем другим или ты просто хочешь полететь в космос?

– Знаешь, я никогда не думал об этом с такой точки зрения.

– Ну так подумай.

Макс подумал.

– Я хочу в космос. Даже если я не могу попасть туда в качестве навигатора, я все равно хочу – все равно кем. Но я не знаю как. Гильдия астронавигаторов была единственным местом, где у меня был хоть какой-то шанс.

– Есть всякие способы.

– Чего? Ты имеешь в виду – подать заявление на эмиграцию?

Сэм покачал головой.

– Чтобы попасть в одну из приличных колоний, надо значительно больше денег, чем ты можешь собрать, а попасть в те, куда можно бесплатно, я не пожелал бы и злейшему своему врагу.

– На что же ты тогда намекаешь?

Сэм ответил не сразу.

– Есть всякие способы провернуть это, старик, если ты будешь меня слушаться. Этот самый твой дядя – ты много с ним общался?

– Конечно.

– И он рассказывал тебе про космос?

– Конечно же. Больше мы с ним ни о чем и не говорили.

– Хм… Насколько хорошо ты знаешь космический жаргон?

Глава 5

«…Твои деньги и мое умение…»

– Жаргон? – удивился Макс. – Я знаю, наверное, примерно то же, что и любой другой.

– Где находится беспокойная нора?

– Чего? Это центр управления.

– А если жулику нужен труп, где он его возьмет?

Тут Макс откровенно развеселился.

– Это же все просто чушь из СВ-сериалов, на борту никто так не разговаривает. Повар – это повар, и, если ему потребуется кусок говядины, он пойдет за ним в морозилку.

– А чем отличается животное от скотины?

– Ну, скотина – это пассажир, а животное, наверное, – это просто животное.

– Если, скажем, ты на корабле, идущем на Марс, и вдруг объявили, что гикнулась силовая установка и корабль идет по спирали прямо к Солнцу. Что бы ты подумал?

– Я подумал бы, что какой-то шутник пытается меня перепугать. Во-первых, я не мог находиться «на» корабле, а только «в». Во-вторых, спираль не относится к возможным орбитам. В-третьих, если корабль направлялся с Земли на Марс, он не мог бы упасть на Солнце: эти орбиты несовместимы.

– Ну а если ты – член команды корабля, находишься в чужом порту и хочешь прогуляться, познакомиться с местными достопримечательностями. Каким образом ты пойдешь к капитану за разрешением?

– Зачем? Я не буду этого делать.

– Ты просто смоешься с корабля?

– Дай мне закончить. Если я захочу прошвырнуться, я спрошу разрешения у первого помощника, капитан не занимается такой ерундой. А если корабль достаточно большой, я сперва спрошу разрешения у начальника своей секции. – Макс сел и пристально посмотрел на Сэма. – Сэм, ты же бывал в космосе. Правда ведь?

– Как такая глупая мысль пришла тебе в голову, парень?

– Из какой ты гильдии?

– Заткнись, Макс. Кто не спрашивает, тому не соврут. Может, я все это изучил по чужим разговорчикам, так же как ты.

– Я тебе не верю, – резко сказал Макс. Лицо Сэма болезненно искривилось. Макс продолжил: – Так к чему все это? Ты задаешь мне уйму глупейших вопросов. Конечно же, я про космос кое-что знаю: я читал о нем всю свою жизнь и дядя Чет рассказывал мне целыми днями напролет. Но что с того?

Сэм поглядел на него и тихо произнес:

– Макс, «Асгард» уходит в следующий четверг к звездам. Ты хотел бы в нем оказаться?

Макс подумал. Быть в сказочном «Асгарде», лететь к звездам… Он отбросил эти видения в сторону.

– Не говори так, Сэм! Ты же знаешь, что я отдал бы за это свою правую руку. Зачем меня дразнить?

– Сколько у тебя денег?

– А? А что?

– Сколько?

– У меня даже не было времени их сосчитать. – Макс начал было вытаскивать из кармана пачку, но Сэм торопливо остановил его.

– Тсс! – сказал он. – Не размахивай деньгами в этом месте. Хочешь есть через дырку в горле? Держи их под столом.

Пораженный Макс выполнил указание Сэма. Еще больше его поразил результат подсчета денег; он понимал, что ему дали их много, но чтобы столько – у него этого и в мечтах не было.

– Так сколько же? – настаивал Сэм. Макс сказал ему, и Сэм тихо выругался. – Ну что же, этого как раз примерно хватит.

– На что хватит?

– Увидишь. А пока спрячь их подальше.

Спрятав деньги, Макс произнес несколько удивленно:

– Сэм, я и подумать не мог, что эти книги так много стоят.

– Да ничего они не стоят.

– Что?

– Это все лапша на уши идиотам. Так поступают многие гильдии. Они делают вид, что их профессиональные секреты – прямо-таки драгоценность, и для этого заставляют кандидата выложить кругленькую сумму за справочники. Если бы эти штуки публиковались обычным образом, они стоили бы куда меньше.

– Но ведь это правильно. Как мне объяснил достопочтеннейший Верховный секретарь, не годится, чтобы этими познаниями мог распоряжаться первый встречный.

Сэм издал малопристойный звук и сделал вид, что сплевывает.

– А какая разница? Ну вот были бы они все еще у тебя, ну и что? У тебя же нет корабля, которым можно управлять.

– Но ведь… – Макс прервал фразу на полуслове и ухмыльнулся. – В любом случае ничего не изменилось от того, что они забрали у меня эти книги. Я же их читал, так что теперь знаю, что там в них.

– Знаешь, конечно знаешь. Ты, возможно, даже запомнил некоторые методы. Но у тебя нет всех этих колонок цифр, чтобы находить ту, которая тебе нужна тогда, когда она тебе нужна. Больше всего они беспокоятся как раз об этом.

– Да есть они у меня! Я же тебе сказал, что я их читал. – Макс наморщил лоб и начал цитировать: – Страница двести семьдесят два. Численное решение дифференциального уравнения движения методом Рикардо… – И он пошел выдавать последовательность семизначных чисел. Сэм слушал его со все растущим удивлением, а затем прервал:

– Парень, ты что – действительно все это помнишь? Ты не дуришь меня?

– Конечно нет, ведь я же читал все это!

– Да чтоб меня!.. Слушай, ты что, из этих, которые читают страницу с одного взгляда?

– Нет, не совсем так… Я читаю быстро, но мне нужно действительно читать. Но я ничего не забываю. Я никогда не мог понять, как это другие забывают. Я-то сам не могу ничего забыть.

Сэм удивленно покачал головой.

– Я вот сумел позабыть многие вещи, хвала небесам. – На несколько секунд он погрузился в размышления. – Может, нам стоит позабыть о нашем дельце и начать эксплуатировать твои способности?

– Что ты имеешь в виду? И что за дельце?

– Мм… пожалуй, нет. Первый план куда лучше. Идея в том, чтобы убраться отсюда. А с твоей чудной памятью наши шансы значительно улучшаются. Хотя ты пользуешься жаргоном вроде бы вполне свободно, все равно я беспокоился. А теперь – нет.

– Сэм, кончай говорить загадками. Что это ты задумал?

– Ну ладно, парень, я выложу тебе все. – Он осторожно оглянулся по сторонам, наклонился к Максу и заговорил еще тише: – Мы берем эти деньги, и я распределяю их по нужным рукам. В результате к моменту взлета «Асгарда» мы будем зачислены в его команду.

– Как стажеры? У нас же не будет времени пройти наземную школу. Да и ты к тому же слишком стар для стажера.

– Шевели мозгами получше! У нас не хватит даже на один вступительный взнос, не говоря уж о двух, в любую из космических гильдий. Да и вообще «Асгард» не берет стажеров. Мы будем опытными профи, членами одной из гильдий, и все это будет подкреплено документами.

Макс был потрясен, когда до него дошел смысл сказанного.

– Но за это сажают в тюрьму!

– А где ты, по-твоему, находишься?

– Во всяком случае, не в тюрьме. И не собираюсь.

– Да вся эта планета – одна большая тюрьма. И вдобавок переполненная. Ну какие у тебя шансы в жизни? Если ты не родился либо богатым, либо в одной из наследуемых гильдий, что ты можешь сделать? Только подрядиться в какую-нибудь трудовую компанию.

– Но есть же и ненаследуемые гильдии.

– А ты можешь заплатить взнос? Тебе остался год, может – два, а потом ты будешь слишком стар, чтобы быть стажером. Если хорошо уметь мухлевать в карты, можно и успеть накопить эти деньги, а заработать? На это уйдет вся твоя жизнь! Эти деньги должен был скопить твой старик, а он оставил тебе вместо этого ферму. – Сэм вдруг прервался и задумчиво укусил свой палец. – Макс, я буду с тобой честен. Твой старик все-таки обеспечил тебе хороший старт. С теми деньгами, что у тебя теперь есть, ты вполне можешь вернуться домой, нанять адвоката попронырливее и, вполне возможно, вытащить из этого экспоната Монтгомери деньги, которые он жульнически получил за твою ферму. Тогда тебе хватит на вступительный взнос в какую-нибудь гильдию. Сделай это, парень, сделай, я у тебя на пути стоять не буду. – Он испытующе глядел на Макса.

Макс думал о том, что всего несколько часов назад он отказался от возможности получить профессию бесплатно. Может, стоит передумать. Может быть…

– Нет! Это не то, что мне нужно. А эта самая твоя… идея – как мы все это устроим?

Сэм заметно расслабился и улыбнулся.

– Вот это молодец!

Сэм снял для них комнату над рестораном Перси и начал натаскивать Макса. Несколько раз он уходил куда-то – и деньги Макса уходили вместе с ним. Когда Макс попытался что-то возразить, Сэм устало сказал:

– Ну чего ты хочешь? Чтобы я оставил тебе в залог свое сердце? Или ты хочешь, чтобы мы пошли вдвоем и перепугали их до потери пульса? Люди, с которыми я должен переговорить, не собираются рисковать. А может, ты считаешь, что можешь и сам все это организовать? Твои деньги и мое умение – такое у нас будет партнерство.

Когда Сэм ушел первый раз, Макса грызли сомнения, но вскоре тот вернулся. Однажды Сэм привел с собой пожилую, грузную женщину, которая оглядела Макса так, словно тот был скотиной, выставленной на продажу. Сэм не стал ее представлять, а вместо этого спросил:

– Ну как? Я думаю, что тут пригодились бы усы.

Дама посмотрела на Макса с одной стороны, потом с другой. И твердо отрезала:

– Нет. Он будет похож на злодея из любительской постановки.

Она потрогала голову Макса холодными, влажными пальцами; когда он испуганно отпрянул, она посоветовала ему:

– Да не дергайся ты, сахарный ты мой. Тете Бекки предстоит над тобой потрудиться. Нет, мы сдвинем линию волос над висками, чуть проредим волосы на макушке и уберем их блеск. Добавим татуировкой несколько легких морщинок около глаз. Мм… пожалуй, и все. Главное – не перестараться.

Когда эта пузатая художница окончила свою работу, Макс стал выглядеть на добрых десять лет старше. Потом она спросила Макса, как он хочет – чтобы корни волос были убиты или чтобы со временем волосы опять выросли? Сэм начал было настаивать на перманентности, однако она отодвинула его в сторону.

– Я дам ему пузырек «Чудо-роста» – без всякой платы, это же просто медицинский спирт, после него все вернется в норму. Ну как, годится это, сладкий? Такого хорошенького не хочется старить навсегда.

Макс принял от нее пузырек с надписью «Чудо-рост: или волосы восстанавливаются, или деньги возвращаются».

Сэм забрал у Макса его удостоверение личности и вернулся с другим. В этом новом удостоверении была правильная фамилия и неверный возраст, правильный номер и неверный род занятий, правильный отпечаток большого пальца и неверный адрес. Макс с любопытством осмотрел документ.

– Выглядит как настоящий.

– Еще бы! Человек, сделавший его, делает настоящие тысячами. Только за такие он берет дополнительную плату.

Тем же вечером Сэм принес откуда-то книгу с названием «Корабельная экономика». На ее переплете был рельефно оттиснут герб гильдии космических стюардов, поваров и бухгалтеров.

– Постарайся этой ночью не ложиться и запомни из нее, сколько сможешь. Даже с тем зельем, которое Перси подсыпал ему в стакан, ее хозяин не проспит больше десяти часов. Дать тебе таблетку, чтобы не уснуть?

– Да не надо. – Макс оглядел книгу. Она была довольно толстая и с мелким шрифтом. Но к пяти утра он ее дочитал. Макс разбудил Сэма, вернул ему книгу и лег спать с головой, гудящей от укладки и выемки груза, от расчетов распределения масс и моментов инерции, от методов гидропоники, грузовой документации, налоговых отчетов, диет, хранения и приготовления пищи, ежедневных, еженедельных и ежеквартальных отчетов и от рекомендаций, как выводить крыс в помещениях, которые невозможно освободить от персонала. Совсем ничего сложного, решил он, трудно было понять, почему такая ерунда считалась чересчур эзотеричной для непосвященных.

На четвертый день заточения Сэм снабдил Макса поношенной корабельной формой и вручил ему потертую трудовую книжку в пластиковой обложке. Первая страница этой книжки провозглашала Макса полноправным братом стюардов, поваров и бухгалтеров, достойно завершившим ученичество. Далее перечислялись освоенные им ремесла. Еще выяснилось, что он уже семь лет регулярно платит ежеквартальные членские взносы. Откуда-то взявшаяся его собственная подпись стояла рядом с подписью Верховного стюарда; обе они были скреплены печатью гильдии. Последующие страницы книжки были заполнены перечислением его рейсов, оценкой его эффективности и прочими аналогичными данными, все записи были надлежащим образом подписаны первыми помощниками и казначеями. Макс с интересом узнал про себя, что он был оштрафован на трехдневный заработок за курение в неположенном месте во время полета на «Лебеде» и что однажды, заплатив за это соответствующий взнос гильдии картографов и вычислителей, проходил шестинедельное обучение с целью получить квалификацию картографа.

– Замечаешь тут нечто странное? – спросил Сэм.

– Мне тут все кажется странным.

– Тут сказано, что ты был на Луне. Все бывали на Луне. Только вот почти все корабли, на которых ты служил, уже списаны, и ни одного из твоих казначеев нет сейчас в Земпорте. А единственный звездный корабль, в котором ты совершал прыжок, пропал без вести в следующем же походе. Ясно тебе?

– Пожалуй, да.

– Когда ты будешь разговаривать с каким-нибудь другим астронавтом, на каком бы корабле он ни служил, ты служил на другом. Ведь ты же не будешь показывать свою книжку никому, кроме казначея и своего непосредственного начальника.

– А что, если кто-нибудь из них служил на одном из этих кораблей?

– На «Асгарде» этого не случится. Уж об этом-то мы позаботились. А теперь я выведу тебя в общество – на вечеринку. Ты пьешь исключительно теплое молоко по причине своей язвы и канючишь, если его нет. И ты почти ни о чем больше не разговариваешь – только о своих симптомах. Ты прямо сейчас же начинаешь создавать себе репутацию молчуна: ты не сможешь сильно накосячить, если пореже будешь раскрывать свой рот. Следи за собой, парень, получше – весь вечер ты будешь среди астронавтов. Если у тебя это пойдет сикось-накось, ей-богу, я верну тебя на Землю и полечу один. Дай-ка я еще погляжу, как ты ходишь.

Макс прошелся. Сэм тихо выругался.

– Ужас, ты так и продолжаешь ходить, как сельский дурачок. Да вытащи ты ноги из этой грязной борозды.

– Неужели совсем плохо?

– Что поделаешь, уж как есть. Хватай шапку. Будем ковать железо, пока горячо, а мосты за нами пусть горят синим пламенем.

Глава 6

«Астронавт» Джонс

«Асгард» стартовал на следующий день. Макс проснулся рано и попытался разбудить Сэма, однако это оказалось непростой задачей. В конце концов тот сел.

– Господи, да что же это с головой! Сколько времени?

– Около шести.

– Шесть, и ты меня разбудил? Тебе повезло, что я в таком состоянии. Только оно мешает мне отправить тебя к твоим пращурам. Спи.

– Но сегодня же старт!

– Ну и что? Старт в полдень. Мы заявимся в последнюю минуту; таким образом у тебя будет меньше шансов облажаться.

– Сэм? Откуда ты знаешь, что они вообще нас возьмут?

– Да бога ради, какой же ты зануда! Все же договорено. А теперь заткнись. Или иди вниз и завтракай – только ни с кем не разговаривай. И если ты настоящий друг, принеси мне кофе в десять.

– И завтрак?

– Не упоминай про пищу в моем присутствии. Прояви хоть какое-то сострадание.

Когда они появились у ворот порта, было уже полдвенадцатого; десять минут спустя автобус высадил их у основания корабля. Макс начал было глазеть на огромные, вздувающиеся борта, однако это его занятие было прервано человеком, стоявшим около подъемника с листом бумаги в руках.

– Фамилии?

– Андерсон.

– Джонс!

Он отметил их в списке.

– В корабль. Вы обязаны были быть здесь еще час назад.

Вместе с ним они залезли в подъемник, клетка которого тут же оторвалась от бетона и пошла вверх, раскачиваясь на подвеске, как ведро в колодце.

Сэм поглядел вниз и зябко поежился.

– Никогда не уходи в рейс в бодреньком состоянии, – порекомендовал он Максу. – А то можешь пожалеть, что улетаешь.

Клетку втянули в корабль, люк закрылся, и они вступили на палубу «Асгарда». Макса пробирала дрожь, как артиста перед первым выходом на сцену.

Он ожидал, что сейчас первый помощник примет у него присягу на верность команде корабля, как того требовал закон. Но прием был удручающе бесцеремонным. Человек, встретивший их у корабля, сказал, чтобы они шли за ним, и привел их в офис казначея. Там главный клерк, зевая и клацая своими лошадиными зубами, велел им расписаться и поставить отпечатки пальцев в толстой книге. Макс отдал ему свою поддельную трудовую книжку. Ему все время казалось, будто на ней огромными буквами стоит «фальшивка». Однако мистер Койпер попросту бросил ее в корзину для входящих бумаг. Затем он повернулся к ним.

– На этом корабле всегда полный порядок, – сообщил он им устало. – Вы начинаете с того, что чуть не опоздали к старту. Худое начало.

Сэм не ответил ничего. Макс сказал:

– Да, сэр.

Главный клерк продолжал:

– Кидайте свои шмотки, ешьте и доложитесь. – Он взглянул на висевшую на стене схему. – Один из вас будет в Г – сто двенадцать, а другой в Д – ноль-ноль девять.

Макс хотел было спросить, как туда добраться, но Сэм взял его за локоть и осторожно вытащил из офиса. Оказавшись за дверью, он сказал:

– Не задавай вопросов, если без этого можно обойтись. Сейчас мы на палубе «Б», и это все, что нам нужно знать.

Пройдя немного, они обнаружили трап и пошли по нему вниз. Макс ощутил неожиданное изменение давления воздуха. Сэм усмехнулся.

– Корабль запечатан. Теперь скоро.

Они были в Г-112, кубрике на восемь человек, и Сэм показывал Максу, как пользоваться наборным замком единственного свободного шкафчика, когда раздался сигнал, разнесенный громкоговорителями. У Макса на мгновение закружилась голова и появилось ощущение, словно его вес пульсирует. Затем все это прекратилось.

– Они малость задержались с синхронизацией поля – или у этого ведра с болтами плохо сбалансирован фазер. – Он хлопнул Макса по спине. – Мы сделали это, парень.

Они были в космосе.

Д-009 был еще на одну палубу ниже и на другой стороне; они оставили там вещи Сэма и пошли искать, где на этом корабле едят. Сэм остановил проходившего мимо помощника инженера.

– Эй, друг, мы тут в первый раз. Где у вас кают-компания для команды?

– На этой палубе, градусов восемьдесят по часовой стрелке и малость внутрь. – Он оглядел их. – В первый раз, говоришь? Что ж, скоро все сами увидите.

– Что, так плохо?

– И еще хуже. Дурдом в квадрате. Не будь у меня жены, остался бы дома. – И он зашагал дальше.

Сэм сказал:

– Не обращай внимания, парень. На каждом корабле старожилы рекламируют его как худший из сумасшедших домов во всем космосе. Предмет гордости.

Однако следующее их столкновение с местным бытом, похоже, подтвердило мрачное предсказание: оказалось, что раздаточное окно кают-компании закрылось в полдень, со стартом корабля; Макс уже скорбно смирился с тем, что придется затянуть пояс до ужина. Однако Сэм вошел в камбуз и через некоторое время появился оттуда с двумя наполненными подносами. Они отыскали свободные места и сели.

– Как это у тебя получилось?

– Любой повар тебя накормит, если ты только дашь ему возможность сперва объяснить тебе, какая ты есть гнида и почему ему, вообще говоря, не стоило бы этого делать.

Еда была приличная – настоящие говяжьи отбивные, овощи, ржаной хлеб, пудинг и кофе. Макс быстро смел все со своих тарелок и стал размышлять, не рискнуть ли ему попросить добавки, однако решил, что не стоит. Разговор за столом шел о том о сем: только один раз появилась опасность, что выявится неопытность Макса, это когда какой-то вычислитель напрямую спросил его про последний совершенный им рейс.

Опасность отвел Сэм.

– Имперская разведка, – коротко ответил он. – Мы оба пока еще под колпаком.

Вычислитель понимающе ухмыльнулся.

– И в какой же тюрьме вы сидели? Совет империи уже много лет не посылал секретных разведывательных экспедиций.

– А эта была такой секретной, что они даже тебе позабыли о ней сообщить. Ты напиши им письмо и хорошенько их за это взгрей. – Сэм встал из-за стола. – Макс, ты уже закончил?

По пути в офис казначея Макс с беспокойством размышлял о своих возможных будущих обязанностях, перебирая в уме те навыки и опыт, которыми он, если верить трудовой книжке, должен был обладать. Беспокойство его оказалось совершенно напрасным. Мистер Койпер с великолепным пренебрежением ко всей этой писанине назначил его скотником.

«Асгард» был комбинированным кораблем – одновременно пассажирский лайнер и транспортник. На его борту был племенной херефордский скот – два быка и две дюжины коров, а также богатейший ассортимент прочих животных, в которых по экономическим или экологическим причинам нуждались колонии, в том числе свиньи, куры, овцы, пара ангорских коз и семейство лам. Насаждать предпочтительно земную фауну на других планетах – это противоречило имперской политике; от колонистов ожидалось, что они будут строить экономику, опираясь на эндогенную фауну и флору; однако некоторые животные столь долго разводились людьми для своих нужд, что заменить их экзотическими тварями было нелегко. На Гамме Льва VI (б), Новом Марсе, ящерообразные, называвшиеся на местном лексиконе «тупомордами», или, короче, «тупами», могли заменить и действительно заменяли першеронов в качестве тяглового скота, обеспечивая при этом более высокую эффективность и экономичность. Но людям они не нравились. С ними никогда не было привычного взаимного доверия, которое возникает между лошадьми и людьми; если только какая-нибудь ветвь этих ящеров не разовьет хоть в некоторой степени способность к взаимопониманию с человеком (что казалось маловероятным), они обречены со временем на вымирание и замену лошадьми. И все это – за смертный грех неумения заключить прочный союз с наиболее хищным, нетерпимым, смертельно опасным и процветающим зверем в исследованной части Вселенной – с человеком.

Еще была клетка с английскими воробьями: Макс так никогда и не выяснил, на какой планете потребовались эти маленькие шумные мусорщики; не был он знаком и со сложным математическим анализом, на основании которого делались заключения по таким поводам. Он просто кормил их и старался поддерживать чистоту в их клетке.

На «Асгарде» были и коты, однако большинство из них были свободными гражданами и равноправными членами экипажа; в их обязанностях было не давать сильно расплодиться мышам и крысам, отправившимся в космос вместе с представителями человечества. Одной из обязанностей Макса было менять ящики с песком на всех палубах и относить перепачканные в окислитель на обработку. Были и домашние коты, принадлежавшие пассажирам, несчастные пленники, заключенные в клетках, неподалеку от стойл скота. Здесь же проживали и собаки пассажиров; собакам не разрешалось бегать на свободе.

Максу очень хотелось поглядеть на Землю: как сжимается ее шарик в черной, бездонной пустоте, однако такая привилегия предоставлялась исключительно пассажирам. То краткое время, когда это было возможно, он провел, таская в охапке свеженакошенную тимофеевку с гидропонной плантации очистки воздуха в стойла и чистя вышеуказанные стойла. К работе этой он отнесся безразлично – и без ненависти, и без любви; по случайности ему поручили как раз такую работу, которую он понимал.

Непосредственным его начальником был главный стюард корабля, мистер Джордано. Мистер Джи разделял управление хозяйством корабля с мистером Дюпоном, главным пассажирским стюардом; их царства граничили по палубе «В». Таким образом, мистеру Дюпону принадлежали пассажирские помещения, каюты офицеров, офисы, центры управления и связи, в то время как Джордано отвечал за все, что ниже (то есть ближе к корме), не считая инженерного оборудования, – за кубрики команды, камбуз и кают-компанию, кладовые, стойла и клетки, гидропонную палубу и грузовые трюмы. Оба они подчинялись казначею, который, в свою очередь, был ответствен перед первым помощником.

Организация службы на космических кораблях что-то взяла от организации военных кораблей, что-то – от организации старинных океанских лайнеров, плюс накладывались конкретные условия межзвездных путешествий. Первый помощник был хозяином корабля; капитан, если у него хватало мозгов, не вмешивался в его дела. Он, капитан, хоть и был по закону монархом этого миниатюрного царства, глядел наружу; первый помощник глядел внутрь. Пока все шло хорошо, капитан занимался исключительно центром управления и астронавигацией; всем остальным заправлял первый помощник. Даже астронавигаторы, связисты, вычислители и картографы подчинялись первому помощнику, хотя, когда они были на вахте, он практически не имел к ним никакого отношения, так как работали они в «беспокойной норе» под руководством капитана.

Старший механик также был под первым помощником, однако он был почти самостоятельным сатрапом. На подтянутом, хорошо дисциплинированном корабле он поддерживал свою латифундию в таком порядке, что у первого помощника не возникало необходимости о ней беспокоиться. Старший механик отвечал не только за силовую установку и импеллеры Хорста – Конрада, но и за все вспомогательное инженерное оборудование, где бы оно ни стояло, – например, за насосы и вентиляторы гидропонных установок, несмотря на то что непосредственно агрикультурой заведовал казначей через главного стюарда корабля.

Такова была обычная организация грузо-пассажирских звездных кораблей, одним из которых и был «Асгард». Она не совпадала с организацией боевых кораблей и столь же принципиально отличалась от организации угрюмых транспортов, которые доставляли в развивающиеся колонии нищих и осужденных, – на таких кораблях департамент казначея обычно ограничивался одним-двумя клерками, а всю работу выполняли пассажиры, они готовили пищу, прибирали, нагружали, разгружали – в общем, делали все. Но «Асгард» имел на борту платных пассажиров; состояние некоторых из них измерялось в мегабаках. Они хотели иметь обслуживание, как в пятизвездочном отеле, даже находясь в космосе на расстоянии многих световых лет. Из трех основных департаментов «Асгарда» – астронавигационного, технического и хозяйственного – последний значительно превосходил остальные по численности персонала.

Первый помощник может подняться до своего статуса из положения старшего астронавигатора, старшего механика или казначея; однако только при условии, что раньше он был астронавигатором, он может надеяться стать капитаном. Три этих типа офицеров были в своей основе математиками, физиками или бизнес-менеджерами; капитан обязан был иметь математическую подготовку для занятий астронавигацией. Первый помощник Уолтер раньше был казначеем, как это чаще всего и бывает на лайнерах.

«Асгард» был маленьким мирком, крошечной подвижной планетой. На нем имелся свой монарх – капитан, своя абсолютно бесполезная аристократия – пассажиры, свои технические и управляющие классы, свои штабеля лесов и цистерны морей. На нем были экологически сбалансированные флора и фауна, он нес свое собственное миниатюрное солнце, заключенное в недрах силовой установки. Хотя расписание его рейсов предусматривало пребывание в открытом космосе в течение всего нескольких месяцев за рейс, в принципе, он мог находиться там неопределенно долго. Конечно, у шеф-повара может кончиться икра, но недостатка в пище, воздухе, тепле и свете не возникнет никогда.

Макс решил, что ему повезло оказаться под началом мистера Джордано, а не главного клерка Койпера. Мистер Койпер все время присматривал за своими подчиненными, в то время как мистер Джи редко когда вытаскивал свою толстую тушу из кабинета-каюты. Это был веселый и приветливый начальник – если, конечно, все шло к полному его удовлетворению. Мистер Джи считал чрезмерным трудом спуск вниз, к стойлам; когда он пришел к убеждению, что Макс заботливо относится к животным и поддерживает порученный ему участок в чистоте, то бросил проверки и только приказал Максу ежедневно являться к нему с отчетом. Таким образом, у Джордано оставалось больше времени, которое он мог посвятить своему истинному призванию – изготовлению некой разновидности водки на перегонном аппарате, стоявшем в уголке его каюты. Исходное сырье бралось с гидропонных плантаций, которые, что было весьма удобно, также находились в его ведении. Он развернул обширную нелегальную торговлю этим благородным продуктом среди команды. Макс редко открывал свой рот, но уши постоянно держал открытыми. В результате он разобрался, что такая деятельность на кораблях была обычно прерогативой главного стюарда корабля. На нее смотрели сквозь пальцы, если придерживалась она в определенных рамках. На корабле была, естественно, кают-компания, где подавалось вино, а также и бар, но все это только для «скотов» – для рядовых членов экипажа эти заведения были недоступны.

– Как-то я служил на корабле, – сказал Максу Сэм, – где первый прикрыл это хозяйство: расшиб аппарат, послал стюарда мести палубу и вообще устроил скандал. – Он сделал паузу, чтобы затянуться сигарой, подаренной каким-то стюардом, обслуживающим пассажиров; они скрывались от начальства у Макса на скотном дворе, наслаждаясь отдыхом и болтовней. – Но это не сработало.

– Почему?

– А ты сам подумай. Силы должны уравновешивать друг друга, старина. Любой спрос рождает предложение. В этом простом факте все и заключено. Уже через месяц в каждом более-менее укромном уголке корабля стоял аппарат, и команда настолько разболталась, что ни к черту не годилась. Так что капитан имел серьезный разговор с первым, после чего все опять пошло нормальным ходом.

Макс обдумал этот рассказ.

– Сэм? Ты что, был на этом корабле стюардом?

– Как? С чего это ты взял?

– Ну… Ты бывал в космосе и раньше, теперь ты от этого больше не отказываешься. И я подумал – ну вот, ты же мне так и не сказал, к какой гильдии ты принадлежал, и как оказался на мели, и почему тебе пришлось заниматься этими подделками, чтобы снова попасть в космос. Конечно, это все не мое дело…

Обычная Сэмова циничная улыбка сменилась выражением печали.

– Макс, с человеком, решившим, что он поймал судьбу за хвост, может случиться все что угодно. Взять хотя бы то, что произошло с одним моим дружком по фамилии Робертс. Сержант имперского космического десанта, хороший послужной список, полдюжины звездных прыжков, пара боевых наград. Неглупый парень, почитывал книжки для экзамена на младшего офицера. Так вот, он как-то опоздал к старту – попал на Землю первый раз за не знаю сколько времени и малость перестарался, отмечая это дело. Надо было ему, конечно, сразу же явиться с повинной, сняли бы с него лычки и жил бы дальше, не так это и страшно. Беда была в том, что у него еще не кончилась капуста, а к тому времени, как он оказался без гроша и трезвый как стеклышко, было уже поздно. У него не хватило духу явиться, пройти через трибунал и отмотать срок. У каждого человека есть свой предел.

Подумав, Макс спросил:

– Ты хочешь сказать, что служил в космическом десанте?

– Я? Да ты что, конечно нет, я просто рассказал про этого Робертса, чтобы ты видел, что может случиться с тобой, если расслабишься. Поговорим лучше о чем-нибудь более приятном. Парень, что ты собираешься делать дальше?

– В каком смысле?

– Ну что ты собираешься предпринять после этого прыжка?

– А… Думаю, что опять то же самое. Мне нравится в космосе. Постараюсь ни во что такое не ввязываться и постепенно дослужиться до главного стюарда или главного клерка.

Сэм отрицательно потряс головой.

– Думай, сынок, лучше. Как ты это себе представляешь: что случится, когда отзыв о твоей службе на этом корабле придет в гильдию? А копия будет послана в Департамент труда и гильдий?

– Что?!

– Я тебе скажу – что. Может, сначала ничего такого и не произойдет; может, ты сможешь совершить еще один рейс. Но в конце концов все эти бюрократические шестеренки провернутся, они сверят записи и с удивлением увидят, что, в то время как этот корабль держит тебя за опытного помощника стюарда, их картотеки знать не знают никакого Макса Джонса. Наступит такой день, когда после посадки на Землю внизу, у лифта, тебя будет ждать пара придурков с пушками на поясе, чтобы утащить тебя в каталажку.

– Но как же, Сэм? Я думал, что все устроено!

– Остынь, остынь. Погляди на меня, я же совершенно спокоен, а меня все это касается не меньше, чем тебя. А точнее говоря, по причинам, в которые мы не станем здесь вдаваться, – больше. Как говорится, кто старое помянет – вылетит, не поймаешь. А что касается «все устроено», то с этим все, как я и обещал. Ты же здесь? А картотеки… извини, старик, но, чтобы малость подправить картотеку гильдии, потребовалось бы раз в десять больше денег. Нужно выяснить, где в Нью-Вашингтоне лежит некий конкретный микрофильм, заменить его липовым, который подтвердит твой послужной список… Я, по правде говоря, даже не знаю, с чего тут и начать. Хотя, конечно, все можно сделать, если есть время, деньги и сноровка.

Шок, обрушившийся на Макса, был сравним с тем, что он испытал, когда Монтгомери объявил, что ферма продана. Несмотря на ту работу, которой ему приходилось заниматься на корабле, ему здесь нравилось, и не хотелось ничего менять. Он хорошо ладил с начальником, понемногу сходился с товарищами по работе и чувствовал себя вполне уютно и безопасно, как мышка в норке. А теперь норку внезапно залило водой, а сам он, что хуже всего, оказался в мышеловке.

Макс побледнел. Сэм успокаивающе положил руку ему на плечо.

– Не мельтеши, парень! Тебя еще не кинули в трюм.

– В тюрьму…

– Какая еще тюрьма?! Ты в самой что ни на есть безопасности, пока не вернешься на Землю. В Земпорте ты спокойно можешь сделать «Асгарду» ручкой, имея притом в кармане свою зарплату. У тебя будет в запасе несколько дней или недель, а то и месяцев, прежде чем кто-нибудь устроит шухер – или в центре этой твоей гильдии, или в Нью-Вашингтоне. Ты сможешь затеряться среди четырех миллиардов людей. Твое положение будет ничем не хуже, чем тогда, когда ты первый раз на меня наткнулся, – ты же помнишь, ты хотел тогда затеряться, помнишь? И у тебя в послужном списке будет один полет к звездам, о котором ты сможешь рассказывать внукам долгими зимними вечерами. А может, они никогда и не вспомнят о тебе; какая-нибудь канцелярская крыса засунет твой отзыв в ящик, и будет он там лежать до скончания века. Или ты сумеешь убедить какого-нибудь клерка в конторе мистера Койпера нечаянно потерять копии этого отзыва и никуда их не посылать. Например, Нельсона – у него всегда какой-то голодный вид. – Говоря все это, Сэм внимательно глядел на Макса. Потом он добавил: – А то ты можешь сделать то же самое, что собираюсь сделать я.

Поначалу до Макса дошла только часть того, о чем говорил Сэм. Потом он повторно прокрутил в голове все услышанное и понемногу успокоился, начиная понимать, что положение его совсем не такое отчаянное. В том, что касается Нельсона, Сэм, похоже, был прав. Нельсон намекал уже обиняками, что совсем не обязательно оценки эффективности, стоящие в корабельных журналах, совпадают с теми, которые попадают в отчеты, – при определенных обстоятельствах. Макс отложил эту идею в сторону, она ему не понравилась, да и не имел он представления о том, как предлагать взятку.

Когда повторное воспроизведение в голове Макса дошло до последней ремарки Сэма, он встрепенулся:

– А что ты собираешься делать дальше?

Сэм внимательно разглядывал кончик своей сигары:

– Я собираюсь соскочить.

Идея Сэма была проста и понятна без объяснений. Однако по законам империи это было преступлением, которое влекло за собой даже более тяжелое наказание, чем подделка документов гильдии. Дезертирство почти уравнивалось с предательством.

– Продолжай, – хриплым голосом сказал Макс.

– Давай-ка переберем в уме, где у нас будут посадки в этом рейсе. Планета Гарсона, колония под куполом, как на Луне или на Марсе. В колонии под куполом ты либо делаешь то, что тебе приказывают власти, либо перестаешь дышать. Ты можешь даже спрятаться, получить новую личность, но все равно останешься под этим куполом. Хорошего мало, даже на Земле свободы больше. Четвертая планета Ню Пегаса, Альцион, совсем не дурна, хотя на ней и здорово холодно, когда она проходит афелий. Только вот она пока еще ввозит больше, чем вывозит. А это значит, что там всем заправляют имперцы и местные носом землю будут рыть, чтобы словить дезертира. Далее мы подходим к Новой Земле, десятая Беты Водолея, – а это, парень, как раз то, что доктор прописал и отчего поп пляшет.

– Ты там был?

– Один раз. И надо было там же и остаться. Макс, ты себе только представь место вроде Земли, но лучше, чем Земля вообще когда-нибудь была. Лучше погода, земля обширнее и плодороднее, леса, которые сами просятся, чтобы их рубили, дичь, которая, считай, сама в кастрюлю прыгает. Не нравится тебе поселок – ради бога, иди себе дальше и дальше, пока не окажется, что никого рядом нет. Ткни в землю семечко и отпрыгивай сразу в сторону, чтоб ростком не зашибло. Никаких надоедливых насекомых. Практически никаких земных болезней, а местные микробы наше племя на дух не переносят. Стремительные реки. Спокойные океаны. Ты б только видел…

– А если они нас словят и выдадут?

– Мало шансов. Тамошние колонисты сами хотят иметь побольше людей и не будут помогать имперцам. Имперский совет тратит чертову уйму времени на то, чтобы просто собрать там налоги. Да они даже и пытаться не будут поймать дезертира за пределами больших городов, – тут Сэм ухмыльнулся, – и знаешь почему?

– Почему?

– А потому, что смысла нет. Пошлют какого-нибудь имперца, чтобы он упаковал и доставил беглеца, и вот он там рыщет и внезапно натыкается на златовласую дочку фермера, которая смотрит на него во-от такими глазами. У них там в каждой семье по восемь-девять детей и всегда полно девиц в соку, которым замуж невтерпеж. Так что малый быстренько становится владельцем ранчо, с женой, бородой и новой фамилией. Он же был холостяком и давно не был дома, а может, он женат на Земле и как раз из-за этого не хочет домой, хоть так, хоть сяк, но даже Имперский совет не может бороться с человеческой натурой.

– Я не хочу жениться.

– Это твоя проблема. Но что самое приятное, на этой планете царит какая-то уютная расхлябанность. За пределами городов нет налога на недвижимость. Никто не стал бы его платить; они бы просто снялись с места и пошли дальше, если только просто не пристрелили бы налогового инспектора. Никаких гильдий: ты можешь вспахать борозду, распилить доску, поездить на грузовике или нарезать резьбу на водопроводной трубе – и все в один день, ни у кого не спрашивая разрешения. Человек может делать все, что ему заблагорассудится, и никто его не остановит, не скажет ему, что у него нет прирожденного права на это занятие, или что он недостаточно молод, чтобы начинать это делать, или что он не уплатил взнос. Колонистам плевать на эти формальности, у них больше работы, чем людей, которые могут ее делать.

Макс попытался представить себе такую анархию, но не смог. Он такого никогда не видел.

– А как же гильдии, они разве не против?

– Какие там на фиг гильдии? Конечно же, руководство их там, на Земле, пыталось что-то возражать, узнав о таком безобразии, но их не поддержал даже Имперский совет. Они же не дураки – нельзя вычерпать море ложкой.

– И вот туда ты и собираешься направиться, – задумчиво сказал Макс. – Звучит заманчиво.

– Ну да. Так и есть. Там была одна девушка – о, теперь она, конечно же, замужем, они там рано замуж выходят, – но у нее были сестры. Ну вот так я себе это представляю, это касается и тебя, если ты тоже двинешь со мной. Так вот, в первый раз, как я выйду там на поверхность, я кое-кого повидаю. А в последний раз – я надеюсь, что это будет в последний вечер перед стартом, – я выйду из корабля, войду в кабак через парадный вход, выйду через черный – и рвану за горизонт, никто и охнуть не успеет. К тому времени, когда в журнале напишут: «Опоздал из увольнительной», я уже буду в сотне миль, лежать на пузе на берегу журчащего ручейка в девственном лесу, растить бороду и учить наизусть свое новое имя. Скажи только слово – и ты будешь сидеть рядом, на том же бережку, с удочкой.

Макс беспокойно заерзал. Сцена, нарисованная Сэмом, пробудила в нем деревенскую тоску по дому, о присутствии которой в себе он даже не подозревал. Но он не мог так быстро отказаться от взлелеянной им гордой фигуры астронавта.

– Я подумаю.

– Подумай, подумай. Времени у тебя для этого больше чем достаточно – несколько недель. – Сэм поднялся. – А я поспешу-ка лучше на место, пока старый добрый хозяин Дюмон не начал беспокоиться, где это я задерживаюсь. Пока, сынок, и не забывай. Плохо лететь по ветру, никуда не сворачивая.

Глава 7

Элдрет

Максу по служебным обязанностям нечего было делать на уровнях выше палубы «В», только менять кошачьи ящики с песком, а это он проделывал рано утром, когда пассажиры еще спали. Ему очень хотелось посмотреть центр управления, но случай не представлялся, центр находился еще выше, над пассажирской палубой. Время от времени кто-нибудь из владельцев одной из семи собак или трех кошек, находившихся на попечении Макса, заходил пообщаться со своим питомцем. Иногда результатом этого визита бывали чаевые. Поначалу упрямая деревенская гордыня заставляла Макса от них отказываться, но Сэм, узнав об этом, быстро вправил ему мозги.

– Не будь дураком, они же могут это себе позволить. Какой смысл отказываться?

– Но я же и так выгуливаю их шавок. Это же моя работа.

Может, слова Сэма и не убедили бы его, если бы мистер Джи не поднял разговора об этом в конце первой недели. Он, видимо, довольно точно представлял себе обычную величину улова и ожидал получить с него некий процент «в социальный фонд».

Когда Макс задал Сэму вопрос, что это еще за фонд, Сэм рассмеялся.

– Оч-чень интересный вопрос. Есть еще какие-нибудь вопросы?

– Пожалуй, нет.

– Макс, я тебя просто люблю. Но ты все еще не можешь сообразить, что с волками жить – по-волчьи выть. У каждого племени свои обычаи, и то, что хорошо в одном месте, никуда не годится в другом. Есть расы, в которых первая обязанность любящего сына – угробить своего папашу и подать его на обед, как только сынок наберется силенок для такого мероприятия. И это вполне цивилизованные расы. Их даже дипломатически признал Имперский совет. Вот как ты можешь оценить это с точки зрения морали?

Макс читал о таких культурах – тихие, миролюбивые бнаторы, неуклюжие, богатые амфибии с Палдрона, которых можно было назвать какими угодно, только не тихими, вероятно, какие-нибудь еще… Он не ощущал себя вправе выносить суждение негуманоидным расам. Сэм продолжал:

– Я встречал в жизни таких стюардов, по сравнению с которыми наш Толстопуз выглядит филантропом. Взгляни на ситуацию с его точки зрения. Он считает все это прерогативой своего служебного положения, он считает эти деньги такой же естественной частью своего дохода, как и зарплата. Таков обычай. Он добился своего положения многими годами тяжкого труда и ожидает вознаграждения за это.

Сэм умеет убеждать, думал Макс, – и все же не мог согласиться с его основной предпосылкой. Есть вещи правильные, а есть неправильные, и это не зависит от того, где ты находишься, он ощущал это с внутренней убежденностью, укоренившейся в нем слишком глубоко, чтобы ее мог пошатнуть веселый цинизм Сэма. Макса беспокоило, что он находится там, где находится, благодаря мошенничеству; иногда он не мог уснуть, терзаемый угрызениями совести.

Однако еще больше его тревожило то, что обман может выйти наружу. Он ни на минуту не переставал обдумывать предложение Сэма.

Единственным внеземным существом на попечении Макса была паукообразная собака с Гесперы, планеты земного типа. В первый день исполнения своих обязанностей на «Асгарде» Макс обнаружил это существо в одной из клеток, предназначенных для кошек. Макс заглянул в эту клетку; на него смотрело маленькое, грустное, обезьяноподобное личико.

– Привет, человек!

Макс знал, что некоторые из паукообразных собак способны освоить человеческий язык в некотором объеме, но все равно от неожиданности отскочил. Несколько придя в себя, он осмотрел существо повнимательнее.

– Тебе привет, – ответил он. – Господи, да как же роскошно ты выглядишь!

На спине существа мех имел богатый, насыщенный зеленый цвет. Этот цвет переходил в оранжевый на боках и в нежно-кремовый на маленьком круглом брюшке.

– Хочу выйти, – констатировала паукообразная собака.

– Да не могу я тебя выпустить. У меня много работы.

Он прочитал прикрепленную к клетке карточку: «Мистер Чипс[8]. Psevdocanis hexapoda hesperae. Владелец: Мисс Э. Кобурн, А-092»; далее следовала подробная инструкция по питанию и уходу. Питался Мистер Чипс личинками, запас которых находился в отделении Н-118 морозильника, а также свежими фруктами и овощами – как в сыром, так и в вареном виде; в случае отсутствия водорослей и артишоков ему необходимо было давать йод. Макс покопался в своей памяти, перебрал то, что читал про этих существ, и решил, что инструкция верна.

– Пожалуйста, выпусти! – настаивал Мистер Чипс.

Трудно было устоять перед этой мольбой. Ни одна прекрасная дева, взывающая с башни, в которую ее заточили злодеи, не смогла бы вложить больше чувства в свой зов. Помещение, где находились кошачьи клетки, было тесным, и дверь его запиралась; возможно, Мистеру Чипсу позволительно будет малость побегать, но это потом, сейчас Максу надо было позаботиться о других животных.

Когда Макс уходил, Мистер Чипс держался за прутья клетки и тихо всхлипывал. Макс оглянулся и увидел, что тот плачет самыми настоящими слезами. Одна капля дрожала на кончике смешного маленького носа; уйти от этого зрелища было почти невозможно. Макс покончил со стойлами, а потом взялся за кошек и собак; когда они были накормлены, а клетки их вычищены, он смог уделить внимание своему новому знакомому. Для начала он его покормил, отчего плач прекратился. Однако, когда он вернулся, требования выпустить возобновились.

– Если я тебя выпущу, ты потом вернешься в клетку?

Паучок задумался. Было похоже, что условное предложение превосходит его семантические возможности, так как вместо ответа он повторил:

– Хочу выйти.

Макс решился рискнуть. Мистер Чипс вскарабкался к нему на плечо и стал рыться в его карманах.

– Конфета, – потребовал он. – Конфета?

Макс погладил его.

– Извини, друг. Я же не знал.

– Конфета?

– Нет конфеты.

Мистер Чипс лично это проверил, а затем устроился на сгибе Максовой руки, собираясь, похоже, провести здесь не менее недели. Он не очень походил, решил Макс, на собаку и уж совсем не был похож на паука; разве что шести лап было многовато. У двух передних были крохотные ладошки, а средние могли служить как руками, так и ногами. Больше всего существо напоминало обезьянку, а на ощупь – кошку. От него исходил легкий пряноватый запах, и он, похоже, был очень чистым.

Макс попытался втянуть Мистера Чипса в разговор, но быстро обнаружил, что интеллектуальные его возможности крайне ограниченны. Не подлежало сомнению, что он осмысленно использует человеческие слова, однако словарь его был не богаче, чем у не слишком сообразительного двухлетнего ребенка.

Попытка вернуть малыша в клетку вылилась в двадцать минут активных физических упражнений с ничейным результатом. Мистер Чипс метался над клетками, приводя кошек в истерику. Когда паучок наконец великодушно позволил себя поймать, он все равно продолжал сопротивляться попыткам заточить его в клетку, цепляясь за Макса и рыдая. Кончилось все тем, что Макс укачал его, как ребенка, и положил в клетку сонного.

Это было ошибкой. Прецедент был создан, и с этого дня Максу не дозволялось покинуть помещение с клетками, не укачав дитятко.

Он не понимал мисс Кобурн, упомянутую на карточке в качестве владелицы Мистера Чипса. Все владельцы кошек и собак приходили к своим питомцам, и только у Мистера Чипса посетителей не было. Мисс Кобурн рисовалась Максу как желчная старая дева с длинным иссохшим лицом, получившая животное в подарок перед отъездом и недовольная этим подарком. По мере роста дружбы с паукообразным щенком, воображаемый образ мисс Э. Кобурн становился все менее привлекательным.

«Асгард» был в космосе уже свыше недели, и оставалось всего несколько дней до первого пространственного скачка, когда Максу предоставилась возможность сравнить этот воображаемый образ с реальностью. Он чистил стойла, Мистер Чипс сидел на его плече и подавал советы, когда из помещения с клетками послышался резкий голос:

– Мистер Чи-ипс! Чипси! Ты где?

Паучок резко сел и повернул голову. Почти в тот же момент в дверях появилась молодая особа женского пола. Мистер Чипс взвизгнул: «Элли!» – и прыгнул хозяйке на руки. Пока они тискали друг друга, Макс присмотрелся. Шестнадцать, оценил он, может, семнадцать. А может, восемнадцать – кой черт, как можно в этом разобраться, когда женщины такое выделывают со своими физиономиями? Как бы там ни было, красавицей назвать ее было нельзя; выражение ее лица также мало помогало делу.

Девица взглянула на Макса и нахмурилась:

– Что ты делал с Чипси? Отвечай мне!

– Ничего, – еле сдержался Макс. – Если вы позволите, мэм, я продолжу свою работу. – Он отвернулся от нее и наклонился над своей шваброй.

Она схватила его за руку и развернула к себе.

– Отвечай мне! А то… а то… я капитану скажу, вот что я сделаю.

Макс досчитал до десяти, потом, для полной верности, вспомнил первый десяток чисел из семизначной таблицы натуральных логарифмов.

– Это ваше право, мэм, – сказал он со спокойствием, стоившим ему больших усилий, – но сначала скажите, как вас зовут и по какому делу вы здесь находитесь? Я заведую этими помещениями и отвечаю за этих животных – от имени капитана. – Он знал, что таков закон космоса, хотя связь оного закона с данным случаем и была несколько натянутой.

На лице девицы появилось удивление.

– Что? Я – Элдрет Кобурн, – выпалила она таким голосом, словно это было всем известно.

– А по какому вы делу?

– Я пришла поглядеть на Мистера Чипса – разве не ясно?

– Очень хорошо, мэм. Вы можете навещать своего питомца в подходящее для этого время, – добавил Макс, дословно цитируя инструкцию. – После этого он должен вернуться в свою клетку. Вы не имеете права беспокоить прочих животных, а также кормить их. Таков порядок.

Она хотела было что-то сказать, передумала и прикусила губу. Паучок все это время переводил взгляд с одного лица на другое, вслушиваясь в разговор, далеко превосходящий возможности его понимания, хотя, возможно, он ощущал кипевшие тут эмоции. Потом он протянул лапку и подергал Макса за рукав.

– Макс, – торжественно объявил Мистер Чипс. – Макс!

Лицо мисс Кобурн вновь приобрело удивленное выражение.

– Это твое имя?

– Да, мэм. Макс Джонс. Он, видимо, хочет меня вам представить. Это так, старик?

– Макс, – твердо повторил Мистер Чипс. – Элли.

Элдрет Кобурн посмотрела себе на ноги, потом с неловкой улыбкой подняла глаза на Макса.

– Вы тут, похоже, друзья. Я, кажется, наговорила чего не надо. Всегда я со своим языком…

– Я уверен, что вы не хотели меня оскорбить, мэм.

Макс продолжал говорить официальным голосом; она торопливо ответила:

– Но я же говорила грубости! Мне так жаль – мне всегда потом жаль. Но я так перепугалась, увидев, что клетка открыта и в ней никого нет. Я подумала, что лишилась Чипси.

Макс неохотно улыбнулся.

– Я понимаю. Ничуть вас не виню. Вы испугались.

– Вот именно, я страшно испугалась. – Она вскинула глаза. – Чипси зовет тебя Максом. Можно, я тоже буду звать тебя Макс?

– Почему же нельзя? Все так делают – это же мое имя.

– А ты зови меня Элдрет, Макс. Или просто Элли.

Пока Макс прибирал в стойлах, Элли оставалась там, играя со своим Чипси. Потом она вздохнула и сказала:

– Думаю, мне лучше вернуться, иначе они меня потеряют.

– Вы придете еще?

– Ну конечно!

– Мм… Мисс Элдрет…

– Элли.

– Можно я спрошу вас? – Он говорил торопливо. – Может, все это и не мое дело, но что задержало вас так надолго? Малышу было жутко одиноко. Он уже думал, что вы его бросили.

– Не «он» – «она».

– А?

– Мистер Чипс – девочка, – произнесла она извиняющимся голосом. – Кто угодно мог ошибиться. А потом было уже поздно, перемена имени только совсем смутила бы ее.

Паучок глянул своими сообразительными глазами и повторил:

– «Мистер Чипс – девочка». Элли, конфета?

– В другой раз, сладкая ты моя.

Макс сомневался, что имя важно в данном случае, учитывая, что ближайшая паукообразная собака находилась в нескольких световых годах отсюда.

– Но вы не ответили на мой вопрос.

– О, я от всего этого так бесилась, что только что не кусалась. Они мне не разрешали.

– Кто это «они»? Твои родители?

– Да нет! Капитан и миссис Дюмон. – (У Макса стало складываться впечатление, что вытаскивать информацию из нее не многим легче, чем из Мистера Чипса.) – Понимаешь ли, меня принесли на корабль на носилках – какая-то дурацкая лихорадка, наверное – пищевое отравление. Не могло быть ничего особо страшного, здоровье у меня как у быка. Но они держали меня в постели, а когда врач разрешил мне вставать, миссис Дюмон сказала, что я не должна спускаться ниже палубы «В». У нее какие-то нелепые представления о том, что прилично, а что нет.

Вообще говоря, Макс понимал, с чем связаны возражения супруги стюарда; у него уже были случаи убедиться, что среди его товарищей по команде встречались экземпляры, мягко говоря, грубые, хотя он и не думал, чтобы кто-либо из них рискнул задеть пассажирку. Да за такое капитан Блейн, пожалуй, выкинет проштрафившегося в космос.

– Поэтому мне пришлось улизнуть потихоньку. Они, наверное, уже меня обыскались. Так что мне лучше поспешить обратно.

Однако это не сходилось с планами Мистера Чипса. Она вцепилась в Элли и заплакала, иногда прерываясь, чтобы вытереть слезы крошечными кулачками.

– Господи, да что же мне делать!

У Макса на лице появилось озабоченное выражение.

– Я, наверное, избаловал его – ее то есть, я имею в виду Мистера Чипса. – Он объяснил, каким образом возник ритуал укачивания.

– Но мне же надо идти, – растерялась Элли. – Что же мне делать?

– Давай попробуем, может, он – она – пойдет ко мне.

Мистер Чипс согласилась на замену. Элдрет торопливо погладила ее и убежала, после чего Мистеру Чипсу, для того чтобы уснуть, потребовалось времени даже больше обычного. Макс размышлял, поддаются ли паукообразные собаки гипнозу; этот ритуал начинал уже ему надоедать.

Элдрет появилась на следующий день под строгим надзором миссис Дюмон. Макс выказывал все возможное почтение жене стюарда и не забывал называть Элдрет исключительно «Мисс Кобурн». На следующий день она снова пришла – уже одна. Он посмотрел ей за спину и изумленно воздел брови.

– А где же твоя дуэнья?

Элдрет хихикнула:

– Мадам Дюмон посоветовалась со своим супругом, и тот вызвал твоего начальника – этого самого, толстого. Они сошлись во мнении, что ты идеальный маленький джентльмен, абсолютно безопасный. Как тебе это нравится?

Макс поразмыслил.

– Честно говоря, по основному роду занятий я – убийца с топором, но сейчас у меня отпуск.

– Вот и прекрасно. Что это у тебя здесь такое?

Это был набор для игры в трехмерные шахматы. Макс играл в них с дядей, это была любимая игра всех астронавигаторов. Обнаружив, что в нее играет кое-кто из картографов и вычислителей, он инвестировал свои чаевые в покупку набора в корабельной лавке. Набор был дешевенький, без подсветки и дистанционного управления, просто этажерка из прозрачных пластин с фигурами – не резными, а штампованными, однако для игры этого было достаточно.

– Это объемные шахматы. Когда-нибудь видела?

– Да. Не знала, что ты в них играешь.

– А почему нет? Ты играешь в обычные шахматы?

– Немножко.

– Принципы те же, только фигур больше и есть еще одно направление, в котором можно ходить. Давай, я тебе покажу.

Она села, скрестив ноги, напротив него, и он показал ей ходы.

– Вот это автоматические транспортники, то есть пешки. Они могут превратиться во все что угодно, если дойдут до дальнего края. Вот эти четыре – звездные корабли, они одни ходят не по прямой, вроде коней. Они должны совершать пространственный скачок, всегда с того уровня, на котором стоят, на какой-нибудь другой, и этот скачок производится определенным образом, например так – или так. А это – имперский флагман, это ему объявляется шах или мат. Потом есть еще…

Они сыграли пробную игру с помощью Мистера Чипса, которая с энтузиазмом двигала фигуры, не вникая особенно, чей сейчас ход.

Через некоторое время Макс сказал:

– А ты быстро все схватываешь.

– Благодарю.

– Конечно, настоящие игроки играют только в четырехмерные…

– А ты умеешь?

– По правде, нет. Но я когда-нибудь научусь, просто надо все время удерживать в голове на одну пространственную связь больше. Мой дядя играл. Он и меня хотел научить, но умер. – Тут Макс поймал себя на том, что рассказывает о своем дяде. Он кончил этот рассказ без упоминания обо всех своих разочарованиях.

Элдрет взяла с одной из плоскостей звездный корабль.

– Макс, а что, скоро уже будет первый скачок?

– А сколько сейчас?

– Э-э-э… шестнадцать двадцать одна – слушай, мне бы лучше уже бежать наверх.

– Тогда это будет через… примерно через тридцать семь часов и семь минут, если верить вычислителям.

– Ты, похоже, разбираешься в этих вещах. Ты не можешь мне объяснить, что это такое мы сделаем. Я слышала раз, как один астронавигатор говорил об этом за столом, только совсем ничего не поняла. Мы вроде как ныряем в свернутое пространство, я это верно уловила?

– Не в свернутое пространство. И вообще, это дурацкий термин. Пространство не «сворачивается», кроме как в тех местах, где «пи» не равно 3,14159265358979323846264338327 и так далее – как внутри атомного ядра. Мы направляемся к месту, где пространство по-настоящему плоское, а не искривлено, как около звезд. Зоны пространственных аномалий всегда плоские, иначе они не могли бы совмещаться друг с другом – быть конгруэнтными.

Она выглядела озадаченной.

– Можешь повторить еще раз?

– Слушай, Элдрет, как далеко ты продвинулась в математике?

– Я? Я завалила неправильные дроби. Мисс Мимси очень на меня сердилась.

– Мисс Мимси?

– «Школа юных леди мисс Мимси», так что ты видишь, что я могу внимать тебе с полным пониманием. – Она состроила гримаску. – Но ты же сам говорил, что ходил в деревенскую школу, да и ту не кончил. Ведь так?

– Да, но я многое узнал у своего дяди. Он был великим математиком. Конечно, его именем не названа какая-нибудь теорема, но, по-моему, он все равно был великий. – Макс помолчал. – Я не знаю, как тебе это объяснить, тут нужны уравнения. Слушай! Ты не могла бы одолжить мне на минутку свою косынку?

– Да, конечно. – Она сняла косынку с шеи.

Косынка была украшена стилизованным изображением Солнечной системы, это был сувенир Дня Солнечного союза. Посреди квадратного куска ткани красовалось Солнце; его обрамляли окружности, изображающие орбиты планет, а по краям были разбросаны несколько комет. Масштаб был сильно искажен; как структурная схема родной системы эта штука не годилась совершенно, но для данного случая ее было вполне достаточно. Макс взял косынку в руки и сказал:

– Вот тут у нас Марс.

– Ты это прочитал. Так нечестно.

– Да помолчи ты секунду. А вот тут – Юпитер. Чтобы с Марса добраться до Юпитера, тебе надо пройти отсюда досюда.

– Очевидно, так.

– А теперь предположим, что я сложу косынку так, что Марс ляжет на Юпитер? Что тогда помешает просто сделать один шаг?

– Ничего, я думаю, не помешает. За исключением того, что то, что легко сделать с косынкой, не так-то просто сделать с настоящим пространством.

– Да, это невозможно так близко от звезды. Но если уйти от звезды на приличное расстояние, это отлично работает. Понимаешь, это как раз и есть то, что называется аномалией, место, где пространство складывается само на себя, и огромные расстояния превращаются в ничто.

– Так, значит, пространство все-таки свернуто!

– Нет, нет и нет. Смотри, я же просто сложил твою косынку, я же нигде ее не растягивал, не менял ее форму. Я даже ее не помял. То же самое с пространством, оно просто сложено, как ненужная бумажка, – но оно не свернуто. Оно просто сложено. Сложено в одном из дополнительных измерений, разумеется.

– Эти «разумеется» как-то прошли мимо меня.

– В уравнениях все это очень просто, но трудно говорить об этом, если ты этого не видишь. Пространство – наше пространство – можно сложить так, что все оно поместится в чашку – все его сотни тысяч световых лет. Но, понятно, в четырехмерную чашку.

Элли вздохнула.

– Не понимаю я, как в эту твою четырехмерную чашку можно кофе-то налить, не говоря уже о целой Галактике.

– Ничего трудного. Ты же можешь затолкать эту тоненькую косыночку в наперсток. Тот же самый принцип. Но дай мне закончить. Понимаешь, раньше думали, что ничто не может двигаться быстрее света. Ну так это было и правильно, и неправильно. Это…

– Ну как может быть одновременно и то и другое?

– Это и есть один из парадоксов Хорста. Нельзя двигаться быстрее света, пока находишься в нашем пространстве. Если попытаешься это сделать, ты из него вырвешься. Но если ты сделаешь это в таком месте, где пространство сложено само с собой и себе конгруэнтно, то снова вырвешься в свое собственное пространство – но очень-очень далеко от первоначального места. Как далеко – это зависит от того, как сложено пространство. А это, в свою очередь, зависит от распределения масс в пространстве, зависит сложным образом, который нельзя описать словами, но можно вычислить.

– Ну а если попробовать сделать это в первом попавшемся месте?

– Вот так и делали самые первые. Они не вернулись. Именно этим опасны исследовательские прыжки. Корабли-разведчики прорываются сквозь такие аномалии, которые найдены теоретически, но ни разу не опробованы. Это и есть причина, по которой так много платят астронавигаторам. Они должны привести корабль в такое место, которое не отличимо глазом, и они должны привести его сюда со скоростью, почти равной скорости света, и они должны резко придать ему ускорение точно в заданной мировой точке. Опусти при вычислениях последний знак числа или для ускорения дела используй более короткий путь через область, в которой имеется неопределенность, – и все закончится плохо. Так вот, мы двигаемся с ускорением двадцать четыре g с того самого момента, как вышли из атмосферы. Конечно же, мы не чувствуем этого, мы находимся в дисперсном поле, при искусственной гравитации в одно g, – это другой из парадоксов Хорста. Но мы теперь подходим вплотную к скорости света, прямо к самой Эйнштейновой границе; очень скоро мы выстрелим, словно арбузное семечко между пальцами, и мы выскочим поблизости от Теты Центавра, на расстоянии в пятьдесят восемь световых лет. Очень просто, если только верно все делать.

Элли поежилась.

– Ты имеешь в виду – если мы выскочим.

– Ну… Пожалуй, что и так. Но это гораздо безопаснее полета на вертолете. И погляди на это еще с такой стороны: если бы не аномалии, мы бы никогда не достигли звезд, слишком уж они далеко. Но теперь, глядя назад, кажется совершенно очевидным, что все эти огромные пустые пространства не могли быть реальными, аномалии должны были существовать. Так говорил мой дядя.

– Наверное, он был прав, хотя я ничего здесь и не понимаю. – Она встала. – А вот что я очень хорошо понимаю, так это что мне надо бежать наверх, а то миссис Дюмон может и передумать. – Элли потискала Мистера Чипса и сунула малыша Максу в руки. – Погуляй с ребеночком, будь другом.

Глава 8

Три пути наверх

Макс намеревался бодрствовать во время первого скачка, но проспал. Скачок был в пять с минутами ночи по корабельному времени. Когда утренняя побудка разбудила его в шесть, все было уже кончено. Он быстро натянул одежду, кипя негодованием на самого себя за то, что не проснулся раньше, и поспешил наверх. Переходы выше палубы «В» были тихими и пустынными, даже самые ранние пташки из пассажиров не появятся еще по крайней мере час. Он сразу направился в салон палубы «Б», пересек его и подошел к обзорному иллюминатору, устроенному здесь для удовольствия пассажиров.

Звезды выглядели как обычно, однако привычные с древности созвездия исчезли. Один только Млечный Путь, наша собственная Галактика, казался таким же, как всегда, – для этой чудовищно огромной спирали, состоящей из миллионов звезд, имеющей поперечник в сотни тысяч световых лет, крохотное – менее шести десятков световых лет – перемещение не имело значения.

Одна из звезд была очень яркой, желтоватого цвета. Макс решил, что это и есть Тета Центавра, солнце планеты Гарсона, первой их остановки в пути. Он быстро ушел, не желая рисковать быть пойманным. Шляться без дела в местах, отведенных пассажирам, ему не полагалось. Он быстрее обычного сменил кошачьи посудины – повод для выхода наверх – и к завтраку уже вернулся в кубрик.

Переход к планете Гарсона занял почти целый месяц даже при огромном ускорении, развиваемом кораблем с импеллером Хорста – Конрада. Элдрет продолжала свои ежедневные посещения для свиданий с Мистером Чипсом – а также для того, чтобы поболтать и поиграть в трехмерные шахматы с Максом. Он узнал от нее, что, хотя она и родилась не на Геспере, а в Окленде, на Земле, все равно родиной своей считала Гесперу.

– Отец послал меня на Землю, чтобы из меня сделали леди, но этого не произошло.

– Что ты имеешь в виду?

– Я трудный ребенок, – ухмыльнулась Элли. – Поэтому меня и отослали. Макс, тебе шах. Чипси, положи эту штуку на место. Знаешь, эта мелкая тварь всю дорогу тебе подыгрывает.

Мало-помалу он понял, что она имела в виду. Школа мисс Мимси была третьей кряду, из которой ее исключили. Ей не нравилась Земля, она была полна решимости вернуться домой и для этого создавала царство ужаса в каждом из заведений, заботам которых ее вверяли. Отец – мать ее умерла – очень хотел дать своей дочери «приличное» образование, но ее стратегическая позиция была куда сильнее, она могла диктовать свою волю. Отцовские адвокаты на Земле умыли руки и спровадили ее домой.

Сэм совершил ошибку, начав поддразнивать Макса по поводу Элдрет.

– Сынок, вы с ней уже назначили день?

– Кто назначил, какой такой день?

– Да брось ты! Про это же знает весь корабль, может, за исключением капитана. Зачем пудрить мозги старому другу?

– Не понимаю, про что это ты говоришь.

– Я же тебя не критикую, я тобой восхищаюсь. У меня самого никогда не хватило бы смелости заложить такую высокую траекторию. Но, как говаривал мой покойный дедуля, есть только три пути вверх: талант и пот, рождение в нужной семье или хорошая женитьба. Из всех трех лучший – жениться на дочке босса, потому что… Эй, потише! Не заводись! – И Сэм ускользнул за пределы досягаемости Макса.

– Возьми свои слова назад!

– Беру, беру! Я был не прав. Но имей в виду, что все, мной сказанное, это проявление неподдельного восхищения. Согласен, я ошибался. Посему извиняюсь и беру свои слова назад.

– Но… – Макс не мог сдержать улыбку. На Сэма невозможно было злиться долго. Несомненно, он был мошенник, возможно – дезертир, совершенно точно – циник, во всем видящий только низкое, но (и с этим ничего не поделаешь) Сэм был его другом.

– Да я понимал, что ты шутишь. Как я могу думать о женитьбе, если мы с тобой решили…

– Сбавь громкость, – тихо сказал Сэм. – Так ты решился?

– Да. Я думаю, что это единственный возможный выход. На Землю я возвращаться не хочу.

– Молодец. Ты об этом не пожалеешь. – Сэм немного задумался. – Нам понадобятся деньги.

– А что, у меня уже что-то есть на корабельном счету.

– Не глупи. Ты только заикнись, чтобы взять больше, чем на карманные расходы, и тебя больше не выпустят. Но ты не беспокойся, прикопи свои чаевые – ту часть, которую Толстяк тебе оставляет, – и я добуду нам, сколько надо. Сейчас моя очередь.

– Каким образом?

– Есть уйма способов. Не бери в голову.

– Ну… ну ладно. Слушай, Сэм, а что это ты имел в виду, когда ты… я имею в виду… ну, если предположить, что я действительно хотел жениться на Элли; я, конечно же, не хочу, она еще совсем ребенок, да и я совсем не собираюсь жениться – но если только предположить? Кому какое дело?

У Сэма на лице появилось удивление.

– Ты что, не знаешь?

– А чего бы я спрашивал?

– Ты что, не знаешь, кто она такая?

– А что? Ее зовут Элдрет. Фамилия Кобурн, и направляется она домой на Гесперу, она из колонистов. Что тут такого?

– Бедняжка ты мой глупенький. А она никогда не говорила тебе, что она – единственная дочь его высокопревосходительства генерала сэра Джона Фицжеральда Кобурна, кавалера ОБИ, КБ, ОСУ и, вполне возможно, ЁКЛМН, чрезвычайного и полномочного императорского посла и одновременно – Верховного комиссара империи на Геспере.

– Че-его?! Ох, черт меня возьми!

– Усек? Чуть-чуть тебе сообразительности и обходительности – и ты, самое малое, сможешь жить на его деньги. Только назови любую из планет – не считая, конечно, Гесперы, – и он ее тебе пришлет.

– Да ну тебя к черту! Но в любом случае она – хорошая девчонка.

Сэм гнусно хихикнул.

– Конечно, конечно. Но, как говаривал покойный дедуля, в добром деле обязательно что-нибудь да прилипнет к рукам.

Неожиданная новость обеспокоила Макса. Он понимал, что Элдрет из обеспеченной семьи, в конце концов, она же была пассажиркой. Но он никогда не испытывал благоговения перед богатством. Личный успех, примером которого был его дядя, внушал ему гораздо больше уважения. Но тот факт, что Элдрет принадлежит к такому невероятно высокому слою общества, а также гнусные инсинуации, мол, он, Максимиллиан Джонс, – охотник за чужим состоянием и человек, пытающийся посредством брака вскарабкаться по социальной лестнице, – все это его сильно расстроило.

Макс решил положить этому конец. Начал он с того, что накапливал работу в таком количестве, что мог, не погрешив против истины, сказать, что у него нет времени играть в трехмерные шахматы. Тогда Элли взяла в руки вилы и стала ему помогать. Играя после этого игру, которой не удалось избежать, он сделал попытку поговорить напрямую.

– Слушай, Элли, я думаю, что тебе не стоит бывать здесь, внизу, подолгу и играть со мной в эти шахматы. Другие пассажиры ходят сюда к своим питомцам. Они замечают и начинают сплетничать.

– Тьфу на них.

– Я точно говорю. Мы-то с тобой знаем, что все в порядке, но выглядит это как-то не так.

Она выпятила нижнюю губу.

– У меня что, теперь и с тобой будут проблемы? Ты разговариваешь в точности как мисс Мимси.

– Ты можешь, конечно, ходить сюда к Чипси, но лучше бы тебе делать это с кем-нибудь еще из собаковладельцев.

Элли, видимо, собиралась резко ему ответить, потом пожала плечами.

– Хорошо. Да и вообще это не самое удобное место. Теперь мы будем играть в салоне палубы «Б» после твоей работы, по вечерам.

Макс было завозражал, что мистер Джордано не позволит ему этого; она быстро ответила:

– Про своего начальника ты не беспокойся. Я могу обвести его вокруг своего мизинца. – Последнее она проиллюстрировала жестом.

Воображаемая картина массивного мистера Джи в таком неожиданном положении несколько замедлила ответ Макса, но в конце концов этот ответ последовал:

– Элли, ведь член команды не имеет права пользоваться салоном для пассажиров. Это…

– Имеет. Я много раз видела, как мистер Дюмон пьет кофе с капитаном Блейном.

– Да ты не понимаешь. Мистер Дюмон – почти офицер, и если капитан приглашает его в качестве своего гостя, то это право капитана.

– А ты будешь моим гостем.

– Нет, не буду. – Он попытался объяснить ей инструкцию, строго запрещающую членам команды общаться с пассажирами. – Капитан взбесился бы, увидев нас с тобой сейчас, и не на тебя, а на меня. Если он застанет меня в салоне для пассажиров, то загонит в самый низ, на палубу «Ж».

– Я в это не верю.

– Но… – Он пожал плечами. – Хорошо, я поднимусь сегодня вечером. Он, конечно, не погонит меня в буквальном смысле слова, это будет ниже его достоинства. Он просто пошлет мистера Дюмона, чтобы тот велел мне уйти; а утром тот же мистер Дюмон вызовет меня к себе. Мне не жаль быть оштрафованным на месячную зарплату, если это поможет тебе понять положение вещей.

Он увидел, что наконец-то пронял ее.

– Как же так, это же просто ужасно. Все равны. Все! Это же закон.

– Равны? Это только если смотреть сверху.

Она резко встала и ушла. Максу снова пришлось утешать Мистера Чипса; самого его утешать было некому. Он подумал, что чем раньше они с Сэмом исчезнут за линией горизонта и затеряются в лесах, тем лучше.

Элдрет вернулась на следующий день, но на этот раз – в компании миссис Мендосы, преданной хозяйки чау-чау, до странности похожей на свою собаку. Разговаривая с Максом, Элдрет придерживалась равнодушной вежливости леди, «хорошо» обращающейся со слугами. Исключение она сделала лишь в краткий момент, когда миссис Мендоса была за пределами слышимости.

– Макс?

– Да, мисс?

– Я те дам «да, мисс»! Слушай, Макс, как звали твоего дядю? Это был Честер Джонс?

– Да, а что?

– Не важно.

Тут подошла миссис Мендоса, и Макс был вынужден прервать разговор.

Следующим утром его нашел один из кладовщиков.

– Эй, Макс! Тебя вызывает Пузо, и поспеши – похоже, что ты влип.

Макс торопился с неспокойным сердцем. Никаких проступков за ним вроде бы не числилось, а потому возникало жуткое опасение, что это как-то связано с Элли.

Невооруженным глазом было видно, что мистер Джордано не в настроении. Однако он сказал только:

– Явись в офис казначея. Бегом.

Макс бросился бегом.

Казначея не было на месте; Макса принял мистер Койпер. Оглядев его холодными глазами, он сказал:

– Переоденься в чистую форму, и побыстрее. Затем явись в капитанскую каюту.

Макс стоял как столб, сглатывая какой-то комок. Мистер Койпер рявкнул:

– Что еще? Шевелись!

– Сэр, – выпалил Макс, – я не знаю, где находится каюта капитана!

– Что-о? Ничего себе! Палуба «А», радиус девяносто, у борта.

Макс побежал.

Капитан был в своей каюте. С ним были мистер Сэмюелс, казначей; мистер Уолтер, первый помощник, и доктор Хендрикс, астронавигатор. За что бы его ни судили, решил Макс, тривиальным обвинение быть не может. Однако он не забыл отрапортовать:

– Помощник стюарда третьего класса Джонс явился по вашему приказанию, сэр.

Капитан Блейн поднял на него глаза.

– А, да, конечно. Возьмите стул.

Макс нашел себе стул и уселся на самый его краешек. Капитан обратился к первому помощнику:

– Принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, Датч, так будет лучше всего – хотя это и кажется мерой несколько резковатой. А вы, Хэл, согласны?

Казначей, к которому относились последние слова, согласился. Макс размышлял о том, насколько резковатой будет мера и выживет ли он после нее.

– Мы занесем это в журнал как исключение, а потом, док, я сам напишу объяснение наблюдательному совету. В конце концов, инструкции для того и пишутся, чтобы их нарушали. Значит, с этим мы покончили. – Макс догадался, что они собираются выкинуть его в космос, а впоследствии объяснить это.

Капитан повернулся к своему столу, что, видимо, означало конец совещания. Первый помощник осторожно кашлянул.

– Капитан… – Он указал глазами на Макса. Капитан Блейн снова поднял глаза.

– Ах, да, молодой человек, ваша фамилия Джонс?

– Да, сэр!

– Я просмотрел ваш послужной список. Вы, кажется, непродолжительное время пытались стажироваться на картографа? На «Туле»[9].

– Мм… да, капитан.

– И вам не понравилось?

– Да как сказать, сэр. – Макс спросил себя, что бы ответил Сэм, попав в такую ситуацию. – Это все было так… по правде говоря, мне не поручали почти никакой работы, кроме как выносить пепельницы в беспокойно… в центре управления. – Он задержал дыхание.

По лицу капитана скользнула улыбка.

– Иногда бывает и так. Не хотели бы вы сделать еще одну попытку?

– Что? Да, сэр!

– Датч?

– Капитан, при обычных обстоятельствах я не вижу смысла в том, чтобы один человек дважды пытался стажироваться на одну и ту же работу. Но тут персональный случай.

– Да, конечно. А вы, Хэл, сможете обойтись без него?

– Несомненно, капитан. Его трудно назвать ключевой фигурой на его посту. – Казначей улыбнулся. – Прислуга с нижней палубы.

Капитан тоже улыбнулся и повернулся к астронавигатору.

– Я не вижу никаких возражений, док. Конечно, остается проблема насчет гильдии.

– Келли не прочь его попробовать. Вы же знаете, у него не хватает человека.

– Ну что ж, очень хорошо, тогда…

– Одну секунду, капитан. – Астронавигатор повернулся к Максу. – Джонс… у вас был родственник в моей гильдии?

– Мой дядя, сэр, Честер Джонс.

– Я служил под его началом. Надеюсь, что вы обладаете некоторыми его навыками обращения с числами.

– Мм, я тоже надеюсь, сэр.

– Посмотрим. Доложитесь главному вычислителю Келли.

Макс сумел-таки найти центр управления, не спрашивая никого, куда идти, хотя глаза его с трудом разбирали окружающее.

Глава 9

Картограф Джонс

Неожиданное изменение социального статуса Макса переменило и всю его жизнь. Изменились отношения с прочими членами команды, правда не всегда к лучшему. Работавшие в центре управления считали себя аристократией команды, этот их статус оспаривался техниками, обслуживавшими силовую часть корабля, а у подчиненных казначея вызывал негодование. Макс быстро почувствовал, что гильдия, которую он оставил, относится к нему без прежней теплоты, в то время как та, в которую он пытается перейти, отнюдь не спешит принять его в свои ряды.

Мистер Джи теперь попросту его не замечал – он мог бы пройтись прямо по его голове, если бы Макс не успевал отскочить в сторону. Похоже было, что он воспринимает попытку продвижения Макса как личное оскорбление.

Ему потребовалось купить в корабельной лавке новую форму. Теперь, когда Макс стоял вахту в центре управления и когда, по пути на вахту и обратно, ему приходилось проходить через территорию пассажиров, слоняться в старом комбинезоне было непозволительно. Заработанных денег на форму не хватало, и мистер Койпер отоварил его в кредит, под расписку. Еще одной расписки потребовало разрешение работать вне гильдии. В перспективе, он должен будет выплатить кругленькую сумму в обе гильдии, если его переход осуществится, но эта проблема Макса пока не волновала. Расписался он весело и без сожалений.

Команда управления «Асгарда» состояла из двух офицеров: доктора Хендрикса, астронавигатора; его помощника, мистера Саймса, и еще пятерых: главного вычислителя Келли, картографа первого класса Ковака, картографа второго класса Смита и двоих вычислителей второго класса – Ногучи и Ланди. Связиста первого класса Беннета, по прозвищу Матрас, трудно было считать членом этой команды, хотя он тоже стоял вахты в «беспокойной норе»; звездный корабль очень редко оказывался на расстоянии радиосвязи с чем бы то ни было, только в самом начале и конце рейса. Беннет совмещал пост связиста с обязанностями секретаря и ординарца капитана Блейна, а прозвищу своему был обязан всеобщему убеждению в том, что большую часть своей жизни он проводит в койке.

«Асгард» непрерывно шел с ускорением, и поэтому требовалась непрерывная работа в центре управления, совсем не то что было на старых ракетных кораблях: десять минут пилотирования, а потом недели свободного полета, прежде чем опять возникала нужда в управлении. Капитан Блейн, естественно, и сам был астронавигатором, но шкиперы не стоят вахты. Астронавигатора-стажера в этом рейсе на «Асгарде» не было, так что офицеров, способных стоять вахту в центре управления, оставалось только двое. Эта нехватка восполнялась главным вычислителем Келли, который также наряду с офицерами стоял вахту старшим. Остальные рядовые стояли одну четырехчасовую вахту из четырех. При тех порядках, которые завел в центре управления «Десятичный знак» Келли, различие между вычислителем и картографом было чисто номинальным, – если человек чего-то не умел, он быстро учился или искал себе другой корабль.

Расписание было легким для всех, кроме Макса, – его для обучения ставили на вахты через раз: четыре часа вахты, затем четыре часа, за которые надо успеть поесть, умыться, расслабиться и, если останется время, поспать.

И все равно Макс блаженствовал. Он являлся до времени, а после вахты его приходилось иногда выгонять. Потом, много позже, Макс узнал, что таким жестким режимом Келли испытывал его на излом, пытаясь найти его слабые места, чтобы поскорее избавиться от него, если он не подойдет.

Однако приятными были не все вахты. Первую Макс стоял под командой мистера Саймса. Забравшись через люк в помещение центра, он изумленно огляделся вокруг. По четырем сторонам отсека были расположены великолепные параллаксные камеры. Между двумя из них сидел перед главным компьютером Ланди. Он поднял глаза на Макса и молча кивнул. Мистер Саймс сидел у пульта управления, лицом к люку: он должен был видеть, как появился Макс, однако ничем этого не выказал.

Вдоль стен помещения теснилась уйма прочих приборов, некоторые из которых Макс узнал по описанию в книгах или по фотографиям. Другие были ему совершенно незнакомы. Тут были приборы, передававшие обстановку во всех отсеках корабля, экран, воспроизводивший вид неба с кормы, «под» кораблем, микрофон и пульт управления внутренней системы оповещения, «бак», или стереокомпаратор, на котором снимки, сделанные параллаксными камерами, сравнивались с картами, астроспектрограф, доплероскоп, многоточечный измеритель температуры, посадочный радар – чересчур много всего, чтобы разобраться сразу.

Вверху сквозь астронавигационный купол сияла звездами Вселенная. Макс разинул рот и не мог оторвать глаз от звезд. Все это время он жил в своей стальной норе и почти не видел звезд. Даже дома, на ферме, он был ближе к небесной тверди.

– Эй, ты!

Макс вздрогнул и обнаружил, что на него смотрит мистер Саймс.

– Иди сюда.

Пока Макс выполнял это приказание, помощник астронавигатора продолжал:

– Ты что, не знаешь, что обязан доложиться вахтенному офицеру, когда заступаешь на вахту?

– Ох, извините, сэр.

– А кроме того, ты опоздал. – Макс украдкой глянул на хронометр, вделанный в пульт. До срока оставалось еще добрых пять минут. Саймс продолжал: – Печально, когда рядовой приходит на свой пост позже офицера. Как твоя фамилия?

– Джонс, сэр.

Мистер Саймс фыркнул. Это был краснолицый молодой парень с жидкими волосенками морковного цвета; фырканье было обычным его речевым приемом, по крайней мере – в разговоре с младшими по званию.

– Свари кофе.

– Да, сэр.

Макс собрался было спросить, где и как, но мистер Саймс снова погрузился в свое чтение. Макс беспомощно глянул на Ланди, и тот глазами указал направление. Позади шкафа с картами Макс обнаружил кофеварку, а под ней чашки, блюдца, сахар и банки со сгущенными сливками.

Он успел пару раз обжечься, пока приноровился к особенностям агрегата. Мистер Саймс принял варево, даже не взглянув на Макса. Макс не знал, чем еще заняться, и решил предложить чашку Ланди. Вычислитель тихо поблагодарил его, тогда Макс рискнул налить и себе; у него создалось впечатление, что здесь так принято. Он отнес свою чашку поближе к компьютеру и уже собрался пить.

Но не успел он начать, как раздался голос вахтенного офицера:

– Это что такое? Вечеринка? Джонс!

– Да, сэр?

– Прибери помещение. Можно подумать, здесь стадо свиней валялось.

Комната была совершенно чистой, однако Макс нашел и подобрал несколько клочков бумаги. Засунув их в мусоропровод, он натер все металлические ручки, ярко сиявшие и до того. Он начал было делать все по второму разу, когда Ланди жестом подозвал его. Макс помог Ланди сменить пластинки в параллаксных камерах и понаблюдал, как тот устанавливает электронный таймер. Мистер Саймс лично нажал кнопку пуска; это, похоже, было единственной работой, проделанной им за время вахты.

Ланди вынул пластинки из камер и установил их в «баке» для сравнения с картами, снял отсчеты и занес их в вахтенный журнал. Макс чисто номинально помогал ему, набираясь при этом опыта, как все это делается. Потом он опять начал драить медяшку.

Эта вахта продолжалась бесконечно долго. Макс вернулся в кубрик, начисто лишившись своего первоначального восторга.

Совсем другими были вахты под началом доктора Хендрикса и Келли. Под управлением Келли «беспокойная нора» превращалась в место очень веселое; он властвовал ею как благожелательный деспот, крича, ругаясь, обзывая последними словами кофе, понося своих подчиненных, которые отвечали ему тем же. При Келли Макс и в руки не брал полировочной тряпицы, он был слишком занят, и не только на подхвате, но и подробно изучая оборудование центра.

– Нам совершенно нечего делать, – кричал ему Келли, – пока мы не шлепнемся на эту гарсоновскую плешь. Нечего делать, кроме как скользить по этой канатке, пока не плюхнемся в грязь. Но ты, жеребчик, будешь у меня пахать. Когда мы туда прилетим, ты у меня будешь знать эту чертову «нору» лучше, чем твоя матушка знала твоего папашу, – или тебе придется доучивать пропущенное уже там, пока все твои дружки будут надираться до зеленых чертей. Хватай руководство по главному компьютеру, снимай заднюю панель и потеряйся в проводах. И чтобы я в течение остальной вахты не видел ничего, кроме твоей уродливой задницы.

И уже через десять минут Келли стоял на коленях рядом с ним и помогал разобраться в сложной схеме.

Макс учился, в чем ему сильно помогала фотографическая память, а еще больше – солидная теоретическая подготовка, полученная от дяди. Келли был доволен.

– Я полагаю, ты малость преувеличил, говоря, что ни черта не освоил на «Туле».

– Ну, не очень много.

– Во время твоей стажировки «беспокойной норой» командовал Йохансен?

– Э-э-э, да. – Макс отчаянно надеялся, что Келли не будет называть других фамилий.

– Так я и думал. Этот болван своей собственной мамаше не скажет, сколько ему лет.

Потом наступила вахта, во время которой Келли разрешил ему провести на компьютере тренировочный расчет сближения с точкой перехода; Ногучи диктовал цифры из таблиц, а сам Келли исполнял роль астронавигатора, следуя распечаткам данных последнего перехода корабля. Цифры для ввода в компьютер зачитывали вслух – в таком режиме приходилось работать непосредственно перед тем, как корабль совершал финальный рывок к скорости света, когда новые данные сыплются на астронавигатора сплошным потоком.

Келли диктовал данные значительно медленнее, чем это бывает на практике; Ногучи сверялся с таблицами и диктовал Максу числа для ввода в компьютер. Сначала Макс нервничал, пальцы его так дрожали, что трудно было попасть в нужные клавиши, но затем он успокоился и начал работать легко, словно он и машина были рождены друг для друга.

Келли диктовал: «…двоичный натуральный логарифм от ноль точка восемь семь ноль девяносто два». Потом Макс услышал голос Ногучи, повторявшего данные, но, пока вычислитель листал справочник в поисках нужной страницы, она появилась перед мысленным взором Макса, и он машинально нажал нужные клавиши, не дождавшись Ногучи.

– Поправка! – пропел Келли – Слушай, ты, тупица, тебе не надо вводить те циферки, которые я говорю, ты вводи те циферки, которые тебе Ногги скажет. Ну сколько тебе раз повторять?

– Но я же… – начал и осекся Макс. До этого момента никто на борту «Асгарда» не догадывался, что он обладает такой непристойно странной памятью.

– Что «ты же»? – Келли хотел было сбросить последние данные, введенные Максом, но приостановился. – Если подумать, ты же не мог ввести в эту кофемолку десятичные цифры. Так что же ты, интересно, сделал?

Макс знал, что прав, и очень не хотел, чтобы думали, будто он ошибся.

– Ну, я ввел те цифры, которые Ногучи собирался мне продиктовать.

– Повтори-ка это снова. – Келли смотрел на него не отрываясь. – Ты что, читаешь мысли?

– Нет, но цифры я ввел правильные.

– Хм… – Келли склонился над клавиатурой. – Повтори-ка, Ногги. – Вычислитель выдал длинный ряд нулей и единиц, двоичный эквивалент зачитанного Келли десятичного выражения; Келли проверял нажатые клавиши, губы его сосредоточенно шевелились. Он выпрямился. – Как-то раз один парень при мне тринадцать раз подряд выбросил семь очков, причем кости были честные. Что это было, Макс? Тебе просто повезло?

– Нет.

– Ладно. Ногги, кинь-ка мне эту книгу. – Келли довел задачу до конца, выдавая Максу только начальные данные и необходимые действия, не переводя числа в двоичную форму, которая требовалась компьютеру. Все это время он листал книгу и заглядывал Максу через плечо. Макс боролся с нервозностью и быстро нажимал клавиши; пот заливал ему глаза.

В конце концов Келли сказал:

– Хорошо, крутни-ка ему хвост. – Макс щелкнул тумблером, подавая сигнал, по которому машина заглотила программу и мгновенно ее переварила; ответ выразился в огоньках: горит – не горит, это был машинный эквивалент двоичных чисел.

Келли, при помощи справочника, перевел сигналы в обычный десятичный вид. Потом посмотрел в журнал. Потом он закрыл журнал и передал его Ногучи.

– Я думаю, мне не помешает чашечка кофе, – тихо сказал он и отошел.

Ногучи открыл журнал, посмотрел на лампочки, горевшие на панели компьютера, заглянул в таблицы и поглядел на Макса с очень странным выражением на лице. Макс поднял глаза и увидел, что Келли смотрит на него поверх своей чашки кофе с тем же самым выражением. Макс нажал на кнопку сброса, лампочки на панели компьютера потухли, он встал с насеста вычислителя. Никто не произнес ни слова.

Следующая вахта у Макса была с доктором Хендриксом. Вахты с астронавигатором нравились ему почти так же, как с Келли: доктор Хендрикс был дружелюбным и вежливым джентльменом, обучению Макса он уделял внимания не меньше, чем Келли. На этот раз Келли тоже был, он задержался после своей вахты, – вообще-то говоря, ничего необычного, главный вычислитель нередко заходил к астронавигатору в такие часы, чтобы проконсультироваться или просто поговорить. Но в этот день, заступив на вахту, доктор Хендрикс сказал Максу:

– Келли говорил мне, что вы учитесь работать на компьютере, Джонс?

– О да, сэр.

– Очень хорошо. Давайте проведем тренировку. – Доктор Хендрикс вытащил старый вахтенный журнал и выбрал в нем задачу подхода к точке скачка, аналогичную той, которую Макс решал в предыдущий раз. Келли взял справочник, готовясь исполнять роль «мальчика с таблицей». Однако он ничего не зачитывал. Макс немного подождал и, не получив от Келли двоичного числа, прочитал его со страницы, всплывшей в его памяти, и ввел в машину.

Так это и продолжалось. Келли не говорил ничего, только слегка облизывал губы и проверял, что сделал Макс, каждый раз, когда доктор зачитывал следующую часть задачи. Ковак стоял неподалеку и наблюдал весь этот спектакль.

В конце концов доктор Хендрикс закрыл журнал.

– Ясно, – сказал он вполне будничным голосом, словно перед ним был совершенно заурядный случай, – у вас, Джонс, очень интересная способность. Я читал про таких людей, но вы – первый, кого я встречаю лично. Вы когда-нибудь слышали про «Слепого Тома»?

– Нет, сэр.

– Возможно, в судовой библиотеке есть про него. – Астронавигатор помедлил секунду. – Ни в коем случае не хочу принижать ваш талант, но вы не должны пользоваться им во время реального маневра. Вы понимаете почему?

– Да, сэр. Думаю, что понимаю.

– А лучше сказать так, что вы не должны его использовать, пока вам не покажется, что сделана ошибка, – про ошибку вы должны сказать сразу же. Но все равно конечным авторитетом остаются печатные таблицы.

– Да, сэр.

– Очень хорошо. Зайдите, пожалуйста, ко мне в каюту после вахты.

Когда Макс сменился с вахты, по корабельному времени был «день». Он подошел к каюте доктора Хендрикса и помедлил. Тут-то на него и наткнулась Элли.

– Макс!

– О, привет, Элли! – Он почувствовал некоторую неловкость, сообразив, что ни разу не видел ее со времени своего продвижения по службе.

– Он еще говорит «привет». – Она встала перед ним, загородив проход. – Ты посмотрел бы на себя, видочек – будь здоров. Да у тебя глаза такие же красные, как кант на твоей рубашке. Где ты пропадал? Загордился, слишком хорош стал, чтобы встречаться со старыми друзьями? Даже к Чипси не заходишь.

Он забегал один раз, но с Элли не встретился. Больше он визитов не повторял, потому что парню, попавшему на его место, не слишком нравилось исполнять обязанности горничной при коровах, овцах, ламах и т. д.; похоже, вину за такую ситуацию он возлагал на Макса.

– Прости, пожалуйста, – смиренно произнес Макс, – все нет времени.

– Слабое оправдание. Знаешь, что ты сейчас сделаешь? Ты сейчас отправишься прямиком в салон, и там я тебе покажу – я тут придумала такой способ взять к ногтю твой любимый гамбит, ты только рот разинешь!

Макс раскрыл упомянутый рот, закрыл и открыл снова:

– Нет.

– Немного погромче, пожалуйста. Вы, кажется, употребили какое-то незнакомое мне слово.

– Послушай, Элли, будь разумной. Я же жду доктора Хендрикса, а когда он меня отпустит, попытаюсь хоть чуть-чуть поспать. Я недобрал уже часов десять.

– Ты всегда можешь отоспаться.

– Нет, когда стоишь на вахте четыре часа, потом четыре отдыхаешь, а потом снова на вахту. Приходится досыпать при малейшей возможности.

– Ты что, хочешь сказать, что стоишь вахту через раз? – удивилась Элли. – Да это же уголовное преступление.

– Может, и так, только так оно и есть.

– Но… Я с этим разберусь! Я поговорю с капитаном!

– Элли, ради бога, не делай этого!

– А что? Капитан Блейн – милый старичок. Не бери в голову, я с этим разберусь сама.

Макс глубоко перевел дыхание, затем заговорил, стараясь, чтобы его слова звучали поубедительнее:

– Элли, не говори ничего капитану, совершенно ничего. Мне сейчас выпал величайший шанс в жизни. Если ты будешь лезть в дела, которых не понимаешь, ты его погубишь. Меня снова выкинут к коровам.

– Да нет же, он такого никогда не сделает.

– Да ты пойми, Элли. Может, для тебя он и «милый старичок», но для меня он – капитан. Так что не лезь в это дело.

Элли надула губы:

– Я же помочь тебе хотела.

– Понимаю, и большое тебе спасибо. Но все равно не надо. И все равно я не могу прийти в салон – мне это запрещено.

– Я же думала… я думала, что ты от меня прячешься. А почему нельзя? Ты же разгуливаешь здесь, наверху, в этой красивой форме. Почему же нельзя?

Разговор был прерван доктором Хендриксом, возвращавшимся в свою каюту.

– Доброе утро, Джонс, доброе утро, мисс Кобурн. – Он прошел внутрь.

На лице Макса появилось отчаяние.

– Слушай, Элли, мне надо идти. – Он повернулся и постучал в дверь астронавигатора.

Доктор Хендрикс как будто и не видел его с Элдрет.

– Садитесь, Джонс. Очень интересное вы сегодня устроили представление. Мне крайне интересно, как далеко простирается эта ваша способность. Она ограничивается числами?

– Почему? Я думаю, нет, сэр.

– Вам пришлось много работать, чтобы добиться таких результатов?

– Нет, сэр.

– Хм… Мы сейчас кое-что попробуем. Вы читали… дайте мне подумать… что-нибудь из пьес Шекспира?

– Ну, в школе у нас был «Гамлет» и «Как вам это понравится», а еще я читал «Зимнюю сказку». Только она мне не понравилась, – честно добавил Макс.

– В таком случае вы, видимо, ее не перечитывали. Помните что-нибудь оттуда?

– Конечно, сэр.

– Хм… – Доктор Хендрикс взял с полки потрепанный том.

– Ну, например. Акт второй, сцена третья: Леонт говорит: «Ни днем ни ночью мне покоя нет! Но эти муки слабость, только слабость».

Макс подхватил:

– «…только слабость. И я, пожалуй, мог бы исцелиться, ее источник главный уничтожив: мою жену…» – Он продолжал, пока доктор Хендрикс не остановил его.

– Достаточно, вполне достаточно. Мне и самому не слишком нравится эта пьеса. Даже у бессмертного Билла бывали выходные. Только как это вышло, что вы прочитали эти самые таблицы? Все-таки даже самые скучные вещи Шекспира не такие скучные, как они. Я не читал их никогда, пользовался, конечно, но это нельзя назвать «чтением».

– Понимаете, сэр, дядя Чет, выйдя в отставку, привез домой все свои руководства по астронавигации. Он много разговаривал со мной. Так что я взял и прочел их.

– Это надо понимать так, что вы запомнили наизусть всю профессиональную библиотеку астронавигатора?

Макс перевел дыхание.

– Ну, сэр… Я их прочел.

Доктор Хендрикс взял с полки несколько книг. Двоичными таблицами он заниматься не стал – тут Макс себя уже показал. Он перелистывал руководства и задавал Максу вопросы. Потом начал просто называть номера страниц. Наконец он закрыл последнюю.

– Уф! – подытожил мистер Хендрикс и поморгал глазами. – Я, конечно, знаю, что в истории психологии есть много примеров таких способностей, но, надо признаться, когда сам с такими встречаешься – приходишь в некоторое замешательство. – По его лицу скользнула улыбка. – Хотел бы я посмотреть на брата Визерспуна, когда он об этом узнает.

– Сэр?

– Это наш Верховный секретарь. Боюсь, что он будет порядком шокирован; у него до крайности консервативные представления об охране «секретов» нашей профессии.

Макс неловко поерзал на стуле.

– У меня будут из-за этого какие-нибудь неприятности, сэр? Я же не знал, что мне не следует читать дядины книги.

– Что? Чушь это все. В астронавигации нет никаких «секретов». Вы пользуетесь этими книгами во время вахты, то же самое делают все члены команды в «беспокойной норе». Если меня спросить, так пусть, ради бога, их читают даже пассажиры. Астронавигация – не какая-то там тайная наука, она просто трудна. У немногих людей хватит математических способностей корректно провести расчеты, нужные для решения, скажем, задачи перехода. Но тех, кто занят в гильдии политикой, вполне устраивает, чтобы астронавигация представлялась неким оккультным ремеслом. Вы же понимаете, престиж и все такое. – Доктор Хендрикс помолчал, побарабанил пальцами по подлокотнику кресла. – Джонс, я хочу, чтобы вы это знали. Келли думает, что из вас может что-то выйти.

– Ух, это приятно слышать, сэр.

– Только не думайте, что из-за того лишь, что вы запомнили все эти книги, вы знаете уже больше, чем он.

– О нет, сэр.

– По правде говоря, в центре управления нет особой нужды в вашем таланте. Необходимы те качества, которыми обладает Келли, – неустанное внимание к своим обязанностям, глубокое знание инструментов своей профессии, скрупулезная забота о мельчайших деталях, глубочайшая преданность своей работе, своей команде и своему кораблю и тем, кто выше тебя в профессиональном смысле. Келли не нужна эйдетическая память, хорошая обычная память в сочетании с умом и порядочностью – вот все, что нужно для этой работы. И это все, что нужно мне от вас в центре управления.

– Да, сэр.

Астронавигатор помедлил.

– Я не хотел бы, чтобы мои слова звучали обидно, но нужно добавить еще вот что. Подобные необычные способности иногда сочетаются с вполне обычным, а то и неполноценным разумом – настолько часто, что психологи даже придумали специальный термин – «idiot savant»[10]. Извините меня, пожалуйста: вы, самым очевидным образом, не идиот, но совсем не обязательно гений, даже если способны запомнить всю имперскую энциклопедию. Я хочу сказать, что для меня важнее ваш обычный здравый смысл и прилежное исполнение вами своих обязанностей, чем ваша феноменальная память.

– Я буду стараться, сэр.

– Я думаю, что со временем из вас выйдет хороший картограф. – Доктор Хендрикс показал, что беседа закончена. Макс встал. – И еще одно.

– Да, сэр?

– Существуют очень убедительные причины, связанные с дисциплиной и эффективностью работы, по которым рядовые не должны общаться с пассажирами.

Макс сглотнул.

– Я знаю, сэр.

– Тогда будьте осмотрительны в своих словах и поступках. Мои сотрудники всегда были осторожны в этом вопросе – даже если это нелегко.

Макс вышел из каюты с ощущением, словно из него выпустили воздух. Он шел сюда, чувствуя, что будет как-то вознагражден, – может, ему даже дадут шанс попытаться стать астронавигатором. Теперь, пропотев всю беседу, он как будто съежился до своих нормальных размеров.

Глава 10

Планета Гарсона

В последующие недели Макс мало видел Сэма: жесткий график вахт не оставлял времени для хождения в гости. Сэм же тем временем процветал.

Как и на всех крупных кораблях, на «Асгарде» была небольшая собственная полиция; она состояла из бывалых сержантов, поддерживавших порядок на корабле, действуя в качестве представителей первого помощника. Сэм, благодаря своим талантам политика и поддельному удостоверению помощника стюарда первого класса, исхитрился во время перестановок, последовавших за переводом Макса, устроиться старшиной корабельной полиции по ведомству казначея. Со своими обязанностями справлялся он великолепно – не отдавливал без крайней нужды ничьих ног, сквозь пальцы смотрел на те нарушения, которые давно вошли в традицию, и присматривал за соблюдением тех правил санитарии, экономии и дисциплины, которые действительно необходимы на аккуратном и благополучном корабле. Присматривал, но совсем не обязательно вытаскивал нарушителей на ковер к первому помощнику – что устраивало как мистера Уолтера, так и команду. Когда кладовщик Мэггинис слишком увлекся благородным продуктом производства мистера Джи и воспылал желанием серенадами пробудить своих соседей по кубрику, Сэм попросту препроводил его на камбуз и накачал его крепким черным кофе. На следующий день Сэм отвел Мэггиниса на палубу «Ж», снял свой значок и провел с ним разъяснительную беседу, не оставившую следов на теле, но оставившую неизгладимый след в душе. Где-то в своем темном прошлом Сэм научился искусству драки – не грубому мордобою, не стилизованной пародии на бой, каковой является бокс, но высокому искусству, превращающему безоружного человека в машину убийства.

Жертву себе Сэм выбрал крайне обдуманно. Если бы он доложил о Мэггинисе, тот счел бы его просто доносчиком, любителем совать нос не в свое дело, которого надо или перехитрить, или бросить ему вызов, а если бы за доносом последовало суровое наказание, Мэггинис мог бы превратиться в постоянную проблему. Кроме того, не надо забывать, что донос на Мэггиниса косвенно угрожал и священной корове – главному стюарду Джордано. То же, что произошло, превратило Мэггиниса в страстного поклонника Сэма и лучшего его пропагандиста, так как своеобразная, хотя и совсем не уникальная гордость кладовщика требовала, чтобы человек, победивший его, был «самой могучей машиной, какая бывает на двух ногах, мгновенная смерть в каждой руке – настоящий мужик. Со стариком Сэмом шуточки плохи – ты попробуй как-нибудь сам и увидишь, что из этого получится. Давай, давай, а я заключу пари на вашу драку». Второй наглядной демонстрации Сэму не потребовалось.

Главным старшиной корабельной полиции и номинальным начальником Сэма был первый помощник старшего механика; все полицейские силы этого крохотного мирка состояли из них двоих. Когда техник захотел вернуться к силовой установке и на его место был прислан третий помощник старшего механика, со стороны Уолтера было вполне естественно назначить главным из них Сэма.

Он положил глаз на эту работу с самого начала. Любой полицейский чин в любом месте обладает властью, значительно превосходящей ту, которая принадлежит ему по закону. До тех пор, пока Сэм находился в хороших отношениях с мистером Койпером, мистером Джордано и (в меньшей степени) с мистером Дюмоном, до тех пор, пока он не пытался пользоваться своей властью в «беспокойной норе» и на технических палубах, он был самым влиятельным человеком на корабле – фактически более влиятельным, чем даже сам первый помощник, ибо именно Сэм олицетворял собой власть последнего.

Вот так обстояли дела к моменту посадки на планету Гарсона.

Планета Гарсона похожа на кусок строительного мусора, оставшийся по завершении создания Вселенной. Сила тяжести на ее поверхности равна единице с четвертью – многовато, чтобы чувствовать себя комфортно. Она холодна, как сердце ростовщика, а ее метановая атмосфера совершенно не пригодна для человека. Галактика просто кишит значительно более приятными планетами, и никто бы ею не заинтересовался, не будь она незаменимой промежуточной базой. Вблизи земного Солнца есть одна-единственная Хорстова конгруэнтность, и скачок через нее выводит корабль неподалеку от Теты Центавра, а из тринадцати планет, кружащих вокруг этого солнца, планета Гарсона обладает жалким достоинством быть наименее неприятной. Зато в окрестностях Теты Центавра имеется полдюжины исследованных конгруэнтностей, что делает планету Гарсона неизбежной узловой станцией на торговых маршрутах Солнечного союза.

Макс вышел на поверхность только один раз, и этого было более чем достаточно. Поселок около космопорта, частично стоявший под куполами, частично расположенный в туннелях, вырытых под теми же куполами, был очень похож на лунные города и несколько напоминал подземные части любого из больших земных городов, но для Макса все это было в новинку, поскольку он никогда не был на Луне и никогда не видел больших городов на Терре, за исключением Земпорта. Он сошел с корабля вместе с Сэмом, одетый во все лучшее и полный любопытства. В скафандре не было необходимости – к каждому пассажирскому лайнеру в порту прокладывался герметичный переход, соединяющий шлюз корабля со шлюзом купола.

Попав под купол, Сэм сразу направился вниз, к нижним уровням поселка. Макс запротестовал:

– Сэм, пошли наверх и посмотрим, что там.

– Чего? Ничего там нет. Гостиница, дорогие магазины и кабаки с бешеными ценами для пассажиров при деньгах. Ты хочешь отдать месячную зарплату за бифштекс?

– Нет, но я хочу посмотреть наружу. Я на чужой планете – и вообще ее не видел. Из центра управления ее было не рассмотреть, а теперь, когда мы сели, я не видел ничего, кроме шлюза да вот этого. – Он махнул рукой в сторону стен коридора, по которому они шли.

– Да ничего здесь не увидеть, кроме густого, грязного желтого тумана, который не рассеивается никогда. Хуже, чем на Венере. Но ты решай сам. У меня тут есть кое-какие дела, и если не хочешь идти со мной, ты совершенно не обязан этого делать.

Макс решил последовать за Сэмом. Они спустились и оказались в широком, светлом коридоре, сильно напоминавшем ту самую улицу в Земпорте, на которой расположен ресторанчик Перси. Единственным заметным отличием была крыша над головой. Тут были те же самые бары, те же развлекательные заведения с теми же нехитрыми способами заставить прохожего расстаться с частью наличности. Даже та же портняжная мастерская с тем же постоянным объявлением о дешевой распродаже по случаю закрытия. В порту находилось еще несколько кораблей, и улица была полна народу. Сэм огляделся.

– Теперь надо найти место, чтобы спокойно выпить и поговорить.

– А что, если здесь? – ответил Макс, указывая на вывеску «НАИЛУЧШАЯ ДЫРА». – Вроде чисто и прилично.

Но Сэм быстро провел его мимо.

– Все это так, – сказал он, – но не для нас.

– А почему?

– Ты что, не видел, кто там сидит? Имперский космодесант.

– Ну и что? Я не имею ничего против имперцев.

– Мм… конечно же, и я тоже, – согласился Сэм, не сбавляя шага, – но эти парни держатся друг друга и имеют скверный обычай не любить штатских, которые глупы настолько, что заявляются в заведение, облюбованное ими. Желаешь, чтобы тебе переломали ребра?

– Чего? Но ведь если я не буду никуда лезть, этого не случится.

– Может, да. А может, и нет. Вот, например, если официантка решит, что ты «красавчик», а парень в начищенных сапогах, с которым она была раньше, захочет что-нибудь предпринять по этому поводу? Макс, ты хороший парень, но на хороших парней просто нет спроса. Чтобы не нарваться на неприятности, надо просто не нарываться на неприятности.

Они пробирались сквозь толпу еще ярдов сто, пока Сэм не сказал:

– А вот это то самое, – конечно, если Липпи все еще заведует этой забегаловкой.

На вывеске было написано: «УДАЧНАЯ ПОСАДКА», само заведение было побольше, чем «НАИЛУЧШАЯ ДЫРА», но на вид похуже.

– Кто такой Липпи?

– Ты, может, и вообще не увидишь его. – Сэм провел Макса внутрь и выбрал столик.

Макс огляделся. Забегаловка выглядела как любой третьеразрядный бар с грилем.

– Интересно, я могу заказать здесь клубничный лимонад? Сто лет уже по нему скучаю – я всегда брал его, когда ходил по субботам в Углы.

– За то, что ты спросишь его, тебя не вышвырнут.

– Хорошо. Сэм, а помнишь, ты мне рассказывал про своего друга из космического десанта, сержанта Робертса?

– Кого?

– Или Ричардса. Я тогда не совсем расслышал.

– Никогда о таком не слыхал.

– А как же…

– Никогда не слыхал о таком. А вот и официант.

Точно так же официант – гуманоид из системы Сириуса – никогда не слышал о клубничном лимонаде. Он, подобно всем своим сородичам, не имел лицевых мышц, однако кожа у него на спине поползла вверх, собираясь в складки, что должно было выражать растерянность и непонимание. Макс согласился на нечто под названием «Старый Гейдельберг», хотя оное нечто и на пятьдесят световых лет никогда не приближалось к Германии. По вкусу оно напоминало холодную мыльную воду, но, так как Сэм его оплатил, Макс грел в руках стакан и даже делал вид, что пьет из него.

Чуть посидев, Сэм вскочил.

– Посиди, парень, я ненадолго.

Он поговорил с барменом, потом растворился где-то в глубине зала. К столику Макса подошла молодая женщина.

– Скучаем, астронавтик?

– Пожалуй, не особенно.

– А вот я – скучаю. Не против, если я тут сяду? – Она опустилась на стул, оставленный Сэмом.

– Пожалуйста, но мой друг скоро вернется.

Женщина не ответила, а вместо этого повернулась к официанту:

– Специальный темный, Гиглз.

Макс жестом выразил свое активное несогласие:

– Нет!

– В чем дело, дорогой?

– Послушай, – покраснев, сказал Макс. – Может, я выгляжу зеленым, как трава. Может, я такой и есть. Но я все равно не собираюсь покупать подкрашенную водичку по цене коктейля. У меня не так много денег.

На ее лице появилась обида.

– Но ты же должен что-нибудь заказать. В противном случае я не могу здесь сидеть.

– Ну… – Он глянул на меню. – Думаю, я могу позволить себе бутерброд.

Она снова повернулась к официанту:

– Забудь про специальный, Гиглз. Сыр на ржаном, и горчицы побольше. – Она повернулась к Максу. – Как тебя звать, радость моя?

– Макс.

– А меня Долорес. Ты откуда?

– Озаркс. Это на Земле.

– Какое совпадение! Я из Виннипега, мы же совсем соседи.

Макс подумал, что с такого расстояния вполне может так показаться. Но чем больше Долорес трещала, тем очевиднее становилось, что она не имеет ни малейшего представления о том, где расположен Озаркс, да и Виннипег тоже, и, вероятнее всего, в жизни не бывала на Земле. К тому времени как вернулся Сэм, она доедала бутерброд, параллельно объясняя Максу, что просто обожает астронавтов, они такие романтичные.

Сэм посмотрел на нее сверху вниз:

– На сколько ты его раскрутила?

– Ты не имеешь права так со мной говорить! – возмутилась Долорес. – Мистер Липский не разрешает…

– Брось это, девочка, – сказал Сэм без малейшей недоброжелательности в голосе. – Ты просто не знаешь, что мой друг – гость Липпи. Сечешь? И никаких «специальных», никакого «заплати мне» – ты зря тратишь свое драгоценное время. Ну так на сколько?

Макс торопливо ответил сам:

– Сэм, все нормально. Я купил ей только бутерброд.

– Ну если… Но теперь, сестрица, ты свободна. Может, попозже.

Она пожала плечами и встала.

– Спасибо, Макс.

– Не за что, Долорес. Я передам привет виннипегцам.

– Обязательно передай.

Сэм не садился.

– Сынок, мне надо отлучиться на некоторое время.

– Хорошо.

Макс сделал движение, чтобы встать. Сэм жестом остановил его.

– Нет-нет. С этим делом я лучше разберусь в одиночку. Ты меня подождешь здесь? Они тебя больше не будут беспокоить, а если будут – позови Липпи.

– У меня не будет никаких неприятностей.

– Да уж надеюсь. – Сэм выглядел озабоченно. – Сам не знаю, чего я должен дергаться, но что-то такое в тебе пробуждает мои материнские чувства. Наверное, это твои огромные голубые глаза.

– Что? А пошел-ка ты! И в любом случае глаза у меня карие.

– Я говорил, – ласково произнес Сэм, – о глазах твоей пухлой, розовой, свежей, как роса, души. И не вступай до моего возвращения в разговоры с незнакомыми людьми.

Макс употребил одно из выражений, подхваченных им у мистера Джи; Сэм, ухмыльнувшись, удалился.

Однако указание Сэма не относилась к мистеру Саймсу. Макс увидел, как помощник астронавигатора появился в дверном проеме. Лицо его было краснее обычного, а глаза как-то неопределенно блуждали. Саймс медленно поворачивал свое туловище, изучая зал. В конце концов взгляд его наткнулся на Макса, и он неприятно улыбнулся.

– Ну-ну-ну, – говорил он, приближаясь к Максу. – Да никак это наш умный мальчик!

– Добрый вечер, мистер Саймс. – Макс встал.

– Так, значит, «добрый вечер, мистер Саймс»! А что ты там сказал про себя?

– Ничего, сэр.

– Пфф! Я же знаю! Только я думаю про тебя то же самое, и даже еще хуже. – Не получив ответа, Саймс продолжал: – Ну так не хочешь ли ты пригласить меня сесть?

– Присаживайтесь, сэр, – произнес Макс безо всякого выражения.

– Ну вы только подумайте! Умный мальчик хочет, чтобы я сел рядом с ним. – Он сел, подозвал официанта, сделал заказ и снова повернулся к Максу. – Умный мальчик, а ты знаешь, зачем я тут с тобой сижу?

– Нет, сэр.

– А чтобы напеть кое-что тебе на ушко, вот зачем. С того самого раза, как ты устроил этот фокус-покус с компьютером, ты стал для Келли нашим волозтолосым… золотовласым… мальчуганом. Зо-ло-то-вла-сым мальчуганом, – повторил он, старательно выговаривая слова. – Меня все это в восторг не приводит. Заруби себе на носу: будешь обхаживать астронавигатора, как Келли, я тебя из центра управления быстренько выставлю. Понял меня?

Макс почувствовал, что скоро не сможет больше сдерживаться.

– Мистер Саймс, что вы имели в виду, когда сказали «фокус-покус»?

– А ты сам прекрасно знаешь. Выучил, наверное, полдюжины последних переходов, а теперь Келли и профессор думают, что ты запомнил всю книгу. Гений среди нас! Знаешь, что это? Это просто куча…

На счастье Макса, их прервали; он почувствовал твердую руку на своем плече, и тихий голос Сэма произнес:

– Добрый вечер, мистер Саймс.

На лице Саймса появилась растерянность, но потом он узнал Сэма и просветлел:

– Ребята, да это же наш фараон. Садитесь, констебль, выпейте с нами.

– А что, можно. – Сэм придвинул еще один стул.

– Вы знакомы с этим вот умным мальчиком?

– Да, встречал его иногда.

– Присматривайте за ним получше. Это приказ. Он очень, очень умный. Слишком умный. Вот спросите у него число. Выберите любое число между единицей и десятью.

– Семь.

Мистер Саймс хлопнул ладонью по столу:

– Ну вот, что я вам говорил? Он запомнил это число прежде, чем вы сюда подошли. Когда-нибудь однажды он запомнит еще какое-нибудь число – и его напишут у него на груди. По трафарету. Знаете что, констебль? Я не доверяю умникам. У них в головах полно идей…

Располагая теперь поддержкой Сэма, Макс не вмешивался в монолог Саймса. Как только Сэм к ним присоединился, к столику подошел Гиглз; Макс видел, как Сэм что-то написал на обороте меню и передал его гуманоиду вместе с деньгами. Мистер Саймс был слишком увлечен своим монологом, чтобы это заметить. Некоторое время Сэм не мешал ему распространяться, а потом вдруг прервал его:

– Сэр, похоже, что у вас тут есть знакомые.

– Что? Где?

Сэм указал. Сидевшая у стойки Долорес улыбнулась и пальчиком поманила к себе помощника астронавигатора. Саймс с трудом сфокусировал взгляд, ухмыльнулся и сказал:

– Точно, так и есть. Это же моя двоюродная бабушка Сэди.

Он резко встал и покачнулся. Сэм потер руки.

– Ну вот мы от него и избавились. Сынок, он тебя очень достал?

– Да есть немного. Спасибо, Сэм. Только противно видеть, что его свалили на Долорес. Она хорошая девица.

– За нее не беспокойся. Она быстренько лишит его всего, что у него есть с собой, – а заодно и хорошей должности на корабле. – В глазах Сэма появилась жестокость. – Офицер должен поступать как офицер. Если он хочет пропустить одну-другую, он обязан делать это в своей части города. Да черт с ним. – Сэм расслабился. – Так что, кое-что изменилось, сынок? Теперь все совсем иначе, чем когда мы стартовали с Земли?

– Да уж, многое изменилось!

– Нравится тебе эта шайка из «норы»?

– В жизни так здорово не было. И я учусь быстро, так сказал мистер Келли. Они все отличные ребята, кроме этого. – Он кивком указал в сторону Саймса.

– Плюнь ты на него. Даже в самом лучшем супе бывает муха. Просто не давай ему повода.

– И не собираюсь.

Сэм внимательно поглядел на Макса, а потом тихо сказал:

– Ну как, готов нырнуть?

– Чего?

– Я почти насобирал денег. Все будет тип-топ.

Отвечать Максу было трудно. Он, конечно, понимал, что, по существу, перевод не решил никаких проблем; он находился в такой же опасности, как и раньше. Но Макс был так занят интересной, радостной, тяжелой работой, так валился с ног после нее, что все остальное как-то отодвинулось на задний план. Теперь он задумчиво рисовал пальцем узоры на запотевшей крышке стола и думал.

– Как бы хотелось, – медленно произнес он, – чтобы можно было как-нибудь из этого дела выкрутиться.

– Способ есть, я тебе уже говорил. Чтобы затерялись твои документы.

Макс поднял глаза на Сэма.

– А что толку? Конечно, я смогу совершить еще один рейс. Но мне же не нужен просто еще один рейс, я хочу совсем остаться в этом деле. – Он посмотрел на стол и старательно изобразил гиперболу. – Лучше уж я пойду с тобой. Вернись я на Землю – мне останутся только трудовые бригады, и это еще в том случае, если не окажусь в тюрьме.

– Ерунда все это.

– Почему ерунда?

– Ты пойми меня, сынок, я бы очень хотел, чтобы мы пошли вместе. В такое время от того, есть у тебя под рукой напарник или нет, зависит… ну, где ты окажешься – на горе или под горой. Но ты вполне можешь остаться в космосе с документами чистыми, как у младенца.

– Каким образом?

– Ты же меняешь гильдию. Теперь нужно затерять только одну бумагу – о твоем уходе из стюардов, поваров и бухгалтеров. А они никогда не хватятся этой бумаги, потому что для них ты не существуешь. Ты получишь совершенно чистый, аккуратный и законный старт у вычислителей и картографов.

Соблазн для Макса был очень сильным.

– А как же доклад в Департамент труда и гильдий?

– Все то же самое. Разные бумаги идут в разные конторы. Я все это разузнал. Один доклад теряется, другой идет – и помощник стюарда Джонс пропадает без вести, в то время как стажер-картограф Джонс вступает в жизнь с чистыми документами.

– Сэм, а почему ты сам не сделаешь этого? С твоей теперешней работой ты можешь перескочить на… Ну, например, на…

– На что? – Сэм печально покачал головой. – Нет, старик, не на что мне переходить. А к тому же у меня есть серьезные основания зарыться поглубже. – Он немного просветлел. – А знаешь что, я подберу себе новую фамилию еще до того, как соскочить, и скажу ее тебе. И тогда в один прекрасный день, через два года, через десять, через двадцать лет, ты окажешься на Новой Земле и найдешь меня. И мы раздавим на пару бутылочку и поговорим о том времени, когда были веселыми и молодыми. Ну как?

Макс улыбнулся, хотя на душе и было печально.

– Так и сделаем, Сэм. Обязательно. – Тут он вдруг нахмурился. – Вот только, Сэм, я не знаю, как все это провернуть, а тебя здесь уже не будет.

– Я все устрою до ухода. Нельсон уже прямо-таки зернышки клюет у меня с ладони. Что-нибудь вроде: половина платы вперед, половина по завершении дела; и я позабочусь, чтобы у тебя было кое-что на него, что именно – не бери в голову, тебе пока знать этого не надо. Когда вы сядете в Земпорте, он попросит тебя отправить доклады, так как ты пойдешь в город, а у него будет еще срочная работа. Ты проверишь, что там будут те два доклада, которые тебя интересуют, и отдашь ему остаток денег. И порядок.

– Пожалуй, так будет лучше всего, – не очень весело согласился Макс.

– И кончай дрожать и дергаться. У каждого свой скелет в шкафу, главное – чтобы там он и оставался, а не вылезал наружу в самое неподходящее время. – Сэм отодвинул в сторону пустой стакан. – Ну так что, парень, ты не против, если мы сейчас вернемся на корабль? Или ты думаешь остаться здесь на всю ночь?

– Нет, пошли. – Возбуждение, охватившее Макса при выходе на первую в его жизни чужую планету, совсем прошло. «Гарсонова дыра», как он должен был признать, являла собой далеко не лучший образчик чудес Галактики.

– Тогда давай загрузимся. Мне тут надо кое-что отнести, и твоя помощь пригодится.

«Кое-что» оказалось четырьмя здоровенными свертками, которые Сэм ранее сдал в камеру хранения.

– А что в них? – с любопытством спросил Макс.

– Грелки для чайников, сынок, грелки для чайников. Многие тысячи. Думаю продать их этим мелкоголовым на Проционе. В качестве ночных колпаков.

Макс слегка обиделся и больше ни о чем его не спрашивал.

Вообще говоря, все проносимое на борт корабля подлежало проверке, однако дежурный у шлюза не настаивал на досмотре имущества главного старшины корабельной полиции – это было все равно что устроить обыск кому-нибудь из корабельных офицеров. Макс помог Сэму отнести свертки в его каюту, которая полагалась начальнику корабельной полиции по должности.

Глава 11

Через грузовой люк

Путь от планеты Гарсона к Альциону, планете из системы Ню Пегаса, – это зигзаг из трех скачков в сто пять, четыреста восемьдесят семь и девятнадцать световых лет, в результате чего по прямой («как ворона летает») покрывается расстояние менее чем в двести пятьдесят световых лет. Однако не имеют значения ни расстояния по прямой, ни псевдорасстояния скачков; сам «Асгард» прошел от порта до порта меньше одного светового года, расстояние «как ворона летает» существенно только лишь для этой самой вороны.

Первый скачок производился примерно через месяц после старта с планеты Гарсона. Келли сменил Максу расписание вахт, теперь это была одна вахта из трех, причем – вахта самого Келли. В результате Макс получил гораздо больше времени для отдыха, и учиться ему стало легче – ведь вахты с Саймсом были для него пустой тратой времени. Да и вообще Макс с большим облегчением воспринял то, что теперь не надо регулярно встречаться с Саймсом. Было ли это одной из целей Келли при изменении расписания, Макс так никогда и не узнал. Спросить он не решился.

Вахта Макса оставалась стажерской, он никого не подменял, его не подменял никто. У него вошло в привычку не уходить из центра управления раньше Келли, если только его не выгоняли. В результате он часто встречался с доктором Хендриксом, потому что главного вычислителя подменял астронавигатор, а Келли обычно несколько задерживался, чтобы поговорить. Во время этих разговоров астронавигатор иногда спрашивал, как у Макса продвигаются дела.

Иногда во время вахты доктора Хендрикса заходил капитан. Вскоре после старта с планеты Гарсона доктор Хендрикс воспользовался одним из таких случаев, для того чтобы продемонстрировать необыкновенные способности Макса капитану Блейну и первому помощнику Уолтеру. Выступление Макса прошло без единой ошибки, хотя он крайне стеснялся присутствия капитана. Тот наблюдал за ним очень внимательно, с легким удивлением на лице. Потом Блейн сказал:

– Спасибо, парнишка. Это поразительно. Так как, говорите, ваша фамилия?

– Джонс, сэр.

– Да, конечно, Джонс. – Капитан поморгал и произнес задумчиво: – Должно быть, это ужасно – ничего не забывать, особенно по ночам. Держи свою совесть в чистоте, сынок.

Двенадцатью часами позднее доктор Хендрикс сказал ему:

– Джонс, не уходите, вы мне нужны.

– Да, сэр.

Астронавигатор поговорил о чем-то с Келли, затем снова обратился к Максу:

– Ваш фокус, Джонс, произвел большое впечатление на капитана. У него возник вопрос. Нет ли у вас заодно и таких же математических способностей?

– Ну, как сказать… Нет, сэр. То есть я не являюсь мгновенным вычислителем. Я видел такого раз в цирке. Он мог делать вещи, которых я делать не могу.

– Это не важно, – успокоил его Хендрикс. – Ты, кажется, говорил, что дядя немного обучал тебя математике?

– Только для астронавигационных целей, сэр.

– А о чем, вы думаете, я говорю с вами? Вы знаете, как рассчитывается подход к точке перехода?

– Пожалуй, да, сэр.

– Честно говоря, я в этом сомневаюсь, сколько бы математики ни вложил в вас брат Джонс. Но все равно – давайте попробуем.

– Что, прямо сейчас, сэр?

– Вы попробуйте. Ну притворитесь, что вы – вахтенный офицер. Келли будет вашим помощником, а я – просто зрителем. Рассчитайте тот переход, который нам предстоит. Я понимаю, что мы еще так далеко, что это не имеет значения, но вы должны действовать так, словно от этого зависит безопасность корабля.

Макс перевел дыхание.

– Да, сэр. – Он сделал движение, чтобы взять новые пластинки для камер.

Хендрикс сказал:

– Нет!

– Сэр?

– Если вы командуете вахтой, то где же ваша команда? Ногучи, помогите ему.

– Да, сэр. – Ногучи ухмыльнулся и подошел. Пока они, согнувшись, занимались первой камерой, Ногги прошептал: – Не дай ему себя заговорить. Мы устроим потрясающее шоу. А в трудных местах тебе поможет Келли.

Однако Келли не стал помогать; он исполнял роль «мальчика с таблицей» – и только, ни малейшего намека, правильно действует Макс или совсем заврался. Получив результаты наблюдений и данные от сравнения пластинок с картами, Макс не стал сам вводить задачу в компьютер. На машине работал Ногучи, а переводил числа из системы в систему Келли. Порядочно времени и уйму пота спустя лампочки на пульте перестали мигать и выдали нечто, что, как Макс надеялся, было ответом.

Доктор Хендрикс не сказал ничего, а взял те же самые пластинки и начал сравнивать их с картами, решая задачу заново, с той же самой командой. Очень скоро лампочки опять выбросили ответ; астронавигатор взял у Келли таблицы и сам перевел результат в десятичную систему.

– Отличие только в девятом знаке. Неплохо.

– Я ошибся только в девятом знаке, сэр?

– Этого я не говорил. Возможно, больше ошибся я.

На лице Макса появилась улыбка, но доктор Хендрикс нахмурился:

– А почему вы не проверили доплеровские спектры?

По хребту Макса пробежал холодок.

– Наверное, я забыл, сэр.

– Мне казалось, что вы тот самый человек, который никогда ничего не забывает.

Интуитивно – и совершенно верно – Макс догадывался, что тут разговор шел о двух совершенно разных видах памяти, однако не владел психологическим жаргоном, при помощи которого мог бы объяснить это. Один вид – забыть шляпу в ресторане, такое может случиться с каждым. Другой – это если не можешь вспомнить то, что ты когда-то знал.

Хендрикс продолжал:

– Вахтенный центра управления не имеет права забывать вещи, существенные для безопасности корабля. Однако для контрольного упражнения это было очень хорошо, не хватало только скорости. Если бы мы были близки к скорости света, готовые к скачку, ваш корабль оказался бы в Гадесе[11] и успел бы разбиться о берега Стикса раньше, чем от вас дождались бы ответа. Но для первой попытки это очень хорошо.

Он отвернулся. Келли головой указал на входной люк, и Макс вышел.

Засыпая этим вечером, Макс думал, что, может быть, доктор Хендрикс даже размышляет сейчас о нем, потому что… Да нет! Он отбросил эту мысль. В конце концов, ведь Келли тоже мог это сделать; Макс неоднократно видел, как тот рассчитывает дальний подход, да и быстрее к тому же. Возможно, Ногучи тоже мог. Конечно же, Ногучи мог, поправил он себя. В конце концов, здесь же нет никаких «секретов».

Когда приблизились к первой аномалии, легкое расписание – одна вахта из трех для офицеров и вахта из четырех для рядовых – сменилось на вахту через раз, с астронавигатором, помощником, картографом и вычислителем в каждой вахте. Макса наконец поставили на нормальную вахту вместо стажерской. Первую вахту возглавлял доктор Хендрикс, помощником у него был картограф первого класса Ковак. Макс был картографом вахты, а на компьютере работал Ногучи. Во второй вахте мистеру Саймсу помогал Келли, картографом был Смит, а вычислителем – Ланди. Макс обратил внимание, что доктор Хендрикс отдал свою «первую команду» Саймсу и взял себе взамен менее опытных техников. Макс не понимал, почему так, но был рад, что не придется работать с Саймсом.

Теперь он наконец-то узнал, почему это место называют «беспокойной норой». Лицо доктора Хендрикса превратилось в застывшую маску, он работал как механизм, проводя одну за другой коррекцию курса подхода и требуя от своей команды быстрой, беззвучной и безукоризненной работы. В течение последних двенадцати часов подхода к точке перехода астронавигатор не уходил из центра управления, остальные члены команды – тоже, разве что на самое краткое время, хотя номинально они и были на отдыхе. Номинально Саймс продолжал стоять свои вахты, но доктор Хендрикс все время висел над ним, проверяя каждое движение. Дважды он потребовал, чтобы Саймс повторил часть расчета, а один раз просто отодвинул его в сторону и сделал все сам. В первый раз, когда такое случилось, Макс с удивлением уставился на происходящее, однако потом он заметил, что остальные демонстративно занимались своими делами, пока доктор Хендрикс лично беседовал с Саймсом.

По мере приближения критического момента напряжение возрастало. Подход к аномальному межпространственному переходу невозможно сравнить ни с какой другой разновидностью пилотирования, когда-либо осуществлявшейся человеком. Разве что сравнить эту задачу с абсолютно невозможным трюком – взлететь на самолете и вслепую пролететь тысячу миль, все это время настолько точно определяя свое местонахождение, чтобы в конце полета суметь пролететь сквозь узкий туннель, даже и не увидев этого туннеля. Хорстовскую конгруэнтность увидеть невозможно, ее можно только вычислить, пользуясь сложнейшими уравнениями воздействия массы на структуру пространства; «вход» – это просто ничем не обозначенное пустое место посреди гигантской окружающей пустоты. Подходя к планете, астронавигатор наблюдает место назначения или визуально, или на экране радара; скорость его в этой ситуации всего каких-то несколько миль в секунду. Но при выполнении хорстовского подхода скорость корабля близка к скорости света и достигает ее в последний момент. Ближайшие ориентиры находятся на расстояниях во многие миллиарды миль, да и сами эти ориентиры движутся со звездными скоростями и толпятся в центре поля зрения в результате колоссального параллакса, возможного только тогда, когда наблюдатель движется почти так же быстро, как и то, что является для него единственным ключом к вопросам местоположения и скорости – фронт электромагнитной волны.

Ну, прямо как в полночь искать в темной комнате черную кошку, которой там и вовсе нет.

В конце Келли сам сидел за компьютером, а Ланди около него с таблицами. Смит и Ковак занимались картами и пластинками, передавая данные доктору Хендриксу, который вслух задавал программу оператору у компьютера, мысленно составляя задачу и почти без задержки загружая ее в электронный мозг. Сейчас силовая установка находилась под его непосредственным контролем. Каждая его рука лежала на клавишах управления, одна из которых предназначалась для того, чтобы вести корабль на скорости чуть ниже скорости света, а другая – чтобы дать в последний момент тот самый толчок, который заставит его прорваться сквозь пространство.

Макса отодвинули в сторону; не было ни одного дела, для которого не нашлось бы более опытного исполнителя. Но с другой стороны, Саймса тоже отодвинули в сторону; в момент истины место было только для одного астронавигатора.

Из всех, находившихся в «беспокойной норе», самым спокойным казался капитан Блейн. Он сидел на отведенном специально для него кресле, спокойно курил и смотрел на Хендрикса. Лицо астронавигатора было серым от усталости, оно лоснилось от долго не смываемого пота. Воротник его форменной рубашки был расстегнут, она выглядела так, словно он в ней спал, хотя на самом деле он не спал вовсе. Макс смотрел на Хендрикса и удивлялся: неужели он сам хотел стать астронавигатором и был настолько глуп, что хотел взвалить на себя эту невыносимую, ни с кем неразделимую ношу?

Однако твердый голос доктора не выказывал признаков усталости; шли нескончаемые последовательности чисел, каждое – четкое, словно напечатанное, каждое произносилось так, что не оставалось места для ошибки, не возникало необходимости что-либо повторять. Макс слушал, учился и удивлялся.

Он посмотрел сквозь купол вверх, наружу, в пространство, искаженное их немыслимой скоростью. Звезды впереди в течение нескольких последних вахт сходились все ближе и ближе друг к другу. Колоссальный эффект параллакса так сдвигал их изображения, что казалось, что они отступают в тот сектор небосвода, к которому стремился корабль. Теперь они были видны в инфракрасном свете, так как корабль с такой скоростью несся навстречу волновым пакетам, что доплер-эффект уменьшал длины волн теплового излучения до длин, соответствующих видимому свету.

Неожиданно поток цифр прекратился. Макс опустил глаза вниз, а потом торопливо взглянул вверх; он услышал голос доктора Хендрикса, который выкрикнул:

– Приготовиться!

Казалось, будто все звезды сползлись в одну точку, затем они исчезли и, без какой-либо задержки, сменились другой звездной Вселенной, новой, совершенно отличной от прежней.

Хендрикс выпрямился и тяжело перевел дыхание, затем посмотрел вверх.

– Ну вот, там Мемориал принца Альберта, – сказал он тихо. – А вот там – Шестиугольник. Что ж, капитан, похоже, что мы проскочили. – Затем он повернулся к Саймсу. – Заступайте, сэр. – Пропустив капитана первым, он вышел через люк.

Команда центра управления снова перешла на легкие вахты; следующий переход предстоял через много дней. Макс стоял вахтенным картографом, сменив на этом посту Ковака, который, в свою очередь, заменил доктора Хендрикса, взявшего неделю отдыха. По правде говоря, в начале пути к следующей точке перехода не было особенных дел, и потому нужды в высоком мастерстве доктора не возникало. Но Макс очень гордился своим новым положением; было очень приятно небрежно расписываться в вахтенном журнале: «М. Джонс, вахт-й карт-ф». Он ощущал, что нашел свое место, несмотря даже на то, что с Саймсом отношения были испорчены, а Келли продолжал немилосердно гонять его по всем ремеслам центра управления.

Макс немного удивился, однако не ждал ничего особенного, когда однажды между вахтами ему приказали явиться к астронавигатору. Он надел чистую форму, причесался и отправился на палубу «В».

– Картограф-стажер Джонс явился по вашему приказанию, сэр.

Келли тоже был здесь. Они с астронавигатором пили кофе.

Хендрикс ответил на приветствие Макса, но оставил его стоять.

– Да, Джонс. – Хендрикс повернулся к Келли. – Может быть, вы ему скажете?

– Если вы так хотите, сэр. – Келли явно чувствовал себя несколько неловко. – Ну так вот, Джонс, дело обстоит так… По правде говоря, вы не подходите для моей гильдии.

Макс был настолько потрясен, что не мог ничего ответить. Он хотел сказать, что он думал… он так понимал… он не знал… но не мог произнести ни слова. Келли продолжал:

– Дело в том, что вам надо учиться на астронавигатора. Мы с доктором все уже обсудили.

Хаос, царивший в голове Макса, увеличился. Он не сразу понял, что доктор Хендрикс уже не в первый раз повторяет:

– Так как же, Джонс? Вы хотите попробовать? Или не хотите?

Макс с трудом заставил себя произнести:

– Да. Да, сэр.

– Ну и хорошо. Мы с Келли присматривались к вам. У него и у меня сложилось мнение, что, возможно (только возможно!), вы обладаете латентной способностью развить необходимые умение и скорость. Вопрос только в одном – вы-то с этим согласны?

– Да… ну, то есть… я хотел бы надеяться, сэр!

– Я тоже хотел бы надеяться, – сухо сказал Хендрикс. – Мы поглядим. Если этой способности у вас не окажется, вы всегда сможете вернуться в свою гильдию, тут нет ничего страшного. Опыт обучения на астронавигатора сделает вас прекрасным картографом. – Астронавигатор повернулся к Келли. – Я тут малость порасспрашиваю Джонса, Келли. А потом мы все решим.

– Очень хорошо, сэр. – Келли встал.

Когда главный вычислитель вышел, Хендрикс вытащил из ящика своего стола трудовую книжку и резко спросил:

– Ваша?

Макс бросил взгляд, проглотил комок в горле и пробормотал:

– Да, сэр.

Доктор Хендрикс посмотрел ему в глаза.

– Что скажете, Джонс? Насколько полно она отражает вашу карьеру до настоящего момента? Вы хотели бы что-нибудь сказать на эту тему?

Пауза продолжалась недолго, какую-нибудь дюжину биений сердца, однако Максу она показалась нескончаемым испытанием. Затем наступил катарсис, и он услышал, как отвечает астронавигатору:

– Плоховато отражает, сэр. Это все липа, от начала до конца.

Произнеся эти слова, Макс удивился, зачем он это сделал. Он чувствовал, что одним ударом вдребезги разбил единственный в жизни шанс осуществить свою мечту. Но вместо ощущения непоправимой трагедии он внезапно почувствовал… облегчение.

Хендрикс положил трудовую книжку на стол.

– Хорошо, – сказал он. – Очень хорошо. Если бы вы дали какой-то иной ответ, я бы выкинул вас из своего центра управления. А теперь, не желаете ли рассказать мне об этом? Садитесь.

Макс сел и все ему рассказал. Он только опустил имя Сэма и некоторые детали, по которым можно было его вычислить. Естественно, доктор Хендрикс заметил пробелы в рассказе и спросил об этом напрямик.

– Я не скажу, сэр.

Хендрикс кивнул головой.

– Хорошо. И я хотел бы добавить, что не собираюсь делать попыток идентифицировать этого вашего… э-э-э… друга, если даже сверх всяких ожиданий он находится на этом корабле.

– Спасибо, сэр.

Последовало длительное молчание. В конце концов Хендрикс сказал:

– Сынок, что заставило тебя прибегнуть к такому нелепому жульничеству? Разве ты не понимал, что тебя все равно поймают?

Макс немного подумал.

– Пожалуй, я понимал, что так оно и произойдет, сэр, – рано или поздно. Но я хотел в космос, а других путей не оставалось. – Поскольку Хендрикс ничего не ответил, Макс продолжал. Теперь, когда было сброшено невыносимое бремя лжи, у Макса появилось желание объяснить и оправдать свои поступки. Кроме того, его несколько раздражало, что доктор Хендрикс почему-то не видел, что он, Макс, сделал то единственное, что мог сделать, – так, по крайней мере, казалось самому Максу. – А что бы вы сделали на моем месте, сэр?

– Я? Откуда я могу знать? Видимо, настоящий смысл вашего вопроса следующий: считаю ли я ваши поступки не только противозаконными, но и аморальными?

– Мм, пожалуй что, так, сэр.

– Дурно ли лгать, подделывать документы и давать взятки для достижения своей цели? Это хуже, чем дурно, это недостойно!

Доктор Хендрикс задумчиво пожевал губу и продолжил:

– Возможно, сказав это, я взял на душу грех фарисейства, тут мое упущение. Не думаю, что юный бродяга без гроша в кармане, каким, судя по вашему собственному рассказу, вы были, может позволить себе роскошь выбирать достойные пути. А что касается всего остального, то человеческая личность – очень сложная вещь, и я в таких делах не судья. Адмирал Нельсон был лжецом, развратником и человеком абсолютно недисциплинированным. Президент Абрахам Линкольн был человеком очень вульгарным, с неустойчивой психикой. Список можно продолжать до бесконечности. Нет, Джонс, я не собираюсь вас судить, вы должны сделать это сами. Ваши прегрешения против закона оценят власти, в чьей юрисдикции это находится. Меня же интересует только, обладаете ли вы теми способностями, которые нужны мне.

Тут Макс испытал новый шок. Он уже смирился с мыслью, что потерял последний шанс.

– Сэр?

– Не поймите меня неправильно. – Хендрикс постучал пальцами по фальшивой трудовой книжке. – Мне это не нравится. Мне это совершенно не нравится. Возможно, со временем вы поймете и искупите свою ошибку. Но в настоящее время мне крайне необходим еще один вахтенный офицер. Если вы сможете с этим справиться, я мог бы вас использовать в этом качестве. Кроме того, здесь есть еще и личный момент. Ваш дядя учил меня, я попытаюсь обучить вас.

– Я постараюсь справиться, сэр. Спасибо вам.

– Не нужно меня благодарить. В настоящий момент я даже не испытываю к вам особенно дружественных чувств. Не говорите об этом никому. Я попрошу капитана назначить собрание гильдии, и там он, мистер Саймс и я проголосуем по вашему вопросу. Мы сделаем вас учеником-стажером, что даст капитану возможность присвоить вам временное звание кадета торгового флота. На корабле формальности несколько отличаются от обычной процедуры, что вам, без сомнения, известно.

Максу ничего не было известно, хотя он и слышал, что в офицеры иногда попадают «через грузовой люк», но поразил его совсем другой момент.

– И мистер Саймс, сэр?

– Обязательно. Согласно этой процедуре, суждение о вас должны выносить все астронавигаторы, с которыми вы служите.

– Э-э-э… и это суждение должно быть единогласным?

– Да.

– В таком случае… знаете, сэр, об этом можно забыть. То есть я, конечно, очень благодарен вам за желание сделать… э-э-э… но… – Голос Макса затих.

По лицу доктора Хендрикса скользнула безрадостная улыбка.

– Может быть, вы позволите мне самому позаботиться об этом?

– Извините, сэр.

– Когда все будет организовано, я вас извещу. Или, раз уж вам так хочется, – «если и когда».

– Да, сэр. – Макс встал. – Сэр? Тут есть еще пара вещей, которых я не понимаю.

Хендрикс успел уже опять повернуться к своему столу.

– Что еще? – спросил он немного нетерпеливо.

– Вы не могли бы сказать мне – ну, просто чтобы удовлетворить мое любопытство, – на чем вы меня поймали?

– А, это… Без всякого сомнения, вы выдали себя нескольким людям. Судя по некоторым моментам, которые избегает упоминать Келли, он догадывается. Вот, например, однажды я слышал, как Ланди что-то сказал вам про киферовский «Риц» на Луне. По вашему, хотя и неопределенному, ответу было ясно, что в действительности вы не знаете, о какой забегаловке он говорит, – а любой астронавт обязательно знает это место – вход в него расположен прямо напротив восточного шлюза порта.

– Да уж!

– Но окончательно я все понял в связи с этой штукой. – Он снова указал на фальшивую трудовую книжку. – Джонс, я работаю с числами, и мой мозг не может перестать извлекать из них всю содержащуюся в них информацию, так же как я не могу перестать дышать. Здесь сказано, что вы ушли в космос за год до отставки вашего дяди, – я помню, в каком году это произошло. Однако вы говорили мне, что дядя учил вас дома, и ваша подготовка подтверждала это. Два набора предполагаемых фактов противоречат друг другу; нужно ли добавлять, что я был точно уверен, где правда?

– Да, похоже, я не проявил особой сообразительности.

– Нет, не проявили. Числа – очень острые орудия, Джонс. Не жонглируйте ими, а то можно порезаться. А какое второе дело?

– Понимаете, сэр, я подумал: а что будет со мной? Я насчет этого.

– А, вот вы про что, – безразличным голосом ответил Хендрикс. – Это касается исключительно гильдии стюардов и бухгалтеров. Моя гильдия не будет предпринимать действия в связи с дисциплинарными проблемами другой гильдии. Разве только они назовут это «позорным поступком» и докажут, что так оно и есть.

С этим слабым утешением Макс и покинул каюту астронавигатора. Но все равно у него на душе было легче, чем когда-либо с того момента, как он записался на корабль. Перспектива наказания казалась бременем не столь тяжелым, как ежеминутное ожидание, что тебя разоблачат. Через некоторое время он и вообще забыл об этой проблеме, остался только восторг от возможности – наконец-то! – попытаться стать астронавигатором.

Ему хотелось рассказать об этом Сэму… или Элли.

Глава 12

Альцион

Введение в должность стажера происходило в конце того же дня. Капитан вызвал Макса к себе, принял у него присягу и поздравил, обращаясь к нему «мистер Джонс». Церемония была совсем простой, зрителей – только двое, доктор Хендрикс и секретарь капитана.

Мелкие бытовые подробности, которыми сопровождалось повышение, в первый момент больше поразили Макса, чем само повышение. Начались они сразу.

– Вы бы отдохнули остаток дня, мистер Джонс, встряхнулись бы, – как-то странно подмигивая, сказал капитан. – Вы не против, док?

– Конечно, сэр.

– Ну и хорошо. Беннет, вы не попросите Дюмона зайти на минутку?

Главный пассажирский стюард не выказал ни малейшего удивления, увидев недавнего третьего помощника стюарда уже в ранге офицера. На вопрос капитана он ответил:

– Я собирался поместить мистера Джонса в каюту Б – ноль четырнадцать, сэр. Вы находите это удовлетворительным?

– Без сомнения, без сомнения.

– Я скажу ребятам, чтобы они сейчас же отнесли его вещи.

– Очень хорошо. Идите с Дюмоном, мистер Джонс. Нет, подождите еще секунду. Нужно найти вам фуражку. – Капитан подошел к своему гардеробу и стал в нем рыться. – Где-то тут у меня была подходящая.

Хендрикс стоял, заложив руки за спину.

– Я захватил фуражку, капитан. Мне кажется, что у мистера Джонса и у меня один размер.

– Вот и хорошо. Только, может, за последние несколько минут его голова раздулась, совсем чуть-чуть. Как?

– Если это так, – жестко усмехнулся Хендрикс, протягивая Максу фуражку, – то я позабочусь, чтобы она быстренько снова усохла.

Астронавигатор уже снял с фуражки широкую золотую полосу и изображение солнца. На их месте была узенькая полоска и крохотное солнце, окруженное кольцом, – отличительный знак стажера. Макс подумал, что, наверное, это старые знаки различия, которые доктор Хендрикс хранил из сентиментальных соображений. Поперхнувшись, он пробормотал слова благодарности, а затем, спотыкаясь, вслед за Дюмоном вышел из капитанской каюты.

Когда они подошли к трапу, Дюмон остановился.

– Вам нет необходимости спускаться в кубрик, сэр. Если вы сообщите мне цифровую комбинацию вашего шкафчика, мы позаботимся обо всем.

– Ой, да что там, мистер Дюмон! У меня же и багажа-то почти нет. Я могу отнести все наверх сам.

Лицо Дюмона было бесстрастным, как у хорошего дворецкого.

– Если вы, сэр, разрешите мне дать вам совет, то, пока мы займемся этим делом, вы могли бы познакомиться со своей каютой.

Это не было вопросом. Макс совершенно правильно перевел слова Дюмона на нормальный язык: «Послушай-ка, придурок. Я разбираюсь в этих делах, а ты ни черта в них не понимаешь. Так что поступай, как тебе говорят, если не хочешь наделать ошибок».

Макс позволил собой руководить. Перепрыгнуть из рядовых в офицеры, оставаясь на том же корабле, – дело нелегкое. Дюмон, в отличие от Макса, это знал. Может, в нем взыграли отцовские чувства, может – просто любовь к точному соблюдению протокола, а может – и то и другое одновременно, но только Дюмон не собирался разрешать новоиспеченному младшему офицеру спускаться ниже палубы «В», пока он не научится вести себя с достоинством, подобающим его новому положению. Так что Макс отправился на поиски каюты Б-014.

На койке был самый настоящий поролоновый матрас, а также покрывало. Была крохотная раковина с водопроводным краном и зеркало над ней. Была книжная полка над койкой и шкаф для одежды. Был даже откидной письменный стол. На стене висел телефон, и была кнопка, при помощи которой он мог вызвать вахтенного помощника стюарда! Стул, не привинченный к полу и полностью его собственный, корзина для мусора и – подумать только! – маленький коврик. А самое главное, дверь была с замком.

То, что вся каюта была вряд ли больше, чем ящик для перевозки рояля, не беспокоило его ни в малейшей степени.

Пока Макс изучал все это великолепие, пришел Дюмон. Дюмон сам не нес жалкие пожитки Макса, это дело было поручено одному из рядовых, обслуживавших верхние палубы. Помощник стюарда вошел следом за Дюмоном и спросил:

– Сэр, куда это положить?

Тут Макс с внезапным смущением сообразил, что человек, прислуживающий ему сейчас, все эти месяцы обедал в кают-компании прямо напротив него.

– О! Привет, Джим! Брось это хозяйство на койку. Большое спасибо.

– Да, сэр. Я искренне вас поздравляю.

– Спасибо. – Они пожали друг другу руки.

Дюмон позволил этой подобающей церемонии продлиться самое минимальное время, а затем сказал:

– На этом все, Грегори. Можете вернуться в кладовую. – И повернулся к Максу. – Что-нибудь еще, сэр?

– Нет-нет, все прекрасно.

– В таком случае осмелюсь предположить, что вы, вероятно, не пожелаете собственноручно пришивать знаки различия на униформу? Ну разве что вы обращаетесь с иглой значительно лучше, чем я сам это делаю. – При этих словах Дюмон слегка, не выходя из рамок приличия, хихикнул.

– Да, пожалуй, я сумею сам.

– Миссис Дюмон весьма искусна в обращении с иголкой, ведь она заботится о пассажирах. Что, если я захвачу форму с собой? Она будет готова и отпарена к обеду.

Макс с радостью отдал форму Дюмону. Его вдруг поразила новая мысль – ведь он же будет есть в салоне палубы «Б»!

До обеда Максу пришлось принять еще одного гостя. Он как раз заканчивал рассовывать по местам свои вещи, когда послышался стук в дверь, после чего, не дожидаясь ответа, кто-то вошел в каюту. Макс обернулся и оказался нос к носу с мистером Саймсом.

Саймс поглядел на фуражку на голове Макса и расхохотался.

– Сними-ка эту штуку, а то уши натрешь!

Этого Макс делать не стал. Вместо этого он спросил:

– Я вам нужен, сэр?

– Да, ненадолго. Ровно настолько, умный мальчик, чтобы дать тебе хороший совет.

– Да?

– Так вот. На этом корабле есть только один помощник астронавигатора, и это, – Саймс постучал себя по груди, – я. Ты про это не забывай. Я останусь им еще долго после того, как тебя вышвырнут назад подбирать навоз за коровами. Там для тебя самое подходящее место.

Макс кожей почувствовал, как румянец гнева медленно поднимается по его шее и начинает жечь щеки.

– А почему, – спросил он, – если уж вы так думаете, вы не наложили вето на мое назначение?

Саймс снова расхохотался.

– Ты что, за дурака меня держишь? Капитан говорит «да», астронавигатор говорит «да», а я буду высовываться? Проще подождать, пока ты высунешься сам, – а ты обязательно так и сделаешь. Я только хотел, чтобы ты понял, что этот огрызок золотой тесьмы не значит ровно ничего. Ты как был, так и остался значительно младше меня по званию. И не забывай этого.

Макс крепко стиснул зубы и не ответил. Саймс продолжал:

– Ну так что же?

– Что «что же»?

– Я только что отдал тебе приказ.

– А, ясно. Есть, мистер Саймс. Я не забуду этого. Ни в коем случае не забуду.

Саймс пристально поглядел на него и сказал:

– Я уж позабочусь, чтобы ты не забыл, – и вышел из каюты.

Макс все еще продолжал, сжимая кулаки, смотреть на дверь, когда в нее постучал Грегори.

– Обед, сэр. Через пять минут.

Макс тянул время, сколько мог. Как бы хотелось ему сейчас свалиться по трапу на палубу «Д» и занять свое обычное место в шумной, теплой, комфортабельной кают-компании. В салон он вошел не сразу – перед дверью его охватил страх, как актера перед выходом на сцену. Великолепный зал был залит ярким светом и показался Максу совсем незнакомым; прежде он бывал здесь только рано утром, чтобы сменить кошачью посудину, стоявшую в коридоре по дороге в буфетную; в такое время в зале горели только дежурные огни.

Он чуть не опоздал; некоторые из пассажиров уже сидели, но капитан еще стоял. Макс сообразил, что ему надо быть около своего места, быть готовым сесть, как только это сделает капитан, – точнее, когда усядутся все женщины, поправил он себя. Но куда ему идти? Он продолжал стоять, дрожа от страха и возбуждения, когда услышал свое имя:

– Макс!

Элли подбежала к Максу и бросилась ему на шею.

– Макс! Я только что узнала! Это же просто великолепно! – Она немного отстранилась, поглядела на него сияющими глазами, а затем расцеловала в обе щеки.

Макс покраснел до самых ушей. Ему казалось, что все в зале смотрели прямо на них, да так оно в действительности и было. Его смущение еще усугублялось тем, что на Элли было сейчас формальное вечернее платье в гесперианском светском стиле, которое не только делало ее несколько старше и значительно женственнее, но и разительно не соответствовало приобретенным в деревне пуританским моральным стандартам Макса.

Элли отпустила его, что, с одной стороны, было хорошо, но, с другой стороны, подвергло его опасности рухнуть на колени. Она начала что-то болтать – Макс не понимал, что именно, – когда рядом с ней возник главный стюард Дюмон.

– Капитан ждет, мисс, – твердо произнес он.

– Да ну его, этого капитана! Хорошо, Макс, встретимся после обеда. – Она направилась к капитанскому столу.

Дюмон тронул Макса за рукав и тихо пробормотал:

– Сюда, сэр.

Его место было в дальнем конце стола старшего механика. Внешне Макс знал мистера Компаньона, но ни разу еще с ним не разговаривал. Механик поднял на него глаза и произнес:

– Добрый вечер, мистер Джонс. Очень приятно видеть вас в нашем обществе. Леди и джентльмены, наш новый офицер-астронавигатор, мистер Джонс. Справа от вас, мистер Джонс, миссис Дайглер. Мистер Дайглер – справа от нее. Далее… – и представил всех сидевших вокруг стола: доктора и миссис Вебербаур и их дочь Ребекку, мистера и миссис Скотт, мистера Артур, сеньора и сеньору Варгас.

Миссис Дайглер находила прекрасным, что он получил ранг офицера. Кроме того, это так чудесно – иметь за столом побольше молодежи. Она была значительно старше Макса, но еще достаточно молода, чтобы быть привлекательной и понимать это. На ней было больше драгоценностей, чем Макс видел за всю свою жизнь, а волосы ее были скреплены лаком в сложную конструкцию высотой с фут и сплошь усеянную жемчугом. Всей своей дорогой и безукоризненной отделкой она напоминала какой-то точный механизм. Макс чувствовал себя в ее обществе крайне неловко.

Но это была еще малая неловкость по сравнению с тем, что предстояло. Миссис Дайглер извлекла откуда-то из своего декольте платочек, легкий, как дуновение ветра, смочила его и сказала:

– Не двигайтесь, Джонс, – она вытерла ему щеку. – Поверните слегка голову.

Покраснев от смущения, Макс сделал, как было сказано.

– Вот, ну так-то будет лучше – возгласила миссис Дайглер. – Мамочка навела порядок. – Она отвернулась от него и сказала: – Как вы думаете, мистер Компаньон, неужели наука, со всеми этими чудесами, которые она творит в наше время, не может изобрести несмываемую губную помаду?

– Прекрати это, Мэгги, – прервал ее супруг. – Не обращайте на нее внимания, мистер Джонс. У нее в характере есть немного садизма. Самая малость – размером с нее саму.

– Джордж, ты еще об этом пожалеешь. Ну так что вы скажете, мистер Компаньон?

Старший механик слегка промокнул губы белоснежной салфеткой.

– Думаю, ее давно уже изобрели – вот только на нее не было спроса. Женщины любят оставлять метки на мужчинах, хотя бы даже временные.

– Какая ерунда!

– Этот мир принадлежит женщинам, мадам!

Миссис Дайглер оставила механика и снова повернулась к Максу:

– Элдрет просто прелесть, не правда ли? Очевидно, вы знали ее «на берегу», как выражается мистер Компаньон?

– Нет, мадам.

– А каким же тогда образом? Я хотела сказать, что тут, на корабле, возможностей не так уж много. Или они все-таки есть?

– Мэгги, да прекрати же ты его изводить. Дай человеку спокойно поесть.

Зато с миссис Вебербаур, сидевшей по другую сторону от Макса, было настолько же легко и спокойно, насколько с миссис Дайглер – трудно. Убаюканный ее материнской теплотой, Макс сумел даже приступить к еде. Тут он заметил, что остальные присутствующие держат вилку совсем не так, как он, и попытался взять ее так же. Ничего, кроме конфуза, из этого не вышло; кроме того, Макс вдруг увидел свои неаккуратные ногти. От всего этого ему очень захотелось спрятаться под стол. Проглотил он не более трех сотен калорий, в основном – в виде хлеба и масла.

В конце обеда миссис Дайглер вновь уделила внимание Максу, хотя слова ее были обращены к старшему механику:

– Мистер Компаньон, мне казалось, что есть обычай поднять бокал за повышение?

– Да, – согласился механик. – Но платить за это должен виновник. Так делается всегда.

Максу пришлось подписать счет, принесенный Дюмоном. Цифра заставила его зажмуриться – с точки зрения профессиональной карьеры его первый рейс, может, и оказался большой удачей, но с финансовой стороны это была полная катастрофа. К счету прилагалось шампанское, охлажденное в сверкающем серебряном ведерке; Дюмон перерезал проволочки и картинно извлек пробку.

Старший механик встал.

– Леди и джентльмены! Имею честь представить вам астронавигатора Джонса. И пусть он никогда в жизни не перепутает положение запятой в числе.

– Салют!

– Браво!

– Речь, речь!

Макс неуверенно встал и пробормотал:

– Большое вам спасибо.

Его первая в новой должности вахта была назначена на завтра, с восьми утра. Макс позавтракал в одиночестве и с радостью подумал о том, что из-за вахт будет есть чаще всего до или после пассажиров. В центр управления он явился за двадцать минут до срока.

Келли глянул на него и поздоровался:

– Доброе утро, сэр.

– Э-э-э… доброе утро, шеф! – неуверенно пробормотал Макс. Он заметил, как ухмыльнулся сидевший за компьютером Смит, и торопливо отвел от него глаза.

– Кофе только что заварен, мистер Джонс. Не желаете чашечку?

Макс позволил, чтобы Келли налил ему кофе; пока они пили, Келли неторопливо обсудил все детали дежурства – процедуру ускорения, положение и скорость корабля, используемые в данный момент двигатели, произведенные наблюдения, отсутствие особых заданий и так далее. Ногучи подменил Смита, а вскоре, за несколько минут до начала вахты, появился доктор Хендрикс.

– Доброе утро, сэр.

– Доброе утро, доктор.

– Доброе утро. – Хендрикс принял чашку с кофе и повернулся к Максу. – Вы подменили вахтенного офицера?

– Д-да… да нет, сэр.

– Ну так сделайте это. До восьми уже меньше одной минуты.

Макс повернулся к Келли и неуверенно отдал честь.

– Вы свободны, сэр.

– Хорошо, сэр. – Келли сразу же покинул помещение центра. Доктор Хендрикс сел за стол, вынул книгу и начал ее читать.

У Макса появилось зябкое ощущение, что его бросили в воду, – поплывет или утонет. Он глубоко вздохнул и подошел к Ногучи.

– Ногги, давай подготовим пластинки для съемки в середине вахты.

Ногучи бросил взгляд на хронометр.

– Как скажете, сэр.

– Ну… Пожалуй, еще рановато. Давай сделаем несколько доплеровских отсчетов.

– Будет сделано, сэр. – Ногучи выбрался из кресла перед компьютером, в котором он по-барски расположился.

Макс тихо сказал:

– Послушай, Ногги, тебе не обязательно все время говорить мне «сэр».

Ногучи ответил так же тихо:

– Келли не слишком понравится, если я не буду. Пусть уж так оно и будет.

– А, так. – Макс озабоченно нахмурился. – Ногги, а как все остальные к этому относятся?

Ногги не стал притворяться дурачком. Он ответил:

– Ерунда, не бойся, все они за тебя горой, ты только сам постарайся справиться.

– Это точно?

– Совершенно точно. Конечно, если только не начнешь изображать из себя невесть что, как некоторые, ты понимаешь.

Потом вычислитель добавил:

– Ну, может, один Ковак не очень радуется. Ты же знаешь, он сам иногда руководил вахтой – и это у него как раз только начиналось.

– Он обиделся?

– Да не то чтобы. Он же не думал, что это продлится долго, особенно теперь, когда скоро скачок. Он не станет делать ничего такого, чтобы устроить тебе неприятности, будет вести себя как нужно.

Макс решил поразмыслить, что бы такое предпринять, чтобы перетащить Ковака на свою сторону. Они с Ногучи поработали на доплероскопе, сделали отсчеты по звездам, расположенным прямо по курсу, проверили результаты по астроспектрографу и сравнили те и другие результаты со стандартными пластинками из хранилища карт. Поначалу Макс старался не забывать, что сейчас он возглавляет вахту, но потом так увлекся хлопотными подробностями измерений, что все позабыл. Через некоторое время Ногучи тронул его за рукав.

– Уже скоро десять, сэр. Я, пожалуй, буду ставить пластинки.

– Что? Конечно же, давай. – Макс напомнил себе, что не должен сейчас помогать Ногучи; у картографа были свои прерогативы. Однако он проверил установку, как это всегда делал Хендрикс, очень редко – Саймс, а Келли – иногда, в зависимости от того, кто в данном случае работал на камерах.

После получения новых данных Макс запрограммировал задачу на бумаге (времени было сколько угодно), а затем продиктовал ее Ногучи на компьютер. «Мальчика с таблицей» не было, так что он листал справочник сам. Макс помнил все эти числа так же ясно, как и всегда, но выполнял указание Хендрикса не полагаться полностью на свою память.

Результат его обеспокоил. Они шли «не в колее». Не то чтобы «Асгард» сильно отклонился от курса, но все же отклонение было измеримым. Он проверил свои записи, затем при помощи Ногучи с компьютером решил задачу снова, применив другую технику программирования. Результат был тем же самым. Вздохнув, он вычислил требуемую коррекцию курса и хотел было отнести ее Хендриксу, чтобы получить его одобрение, но астронавигатор по-прежнему не уделял ему никакого внимания; он сидел у пульта, читая какой-то роман из корабельной библиотеки.

Макс решился. Он подошел к Хендриксу и сказал:

– Простите, пожалуйста, сэр. Мне надо на минутку к пульту.

Хендрикс, не отвечая, встал и нашел себе другое место. Макс сел к пульту и вызвал машинное отделение.

– С вами говорит вахтенный офицер центра управления. Я собираюсь увеличить тягу в одиннадцать ноль-ноль. Сверим время.

Макс подумал, что Хендрикс обязательно должен был его слышать, однако от астронавигатора не последовало никаких указаний. Макс ввел поправку, затем установил таймер, чтобы указание было исполнено в одиннадцать плюс-минус ничего.

Незадолго до полуночи появился Саймс. Макс уже внес записи в вахтенный журнал, опираясь на заметки Ногучи, и подписался: «М. Джонс». Затем, подумав, он добавил: «Вахтенный офицер». Саймс подошел к доктору Хендриксу, отдал честь и сказал:

– Готов подменить вас, сэр.

Хендрикс произнес первые с восьми часов слова:

– Это была его вахта.

На лице Саймса не отразилось ровно ничего; он подошел к Максу.

– Готов подменить вас.

Макс изложил ситуацию, тем временем Саймс читал вахтенный журнал и книгу приказов. Он прервал Макса в то время, когда тот еще продолжал излагать мелкие детали данных по кораблю.

– Ладно, я вас освобождаю. Мотайте из моего центра управления, мистер.

Макс так и сделал. Доктор Хендрикс к этому времени уже ушел.

Ногги все еще слонялся неподалеку от трапа. Он поймал на себе взгляд Макса, кивнул ему и показал кулак с поднятым большим пальцем. Макс улыбнулся и собрался было поинтересоваться, было ли отклонение от курса чем-то вроде ловушки, нарочно поставленной Келли. Но он тут же решил, что так будет не очень хорошо, лучше спросить самого Келли или найти ответ в вахтенной записи.

– Спасибо, Ногги.

Эта вахта оказалась типичной лишь в том отношении, что доктор Хендрикс и дальше продолжал требовать, чтобы Макс сам был вахтенным офицером. Однако теперь он больше не держался в стороне, а, наоборот, не давал Максу ни на секунду расслабиться, часами тренируя его, требуя, чтобы он все время проводил наблюдения и расчеты, как если бы «Асгард» был совсем близок к точке перехода. Он не позволял больше Максу программировать на бумаге, делая вид, что времени у них в обрез и данные должны поступать в компьютер без малейшего промедления, чтобы результаты вычислений сразу использовались для управления кораблем. Макс обливался потом, держа в каждом кулаке по тумблеру управления кораблем; в роли «мальчика с таблицами» выступал сам Хендрикс. Астронавигатор требовал от него скорости, скорости и еще раз скорости – но ни в коем случае не ценой снижения точности, ведь любая ошибка была непростительна. Но основной целью все время была все большая и большая скорость.

Как-то раз Макс взмолился:

– Сэр, если вы разрешите мне прямо вводить все это в машину, я сэкономлю уйму времени.

– Когда у вас будет свой центр управления, – резко оборвал его Хендрикс, – делайте как хотите, если сочтете это разумным. А пока что вы будете работать, как я говорю.

Изредка вместо Хендрикса за его работой наблюдал Келли. Главный вычислитель был крайне официален, говорил фразами типа: «Могу ли я предложить вам, сэр…» или «Думаю, что я бы сделал это следующим образом, сэр». Но однажды у него вырвалось: «Ты совсем сдурел, Макс! Не вздумай больше откалывать такие идиотские штучки!»

Когда он сразу же начал извиняться за свою грубость, Макс широко улыбнулся:

– Ради бога, шеф. На какой-то момент я почувствовал себя как дома. Большое спасибо.

Келли выглядел смущенно.

– Наверное, я очень устал. Мне бы сейчас совсем не помешало затянуться и выпить немного кофе.

Пока они устраивали перекур, Макс увидел, что Ланди далеко и не может их услышать. Тогда он спросил:

– Шеф, вы же знаете больше, чем я выучу за всю свою жизнь. А почему вы не сделали попытку стать астронавигатором? Неужели у вас не было подходящей возможности?

Келли вдруг как-то сник.

– Я раз попытался, – неохотно сказал он. – И теперь я знаю пределы своих возможностей.

Макс, до крайности смущенный, замолк. С этого момента Келли снова стал, если никто их не слышал, называть его Максом.

После того как Макс переселился наверх, на палубу «Б», он не видел Сэма больше недели. Да и потом встреча была случайной, они столкнулись неподалеку от офиса казначея.

– Сэм!

– Доброе утро, сэр! – Сэм широко ухмыльнулся и четко отдал честь Максу.

– Ты чего это? Какое еще, к черту, «доброе утро, сэр»? Как жизнь-то, Сэм?

– Вы что, не собираетесь мне в ответ отдать честь? Вам бы следовало понимать, что по своему служебному положению я могу доложить об этом. А наш капитан крайне, крайне щепетилен в вопросах корабельного этикета.

Макс издал не слишком пристойный звук.

– Можешь стоять так, с лапой у уха, пока совсем не окостенеешь. И кончай придуриваться.

Сэм расслабился.

– Парень, я же все время собирался сходить наверх и поздравить тебя, но как только у меня выпадет свободная минута, оказывается, что ты на вахте. Ты что, и живешь теперь в этой вашей «беспокойной норе»?

– Да почти что и так. Слышь, я свободен сегодня вечером до двенадцати. Что ты скажешь, если я забегу к тебе вниз?

Сэм покачал головой:

– Я буду занят.

– И чем это ты будешь там занят? Ты боишься группового побега из тюрьмы? Или бунта на борту?

Сэм ответил спокойно и рассудительно:

– Парень, пойми меня правильно, но держись-ка ты своей половины корабля, а я буду держаться своей. Нет-нет, помолчи и послушай. Я очень горжусь тобой, будто это я тебя открыл. Однако ты не должен допускать дружеских отношений с рядовыми, даже с главным старшиной. По крайней мере – пока.

– Да кто там узнает? И кому какое до этого дело?

– Ты же прекрасно понимаешь, что Джордано с восторгом поведает Койперу, что у тебя нет представления, как должен вести себя офицер, – а старушка-леди Койпер обязательно передаст это казначею. Послушай лучше моего совета. Разве я тебе когда-нибудь давал плохие советы?

Макс оставил этот разговор, хотя его прямо распирало от желания побеседовать с Сэмом. Нужно было рассказать ему, что подделка документов раскрыта, и посоветоваться относительно возможных последствий.

По пути к себе в каюту он размышлял, что и теперь ничто не мешало осуществлению первоначального плана – побе́гу с корабля на Новой Земле. Только вот теперь он позволить себе этого не мог. Он же офицер.

«Асгард» подходил к точке перехода; центр управления снова перешел на попеременные вахты. Но доктор Хендрикс все еще не стоял вахты сам; менялись Саймс и Джонс. Астронавигатор каждую вахту был с Максом, но требовал, чтобы тот выполнял всю работу и нес всю ответственность сам. Макс совсем изматывался, он понял, что изучение теории и тренировочные задачи – это ерунда по сравнению с тем, когда все зависит от тебя и нет ни способа, ни времени проверить себя вторично. Ты должен быть прав каждый раз – и каждый раз были сомнения.

Когда в последние двадцать четыре часа вся команда перешла на непрерывное дежурство, Макс ожидал, что теперь-то доктор Хендрикс уж точно отстранит его. Но вышло по-другому: Саймса – того астронавигатор действительно отстранил, а Макс сохранил свое положение. Только теперь доктор Хендрикс все время наклонялся над ним, наблюдая за каждым его движением, хотя ни во что пока не вмешиваясь.

«Господи! – думал Макс. – Не может же быть, чтобы он дал мне провести этот переход, я же к этому еще не готов, совсем не готов. Я же не справляюсь».

Однако новые данные поступали так быстро, что времени на размышления просто не оставалось; надо было обрабатывать данные, смотреть на выдаваемые машиной ответы и принимать решения. И только за двадцать минут до перехода Хендрикс, не сказав ни слова, оттолкнул его в сторону и взял управление на себя. Макс не успел даже прийти в себя к тому моменту, когда «Асгард» прорвался к новым небесам.

Последний перед Альционом подход к точке скачка и сам скачок были почти такими же. Сначала пара недель легких вахт, возглавлявшихся Саймсом, Коваком и Максом; тем временем Келли и Хендрикс пытались хоть немного отдохнуть. Максу нравилось это время: и вахты, и промежутки между ними. На вахтах он продолжал тренироваться, пытаясь достичь нечеловеческой скорости доктора Хендрикса. После вахты он спал и жил в свое удовольствие. Салон «Б» больше не приводил его в ужас. Он теперь играл здесь с Элли в трехмерные шахматы, а Мистер Чипс, сидя на плече, подавала советы. Элли давно уже строила глазки капитану Блейну и убедила его, что Чипси такая ручная, так хорошо себя ведет и, вдобавок ко всему, имеет хорошие манеры (Элли обучила ее при каждом появлении капитана провозглашать: «Доброе утро, капитан!») – в общем, настолько цивилизованная, что никак нельзя держать ее в клетке.

Макс даже научился довольно жалко отшучиваться от миссис Дайглер. Он заранее придумывал ответы и ждал удобного случая их употребить. Элли все грозилась научить его танцевать, однако он откладывал это на потом, пока возобновившиеся перед скачком переменные вахты не сделали такие уроки невозможными.

И снова в конце подхода к точке скачка он оказался перед пультом управления. На этот раз доктор Хендрикс сменил его всего за десять минут до прорыва.

На последней, легкой части пути к Альциону Элли со своей решительностью все же уломала его. Макс научился танцевать. И это ему понравилось. У него было хорошее чувство ритма, он не забывал ее указаний, и держать в руках легкую, благоухающую Элли было приятно.

– Ну, я сделала все, что было в моих силах, – заявила она в конце концов. – Ты – лучший танцор с двумя левыми ногами, какого я когда-либо в жизни встречала.

Она потребовала, чтобы он танцевал с Ребеккой Вебербаур и миссис Дайглер. Миссис Дайглер (по крайней мере, пока она не раскрывала рта) была совсем не так уж плоха, а Ребекка – так просто прелесть. Макс начал уже с нетерпением подумывать о злачных местах Альциона, ведь главной причиной обучения танцам было то, что он должен будет сопровождать Элли в эти заведения.

Одно только омрачало этот период: у Сэма были неприятности. Макс узнал об этом не сразу. Как-то он рано поднялся, чтобы идти на вахту, и с удивлением увидел Сэма, подметающего пол в пустом коридоре пассажирских помещений. Тот был в комбинезоне, без полицейского значка.

– Сэм!

– А, привет, сынок, – взглянул на него Сэм. – Не ори так громко, всех разбудишь.

– Но, Сэм, какого это черта ты тут делаешь?

– Я? Я вроде как делаю этой палубе маникюр.

– Почему?

Сэм оперся на швабру.

– Понимаешь ли, сынок, дело обстояло примерно так. Мы с капитаном несколько разошлись во взглядах. Ну и он взял верх.

– Тебя выгнали с места?

– У тебя просто потрясающая интуиция.

– Да что же случилось?

– Макс, чем меньше ты будешь знать про эти дела, тем лучше. Не бери в голову. Sic transit gloria mundi[12]. Что в переводе означает: «Мне по вторникам не везет».

– Но… Слушай, мне надо быстро чего-нибудь перехватить и бежать на вахту. Я зайду к тебе потом.

– Ни в коем разе.

Что произошло, Макс узнал от Ногучи. Оказывается, Сэм устроил нечто вроде казино в одной из пустых кладовых. И все бы ничего, ограничься он картами и костями – и небольшим процентом на счет заведения («заведением», понятно, был Сэм). Но затем появилась рулетка.

Джордано начал подозревать, что это новенькое, с иголочки рулеточное колесо слабее подчинялось теории вероятности, чем делают обычно его аналоги в более приличных заведениях. Он поделился своими подозрениями с главным клерком Койпером, после чего события привели к неизбежному финалу.

– Когда он установил эту рулетку?

– Сразу, как поднялись с планеты Гарсона. – Макс почувствовал себя несколько неуютно от мысли о «грелках на чайники», которые он помог Сэму пронести на борт. Ногучи продолжал: – Да неужели же вы не знали, сэр? Я думал, что вы с ним были довольно близки – ну, то есть пока вы не поднялись на верхнюю палубу.

Макс ушел от ответа и углубился в журнал приказов по кораблю. Он нашел соответствующую запись. Она была добавлена Беннетом вчера, после вахты Саймса. Сэму было запрещено до окончания рейса покидать корабль; окончательное решение о дисциплинарном взыскании откладывалось до возвращения на Землю.

Похоже, это означало, что капитан Блейн из самых лучших побуждений собирался дать Сэму шанс продемонстрировать «хорошее поведение» до того, как сделать представление гильдии. Капитан был отличный старик, это уж точно. Но «запрещено покидать»? Ведь в таком случае у Сэма не будет возможности убежать от того, от чего он хотел убежать, что бы это ни было. Макс нашел Сэма в первый же перерыв между вахтами и вытащил его из кубрика в коридор.

– Я же, кажется, не велел тебе искать меня, – кисло скривился Сэм.

– Да ерунда это! Я же о тебе беспокоюсь. Эта самая история насчет «запрещено покидать…», ведь в таком случае ты не сможешь…

– Заткнись! – Сказано это было шепотом, но таким, что Макс заткнулся. – Ну так вот, – продолжал Сэм. – Забудь про это. Я набрал денег, и это самое главное.

– Но…

– Ты что, думаешь, они сумеют законопатить эту посудину так плотно, чтоб удержать меня, когда я решу уйти? А теперь держись от меня подальше. Ты теперь любимчик учителя, и я бы хотел, чтобы так оно и было. Мне совсем не хочется, чтобы тебе читали нотации про дурных товарищей – меня то есть.

– Но я же хочу тебе помочь, Сэм. Я…

– Не будешь ли ты любезен сидеть на своей палубе «В»?

Больше за этот переход он не видел Сэма. А какое-то время спустя он перестал беспокоиться об этом. Хендрикс потребовал, чтобы Макс рассчитал подход к планете (хотя это были детские игрушки по сравнению с расчетом подхода к точке перехода), а затем, во время посадки, отдал управление Максу. Эта ответственность была чисто формальной, так как посадка рассчитывалась заранее, а потом велась по радару в автоматическом режиме. Макс сидел за пультом, держа руки на управлении, готовый подменить автопилот, – а Хендрикс стоял у него за спиной, готовый подменить его, – но ни в том ни в другом необходимости не возникло; «Асгард» опустился по расчетной траектории легко и просто, словно спустился по лестнице. Опоры выдвинулись и встали на покрытие порта. Макс доложил:

– Сэр, посадка проведена по программе.

– Отключай.

Макс объявил по корабельной системе оповещения:

– Отключить силовую установку. Отключить все агрегаты, связанные с полетом. Наземная процедура, вторая часть.

Из четырех дней, проведенных на Альционе, первые три он потратил на номинальное руководство процедурой проводившихся раз в девяносто дней поверок и текущего ремонта приборов центра управления, а фактически – обучаясь ей у Ковака. Элли была очень разочарована и сердилась на него, у нее были совсем другие планы. Однако в последний день Макс все же смог выбраться с ней на поверхность. Их сопровождали мистер и миссис Мендоса.

Это был прекрасный выходной. По сравнению с Землей Альцион – место довольно тусклое, а Бонапарт трудно назвать большим городом. И все-таки Альцион – планета земного типа с воздухом, пригодным для дыхания, а пассажиры и команда «Асгарда» последний раз были на свежем воздухе в Земпорте, который отделяли теперь от них месяцы времени и немыслимое количество световых лет. Здесь был самый разгар лета, Альцион только-только прошел перигелий, Ню Пегаса сверкала на голубом небе тепло и ярко. Мистер Мендоса нанял экипаж, запряженный четверкой пофыркивающих маленьких альционских пони, и они покатили по зеленой, холмистой местности. Тут они осмотрели поселок местных жителей – нечто, напоминающее огромный пчелиный улей, слепленный из глины, конус на конусе. В этом поселке вся компания обзавелась сувенирами, причем при внимательном рассмотрении на двух из них оказались малозаметные надписи: «Сделано в Японии».

Кучер, герр Айзенберг, заодно служил и переводчиком. Абориген, продавший им сувениры, все время скашивал свои глаза, один за другим, на миссис Мендосу. Он что-то прощебетал кучеру, который в ответ грубо расхохотался.

– Что он там лопочет? – поинтересовалась миссис Мендоса.

– Он говорит вам комплименты.

– Да? И какие же?

– Ну… Он говорит, что вы в самый раз для поджаривания на медленном огне, не нужно было бы даже приправ, вы и так поджарились бы просто великолепно. И он с превеликой охотой сделал бы это, – добавил колонист, – если бы вы остались здесь после наступления темноты.

Миссис Мендоса слегка вскрикнула.

– Вы не говорили нам, что они здесь каннибалы. Хоси, уведи меня отсюда!

Герр Айзенберг, видимо, пришел в ужас от такой мысли.

– Каннибалы? О, конечно же нет, леди. Они никогда не едят друг друга, они едят только нас – то есть когда у них появляется такая возможность. Но за последние двадцать лет таких случаев не было ни одного.

– Но это же еще хуже!

– Да нет же, леди. Вы попробуйте посмотреть на это с их точки зрения. Они цивилизованы. Этот вот старик ни в коем случае не нарушит ни одного из своих законов. Но мы для них – просто уйма великолепного мяса, до которого, к сожалению, довольно трудно добраться.

– Сейчас же увозите нас отсюда! Это же ужас, нас только пятеро, а их здесь сотни.

– Тысячи, леди. Но вы в полной безопасности, пока на небе сияет Гнири. – Он указал рукой на Ню Пегаса. – Убивать скот на мясо при дневном свете – табу. Потом будет являться дух убиенного.

Несмотря на все его уверения, компания быстро собралась в обратный путь. Макс обратил внимание на то, что Элдрет эти страхи не тронули. Сам он не совсем понимал, что мешало аборигенам связать их и подождать, пока наступит ночь.

Обедали они в «Жозефине», лучшем (и единственном) отеле Бонапарта. Но тут все-таки имелся настоящий оркестр из трех инструментов и небольшой танцпол, а пища приятно отличалась от корабельного меню. В зале было много пассажиров «Асгарда» и несколько офицеров, получилась довольно веселая компания. Элли заставляла Макса танцевать при каждой перемене блюд. Он настолько расхрабрился, что даже пригласил танцевать миссис Дайглер, когда та подошла и изъявила такое желание.

Во время перерыва Элдрет вывела Макса на балкон, примыкавший к ресторанному залу. Тут она пристально посмотрела на него:

– Ты немедленно оставишь эту шлюшку Дайглер в покое, слышишь меня?

– Что? Да я же ничего такого не сделал.

Неожиданно Элли широко улыбнулась.

– Конечно же нет, дурачок ты мой великовозрастный. Но ничего, тетя Элли не даст тебя в обиду.

Она повернулась к перилам и облокотилась на них. Уже наступила ранняя альционская ночь, три местные луны гонялись друг за другом по небу. В небе этом сверкало во много раз больше звезд, чем в небе Земли, затерянной на малонаселенных задворках Галактики. Макс показал Элли чужие, непривычные созвездия и указал, в какую сторону они уйдут завтра, чтобы достичь точки перехода, который выведет к Новой Земле. К этому времени он изучил четыре новых небосвода, знал их не хуже, чем тот, который висел над Озарком, – а предстояло ему изучить еще многие и многие небеса. Да он и теперь, по картам, заранее изучал чужие небеса, которые ему предстояло увидеть во время этого рейса.

– Ой, Макс, как же это красиво!

– Конечно красиво. Гляди, вон метеор. Они здесь редкость, большая редкость.

– Загадай желание, быстро загадай желание!

– Хорошо. – Макс задумал, чтобы для него легко прошло выяснение отношений насчет подделки документов. Потом он подумал, что это нехорошо, в первую очередь нужно было загадать, чтобы Сэм выбрался из своих неприятностей, да и вообще, все эти приметы – глупое суеверие.

– Что ты загадал? – Она повернулась и посмотрела ему в глаза.

– Что? – Он вдруг застеснялся. – Да нельзя же это рассказывать, а то не сбудется.

– Ну ладно. Но я уверена, – тихо добавила она, – что твое желание сбудется.

Он на мгновение подумал, что мог бы поцеловать Элли прямо сейчас, если бы повел себя верно. Но момент был упущен, и они вернулись в зал. Однако ощущение это не покидало его и на обратном пути, озаряя все вокруг. Все-таки мир был хорошо устроен, хотя и бывали в нем трудные положения. Вот он, например, практически – начинающий астронавигатор в первом своем рейсе, а ведь какие-то недели тому назад он одалживал у Макалистера мулов, чтобы убрать урожай, и старался ходить по возможности босиком, чтобы не стаптывать ботинки.

И вот теперь он в форме астронавта едет рядом с самой роскошно одетой девушкой на четырех планетах.

Он потрогал пальцем знаки различия на своей форменной куртке. Теперь, когда он офицер, женитьба на Элли уже не казалась такой уж совсем невозможной – если он вообще когда-либо решит жениться. Вполне возможно, что ее старик не сочтет офицера – к тому же астронавигатора – слишком неподходящей партией для своей дочери. А Элли была вполне ничего, и характер у нее был крепкий, и в трехмерные шахматы прилично играла, а ведь большинство девиц и правил запомнить не могут.

В таком вот радужном настроении Макс и пребывал, пока они возвращались на корабль и их поднимали наверх.

Келли встретил его прямо у шлюза.

– Мистер Джонс, капитан хочет вас видеть.

– Как? Ну, спокойной ночи, Элли, мне надо бежать. – Он поспешил вслед за Келли. – В чем там дело?

– Доктор Хендрикс умер.

Глава 13

Переход

По дороге к капитанской каюте Макс на ходу расспрашивал Келли.

– Я не понимаю. Я просто не понимаю, Макс. – Келли, похоже, был близок к тому, чтобы заплакать. – Я видел его перед обедом – он заходил в «нору», чтобы проверить, как там дела. И выглядел вполне хорошо. А потом, вечером, стюард зашел к нему в каюту и нашел его на койке, мертвым. – Он с беспокойством добавил: – Не знаю, что теперь будет.

– В каком смысле?

– Ну… Я бы на месте капитана остался здесь и запросил для него замену. Но не знаю, не знаю…

Теперь только Макс сообразил, что это несчастье делает астронавигатором мистера Саймса.

– А как долго придется ждать замены?

– Ну вот считай сам. «Дракон» пойдет через три месяца после нас. Он возьмет от нас почту. Так что всего потребуется около года.

При межзвездных путешествиях, в отличие от обычных, самым быстрым средством связи были сами корабли; радиограмма на Землю (если бы кому могла прийти в голову подобная глупость) шла бы две сотни лет, столько же шел бы и ответ на нее.

Когда они подошли к каюте капитана, дверь была раскрыта, а внутри толпились офицеры. Они стояли вокруг капитанского стола молча, с очень серьезными лицами. Макс тихо проскользнул внутрь, Келли остался снаружи. Капитан Блейн сидел за столом, опустив голову. Несколько участников сегодняшнего веселья в «Жозефине» появились еще позже Макса. Первый помощник Уолтер перебрал глазами присутствующих и затем тихо сказал Блейну:

– Здесь присутствуют все офицеры корабля, сэр.

Капитан поднял голову, и Макс был потрясен, увидев, насколько постарел он за несколько часов.

– Джентльмены, – тихо произнес капитан. – Вы все знаете печальную новость. Сегодня вечером доктор Хендрикс был найден мертвым в собственной каюте. Сердечный приступ. Врач определил, что он скончался за два часа до того, как его нашли, и что смерть была, вероятно, почти безболезненной. – Ему потребовалось несколько секунд, чтобы вернуть твердость предательски дрожавшему голосу. – Мы выведем брата Хендрикса на его последнюю орбиту завтра, через два часа после старта. Он бы хотел этого, Галактика была его домом. Он отдал всего себя без остатка тому, чтобы люди могли безопасно странствовать от звезды к звезде.

Тут капитан замолчал, и молчал так долго, что Макс подумал уже, что он забыл об их присутствии. Однако, когда он заговорил снова, голос его был почти что бодрым:

– Это все, джентльмены. Астронавигаторов прошу остаться.

Макс не был вполне уверен, может ли он считаться астронавигатором, но употребление капитаном множественного числа решило этот вопрос. Первый помощник Уолтер пошел было к выходу. Капитан Блейн остановил его. Когда они остались в каюте вчетвером, капитан сказал:

– Мистер Саймс, вы сейчас сразу же заступаете на место начальника центра управления. Мистер, э-э-э… – Он посмотрел на Макса.

– Джонс, сэр.

– Мистер Джонс, естественно, возьмет на себя ваши рутинные обязанности. В связи с этой трагедией будет ощущаться острая нехватка персонала; остаток рейса я буду стоять вахты.

– В этом нет необходимости, капитан. Мы сумеем справиться, – сказал Саймс.

– Возможно. Но я так решил.

– Да, сэр.

– Приготовьтесь к старту согласно программе рейса. Есть вопросы?

– Нет, сэр.

– Спокойной ночи, джентльмены. Датч, останься, пожалуйста, на минутку.

По выходе из каюты Макс остановил Саймса.

– Мистер Саймс?

– Что? Да?

– Будут какие-нибудь указания, сэр?

Саймс оглядел его с головы до ног.

– Вы просто стойте свою вахту, сэр, а я справлюсь со всем остальным.

На следующее утро Макс обнаружил у себя на столе траурную наручную повязку, сопровождавшуюся запиской первого помощника. В записке говорилось, что траур продлится одну неделю. «Асгард» стартовал по расписанию, Саймс сидел за пультом управления, а капитан на стуле в стороне. Макс стоял около капитана без всякого дела. Все было как обычно, если не считать отсутствия Хендрикса, – только вот Келли явно находился в дурном расположении духа. Саймс, Макс должен был признать это, хорошо провел маневр – но ведь старт был рассчитан заранее, это мог бы сделать кто угодно; да что там, на этом сиденье могла бы сидеть Элли. Или Чипси.

Первую вахту после старта стоял Макс. Саймс ушел, предварительно приказав, чтобы он не отклонялся от программы полета, не известив об этом предварительно его, Саймса. Часом позднее Ковак временно подменил Макса, и тот поспешил к пассажирскому шлюзу. В почетном карауле было пять человек – капитан, мистер Уолтер, Саймс, Макс и Келли. Позади них толпились офицеры и большая часть команды. Пассажиров не было видно.

Внутренний люк шлюза был открыт; двое из команды стюарда внесли тело в шлюз и прислонили его к наружному люку. Макс с облегчением увидел, что оно полностью, с головы до ног, завернуто в саван. Носильщики закрыли внутренний люк и отошли в сторону.

Капитан стоял прямо напротив люка, Саймс и первый помощник – с одной стороны, а с другой, напротив них, – Макс и Келли. Капитан бросил через плечо одно-единственное слово:

– Давление!

Позади него стоял Беннет с переносным телефоном, он передал команду в машинное отделение. Стрелка манометра над люком стояла на одной атмосфере; теперь она поползла вверх. Капитан вынул из кармана книжечку и начал читать заупокойную службу. Чувствуя, что не может это слушать, Макс стал смотреть на стрелку манометра. Она все ползла и ползла вверх. Макс подумал, что ко времени его ухода из центра управления корабль уже перешел скорость убегания для системы Ню Пегаса; тело выйдет на гиперболическую орбиту и навсегда уйдет в безбрежный космос.

Давление достигло десяти атмосфер. Капитан Блейн закрыл свою книжечку.

– Предупредите пассажиров, – сказал он Беннету.

Вскоре по всему кораблю разнеслось из динамиков системы оповещения: «Всем членам команды! Всем пассажирам! Корабль в течение тридцати секунд будет в состоянии невесомости. Крепко возьмитесь за что-нибудь и не меняйте своего положения!» Макс пошарил рукой у себя за спиной и нащупал одну из многочисленных ручек, которые всегда прикрепляются вокруг люка шлюза. Он крепко взялся за нее таким образом, чтобы при переходе к невесомости ноги его не оторвались от палубы. Завыла сирена предупреждения, и он вдруг потерял свой вес, так как и тяга корабля, и искусственное тяготение были одновременно отключены.

Он услышал громкий и твердый голос капитана:

– «Прах к праху, тлен к тлену». Сбросить тело.

Стрелка манометра упала вдруг до нуля, и доктор Хендрикс был запущен в космос, чтобы вечно странствовать от звезды к звезде.

Машинное отделение перевело корабль на нормальный режим, и Макс снова ощутил весь свой вес. Стрелка манометра поползла потихоньку к единице. Люди стали расходиться, тихо переговариваясь между собой. Макс поднялся в центр управления и снова принял вахту.

На следующее утро Саймс перебрался в каюту доктора Хендрикса. Насчет этого было какое-то выяснение отношений с первым помощником Уолтером – Макс узнал об этом только через третьи руки, – но капитан поддержал Саймса; тот остался в каюте астронавигатора. В «беспокойной норе» установилась рутина, не слишком отличавшаяся от того, что было раньше, правда на всем теперь был отпечаток личности Саймса. Прежде у них никогда не было повахтенного расписания в письменном виде; Келли всегда устно назначал рядовых, как и доктор – начальников вахты. Теперь появился аккуратно напечатанный список:

ПЕРВАЯ ВАХТА – Рэндольф Саймс, астронавигатор.

ВТОРАЯ ВАХТА – капитан Блейн (обучается М. Джонс, проходящий службу стажера).

ТРЕТЬЯ ВАХТА – Келли, гл. вычиститель.

(подписано) Рэндольф Саймс, астронавигатор.

Далее следовало расписание на четыре вахты для рядовых.

Макс посмотрел на этот шедевр и, пожав плечами, выбросил его из головы. Было совершенно очевидно, что Саймс точил на него зуб, хотя невозможно было понять – чего ради. В равной степени очевидно было, что Саймс не намерен предоставить ему возможность хоть сколько-нибудь заниматься астронавигацией и, соответственно, что шансы Макса быть через некоторое время принятым в полноправные братья упали теперь, со смертью доктора Хендрикса, до нуля. Если только, конечно, капитан Блейн не сумеет уломать Саймса и вынудить его написать благоприятный отзыв, на что надежды было мало. Макс начал снова подумывать насчет того, чтобы убежать с Сэмом на Новую Землю.

Ну а тем временем надо было просто стоять свои вахты и стараться не влипнуть в неприятности. Такие уж дела.

На пути от Альциона к Новой Земле предстоял всего один переход, скачок в девяносто семь световых лет из точки, расположенной в трех неделях хода с ускорением в девятнадцать g от Альциона. Ускорение всегда зависело от расстояния между отправной точкой и точкой перехода, так как надо было прибыть туда со скоростью, почти равной скорости света. «Беспокойная нора» первые две недели работала с одной вахтой из трех для офицеров и одной из четырех – для рядовых. Капитан Блейн появлялся в каждую свою вахту, однако охотно доверял Максу исполнение несложных пока что обязанностей. Обучением Макса и пояснениями он занимался мало, а когда это случалось, чаще всего переходил на истории из своей и чужой практики, занимательные, но совершенно бесполезные.

Макс пытался продолжить свои тренировки, проводя рутинные вахтенные вычисления так, словно его страшно поджимает время, как это и в действительности будет незадолго до перехода. Капитан Блейн понаблюдал за ним, а потом мягко заметил:

– Сынок, не загоняй ты себя в такое состояние. Всегда программируй на бумаге, если есть такая возможность, – всегда. И проверяй все не торопясь. От лишней спешки только ошибки. – Макс ничего не ответил, думая о докторе Хендриксе, однако приказ выполнил.

По окончании первой своей вахты с капитаном Макс, как обычно, расписался в вахтенном журнале. Когда, четырьмя часами позже, на вахту вышел Саймс, Макса вытащили из койки с приказанием явиться в центр управления. Саймс указал на вахтенный журнал.

– В чем дело?

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Подпись в вахтенном журнале. Вахту возглавляли не вы.

– Понимаете, сэр, похоже, что капитан так и думал, что распишусь я. Я расписывался уже много раз в прошлом, и у него не возникало возражений.

– Хм. Я поговорю об этом с капитаном. Вернитесь в свою каюту.

По окончании следующей вахты, не получив за это время никаких указаний, Макс заполнил вахтенный журнал и отнес его капитану.

– Сэр? Не желаете это подписать? Или мне сделать это самому?

– Э? – Блейн посмотрел на журнал. – О, пожалуй, я подпишу сам. Всегда надо, по возможности конечно, давать руководителю подразделения вести дела так, как он считает нужным. Вспомни это, сынок, когда ты сам станешь шкипером. – Он расписался в журнале.

Все так и продолжалось, пока капитан не стал уходить с вахты, сначала – ненадолго, потом – и на более длительное время. Наконец наступил момент, когда его не было в конце вахты. Макс позвонил мистеру Саймсу.

– Сэр, капитан отсутствует. Что мне делать?

– Ну и что? Он в полном праве покинуть центр управления.

– Но Келли готов заступить на вахту, а вахтенный журнал не подписан. Мне его подписать самому? Или я должен позвонить капитану?

– Позвонить ему? Матерь Божья, конечно же нет. Вы что, с ума сошли?

– Каковы будут в таком случае ваши указания, сэр?

Саймс помолчал, а затем ответил:

– Напишите печатными буквами его фамилию, а потом подпишитесь ниже: «По указанию» и так далее. Шевелите мозгами сами!

В последнюю неделю они перешли на попеременные вахты. Макс продолжал дежурить с капитаном Блейном, Келли ассистировал Саймсу. Как только перешли на новое расписание, Блейн стал проводить все время вахты в центре управления и, когда Макс стал было делать первый расчет, мягко отодвинул его в сторону.

– Знаешь, парень, лучше я это сделаю сам. Мы уже приближаемся.

Так что Макс стал ему ассистировать – и с ужасом понял, что капитан уже совсем не тот, каким он, видимо, когда-то был. Блейн отлично знал теорию и все приемы наикратчайшего решения задачи, но мысли его легко уходили в сторону. Дважды на протяжении одного расчета Макс был вынужден дипломатично напомнить ему об упущенных им моментах. И вдобавок ко всему старик, похоже, сам ничего не замечал, он находился в самом жизнерадостном настроении.

Так продолжалось и дальше. Макс начал уже молить Бога, чтобы капитан дал новому астронавигатору провести переход, – и это при всем презрении Макса к Саймсу. Ему хотелось обсудить создавшееся положение с Келли – вычислитель был единственным человеком, с которым можно было поговорить на такую тему, – но Келли стоял другие вахты, с Саймсом. Не оставалось ничего другого, как беспокоиться и тревожиться.

Когда пришел решающий день, выяснилось, что капитан Блейн не намерен ни проводить корабль сам, ни поручить это Саймсу; у него была своя собственная система. Когда все они находились в «беспокойной норе», капитан объявил:

– Я собираюсь показать вам всем небольшую хитрость, которая убирает из астронавигации это страшное напряжение. При всем своем уважении к нашему дорогому покойному брату доктору Хендриксу – он, конечно, был великим астронавигатором, лучше не бывает, – должен сказать, что он работал излишне напряженно. Так вот этот метод, которому обучил меня мой учитель. Келли, не будете ли вы добры передать мне управление.

Капитан усадил их всех полукругом: он сам, Саймс и Макс вокруг компьютера, а Келли на сиденье перед компьютером. Каждый из них был вооружен бланками для программирования, а капитан Блейн, кроме того, держал на коленях клавиатуру управления.

– Так вот, идея состоит в том, чтобы все мы обрабатывали результаты наблюдений последовательно: сначала я, потом мистер Саймс, потом мистер Джонс. Таким образом, мы сможем без напряжения справиться с потоком данных. Ну хорошо, ребята, давайте работать. Все рассчитываем переход.

Они сделали пробный прогон, затем капитан поднялся.

– Мистер Саймс, вызовите меня за два часа до перехода. Я уверен, что вы и мистер Джонс сами убедитесь, что этот метод даст вам достаточно времени для отдыха.

– Да, сэр. Но, капитан, если вы позволите, я хотел бы сделать одно предложение.

– Что? Конечно, конечно, сэр.

– Разумеется, это прекрасная система, но я бы хотел предложить, чтобы в астронавигационную группу вместо Джонса был включен Келли. У Джонса мало опыта. Мы можем посадить к компьютеру Ковака, а с таблицами будет работать Ланди.

Блейн покачал головой.

– Нет, точность – это самое главное, сэр, так что нам необходимо иметь за компьютером самого лучшего оператора. А что касается мистера Джонса, именно таким образом он и наберется опыта, а если он растеряется, вы или я всегда успеем его подменить. – Он пошел к выходу, затем добавил: – Но Ковак может меняться с Келли до моего возвращения. Никто не должен переутомляться, именно так и появляются ошибки.

– Да, сэр.

Саймс не сказал Максу больше ничего. Они начали обрабатывать результаты наблюдений по очереди, программируя письменно на стандартных бланках. Результаты наблюдений поступали через каждые двадцать минут, что давало каждому из них сорок минут на решение задачи, если только ему нужно было столько времени. Макс начал уже подумывать, что в методе капитана что-то есть. Ведь точно, доктор Хендрикс уработал себя до смерти. Корабли не изнашиваются, а люди очень даже запросто. У него было вполне достаточно времени, чтобы решать не только свои задачи, но и задачи Саймса. Данные выдавались устно, и ничто не мешало Максу программировать в уме задачу Саймса, а потом сравнивать результаты с тем, что поступало в компьютер. Пока что, насколько он видел, Саймс все делал правильно – хотя, конечно, настоящего напряжения еще не было, пока еще не было.

Они поели бутербродов и выпили кофе прямо на своих местах, покидая их не более чем на пять минут. Капитан Блейн появился минут за двадцать до начала своей вахты. Он улыбнулся и сказал весело:

– Ну как, все спокойны и счастливы? Ну а теперь мы и вправду займемся делом. У меня как раз осталось время на чашечку кофе.

Через несколько минут он занял место и взял у Саймса управление. Теперь результаты наблюдений поступали каждые десять минут, все еще вполне достаточное время. Макс продолжал обрабатывать все данные, свои – на бумаге, остальные – в уме. Он каждый раз успевал покончить с задачей ко времени поступления нового набора данных, запрограммировать все в уме и проверить перевод в двоичную систему, пока Ланди лихорадочно листал таблицы. Все это давало Максу динамическую картину того, насколько близко шли они к «колее», сколько поправок придется еще внести, пока они достигнут своей невидимой цели. У него создалось впечатление, что у Саймса есть склонность перекорректировать, в то время как капитан, по своему оптимизму, недокорректирует. Но ни один из них не заходил настолько далеко, чтобы подвергать корабль опасности.

Возможно, он был не прав относительно капитана – старик, похоже, умел при необходимости собраться. Его собственные – самого Макса – поправки капитан, к его радости, принимал без малейших сомнений.

Через час с небольшим, когда до перехода осталось минут сорок пять, Блейн поднял глаза и произнес:

– Ну что ж, ребята, мы уже совсем рядом. Теперь гоните как можно быстрее.

Смит и Ковак, которым помогали Ногучи и Беннет, включили самую высокую скорость, данные пошли непрерывным потоком. Макс продолжал обрабатывать каждый замер, программируя свои данные в голове и выкрикивая цифры быстрее, чем писал их на бумаге. Он обратил внимание на то, что Саймс покрылся потом. Он иногда что-то стирал и начинал вычисления заново. Однако цифры, называемые Саймсом, согласовывались с тем, что получал Макс в результате программирования в уме. Капитан Блейн казался вполне спокойным; впрочем, он не очень увеличил свой темп и иногда все еще занимал компьютер к тому времени, когда Макс уже был готов выдать свои данные.

Один раз Саймс продиктовал свои цифры слишком быстро и не совсем разборчиво.

– Повторите, сэр! – торопливо отозвался Ланди.

– Какого черта! Прочисти уши! – вскинулся Саймс, но цифры все же повторил.

Капитан бросил на него взгляд, затем вернулся к своей задаче. Как только компьютер освободился, капитан продиктовал Ланди свои цифры. Макс уже обрабатывал данные капитана в уме и, глядя на Саймса, подсознательно слушал.

В его мозгу зазвучал тревожный звонок.

– Капитан! Я не подтверждаю ваши данные!

Капитан Блейн остановился.

– Что?

– Программа неверна, сэр.

Капитан не выказал ни малейших признаков раздражения. Он просто передал свой бланк с программой Саймсу.

– Проверьте меня, сэр.

Саймс быстро пробежал числа глазами.

– Я подтверждаю ваш результат, сэр.

– Прекратите работу, Джонс, – сказал Блейн. – Мы с мистером Саймсом закончим сами.

– Но…

– Уйдите, сэр!

Макс, внутренне кипя от негодования, вышел из круга. То, что Саймс проверил результат капитана, не означало ровно ничего, разве что Саймс слышал и помнил (как это делал Макс) поступавшие данные. Капитан переставил местами восьмерку и тройку на пятом и шестом местах числа, его результат должен выглядеть совершенно правильно – если только не знать исходных чисел. Если бы Саймс только побеспокоился проверить их, горько добавил он про себя.

Однако Макс не мог не слушать и не обрабатывать в уме поступавшие данные. Следующий отсчет, который поступит к Саймсу, выявит ошибку капитана; его коррекция должна исправить ее. Макс знал, что это будет большая коррекция; несясь почти со скоростью света, корабль покрывал миллион миль за какие-то шесть с небольшим секунд.

Максу было видно, как Саймс помедлил, когда на компьютере вспыхнул очередной результат и Ланди перевел его в десятичные числа. Да он же совсем перепугался! Требуемая коррекция приблизит корабль почти что к критической скорости – Саймс еще чуть помедлил, а потом приказал ввести поправку в два с лишним раза меньшую, чем было нужно по расчетам Макса.

Блейн ввел эту коррекцию и продолжил считать следующую задачу. Когда появился ответ, ошибка, многократно усиленная протекшим временем и немыслимой скоростью корабля, была еще разительнее, чем раньше. Капитан бросил на Саймса пораженный взгляд, затем быстро провел коррекцию. Макс не знал, какова она, так как введена она была молча, тумблером, лежавшим у капитана на коленях.

Саймс облизнул свои пересохшие губы.

– Капитан?

– Осталось время всего на один отсчет, – ответил Блейн. – Я сделаю это сам, мистер Саймс.

Данные были ему продиктованы, он начал программировать на бланке. Макс видел, как он что-то стер, потом поднял глаза. Макс посмотрел в ту же сторону. Хронометр над панелью компьютера, установленный на время перехода, показывал, что истекают последние секунды.

– Всем приготовиться! – крикнул капитан.

Макс взглянул вверх. Звезды сползались в одну точку, это означало, что до перехода остались мгновения. Видимо, пока Макс смотрел вверх, капитан Блейн нажал на второй тумблер, тот, который давал кораблю последний толчок, так как звезды вдруг потухли и мгновенно сменились другой звездной твердью, по виду вполне нормальной.

Капитан откинулся в своем кресле.

– Ну, – сказал он весело, – похоже, проскочили. – Он встал и направился к выходу, на ходу бросив через плечо: – Известите меня, когда выведете нас на курс, мистер Саймс. – Потом он исчез в люке.

Макс снова посмотрел вверх, пытаясь по картам, которые он изучил, сообразить, какую именно часть нового неба он видит. Келли тоже глядел вверх.

Макс услышал, как вычислитель пробормотал:

– Ну да, проскочили. Вот только – куда?

Саймс также глядел на небо. Услыхав последние слова Келли, он резко повернулся и зло спросил:

– Что вы имеете в виду?

– То, что я сказал, – ответил Келли. – Это не похоже ни на одно небо, которое я видел за всю свою жизнь.

– Чушь это все. Вы просто еще не сориентировались. Любой знает, что участок неба с первого взгляда может показаться совершенно незнакомым и странным. Достаньте карты этой области, мы быстренько найдем ориентиры.

– Они уже вынуты, сэр.

Через несколько минут большинство присутствующих согласилось, что Келли прав; чуть позже с этим согласился и Саймс. В конце концов он, с бледным, позеленевшим лицом, отвел глаза от карт.

– Никому ни слова, – сказал он. – Это приказ – и я устрою веселую жизнь любому, кто его нарушит. Келли, примите вахту.

– Да, сэр.

– Я буду в каюте капитана.

Он пошел доложить Блейну, что «Асгард» после скачка оказался в неизвестном месте – заблудился.

Глава 14

Где угодно

Двумя часами позже Макс устало карабкался по трапу в «беспокойную нору». Он только что провел жуткие полчаса, рассказывая правду такой, как он ее видел. Капитан Блейн привык возлагать вину на кого угодно, кроме самого себя, однако вид у него был удивленный и потрясенный. Саймс вел себя ужасно. Его логика, похоже, состояла в том, что, так как это никоим образом не может быть его ошибкой и так как немыслимо, чтобы виновен был капитан, – очевидно, это ошибка Макса. Раз Макс был отстранен от работы за несколько минут до перехода, значит он и допустил ошибку, внеся возмущение перед самым критическим моментом, – образно говоря, подтолкнул их под локоть.

При беседе присутствовал мистер Уолтер, бессловесный судья. Они обсуждали материи, лежащие вне круга его профессиональных познаний; он, похоже, изучал их лица. Макс упрямо держался своей точки зрения.

Келли все еще был на вахте. Ковак и Смит снимали спектрограммы. Ногучи и Ланди занимались бумагами.

– Хотите, чтобы я вас подменил? – спросил он у Келли.

Вид у Келли был озабоченный.

– К сожалению, ты не можешь этого сделать.

– Как это?

– Пока ты сюда шел, позвонил мистер Саймс. Он говорит, что ты не будешь допущен к вахте вплоть до особого распоряжения.

– Так и сказал? Впрочем, этого следовало ожидать.

– Он сказал еще, чтобы тебя не допускали в помещение центра управления.

Макс высказал все, что он думал про Саймса. Потом добавил:

– Ну что ж, все было прекрасно, мне очень нравилось здесь работать. Пока, увидимся.

Он повернулся, чтобы уйти, но Келли его остановил.

– Не спеши, Макс. Он еще некоторое время здесь не появится. Мне нужно знать, в чем все-таки дело. Сидя за компьютером, я не вижу, что тут у вас творится.

Макс рассказал ему все, выуживая из памяти числа. В конце концов Келли кивнул.

– Это согласуется с тем, что я сумел тут раскопать. Капитан сделал ошибку, переставив цифры, – это очень просто. Затем у Саймса не хватило пороху провести большую коррекцию, когда это от него потребовалось. Но есть еще одна вещь, которой ты не знаешь. И они тоже не знают – пока.

– Что еще? Какую вещь?

– Все это есть на самописце силовой установки. Гюнтер стоял на вахте там, внизу, и рассказал мне по телефону. Нет, я конечно не сказал ему, что что-то не так. Я просто попросил его доложить мне, это вполне обычное дело. Между прочим, там, внизу, уже волнуются? Пассажиры сходят с ума?

– Нет, пока что не видно.

– Ну, это ненадолго. Такое невозможно долго скрывать. Так вот, насчет моей истории. Все было уже очень скверно, но у капитана оставался последний шанс. Он ввел коррекцию, но слишком большую. И ввел ее с обратным знаком, прямо в противоположную сторону.

Никакие ругательства тут не годились, все они были слишком слабы. Макс только и смог произнести:

– Господи!

– Вот именно. Влип он крупно.

– А есть какие-нибудь мысли относительно того, куда это нас занесло?

Келли указал на Ковака и Смита, возившихся со спектрографом.

– Они пробуют что-нибудь выудить, но пока ничего не выходит. В первую очередь яркие звезды класса В и О. Однако пока не видно ничего, совпадающего с каталогами.

Ногучи и Ланди орудовали фотоаппаратом.

– А что они делают? – удивился Макс.

– Фотографируют записи. Все записи – бланки программирования, необработанные данные от картографов, ленту компьютера, все что есть.

– А какой с этого толк?

– Может, и никакого. Только вот случается, что записи пропадают. Иногда их даже подменяют. Но только не в этот раз. У меня будет собственный комплект.

Макс еще только осознавал малоприятные обстоятельства, на возможность которых намекал Келли, когда Ногучи поднял голову.

– С этим кончено, босс.

– Отлично. – Келли повернулся к Максу. – Сделай мне одолжение. Засунь эти пленки в карман и унеси их с собой. Хочу, чтобы их здесь не было. Я возьму их потом.

– Ну… хорошо. – Пока Ногучи разряжал камеру, Макс спросил у Келли: – Как ты думаешь, сколько времени потребуется, чтобы определить по спектрам, где мы находимся?

На лице Келли появилась какая-то обреченность.

– Макс, а с чего это ты взял, что мы обязательно что-то определим?

– Не понимаю.

– Чего ради что-нибудь из всего этого… – он сделал широкий жест рукой, – должно соответствовать каким бы то ни было нашим картам?

– Ты хочешь сказать, – медленно проговорил Макс, – что, может быть, мы вообще не в своей Галактике? Может быть, мы в какой-нибудь другой, вроде, скажем, туманности Андромеды?

– Может, и так. Но даже это не все. Слушай, Макс, я – не физик-теоретик, уж это точно, но, насколько я знаю, теория говорит, что, если ты превосходишь скорость света, ты вырываешься из своего пространства куда-то в другое место. Потому что ты теряешь согласование с прежним пространством, оно тебя больше не удерживает. А вот куда ты попадаешь, если только ты не нацелился точно в Хорстову конгруэнтность, – это совсем другой вопрос. Теория ничего об этом не говорит. Ведь не говорит?

У Макса разболелась голова.

– Послушай, я ведь не знаю.

– Вот и я не знаю. Но так как мы не прицелились точно, чтобы выскочить снова в свое пространство в другой его точке, мы можем быть сейчас где угодно. Я имею в виду – вообще где угодно. Мы можем находиться в другом пространстве-времени, абсолютно не связанном с нашим. – Он опять бросил взгляд на чужие звезды.

Макс спустился вниз, чувствуя себя еще хуже, чем раньше. По пути он встретил Саймса, поднимавшегося в центр; астронавигатор зло посмотрел на него, однако не сказал ни слова. Когда Макс вошел в свою каюту, он положил пленки в ящик – потом чуть подумал, выдвинул ящик совсем и спрятал их в пустоте позади него.

Макс сидел в каюте и чувствовал себя неспокойно. Больше всего его раздражала невозможность попасть в центр управления, очень хотелось самому поискать на новом небе известные звезды. Звезды класса В и О – это все прекрасно, но можно было придумать еще с полдюжины способов определиться. Например, шаровые звездные скопления – их было бы очень легко идентифицировать; подцепи их четыре штуки – и будешь знать, где находишься, так же точно, как если бы прочитал название улицы на углу. После этого осталось бы только все уточнить, и теперь уже было бы известно, какие звезды искать и где. А потом – со всех ног к ближайшей конгруэнтности, нанесенной на карту, сколько бы времени это ни заняло, хоть неделю, хоть год. Корабль не мог по-настоящему заблудиться.

А что, если они даже не в своей Галактике?

Эта мысль пугала его. Если это так, они никогда, до скончания света, не доберутся до дома. Эту мысль сменила другая, еще худшая. А что, если Келли прав в своих подозрениях и они в совершенно другой вселенной, в другом пространстве-времени? Ну что тогда? Он читал достаточное количество философских размышлений, чтобы понимать, что нет никаких теоретических оснований, чтобы это было невозможным: Создатель мог сотворить бесконечное количество вселенных – может, довольно сходных друг с другом, а может, отличающихся друг от друга, как сыр от пятницы. Миллионы, миллиарды Вселенных, все бок о бок друг с другом.

Другая Вселенная могла иметь другие физические законы, другую скорость света, другую гравитацию, другой темп течения времени – они вполне могут, если сумеют вернуться, обнаружить, что прошло десять миллионов лет и Земля сгорела, как уголек в костре.

Но лампа над столом светила нормально, сердце его билось так же, как всегда, подчиняясь привычным законам гидравлики, сиденье стула прижималось к нему так же, как всегда; если это и вправду другое пространство, различия не слишком очевидны. И если это и в самом деле другая Вселенная, с этим все равно ничего не поделать.

В дверь постучали, он впустил Келли, усадил его на стул, а сам сел на койку.

– Что-нибудь новенькое?

– Нет. Господи, как же я устал!.. Снимки у тебя?

Макс вытащил ящик, пошарил за ним и отдал пленки Келли.

– Слушай, шеф, у меня есть одна мысль.

– Давай.

– Предположим для начала, что мы в своей Галактике, потому что…

– Потому что если это не так, то и пробовать что-либо нет смысла.

– Ну, вроде того. Ну так, значит, мы в Млечном Пути. Тогда мы осматриваемся по сторонам, быстренько подсчитываем количество звезд на отдельных участках неба, отсюда оцениваем расстояние до центра Галактики и направление на него. Потом пытаемся идентифицировать спектры звезд, лежащих в этом направлении, решив сначала, какие будем искать, и прикинув видимые звездные величины для расстояния, полученного при оценке. Это даст нам…

– …большую экономию времени, – устало закончил за него Келли. – Не учи дедушку жить. А какого лешего, ты думаешь, делал я все это время?

– Ой, прости, пожалуйста.

– Да нечего тут прощать. Наш глубокоуважаемый начальник и до такого додуматься не мог. Пока я пытался там работать, он ошивался вокруг, ища виноватых и пытаясь заставить меня сказать, что он был абсолютно прав, абсолютно во всем, – дрожал за свою шкуру, вместо того чтобы дрожать за свой корабль. Тьфу! И кстати, он забрал все записи, в точности как я и думал. «Чтобы показать капитану» – так он объяснил. – Келли поднялся со стула. – Я, пожалуй, пойду.

– Не спеши. Я позвоню, чтобы принесли кофе.

– Он уже течет у меня из ушей. – Келли вынул пленки из кармана и задумчиво поглядел на них. – Я сказал Ногги снять все два раза, тут два комплекта пленок. Пожалуй, тут у тебя хорошее место, чтобы прятать. Знаешь, давай-ка мы спрячем здесь один комплект, и пусть он себе лежит. Как знать, может, и пригодится.

– Келли, неужели ты и вправду ожидаешь, что будет какая-нибудь история с этими записями? Я думаю, что с нас хватит и того, что мы заблудились.

– Ты так думаешь? Макс, когда-нибудь из тебя получится хороший офицер. Но ты же наивен как ягненок. А вот я предпочитаю носить и подтяжки, и ремень. Так вернее. Я люблю по возможности оставлять как можно меньше на произвол судьбы. Док Хендрикс, мир праху его, был точно таким же. – Келли посмотрел, как Макс засовывает второй комплект пленок назад за ящик, а затем направился к выходу. У двери он остановился. – Забыл сказать тебе одну вещь. Так уж вышло, что мы выскочили довольно близко к одной звезде, да к тому же еще и G-класса.

– А… – Макс немного подумал. – Это не какая-нибудь из известных нам?

– Конечно нет, а то бы я так и сказал. Мы не успели еще толком оценить расстояние, но до нее от четырех недель до года пути – при максимальном ускорении. Тебе, наверное, интересно это узнать.

– Да, конечно. Спасибо. Только я не понимаю, что это меняет.

– Не понимаешь? А тебе не кажется, что нам сейчас совсем не плохо иметь поблизости от себя звезду солнечного типа и, вполне возможно, с планетами типа Земли, вращающимися вокруг нее?

– Ну, разве…

– А мне вот кажется. Все эти дела насчет Адама и Евы, мягко говоря, очень заковыристы, а нам, вполне возможно, предстоит долгая стоянка. – С этими словами он вышел из каюты.

Никто не пришел позвать Макса на обед; когда он заметил, что уже на несколько минут опаздывает, то отправился в салон. Большинство пассажиров уже сидело, кое-кто еще стоял, переговариваясь. Было невозможно не почувствовать смутное беспокойство, витавшее в зале. Макс обратил внимание на то, что капитана не было за столом, не было и мистера Уолтера. Когда он проходил к своему месту, мистер Хорнби попытался уцепиться за его руку.

– Простите меня, сэр, – отмахнулся Макс. – Я спешу.

– Подождите секундочку. Я только хотел вас спросить…

– Простите, пожалуйста. – Он торопливо прошел к своему столу и сел на место. Старшего механика не было видно, но все пассажиры сидели на своих местах. Макс поздоровался:

– Добрый вечер, – и потянулся за суповой ложкой, чтобы хоть чем-то себя занять.

Супа на столе не было, равно как и булочек с маслом, хотя со времени начала обеда прошло уже минут десять. В царстве главного стюарда Дюмона такого просто не могло произойти. Правда, если разобраться, и самого Дюмона не было нигде видно.

Миссис Дайглер положила руку ему на локоть.

– Макс? Расскажите мне, пожалуйста, что это за дурацкие слухи ходят по кораблю?

Макс попытался сохранить непроницаемое лицо.

– Какие слухи, мадам?

– Да вы и сами должны были их слышать. В конце концов, вы же занимаетесь астронавигацией. Говорят, что капитан свернул не за тот угол, или как там еще, и в итоге мы падаем на звезду.

Макс попытался поубедительнее изобразить смешок.

– Откуда вы это взяли? Кто бы вам это ни сказал, он, скорее всего, не смог бы отличить звезду от собственного локтя.

– Вы не хотите обмануть свою старую тетю Мэгги?

– Я могу совершенно точно заверить вас, что «Асгард» не падает на звезду. Или даже на звездочку. – Он повернулся к столу. – Зато создается впечатление, что в камбузе что-то и вправду упало. Обед страшно запаздывает.

Он ни к кому не поворачивался, пытаясь избежать дальнейших расспросов. Однако это не помогло. Мистер Артур резко окликнул его:

– Мистер Джонс!

– Да? – повернулся Макс.

– Почему вы от нас скрываете? Мне известно из надежных источников, что наш корабль потерялся.

Макс попытался изобразить на лице удивление.

– Что-то я не совсем вас понимаю. Мы же вроде находимся в нем.

Мистер Артур негодующе фыркнул:

– Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Что-то пошло наперекосяк с как-там-это-называется – переходом. Мы заблудились.

Макс начал отвечать, как школьный учитель не слишком сообразительному ученику, загибая по очереди пальцы:

– Мистер Артур, я могу вас заверить, что корабль не подвергается абсолютно никакой опасности. А что касается того, что мы заблудились, то я могу столь же твердо вас заверить, что, если так и произошло, капитан забыл сообщить мне об этом. В момент перехода я находился в центре управления, и он, по всей видимости, был вполне удовлетворен ходом дел. Вы не могли бы быть столь любезны, чтобы рассказать мне, кто распространяет подобные небылицы? Это ведь очень серьезное дело, все всегда и начинается с таких слухов. Не раз бывало так, что люди впадали в панику.

– Ну… это был кто-то из команды. Я не знаю, как его зовут.

– Так я и думал, – кивнул Макс. – Так вот, из своего опыта я знаю, – продолжал он, цитируя своего дядю, – что быстрее света распространяется только одна вещь – слухи по кораблю. И им совсем не обязательно иметь под собой хоть какие-нибудь основания – они все равно распространяются мгновенно. – Он огляделся вокруг. – Но все-таки интересно, что там случилось с обедом? Не хотелось бы идти на вахту голодным.

– Так, значит, у нас все в порядке, правда, Макс? – нервно спросила миссис Вебербаур.

– С нами все в абсолютном порядке, мадам.

– Макс, – наклонилась к его уху миссис Дайглер, – а чего это вы вдруг так вспотели?

Спас его слуга из команды стюарда, торопливо подошедший к их столу и начавший расставлять тарелки с супом. Макс остановил его и тихо спросил:

– Джим, а где Дюмон?

– Стряпает, – столь же тихо ответил официант.

– С чего это? А где повар?

Официант нагнулся к нему и прошептал:

– Французик совсем скис. Думаю, ему этого не переварить. Ну, ты понимаешь, о чем я.

Макс отпустил его. Мистер Артур резко спросил:

– Что он вам сказал?

– Я просто пытался выяснить, что случилось на камбузе, – ответил Макс. – Создается впечатление, что повар привел себя в недееспособное состояние. – Он зачерпнул ложкой суп. – По вкусу этого супа я склонен предположить, что он сварил в нем свой палец. Довольно паршиво.

От дальнейших уверток Макса спасло появление первого помощника. Мистер Уолтер подошел к капитанскому столу и постучал ложкой по бокалу.

– Внимание, пожалуйста! – Подождав, пока в зале воцарится тишина, он вынул из кармана бумагу. – От имени капитана я должен сделать вам объявление. Те из вас, кто знаком с теорией астронавигации, знают, что пространство, благодаря перемещению звезд, находится в постоянном изменении и что, вследствие этого, не бывает двух абсолютно одинаковых рейсов. Иногда, по этой причине, становится необходимым производить некоторые изменения в расписании. Именно такие обстоятельства возникли в текущем рейсе, и «Асгард» достигнет следующей своей точки назначения с некоторой задержкой. Мы крайне сожалеем, однако изменить законы природы не в наших силах. Мы выражаем надежду, что все вы воспримете эту задержку как не слишком серьезное неудобство или даже как приятное продолжение отдыха в дружественной и комфортабельной атмосфере нашего корабля. Не забывайте, пожалуйста, также, что страховой полис, прилагавшийся к вашему билету, полностью покрывает все потери и упущенные выгоды, которые могут возникнуть у вас из-за опоздания корабля.

Мистер Уолтер спрятал бумажку в карман; у Макса создалось впечатление, что в действительности он по ней не читал.

– Это все, что хочет сообщить вам капитан, но я хочу добавить еще кое-что и от себя. До меня дошло, что в связи с этим небольшим отклонением от расписания кто-то распространяет совершенно дурацкие слухи. Я хочу выразить свое сожаление, если кто-либо из вас был встревожен этими россказнями, и твердо заявить, что, если их автор будет обнаружен, к нему будут применены самые жесткие меры. – Тут первый помощник рискнул величественно улыбнуться. – Но вы же все понимаете, как трудно бывает проследить путь какой-нибудь вздорной сплетни. Во всяком случае, я хочу вас уверить, что «Асгард» не подвергается ни малейшей опасности какого-либо рода. Этот старичок работал в пространстве задолго до рождения любого из нас, и он будет в расцвете сил, когда все мы уже умрем от старости, – благослови Господь его крепкие кости. – Он повернулся и, не задерживаясь, вышел из зала.

Макс выслушал этот монолог, раскрыв от восхищения рот. Он родился и вырос в местности, где «треп» считался вполне уважаемым литературным жанром, и все же ни разу в жизни не слышал, чтобы ложь излагалась столь изящно, чтобы она столь мастерски переплеталась с правдой. Если брать по кусочку, невозможно было сказать, что какая-либо часть рассказа первого помощника лжива, но в целом они слагались в утверждение, что «Асгард» не заблудился, а уж это-то была самая натуральная ложь. Он снова повернулся к своим соседям по столу.

– Передайте мне кто-нибудь, пожалуйста, масло.

– И вы говорили нам, – глаза мистера Артура метали молнии, – что ничего не произошло.

– Отстаньте от него, Артур, – прорычал мистер Дайглер. – Макс, если принять во внимание обстоятельства, вел себя очень порядочно.

У миссис Вебербаур на лице появилось удивление.

– Но ведь мистер Уолтер сказал, что все в порядке?

Дайглер посмотрел на нее с сожалением.

– Мы влипли в неприятности, мамочка Вебербаур. Это совершенно ясно. Но нам не остается ничего другого, кроме как сохранять спокойствие и доверять офицерам корабля. Так, Макс?

– Пожалуй что, так, сэр.

Глава 15

«Это не пикник»

Этим вечером и весь следующий день Макс почти не выходил из каюты, не желая отвечать ни на расспросы пассажиров, ни на вопросы, почему его освободили от вахт. Поэтому вышло так, что он пропустил бунт на борту, попросту проспал его. Впервые Макс узнал о бунте, когда уборщик, занимавшийся его каютой, появился с синяком во весь глаз.

– Кто это так вас разукрасил, Гарсия?

– Да я точно и не знаю. Это получилось во время вчерашней заварушки.

– Заварушки? Какая такая заварушка?

– Вы что, хотите сказать, что ничего не знаете?

– Да я первый раз про это слышу. Что там произошло?

Гарсия Лопес задумчиво закатил глаза.

– Ну, я бы не хотел много про это рассказывать. Вы же понимаете, как это бывает, – никто не хочет доносить на своего товарища.

– Да кто тебя просит стучать на товарища? Мне совсем не нужны фамилии, но что там такое вышло?

– Ну так вот, сэр. Кое-кто из ребят довольно слабо соображает…

Понемногу Макс разобрался, что произошло. Беспокойство в команде было значительно сильнее, чем среди пассажиров, – возможно, потому, что астронавты яснее представляли себе ситуацию, в которую попал корабль. Кое-кто из них подкрепил свои мысли джордановской водкой, и тогда они решили явиться к капитану все вместе и потребовать прямого разговора. Драка произошла, когда корабельный старшина попытался остановить их на трапе, ведущем на палубу «В».

– Кто-нибудь пострадал?

– Да не то чтобы пострадал, я бы так не сказал, ну, разве что порезался малость. Я вот получил эту штуку… – Лопес осторожно потрогал свой глаз. – Потому что слишком уж хотел посмотреть, что там происходит. Этот скелет Ковак сломал ногу.

– Ковак! Он-то как попал в эту историю? – Было совершенно невероятно, чтобы кто-либо из их компании принял участие в таком безрассудстве.

– Он спускался вниз – наверное, шел с вахты. Может, он пытался помочь констеблю. А может, его просто дверью ударило. Вот ваш дружок Сэм Андерсон – он-то уж точно был в самой гуще.

Сэм! Максу стало прямо нехорошо – Сэм снова нарвался на неприятности!

– Это точно?

– Да я же сам там был.

– Э-э-э, но он же не был главарем, правда, не был?

– О, да ты меня совсем не понял, Ма… мистер Джонс. Он все это дело и успокоил. В жизни своей не видел человека, который так здорово орудует руками. Он хватал двоих… трах! Их головы трескаются друг о друга. А потом он хватает двух следующих…

Макс решил выйти из своего укрытия, чтобы сделать две вещи: заглянуть к Коваку и узнать, в каком он состоянии и не нужно ли ему чего, а кроме того, встретиться с Сэмом. Однако не успел он выйти из каюты, как пришел Смит с распорядком вахт, в котором он должен был расписаться. Из этой бумаги Макс выяснил, что назначен на попеременную вахту с Саймсом – и что он должен сию же минуту явиться на вахту. Он отправился наверх, размышляя на ходу, что это заставило Саймса сменить гнев на милость.

В помещении центра управления находился Келли. Макс огляделся по сторонам, но Саймса не было.

– Это ваша вахта, шеф?

– Только пока ты меня не подменишь. Это моя последняя вахта.

– Чего это вдруг? Неужели теперь уже вы стали любимой занозой в его заднице?

– Да, можно и так сказать. Но только не так, как ты думаешь. Он нарисовал это свое вахтенное расписание, и в нем мы с ним следовали друг за другом. Тогда я вежливо указал ему на законы гильдии, на то, что мне не платят за то, чтобы я брал на себя ответственность за руководство вахтой.

– Ни фига себе! И что же он тебе сказал?

– А что ему сказать? Он мог бы мне приказать в письменной форме, а я мог бы, точно так же, в письменной форме, согласиться, занеся свои возражения в вахтенный журнал, – и тогда бы он подставил себя со страшной силой. У него остался не слишком богатый выбор – снова поставить тебя в расписание, попросить капитана подежурить через раз с ним или сказаться больным и уйти отдохнуть на пару неделек. Теперь, когда Ковак слег, выбора у него и совсем не осталось. Слышал про Ковака?

– Да. Расскажи, как там все было? – Макс глянул на Ногучи, скучавшего за компьютером, и понизил голос: – Бунт?

Келли сделал круглые глаза.

– Я что-то вас не понимаю, сэр. Ковак поскользнулся и упал с трапа.

– А, значит, так?

– Так записано в журнале.

– Хм… Ну что ж, наверное, мне надо вас подменить. Как тут обстановочка?

Они шли с ускорением в направлении ближайшей звезды G-класса; приказы были занесены в книгу приказов… почерком Саймса, но с подписью капитана Блейна. Почерк капитана показался Максу каким-то неуверенным, дрожащим, как будто капитан писал в сильном нервном возбуждении. Келли уже успел вывести корабль на нужный курс.

– Вы бросили попытки определить, где мы находимся?

– О нет. Приказано заниматься этим столько времени, сколько позволят остальные дела. Но я ставлю семь против двух, что и ты ничего не найдешь. Макс, это же какое-то совсем другое место.

– Не надо опускать руки. Откуда ты можешь это знать?

– Я не знаю, я чувствую.

Несмотря на слова Келли, Макс провел всю вахту в поисках. Без малейшей удачи. Спектрограммы, соответствующим образом снятые и обработанные, для звезд то же самое, что для людей отпечатки пальцев. Их можно классифицировать и потом проводить сравнение с теми из каталога, которые к ним наиболее близки. Макс нашел много спектрограмм, достаточно близко совпадающих с каталожными, однако всегда находилось какое-то отличие – вроде того, которое делает одного из близнецов не очень похожим на своего брата.

За пятнадцать минут до конца вахты он кончил это занятие и приготовился к смене. Ожидая Саймса, он думал о шутке, которую разыграл Келли для того, чтобы вернуть его на вахту. Молодчага! Он знал Келли достаточно хорошо, чтобы понимать, что благодарить его не надо; сделать так – значило бы заподозрить главного вычислителя в «неподобающем мотиве» – вполне достаточно подмигнуть ему. И не забывать про поддержку.

Саймс ворвался с опозданием на пять минут. Он ничего не сказал, только просмотрел вахтенный журнал и записи наблюдений, проведенных Максом. Макс подождал несколько минут, внутренне раздражаясь все больше и больше. В конце концов он произнес:

– Вы готовы подменить меня, сэр?

– Всему свое время. Я хочу посмотреть сначала, что ты изгадил на этот раз. – Макс не ответил. Саймс ткнул пальцем в то место журнала, где Макс расписался, сопроводив подпись словами «старший по вахте». – Перво-наперво это неверно. Добавь «под руководством».

Макс глубоко вздохнул.

– Под чьим руководством, сэр?

– Моим.

Макс помедлил всего мгновение, прежде чем ответить:

– Нет, сэр. Только в случае, если вы присутствуете во время моей вахты и наблюдаете за мной.

– Ты мне возражаешь?

– Нет, сэр. Только я хотел бы получить относительно этого письменный приказ, занесенный в вахтенный журнал.

Саймс захлопнул журнал и медленно оглядел его с головы до ног.

– Мистер, если бы у нас не было нехватки персонала, вы не стояли бы вахту. Вы не готовы руководить вахтой и, по моему глубокому убеждению, не будете готовы никогда.

– Если вы так считаете, сэр, я вполне охотно вернусь к обязанностям картографа. Или в команду стюарда.

– Там тебе и место! – Саймс почти кричал. Ногучи задержался, после того как его подменил Ланди. Они оба бросили взгляд на происходящее и с деланым равнодушием отвернулись.

Макс совсем не старался говорить с Саймсом конфиденциально.

– Очень хорошо, сэр. Так вы меня подмените? Я сейчас отправлюсь к первому помощнику и доложу ему, что снимаю с себя временное назначение и возвращаюсь к исполнению своих постоянных обязанностей.

Он ожидал взрыва. Однако Саймс сделал видное невооруженным глазом усилие, чтобы сдержать себя, и ответил почти спокойно:

– Послушайте, Джонс, вы как-то не так ко всему этому относитесь.

«А что мне терять?» – подумал про себя Макс и произнес:

– Это вы не так ко всему относитесь, сэр.

– Э? Это что еще такое?

– Вы задевали меня с момента, когда я появился в «норе». Вы ни разу не побеспокоились научить меня чему-нибудь, а вместо этого придирались ко всему, что бы я ни делал. С того времени как меня сделали стажером, все стало еще хуже. Вы заявились ко мне в каюту и сказали, что вы против моего назначения, что вы не хотите, чтобы я…

– Ты не можешь этого доказать!

– А мне и не надо ничего доказывать! А теперь вы говорите, что я не способен стоять вахту, на которую сами меня и поставили. Вы совершенно ясно сказали, что никогда не дадите мне рекомендацию для постоянного назначения, так что совершенно очевидно, что я только зря трачу время. В таком случае я вернусь в команду казначея и буду делать там то, на что способен. А теперь вы все-таки подмените меня, сэр.

– Вы оскорбляете своего командира.

– Нет, сэр, я никого не оскорбляю. Я говорил с вами вежливо, излагал факты. Я попросил подменить меня на вахте – моя вахта окончилась добрые полчаса назад, – чтобы иметь возможность обратиться к первому помощнику и вернуться к исполнению своих постоянных обязанностей. Как это допускается законами обеих гильдий, – добавил Макс.

– Я не разрешаю вам.

– Я так решил, сэр. У вас нет выбора.

По лицу Саймса было видно, что выбора у него действительно нет. Некоторое время он помолчал, затем произнес более спокойным голосом:

– Забудьте про все это. Я вас подменяю. Возвращайтесь сюда в восемь.

– Не так сразу, сэр. Вы заявили публично, что я не компетентен возглавлять вахту. В таком случае я не могу взять на себя эту ответственность.

– Какого черта! Что это ты пытаешься делать? Меня шантажировать?

Про себя Макс вполне с этим согласился, но вслух ответил:

– Я бы не назвал это так, сэр. Но вы не можете иметь сразу и то и это.

– Что ж. Я думаю, что вы достаточно компетентны, чтобы стоять такие вахты. По правде говоря, тут и делать-то нечего.

– Очень хорошо, сэр. Не будете ли вы так добры занести это в вахтенный журнал?

– Что?

– Ввиду создавшихся обстоятельств, сэр, я вынужден настаивать на букве закона и просить вас занести это в вахтенный журнал.

Саймс тихо выругался, затем схватил ручку и быстро что-то написал. Затем он повернул журнал к Максу.

– Вот.

Макс прочитал: «Мистер Джонс сочтен достаточно квалифицированным, чтобы возглавлять вахты в космосе, не связанные с аномалиями; (подп.) Саймс, астронавигатор».

Макс, конечно, отметил про себя оговорку, которая даст Саймсу возможность помешать ему достичь постоянного статуса. Но Саймс остался в рамках закона. Кроме того, признался себе Макс, он не хотел покидать компанию из «норы». Он утешал себя той мыслью, что так как они, видимо, окончательно заблудились, то неизвестно, понадобится ли ему когда-нибудь рекомендация Саймса.

– Вполне удовлетворительно, сэр.

Саймс снова схватил журнал.

– А теперь марш отсюда. И чтобы были завтра здесь вовремя.

– Есть, сэр. – Макс не мог удержаться от того, чтобы не оставить последнее слово за собой. То, как он выстоял в схватке с Саймсом, ударило ему в голову. – Вы мне только что напомнили, сэр. Не будете ли вы так добры подменить меня после той вахты вовремя?

– Что?!

– Согласно закону человека нельзя заставлять работать больше чем четыре часа из восьми, за исключением непредвиденных обстоятельств, занесенных в вахтенный журнал.

– Отправляйтесь вниз.

Макс пошел вниз. Он торжествовал, но ему слегка было не по себе. Он не любил драк, никогда не любил, после них у него внутри что-то противно сжималось. Он ворвался в свою каюту и чуть не споткнулся о Сэма.

– Сэм!

– Он самый! Что это с тобой, сынок? Ты выглядишь так, словно за тобой гнались черти и хватали тебя за пятки.

Макс шлепнулся на койку и глубоко вздохнул.

– Я и вправду примерно так себя и чувствую. – Он рассказал Сэму про схватку с Саймсом.

– Вот так и надо с такими типами, – одобрительно кивнул Сэм. – Оскорбляй его, пока он не начнет извиняться. Будешь ставить ему синяки почаще – он с руки у тебя есть будет.

Макс тоскливо покачал головой.

– Сегодня я, конечно, порезвился, но он обязательно придумает, как на мне отыграться. Да бог с ним.

– Все это не так, парнишка. Ты только не давай ему повода и жди удобного случая. Если человек глуп и имеет дрянной характер – а этот твой Саймс такой и есть, я давно в нем разобрался, – и если ты умен и сумеешь сдержать свой характер, в конце концов он обязательно раскроется. Такой уж у природы закон.

– Может быть. – Макс повернулся и сел на койке. – Сэм, да у тебя снова значок.

Сэм поддел пальцем значок, означавший, что он – главный старшина полиции корабля.

– Ты что, только заметил?

– Наверное, я тут слишком закрутился. Это что, первый решил вдруг все простить и все забыть?

– Не то чтобы. Ты уже знаешь про суету прошлой ночью?

– Кое-что. Но как я понял, официально ничего не произошло.

– Именно так. Мистер Уолтер умеет действовать аккуратно.

– Так что же там было? Я уже наслышан, что ты кого-то там черепами сталкивал.

– А ничего особенного. И все довольно тихо. Я бывал на таких кораблях, где заварушка вроде вчерашней сошла бы за небольшую разминку для улучшения пищеварения. Кое-кто из парней сдрейфил, и поэтому они отправились лакать огненную воду. Затем пара типов с большими ртами и низкими лбами вдруг вдохновилась тем, что они имеют полное право обсудить все с капитаном. Так как все они суть овцы, то и отправились стадом. Попадись им на пути хоть один офицер, он мог бы без всякого шума отправить их баиньки. Но вместо того на них нарвался мой незадачливый предшественник, нарвался и велел им разойтись. Чего они не сделали. Боюсь, что с дипломатией у него слабовато. И он заорал: «Эй, вы, мужланы», используя это трогательное архаическое выражение. Вот тут-то все и началось.

– А ты как туда попал? Пришел ему на помощь?

– Ну уж конечно… Я просто стоял на безопасном расстоянии и получал удовольствие от зрелища, как вдруг увидел, что по трапу спускаются домашние шлепанцы мистера Уолтера. По этому случаю я вступил в круг и сыграл заметную роль в концовке спектакля. Чтобы получить орден, Макс, самое главное – убедись точно, что на тебя смотрит генерал, а потом уж – за дело.

– Я как-то раньше не считал, что ты склонен к героизму, – ухмыльнулся Макс.

– Да упаси господь. Но это сработало. Мистер Уолтер вызвал меня, сожрал меня с потрохами, объяснил мне, что я мерзавец, вор и негодяй, после чего предложил мне вернуть мой значок, если я сумею сохранять порядок в трюме. Я посмотрел ему прямо в глаза, честным таким и искренним взглядом, и сказал, что сделаю все, что смогу. И вот я здесь.

– Я жутко рад, Сэм.

– Спасибочки. А потом он посмотрел мне в глаза и сказал, что у него есть некоторые основания предполагать – словно он не знал! – что где-то на корабле может находиться самогонный аппарат. И приказал мне найти его и уничтожить заодно с любыми найденными спиртными напитками.

– Вот как? Ну и как же воспринял эту новость мистер Джи?

– Да как же, мы с Пузатым разобрали вместе его аппарат и сложили все детали в кладовку, а потом заперли и все его торговые запасы. Я умолял его не дотрагиваться до всего этого, пока корабль не выберется из заварухи. Я объяснил ему, что, если он что тронет, я переломаю ему руки. И одну, и другую.

Макс хихикнул.

– Ну что ж, я очень рад, что ты опять в фаворе. И молодец, что зашел сказать мне про это. – Он широко зевнул. – Прости. Я прямо на месте засыпаю.

– Я сейчас смоюсь. Но пришел я ради того, чтобы задать тебе один вопрос.

– Какой?

– Ты видишь последнее время шкипера?

Макс подумал.

– Со времени перехода – нет, не видел. А что?

– И никто не видел. Вот я и подумал: может, он проводит все время в «беспокойной норе»?

– Нет. Если подумать, его не было даже за столом во время обеда – по крайней мере, в те разы, когда я ел в салоне.

– Так, значит, он ест в каюте. – Сэм встал. – Интересно, очень интересно. Мм… Я бы на твоем месте не распространялся на эту тему, Макс.

Когда Макс сменил Саймса, тот не сказал почти ни слова. Не разговаривали они и в дальнейшем; Саймс, за исключением кратких формальностей при передаче вахты, вел себя так, словно Макса вообще не существует. Капитан в центре управления не показывался. Несколько раз Макс был уже готов спросить об этом Келли, но каждый раз решал воздержаться. Однако по кораблю ползли слухи: капитан болен; капитан находится в коме; Уолтер и главный врач освободили его от исполнения обязанностей; капитан не отходит от письменного стола, разрабатывая новый, удивительный способ вернуть корабль туда, где ему надлежит быть.

К этому времени все уже осознали, что корабль заблудился, но время истерик кончилось; пассажиры и команда были спокойны, и, похоже, все были согласны с тем, что решение встать на орбиту вокруг звезды солнечного типа, к которой они двигались, было единственно разумным. Они подошли уже достаточно близко, чтобы обнаружить у этой звезды планеты, – конечно же, никто еще не видел звезду G-класса без планет, но все равно крошечные пятнышки на фотопластинке вызвали всеобщий энтузиазм.

Выбор пришлось делать между третьей и четвертой планетами. Болометрические измерения показали, что температура поверхности звезды немного превышает шесть тысяч градусов по Кельвину, что вполне согласовывалось с ее спектром; это только чуть больше, чем у родного Солнца. Вычисленные температуры поверхности третьей и четвертой планет показывали возможность того, что третья может оказаться неприятно жаркой, в то время как четвертая может быть замерзшей. И у той и у другой были обнаружены атмосферы. Быстрый облет их по гиперболической орбите разрешил этот вопрос. Болометр показал, что на третьей чрезмерно жарко и даже на четвертой климат близок к тропическому. У четвертой была луна – еще одно ее преимущество перед третьей, так как период обращения спутника давал легкий способ определить массу планеты. Исходя из этой массы и видимых размеров планеты, силу тяготения на ее поверхности можно было вычислить по классической Ньютоновой формуле. Результат был – девяносто три процента от тяготения на поверхности Земли, величина удобная и несколько неожиданно низкая, принимая во внимание, что диаметр планеты превышал десять тысяч миль. Спектры поглощения показывали присутствие в атмосфере кислорода и нескольких инертных газов.

Саймс, ассистируемый Келли, вывел «Асгард» для удобства осмотра планеты на полярную орбиту – Максу, как обычно, осталось только кусать себе пальцы.

Капитан не пришел в центр управления даже во время этого маневра.

Они болтались на стационарной орбите, постоянно исследуя свой будущий дом из центра управления и рассматривая его сквозь иллюминаторы салона. Именно здесь, в салоне, Элли наконец и настигла Макса. Он почти не видел ее во время приближения к планете. Во-первых, был слишком занят и слишком измотан попеременными вахтами, а во-вторых, слишком много было у него на уме такого, что не хотелось говорить, а она сумела бы вытащить из него все. Однако, как только корабль вышел на орбиту и двигатели были выключены, согласно обычным правилам Саймс мог разрешить рядовым нести вахту – что он и сделал, приказав Максу держаться подальше от центра управления.

Макс не мог устоять перед завораживающим зрелищем незнакомой планеты, он вместе с пассажирами не отходил от иллюминаторов салона. Именно там он и торчал, глядя поверх чужих плеч, когда кто-то ухватил его за руку.

– И где же мы все это время были?

– Работал.

Он протянул руку и погладил Чипси; паучок перепрыгнул ему на плечо и начал шарить у него по карманам.

– Ерунда. Не все же время ты работаешь. Да знаешь ли ты, что только за последнюю неделю я послала в твою каюту девять записок?

Макс знал. Он сберег все записки, но отвечать не стал.

– Прости.

– Он еще говорит «прости»! Ну да ладно. Макс, расскажи мне все про эти дела. – Она повернулась и бросила взгляд в иллюминатор. – Как ее назвали? На ней кто-нибудь живет? Где мы собираемся приземлиться? Когда мы собираемся приземлиться? Макс, правда же, это здорово?

– Да никак ее еще не назвали – мы называем ее просто «планета», или «четвертая». Келли хочет назвать ее «Хендрикс». Саймс чего-то крутит. Я думаю, он хотел бы дать ей свое собственное имя. А капитан, насколько я знаю, не принял еще никакого решения.

– Ее нужно назвать «Вера», или «Надежда», или как-нибудь в этом роде. А где капитан, Макс, я ведь столько дней уже не видела нашего старика!

– Он работает. Ты же понимаешь, в эти дни у него очень много работы. – Макс подумал про себя, что это уклонение от ответа вполне может быть и правдой. – А что касается других твоих вопросов, то мы не заметили никаких признаков городов или вообще чего-либо, похожего на цивилизацию.

– А что ты имеешь в виду под «цивилизацией»? Надеюсь, не уйму старых грязных городов?

Макс поскреб в затылке и улыбнулся.

– Вот тут ты меня и поймала. Только я не понимаю, как может существовать цивилизация, что бы ни обозначало это слово, без городов.

– А почему нет? У пчел есть города, у муравьев есть города, у челавебов есть города. И никто из них не цивилизован. Легко могу себе представить хорошенькую такую цивилизацию, которая будет сидеть на деревьях, петь песенки и предаваться прекрасным размышлениям.

– И что, этого ты и хочешь?

– Нет, я бы умерла со скуки. Но могу же я думать о таком? Ты не сказал мне, когда мы будем садиться.

– Я не знаю. Когда решат, что это не опасно.

– Поторопились бы они. Это же потрясающе! Вроде Робинзона Крузо или швейцарского семейства Робинзонов[13] – я их всегда путаю. Или вроде первых людей на Венере.

– Они погибли.

– Ну да. Но ведь мы-то же не погибнем на… – Элли взмахом руки указала на красивый, зеленый с синим и облачно-белым, шар за иллюминатором, – на Надежде, я буду называть ее так.

Макс рассудительно сказал:

– Элли, как ты не понимаешь, что все это очень серьезно? – Он говорил тихо, чтобы не потревожить окружающих. – Это не пикник. Если планета окажется непригодной, положение может стать довольно трудным.

– Почему?

– Слушай, ты на меня не ссылайся, да и вообще говори об этом поменьше. Только я не думаю, чтобы кто-нибудь из нас вернулся домой.

Она мгновенно посерьезнела, потом пожала плечами и улыбнулась.

– Тоже мне испугал! Ясное дело, я хотела бы домой – но, если уж этого нельзя сделать, Надежда будет добра к нам. Я точно знаю.

Макс смолк.

Глава 16

«…Больше сотни лет»

«Асгард» совершил посадку на Надежде на следующий день. Элдрет сумела закрепить это имя за планетой, повторяя его на каждом шагу, словно оно уже было официально принято.

Когда стало известно, что посадка корабля начнется в полдень по корабельному времени, Макс пошел в центр управления, так как сам решил, что имеет полное право присутствовать. Саймс поглядел на него довольно кисло, однако не сказал ни слова – по понятной причине: из-за присутствия капитана Блейна.

Вид капитана просто потряс Макса. Со времени неудачного скачка он постарел на добрые десять, а то и пятнадцать лет. Место обычного его веселого, приветливого выражения лица заняло другое, которому Макс не сразу даже смог подобрать определение – пока не вспомнил, что встречал такое у лошадей, слишком старых, чтобы работать, но продолжающих работать, – опущенная голова, глаза тусклые, невыразительные, смирившиеся с невыносимой, но неизбежной судьбой. Старческая кожа лица висела складками, словно он не ел много дней, а то и недель. Было похоже, что происходящее вокруг мало его интересует.

За все время маневра он заговорил лишь раз. Перед самым наступлением полдня Саймс, сидевший склонившись над пультом, выпрямился и бросил взгляд на шкипера. Блейн поднял голову и произнес хриплым шепотом:

– Сажайте его, мистер.

Имперский военный корабль перед посадкой в незнакомом месте обычно спускает автоматический радарный маяк, а затем наводится на этот маяк сам. Но «Асгард» был коммерческим кораблем; он не должен был садиться нигде, кроме космопортов, оборудованных маяками и прочими вспомогательными средствами. Поэтому посадка была проведена вслепую, по предварительному расчету, при помощи радара и автоматического управления. Место для посадки было выбрано по фотоснимкам, в широкой долине. По большей части планета была покрыта густыми лесами, так что выбора было мало.

Саймс являл собой картину искусного, осторожного пилота, руки его лежали на рукоятках управления, он не отрывал глаз от экрана радара, по которому плыло изображение лежащей внизу местности, в то время как над экраном были прикреплены фотографии – визуальные и радарные – места посадки, для сравнения. Снижение прошло без всяких случайностей; усыпанное звездами небо сменилось темно-пурпурным, затем голубым. На корабле не шевельнулась ни одна чашка, так как локальное тяготение внутри его хорстовского поля ограждало от воздействия любого внешнего ускорения. Макс понял, что они уже сели, только потому, что Саймс выпустил опорные фермы, которые должны были удерживать корабль в вертикальном положении.

Саймс сказал в микрофон:

– Машинное отделение, заглушить силовую установку и запустить вспомогательные системы. Всей команде работать, руководствуясь первой частью наземной процедуры. – Он повернулся к Блейну. – Сели, капитан.

Губы Блейна с трудом проговорили слова:

– Очень хорошо, сэр. – Он встал и поплелся к люку.

Когда капитан ушел, Саймс приказал:

– Ланди, заступите на наблюдательную вахту. Остальным – очистить помещение!

Макс спустился вместе с Келли. Когда они достигли палубы «А», Макс неохотно проговорил:

– Должен признать, это была отличная посадка.

– Спасибо, – сказал Келли.

Макс взглянул на него:

– Так это ты ее рассчитывал?

– Этого я не говорил. Я сказал только «спасибо».

– Так? Ну что ж, не стоит благодарности. – Макс почувствовал вдруг, как вес его запульсировал, а потом немного уменьшился. – Они отключили поле. Вот теперь мы и вправду сели.

Он как раз собирался пригласить Келли в свою каюту на все тот же кофе, когда по корабельным громкоговорителям прозвучало:

– Всем членам команды! Всем пассажирам! Явиться в салон палубы «Б» для важного сообщения. Занятым на вахте приказываю слушать по телефону.

– Что там еще такое? – удивился Макс.

– Чего загадывать? Послушаем и узнаем.

Салон был переполнен пассажирами и членами экипажа. Первый помощник Уолтер стоял у капитанского стола, глазами пересчитывая собравшуюся толпу. Макс заметил, как он что-то сказал Беннету, после чего тот кивнул и быстро исчез. Большой иллюминатор находился на противоположной от Макса стороне салона. Он поднялся на цыпочки, но не увидел ничего, кроме вершин гор и голубого неба.

Шум в зале немного стих; Макс оглянулся и увидел капитана, идущего сквозь толпу вслед за Беннетом. Капитан подошел к столу и сел; первый помощник бросил на него взгляд и громко кашлянул.

– Тишина, пожалуйста.

Затем он продолжил:

– Я собрал вас всех потому, что капитан хочет сделать заявление. – Уолтер замолк и почтительно отступил в сторону.

Капитан Блейн медленно встал и огляделся по сторонам. Макс увидел, как он распрямил свои исхудавшие плечи и поднял голову.

– Люди, – произнес капитан, и голос его неожиданно прозвучал громко и уверенно. – Друзья и гости, – продолжил он, заметно тише. Зал замер, Максу было даже слышно, как с трудом дышит капитан. – Я вел вас… Я вел вас, сколько смог. – Его голос ослабел, а потом и совсем стих. Он долго смотрел на них молча, с дрожащим ртом. Казалось уже, что у него не хватит сил продолжать. Присутствующие зашептались.

Но Блейн все-таки заговорил снова, и все мгновенно стихли.

– Мне надо сказать вам еще кое-что, – начал он и замолк. На этот раз молчание продолжалось дольше, а когда он нарушил его, голос его звучал чуть громче шепота: – Простите меня. Храни вас Бог. – Он повернулся и направился к двери.

Беннет неслышно появился впереди него. Макс услышал его тихий и решительный голос:

– На трапе! Пропустите капитана.

До ухода капитана ни один человек не проронил ни слова, только одна женщина рядом с Максом начала тихо всхлипывать.

В это время зазвучал громкий, ясный голос мистера Уолтера:

– Не расходитесь! У меня есть дополнительные объявления! – В его манере говорить не было и следа неуверенности капитана. – Подошло время окончательно разобраться в создавшемся положении. Как все вы можете видеть, эта планета очень похожа на нашу Землю. Конечно же, будут взяты пробы, чтобы увериться в том, что воздух здесь пригоден для дыхания, и все прочее: врач и старший механик заняты этим в настоящий момент. Но уже сейчас создается впечатление, что эта новая планета окажется в высшей степени подходящей для людей, возможно – даже более подходящей, чем Земля.

Пока не было обнаружено никаких указаний на наличие здесь цивилизации. В целом это тоже к лучшему. Теперь о наших ресурсах. На «Асгарде» находятся разнообразные домашние животные, они очень пригодятся, и их надо беречь, как племенное стадо. Еще больше у нас различных полезных растений, как на гидропонических плантациях в корабле, так и в виде семян. У нас имеется не очень большой, но достаточный набор инструментов. И, что самое важное, корабельная библиотека дает прекрасный поперечный срез всей земной культуры. В равной степени важно и то, что мы сами обладаем своими умениями и традициями…

– Мистер Уолтер!

– Да, мистер Хорнби?

– Вы хотите сказать, что собираетесь бросить нас здесь?

Уолтер холодно поглядел на него.

– Нет, никто не будет, как вы это назвали, «брошен». Вы можете остаться на корабле, и к вам будут относиться, как к гостю, пока жив «Асгард» – или вы сами. Или пока корабль не достигнет пункта, означенного в вашем билете. Если только он это когда-либо сумеет сделать. Нет, я просто попытался спокойно обсудить то, что, собственно говоря, известно вам всем, – что наш корабль заблудился.

По залу пронесся еле слышный вздох. Что корабль заблудился, все знали, но до настоящего момента это не было признано официально. Прямое, не оставлявшее места для сомнений заявление авторитетного офицера прозвучало как приговор.

– Теперь позвольте мне рассмотреть положение с точки зрения закона, – продолжил мистер Уолтер. – Пока наш корабль находился в космосе, вы, как его пассажиры, в соответствии с законом были обязаны подчиняться капитану, а также мне и прочим офицерам, выступавшим от его имени. Теперь мы совершили посадку. Вы имеете право совершенно свободно уйти, а можете, если желаете, остаться. С юридической точки зрения это незапланированная стоянка; если корабль когда-либо взлетит отсюда, вы можете вернуться на него и продолжить полет как пассажиры. Это моя обязанность перед вами, и я ее выполню. Но я прямо и откровенно вам говорю, что в настоящий момент у меня нет ни малейшей надежды на то, что мы когда-либо отсюда выберемся, – почему и встал вопрос о колонизации. Мы заблудились.

Где-то в глубине зала одна из женщин залилась вдруг истерическим воплем, выкрикивая бессвязные слова:

– …Домой! Я хочу домой! Пустите меня…

Голос Уолтера прорезал шум, поднявшийся в зале:

– Дюмон! Флэннигэн! Выведите ее. Отведите ее к врачу.

Потом он продолжил, словно ничего не случилось:

– Корабль и его команда окажут необходимую помощь, в размерах, соответствующих моей ответственности за поддержание корабля в рабочем состоянии, тем из вас, кто захочет заняться колонизацией планеты. Я лично думаю, что…

– Зачем эти разговоры о «законе»? – выкрикнул кто-то. – Здесь нет законов.

Уолтер даже не повысил голоса:

– Законы, конечно же, есть. Пока этот корабль находится в эксплуатации, законы на нем есть, в скольких бы световых годах ни находились мы от порта его приписки. Далее, хотя я не обладаю властью над теми из вас, кто пожелает покинуть корабль, я настоятельно вам советую по выходе на поверхность самым первым делом созвать общее собрание, избрать руководителей и создать конституционное правительство. Я очень сомневаюсь, что в противном случае вы сумеете выжить.

– Мистер Уолтер!

– Да, мистер Дайглер?

– Конечно же, сейчас не время для обвинений…

– Конечно.

Дайглер криво улыбнулся.

– Поэтому я и не буду ими заниматься, хотя некоторые и вертятся на языке. Но так уж случилось, что я знаю кое-что по вопросу экономики колонизации профессионально.

– Очень хорошо. Мы обязательно используем ваши познания.

– Вы позволите мне закончить? Первый и основной принцип ведения дел в колонии, отрезанной от источников снабжения, – это сделать ее достаточно большой. Это просто вопрос статистики, слишком маленькая колония может погибнуть от какой-либо мелкой неполадки. Это все равно что играть в кости, имея слишком мало в кармане: три раза подряд неудача – и тебе конец. Глядя вокруг, я с очевидностью понимаю, что мы имеем гораздо меньше оптимального минимума. Если уж быть точным…

– Это все, что у нас есть, мистер Дайглер.

– Я понимаю. Я не любитель предаваться бесплодным мечтаниям. Я хочу знать следующее: можем ли мы рассчитывать также и на команду?

Мистер Уолтер покачал головой.

– Этот корабль не будет выведен из эксплуатации, пока есть люди, способные на нем работать. Всегда остается надежда, как бы она ни была мала, что мы найдем путь домой. Не исключено даже, что нас найдет какой-либо имперский разведывательный корабль. Мне жаль так отвечать, но – нет.

– Я спросил не совсем про это. Я находился в своих рассуждениях на пару шагов впереди вас. Было вполне очевидно, что вы не разрешите команде заняться колонизацией. Но все-таки можем мы рассчитывать на их помощь? У нас, похоже, имеется шесть женщин – одной больше, одной меньше, – которые, вероятно, помогут нашей расе не исчезнуть здесь. Это значит, что следующее поколение нашей новой нации будет значительно меньше. Такая колония потухнет, просто по статистической вероятности, если только каждый работоспособный мужчина не будет работать по десять часов в день весь остаток своей жизни, просто для того, чтобы дать нашим детям лучшие шансы выжить. Я лично не имею ничего против этого, если только все мы вместе предпримем такую попытку. Но для того чтобы быть уверенными, что эти молодые люди, которые еще и не родились, будут живы через тридцать лет, потребуется вся наша рабочая сила. Так поможет нам команда?

Мистер Уолтер спокойно сказал:

– Я думаю, что вы можете на это рассчитывать.

– Рад это слышать.

Маленький человек с красным лицом, имени которого Макс не знал, прервал их:

– Какого черта, «рад слышать»! Да я сам лично возбужу судебное преследование против офицеров корабля. Я буду кричать со всех…

Макс заметил, как Сэм тихо проскользнул сквозь толпу к говорившему, после чего тот резко смолк.

– Отведите его к врачу, – устало сказал мистер Уолтер. – Он успеет подать на нас в суд завтра. Собрание закончено.

Макс направился в свою каюту, но его тут же поймала Элдрет.

– Макс! Я хочу с тобой поговорить.

– Хорошо. – Он направился назад в салон.

– Нет, я хочу поговорить с глазу на глаз. Пошли в твою каюту.

– Да? Миссис Дюмон, если узнает, совсем выйдет из себя, да еще расскажет мистеру Уолтеру.

– А, к чертовой матери их обоих! Всем этим дурацким правилам теперь конец. Ты что, ничего не слышал на собрании?

– Похоже, это ты не слышала.

Он крепко взял ее за руку и повернул в сторону салона. Они наткнулись на мистера и миссис Дайглер, шедших им навстречу.

Дайглер сказал:

– Макс? Ты занят?

– Да, – ответила Элдрет.

– Нет, – ответил Макс.

– Хм… Вы бы решили вопрос голосованием. Я хотел бы кое о чем спросить Макса. У меня нет никаких возражений, чтобы и вы при этом присутствовали, Элдрет, если только вы простите, что я вам помешал.

Она пожала плечами.

– Ладно, может быть, вы сумеете как-нибудь с ним сладить. Я не могу.

Они отправились в каюту Дайглеров, более вместительную и роскошную, чем каюта Макса. В ней были даже два стула. Женщины пристроились на кровати, мужчины поделили между собой стулья. Дайглер начал:

– Макс, вы производите на меня впечатление человека, предпочитающего прямой ответ всяким увиливаниям. Есть некоторые вещи, которые я хотел бы знать, но не хотел о них спрашивать там. Может быть, вы сможете мне помочь.

– Хорошо, если только это будет в моих силах.

– Отлично. Я попытался уже спросить мистера Саймса, но не получил от него ничего, кроме вежливого отказа. Я не сумел повидаться с капитаном, а после сегодняшнего я вижу, что все равно в этом не было большого смысла. Так вот, можете ли вы, не залезая во всю эту математику, сказать мне, какой у нас есть шанс попасть домой? Один из трех, один из тысячи – или сколько?

– Хм, я не смогу ответить в таких терминах.

– Ответьте тогда, как вы сами это понимаете.

– Ну, можно сказать так. Мы не знаем, где мы находимся, но зато совершенно точно понимаем, где мы не находимся. Мы не находимся на расстоянии, скажем, в сотню световых лет от любой из исследованных областей нашей Галактики.

– Откуда вы это знаете? Мне казалось, что сотня световых лет – это слишком большое пространство, чтобы его исследовать за те несколько недель, которые прошли с того времени, как мы сбились с пути.

– Конечно же, это очень большое пространство. Это сфера поперечником в двенадцать сотен триллионов миль. Но нам и не нужно было его исследовать, точнее – тщательно исследовать.

– В таком случае – откуда же вы знаете?

– Понимаете, сэр, мы исследовали спектры всех видимых нам звезд до первой величины – и уйму всего другого. Ни одной из них нет в наших каталогах. Некоторые из них – гиганты, которые должны иметь первую величину с расстояния в сотню световых лет, – они-то наверняка были бы в каталогах, если бы какой-нибудь из разведывательных кораблей как раз оказался на таком расстоянии от них. Поэтому мы абсолютно уверены, что находимся очень, очень далеко от любого места, где человек бывал раньше. Если уж говорить точно, я был чересчур осторожен в своей оценке. Сделайте эту сферу в два раза больше по диаметру – и все равно оценка будет очень приблизительной. Мы и вправду заблудились.

– Мм… Хорошо, что я не стал спрашивать об этом в салоне. Так есть все-таки хоть какая-нибудь вероятность, что мы когда-нибудь узнаем, куда мы попали?

– О, конечно же. Остались еще тысячи звезд, которые можно исследовать. Шеф Келли, вполне вероятно, в эту самую минуту снимает одну из них.

– Ну, в таком случае каковы же шансы на то, что в конце концов мы определимся?

– О, я бы сказал, что они очень велики – за год, самое большее – за два. Если не по одиночным звездам, то по шаровым звездным скоплениям. Вы же понимаете, что поперечник Галактики что-то около сотни тысяч световых лет и мы видим только те звезды, которые близки к нам. Но шаровые скопления тоже представляют собой отличные ориентиры. – Про себя Макс сделал оговорку: «Если только мы не в другой галактике». Не было смысла в том, чтобы сваливать на них еще и это.

Дайглер немного расслабился и вытащил сигару.

– Это последняя моего любимого сорта, но я уж рискну выкурить ее сейчас. Ну что ж, Мэгги, похоже, тебе все-таки не придется учиться делать мыло из древесной золы и свиного навоза. Один это будет год или целых пять, но мы можем попотеть это время, а потом отправиться домой.

– Я очень рада. – Она потрогала свою причудливую прическу кончиками мягких, прелестных, ухоженных пальцев. – Не думаю, чтобы я очень подошла для такого дела.

– Но вы же меня не поняли!

– Э? А что там еще, Макс?

– Я же не сказал, что мы можем вернуться. Я только сказал, что, по моему мнению, очень вероятно, что мы выясним, куда мы попали.

– А в чем же тут разница? Мы узнаем это, а потом отправимся домой.

– Нет, потому что мы никак не можем быть в менее чем сотне световых лет от исследованного пространства.

– Не понимаю, в чем тут заковыка. Этот корабль может в долю секунды перескочить сотню световых лет. Какой там был самый большой скачок за время этого рейса? Около пятисот световых лет?

– Да, но… – Макс повернулся к Элдрет. – А вы понимаете? Правда понимаете?

– Ну, может быть. Это все эти истории со сложенным шарфом, которые вы мне рассказывали.

– Да, конечно да. Мистер Дайглер, конечно же, «Асгард» может покрыть расстояние в пять сотен световых лет практически мгновенно – да и любое другое расстояние. Но только через рассчитанные и исследованные конгруэнтности. Мы не знаем ни одной в радиусе сотни световых лет и не будем знать о такой конгруэнтности, даже если выясним, где находимся, потому что мы же знаем, где мы не находимся. Вы понимаете? Это обозначает, что нашему кораблю потребуется идти на максимальной скорости больше сотни лет, а может – и значительно дольше, для того чтобы пройти первый участок обратного пути.

Мистер Дайглер задумчиво оглядел столбик пепла на конце своей сигары, потом вынул перочинный ножик и аккуратно отрезал горящий кончик.

– Пожалуй, остальное я сэкономлю. И знаешь, Мэгги, ты бы, пожалуй, подучилась бы насчет этого мыла.

– Спасибо, Макс. Мой отец был фермером, я смогу научиться.

Макс порывисто сказал:

– Я помогу вам, сэр.

– Да, конечно, вы же рассказывали нам, что были раньше фермером. У вас-то все будет в порядке. – Он перевел взгляд на Элдрет. – Вы знаете, ребята, что бы я сделал на вашем месте? Я бы попросил капитана поженить вас прямо сейчас. Вот тогда у вас все будет как надо, чтобы хорошо справиться с жизнью поселенцев.

Макс покраснел до ушей и не смотрел на Элли.

– Боюсь, что я не могу. Я же член команды, я не имею права становиться поселенцем.

Мистер Дайглер с любопытством посмотрел на него.

– Какая преданность долгу! Ну что ж, без всяких сомнений, Элли сможет выбирать по своему желанию среди холостых пассажиров.

Элдрет с притворной скромностью расправила свою юбку.

– Без всяких сомнений.

– Пошли, Мэгги. Вы идете, Элдрет?

Глава 17

Надежда

Уже через несколько недель в поселке жизнь била ключом. Был свой мэр, мистер Дайглер, своя главная улица – Хендрикс-авеню. Состоялось даже первое бракосочетание, проведенное мэром в присутствии свидетелей из поселенцев, – молодоженами были мистер Артур и маленькая Бекки Вебербаур. Первый дом, находившийся в процессе постройки, был заранее отведен для новобрачных. Это была бревенчатая хижина, сооружение не слишком аккуратное, так как, хотя среди поселенцев и нашлись видевшие бревенчатые дома на картинках или даже в натуре, практического опыта строительства ни у кого из них не было.

В новорожденной общине царил дух надежды, всеобщей отваги и даже веселья. Мысли о том, чтобы «начать жизнь с чистой страницы», и далеко идущие планы переполняли поселенцев. Спали они все еще на корабле, там же и завтракали, затем захватывали с собой обед и неутомимо трудились, как мужчины, так и женщины, весь здешний день напролет. День был коротковат, Надежда обращалась вокруг своей оси за двадцать один с минутами час. Возвращались, когда совсем темнело, ужинали на корабле, а потом некоторые даже находили откуда-то силы потанцевать немного перед сном.

Создавалось впечатление, что Надежда полностью оправдывает свое имя. Дни здесь были теплыми, но не жаркими, а умеренно прохладные ночи сопровождались фантастическими, невиданными в Галактике небесными спектаклями. Центральную звезду системы (поселенцы называли ее попросту «Солнце») окружали кометы в количестве почти невероятном. Гигантская комета с широченным хвостом простиралась от зенита до горизонта на западе, нацеливаясь прямо в здешнее солнце. Другая, не столь грандиозная, однако тоже внушающая почтение в достаточной степени, чтобы, будь это на Земле, переполошить всех прорицателей конца света, приближалась с севера, а еще две кружевом холодного огня украшали небосклон на юге.

Кометам сопутствовало, как то и должно быть, такое же изобилие метеоров. Каждая ночь была ливнем падучих звезд, каждый день заканчивался, подобно Дню Солнечного союза, грандиозным фейерверком.

И никаких опасных животных. Кое-кто из поселенцев рассказывал, что им встречались кентаврообразные существа размером с шетлендского пони, однако эти животные были пугливыми и, увидев людей, сразу же убегали. Преобладали в местной фауне сумчатые млекопитающие самых разнообразных форм и размеров. Птиц не было, однако имелась совсем иная разновидность летающих существ, не встречавшаяся ранее нигде, – медузообразные твари, четыре-пять футов в поперечнике, со свисающими вниз щупальцами, – нечто вроде живых воздушных шаров. Они, похоже, были способны с помощью мускулатуры управлять своими раздутыми пузырями, так как они могли подниматься и опускаться. Каким-то непонятным образом эти пузыри могли даже летать против слабого ветерка – при более сильном ветре они либо прицеплялись к верхушкам деревьев, либо свободно дрейфовали.

Их, похоже, заинтересовал поселок – пузыри висели над работавшими людьми, медленно поворачиваясь, словно хотели разглядеть все получше. Некоторые из поселенцев хотели подстрелить одно из этих существ, чтобы покопаться в их внутренностях, но мэр Дайглер запретил это делать. Была еще одна разновидность животных – видимо, была. Их называли шпионами, потому что люди видели только, как нечто мгновенно скрывалось за валуном или стволом дерева при первой же попытке рассмотреть это нечто. В компании вездесущих воздушных шаров и полумифических шпионов поселенцы ощущали, что их соседи проявляют большой, однако не враждебный интерес к тому, чем они тут занимаются.

Мэгги Дайглер – теперь все называли ее просто Мэгги – убрала свои драгоценности, обзавелась на корабельном складе комбинезоном и коротко обстригла волосы. Ногти ее теперь были короткими и постоянно имели черный ободок грязи. Зато выглядеть она стала значительно моложе и была вполне довольна жизнью.

Если уж так говорить, жизнью были довольны все, за исключением Макса.

Элли избегала его. Он днем и ночью проклинал себя и свой язык. Конечно же, Дайглер заговорил не вовремя и не по делу, но это еще не причина, чтобы он, Макс, открывал рот и высказывал то, что думает. Ясное дело, он никогда не собирался жениться на Элли, но какого черта, ведь, может быть, они застряли здесь навсегда. Не «может быть», а «скорее всего», поправил он себя. Со временем запрещение присоединяться к поселенцам будет снято – а в таком случае какой смысл иметь плохие отношения с единственной подходящей девушкой в округе?

Астронавигатор, конечно, должен быть холостяком, но фермеру нужна жена. Хорошо же, чтобы кто-нибудь готовил салат и потрошил куренка, пока ты выкладываешься в поле. Уж он-то должен бы понимать это – Моу очень часто пренебрегала такими делами. Но Элли не будет вроде Моу. Она была сильной и практичной, ей только чуть подучиться, и все будет как надо.

А к тому же она была, пожалуй, самой хорошенькой девушкой, какую он только видел в жизни, конечно, если к ней присмотреться.

Когда мистер и миссис Дюмон, по особому разрешению, присоединились к поселенцам, он решил, что пришло время действовать. Так как на корабле, лишенном пассажиров, стюарду и его супруге работы не остается, их уход не мог вызвать никаких обоснованных возражений; это подсказало Максу, с какой стороны зайти. Он отправился к первому помощнику.

– Стажер Джонс, сэр.

Уолтер бросил на него сумрачный взгляд.

– Я бы, пожалуй, на вашем месте сказал «ассистент-астронавигатор Джонс». Это было бы ближе к действительности. Так что там у вас?

– Да я, пожалуй, как раз про это и хотел поговорить с вами, сэр.

– Да? А что?

– Я хочу вернуться к своим первоначальным обязанностям.

– Как? Чего это ради вам больше хочется быть картографом, чем астронавигатором? Да и какая вам разница – сейчас?

– Нет, сэр. Я желал бы возобновить исполнение моих обязанностей третьего помощника стюарда.

Уолтер выглядел крайне пораженным.

– Для этого, видимо, должны быть какие-то причины. Объясните, пожалуйста.

Заикаясь и запинаясь, Макс в конце концов рассказал о своих отношениях с Саймсом. Он старался быть честным и закончил рассказ с неприятным ощущением, что все это звучало очень по-детски.

– Вы это точно говорите? – усомнился Уолтер. – Мистер Саймс ничего мне про вас не говорил.

– Да он и не станет, сэр. Но все это правда. Да хоть у Келли можете спросить.

Уолтер немного подумал.

– Мистер Джонс, я бы не придавал этому слишком большого значения. В вашем возрасте такие конфликты зачастую кажутся более серьезными, чем они того заслуживают. Я бы вам посоветовал забыть про все это и продолжать работать. А я поговорю с Саймсом насчет того, что он не пускает вас в центр управления. Это нехорошо, и я узнал об этом с крайним удивлением.

– Нет, сэр.

– Что «нет, сэр»?

– Я хочу снова быть помощником стюарда.

– Почему? Я что-то вас не понимаю.

– Это потому, что я хотел бы присоединиться к поселенцам. Как главный стюард Дюмон.

– О!.. Вот теперь наконец-то забрезжил какой-то свет. Нет! Ни в коем случае, нет! Ни при каких обстоятельствах. – Для подкрепления своих слов Уолтер даже ударил ладонью по столу.

– Сэр?

– Поймите меня, пожалуйста, правильно. Это никакая не дискриминация. Если бы вы были просто парнем из команды стюарда, и не больше, я рассмотрел бы вашу просьбу – принимая во внимание особые обстоятельства, которые, по моему мнению, в данном случае имеются. Но вы – астронавигатор. Вы же знаете, в каком положении мы находимся. Доктор Хендрикс умер. Капитан Блейн – ну, вы же видели его сами. Он, может, и оправится, но рассчитывать на это я не могу. Мистер Джонс, пока остается хоть малейшая надежда на то, что этот корабль когда-либо снова поднимется, пока у нас будет экипаж, способный его вести, ни один астронавигатор, ни один картограф, ни один вычислитель ни при каких условиях не будет освобожден от исполнения своих обязанностей. Вы меня понимаете?

– Думаю, да, сэр. Что ж, есть, сэр.

– Ну и хорошо. И еще, вы никому не рассказывайте про это, но, как только колония сможет некоторое время обойтись без нас, я собираюсь вывести корабль на орбиту, чтобы вы, специалисты, смогли заняться поисками. Вам же трудно работать через атмосферу.

– Да, сэр. Наши приборы приспособлены для работы в открытом космосе.

– Ну вот мы и постараемся его вам предоставить. – Помолчав, первый помощник добавил: – Мистер Джонс – вас ведь зовут Максом? Разрешите мне поговорить с вами как мужчина с мужчиной.

– Э? Конечно, сэр.

– Мм… Макс, я, конечно же, лезу не в свое дело, но постарайтесь отнестись к моим словам как к отцовскому совету. Если у вас появилась возможность жениться и вы хотите это сделать – вам же совсем не обязательно для этого переходить в поселок. Если мы здесь застрянем, в конечном итоге не будет иметь значения, член вы команды или полноправный поселенец. Ну а если мы улетим отсюда, жена отправится с вами.

Уши у Макса горели. Он не мог придумать никакого ответа.

– Конечно же, я говорю совершенно гипотетично. Но это дает вполне разумное решение вашей проблемы. – Уолтер поднялся. – А почему бы вам не взять выходной? Идите погуляйте, или что там. Свежий воздух пойдет вам на пользу. А с мистером Саймсом я поговорю.

Вместо этого Макс отправился на поиски Сэма, не нашел его на корабле и выяснил, что тот сошел на поверхность. Макс отправился следом за ним в поселок, заложенный в полумиле от корабля.

Не успел он подойти к строящемуся дому, как увидел, что от бригады, трудившейся там, отделилась одна фигура. Вскоре он разобрал, что это Элдрет. Она остановилась перед ним – маленькая крепкая фигурка в грязном комбинезоне и уперлась кулачками в бедра.

– Приветик, Элли.

– Так ты что, опять за старое? Избегаешь меня? Объясни, пожалуйста, свое поведение.

От несправедливости такого обвинения он даже стал заикаться.

– Но… Да ты послушай, Элли, это же все совсем не так. Это же ты все время…

– Вот я сразу тебе и поверила. Ты похож сейчас на Чипси, когда ее поймаешь ворующей конфеты из конфетницы. Я хотела только сообщить вам, неуступчивый вы донжуан, что беспокоиться вам пока не о чем. В этот сезон я не собираюсь ни за кого выходить замуж. Так что можете вернуться к своему обычному непостоянству.

– Да послушай, Элли… – начал он с отчаянием.

– Вы желаете, чтобы я подтвердила это в письменной форме? Взяла на себя обязательство? – Она яростно поглядела на него, а затем, сморщив носик, расхохоталась. – Ох, Макс, чурка ты здоровенная, ты всегда вызываешь во мне извечное материнское чувство. Когда ты расстраиваешься, лицо у тебя становится длинным, как у мула. Послушай, забудь про все это.

– А как же, Элли… Ладно, все в порядке.

– Друзья?

– Друзья.

– Ну вот, – вздохнула она, – так-то лучше. Не знаю почему, но я очень не люблю, когда с тобой поссорюсь. Ты сейчас куда?

– Да никуда особенно. Просто гуляю.

– Ну и хорошо. И я тоже пройдусь. Подожди секунду, пока я захвачу Чипси. – Она повернулась и позвала: – Мистер Чипс! Чипси!

– Чего-то я ее не вижу.

– Сейчас я ее возьму. – Элли убежала и вскоре вернулась с паукообразным щенком на плече и со свертком в руке. – Я прихватила заодно и свой обед. Мы можем поделиться.

– Да мы же не будем так долго гулять. Привет, Чипси.

– Привет, Макс. Конфета?

Он залез в карман и вытащил оттуда кусочек сахару, отложенный несколько дней тому назад как раз для этой цели; паучок с невероятной серьезностью принял его и сказал:

– Благодарю вас.

– Да, как раз будем, – возразила Элли, – тут кто-то видел стадо этих кентавровых пони на той стороне хребта. Дотуда порядочно.

– Что-то не знаю я, стоит ли заходить так далеко, – сказал он с сомнением в голосе. – Они не начнут тебя искать?

– Я свою норму выполняю. Хочешь посмотреть на мозоли? – Она сунула ему под нос свою грязную лапку. – Я сказала мистеру Хорнби, что неожиданно почувствовала смертельное недомогание и поэтому ему придется подыскать кого-нибудь другого, чтобы держать доски, пока он заколачивает гвозди.

Макс с удовольствием сдался. Они стали понемногу подниматься, потом пошли по руслу высохшего ручья и вскоре оказались в хвойных зарослях. Мистер Чипс соскочила с плеча Элли и мгновенно вскарабкалась на дерево. Макс остановился.

– Может, нам лучше поймать ее?

– Ты слишком много беспокоишься. Чипси никуда не убежит. Она бы перепугалась до смерти. Чипси! Сюда, крошка!

Паукообразная собака пробралась сквозь сплетение ветвей, оказалась прямо над их головами, сбросила на Макса шишку и весело захихикала.

– Вот видишь? Ей же просто поиграть хочется.

Хребет был довольно высоким, и Макс обнаружил, что, летая среди звезд, порядком растерял свою выносливость горца. Сухое русло петляло, медленно поднимаясь вверх. У Макса еще оставалось достаточное количество лесных привычек, чтобы внимательно следить за направлением движения и ориентирами. В конце концов, совсем уставшие, они перевалили через хребет. Элли остановилась.

– Убежали, – сказала она разочарованно, глядя на расстилавшуюся перед ними равнину. – Нет! Гляди туда. Видишь их? Десятка два маленьких черных пятнышек.

– Угу. Да.

– Подойдем к ним поближе. Я хочу их рассмотреть.

– Не знаю, стоит ли? Мы и так уже довольно далеко от корабля, а я без оружия.

– Да они же никого не тронут.

– Я думаю о том, что еще может водиться в этом лесу.

– Да мы же уже ходили в этот лес и не видели ничего страшного, кроме этих пузырей. – Она имела в виду летучих существ, парочка которых следовала за ними вдоль сухого ручья. Люди уже так привыкли к их присутствию, что не обращали на них никакого внимания.

– Элли, пора возвращаться.

– Нет.

– Да я же за тебя отвечаю. Ты уже посмотрела на этих своих кентавров.

– Макс Джонс, я свободная гражданка. Вы можете, если желаете, идти назад, а я намерена посмотреть поближе на этих вислобрюхих кобылок. – Она направилась вниз.

– Ну что ж. Подожди секунду, я хочу запомнить ориентиры. – Он оглядел все окрестности, навсегда запечатлел картину в своем мозгу и последовал за ней. Макс старался по возможности ни в чем ей не перечить. Он постоянно думал о том, что сейчас самое время объяснить ей, почему он сказал мистеру Дайглеру то, что он тогда сказал. А может, потом непринужденно перейти к вопросу об их будущем? Он бы не хотел заходить так далеко, начав говорить с ней о браке, хотя, может, он и заговорит об этом абстрактно, если только сумеет придумать, как к этому подойти.

А как подойти к такому вопросу? Нельзя же просто сказать: «Вон там пузыри летят, давай поженимся».

Элли приостановилась.

– Вон там пузыри летят. Похоже, что они направляются прямо к стаду.

Макс нахмурился.

– Похоже. Может, они с ними разговаривают?

Она рассмеялась.

– Эти штуки? – Она внимательно оглядела его. – Макси, я только что сообразила, чего я с тобой вожусь.

– Э? – Может, она сама подведет разговор куда надо. – Почему?

– А потому, что ты мне напоминаешь Питци. У тебя такое же недоуменное выражение глаз.

– Питци? А кто такой Питци?

– Питци – это человек, из-за которого отец отослал меня на Землю, чтобы увести меня от него. Он – причина того, что я вырвалась из трех школ и возвращаюсь на Гесперу. Да только отец, пожалуй, и его куда-нибудь отправил. Отец – хитрый. Иди сюда, Чипси. Не заходи так далеко.

Она продолжала:

– Тебе бы очень понравился Питци. Он прелесть. Чипси, прекрати.

Макс уже страстно ненавидел этого типа.

– Не хотелось бы зря тебя тревожить, – сказал он, – но отсюда еще очень далеко до Гесперы.

– Я знаю это. Но давай не будем заранее беспокоиться. – Элли снова оглядела его. – Я бы, пожалуй, записала тебя в запасные, не будь ты таким дерганым.

Не успел еще он сообразить, что бы ответить, как она снова стала спускаться. Кентавры – это было самым подходящим названием, хотя нижней своей частью они не очень напоминали лошадей, а часть, выступавшая наверх, была гуманоидной лишь отдаленно, – сгрудились у основания холма, неподалеку от деревьев. Траву они не щипали, а что делали – понять издалека было трудно. Два пузыря висели над их группой, словно из любопытства, так же как перед этим они висели над людьми. Элли настояла на том, чтобы подойти к самому краю опушки и получше рассмотреть кентавров.

Максу они напомнили клоунов, переодетых лошадьми. У них было простоватое, глупое выражение лиц и слишком мало места в голове, чтобы вместить приличный мозг. Они явно были сумчатыми, сумки их напоминали детские слюнявчики. То ли все это были самки, то ли у самцов тоже были сумки. Несколько маленьких кентавриков носилось вокруг, проскакивая между ног старших.

Один из кентаврят заметил людей и поскакал к ним, фыркая и блея. Позади него самое большое существо из взрослых отделилось от стада, чтобы присмотреть за маленьким. Жеребенок взбежал вверх по склону и остановился футах в двадцати от людей.

– Ой, какая прелесть! – сказала Элли и, пробежав навстречу ему несколько футов, упала на одно колено. – Иди сюда, лапочка, иди к мамочке.

Макс двинулся к ней.

– Элли! Вернись сейчас же!

Большой кентавр залез в свою сумку, вытащил что-то оттуда и раскрутил вытащенное над головой, как лассо.

– Элли!

Он добрался до Элли как раз в тот момент, когда кентавр отпустил свою веревку. Она хлестнула их, обмоталась вокруг и намертво сжала. Элли вскрикнула, а Макс изо всех сил старался освободиться, но бесполезно, они были опутаны, подобно Лаокоону.

В воздухе мелькнула еще одна веревка и тоже прилипла к ним. И еще одна.

Мистер Чипс бежала вслед за Элли. Теперь она с визгом бросилась прочь. На краю опушки она остановилась и высоким, резким голосом прокричала:

– Макс! Элли! Идите назад! Пожалуйста, назад!

Глава 18

Цивилизация

Элли не упала в обморок и не начала биться в истерике. После первого непроизвольного крика следующими ее словами были:

– Прости, Макс, это я виновата.

Говорила она прямо ему в ухо, так туго стягивали их липкие веревки.

– Сейчас я их скину! – сказал Макс, изо всех сил пытаясь вырваться.

– Не дергайся, – спокойно ответила ему Элли. – Так они только сильнее затягиваются. Лучше попробовать как-нибудь уговорить этих лошадей, чтобы они нас отпустили.

И правда, чем сильнее он напрягался, тем крепче держали их змееподобные путы.

– Не надо, – взмолилась Элли, – ты только хуже делаешь. Мне больно.

Макс сдался.

Большой кентавр подскакал совсем близко и внимательно их оглядел. С малого расстояния его широкое, глуповатое лицо выглядело еще смехотворнее: большие карие глаза глядели на людей с выражением легкого удивления. С другой стороны подошел жеребенок, он любознательно обнюхал их и тоненько заблеял. Взрослый кентавр издал трубный звук, похожий на крик оленя; жеребенок отскочил в сторону, а потом прямиком понесся к остальному стаду.

– Не бойся, – прошептала Элли, – думаю, они просто испугались, что мы что-нибудь сделаем маленькому. Может, они просто осмотрят нас со всех сторон, а потом отпустят.

– Может, и так. Только жаль, что я не могу добраться до своего ножа.

– И слава богу, что не можешь. Тут нужна дипломатия.

Подошло остальное стадо. Кентавры топтались вокруг связанных Макса и Элли, осматривали их, переговариваясь между собой криками, в которых сочетались трубные звуки, взвизгивания и что-то среднее между кашлем и фырканием. Макс прислушался.

– Это язык, – решил он.

– Да уж ясно. Жаль только, что ему не обучали у мисс Мимси.

Самый большой кентавр наклонился и погладил путы, обвивавшие Макса и Элли. Веревки чуть расслабились, однако продолжали надежно их удерживать.

– Кажется, они собираются нас развязать, – отрывисто сказал Макс. – Приготовься сразу бежать.

– Есть, капитан.

Другой кентавр залез в свой карман и вытащил оттуда еще одну из этих веревкоподобных штук. Он опустился на одно переднее колено и хлестнул кончиком «веревки» таким образом, что она обвилась вокруг лодыжки Макса. Кончик этот сам спаялся в петлю, которая держала Макса не хуже, чем если бы ее завязали булинем[14]. С Элли сделали то же самое. После этого самый большой кентавр похлопал по их путам, те расслабились и упали на землю, слегка извиваясь. Он подобрал их и сунул в свою сумку. Привязавший их кентавр обернул другие концы поводков вокруг вертикальной части своего туловища. Они сразу же спаялись в сплошные петли. Обменявшись несколькими трубными звуками с вожаком, кентавр похлопал по поводкам, те вытянулись, как сделанные из жевательной резинки, до длины в добрые двадцать футов, сделавшись при этом значительно тоньше. Макс тайком передал свой нож Элли и сказал:

– Попробуй отрезаться. Если получится, беги со всех сил, а я попробую их задержать.

– Нет, Макс.

– Да! Какого черта, кончай эти детские штучки. Ты и так уже наделала достаточно дел.

– Да, Макс.

Она взяла нож и попыталась перерезать странную веревку в районе своей лодыжки. Кентавры и не пробовали ей помешать, только смотрели с тем же слегка удивленным видом. Было похоже, что они в жизни не видели ножа, не имели ни малейшего представления о том, что это такое. Через некоторое время Элли бросила свои попытки.

– Никакого толку, Макс. Это все равно что резать сталь.

– Чего это, у меня же этот нож всегда как бритва. Дай-ка я попробую.

Максу повезло не больше. Прекратить попытки его заставило в конце концов то, что стадо двинулось, – или иди, или тебя потащат. Он сумел закрыть нож, прыгая на одной ноге, чтобы не упасть. Группа сначала пошла тихим шагом, затем вожак протрубил, и кентавры пошли рысью, совсем как доисторическая кавалерия.

Элли сразу же споткнулась, и ее потащило. Макс сел, сумел ухватиться за свой поводок и висел на нем, крича:

– Эй, вы! Остановитесь!

Кентавр, привязавший их, остановился и оглянулся на них с почти что извиняющимся выражением лица.

– Слушай, дурак, – сказал Макс. – Мы не можем так быстро. Мы же, в конце концов, не лошади. – Говоря это, он одновременно помог Элли подняться на ноги. – Тебе нигде не больно?

– Вроде нет. – Она сморгнула с глаз слезы. – А вот если я смогу добраться до этого придурочного травяного мешка, ему-то уж будет больно, и очень.

– Ты ободрала руку.

– От этого я не помру. Ты только скажи им, чтобы они помедленнее, скажешь?

Увидев, что они опять встали на ноги, чудовище сразу же рвануло рысью. И сразу же они снова оказались на земле. Макс пытался зацепиться за что-нибудь, чтобы остановить кентавра. На этот раз вожак прискакал к ним, оставив стадо, и поговорил с их конвоиром. Макс принял участие в беседе, страстностью речей своих компенсируя пробелы в знании языка.

Возможно, он и вправду сумел им что-то объяснить; в дальнейшем конвоир перешел на быструю ходьбу, дав стаду далеко обогнать их. Еще один кентавр отстал и являл собой арьергард. Один из живых пузырей, которые все это время парили над стадом, тоже отстал и парил теперь над пленниками.

Скорость движения была терпимой, но на пределе – нечто среднее между быстрой ходьбой и бегом трусцой.

Путь пролегал поперек широкой, открытой долины, поросшей густой, достигавшей колена травой. Трава эта несколько спасала Макса и Элли, так как тащивший их кентавр придерживался, видимо, мнения, что одно-два падения на несколько сотен ярдов пути как раз и обеспечивают максимальную эффективность. Он ни разу не выказал нетерпения, всегда сразу останавливался и давал им подняться, но всегда сразу же снова пускался в путь шагом, чересчур быстрым для людей. Макс и Элли быстро перестали переговариваться, у обоих горло пересохло и горело от отчаянных стараний не отставать. По дну долины петлял ручеек, кентавр с легкостью перепрыгнул его. Людям пришлось переходить вброд. Элли остановилась посреди потока, нагнулась и начала из него пить.

– Элли, не пей этого, – запротестовал Макс. – Ты же не знаешь, вдруг это опасно?

– Вот и хорошо, если вода ядовитая, я тогда смогу лечь и умереть. Макс, я больше не могу.

– Выше нос, мы отсюда выберемся. Я все запомнил, где мы шли.

Он помедлил и – жажда мучила его не меньше – тоже напился.

Кентавр ждал, пока они пили, потом потянул их дальше.

Дальше – это было вверх по поросшему лесом противоположному склону долины. Им раньше казалось, что они вымотаны до последней степени. Они ошибались. Кентавр был резв, как козочка, и, похоже, удивлялся, что им трудно. В конце концов Элли свалилась в полном изнеможении и не могла больше подняться; кентавр вернулся, подошел к ней и грубо пошевелил ее копытом с тремя пальцами.

Макс ударил его сразу обоими кулаками. Кентавр не сделал ни малейшей попытки дать ему сдачи, а только глядел на него с прежним идиотским изумлением. Подошел арьергардный кентавр, парочка посовещалась. После этого они сделали передышку минут на десять. Макс сел рядом с Элли и озабоченно спросил:

– Ну как, тебе полегче?

– Не надо говорить.

Минут через десять задний охранник втиснулся между ними и отогнал Макса, напирая на него. Тем временем другой кентавр подергал поводок Элли. Тот сократился, и Элли пришлось с трудом подняться на ноги. В дальнейшем кентавры еще дважды давали им передохнуть. Время, которое они провели в пути, показалось Максу и Элли вечностью, солнце висело уже низко над горизонтом, когда они оказались на густо поросшем лесом плато. Тут они прошли (Макс считал шаги) с милю, хотя по ощущениям это было больше похоже на десять. Потом остановились.

Макс и Элли оказались на поляне, густо усыпанной опавшими иглами деревьев. Задний охранник подошел к конвоиру, взял у него конец поводка, к которому был привязан Макс, и захлестнул его вокруг комля дерева; поводок сразу прилип. Другой кентавр сделал то же самое с поводком Элли, но дерево выбрал футов на сорок в сторону. Проделав это, они грубо погнали Макса и Элли друг к другу, время от времени останавливаясь и поглаживая поводки, пока те не стали совсем тонкими. В конечном итоге Макс и Элли могли сойтись и даже пройти друг мимо друга.

Похоже, что это не понравилось кентаврам. Один из них переместил конец поводка Макса дальше внутрь кустов, окружавших поляну, при этом оттащив его. На этот раз они не могли подойти друг к другу ближе чем на шесть футов.

– Что это они делают? – спросила Элли.

– Похоже, не хотят, чтобы мы могли объединить усилия.

Покончив с этим делом, кентавры ускакали. Элли поглядела им вслед, начала всхлипывать, а потом расплакалась, уже не сдерживаясь. Слезы катились по ее грязному лицу, оставляя на нем бороздки.

– Прекрати это, – жестко сказал Макс, – хныканье нам не поможет.

– Я не могу с собой ничего поделать, – почти прокричала она. – Я была храброй весь этот день, по крайней мере старалась быть. Я… – Она упала ничком и в голос заревела.

Распластавшись на земле и вытянувшись, насколько мог, Макс только-только смог дотянуться до головы Элли. Он погладил ее свалявшиеся волосы.

– Ничего, девочка, – тихо сказал он, – поплачь, если это тебе хоть немного поможет.

– Макси, Макси! Привязана… как собака.

– Вот это мы сейчас и попробуем рассмотреть. – Он сел и начал обследовать свой поводок. Чем бы ни была эта веревкообразная штука, уж веревкой-то она точно не была. Своей гладкой, блестящей поверхностью она скорее напоминала змею, хотя конец ее, обвивавшийся вокруг Максовой лодыжки, не имел никаких различимых черт. Она просто сливалась сама с собой, образуя петлю. Макс поднял часть поводка и почувствовал в нем легкое биение вроде пульса. Он погладил «веревку», как это делали у него на глазах кентавры, и та ответила ему потоком пульсаций, не делаясь, однако, при этом ни короче, ни длиннее и не ослабляя хватки.

– Элли, – объявил он, – да ведь эта штука живая!

Она подняла тоскливое лицо.

– Какая штука?

– Да эта веревка.

– А, эта! Конечно.

– В крайнем случае, – продолжал Макс, – если уж она и не живая, то и не совсем мертвая. – Он снова испытал на ней свой нож и снова без малейшего успеха. – Вот точно, будь у меня спички, она бы закричала у меня «мамочка». Элли, у тебя нет зажигалки?

– Я не курю.

– Я вот тоже. Что ж, может быть, мы сумеем добыть огонь каким-нибудь другим способом. Трением двух палок или еще как-нибудь.

– Ты умеешь это делать?

– Нет. – Он продолжал поглаживать и похлопывать живую веревку, но, хотя каждый раз были ответные пульсации, прикосновение его, видимо, было каким-то не таким; с поводком не происходило ничего. Он был погружен в это бесплодное занятие, когда услыхал свое имя.

– Макс! Элли!

Элли резко села.

– Чипси! О, Макс, она бежала за нами. Иди сюда, радость моя.

Чипси сидела на дереве, высоко над ними. Она внимательно оглядела все вокруг, а затем поспешила вниз, причем последние десять футов покрыла одним прыжком прямо в объятия Элли. Они пообнимались, раздались чмокающие звуки, затем Элли выпрямилась, глаза ее сияли.

– Макс, мне стало настолько лучше!

– И мне тоже, – добавил он, – хотя я и не знаю, чего ради.

Паучок очень серьезно объявил:

– Чипси следовать.

Макс вытянул руку и погладил ее.

– Да, Чипси следовала. Хорошая Чипси.

Элли сжала Чипси в объятиях.

– Я не чувствую теперь себя брошенной, Макс. Может, все еще и кончится хорошо.

– Слушай, Элли, мы еще не в таком плохом положении. Может, я сумею найти комбинацию, как пощекотать эту веревку, или змею, или что она там такое, чтобы она отпустила. Если у меня это получится, мы проберемся назад уже сегодня.

– А как мы найдем путь?

– Об этом уж не беспокойся. Я запомнил каждый фут дороги, каждый поворот, каждый ориентир.

– И в темноте найдешь?

– А в темноте еще легче. Я знаю эти звезды – по должности полагается. А если даже не сумеем освободиться, это тоже еще не конец.

– А что же? Мне не очень хочется провести остаток своей жизни привязанной за ногу к дереву.

– А ты хотела бы за руку? Слушай, я думаю, что мы этим тварям просто любопытны. Они нас не съедят – это уж точно, они, вероятно, едят траву. Может быть, мы им наскучим и они нас отпустят. А если уж они этого не сделают – им же хуже.

– Из-за чего это?

– Из-за мистера Уолтера, Джорджа Дайглера и Сэма, Сэма Андерсона, – вот из-за чего. Они, наверное, прямо сейчас обшаривают все кусты в поисках нас. Мы прошли меньше десяти миль от корабля – или пять по прямой. Они нас найдут. А тогда уж, если эти кентавры с идиотскими мордами попробуют показать свою силу, они узнают кое-что про современное оружие. И они, и эти их веревки.

– Чтобы найти нас, может потребоваться много времени. Никто не знает, куда мы ушли.

– Да, – согласился Макс. – Если бы только у меня была в кармане рация. Или что-нибудь, чем подать сигнал. Или хотя бы с помощью чего развести костер. Но ничего этого нет.

– Я и представить себе такого не могла. Казалось, что это все равно что прогуляться по парку.

Макс мрачно подумал, что он пытался ее предупредить. Даже родные арканзасские холмы, хоженые-перехоженые, не являются полностью безопасными, особенно если ворон считать. Можно нарваться на злую матерую рысь, даже на медведя. А Элдрет никогда не били достаточно сильно, чтобы вбить в нее хоть немного здравого смысла, вот в чем беда.

Подумав, он признался себе, что и сам не ожидал ничего плохого от существ с такой безобидной и простоватой внешностью, как эти кентавры. И в любом случае, как сказал бы Сэм, нет смысла плакать над разлитым молоком, когда лошадь уже украли.

– Элли.

– Что?

– Как ты думаешь, Чипси сумеет найти дорогу домой?

– Не знаю, а что?

– Если она сумеет, мы сможем передать с ней сообщение.

Чипси оживилась.

– Домой? – вопросила она. – Пожалуйста, домой. Идем домой.

Элли нахмурилась.

– Боюсь, что Чипси не настолько хорошо говорит. Она будет только икать и нести всякую несуразицу.

– Я не это имел в виду. Я понимаю, что Чипси не гигант интеллекта. Я…

– Чипси умная!

– Конечно, конечно. Но я хочу послать записку и карту. – Он покопался в кармане и вытащил ручку. – У тебя найдется бумага?

– Посмотрю. – Она нашла в кармане комбинезона сложенный листок бумаги. – Ой, господи! Мне же надо было отнести это мистеру Джордано. Мистер Хорнби очень на меня рассердится.

– А что это такое?

– Заявка на проволоку десятого артикула.

– Теперь все это не важно.

Он взял бумажку, зачеркнул текст заявки, перевернул ее и начал рисовать, иногда останавливаясь, чтобы уточнить по картинам, отпечатанным в его мозгу, расстояния, контуры, положение солнца и прочие детали.

– Макс?

– Помолчи, если можешь.

Он продолжал рисовать. Окончив, он написал:

«СРОЧНО – первому помощнику Уолтеру. Элдрет Кобурн и я захвачены кентаврами. Осторожно, берегитесь их метательных веревок. С уважением, М. Джонс».

Он протянул записку Элли.

– Этого будет достаточно. Можно как-нибудь прицепить записку к Чипси? Мне не хотелось бы, чтобы она ее потеряла.

– Мм… Дай подумаю. Отвернись, Макс.

– Зачем?

– Затем. Отвернись.

Макс послушался, и через несколько секунд Элли сказала:

– Ну вот, все.

Он повернулся к ней, и она протянула ему ленточку.

– Это подойдет?

– Отлично, то самое!

Они сумели обвязать ленточку, к которой была тщательно прикреплена сложенная в несколько раз записка, вокруг талии Мистера Чипса, дополнительно прикрепив ее к одной из средних лапок. Задача была не из простых, так как Чипси, похоже, воспринимала все это как игру и к тому же очень боялась щекотки.

– Ну вот. Чипси, кончай корчиться и послушай. Элли хочет, чтобы ты пошла домой.

– Домой?

– Да, домой. Иди назад на корабль.

– Элли идти домой?

– Элли не может идти домой.

– Нет.

– Лапочка, ты должна пойти домой.

– Нет.

– Послушай, Чипси. Ты найдешь Мэгги и скажешь ей, что Элли просила ее дать тебе конфет. Ты отдашь Мэгги это. – Она подергала за привязанную записку.

– Конфета?

– Иди домой. Найди Мэгги. Мэгги даст тебе конфету.

– Элли идти домой.

– Пожалуйста, Чипси.

– Элли, – вдруг произнес Макс, – кто-то идет.

Элли подняла глаза и увидела среди деревьев приближающегося кентавра.

– Слушай, Чипси! Они идут! Они поймают Чипси! Иди домой! Беги!

Чипси завизжала от ужаса и понеслась к деревьям. Вскарабкавшись на ветку, она оглянулась и захныкала.

– Иди домой! – прокричала Элли. – Найди Мэгги!

Мистер Чипс бросила взгляд на кентавра и исчезла из виду. У них не оставалось времени для тревожных раздумий, кентавр был почти рядом. Он взглянул на них и прошел мимо, но то, что следовало за ним, полностью приковало внимание Элли и Макса. Элли едва не закричала: «Макс! Они поймали всех».

– Нет, – мрачно поправил он, – погляди получше.

Из-за сгущавшегося мрака он сначала тоже ошибся; ему показалось, что за кентавром колонной по одному следовали астронавты, связанные лодыжка к лодыжке живыми веревками. Но так казалось только с первого взгляда. Эти существа очень походили на людей, они были более чем гуманоидами, но такие деградировавшие твари никак не могли странствовать между звездами.

Пленники шли быстро, как хорошо обученные животные. Одно или два из них взглянули, проходя мимо, на Элли и Макса, но взгляды их были тупыми и потухшими. Маленькие дети без привязи шли рядом со своими мамами, а один раз Макс с крайним удивлением заметил крохотную сморщенную головку, выглядывавшую из сумки, – эти человекообразные существа тоже были сумчатыми.

Макс с трудом сдержал тошноту и, когда процессия исчезла из виду, повернулся к Элли.

– Господи!

– Макс, – хрипло сказала Элли, – как ты думаешь, мы уже умерли и претерпеваем воздаяние за свои грехи?

– Чего? Не говори глупостей, и без того все достаточно паршиво.

– Да я серьезно. Это же прямо какая-то сцена из Дантова «Ада».

Макс все время сглатывал комки, стоявшие в горле, и был далек от хорошего расположения духа.

– Знаешь, если уж тебе так хочется, можешь считать себя мертвой. Но я лично – живой и намерен им остаться. Эти твари – не люди, пусть все это так тебя не расстраивает.

– Но это же и вправду были люди. Мужчины, женщины и дети.

– Нет, не были. Иметь форму вроде нашей – еще не значит быть человеком. Быть человеком – это нечто совершенно другое. – Он нахмурился. – Вполне возможно, что «людьми» являются как раз кентавры.

– Да не может…

– А ты не будь так уж уверена. Они, похоже, всем здесь заправляют.

Спор был прерван приходом еще одного кентавра. Уже почти совсем стемнело, и Макс с Элли не заметили его, пока он не вышел на поляну. За ним следовали трое – Макс решил называть их «людьми», хотя делать это было неприятно, – следовали трое «людей». Они были без привязи. У всех троих была поклажа. Кентавр что-то сказал им, они разложили принесенное.

Один из троих поставил между Максом и Элли большую глиняную миску, наполненную водой. Это был первый артефакт, увиденный на этой планете кем-либо из людей. Миска не говорила о высоком уровне технической культуры. Грубая по форме, она очевиднейшим образом не была знакома с гончарным кругом; налить воду в нее было можно, но ничего интересного она из себя не представляла. Второй носильщик сбросил рядом с миской две охапки мелких фруктов. Пара плодов шлепнулась в миску, выуживать их оттуда он не стал.

Максу пришлось долго приглядываться, пока он разобрал, что принес третий раб. Выглядело это так, словно к каждой из его рук было привязано по три больших яйцеобразных мяча. Присмотревшись, Макс понял, что это животные размером с опоссумов, которых он нес за хвосты. «Человек» обошел поляну, иногда останавливаясь и поднимая одного из животных к низко висящей ветке. Когда он закончил, поляна была окружена шестью мелкими существами, висящими на хвостах. Кентавр прошел по кругу вслед за рабом; Макс видел, как он погладил каждое из животных и нажал на какую-то точку вблизи его шеи. И каждый раз все тело мелкой твари начинало светиться серебристым светом, подобным свечению светляка.

Теперь поляна была освещена ровным, мягким светом. «Достаточно ярко, – подумал Макс, – чтобы читать крупный шрифт». Один из пузырей беззвучно проплыл между деревьями и прицепился прямо над ними к ветке на высоте футов в тридцать; похоже, он устроился здесь на всю ночь.

Кентавр подошел к Максу и, вопросительно пофыркав, толкнул его копытом. Макс старательно вслушался, а потом попытался повторить звуки. Кентавр ответил, и Макс снова повторил. Этот бессмысленный разговор продолжался еще некоторое время, после чего кентавр удалился, сопровождаемый членами своей свиты.

Элли поежилась.

– Ох! – воскликнула она. – Хорошо, что они убрались. Кентавров я еще могу как-то выдержать, но эти самые «люди»… жуть!

Он разделял ее отвращение. С близкого расстояния эти существа меньше походили на людей, их волосяной покров начинался там, где полагалось бы находиться бровям. Черепа у них были такими низкими и плоскими, что кончики ушей торчали выше макушек. Но не это произвело на Макса самое сильное впечатление. Когда кентавр заговорил с Максом, тот впервые сумел хорошенько рассмотреть внутренность его рта. Эти зубы ни в коем случае не предназначались для пережевывания зерна или травы, они больше походили на клыки тигра – или акулы.

Он решил не говорить об этом Элли.

– Слушай, а это был не тот кентавр, который командовал стадом, когда нас поймали?

– Откуда я знаю? Они все одинаковые.

– Да совсем они не одинаковые, не больше чем одинаковы две лошади.

– Лошади все выглядят одинаково.

– Но… – Он смолк, ошарашенный городской точкой зрения, спорить с которой было бесполезно. – Я лично думаю – это тот самый.

– Не вижу, какое это имеет значение.

– Может и иметь. Я же пробую научиться их языку.

– Слышала я, как ты издавал эти жуткие звуки. И как это у тебя получается?

– Очень просто, просто запоминаешь, на что похож звук, а потом его воспроизводишь. – Макс закинул голову и издал жалкий визг.

– А это что такое?

– Собака застряла в заборе. Маленькая собачка по имени Абнер, которая у меня когда-то жила.

– Звучит трагично.

– Так оно и было, пока я его оттуда не вытащил. Элли, я так понимаю, что они дали нам корм и оставили на ночлег. – Он указал на миску и фрукты рядом с ней. – Так свиней кормят.

– Ну зачем уж так? Гостиничный номер. Номер, и горничная, и освещение. Пища и напитки. – Элли подобрала один из фруктов. Размером и формой он напоминал огурец. – Как ты думаешь, это можно есть?

– Не думаю, что тебе стоит это пробовать, Элли. Пожалуй, было бы разумно не есть и не пить ничего, пока нас не найдут и не спасут.

– Ну может быть, мы и сможем продержаться без пищи, но без воды-то не обойтись точно. Мы умрем через день-другой.

– Но может, нас найдут еще до наступления утра.

– Может, и так. – Она сняла кожуру с фрукта. – Пахнет хорошо. Похоже на банан.

Он тоже очистил плод и понюхал его.

– Скорее на папайю.

– Ну и что?

– Мм… слушай, я съем одну штуку. Если со мной все будет в порядке, через полчаса ты тоже попробуй.

– Да, капитан. – Она впилась зубами в свой фрукт.

– Осторожнее, семечки.

– Элли, ты малолетняя правонарушительница.

Она наморщила носик и разулыбалась.

– Ты заговорил комплиментами! Я стараюсь быть такой.

Макс тоже откусил кусочек. Неплохо – аромата поменьше, чем у папайи, но совсем неплохо. Через несколько минут он сказал:

– Может, оставить немного на завтрак?

– Ладно. И вообще, я уже объелась. – Элли наклонилась и попила из миски. Не говоря друг другу ни слова, они пришли к общему выводу, что после такой перенасыщенной еды придется рискнуть и с водой. – Ну вот, теперь как-то получше. По крайней мере, теперь можно умереть с удобствами. Макс? Как ты думаешь, можем мы рискнуть поспать? Я больше не могу.

– Думаю, ночью они больше сюда не заявятся. Ты спи, а я посижу.

– Нет, так несправедливо. Честно, ну какой смысл держать караул? Мы же все равно не сможем убежать.

– Ну… вот, возьми мой нож. Ты можешь спать, не выпуская его из рук.

– Ладно. – Она протянула руку над миской и взяла нож. – Спокойной ночи. Макс. Я буду считать овец.

– Спокойной ночи. – Он вытянулся, поерзал, вытащил из-под себя шишку и попытался расслабиться. Усталость и полный желудок сильно этому помогали, однако мысль о том, в какую историю они влипли, не давала покоя. И этот пузырь, висевший над ними. Может, именно он и стоял в карауле – но не для их пользы.

– Макс, ты спишь?

– Нет, Элли.

– Возьми меня за руку. Я боюсь.

– Мне не дотянуться.

– Дотянешься. Повернись в другую сторону.

Макс так и сделал, и оказалось, что он может, закинув руку через голову, дотянуться до ее руки.

– Спасибо, Макс. Еще раз спокойной ночи.

Он лежал на спине и смотрел между деревьями. Несмотря на свет, испускаемый светящимися тварями, были видны звезды и многочисленные метеоры, бороздившие небо. Чтобы перестать думать, он начал их считать. В какой-то момент они начали взрываться у него в голове. Тогда он заснул.

Разбудили их лучи солнца, прорвавшиеся сквозь листву деревьев. Макс поднял голову.

– Я вот тут размышляла, сколько ты еще будешь спать, – заявила Элдрет. – Посмотри, кто к нам пришел.

Он сел, морщась от боли при каждом движении, и повернулся. Мистер Чипс сидела на пояснице Элли и чистила один из похожих на папайю фруктов.

– Привет, Макси.

– Привет, Чипси. – Он заметил, что записка все еще висит на ней. – Плохая девочка.

Мистер Чипс повернулась за утешением к Элли. Из ее глаз покатились слезы.

– Нет-нет, – поправила Элли. – Хорошая девочка. Она мне обещала пойти искать Мэгги, как только позавтракает. Ты же обещала, Чипси?

– Пойти искать Мэгги, – подтвердила та.

– Не ругай ее, Макс, она не виновата. У себя дома паукообразные собаки не ведут ночного образа жизни. Она просто подождала, пока мы успокоимся, и тогда вернулась. Она не могла иначе. Я обнаружила ее спящей у себя на руке.

Чипси покончила с едой, затем от души попила из миски. Макс решил, что в этом нет ничего страшного, даже если учесть, кто еще мог пользоваться миской до них. Эту мысль он быстренько изгнал из головы.

– Искать Мэгги, – объявила Мистер Чипс.

– Да, лапочка. Возвращайся прямо на корабль как можно скорее и найди Мэгги. Поспеши.

– Найди Мэгги. Спеши быстро. Пока, Макс. – Чипси со всех ног пустилась в нужном направлении.

– Ты думаешь, она туда доберется? – спросил Макс.

– Думаю, доберется. В конце концов, ее предки находили дорогу в лесу в течение стольких поколений. Она знает, что это важно, мы с ней имели длинный разговор.

– Ты и вправду думаешь, что она так много понимает?

– Она понимает, что именно доставляет удовольствие мне, а этого достаточно. Макс, как ты думаешь, смогут они найти нас сегодня? Я не хочу проводить здесь еще одну ночь.

– А кто же хочет! Если Чипси может двигаться быстрее, чем мы.

– Конечно, конечно может.

– Тогда – возможно. Если не будут долго собираться.

– Я на это надеюсь. Готов к завтраку?

– А что, Чипси что-нибудь оставила?

– По три штуки на нос. Я свои съела. Вот.

– Ты же врешь! Ведь когда мы ложились спать, было только пять. – Элли смущенно отвела глаза и позволила ему поделить пополам третий плод. Потом он вдруг заметил происшедшее изменение. – Слушай, а что случилось с этими светляками-переростками?

– А, одна из этих жутких тварей пришла рано утром и унесла их. Я уже собиралась заорать, но он не подходил слишком близко, так что не пришлось тебя будить.

– Спасибо. А наш надзиратель, я вижу, нас не покидает. – Пузырь по-прежнему висел у верхушек деревьев.

– Да, вокруг тут все утро шпионы высовывались.

– Ты сумела рассмотреть их?

– Конечно нет. – Элли встала, потянулась и поморщилась. – Ну а теперь посмотрим, какие прекрасные неожиданности принесет этот ласковый летний денек. – Она состроила кислую физиономию. – Программа, которую я предпочла бы, состоит в том, чтобы сидеть здесь и не видеть никого, пока не появится Джордж Дайглер с дюжиной вооруженных мужчин. Я бы его расцеловала. Я бы расцеловала всех по очереди.

– И я тоже.

До полудня, и даже дольше, отклонений от программы, выбранной Элдрет, не было; ничего не происходило. Иногда, правда, они слышали трубные звуки и фырканье кентавров, но ни один не появился. Беседовали они о каких-то случайных вещах, устав как надеяться, так и бояться. Они дремали на солнышке, когда неожиданно поняли, что на поляну выходит кентавр.

Макс был совершенно уверен, что это вожак стада, и уж во всяком случае – тот, который кормил и поил их. Тварь не стала зря терять времени и с помощью толчков и пинков объяснила им, что они должны дать себя привязать, для того чтобы куда-то идти.

Они ни на секунду не были свободны от живых веревок. Макс подумывал о том, чтобы напасть на кентавра, прыгнув к нему на шею и перерезав глотку. Однако было крайне сомнительно, что удастся проделать это достаточно тихо; одно-единственное фырканье могло привести сюда все стадо. И кроме того, он не знал, как освободиться от пут, даже убив кентавра. Лучше уж подождать – особенно когда послали гонца за помощью.

Кентавр вел их – а иногда, когда они падали, тащил – по той же тропе, по которой шла вчера группа рабов. Становилось ясно, что они входят в большое поселение. Тропинка влилась в извилистую, хорошо ухоженную дорогу, по которой то в одну, то в другую сторону проходили кентавры и от которой ответвлялись многочисленные более маленькие дорожки. Не было видно ни строений, ни других внешних признаков цивилизации, однако чувствовался дух организованности, обычаев и стабильности. Маленькие кентавры бегали вокруг; когда они оказывались на пути, им что-то говорили и они убирались. По обеим сторонам дороги шла разнообразная деятельность, и гротескного вида человекообразные рабы встречались почти так же часто, как и кентавры; они что-то переносили, выполняли какие-то непонятные работы, одни – привязанные живыми веревками, другие – без привязи. Макс и Элли не могли рассмотреть все получше из-за слишком большой скорости, с которой им приходилось идти.

Один раз Макс заметил на своей стороне дороги одну любопытную вещь, которую ему хотелось бы рассмотреть получше. Он не стал говорить об этом Элли, и не только потому, что говорить на ходу было очень трудно, но и потому, что не хотел лишний раз ее беспокоить, – но, на его взгляд, это сильно напоминало мясной магазин на открытом воздухе. Подвешенные туши не принадлежали кентаврам.

В конце концов они остановились на очень большой поляне, на которой толпилось множество кентавров. «Хозяин» похлопал привязывавшие их веревки, те укоротились, в результате чего Макс и Элли оказались совсем рядом с ним. Тогда он занял место в очереди. Крупный, поседевший и, по-видимому, престарелый кентавр вершил суд на одной из сторон «площади». Он стоял со спокойным достоинством, а тем временем перед ним проходили отдельные кентавры и их группы. Макс наблюдал за происходящим с таким большим интересом, что почти позабыл о своих страхах. Каждое дело вызывало длительное обсуждение, затем главный кентавр произносил одно слово – и с делом было покончено. Те, чье дело разбиралось, спокойно отходили. Неизбежно напрашивался вывод, что здесь толковались законы либо обычаи и большой кентавр был арбитром.

На этой поляне не было видно пародий на человека, но под ногами шныряли странные твари, наподобие расплющенных свиней. Ноги у них были такие короткие, что напоминали скорее тракторные гусеницы. Состояли они по большей части изо рта, зубов и принюхивающегося носа, и что бы ни попалось им по дороге, если только это не было копыто кентавра, они пожирали. Наблюдая за ними, Макс понял, каким образом все вокруг, при таком количестве населения, поддерживается в полной чистоте: эти стервятники были живыми уборочными машинами.

Очередь шла, и их хозяин постепенно продвигался к ее голове. Последнее перед ними дело было связано с кентавром, здоровье которого было единственным в своем роде. Он был стар и тощ, шерсть его была тусклой, кости жалко выпирали сквозь шкуру. Один его глаз был слеп, покрыт белым бельмом, а другой воспален и сочился густым гноем.

Судья, мэр, главный вожак стада, или кто уж он там был, обсудил дело с двумя молодыми здоровыми кентаврами, сопровождавшими больного, почти как сестры милосердия. Затем главный кентавр сошел со своего почетного места и обошел больного, осматривая его со всех сторон. Затем он заговорил с ним.

Больной старик ответил тихо, единственным фыркающим словом. Главный кентавр заговорил снова и получил, как показалось Максу, тот же самый ответ. Вожак вернулся на свое прежнее место и испустил странный визжащий звук.

Со всех сторон стали стекаться плоские стервятники. Десятки их собрались вокруг больного и его сопроводителей, образовав собою сопящее, похрюкивающее кольцо. Вожак издал резкий трубный звук; один из сопроводителей залез в свою сумку и извлек наружу скрутившееся в клубок существо. Он погладил его, и существо развернулось. На взгляд Макса, вид у него был малоприятный, как у угря.

Сопроводитель протянул эту тварь по направлению к больному. Тот не сделал ни малейшего движения, чтобы помешать, только глядел своим единственным зрячим глазом. Голова змееобразной твари ткнулась в шею больного кентавра; тот дернулся, как от электрического удара, и упал.

Вожак фыркнул один раз, и стервятники стремительно бросились вперед, собрались вокруг трупа и совсем закрыли его собой. Когда они, продолжая сопеть, разошлись, не осталось даже костей.

– Спокойно, Элли! – тихо сказал Макс. – Держи себя в руках, малышка.

– Я ничего, – ответила она, еле шевеля губами.

Глава 19

Друг познается в беде

Впервые за все это время их спустили с привязи. «Хозяин» пощекотал поводки, и они упали с лодыжек Макса и Элли. Макс тихо сказал:

– Если ты хочешь попробовать – беги со всех сил. А я их займу чем-нибудь.

Элли покачала головой.

– Бесполезно. Они меня сцапают, не дав пробежать и пятидесяти футов. Кроме того, я не найду обратного пути.

Макс замолчал. Он понимал, что Элли права, но считал своей обязанностью сделать ей это предложение. Главный кентавр осмотрел их с тем же характерным выражением тихого удивления, переговариваясь при этом трубными звуками с «хозяином». Они оставались предметом обсуждения в течение некоторого времени; видимо, что-то требовало решения. Макс вытащил нож. У него не было никаких планов, только решимость, что ни один кентавр не подойдет к ним с этой электрошоковой тварью или чем-либо еще, являющим угрозу, не столкнувшись с сопротивлением.

Но все окончилось тихо. «Хозяин» захлестнул поводки у них на лодыжках и оттащил их прочь. Через пятнадцать минут они снова были привязаны на прежней поляне. После ухода кентавра Элли оглянулась вокруг и тяжело вздохнула.

– Каким бы жалким все это ни было… Макс, а ведь действительно очень отрадно снова оказаться здесь.

– Я тоже так думаю.

Монотонность последующих дней разнообразили только постепенно угасающая надежда и нарастающее отчаяние. К ним не относились плохо, они были просто домашними животными – их кормили, поили и почти совсем игнорировали. Раз в день им давали воду и уйму местной папайи. После первой ночи они были лишены роскоши «искусственного освещения», и пузырь не висел больше над их поляной. Но бежать было невозможно – разве что отгрызть себе ногу и уползти куда-нибудь.

Первые два-три дня Макс и Элли обсуждали возможность того, что им придут на помощь, со все возраставшей озабоченностью, потом, исчерпав эту тему, они оставили ее; такие разговоры лишь вгоняли их в еще большую тоску. Элли стала очень редко улыбаться и совсем оставила свои легкомысленные разговорчики; было похоже, что до нее, через всю ее броню, дошло наконец, что такое действительно может произойти с Элдрет Кобурн, единственной дочерью богатого и почти всесильного имперского наместника Кобурна: чтобы она стала рабом, имуществом, скотом у тварей, которых и самих-то только в зоопарке показывать.

Макс воспринимал ситуацию немного более философски. Он никогда не имел многого и потому особенно многого и не ожидал – не то чтобы ему все это нравилось. Свой самый большой страх он держал в тайне. Элли определяла их положение как «зверей в зоопарке», так как чаще всего к ним прибегали маленькие кентавры, фыркавшие и блеявшие, рассматривая их с любопытством, которого не проявляли старшие. Макс не спорил с таким определением, так как думал, что статус их гораздо печальнее, – он подозревал, что их откармливают, чтобы потом съесть.

Примерно через неделю после их пленения Элдрет отказалась от завтрака и промолчала все утро. Любые попытки Макса заговорить вызывали лишь односложные ответы. Не придумав ничего лучшего, в отчаянии он сказал:

– А спорим, я побью тебя в трехмерные, дав фору в два звездных корабля.

Это ее несколько завело.

– Ты и кто еще? – презрительно спросила она. – Не в одиночку же ты свершишь такой подвиг? И чем играть?

– Ну, можно играть в голове – ты же знаешь, вслепую.

Элли покачала головой.

– Так не пойдет. Ты ведь всегда говоришь, что у тебя память лучше, и мне будет не доказать, что ты жульничаешь.

– Мерзкая, вредная малолетняя девица.

Неожиданно она расплылась в улыбке.

– Вот так-то будет лучше. Последнее время ты со мной что-то слишком нежен и внимателен – это вгоняет в тоску. Макс, а мы можем сделать шахматы.

– Каким образом?

– А вот из этих штук. – Она подобрала одну из шишек, в изобилии валявшихся по всей поляне. – Большая будет флагманом. Мы можем подобрать их разных размеров, отламывать чешуйки и всякое такое.

Мысль заинтересовала их обоих. Миску с водой отодвинули в сторону, так что она не занимала более середины пространства, ограниченного предельной длиной поводков. Ничейную землю тщательно очистили от иголок и расчертили на клетки. Клетки по необходимости располагались в одной плоскости, нужно было собирать их в куб в уме, но для игроков с хорошим пространственным воображением это совсем не помеха, так часто делали, если играли на простом, не электронном комплекте – чтобы меньше мучиться, переставляя фигуры.

Камешки стали автоматическими кораблями, клочки ткани, привязанные к шишкам, помогали различать, где черные, а где белые и где какая фигура. К середине второй половины дня все было готово. А к тому времени как наступившая темнота вынудила их бросить это занятие, Макс с Элли все еще играли первую партию. Когда они ложились спать, Макс сказал:

– Пожалуй, я лучше сегодня не буду держать тебя за руку. Так можно в темноте посшибать все фигуры.

– Я не засну без этого – я буду бояться. Да и все равно эта горилла все перевернула на одной из досок, когда меняла воду.

– Это не страшно, я помню, как там все стояло.

– А в таком случае ты сможешь вспомнить и где стоят остальные. Дай руку.

Он пошарил в темноте и нащупал ее пальцы.

– Спокойной ночи, Макс. Спи крепко.

– Спокойной ночи, Элли.

С этого времени они играли от рассвета до заката. Их владелец пришел однажды во время игры, с час понаблюдал за ними и удалился, не профыркав ни слова. Однажды, когда Элли сумела свести партию вничью, Макс сказал:

– Знаешь, Элли, а ты жутко хорошо играешь в эту игру – для девушки.

– Преогромнейшее тебе спасибо.

– Да нет, я же серьезно. Я думаю, что женщины, вероятно, такие же разумные, как и мужчины, но только вот большинство из них никак этого не проявляет. Вероятно, это потому, что такого от них и не требуется. Если девушка хорошенькая, ей совсем и не обязательно думать. Конечно, если она не может полностью положиться на свою внешность, тогда – ну, возьмем вот для примера хоть тебя. Если ты…

– Ах так! Значит, мистер Джонс, я уродина?!

– Да подожди ты секунду. Я же этого не говорил. Давай предположим, что ты прекраснейшая из женщин со времен Елены Троянской. В таком случае ты… – Тут Макс обнаружил, что разговаривает с ее спиной, Элли отвернулась от него, обхватила руками колени и полностью его игнорировала.

Он вытянулся изо всех сил, насколько позволял ему поводок, и сумел дотронуться до ее плеча.

– Элли?

Она стряхнула его руку.

– Держись-ка чуть подальше от меня. От тебя воняет, как от старого козла.

– Ну, – рассудительно проговорил Макс, – ты ведь тоже не лилия. И давно не мылась.

– Я знаю! – почти крикнула она и начала всхлипывать. – И мне от этого противно. Просто п-п-противно. Я выгляжу жутко.

– Нет, для меня ты не выглядишь жутко.

Она повернула к нему очень грязное и все мокрое от слез лицо.

– Врешь ты все.

– Ничего такого страшного, с чем бы не справились вода и кусок мыла.

– Если бы только они у меня были. – Элли посмотрела на него. – Вы и сами не в наилучшей форме, мистер Джонс. Вам крайне необходимо подстричься, а то какими клочками растет у вас борода – это просто ужас.

Макс потрогал пальцем щетину на своем подбородке.

– Ничего не могу с этим поделать.

– Вот так же и я. – Она вздохнула. – Расставь тогда фигуры по местам.

После этого Элли побила его в трех партиях подряд. Один раз – поставив ему позорный, идиотский мат. По окончании он тоскливо посмотрел на доски.

– Так это ты – та самая девица, которая прогуляла неправильные дроби?

– Мистер Джонс, а вам никогда не приходило в голову, что женщины иногда предпочитают не казаться чересчур умными, понимая, в каком мире они живут? – Пока Макс пытался переварить такую неожиданную мысль, она добавила: – Этой игре я научилась, сидя на коленях у папы, раньше, чем стала читать. Я была чемпионом Гесперы среди юниоров, пока меня оттуда не похитили. Заходи как-нибудь в гости, я покажу тебе свой кубок.

– Ты что, серьезно?

– Да я легче обойдусь без еды, чем без игры. Но ты понемногу учишься. Когда-нибудь ты сумеешь оказать мне серьезное сопротивление.

– Наверное, я совсем не понимаю женщин.

– Это еще очень слабо сказано.

Этой ночью Макс долго не мог заснуть. Элли давно уже тихо посапывала, а он все еще продолжал смотреть на сверкающий хвост большой кометы, наблюдать за падающими звездами, думать. И ни одна из его мыслей не была утешительной.

Положение, приходилось признать, выглядело безнадежным. Пусть даже с Чипси ничего не вышло (он с самого начала не слишком на нее надеялся), все равно уж за такое количество времени поисковые группы должны были их найти. А раз этого не случилось – нет никаких оснований думать, что их вообще когда-нибудь найдут.

А теперь в довершение всего еще и Элли откровенно его презирала. Он умудрился опять ее обидеть – опять этот его длинный, болтливый язык. Да, надо было сказать, что она – самое красивое существо на этом свете, прекраснее Елены Троянской, если только это могло хоть чуть-чуть ее порадовать; в эти дни у бедной девушки так мало причин для радости.

Как не признать – положение пленника, в которое попал Макс, становилось хотя бы немного терпимее оттого, что рядом Элли, а что теперь? Оставалось только день за днем проигрывать ей в трехмерные шахматы, пока она будет мрачно доказывать, что женщины ничем не хуже мужчин, а еще и лучше. А в конечном итоге оба они пойдут на пропитание твари, которой, если на то пошло, и родиться-то смысла не было.

Вот если бы не умер доктор Хендрикс.

Вот если бы он был тверд с Элли в то время, когда все еще могло пойти по-другому.

Вдобавок ко всему он чувствовал, а по временам это было хуже всего остального, что, если он съест еще хоть один из этих проклятых фруктов, тот застрянет у него в глотке и задушит его.

Разбудила его рука, дотронувшаяся до его плеча, и шепот.

– Макс!

– Какого?..

– Тихо! Ни звука.

Над ним склонился Сэм. Сэм!

Макс резко сел, адреналиновый шок сразу вышиб из него весь сон. Он увидел, как Сэм неслышно двинулся к месту, где спала Элли. Он присел около нее на корточки, но не дотронулся до нее.

– Мисс Элдрет, – тихо сказал он.

Элли открыла глаза и уставилась на него. Потом она открыла рот, и Макс с ужасом ждал, что сейчас она закричит. Сэм поспешно знаком велел ей молчать; она посмотрела на него и утвердительно кивнула. Сэм опустился рядом с ней на колени и стал что-то рассматривать при лунном свете, кружевными узорами ложившемся на землю, потом он вынул бластер. Последовал кратчайший из возможных слабых разрядов, абсолютно беззвучный, и Элли поднялась на ноги – свободная от пут. Сэм вернулся к Максу.

– Не шевелись, – прошептал он. – Не хотелось бы тебя обжечь.

В первый момент после вспышки веревка так стиснула лодыжку Макса, что казалось – нога будет парализована, затем путы свалились. Большая часть веревки судорожно сжалась и рывком убралась куда-то в тень. Макс встал.

– Каким образом…

– Ни слова. Идите за мной.

Сэм направился в кусты, Элли за ним, и последний – Макс. Они не прошли и двух десятков ярдов, как раздался плачущий голос:

– Элли! – и Чипси прыгнула в руки Элдрет. Сэм резко повернулся.

– Заткни ее, – прошептал он, – если хочешь выбраться отсюда живой.

Элли ворошила мех своей крошечной посланницы и что-то ей тихо нашептывала; в конце концов она кое-как затолкала ее себе за пазуху. Все это время Сэм ждал, а теперь, не произнеся ни слова, двинулся дальше.

Они прошли несколько сотен ярдов так бесшумно, как только могут это три человека, считающие, что на карту поставлена их жизнь. Потом Сэм остановился.

– Дальше я не рискну идти, – тихо произнес он. – Еще немного в этой темнотище – и мы заблудимся. Но я совершенно уверен, что мы уже за пределами тех мест, где они спят. Мы двинемся снова, когда хоть чуть-чуть рассветет.

– Тогда как же ты сюда попал в темноте?

– А я и не в темноте. Мы с Чипсом прятались в густом кустарнике, футах в пятидесяти от вас, чуть ли не полдня.

– О! – Макс огляделся по сторонам, взглянул на звезды. – Я могу найти обратный путь в темноте.

– Можешь? Вот это было бы очень здорово. Эти крошки ночью спят без задних ног – то есть это я так думаю.

– Дай я пойду первым, а ты иди после Элли.

Чтобы добраться до края плато, потребовалось больше часа. Темнота, кусты под ногами, необходимость соблюдать полную тишину и то, что Максу приходилось идти медленно, чтобы, даже при своей фотографической памяти, не потерять дорогу, – все это сильно задерживало. Спуск в долину пошел еще медленнее.

Когда они вышли из леса и перед ними развернулся относительно гладкий луг, Сэм сделал знак остановиться и внимательно оглядел долину при тусклом лунном свете.

– Мне не хотелось бы нарваться здесь на этих тварей, – прошептал он. – Среди деревьев им довольно трудно бросать этих змеюк, но на открытом месте – боже ты мой.

– Ты знаешь про эти бросательные веревки?

– Ясное дело.

– Сэм, – прошептала Элли. – Мистер Андерсон, а почему…

– Тсс! – остановил он ее. – Все объяснения потом. А теперь вперед рысцой. Мисс Элдрет, вы задаете темп. Макс, высматривай свои ориентиры и веди нас. Побежим бок о бок. Договорились?

– Одну секунду. – Макс взял Чипси у Элли, засунул ее за пазуху и застегнул молнию. Мистер Чипс даже не проснулась, а только чуть застонала, как потревоженный ребенок. – Ну все.

Они бежали, шагали и снова бежали в течение получаса или более, не тратя дыхания на разговоры, выкладываясь до предела, чтобы оказаться как можно дальше от кентавров. Двигаться было трудно из-за полутьмы и травы, доходившей до колена. Они почти достигли дна долины, и Макс старался уже разглядеть ручей, когда Сэм крикнул:

– Ложись! Ложись и прячься.

Макс шлепнулся на землю, выставив вперед локти, чтобы не повредить Чипси; рядом с ним шлепнулась Элли. Макс осторожно повернул голову и прошептал:

– Кентавры?

– Нет. Заткнись.

На высоте футов в сто долину пересекал летучий пузырь. Макса поразило, что он летает ночью. Пузырь пролетел чуть поодаль, ярдах в ста, а затем развернулся и полетел уже прямо на них.

Он снизился и начал парить почти над самыми их головами. Макс увидел, как Сэм тщательно целится, держа бластер в обеих руках. Потом на мгновение от оружия к пузырю протянулся бледный фиолетовый луч, тварь лопнула и упала так близко, что Макс ощутил запах горелого мяса. Сэм спрятал бластер и поднялся на ноги.

– Одним шпионом меньше, – с удовлетворением произнес он. – Двигаемся, ребята.

– Ты думаешь, что эти штуки подглядывают?

– «Думаешь»! Мы это прекрасно знаем. У этих меринов все здесь вокруг прекрасно организовано. Ну, кончай трепаться и двигай ногами.

Ручей обнаружила Элли, свалившись в него. Они выудили ее из воды и перешли ручей вброд, остановившись, только чтобы попить. На противоположном берегу Сэм спросил:

– Мисс Элдрет, а где ваша левая туфля?

– Свалилась в ручей.

Сэм остановился и попытался поискать, но это явно было бесполезно.

– Без толку, – решил он. – Так мы можем проторчать здесь всю ночь. Ну, как ни жаль, вы будете сегодня с ободранными ногами. Лучше выкинуть сразу и вторую.

Сначала, пока они не добрались до хребта, за которым находился поселок, это не замедляло их движения. Но вскоре после того, как начался подъем, Элли поранила о камень правую ногу. Она вела себя молодцом, сжала зубы и не жаловалась, однако темп снизился. К тому времени как они перевалили через гребень, появились уже первые намеки на рассвет. Макс пошел было по сухому руслу, где они с Элли поднимались так много долгих, как годы, дней тому назад, но Сэм остановил его.

– Давай разберемся точно. Это не та ложбина, которая прямо напротив корабля?

– Нет, та будет следующей за этой, северней. – Макс представил себе, как выглядела местность вокруг корабля, если смотреть от него, и сравнил эту картину с фотоснимками, сделанными во время приземления. – Если уж говорить точно, прямо напротив корабля лежит выступ, который находится за следующей ложбиной.

– Так я и думал. Это та самая, по которой меня вел Чипс, но я хочу, сколько это возможно, оставаться под прикрытием деревьев. К тому времени, как мы выйдем на ровное место, уже совсем рассветет.

– А какая разница? В долине, где стоит корабль, никогда не было никаких кентавров.

– Ты хочешь сказать, что ты их там никогда не видел. Тебя, сынок, долго не было. Мы сейчас находимся в опасности – и чем ближе к кораблю, тем опаснее. Так что говори потише и веди нас к тому выступу, который выходит к кораблю. Если можешь это сделать.

Макс мог, хотя для этого пришлось идти по незнакомой местности и определяться по восстанавливаемой в памяти мелкомасштабной карте, кроме того, приходилось еще и идти «поперек борозд», вместо того чтобы идти по какому-либо сухому руслу. В результате они часто попадали в непроходимые места вроде отвесных обрывов футов в тридцать, которые приходилось потом обходить долго и с большими мучениями. По мере того как светало, Сэм все больше и больше нервничал, он все время требовал, чтобы шли быстрее и тише. В то же время все ухудшавшееся состояние Элли мешало выполнению этих его требований.

– Ты уж меня прости, – прошептал он, когда ей пришлось наполовину сойти, наполовину соскользнуть со склона, удерживая себя босыми израненными ногами. – Только лучше уж добраться до места на культяпках, чем попасться к ним.

– Я знаю.

Лицо Элли было искажено болью, однако она не издала ни звука. К тому времени как Макс вывел их на выступ, уже совсем рассвело. Он молча указал на корабль, стоявший в полумиле. Они находились примерно на уровне верхней его точки.

– Я думаю, спустимся здесь, – тихо сказал он Сэму.

– Нет.

– Как?

– Деточка, дядюшка Сэм такого мнения, что лучше нам будет полежать как прóклятым вот в этих кустиках тихо-тихо, разрешая слепням кусаться в свое удовольствие, пока совсем стемнеет.

Макс окинул глазом расстояние в тысячу ярдов.

– Мы можем пробежать этот кусок.

– Но только четыре ноги бегают быстрее двух. За последнее время мы очень хорошо это поняли.

Выбранные Сэмом кусты росли на самом краю обрыва. Он прополз сквозь них и выбрал себе место, с которого можно было, самому оставаясь незамеченным, осматривать лежавшую внизу долину. Элли и Макс проползли следом за ним. Они были на краю крутого обрыва. Прямо перед ними находился корабль, левее и поближе – поселок.

– Устраивайтесь поудобнее, – скомандовал Сэм, – и будем караулить по очереди. Поспите, если сможете, это будет продолжаться недолго.

Макс попытался немного сдвинуть Мистера Чипса, чтобы иметь возможность лечь на живот. Из его воротника высунулась маленькая головка.

– Доброе утро, – очень серьезно произнесла она. – Завтрак?

– Нет завтрака, лапа, – ответила ей Элли. – Сэм, можно ее выпустить?

– Пожалуй, можно. Только скажи ей, чтобы она потише. – Сэм внимательно изучал равнину. То же самое делал Макс.

– Сэм? А почему бы нам не направиться в поселок? Он же поближе.

– Там нет никого. Брошен.

– Что? Слушай, Сэм, ты бы рассказал нам, что там у вас случилось?

Сэм ответил, не отрывая глаз от равнины:

– Ладно, только говори шепотом. Так что вы хотите знать?

Это было трудным вопросом – Макс хотел знать все.

– Что случилось с поселком?

– Его оставили. Слишком опасно.

– А что, они кого-нибудь поймали?

– Ненадолго. У Дайглера был бластер. И вот тогда-то и началось это веселье. Сначала мы думали, что единственное их оружие – эти самые метательные веревки и что к тому же мы перепугали их до смерти. Но у них есть еще уйма всего прочего. К примеру, такие твари, которые роют ходы под землей. Поэтому поселок пришлось бросить.

– Кто-нибудь пострадал?

– Ну… Новобрачные жили уже в своем доме. Бекки Вебербаур стала теперь вдовой.

Элли громко охнула, и Сэм резким шепотом сказал, чтобы она не шумела. Макс, подумав, сказал:

– Сэм, я только не понимаю, почему, получив мою записку, вы не…

– Какую записку?

Макс объяснил. Сэм покачал головой.

– Зверюга эта вернулась домой в полном порядке. К тому времени мы уже знали, что вы пропали, и искали вас – к счастью, с оружием. Только вот записки никакой не было.

– Да? А как же ты нас нашел?

– Меня привела Чипс, я же тебе уже говорил. Но это все. Кто-то засунул ее в клетку, где она раньше сидела, там я ее и нашел вчера. Я остановился погладить ее, зная, что вы, мисс Элдрет, пропали, – и нашел бедную крошку почти обезумевшей. В конце концов до меня постепенно дошло, что она знает, где вы находитесь. Ну и… – Он пожал плечами.

– Только я еще одного не понимаю, – прошептал Макс, – почему ты пошел на такой риск в одиночку. Ты же уже знал, что они опасны; тебе было нужно взять с собой всех мужчин, какие есть на корабле, с оружием.

Сэм отрицательно покачал головой.

– И потерять таким образом всех мужчин, какие есть на корабле. Проскользнуть потихоньку было можно, по-другому – нет. А мы должны были вытащить вас.

– Спасибо. Не знаю, что и сказать, Сэм. В любом случае – спасибо.

– Да, – добавила Элли, – и кончай называть меня «мисс Элдрет». Для друзей я Элли.

– Хорошо, Элли. Как твои ноги?

– Жива буду.

– Хорошо. – Он повернулся к Максу. – Только я не сказал, что мы хотели вытащить вас, я сказал – мы были должны. В первую очередь – тебя, Макс. Не обижайся, Элли.

– Как? А почему меня?

– Ну… – Теперь Сэм говорил с явной неохотой. – Подробности узнаешь, когда вернешься. Но похоже, что, если корабль будет стартовать, без тебя не обойтись. Ты – последний оставшийся у нас астронавигатор.

– Да? А что случилось с Саймсом?

– Тише! Помер он.

– Господи боже! – Макс подумал, что как бы он ни не любил Саймса, но смерти от рук кентавров он не пожелал бы ни одному человеческому существу. Так он и сказал.

– Да нет, это было не так. Понимаешь, когда умер капитан Блейн…

– И капитан тоже?

– Да.

– Я знал, что он болел, но не думал, что настолько.

– Ну, можешь назвать это разбитым сердцем. Или гордым харакири. Или несчастным случаем. Когда я помогал паковать его вещи, я нашел пустую коробочку от снотворного. Может, он сам проглотил таблетки, а может – твой дружок Саймс подсыпал ему в чай. Врач удостоверил «смерть от естественных причин». Так и записано в журнале. А что считать «естественной причиной», когда человек не хочет больше жить?

– Он был хорошим человеком, – прошептала Элли.

– Да, – согласился Сэм. – Может быть, даже слишком хорошим.

– Ну а что же с Саймсом?

– Ну, понимаешь, это совсем другая история. Похоже, что Саймс стал считать себя наследником престола, только первый помощник не был с этим согласен. Что-то такое в связи с какими-то пленками, которые были у главного вычислителя. В общем и целом – Саймсу пришло в голову показать Уолтеру, какой он крутой, и я… в общем, я сломал ему шею. Времени не было для нежностей, – торопливо добавил Сэм. – Он уже вытащил бластер.

– Сэм! Ты что, опять влип в историю?

– Нет, если не считать той, которая здесь и сейчас. Если только мы… тише, ребята. – Сэм пристально всмотрелся в просвет между кустами. – Ни звука, не шевелиться, – прошептал он. – Даст бог, не заметит.

Пузырь летел с севера, параллельно хребту, чуть повыше и чуть в стороне от него. Было похоже, что он обследует возвышенность. Макс прошептал на ухо Сэму:

– Может, нам лучше податься немного назад?

– Поздно. Главное теперь – не шевелись.

Пузырь проплыл совсем рядом с ними, остановился и медленно двинулся в их сторону. Макс увидел, что Сэм держит бластер наготове. Он не стрелял, пока пузырь не завис прямо над ними. Разряд опалил ветки, но и тварь сбил тоже.

– Сэм, там еще один.

– Где? – Сэм посмотрел туда, куда указывал Макс. Второй пузырь, по-видимому, прикрывал первого, он летел повыше и дальше. У них на глазах он развернулся и стал набирать высоту.

– Сними его, Сэм!

Сэм встал.

– Поздно. Слишком далеко и слишком поздно. Ну что же, ребята, вот теперь мы двинулись. Больше нет смысла прятаться. Элли, садись и съезжай, это будет легче для твоих ног.

И они покатились вниз, сбивая по дороге камни, в клочья раздирая одежду. Чипси, к большому своему удовольствию, двигалась самостоятельно. На дне лощины Сэм сказал:

– Макс, за сколько ты можешь сделать полмили?

– Не знаю. Минуты за три.

– Лучше бы быстрее. Двигай. Я помогу Элли.

– Нет.

– Тебе надо туда добраться! Ты там нужен.

– Нет!

Сэм вздохнул.

– Ты всегда такой мужественный и героический. Ладно, бери ее за другую руку.

Когда они, наполовину неся девушку, покрыли сотни две ярдов, Элдрет их оттолкнула.

– В одиночку я могу двигаться быстрее, – сказала она, задыхаясь.

– Хорошо, двинули! – выдохнул Сэм.

И действительно, теперь они двигались быстрее. Не обращая внимания на свои израненные ступни, Элли так быстро перебирала ногами, что Макс, хотя и не был еще на пределе, уже хватал ртом воздух. Корабль становился все ближе. Макс заметил, что клеть подъемника наверху, и подумал, сколько потребуется времени, чтобы их заметили и опустили ее вниз.

Они были уже на полпути, когда Сэм крикнул:

– А вот и кавалерия! Давай со всех сил!

Макс оглянулся на бегу: стадо кентавров, дюжины две, может – еще больше, неслось со стороны холмов. Направление их движения не оставляло сомнений – они стремились отрезать людей от корабля. Элли тоже увидела опасность и прибавила скорости, мгновенно опередив Макса.

До корабля оставалось всего несколько сотен ярдов, когда клеть сошла с упора и лениво поползла вниз. Макс хотел было закричать, что они все-таки успеют, когда услыхал топот копыт, теперь совсем неподалеку.

– Давай, ребята! – заорал Сэм. – В корабль!

Сам он остановился.

Макс остановился тоже, крича:

– Беги, Элли!

– Да беги же ты, кому сказано! – рявкнул Сэм. – Ты-то что можешь сделать? Без оружия!

Макс стоял в нерешительности, невыносимость выбора разрывала его. И тут Элли тоже остановилась. Сэм глянул назад, потом ударил Макса по губам тыльной стороной ладони.

– Двигай! Доведи ее до корабля.

Макс побежал, обхватив Элли одной рукой и принуждая ее тоже двигаться. А позади них Сэм Андерсон лицом к лицу встретил свою смерть, встав на одно колено и оперев ствол бластера на согнутую левую руку, в точности как на картинке из армейского руководства.

Глава 20

«Корабль – это не просто железо»

Клеть с размаху ударилась о землю, из нее выскочили четыре человека, в тот же самый момент Макс свалился внутрь, втащив за собой Элли. Дверь за ними с грохотом закрылась, но прежде в клеть успела влететь Чипси. Она подбежала к Элли, вцепилась в ее руку и завыла. Элли попыталась сесть.

– Как ты там? – спросил Макс.

– Да вроде ничего. Только… – Она заплакала, а Макс резко повернулся и отчаянно рванул дверь.

Дверь не открывалась. Только через некоторое время он сообразил, что лифт уже оторвался от земли. Макс ударил по кнопке «стоп». Реакции не последовало никакой, клеть продолжала подъем. Футах в десяти от земли она остановилась. Макс посмотрел через решетку вверх и крикнул:

– Эй! Там, наверху! Опускай!

Реакции опять не было. Он попробовал дернуть дверь – бесполезно, так как предохранительное устройство не позволяло открыть ее при поднятой клети. Бессильный что-либо сделать, Макс ухватился за прутья и выглянул наружу. Сэма он не увидел. Кентавры носились кругами не очень далеко от корабля. Он увидел, как один из них споткнулся и упал, затем другой. Потом он заметил четверых, которые выскочили из лифта навстречу ему. Они лежали плашмя неподалеку от корабля, развернувшись в грамотную стрелковую цепь. У каждого был бластер с прикладом, каждый, тщательно целясь, стрелял.

Дистанция была не слишком большой, сотни три ярдов, и выстрелы часто попадали в цель. Макс насчитал еще семь убитых кентавров, а потом чудовища развернулись и врассыпную понеслись в сторону холмов. Стрельба продолжалась, и, прежде чем расстояние стало слишком большим, упало еще несколько кентавров.

Кто-то крикнул:

– Не стрелять! – Один из людей поднялся на ноги и побежал туда, где был центр сражения. Остальные тоже поднялись и последовали за ним.

Вернулись они, неся что-то, похожее на тюк грязной одежды. Клеть опустилась на землю, они вошли и осторожно положили свою ношу на пол. Один из вошедших искоса взглянул на Элдрет, торопливо снял с себя куртку и накрыл ею лицо Сэма. Только тогда Макс увидел, что это был мистер Уолтер.

Остальные трое были: мистер Дайглер, какой-то человек с силовой установки, которого Макс не знал по имени, и главный стюард Джордано. Толстяк плакал, не скрывая слез.

– Подонки вшивые! – говорил он, всхлипывая. – У него не было никаких шансов. Они просто затоптали его насмерть. – Он задохнулся, потом добавил: – Но он успел достать их штук пять, не меньше. – Джордано глядел прямо на Макса, видимо не узнавая. – Он хорошо с ними посчитался.

– Он умер? – тихо спросила Элдрет.

– Что? Конечно же. Не задавай глупых вопросов. – Стюард отвернулся.

Лифт рывком остановился. Уолтер заглянул через шлюз внутрь и зло произнес:

– Уберите отсюда зрителей. Тут что, цирк для них? – Он повернулся внутрь лифта. – Ребята, давайте внесем его.

Нагибаясь, чтобы помочь, Макс увидел, как миссис Дюмон уводит Элдрет. Очень осторожно они внесли Сэма на корабль и положили его на палубу около уже ожидавшего врача. Уолтер выпрямился и, как казалось, только теперь заметил Макса.

– Мистер Джонс? Вы бы не могли как можно скорее зайти ко мне?

– Да, сэр. Но только… – Макс посмотрел на лежавшего на полу друга. – Я бы только хотел…

– Вы все равно не можете здесь ничем помочь, – оборвал его Уолтер. – Идем. – И добавил более мягким голосом: – Заходите минут через пятнадцать. За это время вы успеете умыться и переодеться.

Макс появился в каюте первого помощника вовремя, приняв душ, наскоро побрившись и в чистой форме – хотя и без фуражки.

Единственная его форменная фуражка была где-то в далекой долине, он потерял ее еще при первой встрече с кентаврами. Кроме Уолтера, в каюте находились старший механик Компаньон и мистер Сэмюелс, казначей. Они сидели вокруг стола и пили кофе.

– Входите, мистер Джонс, – пригласил Уолтер. – Садитесь. Кофе?

– Да, сэр. – Макс вдруг понял, что страшно голоден. Он положил в чашку уйму сливок и сахару.

Несколько минут, пока Макс пил кофе и понемногу приходил в себя, говорили о всяких мелочах. В конце концов Уолтер сказал:

– Как ваше состояние, мистер Джонс?

– Да пожалуй, ничего. Устал только.

– Да уж, думаю. Очень жаль, что приходится так сразу за вас браться. Вы знаете, в какой ситуации мы находимся?

– Кое-что знаю, сэр. Сэм мне рассказывал… Сэм Андерсон… – Макс не смог говорить дальше.

– Мы все очень сожалеем об Андерсоне, – рассудительно произнес мистер Уолтер. – Во многих отношениях он был одним из лучших, с кем я служил. Но вы продолжайте.

Макс пересказал то, что успел рассказать ему Сэм, однако сократил сведения о Саймсе и капитане Блейне до простого утверждения, что они мертвы. Уолтер кивнул.

– В таком случае, вы, конечно, понимаете, чего мы от вас хотим?

– Думаю, да, сэр. Вы хотите взлететь, и поэтому вам нужно, чтобы я занимался астронавигацией. – Он немного помолчал. – Думаю, что я справлюсь.

– Мм… да. Только это не все.

– Сэр?

– Вы должны быть капитаном.

Все трое не отрываясь глядели на него. У Макса закружилась голова, и он на мгновение подумал: что это такое с ним происходит? Лица собеседников выросли в размерах, потом куда-то отступили. Он с трудом сообразил, что уже много часов почти не ел и почти не спал, жил на одних нервах, – да, все дело, видимо, в этом. Откуда-то издалека до него донесся голос Уолтера:

– …крайне необходимо без малейшего промедления покинуть эту планету. В юридическом смысле наше положение сейчас совершенно очевидно. В космосе командовать кораблем имеет право только офицер-астронавигатор, вы получаете предложение возложить на себя эту ответственность в очень юном возрасте, но у нас нет, кроме вас, никого, удовлетворяющего всем требованиям, и поэтому вы просто обязаны согласиться.

Макс с трудом взял себя в руки; расплывшиеся, колеблющиеся очертания окружающих вновь сфокусировались.

– Мистер Уолтер?

– Да?

– Но я же не астронавигатор. Я только стажер на испытательном сроке.

– А Келли говорит, что вы – астронавигатор, – прорычал старший механик Компаньон.

– Да Келли сам больше астронавигатор, чем я!

– Нет! – Компаньон потряс головой. – Вы не можете судить о своих возможностях.

Сэмюелс кивком выразил согласие.

– Давайте покончим с этим, – добавил Уолтер. – Вопрос о том, чтобы главный вычислитель стал капитаном, даже не стоит. И ваше положение в гильдии не имеет значения. Последовательность передачи командования кораблем по необходимости ограничена одними астронавигаторами. И вы – старший в этой последовательности, каким бы вы ни чувствовали себя молодым. В настоящий момент командование кораблем лежит на мне – пока я его не передал. Но я не могу поднять корабль в пространство. И если вы откажетесь… я не знаю, что мы будем тогда делать. Я совершенно не знаю.

Макс сглотнул и сказал:

– Послушайте, сэр. Я же не отказываюсь исполнять свои обязанности. Я буду заниматься астронавигацией – какого черта, я думаю, что при сложившихся обстоятельствах меня вполне можно назвать астронавигатором. Но зачем же притворяться, что я капитан. Я буду направлять корабль, а вы командуйте. Так будет лучше всего, сэр. Я же даже не знаю, как должен себя вести капитан.

Уолтер отрицательно покачал головой.

– Это невозможно с точки зрения закона.

– Я-то лично не очень забочусь обо всех этих юридических штучках, – добавил Компаньон. – Но в то же время я понимаю, что ответственность нельзя поделить. Если говорить откровенно, молодой человек, я бы предпочел видеть на посту шкипера Уолтера – но он не знает астронавигации. Я был бы в восторге, если бы это был док Хендрикс, – но его нет. Я бы даже охотнее потащил эту ношу сам, чем возлагать ее на вас, – но я физик и того, что я знаю из математики астронавигации, вполне достаточно, чтобы понять, что всей моей жизни не хватит, чтобы достичь той скорости, которая астронавигатору просто необходима. Не тот у меня темперамент. Келли говорит, что у вас она есть. Я служил с Келли много лет, я ему доверяю. Так что, сынок, дело это как раз для тебя: ты должен взять его на себя – и пост, который к нему прилагается. Уолтер поможет – да мы все тебе поможем, – но ты просто не имеешь права уклониться и оставить его со всеми этими делами на руках.

Мистер Сэмюелс спокойно сказал:

– Я не могу согласиться со старшим механиком насчет маловажности легального аспекта: чаще всего все законы имеют под собой очень серьезные основания. Но со всем остальным, что он сказал, я согласен вполне. Мистер Джонс, корабль – это не только кусок железа, это еще и сложный политический организм. И нарушать его законы и обычаи – значит нарываться на большие неприятности, может, даже катастрофу. Значительно проще будет сохранять мораль и дисциплину на этом корабле при юном капитане, поддерживаемом всеми офицерами, чем дать пассажирам и команде повод заподозрить, что человеку, обязанному принимать критические решения, решения по управлению кораблем, от которых зависит его жизнь и смерть, что этому всемогущему человеку в то же время невозможно доверить командование кораблем. Нет, сэр, такая ситуация по-настоящему испугала бы меня; именно так и начинаются мятежи.

Макс чувствовал биение своего сердца, голова его разламывалась на куски от боли. Уолтер хмуро посмотрел на него и спросил:

– Ну так как?

– Я принимаю ваше предложение. – Потом он добавил: – А что мне еще остается делать?

Уолтер встал.

– Какие будут указания, капитан?

Макс сидел не двигаясь и пытался успокоить сердцебиение. Он сжал пальцами свои пульсирующие виски, вид у него был перепуганный.

– Ну… Продолжайте работы по графику. Начните приготовление к старту корабля.

– Есть, сэр. – Уолтер помолчал, потом спросил: – Позвольте вас спросить, когда капитан намерен произвести старт?

Максу опять стоило больших трудов сконцентрировать внимание на происходящем.

– Когда? Не раньше чем завтра, – завтра в полдень. Мне нужна ночь для того, чтобы выспаться. – Про себя он подумал, что вместе с Келли они могут вывести корабль на орбиту вокруг планеты, убравшись таким образом от кентавров, а затем спокойно обдумать следующий ход.

– Я думаю, что это правильно, сэр. Нам нужно время. – Компаньон встал. – Если вы позволите, сэр, я начну подготовку своего хозяйства.

К нему присоединился Сэмюелс.

– Ваша каюта готова, сэр. Я распоряжусь, чтобы через несколько минут туда перенесли ваши вещи.

Макс посмотрел на него с удивлением. Он еще не успел осознать все новые обстоятельства своей теперешней должности. Жить в святая святых капитана Блейна? Спать на его койке?

– Я не думаю, что это так уж необходимо. Мне вполне удобно в моей каюте.

Сэмюелс бросил взгляд на первого помощника, а затем сказал:

– С вашего позволения, капитан, это как раз одно из тех обстоятельств, которые я имел в виду, говоря, что корабль – сложный политический организм.

– Э? – Макс немного подумал, а затем неожиданно почувствовал, как одновременно на него опускается тяжкая ноша и у него появляется сила, чтобы эту ношу выдержать. – Очень хорошо, – ответил он голосом, в котором появилась уверенность. – Так и сделайте.

– Да, сэр. – Сэмюелс взглянул на него. – Кроме того, капитан, – если, конечно, вы того желаете, – я скажу Лопесу, чтобы он зашел в вашу каюту и подровнял вам волосы.

Макс сдвинул прядь волос с уха назад.

– Да уж, я действительно оброс. Очень хорошо.

Казначей и старший механик вышли из каюты. Макс несколько секунд постоял в неуверенности. Что ему делать дальше в своей новой роли?

– Капитан, вы не могли бы уделить мне еще несколько минут? – спросил Уолтер.

– О, конечно.

Они сели за стол, и Уолтер снова налил кофе. Макс сказал:

– Мистер Уолтер, как вы думаете, могли бы мы попросить, чтобы принесли бутербродов? Я не ел сегодня.

– Как же, конечно! Простите меня, сэр. – Уолтер не стал вызывать звонком посыльного, а вместо этого позвонил по телефону и заказал ланч. Затем он повернулся к Максу. – Капитан, я рассказал вам не все, да и не хотел делать это в присутствии других.

– Да?

– Только поймите меня правильно. То, что я передаю командование вам, не зависит от этих обстоятельств. Кроме того, совсем не обязательно, чтобы ваши подчиненные знали все, что знает их капитан, даже если эти подчиненные – командиры подразделений.

– Пожалуй что, так.

Уолтер смотрел на свой кофе.

– Вы знаете, каким образом умер Саймс?

Макс рассказал ему то немногое, что успел узнать у Сэма. Уолтер кивнул.

– В основных чертах так все это и было. Мм… Не полагается, конечно, плохо говорить о мертвых, но Саймс был крайне неуравновешенным. Когда умер капитан Блейн, он счел само собой разумеющимся, что он сразу же становится капитаном.

– Ну, я думаю, что так оно и выглядело с его точки зрения, с точки зрения закона.

– Да ни в коем случае! Извините меня, что я вас поправляю, капитан, но это ошибочно на все сто процентов.

Макс нахмурился.

– Я, наверное, чего-то совсем не понимаю, – но мне казалось, что вы убеждали меня именно этим доводом.

– Нет, сэр, так как корабль находился на земле, командование переходило ко мне, старшему по званию. И от меня не требуется, чтобы я передавал командование астронавигатору, пока – и если – корабль не уходит в космос. И даже в таком случае не обязательно передавать командование именно старшему по званию офицеру-астронавигатору. Мои обязанности в данном случае определены предельно ясно – при возможности производить выбор из нескольких кандидатур. Я обязан передать командование только тому офицеру, относительно которого имею уверенность, что он справится со своими обязанностями. Так вот, у меня уже давно были сомнения относительно мистера Саймса, я имею в виду его характер. Однако в данной ситуации мне было бы крайне трудно не передать ему командование, как только началась бы предстартовая подготовка. Но вышло так, что еще до того, как мы лишились капитана, мне представился случай познакомиться со способностями мистера Саймса по части астронавигации – отчасти из-за того разговора с вами. Я поговорил с Келли – как вы совершенно верно поняли, у Келли очень хорошая репутация. Думаю, теперь я понимаю, каким образом получилось, что последний переход был неудачным, – Келли не пожалел сил на объяснения. Так вот, этот факт и то, что, как совершенно прямо сказал мне Келли, ни один из членов вашей команды из «норы» не желал бы отправляться в космос под началом мистера Саймса, привело меня к решению, что, если уж дойдет до этого, я скорее навсегда оставлю корабль на планете, чем позволю Саймсу стать капитаном. Все это, конечно, было предварительными размышлениями; капитан был болен, и предусмотрительность заставляла меня рассматривать различные варианты.

А потом капитан умер – и Саймс объявил себя капитаном. Этот идиот даже перебрался в капитанскую каюту и послал за мной. Я сказал, что он не командует этим кораблем и никогда не будет им командовать. Затем я ушел, запасся свидетелями и прихватил с собой главу нашей полиции, чтобы выкинуть его из каюты. А что произошло потом, вы уже знаете. Не только вы обязаны жизнью Андерсону, и я тоже.

Уолтер резко переменил тему разговора:

– А еще я хотел спросить про этот потрясающий трюк, который вы проделываете, – вычисление без таблиц и справочников. Вы всегда можете это делать?

– Что? Конечно да.

– И вы помните все эти таблицы? Или только некоторые из них?

– Я помню все стандартные таблицы и справочники – то, что астронавигаторы называют своими «орудиями труда». – Макс начал было рассказывать о своем дяде, но Уолтер мягко его остановил:

– Если позволите, сэр, я рад это услышать. Я очень рад это услышать. Так как единственные такие книги, имеющиеся на этом корабле, – это те, которые находятся у вас в голове.

Пропажу, естественно, обнаружил не Уолтер, а Келли. Когда он поделился своими подозрениями с Уолтером, они устроили обыск. Когда это не дало результатов, было объявлено, что один (правда, он всего один и был) комплект книг пропал. Уолтер предложил вознаграждение, корабль прочесали от кормы до астрокупола – книг не было.

– Я думаю, он спрятал их где-то снаружи, – закончил свой рассказ Уолтер. – Вы понимаете, в какое положение это ставит нас, – мы же находимся в осаде. И даже если бы не осада, найти их можно было бы разве что случайно. Так что я очень рад, что вы так же уверены в своей памяти, как в ней уверен Келли.

У Макса начали появляться сомнения – одно дело проделывать что-нибудь как трюк, для своего удовольствия, совсем иное – делать это по необходимости.

– Все не так плохо, – ответил он. – Возможно, Келли не подумал об этом, но таблицы логарифмов и двоичных переводов, вероятно, найдутся у механиков, а с ними мы сумеем справиться с любым обычным маршрутом. Остальное нужно в основном для аномальных переходов.

– Келли тоже об этом подумал. Скажите мне, капитан, каким образом возвращается назад корабль, после того как он проникнет в новооткрытую конгруэнтность?

– Что? Так что вы хотите, чтобы я сделал с этим кораблем?

– Я не имею права, – официальным голосом сказал Уолтер, – говорить капитану, куда он должен вести свой корабль.

– Я тоже думал об этом, – медленно произнес Макс. – Последние дни у меня была уйма времени для размышлений. – Он не стал уточнять, что думал об этом в плену ночами, чтобы уберечь свой рассудок. – Конечно же, у нас нет тех приборов, которые несет исследовательский корабль, да и прикладная астронавигация не занимается слишком подробно методами вычисления конгруэнтности. И не все исследовательские корабли возвращаются.

– Но…

Тут их прервал стук в дверь. В каюту вошел человек из команды стюарда и уставил стол едой. Макс почувствовал острое чувство голода.

Намазав ломтик тоста маслом и джемом, он отхватил от него большой кусок.

– Господи, да как же хорошо!

– Мне надо было самому догадаться. Не хотите банан, сэр? Внешне они выглядят вполне прилично. Кажется, гидропоникам пришлось недавно их прореживать.

Макса передернуло.

– Не думаю, чтобы я когда-нибудь смог опять есть бананы. И папайю.

– Аллергия, капитан?

– Не то чтобы… Ну, в общем, да. – Покончив с тостом, он сказал: – Так насчет того варианта, с конгруэнтностью. Я уведомлю вас позже.

– Хорошо, капитан.

Незадолго до обеда Макс стоял в капитанской спальне перед высоким зеркалом и рассматривал свое отражение. Волосы его снова были коротко подстрижены, а двухчасовой сон немного снял усталость с лица. Он аккуратно надел форменную фуражку под необходимым углом. Внутри фуражки, которую Макс обнаружил в каюте с одним из комплектов собственной формы, было написано: «Хендрикс». На форму чья-то рука нашила капитанские знаки различия. Макс уже смирился с тем, что он – капитан, хотя это и казалось каким-то диким сном, но все равно большое изображение солнца на груди беспокоило его. Он чувствовал, что, несмотря на четыре капитанских шеврона, не имеет права ни на что большее, чем маленькое солнышко, обведенное окружностью.

Однако Уолтер и Сэмюелс, при всей почтительности, были тверды в этом вопросе. Сэмюелс цитировал какие-то прецеденты, проверить которые Макс не мог. Он сдался.

Еще раз посмотрев на себя в зеркало, он расправил плечи и вздохнул. Ну что же, надо идти, никуда не денешься. Спускаясь по трапу, он услыхал, как корабельные динамики несколько раз повторили:

– Всем членам команды! Всем пассажирам! Всем собраться в салоне палубы «Б».

Толпа молча расступалась перед Максом. Он подошел к столу капитана – к своему столу – и сел во главе его. Уолтер стоял рядом с его стулом.

– Добрый вечер, капитан.

– Добрый вечер, мистер Уолтер.

Элдрет сидела напротив. Она поймала его взгляд и улыбнулась.

– Привет, Элли. – Он ощутил, что краснеет.

– Добрый вечер, капитан, – твердым голосом сказала Элли. Одета она была в таком же великосветском стиле, как и в первый раз, когда Макс увидел ее в салоне. Казалось совершенно невероятным, что эта леди – та самая девчонка, чье грязное личико смотрело на него поверх нацарапанных на земле шахматных досок.

– А как ваши ноги?

– Сплошные бинты и домашние шлепанцы. Врач очень хорошо над ними поработал. Я прямо завтра буду уже танцевать.

– Вы лучше так не торопитесь.

Она бросила взгляд на его шевроны и солнце на груди.

– И это вы мне говорите.

Не успел Макс ответить – а ответить было нечего, – как Уолтер наклонился к его плечу и тихо сказал:

– Мы готовы, капитан.

– О! Давайте.

Уолтер постучал по стакану.

Первый помощник обрисовал положение в спокойных тонах, отчего оно представилось разумным, неизбежным. Закончил он, сказав:

– И таким образом, в соответствии с законами и обычаями космоса, я передал свое временное командование вашему новому капитану. Капитан Джонс!

Макс поднялся. Он огляделся, сглотнул, попытался заговорить и не смог. Затем так, словно это была намеренная драматическая пауза, а не просто жест отчаяния, он взял свой стакан и сделал глоток.

– Уважаемые гости и члены команды, – начал он, – мы не можем здесь оставаться. Все вы это знаете. Мне сказали, что врач назвал систему, противостоящую нам на этой планете, «симбиотическим рабством», – это отношения, похожие на отношения человека с собакой, только в большем масштабе, и покрывают собой они, видимо, весь животный мир этой планеты. Но человек не создан для рабства – симбиотического или любого другого. В то же время нас слишком мало, чтобы одержать сейчас победу, поэтому мы должны уйти.

Он сделал паузу, чтобы отпить еще глоток; в это время Элли ободряюще поймала его взгляд.

– Возможно, когда-нибудь сюда вернутся другие – подготовленные лучше нас. Ну а что касается нас, я собираюсь попытаться провести «Асгард» назад через… ну, «дырку», вы можете называть это так, через которую мы попали сюда. Это рискованное дело. Мы не заставляем ни одного из вас принимать в этом участие, однако учтите, что это единственный доступный нам путь домой. Любой, кто испугается этого риска, будет высажен на северном полюсе третьей планеты – вечерней звезды, которой мы дали имя «Афродита». Возможно, вы сумеете там выжить, хотя даже на полюсах этой планеты очень жарко. Если вы предпочитаете такой вариант, сообщите свои фамилии казначею сегодня вечером. Все остальные попытаются попасть домой. – Он замолк, затем неожиданно сказал: – Это все, – и сел.

Аплодисментов не последовало, и он пришел в мрачное настроение, считая, что скомкал свое первое появление перед населением корабля. Обедавшие понемногу начали переговариваться, члены команды покинули зал, официанты стали быстро подавать блюда. Элли посмотрела на него и чуть-чуть одобрительно кивнула. Миссис Мендоса сидела слева от него.

– Мак… то есть, я хотела сказать «капитан», – это и вправду так опасно? – спросила она. – Мне как-то совсем не нравится мысль о том, чтобы сделать нечто рискованное. Неужели мы больше ничего не можем придумать?

– Нет.

– Но ведь должен же быть какой-нибудь еще выход?

– Нет. И я бы предпочел не обсуждать этот вопрос за столом.

– Но…

Макс твердо продолжал черпать ложкой суп, стараясь, чтобы руки не дрожали. Когда он поднял голову от тарелки, его глаза встретились с поблескивающими глазами сидевшей напротив женщины, миссис Монтефьоре, которая предпочитала, чтобы ее на французский манер называли «принципесса» – титул, сомнительный до крайности.

– Долорес, отстаньте вы от него с такой ерундой. Мы все хотим послушать про его приключения – ведь правда, капитан?

– Нет.

– Не ломайтесь, пожалуйста. Мне говорили, что все это было ужасно романтично. – Она растянула последнее слово и искоса, исподтишка, бросила взгляд на Элли. Потом она снова поглядела на Макса глазами хищной птицы и оскалила в улыбке зубы. Казалось, что зубов у нее больше, чем полагается. – Расскажите нам все-все про это.

– Нет.

– Но вы же не можете просто отказать даме.

Элдрет одарила ее лучезарной улыбкой и промурлыкала:

– Принцесса, милочка, вы слишком широко открываете рот.

Миссис Монтефьоре прикусила язык.

После ужина Макс поймал Уолтера один на один.

– Мистер Уолтер?

– Да, капитан?

– Я не ошибаюсь, считая, что одной из моих привилегий является право выбирать лиц, которые сидят за моим столом?

– Именно так, сэр.

– В таком случае – эта особь женского пола, Монтефьоре… Не могли бы вы сказать, чтобы ее пересадили? И уже к завтраку.

Уолтер слегка улыбнулся.

– Есть, сэр.

Глава 21

Капитан «Асгарда»

Сэма отнесли наружу и похоронили на том самом месте, где он погиб. Макс ограничил число участников похорон собой, Уолтером и Джордано, передав Элли, чтобы та не приходила. Имелся и почетный караул, вооруженный боевым оружием. Он лежал кольцом вокруг могилы, не спуская глаз с холмов. Макс прочел заупокойную службу почти неслышным голосом – громче он просто не мог.

Механики срочно изготовили надгробный памятник – заостренный сверху прямоугольный столбик из нержавеющего металла. Макс смотрел на столбик, лежавший рядом с могилой, и вспоминал, как он выбирал эпитафию. «Никто иной так сильно не любил»? Нет, решил он, Сэму с его циничным презрением к любой сентиментальности это не понравилось бы. Он думал о надписи. «Он играл теми картами, которые ему сдали» – но и это не подходило Сэму; если Сэму не нравились карты, он мог иногда подменить и всю колоду. Нет, вот это было больше в духе Сэма. Макс воткнул столбик в землю и прочитал написанное на нем:

В ПАМЯТЬ

СЕРЖАНТА СЭМА АНДЕРСОНА

ИЗ ИМПЕРСКОГО КОСМИЧЕСКОГО ДЕСАНТА

«Он ел то, что подавали на стол»

Уолтер видел памятник впервые.

– Так вот, значит, какие дела? В общем-то, я и сам о чем-то таком догадывался.

– Да. Я так и не знаю настоящую его фамилию. Ричардс. А может – Робертс?

– О! – Уолтер немного обдумал, что из этого следует. – Мы можем восстановить его в звании, сэр, посмертно. Его можно будет установить по отпечаткам.

– Думаю, Сэм был бы доволен.

– Я займусь этим, сэр, когда мы вернемся домой.

– Если мы вернемся.

– Если вы не возражаете, капитан, то лучше – когда мы вернемся.

После похорон Макс направился прямо в центр управления. Он был здесь накануне вечером и оправился уже кое-как от шока, полученного им, когда в «беспокойной норе» к нему тоже стали относиться как к капитану. На этот раз, когда Келли встретил его словами: «Доброе утро, капитан», – он сумел воспринять это почти непринужденно.

– Доброе утро, шеф. Доброе утро, Ланди.

– Кофе, сэр?

– Спасибо. Так с выходом на орбиту – все уже готово?

– Еще нет, сэр.

– Тогда и забудьте про нее. Я решил двигаться назад, в точку прыжка. Спланировать все успеем на ходу. Эти пленки у вас?

– Я взял их оттуда перед вахтой. – Они говорили о пленках, спрятанных в каюте Макса. Саймс сумел избавиться от первого комплекта сразу после смерти капитана Блейна; запасной комплект был единственным источником информации о том, когда и где «Асгард» прорвался в это пространство, там же находились записи всех стандартных наблюдений, произведенных сразу после скачка.

– Хорошо. Тогда за работу. Кнопки нажимать может Ковак.

Остальные уже понемногу подходили, хотя оставалось еще порядочно времени до начала вахты. Так было принято в команде Келли.

– Если вы не возражаете, сэр, я охотно посидел бы за компьютером вместо капитана.

– Ковак с этим справится. А вы можете помочь Ногучи и Ланди с этими пленками.

– Есть, сэр.

Через некоторое время к Максу стали поступать данные. Прошлой ночью он дважды просыпался в холодном поту от страха, что утратил свою уникальную память. Однако, когда пошли данные, он программировал без малейших усилий, нужные страницы сами открывались перед его внутренним зрением. В основных чертах программа полета состояла из короткого отхода от планеты, чтобы избавиться от ее влияния; изменения положения корабля, чтобы местное солнце оказалось «сзади» и было проще учитывать его поле; а затем прямого ускоренного полета в тот район, где они прорвались в это пространство. Все это не обязательно должно было выполняться точно, произвести скачок с первого подхода не планировалось; необходимо было сначала исследовать нужную область пространства, произвести много фотографических наблюдений и обработать результаты. В этом месте разведка никогда не проводилась, придется провести ее самостоятельно.

Старт был просчитан, результаты расчета записаны на ленту автопилота, а лента была поставлена на пульт управления задолго до полудня. Корабль придерживался местного времени, в результате час содержал около пятидесяти пяти стандартных минут. Теперь корабль вернется к Гринвичскому времени, временем всегда распоряжался центр управления. Обед будет попозднее, кое-кто из пассажиров, как обычно, переставит свои часы не в ту сторону и будет, как обычно, винить в этом правительство.

Они синхронизировались с двигательщиками, пленка в автопилоте закрутилась, дел больше не осталось – только нажать кнопку за несколько секунд до установленного времени и тем самым разрешить автопилоту поднять корабль. Зазвенел телефон, Смит взял трубку и повернулся к Максу.

– Это вас, капитан, – казначей.

– Капитан. – Голос говорившего звучал озадаченно. – Мне очень не хотелось отвлекать вас в центре управления.

– Ничего. А в чем дело?

– Это миссис Монтефьоре. Она хочет, чтобы ее высадили на Афродите.

Макс секунду подумал.

– Кто-нибудь еще передумал?

– Нет, сэр.

– Им же всем было сказано, чтобы они сообщили свои фамилии вчера вечером.

– Я указал ей на это, сэр. Ее ответы нельзя назвать вполне логичными.

– Мне бы доставило ни с чем не сравнимое удовольствие скинуть эту особу за борт. Но, что ни говори, мы все-таки за нее отвечаем. Скажите ей «нет».

– Есть, сэр. Позволительно будет мне иметь некоторую свободу в том, каким образом я скажу ей это?

– Конечно. Только держите ее от меня подальше. – Макс положил трубку и обнаружил, что рядом стоит Келли.

– Уже скоро, сэр. Может быть, вы сядете за пульт и все сами проверите? До того, как поднимете корабль?

– Э? Да нет, поднимайте вы, шеф. Первая вахта ваша.

– Есть, капитан. – Келли сел за пульт. Макс занял капитанское кресло, чувствуя себя несколько неловко. Жаль, что он не научился курить трубку, так бы все было на месте: капитан сидит в стороне, спокойный, с трубкой в зубах, а тем временем корабль маневрирует.

Он ощутил легкую пульсацию, и его вдавило в кресло чуть сильнее: «Асгард» снова был в собственном поле искусственного тяготения, независимом от внешних факторов. Через несколько секунд корабль поднялся; заметно это было только потому, что голубое небо за куполом сменилось усыпанной звездами тьмой космоса.

Макс встал, заметил, что все еще держит в руке воображаемую трубку, и поспешно ее бросил.

– Пойду вниз, шеф. Позовите меня, когда первые результаты наблюдений будут готовы для расчетов. Кстати, по какому расписанию будут вахты?

Келли закрыл пульт, встал и подошел к нему.

– Знаете, капитан, я планировал, что мы с Коваком будем через раз, а остальные ребята будут стоять одну из трех, сдвоим позднее.

Макс отрицательно покачал головой.

– Нет. Вы, я и Ковак. И останемся на одной из трех как можно дольше. Сейчас никто не может сказать, как долго мы там провозимся, пока решим сделать попытку.

Келли понизил голос:

– Капитан, можно я скажу, что я думаю?

– Келли, как только вы перестанете быть со мной откровенным, я потеряю какие-либо шансы довести это дело до конца. Вы же сами это знаете.

– Благодарю вас, сэр. Но капитан не должен себя выматывать. Так получилось, что вам придется производить все вычисления. – Потом Келли добавил тише: – Безопасность корабля важнее вашей… ну, подходящим словом будет, пожалуй, гордости.

Ответил Макс далеко не сразу. Он на собственном опыте, без посторонней помощи и предварительного обучения знал, что командиру непозволительны обычные, простительные человеку в любой другой должности слабости. Власть, врученная ему, управляет им самим значительно сильнее, чем кем-либо другим. Привилегии капитана – вроде права убрать из-за своего стола надоедливую бабу – были малозначительны, в то время как трудности этой нечеловеческой работы множились самым неожиданным образом.

– Шеф, – медленно произнес он, – как вы думаете, хватит места за компьютером, чтобы перенести туда все это кофейное хозяйство?

Келли прикинул на глаз размеры свободного места.

– Да, сэр. А зачем?

– Я подумал, что тогда здесь хватит места поставить койку.

– Вы собираетесь спать здесь, сэр?

– Иногда. Но я думал вообще обо всех нас – ведь вы проводите здесь половину своего времени. Ближайшие несколько недель совсем не обязательно, чтобы старший по вахте большую часть времени бодрствовал, – так все мы сможем немного дремать, когда представится такая возможность. Что вы об этом думаете?

– Это противоречит инструкциям, сэр. Плохой прецедент… и плохой пример. – Он бросил взгляд на Ногучи и Смита.

– Вы запишете это соответствующим официальным образом, цитируя пункт инструкции и временно отменяя его по случаю чрезвычайных обстоятельств и из соображений безопасности корабля. А я подпишу.

– Если вы так хотите, сэр.

– В вашем голосе что-то не слышно уверенности, так что, возможно, я и не прав. Подумайте, а потом скажете мне.

Койка появилась, и приказ был записан в журнал, однако Макс ни разу не видел, чтобы Келли или Ковак хоть раз легли на нее. А что касается его самого, не пользуйся он этой койкой, спать ему пришлось бы совсем мало.

Ел Макс обычно тоже в центре управления. По пути на свидание с ничто делать было, собственно, почти нечего, только время от времени проводить наблюдения, для того чтобы выяснить, где расположено это ничто в окружающем пространстве. Однако Макс быстро заметил, что, когда он не вычисляет, он беспокоится или делится своими беспокойствами с Келли.

Каким образом разведывательные корабли находят путь назад через впервые обследуемые конгруэнтности? И что происходит с теми из них, которые не возвращаются? Возможно, доктор Хендрикс сумел бы найти оборотную сторону не нанесенной на карты конгруэнтности при помощи стандартных приборов корабля – а может быть, и нет. Макс решил, что доктор Хендрикс сумел бы; покойный был фанатиком своей профессии и обладал обширнейшими познаниями в области теоретической физики, на которой основываются рутинные числовые расчеты, – познаниями, Макс был уверен, значительно более широкими, чем у большинства астронавигаторов.

Макс знал, что разведывательные корабли обсчитывают конгруэнтности с обеих сторон, используя теорию гравитационного поля и данные, полученные на первоначально неизвестной стороне. Он предпринял попытки провести грубые прикидки подобных вычислений, но потом бросил это занятие. У него не было ни малейшей уверенности в получаемых результатах – он был уверен в том, что правильно производит сами математические операции, но крайне сомневался в теоретических предпосылках и остро ощущал сомнительность закладываемых в расчет исходных данных. Было просто невозможно точно измерить массу звезд, отстоящих на целые световые годы, при помощи оборудования, имевшегося на «Асгарде».

Похоже было, что, когда Макс бросил свои попытки, Келли почувствовал облегчение. Теперь они вдвоем посвятили все свое время стараниям проложить «колею» к тому не обозначенному на картах участку неба, в котором они – согласно сделанным в прошлый раз фотоснимкам – прорвались в это пространство, с целью в конце концов скользнуть по этой колее, появиться в нужном месте со скоростью только чуть меньше световой, затем дать кораблю толчок и надеяться на хороший исход.

Аналогичный маневр на поверхности планеты был бы простым делом, но ситуация в космосе не имеет аналогов на планете. «Неподвижные» звезды двигаются с большими скоростями, а других ориентиров в космосе нет; для того чтобы решить, какой участок безликого пространства является тем самым, в котором ты был в прошлый раз, нужно численно решать уйму уравнений, не имеющих изящного теоретического решения. По каждой нанесенной на карту конгруэнтности астронавигатор получает таблицу заранее вычисленных решений – «Критические таблицы обследованных аномалий». Максу с Келли предстояло составить такую таблицу самим.

Макс проводил так много времени в центре управления, что в конце концов первый помощник осторожно сказал ему, что настроение пассажиров, вероятно, заметно улучшится, если он найдет время иногда показываться в салоне. Уолтер не добавил к своим словам, что Макс обязан улыбаться и излучать спокойную уверенность, это ясно подразумевалось. С этого времени Макс при каждой возможности обедал с офицерами и пассажирами.

Само собой, Макс очень нечасто видел Элдрет. Когда он встретил ее во время первого обеда после ненавязчивого совета Уолтера, она вела себя дружелюбно, но несколько отстраненно. Макс решил про себя, что Элли проявляет уважение к нему, что заставило его серьезно задуматься, не заболела ли она. Он припомнил, что несколько дней назад ее принесли на корабль на носилках; возможно, она совсем не такая крепкая, какой хотела бы казаться. Он решил разузнать об этом у врача, но не напрямую, конечно же.

За кофе шла пустая болтовня, и Макс начинал уже ерзать от желания вернуться поскорее в «беспокойную нору». Нет, нельзя, ведь Уолтер настоятельно просил не проявлять торопливости и озабоченности. Он огляделся по сторонам и провозгласил:

– Что-то это место стало сильно смахивать на морг. Неужели теперь больше никто не танцует? Дюмон!

– Да, капитан!

– Организуйте танцевальную музыку. Миссис Мендоса, вы окажете мне честь?

Миссис Мендоса слегка хихикнула и приняла его приглашение. Выяснилось, что она – полный позор Аргентины, ни малейшего чувства ритма. Однако Макс умудрился провести ее вокруг зала ценой всего нескольких небольших столкновений с окружающими и доставить на исходную точку как раз к концу танца, что дало ему возможность вполне вежливо с ней раскланяться. Затем он воспользовался привилегией своего положения и разбил чету Дайглеров. Прическа Мэгги все еще была короткой, однако во всех остальных отношениях она вернула свое великолепие.

– Капитан, мы без вас скучаем.

– Я работал. Вы же знаете, как не хватает людей.

– Наверное, так оно и есть. Э… Капитан, ведь осталось уже совсем недолго?

– До того, когда мы будем совершать скачок? Недолго. Мы потратили много времени на жуткое количество дурацких вычислений – для пущей осторожности, понимаете.

– А мы действительно попадем домой?

Макс одарил ее, как он надеялся, уверенной улыбкой.

– Абсолютно. Не беритесь ни за какую толстую книгу из корабельной библиотеки, казначей не даст вам взять ее с собой на планету.

Она вздохнула.

– Ну, вы меня успокоили.

Макс поблагодарил ее за вальс, оглянулся по сторонам, заметил миссис Монтефьоре и решил, что его обязанности по поддержанию корабельной морали не простираются так далеко. Элдрет сидела, и он подошел к ней.

– Ноги еще беспокоят вас, Элдрет?

– Нет, капитан. Спасибо за внимание.

– Может быть, вы тогда потанцуете со мной?

Она изумленно распахнула глаза.

– Вы хотите сказать, что у капитана может найтись время для такой маленькой бедной девочки, как я?

Он наклонился к ней поближе:

– Еще одна такая шуточка, замарашка ты несчастная, – и тебя закуют в кандалы.

Она хихикнула, наморщив нос.

– Есть, капитан!

Некоторое время они танцевали молча. Максу немного ударила в голову ее близость, и он не понимал, почему не пригласил ее раньше. В конце концов Элли сказала:

– Макс? Ты совсем бросил трехмерные шахматы?

– Как? Еще чего! После того как мы сделаем этот скачок, у меня будет время для игры – если, конечно, ты дашь мне два корабля форы.

– Мне очень жаль, что я тогда проболталась. Но я очень хочу, чтобы ты иногда навещал Чипси. Вот сегодня утром она спрашивала: «Где Макси?»

– О, я и вправду очень виноват. Я бы брал ее иногда с собой в центр управления, но только она может нажать какую-нибудь кнопку и погубить нам месячную работу. Пойди принеси ее.

– Она будет нервничать в такой толпе. Пошли лучше мы к ней.

Он покачал головой.

– Только не в твою каюту.

– Что? Не говори глупостей. У меня и так не осталось никакой репутации, а капитан может делать все, что ему заблагорассудится.

– Ты просто никогда не была капитаном. Видишь, как та стервятница наблюдает за нами? – Он глазами указал на миссис Монтефьоре. – А теперь иди принеси Чипси – и чтобы больше не спорить.

– Есть, капитан.

Макс почесал Чипси подбородок, дал ей несколько кусочков сахара и уверил ее, что она самый очаровательный паучок в этом участке Галактики. Затем он распрощался.

Макс ощущал возбуждение и какую-то неожиданную уверенность в себе. Увидев, как мистер Уолтер входит в свою каюту, он чуть задержался на трапе, а потом, повинуясь мгновенному импульсу, последовал за ним. Был вопрос, который беспокоил его все время, и теперь представился случай получить на него ответ.

– Уолтер, вы не заняты?

Первый помощник обернулся.

– О нет, капитан. Заходите, пожалуйста.

Макс не говорил о своем деле, пока они пили традиционный кофе. Затем он сказал:

– У меня тут есть один вопрос, мистер Уолтер, – совершенно личный.

– Что-нибудь такое, в чем я могу вам помочь?

– Не думаю. Но у вас во много раз больше опыта, чем у меня, и я хотел бы посоветоваться с вами.

– Если капитан так желает.

– Слушайте, Уолтер, это дело Макса, а никак не капитана.

Уолтер улыбнулся.

– Хорошо. Только не просите меня, чтобы я менял форму обращения к вам. Может образоваться плохая привычка.

– Ладно, ладно. – Макс хотел прощупать Уолтера относительно истории с липовой трудовой книжкой: доложил доктор Хендрикс об этом? Или нет?

Однако теперь он понял, что не может следовать такой линии: он был капитаном, а это все меняло.

– Я хочу рассказать вам, каким образом я попал на этот корабль. – Он рассказал все, больше не скрывая роли Сэма. Сэму теперь ничто не повредит. Уолтер очень серьезно слушал его рассказ.

– Я ждал, когда вы заговорите об этом, капитан, – сказал он, когда Макс закончил. – Доктор Хендрикс доложил мне об этом, правда не так подробно, когда выдвинул вас в стажеры-астронавигаторы. Все мы согласились, что внутри корабля нет необходимости поднимать этот вопрос.

– Меня беспокоит, что случится, когда мы вернемся. Если мы вернемся.

– Когда мы вернемся. Так чего вы хотите? Совета? Помощи? Или чего?

– Я не знаю. Я просто хотел рассказать вам.

– Мм… тут есть такие варианты. В одном случае мы можем разобраться с этим вопросом здесь, на корабле, несколько изменив не слишком важный документ. В этом случае…

– Нет, Уолтер. Я не хочу, чтобы с «Асгарда» подавались липовые отчеты.

– Я был почти уверен, что вы так скажете. Я того же мнения, хотя, с другой стороны, я чувствовал, что по… ну, скажем, по различным причинам – обязан покрывать вас, если вы об этом попросите.

– Когда-то я собирался организовать такую подделку. Мне даже казалось, что это оправданно. Но теперь я не могу этого сделать.

– Понимаю. Следующий вариант состоит в том, чтобы доложить обо всем и ждать, что последует. В этом случае я до конца буду стоять рядом с вами. Я уверен, что старший механик и казначей поступят также.

Макса переполняло счастье и теплое умиротворение.

– Спасибо, Уолтер. Мне все равно, что там со мной сделают… Лишь бы только не отлучили меня от космоса.

– Не думаю, что дело повернется подобным образом, особенно после того, как вы приведете корабль домой. Но если уж они решатся на такое – эту драку они хорошо запомнят. Ну а пока не думайте об этом.

– Попытаюсь. – Макс нахмурился. – Уолтер! Скажите мне честно, что вы сами думаете про то, что я сделал?

– Трудный вопрос, капитан. Важнее другое – как к этому относитесь вы.

– Я? Не знаю. Я хорошо знаю, как я относился к этому раньше. Я был очень воинственно настроен.

– Э?

– Я постоянно занимался объяснениями – про себя, конечно, – почему я так поступил. Я оправдывал себя, доказывал, что виноват не я, а вся система. А теперь я не хочу больше оправдываться. Не то чтобы я жалел о том, что сделал, – особенно когда подумаешь, чего бы я иначе лишился. Но в то же самое время я не хочу уклоняться от расплаты за содеянное.

Уолтер кивнул.

– Это правильный подход. Капитан, не бывает идеальных законов. Каждый обязан подходить к ним на основе собственного суждения и здравого смысла, а не слепого подчинения. Я тоже нарушал правила, кое за что я поплатился, кое за что – нет. Этот ваш поступок мог превратить вас в педантичного морализирующего придурка, обреченного идти всегда по прямой, не видя ничего вокруг, следя за тем, чтобы все окружающие четко следовали букве закона. Или наоборот – вы могли превратиться в вечного ребенка, считающего, что законы писаны для всех, кроме вас. Похоже, что ни того ни другого не произошло; я думаю, что эта история добавила вам зрелости.

Макс ухмыльнулся.

– Ну что ж, спасибо, первый. – Он поднялся. – Вернусь-ка я в «нору» и поиграюсь немного с числами.

– Капитан? А вы достаточно высыпаетесь?

– Я? Конечно, я же ложусь на часок почти во время каждой вахты.

– Минус четыре часа, капитан.

Макс, протирая глаза и пытаясь стряхнуть с себя сон, сел на койке, стоявшей в центре управления. «Асгард» был в колее, шел по ней с максимальным ускорением уже несколько дней, готовясь к последнему рывку, который выбросит их из этого пространства в другое – в то, которое они знали, или какое-либо другое, в зависимости от того, насколько соответствовали их вычисления истинной структуре Вселенной.

Макс, моргая, поглядел на Келли.

– Сколько времени вы уже здесь?

– Не очень долго, капитан.

– Да вы вообще хоть сколько-нибудь спали?

– Ну, если так говорить, капитан…

– Ладно, вас не исправишь. Есть готовое?

– Да, сэр.

– Читайте.

Они зачитывали ему данные, а Макс, сидя с закрытыми глазами на койке, программировал задачу и переводил ее в двоичные числа, понятные машине. В течение многих дней он не отлучался из «норы» больше чем на несколько минут. Он дремал между наблюдениями, просыпался, обрабатывал результаты и снова ложился.

Он держал Келли и Ковака на попеременных вахтах, сколько было возможно, хотя было очень трудно заставить Келли отдохнуть. Ланди, Смит и Ногучи продолжали работать по очереди, задерживаясь и работая вдвоем, когда дел было больше, чтобы помогать друг другу в наблюдениях. Макса заменить было некем, он должен был обрабатывать каждое наблюдение, выдавая из своей феноменальной памяти информацию, содержавшуюся в пропавших таблицах.

Сейчас на месте были все, кроме Ланди. Он вернулся как раз в тот момент, когда Макс закончил счет задачи и передал приказание о коррекции курса.

– Наилучшие пожелания от кока, – объявил Ланди, ставя на стол галлон мороженого.

– Какое? – спросил Макс.

– С крупно тертым шоколадом, сэр.

– Самое любимое. Не забывай, когда будешь его раскладывать, что на днях я буду выставлять оценки эффективности работы.

– Капитан, это же нечестно. Келли необходимо насыщать значительно большую массу, чем вам.

– А у меня очень высокая скорость обмена веществ, – объявил Ногучи. – Поэтому мне надо больше.

– Ногги, у тебя, наверное, в каждой ноге по пространственной свертке. Мы поручили Келли раскладывать мороженое, в надежде на то, что гордость удержит его от несправедливого дележа. – Макс повернулся к Келли. – Как там с графиком?

– Двадцать минут, капитан.

– Думаете, надо так часто?

– Так будет вернее, сэр.

– Хорошо.

Они провели еще одно наблюдение и съели мороженое, после чего Макс перешел к уточнению точки перехода. Келли не сел за компьютер. Было не важно, кто нажимает кнопки, Ковак или Келли, Максу нужен был Келли за стереокомпаратором, где его большой опыт позволял извлекать максимум из скудных данных. Ланди помогал Келли, в то время как Смит и Ногучи занимались съемкой и обработкой пластинок.

В минус два часа Макс позвонил Компаньону и сказал ему, что они уже почти на точном курсе. Старший механик заверил его, что с этого момента он лично будет нежно заботиться о величине и направлении ускорения.

– Ни пуха ни пера, капитан!

При десятиминутном графике наблюдений Макс не испытывал еще никаких трудностей, хотя должен был признаться, что свежим как огурчик назвать его трудно. Однако все было хорошо, он был при деле, коррекции были на удивление незначительны – Компаньон, видимо, серьезно работал там, у себя внизу. Когда таймер на компьютере показал, что осталось меньше часа, он встал и потянулся.

– Все по местам. Кто-нибудь, разбудите Ногги. Все заглотили стимулятор? А у кого есть для меня?

Келли повернулся и протянул ему таблетку. Макс кинул ее в рот и запил глотком кофе.

– Если хотите, жуйте последний бутерброд. Ну, ребята, давай.

Данные потекли непрерывным потоком. Через некоторое время Макс начал уставать. Он едва успевал прочитать по огонькам компьютера коррекцию и передать ее на двигатели, как Келли выдавал новые числа. Появилась коррекция, которая казалась лежащей вне кривой, как если бы они рыскали по курсу. Он еще раз бросил взгляд на лампочки компьютера, прежде чем ввести ее, – и только тут понял, что ему продиктовали новый набор данных.

– Повтори! – попросил он.

Келли повторил. Макс прогнал числа через свой мозг и обнаружил, что они для него ровно ничего не значат. Интересно, откуда взялась эта последняя коррекция? Законны ли были методы, использованные им при исследовании аномалии? Да и можно ли вообще назвать это исследованием? Действительно ли именно так делает разведывательный корабль, чтобы вернуться? Как они могли надеяться, что человек…

– Капитан! – резко сказал Келли. Макс помотал головой и сел.

– Простите. Давай следующую.

С паническим чувством он просмотрел в уме числа и попытался программировать. Он понял наконец, что это такое – потерять уверенность в себе тогда, когда критический момент приближается со скоростью света.

Он сказал себе, что должен оставить эту попытку, проскочить мимо заданной точки на скорости меньше световой, потратить недели на разворот и попробовать снова. Но он понимал, что, если он так сделает, нервы его не выдержат второй попытки.

И в этот тяжелый момент к нему пришло ощущение, что кто-то стоит за его спиной, положив руки ему на плечи. Стоит, успокаивает, утешает его. И он начал диктовать числа Коваку – ясно и четко.

Через двадцать минут Макс все еще продолжал диктовать их с безупречной точностью автомата. Он принял еще один набор данных, обработал его и передал Коваку, не сводя глаз с таймера. Он ввел коррекцию, совсем крошечную, и скомандовал:

– Внимание!

Джонс нажал кнопку, позволявшую хронометру произвести последний толчок в нужный, с точностью до микросекунды, момент. И только тогда он оглянулся, но за спиной его было пусто.

– Вон там Джип! – услышал он восторженный голос Келли. – А вон там – Гадкий Утенок!

Их опять окружало небо Ню Пегаса и Альциона.

Пятью минутами позднее Келли с Максом пили холодный кофе и подчищали остатки из тарелки с бутербродами. Тем временем Ногучи и Смит проводили стандартные послепереходные наблюдения, а Ковак с Ланди, которым надо было стоять следующую вахту, спустились вниз немного отдохнуть. Макс снова взглянул на купол.

– Так что, выходит, мы сумели? Вот уж никак не думал.

– Вы это серьезно, капитан? Лично у меня с того момента, как вы приняли командование, не было никаких сомнений.

– Слава богу, что вы не знали, как я себя чувствовал.

Келли пропустил его слова мимо ушей.

– А вы знаете, сэр, когда вы программируете, ваш голос поразительно похож на голос доктора Хендрикса.

Макс пристально посмотрел на него.

– У меня был очень плохой момент, – медленно произнес он. – Совсем незадолго до скачка.

– Да, сэр. Знаю.

– А потом – понимаешь, это было просто такое ощущение. Я же не верю в привидения. Только мне показалось, что доктор стоит у меня за спиной, как он это делал когда-то, и проверяет меня. И тогда все пошло хорошо.

Келли кивнул.

– Да. Он был здесь. Я был уверен, что он придет.

– Как? Что ты хочешь сказать? – Но Келли не ответил, вместо этого он блаженно улыбнулся и начал просматривать пластинки, снятые после перехода, сравнивая их с эталонными, вынутыми из сейфа, – первая возможность такой операции с того момента, как корабль заблудился.

– Думаю, – сказал Макс, когда Келли покончил со своим занятием, – что нам бы лучше прикинуть орбиту к Ню Пегаса, прежде чем отправиться на боковую. – Он широко зевнул. – Господи, да я совсем помираю.

– К Ню Пегаса, сэр? – спросил Келли.

– Не можем же мы с такого расстояния прицеливаться прямо в Альцион. Что ты имеешь в виду?

– Ничего, сэр.

– Говори.

– Понимаете, сэр, я все время считал, что мы теперь займем позицию для перехода на Новую Землю. Но если капитан хочет так…

Макс постучал пальцами по сейфу с картами. Он собирался проложить курс к простой, видимой глазом цели, откуда они и ушли недавно, чтобы там, на Альционе, ждать себе в смену компетентного специалиста. Ему и в голову не могло прийти, что кто-нибудь полагает, что, совершив невозможное, он займется иным.

– Вы ожидали, что я проведу корабль до конца? Без таблиц и без помощи?

– Я ничего не имел в виду, капитан. Это было просто бессознательное предположение.

Макс выпрямился:

– Скажи Коваку, чтобы он просто держал корабль на постоянном курсе. Позвони Уолтеру, чтобы он сейчас же зашел ко мне в каюту.

– Есть, сэр.

Первый помощник встретил его у дверей каюты.

– Привет, Уолтер. Заходите. – Они вошли в каюту, и Макс бросил фуражку на стол. – Ну что же, мы-таки выкрутились.

– Да, сэр. Я наблюдал через иллюминатор салона.

– Вы не выглядите удивленным.

– А я должен так выглядеть, капитан?

Макс вытянулся в кресле, разминая усталую спину.

– Должны. Да, сэр, вы должны.

– Хорошо. Я удивлен.

Макс посмотрел на него и улыбнулся.

– Уолтер, а куда теперь направляется этот корабль?

– Капитан еще не сообщил мне этого.

– Какого черта! Вы же понимаете, о чем я говорю. По расписанию мы идем на Новую Землю. Но вот тут, прямо перед нами, торчит Альцион – даже слепой мог бы нащупать его своей тростью. Так какой маршрут имели в виду вы, когда протолкнули меня в капитаны? Скажите, чего вы ожидали тогда? До того, как обвесили меня этими нашивками.

– Я имел в виду, – ответил Уолтер, – подобрать для «Асгарда» капитана.

– Это не ответ. Послушайте, от всего этого зависела жизнь пассажиров. И конечно, мне пришлось ради них рискнуть. Выбора не было никакого. Но теперь-то выбор есть. Вам следует рассказать им все, и пусть они голосуют.

Уолтер потряс головой, выражая крайнее неодобрение.

– У пассажиров никогда и ничего не спрашивают, сэр. Во всяком случае – на корабле, который находится в пути. Это было бы просто нечестно по отношению к ним. Это вы их информируете.

Макс вскочил с места и зашагал по каюте.

– Вы говорите «нечестно». Честность. Это нечестно по отношению ко мне. – Он резко развернулся и встал лицом к лицу с Уолтером. – Ну так что? Вы же не пассажир. Вы мой первый помощник. По вашему мнению, что я должен делать?

Уолтер глядел ему глаза.

– Я не могу принимать решения за капитана. Именно поэтому вы и капитан.

Макс остановился и закрыл глаза. Числа стояли перед ним совершенно отчетливо, аккуратными столбиками. Он подошел к телефону и ударил по кнопке вызова центра управления.

– Говорит капитан. Келли еще там? Привет. Очень удачно, шеф. Мы готовимся к переходу на Новую Землю. Начинайте работу, я буду через пару минут.

Глава 22

«Томагавк»

Макс любил это время дня, это время года. Он лежал в траве на небольшом холмике к западу от амбара, повернув голову так, чтобы смотреть на северо-запад. Макс глядел не отрываясь в эту сторону, на выходное кольцо ЧСЗ магнитной дороги, откуда с минуты на минуту должен был вырваться «Томагавк». Вырваться и по свободной траектории перелететь через провал. На этот раз Макс не читал, никакая работа его не подгоняла, он просто бездельничал и наслаждался летним вечером.

Белка села столбиком неподалеку от Макса, уставилась на него и, решив, что он безопасен, вернулась к своим делам. Мимо пропорхнула птица.

Последовала захватывающая дух тишина, а затем серебряный снаряд вырвался из выходного кольца, перелетел провал и вошел в кольцо на дальней его стороне. В тот же момент по ушам Макса ударил грохот звуковой волны.

– Ни фига себе! – тихо произнес он. – Ведь каждый раз кажется, что на этот раз не проскочит.

Макс поднялся на холмик только для того, чтобы поглядеть на это, однако сразу вставать не стал. Вместо этого он вытащил из кармана письмо и перечитал его конец: «Думаю, папаша очень обрадовался, получив меня назад в целости, так как он в конце концов смилостивился. Мы с Путци поженились неделю назад, и, Макси, я такая счастливая! Обязательно зайди к нам в следующий раз, как будешь на Геспере». Далее она добавила: «Р. S. Мистер Чипс целует тебя – и я тоже».

Отличная она девчонка, Элли. Она обычно добивалась своего – не мытьем, так катаньем. Путци ему было немного жалко. Но с другой стороны, если бы все они тогда остались на Надежде…

Все это ерунда, астронавигатор не должен жениться. Макс с нежностью потрогал рисунок солнца на своей груди. Жалко, что не получилось остаться на «Асгарде», но они, конечно же, правы. Как же можно служить младшим офицером на корабле, капитаном которого ты только что был?! А помощник астронавигатора на «Королеве Елизавете» – тоже очень хорошее назначение; все говорят, что «Лиззи» – корабль что надо.

А к тому же не у каждого молодого «пэ-а» есть на счету новая конгруэнтность – ее как раз сейчас исследуют. Так что не на что ему тут обижаться. Его даже не слишком напугал огромного размера штраф, наложенный на него Советом гильдий, и официальное взыскание, внесенное ему в трудовую книжку. Самое главное – ему разрешили остаться в космосе, а взыскание это записано рядом с благодарностью за конгруэнтность «Хендрикс».

Но хотя никто не оспаривает справедливость наказания – он, конечно же, заслужил его, – все равно гильдии организованы неправильно. Законы должны давать каждому свой шанс. Когда-нибудь у него будет достаточно высокое положение, чтобы попробовать что-нибудь с этим сделать.

Ну а тем временем, если он здесь еще засидится, придется, наверное, покупать это такси. Макс поднялся и пошел по склону вниз. Вертолет был перед домом, летчик-таксист стоял рядом с машиной и смотрел на огромный свежевырытый котлован Миссури-Арканзасской энергетической стройки. Полей, где Макс недавно трудился, уже не было, выемка доходила почти до самого их двора. Дом пока еще стоял, но дверь висела на одной петле, а кто-то из ребятишек перебил все стекла. Макс смотрел на дом и думал, где могут сейчас быть Моу и этот парень, за которого она вышла замуж. Не то чтобы это слишком его волновало, да и в Клайдовских Углах, похоже, ни одна собака этого не знала. В конторе ему сказали, что Моу забрала свою половину государственной компенсации, после чего эта парочка покинула город.

Вполне может быть, что деньги у них уже кончились, – половина Макса разошлась полностью, даже на весь штраф не хватило. Если они без гроша, вполне возможно, что Монтгомери придется-таки заняться какой-нибудь честной работой – не такая Моу женщина, чтобы позволить мужчине бездельничать в то время, когда у нее нет денег. Макс подумал про это с удовольствием; он считал, что у него есть счеты с Монтгомери, но Моу, возможно, сама хорошо с ним рассчитается.

Таксист повернулся к нему:

– Мощная штука будет, когда они закончат. Вы уже отправляетесь, сэр?

Макс бросил последний взгляд вокруг.

– Да, у меня здесь все.

Они забрались в кабину.

– Куда? Назад в Углы?

Макс поразмыслил. Деньги, конечно, надо экономить – но какого черта, после следующего рейса у него наберется их порядочно.

– Нет, летим в Спрингфилд, а там высади меня на станции южного направления магнитной дороги. Хорошо бы поймать «Копье».

Если успеть, он еще ночью будет в Земпорте.

Время для звезд

Биллу и Роберту Дэвисам

Глава 1

Фонд далеких перспектив

Если верить биографиям, в земном пути избранников судьбы все спланировано с самого начала. Наполеон уже босоногим корсиканским мальчишкой прикидывал, как он будет править Францией, примерно то же самое происходило и с Александром Македонским, а Эйнштейн, так тот прямо в колыбели бормотал свои уравнения.

Может, так и есть. Что касается меня, я ничего не планировал и жил, как живется.

Когда-то давно я видел в одной старой книге, принадлежавшей моему прадедушке Лукасу, карикатуру, на которой был нарисован человек в вечернем костюме, прыгающий с лыжного трамплина. С видом потрясенным и неверящим он произносил: «И как это меня сюда занесло?»

Очень хорошо понимаю его ощущения. И как это меня сюда занесло?

Меня и рожать-то не собирались. Не облагаемая налогом квота для нашей семьи была трое детей, а тут появился такой роскошный подарочек, состоявший из моего брата Пэта и меня. Мы были огромным сюрпризом для всех, а особенно – для моих родителей, моих трех сестер и налоговых инспекторов. Не помню, было ли это сюрпризом и для меня, но самые первые воспоминания связаны у меня со смутным ощущением, что меня тут не очень-то ждали, хотя, если по правде, папа, мама, Фейт, Хоуп и Чарити[15] относились к нам хорошо.

Вполне возможно, папа не лучшим образом повел себя в сложившихся чрезвычайных обстоятельствах. Многие семьи получали дополнительную квоту или договорившись с какой-нибудь другой семьей, или как там еще, особенно в тех случаях, когда не облагаемый налогами лимит был исчерпан сплошными мальчиками или сплошными девочками. Но папа был упрям. Он считал этот закон неконституционным, несправедливым, дискриминационным, противным общественной морали, а также воле Божьей. Он перечислял великих людей, бывших младшими детьми в многодетных семьях, начиная с Бенджамена Франклина и кончая первым губернатором Плутона, а затем требовал ответить ему на простой вопрос: где было бы человечество сейчас, если бы не они? – после чего маме приходилось его успокаивать.

Возможно, папа был прав, ведь, помимо своей профессии микромеханика, он разбирался во всем на свете, особенно в истории. Он хотел назвать нас в честь двух героев американской истории, а мама – в честь своих любимых художников. Вот таким-то образом я и оказался Томасом Пейном[16] Леонардо да Винчи Бартлеттом, а мой братец – Патриком Генри[17] Микеланджело Бартлеттом. Папа звал нас Томом и Пэтом, мама – Лео и Майклом, а сестрицы – Бестолковым-один и Бестолковым-два. Как самый упрямый, победил папа.

А упрямства в папе хватало. Он мог бы заплатить ежегодный подушный налог за нас, сверхкомплектных, подать заявку на квартиру для семерых и смириться с неизбежным. Потом он мог бы попросить о пересмотре лимита. Вместо всего этого он каждый год требовал освобождения нас, близнецов, от налога, что каждый раз кончалось одинаково – он платил наш подушный налог чеком со штампом «ОПЛАЧЕНО БЕЗ СОГЛАСИЯ», а мы всемером продолжали жить в квартире на пятерых. Когда мы с Пэтом были маленькими, мы спали в самодельных колыбелях в ванной, доставляя всем неудобства. Когда мы подросли, мы спали на кушетке в гостиной, что опять же было неудобно для всех, особенно для наших сестриц, считавших, что это ограничивает их социальную жизнь.

Папа мог разрешить все эти проблемы, подав заявление на эмиграцию нашей семьи на Марс, Венеру или спутники Юпитера; время от времени он поднимал этот вопрос. Однако вопрос этот был тем единственным, что вызывало в маме упрямство даже большее, чем у него. Не знаю уж, что именно так пугало ее в Большом туре. Она просто плотно сжимала губы и не отвечала ни слова. Папа говорил, что при эмиграции предпочтение оказывают как раз большим семьям и что подушный налог как раз и предназначен для субсидирования внеземных колоний и почему бы нам не извлечь выгоду из тех денег, что у нас заграбастали? Не говоря уж о том, что дети смогут расти на свободе, а не в этой давке, где за спиной у каждого работника стоит бюрократ, который только и мечтает изобрести еще какие-нибудь правила и ограничения. Ну почему, ответь мне, почему?

Мама так и не ответила, а мы так и не эмигрировали.

Нам всегда не хватало денег. Два дополнительных рта, дополнительные налоги и отсутствие пособий на двух дополнительных детей – результаты действия закона о стабилизации семейного дохода были такими же жалкими, как те одежки, которые мама перешивала нам из отцовского старья. Очень редко мы могли позволить себе заказать обед на дом по телефону, как это делали другие, и папа даже приносил домой несъеденные остатки своего обеда с работы. Мама снова пошла работать, как только мы, близнецы, стали ходить в детский сад, однако единственным нашим домашним роботом была допотопная модель «Мамин помощник» фирмы «Моррис гараж». В этой штуке постоянно перегорали лампы, и программирование ее занимало почти столько же времени, сколько потребовалось бы, чтобы сделать все вручную. Мы с Пэтом быстро познакомились с мытьем посуды и моющими средствами, по крайней мере – я. Пэт обычно настаивал на стерилизации посуды, или у него было бо-бо пальчику или что-нибудь еще.

Папа часто говорил о скрытых преимуществах бедности – о науке надеяться только на себя, о закаливании характера, о том, что это учит самому вставать на ноги, помогает выработать характер и все такое прочее. К тому времени как я стал достаточно взрослым, чтобы понимать эти разговоры, я стал достаточно взрослым, чтобы хотеть того, чтобы эти преимущества не были столь неочевидны. Однако, если подумать теперь, он, возможно, и был кое в чем прав. Жила наша семья весело. Мы с Пэтом держали на кухне хомяков, и мама никогда не возражала. Когда мы превратили ванную комнату в химическую лабораторию, девочки поначалу отнеслись к этому неприязненно, однако, когда отец хотел нам это запретить, они уговорили его не делать этого и стали развешивать белье в другом месте, а позднее, когда мы вылили кислоту в раковину и испортили канализацию, мать защищала нас от управляющего.

Только однажды мама была против нашей затеи – это случилось, когда ее брат, дядя Стив, вернулся с Марса и подарил нам несколько канальных червей, которых мы решили разводить на продажу. А когда папа, принимая душ, наступил на одного из них (так как мы не обсудили с отцом своих планов), она заставила нас сдать их в зоопарк, кроме того, на которого папа наступил, – от него уже было мало толку. Вскоре после этого мы сбежали из дому, чтобы записаться в Космический десант – дядя Стив служил сержантом-баллистиком, – и, когда вранье о возрасте не сработало и нас отправили домой, мама не только не ругалась, но все это время, пока нас не было, кормила наших змей и шелковичных червей.

Да, я думаю, что мы были счастливы. Но тогда нам так не казалось. Мы с Пэтом были очень близки и все делали вместе, но мне бы хотелось сказать вот что: быть близнецами – это не идиллия в духе Дамона и Финтия[18], которую вам внушают сентиментальные писатели. Тебя сближает с другим человеком то, что ты родился вместе с ним, делил с ним комнату, ел с ним, играл с ним, работал с ним и, судя по собственным воспоминаниям или воспоминаниям других, никогда ничего не делал без него. Все это сближает, делает вас почти незаменимыми друг для друга, но это вовсе не заставляет вас любить этого человека.

Я хочу сказать все это, потому что с тех пор, как близнецы стали вдруг такими важными особами, о них успели наговорить уйму всякой ерунды. Я – это я; я – это не мой брат Пэт. Я всегда могу различить нас, даже если другие на это не способны. Он – правша, я – левша. И с моей точки зрения, я тот человек, который почти всегда получает меньший кусок пирога.

Я помню случаи, когда Пэт обманом получал оба куска, и это никакое не иносказание, я говорю о конкретном торте с шоколадной глазурью и о том, как брат всех обманул и вдобавок к своему получил мой кусок, заставив родителей думать, что он – это мы оба, несмотря на мои протесты. Десерт, если тебе восемь лет, может быть самым торжественным событием дня, а нам как раз было по восемь.

Я не жалуюсь… хотя даже теперь, после всех прожитых лет и пройденных миль, я ощущаю комок гнева в горле при воспоминании о том, как был наказан: отец и мать решили, что именно я хочу выцыганить две порции десерта. Я не жалуюсь, я просто пытаюсь рассказать правду. Доктор Деверо сказал, чтобы я написал об этом, и я начал с того, что это значит – быть близнецами. Ведь вы же не близнец? Может, конечно, вы и близнец, но сорок четыре против одного – что нет. Даже не разнояйцовый, в то время как мы с Пэтом однояйцовые, что встречается еще в четыре раза реже.

Говорят, что один из близнецов всегда несколько отсталый, – я лично так не думаю. Мы с Пэтом всегда были похожи так же, как два ботинка одной пары. Иногда, когда мы отличались друг от друга, я оказывался на четверть дюйма выше и на фунт тяжелее; затем мы уравнивались. В школе мы получали одинаково хорошие оценки, у нас одновременно резались зубы. Что у него было – так это хватка, не в пример моей, что психологи называют «социальной иерархией». Но все это было неуловимо настолько, что различить было невозможно, а со стороны так и вовсе не было заметно. Насколько я помню, началось это с пустого места, однако развилось в схему поведения, поломать которую не смог бы ни один из нас, как бы ему этого не хотелось.

Может, если бы акушерка первым приняла меня, когда мы родились, именно я бы и получал больший кусок. А может быть, она как раз меня первым и приняла – я же не знаю, как все это началось.

Только не думайте, что быть близнецом, который всегда получает меньший кусок, очень плохо. Чаще всего это хорошо. Ты попадаешь в толпу незнакомых людей, где чувствуешь себя робко и неуверенно, но в паре футов от тебя твой близнец, и ты больше не одинок. Или ты получил от кого-то удар в челюсть, а, пока у тебя все плывет перед глазами, твой близнец ударил его, и победа на вашей стороне. Ты провалился на экзамене, и твой близнец провалил его с таким же треском, так что опять ты не один.

Но не думайте, что быть близнецом – это значит иметь очень близкого и верного друга. Это совершенно не так, и в то же время это нечто большее.

Впервые мы с Пэтом столкнулись с Фондом далеких перспектив, когда этот самый мистер Гикинг заявился к нам домой. Мне он не понравился. Папе он тоже не понравился, и он хотел вытолкать его взашей, однако тот уже сидел за столом с чашкой кофе в руке, потому что мамины представления о гостеприимстве были самые что ни на есть твердые.

Таким образом этому типу Гикингу и было дозволено изложить, что же именно привело его к нам. Он был, по его словам, местным агентом «Генетических исследований».

– Это что еще такое? – резко спросил папа.

– «Генетические исследования» – это научное агентство, мистер Бартлетт. Задача проекта состоит в сборе данных о близнецах. Ведется эта работа в интересах всего общества, и мы надеемся на ваше сотрудничество.

Папа набрал в легкие побольше воздуха и влез на воображаемую трибуну, которая у него всегда была наготове.

– Снова правительство лезет в мою жизнь! Я добропорядочный гражданин: я плачу по счетам и содержу свою семью. Мои ребята ничем не хуже других, и я устал от того, как к ним относится правительство. И я не позволю, чтобы их тыкали, кололи и исследовали, для того чтобы доставить удовольствие какому-то там бюрократу. Мы хотим только одного: чтобы нас оставили в покое и чтобы это самое правительство признало очевидный факт – мои ребята имеют не меньшее право дышать воздухом и занимать свое место под солнцем, чем кто-либо другой.

Отец не был невежественным человеком, просто во всем, что касалось нас с Пэтом, у него срабатывала автоматическая реакция, подобная рычанию собаки, которую часто пинают. Мистер Гикинг попытался было успокоить его, но не тут-то было. Если отец заводил свою пластинку, прервать его было невозможно.

– И передайте этому своему Департаменту контроля народонаселения, что я не собираюсь иметь ничего общего с их «генетическими исследованиями». Что они хотят выяснить? Вероятно, как предотвратить рождение близнецов. А что плохого в близнецах? Вот что было бы с Римом без Ромула и Рема? Ответьте мне! Мистер, да знаете ли вы, сколько…

– Пожалуйста, мистер Бартлетт, поймите, я не связан с правительством.

– Э? А что же вы сразу не сказали? Кто же вас тогда прислал?

– «Генетические исследования» – это агентство Фонда далеких перспектив.

Тут я почувствовал, что у Пэта неожиданно возник интерес к происходящему. Конечно, о Фонде далеких перспектив слышали все, но вышло так, что мы с Пэтом как раз только что сделали курсовую работу по некоммерческим корпорациям, причем использовали Фонд в качестве типичного примера.

Нас заинтересовали цели Фонда далеких перспектив. На его гербе были слова: «Хлеб, пущенный по воде»[19], а на первой странице устава – «На благо наших потомков». Дальше в уставе было напущено море юридического тумана, который управляющие Фонда понимали как указание тратить деньги только на то, на что ни правительство, ни какие-нибудь другие корпорации своих средств расходовать не станут. Того, чтобы предложенный проект был интересен с научной точки зрения и благотворен с социальной, было недостаточно; он должен был быть настолько дорогостоящим, чтобы никто за него не взялся, а возможные его результаты должны были сказаться в столь отдаленном будущем, что это не могло оправдать его в глазах налогоплательщиков или акционеров. Чтобы управляющие ФДП дали проекту зеленый свет, вы должны были предложить нечто такое, что будет стоить миллиард или больше и, скорее всего, не даст ощутимых результатов в течение десяти поколений, если вообще когда-нибудь их даст… что-нибудь типа проекта управления погодой (этим они уже занимаются) или проблемы, куда девается ваш кулак, когда вы разжимаете руку.

Самое смешное – что хлеб, пущенный по воде, действительно возвращался сторицей; на самых нелепых проектах ФДП заработал прямо-таки непристойные суммы денег – я имею в виду «непристойные» для некоммерческой организации. Возьмем космические путешествия – пару сотен лет тому назад эта проблема казалась прямо-таки нарочно придуманной для ФДП: поскольку это было фантастически дорого и не предлагало никаких ожидаемых результатов, сопоставимых с инвестициями. Одно время некоторые правительства занимались этим, имея в виду военное применение, но байройтское соглашение 1980 года покончило даже с такими работами.

Именно тогда Фонд далеких перспектив вышел на сцену и начал радостно транжирить деньги. Как раз в это время корпорация, к своему ужасу, заработала несколько миллиардов на масс-конвертере Томпсона, намереваясь потратить не меньше столетия на фундаментальные исследования. Так как они не могли раздать дивиденды (ввиду отсутствия акционеров), им надо было каким-нибудь образом избавиться от всех этих денег; космические путешествия представлялись вполне подходящей дырой, куда их можно было запихнуть.

О том, что из этого вышло, знают даже дети: факел Ортеги сделал полеты в пределах Солнечной системы дешевыми, быстрыми и простыми: односторонне проницаемый энергетический экран сделал колонизацию осуществимой и прибыльной; ФДП просто не мог тратить деньги с такой скоростью, с какой они поступали.

В тот вечер я об этом не думал; просто так уж вышло, что мы с Пэтом знали про ФДП больше, чем многие старшеклассники… и, видимо, больше, чем знал наш отец, потому что он фыркнул и ответил:

– Как ты говоришь? «Фонд далеких перспектив»? Уж лучше бы ты был от правительства. Если бы таких бездельников облагали как следует налогами, правительству не приходилось бы драть со своих граждан подушную подать.

А вот это не было правдой, потому что тут не существовало «пропорциональной зависимости», как это называется в «Началах математической эмпирики». Мистер Маккифи задал нам оценить влияние – если такое вообще имеется – ФДП на кривую роста технологии. Так что либо я провалил курсовую работу, либо именно ФДП не дал этой кривой пойти на спад в начале XXI века – я хочу сказать, что «культурное наследие», запасы знаний и богатств, не дающие нам превратиться в дикарей, – все это сильно выросло из-за того, что такие некоммерческие исследовательские организации были освобождены от налогов. И я не высосал эту информацию из пальца – есть цифры, подтверждающие это. Что произошло бы, если бы старейшины племени заставили Уга охотиться с остальными, вместо того чтобы ему оставаться дома и выстругивать первое колесо, когда идея вспыхнула у него голове?

Мистер Гикинг ответил:

– Мистер Бартлетт, я не могу обсуждать подобные вопросы. Я всего лишь служащий.

– И вот я-то как раз и плачу вам жалованье. Помимо своего желания и не напрямую, но плачу.

Мне хотелось ввязаться в спор, однако я чувствовал, что Пэт что-то задумал. Впрочем, это не имело значения; мистер Гикинг пожал плечами и сказал:

– Ну, если так, то мне остается сказать вам спасибо. Но пришел я сюда только затем, чтобы попросить ваших близнецов пройти несколько тестов и ответить на несколько вопросов. Тесты безвредны, а все результаты будут сохранены в тайне.

– А что вы пытаетесь выяснить?

Думаю, что мистер Гикинг не покривил душой, когда ответил:

– Этого я не знаю. Я всего лишь выездной агент, я не руковожу этим проектом.

Вот тут-то и вступил Пэт:

– Не понимаю, папа, почему бы их не пройти? Мистер Гикинг, тесты у вас в портфеле?

– Патрик…

– Папа, ничего страшного тут нет. Так какие там тесты, мистер Гикинг?

– Ну, это делается не совсем так. Проект открыл местный офис в здании компании «Транс-Луна». Тестирование занимает примерно полдня.

– Так, это значит ехать в центр города и полдня там… а сколько вы платите?

– Что? Мы просим испытуемых пожертвовать своим временем в интересах науки.

Пэт покачал головой.

– Тогда извините, мистер Гикинг, сейчас у нас экзаменационная неделя… к тому же нам с братом приходится подрабатывать в школе.

Я молчал. Экзамены у нас уже окончились, остался только «Анализ истории», краткий курс без математики, только немного статистики и псевдопространственного счисления, а школьная химическая лаборатория, в которой мы подрабатывали, на время экзаменов была закрыта. Я уверен, отец не знал всего этого, иначе он мгновенно вмешался бы. Он всегда готов по малейшему поводу напялить римскую судейскую тогу.

Пэт встал, и я вслед за ним. Мистер Гикинг продолжал сидеть.

– Но можно и договориться, – ровным голосом произнес он.

Пэт запросил у него столько же, сколько мы зарабатывали мытьем посуды в лаборатории за месяц, – и это за один вечер работы, а затем поднял ставку, когда выяснилось, что нам придется проходить тесты вместе (будто мы поступили бы как-нибудь по-другому!). Мистер Гикинг заплатил не моргнув глазом, наличными, вперед.

Глава 2

Натуральный логарифм двух

Никогда в жизни не видел такой уймы близнецов, какая толпилась в ожидании на сороковом этаже здания компании «Транс-Луна» в следующую пятницу. Я не люблю находиться среди близнецов, начинает казаться, что двоится в глазах. И не надо говорить мне, что я непоследователен: я никогда не видел близнецов, частью которых являюсь сам, – я видел только Пэта.

У Пэта были сходные ощущения; мы никогда не дружили с другими близнецами. Он оглянулся и присвистнул.

– Том, ты когда-нибудь в жизни видел такую уйму запасных деталей?

– Никогда.

– Будь моя воля, я бы перестрелял половину.

Он говорил тихо, чтобы никого не обидеть; мы с Пэтом переговаривались шепотом, как заключенные в тюрьмах. Посторонним было не разобрать ничего, хотя мы понимали друг друга без малейшего труда.

– Тоскливо все это, правда?

Тут он тихо присвистнул, и я посмотрел туда, куда смотрел он. Само собой, это были близнецы, но тот случай, когда один – хорошо, а два – лучше; рыжие сестрички, помладше нас, но не совсем уж маленькие – пожалуй, лет шестнадцати – и хорошенькие, как персидские котята.

На нас эти сестрицы подействовали, как свет на мотыльков. Пэт прошептал:

– Том, мы просто обязаны уделить им немного времени, – и направился прямо к ним. Я – следом. Одеты они были в нечто псевдошотландское, рядом с зеленой тканью их шевелюры пылали, как костры, и, на наш взгляд, они были прелестны, как свежевыпавший снег.

И холодом от них веяло точно так же. Пэт оттараторил только половину своей вступительной речи и заткнулся; они смотрели сквозь него, не видя. Я покраснел, и одно только спасло нас от крайней неловкости – залаял громкоговоритель:

– Пожалуйста, внимание! Вас просят пройти к дверям, отмеченным первой буквой вашей фамилии.

Ну мы и пошли к двери «А-Д», а рыжие сестрицы отправились на другой конец алфавита, так нас и не увидев. Когда мы заняли очередь, Пэт пробормотал:

– У меня что, подбородок яичницей перемазан? Или они дали обет остаться старыми девами?

– Вероятно, и то и другое, – ответил я. – И вообще, я предпочитаю блондинок. – Это было правдой, так как Моди была блондинкой. Мы с Пэтом уже около года встречались с Моди Корик. Вы можете назвать это постоянством, хотя, что касается меня, эти свидания обычно сводились к тому, что я торчал где-нибудь с подружкой Моди – Хеддой Стэйли, которая не могла придумать для поддержания оживленной беседы ничего остроумнее, чем вопрос, не кажется ли мне, что Моди – самая хорошенькая девочка, какую только можно себе представить. В силу того что, с одной стороны, это было правдой, а с другой – ответить на это было невозможно, наши беседы не отличались оживленностью.

– Если подумать, то и я, – согласился Пэт, не уточняя, каких блондинок. Моди была единственным предметом, по поводу которого мы были скрытны друг с другом. – Но вообще-то, у меня широкие взгляды. – Он пожал плечами и бодро добавил: – В любом случае это не единственный вариант.

Это уж точно, так как из сотен находившихся там близнецов примерно треть была достаточно близка к нам по возрасту, чтобы не находиться вне рассмотрения, и из них половина, насколько я мог оценить, не подсчитывая, принадлежала к тому полу, который превращает обычное сборище в светский раут. Но в то же время до этих рыжих недотягивал никто, так что я начал оглядывать толпу в целом.

Самая старая пара, которую я увидел, была возрастом чуть за тридцать, потом я увидел девочек лет двенадцати – за ними следовала их мамочка, но большинству было что-то около двадцати. И только я подумал, что «Генетические исследования» подбирали испытуемых по возрастным группам, как оказалось, что подошла наша очередь, и клерк спрашивает:

– Ваши фамилии, пожалуйста?

На протяжении следующих двух часов мы ходили от одного сборщика данных к другому. У нас брали отпечатки пальцев, анализ крови, мы отвечали «да» и «нет» на сотни дурацких вопросов, на которые простым «да» или «нет» не отделаешься. Медицинское обследование было очень тщательным и включало в себя обычную старательно спланированную подлянку, когда полностью раздетую жертву заставляют стоять босиком на холодном полу в помещении, температура воздуха в котором градусов на пять ниже, чем надо, одновременно дергая страдальца по-всякому и задавая ему грубые интимные вопросы.

Все это мне невыносимо надоело, и я даже не засмеялся, когда Пэт прошептал, что нам следовало бы содрать одежду с врача, ткнуть его в брюхо и заставить сестричку записать, как это ему понравилось. Утешало меня только то, что Пэт заставил их раскошелиться за все эти забавы. Потом нам разрешили одеться и проводили в комнату, где за письменным столом сидела довольно красивая женщина. Перед ней на столе стоял негатоскоп, на нем она изучала два наложенных друг на друга персональных профиля. Они почти совпадали, и я попытался подкрасться и тайком подсмотреть, чем они различаются. Только я не знал, какой из них – мой, а какой – Пэта, да и вообще я не специалист в математической психологии.

Женщина улыбнулась нам и сказала:

– Садитесь, мальчики. Меня зовут доктор Арно. – Она взяла со стола профили и пачку перфокарт. – Идеальные зеркальные близнецы, вплоть до декстрокардии[20]. Случай интересный.

Пэт попытался заглянуть в бумаги:

– Доктор, а какой у нас на этот раз ай-кью?

– Не важно. – Она положила бумаги на стол и прикрыла их, а затем взяла в руки колоду карт. – Вы когда-нибудь имели дело с такими?

Конечно же имели, ведь это были классические райновские карты – зигзаги, звезды и все такое прочее. В каждом кабинете психологии есть такой комплект, а высокий результат почти всегда означает только то, что какой-нибудь умник сообразил, как надуть преподавателя. По правде говоря, Пэт тоже придумал совсем простой способ обмана, после чего наш учитель устало, без всякой злости разделил нас и заставил проходить испытание только с другими ребятами, после чего наши результаты упали до уровня среднестатистических. Так что я к этому времени был уже вполне убежден, что мы с Пэтом никакие не экстрасенсы, и райновские карты воспринял как еще один скучный тест.

Однако я почувствовал, как Пэт насторожился.

– Слушай внимательно, малыш, – прошептал он, – мы устроим им цирк.

Доктор Арно, естественно, ничего не услышала. Я был не уверен, что надо так делать, но в то же время знал, что, если он исхитрится сигналить мне, я не удержусь от подделки результатов. Однако беспокойство мое было напрасным; доктор Арно куда-то увела Пэта и вернулась без него. При помощи микрофона она была связана с другой комнатой, где сидел Пэт, однако шептать по этой линии не было ни малейшего шанса; она работала только тогда, когда ее включала доктор Арно.

Она начала эксперимент сразу же.

– Мэйбл, первая серия через двадцать секунд, – сказала она в микрофон и выключила его, а затем повернулась ко мне. – Я буду класть перед вами карты, а вы будете смотреть на них, – сказала доктор Арно, – стараться и напрягаться не надо. Просто смотрите на них и все.

Ну, я и смотрел. Продолжалось все это с некоторыми вариациями примерно с час. Иногда от меня требовалось, чтобы я принимал, иногда – чтобы передавал. Что там получалось, я не знал, так как результатов нам не сообщали.

В конце концов доктор Арно посмотрела на свои записи и сказала:

– Том, я хотела бы сделать вам небольшой укол. Он не принесет вам вреда, а к тому времени, как вы пойдете домой, его действие окончится. Хорошо?

– А какой это укол? – спросил я с некоторым недоверием.

– Да не беспокойтесь, он совершенно безвредный. Я просто не хочу говорить вам, что это такое, потому что вы можете подсознательно изобразить ожидаемую реакцию.

– Ну… а что говорит мой брат? Ему вы тоже сделаете укол?

– Это не имеет значения, я вас спрашиваю.

Я все еще колебался. Папа не одобрял уколы и все такое, разве только в этом была крайняя необходимость; как-то он устроил большой скандал из-за того, что нам сделали прививки от энцефалита.

– Вы доктор медицины? – спросил я.

– Нет, я доктор наук. А что?

– Тогда откуда вы знаете, что он безвредный?

Она закусила губу, а потом ответила:

– Если хотите, я пошлю за доктором медицины.

– Да нет, я думаю, это не обязательно.

Тут я вспомнил, как отец рассказывал что-то такое про вакцину сонной болезни, и добавил:

– А Фонд далеких перспектив дает нам страховку от возможных последствий?

– Что? Думаю, да. Уверена, что дает. – Она взглянула на меня и добавила: – Том, а как вышло, что мальчик вашего возраста стал таким подозрительным?

– А почему вы спрашиваете об этом меня? Это же вы психолог, мэм. И вообще, – добавил я, – если бы вам столько раз подкладывали кнопки на стул, вы бы тоже стали подозрительной.

– Мм… ну ладно. Я столько лет училась, а все еще не могу понять, что делается с молодым поколением. Так вы дадите сделать себе укол?

– Ну, пожалуй, дам – раз уж ФДП обеспечивает страховку. Вы только напишите, что именно вы мне вводите, и распишитесь.

На ее щеках вспыхнули красные пятна. Однако она взяла лист бумаги, что-то на нем написала, сложила, вложила в конверт и заклеила.

– Положите это себе в карман, – отрывисто сказала она. – И не заглядывайте туда, пока эксперимент не закончится. А теперь закатайте левый рукав.

Сделав мне укол, она сладким голосом сказала:

– Это будет немного болезненно… я надеюсь.

Так оно и было.

Затем доктор Арно выключила весь свет в помещении, оставив только негатоскоп.

– Вам удобно?

– Вполне.

– Прошу прощения, если я вас как-то задела. Я хочу, чтобы вы расслабились и успокоились. – Она подошла и сделала что-то с креслом, на котором я сидел. Оно плавно откинулось, и теперь я почти лежал в гамаке. – Расслабьтесь и не сопротивляйтесь тому, что вы чувствуете. Если вас начнет клонить в сон, то так и должно быть. – Она села на место, и теперь мне было видно только ее лицо, освещенное экраном. Я подумал, что она ужасно красивая, хотя и слишком стара, чтобы это имело какое-то значение. Ей было лет тридцать, а то и больше. И вообще, она была классная. Она несколько минут говорила еще что-то своим ласковым голосом, но что она там говорила, я толком не помню.

Наверное, я уснул, потому что потом вдруг оказалось, что вокруг темно, как в яме, и Пэт был где-то совсем рядом со мной, хотя я не заметил ни как потух свет, ни как открылась дверь. Я хотел уже с ним заговорить, когда услыхал его шепот:

Том, ты когда-нибудь видел такую идиотскую чушь?

– Смахивает на то, как нас посвящали в каннибалы Конго, – прошептал я в ответ.

Да тише ты, они услышат…

– Это ты сам громко говоришь. Да и вообще, кому какое дело? Давай покажем им, что такое боевой клич каннибалов, чтобы у них от страха волосы дыбом встали.

Потом, потом. Сейчас моя подружка Мэйбл желает, чтобы я зачитал тебе ряд чисел. Пусть они пока позабавятся. В конце концов, они за это заплатили.

– Ладно, давай.

Ноль запятая шесть девять три один.

– Это натуральный логарифм двойки.

А чего бы ты хотел? Номер телефона Мэйбл? Заткнись и слушай. А потом повторяй. Три запятая один четыре один пять девять…

Так продолжалось какое-то время. Некоторые из чисел были знакомыми, вроде первых двух, остальные могли быть случайными; может, среди них был даже и номер телефона Мэйбл – откуда мне знать? Скоро мне стало скучно, и я начал подумывать о том, чтобы заорать боевой клич в одиночку, когда доктор Арно тихо сказала:

– Конец теста. Пожалуйста, оба полежите спокойно несколько минут и расслабьтесь. Мэйбл, встретимся в кабинете обработки данных. – Я слышал, как она вышла, так что бросил мысль о боевом кличе и расслабился. Я несколько одурел от повторения всех этих цифр в полной темноте, и вообще, как говаривал дядя Стив, если появилась возможность отдохнуть, не теряй ее. Другого шанса в ближайшее время может и не быть.

Потом я услыхал, как дверь снова открылась, и вдруг зажмурился от яркого света. Доктор Арно сказала:

– На сегодня все, Том… и большое вам спасибо. Мы хотели бы встретиться с вами и с вашим братом завтра в то же время.

Я еще немного поморгал и огляделся.

– А где Пэт? Что он говорит?

– Вы встретитесь с ним в приемной. Он сказал, что вы оба можете прийти завтра. Вы ведь сможете?

– Ну, наверное, да, если он согласен. – Мне было несколько совестно за тот трюк, который мы провернули, поэтому я добавил: – Доктор Арно, извините, что я вас достал с тем уколом.

Она похлопала меня по плечу и улыбнулась.

– Ничего. Вы правы, что ведете себя осторожно, и вы оказались хорошим подопытным. Посмотрели бы вы на тех дикарей, которые иногда нам попадаются. Увидимся завтра.

Пэт ждал меня в той самой большой комнате, где мы видели рыжих. Он пошел за мной, и мы отправились к опускной шахте.

– Я поднял плату за завтрашний день, – произнес он с самодовольным видом.

– Поднял? Пэт, а стоит ли нам это делать? То есть я хочу сказать, что шутки шутками, но если они когда-нибудь просекут, что мы жульничаем, то мало не покажется. Могут даже заставить нас вернуть то, что уже заплатили.

– А как это они нас заставят? Нам заплатили за то, что мы явились сюда и прошли тест. Именно это мы и сделали. Это уж их дело – организовать тесты так, чтобы результаты были надежными. Если бы я их организовывал, я бы сумел.

– Пэт, ты врун и мошенник.

Я вспомнил доктора Арно… Такая приятная женщина.

– Пожалуй, я завтра останусь дома.

Сказал я это в тот момент, когда Пэт нырнул в шахту. Весь путь вниз он был футов на десять ниже меня, и у него было сорок этажей на обдумывание ответа. Когда я приземлился рядом с ним, он ответил мне, сменив тему:

– Они делали тебе инъекцию?

– Да.

– Ты догадался заставить их дать подписку об ответственности или постеснялся?

– Ну, вроде того. – Я пощупал конверт, лежащий в моем кармане; я уже успел забыть о нем. – Я заставил доктора Арно написать, что она нам вводила.

Пэт протянул руку к конверту.

– Мои извинения, маэстро. С помощью моих мозгов и твоих мы уделаем их как захотим. – Он начал вскрывать конверт. – Спорю, это был неопентотал – или что-нибудь из барбитуратов.

Я выхватил у него конверт.

– Это мой.

– Ну и открывай его сам, – ответил он, – и не задерживай уличное движение. Очень хочется поглядеть, каким снотворным они нас напичкали.

Мы вышли из здания на пешеходный уровень, в совете Пэта определенно был смысл. Прежде чем вскрыть конверт, я пересек все полосы до скоростной западной полосы и встал за ветровым козырьком. Только я развернул лист, как Пэт начал читать вслух через мое плечо:

– «Фонд далеких перспектив…» и все такое прочее. «Для инъекций, введенных субъектам 7L435 и 7L436, Т. П. Бартлетту и П. Г. Бартлетту (идентичные близнецы), использовалась дистиллированная вода, доведенная до нормального уровня солености дозой в одну десятую куб. см каждому». Подпись «Дорис Арно, доктор наук, от имени Фонда». Том, нас надули!

Я уставился на бумагу, пытаясь как-то соотнести то, что со мной творилось, с тем, что было на ней написано. Пэт добавил с надеждой в голосе:

– А может быть, это и есть надувательство? А на самом деле нам ввели что-то другое, только они не хотят этого признавать?

– Нет, – медленно сказал я. Я был совершенно уверен, что доктор Арно не стала бы писать слово «вода», а в действительности вводить нам какое-нибудь снотворное – не такой она человек. – Пэт, они нас не усыпляли, они нас загипнотизировали.

Он покачал головой.

– Этого не может быть. Допустим, что я поддаюсь гипнозу, но ведь ты не поддаешься. Нечего там гипнотизировать. И меня, дорогой ты мой, тоже никто не гипнотизировал. Никаких крутящихся огоньков, никаких движений руками – да моя красотка Мэйбл даже в глаза-то мне не глядела. Она просто сделала мне укол, велела успокоиться и ждать, пока он подействует.

– Ты, Пэт, совсем как маленький. Крутящиеся лампочки и все такие штуки – это для дураков. И какая разница, как это называть, гипнозом или рекламой. Они поставили нам укол, внушили, что мы почувствуем сонливость, – вот мы и уснули.

– Это я, значит, чувствовал сонливость? И вообще Мэйбл делала совсем не так. Она сказала, чтобы я не засыпал, а уж если засну – проснулся, когда она меня позовет. Потом, когда они принесли тебя, она…

– Подожди секунду. Ты хотел сказать, когда они перенесли тебя в ту комнату, в которой был я…

– Да нет, ничего подобного я не хотел сказать. После того как они принесли тебя, Мэйбл дала мне этот самый список чисел, я продиктовал его тебе и…

– Да подожди ты, – сказал я. – Пэт, ты все путаешь. Каким образом ты мог читать эти числа, находясь в полной темноте? Наверное, это она их тебе прочитала. Я хочу сказать… – Тут я остановился, потому что у меня самого все как-то не сходилось. Вообще-то, она могла диктовать их ему из другой комнаты. – На тебе были наушники?

– А какое это имеет значение? И вообще, там не было полной темноты, во всяком случае после того, как внесли тебя. Она держала список на таком пюпитре, у которого была своя собственная лампочка, света было достаточно, чтобы я мог видеть цифры и ее руки.

– Пэт, перестань повторять эту чепуху. Загипнотизированный или нет, я не отключался настолько, чтобы совсем не замечать, что происходит. Меня никуда не перемещали; вероятно, они сумели перевезти тебя, совсем не потревожив. И в комнате, где мы сидели, было абсолютно темно, ни проблеска.

Пэт ответил не сразу, что было совсем на него не похоже. В конце концов он сказал:

– Том, ты уверен?

– Конечно уверен.

Он вздохнул.

– Ненавижу говорить такое, потому что знаю, что ты мне ответишь. Что ты сделаешь, если ни одна из твоих теорий не сходится с фактами?

– Что? Это что, викторина? Ты отбрасываешь их и пытаешься создать новую. Основы методологии, вводный курс.

– Ладно, тогда прикинь, как тебе вот эта теория, только постарайся не мыслить шаблонно. Том, мальчик мой, держись крепче, – мы действительно читаем мысли.

Я примерил ее и так и сяк – результат меня не вдохновил.

– Пэт, то, что ты не можешь ничего объяснить, еще не повод уподобляться толстой старухе, которая ходит к гадалкам. Признаю, нас обдурили – то ли с помощью гипноза, то ли снотворного. Но мы не можем читать мысли друг друга, иначе давно бы это заметили.

– Совсем не обязательно. В твоей голове никогда не было особого изобилия мыслей, так что там было замечать?

– Ну это надо еще разобраться…

– Чему равен натуральный логарифм двойки?

– Ноль запятая шесть девять три один, как ты сказал, хотя я почти не пользуюсь четырехзначными таблицами. А в чем, собственно, дело?

– Логарифм четырехзначный потому, что она мне его таким дала. Ты помнишь, что она сказала перед тем, как я продиктовал тебе это число?

– Чего? Кто?

– Мэйбл. Доктор Мэйбл Лихтенштейн. Что она сказала?

– Никто ничего не говорил.

– Том, старческий ты мой симбионт, она сказала мне, что я должен делать, в частности диктовать тебе числа. Сказала она мне это чистым, пронзительным сопрано. Ты ее слышал?

– Нет.

– В таком случае, тебя не было в этой комнате. Тебя не было нигде в пределах слышимости, несмотря даже на то, что я готов был поклясться на Библии, что они пристроили тебя рядом со мной. Я точно знал, что ты рядом. Но в действительности тебя не было. Значит, это телепатия.

Это меня смутило. Я не чувствовал себя телепатом. Зато я чувствовал голод.

– Согласен и с тем и с другим, – поддержал меня Пэт, – так что давай сойдем у Беркли и перехватим по бутерброду.

Он сошел с дорожки, и я последовал за ним, чувствуя себя уже не таким голодным и еще более смущенным. Пэт ответил мне на то, чего я не говорил вслух.

Глава 3

Проект «Лебенсраум»[21]

Меня просили не торопиться и рассказать обо всем, но это невозможно. Несколько дней у меня не было ни минуты, чтобы продолжить эти записи, и, кроме того, если бы мне даже не нужно было работать, все равно «рассказать обо всем» я бы не смог, потому что нужно больше одного дня, чтобы записать то, что происходит за день. И чем больше стараешься, тем сильнее отстаешь. Так что я и стараться не буду, а просто пройдусь по самым заметным эпизодам.

Вообще, суть проекта «Лебенсраум» знакома каждому.

В тот первый день мы ничего не стали рассказывать маме с папой. Нельзя подвергать родителей такому сильному испытанию, они обязательно станут волноваться и начнут навязывать свою волю. Мы просто сказали им, что тесты продолжатся и завтра, а также что результатов нам не сообщили.

Казалось, доктор Арно ничуть не удивилась, когда мы ей сказали, что все знаем, и даже тогда, когда я выпалил, что мы думали, что жульничаем, но, видимо, все было наоборот. Она только кивнула и сказала, что так было надо – создать у нас впечатление, что все как обычно, хотя при этом все, и они и мы, немного хитрили.

– У меня было преимущество, я опиралась на ваши персональные профили, – добавила она, – к истине в психологии иногда приходится идти кружным путем.

– А сегодня мы попробуем более прямой путь, – продолжала доктор Арно. – Мы посадим вас спиной к спине, но настолько близко, чтобы вы беспрепятственно могли друг друга слышать. Однако я буду использовать звукопоглощающий экран, чтобы время от времени частично или полностью разделять вас, не предупреждая об этом.

На этот раз все было гораздо труднее. Конечно, мы старались изо всех сил, и, конечно же, у нас не получалось. Но доктор Арно была само терпение, и доктор Лихтенштейн – Пэтова «доктор Мэйбл» – тоже. Она хотела, чтобы ее называли «доктор Мэйбл», и была она низенькой толстушкой, помоложе доктора Арно и хорошенькой, насколько это возможно для девушки, пухлой, как диванная подушка. Это уже позднее мы узнали, что она руководитель исследовательской группы и мировая знаменитость. «Смешливая толстенькая девочка» – это была такая роль, чтобы обычные – вроде нас с Пэтом – люди чувствовали себя раскованнее.

Думаю, это еще одно свидетельство того, что стоит игнорировать внешний вид и читать то, что напечатано мелким шрифтом.

Итак, Мэйбл хихикала, а доктор Арно хранила серьезный вид так, что мы не могли понять, читаем мы мысли или нет. Я слышал шепот Пэта – они сказали нам, чтобы мы продолжали перешептываться, – а он слышал мой; иногда шепот стихал. Я был уверен, что у нас ничего не получается – я имею в виду телепатию, – ведь все происходило точно так же, как в школе, когда мы с Пэтом потихоньку перешептывались, чтобы нас никто не слышал.

В конце концов Мэйбл опять смущенно хихикнула и сказала:

– Думаю, на сегодня хватит. Не правда ли, доктор?

Доктор Арно согласилась, после чего мы с Пэтом сели и посмотрели друг на друга. Я сказал:

– Пожалуй, вчера это получилось как-то случайно. Вероятно, мы вас разочаровали.

У доктора Мэйбл был вид удивленного котенка.

Доктор Арно очень серьезно ответила:

– Не знаю, чего вы ожидали, Том, но в течение последнего часа, пока шел тест, вы с вашим братом были полностью изолированы друг от друга.

– Но я же слышал его!

– Конечно же слышали. Но не ушами. Мы записывали все, что говорилось по каждую сторону от звуконепроницаемого барьера. Пожалуй, нам стоит прокрутить часть этой записи.

Доктор Мэйбл опять хихикнула.

– Хорошая мысль, – сказала она.

Так они и сделали. Запись началась с наших четырех голосов, когда они объясняли, что от нас требуется, затем шептали только мы с Пэтом, читая друг другу куски из «Комедии ошибок». Видимо, они использовали направленные на нас параболические микрофоны, так как шепот наш звучал, словно ураган.

Шепот Пэта понемногу стих. Но мой продолжал звучать… один в гробовой тишине.

Мы подписали с Фондом контракт на исследования, и папа, немного поспорив, заверил его своей подписью. Он считал, что все это чтение мыслей – чушь собачья, и мы с ним на эту тему не спорили. Главным доводом было то, что с деньгами у нас было так же плохо, как и всегда, а здесь нам платили лучше, чем на любой другой летней работе, какую мы могли получить; платили вполне прилично, чтобы мы смогли потом поступить в колледж, если даже нам не дадут стипендии.

А прежде чем лето кончилось, они объяснили нам, что связывает «Генетические исследования» и проект «Лебенсраум». Это уже была лошадка другой масти – совершенно темная, с точки зрения наших родителей.

Уже задолго до этого мы с Пэтом могли общаться при помощи телепатии так же свободно, как говорить, и так же разборчиво, безо всякой подготовки и на любом расстоянии. Видимо, мы занимались этим уже многие годы, сами того не зная. Доктор Арно как-то записала, нас о том не предупреждая, одно из наших перешептываний (мы в этот момент не занимались телепатией, а просто беседовали частным образом) и наглядно продемонстрировала нам, что мы сами не можем разобрать свой собственный шепот, если говорим достаточно тихо, чтобы нас не слышали другие люди.

Она объяснила нам теоретическую возможность того, что каждый является потенциальным телепатом, но продемонстрировать это оказалось крайне трудно, за исключением идентичных близнецов – да и то в десяти процентах случаев.

– Мы не знаем, почему так получается: но давайте предположим нечто аналогичное настройке радиоприемника на нужную станцию.

– Волны мозга? – спросил я.

– Не надо заводить аналогию слишком далеко. Это не могут быть те волны мозга, которые мы записываем на энцефалографе, иначе мы давным-давно продавали бы телепатическое оборудование. И мозг человека не является радиостанцией. Но чем бы это ни было, у двух людей, развившихся из одной яйцеклетки, шансов быть взаимно «настроенным» несравненно больше, чем у остальных. Я не могу читать ваши мысли, а вы – мои, и, возможно, такого никогда не будет. Во всей истории психологии известно всего несколько случаев, когда человек был способен «настраиваться» на кого угодно по своему желанию, да и большинство из них плохо документированы.

Пэт ухмыльнулся и подмигнул доктору Мэйбл:

– Так что мы с ним – пара уродов.

Она посмотрела на нас широко раскрытыми глазами и хотела было ответить, но доктор Арно ее опередила:

– Совсем нет, Пэт. Для вас это вполне нормально. Но у нас в проекте есть команды, не являющиеся идентичными близнецами. Некоторые из них – супруги, некоторые – братья и сестры; есть даже пары, образовавшиеся в результате наших исследований. Вот они и вправду являются – в каком-то смысле – «уродами».

Если бы нам удалось понять, каким образом это получается у них, мы смогли бы, возможно, создать условия для того, чтобы это мог делать кто угодно.

Доктор Мэйбл поежилась.

– Какая ужасная идея! У нас и так осталось слишком мало от личной жизни.

Все это я пересказал Моди (Пэт перебивал меня и поправлял), так как журналисты уже раскопали, какие дела творятся в «Генетических исследованиях», и, само собой, мы – «читающие мысли» – получили уйму дурацкого паблисити, и, само собой, под влиянием глупого подзуживания со стороны Хедды Стейли Моди начала задумываться: и вправду, может ли девушка быть уверена в приватности своих мыслей? Может, конечно же может, я и с ордером на обыск не смог бы залезть к ней в голову, равно так же и Пэт. Моди поверила бы нам, не зуди ей Хедда все время на эту тему. В какой-то момент она почти сумела рассорить нас с Моди, но вместо этого мы прогнали в шею ее саму и стали устраивать свидания втроем до того времени, пока Пэта не услали.

Но это произошло уже к концу лета, после того как нам рассказали о проекте «Лебенсраум».

Примерно за неделю до того, как окончился срок нашего контракта, нас, близнецов, собрали вместе, чтобы побеседовать с нами. В тот первый день нас были сотни, на второй – десятки, а к концу лета – едва ли достаточно, чтобы заполнить большой конференц-зал. Рыжие были среди продержавшихся, однако мы с Пэтом не сели рядом с ними, хотя место там было; от них по-прежнему несло холодом, как от сосулек, и они были эгоцентричны, как устрицы. Остальная компания к этому времени давно перезнакомилась.

Некий мистер Говард был представлен нам как представитель Фонда. Он развел обычную пустую болтовню про то, как он счастлив со всеми нами познакомиться, какая это для него честь и все такое. Пэт сказал мне:

Том, береги кошелек, этот тип пытается нам что-то всучить.

Теперь, зная точно, что мы делаем и как, Пэт и я переговаривались в присутствии посторонних даже чаще, чем раньше. Мы уже больше не шептали, ведь нам доказали, что шепот этот мы не слышим. Но мы все же проговаривали слова про себя, так как это помогало быть понятым. В самом начале лета мы попытались обойтись без слов и читать мысли напрямую, однако из этого ничего не вышло. Конечно же, я мог подключиться к Пэту, но идиотское, нечленораздельное бормотание, звучавшее в его голове вместо мыслей, только смущало и раздражало. Наверное, также бессмысленно было бы вдруг оказаться в чужом сне. Так что я выучился не слушать, если только Пэт не «разговаривал» со мной, и он делал то же самое. «Разговаривая», мы пользовались словами и предложениями, так же как и все остальные. В этом не было ничего от той фантастической популярной чуши о способности схватывать на лету мысли другого человека; мы просто «разговаривали».

Меня только все время тревожил вопрос, почему телепатический «голос» Пэта звучал как настоящий. Пока я не знал, что именно мы делаем, меня это не беспокоило, но как только я осознал, что эти «звуки» – совсем не звуки, этот вопрос начал меня тревожить. Я стал задумываться, в своем ли я уме, и в результате «оглох» на целую неделю – доктор Арно назвала это психосоматической телепатоглухотой.

Она вернула меня в строй, объяснив, что такое слух. Ты слышишь не ушами, ты слышишь мозгом; ты видишь не глазами, ты видишь мозгом. Когда ты дотрагиваешься до чего-нибудь, ощущение находится не в пальцах, оно внутри твоей головы. Уши, глаза, пальцы – это просто датчики, собирающие информацию; но только мозг вносит упорядоченность в этот хаос информации и придает ей смысл.

– Новорожденный ребенок в действительности ничего не видит, – сказала она. – Понаблюдайте за его глазами, и вы увидите, что это так и есть. Его глаза функционируют, но мозг еще не научился видеть. Но как только мозг приобретает навык извлекать информацию из «зрения» и «слуха», эта способность закрепляется. В каком виде вы ожидаете «услышать» то, что вам телепатирует ваш близнец? Что это будет: звон маленьких колокольчиков или танцующие огоньки? Ни в коем случае. Вы ждете слов, и ваш мозг «слышит» слова; это тот процесс, к которому он привык и с которым он умеет управляться.

Больше я не беспокоился по этому поводу. Я слышал голос Пэта гораздо отчетливее, чем голос обращавшегося к нам мистера Говарда. Вне всяких сомнений, в комнате одновременно шло еще с полсотни разговоров, но я не слышал никого, кроме Пэта, и было очевидно, что оратор никого из нас не слышит и вообще мало что понимает в телепатии, так как он продолжал:

– Вполне возможно, что многие из вас, людей с такими волшебными способностями, – тут он очень неприятно улыбнулся, – прямо сейчас читают мои мысли. Я надеюсь, что нет, а если даже и так, надеюсь, что вы выслушаете меня, пока я не скажу все, что хотел.

Что я тебе говорил? – вставил Пэт. Не подписывай никаких бумаг, пока я не проверю.

Заткнись, сказал я ему. Я хочу послушать. Обычно голос его звучал как шепот; теперь он прямо заглушил настоящие звуки.

Мистер Говард продолжал:

– Вполне возможно, вы задавались вопросом, чего это ради Фонд далеких перспектив финансирует эти исследования. Фонд всегда интересовался тем, что могло приумножить человеческие знания. Однако есть еще одна, значительно более важная причина, причина величайшей важности… и великая цель, для достижения которой вы сами можете иметь решающее значение.

Вот видишь? Получше пересчитай сдачу.

Да тихо ты, Пэт.

– Позвольте мне, – продолжал мистер Говард, – кое-что процитировать из устава Фонда далеких перспектив: «Во благо наших потомков». – Тут он сделал театральную паузу – думаю, он это заранее отрепетировал. – Леди и джентльмены, что для наших потомков является наибольшей необходимостью?

Предки, не задумываясь, ответил Пэт. На секунду мне показалось, что он сделал это при помощи своих голосовых связок. Но никто ничего не заметил.

– Ответ может быть только один – жизненное пространство. Пространство, чтобы расти, пространство, чтобы создавать семьи, чтобы растить пшеницу; пространство для парков, школ, домов. Сейчас на этой планете насчитывается более пяти миллиардов человеческих душ. Сто лет тому назад, при половине нынешнего населения она уже была перенаселена до предела, за которым лежит голод. И все равно нас сейчас на четверть миллиона больше, чем в то же самое время вчера, – на девяносто миллионов людей больше каждый год. Только гигантские усилия, приложенные для сохранения и восстановления земель, в сочетании с мерами по контролю над рождаемостью – мерами, которые день ото дня все труднее осуществлять, – смогли предотвратить голод. Мы создали море в Сахаре, мы растопили ледяную шапку Гренландии, мы оросили продуваемые всеми ветрами степи, и все равно год от года ощущаем все большее и большее давление, требующее все больше и больше пространства для бесконечно растущего числа людей.

Мне наплевать на речи, да и вообще все это – давно известная чепуха. Черт, если уж кто все это знал, так это мы с Пэтом; мы – котята, которых надо было вовремя утопить; наш старик ежегодно платил штраф только за то, что мы существуем.

– Исполнилось уже сто лет с того дня, как начались межпланетные полеты; человек расселился по всей Солнечной системе. Можно было бы подумать, что девять планет – вполне достаточное место для племени, чересчур плодовитого, чтобы поместиться на одной. Но все вы прекрасно знаете, что это не так. Изо всех дочерей Солнечного Отца лишь прекрасная Терра воистину создана для человека.

Готов спорить, он пишет тексты для рекламных объявлений.

Слабенькие, согласился я.

– Конечно же, мы колонизовали и остальные, но какой ценой? Даже упорные голландцы в своих усилиях отодвинуть назад море не встретились с такими жестокими и почти безнадежными проблемами, какие встают перед поселенцами Марса, Венеры, Ганимеда. Человечеству нужны – и оно должно их получить – не эти смерзшиеся, или раскаленные, или лишенные воздуха отбросы творения. Нам нужны планеты, подобные той, прекрасной, на которой мы с вами сейчас находимся. И они есть, их много. – Он воздел руки к потолку и поднял лицо в том же направлении. – Их десятки, сотни, тысячи, бесчисленные множества… там. Леди и джентльмены, настало время для звезд!

И вот – подача, тихо произнес Пэт, и мяч стремительно влетает в сетку ворот.

Пэт, куда это он клонит?

Он – агент по продаже недвижимости.

Пэт был недалек от истины, но я не собираюсь пересказывать вам остальную часть речи мистера Говарда. Когда мы познакомились с ним поближе, оказалось, что он вполне приятный человек, вот только его завораживал звук собственного голоса. Поэтому остальное я изложу вкратце. Он напомнил нам, что факельный корабль «Авангард» шесть лет тому назад стартовал к Проксиме Центавра. Мы с Пэтом знали про это не только из новостей, но еще и потому, что брат нашей мамы, дядя Стив, подавал туда заявление; его не взяли, но некоторое время мы купались в лучах славы только из-за того, что находились в родстве с человеком, который был в списке, – подозреваю, что мы в школе производили такое впечатление, будто дядя Стив непременно окажется в списке отобранных.

Никто с того времени ничего не слышал об «Авангарде»; может, он вернется лет через пятнадцать – двадцать, а может, и не вернется никогда. Мы не получали известий от корабля по причине, на которую указал мистер Говард (и которую все знали без него): невозможно послать радиосигнал с корабля, находящегося на расстоянии световых лет и летящего почти со скоростью света. Даже если предположить, что на корабле может поместиться силовая установка, достаточно мощная, чтобы послать радиограмму на расстояние в несколько световых лет (что, вероятно, возможно в каком-то космическом смысле, однако совершенно невозможно в смысле современной техники) – даже если так, какой толк от посланий, летящих всего чуть быстрее корабля, с которого они были посланы? «Авангард» вернется домой практически одновременно с любым донесением, посланным им по радио.

Какой-то придурок задал вопрос о специальных почтовых ракетах. Мистер Говард с измученным видом попытался ответить, но я его не слушал. Если уж радиоволны недостаточно быстры, как ракета может быть быстрее? Держу пари, доктор Эйнштейн перевернулся в своем гробу.

Мистер Говард поторопился продолжить, пока кто-нибудь еще не прервал его очередной глупостью. Фонд далеких перспектив предложил разослать во все стороны еще дюжину космических кораблей, с тем чтобы обследовать планетные системы типа Солнечной и найти планеты земного типа, пригодные для колонизации. Корабли уйдут надолго, так как каждый из них будет исследовать несколько звездных систем.

– Именно поэтому, леди и джентльмены, вы незаменимы для этого великого проекта поисков жизненного пространства, так как именно вы и будете средством, благодаря которому капитаны этих кораблей доложат о том, что им удалось найти.

Тут затих даже Пэт.

Потом где-то в задних рядах поднялся человек. Он был одним из старейших в нашей компании; ему и его брату было лет по тридцать пять.

– Простите, мистер Говард, я могу задать вам вопрос?

– Конечно.

– Меня зовут Грегори Грэм; это мой брат Грант Грэм. Мы физики. Мы не считаем себя экспертами в области космических явлений, но кое-что понимаем в теории связи. Предположим, что телепатия будет работать на межзвездных расстояниях – я так не думаю, но у меня нет и доказательств обратного, – так вот, даже если предположить это, я все равно не вижу, чем она нам поможет. Телепатия, свет, радиоволны, даже гравитация – все это ограничено скоростью света. То есть в самой природе физического мира заложен предел скорости для любого вида связи. Любая иная точка зрения приводит к древнему философскому противоречию, к действию на расстоянии[22]. Возможно, вы действительно сумеете использовать телепатию, чтобы доложить о том, что нашли, после чего корабль отправится дальше исследовать Вселенную, – но сообщению в любом случае придется преодолеть световые годы, чтобы достичь цели. Двусторонняя связь между кораблем и Землей, хотя бы и посредством телепатии, абсолютно невозможна, она противоречит известным законам физики. – Со смущенным, извиняющимся видом он сел.

Я думал, что здесь-то Грэм его и поймал. У нас с Пэтом по физике всегда были хорошие оценки, и то, что сказал Грэм, было слово в слово по учебнику. Однако Говард не проявил ни малейшего беспокойства.

– Я попрошу, чтобы вам ответил эксперт. Доктор Лихтенштейн? Если вы не возражаете…

Встала доктор Мэйбл. Она покраснела, хихикнула и, заметно волнуясь, сказала:

– Я страшно сожалею, мистер Грэм, правда сожалею, только с телепатией все совсем не так. – Она хихикнула еще раз и продолжила: – Конечно, мне не стоило так говорить, ведь это вы телепаты, а не я, только телепатия не обращает ни малейшего внимания на скорость света.

– Но она же обязана. Физические законы…

– О боже! Кто же вам сказал, что телепатия – физическое явление? – Она всплеснула руками. – Боюсь, что это не так.

– Все подчиняется законам физики. Разумеется, я отношу сюда и физиологию.

– Подчиняется? Вы уверены? О, как бы я хотела быть в этом уверенной… но физика всегда была для меня слишком глубокой наукой. Только я не понимаю, откуда у вас эта уверенность в том, что телепатия – физический эффект? Мы никогда не могли зарегистрировать ее каким-либо прибором. Господи, да мы даже не понимаем, каким образом сознание соотносится с материей. Является ли сознание физическим явлением? Я в этом совершенно не уверена. Но мы знаем, что телепатия быстрее света, потому что мы измерили это.

Пэт резко выпрямился.

Слушай внимательно, старик. Пожалуй, мы останемся на следующий сеанс.

Вид у Грэма был ошарашенный. Доктор Мэйбл торопливо добавила:

– Это сделала не я, это доктор Абернети.

– Горацио Абернети?! – вскричал Грэм.

– Да, его зовут именно так, хотя я никогда не решалась называть его по имени. Он – довольно важная персона.

– Ну, всего лишь лауреат Нобелевской премии, – мрачно произнес Грэм, – в области теории поля. Продолжайте. Что он обнаружил?

– Ну, мы послали одного из близнецов на Ганимед – это ужасно далеко. А затем мы использовали параллельно радиотелефонную и телепатическую связи. Близнец, бывший на Ганимеде, разговаривал по радио и одновременно прямо – телепатически то есть – со своим братом, который остался в Буэнос-Айресе. Телепатическое послание всегда обгоняло радиосообщение примерно на сорок минут. Ведь так и есть. Точные цифры вы можете посмотреть у меня в кабинете.

Грэм с трудом закрыл разинутый рот.

– Когда это произошло? Почему это не было опубликовано? Кто держит это в тайне? Это же самый важный эксперимент со времен опыта Майкельсона – Морли[23], это же потрясающе!

Доктор Мэйбл выглядела расстроенной, и тут в разговор вступил мистер Говард. Он произнес успокаивающее:

– Никто не собирается скрывать этих результатов, мистер Грэм, и доктор Абернети готовит к печати статью в «Физикл ревью». Правда, я должен сознаться, что Фонд попросил его не давать предварительного сообщения, чтобы у нас было время осуществить другой проект – известный вам под названием «Генетические исследования» – самым срочным образом. Мы считали, что имеем право найти и взять к себе на работу потенциальные телепатические пары прежде, чем нам попытается перебежать дорогу каждая психологическая лаборатория, да что там, каждый амбициозный фокусник. Доктор Абернети охотно согласился – он не любит преждевременных публикаций.

– Мистер Грэм, – робко добавила доктор Мэйбл, – возможно, вас как-то успокоит тот факт, что на закон обратных квадратов телепатия тоже не обращает ни малейшего внимания. На расстоянии в полмиллиарда миль уровень сигнала был столь же высок, как и тогда, когда телепаты работали в соседних комнатах.

Грэм осел на месте.

– Я и сам не знаю, легче мне от этого или нет. Я сейчас пытаюсь переосмыслить все, во что я раньше верил.

Заминка с братьями Грэм внесла кое-какую ясность, но отвлекли нас от основной цели этого собрания, состоявшей в том, что мистер Говард пытался уговорить нас записаться в астронавты. Меня уговаривать было не нужно. Я думаю, что любой мальчишка мечтает отправиться в космос; мы с Пэтом однажды сбежали из дома, чтобы записаться в Космический десант, – а это намного серьезнее, чем просто попасть на рейс Земля – Марс – Венера, это означало лететь к звездам.

Звезды!

– Мы рассказали вам об этом до истечения срока ваших исследовательских контрактов, – объяснил мистер Говард, – чтобы у вас было время все обдумать, а у нас – время, чтобы объяснить вам все условия и преимущества этого предприятия.

Мне было все равно, какие там были преимущества. Если бы они предложили мне прицепиться к космическому кораблю сзади на санках, я бы согласился, ничуть не беспокоясь о выхлопах двигателя, космическом скафандре и прочей ерунде.

– Обоим членам телепатической пары будут предоставлены равно хорошие условия, – заверил он. – Отправляющийся в космос получит отличную оплату и отличные условия труда на одном из лучших современных факельных кораблей, в составе экипажа из людей, отобранных как из соображений специальной подготовки, так и из соображений психологической совместимости. Остающийся на Земле будет обеспечен как с финансовой стороны, так и в смысле заботы о его здоровье. – Он улыбнулся. – Забота о здоровье – это уж обязательно. Совершенно необходимо будет сохранить его в живых столь долго, сколько это может делать наука. Не будет преувеличением сказать, что, подписывая этот контракт, вы продлеваете свою жизнь лет на тридцать.

Тут я сообразил, почему все близнецы, которых они тестировали, были молодыми людьми. Тот из них, который отправится к звездам, не состарится слишком сильно, он ведь будет двигаться почти со световой скоростью. Даже если он будет отсутствовать целое столетие, оно не покажется ему слишком длинным – а вот оставшийся близнец будет стареть. Им придется трястись над ним, как над королевской особой, сохраняя его в живых, – иначе их «радио» сломается.

Пэт сказал:

Млечный Путь, я иду к тебе!

Но мистер Говард продолжал свою речь:

– Мы хотим, чтобы вы все это тщательно обдумали, это самое важное решение в вашей жизни. На ваши плечи и на плечи таких же, как вы, из других городов, рассеянных по земному шару, на вас, представляющих крохотную долю одного процента рода человеческого, на плечи столь немногих возложена надежда человечества. Так что обдумайте все хорошенько и, если вас что-либо беспокоит, дайте нам возможность все вам объяснить. Не торопитесь принимать решение.

Рыжие девицы встали и, задрав носы, вышли из зала. Им не надо было говорить, чтобы стало ясно, что они не собираются иметь ничего общего с таким не женским, грубым и вульгарным занятием, как исследование космоса. Они шествовали в полной тишине, и Пэт сказал мне:

Вот идут матери первопроходцев. Это те, чья воля покорила Америку.

Когда девицы проходили мимо нас, он совсем разошелся и издал длинный неприличный звук, и я тогда только сообразил, что это не телепатия, потому что рыжие как-то напряглись и пошли быстрее. Раздались неуверенные смешки, а мистер Говард быстренько вернулся к делу, словно ничего такого не случилось. Тем временем я ругал Пэта.

Мистер Говард сказал, чтобы мы приходили завтра в обычное время и тогда представитель Фонда объяснит нам все подробности. Он предложил, чтобы мы приходили со своими адвокатами или (те из нас, кому не было восемнадцати, каковых было больше половины) со своими родителями и их адвокатами.

Пэта, когда мы уходили, прямо распирало, но у меня энтузиазм куда-то испарился. Посреди речи мистера Говарда меня наконец осенило: одному из нас придется остаться, и я знал, кто это будет, так же точно, как то, что бутерброд всегда падает маслом вниз. Возможные лишние тридцать лет меня не очень привлекали. Какой смысл провести эти тридцать лет упакованным в вату? Для того, который остается, уже не будет никакого космоса, даже в пределах Солнечной системы… А я даже не был еще на Луне. Я сделал попытку чуть притушить энтузиазм Пэта и пояснее нарисовать ему картину, потому что будь я проклят, если на этот раз я безропотно возьму меньший кусок торта.

– Слышь, Пэт, мы про это дело будем тянуть спички. Или монету бросим.

– Чего? Про что это ты?

– Ты прекрасно понимаешь, про что это я.

Он только отмахнулся от меня и ухмыльнулся:

– Ты, Том, слишком много мельтешишь. Они составят команды так, как им хочется. Мы тут ничего решать не будем.

Я понял, что он решил лететь, и я понял, что я проиграю.

Глава 4

Синица в руках

Как и следовало ожидать, родители подняли шум. Любое обсуждение в семье Бартлеттов всегда напоминало зоопарк во время кормежки, а на этот раз оно достигло нового максимума. В дополнение к нам с Пэтом, Фейт, Хоуп, Чарити и родителям в совещании принимали участие довольно-таки свеженький муж Фейт Фрэнк Дюбуа и новый, с иголочки, ухажер Хоуп Лотар Зембрих. Двух последних можно было не считать, оба они казались мне прекрасными примерами того, до чего может дойти девица, желающая выскочить замуж, однако они тоже занимали какое-то место в комнате и по временам вставляли замечания, чтобы еще больше запутать дело. Но тут находился и мамин брат, дядя Стив, внезапно свалившийся на Землю в отпуск.

Именно присутствие дяди Стива и подтолкнуло Пэта вынести вопрос на общее обсуждение, вместо того чтобы уламывать папу и маму поодиночке. Оба они считали, что дядя Стив дурно на нас влияет, однако в то же самое время гордились им; его редкие визиты были всегда праздниками для нашей семьи.

Мистер Говард дал нам образец контракта, чтобы мы хорошенько ознакомились с ним дома. После обеда Пэт сказал:

– Кстати, папа, Фонд предложил нам сегодня новый контракт, на этот раз долгосрочный. – Он вынул бумагу из кармана, но передавать ее отцу не стал.

– Надеюсь, вы им сказали, что у вас скоро начинается учебный год?

– Конечно, мы им сказали об этом, но они настаивали, чтобы мы отнесли контракт домой и показали родителям. Ладно, мы и сами догадывались, что вы на это скажете. – Пэт начал засовывать контракт обратно в карман.

Я сказал Пэту телепатически:

Ты что, совсем дурак? Ты же заставил его сказать «нет», и теперь он уже просто не сможет отступить.

Нет, он еще не сказал «нет», ответил Пэт по внутренней линии связи. И не толкай меня под руку.

Папа уже тянулся за контрактом.

– Дай-ка я посмотрю эту штуку. Никогда нельзя принимать решение, пока не знаешь всех обстоятельств.

Пэт не спешил отдавать ему контракт.

– Тут есть пункт насчет стипендии, – признал он, – но только мы с Томом не сможем учиться вместе, как раньше.

– Это не обязательно и плохо. Вы с ним слишком зависите друг от друга. Когда-нибудь каждому из вас придется в одиночку встать лицом к лицу с грубым, равнодушным миром… и то, что вы будете ходить в разные школы, может оказаться хорошим начинанием.

Пэт вытащил контракт и раскрыл его на второй странице.

– Это здесь, в десятом параграфе.

Папа, как того и хотел Пэт, сначала прочитал десятый параграф, и брови его поползли вверх. Десятый параграф гласил, что первая договаривающаяся сторона, ФДП, согласна содержать вторую договаривающуюся сторону в любой школе согласно выбору второй договаривающейся стороны, принимая на себя все расходы в течение всего периода действия контракта или меньшего времени, если того пожелает вторая договаривающаяся сторона. Она согласна на то же самое в отношении третьей договаривающейся стороны после окончания активного периода контракта плюс индивидуальное обучение в течение активного периода. Вся эта хитро закрученная фраза была длинным способом сказать, что Фонд сейчас берет на себя обучение в школе того из нас, кто останется на Земле, а тот, кто отправится к звездам, будет учиться по возвращении… и все это в дополнение к нашим жалованиям, см. параграф семь.

И тогда папа перешел к седьмому параграфу, после чего брови его поднялись еще выше, а трубка выпала у него изо рта. Он поглядел на Пэта.

– Я правильно понял, что они собираются назначить вас двоих «техниками-связистами десятого разряда» при полном отсутствии опыта?

Дядя Стив выпрямился так резко, что чуть не перевернул свой стул.

– Брюс, ты сказал «десятого разряда»?

– Так тут написано.

– По тарифной сетке ФДП?

– Да. Не знаю уж, сколько это будет, но я слыхал, что обычно они нанимают работников, уже имеющих опыт по третьему разряду.

Дядя Стив присвистнул.

– Я просто боюсь сказать вам, какие это большие деньги, Брюс… на Плутоне только начальнику отдела электронщиков платят по тому же десятому разряду… и ему для этого потребовалось двадцать лет работы и докторская степень. – Дядя Стив поглядел на нас. – Ну, братки, давайте, колитесь. Куда они закопали труп? А может, это взятка? – Пэт не отвечал. Дядя Стив повернулся к отцу и сказал: – Не обращай внимания на мелкий шрифт, Брюс, просто пусть ребята подписывают эту штуку. Каждый из них будет получать больше, чем мы с тобой, вместе взятые. Не надо спорить с Санта-Клаусом.

Но папа уже читал мелкий шрифт, начиная с подпункта один-А до пунктов о штрафных санкциях. Написано все это было юридическим языком, но суть заключалась в том, что мы зачисляемся членами команды корабля, принадлежащего ФДП, на один рейс, вот только один из нас должен исполнять свои обязанности, оставаясь на Земле. Была еще уйма всяких оговорок, чтобы тот, кто остался на Земле, не смог отвертеться, но сути это не меняло.

В контракте не говорилось, куда корабль отправляется и сколько будет продолжаться полет.

В конце концов папа отложил контракт, который сразу же схватила Чарити. Папа забрал у нее бумагу и передал матери. Потом он сказал:

– Мальчики, контракт выглядит так здорово, что я подозреваю здесь какой-то подвох. Завтра утром я встречусь с судьей Холландом и попрошу его просмотреть документ от начала до конца вместе со мной. Но если я все правильно понял, вам предложены все эти блага – в дополнение к умопомрачительному жалованью – в том случае, если один из вас совершит полет на «Льюисе и Кларке»[24].

Тут неожиданно вмешался дядя Стив:

– «Льюис и Кларк», Брюс?

– «Льюис и Кларк» или другой назначенный корабль из той же серии. А что? Ты знаешь этот корабль?

Лицо дяди стало непроницаемым, и он отвечал:

– Сам я на нем не бывал никогда. Насколько я знаю, это новый корабль, очень хорошо оснащенный.

– Приятно слышать. – Папа поглядел на маму. – Ну так что скажешь ты, Молли?

Мать не отвечала. Она читала контракт и все сильнее и сильнее бледнела. Дядя Стив поймал мой взгляд и чуть покачал головой. Я сказал Пэту:

Дядя Стив понял, где подвох.

Он мешать не станет.

В конце концов мать оторвала взгляд от документа и высоким голосом сказала папе:

– Я так понимаю, ты собираешься согласиться? – В ее голосе звучала боль. Она отложила контракт, и Чарити снова схватила его. Одновременно Хоуп вцепилась в него с другой стороны. Кончилось это тем, что наш зять, Фрэнк Дюбуа, держал бумагу, а все остальные читали у него из-за плеча.

– И потом, дорогая, – мягко сказал папа, – не забывай, что мальчики взрослеют. Мне и самому хотелось бы, чтобы семья все время была вместе, но это же невозможно, и ты сама это понимаешь.

– Брюс, ты обещал мне, что они никогда не отправятся в космос.

Дядя Стив бросил на нее взгляд: грудь его была вся в нашивках, заработанных в космосе. Но отец продолжал так же мягко:

– Не совсем так, милая. Я обещал тебе, что не дам согласия, чтобы они несовершеннолетними записались в миротворческие силы; я хочу, чтобы они закончили школу, и к тому же не хочу, чтобы ты расстраивалась. Но это же совсем другое дело… а если мы сейчас не дадим согласия, совсем скоро они смогут записаться сами, хотим мы того или нет.

Мать повернулась к дяде Стиву и с горечью проговорила:

– Это ты, Стивен, вбил им в голову эту идею.

Тот сделал обиженное лицо, а затем ответил так же мягко, как папа:

– Успокойся, сестренка. Я был в отъезде, и ты не можешь повесить это на меня. И вообще, никто не может вбить мальцам в голову какие-то там идеи, они вырастают там естественным образом.

Фрэнк Дюбуа откашлялся и громко произнес:

– Так как это, видимо, семейный совет, несомненно, вы хотели бы узнать мое мнение.

Я сказал одному Пэту:

А твоего, дубина, мнения никто не спрашивал.

Пэт ответил:

Пусть говорит. Вполне возможно, он наше секретное оружие.

– Если вы хотите услышать мнение опытного делового человека, то этот так называемый контракт представляет собой либо чью-то неуместную шутку, либо предложение столь несуразное, что оно достойно только недоумения. Как я понимаю, тут имеется в виду, что у близнецов есть какой-то уродский талант, – хотя лично я никаких доказательств этому не замечал, – но сама идея платить им больше, чем получает мужчина в зрелые годы, ну, это очень плохой способ воспитания юношей. Если бы это были мои сыновья, я бы, несомненно, воспротивился. Конечно, это не мои…

– Да, не твои, – подтвердил отец.

Фрэнк вскинул на него глаза.

– Это что, сарказм, мистер Бартлетт? Я просто пытаюсь помочь. Как я говорил вам вчера, если близнецы пойдут в приличную бизнес-школу и будут там прилежно учиться, я мог бы потом найти им место в пекарне. И если все у них пойдет хорошо, то нет причины, чтобы они не достигли такого же положения, как у меня. – Фрэнк был младшим компаньоном своего отца в автоматической пекарне. Он всегда находил способ дать понять, как много денег он зарабатывает. – А что касается того, чтобы отправиться в космос, я всегда говорил, что, если человек хочет, чтобы из него что-нибудь вышло, он должен оставаться дома и работать. Прости, Стив.

– Я хотел бы тебя простить, – безо всякого выражения произнес дядя Стив.

– Да?

– Забудь, забудь. Ты не лезь в космос, а я обещаю, что не буду печь хлеб. Кстати, у тебя мука на рукаве.

Фрэнк торопливо опустил глаза. Фейт отряхнула его пиджак и сказала:

– Да это же просто пудра.

– Конечно пудра, – подтвердил Фрэнк, отряхиваясь самостоятельно. – Я бы хотел, чтобы ты знал, Стив, что обычно я чересчур занят, для того чтобы ходить вниз, в производственные помещения. Я вообще почти не выхожу из офиса.

– Я так и думал.

Тут Фрэнк вспомнил, что они с Фейт уже опаздывают в другое место, и встал, чтобы откланяться, но отец его остановил.

– Фрэнк? Так что ты говорил насчет того, что мои парни уроды?

– Что? Я никогда не говорил ничего подобного.

– Рад слышать это.

Они удалились в гнетущей тишине. Только Пэт беззвучно и очень громко напевал «Марш гладиаторов».

Малыш, мы победили!

Мне тоже так показалось, однако Пэту нужно было закрепить успех.

– Ну так, значит, все в порядке, папа?

– Мм… Я хочу проконсультироваться с судьей Холландом, и к тому же я не могу говорить от имени вашей матери. – Это нас не очень беспокоило; мама не будет упорствовать, если согласится папа, особенно когда рядом дядя Стив. – Но вы можете передать, что предложение пока не отклонено. – Он нахмурился. – Кстати, здесь не указан срок контракта.

Тут нам помог дядя Стив.

– Такова обычная практика на коммерческих кораблях, Брюс… каковым в юридическом смысле является и этот. Ты нанимаешься на рейс от старта с родной планеты до возвращения.

– Конечно, конечно. Но все-таки, они вам хоть намекнули?

Я услышал, как Пэт застонал.

Вот тут-то и начинается игра. Ну, что мы ему скажем, Том?

Отец ждал. Дядя Стив смотрел на нас не моргая. Наконец дядя Стив сказал:

– Вы уж лучше расскажите, ребята. Может, мне стоило сказать, что я сам пытаюсь получить назначение на один из этих кораблей – спецразряд и все такое. Так что я все знаю.

Пэт что-то пробормотал. Папа резко сказал:

– Говори яснее, сын.

– Они сказали, что рейс, возможно, будет продолжаться… около ста лет.

Мама упала в обморок, дядя Стив ее подхватил, все забегали вокруг с холодными компрессами, натыкаясь друг на друга; все мы были крайне расстроены и взволнованы. Когда она немного отошла, дядя Стив сказал папе:

– Брюс, я сейчас уведу ребят, куплю им по большому стакану крепкой сарсапарели[25] и заодно вытащу их отсюда, чтобы они тут не мельтешили. Все равно сегодня вечером вы уже ничего не будете обсуждать.

Папа рассеянно согласился, сказав, что это хорошая идея. Думаю, он любил нас всех; однако, когда вопрос стоял ребром, на первом месте у него всегда была мама.

Дядя Стив повел нас в такое место, где он мог найти что-то более подходящее его вкусу, чем сарсапарель, однако он запретил Пэту сделать то же самое, когда тот попытался заказать пиво.

– Ты, малыш, не старайся рисоваться. Заставить меня поить спиртными напитками несовершеннолетних сыновей своей сестры ты не сумеешь.

– От пива нет никакого вреда.

– Правда? Я вот до сих пор ищу того типа, который сказал мне, что это безалкогольный напиток. А ищу я его затем, чтобы вдребезги измочалить пивной кружкой. Так что остынь.

В общем, мы взяли себе прохладительное, а дядя пил какую-то жуткую смесь, которую он называл «марсианским шенди»[26]. Говорили мы про проект «Лебенсраум». Он знал об этом проекте больше нас, хотя к тому времени еще не опубликовали пресс-релиз, – думаю, осведомлен он был по причине своей работы при канцелярии начальника штаба, но сам он в этом не признавался.

Через некоторое время лицо Пэта стало озабоченным, и он сказал:

– Послушай, дядя Стив, есть хоть какой-нибудь шанс на то, что родители согласятся? Или нам с Томом лучше сразу все это забыть?

– Что? Да, конечно же, они разрешат вам.

– Да? Сегодня что-то было непохоже. Я-то знаю своего отца, он скорее сдерет с нас шкуры на коврики для ног, чем огорчит маму.

– Это точно. Кстати, неплохая идея… Но все равно, вы уж мне, ребята, поверьте – у вас все будет тип-топ… если только вы, конечно, используете правильные аргументы.

– Каковыми являются?

– Мм… ребята, я сержант при штабе и служил с уймой больших шишек. Если ты прав, а генерал ошибается, есть только один способ заставить его изменить свое мнение. Надо молчать и не спорить. Надо дать фактам говорить самим за себя и надо дать ему время, чтобы он придумал логичное объяснение тому, что он передумал.

По Пэту было видно, что это его не убедило, и дядя Стив продолжал:

– Вы уж мне поверьте. Ваш отец вполне разумный человек, а мать – нет; она скорее будет страдать сама, чем заставит страдать кого-нибудь из тех, кого любит. Этот контракт полностью в вашу пользу, и они не смогут вам отказать – если только вы дадите им время привыкнуть к этой мысли. Но если вы раздразните их и будете напирать и спорить, как это за вами водится, то вы объедините их против себя.

– Что? Я никогда никого не дразню, я только использую логические…

– Прекрати, я от тебя устал. Пэт, ты всегда был самым противным и надоедливым ребенком в семье, который упрямо лезет куда не надо, да и ты, Том, был не лучше. Вы не стали умнее с возрастом, вы только отточили свою технику. Ну так вот, сейчас вам бесплатно предлагают нечто такое, за что я лично отдал бы свою правую руку. Мне надо было бы постоять в сторонке и полюбоваться на то, как вы с треском все провалите. Но я не стану этого делать. Держите рты закрытыми, ведите себя осторожно – и вы своего добьетесь. А используете свою обычную мерзкую тактику – проиграете.

Такого мы не стали бы выслушивать почти ни от кого. Будь это кто угодно другой, Пэт подал бы мне сигнал и мы бы врезали ему одновременно – Пэт в челюсть, а я в корпус. Но разве можно спорить с человеком, у которого нашивка за Цереру? Его можно только выслушивать. И Пэт даже ни слова не пробормотал мне.

Итак, мы говорили о самом проекте «Лебенсраум». Отправлялись двенадцать кораблей, они должны были разойтись от Солнца во все стороны, примерно по осям додекаэдра, но только примерно, так как каждому кораблю предстояло не просто обследовать какую-то область пространства, а за кратчайшее время посетить как можно больше звезд солнечного типа. Дядя Стив объяснял нам, каким образом разрабатывали «минимаксную» поисковую траекторию для каждого корабля, но я ничего не понял, это было связано с использованием какого-то исчисления, которое мы не изучали. Впрочем, это не важно; каждый из кораблей должен был тратить как можно больше времени на исследования и как можно меньше – на переходы.

Однако Пэт не мог сдержаться и опять вернулся к тому, как заставить родителей согласиться.

– Дядя Стив? Ну, скажем, ты прав насчет того, чтобы мы вели себя осторожно. Все равно есть еще один довод, который они должны услышать. Может, ты им его изложишь?

– А?

– Ну это насчет того, что синица в руках лучше, чем журавль в небе. Может, они еще не осознали, что в этом случае один из нас остается дома. – Я уловил слова, которые Пэт начал было уже произносить. Это было не «один из нас остается дома», а «Том остается дома». Я хотел было уже возмутиться, но не стал. Он же не сказал этого вслух. Пэт продолжал: – Они знают, что мы хотим в космос. Если они не позволят нам сейчас этого сделать, мы сделаем это потом, любым доступным нам способом. Если мы запишемся в твой корпус, мы будем иногда прилетать домой, но не часто. Если мы эмигрируем, мы для них все равно что умрем; очень немногие эмигранты зарабатывают столько, что могут позволить себе поездку на Землю, во всяком случае – при жизни своих родителей. Так что если они сейчас удержат нас дома, то, когда мы достигнем совершеннолетия, они, вполне возможно, вообще нас больше не увидят. А если согласятся, то не только один из нас останется дома, но они все время будут иметь контакт со вторым – в этом и состоит весь смысл использования телепатических пар. – Пэт озабоченно посмотрел на дядю Стива. – Как ты думаешь, стоит им сказать это? А может, ты сам подкинешь им мысль?

Дядя Стив не стал отвечать сразу, хотя я не находил в логике Пэта никаких ошибок. Если от двух отнять два, получается ноль. Но если отнять один – то один, как ни крути, остается.

В конце концов он ответил, медленно произнося слова:

– Пэт, можешь ли ты вбить в свою тупую голову, что их надо оставить в покое?

– Я не понимаю, чем плоха моя логика?

– С каких это пор в спорах, построенных на эмоциях, побеждают при помощи логики? Тебе бы следовало почитать о том времени, когда царь Соломон предложил поделить ребенка. – Он отхлебнул из своего стакана и вытер рот. – То, что я вам сейчас скажу, является сугубо конфиденциальным. Вы, наверное, не знаете, что Планетная лига рассматривает вопрос о том, чтобы сделать эти двенадцать кораблей военными?

– Что? А почему? Мистер Говард не говорил…

– Потише ты. Проект «Лебенсраум» в высшей степени интересует Министерство мира. Если копнуть поглубже, основной причиной войны всегда является демографическая проблема в независимости от прочих факторов.

– Но ведь войны давно прекращены.

– Конечно. Именно поэтому парням вроде меня платят за то, что мы затаптываем горящую траву, пока не вспыхнул весь лес. Ребята, если я скажу вам сейчас остальное, вы просто обязаны будете хранить это при себе теперь и всегда.

Я не люблю чужие секреты. Предпочитаю чужие деньги. Секрет нельзя вернуть назад. Но мы все-таки дали дяде обещание.

– Хорошо. Я видел оценки этого проекта, сделанные Министерством мира по заказу ФДП. Когда посылали «Авангард», ему давали один шанс из девяти на возвращение. Теперь техника получше, они оценивают шансы возвращения в один из шести на одно посещение планетной системы. По программе каждый из кораблей должен исследовать в среднем шесть звезд, так что шансы на возвращение – один из тридцати шести[27]. Для двенадцати кораблей это один шанс из трех на то, что один из них, возможно, вернется. Вот куда вы ввязались, психи.

– Не смей называть нас психами! – ответили мы хором.

– Психи, – повторил он. – И все просто прыгают от радости, оттого что вы есть, ведь без вас весь этот план стал бы невозможным. С потерей кораблей и команд можно было бы еще примириться, корабли – это просто деньги, а парней вроде меня, у которых больше любопытства, чем здравого смысла, они всегда смогут набрать. Можно потерять корабль, но информацию, которую он собрал, терять никак нельзя. Никто там, наверху, не ожидает, что корабли вернутся, но мы должны найти эти самые планеты земного типа, они необходимы для человечества. Вот для этого вы и нужны, ребята, чтобы передавать информацию. Тогда уже не будет иметь значения, вернутся ли корабли на Землю.

– Я не боюсь, – твердо сказал я.

Пэт взглянул на меня и отвел глаза. Я не стал телепатировать, но ему и так было ясно, что я не считаю решенным, кто из нас отправляется в космос. Дядя Стив спокойно посмотрел на меня и сказал:

– А я и не думал, что ты, в твоем возрасте, испугаешься. Мне тоже не страшно. Я уже лет с девятнадцати беру у жизни в долг. Настолько уверен в своей удаче, что думаю: если один из кораблей все-таки вернется – это будет мой. Но неужели вы не понимаете, насколько глупо будет убеждать мать в том, что половина близнецов лучше, чем ничего? Эмоционально ваш довод абсолютно не годится. Перечитайте притчу о блудном сыне. Вы будете говорить матери, что один из вас будет в полной безопасности дома, а она услышит из ваших слов только то, что другой не будет в безопасности и не будет дома. А если ваш папаша попытается разуверить ее, он, вполне возможно, наткнется на факты, которые я вам изложил, ведь они не секретные, так же как и факты, на которых статистики основывали свои оценки. Просто, говоря об этом проекте для публики, будут подчеркивать положительные стороны и смягчать отрицательные.

– Дядя Стив, – возразил Пэт, – я не понимаю, как они могут быть так уверены, что бóльшая часть кораблей будет потеряна?

– А они и не уверены. Но это вполне оптимистические оценки, основанные на том опыте исследования незнакомых мест, который накопило человечество. Видишь ли, Пэт, ты можешь принимать одно правильное решение за другим, но, когда дело доходит до исследования незнакомого места, первое твое ошибочное решение оказывается твоим последним решением. Ты уже труп. Ты когда-нибудь интересовался статистикой в связи с исследованием этой нашей крошечной Солнечной системы? Исследование – это вроде русской рулетки, ты можешь выигрывать раз за разом, но, если долго занимаешься этим делом, оно тебя рано или поздно угробит, это уж точно. Так что постарайтесь, чтобы хотя бы на этой стадии ваши родители не стали возражать. Я лично не против – мужчина имеет право умереть так, как хочет. Это единственное, что правительство не успело обложить налогом. Но нет ни малейшего смысла акцентировать внимание на том, что один из вас не вернется.

Глава 5

Вторая договаривающаяся сторона

Насчет того, что родители сдадутся, дядя Стив оказался прав; через три недели Пэт отбыл в центр подготовки.

Я до сих пор не знаю, почему это оказался именно Пэт. Мы не бросали жребий, у нас не было скандала по этому поводу, и я ни с чем не соглашался, просто отправился Пэт.

Несколько раз я пытался поговорить с ним, но каждый раз он отмахивался от меня, говорил, чтобы я не переживал и подождал, пока все устроится само собой. И в какой-то момент я обнаружил, что само собой разумеется, что летит Пэт, а я остаюсь. Возможно, мне надо было упереться в тот день, когда мы подписывали контракт, когда Пэт не стал подписываться первым, а предоставил это мне, в результате чего я оказался этой самой второй договаривающейся стороной, которая остается, а не третьей, которая летит. Но тогда казалось, что нет ни малейшего смысла устраивать скандал, ведь, согласно договоренности, закрепленной в контракте, эти две стороны считались взаимозаменяемыми. Пэт указал мне на это прямо перед тем, как мы подписались; важно было, только чтобы контракт был подписан, пока родители согласны, – важно было получить их подписи.

Пытался ли Пэт уже тогда переиграть меня? Даже если так, то я не слышал, чтобы он мысленно это проговаривал. С другой стороны, а стал бы делать такое я, приди мне это тогда в голову? Не знаю, просто не знаю. Короче говоря, потихоньку мне стало ясно, что все уже решено, семья наша считала это само собой разумеющимся, люди из ФДП – тоже. Ну я и заявил Пэту, что с этим надо еще разобраться. В ответ он просто пожал плечами и сказал, что он тут ни при чем. Может, я могу заставить их передумать… если, конечно, мне наплевать, что я могу все порушить.

Мне не хотелось этого делать. Мы не знали тогда, что люди из ФДП скорее зарыдают и будут ползать перед нами на коленях, чем позволят паре молодых здоровых телепатов покинуть проект; мы-то думали, что у них огромный выбор. Я думал, что, если я стану возражать, они могут просто разорвать контракт. Они могли это сделать, заплатив незначительную неустойку, в любой момент, вплоть до самого дня отлета.

Вместо этого я поймал папу один на один и поговорил с ним. Уже по одному этому можно судить о том, в каком отчаянии я был; ни Пэт, ни я никогда не беседовали с родителями один на один друг о друге. Мне было нелегко это сделать, я заикался и с большим трудом смог объяснить отцу, почему считаю себя обманутым.

Папа выглядел обеспокоенным, он сказал:

– Том, я так понимал, что вы с братом уже решили это между собой?

– Вот это-то я и пытаюсь тебе сказать. Мы ничего не решали.

– Ну и что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Да я хочу, чтобы ты заставил его поступать честно. Мы должны бросить жребий – или еще как-нибудь. Или ты сам можешь сделать это за нас, чтобы все было по-честному. Ты можешь это сделать?

Отец занялся своей трубкой, как он делал всегда, когда хотел потянуть время. В конце концов он произнес:

– Том, я не понимаю, как ты можешь все переиграть теперь, когда решение уже принято. Если только ты не хочешь, чтобы я разорвал этот контракт. Это было бы не просто, но я могу.

– Но я не хочу разрывать контракт. Я только хочу получить равный шанс. Если я выиграю, это ничего не изменит, просто полечу я, а Пэт останется.

– Мм… – Папа несколько раз затянулся с крайне задумчивым видом. – Том, ты видел, как последнее время выглядит твоя мать?

Я видел, правда я мало говорил с ней. Она двигалась подобно зомби, с горестным и страдающим видом.

– А что?

– А то, что я не могу сделать этого с ней. Сейчас она страдает, заранее прощаясь с твоим братом; я не могу заставить ее пройти через все это еще и из-за тебя. Она просто этого не выдержит.

Я знал, как трудно ей все это давалось, однако не понимал, что изменится, если мы поменяемся местами.

– Ты же не хочешь сказать, что маму больше устраивает такое положение вещей? Что она предпочитает, чтобы летел Пэт, а не я?

– Не хочу. Ваша мать любит вас обоих одинаково.

– Тогда для нее это будет все равно.

– Не будет. Сейчас она страдает оттого, что теряет одного из своих сыновей. Если вы теперь поменяетесь местами, ей придется проходить все по-новой из-за другого сына. Это нечестно по отношению к ней. – Он выбил трубку о пепельницу. Этот стук, словно удар гонга, извещал об окончании совещания. – Нет, сынок. Боюсь, тебе просто придется примириться с этим решением.

Это был безнадежный разговор, поэтому я заткнулся. Если уж отец говорит о мамином благе, спорить было все равно что пытаться бить козырного туза.

Через четыре дня Пэт отправился в центр подготовки. В эти дни я мало его видел, только в те часы, которые мы проводили в здании компании «Транс-Луна», а каждый вечер он бегал на свидания с Моди – без меня. Он сказал, что больше никогда ее не увидит, а у меня будет еще уйма времени, «так что свали куда-нибудь, пожалуйста». Я не возражал. С одной стороны, это было справедливо само по себе. С другой – при сложившихся обстоятельствах мне и самому не хотелось ходить на эти их свидания. Эти последние дни мы с Пэтом были дальше друг от друга, чем когда-либо раньше.

На наши телепатические способности, однако, это совсем не повлияло. Чем бы там ни была эта самая «взаимная настройка», на которую способны мозги некоторых людей, мы включали ее так же легко, как начинали обычные разговоры… и так же легко отключали. Нам не надо было «концентрироваться», или «очищать свой мозг», или что-нибудь еще из этой восточно-мистической ерунды. Если мы хотели «поговорить», мы говорили.

С отъездом Пэта мне стало не по себе. Конечно, я ежедневно находился с ним в контакте по четыре часа плюс в любой момент, когда возникало желание поговорить. Но если ты всю жизнь привык все делать на пару, потом очень трудно пытаться что-то делать в одиночку. У меня еще не выработались новые привычки. Я мог собраться пойти куда-нибудь, а потом остановиться у двери в размышлении: что же это я такое забыл? Оказывается, Пэта. Страшно одиноко отправляться куда-нибудь одному, если прежде всегда делал это с кем-нибудь вместе.

Вдобавок ко всему мама была веселой, жизнерадостной, заботливой и при этом абсолютно непереносимой, да и сон у меня совсем поломался. Центр подготовки находился в часовом поясе Швейцарии; это означало, что я и прочие близнецы, остающиеся на Земле, проводили тренировочные сеансы связи также по швейцарскому времени, где бы мы ни жили. Каждую ночь Пэт будил меня свистком в ухо в два ночи, и я работал до самого рассвета, а потом пытался добрать недоспанное днем.

Это было неудобно, но так было нужно, и мне за это хорошо платили. Впервые в жизни у меня была уйма денег. Как и у всей нашей семьи, ведь я, невзирая на папины протесты, начал отдавать приличные суммы за свое содержание. Я даже купил себе часы (наши Пэт забрал с собой), не беспокоясь о цене, и мы обсуждали переезд в квартиру побольше.

А тем временем ФДП все глубже и глубже проникал в мою жизнь, и я потихоньку стал осознавать, что контракт подразумевает не только запись сообщений моего близнеца. Гериатрическую программу запустили сразу. «Гериатрия» – звучит забавно применительно к человеку, который еще слишком молод, чтобы голосовать, но в этом был определенный смысл: чтобы заставить меня жить подольше, они решили взяться за меня сразу. То, чем я питаюсь, перестало быть моим личным делом, я должен был придерживаться предписанной ими диеты – никаких перехваченных на ходу бутербродов! Был длиннющий список «особо опасных» вещей, делать которые я не имел права. Мне наделали прививок от всего, начиная с «колена горничной»[28] и кончая «лихорадкой попугаев»[29], а медицинские обследования мне устраивали такие, что прежние по сравнению с ними казались детскими играми.

Одно утешало: с Пэтом, по его словам, делали то же самое. В действительности мы были самыми обыкновенными ребятами, таких везде как грязи, но для ФДП мы были незаменимым коммуникационным оборудованием, так что заботились о нас, как о призовых скакунах или премьер-министре, обычные люди такой заботы не знают. Это было утомительно.

Я не звонил Моди первые семь или десять дней после отъезда Пэта, мне было неловко. В конце концов она сама позвонила мне и спросила, в чем дело, злюсь ли я на нее за что-нибудь или считаю ее заразной? Тем же вечером мы встретились. Все это было не слишком весело. Она пару раз назвала меня «Пэт»; раньше это не имело значения, ведь мы с Пэтом привыкли к тому, что нас путают. Но теперь это было до крайности неприятно, дух Пэта все время присутствовал рядом с нами, подобно некоему скелету на пиру.

Когда она назвала меня так во второй раз, я сказал со злостью:

– Если ты так уж хочешь поговорить с Пэтом, я могу связаться с ним буквально за секунду.

– Что? О чем ты?

– О, я знаю, ты бы предпочла вместо меня Пэта! Если ты думаешь, что мне так уж нравится быть запасным вариантом, то сильно ошибаешься.

В ее глазах появились слезы, мне стало стыдно того, что я сказал, и от этого еще более неловко. В результате мы поругались, а потом я рассказывал ей, как меня надули.

Реакция Моди была для меня полной неожиданностью. Она не бросилась меня утешать, а вместо этого сказала:

– Ох, Том, Том! Неужели ты не понимаешь, что все это устроил не Пэт? Ты же сам во всем виноват.

– Что?

– Это совсем не его вина, а твоя собственная. Мне надоело смотреть, как ты разрешаешь ему крутить собой. Тебе прямо-таки нравилось, что он тобой крутит. У тебя было «желание поражения».

Тут я так разозлился, что даже с трудом сумел ответить:

– Что ты несешь? Звучит как дешевая попытка психоанализа. Ты еще скажи, что у меня «стремление к смерти».

Она сморгнула слезы:

– Нет. Вот у Пэта оно, может быть, и есть. Он всегда над этим шутил, хотя я знаю, насколько это опасно. Я знаю, что мы его больше не увидим.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы переварить все это.

– Ты хочешь сказать, – медленно произнес я, – что я нарочно дал Пэту себя обмануть, потому что боялся лететь?

– Что? Том, милый, я ничего такого не говорила.

– А прозвучало это именно так…

И тут я понял, почему это так прозвучало. Возможно, я и вправду боялся. Возможно, я сопротивлялся только для виду, так, чтобы Пэт победил… потому что знал, что случится с тем, кто отправится в полет.

Может быть, я трус.

Мы помирились, и уже казалось, что это свидание окончится благополучно. Провожая Моди домой, я все думал, поцеловать ли ее на прощание или нет, – сам я этого никогда не делал, мы с Пэтом всегда крутились друг у друга под ногами. Думаю, и она ждала, что я так сделаю… Но тут меня неожиданно позвал Пэт:

Эй! Ты не спишь?

Конечно нет, коротко ответил я. Только я занят.

Очень занят? Ты что, гуляешь с моей девушкой?

С чего ты взял?

Но ведь так и есть. Я был в этом уверен. Ну и как у вас с ней?

Не суй свой нос в чужие дела.

Конечно, конечно! Просто передай ей привет от меня. Привет, Моди!

– Том, о чем это ты так задумался? – спросила Моди.

– Да это просто Пэт, – ответил я. – Он говорит, чтобы я передал тебе привет.

– А… ну, привет ему от меня.

Так я и сделал. Пэт хмыкнул.

А теперь поцелуй ее от меня на прощание.

Я, конечно, не стал – ни за него, ни за себя.

Но на следующий день я снова ей позвонил, и после этого мы стали встречаться регулярно. Наши отношения с Моди вдруг вошли в ужасно приятную колею, настолько приятную, что я даже стал подумывать о том, что студенты колледжа иногда женятся и если все и дальше так пойдет, то я смогу себе это позволить. Нет, я не был до конца уверен в том, что хочу связать себя в таком юном возрасте, просто чувствуешь себя очень одиноким, если раньше всегда кто-то был рядом с тобой.

А потом Пэта принесли домой на носилках.

На самом деле это был специально зафрахтованный санитарный самолет. Этот идиот тихонько сбежал, чтобы покататься на лыжах, в которых он понимал столько же, сколько я в подводном плавании. Ему даже не пришлось ни на что натыкаться, он просто запутался в собственных ногах. И вот его приносят в наш дом на носилках, парализованного ниже пояса, не способного владеть ногами. Его должны были отправить в больницу, но он хотел домой, и мама хотела, чтобы он оставался дома, так что папа на этом настоял. Его положили в комнате, которую освободила Фейт, а я вернулся на свою кушетку.

Вся семья была очень расстроена, даже больше, чем перед отъездом Пэта. Папа чуть не выкинул Фрэнка Дюбуа из дома, когда тот заявил, что теперь, когда с этой чушью насчет космических полетов покончено, он, как и прежде, готов взять Пэта на работу, если он изучит бухгалтерский учет, так как бухгалтер может работать и в инвалидном кресле. Не знаю, может быть, у Фрэнка были самые добрые намерения, только иногда мне кажется, что «добрые намерения» стоило бы объявить уголовным преступлением.

Но что меня совсем уж достало, так это то, как ко всему этому отнеслась мама. Она была полна слез и сострадания, она готова была уже в лепешку расшибиться для Пэта и часами растирала его ноги, пока сама не валилась с ног от усталости. Но я видел, даже если этого не видел папа, что она до неприличия счастлива – ее «крошка» к ней вернулся. Вы не подумайте, слезы были настоящие… но женщины, похоже, могут плакать и радоваться одновременно.

Все мы понимали, что с «чушью насчет космических полетов» покончено, но не обсуждали этого даже мы с Пэтом. Теперь, когда он лежал в совершенно беспомощном состоянии и, вне всякого сомнения, чувствовал себя хуже, чем я, было не самое подходящее время обвинять его в том, что он сначала подгреб все под себя, а потом угробил наши шансы. Может, я и сердился на него, но сейчас нельзя было сообщать ему об этом. Я с тревогой осознал, что солидные чеки ФДП скоро перестанут приходить и семья снова останется без денег, причем в тот самый момент, когда деньги эти особенно нам нужны. Я жалел, что купил такие дорогие часы, жалел денег, потраченных на походы с Моди в заведения, которые раньше были нам не по карману, однако старался не думать об этом: какой смысл охать над разлитым молоком? Но я начинал подумывать, какую бы работу подыскать себе, раз уж дорога в колледж для меня закрыта.

Визит мистера Говарда застал меня врасплох – я уже почти надеялся, что ФДП сохранит нас в своей платежной ведомости, пока Пэту не сделают операцию, хотя травму он получил не по их вине, а потому, что нарушил их инструкции. Но с такой-то кучей денег они, по моему мнению, могли бы позволить себе быть щедрыми.

Однако мистер Говард даже не заикнулся о том, будет или не будет Фонд оплачивать инвалидность Пэта, он просто хотел узнать, как скоро я могу явиться в центр подготовки.

Я был в полном смятении, мать – в истерике, папа – в бешенстве, а мистер Говард был вежлив и обходителен. Послушать его, так ничего вообще и не произошло, уж во всяком случае – ничего такого, что имело бы малейшее отношение к прекращению действия контракта. Вторая и третья договаривающиеся стороны взаимозаменяемы; если Пэт не может лететь, ясное дело, лечу я. Не случилось ничего, снижающего нашу эффективность в роли средства связи. Конечно же, само собой, они дали нам, в связи с печальным случаем, несколько дней, чтобы успокоиться, но не могу ли я явиться в ближайшие дни? Сроки поджимают.

Папа побагровел, он захлебывался словами. Разве вам мало того, что вы уже сделали с этой семьей? Есть ли в вас хоть капля порядочности? Хоть немного такта?

И в самый разгар всего этого цирка, когда я пытался осмыслить новую ситуацию и решить, что же мне-то сказать, меня беззвучно окликнул Пэт:

Том, пойди сюда!

Я извинился и поспешил к нему. Мы с Пэтом почти совсем не переговаривались телепатически со времени его возвращения. Раз-другой он окликал меня ночью, чтобы я принес воды или сделал еще что в этом роде, но беседовать мы не беседовали, ни вслух, ни мысленно. Я ощущал только некую темную, угрюмую стену молчания, которой он отгородился от меня. Я не знал, что с этим делать, – впервые один из нас был нездоров в одиночку, без другого.

Но когда Пэт окликнул меня, я бросился к нему со всех ног.

– Закрой дверь.

Я закрыл. Он мрачно поглядел на меня.

– Надеюсь, я выдернул тебя оттуда раньше, чем ты успел что-нибудь им наобещать?

– Да.

– Тогда иди к ним и скажи папе, что я хочу сию же секунду с ним поговорить. И скажи маме, что я прошу ее перестать плакать, а то она меня очень расстраивает. – Он сардонически ухмыльнулся. – А мистера Говарда попроси дать мне поговорить с родителями наедине. А сам потом мотай отсюда.

– Чего?

– Уходи и не задерживайся, чтобы сказать «до свидания», и не говори, куда уходишь. Когда ты понадобишься, я позову. Если ты будешь ошиваться здесь, мама тебя обработает и заставит надавать обещаний. – Он мрачно поглядел на меня. – У тебя никогда не было никакой силы воли.

Я спустил ему это: он же был болен.

– Послушай, Пэт, на этот раз против тебя вся банда. Мать хочет сделать по-своему, несмотря ни на что, а папа так завелся, что чудо еще, что он не врезал хорошенько мистеру Говарду.

– Я справлюсь с матерью, да и с отцом тоже. Говарду лучше держаться в стороне. Ну давай, разведи их, а сам сматывай.

– Хорошо, – сказал я, чувствуя себя крайне неловко. – Да… слушай, Пэт, я тебе очень благодарен.

Он взглянул на меня, и его губы искривились.

– Думаешь, я это ради тебя?

– Ну, я думал…

– Ты вообще никогда не думал… а я уже несколько дней только этим и занимаюсь. Если я останусь калекой, думаешь, мне хочется провести всю жизнь в казенном заведении? Или здесь, где мать будет надо мной сюсюкать, а папа будет считать каждый грош, а девочек будет тошнить от одного моего вида? Только не Патрик! Если уж мне придется быть таким, у меня будет все самое лучшее: санитарки, которые будут вскакивать, если я только палец подниму, и танцовщицы, чтобы меня развлекать, – и вот увидишь, ФДП все это оплатит. Мы можем сохранить наш контракт, и так мы и сделаем. О, я знаю, что ты не хочешь лететь, но теперь ты просто обязан.

– Я? Да ты все путаешь. Это ты меня обошел. Ты…

– Ладно, проехали. Ты прямо рвешься туда. – Он вытянул руку и слегка ударил меня под ребра, потом ухмыльнулся. – Значит, мы оба туда отправимся, ведь я буду с тобой всю дорогу, на каждом шагу. А теперь убирайся и займись делом.

Я уехал через два дня. Когда Пэт, глядя матери в глаза, изложил ей все эти соображения, она даже и не сопротивлялась. Если для того, чтобы обеспечить деньги для надлежащего ухода за ее больным ребенком и всего остального, что он захочет, я должен лететь в космос – ну что ж, очень жаль, но ничего уж тут не поделаешь. Она объяснила мне, как больно ей меня отпускать, но я понимал, что она не слишком расстроена. Вот я лично – был расстроен, несколько… Я задавался вопросом, как бы это происходило, попади я в положение Пэта? Отпустила бы она Пэта так же легко, чтобы обеспечить меня всем, чего хочу я? Но я решил бросить все эти размышления; родители, возможно, не осознают, что у них есть любимчики, даже когда они у них есть.

Перед самым отъездом папа отвел меня в сторону для мужского разговора с глазу на глаз. Он мямлил и запинался, и завяз в извинениях насчет того, что надо было переговорить со мной раньше, и был смущен даже больше, чем я, а это кое-что. Он все еще барахтался в словах, когда я объяснил ему, что все, что он пытается мне сказать, было у нас в одном из школьных курсов. (Я не стал говорить, что этот курс оказался сплошным разочарованием.) Папа просветлел и сказал:

– Ну, сынок, мы с твоей матерью старались научить тебя, что такое хорошо и что такое плохо. Ты только не забывай, что ты – Бартлетт, и тогда не наделаешь слишком много ошибок. А про это, другое, ну, ты всегда задавай себе вопрос, та ли это девушка, какую ты с гордостью привел бы домой познакомить со своей матерью, – это все, чего я хочу.

Я пообещал это – мне пришло в голову, что у меня не будет особых шансов попасть в дурную компанию, когда эти самые психологи буквально по косточкам разобрали всех будущих участников проекта «Лебенсраум». Паршивой овце в это стадо просто не пробраться.

Когда я вижу, насколько наивны мои родители, я невольно задаюсь вопросом, как род человеческий ухитряется продолжать цепочку рождений? Но все равно это было крайне трогательно, и я по достоинству оценил муку, через которую прошел отец, чтобы поговорить начистоту, он всегда был приличным парнем, и намерения у него всегда были самые наилучшие.

У меня было последнее свидание с Моди, но о нем и сказать-то особенно нечего: мы провели его, сидя у кровати Пэта. Она сама поцеловала меня на прощание – ей так Пэт велел. Какого черта!

Глава 6

Факельщик «Льюис и Кларк»

В Швейцарии я пробыл всего два дня. Я бегло осмотрел Цюрихское озеро, этим все развлечения и закончились. Время было забито до отказа – они пытались поскорее вбить в меня все то, что Пэт изучал неделями. Сделать это было невозможно, так что мне дали кассеты с микропленкой, по которым я должен был учиться уже во время полета.

Кое-какое преимущество у меня было – в нашей школе одним из обязательных курсов был вспомогательный язык Планетной лиги – а этот самый ПЛ-жаргон являлся рабочим языком проекта «Лебенсраум». Нельзя сказать, чтобы я умел на нем говорить, когда попал сюда, но это было не особенно трудно. Конечно, с непривычки некоторые слова звучат немного глупо, но потом привыкаешь, а вся техническая терминология, как всегда, шла на женевском международном.

В действительности, как указал руководитель подпроекта профессор Брунн, телепатическому коммуникатору и не надо было ничего особенного изучать перед началом рейса; основная цель центра подготовки была в том, чтобы собрать весь экипаж в одном месте, чтобы они вместе жили и питались, а психологи смогли выявить мелкие трения между ними, которые не обнаружили с помощью тестов.

– В отношении тебя, сынок, у нас сомнений нет. У нас есть данные твоего брата, и мы знаем, насколько близко совпадают ваши тесты. А вы, телепаты, должны очень сильно отклоняться от общепринятых стандартов, чтобы мы кого-то из вас дисквалифицировали.

– Сэр?

– Не понимаешь? Мы можем отклонить кандидата в капитаны корабля всего лишь за то, что у него низкий уровень сахара в крови перед завтраком, потому что он, теоретически, может вспылить, пока не получит свою утреннюю кашку. Любую вакансию мы можем заполнить двумя десятками кандидатов и можем, соответственно, жонглировать ими, пока команда не окажется подобранной, как группа цирковых акробатов.

Но к вам, ребята, это не относится. Вас так мало, что мы должны допустить у вас любую эксцентричность, лишь бы она не угрожала безопасности корабля. Я, например, и глазом бы не моргнул, если бы ты верил в астрологию. А ты веришь в нее?

– Помилуй бог, конечно нет! – ответил я, совершенно шокированный.

– Вот видишь? Ты нормальный, разумный парень, ты вполне нам подойдешь. Да что там, если бы это было так уж необходимо, мы взяли бы твоего брата даже на носилках.

Когда я попал в Цюрих, там оставались одни телепаты. Капитаны, астронавигаторы и инженеры факельных приводов первыми отправились на свои корабли, за ними последовали специалисты и вспомогательные работники. Все «пассажиры» были уже на борту, за исключением нас. И мне едва хватило времени, чтобы познакомиться хотя бы со своими коллегами-телепатами.

Мы представляли собой странную компанию, и я начал понимать, что имел в виду профессор Брунн, говоря, что нам, психам, позволительны некоторые отклонения от нормы. Нас было двенадцать человек; я имею в виду – двенадцать только для нашего «Льюиса и Кларка», для всех двенадцати кораблей флота собрали полторы сотни телепатов – по одному от каждой телепатической пары, которую сумел завербовать ФДП. Я спросил одного из старожилов, Бернарда ван Хоутена, зачем на каждом корабле так много телепатов?

Он с жалостью посмотрел на меня:

– Да подумай ты сам своей головой, Том. Что ты сделаешь, если в твоем приемнике сгорит лампа?

– Сменю ее, конечно.

– Вот и ответ. Мы – запасные части. Если любой из членов телепатической пары умрет или с ним произойдет еще что-нибудь, этот «приемник» сгорит окончательно. Тогда они переключаются на другого из нас. Они хотят быть уверенными, что хотя бы одна из телепар проработает до конца полета… они на это надеются.

Мне едва хватило времени запомнить их имена, до того как нас увезли на корабль. Тут были я сам и Бернард ван Хоутен, китайско-перуанская девушка по имени Мэй-Лин Джонс (только она произносила свою фамилию как «Хон-Эйс»), Руперт Хауптман, Анна Горошен, Глория Мария Антонита Докампо, Сэм Рохас и Пруденс Мэтьюз. Эти были более-менее моего возраста. Затем шел Дасти Родс, выглядевший лет на двенадцать, заявлявший однако, что ему четырнадцать. Я удивлялся про себя, как это ребята из ФДП убедили его родителей отпустить такого маленького ребенка. Возможно, они его ненавидели; представить себе такое было нетрудно.

Затем были трое постарше всех остальных: мисс Гамма Фэтни, Кас Уорнер и Альфред Макнил. Мисс Гамма была со странностями, она относилась к тому типу старых дев, которые никогда не признаются, что им больше тридцати, к тому же она была наша тройняшка. ФДП сумел наскрести четыре комплекта тройняшек-телепатов подходящего возраста, которых удалось уговорить лететь. Их собирались использовать для того, чтобы связать двенадцать кораблей вместе в четыре группы по три; далее эти группы связывались друг с другом посредством четырех пар двойняшек.

Поскольку тройняшки встречаются в восемьдесят шесть раз реже, чем близнецы, было удивительно, как они сумели найти достаточное количество тройняшек, обладавших телепатическими способностями и согласных лететь. Тут уж было не до выяснения, со сдвигом они или нет. Подозреваю, что мисс Альфу, Бету и Гамму Фэтни привлек эйнштейновский эффект замедления времени; они смогут посчитаться со всеми мужчинами, не женившимися на них, – они ведь почти не постареют, а эти мужчины тем временем поумирают от старости.

Наш корабль был «угловым», и Кас Уорнер был нашим «боковым» близнецом, он через своего близнеца связывал нас с «Васко да Гама»[30], сцепляя таким образом две группы по три корабля. Другие «боковые» близнецы связывали другие углы. Близнецам, работавшим на связи «корабль – корабль», не обязательно было быть молодыми, так как у них не было партнеров на Земле, стареющих, пока их близнецы в космосе остаются молодыми благодаря релятивистскому эффекту. Кас Уорнер был лет сорока пяти, хороший, спокойный мужчина, которому, похоже, нравилось с нами, детишками.

Двенадцатым был мистер («Зовите меня просто „дядя Альфред“») Макнил. Это был негр, возраст его мог быть каким угодно, от шестидесяти пяти и выше (я лично так и не угадал), он обладал той святостью, которая появляется иногда у старых людей, если только они не преисполняются злобы на все и вся и не замыкаются сами в себе… Взглянув на него, вы были бы готовы много поставить на то, что раньше он был дьяконом в своей церкви.

Я познакомился с ним потому, что первую свою ночь в Цюрихе страшно тосковал по дому, а он это заметил, позвал меня после ужина в свою комнату и кое-как утешил. Я принял его за одного из психологов Фонда вроде профессора Брунна, но нет – он тоже был половинкой телепары, и даже не «боковой», его напарник оставался на Земле.

Я не мог поверить в это, пока он не показал мне фотографию своего напарника – маленькой девочки с веселыми глазенками и волосами, собранными в хвостики. Только тогда до моей тупой головы дошло, что это уникальный случай, телепатическая пара, состоящая не из близнецов. Девочка была его двоюродной внучкой, по имени Селестина Реджина Джонсон, – только сам он, показывая мне ее фотографию и одновременно рассказывая ей, кто такой я, называл ее исключительно «лапочка».

Тут я даже прервался и рассказал про такое чудо Пэту, совсем позабыв, что он и сам с ними знаком.

Дядя Альфред вышел на пенсию, жил со своей племянницей и ее мужем и стал главным товарищем по играм своей крохотной двоюродной внучки. Он научил девочку говорить. Когда ее родители погибли в результате несчастного случая, дядя Альфред, чтобы ребенка не забрали на удочерение, вернулся на работу. «И тут я обнаружил, что могу следить за лапочкой даже тогда, когда не вижу ее. Она всегда была послушной девочкой, и это значило, что я могу присматривать за ней и тогда, когда ухожу из дома. Я понял, что это дар Божий; я считаю, что Господь в бесконечном своем милосердии даровал мне то, что было необходимо для заботы о моей малышке».

Его беспокоило лишь одно – что он не проживет достаточно долго или, того хуже, не окажется в силах работать достаточно долго, чтобы вырастить свою Лапочку и обеспечить ей хороший старт в жизни. И вот тогда все эти проблемы разрешил проект «Лебенсраум». Нет, он ничего не имел против того, чтобы разлучиться с ней, так как он с ней и не разлучался, а каждую минуту был рядом.

У меня создалось впечатление, что он в действительности может даже видеть ее, но спросить я не решился. Во всяком случае, для него каменные стены не являлись тюрьмой, а световые годы – разлукой. Он знал, что Бесконечное Милосердие, соединявшее их все это время, не позволит им разлучиться еще достаточно долго, чтобы он мог выполнить возложенную на него задачу. Что будет потом – в руках Божьих.

Я в жизни своей не встречал человека, который был бы так глубоко и безмятежно счастлив. С ним я забыл о своей тоске по дому, она вернулась только тогда, когда я ушел в свою комнату и лег спать. Тогда я окликнул Пэта и рассказал ему о своем знакомстве с дядей Альфредом. Он ответил, что дядя Альфред – отличный старый чудак, а теперь мне лучше бы заткнуться и уснуть, так как завтра у меня тяжелый день.

Потом нас быстренько перекинули в южную часть Тихого океана, и, перед тем как подняться на борт, мы провели ночь на атолле Кантон. Поплавать в лагуне нам не дали, хотя Сэм сколотил уже было прогулочную компанию из себя, меня, Мэй-Лин и Глории; плавание было одним из опасных занятий. Вместо этого мы рано легли спать, и были разбужены за два часа до рассвета – отвратительное время, особенно если твой ритм полностью сбит быстрой сменой слишком большого количества часовых поясов. Я задумался: что я здесь, собственно, делаю и зачем?

«Льюис и Кларк» находился в нескольких сотнях миль к востоку от нас, в пустынной части океана. Я и не представлял себе, насколько много на Земле воды, пока не бросил на нее взгляд с воздуха, – а ведь я видел только малую часть. Если люди сообразят, как использовать все эти водные гектары с той же эффективностью, с какой используется долина Миссисипи, им не нужны будут другие планеты.

С воздуха «Льюис и Кларк» смахивал на футбольный мяч, плавающий в воде; что он скорее напоминал формой репу – видно не было. Он болтался в воде двигателями вниз, видна была только верхняя его полусфера. Секунду мы смотрели на космический корабль, окруженный крошечными в сравнении с ним транспортными подводными лодками, затем наш вертолет завис над ним, нам было сказано: «Осторожнее на лесенке и не забывайте свои вещи в вертолете». Я подумал, что если мы забудем какие-нибудь вещи, то писать в бюро находок мало смысла. От этой мысли повеяло неприятным холодком. Пожалуй, я все еще скучал по дому, но больше всего я дрожал от возбуждения.

Пару раз я заблудился и в конце концов добрел до своей каюты как раз в тот момент, когда изо всех громкоговорителей прозвучало: «Команде приготовиться к ускорению. Пассажирам пристегнуться. Двигательные установки докладывают о готовности в установленном порядке. Минус четырнадцать минут».

Все это было произнесено так буднично, что легко можно было ожидать продолжения: «Транзитные пассажиры пересаживаются в Бирмингеме».

Каюта была вполне просторной, в ней стоял сдвоенный платяной шкаф, письменный стол со встроенным видео, небольшой умывальник и две откидные койки, обе они были опущены, что уменьшало размеры помещения. Кроме меня здесь не было никого, так что я выбрал одну из них, лег и застегнул на себе три ремня безопасности. Только я сделал это, как в каюту просунулась голова этого коротышки Дасти Родса.

– Эй! Ты занял мою койку!

Я хотел было послать его, но затем решил, что время перед стартом – не самое лучшее, чтобы спорить.

– Ради бога, – ответил я, отстегнулся, перелег на другую койку и пристегнулся снова.

На лице у Дасти появилась обида; наверное, он хотел поругаться. Вместо того чтобы залезть на освобожденную койку, он высунул голову в коридор и поглядел по сторонам. Я сказал:

– Ты бы лучше пристегнулся. Уже объявляли.

– Ерунда, – ответил Дасти, не оборачиваясь. – Времени еще уйма. Лучше я сбегаю посмотрю рубку управления.

Только я собрался предложить ему прогуляться за пределы корабля, пока еще есть такая возможность, как вошел один из офицеров, проверявший каюты.

– А ну-ка на койку, сынок, – произнес он резко, тоном, не допускающим возражений, каким отдают собаке приказ «к ноге».

Дасти раскрыл рот, потом закрыл его и вскарабкался на кровать. Тогда офицер пристегнул его «детским» способом, оттянув пряжки в такое положение, что сам Дасти не мог до них добраться. Он даже привязал руки Дасти к койке грудным ремнем.

Затем офицер проверил мои ремни. Руки у меня были свободны, но он только сказал:

– Во время ускорения не поднимайте руки с матраса, – и ушел.

Женский голос произнес:

– Всем специальным связистам – установить связь со своими телепартнерами.

Я переговаривался с Пэтом все время, с тех пор как проснулся, – описывал ему, как выглядит «Льюис и Кларк» сверху, а потом и изнутри. Но все равно я сказал:

Ты здесь, Пэт?

Само собой, я-то никуда не ухожу. Как там?

Старт минут через десять. Они только что велели нам связаться со своими партнерами во время ускорения.

Тогда лучше оставайся на связи, а то я тебе такое выдам – оглохнешь. Я не хочу ничего пропускать.

Ладно, ладно, не жми на педаль. Пэт! Это не совсем так, как я себе представлял.

Да? А что?

Не знаю. Наверное, я ожидал духовые оркестры, торжественные речи и все такое. В конце концов, это же великий день. Но если не считать того, что прошлым вечером на атолле Кантон нас много снимали, шуму было меньше, чем тогда, когда мы отправлялись в скаутский лагерь.

Пэт хмыкнул:

Если расставить духовые оркестры вокруг твоего корабля, они малость промокнут, не говоря уж о том, что наберут уйму нейтронов.

Точно, точно. Мне не нужно было рассказывать, что факельному кораблю для старта нужно много свободного места. Даже когда инженеры сумели разработать способ старта прямо с Земли, а не с орбиты, сохранилась необходимость в нескольких тысячах квадратных миль свободного океана. И все равно можно было слышать, как малограмотные люди болтают о том, что выхлоп двигателей меняет климат и правительство должно с этим что-то сделать.

А вот у нас оркестров и речей хватает. Вот мы прямо сейчас являемся свидетелями выступления достопочтенного Дж. Дилбери Эгхеда… повторить?

Э-э-э… Не стоит беспокойства. А кто это «мы»?

А все мы. Вот только что пришли Фейт и Фрэнк.

Я как раз собирался спросить насчет Моди, когда из динамика опять послышался голос:

– Рад приветствовать всех вас на борту корабля. Говорит капитан. Мы стартуем с легким ускорением в три g; тем не менее я хотел бы предупредить вас, чтобы вы расслабились и не убирали рук с коек. Тройная тяжесть будет длиться в течение шести минут, затем вам будет разрешено встать. Мы стартуем вторыми, сразу после «Генри Хадсона»[31].

Я повторял Пэту слова капитана практически одновременно с тем, как он их произносил; это как раз и было одним из предметов нашей тренировки в то время, когда Пэт находился в центре подготовки; мы учились мысленно повторять чужие слова, подобно эху, так чтобы телепара действовала почти как микрофон и динамик. Наверное, он там, дома, делал то же самое, повторяя нашей семье слова капитана на секунду позже меня, – после тренировки это совсем не сложно.

Капитан произнес:

– «Генри» кончает обратный отсчет… десять секунд… пять… Вот!

Я увидел нечто вроде вспышки молнии, хотя и находился в закрытом помещении. Несколько секунд из динамика доносился мягкий шипящий отдаленный звук, похожий на шелест снега, бьющего в окно. Пэт сказал:

Господи!

Что там, Пэт?

Он выскочил оттуда, словно пчела в зад ужалила. Просто вспышка света, и в воде осталась яма. Подожди секунду – они переключаются с камер на спутнике на вид с Луны.

У вас вид получше, чем у меня. Я вижу только потолок каюты.

Женский голос произнес:

– Мистер Уорнер! Мисс Фэтни! Межкорабельным телепарам начать запись.

Капитан объявил:

– Вся команда, готовность к старту. Следите за обратным отсчетом. – После чего зазвучал другой голос:

– Шестьдесят секунд… пятьдесят пять… пятьдесят… сорок пять… задержка на сорок пять… задержка сорок пять… задержка… задержка…

Я уже готов был заорать.

Том, что случилось?

Откуда я знаю?

– …сорок… тридцать пять… тридцать…

Том, мама просила, чтобы я сказал тебе быть поосторожнее.

А что, по ее мнению, я могу сделать? Я просто лежу здесь, привязанный к койке.

Знаю, хихикнул Пэт. Держись покрепче за кисточку, везунчик, они собираются убрать лестницу.

– …четыре!.. три!.. два!.. ОДИН!

Я не видел вспышки, я ничего не слышал. Мне просто стало очень тяжело – вроде как куча-мала, а ты в самом низу.

Том, где были вы, остался только пар.

Я не отвечал, у меня были проблемы с дыханием.

Они поменяли точку обзора. Сейчас они следят за вами объективом. Том, ты бы только посмотрел… Ваш корабль светит как солнце. В кадре просто больше ничего не видно.

Как бы я мог это видеть? – раздраженно ответил я. Я же внутри.

У тебя какой-то придушенный голос. С тобой все в порядке?

У тебя тоже был бы придушенный, если бы тебе на грудь навалили мешки с песком.

Что, так плохо?

Мало приятного, но все нормально, я думаю.

Пэт оставил меня в покое и стал подробно описывать, что показывают по телевизору. «Ричард И. Берд»[32] стартовал сразу после нас, еще до того, как мы закончили ускорение и набрали вторую космическую скорость; Пэт мне все про это рассказал. Мне все равно нечего было рассказывать: видеть я ничего не видел, а болтать мне не хотелось. Я просто хотел тихо лежать и жалеть себя.

Наверное, это и вправду были шесть минут, только больше похожие на час. Много-много времени спустя, когда я уже решил, что там где-то заело в управлении и мы будем сохранять ускорение, пока не превысим скорость света, давление неожиданно прекратилось и я почувствовал себя легким как пушинка. Если бы не ремни, я, пожалуй, воспарил бы к потолку.

– Мы снизили ускорение до одного и одной десятой g, – послышался ободряющий голос капитана. – Крейсерское ускорение будет выше, но мы дадим новичкам некоторое время, чтобы привыкнуть к нему. – Тон его изменился, и он отрывисто скомандовал: – Всем постам – проверить защиту, третья секция – установить вахты по космическому распорядку.

Я расстегнул ремни и сел, а потом и встал. Может, мы и стали на десять процентов тяжелее, но я этого не чувствовал, я чувствовал себя великолепно. Я направился к двери, намереваясь осмотреться получше, чем при посадке.

И тут заорал Дасти Родс:

– Эй! Вернись и отвяжи меня! Этот придурок убрал пряжки так, что мне до них не дотянуться.

Я обернулся и посмотрел на него.

– Скажи «пожалуйста».

Дасти ответил мне, и это было совсем не «пожалуйста». Но я все равно расстегнул его. Надо было заставить его сказать «пожалуйста»; возможно, это избавило бы меня от многих последующих неприятностей.

Глава 7

19 900 вариантов

Первое, что случилось со мной на борту «Льюиса и Кларка», заставило меня думать, что я сплю, – я наткнулся на дядю Стива.

Я шел по кольцевому коридору, соединявшему каюты на нашей палубе, и искал какой-нибудь проход, ведущий внутрь, к оси корабля. Свернув за угол, я на кого-то натолкнулся. Произнеся: «Извините, пожалуйста», – я собирался было идти дальше, однако встречный схватил меня за руку и хлопнул по плечу. Я поднял глаза – это был он, дядя Стив, с ухмылкой на лице, кричавший во весь голос:

– Привет, коллега! Добро пожаловать.

– Дядя Стив! А ты что здесь делаешь?

– Спецзадание Генерального штаба. Смотреть, чтобы ты не попал в беду.

– Чего?

Когда он объяснил, все оказалось очень просто. Дядя Стив еще месяц назад узнал, что получено согласие на его заявление о специальном увольнении из армии для перехода на службу в ФДП по проекту «Лебенсраум». Он не стал рассказывать об этом семье и потратил месяц, придумывая – и придумав – способ попасть на один корабль с Пэтом или, как получилось в результате, со мной.

– Я подумал, что твоей матери будет легче, если она будет знать, что я присматриваю за ее мальчиком. Скажи ей это в следующий раз, когда будешь связываться с Пэтом.

– А я прямо сейчас и скажу, – ответил я и громко окликнул (в уме) Пэта. Непохоже было, чтобы его эта новость особенно заинтересовала. Наверное, наступала реакция после первого возбуждения и ему опять стало обидно, что я нахожусь там, где хотел быть он. Но мать была рядом, и он сказал, что сообщит ей. – Передал, она знает.

Дядя Стив бросил на меня недоверчивый взгляд.

– Это что, так просто?

Я начал объяснять ему, что это как говорить… ведь мысленно произносить слова можно быстрее, чем вслух, особенно когда потренируешься. Но он остановил меня:

– Ладно, не надо. Ты же пытаешься объяснить слепому, что такое цвет. Я просто хотел, чтобы сестренка знала.

– Ладно так ладно. – Только сейчас я заметил, что он сменил мундир. Те же, что и раньше, ленточки наград украшали такую же, как и у меня самого, форму ФДП, но не это меня удивило, а то, что на рукавах его не было нашивок. – Дядя Стив… да у тебя же майорские листья!

Он кивнул.

– Вот видишь, парень из нашего села добился успеха в жизни. Надо только много работать, вести правильный образ жизни и т. д.

– Ух ты, вот здорово!

– Меня перевели сюда с присвоением звания, которое полагается мне при уходе в запас. И продвинули еще на одну ступеньку за исключительно высокие результаты при тестировании. Останься я служить в Корпусе, вышел бы в отставку не больше чем старшим сержантом – в мирное время нет повышений! Но этот проект подыскивал нужных ему людей, а не людей с нужными званиями, и так уж случилось, что у меня как раз подходящее количество рук и ног для исполнения моих обязанностей.

– А какие у тебя обязанности, дядя?

– Я – начальник охраны.

– Да? И что ты будешь охранять?

– Хороший вопрос. Спроси меня через год или два, и я смогу дать хороший ответ. На самом деле «командир десантного отряда» звучит получше. Когда мы найдем подходящую на вид планету – я хотел сказать «если и когда», – то я и буду тем парнем, который выйдет наружу, чтобы поглядеть, как там все и насколько дружественны к нам аборигены. А все вы, ценные личности, останетесь на корабле, в уюте и безопасности. – Он глянул на свое запястье. – Пошли на кормежку.

Есть мне не хотелось, а хотелось осмотреться, но дядя Стив крепко взял меня за руку и повел в столовую.

– Если бы ты прослужил столько, сколько я, то усвоил бы: есть возможность спать – спи и никогда не опаздывай к раздаче кормежки.

Там и в самом деле была линия раздачи кормежки, типа кафетерия. На «Льюисе и Кларке» не было официантов и какого-либо персонального обслуживания, только для капитана и вахтенных. Мы прошли вдоль линии, и я обнаружил, что все-таки хочу есть. Дядя Стив провел меня – только в этот раз – к столику, за которым обедали командиры служб корабля.

– Леди и джентльмены, это мой двухголовый племянник Том Бартлетт. Вторую свою голову он забыл на Земле – он близнец из телепары. Если он вдруг сделает что-нибудь такое, чего делать не должен, не говорите мне, пожалуйста, а просто настучите ему по башке. – Он глянул на меня искоса. Я начал заливаться краской. – Ну, сынок, скажи «здрасте»… или просто кивни дядям и тетям, если ты не умеешь говорить.

Я кивнул головой и сел. Рядом со мной сидела приятная женщина с такими коленками, на которых любят сидеть дети. Она улыбнулась и сказала:

– Рада, что ты заглянул к нам, Том.

Я узнал, что она главный эколог доктор О’Тул, но по фамилии ее никто не называл; она была замужем за одним из релятивистов.

Дядя Стив обошел стол, рассказывая, кто здесь кто и чем занимается: старший механик, релятивист (дядя Стив назвал его «астронавигатор», так называлась эта должность на обычном корабле), главный планетолог Гарри Гэйтс, штатный ксенолог и так далее – в тот раз я не сумел запомнить все фамилии – и резервный капитан Уркхардт. Я не расслышал слово «резервный» и удивился, до чего же он молод. Но дядя Стив поправил меня:

– Нет-нет! Он не капитан. Он тот человек, который станет капитаном, если окажется, что потребуется замена. Вот напротив тебя сидит хирург – но ты не верь тому, что слышишь, сам он никаких операций не делает. Доктор Деверо – самый главный мозгоправ.

На лице у меня, видимо, отразилось полное непонимание, поэтому дядя Стив продолжил:

– Не сечешь? Психиатр. Док Деверо вглядывается в каждое наше движение и соображает, как скоро потребуется смирительная рубашка и шприц. Точно, док?

Доктор Деверо намазывал булочку маслом.

– Ну, в общих чертах майор прав. Но вы ешьте, ешьте – до вечера мы за вами не придем. – Это был маленький, толстый, напоминавший жабу, ужасно уродливый человечек, полный безмятежного, невозмутимого спокойствия. Он продолжил: – У меня, майор, только что появилась мысль.

– Никогда бы не подумал, что мысли могут вас тревожить.

– А вы послушайте. Меня прислали, чтобы я поддерживал в здравом рассудке сомнительных типов вроде вас… но они забыли назначить кого-нибудь – поддерживать в здравом рассудке меня. Ну и что вы прикажете мне делать?

– Мм… – Дядя Стив изобразил тщательное обдумывание проблемы. – А я и не знал, что сами вы, мозгоправы, должны пребывать в здравом рассудке.

Доктор Деверо кивнул:

– Вот тут-то вы попали в самую точку. В моей профессии, равно как и в вашей, майор, сумасшествие – не недостаток, а преимущество. Передайте соль, пожалуйста.

Дядя Стив смолк и сделал вид, что вытирает кровь с разбитого лица.

Подошел еще один человек и тоже сел за наш стол. Дядя Стив представил ему меня и сказал:

– Это командор Фрик, ответственный за связь, твой начальник, Том.

Командор Фрик кивнул мне и спросил:

– А вы, молодой человек, разве не из третьей секции?

– Э-э-э, я не знаю, сэр.

– А я знаю… и вам тоже надо бы знать. Доложитесь в центр связи.

– Вы имеете в виду – прямо сейчас, сэр?

– Прямо сейчас. Вы и так уже опоздали на полчаса.

Я сказал:

– Извините, пожалуйста, – и торопливо вскочил, чувствуя себя до крайности глупо. Я взглянул на дядю Стива, но он не смотрел в мою сторону, можно было подумать, что он ничего не слышал.

Центр связи был двумя палубами выше, прямо над центром управления; нашел его я не сразу. Там были ван Хоутен, Мэй-Лин и офицер по фамилии Трэверс – вахтенный связист. Мэй-Лин не подняла глаз, она читала пачку бумаг; я понял, что она телепатирует. Ван Хоутен спросил:

– Где тебя черти носили? Я есть хочу.

– Я же не знал, – возразил я.

– Должен был знать.

Он вышел, а я повернулся к мистеру Трэверсу:

– Что мне нужно делать?

Тот заправлял катушку пленки в автоматический передатчик и не ответил мне, пока не покончил с этим занятием.

– Когда она кончит, возьмите у нее эту пачку сообщений и делайте с ними, что уж вы там с ними делаете. Впрочем, это не важно.

– То есть прочесть все это моему близнецу?

– Именно это я и сказал.

– И вы хотите, чтобы он все это записал?

– Передаваемые сообщения всегда записываются. Вас что, ничему не учили?

Я хотел объяснить, что меня и вправду ничему не учили, так как на это не осталось времени, но потом подумал: а какой смысл объяснять? Возможно, он думает, что я – это Пэт, и считает, что я прошел полный курс. Я взял те бумаги, которые Мэй-Лин уже прочитала, и сел.

Но Трэверс еще не кончил говорить.

– И вообще я не понимаю, сейчас-то зачем вы, психи, здесь находитесь. Вы же пока что не нужны, мы еще в досягаемости обычной связи.

Я положил бумаги и встал.

– Не называйте нас «психи».

Он глянул на меня и сказал:

– Малыш, да какой же высокий ты вырос. Садись и приступай к работе.

Мы были примерно одного роста, только он лет на десять старше и фунтов на тридцать тяжелее меня. Будь мы один на один, я, может, и пропустил бы все это мимо ушей, но в присутствии Мэй-Лин не мог.

– Я сказал, чтобы вы не называли нас «психами». Это невежливо.

Вид у него был усталый и недовольный, однако со своего кресла он не сдвинулся. Я решил, что он не хочет драться и почувствовал облегчение.

– Хорошо, хорошо, – сказал он. – Не заводись с пол-оборота. И займись этими сообщениями.

Я сел, просмотрел передаваемый материал, окликнул Пэта и сказал ему подготовить диктофон; это уже не было тренировочной связью.

Он ответил:

Позвони через полчасика. Я обедаю.

Я и сам обедал, только мне не дали закончить. Не тяни волынку, Пэт, перечитай лучше контракт, который рвался подписать.

Ты и сам рвался не меньше. А в чем дело, парень, уже дрожат коленки?

Может, дрожат, может, нет. Только у меня появилось подозрение, что это будет совсем не похоже на длинную веселую прогулку. И одно я успел уже усвоить: если капитан посылает тебя за ведром краски, он хочет, чтобы ты ему принес это ведро, а не объяснения, что тебе помешало. И полное ведро. Так что включай свой диктофон и приготовься принимать цифры.

Пэт что-то пробормотал и сдался. Потом, после задержки (наверняка мама сказала, чтобы он все доел), он объявил:

Готов.

Сообщения почти полностью состояли из чисел (имеющих, наверное, какое-то отношение к старту) и кода, поэтому я заставил Пэта все повторить. Это было нетрудно, но очень уж скучно. Единственным сообщением, которое шло открытым текстом, был заказ капитана послать розы некоей миссис Детвейлер из Брисбейна с переводом стоимости на его счет в ФДП и с припиской: «Спасибо за великолепный прощальный ужин».

Больше личных посланий не было; похоже, члены нашей команды не оставили после себя никаких неурегулированных дел на Земле.

Я подумал было, не послать ли розы Моди, но я не хотел делать это через Пэта. Мне пришло в голову, что это можно сделать через Мэй-Лин, а потом я вспомнил, что, хотя деньги в банке у меня и есть, я оставил своим доверенным того же Пэта и все равно потребуется его подпись под счетом.

Так что я решил не вступать на мосты, которые сжег за собой.

Жизнь на борту «Льюиса и Кларка», или «Элси»[33], как мы называли наш корабль, быстро вошла в рутинную колею. Ускорение увеличили еще на пятнадцать процентов, в результате чего я стал весить сто пятьдесят восемь фунтов; ноги мои сперва побаливали, пока я не привык, но привык я скоро – у тощих тоже есть кое-какие преимущества. Мы, психи, стояли одну вахту из пяти, по двое – мисс Гамма и Кас Уорнер в этом не участвовали, они связывались с другими кораблями. Сначала у нас была уйма свободного времени, но капитан быстро с этим делом покончил.

Зная, что ФДП мало надеется на наше возвращение, я не заботился особенно относительно пункта в контракте, гарантирующего обучение во время рейса, но вскоре обнаружилось, что капитан-то про этот пункт забывать не собирался. Возможность учиться была абсолютно для всех, а не только для нас, телепатов школьного возраста. Капитан назначил педагогический совет в составе доктора Деверо, миссис О’Тул и мистера Кришнамурти, и нам была предложена программа обучения практически всему, чему угодно, от рисования с натуры до древней истории. Последнюю преподавал лично капитан; выяснилось, что он знал Саргона Второго и Сократа, как своих братьев.

Дядюшка Альфред пытался записаться на все сразу, что было совершенно невозможно, даже если бы он перестал есть, спать и стоять вахты. У него никогда, рассказал он мне, не было времени учиться всему, чему хотелось учиться, и теперь-то он собирается наверстать упущенное. Даже мой настоящий дядюшка, Стив, записался на пару курсов. Вероятно, услышав об этом, я вытаращил глаза от удивления, так как он сказал:

– Знаешь, Том, в первом же своем рейсе я понял, что единственный способ вынести пребывание в космосе – это выбрать какой-то предмет и изучить его. Обычно я записывался перед полетом на какие-нибудь заочные курсы. Но на этой посудине находится самый великолепный набор по-настоящему ярких умов, какие ты когда-либо встретишь. И если ты этим не воспользуешься, то ты просто идиот. Возьми вот, например, кулинарный курс мамочки О’Тул – ну где еще ты встретишь выпускника «Кордон блю», который желал бы научить тебя своему высокому искусству совершенно бесплатно? Я тебя спрашиваю, где?

Я возразил дяде, что мне, пожалуй, никогда не понадобится это вот высокое кулинарное искусство.

– А какое это имеет отношение к делу? Учение – совсем не средство достижения цели, оно само и есть цель. Ты вот глянь на дядюшку Альфа, он же бегает счастливый, как мальчишка с новой рогаткой. В любом случае, если ты не запишешься на какой-нибудь серьезный курс, старина Деверо найдет, чем тебя занять, хоть заклепки считать заставит. Почему, ты думаешь, капитан именно его назначил главой педагогического совета?

– Как-то не задумывался.

– А ты задумайся. В космосе самая большая опасность – клаустрофобия. Тебя надолго запирают в крошечном пространстве, и снаружи нет ничего, кроме очень-очень разреженного вакуума. Ни уличных фонарей, ни кегельбанов. А внутри все время одни и те же физиономии, и потихоньку ты начинаешь их ненавидеть. Ну так что же делает умный капитан? Умный капитан старается сделать так, чтобы у тебя было нечто интересующее тебя и занимающее твое время – а уж наш-то капитан умнейший, какого только можно сыскать, иначе его бы не взяли в этот рейс.

Тут я начал понимать, что очень многое на «Льюисе и Кларке» было организовано с одной целью – чтобы мы оставались здоровыми и в более-менее хорошем настроении. Не только курсы, многое другое тоже. Например, наша многочисленность – почти две сотни. Дядя Стив рассказывал мне, что как корабль «Элси» обошелся бы командой человек в десять: капитан, три офицера управления, три механика, связист, фермер и кок. Да что там, и это можно было бы урезать до пяти: два офицера управления (один из них командует кораблем), двое, присматривающих за двигателями, и фермер-кок.

Зачем тогда две сотни?

Во-первых, потому, что для них есть место. «Элси» и остальные корабли были переделаны из огромных грузовиков, использовавшихся Фондом для поставки припасов с Земли на Плутон и руды с Плутона на Землю. Во-вторых, нужен большой научный персонал для исследования планет, которые мы надеялись найти. В-третьих, некоторые из нас были запасными частями, как, например, резервный капитан Уркхардт, ну и я сам. Кто-то из нас умрет, кто-то погибнет, а корабль должен лететь дальше.

Но самое главное, как я теперь понял, – это то, что небольшая изолированная социальная группа не может быть стабильной. Это даже описано математически с эмпирическими формулами и символами для явлений и понятий вроде «латерального давления», «обменной валентности» и «экзогамной разгрузки». (Эта последняя штука обозначает всего лишь то, что молодые ребята из маленьких поселков женятся обычно где-нибудь на стороне.)

Или взгляните на это таким образом: предположим, у вас имеется одноместный космический корабль, способный путешествовать в одиночку несколько лет. На нем может лететь только человек, уже съехавший с катушек определенным образом, – в противном случае он вскоре съедет в другую сторону и начнет вырывать приборы из пульта управления. Пусть это будет двухместный корабль: даже если вы посадите на него пару, влюбленную друг в друга не меньше, чем Ромео и Джульетта, к концу рейса в Джульетте проснутся инстинкты «черной вдовы».

Трое – ничем не лучше, даже хуже, особенно если двое объединятся против одного. Куда безопаснее большие числа. Даже из каких-то двух сотен людей можно составить ровно девятнадцать тысяч девятьсот вариантов пар друзей или врагов; как видите, возможности общения очень резко вырастают с увеличением численности. В большой группе больше шансов найти друзей и больше способов избежать людей, которые вам не нравятся. А это ужасно важно на борту корабля.

Наряду с курсами по выбору у нас были и обязательные, называвшиеся «корабельное обучение», – наш капитан считал, что каждый обязан научиться хотя бы одной корабельной специальности помимо своей основной. Я отстоял две вахты внизу, в демпфирующей камере, после чего старший механик Роч изложил в письменной форме свое мнение касательно того, что из меня никогда не получится двигательщик по причине врожденного отсутствия способностей к ядерной физике. По правде говоря, я сильно нервничал, находясь рядом с ядерной энергетической установкой и осознавая, что в нескольких футах от меня пылает сорвавшийся с цепи ад.

Но и фермер из меня получился не лучше. Я провел две недели на этой фабрике кислорода, и единственное, что я там сделал правильно, – это покормил цыплят. Когда меня поймали на том, что я не в ту сторону перекрестно опыляю какие-то кабачки (растения эти были особой гордостью миссис О’Тул), она отпустила меня с фермы – скорее в печали, чем в гневе.

– Том, – сказала она, – ты хоть что-нибудь умеешь делать хорошо?

Я обдумал этот вопрос.

– Ну, я умею мыть посуду… а когда-то я выращивал хомяков.

Тогда она отослала меня в исследовательский отдел, где я стал мыть колбы в химической лаборатории и кормить подопытных животных. Колбы были небьющиеся. К электронному микроскопу меня близко не подпускали. Это было даже неплохо – меня могли услать и в прачечную.

Из 19 900 комбинаций, возможных на борту «Элси», мы с Дасти Родсом как раз и являлись одной из плохих. Я не стал записываться на курсы живописи, так как эти курсы вел он; этот мелкий прыщ и вправду был отличным художником. Я в этом разбираюсь, я и сам рисую вполне прилично и хотел бы посещать эти курсы. Что еще хуже, у него был просто оскорбительно высокий ай-кью, гений-плюс, намного выше моего. Поэтому в спорах он крутил мной как хотел. Помимо этого, в быту у него были манеры свиньи, а в общении повадки скунса – малосимпатичное сочетание, с какой стороны ни посмотри.

Слова «пожалуйста» и «спасибо» в его словаре отсутствовали напрочь. Он никогда не прибирал свою постель, если только над его душой не стоял кто-нибудь из начальства, и я часто, войдя в каюту, заставал его на своей постели, где он мял и пачкал покрывало. Он никогда не вешал одежду в шкаф, всегда оставлял умывальник после себя грязным, а самое лучшее его настроение выражалось в полном молчании.

К тому же он редко принимал душ. На борту корабля это уголовное преступление.

Сперва я был с ним вежлив, потом стал на него орать, потом даже стал ему угрожать. В конце концов я сказал ему, что следующая же принадлежащая ему вещь, которую я найду на своей койке, прямым ходом отправится в масс-конвертор. В ответ он только глумливо ухмыльнулся, и на следующий же день я обнаружил его фотоаппарат на своей койке, а грязные носки – на подушке.

Носки я швырнул в умывальник, который он оставил наполненным грязной мыльной водой, а аппарат запер в своем шкафу, чтобы он поканючил, пока я ему его верну.

Но Дасти не стал пищать. Вскоре я обнаружил, что аппарата в моем шкафу нет, несмотря на то что шкаф был заперт на наборный замок, который господа Йель и Тауни[34] легкомысленно назвали «невскрываемый». Не было в шкафу и моих чистых рубашек. То есть рубашки были, но они не были чистыми; некто тщательно перепачкал их все до единой.

Раньше я на него не жаловался. Справиться со всем этим стало делом чести: мысль о том, что я не могу справиться с существом вдвое мельче и младше меня, восторга не вызывала.

Однако, глядя на то, во что он превратил мою одежду, я сказал себе: «Томас Пейн, лучше тебе признать свое поражение и попросить помощи – иначе тебе остается только пытаться списать все на непредумышленное убийство».

Но жаловаться мне не пришлось. Меня вызвал капитан; оказывается, Дасти сам пожаловался на меня.

– Бартлетт, этот маленький Родс заявил мне, что вы к нему пристаете. Вы можете объяснить мне ситуацию со своей точки зрения?

Тут я чуть не взорвался, но потом медленно выдохнул и попытался успокоиться, ведь капитан действительно хотел знать ситуацию.

– Я бы этого не сказал, сэр, хотя мы и вправду не ладим.

– Вы его били?

– Э-э-э… я его не бил, сэр. Я несколько раз сдергивал его со своей койки – и не старался при этом быть особенно нежным.

Капитан вздохнул.

– Может, вам стоило его вздуть – конечно, так, чтобы я об этом не знал. Ну ладно, расскажите мне все. И старайтесь рассказывать все откровенно и – поподробнее.

И я рассказал ему. Звучало все это очень мелко, и мне было стыдно. У капитана есть заботы поважнее, чем то, что мне приходилось отдирать от грязи раковину, чтобы иметь возможность умыться самому. Но капитан слушал меня внимательно.

Вместо того чтобы ответить, возможно – сказать, что мне надо бы получше справляться с таким маленьким мальчишкой, капитан заговорил о другом:

– Бартлетт, а вы видели эту иллюстрацию, которую Дасти нарисовал для сегодняшней корабельной газеты?

– Да, сэр. Просто великолепно, – согласился я. Нарисовано там было Сантьяго после землетрясения, случившегося после нашего отлета с Земли.

– Мм… нам приходится допускать у вас, людей с особыми способностями, некоторые отклонения от нормы. Дасти находится здесь потому, что он был единственным телепатом, способным принимать и передавать изображения.

– А это так важно, сэр?

– Может оказаться важным. Это мы узнаем только тогда, когда возникнет такая необходимость. Но это вполне может оказаться критически важным. В противном случае я никогда не допустил бы, чтобы такой избалованный щенок оказался на борту моего корабля. – Он нахмурился. – Однако доктор Деверо не находит у Дасти никакой патологии.

– Ну, я же не говорил ничего про патологию.

– Послушайте меня, пожалуйста. Он говорит, что у мальчика несбалансированная личность. Ум, которому может позавидовать взрослый, в сочетании с сильной задержкой в социальном развитии. Его оценки и отношение к окружающим находятся на уровне пятилетнего, и это в сочетании с великолепными мозгами. Далее доктор Деверо сказал, что он заставит детскую часть личности Дасти вырасти или он вернет свой диплом.

– И? Я хотел сказать: «Да, сэр?»

– И вам надо было его отлупить. Единственное, что не так с этим мальчишкой, – это то, что родителям надо было его пороть, а не восхищаться, какой он умница. – Капитан опять вздохнул. – А теперь придется это делать мне. Доктор Деверо говорит, что я – как раз подходящая личность для создания образа отца.

– Да, сэр.

– Голова у меня раскалывается от этих «да, сэр». Это не корабль, это какой-то чертов детский сад. У вас есть еще какие-то проблемы?

– Нет, сэр.

– Странно. Вот Дасти жаловался еще на то, что штатные связисты называют вас «психами». – Он внимательно посмотрел на меня.

Я не отвечал, мне было как-то неудобно.

– Как бы там ни было, больше они этого делать не будут. Я помню, как однажды один член команды чуть не зарезал другого за то, что тот упорно называл его «лысый». Моя команда будет вести себя как настоящие леди и джентльмены, иначе мне придется кое-кого взять за шкирки и стукнуть лбами. – Он нахмурился. – Я переведу Дасти в помещение напротив моей каюты. Если Дасти отстанет от вас, оставьте и вы его в покое. Если не отстанет… ну что же, сами решайте, что тогда делать, однако не забывайте, что вы сами отвечаете за свои поступки. Но не забывайте и того, что я не хочу, чтобы кто-то из команды превращался в коврик, о который можно вытирать ноги. Это все. До свидания.

Глава 8

Релятивистские отношения

«Элси» был в пути уже неделю, когда было принято решение оперировать Пэта. Пэт сказал только, что они собираются это сделать, и больше на эту тему не распространялся. Он вел себя как человек со стальными нервами, так, как будто он собирается грызть орешки и листать комиксы, пока его будут резать на кусочки. Думаю, он был страшно напуган… я бы на его месте напугался.

Да я бы и мало что понял, выложи он все подробности; я же не нейрохирург или кто-то еще, вытащить занозу – предел моих способностей.

Но это значило, что на некоторое время мы выбываем из вахтенного расписания, поэтому я доложил командору Фрику. Он уже и сам знал об этом из переговоров корабля с ФДП и велел мне исключить себя из вахтенного расписания за сутки до операции, а потом быть готовым к исполнению других поручений в послеоперационный период. Ему было все равно: были другие телепаты, да к тому же мы еще не вышли из пределов радиосвязи с Землей.

Через две недели после старта и за день до того, как Пэта должны были резать, я сидел в своей каюте и принимал важное решение – то ли явиться в центр связи, предложить свои ценные услуги и вынести мусорные корзины или микрофильмировать документы, то ли просто сидеть, где сижу, и ждать, пока меня позовут.

Я только что склонился в пользу последнего, вспомнив совет дяди Стива никогда не высовываться, и начал опускать койку, когда громкоговоритель проорал:

– Специальный связист Т. П. Бартлетт, явиться к релятивисту.

Я поднял свою койку, раздумывая, нет ли в моей каюте «следящего глаза», – все мои попытки опустить койку в рабочие часы кончались одинаково: меня куда-то вызывали. Доктора Бэбкока не было в центре управления, и меня оттуда выгнали, однако я успел там немного оглядеться – в центр управления пускали только тех, кто там работал. Нашел я нашего релятивиста в вычислительном центре, напротив центра связи – в том самом месте, куда я и пошел бы за ним в первую очередь, если бы не желание заглянуть в центр управления.

Я доложил:

– Т. П. Бартлетт, связист десятого разряда, по вашему приказанию явился.

Доктор Бэбкок резко развернулся вместе с креслом и уставился на меня. Это был крупный, ширококостный человек, весь состоявший из рук и ног; он больше смахивал на лесоруба, чем на матфизика. Думаю, это было слегка наигранно: локти на столе, неграмотная речь и все такое. Дядя Стив говорил, что у Бэбкока больше почетных степеней, чем у большинства людей – носок.

Так вот, он уставился на меня, потом рассмеялся.

– И где ж это ты набрался таких липовых военных манер, сынок? Садись. Ты Бартлетт?

Я сел.

– Да, сэр.

– Чего это вы с братцем вышли из вахтенного расписания?

– Понимаете, сэр, мой брат в больнице. Завтра там будут что-то делать с его позвоночником.

– Так почему же ты мне этого не сказал? – (Я не стал отвечать, не видел смысла; я даже не был в его отделе.) – Фрик никогда ничего мне не рассказывает, капитан никогда ничего мне не рассказывает, теперь и ты вот никогда ничего мне не рассказываешь. Мне приходится таскаться на камбуз и собирать сплетни, чтобы хоть немного быть в курсе, что у нас тут происходит. А я собрался завтра с тобой поработать, ты же знаешь об этом? Знаешь?

– Нет, сэр.

– Ясное дело, не знаешь, потому что и я тоже никогда никому ничего не рассказываю. Как можно управлять таким кораблем? Надо было мне остаться в Вене. Это славный город. Когда-нибудь пробовал кофе с пирожными на Ринге?[35] – Ответа он не дожидался. – Как бы там ни было, я собирался завтра работать с тобой и с твоим близнецом. Так что теперь придется сделать это сегодня. Скажи ему, чтобы приготовился.

– А что вы хотите, чтобы он делал, доктор? Его уже увезли в больницу.

– Просто скажи ему, чтобы приготовился. Хочу откалибровать вас двоих, вот что. Измерить ваш индекс ошибки.

– Сэр?

– Просто скажи ему…

Я вызвал Пэта. Мы не разговаривали с ним после завтрака, и я не знал, как он воспримет это предложение.

Но Пэт уже знал.

Хорошо, хорошо, сказал он устало. Они прямо сейчас устанавливают в палате свой прибор. Мама подняла такой шум, что ее пришлось отослать.

Слушай, Пэт, если ты не хочешь этого делать, то, что бы там ни было, я так им и скажу, что ничего не выйдет. Они слишком много хотят.

Да какая разница, ответил он с раздражением. Мне все равно надо каким-то образом провести ближайшие шестнадцать часов. Да и вообще, может получиться, что это последний наш сеанс.

Впервые он не удержался и показал, как все это на него действует. Я торопливо сказал:

Не надо так говорить, Пэт. У тебя все получится. Ты снова будешь ходить. Черт, да ты даже на лыжах кататься сможешь, если захочешь.

Кончай ты с этой ободрительной чушью. Я уже наслушался этого от предков больше чем достаточно. Тошнит просто.

Да ты послушай, Пэт…

Кончай, кончай. Давай лучше займемся тем, чего они от нас хотят.

Ну хорошо. А вслух я сказал:

– Он готов, доктор.

– Полминуты. Запускайте свою камеру, О’Тул. – Доктор Бэбкок нажал что-то на своем столе. – Командор Фрик?

– Да, доктор, – ответил голос Фрика.

– Мы готовы. Вы придете?

– Тут все в порядке, – услышал я ответ своего начальника. – Сейчас идем.

Через секунду он вошел в сопровождении Анны Горошен. Тем временем я осмотрелся. Одну из стен вычислительного центра полностью занимал компьютер, поменьше, чем в Лос-Аламосе, но не намного. Перемигивающиеся лампочки на его панелях, наверное, что-то для кого-то значили. Под прямым углом к компьютеру за пультом сидел мистер О’Тул, над пультом висел большой экран дисплея, в центре которого примерно каждую секунду появлялась яркая вспышка.

Анна без слов кивнула мне; я понял, что она на связи.

Пэт сказал:

Том, у вас на борту есть девушка по имени Анна Горошен. Ее там нет поблизости?

Есть. А что?

Передай ей привет. Я знал ее по Цюриху. Тут ее сестрица Бекки. Он чуть хихикнул, что меня обрадовало. Симпатичная девица. Моди ревнует.

Бэбкок сказал Фрику:

– Скажи, чтобы они приготовились. Первый синхронизирующий прогон с той стороны.

– Скажи им, Анна.

Она кивнула. Я не понимал, зачем потребовалась вторая телепара, если они могут переговариваться через нас с Пэтом. Скоро я понял: мы с Пэтом были слишком заняты.

Пэт выдавал тикающие звуки, как часы, а мне было велено их повторять. При каждом моем тике на дисплее появлялась вспышка. Бэбкок наблюдал за дисплеем, потом он развернул меня так, чтобы мне не было видно, и прикрепил микрофон к моей гортани.

– Еще раз.

Пэт сказал:

Внимание… – опять начал тикать. Я старался, как мог, чтобы тикать с ним одновременно, но это было совершенно дурацкое занятие. Я услышал, как Бэбкок тихо произнес:

– Это исключило обратную связь и задержку из-за конечности скорости звука. Жаль, что мы не можем получше измерить скорость передачи сигнала. По нервным синапсам.

Фрик сказал:

– А с Деверо ты говорил?

Я продолжал тикать.

– А теперь, юная леди, прогон в обратную сторону, – сказал Бэбкок, надевая на меня наушники. Я сразу же услышал тиканье вроде того, какое издавал Пэт. – Вы, молодой человек, слушаете сейчас спектральный метроном, ритм которого задается монохроматическим светом. Прежде чем мы покинули Землю, он был синхронизирован с тем, который использует ваш брат. А теперь – тикайте ему.

Я начал тикать. Занятие это прямо гипнотизировало; легче было войти в ритм и тикать вместе с метрономом, чем выбиться из этого ритма. Не обращать на него внимания было невозможно. Меня стало клонить в сон, но я продолжал тикать; остановиться я просто не мог.

– Конец прогона, – возвестил Бэбкок. Тиканье прекратилось, я снял наушники и потер свои уши.

– Доктор Бэбкок?

– Да?

– А как вы сможете отличить один тик от другого?

– Что? Ты, конечно, не сможешь, а О’Тул – сможет. Он все записал на пленку. То же самое и на другом конце. Да ты не бери в голову, просто старайся не сбиться с ритма.

Вся эта ерунда продолжалась еще час с лишним; иногда передавал Пэт, иногда – я. В конце концов О’Тул поднял глаза и сказал.

– Усталость начинает все портить, док. Вторые производные быстро растут по всей серии.

– Ладно, тогда кончаем, – объявил Бэбкок. Он повернулся ко мне. – Можете поблагодарить от моего имени своего брата и отключайтесь.

Командор Фрик и Анна вышли, а я остался. Через некоторое время доктор Бэбкок поднял глаза и сказал:

– Можешь идти, парень. Спасибо.

– Э-э-э, доктор Бэбкок?

– Чего тебе?

– Не могли бы вы рассказать мне, зачем все это?

На лице его появилось удивление, затем он сказал:

– Извини. Я не привык использовать людей вместо приборов, уже забыл, как это… Хорошо, садись. Вот для этого-то вас, телепатов, и взяли на корабль: для исследования природы времени.

Я посмотрел на него с недоверием.

– Сэр? Я думал, мы здесь для того, чтобы сообщать о планетах, которые мы надеемся обнаружить.

– А, это… Ну, наверное, и это тоже, но только исследование времени значительно важнее. Людей и так чересчур много, зачем еще новые колонии? Математик может решить проблему народонаселения в одно мгновение – просто перестрелять всех через одного.

Мистер О’Тул пробормотал, не поднимая глаз:

– За что я люблю вас, шеф, так это за доброту и великодушие.

– Там, на галерке, потише, пожалуйста. Так вот, сегодня, сынок, мы пытались узнать, сколько сейчас времени.

Видимо, все мое непонимание отразилось на лице, так как он продолжал:

– Да, конечно, мы знаем, сколько сейчас времени… но их слишком много, и все они разные. Видишь эту штуку? – Он указал на экран дисплея, неустанно тикавший каждую секунду. – Это гринвичское время, принятое по радио с поправкой на относительную скорость и ускорение. Затем есть другое время, которое ты слышал в наушниках; по этому времени живет корабль. И есть еще то время, которое ты получаешь от своего брата и передаешь нам. Мы пытаемся сравнить все три времени, но проблема в том, что в цепочку пришлось включить людей, а одна десятая секунды – слишком малое время для нервной системы человека, хотя в физике микросекунда – вполне измеримый отрезок времени. Обычная радарная система отсчитывает микросекунды с той же легкостью, с какой ты нарезаешь фунт масла. Поэтому мы повторяем серии множество раз, чтобы попытаться как-то скомпенсировать свое несовершенство.

– Понятно, но что вы надеетесь обнаружить?

– Если бы я «надеялся», я бы сейчас этим не занимался. Но можно выразить это так: мы пытаемся узнать, что значит слово «одновременно».

Мистер О’Тул поднял глаза от своего пульта.

– Если оно вообще что-нибудь значит.

Мистер Бэбкок искоса взглянул на него.

– Ты еще здесь? «Если оно вообще что-нибудь значит». Сынок, начиная со времени великого доктора Эйнштейна слова «одновременность» и «одновременно» считаются у физиков непристойными. Мы изгнали саму концепцию одновременности, заявили, что она не имеет смысла, и построили великолепное здание теоретической физики без него. А тут явились вы, телепаты, и все порушили. Не надо этого виноватого вида, в любом доме нужно время от времени устраивать уборку. Если бы вы занимались своими фокусами, придерживаясь скорости света, вам бы отвели строчку в учебниках и забыли о вас. Но ведь вы нагло настаиваете на том, что проделываете все это со скоростью неизмеримо большей, чем скорость света, отчего вам рады не больше, чем свинье на свадьбе. Вы раскололи нас, физиков, на две школы: на тех, которые хотят объявить вас чисто психологическим явлением, до которого физике нет дела, ребят, считающих, что «вот мы закроем глаза – и оно само исчезнет», и на другую школу, которая понимает: то, что вы делаете, чем бы это ни было, поддается измерению и, следовательно, дело физиков – провести эти измерения и включить их в общую картину… Ведь физика в первую очередь – умение измерять различные объекты и приписывать им определенные численные значения.

О’Тул сказал:

– Не ударяйся так в философию, шеф.

– Иди ты к своим цифрам, О’Тул. У тебя просто нет души. Так вот, эти ребята хотят измерить, как быстро вы это делаете. Их уже не пугает сама скорость – они успели оправиться от потрясения, узнав, что вы делаете это быстрее скорости света, – но они хотят точно знать, насколько быстро. Они не могут принять идею о том, что вы делаете это «мгновенно», для этого им придется отречься от прежней веры и перейти в другую церковь. Они хотят получить некую определенную скорость распространения сигнала, во столько-то раз больше скорости света. Тогда они смогут видоизменить свои прежние уравнения и со счастливыми лицами вернуться к своим забавам.

– Именно так они и сделают, – согласился О’Тул.

– А еще есть третий подход, правильный, то есть мой собственный.

О’Тул, не поднимая глаз, громко закашлялся.

– Опять твоя астма? – озабоченно осведомился Бэбкок. – Кстати, ты получил уже результаты?

– Они, как и раньше, делают это за нулевое время. Время задержки в измерениях то положительное, то отрицательное, и все отклонения не превосходят ошибки измерения.

– Вот видишь, сынок, это и есть верный подход. Измерь, как это происходит, и будь что будет.

– Вы только послушайте!

– Да стихни ты, ренегат! К тому же вы, телепаты, даете нам первую реальную возможность проверить еще одно обстоятельство. Ты знаком с релятивистскими преобразованиями?

– Вы имеете в виду уравнения Эйнштейна?

– Конечно. Ты помнишь преобразование времени?

Я задумался. Мы с Пэтом учили начала физики в первый год обучения, но это было очень давно. Я взял лист бумаги и написал, как мне это помнилось:

– Вот-вот, – согласился доктор Бэбкок. – При относительной скорости «v» временной интервал в первой системе отсчета равен временному интервалу во второй системе отсчета, умноженному на квадратный корень из единицы минус квадрат относительной скорости, деленный на квадрат скорости света. Конечно, это особый случай, для постоянных скоростей, при ускорении все выглядит сложнее. Но было очень много разногласий относительно того, что означает временное уравнение, если оно вообще что-либо означает.

– Что? – выпалил я. – Но мне казалось, что теория Эйнштейна доказана. – Я вдруг подумал, что, если уравнения теории относительности ошибочны, нам предстоит очень долгая прогулка. Тау Кита, наша первая остановка, находится в одиннадцати световых годах от Солнца… и это только первая, остальные гораздо дальше.

Но ведь все говорили, что, когда мы приблизимся к скорости света, месяцы промелькнут, подобно дням. И уравнения это подтверждают.

– Слушай меня внимательно. Каким образом ты можешь доказать, что в птичьем гнезде есть яйца? Не надо напрягать извилины: просто влезть на дерево и проверить. Другого способа нет. Вот мы теперь как раз и лезем на дерево.

– Отлично! – сказал О’Тул. – Иди влезь на дерево.

– Что-то шумно стало. Одна школа считает, что уравнение обозначает следующее: если посмотреть на часы с мимо летящей звезды… чего сделать нельзя… то увидишь на них другое время, но реального растяжения и сжатия времени нет – как бы ни понимать слово «реальное». Другая школа указывает на сопутствующие уравнения для длины и массы и считает, что знаменитый опыт Майкельсона – Морли показал, что преобразование длины является «реальным», а увеличение массы вычисляется и используется в кинематике ускорителей частиц, да и везде в ядерной физике – например, в факеле, ускоряющем этот корабль. Поэтому, рассуждали они, изменение скорости течения времени тоже должно быть реальным, так как сопутствующие уравнения проверены на практике. Но точно никто не знает. Надо влезть на дерево и посмотреть.

– А когда мы узнаем? – Меня не покидало беспокойство. С тем, что я пробуду на корабле несколько лет, по эйнштейновскому времени, я согласился заранее. О том, что я могу за это время погибнуть, как предостерегал нас дядя Стив, я решил не задумываться. Но умереть на «Элси» от старости – на это я как-то не рассчитывал. Перспектива была мрачная – пожизненное заключение в этих стальных стенах.

– Когда? Да мы уже знаем.

– Знаете? И как же?

– Ты, сынок, меня не торопи. Мы в пути уже пару недель, с ускорением в сто двадцать четыре процента g, теперь мы достигли скорости примерно девять тысяч миль в секунду. Отошли мы еще не слишком далеко, считай, семь с половиной световых часов или около пяти триллионов четырехсот пятидесяти миллионов миль. Пройдет еще почти год, пока мы станем подбираться к скорости света. Несмотря на это, у нас уже заметная доля скорости света, около пяти процентов. Вполне достаточно для проверки. Все очень легко измерить – с помощью вас, телепатов.

– И что, сэр? Есть реальная разница во времени? Или только относительная?

– Ты используешь неправильные термины. Однако оно «реально», если только это слово вообще что-то значит. В настоящее время отношение приблизительно равно девяноста девяти и девяти десятым процента.

– Если уж быть точным, – добавил мистер О’Тул, – замедление Бартлетта – это технический термин, который я только что придумал. Ну так вот, его замедление от времени его близнеца достигло к настоящему моменту двенадцати десятитысячных.

– Значит, ты сделал меня лжецом на одну пятидесятую процента? – пожаловался Бэбкок. – О’Тул, зачем я только тебя взял?

– Затем, чтобы кто-то считал за тебя арифметику, – с достоинством парировал ассистент.

Пэт сказал мне, что не хочет, чтобы я присутствовал при операции, но я все равно явился. Я заперся в своей каюте, чтобы мне никто не помешал, и подключился к нему. Он, вообще-то, не протестовал – когда я с ним заговаривал, он отвечал, – и чем ближе была операция, тем больше он говорил… беспечная болтовня обо всем и ни о чем. Меня это не обманывало.

Когда Пэта покатили в операционную, он сказал:

Том, поглядел бы ты на моего анестезиолога. Хорошенькая, как майское утро, и как раз нужного размера, чтобы усадить на колени.

А разве лицо не под маской?

Ну, не совсем. Видны ее хорошенькие голубые глазки. Я, пожалуй, спрошу, что она делает сегодня вечером.

Моди это не понравится.

Не надо мешать в это дело Моди. Должны же быть хоть какие-нибудь привилегии у больного человека. Подожди секунду. Я ее спрошу.

Что она сказала?

Она сказала: «Ничего особенного» – и что я в ближайшие дни буду занят тем же самым. Но номер я у нее получу.

Пять против двух, что она не скажет.

Ну, попробую… ох, ох! Поздно, они начинают. Том, ты не поверишь, эта игла, она толщиной с воздушный шланг. Она хочет, чтобы я посчитал. Ладно, для смеху… раз… два… три…

Пэт дошел до семи, и я считал вместе с ним. Тем временем меня все больше и больше охватывало невыносимое напряжение и страх. Теперь я понял, что Пэт, возможно, все это время был уверен, что не выйдет из наркоза. На счете «семь» он сбился, но его мозг не замолк. Возможно, те, которые стояли вокруг операционного стола, считали, что он потерял сознание, но я-то знал, что это не так; он был заперт внутри и кричал, кричал, чтобы его выпустили.

Я крикнул ему, и он отозвался, но мы не могли найти друг друга. А потом я сам оказался в этой ловушке, заперт, потерян, сбит с толку, так же как он, и оба мы растерянно метались во тьме, холоде и одиночестве того места, куда приходит смерть.

А потом я почувствовал, как нож рассекает мою спину, и закричал.

Следующее, что я помню, – это несколько лиц, плавающих надо мной. Кто-то произнес:

– Доктор, он, кажется, приходит в себя. – Этот голос не принадлежал никому, он доносился откуда-то издалека.

Потом осталось только одно лицо, и оно спросило:

– Тебе лучше?

– Пожалуй. А что со мной случилось?

– Выпей это. Вот, я приподниму твою голову.

Когда я снова пришел в себя, то воспринимал окружающее уже гораздо лучше и сообразил, что нахожусь в корабельном лазарете. Здесь же находился доктор Деверо, он смотрел на меня.

– Ну что, молодой человек, вы решили к нам вернуться?

– Откуда вернуться? Доктор, что случилось?

– Точно не знаю, но ты показывал классическую клиническую картину пациента, умирающего от послеоперационного шока. К тому времени как мы взломали твою дверь, ты зашел уже очень далеко и доставил нам много хлопот. Ты сам-то можешь что-нибудь про это рассказать?

Я попытался думать и вдруг вспомнил. Пэт! Я окликнул его:

Пэт! Где ты там?

Ответа не было. Я попробовал снова, но он снова не ответил, и тогда я понял. Я сел в койке и с трудом выдавил:

– Мой брат… он умер!

Доктор Деверо сказал:

– Чушь! Успокойся. Ложись. Он жив… если только не умер за последние десять минут, в чем я сильно сомневаюсь.

– Но я не могу с ним связаться! Откуда вы знаете? Я же говорю вам – я не могу с ним связаться!

– Слезь-ка со стенки. Знаю, потому что все утро следил за ним через вахтенного телепата. Он спит после восьми кубиков гипнала, потому ты и не можешь его добудиться. Сынок, я, наверное, идиот – да что там, я точно идиот, предупреждаю тебя: держись от меня подальше – ведь я же давно имею дело с человеческим мозгом и мог сообразить, хотя бы приблизительно, что случится с тобой при этих обстоятельствах. Меня немного извиняет только то, что с такой ситуацией я сталкиваюсь впервые.

Я немного успокоился. Если Пэта накачали снотворным, то было понятно, почему я не мог его разбудить. Направляемый вопросами доктора Деверо, я кое-как сумел рассказать, что случилось, – конечно, очень приблизительно, ведь невозможно рассказать другому, что происходит у тебя в голове.

– Доктор, а операция прошла успешно?

– Пациент в хорошем состоянии. Поговорим об этом после. А сейчас повернись.

– Что?

– Перевернись на живот, я хочу взглянуть на твою спину. – Он поглядел на мою спину, потом подозвал двоих врачей, чтобы на нее полюбоваться. Потом ее потрогал. – Больно?

– Ой! Да, там очень больно. Что с моей спиной, доктор?

– Вообще-то, ничего. Но у тебя появились два замечательных шрама, как раз соответствующие надрезам при операции Макдугала… а как раз эту операцию и делали твоему брату.

– Что это значит?

– Это значит, что человеческий мозг – штука сложная и мы мало о нем знаем. А теперь перевернись и спи. Я продержу тебя пару дней в постели.

Я не собирался спать, но все равно заснул. Меня разбудил Пэт:

Эй, Том! Где ты там? Просыпайся!

Здесь я. В чем дело?

Том… у меня опять появились ноги!

Ага, знаю, ответил я и снова заснул.

Глава 9

Родственные отношения

Теперь, когда Пэту вылечили его паралич, я вроде должен был быть сам не свой от счастья, ведь теперь у меня было все, чего я хотел. Но почему-то так не получалось. До несчастья с ним я понимал, почему мне плохо: он летит, а я – нет. Потом я чувствовал себя виноватым: я получаю то, чего хотел он, из-за случившейся с ним беды. Нехорошо было радоваться, когда Пэт стал калекой – особенно когда его увечье принесло мне то, чего я хотел.

Поэтому я должен был радоваться, когда у него все стало в порядке.

Попадали вы когда-нибудь на вечеринку, где, по идее, вам должно быть страшно весело, но вдруг обнаруживается, что никакого веселья нет и в помине? Без всякой причины, просто веселья нет как нет, и весь мир видится серым и безвкусным?

Некоторые из причин своего угнетенного состояния я понимал. Во-первых, Дасти, но с ним разобрались. Потом с разными прочими, особенно со связистами, стоявшими вахты вместе с нами, которые называли нас «психами» и другими малоприятными словами, да и вели они себя с нами соответственно. Но капитан и с этим решительно покончил, а когда мы получше познакомились с командой, люди и вообще позабыли все эти глупости. Жанет Меерс, релятивистка, была мгновенным вычислителем, что делало ее таким же «психом», но коллеги воспринимали эту ее способность как что-то само собой разумеющееся. И через некоторое время для них само собой разумеющимся стало и то, что делали мы, телепаты.

Когда мы вышли из области радиосвязи с Землей, капитан вывел нас из подчинения командора Фрика и организовал в особое подразделение. Возглавлял его «дядюшка» Альфред Макнил, а Руперт Хауптман стал его помощником; это означало, что Руп следил за вахтенным расписанием, а дядя Альф заведовал нашим питанием и более-менее присматривал за тем, как мы себя ведем. Все мы очень любили дядю, так что старались не доставлять ему много хлопот; если же кто из нас и срывался, вид у дяди становился такой несчастный, что остальная наша компания быстро ставила провинившегося на место. И это срабатывало.

Думаю, капитан сделал так по совету доктора Деверо. Никуда не денешься, командору Фрику мы очень не нравились. Быть радиоинженером, всю свою жизнь работать со все более и более совершенным коммуникационным оборудованием, а потом появляются какие-то люди и делают все лучше, быстрее и вообще без оборудования. Трудно его винить, мне на его месте тоже было бы как-то не по себе. С дядей Альфом нам было лучше.

Пожалуй, мое настроение было отчасти связано с «Васко да Гама». Хуже всего в космосе то, что там абсолютно ничего не происходит. По этой причине самым большим событием дня была наша утренняя газета. Весь день вахтенные телепаты записывали земные новости (конечно, когда не были заняты приемом и передачей сообщений, но это занимало немного времени). Информационные агентства оказывали нам свои услуги бесплатно, Дасти добавлял сюда еще и картинки, передаваемые его братом Расти. Связист, несущий ночную вахту, все это редактировал, а телепат и связист ранней утренней вахты печатали газету; к завтраку она была в столовой. Объем газеты ограничивался только тем, сколько материала могут подготовить столь немногочисленные «газетчики». Кроме новостей из Солнечной системы, у нас были также и корабельные новости, не только с нашего «Элси», но и с одиннадцати других кораблей. У всех (кроме меня) были знакомые на других кораблях. Или они встречались в Цюрихе, или, как старые космонавты вроде капитана и многих других, были уже давно знакомы со своими коллегами.

Новости с кораблей обычно относились к повседневной жизни, но нам они были интереснее новостей с Земли и из системы; корабли нашего флота были нам как-то ближе, хотя находились они в миллиардах миль от нас и с каждой секундой – все дальше и дальше. Когда Рэй Гилберти и Сумира Ватанабе поженились на борту «Лейфа Эрикссона»[36], радостное событие это отмечалось на всех кораблях. Когда на «Пинте»[37] родился ребенок и нашего капитана избрали крестным отцом, мы были горды.

Кас Уорнер связывал нас с «Васко да Гама», а мисс Гамма Фэтни – с «Марко Поло»[38] и «Санта-Марией»[39] через своих близнецов мисс Альфу и мисс Бету, но новости мы получали со всех кораблей, по эстафете. Корабельные новости никогда не сокращались, даже если для этого приходилось сильно урезать земные. Мамочка О’Тул уже жаловалась, что, если газета станет еще больше, придется или выдавать чистые простыни и наволочки только раз в неделю, или приказать, чтобы техники организовали ей еще одну прачечную для того, чтобы стирать старые газеты. Как бы там ни было, пока что у экологического отдела для всех номеров находилась свежая бумага.

Мы даже иногда делали дополнительные выпуски, – например, когда Люсиль ля Вон получила титул «Мисс Солнечная система» и Дасти изготовил такое отличное ее изображение, что можно было поклясться – это фотография. Из-за этого мы лишились некоторого количества бумаги; многие пришпиливали эту иллюстрацию у себя на стенках, вместо того чтобы вернуть на переработку, – я и сам так сделал. Я даже получил на свою автограф у Дасти. Моя просьба его поразила, но все равно доставила ему удовольствие, хотя говорил он об этом пренебрежительно. Я считаю, что художник имеет право на признание, даже если он мелкий вредный паразит вроде Дасти.

Я все это к тому, что «Элси таймс» была кульминационным событием каждого нашего дня, а корабельные новости были их самой важной частью.

Той ночью я не стоял на вахте, но все равно к завтраку опоздал. Когда я вбежал в столовую, все, как обычно, читали «Таймс», но к еде никто не притронулся. Плюхнувшись между ван Хоутеном и Пруденс, я спросил:

– В чем дело? Чего они все?

Пру молча протянула мне «Таймс».

Первая страница была в черной рамке. По верху ее огромными буквами шло: «„ВАСКО ДА ГАМА“ ПОТЕРЯН».

Я не поверил. «Васко» направлялся к Альфе Центавра, но ему было лететь туда еще четыре года по земному времени. Он даже не приблизился к скорости света. Там, где он находился, вообще ничего не могло произойти. Это была какая-то ошибка.

Я перевернул лист, чтобы прочитать подробности на второй странице. Там, в рамке, было сообщение коммодора с «Санта-Марии»: «Официальное заявление. Сегодня в 03:34 по Гринвичу МЗК „Васка да Гама“ (ФДП 172) прекратил выходить на связь. В этот момент действовали две специальные линии связи: одна с Землей, одна с „Магелланом“[40]. В обоих случаях связь прекратилась без предупреждения, в середине сообщения, в один и тот же момент приведенного времени. Корабль был укомплектован одиннадцатью специальными связистами. Связаться с кем-либо из них не оказалось возможным. В свете изложенного следует считать корабль погибшим со всем экипажем».

Сообщение ФДП констатировало только, что контакт с кораблем утрачен. Было еще заявление нашего капитана и заметка подлиннее, включавшая в себя комментарии, полученные с других кораблей. Я прочитал все это, но главное содержалось в заголовке: «Васко» ушел туда, куда уходят все невернувшиеся корабли.

Тут до меня вдруг дошло, и я поднял глаза. Место Каса Уорнера было пусто. Дядя Альф поймал мой взгляд и тихо сказал:

– Он уже знает, Том. Капитан разбудил его и сказал, как только это случилось. Одно хорошо: что он не был связан в этот момент с братом.

Я не был уверен, что здесь дядя Альф прав. Если бы так случилось с Пэтом, я хотел бы быть с ним в последний момент, ведь хотел бы? Пожалуй, размышлял я, хотел бы. И во всяком случае, я был уверен, что сам-то дядя хотел бы держать за руку свою Лапочку, если бы что-то случилось, и ей пришлось уйти туда, откуда не возвращаются, раньше него. А Кас и его брат Калеб были очень близки, это я знал.

В тот же день капитан провел заупокойную службу, дядя Альфред прочел короткую проповедь, а мы все вместе пропели «Молитву о путешествующих». А потом мы притворились, что никогда не было корабля под названием «Васко да Гама». Но это было только притворство.

Кас ушел с нашего стола, и мамочка О’Тул взяла его к себе ассистентом. Кас и его брат работали в отеле, до того как их завербовал ФДП, и Кас очень ей пригодился: поддерживать экологический баланс на корабле с двумя сотнями людей – работенка не из легких. Господи, да просто выращивание пищи для этих двухсот человек, не будь это даже связано еще и с поддержанием атмосферного баланса, – серьезное дело. Одно обслуживание гидропонных плантаций и дрожжевых культур занимало все рабочее время девяти человек.

Через несколько недель Кас уже взял на себя писанину и надзор за всеми хозяйственными делами корабля, и мамочка О’Тул смогла полностью посвятить свое время научным и техническим вопросам, только за камбузом она продолжала присматривать.

И все же «Васко да Гама» не должен был нагнать на меня такую тоску. Я никого не знал на этом корабле. Если уж Кас с этим справился и вернулся к нормальной полезной жизни, то у меня не было оснований хандрить. Нет, я думаю, это из-за моего дня рождения.

В нашей столовой было два календаря, вроде тех, какие висят в банках, а под каждым из них – большие электронные часы, управляемые из вычислительного центра релятивистов. После старта на всех были одинаковое время и дата по Гринвичу. Потом, по мере того как мы ускорялись и скорость наша приближалась к световой, «замедление» между «Элси» и Землей начало проявляться все заметнее – и часы расходились все больше и больше. Сперва мы это обсуждали, а потом просто перестали обращать внимание на часы с земным временем. Что толку знать, что сейчас уже три часа ночи следующей среды по Гринвичу, если на корабле как раз обеденное время? Это вроде часовых поясов и линии перемены дат на Земле, обычно они всем до лампочки. Я даже не обращал внимания на ворчание Пэта по поводу того, в какое странное время приходится иногда работать; сам-то я стоял вахты в любое время суток.

Поэтому для меня как гром среди ясного неба прозвучал голос Пэта, когда он свистом разбудил меня посреди ночи и весело прокричал:

С днем рождения!

Как? С чьим?

С твоим, придурок. Нашим. Что с тобой? Считать разучился?

Но ведь…

Да подожди ты. Сейчас как раз вносят торт и все собираются петь «С днем рождения». Я спою вместе с ними, для тебя.

Пока они занимались этими делами, я встал, натянул штаны и прошел в столовую. По корабельному времени была глубокая ночь, и здесь горело только дежурное освещение. В его свете я рассмотрел часы и календари – так и есть, по Гринвичу был наш день рождения, а если гринвичское время пересчитать на наше, домашнее, там сейчас как раз ужин.

Но это же не мой день рождения. Я живу по другому времени, и это казалось неправильным.

Задул все с одного раза, малыш, радостно объявил Пэт. Теперь-то уж мы обязательно продержимся еще год. Мама спрашивает, испекли ли тебе тортик?

Скажи ей, что да.

Ничего, мне, конечно, не пекли, но я был не в настроении объяснять, что и почему. Мама легко начинает нервничать, даже если ей не объясняешь эйнштейновскую концепцию времени. А вот Пэт мог бы и сам понять.

Родители подарили Пэту новые часы, и он сообщил: для меня оставили коробку конфет, – разрешаю ли я открыть ее и пустить по кругу? Я сказал ему: «Валяйте», уже не зная, то ли испытывать благодарность за то, что обо мне помнили, то ли обидеться за «подарок», которого я не могу ни потрогать, ни увидеть. Чуть позднее я заявил Пэту, что мне надо спать и, пожалуйста, пусть скажет всем «спокойной ночи» и «спасибо» от меня. Но заснуть не получилось. Я лежал без сна, пока в коридорах корабля не зажглись огни.

Через неделю меня на столе ждал праздничный торт, и все пели мне «С днем рождения» и надарили мне уйму приятных, но совершенно бесполезных подарков – много ли можно подарить человеку на борту корабля, когда все вы питаетесь в одной столовой и все, что вам нужно, берете с одних и тех же складов. Когда кто-то заорал: «Речь!» – я встал и сказал всем спасибо, а потом я танцевал с девушками. И все-таки я не чувствовал радости от своего дня рождения, потому что тогда, несколько дней назад, у меня уже был день рождения.

Кажется, на следующий день дядя Стив заглянул ко мне в каюту.

– Где это вы скрываетесь, юноша?

– Чего? Нигде.

– Вот и я так думаю. – Он расположился на моем стуле, а я снова уселся на койку. – Как только я ни начну тебя высматривать, тебя всегда нигде нет. Ты же не все свое время стоишь вахты или работаешь. Так где же ты?

Я не ответил. Где-где! Там, где я чаще всего бываю, на койке, разглядывая потолок. Дядя Стив продолжал:

– Я уже давно понял, что, если кто-нибудь на борту корабля приобретает привычку забиваться в угол, не надо ему мешать. Одно из двух: или он справится с этим сам, или он в один прекрасный день выйдет через шлюз наружу, не потрудившись надеть скафандр. Как бы там ни было, он не хочет, чтобы его трогали. Но ты – сын моей сестренки, я за тебя отвечаю. В чем дело? По вечерам ты никогда не приходишь повеселиться или сыграть и ходишь везде с вытянутой физиономией. Что тебя гложет?

– У меня все в порядке! – со злостью крикнул я.

Дядя Стив презрительно выругался.

– Выкладывай, малыш. Ты совсем изменился с того времени, как пропал «Васко». Из-за этого? Нервишки сдают? Если так, то у доктора Деверо есть уйма синтетической отваги. В таблетках. Совсем не обязательно, чтобы кто-нибудь знал, что ты их глотаешь, – и стыдиться тут нечего, у любого нервы могут сдать. Не хочу даже и рассказывать тебе, в какой отвратительной форме это было у меня, когда я первый раз попал в заварушку.

– Нет, не думаю, что это страх. – Про себя я подумал: а может и вправду? – Дядя Стив, что случилось с «Васко»?

Он пожал плечами.

– То ли факел пошел вразнос, то ли врезались во что-нибудь.

– Но ведь факел не может пойти вразнос… ведь правда не может? И врезаться там не во что.

– Верно. И то и другое. Но если факел все же взорвался? В миллионную долю секунды корабль превратился в маленькую звезду. Легче способа умереть и не придумаешь. В первом варианте все произойдет почти так же быстро, не успеешь и заметить. Ты задумывался когда-нибудь, сколько кинетической энергии мы набрали в эту посудину при такой скорости? Док Бэбкок говорил, что когда мы достигнем скорости света, то станем просто-напросто плоским волновым фронтом, хотя при этом будем весело лопать картошку с кетчупом, ничего такого не ощущая.

– Только скорости света мы никогда не достигнем.

– Доктор тоже подчеркивал это. Мне надо было сказать «если». Так тебя это беспокоит, малыш? Боишься, что летим-летим, а потом – трах! Как «Васко»? Если ты этого боишься, то подумай о том, что почти все способы умереть в своей постели куда хуже… Особенно если ты будешь настолько глуп, что умрешь от старости. Я лично надеюсь этого избежать.

Мы много говорили, но ни до чего не договорились. На прощание он пригрозил, что будет вытаскивать меня из каюты, если я буду проводить там слишком много времени. Думаю, дядя Стив пожаловался на меня доктору Деверо, хотя оба они яростно это отрицали.

Как бы там ни было, назавтра доктор Деверо остановил меня, отвел к себе в каюту, усадил и начал со мной беседовать. Каюта у него была большая, удобная и неряшливая; в лазарете он никогда никого не принимал.

Я сразу спросил, с чего это он вдруг захотел со мной поговорить.

Доктор с невинным видом широко раскрыл свои лягушачьи глазки.

– Да просто встретил тебя, Том. – Он приподнял со стола пачку перфокарт. – Видишь? Вот со сколькими я беседовал на этой неделе. Надо же делать вид, что я честно отрабатываю свою зарплату.

– Ну, на меня вам не стоит тратить время. У меня все отлично.

– Том, да я же просто обожаю тратить время. Знаешь, психология – классная халтурка. Не надо драить руки перед операцией, не надо заглядывать в чьи-то грязные глотки, ты просто сидишь и притворяешься, что слушаешь. А кто-то тебе рассказывает про то, как был маленьким мальчиком, который не любил играть с другими маленькими мальчиками… А теперь ты поговори со мной немного. Расскажи мне все, что тебе хочется рассказать, а я пока вздремну. Если ты будешь говорить достаточно долго, я сумею отдохнуть после покера, за которым провел эту ночь, и в то же время выполню дневную норму работы.

Я пытался говорить, ничего при этом не рассказывая. Пока я этим занимался, меня окликнул Пэт. Я попросил его «перезвонить» потом, сейчас я занят. Доктор Деверо следил за моим лицом и неожиданно спросил:

– О чем ты сейчас подумал?

Я объяснил ему, что это не спешно, просто брат хотел со мной поговорить.

– Хм… Том, расскажи мне немного о своем брате. В Цюрихе у меня не было времени познакомиться с ним получше.

И не успел я опомниться, как оказалось, что я наговорил доктору уйму всего про нас с Пэтом. Почему-то рассказывать ему было очень легко. Два раза мне уже казалось, что он заснул, но, как только я замолкал, доктор просыпался, что-нибудь спрашивал, и все начиналось сначала.

В конце концов он сказал:

– Знаешь, Том, идентичные близнецы исключительно интересны для психолога – уж не будем говорить про генетиков, социологов и биохимиков. Вы развиваетесь из одной яйцеклетки настолько одинаковыми, насколько это вообще возможно для биологических структур. А потом вы становитесь двумя разными личностями. Появляются ли эти различия в результате воздействия среды? Или тут действует еще какой-нибудь фактор?

Я немного поразмыслил:

– Вы хотите сказать «душа», доктор?

– Мм… спроси меня в следующую среду. У людей бывают иногда собственные, очень личные взгляды, которые несколько отличаются от их научных, публичных мнений… Это не важно. Важно то, что вы, близнецы-телепаты, – очень интересные объекты. Я сильно подозреваю, что сопутствующие результаты проекта «Лебенсраум» будут, как и обычно, значительно существеннее планируемых результатов.

– Какие результаты, доктор? Простите, я не расслышал.

– Что? Сопутствующие. Когда идешь накопать червей и натыкаешься на золото. В науке происходит сплошь и рядом. Именно поэтому «бесполезная» чистая наука значительно полезнее «прикладной». Но поговорим лучше о тебе. Я не могу помочь тебе справиться с твоими проблемами – ты должен сделать это сам. Но давай попритворяемся немного, что я все-таки могу, надо же чем-то оправдывать деньги, которые мне платят. Так вот, два обстоятельства совершенно очевидны: первое – ты не любишь своего брата.

Я начал было протестовать, но он только отмахнулся.

– Дай мне договорить. Почему ты так уверен, что я не прав? Ответ: потому, что тебе с самого рождения твердили, что ты его любишь. Братья и сестры всегда «любят» друг друга, это основа нашей цивилизации, такая же, как мамин яблочный пирог. И люди обычно верят тому, что им вдалбливают с ранних лет достаточно часто. Пожалуй, очень хорошо, что они верят в эту братскую любовь, ведь у братьев и сестер зачастую гораздо больше поводов и оснований ненавидеть друг друга, чем у кого-либо другого.

– Но я же и вправду люблю Пэта. Просто…

– «Просто» что? – мягко, но настойчиво спросил он, когда я запнулся.

Я не ответил, и он продолжал:

– Просто у тебя есть все основания не любить его. Он изводил тебя, он помыкал тобой, он хватал все, что захочет. Если у него не получалось это напрямую, он использовал вашу мать, чтобы она поработала над отцом и в результате все вышло по его желанию. Он получил даже девушку, с которой ты хотел встречаться сам. Так за что же тебе его любить? Если бы этот парень был посторонним, а не твоим братом-близнецом – любил бы ты его за все это? Или ты бы его ненавидел?

Мне это как-то не очень понравилось.

– Пожалуй, доктор, я не совсем справедлив по отношению к нему. Не думаю, чтобы Пэт понимал, что все выхватывает у меня из-под носа; и я уверен, что родители не собирались заводить любимчиков. Может быть, я просто слишком себя жалею.

– Может быть, и так. Может быть, во всем твоем рассказе нет ни слова правды, а ты органически не способен понять, что справедливо, когда это касается тебя самого. Но самое главное то, как ты сам это воспринимаешь. И ты, конечно же, не любил бы такого человека, разве только он твой брат-близнец, и ты, конечно же, обязан его любить. В тебе борются две силы, и поэтому внутреннее твое беспокойство не прекратится, пока ты не решишь, какая из них ложная, и не изгонишь ее. Ну а это уж твое личное дело.

– Но… да какого черта, доктор, я же точно люблю Пэта!

– Любишь? В таком случае лучше выкинь куда-нибудь свою мысль, что все эти годы он всегда отхватывал лучший кусок, но я сомневаюсь, что ты это сделаешь. Ты привязан к нему, как все мы привязаны к привычным нам вещам: старым туфлям, старым трубкам; даже знакомый нам черт лучше незнакомого. Ты к нему лоялен. Он необходим тебе, и ты ему тоже. Но любить его? Это кажется крайне сомнительным. С другой стороны, если ты хорошенько осознаешь своей головой, что больше не нужно любить его или даже испытывать к нему симпатию, тогда, возможно, он начнет тебе немного нравиться таким, какой он есть. Несомненно, ты станешь к нему терпимее, хотя я очень сомневаюсь, что Пэт когда-нибудь тебе по-настоящему понравится. Он довольно неприятный малый.

– Это неправда! Его всегда все любили.

– Только не я. Мм… Том, я тебя немного обманул. Я совсем не так плохо знаком с твоим братом. По правде говоря, оба вы не слишком симпатичны и очень похожи друг на друга. Ты только не обижайся, я терпеть не могу симпатичных людей, ото всей этой «простоты и приятности» меня просто тошнит. Мне нравятся упрямые, малосимпатичные люди, в которых чувствуется этакая твердая сердцевина заботы о своих интересах, – очень для меня удачно, имея в виду мою профессию. Ты и твой братец примерно в равной степени эгоистичны, только у него этот эгоизм удачнее осуществляется на практике. И кстати. Вот он-то тебя любит.

– Что?

– Ничего. Любит, как собачку, всегда прибегающую, если ее позвать. У него к тебе покровительственное отношение, пока это не противоречит его собственными интересами. Но в то же время он тебя слегка презирает, считает слабаком, а в его варианте Писания кроткие не наследуют землю, она для парней вроде него.

Я кое-как переварил все услышанное и начал выходить из себя. Я не сомневался, что Пэт относится ко мне именно так – покровительствует и старается, чтобы мне достался кусок пирога… если, конечно же, ему достанется больший.

– Второе очевидное обстоятельство, – продолжал доктор Деверо, – заключается в том, что ни ты, ни твой брат не хотели лететь в эту экспедицию.

Это было настолько неверно и несправедливо, что я открыл рот, но не смог ничего сказать. Доктор Деверо взглянул на меня.

– Да? Ты собирался что-то сказать?

– Ну, это самая большая глупость, какую я когда-нибудь в жизни слышал, доктор! Единственный настоящий раздор между Пэтом и мной и был как раз из-за того, что мы оба хотели лететь, а мог только один.

Доктор покачал головой.

– Ты все перепутал. Вы оба хотели остаться, но мог только один. И твой брат, как обычно, выиграл.

– Нет, он не… ну да, он выиграл, выиграл шанс лететь, а не наоборот. И полетел бы, если бы не тот несчастный случай.

– Да-да, «тот несчастный случай», конечно. – Доктор Деверо так долго сидел неподвижно, свесив голову и сцепив руки на животе, что я опять подумал, что он заснул. – Том, я сейчас расскажу тебе то, что тебя совсем не касается. Потому что я думаю, что ты должен это знать. Я бы хотел, чтобы ты никогда не обсуждал это с братом… Если ты меня все-таки не послушаешься, я выставлю тебя полным лжецом. Потому это ему очень навредит. Ты меня понял?

– Вы тогда лучше мне ничего не рассказывайте, – угрюмо ответил я.

– А ты помолчи и слушай, когда тебе говорят. – Он взял со стола папку. – Здесь у меня доклад об операции, сделанной твоему брату, написанный тем жаргоном, который мы, врачи, используем, чтобы запутать пациентов. Ты бы в этом ровно ничего не понял, да к тому же и послан этот доклад был кружным путем, через «Санта-Марию», и в зашифрованном виде. Так хочешь узнать, что они обнаружили, вскрыв твоего брата?

– Да не особенно.

– У него не было никакого повреждения спинного мозга.

– Что? Вы что, хотите мне сказать, что он симулировал и ноги у него не отнялись? Я этому не верю!

– Потише, потише. Ничего он не симулировал. Ноги у него действительно были парализованы. Он никак не сумел бы настолько хорошо симулировать паралич, чтобы обмануть невролога. Да я и сам его осматривал; твой брат был парализован. Но не в результате повреждения позвоночника – о чем я знал, а также знали и те хирурги, которые его оперировали.

– Но… – Я в растерянности потряс головой. – Наверное, я совсем дурак.

– Как и все мы. Том, человеческий мозг – не какая-то там простая машинка, он крайне сложен. Сверху, на поверхности, сознание с его идеями и желаниями; что-то из этого – настоящее, что-то наложено пропагандой, обучением, необходимостью производить хорошее впечатление, быть достаточно привлекательным в глазах других людей. Внизу, в глубине, подсознание, слепое и глухое, глупое и хитрое. И у него – чаще всего – совсем другой набор желаний и совершенно другие мотивации. Оно хочет, чтобы все было по его желанию, а если не получается того, что хочет, устраивает скандал, пока его не послушаются. Фокус, который облегчит твою жизнь, состоит в том, чтобы выяснить, чего же в действительности хочет твое подсознание, и дать ему это желаемое по самой дешевой возможной цене, прежде чем оно сделает тебя эмоциональным банкротом, чтобы добиться своего. Том, ты знаешь, кто такой психотик?

– Ну, ненормальный…

– «Ненормальный» – это слово, от которого мы стараемся избавиться. Психотик – это бедолага, которому пришлось продать свою лавку и нагишом пойти по миру, чтобы удовлетворить желания своего подсознания. Они пришли к согласию, это соглашение человека уничтожило. Моя работа состоит в том, чтобы помогать людям заключать такие соглашения с подсознанием, которые их не погубят, – я хороший адвокат. Мы никогда не пытаемся заставить людей избегнуть этих соглашений, просто стараемся обеспечить как можно лучшие условия.

Так что я говорю: твой брат сумел заключить соглашение со своим подсознанием на вполне приличных условиях, просто великолепных, если учесть, что он сделал это безо всякой профессиональной помощи. Сознательная часть его мозга подписала контракт, а подсознание прямо заявило, что он не должен его выполнять. Получился конфликт столь глубокий, что многие, попав в такое положение, кончили бы очень плохо. Многие, но только не твой братец. Подсознание решило, что ему надо попасть в несчастный случай, который может привести к параличу. Может привести и, конечно же, привел – к настоящему параличу, я хочу подчеркнуть, а не к какой-то там симуляции. И вот теперь твой брат вполне достойным образом освободился от обязательства, выполнить которое он был не в состоянии. Потом, когда он уже точно не попал в эту экспедицию, ему сделали операцию. Вся она состояла в том, что ему исправили небольшие повреждения каких-то костей. Но при этом его заставили думать, что паралич исчезнет, – и он, конечно, исчез. – Деверо пожал плечами.

Я думал об этом, думал, пока голова кругом не пошла. Все эти штуки насчет сознания и подсознания я проходил, и зачет даже сдавал… но не особенно в них верил. Доктор Деверо может разводить все свое красноречие хоть до посинения, но никуда не денешься от простого факта, что мы хотели лететь и Пэт остался только потому, что покалечился при несчастном случае. Ладно, может, это был истерический паралич, может, он испугался и начал думать, что у него повреждение серьезнее, чем в действительности, но это все равно ничего не меняет.

Вот только доктор Деверо говорил, что несчастный случай не был случайным. Ну и что? Если даже правда, что у Пэта совсем душа в пятки ушла, а показать это мешала гордость, – все равно никогда не поверю, что он нарочно свалился со склона.

И уж в одном-то доктор ошибался точно: я лично хотел лететь. Может, я и побаивался немного и поначалу скучал по дому – но это было вполне естественно.

Тогда почему ты ходишь как в воду опущенный, тупица?

Это не Пэт говорил со мной; это я сам с собой говорил. Возможно, это мое подсознание заговорило для разнообразия вслух.

– Доктор?

– Да, Том.

– Вы говорите, что на самом деле я не хотел лететь?

– Очень похоже на то.

– Но вы же сами сказали, что подсознание всегда выигрывает. Уж или одно, или другое.

Доктор вздохнул.

– Я сказал не совсем так. Ты попал в это дело слишком быстро. Подсознание – оно глупое и зачастую медлительное, твоему просто не хватило времени придумать что-нибудь такое же удобное, как падение на лыжах, но вот в упрямстве ему не откажешь. Оно требует, чтобы ты вернулся домой, а ты просто не можешь этого сделать. А оно, по глупости своей, не желает слушать никаких резонов. Оно просто ноет и ноет, чтобы ты взял да и выложил ему невозможное, вроде того как ребенок с ревом требует подать ему луну.

Я пожал плечами.

– Вас послушать, так я нахожусь в жутком состоянии.

– Не делай такую трагическую физиономию! Психическая гигиена – это процесс исправления того, что исправлению поддается, и адаптации к неизбежному. У тебя есть три возможности.

– Не думал, что они у меня вообще есть.

– Три. Ты можешь продолжать входить в штопор, пока мозг твой не состряпает какую-нибудь фантазию, приемлемую для подсознания; это будет психотическая адаптация, и ты станешь, как ты это называешь, «ненормальным». Или же ты можешь продолжать киснуть, как сейчас, несчастный и довольно бесполезный для остальной команды; при этом всегда будет опасность, что ты сорвешься. Третий вариант – ты можешь покопаться в своем мозгу, познакомиться с ним получше, узнать, чего же он в действительности хочет, объяснить ему, что это невозможно и почему это невозможно, а затем найти с ним какой-то компромисс на основе того, что возможно. Если у тебя достаточно духа и здравого смысла, именно так ты и попробуешь сделать. Конечно, это нелегко. – Он ждал, молча глядя на меня.

– Наверное, мне и вправду лучше попробовать. А что надо для этого делать?

– Уж во всяком случае не сидеть сутками в своей каюте, думая о том, что могло бы быть.

– Мой дядя Стив – то есть майор Лукас, – медленно произнес я, – говорил мне, что я не должен так жить. Он хочет, чтобы я ходил туда-сюда, общался с людьми. Наверное, и вправду надо.

– Конечно, конечно. Только этого недостаточно. Ты не сможешь вытащить себя из той ямы, в которую попал, просто изображая из себя душу общества. Тебе необходимо познакомиться с самим собой.

– Да, сэр. Но как?

– Чтобы ты каждый вечер рассказывал мне о себе, пока я держу тебя за ручку, – этого мы, пожалуй, не сможем. Мм… думаю, тебе нужно попробовать записать, кто ты есть такой, где ты был и каким образом попал оттуда сюда. Если будешь делать это достаточно тщательно, возможно, сам начнешь понимать не только «как», но и «почему». Старайся, и тогда ты сможешь узнать, кто ты такой, чего ты хочешь и что из желаемого можешь получить. – Видимо, у меня был озадаченный вид, так как он добавил: – Ты ведешь дневник?

– Иногда. Я взял его с собой.

– Вот и используй его в качестве основы. «Жизнь и похождения Т. П. Бартлетта, джентльмена». Пиши подробно и старайся писать правду – всю правду.

Я обдумал предложение доктора. Есть некоторые вещи, которые не хочется рассказывать никому.

– Полагаю, доктор, вам захочется его прочитать?

– Я? Боже упаси! Мне и без того хватает общества запутавшихся людей. Это – для тебя самого, сынок, ты будешь писать самому себе; только пиши это так, словно ты совсем ничего о себе не знаешь и тебе приходится все объяснять. Пиши так, словно боишься потерять память и хочешь быть уверенным, что после сможешь вернуться в прежнюю колею. Пиши все. – Он нахмурился и с неохотой добавил: – Если тебе покажется, что ты наткнулся на нечто важное, и захочется выслушать мнение постороннего человека – я, пожалуй, найду немного времени, чтобы почитать пару страниц. Но не обещаю. Просто пиши его для себя – для того себя, у которого случилась амнезия.

Я пообещал ему, что попробую… и попробовал. Я бы не сказал, чтобы это как-то мне помогло (от апатии своей я так и не избавился), а сейчас у меня просто нет времени для занятия, которое он для меня придумал. Надо поскорее закончить последнюю часть, ведь сегодня у меня первый свободный вечер за последний месяц.

Удивительно все-таки, как много можно вспомнить, если постараться.

Глава 10

Романтические отношения

На «Элси» много нового. Начать хоть с того, что мы уже миновали вершину и теперь спускаемся по склону вниз, замедляясь с той же скоростью, с какой прежде ускорялись; мы доберемся до Тау Кита месяцев через шесть корабельного времени.

Но я забегаю вперед. Прошло около года по времени корабля, как я начал вести записи, и около двенадцати лет земного времени, с тех пор как мы покинули Землю. Но давайте забудем о земном времени, оно ничего не значит. У нас на корабле прошло тринадцать месяцев, и за этот период произошло много всякого. Пэт женился – но нет, это произошло не на корабле, и начинать надо не с этого.

Пожалуй, лучше начать с другой свадьбы, когда Чет Трэверс женился на Мэй-Лин Джонс. Это событие вызвало всеобщее одобрение, исключением был только один из техников, который сам положил на нее глаз. По такому случаю мы, психи, и связисты закопали топор войны – ведь один из них женился на одной из нас. Особенно очевидным было примирение тогда, когда командор Фрик ввел невесту в нашу столовую с видом таким торжественным и гордым, словно это его собственная дочь. Хорошая получилась пара; Чету нет еще тридцати, а Мэй-Лин, как мне кажется, по крайней мере, двадцать два.

Но дополнительным результатом этого события стало изменение вахтенного расписания, и Рут поставил меня в пару с Пруденс Мэтьюз.

Пру мне всегда нравилась, хотя я и не обращал на нее особого внимания. С первого взгляда она не казалась хорошенькой, к ней нужно было приглядеться, чтобы понять это. Но она могла взглянуть на тебя так, что ты начинал ощущать себя важной персоной. До того времени как я начал дежурство вместе с ней, я практически не интересовался девушками, наверное, я «хранил верность Моди». Но ко времени наших с ней вахт я уже начал писать по заказу доктора Деверо эту исповедь; как-то так получается, что, описав факт на бумаге, лучше ощущаешь его бесповоротность. И я себе сказал: «Почему бы и нет? Том, старина, Моди определенно ушла из твоей жизни, и это так же бесповоротно, как если бы один из вас умер. Но жизнь все равно продолжается, продолжается прямо здесь, в этой консервной банке».

Никаких особенно решительных поступков я совершать не стал, я просто получал удовольствие от общения с Пру… и получал его все больше и больше.

Я где-то слышал, что, взяв на борт ковчега животных парами, Ной разделил их – одних на правый борт, других на левый. На «Элси» такого не было. Чет и Мэй-Лин нашли возможность познакомиться достаточно близко для того, чтобы захотелось перевести это знакомство на постоянную основу. Чуть меньше половины экипажа составляли женатые пары. Перед нами, остальными, не было никаких препятствий, если нам что-то подобное приходило в голову.

Но как-то уж так получалось, что присматривали за нами строже, чем это бывало дома. Непохоже, чтобы этот присмотр был специально организованным, но все-таки он был. Если кто-то слишком уж долго прощался в коридоре, после того как освещение гасили на ночь, всегда почему-то получалось, что мимо прошаркивал ногами дядя Альфред. Или мамочка О’Тул шла приготовить себе чашку шоколада, «чтобы получше уснуть».

А то мог пройти даже сам капитан. Мне начинало казаться, что, если дело касается происходящего на корабле, у него и на затылке были глаза. А уж у мамочки О’Тул они точно были. Или, может быть, дядя был одним из тех гипотетических телепатов широкого спектра, но он был слишком умен и слишком деликатен, чтобы кто-то его раскусил.

Или док Деверо так хорошо изучил наши перфокарты, что заранее знал, когда какая-то овечка из его стада забредет не туда, и вовремя посылал своих собак, чтобы они пригнали ее обратно. Я бы не стал исключать такую возможность.

Все это было очень ненавязчиво – как раз сколько надо, ничего излишнего. Никому не возбранялся поцелуй-другой, если уж очень хотелось попробовать, каков он на вкус; с другой стороны, у нас никогда не случалось скандалов, которые время от времени разгораются практически в любой общине. Я совершенно уверен, что скандалов не было, на корабле такое не скроешь. А на легкие, полудружеские обнимашки, похоже, никто даже внимания не обращал.

Мы с Пру, разумеется, не позволяли себе ничего такого, что могло бы заслужить порицание.

И все же мы уделяли друг другу все больше и больше времени как во время вахт, так и между ними. Я не относился к этому серьезно, я имею в виду намерение жениться, но к тому, что это становится для меня все более важным, я относился серьезно. Во взглядах, которые она на меня бросала, стало появляться уже что-то интимное и даже собственническое; иногда при передаче каких-нибудь бумажек наши руки соприкасались, и тогда между нами словно искры проскакивали.

Я взбодрился, чувствовал себя великолепно, у меня не стало времени писать свои мемуары, а еще я набрал четыре фунта и уж точно забыл скучать по дому.

У нас с Пру появилась привычка: в тех случаях, когда мы вместе шли с ночной вахты, устраивать налет на кладовую. Мамочка О’Тул не имела ничего против, она оставляла кладовку незапертой, чтобы любой, кто хотел перехватить, мог это сделать, – она говорила, что здесь наш дом, а не тюрьма. Мы с Пру делали себе бутерброды или изобретали какое-нибудь фантастическое съедобное месиво, ели и беседовали, пока не приходило время идти спать. Не важно, о чем мы говорили; важно было то теплое чувство, которое мы разделяли.

Однажды мы сдали вахту в полночь, и в столовой не оказалось ни души; игроки в покер разошлись рано, никто даже не засиделся допоздна за шахматами. Мы с Пру зашли в кладовку и собирались поджарить сырно-дрожжевые сэндвичи. В кладовке было довольно тесно, и, поворачиваясь, чтобы включить маленький гриль, Пру прижалась ко мне. Я ощутил запах ее чудесных волос и еще чего-то – то ли клевера, то ли фиалок. И тогда я ее обнял.

Пру не стала устраивать шума; она на мгновение замерла, потом расслабилась.

Девушки – очень приятные существа. У них совершенно отсутствуют кости, а температура по крайней мере на пять градусов выше, чем у нас, что бы там ни показывали термометры. Я наклонил лицо, она подняла свое, закрыла глаза, и все было чудесно. С полсекунды она целовала меня, и я знал, что ей это нравится не меньше, чем мне, а это очень сильная оценка.

А потом она вдруг вырвалась от меня, словно какой-то борец, и прижалась спиной к стене напротив меня с видом крайнего разочарования на лице. Я был разочарован ничуть не меньше. Она не смотрела на меня, она смотрела в никуда и вроде прислушивалась. Это было мне знакомо, такое же выражение было у нее во время сеансов связи – только сейчас она выглядела ужасно несчастной.

Я спросил:

– Пру! В чем дело?

Она не ответила, а просто двинулась к выходу. Она сделала уже пару шагов по направлению к двери, когда я протянул руку и схватил ее за запястье.

– Эй, ты злишься на меня?

Пру вывернулась, потом, похоже, до нее дошло, что я все еще здесь.

– Прости, Том, – хрипло сказала она. – Моя сестра сердится.

Я в жизни не встречал Пэйшенс Мэтьюз, а теперь, пожалуй, и не хотел бы ее встретить.

– Что? Я всякие глупости слыхал, но чтобы…

– Ты не понравился моей сестре, Том, – твердо сказала она, как будто это все объясняло. – Спокойной ночи.

– Но…

– Спокойной ночи, Том.

За завтраком Пру была такой же очаровательной, как и всегда, вот только когда она передавала мне булочки, искры не прыгали. Я не удивился, когда Руп в тот же день поменял вахтенное расписание, и не стал спрашивать почему. Пру меня не избегала, она даже танцевала со мной иногда, но огонь потух, и ни один из нас не пытался разжечь его снова.

Много времени спустя я рассказал эту историю ван Хоутену. Сочувствия я не дождался.

– Думаешь, тебе первому палец дверью прищемило? Пру, она прелесть, ты уж поверь мне, старику. Но даже если сам сэр Галахад явится на белом скакуне, он обязан будет получить одобрение Пэйшенс, прежде чем ему будет дозволено общаться с Пру… и – зуб даю – она скажет «нет!». Сама-то Пру согласна, причем очень мило и слегка глуповато, но Пэйшенс не даст согласия ни на что более интимное, чем игра в ладушки.

– Я думаю, что это просто позор, – сказал я. – Мне-то, конечно, теперь все равно, но ее сестра разрушит ее жизнь.

– Ну, это ее дело. Что до меня, то я добился компромисса со своим близнецом пару лет назад – выбили друг другу по зубу, а после сотрудничали на деловой основе. Кстати, откуда ты знаешь, что Пру не делает то же самое с Пэйшенс? Может, это Пру первая начала.

Этот случай не оттолкнул меня от девушек, даже от таких, у которых были сестры-близнецы с телепатическими способностями, только теперь я уж стал наслаждаться обществом всех их вместе. Но какое-то время после этого случая я стал чаще видеть дядю Альфреда. Он любил играть в домино, а потом, когда мы кончали игру, говорить о своей Лапочке – и, конечно, с ней. Он, и я тоже, смотрели на ее большую фотографию, и мы втроем разговаривали, причем дядя повторял ее слова мне, а мои – ей. Она и вправду была очень хорошим ребенком. Было очень интересно познакомиться с маленькой шестилетней девочкой; крайне забавно, о чем они думают.

Однажды вечером, как всегда, мы беседовали втроем, я смотрел на ее фотографию, как вдруг мне пришло в голову, что прошло много времени и Лапочка, должно быть, изменилась, – ведь в этом возрасте меняются очень быстро. И у меня появилась блестящая мысль.

– Дядя, а почему бы Лапочке не послать свою фотографию Расти Родсу? Потом тот передаст ее Дасти, а тот уже нарисует тебе не хуже этой, только уже теперешнюю, ты увидишь, как она выглядит сейчас, понимаешь? Ну как, Лапочка, хорошая мысль?

Это совсем не обязательно.

Я глядел на эту фотографию, и глаза мои чуть не вывалились от удивления. На какой-то миг изображение изменилось. Конечно, это была та же самая веселая девочка, но она вдруг стала немного старше, она стеснялась дырки в зубах и волосы у нее были зачесаны по-другому.

И она была живая. Не просто цветная стереофотография, а живая девочка. Разница очень большая.

Но я моргнул, и передо мною опять была та же самая старая фотография.

Я хрипло произнес:

– Дядя, кто это сказал: «Это совсем не обязательно»? Ты? Или Лапочка?

– Конечно Лапочка. Я только повторил.

– Да, дядя… но я не слышал тебя, я слышал именно ее. – Потом я рассказал ему про фотографию.

Он кивнул.

– Да, так она сейчас и выглядит. Она просит передать тебе, что, вообще-то, зуб у нее вот-вот прорежется.

– Дядя, тут никуда не денешься. На секунду я незаконно подключился на вашу волну. – Меня немного трясло.

– Знаю. И Лапочка тоже знает. Только почему незаконно, сынок, мы всегда рады другу.

Я пытался переварить эту новость. От последствий, которые это могло иметь, голова шла кругом куда сильнее, чем тогда, когда мы с Пэтом обнаружили свою способность. Только я не представлял себе, какими они могут быть, эти последствия.

– Слушай, дядя, думаешь, у нас может получиться еще раз? Лапочка?

– Можно попробовать.

Но на этот раз ничего не вышло. Если только я не слышал ее голос вместе с голосом дяди, когда она сказала:

Спокойной ночи, Томми. Но я не был уверен.

Улегшись в постель, я рассказал все это Пэту. Когда я убедил его, что все это и вправду произошло, он заинтересовался.

В этом, старик, стоит покопаться. Я, пожалуй, лучше запишу все это на пленку. Доктор Мэйбл обязательно захочет этим заняться.

Ты подожди, пока я спрошу разрешения у дяди Альфа.

Хорошо. Я думаю, это все его племянница, и каким-то непростым образом. Да, кстати о ней; может, мне с ней увидеться? Возможно, будет проще снова подключиться, если на каждом конце будут двое. Где живет его племянница?

Кажется, в Йоханнесбурге.

Мм… Неблизко, но, если доктор Мэйбл проявит интерес, ФДП обязательно пошлет меня туда.

Возможно, но дай я сначала поговорю с дядей.

Однако дядя Альф сперва побеседовал с доктором Деверо. Они вызвали меня, и доктор захотел, чтобы мы прямо тут же сделали еще одну попытку. Я никогда не видел раньше его таким взволнованным. Я сказал:

– Можно, конечно, только я сильно сомневаюсь, что у нас что-нибудь получится. Прошлым вечером ведь не вышло. Думаю, тот раз был просто случайностью.

– Случайность, случайность. Получилось раз, значит может получиться снова. Надо только хорошенько подумать о создании подходящих условий. – Он глянул на меня. – Есть возражения против легкого гипноза?

– У меня? Да нет, сэр. Только я плохо поддаюсь гипнозу.

– Думаешь? Если верить твоему досье, доктор Арно сумела. Просто притворись, что я – это она.

Я чуть не рассмеялся ему в лицо. Наверное, я больше похож на Клеопатру, чем он – на хорошенького доктора Арно. Но я согласился принять участие в опыте.

– Все, что тебе нужно, – это легкий транс, чтобы убрать все отвлекающие обстоятельства и сделать тебя более восприимчивым.

Не знаю, что я должен был ощутить в «легком трансе». Я не чувствовал ничего и не спал.

Однако я снова услышал Лапочку.

Думаю, интерес доктора Деверо был чисто научным; любой новый факт, связанный с человеческой психикой, мог вывести его из обычной апатии. Дядя Альф думал, что доктору также очень хотелось установить новую телепатическую линию связи, так, на всякий пожарный. В том, что сказал дядя, звучал легкий намек, что сам он задумывался, долго ли он протянет.

Но был еще один намек, более серьезный. Дядя Альф со всей деликатностью дал мне понять, что, если уже дело дойдет до этого, хорошо знать, что есть кто-то, кому он доверяет и кто может присмотреть за его девочкой. Он, конечно, не сказал этого прямо, в лоб, так что мне не пришлось отвечать, а то я, пожалуй, поперхнулся бы от смущения. Он просто дал мне понять – и это был наилучший комплимент, какого я только в жизни удостаивался. Я все-таки сомневался, что заслуживаю такого доверия, и поэтому решил, что обязан заслужить его, если уж дойдет до дела.

Теперь я мог, конечно, «говорить» с дядей Альфом также, как и с Лапочкой. Но я пользовался новой возможностью только при наших беседах втроем. Все-таки телепатия без необходимости – это лишняя обуза. И я никогда сам не связывался с Лапочкой, только во время пары экспериментов, проведенных по просьбе доктора Деверо для того, чтобы твердо установить, что я могу это сделать без помощи дяди. Для этого потребовалось снотворное, из обычного сна дядя сразу выходил, если кто-нибудь «кричал» на этой волне. Но потом я ее оставил в покое, не мое это было дело – залезать в мозг маленькой девочки, разве что она сама была к этому готова и хотела пообщаться.

А вскоре после этого Пэт женился.

Глава 11

Замедление

Все время этого первого ускоренного участка пути, после того как доктор Деверо «подержал меня за руку», мои отношения с Пэтом стабильно улучшались. После того как я сумел понять, что ненавижу и презираю Пэта, вдруг почему-то оказалось, что ни ненависти этой, ни презрения уже нет. Я излечил его от ужасной привычки без нужды меня беспокоить – для этого я сам занялся тем же самым. Будильник-то он мог заглушить, а меня – нет. После этого мы выработали формулу «живи-и-дай-жить-другому» и стали лучше ладить. Через какое-то время я заметил, что с нетерпением жду очередной связи с ним, и понял, что он мне нравится. Не «снова», а «наконец-то», ведь я никогда не испытывал к нему таких, как теперь, теплых чувств.

Но теперь, когда мы начали сближаться, нас все больше отдаляло друг от друга: в дело вмешалось «замедление». Как видно из релятивистских уравнений, зависимость не линейна; вначале замедление почти незаметно, но с приближением к скорости света оно нарастает как бешеное.

При трех четвертях скорости света Пэт начал жаловаться, что я растягиваю слова; мне же казалось, что это он тараторит. При девяти десятых отношение было близко к двум, но мы уже разобрались, в чем тут дело: я стал говорить побыстрее, а он помедленнее.

При девяносто девяти процентах скорости света отношение перевалило за семь, и мы едва могли понять друг друга. Чуть позднее в тот же день мы полностью утратили контакт.

У остальных были те же проблемы. Разумеется, телепатия мгновенна. Во всяком случае, триллионы миль, бывшие между нами, не приводили к какому-либо запаздыванию, даже такому, как при телефонном разговоре между Землей и Луной, и сила сигнала не падала. Но только ведь мозг – это плоть и кровь; и мысли требуется время, а наши скорости течения времени совсем разошлись. Я думал настолько медленно (с точки зрения Пэта), что он уже не мог замедлиться достаточно, чтобы меня воспринимать. Что касается меня, то я иногда понимал, что он пытается связаться со мной, но это был просто какой-то визг, смысл которого уловить было невозможно.

Даже Дасти Родс ничего не мог сделать. Его брат просто не мог сконцентрироваться на изображении на несколько долгих часов, необходимых, чтобы Дасти «увидел» это изображение.

Все это, мягко скажем, выводило нас из равновесия. Слышать голоса – это нормальный ход, но только не в том случае, если ты не можешь ни разобрать, что они говорят, ни попросить их замолчать. Не исключено, что некоторые из непонятных «чокнутых» чокнутыми совсем не являлись; возможно, несчастные психи были просто-напросто настроены на неподходящую волну.

Поначалу хуже всех воспринимал это дядя Альф; один раз я просидел с ним весь вечер, мы пробовали и пробовали вместе. А потом к нему вдруг опять вернулась обычная его безмятежность; Лапочка думала о нем, это он знал, и это было самым главным; слова не были такими уж необходимыми.

Расцвела одна Пру: она наконец-то избавилась от надзора своей сестры. Она целовалась по-настоящему, возможно, впервые в жизни. Нет, не со мной. Я просто шел попить из фонтанчика, а затем тихо ретировался, решив, что питье мое подождет. Кто это был, говорить нет ни малейшего смысла, поскольку это вообще ничего не значило; думаю, в это время Пру поцеловала бы даже капитана, если бы он только стоял спокойно и не рыпался. Бедняжка Пру.

Мы смирились с необходимостью ждать, пока снова не приблизимся к земному темпу. Мы продолжали поддерживать связь с другими кораблями, ведь все они ускорялись по одной программе, и по этим сохранившимся линиям оживленно обсуждалась дилемма, возникновения которой, похоже, никто не предвидел. С одной стороны, перерыв в связи не имел большого значения, докладывать нам особенно было нечего, пока мы не замедлимся и не начнем исследовать свои звезды, но, с другой стороны, он был очень важен: время, которое «Элси» шел со скоростью света (ну, лишь не намного меньше), было очень кратким для нас, но там, на Земле, пройдет добрый десяток лет. Как мы выяснили позднее, доктора Деверо и его коллег на других кораблях, а также дома, в ФДП, очень тревожила мысль, сколько телепатических пар останется (если вообще останется) в действии по прошествии стольких лет. У них были причины беспокоиться. Уже было установлено, что идентичные близнецы практически никогда не становились телепатами, если многие годы жили врозь. Именно это было еще одной причиной отбора молодых пар – большинство близнецов взрослая жизнь разлучает.

Но до этого момента мы не были «разделены» из-за проекта «Лебенсраум». Конечно, мы были на немыслимом расстоянии друг от друга, но каждая пара ежедневно вступала в контакт и практиковалась, что определялось системой ежедневных вахт, поддерживаемых даже тогда, когда передавать, кроме новостей с Земли, было нечего. Но как повлияет многолетний перерыв контакта на связь между близнецами?

Меня это не беспокоило; я про это ничего не знал. В ответ на мой вопрос о прекращении связи мистер О’Тул ответил что-то такое, из чего я сделал вывод, что через несколько недель по корабельному времени темпы времени у нас и на Земле сблизятся достаточно, чтобы связь возобновилась. А пока – никаких вахт, так что все было не так уж и плохо. Я лег спать и пытался игнорировать визги, раздающиеся у меня в голове.

Разбудил меня Пэт.

Том… отвечай, Том. Ты слышишь меня? Том, от…

Эй, Пэт, я здесь! – В мгновение ока я совершенно проснулся и, соскочив с койки, босиком стоял на полу в таком возбуждении, что едва был способен что-нибудь сказать.

Том! О Том! Рад слышать тебя, парень, – ведь прошло уже два года, как я последний раз до тебя достучался.

Но… – хотел было возразить я, но потом смолк. Для меня прошло меньше недели. А сколько времени прошло для Пэта, я мог узнать, только поглядев на Гринвичский календарь и наведя справки в вычислительном центре.

Том, не перебивай, долго мне не продержаться. Последние шесть недель меня держат под глубоким гипнозом и наркотиками… я так долго не мог с тобой связаться. Держать меня дольше в таком состоянии они не решаются.

Ты хочешь сказать, что ты вот прямо сейчас под гипнозом?

Конечно, иначе я вообще не смог бы с тобой говорить… А теперь… На секунду голос стих. Прости, пришлось прерваться, мне сделали еще один укол, а заодно и внутривенное кормление. А теперь слушай и записывай расписание: ван Хоутен…

Он прочитал мне гринвичские даты и точное – до секунды – время для каждого из нас, и, пока я для проверки читал записанное ему, его голос стал затихать. Последним, что я услышал, было «Пока», перешедшее в визг, а затем наступила тишина.

Штаны я все-таки натянул, прежде чем бежать и будить капитана, но на ботинки времени тратить не стал. Потом все повскакивали с постелей, везде включили дневной свет, хотя официально еще была ночь, и мамочка О’Тул варила кофе, и все говорили, перебивая друг друга. Релятивисты толпились в вычислительном центре, а Жанет Меерс вычисляла корабельное время намеченного контакта Берни ван Хоутена с братом в уме. Она не стала возиться с компьютером, потому что Берни был первым по списку и время поджимало.

Ван не мог связаться со своим братом, и все занервничали, а Жанет Меерс заливалась слезами, так как кто-то предположил, что она, считая в уме, выдала ошибочное время. Но доктор Бэбкок собственноручно прогнал задачу через компьютер и подтвердил ее результат с точностью до девятого знака. А потом ледяным тоном объявил, что будет крайне благодарен, если в будущем никто не станет критиковать его сотрудников, эту привилегию он оставляет себе.

Но вскоре Глория связалась со своей сестрой, и все немного успокоились. Капитан, через мисс Гамму, послал донесение на флагманский корабль и получил ответ, что еще два корабля – «Наутилус» и «Христофор Колумб» – восстановили связь с Землей.

Теперь уже никто не тянул время, когда надо было заступать на вахту, никаких забеганий в кладовку, чтобы малость перекусить. Если было известно, что твой напарник будет передавать в 3:17:06 с крохотным хвостиком корабельного времени, ты сидел наготове уже с трех часов, никаких глупостей, магнитофон крутился, а микрофон у рта. Нам-то на корабле было легко, но каждый из нас знал, что его напарника накачивают наркотиками и погружают в глубокий гипноз, чтобы он мог провести связь, – доктора Деверо это очень беспокоило.

К тому же теперь не было времени для болтовни, ведь твой близнец расплачивался, возможно, часом своей жизни за каждое переданное слово. Ты просто записывал то, что он передает, с первого раза, никаких сбоев, а затем передавал то, что написал капитан. Хорошо, если после этого оставалась пара минут на разговоры. Обычно их не оставалось… вот так я и напутал все насчет женитьбы Пэта.

Видите ли, две переходных недели, когда мы летели с максимальной скоростью, последняя неделя ускорения и первая замедления соответствовали примерно десяти годам на Земле. Отношение было в среднем один к двумстам пятидесяти. Но это в среднем, при максимальной скорости замедление было гораздо больше. Я спросил мистера О’Тула, чему равнялся максимум, но он только покачал головой. Измерить это – сказал он мне – невозможно, и вероятная ошибка больше присутствующих в расчете малых величин.

– Скажем так, – закончил он. – Слава богу, что на корабле нет простуженных, а то один хороший чих перекинул бы нас через скорость света.

Он, ясно, шутил. Ведь, как напомнила Жанет, при приближении нашей скорости к световой, масса корабля приближалась к бесконечности.

Но мы снова утратили связь на целые сутки.

В конце одного из этих пиковых сеансов (они длились не более пары минут по корабельному времени) Пэт сказал мне, что они с Моди собираются пожениться. Связь прервалась, прежде чем я успел его поздравить. Я хотел сказать, что Моди, пожалуй, еще слишком молода и не спешит ли он, но упустил этот шанс. Его уже не было.

Я, пожалуй, не ревновал. К этому выводу я пришел, покопавшись в себе и обнаружив, что не могу вспомнить, как выглядит Моди. Нет, я, конечно, помнил, что она блондинка со вздернутым носиком, на котором летом проступали веснушки. Но я не мог вызвать перед глазами ее лицо, как мог вызвать лицо Пру или Жанет. Я не ревновал, только чувствовал, что меня как бы мягко выставляли за дверь.

Потом я справился у Жанет, какое гринвичское время соответствовало моей последней связи с Пэтом, и понял, что совершенно зря собирался наводить критику. Пэту было двадцать три, а Моди двадцать один, почти двадцать два.

При очевидной связи я умудрился успеть сказать «поздравляю», но у Пэта не было времени для ответа. Ответил он в следующий раз…

Спасибо за поздравление. Мы назвали ее в честь мамы, а похожа она будет, думаю, на Моди.

Это меня изумило до крайности. Я снова попросил помощи у Жанет и обнаружил, что все в порядке. Я хочу сказать, что, если пара жената уже два года, вряд ли кто будет удивляться, если у них появится маленькая дочка, правильно? Разве только я.

В общем, за эти две недели мне пришлось ко многому привыкать. В начале этого периода мы с Пэтом были одного возраста, за исключением несущественного замедления. В конце (концом периода я считаю тот момент, когда исчезла необходимость в экстремальных средствах для поддержания связи) мой брат оказался одиннадцатью годами старше меня и у него была семилетняя дочь.

Я перестал думать о Моди как о девочке, во всяком случае – той девочке, за которой я когда-то ухаживал. Я решил, что она, пожалуй, стала толстой, неряшливой и очень, очень домашней, – ей было никогда не устоять перед вторым шоколадным эклером. Если по-честному, мы с Пэтом стали друг для друга почти чужими, у нас было так мало общего. Всякие мелкие корабельные сплетни, столь важные для меня, его раздражали; меня же, с другой стороны, ну никак не могли взволновать гибкие строительные блоки и сроки штрафных санкций. Мы продолжали вполне успешно связываться, но теперь это было похоже на разговор по телефону с незнакомым человеком. Мне было жаль, я уже успел полюбить Пэта, прежде чем он ускользнул от меня.

Но я и вправду хотел бы увидеть свою племянницу. Знакомство с Лапочкой научило меня тому, что маленькие девочки могут быть забавнее щенков и даже симпатичнее котят. Я вспомнил про свою идею насчет портрета Лапочки и пристал с этим к Дасти.

Он согласился. Дасти просто не может упустить лишнюю возможность продемонстрировать, как здорово он рисует. К тому же он стал чуточку мягче – насколько это вообще для него возможно, – он больше не рычал, когда его пытались погладить, хотя нужны будут еще годы и годы, пока он научится садиться и подавать лапу.

Дасти выдал великолепный рисунок; у малютки Молли не хватало только крылышек, и вышел бы настоящий херувим. Я видел в ней сходство с собой – то есть, конечно, с ее отцом.

– Дасти, это прекрасный рисунок. А это точная передача?

– Откуда мне знать? – ощетинился он. – Но если тут есть отличие хоть на микрон, хоть на малейшую разность тонов, какую только может уловить спектрофотометр от той фотографии, которую твой брат прислал моему, я готов съесть этот рисунок. А насчет оригинала ничего не знаю; может, гордые родители и приукрасили свое дитятко.

– Извини, извини, это потрясающий рисунок. Мне бы очень хотелось чем-нибудь тебе отплатить.

– Только не надо из-за этого терять сон; я сам что-нибудь придумаю. Но мои услуги недешевы.

Я снял со стенки изображение Люсиль Ля Вон и повесил на ее место Молли. Правда, Люсиль я выбрасывать не стал.

Через пару месяцев выяснилось, что доктор Деверо усмотрел в моей способности пользоваться той же «длиной волны», что и дядя Альф с Лапочкой, возможности совершенно отличные от тех, очевидных, которые видел я. Я продолжал иногда говорить с ними, хоть и не так часто, как раньше. Лапочка была теперь настоящей молодой леди, почти восемнадцать; она училась в Витватерсрэнде[41] и уже сама была учительницей-практиканткой. Никто, кроме дяди и меня, не называл ее теперь «Лапочка», а мысль о том, что я когда-нибудь заменю дядю Альфа, счастливо отошла в прошлое – если так дальше пойдет, вскоре она сможет меня самого воспитывать.

Но док Деверо ничего не забывал. Однако переговоры свои с ФДП он провел, не ставя меня в известность. Видимо, и Пэту было велено молчать, пока все не будет готово, так что впервые я услышал об этом совершенно неожиданно, когда поднял его, чтобы передать какие-то рутинные сообщения (к тому времени мы перешли на обычные вахты).

Оставь это, старик, ответил он. Передай все бумажки следующему несчастному. Мы сейчас попробуем кое-что новенькое.

Что?

Это по приказу ФДП, с самого верха. У Молли теперь свой собственный временный контракт, вроде того, какой был у нас с тобой.

Как это? Она же не близнец.

Дай-ка я ее посчитаю. Нет, вроде она всего одна, хотя иногда она кажется целым стадом диких слонов. Но вот она здесь, со мной, и хочет поздороваться с дядей Томом.

А, прекрасно, привет, Молли.

Привет, дядя Том.

Я чуть с ума не сошел. Я услыхал это совершенно четко, без всяких сбоев.

Эй, кто это? Повтори-ка.

Привет, дядя Том, она хихикнула, у меня новый бантик.

Я сглотнул.

Готов поспорить, ты здорово с ним смотришься, милая. Жаль, что я не вижу. Пэт! Когда это произошло?

Потихоньку-полегоньку, в течение последних десяти недель. Для этого потребовались такие же суровые сеансы с доктором Мэйбл. Кстати сказать, для этого потребовались еще более суровые сеансы, с… ну, бывшей мисс Корик, прежде чем она разрешила нам попробовать.

Это он про мамочку, заговорщическим шепотом поведала мне Молли. Ей это не нравится. А мне нравится, дядя Том. Я думаю, что это очень здорово.

А у меня теперь из-за них не осталось никакой личной жизни, пожаловался Пэт. Слушай Том, это просто проба, я сейчас отключусь. Нужно вернуть этот кошмар ее мамаше.

Она заставит меня спать, обреченным голосом согласилась Молли. А я уже совсем взрослая и не хочу спать днем. До свидания, дядя Том. Я тебя люблю.

Я тоже люблю тебя, Молли.

Я повернулся – и, конечно же, за моей спиной стояли, развесив уши, доктор Деверо и капитан.

– Ну, как прошло? – спросил доктор озабоченным – для него – голосом.

Я с большим трудом придал своему лицу безразличное выражение.

– Удовлетворительно. Отличный прием.

– И от ребенка тоже?

– Конечно, сэр. А вы ожидали чего-нибудь другого?

Доктор с облегчением вздохнул.

– Сынок, не нуждайся мы в твоих услугах, я бы вышиб тебе мозги старым телефонным справочником.

Думаю, мы с Молли были первой из вторичных телепатических пар флота. Но не последней. ФДП, исходя из гипотезы, принятой после случая с дядей Альфом и Лапочкой, предположил, что появляется возможность образовать новую связь в тех случаях, когда потенциальный новый член очень молод и близко связан со взрослым членом старой группы. В некоторых случаях это удавалось. А в других случаях и попытку было не сделать в виду отсутствия подходящего ребенка.

Прежде чем мы добрались до системы Тау Кита, у Пэта и Молли появилась еще одна дочка. На этот раз, в отношении Линет, Моди была тверда: она сказала, что двух психов в семье более чем достаточно.

Глава 12

Тау Кита

К тому времени как до Тау Кита оставалось несколько световых часов пути, мы уже точно знали, что не вытащили пустой номер: Гарри Гейтс заснял на стерео и допплер-стерео уже с полдюжины планет. Гарри был не только главным планетологом, он также возглавлял исследовательский отдел. Думаю, у него было достаточно научных степеней, чтобы нанизывать их, как бусинки на нитку, но я звал его «Гарри», потому что все так делали. Он не из тех, кого называешь «доктор»; очень энергичный и на вид моложе своих лет.

Гарри Вселенная представлялась сложной игрушкой, которую ему подарили; ему хотелось разобрать ее на кусочки и посмотреть, почему она крутится. Он был в восторге от этой игрушки и с радостью обсуждал ее с кем угодно и когда угодно. Познакомился я с ним, когда мыл лабораторную посуду: Гарри не относился к лаборантам как к бездушным роботам. Он обращался с ними как с людьми и не ставил им в вину, что они знают значительно меньше, чем он, – иногда казалось даже, что он думает, что и сам может узнать у них что-нибудь новое.

Как он нашел время жениться на Барбаре Койпер – не понимаю, но Барбара присматривала за факелом, так что, возможно, все началось с обсуждения какого-нибудь физического вопроса, а потом перешло на биологию и социологию; Гарри интересовался всем. Однако на то, чтобы быть рядом с ней в ту ночь, когда у них родился ребенок, он уже не нашел времени; как раз в эту ночь он фотографировал планету, названную им потом в честь дочки – Констанс. Кое-кто возражал, у всех были свои идеи, но капитан решил, что здесь применимо древнее правило: открыватель астрономического объекта имеет право дать ему имя.

То, что мы нашли Констанс, не было случайностью (я имею в виду планету, не ребенка; ребенка никто и не терял). Гарри хотел найти планету на расстоянии пятидесяти – пятидесяти одного миллиона миль от Тау, или, лучше сказать, планету на таком расстоянии хотел найти ФДП. Видите ли, по спектральному типу Тау Кита находится в близком родстве с Солнцем; правда она поменьше и дает всего лишь около трех десятых от света нашего Солнца. Поэтому, согласно тому же самому старому, надоевшему закону обратных квадратов, в соответствии с которым планируется освещение помещений или подбирается мощность вспышки для фотоснимка, в пятидесяти миллионах миль от Тау планета получит столько же света, как и в девяноста трех миллионах миль от Солнца, где и находится Земля. Мы не искали планету вообще, какую-нибудь планету, «каких-нибудь» достаточно в нашей Солнечной системе; мы хотели найти близкую копию Земли, иначе она не будет пригодна к колонизации.

Если в ясную ночь вылезти на крышу и посмотреть на небо, звезд на нем так много, что начинает казаться – планет, похожих на Землю, должно быть как собак нерезаных. В каком-то смысле так оно и есть; по оценке Гарри, их в нашей Галактике где-то от ста тысяч до ста миллионов. Для всей Вселенной можете умножить это число на что угодно.

Заковыка здесь в том, что планеты эти находятся далековато. Тау Кита отделяют от Солнца всего одиннадцать световых лет; расстояние до большей части звезд Млечного Пути в среднем где-то около пятидесяти тысяч световых лет. Даже Фонд далеких перспектив не думает пока о таких далеких перспективах. Хотя у нас и появились корабли с факельными двигателями, глупо думать о колонизации планеты за пределами сотни световых лет. Конечно, факельщик может долететь, если надо, куда угодно, даже на другой конец Галактики, но только кого заинтересуют сведения об удобных для застройки земельных участках, если к тому моменту на Земле уже пройдет парочка ледниковых периодов? Конечно же, к тому времени проблема народонаселения будет уже решена тем или другим способом. Возможно, тем же, каким решили ее всем известные коты, от которых остались «только кончики хвостов».

Но в пределах сотни световых лет от Земли имеется всего лишь чуть больше полутора тысяч звезд, и из них только около ста шестидесяти принадлежит к тому же спектральному типу, что и Солнце. Проект «Лебенсраум» надеялся проверить что-то около половины этих звезд, скажем – семьдесят пять; теперь, с утратой «Васко да Гама» – еще меньше. Проект окупится, если поиск обнаружит хотя бы одну планету земного типа, но уверенности в таком исходе, к сожалению, не было. У звезды солнечного типа может не быть планет земного типа; планета может находиться чересчур близко к звезде или чересчур далеко от нее. Она может быть слишком маленькой, чтобы иметь атмосферу, или слишком большой, с непереносимой для человеческих костей гравитацией. Или на ней будет слишком мало воды, с которой связана вся жизнь человека.

Или она может оказаться населенной какими-нибудь грубыми типами, считающими, что кто первый нашел, тому все и принадлежит.

Самые лучшие шансы найти первую планету земного типа были как раз у «Васко да Гама»; звезда, к которой он направлялся, Альфа Центавра-А, является единственным настоящим близнецом Солнца в этой части Вселенной (напарница ее, Альфа Центавра-В, относится к другому типу, к спектральному классу К). Следующими были мы, хотя Тау Кита меньше похожа на Солнце, чем Альфа Центавра-В, так как следующая ближайшая звезда класса G отстоит от Солнца примерно на тринадцать световых лет, что давало нам преимущество в два года, если сравнивать с «Магелланом», и около четырех – если с «Наутилусом».

Если мы, конечно, вообще что-нибудь найдем. Можете себе представить, какое у нас было торжество, когда Тау не оказалась пустым номером.

Гарри торжествовал тоже, но совсем по иной причине. Я забрел как-то в обсерваторию в надежде посмотреть на небо, – одним из недостатков «Элси» было то, что из него было почти невозможно выглянуть наружу, – когда он схватил меня за руку и заявил:

– Ты только посмотри на это, приятель!

Я посмотрел на «это». Это был лист бумаги с какими-то цифрами; то ли расписание севооборота, составленное мамочкой О’Тул, то ли еще что.

– Что это?

– Ты что, читать разучился? Это правило Тициуса – Боде, вот что!

Я начал копаться в голове… Да-да… нет, это же закон Ома… а потом вдруг вспомнил. Правило Тициуса – Боде – это простая геометрическая прогрессия, описывающая расстояния планет Солнечной системы от Солнца. Никто так и не смог найти его причину; в некоторых случаях правило соблюдалось не очень хорошо, хотя я и припоминал, что не то Нептун, не то Плутон был открыт при помощи вычислений, использовавших его. Но вообще говоря, эта связь казалась случайной.

– Ну и что? – спросил я.

– Он еще спрашивает «ну и что»! Господи, да ты что, не понимаешь, это же самое важное событие с того времени, как Ньютона долбануло яблоком?

– Знаешь, Гарри, может, оно и так, но я сегодня что-то туго соображаю. Я считал, что правило Тициуса – Боде – просто случайность. Почему не может быть случайности и здесь?

– Случайность! Ты подумай, Том, если ты выкинешь на костях семерку один раз – это случайность. Если ты выкинешь ее восемьсот раз подряд – значит кости жульнические.

– Но пока что только два раза.

– Это же не кости. Ты найди мне кусок бумаги побольше, и я тебе напишу все те нули, которые содержатся в вероятности такой «случайности». – Вид его стал задумчивым. – Томми, старина, это будет ключ к тому, чтобы понять, как возникают планеты. За это открытие нас похоронят вместе с Галилеем. Мм… Том, мы не можем позволить себе тратить слишком много времени в этом месте, нам надо двигаться дальше, взглянуть на систему Беты Гидры и убедиться, что и там правило подтверждается. Оно подтвердится, конечно подтвердится, но надо доказать всяким заросшим мхом там, на Земле. Я пойду и скажу капитану, что нужно изменить программу полета.

Он запихнул бумажку в карман и торопливо вышел. Я огляделся по сторонам, однако все иллюминаторы были закрыты антирадиационными экранами. Выглянуть наружу не удалось.

Само собой, капитан не стал менять программу; нашей задачей были поиски пахотных земель, а не решение астрономических ребусов. Через несколько недель «Элси» лег на орбиту вокруг Констанс. В результате мы впервые за полет оказались в состоянии невесомости. Невесомости не было даже во время перехода от ускорения к замедлению, мы сделали это посредством разворота корабля без остановки двигателей. Инженеры не любят заглушать факел, если нет времени на капитальный ремонт перед повторным запуском, – все помнят случай с «Петром Великим», который заглушил свои двигатели, не смог запустить их снова и упал на Солнце.

Ощущение свободного падения мне не понравилось. Но если не перегружать желудок, ничего особо страшного в нем нет.

Гарри не очень расстроился. Он получил в качестве игрушки целую новую планету, так что он отложил Тициуса – Боде в долгий ящик и занялся делом. Мы крутились по орбите, на высоте в тысячу миль, а тем временем ученые проводили все исследования Конни, какие только можно провести без посадки: прямые визуальные наблюдения, радиационное обследование, снятие спектров поглощения атмосферы. У планеты было два спутника, один из них приличных размеров, хоть и поменьше Луны; поэтому они смогли точно определить силу тяготения на поверхности.

По виду Конни была очень сходна с нашей родной планетой. Командор Фрик поручил своим ребятам установить в столовой большой телеэкран, цветной и с усиленным стереоэффектом, так что мы все смогли полюбоваться на нее. Было похоже на изображения Земли, сделанные с космических станций: зеленый, голубой, коричневый цвета, поверхность наполовину скрыта облаками, на верхушках – полярные ледяные шапки. Атмосферное давление на ней было пониже, чем у нас, но зато содержание кислорода – повыше, так что мы могли бы там дышать. Спектры поглощения показывали довольно высокую концентрацию углекислого газа, однако не такую высокую, как на Земле в каменноугольный период.

Конни была поменьше Земли, однако площадь суши у нее была чуть побольше, чем у нас, за счет того, что меньше места занимали океаны. Каждое сообщение на Землю содержало какие-либо приятные новости, я даже смог отвлечь Пэта от подсчета прибылей и убытков на некоторое время… Он создал компанию «Братья Бартлетт Инк» и, похоже, ожидал от меня интереса ко всяким этим дебетам-кредитам на том лишь основании, что в капитал фирмы вошла и накопившаяся на моем счету зарплата ФДП. Да где там, я так давно не прикасался к деньгам, что уже почти забыл, что кто-то ими еще пользуется.

Разумеется, первой нашей заботой было выяснить, не занято ли это место; я имею в виду разумную животную жизнь, способную пользоваться орудиями труда, делать вещи и создавать организации. Если таковая уже была, мы, согласно инструкции, обязаны были улететь отсюда, не пытаясь произвести посадку, а топливо поискать где-нибудь в другом месте системы. Установление дружеских отношений откладывалось на потом, до другого полета, ФДП не хотел повторения трагической ошибки, совершенной когда-то на Марсе.

Однако электромагнитный спектр не показывал абсолютно ничего, от гамма-лучей и вплоть до самых длинных радиоволн. Если там, внизу, и были люди, они не использовали радио, не освещали свои улицы и не владели атомной энергией. Ровно так же не было у них ни самолетов, ни дорог, ни кораблей на поверхности океанов, ни чего-либо похожего на города. Поэтому мы спустились пониже, к самой границе атмосферы, и начали «делить апельсин на дольки», встав на полярную орбиту, чтобы внимательно осмотреть всю поверхность, новый сектор на каждом новом витке.

Мы исследовали планету визуально, фотографически и при помощи радара. Мы не могли пропустить ни одного объекта, хоть немного более заметного и подозрительного, чем бобровая плотина, в этом я уверен. Никаких городов, никаких домов, никаких дорог, никаких мостов, никаких кораблей, никого. Животные – это пожалуйста, мы видели стада, пасущиеся на равнинах, а иногда мельком замечали еще каких-то существ. Но в общем и целом это было очень похоже на рай для поселенца.

Капитан послал сообщение:

– Готовлюсь к посадке.

Я быстренько вызвался добровольцем в разведывательную группу. Сперва я пристал к своему дяде, майору Лукасу, с просьбой, чтобы он взял меня в свой отряд. Дядя сказал, чтобы я шел и занимался своими делами.

– Если ты действительно думаешь, что мне зачем-либо нужен необученный новобранец, ты свихнулся даже больше, чем я в твоем представлении. Если уж у тебя появилась мысль стать солдатом, думать об этом надо было сразу после старта.

– Но ведь в твоем отряде есть люди изо всех остальных отделов.

– Да, и каждый из них – подготовленный солдат. Серьезно, Том, никак нельзя. Мне нужны такие ребята, которые смогут защищать меня самого, а не новички, о которых придется заботиться мне. Ты уж прости.

Тогда я попросил Гарри Гейтса, чтобы он взял меня в научную группу, которую и должен был защищать дядин отряд. Гарри сказал:

– Без проблем. Там будет уйма черной работы, которой моя компания примадонн не захочет заниматься. Можешь приступать прямо сейчас: проверь оборудование по этому списку.

Мы занялись проверкой – я зачитывал список, он пересчитывал свое хозяйство. Через некоторое время Гарри сказал:

– Ну, каково быть маленьким зеленым человечком с летающего блюдца?

– Кем?

– Энэлонавтом. Мы же здесь все – энэлонавты, ты не задумывался над этим?

Тут до меня дошло. НЛО – «неопознанный летающий объект». НЛО-истерия, сообщения о встречах с НЛО проходили через всю историю полетов в космос.

– Я думаю, что мы сейчас – нечто вроде НЛО.

– Вот именно. НЛО – это исследовательские корабли вроде нашего. Они рассматривали нас, не приходили в восторг от увиденного и отбывали. Если б они не обнаружили, что Земля прямо кишит враждебными аборигенами, они сели бы и стали организовывать хозяйство, так же как собираемся делать мы.

– Гарри, ты правда веришь, что НЛО – это нечто иное, чем плод воображения, ошибки наблюдений и все такое? Я-то думал, что эта теория давно изжила себя.

– А ты, Том, сам подумай обо всех этих свидетельствах. В нашем небе действительно что-то происходило незадолго до того, как мы сами начали космические полеты. Ясно, что большинство сообщений было липой. Но некоторые из них – не были. Если у тебя перед носом факт – приходится верить в него, иначе Вселенная становится слишком уж фантастичной. Ты же не думаешь, что, кроме людей, никто никогда не строил космических кораблей?

– Ну… может, и не думаю. Но если строили, почему они не навестили нас давным-давно?

– Это, дружок, простая арифметика. Вселенная очень велика, а мы – ее крохотный закоулок. К тому же, может, они нас и навещали. Это мое личное мнение. Они исследовали нас, и оказалось, что Земля – не то, что им нужно, – может, из-за нас, может, из-за климата. И тогда НЛО улетели. – Он немного задумался. – А может, они садились совсем ненадолго, только чтобы заправиться топливом.

Эта поучительная беседа – все мое приобретение от членства в научной группе; когда Гарри внес мою фамилию в список, капитан ее вычеркнул.

– Ни один специальный связист не покинет корабль.

Это все решило, воля у капитана была железная. Вану идти было разрешено, так как его брат погиб при несчастном случае, пока мы летели с максимальной скоростью. Я рассказал про ван Хоутена Пэту и спросил, не может ли он тоже умереть для такого случая? Пэт не нашел в этом ничего смешного.

«Элси» сел в океан в достаточно глубоком месте, а затем при помощи вспомогательных двигателей подгреб поближе к берегу. Корабль далеко выступал из воды, ведь его топливные баки были на две трети пусты. Вода, содержавшаяся в них, была истрачена сначала на то, чтобы разогнать корабль почти до световой скорости, а затем – чтобы опять его затормозить. Мы еще не встали окончательно на якорь, а техники уже занялись профилактическим ремонтом двигателя. Насколько я знаю, никто из них не просился в исследовательский отряд. Думаю, для большинства техников посадка на Констанс была просто удобным случаем запастись топливом, а также провести осмотр и капитальный ремонт двигателей, невозможные во время полета. Им и дела не было – где они находятся и куда направляются, лишь бы факел пылал, а вся их техника крутилась. Доктор Деверо рассказывал, что главный металлург шесть раз летал на Плутон и в то же время нога его не касалась ни одной, кроме Земли, планеты.

– А это нормально? – спросил я, вспомнив о том, как доктор носится с нормальностью всех окружающих, включая меня.

– Для таких, как он, это показатель великолепного психического здоровья. Человека из другой породы я бы за такое крепко запер и кормил через замочную скважину макаронами.

Сэму Рохасу такая дискриминация в отношении телепатов понравилась не больше, чем мне; он тоже рассчитывал ступить на чужую землю, подобно Колумбу, Бальбоа и Ланди. Сэм зашел ко мне обсудить положение.

– Том, неужели ты собираешься это терпеть?

– Ну как сказать, я не хочу, конечно, но только что мы можем сделать?

– Я переговорил кое с кем из остальных. Все очень просто. Мы не будем.

– Не будем что?

– Ну… просто не будем. Понимаешь, Том, с того времени как мы замедлились, я начал замечать у себя снижение телепатической способности. То же самое, похоже, наблюдается у всех нас – у тех, с кем я переговорил. А ты как?

– Ты что, я не…

– Подумай получше, – прервал он меня. – Ты не мог этого не заметить. Да что там, сейчас я, пожалуй, не смог бы даже вызвать своего брата на связь. Наверное, это как-нибудь связано с тем, где мы находимся… Может, это какое-нибудь странное излучение Тау Кита или что-то в этом роде. А может – это как-нибудь связано с планетой. Как знать? И если уж на то пошло, кто нас проверит?

Потихоньку до меня стало доходить. Я не отвечал, идея была очень заманчивая.

– Если мы бесполезны как связисты, – продолжил он, – мы можем пригодиться для чего-нибудь другого… ну, например, в группе высадки. Как только мы избавимся от этого загадочного влияния, мы, вполне возможно, сможем опять передавать сообщения на Землю. А может оказаться и так, что некоторые из девушек, те, которые не хотят идти с группой высадки, смогут все-таки связаться с Землей и передать туда донесения. Это, конечно, в том случае, если дискриминация против нас, психов, не будет возобновлена.

– Это идея, – согласился я.

– Ты подумай хорошенько. И ведь наверняка окажется, что эта твоя способность все слабеет и слабеет. Вот я, например, уже все равно что глухой. – И он ушел.

Я покрутил эту идею и так и сяк. Понятно, что капитан догадается, что это забастовка… но только что он сможет сделать? Обозвать нас лжецами и подвесить за ноги, пока мы не пойдем на попятную? Может ли он быть на все сто процентов уверен, что мы врем? Ответ: нет. Никто, кроме самого телепата, не знает, на что это похоже. Никто, кроме него самого, не может знать, скис он или нет. Когда мы утратили контакт на пике скорости, капитан не высказывал ни малейших сомнений, он просто принял это как факт. И теперь ему тоже придется это принять, что бы там он ни думал про себя.

Потому что мы были ему нужны. Мы были незаменимы.

Отец был когда-то членом согласительной комиссии в местном отделении своей гильдии. Я помню, как он говорил, что бастовать имеет смысл только в одном случае: если работники так необходимы, что забастовка выигрывается, не успев начаться. Вот в таком-то положении и находился наш капитан: мы ему были нужны до зарезу. Ни одного потенциального штрейкбрехера в радиусе одиннадцати световых лет. Он не рискнет что-нибудь с нами сделать.

Правда, любой из нас может сорвать эту забастовку. Давай поглядим. Ван не считается, Кас Уорнер тоже, они больше не были телепатами, их напарники погибли. Сестричка нашей Пру, Пэйшенс, все еще жива, но эту пару не удалось восстановить после пика скорости – Пэйшенс отказалась от рискованных фокусов с гипнозом и наркотиками, они надолго потеряли связь и не смогли ее возобновить. Мисс Гамма тоже не считается, корабли с ее сестричками все еще летят с максимальной скоростью, поэтому у нас нет возможности кружной связи с Землей и не будет, пока один из этих кораблей не замедлится. Кто же тогда остается, кроме Сэма и меня? И насколько они надежны? Руп, Глория, Анна, Дасти. И дядя, конечно. И Мэй-Лин.

Да, на всех их можно положиться. То, что к нам поначалу отнеслись как к психам, сплотило нас. Даже если кому и покажется, что так поступать нехорошо, он не станет подводить остальных. Даже Мэй-Лин, вышедшая замуж на сторону. Может получиться. Если только Сэм сумеет их всех убедить.

Я хотел попасть на планету каким угодно путем. Может, этот путь и был сомнительным, но я все равно хотел.

И все-таки было здесь неприятное жульничество, нечто вроде того, когда ребенком тратишь на себя деньги, которые тебе дали для церковной кружки.

Времени у Сэма на организацию было до завтрашнего полудня, так как у нас теперь была всего одна вахта в день. Необходимости в постоянной связи не было, а работы на корабле, с того времени как было решено делать вылазку, прибавилось. Я пошел навешивать бирки на лабораторных крыс.

Но ждать до завтра не пришлось. Тем же вечером дядя созвал нас, и мы все набились в его каюту – все, кроме мисс Гаммы, Пру, ван Хоутена и Каса. Дядя оглядел нас, лицо у него было длинное и печальное; он извинился, что ему негде всех усадить, но надолго он нас не задержит. Потом он начал говорить нечто витиеватое про то, как все мы ему вроде родных его детей, и как он нас полюбил, и что мы всегда будем его детьми, что бы ни случилось. А потом он заговорил о чувстве достоинства, которое делает человека человеком.

– Человек всегда сам за все расплачивается, он хранит себя в чистоте, он уважает других людей, он держит слово. Он делает все это бескорыстно, должен это делать просто, чтобы оставаться в гармонии с самим собой. Билет на небеса стоит гораздо дороже.

Дядя сделал паузу и продолжил:

– И он всегда исполняет обещанное. – Он оглядел нас и добавил: – Это все, что я хотел сказать. Да, если уж все вы здесь, я могу сделать одно объявление. Рупу пришлось немного сдвинуть вахтенное расписание. – Он нашел глазами Сэма Рохаса. – Сэм, я хочу, чтобы ты вышел на следующую вахту завтра в полдень. Сможешь?

Секунды три не было ни звука. Затем Сэм медленно произнес:

– А что, думаю, смогу, дядя, если уж ты этого хочешь.

– Я был бы очень рад, Сэм. Понимаешь, по разным причинам я не хочу ставить на эту вахту никого другого… и мне самому не хочется ее стоять. Если бы ты не смог, мне, пожалуй, пришлось бы сказать капитану, что некого поставить. Поэтому я очень рад, что ты выйдешь.

– Ну конечно, дядя. Не стоит беспокойства.

На этом наша забастовка закончилась.

Но дядя еще не распустил нас.

– Я подумал, что скажу вам про изменения в расписании сейчас, пока вы все здесь, чтобы Рупу не пришлось искать всех по очереди и давать его вам на подпись. Но я собрал вас еще и для того, чтобы кое о чем спросить. Группа высадки покинет корабль совсем скоро. Как бы соблазнительно ни выглядела Констанс, я понимаю, что это может быть опасным… Неизвестные нам болезни, животные, которые могут оказаться смертельно опасными с самой неожиданной для нас стороны, да что угодно. Мне пришло в голову, что мы сможем тут помочь. Можно послать одного из нас с группой высадки, а другого оставить на вахте на корабле – а их напарники на Земле установят связь по телефону. Таким образом, мы будем находиться в контакте с группой высадки, даже если у нее поломаются рации или еще что-нибудь случится. Для нас это будет уйма дополнительной работы, и никакой славы… Однако, если таким образом будет спасена хотя бы одна жизнь, все это беспокойство будет оправданно.

Тут неожиданно вмешался Сэм:

– Дядя, а кого ты думаешь отправить с группой высадки?

– Я не знаю. Для нас это не было предусмотрено, мы не получаем дополнительную плату за повышенную опасность, так что я не чувствую себя вправе кому-либо приказывать, не думаю, чтобы капитан меня одобрил, если бы я кого-либо сам послал. Но у меня была надежда, что найдется достаточное количество добровольцев, чтобы организовать попеременную вахту. – Он немного поморгал, вид у него был неуверенный. – Но никто не потребует, чтобы вы шли добровольцами. Пожалуй, лучше пусть все скажут мне свое решение с глазу на глаз.

Ждать ему не пришлось, все тут же вызвались добровольцами. Даже Мэй-Лин, которая затем взбесилась и устроила большой крик, когда дядя мягко сказал, что ей стоило бы получить сперва согласие мужа – которое она потом так и не получила: семейка Трэверсов ожидала прибавления.

С капитаном дядя переговорил на следующее утро. У меня мелькало желание подключиться к нему и сразу узнать, чем это закончится, но было слишком много работы. К моему удивлению, получасом позднее громкоговоритель, висевший в лаборатории, вызвал меня к капитану. Я помыл руки и поспешил в его каюту.

Дядя был там. Вид у капитана был суровый, у дяди – мрачный. Я попытался связаться с дядей на частоте Лапочки, но тут он впервые проигнорировал меня. Капитан холодно посмотрел в мою сторону и произнес:

– Бартлетт, мистер Макнил предложил мне план, согласно которому сотрудники вашего отдела желают оказать помощь в наземных исследованиях. Скажу вам сразу и прямо, что я отверг этот план. Я благодарен за это предложение, однако намерен подвергать риску людей вашей особой категории не больше, чем перестраивать двигатель корабля для стерилизации тарелок. Все должно быть на своем месте.

Он побарабанил пальцами по столу.

– И все же у этого предложения есть свои положительные стороны. Я не имею права рисковать всем вашим отделом… однако, для повышения безопасности группы высадки, я могу рискнуть одним специальным связистом. И вот мне пришло в голову, что прямо здесь, на корабле, у нас есть готовая телепара, что избавляет от необходимости связываться косвенно, через Землю. Вы и мистер Макнил. Так что? Что вы можете сказать?

Я хотел было сразу крикнуть: «Согласен!» – но тут вдруг сообразил. Если после всех событий на высадку отправлюсь я, Сэм воспримет это крайне мрачно… да и остальные тоже. Они могут подумать, что я все устроил сам.

– Ну так что же? Отвечайте!

Какого черта, чего бы они там ни подумали, от такой возможности не отказываются.

– Капитан, вам хорошо известно, что уже несколько дней назад я вызывался добровольцем в группу высадки.

– Именно так. Хорошо. Я считаю, что ваше согласие получено. Только вы неправильно меня поняли. Вы не идете с десантом, это сделает мистер Макнил. Вы останетесь на борту и будете поддерживать с ним контакт.

Я был столь ошарашен, что чуть не прослушал, что капитан сказал дальше. Я беззвучно спросил дядю:

Как же это, дядя? Ты что, не понимаешь, все подумают, что это ты все подстроил.

На этот раз он мне ответил сильно расстроенным голосом.

Я знаю, знаю, сынок. Он меня застал врасплох.

Ну и что же ты намерен делать?

Не знаю. И так плохо, и так.

Тут неожиданно вмешалась Лапочка:

Эй, о чем это вы там шумите?

Дядя мягко ответил:

Ты отойди на минутку, милая. Это мужской разговор.

Ладно. Больше она не вмешивалась. Возможно – слушала.

А капитан тем временем говорил:

– …в любой ситуации, где можно послать одного из двоих людей, мы не станем рисковать жизнью младшего. Это стандартное правило, и оно в одинаковой степени применимо как к нам с капитаном Уркхардтом, так и к любой другой паре. На первом месте всегда стоят интересы нашей миссии. Бартлетт, ваш ожидаемый срок службы по крайней мере на сорок лет больше, чем у мистера Макнила. Поэтому мы должны предпочесть именно его для исполнения обязанностей, связанных с риском. Ну что ж, джентльмены, подробные указания вы получите позднее.

Дядя, что ты теперь скажешь Сэму? Ты можешь соглашаться, я не буду.

Не толкай меня под локоть. А вслух он сказал:

– Нет, капитан.

Капитан посмотрел на него с изумлением.

– Что такое, старый негодяй! Ты так трясешься за свою шкуру?

Дядя посмотрел ему прямо в глаза.

– Другой у меня нет, капитан. Но это не имеет отношения к делу. И возможно, вы несколько поторопились, обзывая меня всякими словами.

– Э? – Капитан густо покраснел. – Прости, Макнил. Я беру свои слова назад. Но я думаю, ты должен объяснить мне свое поведение.

– Это я и собираюсь сделать, сэр. Мы с вами оба немолоды. Я уж как-нибудь переживу и без того, чтобы ступить на эту планету. Вы, очевидно, тоже. Но для молодых все выглядит иначе. Вы прекрасно понимаете, что не потому мои ребята вызвались добровольцами в десантную группу, что они ангелы, или ученые, или филантропы… Нет, просто потому, что им не терпится сойти на берег. Вы это прекрасно понимаете, вы сами говорили мне это десять минут назад. Если вы честны с самим собой, то понимаете и то, что большинство этих детей ни в жизнь не записались бы в наш рейс, подозревай они, что их здесь запрут на замок и не позволят того, что они называют «приключениями». Не из-за денег они полетели – из-за дальних горизонтов. А теперь вы хотите лишить их того, чего они вполне разумно ожидали.

Капитан помрачнел. Он несколько раз сжал и разжал кулак, потом сказал:

– Возможно, в том, что говорите вы, и есть какой-то смысл. Но я должен сам принимать решение, эту обязанность я не могу переложить ни на кого. Мое решение остается неизменным. Вы идете, Бартлетт остается.

Я сказал:

Скажи ему, что он не получит ни одного чертова сообщения!

Дядя мне не ответил.

– Боюсь, не получится, капитан. На это дело должен идти доброволец… а я не вызываюсь добровольцем.

Капитан медленно сказал:

– Я не уверен, что необходимо личное согласие. Я наделен широкой властью определять обязанности каждого на борту этого корабля. Я склонен думать, что вы отказываетесь от исполнения своих обязанностей.

– Не совсем так, капитан. Я не говорил, что не подчинюсь приказу; я только сказал, что не вызываюсь добровольцем. Я бы попросил вас отдать мне этот приказ в письменном виде, я напишу под ним: «Подчиняюсь с возражениями» – и попрошу, чтобы текст передали в Фонд. Одним словом, я не вызываюсь добровольцем.

– Но… Какого черта? Вы же вызывались добровольцем вместе со всеми остальными. И сейчас вы пришли ко мне по этому самому поводу. Вот я и выбрал вас.

Дядя покачал головой.

– Не совсем так, капитан. Мы вызвались группой. И как группа получили отказ. Простите, если из-за меня у вас каким-то образом создалось впечатление, что я вызываюсь добровольцем… но дела обстоят таким образом. А теперь, если вы мне позволите, я вернусь к своим ребятам и скажу им, что вы отказались от наших услуг.

Капитан снова покраснел. Затем он вдруг оглушительно расхохотался. Он вскочил со стула и обнял узкие плечи дяди.

– Старый негодяй! Ты же и вправду старый негодяй, мятежник с черным сердцем. Глядя на тебя, начинаешь тосковать по старым добрым временам, по хлебу и воде, плетке и виселице. А теперь давай сядем и договоримся по-хорошему. Бартлетт, вы можете идти.

Я удалился с большой неохотой, а потом постарался не попадаться на глаза остальным психам; отвечать на расспросы мне не хотелось. Но дядя не забыл обо мне: сразу по выходе из капитанской каюты он окликнул меня и вкратце рассказал, чем все кончилось. Был достигнут компромисс. Он, я, Руп и Сэм будем меняться; первый выход (предположительно, наиболее опасный) доставался ему. Девушки будут стоять вахту на корабле, Дасти, по причине своего возраста, – с ними. Но и им кинули косточку: как только медики и исследователи решат, что планета безопасна, им будет разрешено выходить наружу по одному зараз.

– Для этого мне пришлось выкручивать ему руки, – признался дядя, – но в конце концов он согласился.

Затем наступило послабление. Опасностей на Конни оказалось не больше, чем в Канзасе. Прежде чем хоть одному человеку было позволено выйти за пределы корабля без защитного скафандра, воздействие атмосферы было опробовано на крысах, канарейках и хомяках. Им понравилось. Когда на поверхность отправилась первая группа, все еще в скафандрах, но уже используя местный воздух, правда очищенный электростатическими фильтрами, с ними отправились еще двое подопытных животных – Бернард ван Хоутен и Персиваль-свинья.

Берни так и оставался мрачным с того самого времени, как лишился брата; он вызвался добровольцем, и я думаю, это доктор Деверо посоветовал капитану отпустить его погулять. Кто-то должен быть первым; можно делать сколько угодно микроскопических и химических анализов, но в конце концов наступает день, когда живой человек впервые незащищенной кожей соприкасается с чужой атмосферой, чтобы посмотреть, насколько она дружественна. Как говаривал доктор Бэбкок, в конце концов приходится лезть на дерево. Вот так Берни и отправился наружу в шортах, рубашке и кедах, видом своим напоминая вожатого скаутов.

Персиваль-свинья не был добровольцем, он просто думал, что это пикник. Ему сделали загон в кустах и позволили есть любые, на его взгляд съедобные, продукты местного производства. В качестве подопытного животного свинья имеет много преимуществ: она ест все, как крысы и люди, и, насколько я понимаю, метаболизм свиней очень близок к человеческому – даже многие болезни у нас общие. Хорошее состояние Персиваля почти наверняка означало бы, что и нам бояться нечего, особенно если принять во внимание, что ему не сделали всех тех прививок, которые сделали нам. Ему даже не сделали укола сывороткой «джи-эй-ар», обладавшей широким спектром и, предположительно, способной защитить даже от таких болезней, с которыми люди никогда раньше не сталкивались.

Перси толстел, лопал все подряд и пил воду из ручья. Бернард ван Хоутен сперва обгорел на солнце, а затем покрылся хорошим загаром. Вид у обоих был здоровый, так что исследовательская группа поснимала свои скафандры. Затем вдруг все (и даже Перси) слегли с трехдневной лихорадкой и приступом диареи, но все выздоровели, и ни у кого болезнь не повторялась.

После этого стали устраивать ротацию членов исследовательской группы; все, кроме дяди Стива, Гарри и нескольких еще, отобранных ими, менялись местами с оставшимися на корабле. Половине второй группы была сделана прививка сывороткой, полученной из крови оправившихся от трехдневной лихорадки; почти никто из привитых не заболел. Возвращающихся не сразу пускали на корабль, сначала они проходили карантин на временной палубе, установленной на макушке «Элси».

Не надо только делать из моих слов вывода, что Конни была совсем как городской парк, – вас могут убить даже в Канзасе. Тут обитал здоровенный хищник, похожий на ящерицу, и он был совсем не подарок. Когда люди впервые встретились с этими тварями, одна из них прикончила Лефти Гомеса. Будь Лефти из тех людей, которые очень хотят жить вечно, зверюга добралась бы по крайней мере еще до двоих. Никак не подумал бы, что Лефти – герой; на корабле он был помощником кондитера и заведовал одной из кладовых, но дядя Стив говорит, что храбрость в критических условиях – самое рядовое для людей качество и семеро из десяти могут заслужить медаль «За отвагу». Если попадут в подходящие обстоятельства.

Не знаю, может, и так. Наверное, я из тех оставшихся. Не думаю, что я бы остался стоять и попытался выколоть глаза твари единственным своим оружием – шампуром.

Но этот самый Tyzanosaurus Ceti не был настолько опасен, чтобы из-за него браковать планету. Ничего страшного, когда знаешь, что он есть и на что он похож. Гораздо опаснее была бы любая крупная кошка; кошки – хитрые, а эта тварь была глупой. Конечно, надо было успеть выстрелить первым, но, получив разрывную пулю, она падала и лежала тихо, как коврик. Вообще-то, она была беззащитна против людей, и когда-нибудь люди ее истребят.

Береговая группа расположилась лагерем так, чтобы был виден корабль, на берегу очень красивого залива Бэбкока, где мы встали на якорь. Ежедневно окрестности патрулировались двумя вертолетами; они всегда летали вместе, чтобы второй подобрал команду первого, если с ним что-нибудь случится. Их не отпускали дальше чем на несколько сотен миль от базы. Пешие патрули не удалялись от базы дальше чем на десять миль; мы не ставили себе задачу покорения этой планеты, мы просто пытались выяснить, смогут ли люди покорить ее и затем удержать. Получалось, что смогут, по крайней мере, в окрестностях залива Бэбкока. А обычно, если уж человек сумеет уцепиться, значит сумеет и удержаться.

Моя очередь подошла только к четвертой ротации, к тому времени все страхи уже окончились и начали выпускать даже женщин.

Удивительнее всего было давно забытое ощущение погоды. За два года в помещении с кондиционированным воздухом я совсем забыл, что это такое – ощущать на лице дождь, ветер и солнечный свет. На борту «Элси» вахтенный техник менял по случайной программе температуру, влажность и содержание озона в воздухе; считалось, что это полезно для нашего обмена веществ. Только это было не погодой, а вроде того, когда целуешься со своей сестрой.

Первая капля дождя поразила меня. Я не понял, что это такое. А затем носился как оглашенный, плясал под дождем, как ребенок, и ловил капли ртом. Это был дождь, настоящий дождь, и это было здорово!

Ночью я не спал. Мне не давали уснуть легкий ветер на лице, звуки, издаваемые во сне другими членами нашей команды, лежавшими неподалеку, отдаленные звуки жизни, доносившиеся из-за забора, окружавшего лагерь, неполная темнота. Корабль тоже живет, у него есть свои звуки, но они совсем не такие, как в природе; планета живет совсем по-другому.

Я тихо встал и на цыпочках вышел наружу. Перед мужской казармой, футах в пятидесяти от себя, я увидел вахтенного охранника. Голова его склонилась над приборами и дисплеями, регистрировавшими состояние внутренней и внешней оград, а также экрана, прикрывавшего нас сверху, он меня не заметил. Говорить мне не хотелось, так что я зашел за дом, туда, откуда не было видно ни его, ни даже тусклого свечения приборов. Там я остановился и посмотрел вверх.

Впервые с тех пор, как мы покинули Землю, я мог хорошенько рассмотреть небо; ночь была ясная. Я стоял потрясенный и немного опьяневший от зрелища.

Потом я начал выискивать знакомые созвездия.

Это было довольно легко; по сравнению с расстоянием до большинства звезд одиннадцать световых лет – небольшая прогулка. Ковш Большой Медведицы был над головой. Хоть и несколько более смещенный, чем если смотреть с Земли, он легко узнавался. Орион сиял передо мной над самым горизонтом, однако Процион сильно сместился, а Сириуса и совсем не было видно – должно быть, ушел за горизонт, потому что Сириус даже ближе к Земле, чем Тау Кита, и наш перелет сместил его на другой край небосвода. Я попытался разобраться в уме со сферической тригонометрией, чтобы вычислить, где надо искать Сириус, но голова у меня пошла кругом, и я бросил это занятие.

Потом я попробовал найти Солнце. Я знал, где оно должно быть, в Волопасе, между Арктуром и Девой, но сначала надо было найти Волопас.

Волопас был у меня за спиной, столь же близко к горизонту, как и Орион, но в противоположной стороне. Арктур малость сдвинулся и попортил форму Волопаса, однако сомнений не было.

Вот оно! Желтоватая звезда, цветом как Капелла, но более тусклая, примерно второй звездной величины. Все было как надо, и положение, и яркость; да и вообще это должно было быть Солнце; когда мы с Пэтом в школе зарабатывали свои почетные нашивки астронавигаторов, в этом месте не было такой яркой звезды.

Я смотрел на него в задумчивой меланхолии, скорее теплой, чем печальной. Интересно, что сейчас делает Пэт? Может, гуляет с ребенком. А может, нет, я не мог вспомнить, что там по Гринвичу. Вот он, за тридцать, и двое детей, лучшая часть жизни уже позади… И вот я, по возрасту – едва кончал бы второй курс колледжа, если бы остался дома.

Нет, совсем не так, мне было бы столько же, сколько и Пэту.

Но мне же не тридцать.

Я чуть-чуть приободрился и решил, что, если разобраться, мой вариант все-таки оказался лучше, хотя поначалу так и не казалось. Я вздохнул и пошел немного погулять, не опасаясь ничего, ведь стоит одной их этих ящериц приблизиться к лагерю, как на ее уши обрушатся гром и молнии. Если только у нее есть эти самые уши. Загородка, в которой пасся Перси, была здесь же, за домом, совсем неподалеку; он услыхал меня и подошел к забору, я тоже подошел поближе и почесал ему пятачок.

– Хорошее место, правда, дружок? – Я думал о том, что, когда «Элси» вернется домой – а я больше не верил мрачным предсказаниям дяди Стива, – когда я вернусь домой, мне будет еще двадцать с небольшим, самый подходящий возраст, чтобы эмигрировать. А Конни казалась таким местом, куда захочется вернуться.

Перси ответил мне хрюканьем, которое я перевел следующим образом: «Ты что, не принес мне поесть? Тоже мне друг!» Мы с Перси были старыми друзьями; на корабле я его кормил, заодно с его братьями, а также хомяками и крысами.

– Перси, ты свинья.

Он не стал с этим спорить, его сопящий нос продолжал тыкаться в мою пустую ладонь. Я думал о том, что одиннадцать световых лет – не слишком далеко; как раз подходящее расстояние. Звезды оставались теми же, знакомыми.

В конце концов Перси все это надоело, мне тоже; я вытер ладонь о штаны и пошел спать.

Глава 13

Относительно безотносительности

Я должен либо дописать эти мемуары, либо забросить их окончательно. Теперь у меня почти нет времени писать, потому что работы навалом, а делать ее некому. Эта штука, которую мы подцепили на Констанс – или на Земле, если наши припасы были плохо продезинфицированы, – задала нам работы, особенно в моем отделе. Сейчас нас осталось только шестеро, и на нас лежит вся связь. Шестеро – это дядя, я, Мэй-Лин, Анна, Глория и Сэм. Дасти остался в живых, но утратил контакт, видимо – навсегда. У его брата не было детей для создания вторичной пары, и они просто не сумели возобновить связь после очередного пика.

Я связываюсь со своей внучатой племянницей Кэтлин и с Молли, ее матерью. Мы с Пэтом все еще можем переговариваться, но только с их помощью; когда мы пробуем связаться без них, это похоже на разговор в металлообрабатывающем цехе. Понимаешь, что тебе что-то говорят, но чем больше напрягаешь уши, тем меньше слышишь. Пэту стукнуло пятьдесят четыре, когда мы были на очередном пике, теперь у нас с ним просто нет ничего общего. С того времени как умерла Моди, его вообще ничего не интересует, кроме бизнеса, а меня это как-то вовсе не волнует.

Дядя – единственный из нас, кто не ощущает, что его телепартнер становится чужим человеком. Селестине сейчас сорок два, они скорее сближаются, чем отдаляются. Я продолжаю называть ее «Лапочка», просто чтобы послушать ее хмыканье. Трудно себе представить, что она вдвое старше меня, по мне – у нее должны быть косички и дырка между передних зубов.

В общем и целом чума стоила нам тридцати двух человек. Я выздоровел. Док Деверо не смог, также как Пруденс и Руп. Нам пришлось сомкнуть ряды и вести себя так, словно их с нами никогда и не было. У Мэй-Лин умер ребенок, и какое-то время мы думали, что потеряем и ее саму, однако теперь она снова стоит вахты, делает все, что надо, и даже иногда смеется.

Думаю, больше всего нам не хватает мамочки О’Тул.

Что еще произошло существенного? А что вообще может произойти на корабле? Ничего. Бета Гидры оказалась пустышкой. Не только ничего даже отдаленно напоминающего планету земного типа – во всей системе не оказалось ни одного океана, я имею в виду океаны, состоящие из воды. Пришлось выбирать, что взять в качестве топлива, аммиак или метан. Старший механик долго и озабоченно обсуждал этот вопрос с капитаном, прежде чем выбор пал на аммиак. Вообще-то, теоретически, «Элси» может жечь все что угодно; только дай его масс-конвертеру что-нибудь пожевать, и тут же начинает работать старый закон «Е = mc²», и факел выбрасывает массу в виде излучения со скоростью света и нейтроны почти со скоростью света. Вот только конвертеру было все равно, что перемалывать, а вспомогательному оборудованию – нет, оно рассчитано на жидкость, предпочтительно воду. У нас был выбор между тем, садиться ли в аммиак, уже жидкий от холода, или на дальнюю планету, покрытую по большей части льдом, но льдом с температурой, почти равной абсолютному нулю. Ну, и инженеры, скрестив пальцы, посадили корабль в аммиачный океан и наполнили топливные баки. Поначалу мы назвали планету Инферно, а потом напридумывали ей имен и похлеще. Мы просидели там четыре дня при удвоенной гравитации. Было холодно, очень холодно, хотя отопительная система работала на полную мощность.

В систему Беты Гидры возвращаться мне не очень хочется; если у кого-нибудь другой обмен веществ – пусть пользуется на здоровье, добро пожаловать. Кому там понравилось, так это Гарри Гейтсу: планеты и здесь были выстроены согласно правилу Тициуса – Боде. По мне – да пусть хоть клином выстраиваются, какая разница!

Кроме того, мне запомнилось, пожалуй, только одно событие – (и надо же) политические неурядицы. Как раз тогда, когда мы входили в последний пик скорости, разразилась война между Африкано-Европейской Федерацией и Южноамериканскими Соединенными Штатами. Нас это вроде и не касалось; большинство так и считало; если у кого и были в этом конфликте определенные симпатии, их благоразумно хранили про себя. Но мистер Роч, наш старший механик, родом из Федерации, а его первый помощник – из Буэнос-Айреса. И когда Буэнос-Айресу досталось, а в нем, возможно, и кое-кому из родственников мистера Регато, тот возложил персональную ответственность за это на своего босса. Глупость, конечно, но куда денешься?

После этого капитан отдал приказ относить ему на просмотр все новости с Земли, которые мы собираемся печатать; одновременно он напомнил нам о некоторых ограничениях, налагаемых на связистов, в отношении секретности переговоров корабля. Думаю, у меня лично хватило бы мозгов показать капитану то сообщение, прежде чем его напечатать, но кто ж может это точно знать? На «Элси» всегда была свобода печати.

Нас спасло только то, что мы вошли в пик сразу же после той заметки. А когда вышли из пика, на Земле прошло четырнадцать лет и по новой расстановке сил Аргентина уже обнималась со своими бывшими врагами, а с остальной Южной Америкой была на ножах. И вскоре мистер Роч и Регато мирно, как и прежде, играли в шахматы, и трудно было поверить, что капитану пришлось запретить им приближаться друг к другу, чтобы они не вцепились в глотки один второму.

Все земные события кажутся мне немного нереальными, хотя мы регулярно получаем новости, пока не выходим на пик. Ведь только привыкнешь к новой ситуации – и тут «Элси» проходит пик, на Земле проходят года, и все там уже по-другому. Раньше была Планетная лига, а теперь это Объединенная система, и они говорят, что новая конституция сделает войну невозможной.

Но для меня это все равно Планетная лига; и прежняя конституция тоже делала войну невозможной. Интересно, что они там поменяли, кроме названий?

Добрую половину новостей я просто не понимаю. Кэтлин сообщила, что их класс скинулся своими равнялками, чтобы купить школе «Фарди» в качестве подарка к окончанию. И что они собираются зафитилить его в первый раз на репетиции выпускного, и ей надо бежать, так как ее привлекли для дежурства. Все это из нашего последнего разговора. Ну так пусть мне кто-нибудь объяснит, что такое эта (это? этот?) «Фарди» и почему нельзя было оставить ее (его?) в покое?

Новости научные я тоже не понимаю, но здесь я хотя бы знаю почему, и знаю, что обычно кто-нибудь из находящихся на борту их понимает. Релятивисты до крайности возбуждены поступающей информацией. Информация эта настолько специальна, что всю ее приходится передавать назад для подтверждения правильности приема, а в это время Жанет Меерс стоит у тебя над душой и пытается выхватить кассету из диктофона. Мистер О’Тул тоже возбужден, однако внешне это выражается только тем, что у него краснеет кончик носа, доктор Бэбкок никогда не выказывает возбуждения, однако, после того как я скопировал монографию под названием «Самнер относительно некоторых аспектов теории безотносительности», он два дня не появлялся в столовой. После этого я передал обратно в ФДП другую монографию, написанную им самим. Она тоже была набита неудобоваримыми формулами, но у меня создалось впечатление, что доктор Бэбкок в вежливой форме обзывает профессора Самнера идиотом.

Жанет Меерс пыталась мне что-то объяснять, но я не понял ничего, кроме того, что концепция одновременности совершенно меняет облик физики.

– До сих пор, – говорила она, – мы занимались относительными аспектами пространственно-временного континуума. Но то, что делаете вы, телепаты, не имеет никакого отношения к пространству-времени, безотносительно к нему. Без времени нет пространства, без пространства не может быть времени. Без пространства-времени не может быть сохранения энергии-массы. Господи, да вообще ничего не может быть! Неудивительно, что некоторые из стариков от всего этого просто свихнулись. Но теперь понемногу становится понятным, каким образом можно вписать вас в физику – в новую физику, она совершенно меняется.

Мне и со старой-то физикой было достаточно проблем; от одной мысли о том, что придется учить новую, начинала болеть голова.

– А какая от этого польза? – спросил я.

Жанет была просто шокирована.

– Физика совсем не должна иметь какую-либо пользу. Физика просто существует.

– Ну, не знаю. Старая физика была полезной. Возьмем, например, этот факел, который двигает наш корабль.

– Ах, это!.. Это же не физика, это просто техника, – произнесла она таким тоном, словно я сказал нечто неприличное.

Жанет я никогда не понимал и не пойму; пожалуй, хорошо, что она сказала, что будет для меня «как сестра». По словам Жанет, ее совершенно не волнует, младше я ее или нет, но она никогда не сможет смотреть снизу вверх на человека, неспособного решить в уме уравнение четвертой степени, – ведь жена должна смотреть на своего мужа слегка вверх, так ведь?

Теперь мы разгоняемся с ускорением в полтора g. Таким образом, каждый разгон и торможение сокращаются примерно до четырех месяцев по времени корабля, несмотря даже на то, что расстояния стали больше. Во время разгона я вешу двести двадцать фунтов и стал носить бандаж, но в пятидесяти процентах дополнительного веса нет ничего плохого; возможно, это даже хорошо для нас; тут, на корабле, слишком мало физических нагрузок.

ФДП прекратил использование наркотиков для облегчения связи на пике скорости; это сильно порадовало бы доктора Деверо, ему наркотики очень не нравились. Теперь или твой телепартнер приспосабливается к тебе при помощи гипноза и внушения, или уж не приспосабливается, если не может. Кэтлин сумела не потерять связь со мной во время последнего пика, однако я вижу, что флот теряет одну телепару за другой, особенно быстро теряют ее те, кто не получил дополнительных телепартнеров. Не знаю, что было бы с моей связью без Кэтлин. Ничего хорошего, я думаю.

А пока что на «Нинье»[42] и «Генри Хадсоне» осталось всего по две команды; на остальных четырех кораблях, все еще находящихся в контакте с Землей, примерно такое же положение. Мы, пожалуй, находимся в самой лучшей форме, хотя корабельных новостей мы получаем теперь мало, так как мисс Гамма потеряла контакт со своими сестрами, а может, и их самих. «Санта-Мария» числится «погибшей», но «Марко Поло» пока считается просто «утратившим контакт»; при последней связи он как раз подходил к пику и до выхода из него остается еще несколько земных лет.

Сейчас мы направляемся к небольшой звезде класса G, которая при взгляде с Земли настолько слабо видна, что не заслужила себе не только имени, но даже и греческой буквы в своем созвездии, у нее есть только каталожный номер. Если смотреть с Земли, она расположена в Фениксе, между Южной Гидрой и Китом (Южная Гидра – это не Гидра, простая Гидра на шесть часов по прямому восхождению выше и дальше на север). Дядя дал ей имя «Полустанок», так мы ее и называли, невозможно ведь без запинки выговорить номер по Паломарскому каталогу каждый раз, когда хочешь сказать, куда мы теперь направляемся. Без сомнения, если у нее окажется планета, хоть в половину такая же роскошная, как Конни, звезда эта получит достаточно солидное имя. К слову, несмотря на подхваченную нами болезнь, Конни будет колонизована; первые корабли с поселенцами уже в пути. Какая бы это ни была зараза (к тому же не исключено, что мы прихватили ее с собой с Земли), она не хуже, чем полдюжины других, с которыми люди боролись и которые победили. Во всяком случае, такова официальная точка зрения, и корабли первопоселенцев отправились, зная, что они, возможно, заразятся и должны будут победить эту болезнь.

Лично я считаю, что все способы умереть одинаково опасны. Если уж ты умер – ты умер, даже если ты умер от «ничего серьезного». А чума эта, как бы ужасна она ни была, меня не убила.

«Полустанок» не стоил того, чтобы на нем останавливаться. Теперь мы направляемся к Бете Кита, в шестидесяти трех световых годах от Земли.

Жаль, что Дасти потерял контакт и не может больше передавать изображения; я хотел бы посмотреть на свою правнучатую племянницу Вики. Так-то я знаю, как она выглядит: морковно-рыжие волосы, веснушки на носу, зеленые глаза, большой рот и брекеты на зубах. В настоящее время она щеголяет с подбитым глазом: глаз ей подбили в школе; кто-то назвал ее психом, и ей это не понравилось, – жаль, что я не видел этой драки. Конечно, я знаю, как она выглядит, но все равно хотелось бы посмотреть.

Интересно, что в нашей семье сплошные девицы. Конечно, если посчитать всех потомков моих сестер и брата вместе, будет примерно поровну того и другого пола. Но у Моди с Пэтом было две дочки, и ни одного сына, а я улетел, не женившись, так что фамилия Бартлеттов исчезла.

Очень хотелось бы иметь снимок Вики. Я знаю, что она далеко не красавица, но уверен, что она хорошенькая – типа девчонки-сорванца, у которой вечно ободранные коленки, потому что она не хочет играть в девчачьи игры. Вики обычно остается на связи, после того как закончена передача сообщений, и мы с ней болтаем. Возможно, это из вежливости, она ведь, очевидно, считает меня таким же старым, как ее прадедушка Бартлетт, хотя мать и говорила ей, что я не такой. Я полагаю, это зависит от того, где ты находишься. С моей стороны я бы сейчас только кончал последний курс колледжа, но она-то знает, что я – близнец Пэта.

Если ей так уж хочется нацепить на меня длинную седую бороду, пускай, ради общения с ней я согласен. Сегодня утром она спешила, но очень вежливо извинилась:

Дядя Том, ты прости меня, пожалуйста, мне надо готовиться к контрольной по алгебре.

Самое честное?

Самое честное, ей-богу. Я бы хотела остаться.

Ну беги, конопатая. Передай привет своим.

Пока. Позвоню тебе завтра пораньше.

Хорошая девочка.

Глава 14

Элизия[43]

Бета Кита – большая звезда из главной спектральной последовательности, такая большая, что может считаться гигантом – маленький гигант, в тридцать семь раз ярче Солнца. Она настолько яркая, что видна с Земли. У нее есть даже собственное имя, Денеб Кайтос, но мы никогда так ее не называли, слово «Денеб» напоминает о другом Денебе, Альфе Лебедя, настоящем гиганте из совсем другой части неба, находящемся на расстоянии почти в тысячу шестьсот световых лет.

Бета Кита настолько ярче Солнца, что нужная нам планета, если такая вообще имеется, должна быть на расстоянии порядка шестисот миллионов миль от нее, дальше, чем Юпитер от Солнца.

Мы нашли планету в этом районе, в пятистах восьмидесяти миллионах миль, что довольно близко. И совсем удачно то, что это самая маленькая планета в системе, изобилующей переростками; следующая по порядку от центра уже больше Юпитера.

Программу рутинного внешнего обследования Элизии составлял я под рассеянным руководством Гарри Гейтса. Гарри изо всех сил старается закончить свой magnum opus[44], прежде чем придется отложить его в сторону и возглавить наземное исследование планеты. Он хочет передать эту работу на Землю, чтобы его имя навеки осталось в Зале славы науки, – Гарри, конечно, не говорил такого, он достаточно скромен, он просто считает, что разработал космогонию планетных систем, приводящую к правилу Тициуса – Боде. По его словам, если все это верно, у любой звезды из главной спектральной последовательности должны быть планеты.

Может, и так, не знаю. Только я не понимаю, какой толк от звезды, у которой нет планет, и не верю, что вся эта безумно сложная Вселенная возникла случайно. Планеты существуют для того, чтобы их использовали.

Быть Пятницей при Гарри совсем не трудно. Вся моя работа заключалась в том, что я вытащил микрофильмы отчетов о предварительном исследовании Конни и написал аналогичную программу для Элизии; слегка модифицированную, потому что у нас поубавилось персонала. Помогали все с большой охотой, ведь (насколько нам известно) мы единственный корабль, дважды вытащивший счастливый номер, и один из четырех, вообще его вытащивших.

А теперь мы сели на воду и ждем, пока медицина разрешит выход наружу: у меня уже не такая запарка. Сегодня вечером попытался связаться с Вики и просто поболтать. Только там, дома, был тоже вечер, и у Вики было свидание, так что она вежливо отказалась.

За последний наш пик Вики повзрослела, теперь она уже интересуется мальчиками и не имеет так много времени для своего древнего дядюшки.

Это что, Джордж? – спросил я, когда она захотела узнать, по делу ли я связываюсь.

Если уж вам хочется знать, это действительно Джордж! – выпалила она.

Не заводись так, конопатая, ответил я, я же просто спросил.

А я просто ответила.

Конечно, конечно. Приятно провести время, дорогая, и не задерживайся слишком поздно.

Ты точь-в-точь как отец.

Так оно, наверное, и было. Дело в том, что мне этот Джордж совсем не нравится, хотя я его никогда не видел, никогда не увижу и вообще не знаю о нем почти ничего. Вики говорит, что он «десятый по силе» и «первый из худших», несмотря на то что он «рывком обошел раунд», если я правильно понял, что она имеет в виду, но она намеревается это как-то «выправить».

Не ручаюсь за точность, но для себя я перевел ее рассказы так: он нравится ей, хотя и с некоторыми оговорками, и она надеется, что он дойдет до кондиции или «будет тип-топ», когда она толком приложит к нему руки. Сильно подозреваю, что это прыщавый невежественный малолетний зануда, тот тип, к которому принадлежал и я сам и который мне никогда не нравился, – что-то вроде теперешнего Дасти Родса, только без потрясающего мозга, которым обладает Дасти.

Тут может создасться впечатление, что я ревную девочку, которую никогда не видел, к мальчику, которого никогда и не увижу, но это же просто смешно. Моя заинтересованность в ней чисто отеческая, или старшебратская, хотя я ей практически и не родственник вообще; мои родители были двумя из ее шестнадцати прапрадедушек и бабушек – родство столь отдаленное, что большинство людей даже и не знает о существовании своих родственников такой степени родства.

А может, в диких теориях ван Хоутена и вправду что-то есть и все мы становимся свихнутыми стариками, несмотря на свои молодые тела? Но это же ерунда. Хотя на Земле и прошло семьдесят лет, для меня со времени старта прошло только четыре года. Мое настоящее время отмеряется голодом и сном. На «Элси» я спал около тысячи четырехсот раз и ел по три раза в день – ну, может, еще раз-другой перехватывал что-нибудь – на сон грядущий. А это – четыре года, а не семьдесят.

Нет, я просто разочарован, что у меня первый свободный вечер за несколько недель, а мне нечем его занять, кроме как писать этот дневник. К слову сказать, насчет сна. Мне и вправду лучше бы лечь; первая группа выходит на поверхность завтра, если только врачи что-нибудь не придумают, и у меня будет уйма хлопот. Я не пойду с этой группой, но всяких дел в связи с их выходом будет достаточно.

Вот уж влипли, так влипли. Не знаю, что нам теперь и делать.

Лучше начать сначала. По всем статьям предварительного обследования Элизия дала отличные результаты: пригодная для дыхания атмосфера, климат в пределах земного и, по-видимому, менее экстремальный. Жизненный цикл, основанный на воде, кислороде и углекислом газе, никаких необычных опасностей. И конечно же, ни малейших признаков разумной жизни, иначе мы не стали бы садиться. Это водный мир в большей степени, чем Земля, океанами покрыто свыше девяносто процентов поверхности планеты. Сначала были даже разговоры насчет того, чтобы назвать планету «Аквария», а не «Элизия», но кто-то подумал, что нет смысла давать ей название, которое может показаться непривлекательным для колонистов; в то же время здесь, похоже, не меньше суши, пригодной для использования, чем на Земле.

Так что мы пристроились к одному острову размером почти с Мадагаскар – по местным масштабам это почти континент – с намерением подробно изучить его целиком и доложить о возможности организации здесь колонии, как только ФДП сможет прислать корабль. Мы знали, что Конни уже осваивается, и хотели, чтобы то же самое случилось с новой планетой, а «Элси» записал себе в актив еще одну победу.

Я похлопал Перси и попросил его оценить, как там, на острове, и чтобы сообщил, если найдет там себе даму. Дядя Лукас высадил на берег охрану; научная группа отправилась в тот же день. Было ясно, что Элизия представит не больше трудностей, чем Конни, и окажется почти столь же великолепной находкой, – если не принимать во внимание небольшую, но всегда остававшуюся вероятность какой-либо экзотической заразы, с которой мы не сможем справиться.

Это было две недели назад.

Начиналось все совершенно обычно. Перси и прочие подопытные животные процветали на элизианских харчах; ван Хоутен не сумел подхватить какой-либо серьезной болезни, только стал немного чесаться. Потом он начал испытывать элизианскую пищу и на себе – были там такие неуклюжие четырехкрылые птицы, очень хорошие для гриля. Берни сказал, что они напоминают ему жареную индейку, чуть с привкусом тыквы. Однако Перси-свинья не стал притрагиваться к рыбе, которую мы поймали, а крысы, съевшие этих рыб, сдохли. Так что всякую морскую пищу отложили до дальнейшего исследования. Рыбы эти не походили на наших, они были плоскими, как камбала, и у них были усики, как у сома, но не шипастые, а расщепленные на кончиках. Гарри Гейтс считал, что это органы осязания и, возможно, манипуляторы.

На острове не было ничего похожего на тех хищных ящериц с огромными пастями, одна из которых прикончила Лефти Гомеса. Однако нельзя было сказать, чего можно ожидать на других островах, поскольку массивы суши так удалены друг от друга, что картина эволюции в разных архипелагах могла быть совершенно различной. В нашем донесении должна была присутствовать рекомендация колонизовать сначала остров Деверо, а затем уже осторожно обследовать остальные.

Я должен был выйти на поверхность в третьей смене, дядя отработал первую неделю, потом неделю отдыхал, а теперь должен был стоять вахту на корабле, а я должен был связываться с ним с берега. Но в последнюю минуту я поменялся, так как Анна очень стремилась выйти. Меняться мне не хотелось, но после смерти Рупа я вел расписание вахт, и отказать ей было как-то неловко. В эту же третью смену выходил муж Глории, а с ним и она сама, но это не считалось, так как ее телепартнер там, на Земле, был в отпуске.

Когда они покидали корабль, я стоял на верхушке «Элси», мрачно наблюдая, как они садятся в лодки. Здесь, на выходе из шлюза, была пристроена временная смотровая палуба, отличное место, чтобы наблюдать, как ниже, у грузовых люков, заполняются лодки. Техники покончили с осмотром и ремонтом двигателей, а также почти заполнили топливные баки, в результате чего «Элси» глубоко сидел в воде и грузовые люки были всего футах в десяти над ватерлинией. Поэтому грузиться было удобно. При высадке первой группы баки были пусты, лодки приходилось опускать почти на сто футов, а пассажиры спускались по веревочным лестницам – не очень легкая задача для людей, страдающих боязнью высоты, а такие у нас имелись. Но сегодня все было просто.

Шлюз у нас маленький и годится только для выхода людей; все, что крупнее, проходило через грузовые люки. Их тоже можно превратить в шлюзы, на Инферно в системе Беты Гидры мы так и сделали, однако, если атмосфера была хорошая, эти люки просто открывались как двери. Они вели на грузовую палубу, расположенную ниже пассажирской и над палубой вспомогательных механизмов. На грузовой палубе хранились три наши лодки и два вертолета. Лодки легко вытаскивались и опускались на воду с помощью шлюпбалок, но с вертолетами все значительно сложнее. Сначала их надо было выставить наружу на тех же шлюпбалках. Затем к ним прицепляли тросы и тянули вверх, вдоль изогнутой поверхности корабля, на смотровую палубу, где на них уже ставили винты.

Каждый раз, когда мы всем этим занимались, мистер Регато ругал конструкторов последними словами, а саму эту конструкцию называл не иначе как «механический бред».

– Все проектировщики кораблей, каких я встречал в своей жизни, были счастливы, если у них получалась красивая картинка. Им никогда не приходит в голову, что потом их симпатичную картинку будут пытаться использовать какие-нибудь бедолаги.

Вполне возможно, таким образом хотели организовать выгрузку вертолетов с помощью минимального количества специального оборудования, которое может выйти из строя. Это обстоятельство, как я понимаю, все время имелось в виду при переоборудовании кораблей для нужд нашего проекта. Но в тот день оба вертолета были выгружены и готовы к полетам; один из них находился в лагере, а другой был привязан неподалеку от меня на смотровой палубе. Нам оставалось только загрузить лодки.

Это были вельботы, изготовленные из стекла и тефлона, непотопляемые из-за пористого пластика, заполнявшего все пустоты. Они такие крепкие, что вмятину в них еще можно сделать, если очень уж постараться, но пробоину – никак, разве что сверлом или высокотемпературной горелкой. И они такие легкие, что пустую лодку нетрудно поднять вчетвером. На такой не страшно высадиться на скалистый берег; потом, после разгрузки, ее можно оттащить повыше. Лодки были снабжены спиртовыми двигателями, как и вертолеты; однако на них также были и весла, и парус. Мы ни разу не использовали весла, хотя обучались на тренажерах под бдительным присмотром дяди Стива.

Предыдущим вечером лодки вернулись на корабль с грузом образцов для исследовательского отдела; теперь они отправлялись на берег с новой сменой на борту. Со своей верхотуры я мог видеть в полумиле от себя людей, собиравшихся вернуться на корабль; они столпились на берегу, ожидая, когда их заберут. Две лодки были уже на воде и ожидали третью; на каждой из них отправлялось около восемнадцати человек и несколько тюков всякого имущества, реквизированного Гарри Гейтсом для научной работы на берегу; кроме того, лодки захватили недельные припасы всей группы.

Я почувствовал движение у себя за спиной, повернулся и увидел, что капитан поднимается на палубу через шлюз.

– Доброе утро, сэр.

– Доброе утро, Бартлетт. – Он окинул взглядом горизонт. – Прекрасный день.

– Да, сэр… И прекрасное место.

– Это уж точно. – Он поглядел в направлении берега. – Обязательно найду какой-нибудь предлог, чтобы сойти на берег, пока мы не улетели. Я слишком засиделся в этой металлической коробке.

– Не вижу, почему бы и нет, сэр. Эта планета приветлива, как щенок. Не то что Инферно.

– Совсем не то что Инферно. – Он отвернулся в сторону, и я тоже; неприлично стараться поддерживать разговор с капитаном, если сам он не выказывает к этому охоты. Третью лодку наконец загрузили и спустили на воду; все они были ярдах в пятидесяти от корабля и выстраивались в колонну, чтобы вместе идти к берегу. Я помахал Глории и Анне.

Рядом с каждой из лодок из воды появилось нечто вроде длинной, мокрой веревки толщиной с мою талию, веревки перехлестнули лодки посередине, концы их ушли в воду с другой стороны. Я заорал:

– Эй, капитан! Глядите!

Он резко повернулся. Лодки, накренившись, ушли под воду – точнее, их утащило под воду. Я услыхал чей-то крик, вода кишела барахтающимися людьми.

Капитан, склонившись над ограждением палубы, смотрел на этот ужас. Ровным голосом он спросил:

– Ты можешь запустить вертушку?

– Думаю, да, капитан. – Я не был пилотом вертолета, однако знал, как он действует.

– Ну так запускай. – Он наклонился еще дальше и крикнул: – Закройте этот грузовой люк! – а потом повернулся и нырнул в отверстие шлюза. Карабкаясь в вертолет, я увидел краем глаза, что заставило его закричать. Еще одна из этих мокрых веревок ползла по обшивке «Элси» в направлении грузового люка.

Запустить вертолет оказалось сложнее, чем мне это представлялось, однако над приборной панелью была инструкция. Я кое-как дошел до «четвертой операции: запуска крыльчатки», но тут меня отпихнул в сторону Эйс Венцель, механик факела, бывший по совместительству пилотом. Эйс сделал что-то обеими руками одновременно, лопасти пришли в движение, их тени пробегали по нашим лицам, он крикнул:

– Отвяжи!

Меня вытолкнули из двери вертолета на палубу, по лесенке торопливо карабкался главный врач. Я свалился с высоты в четыре фута, и в тот же миг сверху на меня обрушился поток воздуха. Поднявшись на ноги, я огляделся.

На поверхности воды ничего не было, абсолютно ничего. Ни одного тела, ни одного человека, пытающегося держаться на плаву, ни малейшего следа самих лодок. Не плавало даже ничего из груза, хотя некоторые из свертков должны были плавать. Я это знал, я сам упаковывал некоторые из них.

Рядом со мной стояла Жанет, ее трясло от сухих рыданий. Я тупо спросил:

– Что это было?

Она попыталась взять себя в руки и ответила дрожащим голосом:

– Не знаю. Я видела, как один из них утащил Отто. Это просто… это просто… – Она снова зарыдала и отвернулась.

На воде не было ничего, но теперь я увидел, что что-то есть под водой. Если поверхность воды достаточно спокойна, с высоты можно заглянуть вглубь. Так вот корабль правильным строем окружали какие-то штуки. Они походили на китов, точнее, на то, как я себе представляю китов в воде. Я в жизни не видел кита.

До моих затуманенных мозгов начало доходить, что я смотрю на существ, которые уничтожили наши лодки, когда кто-то громко закричал и указал на берег. На берегу люди, собиравшиеся вернуться на корабль, все еще находились у кромки воды, но уже не одни – они были окружены. Какие-то существа вышли из воды по обе стороны от людей и отрезали их от острова. До берега было далеко, видно плохо, но морских тварей я различал отчетливо, они гораздо крупнее людей. Ног у них, насколько я мог понять, нет, но это не замедляло их движений – они были быстрыми, очень быстрыми.

Наших людей, как стадо, гнали к воде.

И мы ничего не могли поделать, абсолютно ничего. Под нами был корабль, вершина многовекового технического прогресса. Его факел мог в мгновение ока испепелить город. На берегу у охранников было оружие, с которым один человек смог бы противостоять целой армии прошлого, а где-то на корабле была еще уйма подобного оружия. Но в этот момент я даже не представлял, где находится наш арсенал, только – что он где-то на вспомогательной палубе, – можно ведь прожить очень долго на корабле и так и не ознакомиться со всеми его отсеками.

Наверное, мне надо было спуститься на вспомогательную палубу и разыскивать оружие. Однако вместо этого я тупо стоял там, наверху, вместе с дюжиной других. Мы просто окаменели и смотрели на происходящее.

Однако у кого-то была реакция получше. Два человека выскочили из шлюза; они бросили на палубу две крупнокалиберные винтовки, начали лихорадочно готовить их к стрельбе и вскрывать коробки с боеприпасами. Могли бы и не торопиться; к тому времени, когда они изготовились прицелиться во врага, берег был столь же пустынен, как и поверхность моря. Наших товарищей затолкали и утащили под воду. Над этим местом парил вертолет, с него свисала спасательная лестница, но на ней никого не было.

Вертолет сделал круг над островом, пролетел над лагерем и вернулся на корабль.

Пока он опускался, из шлюза торопливо вылез Чет Трэверс. Он оглянулся по сторонам, увидал меня и спросил:

– Том, а где капитан?

– На вертушке.

– А. – Он нахмурился. – Слушай, передай ему это. Срочно. Мне надо вернуться. – Он сунул мне в руки листок бумаги и исчез. Я бросил взгляд на бумажку, увидел бланк радиограммы, увидел, от кого она, и, как только капитан сошел с вертолета, схватил его за локоть.

Он стряхнул мою руку:

– С дороги.

– Капитан, вы должны – это сообщение с острова, от майора Лукаса.

Тогда он остановился, взял у меня радиограмму и начал искать очки, которые торчали у него из кармана. Потом, прежде чем я успел помочь ему с очками, он сунул бланк назад в мою руку и сказал:

– Прочитай мне вслух, сынок.

Я прочитал:

«От: командира охраны корабля.

На имя: командира корабля „Льюис и Кларк“.

Девять тридцать одна.

В девять ноль пять исследовательский лагерь был атакован враждебными туземцами, по-видимому амфибиями. После первых тяжелых потерь атака была отбита, и я с семью выжившими отступил на вершину холма к северу от лагеря. Мы были вынуждены бросить исследовательский вертолет номер два. В момент атаки группа, направлявшаяся на корабль, ожидала на берегу, мы отрезаны от них, их положение неизвестно, но, по-видимому, является отчаянным.

Обсуждение ситуации: атака была хорошо организованной и вооруженной. Главным оружием аборигенов является струя морской воды под очень высоким давлением, однако они используют также личное колющее и режущее оружие. Следует считать, что у них имеется и другое оружие. Стоит также условно предполагать, что они столь же разумны, как и мы, столь же дисциплинированны и, принимая во внимание условия, возможно, столь же хорошо вооружены. Их численное превосходство в настоящий момент дает им бесспорное преимущество, даже если у них нет более совершенного оружия.

Рекомендации: остатки моего отряда могут держаться на занятой позиции против того оружия, с которым мы столкнулись. Поэтому настоятельно рекомендуется незамедлительно принять меры по спасению команды на берегу. Затем корабль должен быть выведен на орбиту и оставаться там, пока не будет разработан план и изготовлено подходящее оружие, с тем чтобы снять мой отряд, не подвергая риску корабль.

С. Лукас, комендант лагеря.

Девять тридцать шесть».

Капитан взял у меня радиограмму и, не произнеся ни слова, повернулся к шлюзу. Молчали и все скопившиеся на верхней палубе, а было нас человек двадцать. Я немного задержался, но, увидев, что остальные спускаются внутрь, протолкался вперед и пошел вслед за капитаном.

Он спустился двумя палубами ниже и пошел в центр связи. Я не последовал за ним, но он оставил дверь открытой. Находившийся там Чет Трэверс склонился над оборудованием, которое использовалось для связи с лагерем; командор Фрик с озабоченным выражением лица стоял у него за спиной. Капитан сказал:

– Дайте мне майора Лукаса.

Командор Фрик поднял глаза:

– Мы пытаемся, капитан. Связь прервалась в то время, как они диктовали список погибших.

Капитан пожевал губу, вид у него был потерянный. Затем он сказал:

– Продолжайте попытки, – и повернулся. Тут он увидел меня. – Бартлетт!

– Да, сэр!

– Там находится один из ваших. Свяжитесь с ним.

Я лихорадочно соображал, какое сейчас время по Гринвичу, одновременно вызывая Вики. Вики дома, она может по прямой линии связаться с ФДП, они свяжут ее с телепартнером Сэма Рохаса, а значит – и с самим Сэмом. Тогда капитан сможет говорить с дядей Стивом по цепочке из четырех звеньев почти столь же быстро, как по радио.

Вики! Отвечай, Вики! Это срочно!

Да, дядя Том? В чем дело? Я уже сплю.

Командор Фрик сказал:

– Не думаю, что это получится, капитан. Рохаса нет в списке уцелевших. Его смена кончалась, и он, наверное, был на берегу.

Да конечно же! Сэм был на берегу – а я стоял и смотрел, как его загоняли в воду!

Что случилось, дядя Том?

Подожди, милая. Оставайся на связи.

– Тогда найдите кого-нибудь другого! – рявкнул капитан.

– Никого другого нет, капитан, – ответил Фрик. – Вот список уцелевших. Рохас был единственным пси… – единственным специальным связистом на острове.

Капитан бросил взгляд на список и сказал:

– Объявите, чтобы все, свободные от вахты, сию же минуту собрались в столовой. – Он повернулся и пошел прямо сквозь меня. Я отскочил в сторону.

В чем дело, дядя Том? У тебя встревоженный голос.

Я попытался взять себя в руки и говорить спокойно.

Это была ошибка, милая. Не бери в голову и поскорее засыпай. Прости, пожалуйста.

Хорошо. Но все-таки у тебя какой-то обеспокоенный голос.

Я поспешил за капитаном. Мы бежали по трапу вниз, а тем временем по корабельной системе оповещения разносился голос командора Фрика, объявлявшего приказ капитана, и все же сам Фрик появился в столовой всего на какие-то одну-две секунды позже меня. Через несколько секунд мы все были там… маленькая горсточка из тех, кто улетал с Земли, – человек сорок. Капитан огляделся по сторонам, спросил Каса Уорнера:

– Это все?

– Думаю, что так, капитан, если не считать вахтенных техников.

– Я оставил Трэверса на вахте, – добавил Фрик.

– Хорошо. – Капитан повернулся и посмотрел на нас. – Мы собираемся спасти выживших на берегу. Добровольцы, шаг вперед.

Мы не шагнули, мы бросились вперед, все разом. Мне бы хотелось сказать, что из-за дяди Стива я был на шаг впереди других, но не хочу врать. Миссис Гейтс с маленьким Гарри на руках бросилась вперед так же быстро, как и я.

– Благодарю вас, – немного чопорно сказал капитан. – А теперь женщины отойдите, пожалуйста, сюда, к кладовой, чтобы я мог отобрать тех мужчин, которые пойдут в спасательной группе.

– Капитан?

– Да, капитан Уркхардт?

– Я поведу группу.

– Вы не сделаете ничего подобного, сэр. Поведу я. А вы сейчас возьмете нескольких женщин, спуститесь вниз и принесете оттуда все, что нам будет необходимо.

– Есть, сэр, – едва заметно помедлив, ответил Уркхардт.

– Это правило – наше основное правило во всем, что касается риска, – относится и ко всем остальным. В каждом случае, когда имеются двое, способные выполнять одну и ту же работу, идет старший. В остальных случаях, если без работы, выполняемой членом команды, можно обойтись, он идет, если нельзя – остается.

Он огляделся:

– Доктор Бэбкок!

– Готов, шкипер!

Тут вмешался мистер О’Тул:

– Секунду, капитан. Я вдовец, а доктор Бэбкок значительно более…

– Молчать!

– Но…

– Какого черта, сэр, я что – должен обсуждать свои приказы с каждым из вас по очереди? Неужели вам нужно напоминать, что сейчас дорога каждая секунда? Идите туда, к женщинам.

Разъяренный, с побагровевшим лицом, О’Тул подчинился.

– Мистер Уорнер, мистер Роч, доктор Северин… – продолжал капитан. Он быстро отобрал команду и взмахом руки отправил нас, остальных, к кладовой.

Дядюшка Альфред Макнил попытался расправить свои сутулые плечи.

– Вы забыли про меня, капитан. Я самый старший в нашем лагере.

Лицо капитана едва заметно смягчилось.

– Нет, мистер Макнил, я не забыл про вас, – негромко сказал он, – но вместимость вертолета ограничена, а нам нужно еще подобрать семерых. Поэтому я вынужден оставить вас на корабле.

Плечи дядюшки Альфа согнулись, я думал, он сейчас заплачет. Нетвердой походкой он отошел от маленькой группы, отобранной капитаном. Дасти Родс поймал мой взгляд: вид у него был гордый и уверенный. Он был одним из избранных. Выглядел Дасти не старше шестнадцати и, скорее всего, ни разу еще не брился; это, вероятно, был первый случай в его жизни, когда к нему отнеслись как к настоящему мужчине.

Несмотря на то, как резко капитан заткнул всем рты, я не мог молча стоять в стороне. Сделав шаг вперед, я тронул его за рукав:

– Капитан… Меня вы просто должны взять! Там мой дядя.

Казалось, капитан сейчас взорвется, но он взял себя в руки.

– Я вас понимаю. Но вы – специальный связист, а у нас их и так нехватка. Я передам майору Лукасу, что вы пытались пойти с нашей группой.

– Но…

– А теперь заткнись и делай, как тебе велено, или ты у меня улетишь сейчас вон в тот угол. – Он отвернулся, словно меня здесь вообще не было.

Через пять минут раздали оружие, и мы полезли наверх смотреть, как они улетают. Эйс Венцель запустил двигатель вертолета на холостых оборотах и спрыгнул на палубу. Они поднялись по лесенке, все восемь человек, капитан последним. У Дасти в руках была крупнокалиберная винтовка и по патронташу через каждое плечо, на лице его играла возбужденная улыбка. Он подмигнул мне и сказал:

– Я пришлю тебе открытку.

Капитан остановился и сказал:

– Капитан Уркхардт.

– Да, сэр.

Капитан и резервный капитан секунду о чем-то поговорили; мне их не было слышно, да, наверное, нам и не полагалось слышать этот разговор. Затем Уркхардт громко сказал:

– Есть, сэр. Будет сделано.

– Очень хорошо, сэр. – Капитан вошел в вертолет, захлопнул за собой дверцу и сам взялся за ручки управления. Поток воздуха от винта ударил в нас, и я с трудом удержался на ногах.

А потом мы стали ждать.

Я бегал со смотровой палубы в центр связи и обратно. Чет Трэверс так и не смог связаться с дядей Стивом, но все время находился в контакте с вертолетом. Поднимаясь наверх, я каждый раз высматривал морских тварей, но они, похоже, удалились.

Наконец, когда я очередной раз спустился в центр связи, Чет был полон восторга.

– Они их забрали! – объявил он. – Они уже взлетели!

Я хотел его расспросить, но Чет повернулся и объявлял радостную новость всему кораблю. Я побежал наверх, чтобы попробовать рассмотреть вертолет.

И увидал его сразу, около вершины холма, в полутора милях от нас. Он быстро приближался. Скоро можно было даже рассмотреть людей, сидевших внутри. Когда машина подлетела совсем близко, кто-то из сидевших в ней открыл иллюминатор с нашей стороны.

Капитан не очень умел управляться с вертолетом. Он попробовал сесть сразу, но ошибся в оценке ветра, пришлось пролететь мимо и сделать новый заход. При этом вертолет пролетел так близко к кораблю, что всех, сидевших в нем, было ясно видно. Я увидел дядю Стива, он тоже увидел меня и помахал рукой; он ничего не крикнул, просто помахал мне. Рядом с ним сидел Дасти Родс, он тоже увидал меня. Ухмыльнувшись, он махнул мне рукой и закричал:

– Эй, Том, я спас твоего дружка! – Он что-то вытащил из-за своей спины, и вдруг в иллюминаторе показалась голова и передние лапы Перси. Дасти одной рукой держал поросенка, другой указывал на него. Оба улыбались.

– Спасибо! – прокричал я в ответ. – Привет, Перси!

В нескольких сотнях футов от корабля вертолет развернулся и полетел назад.

Он направлялся прямо к нам и сел бы через какие-то секунды, но тут прямо под ним что-то выступило из воды. Потом говорили, что это был какой-то механизм, но мне предмет казался похожим на чудовищный слоновый хобот. Из его конца вырвалась струя воды, настолько монолитная, прямая и сверкающая, что она походила на стальную иглу. Она ударила в винт вертолета, и тот покачнулся.

Капитан, наклонив вертолет, увел его вбок, но струя последовала за ним, ударила в корпус и снова в винт. Машина сильно накренилась и начала падать.

При чрезвычайных обстоятельствах от меня обычно немного толку, это уж лишь несколько часов спустя я начинаю соображать, что надо было сделать. Но на этот раз я действовал не раздумывая. Я соскользнул по трапу, даже не задевая ступенек, и мгновенно оказался на грузовой палубе. Люк на этой стороне был закрыт, как приказал в тот раз капитан; я ударил по кнопке, и он начал со скрежетом отворяться. Затем, быстро оглянувшись, я увидел то, что было нужно, – тросы, на которых опускали лодки, сложенные бухтами на палубе, но пока еще не закрепленные и не убранные. Я схватил конец одного из этих тросов и, пока крышка люка еще откидывалась, уже стоял у него наготове.

Разбитый вертолет плавал прямо передо мной, в воде около него барахтались люди:

– Дядя Стив! – закричал я. – Лови! – И швырнул трос как можно дальше.

Я даже не успел его увидеть, когда кричал. Просто мысль о дяде была в моей голове единственной. А потом увидел его, далеко, гораздо дальше, чем я мог добросить конец. И услыхал его ответ:

– Сейчас, Том! – И он сильными движениями поплыл к кораблю.

Я был насколько не в себе, что чуть не вытащил трос из воды для нового броска, но тут сообразил, что бросил его достаточно далеко, чтобы им мог воспользоваться кто-то другой. Я снова закричал:

– Гарри! Прямо за тобой! Хватайся!

Гарри Гейтс повернулся в воде, поймал трос и вцепился в него. Я начал вытягивать трос.

Когда я вытащил Гарри на обшивку корабля, он чуть не выпустил трос. Одна из его рук не действовала. Однако совместными усилиями мы затащили его внутрь. Вряд ли это удалось бы, не сиди корабль так глубоко в воде. Оказавшись на палубе, Гарри упал ничком, лицом вниз, всхлипывая и хватая воздух ртом.

Я резко вырвал трос из его все еще сжатой руки и повернулся для нового броска, теперь – дяде Стиву.

Вертолета не было, дяди Стива не было, поверхность воды, как и в прошлый раз, была совершенно пустынной, только Перси, высоко задрав морду, с мрачной решимостью плыл к кораблю.

Я еще раз окинул взглядом воду, чтобы окончательно убедиться, что людей на поверхности нет. Потом попытался придумать, чем можно помочь Перси.

Ухватиться за трос несчастная свиная отбивная не сможет, это уж точно. Может, я сумею накинуть на него аркан. Завязать скользящую петлю на конце тяжелого мокрого троса было непросто. Я едва покончил с этим занятием, когда Перси в ужасе завизжал; я повернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как его утаскивают под воду.

То, что его схватило, не было пастью. Не думаю, что это была пасть.

Глава 15

«Выполняйте задание»

Не знаю уж, чего я ожидал после нападения чудовищ. Мы просто слонялись по кораблю в каком-то оцепенении. Некоторые пытались что-то высмотреть с временной палубы. Продолжалось это до тех пор, пока из воды снова не высунулась эта прыскалка и чуть не сбила одного из нас; тогда капитан Уркхардт приказал всей команде оставаться внутри корабля, а люк был закрыт.

После ужина (если это можно назвать ужином, некоторые просто сделали себе бутерброды) я неожиданно услышал объявление: мне было приказано немедленно явиться на совещание глав отделов.

– Это тебя, Том? – спросил Чет Трэверс. – Говорят, дядя Альф заболел. Дверь его каюты закрыта.

– Видно, меня. – На дядю все случившееся подействовало очень сильно; по приказу единственного оставшегося у нас медика, доктора Пандита, он принял большую дозу снотворного и лежал в постели.

– Тогда тебе лучше поторопиться.

Сначала я отправился в каюту капитана Уркхардта, но там было темно. Тогда я сообразил и пошел в капитанскую каюту. Дверь ее была нараспашку, некоторые уже сидели вокруг стола, во главе с капитаном Уркхардтом.

– Отдел специальной связи, сэр, – отрапортовал я.

– Садитесь, Бартлетт.

За мной вошел Гарри, после чего Уркхардт встал, закрыл двери и снова сел на свое место. Я огляделся, думая про себя, что это довольно странное совещание глав отделов. Из присутствовавших один только Гарри Гейтс был начальником, когда мы покидали Землю. Мистер Истмен был вместо командора Фрика. Мамочка О’Тул умерла уже давно, но теперь погиб и Кас; отдел экологии был представлен мистером Кришнамурти, который, когда мы улетали, всего лишь присматривал за кондиционированием воздуха и гидропоникой. Мистер О’Тул заменял доктора Бэбкока, мистер Регато – мистера Роча. Сержант Андреели, бывший также техником при двигателях, находился здесь вместо дяди Стива, и он был единственным оставшимся в живых из всей охраны корабля – пару дней тому назад его отослали на корабль со сломанной рукой. Доктор Пандит сидел на месте, принадлежавшем когда-то доктору Деверо.

Ну и конечно я, но я только временно замещал дядюшку Альфа, к счастью еще живого. Хуже всего было то, что вместо прежнего капитана сидел капитан Уркхардт.

Капитан Уркхардт начал:

– У меня нет необходимости описывать вам подробно то положение, в котором мы находимся, вы знаете его не хуже меня. Опустим мы также и обычные рапорты по отделам. По моему мнению, наше исследование этой планеты завершено; с имеющимся у нас персоналом и техникой мы не можем ничего к нему добавить… Осталось только составить дополнительный отчет об опасности, с которой мы сегодня столкнулись, чтобы первые поселенцы были готовы защитить себя. Есть возражения? Доктор Гейтс, вы желаете продолжить здесь исследования?

На лице Гарри появилось удивление, и он ответил:

– Нет, капитан. При сложившихся обстоятельствах – нет.

– Замечания? – (Замечаний ни у кого не было.) – Хорошо, – продолжил Уркхардт. – Тогда я предлагаю проложить курс к Альфе Феникса. Панихида завтра в девять; стартуем в полдень. Замечания? Пожалуйста, мистер О’Тул.

– Вы хотите знать, будут ли у нас готовы ко времени все расчеты? Думаю, да, если мы с Жанет сейчас сядем за работу.

– Садитесь сразу, как только мы разойдемся. Мистер Регато?

Вид у Регато был пораженный.

– Я не ожидал этого, капитан.

– Я понимаю, все это несколько неожиданно, но все-таки может ваш отдел подготовиться? Насколько мне известно, мы закончили набирать топливо.

– Не в этом дело, капитан. Конечно, двигатели будут готовы. Только мне казалось, что нам предстоит один дальний переход – к Земле.

– И что же заставило вас прийти к такому заключению?

– Ну… э-э-э… – Новый старший механик начал заикаться и чуть не перескочил с ПЛ-жаргона на родной испанский. – Но ведь мы в жутком положении, сэр. Нашему отделу придется стоять вахты через одну, почти не отдыхая. Не могу говорить за другие отделы, но у них ситуация, вероятно, не лучше.

– Конечно, не можете, да я вас об этом и не прошу. А что касается вашего отдела, технически он готов?

Регато сглотнул:

– Да, сэр. Только ведь ломаться могут не одни механизмы, люди тоже.

– А разве не пришлось бы вам точно так же стоять вахты через одну, если бы мы направились сейчас к Солнцу? – Уркхардт не стал дожидаться и так очевидного ответа и продолжил: – Жаль, что мне приходится это говорить. Мы здесь не для собственного удовольствия, мы выполняем возложенную на нас миссию… и всем вам это известно. Сегодня, перед самым своим отлетом, капитан Свенсон сказал мне: «Примите командование моим кораблем, сэр. Выполняйте порученное нам задание». И я ответил: «Есть, сэр». Позвольте мне напомнить вам, в чем состоит это задание: нас послали для проведения тех самых исследований, которыми мы занимаемся, с приказанием продолжать поиски до тех пор, пока у нас сохраняется связь с Землей. После прекращения связи мы имеем право вернуться, если сможем. Так вот, джентльмены, связь с Землей у нас пока еще есть, следующий пункт, назначенный к исследованию, – Альфа Феникса. По-моему, все совершенно ясно.

В моей голове была такая сумятица, что я едва его слышал. Я думал: кем, интересно, этот олух себя считает? Колумбом? «Летучим голландцем»? Нас осталось в живых чуть больше тридцати человек – это из двух сотен. Лодок нет, вертолетов нет… Я чуть не прослушал следующее, что он сказал.

– Бартлетт?

– Сэр?

– Что насчет вашего отдела?

Тут меня осенило, что именно мы являемся ключевым отделом – мы, психи. Когда мы утратим контакт, он должен будет повернуть назад. Меня так и подмывало заявить, что все мы вдруг оглохли, но, как я хорошо понимал, это бы не прошло. Так что я воздержался.

– Как вы верно сказали, сэр, у нас есть связь с Землей.

– Очень хорошо. – Он перевел взгляд на доктора Пандита.

– Одну секунду, капитан, – продолжил я. – Это еще не все.

– Да? Говорите, в чем дело.

– Ну, этот следующий бросок будет продолжаться около тридцати лет. Я имею в виду Гринвичское время.

– Что-то в этом роде. Чуть поменьше.

– «Что-то в этом роде». Специальных связистов осталось трое: я, дядя – я хотел сказать мистер Макнил – и Мэй-Лин Трэверс. Думаю, дядю считать не надо.

– Почему?

– Потому что он все еще на связи со своим первоначальным телепартнером и ей сейчас почти столько же лет, сколько ему. Как вы думаете, проживет дядя еще тридцать лет?

– Но для него это будет не тридцать лет… А, простите! Я понял, о чем вы. Ей будет уже за сто, если она вообще доживет. Может стать сенильной.

– Возможно, сэр. А скорее всего – умрет.

– Ну хорошо, забудем про Макнила. Остается вас двое. Вполне достаточно для того, чтобы передавать самые существенные сообщения.

– Сомневаюсь, сэр. На Мэй-Лин надежда тоже слаба. У нее связь только вторичная, а ее напарнику больше тридцати, детей нет. По опыту других телепар я бы счел крайне маловероятным, что они сохранят связь после очередного пика. Особенно – после пика в тридцать лет.

– Остаетесь еще вы.

Тут я вдруг подумал, что, если бы у меня хватило духу прыгнуть с корабля в воду, все остальные могли бы спокойно отправиться домой. Но это была просто секундная мысль: я, конечно, когда-нибудь умру, но, уж во всяком случае, не из-за самоубийства.

– Мой случай не многим лучше, сэр. Моей напарнице около… – мне пришлось остановиться и подсчитать, результат как-то не укладывался в голове, – около девятнадцати, сэр. Детей нет. И нет шансов, что дети появятся, прежде чем мы войдем в пик… Да и в любом случае я не смог бы связаться с новорожденным ребенком. Когда мы выйдем из пика, ей будет под пятьдесят. Насколько мне известно, до настоящего момента у всего нашего флота не было случаев восстановления связи после столь долгого перерыва.

Уркхардт ответил не сразу:

– У вас есть какие-нибудь причины считать, что это невозможно?

– Ну… вообще-то, нет, сэр. Но это крайне маловероятно.

– Мм… Вы считаете себя специалистом в теории телепатии?

– Кем? Конечно нет, сэр. Я просто телепат, вот и все.

– Думаю, скорее всего, он прав, – вступил в разговор доктор Пандит.

– А вы – специалист, доктор?

– Я, сэр? Как вам известно, моей специальностью являются редкие заболевания. Однако…

– В таком случае мы проконсультируемся со специалистами на Земле. Возможно, они смогут предложить какой-то способ улучшить наши шансы. Вполне возможно, ввиду сложившихся обстоятельств Фонд разрешит снова использовать наркотики для уменьшения вероятности того, что после пика не удастся восстановить связь. Или что-нибудь еще.

Я хотел сказать ему, что Вики не станет рисковать и принимать опасные наркотики, к которым можно и привыкнуть. А потом передумал. Пэт принимал – значит и Вики может.

– Это все, джентльмены. Мы стартуем завтра в полдень. Да, вот еще. Один из вас намекал, что моральный дух на корабле не слишком высок. Все так, и я знаю это, возможно, лучше, чем кто-либо из вас. Однако дух восстановится, и мы сможем быстрее забыть о своих утратах, если мы сразу же возьмемся за работу. Хочу лишь добавить, что все вы, как старшие офицеры этого корабля, можете сделать очень многое для повышения духа, просто подавая хороший пример. И я уверен, что так вы и поступите. – Он встал.

Не знаю уж, каким образом по кораблю разносятся новости, но, к тому времени как я дошел до столовой, все уже знали, что мы завтра стартуем. И не к Земле. Я сразу выскочил из столовой, она вся гудела от разговоров, а мне не хотелось принимать в них участие, мысли у меня путались. Я думал о том, что капитан хочет сделать еще один переход, после которого он, скорее всего, не сможет сообщить результаты – если те вообще будут – на Землю. А из-за этого у всех нас появляются великолепные шансы никогда не вернуться домой. С другой стороны, я не мог не восхищаться тем, с какой твердостью он напомнил нам о наших обязанностях и в зародыше подавил панику. Воля у него была.

У «Летучего голландца» тоже была воля, правда, по последним сообщениям, он все еще пытался обогнуть мыс Горн, и все так же безуспешно.

Вот капитан – капитан Свенсон, поправил я себя – не был бы таким упертым.

А может, был бы? Если верить Уркхардту, последними словами капитана было напоминание, что он должен продолжать нашу миссию. Все мы были очень тщательно подобраны (не считая нас, психов), и вполне могло статься, что и шкипер, и запасной шкипер каждого корабля выбирались в первую очередь за бульдожье упрямство, то самое качество, которое не давало Колумбу отступить даже тогда, когда у него кончалась питьевая вода, а команда готова была взбунтоваться. Я вспомнил, что дядя Стив как-то высказывал такое предположение.

Тут я решил пойти и поговорить с дядей Стивом… а потом вспомнил, что не могу этого сделать, и вот тогда-то почувствовал себя действительно паршиво. Когда мои родители умерли, два пика тому назад, я почувствовал себя паршиво потому, что я не чувствовал себя настолько плохо, насколько был бы должен. Когда это случилось – или, вернее сказать, когда я узнал об этом, – они были уже мертвы, люди, которых я давно не видел, превратились просто в лицо на фотографиях. Но дядю Стива я видел ежедневно, я видел его еще сегодня. И я привык обсуждать с ним все свои проблемы, когда они казались чересчур велики для меня одного.

Вот тут-то я почувствовал утрату. Запоздалый шок, который случается, когда после сильного удара не сразу чувствуешь боль. Боль появляется только тогда, когда соберешься и поймешь, что тебя ударили.

Хорошо, что в этот момент кто-то постучал в мою дверь, иначе я бы разревелся.

Это была Мэй-Лин со своим мужем, Четом. Я пригласил их в каюту, и они сели на койку. Чет сразу приступил к делу:

– Том, как ты относишься ко всему этому?

– К чему?

– Ко всей этой идиотской попытке идти дальше с тем, что осталось от команды.

– Какая разница, как я отношусь? – медленно ответил я. – Я же не командую этим кораблем.

– Именно ты им командуешь.

– Что?

– Ну не совсем так, я просто хотел сказать, что ты можешь прекратить эту ерунду. Так вот, Том, все знают, что́ ты сказал капитану, и…

– А кто сказал?

– Что? Да не важно. Если это пошло не от тебя, возможно, рассказали все остальные, бывшие на вашем совете. Теперь уже все знают. В том, что ты ему говорил, есть смысл. Суть в том, что Уркхардт зависит от тебя и связь со штаб-квартирой на Земле у него только через тебя. Так что ты тот человек с дубинкой. И ты можешь его остановить.

– Что? Подожди, я же не единственный. Ясно, что он не рассчитывает на дядю, – а как насчет Мэй-Лин?

Чет покачал головой:

– Мэй-Лин не собирается «переговариваться» для него.

– Подожди, Чет, я же этого не говорила, – сказала Мэй-Лин.

Он с обожанием поглядел на жену:

– Ну не притворяйся такой дурочкой, любовь моя. Ты же прекрасно знаешь: нет ни малейших шансов, что после пика ему будет от тебя какой-нибудь толк. А если наш отважный капитан Уркхардт сам этого еще не понял, так я ему объясню, даже если для этого придется пользоваться словами, которые не говорят при женщинах.

– Но ведь может получиться, что я останусь в контакте.

– Нет, не может, иначе я крепко настучу тебе по твой прелестной головке. Наши дети будут расти на Земле.

Мэй-Лин взглянула на него и успокаивающе похлопала его руку. Трэверсы пока не ждали ребенка, но всем было известно, что они надеются. До меня начало доходить, почему Чет столь непреклонен, и я почувствовал полную уверенность, что Мэй-Лин действительно не возобновит контакта после пика, если муж немного с ней поговорит. Для нее было гораздо важнее то, чего хочет Чет, чем то, чего хочет капитан, или какой-то абстрактный долг по отношению к Фонду там, на Земле.

– Обдумай все это хорошенько, Том, – продолжил Чет, – и ты поймешь, что просто не можешь подводить своих товарищей. Лететь дальше – просто самоубийство, и все это понимают, все, кроме капитана. Теперь все зависит от тебя.

– Э-э-э, я об этом подумаю.

– Подумай. Только не тяни слишком долго. – И они ушли.

Я лег, но не уснул. Все заключалось в том, что Чет почти наверняка прав, в том числе и в своей уверенности, что Мэй-Лин не сможет связаться со своей телепарой после очередного пика; у нее и теперь иногда пропадал контакт. Со времени последнего пика технические и математические материалы, которые должна была передавать она, передавал я, так как ее контакт все время прерывался. Чету не потребуется стучать по ее (вполне согласен) хорошенькой головке, так как она и сама теряла связь.

А с другой стороны…

Добравшись так до восемнадцатого «а с другой стороны», я встал, оделся и пошел искать Гарри Гейтса; мне пришло в голову, что, раз он глава отдела и также присутствовал на совещании, поговорить с ним вполне позволительно.

В каюте его не было; Барбара посоветовала мне посмотреть в лаборатории. Там он и находился, погруженный в распаковывание образцов, присланных вчера с берега. Гарри поднял глаза:

– Ну, Том, как дела?

– Да не очень.

– Понимаю. Слушай, у меня даже не было подходящего случая как следует тебя поблагодарить. Сделать это в письменной форме или ты согласишься на устную?

– Будем считать, что ты поблагодарил. – Сперва я его даже не понял, я ведь и вправду совсем забыл, что вытащил его из воды. Мне об этом некогда было думать.

– Как скажешь. Но я этого не забуду. Ты же понимаешь?

– Хорошо. Гарри, мне нужен твой совет.

– Тебе нужен? Да ради бога, у меня их сколько угодно, любых фасонов и расцветок. Все бесплатные и, боюсь, ценность любого из них в точности равна цене.

– Ты был сегодня на совещании.

– И ты тоже. – На лице его появилось беспокойство.

– Да. – Я рассказал ему, что меня тревожит, потом, чуть подумав, рассказал и то, что сказал мне Чет. – И что же я должен делать, Гарри? Чет совершенно прав: на то, что из этого нового прыжка будет какой-либо толк, шансов мало. Даже если мы найдем планету, стóящую того, чтобы о ней сообщить на Землю, – а шансов на это немного, если посмотреть результаты по всему флоту, – мы, скорее всего, не сможем о ней сообщить. Вернее, сможем, но только по возвращении на Землю, через две сотни лет после старта. Идти на это дело смешно, и, как верно сказал Чет, это самоубийственно. Но с другой стороны, капитан прав: именно на это мы и подписывались. Программа полета корабля говорит, что мы должны продолжать двигаться вперед.

Прежде чем ответить, Гарри осторожно развернул очередной образец.

– Томми, спроси меня о чем попроще. Спроси меня, жениться тебе или нет, – и я скажу тебе прямо, как на духу. Или о чем-то еще. Но есть вещь, которую ни один человек не может сказать другому: это в чем состоит его долг. Это каждый должен решать для себя сам.

Я немного подумал:

– Какого черта, Гарри, сам-то ты как ко всему этому относишься?

– Я? – Он приостановил свое занятие. – Том, я просто не знаю. Что касается лично меня… ну, пожалуй, на этом корабле я был счастливее, чем когда-либо в своей жизни. При мне моя жена и дети, я занят именно той работой, которая мне нравится. Но это я, у других все может быть иначе.

– А как насчет твоих детей?

– Вот тут, конечно, есть загвоздка. Для семейного человека… – Он нахмурился. – Я не могу ничего тебе посоветовать, Том. Если я хоть чуть намекну, что ты не должен выполнять условия подписанного тобой контракта, – это будет побуждение к бунту на борту, самое тяжелое преступление для нас обоих. Сказать тебе, что ты обязан выполнять то, что хочет капитан, – это было бы законопослушно, но это может означать смерть. Твою, мою, моих детей и всех остальных, потому что на стороне Чета здравый смысл, даже если закон против него. – Он вздохнул. – Том, сегодня я чуть не отдал концы, спасибо тебе еще раз, и мои суждения пока не вернулись в норму. В общем, я не могу дать тебе совета, я не беспристрастен.

Я молчал. Как жаль, что так случилось с дядей Стивом, у него-то всегда и на все был ответ.

– Единственное, что я могу, – продолжал Гарри, – это предложить тебе одну вещь.

– Да? И что это?

– Ты можешь подойти к капитану в частном порядке и рассказать ему, чем и насколько ты обеспокоен. Это может повлиять на его решение. Во всяком случае, ему стоит об этом знать.

Я сказал, что подумаю, поблагодарил его и ушел. Лег спать и в конце концов все-таки уснул. Проснулся я посреди ночи оттого, что корабль трясся. Корабль, находясь на воде, всегда чуть покачивается, но совсем не таким образом, не с такой силой и, уж конечно, не на Элизии.

Тряска прекратилась, а затем вновь началась… и снова прекратилась… и началась. Я начал гадать, что это… когда неожиданно корабль задрожал, на этот раз совершенно другим, знакомым образом. Так бывает при запуске двигателя на самой малой мощности. Техники называли это «прочистить глотку», это был обычный элемент проверки двигательной установки. Решив, что просто мистер Регато заработался допоздна, я успокоился. Тряски больше не было.

За завтраком я узнал, в чем было дело: эти огромные твари испробовали что-то – никто не знал, что именно, – на самом корабле, после чего капитан, вполне логично, приказал мистеру Регато использовать против них факел. Теперь, хотя мы по-прежнему не знали о них почти ничего, мы установили точно – они не защищены от перегретого пара и высокого уровня радиации.

Каким-то образом очередная стычка с морскими чудовищами придала мне смелости, я решил пойти к капитану, как советовал Гарри.

Он впустил меня в каюту, заставив прождать у двери не более пяти минут. Затем он только молчал, позволив мне говорить сколько захочется. Я описал всю картину, как она мне виделась, не упоминая Чета и Гарри. По его лицу мне не было понятно, пронял я его или нет, так что излагал я все очень драматически: что дядю и Мэй-Лин можно не считать, что шансы на то, что после следующего пика от меня будет какой-нибудь толк, очень малы, и поэтому он собирается рисковать кораблем и командой при очень и очень плохих условиях.

Окончив, я так и не понял, убедил я его или нет. Он не стал отвечать мне прямо, а вместо этого сказал:

– Бартлетт, вчера вечером за закрытой дверью вашей каюты в течение пятидесяти пяти минут находились двое членов экипажа.

– Да, сэр.

– Вы беседовали с ними на эту тему?

Мне очень хотелось соврать.

– Э-э-э… да, сэр.

– После этого вы нашли на корабле еще одного члена команды и пробыли у него допоздна или, лучше сказать, до раннего утра. Вы беседовали с ним на ту же тему?

– Да, сэр.

– Очень хорошо. В таком случае я должен задержать вас на время расследования по двум обвинениям: подозрении в намерении поднять мятеж на борту и подозрении в подстрекательстве к мятежу на борту. Вы арестованы. Отправляйтесь в свою каюту и не покидайте ее. Никаких посетителей.

Я сглотнул, и тут мне на помощь пришло то, что я как-то слышал от дяди Стива, – он ведь был матерым специалистом по космическому праву и очень любил обсуждать эту тему.

– Есть, сэр. Однако я настаиваю на возможности встречи с выбранным мной поверенным, а также на открытом слушании дела.

Капитан безразлично кивнул, словно я сказал ему, что идет дождь.

– Конечно. Все ваши законные права будут соблюдены. Но с этим придется подождать, мы сейчас готовимся к старту. Поэтому считайте себя арестованным и отправляйтесь в свою каюту.

Он отвернулся и предоставил мне возможность отконвоировать себя в каюту. Непохоже было, что он на меня сердится.

И вот я сижу один в своей каюте. Мне надо сказать дяде, что ему нельзя ко мне приходить, а потом передать то же самое Чету. В голове не умещается, как такое могло со мной случиться.

Глава 16

«Просто математическая абстракция»

Это утро казалось очень долгим, словно тянулось оно сотни лет. Вики связалась со мной в обычное время, но я сказал ей, что вахтенное расписание изменилось и я «позвоню» потом.

Что-нибудь не так? – спросила она.

Нет, лапа, просто у нас тут небольшая перетряска.

Ладно, только голос у тебя опять какой-то неспокойный.

Я не сказал ей, в какую историю влип; не стал даже рассказывать ей о вчерашней катастрофе. Будет сколько угодно времени потом, когда все немного уляжется, – если только она сама не узнает раньше, из официальных сообщений. А пока какой смысл расстраивать девочку неприятностями, которым она все равно помочь не может?

Минут через двадцать явился мистер Истман. Он постучал, я открыл ему дверь и сказал:

– Извините, но я не имею права никого принимать.

Но он не ушел.

– Я не гость, Том; я здесь в официальном качестве, по поручению капитана.

– А. – Я впустил его.

У него с собой был чемоданчик с инструментами. Поставив чемоданчик на стол, он сказал:

– У нас сейчас так мало людей, что решили объединить отделы обычной и специальной связи, так что теперь, похоже, я твой начальник. Не думаю, что это что-то меняет. Но мне надо сейчас подсоединить твой диктофон так, чтобы ты мог отсюда писать прямо в центр связи.

– Валяй. А зачем?

На его лице появилось что-то вроде смущения.

– Ну, понимаешь, ты ведь должен был заступить на вахту полчаса тому назад. Мы хотим устроить так, чтобы ты со всеми удобствами стоял свои вахты здесь. Капитан сердится, что я сам не догадался так сделать. – Он принялся снимать панель диктофона.

Я лишился дара речи. А затем вспомнил кое-что, рассказанное мне дядей Стивом.

– Подожди-ка секунду.

– Что?

– Нет, продолжай, соединяй это хозяйство как хочешь, вот только никаких вахт я стоять не буду.

Он распрямился, на его лице появилась крайняя озабоченность.

– Не говори так, Том, у тебя сейчас достаточно проблем, зачем тебе лишние? Давай так: ты этого не говорил, я не слышал. Заметано?

Мистер Истман был вполне приличным парнем, он единственный из радистов ни разу не называл нас «психами». Наверное, он и вправду обо мне беспокоился. Но я сказал:

– Я не понимаю, что тут может стать хуже. Передай капитану, что он может эти свои вахты… – Я замолк. Дядя Стив такого бы не сказал. – Извини. Скажи ему вот что: «Связист Бартлетт просит передать, что при всем его уважении к капитану он, к глубокому сожалению, не может исполнять свои служебные обязанности, находясь под арестом». Понял?

– Послушай, Том, это неправильный подход. Разумеется, что с точки зрения служебных инструкций в том, что ты тут наговорил, есть какой-то смысл. Но у нас не хватает рук, все должны браться за дело и помогать. Ты не можешь цепляться за букву закона и стоять в стороне, это будет несправедливо по отношению к остальным.

– Не могу? – Я тяжело дышал, возбужденный появившейся у меня возможностью дать сдачи. – А капитан может? Нет! Он не может есть из двух тарелок сразу. Арестованный не стоит вахты. Так было и будет всегда. И передай ему все, что я сказал.

Истмен, не говоря ни слова, быстро и профессионально закончил свою работу.

– Так ты совершенно уверен, что хочешь, чтобы я ему все это передал?

– Совершенно.

– Как хочешь. Эта штука, – добавил он, указав на диктофон, – теперь подключена, так что можешь связаться со мной, если вдруг передумаешь. Пока.

– Еще кое-что…

– Да?

– Может, капитан не подумал о таких мелочах, у него же и ванная в каюте, и все такое, но я сижу здесь уже несколько часов. Кто проводит меня по коридору и когда? Даже заключенный имеет право, чтобы его время от времени выводили в туалет.

– Ох! Наверное, тут и я могу. Пошли.

Это была кульминационная точка памятного утра. Я ожидал, что через пять минут после ухода Истмана ко мне ворвется, дыша огнем и плюясь раскаленными углями, капитан Уркхардт. Поэтому мысленно отрепетировал пару речей, тщательно сформулированных таким образом, чтобы оставаться в рамках закона и элементарной вежливости. Я знал, что загнал его в угол.

Но все было тихо. Капитан не явился, и вообще никто ко мне не приходил. Время приближалось к полудню. Команды приготовиться к старту все не было и не было. За пять минут я лег на койку и начал ждать.

Это были очень длинные пять минут.

Примерно в четверть первого я решил, что хватит ждать и слез с койки. Про ланч тоже не было ни слуху ни духу. В половине первого я услышал гонг, но про меня словно забыли. В конце концов я решил, что, ладно, разок не поем и только потом начну возмущаться; не хотелось давать капитану возможность перевести разговор на то, что я самовольно покинул каюту. Подумал было связаться с дядей Альфом и пожаловаться на перебои с поставками пайков, но потом решил, что чем дольше я прожду, тем больше будет вина капитана.

Примерно час спустя после того, как остальные покончили с ланчем, появился мистер Кришнамурти с подносом в руках. То обстоятельство, что еду принес он сам, а не кто-нибудь с кухни, показало мне, что я – очень важный заключенный, тем более что Крис очень старался не говорить со мной и даже вроде подходить близко боялся. Он просто просунул поднос в каюту и сказал:

– Когда кончишь, выставишь это в коридор.

– Спасибо, Крис.

Но в еде была спрятана записка: «Молодчина! Только не сдавайся, и мы подрежем ему крылышки. Все ребята за тебя». Подписи не было, а почерк я не узнал. Во всяком случае писал не Кришнамурти, я помнил его почерк с того времени, как занимался диверсионной деятельностью на их плантации. И не Трэверс, и, уж во всяком случае, не Гарри.

В конце концов мне надоело угадывать, кто писал эту записку, тогда я порвал ее на клочки и разжевал, словно какой-нибудь граф Монте-Кристо или Железная Маска. Правда, на романтического героя я все-таки не тяну, потому что глотать записку я не стал, просто разжевал и выплюнул. Но я тщательно убедился, что записка уничтожена, мне не хотелось, чтобы кто-то узнал о ней, – да и самому не хотелось знать, кто ее послал.

И знаете почему? Записка не ободрила меня, она меня обеспокоила. О, конечно же, в первый момент она меня взбодрила, я прямо вырос в собственных глазах. Такой защитник угнетенных!

А потом я понял, что значит такая записка…

Мятеж.

В космосе это самое страшное слово. Любая катастрофа лучше, чем это.

Одним из первых заветов дяди Стива, которые он передавал нам с Пэтом давно-давно, когда мы были еще пацанами, было: «Капитан прав даже тогда, когда он ошибается». Прошло много лет, прежде чем я понял его слова. Чтобы осознать эту истину, надо пожить на корабле. И даже после этого, в глубине души я не понимал ее до конца, пока не прочитал эту подбадривающую записку и не осознал, что какие-то люди всерьез собираются оспорить власть капитана… и что я – их символ сопротивления.

Корабль – это не просто маленький мир, он больше схож с живым человеческим организмом. На нем не может быть и речи о демократии, во всяком случае – о демократическом консенсусе, каким бы вежливым и демократичным ни был капитан. Если попадешь в переделку, не устраиваешь всеобщее голосование, чтобы ноги, руки, желудок и глотка решили, чего же хочет большинство. И хорошо, что нет! Ваш мозг принимает решение, а все прочее его выполняет.

Вот так же обстоят и всегда должны обстоять дела на корабле, летящем в космосе. И дядя Стив имел в виду, что капитану лучше бы быть правым, а остальным лучше всего молиться, чтобы он оказался прав, даже если вы с ним не согласны… потому что корабль не спасет ваша правота, если капитан ошибается.

Но все же корабль – не совсем единый организм, он состоит из отдельных людей, работающих вместе, работающих с самоотречением, которое не каждому легко дается, – мне, во всяком случае, оно давалось нелегко. И единственное, что удерживает этих людей вместе, – нечто туманное, что называют моральным духом корабля, нечто, чего вы почти не замечаете, пока оно есть, но мгновенно ощущаете, когда оно утрачено. Только теперь я понял, что на «Элси» утрата этого духа началась уже давно. Сначала умер доктор Деверо, затем мамочка О’Тул, это были очень тяжелые удары. А теперь мы лишились капитана и большей части экипажа… В результате «Элси» рассыпался на куски.

Возможно, новый капитан и не особенно блистал, но он, во всяком случае, пытался остановить этот распад. До меня стало понемногу доходить, что корабли исчезают не только из-за поломок техники или нападений злых туземцев; возможно, худшей из опасностей был какой-нибудь блистательный юный идиот, который решил, что он умнее капитана и убедил в своей правоте достаточно народу. Интересно, какая часть из восьми кораблей, пропавших в космосе, погибла в попытке доказать, что их капитан ошибается, а какой-нибудь тип вроде меня – прав.

Быть правым – далеко не достаточно.

Тут я так расстроился, что был уже готов пойти к капитану и сказать ему, что я ошибался, и спросить, чем могу быть полезен. Но потом я сообразил, что не могу сделать даже этого, – он велел мне не выходить из каюты безо всяких «если» и «может быть». И если уж поддерживать капитана и с уважением относиться к его авторитету важнее всего остального, то мне оставалось одно – делать как велено и сидеть, не высовываясь.

Ужин опять принес Крис, на этот раз – почти вовремя. Поздно вечером динамики проорали обычное предупреждение, я лег, и «Элси» стартовал с Элизии. Но мы никуда не полетели, а просто вышли на орбиту, так как наступила невесомость. Спал я плохо, со мной в невесомости всегда так.

Проснулся я оттого, что корабль пошел с ускорением, небольшим, порядка половины g. Крис принес мне завтрак, но я не стал его спрашивать, что происходит, а сам он не рассказывал. Около полудня из динамика прозвучало: «Связист Бартлетт, явитесь к капитану». Только после повторения я понял, что это касается меня… тогда я вскочил, прошелся бритвой по лицу, окинул глазом форму, решил, что сойдет, и поспешил в каюту капитана.

Капитан поднял на меня глаза, и я доложил по всей форме.

– А, Бартлетт. По результатам расследования я пришел к выводу, что нет оснований для выдвинутых обвинений. Вы освобождены из-под ареста и можете вернуться к исполнению своих обязанностей. Зайдите к мистеру Истмену.

Он вернулся к своей работе, словно забыл про меня, и мне стало очень обидно. Я разрывался между святым чувством преданности кораблю, а значит, и его капитану, и не менее сильным желанием пнуть Уркхардта ногой в живот. Скажи он мне тогда хоть одно доброе слово – и, думаю, я был бы на его стороне, со всеми своими потрохами. А так мне стало очень обидно.

– Капитан?

Он снова поднял глаза:

– Да?

– Я думаю, вы могли бы передо мной извиниться.

– Вы так думаете? А я нет. Я действовал в интересах всего корабля. Однако, если уж вас это интересует, у меня нет к вам никаких претензий, и я не таю на вас зла. – Он снова занялся своими бумагами, показывая, что разговор закончен… как будто мои претензии и обиды, если таковые были, не имели ни малейшего значения.

Так что я вышел и отправился к мистеру Истмену. Похоже, больше делать было нечего.

В центре связи сидела Мэй-Лин, она была занята передачей какого-то шифрованного текста. Мэй-Лин мельком глянула на меня, и я заметил, какой усталой она выглядит. Мистер Истмен сказал:

– Привет, Том. Рад, что ты здесь, тебя очень не хватало. Ты можешь вызвать свою напарницу?

Хорошо, когда расписание вахт составляет телепат. Потому что другие люди, похоже, не понимают, что партнер на другом конце линии связи – не бестелесный дух. Ему нужно есть, спать, работать, заниматься семейными делами. И он не может быть постоянно на связи, ожидая, когда кому-то вздумается отправить ему сообщение.

– Это экстренное сообщение? – спросил я, глянув на гринвичские, а затем на корабельные часы. До связи с Вики оставалось по расписанию еще около получаса; может, она дома и свободна, а может, и нет.

– Возможно, не «экстренное», но как минимум «срочное».

Тогда я вызвал Вики, и она сказала мне, что согласна поработать.

Шифрогруппы, конопатая, сказал я ей. Так что будь готова включить свой диктофон на воспроизведение.

Он уже весь трепещет, дядя Том. Начинайте, как будете готовы.

Три битых часа мы гоняли туда и сюда эти шифрогруппы; по-моему, нет ничего более утомительного. Я решил, что это доклад капитана Уркхардта о том, что произошло с нами на Элизии или, еще вероятнее, повторный доклад, после того как ФДП затребовал более подробную информацию. Скрывать этот текст от меня смысла не было, я и сам все видел, так что шифровался он, видимо, для того, чтобы скрыть его от наших телепартнеров, до тех пор пока ФДП не решит его опубликовать. Меня такое положение вполне устраивало, не очень-то хотелось пересказывать маленькой Вики весь этот ужас и кровь.

Итак, мы работали, а тем временем вошел капитан и сел рядом с мистером Истменом. Краем глаза я заметил, что они готовят очередную шифровку; капитан диктовал, а Истмен работал на шифровальной машине. Мэй-Лин давно уже ушла. В конце концов Вики произнесла совсем уже усталым голосом:

Дядя Том, насколько срочна эта белиберда? Мама позвала меня на ужин полчаса назад.

Подожди секунду, сейчас узнаю.

Я повернулся к капитану и мистеру Истмену в неуверенности, кого лучше спросить. Поймав взгляд Истмена, я сказал:

– Мистер Истмен, насколько это срочно? Мы бы хотели…

– Не мешайте нам, – вклинился Уркхардт. – Не задавайте лишних вопросов, продолжайте передачу. Насколько это срочно – не ваше дело.

– Капитан, вы меня не поняли; я говорю не за себя. Я хотел сказать…

– Не отвлекайтесь от работы.

Я сказал Вики:

Подожди еще секунду, красавица, а затем откинулся на стуле и произнес:

– Есть, капитан. Я в полной готовности хоть всю ночь диктовать эти таблицы для проверки зрения. Только вот на другом конце провода никого нет.

– Что вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что моему напарнику уже давным-давно пора обедать. Если вы хотите, чтобы на том конце работали сверхурочно, согласуйте это с центром связи ФДП. У меня создается впечатление, что кто-то спутал все вахтенное расписание.

– Понятно. – На его лице, как обычно, ничего не отразилось. Я уже начинал подозревать, что он – робот с проводами вместо вен. – Хорошо. Мистер Истмен, вызовите мистера Макнила; пусть он подменит мистера Бартлетта.

– Есть, капитан.

– Извините меня, пожалуйста, капитан.

– Да, Бартлетт?

– Вам, возможно, неизвестно, что напарница дяди живет в минус втором от Гринвича часовом поясе. Там сейчас середина ночи, а она – старушка за семьдесят пять. Я подумал, что, возможно, вы хотели бы это знать.

– Мм, это верно, Истмен?

– Думаю, да, сэр.

– Я отменяю предыдущий приказ. Бартлетт, согласен ли ваш напарник продолжить работу после часового перерыва? Без согласования с ФДП.

– Сейчас узнаю, сэр. – Я передал вопрос Вики, она явно была в нерешительности. Тогда я сказал:

В чем дело, конопатая? Свидание с Джорджем? Ты только скажи, и я объясню капитану Блаю[45], что ничего не получится.

Да ладно, ерунда это. Обойдусь и без Джорджа. Мне просто обидно, что они не дают нам ничего, кроме этой каши из цифр. Хорошо, через час.

Через час, красавица. Беги, ешь свой салат. И следи за талией.

Спасибочки, а талия у меня в полном порядке.

– Капитан, напарник согласен.

– Хорошо. Поблагодарите его от меня.

Он говорил настолько безразлично, что я не смог удержаться от небольшого укола:

– Мой напарник, капитан, девушка, а не «он». И ее мать установила комендантский час, у нас будет только два часа. Все, что дольше, – только через ФДП.

– Понятно. Хорошо. – Он повернулся к Истмену. – Мы можем упорядочить это расписание вахт?

– Я стараюсь, капитан. Но я в этом новичок, да к тому же у нас осталось всего трое связистов.

– Одна вахта из трех – тут не должно быть особых трудностей. И все равно каждый раз появляется какая-то причина, по которой мы не можем передавать. Вы готовы мне это объяснить?

– Что ж, сэр, вы прямо сейчас видели, как возникают эти трудности. Тут все дело в координации с Землей. Я так понимаю, специальные связисты сами обычно организовывали расписание. Или один из них.

– Кто? Мистер Макнил?

– Насколько я помню, обычно это делал Бартлетт.

– Понятно. Бартлетт?

– Этим занимался я, сэр.

– Прекрасно, эта работа снова возлагается на вас. Организуйте непрерывное дежурство. – Он начал вставать.

И как же теперь объяснить капитану, что он не получит свое ведро краски?

– Есть, сэр. Но… одну минуту, капитан…

– Что еще?

– Если я вас правильно понял, вы поручаете мне организовать через ФДП непрерывное дежурство? И я могу воспользоваться вашей подписью?

– Естественно.

– Хорошо, только что мне делать, если они не согласятся на такие долгие вахты для старой леди? Просить увеличить продолжительность вахт двух остальных? Но в случае моего напарника возникает проблема с родителями, она еще очень молодая девушка.

– Понятно. Не понимаю, почему они берут на работу таких людей.

Я не отвечал. Если он не понимал, что телепата нельзя нанять, как нанимают плотников, то я ему объяснять это не собирался.

Однако он настаивал.

– Вы можете что-нибудь сказать?

– По этому поводу мне сказать нечего, сэр. Только никто из этих троих не может работать больше трех-четырех часов в день, за исключением самых чрезвычайных обстоятельств. Если сейчас именно такой случай, я могу организовать все сам, не беспокоя понапрасну центральную контору.

Отвечать прямо Уркхардт не стал. Вместо этого он сказал:

– Организуйте лучшее возможное расписание вахт. Посоветуйтесь с мистером Истменом. – Капитан Уркхардт повернулся к выходу; в этот момент я заметил, какая невыразимая усталость написана на его лице, и мне вдруг стало его жалко. Во всяком случае, я не хотел бы поменяться с ним местами.

Вики снова вышла на связь в середине ночи, хотя Кэтлин и была недовольна. Кэтлин хотела поработать сама, но, по правде говоря, мы с ней, без участия Вики, переговаривались уже с трудом. Во всяком случае – при таком трудном тексте, как шифрогруппы.

Капитан не вышел к завтраку, а я опоздал. Оглядевшись, я сел рядом с Жанет Меерс. Теперь мы не сидели по отделам – у нас был один большой подковообразный стол, на остальном пространстве большой столовой было организовано нечто вроде гостиной, чтобы не выглядело так пусто.

Только я запустил зубы в бутерброд с поджаренным дрожжами, как мистер Истмен встал и постучал по стакану, привлекая внимание. Выглядел он так, словно не спал много дней.

– Тише, пожалуйста. Мне поручено зачитать вам заявление капитана. – Он вынул лист бумаги и начал: «К сведению всех членов команды. Согласно указанию Фонда далеких перспектив задание нашего корабля изменяется. Мы остаемся в окрестностях Беты Кита, ожидая рандеву с принадлежащим Фонду кораблем „Неожиданная находка“. Рандеву намечено приблизительно через месяц. Сразу после встречи мы прокладываем курс к Земле. Подписано: Ф. К. Уркхардт, командир корабля „Льюис и Кларк“».

Я был поражен. Ну тихоня! И все это время, пока я ругал его про себя, он уговаривал начальство вернуть нас на Землю. Понятно, почему он пользовался шифром; ты только попробуй заявить открытым текстом, что у тебя на корабле бардак, – увидишь, что тебе скажет команда. Такого, если есть хоть малейшая возможность, не сделает никто. Я даже простил ему недоверие к нам, психам, – что мы сохраним в тайне его переговоры; при таких обстоятельствах я сам себе не доверял бы.

У Жанет сияли глаза; они сияли, как у влюбленной девушки или у математика, только что придумавшего новое преобразование.

– Значит, они все-таки сумели! – произнесла она приглушенным голосом.

– Что сумели? – спросил я. Она явно принимала все это близко к сердцу; я и не догадывался, что ей так хочется домой.

– Томми, неужели ты не понял? Они сумели, сумели использовать на практике безотносительность. Доктор Бэбкок не ошибся.

– В чем?

– Неужели не понятно, ведь это очевидно. Какой корабль может попасть сюда за месяц? Ну конечно же, только «безотносительный» корабль. Тот, который перемещается быстрее скорости света. – Тут она нахмурилась. – Не понимаю только, почему это займет месяц. Это не должно занимать вообще никакого времени. Время тут вообще ни при чем.

– Полегче, Жанет, – сказал я. – Сегодня я плохо соображаю, не спал прошлой ночью. Почему ты говоришь, что этот корабль – как его там – «Неожиданная находка» – быстрее света? Это же невозможно.

– Эх, Томми, Томми… Ты подумай, будь это обычный корабль, чтобы встретиться с нами здесь, он должен был бы покинуть Землю больше шестидесяти трех лет тому назад.

– Ну, может, они так и сделали?

– Томми! Это же невозможно – потому что в то время никто не знал, что мы здесь окажемся. Как они могли это предвидеть?

Я поразмыслил. Шестьдесят три земных года тому назад… мамочки, это где-то в районе первого нашего пика. Похоже, что Жанет права, надо быть либо невероятным оптимистом, либо ясновидящим, чтобы послать в то время корабль с Земли для встречи с нами здесь и сейчас.

– Не понимаю я этого.

– Ну как же ты не понимаешь? Я же все тебе тогда объяснила, я помню это. Безотносительность. Ведь это как раз из-за вас, телепатов, и начались все эти исследования; это вы доказали, что «одновременность» – вполне допустимое понятие, а неизбежным логическим следствием этого было то, что пространства и времени не существует.

У меня начала болеть голова.

– Не существует? А тогда что же это такое – то, в чем мы сейчас, как нам кажется, завтракаем?

– Просто математическая абстракция, дорогой, и ничего больше. – Она улыбнулась, на лице ее появилась материнская нежность. – Бедненький сентиментальный Томми. Ты сильно это переживаешь.

Жанет, наверное, была права, так как двадцать девять земных суток спустя у нас состоялось рандеву с кораблем ФДП «Неожиданная находка». Время это мы потратили, ковыляя с ускорением в половину g к точке, расположенной в пяти миллиардах миль к галактическому северу от Беты Кита; оказалось, что «Находка» не любит слишком приближаться к большим звездам. Все же с расстояния в шестьдесят три световых года пять миллиардов миль – это совсем немного, немудрено и промазать. Все это время мы работали не покладая рук, приводя в порядок наши образцы и сопоставляя данные исследований. К тому же теперь, когда мы ждали посетителей, капитан Уркхардт вдруг обнаружил, что на корабле есть уйма вещей, которое давно уже пора почистить и надраить. Он даже почтил своим визитом каюты, что было, на мой взгляд, откровенным вмешательством в личную жизнь.

На «Находке» был свой телепат, что сильно облегчило сближение кораблей. Сначала они промазали мимо нас на два световых часа; затем их телепат и я через Землю обменялись своими координатами (относительно Беты Кита) и быстренько обнаружили друг друга. Будь у нас только радары и радио, мы прокопались бы не меньше недели, если бы вообще сумели вступить в контакт.

Но как только мы нашли друг друга, «Находка» оказалась на удивление шустрым кораблем, мы только глаза выпучили. Я только еще докладывал капитану ее координаты, а она была уже здесь, прямо в виду радара близкого действия. Через час она уже пришвартовалась к нам и наши шлюзы были соединены. И это был очень маленький корабль. Когда я впервые увидел «Элси», он показался мне необъятным; затем, привыкнув, я воспринимал его размеры как вполне нормальные, иногда он казался даже тесноватым. Но эта «Находка» не тянула даже на пристойный шаттл с линии Земля – Луна.

Первым на борт поднялся мистер Уиппл. Это была совершенно несуразная фигура, какую не ожидаешь встретить в космосе. Он повсюду ходил с портфелем. Однако он сразу взял бразды правления в свои руки. С ним были еще двое, и они сразу принялись за работу в маленьком отсеке грузовой палубы. Ребятам этим было в точности известно, какой отсек им нужен, нам пришлось спешно выгрузить оттуда картошку. Они провозились там полдня, устанавливая нечто под названием «генератор нуль-поля». Работали они в странной одежде, сотканной целиком из паутинно-тонкой проволоки, запеленутые в нее, как мумии. Мистер Уиппл стоял все это время в дверях, наблюдая за их действиями и посасывая сигару – первую, которую я увидел за три года; от ее запаха меня затошнило. Релятивисты крутились поблизости, обмениваясь возбужденными замечаниями; команда факела тоже собралась здесь, однако вид у них был потрясенный и несколько раздраженный. Я слышал, как мистер Регато сказал:

– Может, оно и так, но факел надежнее. Факел тебя не подведет.

Уркхардт взирал на происходящее, являя собой фигуру капитана Каменное Лицо.

В конце концов мистер Уиппл вытащил свою сигару изо рта и сказал:

– Ну что ж, вот и все, капитан. Томпсон останется здесь и доведет вас до места, а Бьеркенсен вернется на «Находку». Боюсь, вам придется примириться и с моим присутствием, я должен вернуться на вашем корабле.

Лицо капитана Уркхардта стало пепельно-серым.

– Если я правильно понимаю вас, сэр, вы отстраняете меня от командования кораблем?

– Что? Да не дай бог, капитан, с чего это вы так решили?

– У меня сложилось впечатление, что вы, по поручению центра, взяли на себя ответственность за мой корабль. А теперь вы еще говорите, что этот человек… как его… Томпсон – что он доведет нас до места.

– Боже милостивый, нет! Простите. Я не специалист в полевых работах, знаете, слишком засиделся в канцелярии. Просто считайте Томпсона своим… мм… своим штурманом. Вот-вот, он будет вашим пилотом. Но вас никто не снимает, вы остаетесь капитаном этого корабля, пока не вернетесь на Землю и не сдадите его. Тогда, конечно, он пойдет на слом.

– Вы сказали «на слом», мистер Уиппл? – раздался высокий, не похожий на себя, голос мистера Регато. Я почувствовал, что в моем животе что-то сжалось. – «Элси» на слом? Нет!

– Что? Да нет, ничего еще не решено, я, как всегда, тороплюсь. Может быть, его сохранят в качестве музея. А что, это хорошая мысль. – Он вытащил записную книжку и занес в нее эту хорошую мысль. Спрятав книжку, мистер Уиппл сказал: – А теперь, если вы, капитан, позволите, я хотел бы обратиться к вашим людям. А то времени совсем мало.

Капитан Уркхардт молча провел его в столовую.

Когда все собрались, мистер Уиппл широко улыбнулся и произнес:

– Я не очень силен в произнесении речей. Я просто хочу выразить вам благодарность от имени Фонда и заодно объяснить, чем мы тут занимаемся. Я не ученый, а всего лишь администратор, занятый сворачиванием проекта «Лебенсраум», на который вы работаете, так что я не буду особенно вдаваться в подробности. Спасательные операции вроде этой совершенно необходимы, однако Фонд очень озабочен тем, чтобы высвободить «Неожиданную находку» и другие корабли той же серии – «Безотносительный», «Бесконечность» и «Нуль» – для выполнения основной их работы – исследования звезд в окрестностях Солнца.

Кто-то выпалил с удивлением:

– Да ведь как раз этим мы и занимаемся.

– Да, конечно. Но времена меняются. Нуль-полевой корабль может за год облететь больше звезд, чем факельный – за столетие. Вам, наверное, будет приятно узнать, что один только «Нуль» за последний месяц обнаружил семь планет земного типа.

Не сказал бы, что мне было особенно приятно это узнать.

Дядюшка Альфред Макнил наклонился вперед и тихим, печальным голосом, хорошо выражавшим наше настроение, спросил:

– Минуточку, сэр. Вы хотите сказать, что все, что мы сделали… было не нужно?

Мистер Уиппл был, похоже, крайне удивлен.

– Нет, нет и еще раз нет! Мне ужасно жаль, если мои слова создали у вас такое впечатление. То, что сделали вы, было совершенно необходимо, без вас не было бы сейчас этих нуль-кораблей. Да это то же самое, как сказать, что свершенное Колумбом было не нужно: ведь теперь мы перепрыгиваем океаны, словно какие-нибудь лужицы.

– Благодарю вас, сэр, – тихо сказал дядя Альф.

– Возможно, никто еще не сказал вам, насколько необходим, я бы сказал – незаменим, был проект «Лебенсраум». Вполне возможно. Это, конечно, моя вина, но в последнее время у нас в Фонде столько суматохи, мне некогда даже поспать, так что я все время забываю, что уже сделано, а что сделать еще надо. Но вы, конечно, и сами понимаете, что без телепатов, которые находятся среди вас, весь этот прогресс был бы невозможен. – Уиппл обвел нас взглядом. – Кто они? Я хочу пожать им руки. Во всяком случае – не забывайте, я не ученый, я юрист, – во всяком случае, если бы не удалось превыше любых сомнений доказать, что телепатия абсолютно мгновенна, доказать в эксперименте, проведенном на расстоянии в десятки световых лет, вполне возможно, наши ученые все еще искали бы ошибки в шестом знаке после запятой, пытаясь спасти мнение, что телепатические сигналы распространяются не мгновенно, а с конечной скоростью, хотя и столь большой, что измерить ее не удается из-за неточности приборов. Во всяком случае, я именно так понимаю ситуацию; так мне объясняли. Так что, как вы видите, ваша прекрасная работа принесла чудесные результаты, результаты гораздо более важные, чем ожидалось, даже если они не совсем то, что вы искали.

А я думал о другом: скажи они нам это хотя бы на пару дней раньше – дядя Стив был бы сейчас жив.

Правда, он никогда не хотел умирать в постели.

– Но эти великолепные плоды ваших героических усилий, – продолжал разглагольствовать Уиппл, – созрели не сразу. Как это часто бывает в науке, новой идее потребовалось длительное время вызревания среди специалистов, после чего ее потрясающие результаты внезапно явились миру. Вот, например, я сам; если бы шесть месяцев тому назад кто-нибудь сказал мне, что сегодня я буду здесь, среди звезд, читать популярную лекцию по современной физике, я бы не поверил. Я и сейчас не совсем уверен, что я в это верю. И все-таки я здесь. Кроме всего прочего, я здесь затем, чтобы помочь вам прийти в себя, когда мы вернемся домой. – Он еще раз широко улыбнулся и поклонился своей аудитории.

– Да, мистер Уиппл, – спросил Чет Трэверс, – так когда мы вернемся домой?

– Как, разве я вам этого не сказал? Да совсем скоро… Ну, так, скажем, вскоре после обеда.

Глава 17

Время и перемены

Теперь, пожалуй, в самый раз закончить эту штуку и похоронить по первому разряду. У меня, наверное, больше никогда не будет времени заниматься литературными упражнениями.

Нас неделю продержали в Рио на карантине. Если бы не этот человек из ФДП, который был с нами, они, пожалуй, так бы и продолжали нас держать. Однако обращались с нами вполне уважительно, этого у них не отнимешь. Сам император Бразилии Дон Педро III от имени Объединенной системы нацепил каждому из нас медаль Ричардсона и произнес речь, из которой было понятно, что, хотя он не совсем понимает, кто мы, собственно, такие и где мы, собственно, были все это время, но тем не менее он высоко оценивает наши труды.

Но мы привлекли значительно меньше внимания, чем я ожидал. Нет, я совсем не хочу сказать, что службы новостей нас игнорировали; они снимали нас, они взяли у каждого из нас интервью. Однако единственная новость, которую я видел, шла под заголовком: «СЕГОДНЯ ПРИБЫЛА ТРЕТЬЯ ТАЧКА РИПОВ ВАН ВИНКЛЕЙ».

Репортер, или кто там это писал, очень повеселился, и я надеюсь, что он от своего смеха сам и задохнулся. Получалось, что и одеты мы забавно, и речь у нас забавная, и все мы такие трогательно старомодные и такие, знаете, туповатые. Фотографию, иллюстрировавшую статью, сопровождала подпись: «Шапки долой, пижоны! Дедушка вернулся!»

Я не стал читать дальше.

Дядю Альфа это не трогало; не думаю, что он вообще что-нибудь такое заметил. Он просто рвался увидеть Селестину.

– Надеюсь, – шутливо, но наполовину и серьезно, сказал он мне, – что девочка умеет готовить, как умела ее мама.

– Вы будете жить вместе с ней? – спросил я.

– Конечно, мы же всегда жили вместе.

Это было так логично, что я не нашел что сказать в ответ. Потом мы обменялись адресами. Это тоже было логично, но в то же время и странно – у нас всех давно не было другого адреса, кроме «Элси». Но я обменялся адресами со всеми и взял себе на заметку найти близнеца Дасти, если только он еще жив, и сказать ему, что он может гордиться своим братом. Возможно, в Фонде знают, где он живет.

Когда нас наконец отпустили на волю и появилась Селестина Джонсон, я ее не узнал. Я просто увидел, что какая-то высокая, красивая старая леди бросилась вперед и обняла дядю Альфа, почти оторвав его от земли, и у меня на мгновение даже мелькнула дурная мысль, что надо его спасать.

Но тут она обернулась, поймала мой взгляд и улыбнулась, и тогда я заорал:

– Лапочка!

Она улыбнулась еще шире, и я почувствовал, как на меня накатывает волна любви и доброты.

Привет, Томми. Как хорошо, что ты здесь.

Чуть позже я обещал заехать к ним, как только появится возможность, и распрощался; сейчас я им был не нужен. Меня самого никто не встречал. Пэт был слишком стар и никуда не ездил, а Вики – слишком молода, ей еще не разрешили путешествовать в одиночку. Что касается Молли и Кэтлин, то, как я сильно подозреваю, их мужья не видели в этом необходимости. Как-то так вышло, что оба они недолюбливали меня. Я, принимая во внимание ситуацию, не могу их в этом винить, несмотря даже на то, что уже давно (для них многие годы) я не могу телепатически разговаривать с их женами иначе как с помощью Вики. Но, повторяю еще раз, я их не виню. Если телепатии суждено когда-нибудь широко распространиться, такие случаи могут создать уйму семейных неурядиц.

А кроме того, контакт с Вики у меня был в любой момент, когда пожелаю. Я сказал ей забыть об этом и не суетиться: предпочитаю, чтобы меня не встречали.

На самом деле никого из нас, за исключением дяди, никто не встретил, кроме представителей ФДП. После отлучки в семьдесят один год нас просто некому было встречать. Но единственный, кому я посочувствовал, был капитан Уркхардт. Я обратил внимание на него, когда мы, покинув карантин, поджидали своих гидов-переводчиков. Он стоял совершенно один. Все остальные не были одиноки, все оживленно прощались, но у него не было друзей – думаю, он не мог себе позволить дружить с кем-нибудь на борту даже тогда, когда не был еще капитаном.

И такой он был одинокий, несчастный и мрачный, что я подошел к нему и протянул руку.

– Я хотел бы попрощаться с вами, капитан. Было большой честью служить под вашим командованием… честью и удовольствием. – Я не кривил душой, в этот момент я и вправду так считал.

Сперва его лицо выразило изумление, потом на нем появилась улыбка, такая широкая, что я подумал, что он вот-вот расколется пополам. Его лицо явно не привыкло к таким упражнениям. Уркхардт схватил мою руку и сказал:

– И для меня, Бартлетт, это было большим удовольствием. Желаю вам всяческого счастья и удачи. Э-э-э… а чем вы планируете теперь заняться?

Он произнес это с искренним интересом, и я вдруг понял, как ему хочется поговорить, просто поболтать с кем-нибудь.

– У меня нет пока никаких определенных планов, капитан. Сперва поеду домой, потом, наверное, пойду учиться. Я хочу поступить в колледж, но, скорее всего, сначала надо будет многое подогнать. Ведь за это время столько изменилось.

– Да уж, столько изменилось, – очень серьезно согласился Уркхардт. – Нам всем надо будет многое подогнать.

– А какие планы у вас, сэр?

– У меня нет никаких планов. Совсем не знаю, чем я могу заняться.

Уркхардт сказал это очень легко, просто констатируя факт; было видно, что он говорит правду, и меня захлестнула волна жалости. Капитан факельного корабля – специальность узкая до крайности, и вдруг оказывается, что таких кораблей больше не будет. Это как если бы Колумб вернулся из своего первого плавания и обнаружил, что вокруг одни пароходы. Смог бы он снова выйти в море? Он не нашел бы даже мостик на пароходе, не говоря уж о том – что делать, забравшись на этот мостик?

Капитану Уркхардту не было места в этом мире, он был анахронизмом. Один прощальный обед, а потом – очень вам благодарны, спокойной ночи.

– Полагаю, я могу выйти в отставку, – продолжил он, глядя куда-то в сторону. – Я тут прикинул, сколько жалованья накопилось у меня за это время, – получается просто неприлично большая сумма.

– Да, наверное, очень много, сэр. – Свои деньги я не считал; их получал за меня Пэт.

– Да какого черта, Бартлетт! Я же совсем не старый, мне рано в отставку.

Я посмотрел на Уркхардта. Он никогда не казался мне особенно старым, да и вправду не был таким, в отличие от капитана Свенсона. Ему было, пожалуй, около сорока – если по корабельному времени.

– Слушайте, капитан, а почему бы и вам не пойти учиться? Вы можете себе это позволить.

Вид его стал несчастным.

– Может, так я и сделаю. Наверное, так мне и надо сделать. А то пошлю все к чертовой матери и эмигрирую. Говорят, теперь большой выбор мест.

– Я, наверное, тоже в конце концов так и сделаю. Здесь, если кому и интересно мое мнение, стало совсем уже тесно. Я все вспоминаю Конни – и как красиво смотрелся залив Бэбкока. – Действительно, я думал о Конни всю ту неделю, что мы провели на карантине. Если Рио был типичным образцом современного города, на Земле теперь, пожалуй, и плюнуть некуда; мы находились в Сантосе[46], а нам говорили, что это Рио. – Вернись мы к заливу Бэбкока, были бы там самыми старыми колонистами.

– Возможно, так я и сделаю. Да, вполне возможно. – Но вид у Уркхардта все равно оставался потерянным.

Наши гиды-переводчики получили указание развезти нас по домам, или куда уж там мы хотели направиться, но свою я отпустил на все четыре стороны, как только получил билет домой. Она была страшно симпатичная, но она мне жутко надоела. Обращалась она со мной как с чем-то средним между дедушкой, которому надо помочь перейти улицу, и маленьким мальчиком, которого надо всему учить. Не то чтобы мне не надо было ничего объяснять, но, как только у меня появилась одежда, на которую не пялился каждый встречный, я захотел передвигаться самостоятельно. За неделю она натаскала меня в системном языке достаточно, чтобы объясниться в простейших ситуациях; я лелеял надежду, что мои ошибки будут восприниматься как особенности некоего местного диалекта. Вообще-то, оказалось, что системный, если не говорить о самых его возвышенных вариантах, это все тот же ПЛ-жаргон, ну разве чуть-чуть пообтесаннее, с горсткой новых слов. Иными словами – тот же английский, подрезанный, причесанный и расширенный для употребления в качестве международного профессионального жаргона.

Так что я поблагодарил сеньориту Гуэрру, попрощался с ней и помахал своим билетом перед носом сонного охранника на выходе. Тот ответил мне по-португальски, я тупо посмотрел на него, тогда он сказал нечто вроде:

– Тудавнизнаправо. Спросишь кого-нибудь.

И я отправился своей дорогой.

Каким-то образом все на борту уже знали, что я – Рип ван Винкль, и стюардесса настояла на том, чтобы помочь мне при пересадке в Уайт-Сэндзе. Но все были очень приветливы, и никто надо мной не смеялся. Один парень все интересовался колонией, организованной на Капелле VIII, и не мог понять, как это я не бывал там, если так долго пробыл в космосе. Я попытался объяснить ему, что Капелла находится в прямо противоположной части неба и в доброй сотне световых лет от тех мест, где был я, но объяснить не удалось.

Теперь я начал понимать, почему наше появление не вызвало никакого шума в новостях. Сейчас все были увлечены планетами, пригодными для колонизации, чуть не каждый день появлялась новая, так чего же ради так уж радоваться одной-единственной, которую мы нашли шесть десятков лет тому назад? Или даже той, которую мы нашли несколько месяцев тому назад и которая не шла ни в какое сравнение с теми, что находили теперь буквально пачками? А что касается полетов к звездам – «следите за изменением расписания ближайших рейсов на табло».

Мы превратились в короткий абзац в истории и небольшую сноску на одной из страниц учебника физики; в новостях нам было не место. Подумав, я решил, что даже сноска – это очень и очень прилично, и выкинул это из головы.

Вместо этого я начал размышлять о переобучении, которое мне предстояло и которое, как до меня понемногу доходило, будет очень и очень серьезным; изменения повсюду были куда бóльшие, чем я ожидал. Вот взять, например, стиль женской одежды – я, поверьте, совсем не пуританин, но в мое время так не одевались, если это слово тут вообще подходит. Девушки при всем честнóм народе расхаживали без ничего на голове, хотя бы на макушке… с обнаженными головами, словно животные! Хорошо, что папа не дожил до этого. Он никогда не разрешал нашим сестрицам садиться за стол без шляпок, даже если за столом не было неженатых мужчин, кроме нас с Пэтом.

Или погода. Знал я, конечно, что ФДП работает над этой проблемой, но мне никогда и в голову не приходило, что у них может что-нибудь получиться. Неужели людям не кажется скучным, что дождь бывает только ночью? Или еще грузовики. Ясно, что от грузовика требуется только одно – чтобы он перетаскивал грузы из одного места в другое. Но все равно без колес они кажутся какими-то ненадежными.

Интересно, сколько времени потребуется, чтобы последнее колесо исчезло с лица земли?

Только я пришел к разумному выводу, что как ни крутись, а придется привыкать ко всему этому, и тут проходившая мимо меня стюардесса положила мне что-то на колени. Когда я взял это «что-то» в руки, оно заговорило. Это был просто сувенир на память о поездке.

Городской дом Пэта был раз в восемь больше той квартиры, где мы жили когда-то всемером; я решил, что хоть какая-то часть денег у него, видно, сохранилась.

Робот-дворецкий принял у меня шляпу и ботинки, а потом проводил к хозяину.

Вставать Пэт не стал. Не уверен, что он мог встать. Разумеется, я знал, что он стар, но мне и в голову не приходило, что он старик! Было ему, дайте прикинуть, восемьдесят девять. Да, это точно, скоро будет наш девяностый год рождения.

– Привет, Пэт. – Я пытался вести себя непринужденно.

– Привет, Том. – Он тронул подлокотник своего кресла, и оно покатилось мне навстречу. – Не двигайся, постой немного так и дай мне хорошенько тебя рассмотреть. – Он рассмотрел меня с головы до ног, потом удивленно сказал: – Разумом я, конечно, понимал, что ты почти не изменишься за все эти годы, но увидеть это собственными глазами, осознать это – совсем другое дело, согласен? «Портрет Дориана Грея».

Голос у него тоже был старый.

– А где семейство? – неловко спросил я.

– Я велел девицам подождать. Хотел сначала увидеться со своим братом один на один. А если ты имел в виду Грегори и Ганса, можешь не сомневаться, ты встретишь их за ужином. А пока – ну их в болото, поболтай лучше немного со мной. Это ж сколько времени прошло! – Я видел слезы, старческие слезы в его глазах, и от смущения не знал, куда деваться.

– Да, думаю, изрядно.

Вцепившись в подлокотники, он наклонился ко мне:

– Скажи мне только одно. Здорово было?

Я задумался. Перед моими глазами вставали док Деверо… мамочка О’Тул… бедная малышка Пру, которая так и не успела стать взрослой, по-настоящему взрослой. Дядя Стив. А потом я прогнал их тени прочь и дал ему тот ответ, который он хотел от меня услышать.

– Да, это было здорово, очень здорово.

– Вот и хорошо, – вздохнул он. – Сам-то я давно ни о чем не жалею, сколько лет прошло… Но было бы страшно обидно, если бы все зря.

– Это было не зря.

– Вот это я и хотел услышать. Я сейчас позову девиц. Завтра мы осмотрим наш завод, и я познакомлю тебя со всеми ключевыми людьми. Ты не подумай, я не ожидаю, что ты сразу возьмешь все в свои руки. Если хочешь – устрой себе хороший долгий отпуск. Но не очень долгий, Том. Ведь я, наверное, очень постарел. Мне теперь трудно смотреть вперед, думать о будущем.

Я вдруг понял, что у Пэта, как обычно, все уже спланировано.

– Секунду, Пэт. Я признателен за то, что ты покажешь мне свой завод, это честь для меня. Но не очень рассчитывай на меня. Сначала я пойду учиться. А потом… ну, потом и посмотрим.

– Что? Не валяй дурака. И не называй его «моим» заводом, это «Братья Бартлетт, Инкорпорейтед». И с самого начала так и было. Ты отвечаешь за этот завод не меньше, чем я.

– Пэт, успокойся. Я же просто…

– Молчать! – Голос у него был тонкий, визгливый, но в нем все еще слышались начальственные нотки. – Я не собираюсь, молодой человек, выслушивать всю эту вашу чушь. До сих пор все было по-вашему, вы совершили долгую увеселительную прогулку. Не станем вспоминать, каким образом вы этого добились. Что было, то было. Но теперь пришло время вам немного повзрослеть и принять на себя ответственность за семейный бизнес. – Тяжело дыша, Пэт смолк. Затем он продолжил тихо, словно разговаривая сам с собой: – У меня нет сыновей, у меня нет внуков, все приходится тащить одному. И чтобы мой брат, мой собственный брат… – Голос его совсем стих.

Я подошел и взял Пэта за плечо – а потом отпустил. Оно было на ощупь словно сухие веточки. Но я твердо решил объясниться с Пэтом раз и навсегда; я сказал себе, что так будет милосерднее.

– Пэт, послушай меня. Пойми все правильно и не считай меня неблагодарной свиньей. Я собираюсь жить своей жизнью. Попытайся меня понять, компания «Братья Бартлетт» может оказаться частью этой жизни, а может и не оказаться. Вполне возможно, что не окажется. И решать буду я. Никто никогда не будет мне указывать.

Он отмел мои возражения, как нечто не заслуживающее внимания.

– Ты сам не знаешь, чего ты хочешь. Ты еще совсем мальчик. Ладно, не важно, поговорим об этом завтра. Сегодня у нас день радости.

– Нет, Пэт, я не мальчик. Я мужчина. И тебе придется привыкнуть к этому. Я могу наделать ошибок, но это будут мои собственные ошибки. Никто не будет мне указывать, что делать.

Он не смотрел на меня.

– Я говорю серьезно, Пэт, – настаивал я, – я говорю настолько серьезно, что, если ты не согласишься и не смиришься с этим, я встану и уйду. Прямо сейчас. Навсегда.

Вот теперь он поднял на меня глаза.

– Ты не можешь так поступить со мной.

– Я могу.

Он вгляделся в мои глаза.

– Да, ты можешь. Ты всегда был злым. У меня была из-за тебя уйма неприятностей.

– Я и остался злым, если ты считаешь, что это подходящее слово.

– Да… Но ведь ты не можешь поступить так с девочками. С маленькой Вики?

– Придется, если ты меня к этому вынудишь.

Некоторое время Пэт глядел мне в глаза, затем плечи его поникли, и он закрыл лицо руками. Я думал, что он сейчас заплачет, и я чувствовал себя злодеем, измывающимся над стариком. Не зная, что делать, я погладил его по плечу, жалея уже, что не остановился вовремя, а вместо этого форсировал события. Я вспомнил, как этот хрупкий старик рисковал здоровьем и рассудком, чтобы выйти на связь со мной во время первого пика, и, вспомнив это, подумал: ладно, если уж Пэту так хочется, доставлю ему удовольствие. В конце концов, ему недолго осталось жить.

Нет!

Неправильно это, когда один человек навязывал свою волю другому. И не важно, пользуется он для этого своей силой или слабостью. Я – это я, и… я снова улечу к звездам. Я вдруг понял это. Да, конечно, сначала колледж – но я полечу. Я обязан поблагодарить этого старика за многое… но я не обязан строить свою жизнь по его желаниям. Это мое, и только мое.

Я взял его за руку и сказал:

– Прости, Пэт.

Не поднимая лица, он ответил:

– Ничего, Том. Пусть будет по-твоему. Все равно очень хорошо, что ты вернулся… пусть даже на своих условиях.

Мы еще чуть поговорили о всякой ерунде, потом робот принес мне кофе; сам Пэт пил молоко. Еще чуть позже Пэт сказал:

– Я сейчас позову девиц. – Он тронул ручку кресла, в ней загорелся огонек, и он произнес несколько слов.

Первой вошла Молли, за ней Кэтлин. Я никогда их не видел, но узнал бы где угодно. Молли все еще была красивой, хотя ей шло уже к семидесяти. Кэтлин было лет сорок, но выглядела она моложе. Нет, пожалуй, не так, она выглядела на свой возраст и несла этот возраст с достоинством королевы. Держась за мои руки Молли встала на цыпочки и поцеловала меня.

– Как хорошо, что ты вернулся домой, Том.

– Мы все очень рады, – согласилась Кэтлин, и ее слова эхом отозвались в моем мозгу. Она тоже поцеловала меня, а затем сказала уже обычным голосом: – Так вот, значит, какой у меня престарелый и нестареющий двоюродный дедушка. Том, глядя на тебя, мне хочется иметь сына. Ты совсем не похож на дедушку, я никогда не буду больше называть тебя «дедом».

– Я и сам не чувствую себя дедушкой. Ну разве что по отношению к Молли.

У Молли на лице появилось удивление, потом она прыснула – совсем как девочка.

– Хорошо, дядя Том. Я не буду забывать про твой возраст и буду относиться к тебе с уважением.

– А где Вики?

Я здесь, дядя Том. Сейчас приду.

Поспеши, красавица.

Кэтлин резко глянула на меня, но ничего не сказала. Наверняка она не хотела подслушивать. Она ответила:

– Вики сейчас придет, Том. Ей хочется чуть-чуть привести в порядок свое лицо. Ты же знаешь девушек.

В этом я не был уверен. Вики появилась буквально через мгновение.

Веснушек не было и в помине, равно как и брекетов на зубах. Рот не был большим. Он ей просто идеально подходил. А морковные волосы, источник стольких ее волнений, превратились в огненную корону.

Она не стала меня целовать, она просто подошла ко мне, словно, кроме нас с ней, здесь никого больше не было, взяла меня за руки и посмотрела мне в глаза.

Дядя Том. Том.

Конопатая.

Не знаю, сколько уж времени мы изображали из себя статуи. Потом она сказала:

Когда мы поженимся, со всей этой штукой насчет на-расстоянии-во-много-световых-лет-друг-от-друга будет покончено. Ты меня хорошо понял? Куда отправишься ты, туда и я. Хоть к этому заливу Бэбкока, если тебе так уж хочется. В любом случае я пойду с тобой.

Что? Когда это ты решила выйти замуж за меня?

Ты, кажется, совсем забыл, что я читала твои мысли с самого детства. И заглядывала глубже, чем ты думаешь. И продолжаю этим заниматься.

А как же Джордж?

А никак Джордж. Просто запасной вариант, я же думала, что стану старухой к твоему возвращению. Так что забудь про Джорджа.

С радостью.

Наше «ухаживание» продолжалось целых двадцать секунд. Не выпуская моих рук, Вики сказала вслух:

– Мы с Томом поедем сейчас в город и поженимся. Приглашаем всех вас с собой.

Так мы и сделали.

Я видел, как после церемонии Пэт внимательно присматривался ко мне, пытаясь оценить новое положение вещей и размышляя, как бы использовать его в своих интересах. Правда, Пэт не разобрался еще в новой ситуации; если кто и будет теперь помыкать мной, то во всяком случае не он. Вики говорит, что в ближайшее время я буду ее стараниями «совсем тип-топ». Хотелось бы надеяться, что у нее ничего не получится, однако надежды мало. Ну а если получится – что ж, придется к этому приспособиться. Я и не к такому приспосабливался.

О романах «Астронавт Джонс» и «Время для звезд»

Астронавт Джонс: робинзоны другого космоса

Итак, Максимилиан Джонс, мальчик с таблицами Брадиса в голове и огнем астронавта в груди. Хайнлайн назвал его starman’ом – звездным человеком. Во всех русских переводах звездный человек превратился в «астронавта», и это кажется мне сильным упрощением.

История с названием

На языке оригинала слово «starman» я впервые встретил у Дэвида Боуи в одноименной песне, а чуть позже я услышал хорошую песню Элтона Джона, которая называлась «Rocketman». Забавно, но для американоязычного фэндома «Starman» и «Rocketman» были словами-синонимами. И то и другое обозначало космолетчиков. В далекие 50-е годы термины еще не устоялись и никто не делил работников космического пространства на астронавтов, космонавтов и тэйконавтов. Определенность наступила много позже, а пока все придумывали собственные названия. «Стармен», как я уже говорил, означает «звездный человек», и смысл этого слова имеет широкий диапазон значений, от «астронавта»-«космонавта» до «обитателя звезд».

Термин «астронавт» вошел в фантастику в 30-е годы прошлого века. В 1950-х, когда в НАСА встал вопрос о пилотируемых полетах в космос, директор Гленнан разругался со своим заместителем Драйденом по поводу того, как называть кандидатов. Драйден считал термин «космонавт» более точным, а директор считал, что астронавтикой должны заниматься астронавты. В результате директор победил, и теперь на космических кораблях летают астронавты.

Кстати, термин «космонавт» придумал в 30-е годы академик Штернфельд, за это с ним разругался Яков Перельман, который считал, что незачем морочить головы людям новыми словами, когда есть прекрасное общепризнанное слово «астронавт». Но Перельман, в отличие от Гленнана, не был директором, в результате каждый остался при своих, и оба слова в Советском Союзе некоторое время мирно сосуществовали. Причем до начала 60-х в секретных документах советской космической программы кандидатов на пилотируемые полеты называли именно «астронавт». Но в 50-х годах, благодаря советскому писателю-фантасту Сапарину, слово «космонавт» вошло в широкий оборот, и в 1960-м году здравый смысл окончательно победил традицию. В результате документацию подчистили, а в космос полетели космонавты.

А как же «starman»? «Звездный человек» имел свою историю взлетов и падений. В 40-х годах он утвердился в общественном сознании в виде супергероя одноименного комикса. Это был мужик в красном трико, зеленых плавках и с большой желтой звездой на груди. Нет, звезда была пятиконечной. Звездный человек лихо бил морды злодеям и умел летать, но это ему мало помогло – в 50-х он рухнул в продажах и канул в безвестность. Так что Хайнлайн спокойно мог использовать слово «starman» в качестве названия – никто не удивился бы отсутствию у героя зеленых плавок и желтой звезды. Вслед за Джонсом последовали и другие стармены: в 1954-м – «Starman Come Home» Э. Гамильтона, в 1955-м – «Once Starman» Дж. Хенсли, в 1957-м – «Звездный человек» А. Полещука, в 1958-м – «Starman’s Quest» Р. Сильверберга. Апофеоз наступил в 1984-м, когда Джон Карпентер снял своего «Starman’а» – «Человека со звезды» в советском прокате. Обожаю самое начало – когда «Вояджер» улетает в дальний космос под роллинговскую «Satisfaction».

Я не сказал еще об одном оттенке смысла «starman», который нашел в «urban dictionary». Хайнлайн не был бы Хайнлайном, если бы заложил в название романа только один смысл. Так что Джонс в романе становится не просто астронавтом – он порывает с земными корнями и начинает жизнь среди звезд, превращаясь в звездного человека. И он, безусловно, человек-звезда – суперподросток с суперпамятью.

Происхождение сюжета

В 1952 году Хайнлайн уступил очередному прожектеру и плотно занялся работой над телесериалом под рабочим названием «World Beyond». По плану в нем должно было быть тринадцать эпизодов плюс эпизод пилотный, в которых вначале разворачивалась картина космической экспансии человечества, а затем шла речь о делах совсем земных. В общем, должно было получиться что-то вроде «Удивительных историй», только без мумий и прочих чудес – чисто научно-фантастический сериал. Основу его составляли уже написанные рассказы Хайнлайна:

Пилотный эпизод. «Кольцо вокруг Луны»

1. «Как здорово вернуться!»

2. «Космический извозчик»

3. «Черные ямы Луны»

4. «Долгая вахта»

5. «Испытание космосом»

6. «Далила и космический монтажник»

7. «Проект „Кошмар“»

8. «Линия жизни»

9. «Реквием»

10. «И построил он себе скрюченный домишко»

11. «…А еще мы выгуливаем собак»

12. «Неудачник»

13. «Дом, милый дом»

Реально был снят только первый эпизод, который вместо пилотной серии превратился в самостоятельный полнометражный фильм «Проект „Лунная база“». Результат оказался настолько удручающим, что Хайнлайн убрал свою фамилию из титров. После впечатляющего успеха фильма «Цель – Луна» (который для Боба обернулся финансовым провалом) альянс с кинематографистами не принес писателю ни денег, ни славы – лишь безрезультатную потерю времени. А читателей этот бесплодный флирт лишил десятка-другого рассказов или парочки романов. Нет, вы только вдумайтесь: парочка романов уровня «Кукловодов» или «Двери в лето», вот чего нас лишило важнейшее из искусств.

Возня с «World Beyond» не позволила Хайнлайну создать задел для очередной детской книги для «Scribner’s». Последний вариант сценария «Проекта „Лунная база“» он отослал заказчикам в канун Рождества – и замер в ожидании вдохновения. Но его муза устроила себе рождественские каникулы и до конца года не давала о себе знать. А в довершение Хайнлайн подцепил грипп – первую серьезную болезнь за четыре года.

После Нового года сроки начали поджимать, и Хайнлайну ничего не оставалось делать, как отряхнуть пыль с классического сюжета. Билл Паттерсон настаивает, что это была некая история из жизни, рассказанная Бобу его коллегой Стэном Малленом. В ней говорилось о том, как юнга, отплывший из Бостона на чайном клипере, спустя годы вернулся в порт уже в качестве капитана корабля. Но я уверен, что это был «Пятнадцатилетний капитан» Жюля Верна, откуда в текст попали вопросы навигации, скитания, пленение и рабство. И еще женские персонажи и десяток других тем, безусловно творчески переработанных воображением писателя. Как позднее признавался сам Хайнлайн, когда писатель натыкается на годную идею, он по-быстрому спиливает на ней номера и перекрашивает кузов – а потом катается, как на своей собственной.

Что же касается вундеркинда с эйдетической памятью, то единственным реальным прототипом такого вундеркинда в окружении Хайнлайна был Айзек Азимов. Но это предположение выглядит слишком невероятным, так что будем считать это забавным совпадением.

Кентавры, пучеглазые медузы и маленькие премерзкие обезьянки

Роман изобилует упоминаниями инопланетной фауны, что не слишком характерно для Хайнлайна. И в центре внимания читателей, безусловно, находятся три фигуры: шестирукая мартышка, кентавр и летающая медуза. Сочетание двух последних любителям фантастики слишком хорошо знакомо по другой книге, «Робинзонам космоса», которую написал французский писатель-фантаст Франсис Карсак, поэтому позвольте разъяснить один неизбежно возникающий вопрос: Франсис Карсак опубликовал «Робинзонов космоса» в 1955 году, через два года после выхода «Астронавта Джонса» (кстати, «Астронавт» на французский так до сих пор и не переведен). Это не могло послужить препятствием культурному обмену, потому что Карсак свободно читал на английском и собрал у себя дома внушительную библиотеку англо-американской фантастики из нескольких тысяч книг. Правда, в своих интервью он упоминал Пола Андерсона, Артура Кларка и своего друга Леона Спрэга Де Кампа, а фамилия Хайнлайн не прозвучала ни разу.

Тем не менее фауна Теллуса из «Робинзонов космоса» и фауна Надежды из «Астронавта Джонса» имеют определенное, многим бросающееся в глаза сходство: по земле скачут воинственные кентавры, а в небе реют беспозвоночные головоногие. «Это слишком очевидная параллель», – говорят некоторые критики и мудро кивают сами себе головой.

Проблема между тем разрешается очень просто. Карсак был научным фантастом старой закалки, он педантично выстраивал бэкграунд своих произведений. Для того чтобы обосновать появление кентавров на Теллусе, Карсак тщательно проработал биологию планеты, установив на ней в качестве нормы шесть конечностей. А для жутких летающих гидр ему пришлось специально разработать их анатомию и физиологию. В его бумагах сохранился анатомический разрез летучей твари, на котором можно увидеть размещение ее внутренних органов. Этот небрежный эскиз лично для меня закрыл вопрос о приоритетах – он датирован 24.06.1945, из чего можно предположить, что фауна Теллуса возникла задолго до рождения «Астронавта Джонса».

Что же касается Хайнлайна, то он никаких эскизов не рисовал и вообще ничем подобным при написании «Астронавта» не заморачивался – просто выпустил на равнины придуманной планеты кентавров и поднял в ее небо медуз. Возиться с научно-обоснованным бэкграундом ему было некогда, да и прискучило – писатель медленно дрейфовал в сторону социальной фантастики.

И теперь по равнинам Теллуса скачут добродушные свиссы, над ними летают, размахивая щупальцами, страшные гидры, а по равнинам Надежды рыщут ужасные кентавры, а в ее небе реют безобидные, но подлые медузы. Возникшие совершенно независимо друг от друга, они живут в параллельных вселенных и сходятся вместе только в читательской голове – и, надо сказать, прекрасно там уживаются.

Помимо медуз и кентавров, в романе присутствует некая Мистер Чипс – шестилапая говорящая мартышка, которую почему-то называют «паукообразной псевдособакой». На английском название звучит получше – «спайдер-поппи», т. е. паук-щенок, сочетание на русском совершенно негламурное и позитивных ассоциаций не вызывающее. Поэтому пусть уж будет «мартышка». Откуда же она взялась? У Жюля Верна в «Пятнадцатилетнем капитане» ручных обезьян не было. Я могу предположить, что виной тому Флетчер Прэтт. Как пишет в своих воспоминаниях Айзек Азимов: «…Прэтт начал с трех мартышек, сейчас их у него было пятнадцать, и в результате в квартире ужасно пахло. Он предложил нам взять мартышку, но, хотя она выглядела очень умной (на самом деле умом она мало чем отличалась от самого Флетчера), мы с содроганием отказались…». История с марсианскими плоскими кошками повторялась в реальной жизни. Хайнлайн, который бывал у Прэтта, разумеется, не избежал той же участи. Но у Хайнлайнов уже жили кошки, и мартышку писателю девать было просто некуда – ну, разве что вставить ее в роман.

Немного литературови,дения

В январе 1953-го идея юнги, ставшего капитаном, начала обрастать подробностями. Изначально мальчик должен был солгать, чтобы попасть в космос, а в финале должен будет добровольно принять за это наказание, подтверждая тем самым свое возмужание. Роман должен был стать полноценной историей взросления – глава детской редакции «Scribner’s», Алиса Далглиш, предупреждала Хайнлайна, чтобы он впредь не указывал слишком определенно возраст главного героя. Издательство не смогло продать «Беспокойных Стоунов» в армейские библиотеки из-за того, что близнецам было всего по шестнадцать лет. Хайнлайн решил, что он обойдет возрастные лимиты, если герой проживет в книге изрядный кусок жизни – от мальчика до юноши.

Историю взросления Хайнлайн построил как историю ошибок и историю выбора. Герой постоянно совершает ошибки, попадает из-за них в трудные ситуации и вынужден выбирать из двух зол меньшее – выбирать сердцем, а не разумом, замечу. Это существенное отличие от обычной палп-фикшн, где герои, как правило, ищут решения с помощью весов интеллекта.

Единственный бонус, которым Хайнлайн наделил своего героя, – эйдетическая память, а поскольку все время находить рояли в кустах писателю претило, весь сюжет по необходимости взгромоздился на эту жердочку. Выдерни ее – и история развалится. Возможно ли было построить логически достоверный сюжет без сверхспособностей? Глядя на вещи трезво, можно предположить, что без них новоявленный Гекльберри Финн через пару дней после побега оказался бы в приемнике-распределителе, а затем вернулся в семью – к побоям и дальнейшей незавидной судьбе… Это было закономерно и неизбежно. Но позвольте, а как же, например, «дельфиний мальчик» Мик? Артур Кларк весьма просто выдернул своего героя из семьи, забросил на Остров Дельфинов, да там и оставил, до финального подвига-приключения (в свое время Хайнлайн забросил идею морского ранчо и китовых пастухов, о которых собирался написать для «Scribner’s». Похоже, эту книгу вместо него написал Артур Кларк). Выходит, и так можно? Значит, фокус с абсолютной памятью не был так уж необходим? Ну хорошо. Видимо, так и есть, но клюнул бы юный читатель Хайнлайна на обычного мальчика из толпы? А вот это вряд ли. Детям нужны супергаджеты, суперспособности или, на худой конец, суперродители. А иначе они не играют. Хайнлайн выбрал суперспособности, причем самые незначительные и очень приземленные. Но зато такие, о которых мечтает каждый школьник, тоскливо проводящий время над учебниками. Хайнлайн еще раз использует эту наживку позднее, в «Гражданине Галактики», – но уже с явной отсылкой к методикам и тренировкам развития памяти.

Если мы внимательно проанализируем текст, то окажется, что способность хранить в голове таблицы Брадиса лишь отчасти способствовала превращению нищего мальчишки-фермера в капитана межзвездного лайнера. На самом деле всем изменениям своего социального статуса, вплоть до назначения капитаном, Макс был обязан исключительно своим личным качествам. Именно то, что в ключевые моменты жизни на корабле он делал правильный и честный выбор, сыграло свою роль.

События романа разворачиваются на довольно мрачном дистопическом фоне Земли, погруженной в очередной виток социального регресса. Это не тоталитарное государство, как в «Между планетами», это кастовое общество, где люди разделены непрошибаемыми барьерами профессиональных наследственных гильдий. В замкнутом пространстве космического корабля профессиональные барьеры отчетливо приобретают формы социальных барьеров, и прорыв героя через границы гильдий – с нижних палуб на верхние – это, по сути дела, социальный лифт, который становится возможен благодаря чудесному стечению обстоятельств и высоким моральным качествам флотских офицеров (ну разумеется!), способных на незашоренный взгляд на вещи. Хайнлайн, который ранее сам не раз повторял, что есть три способа решать проблемы: правильный, неправильный и флотский, вновь выводит в своей книге идеализированный образ флота, где могут прогнить отдельные веточки, но организм в целом – никогда.

В этом восхождении героя – главная мысль романа. Очищенная от субъективных особенностей, она звучит точно так же, как впервые прозвучала в 1939 году, в первом романе писателя, «Нам, живущим».

«Экономические системы – ничто, кодексы обычаев – ничто, если они не помогают человеку следовать за своим сердцем в поисках самореализации, искать смысл вещей, создавать красоту, находить любовь».

Макс отбросил и преодолел все многочисленные «ничто» и добился того, что считал целью своей жизни, – он стал звездным человеком и, как герои «Беспокойных Стоунов», отправился раздвигать границы человеческого космоса.

В космической экспансии, помимо источника высоких моральных стандартов, Хайнлайн видел решение мальтузианских проблем и единственный шанс на выживание человечества. В этом он был довольно жестким бескомпромиссным дарвинистом. «Трусы останутся дома, слабаки погибнут по дороге». Да и тем, кто окажется на пути человечества, придется несладко.

Вот любопытный факт, на который обратил внимание Алекс Паншин: в «Астронавте Джонсе» Хайнлайн вновь декларирует одну из своих радикальных максим, которая звучит примерно так: «Человек – самая жестокая, самая живучая тварь обитаемой Вселенной». Эта мысль высказывается в романе мимоходом; собственно, в ней вообще не было сюжетной необходимости, но автор счел нужным ее привести. Впервые эта максима была высказана главным героем в «Кукловодах» как эмоциональная угроза суперагента, противостоящего инопланетным захватчикам. Затем она войдет в качестве краеугольного камня в школьный курс выживания в романе «Туннель в небе». В «Астронавте Джонсе» она звучит как фоновая реплика в рассуждении о вьючных животных – они должны либо сдохнуть, либо подчиниться человеку. Латентный расизм Хайнлайна заслуживает отдельной статьи, поэтому здесь я просто брошу этот камень в пруд с крокодилами и поспешу дальше.

И еще пара слов о композиции. Роман закольцован, его первая и последние главы построены на общей локации, и от этого сдвиг во времени между первой и последней главой ощущается особенно сильно. Тому, кто не заметил взросления героя, последняя глава не оставляет шанса пропустить этот факт. Подобный прием Хайнлайн еще раз использует в «Туннеле в небо».

Редакторские шпильки

2 февраля 1953 года Хайнлайн написал первую строчку, 28 февраля – последнюю. Ни набросков, ни черновиков – это начало входить у него в привычку. Потом последовала обычная рутина по исправлению ошибок, сокращениям и тому подобное. В марте рукопись отправилась на рассмотрение в издательство. Она прошла практически без замечаний – если сравнивать с предыдущими скандалами, конечно. Его редактор Алиса Далглиш всего лишь пожаловалась литературному агенту Хайнлайна, что новоиспеченный отчим Макса слишком смахивает на опереточного злодея – он чуть не отлупил мальчика, едва с ним встретившись. Было бы более достоверно, если бы конфликт вызревал в течение нескольких недель или месяцев. К финальной главе тоже были кое-какие замечания. Замечу, что ябеду Алиса написала не самому Бобу, видимо опасаясь непредсказуемой реакции писателя на письмо с критикой. После «сексуального» скандала вокруг плоских кошек в «Стоунах» они плоховато ладили. Лертон тем не менее передал ее жалобу писателю:

24 марта 1953 года

Лертон Блассингэйм – Роберту Э. Хайнлайну

В издательстве хотят внести несколько маленьких исправлений в роман и надеются, что Вы не откажетесь их сделать. Они только в первой и последней главах. Далглиш считает, что отчим в первой главе похож на шаблонного злодея из дешевого ужастика, потому что врывается к мальчику и хочет избить его в первую же ночь после женитьбы на его матери…

Что касается последней главы, то она думает, что некоторые из их читателей не смогут полностью понять все, о чем Вы так бегло рассказываете в сцене возвращения героя на ферму. Сколько времени – земного времени – прошло? Кроме того, она хочет немного усилить тему штрафов – или любым иным способом заставить героя понести наказание за то, что он начинает свою карьеру как лжец. Здесь может помочь – если власть имущие оставят героя в должности астрографера (SIC!)… за то, что у него есть моральный стержень, побудивший его признать свою ошибку и с тех пор действовать во всех обстоятельствах как настоящий мужчина.

Они несерьезны, и я надеюсь, что Вы не откажетесь их сделать.

Разумеется, Хайнлайн вовсе не считал, что эти исправления несерьезны. То, что было бы правильным для романа объемом с «Гекльберри Финна», по его мнению, было совершенно неприемлемо для детской книги 50-х годов с лимитом в 70 000 слов. Он считал, что это снизит темп и добавит 15–20 тысяч слов к объему. А во-вторых, образ отчима был списан с реального прототипа из жизни (единственный в романе).

За три года до этого, когда Хайнлайн строил в Колорадо-Спрингс дом своей мечты, он вдрызг разругался с подрядчиком Альбертом Л. Монтгомери и даже подал на него в суд. Подрядчик в ответ пообещал его убить. Монтгомери был крут и скор на кулачную расправу, а кроме того, был заядлым браконьером и постоянно имел при себе пистолет. Так что Хайнлайн тоже повесил на бедро пистолет и несколько месяцев носил его напоказ.

25 марта 1953 года

Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Теперь об изменениях, которые хочет мисс Далглиш: я думаю, что необходимо, чтобы [она. – С. Г.] написала непосредственно мне и подробно объяснила, каких изменений она хочет и почему и, в частности, что она хочет сделать для достижения этих изменений. Навскидку она, конечно, многого не просит, но, исходя из того, что Вы мне передали, я не уверен, что правки являются необходимыми или желательными.

…Я не говорю, что не буду делать это исправление, на самом деле я хочу сказать, что мне нужны чертовски убедительные аргументы… По-моему, эти изменения сильно ударят по драматургическому хронометражу истории. То, что я сейчас сделал на шести страницах, после предложенных правок расползется на несколько глав, вместо быстрого вступления получится очень медленное, и, в частности (что я больше всего ненавижу), изменится характер кризиса, который происходит в жизни мальчика. Вместо драматической ситуации, когда резко, в течение нескольких минут, у него из-под ног уходит почва, он окажется в положении, когда на него все сильнее и сильнее будет давить неприятная ситуация.

…Предложенные для концовки исправления будет не сложно сделать, последняя глава, как я и писал, разумеется, открыта для критики. Но (как обычно!) у меня есть замечание. Эта финальная глава коротка, потому что история на самом деле заканчивается чуть раньше, т. е. развитие персонажа уже завершилось.

Реальная же проблема заключается в том, что герой сам должен решить, есть ли моральное оправдание у человека, когда он пытается обойти изначально несправедливую ситуацию. Я немного раскрыл эту проблему в разговорах с доктором Хендриксом и с м-ром Вальтером.

На мой взгляд, это почти неразрешимая проблема… Был бы Макс морально оправдан, если бы стал обслуживать космических торговцев? Я не знаю, я действительно не знаю, но мои симпатии на стороне Макса.

И в любом случае я не очень люблю раздавать детям готовые ответы.

Это совершенно замечательные слова. Хайнлайн, при всей своей педантичности и дидактичности, не желает давать детям готовые ответы. Паренек из Библейского Пояса вырос и увидел, что детская литература не задает вопросов, а давит читателей своими затертыми от употребления решениями. Степень свободы, которую Боб оставлял своим читателям, была, если вдуматься, не слишком велика, но его маленькие бунтари уходили в свободное плавание по людскому морю, сами принимали решения и сами несли на себе тяжесть их последствий.

Макс Джонс – один из первых героев Хайнлайна, который не мчался по жизни по воле обстоятельств, как Дон Харви или Кастор с Поллуксом. Макс сам выбрал и выстроил свою судьбу, проложив тем самым дорогу Торби Баслиму, урожденному Тору Брэдли Рудбеку, из романа «Гражданин Галактики».

Время для звезд: портрет первопроходца

Десятый, юбилейный роман Хайнлайна в ювенильной серии издательства «Scribner’s» начинался непросто: бестемье, фальстарт, затем, внезапно, попытка вывести текст на новый уровень… Но я, пожалуй, начну с одного письма. Дело было в 1955 году, Европа с трудом приходила в себя после войны, брат Хайнлайна служил в оккупационных войсках, поддерживая мир в окрестностях Гейдельберга, – где-то внутри этой карусели фактов и событий кроются истоки «Времени для звезд».

Европейский вояж

16 июля 1955 года

Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Как жизнь? Что до меня, то я немного запутался. В эту поездку я посетил десяток стран, использовал девять языков и тринадцать видов денег, включая «фантики» US MPC, у которых купюры в 10 $ напечатаны ярко-красным, а документы на получение никеля похожи на купон сигары.

Мы вернемся 6 августа, потом мы едем в Байройт[47], где Джинни сможет насыщаться Вагнером («Кольцо нибелунгов»), в то время как я буду насыщаться пивом, а после этого, не спеша, – домой. Я думаю, что мы будем в Нью-Йорке 9 или 10 сентября, но в этот промежуток времени может что-нибудь произойти.

Поездка по Европе летом 55-го принесла Хайнлайну массу впечатлений и одновременно подкрепила его мрачные мальтузианские прогнозы. В мире было неспокойно. Людей на планете было много, а доброй еды мало (традиционная английская кухня всегда казалась Бобу скудной и некачественной). Что касается Рихарда Вагнера, то выслушать весь цикл из четырех опер на немецком языке, даже под пиво, несомненно, было для писателя нелегким испытанием. Во всяком случае, название города Байройт Хайнлайн запомнил накрепко и назначил его местом (в одной из своих вселенных), где человечество положило конец космической экспансии. Хайнлайны посетили Италию, Швецию, Германию, Грецию, Турцию, Югославию и т. д., и лингвистические барьеры не могли не отложиться в памяти писателя. Его вновь заинтересовала лингвистическая тема, но на этот раз не в плане какого-нибудь продвинутого и форсированного «спидтока», языка суперменов из «Бездны», мысли его были о более приземленном, о едином языке межнационального общения. Французская Ривьера поразила Боба обилием загорелой женской плоти – Европа уже открыла для себя бикини, тогда как Америка все еще скрывалась в комбинациях начала века. Джинни немедленно купила себе комплект тряпочек и бретелек, и это было одно из первых бикини, появившихся в США (там его перемерили все знакомые дамы Джинни и Боба. Все-таки Америка тех лет – довольно провинциальное место). Дисбаланс, культурный шок, свидетелем которого стал писатель, тоже отложились в копилку тем и сюжетов.

Одной из целей визита в Сведенборг (Швеция) была попытка взять на усыновление ребенка. По американским законам Роберт Хайнлайн был слишком стар, чтобы получить на это разрешение (в 1955-м ему стукнуло сорок восемь), единственной возможностью было усыновление по законам другого государства. Но в конце концов Боб и Джинни отказались от этого шага. Наверняка это было взвешенное, но вряд ли радостное решение. Все-таки мысленным идеалом Хайнлайна была многодетная семья – хотя бы такая, в которой родился он сам. И мы видим эти многолюдные семьи в его романах, в экстремуме они подменяют собой (или подминают собой) весь наличный социум – как семья Лазаруса Лонга, например («Дети Мафусаила», «Достаточно времени для любви, или Жизни Лазаруса Лонга» и др.).

Доппельгангеры, телепатия и сломанные часы доктора Эйнштейна

Когда встал вопрос о сюжете нового романа для «Scribner’s», Джинни вновь предложила написать о близнецах (предыдущий заход в тему был с «Беспокойными Стоунами», но близнецы Кастор и Поллукс вышли практически идентичными, и с литературной точки зрения от них только двоилось в глазах). Эта тема постоянно будоражила воображение Вирджинии, ей нравились дети, ей нравились близнецы; в конце концов, она сама бы хотела иметь сестру-близнеца. Хайнлайн согласился (видимо, с идеями у него было совсем туго), но тема близнецов оставалась в подвешенном состоянии, пока ее естественным лингвистическим образом не притянул к себе «парадокс близнецов». Ну, вы, наверное, знаете – «один улетел на ракете, второй прозябал на планете, вот первый вернулся домой – а братец совсем седой…» Уравнения преобразования времени Лоренца и формула Эйнштейна составили научный костяк нового романа «The Star Clock» («Звездные часы»). Другой вариант названия звучал как «Dr. Einstein’s Clock» («Часы доктора Эйнштейна»).

Основной темой, щекочущей воображение, должно было стать постепенное культурное расхождение (бикини) между обитателями звездного корабля и их соплеменниками, оставшимися на Земле. Постепенно начал вырисовываться сюжет и персонажи… Но «Часы доктора Эйнштейна» внезапно остановились. Хайнлайн переключился на тему телепатии, и тема культурного дрейфа (бикини) отошла на дальний задний план.

Телепатия в романе появилась неслучайно. Вторая жена Хайнлайна, Леслин, немного баловалась магией (только белой, никаких призывов темных сил и некромантии), и опыты дальней телепатической связи были в их семье обычным делом. Так что темы уфологии, реинкарнации, левитации и прочая прокопенковщина всегда интересовали Хайнлайна – он редко априори отметал какие-то вещи, предварительно старался ознакомиться с материалом и только после выносил (или не выносил) свой вердикт. Скрибнеровский цикл и смежные с ним взрослые романы, если читать их в хронологической последовательности, могут создать ложное впечатление о том, что в 50-х Хайнлайн превратился в упертого научного фантаста с учебником физики под мышкой и логарифмической линейкой в руках. Но в действительности автор «Неприятной профессии Джонатана Хога», «Магии инкорпорейтед» и «Они» никуда не делся – он всегда был там, на месте, готовый в любой момент выскочить, как черт из коробочки, и всех напугать.

Телепатия существенно подвинула школьную физику в сторону – новая ключевая идея романа естественным образом потянула за собой психологию и – возможно, незаметно для автора – вытащила на страницы некоторые биографические отпечатки: у Боба в детстве и юности были не самые простые отношения с родителями и братьями-сестрами. Внутри многодетной семьи всякое бывает. Неравномерное распределение материнской любви или отцовской строгости может порождать причудливые фигуры в детском мировосприятии.

Три кризиса Тома Бартлетта

Во «Времени для звезд» Хайнлайн вновь намеревался выстроить роман взросления, с финальным возвращением к корням и выходом на новый виток спирали. Но проникшая в текст верхом на телепатии психология существенно изменила картину. Хайнлайн отошел от наработанных в бульваристике схематичных функциональных персонажей. Возможно, только что написанная от первого лица «Двойная звезда» побудила его отказаться от привычной бихевиористической модели (снаружи – скелет из слов и поступков, внутри – белое пятно, которое читатель мог раскрасить красками по своему вкусу). Писатель решил раскрыть перед читателем внутреннее содержание своего героя и попытаться разобраться, «как птичка устроена». Это очень мощный и рискованный шаг – отказ от наработанной формулы успеха. Шаг явно не был предназначен для детской аудитории; скорее всего, Хайнлайн пытался доказать себе самому – и еще, возможно, коллегам-критикам, – что способен решать и такие задачи. Разумеется, психология ему нужна не как самоцель – все, что он делает, подчинено вполне конкретным прикладным задачам. В данном случае Хайнлайн усложняет свою обычную задачу тем, что вводит героя с недостатками – не теми, классическими, которые Паншин называет «недостатком компетенции», т. е. наивностью или неосведомленностью, обычными для детских персонажей, а с вполне серьезными психологическими недостатками.

Откуда взялась тема психологического дисбаланса, совершенно понятно. Хайнлайн, рассматривая проблему близнецов, должен был найти в ней изюминку, зерно конфликта и стимул для дальнейшего роста-преодоления. И он нашел такое зерно, разводя близнецов на два плюса, одним из которых было слабоволие, конформизм, стремление подчиняться. Хайнлайн снабдил героя этими непривлекательными чертами, осознанно идя на риск получить отторжение читателя из-за некомфортного внутреннего мира рассказчика. В результате, как мне кажется, ему удалось удержать равновесие: с одной стороны, загнать главного героя в психологическую яму, а с другой – вызвать у читателя как минимум сочувствие к этой нескладной фигуре.

Что совсем необычно для Хайнлайна, так это то, что на помощь главному герою приходит профессиональный психолог. Доктор Деверо, конечно же, не использует термины психоанализа (Боб считал психоаналитиков шарлатанами, опасными для общества) и оперирует общими терминами «сознательного» и «бессознательного», а его метод терапии как будто имеет отношение к общей семантике Коржибски. И этот метод, как ни странно, срабатывает.

Вербализация мыслей и ощущений как метод диалога с самим собой незаметно преображает героя: мы можем заметить выход Тома из кризиса хотя бы по изменению фактуры рассказа – он наполняется контактами с другими людьми и событиями. На мой взгляд, Хайнлайн проявил здесь достаточно тонкое владение инструментами писателя, на которое рецензенты того времени не обратили ни малейшего внимания.

Думаю, что критики просто не были готовы оценить столь сложное произведение, как «Время для звезд». Вместо увлекательной экскурсии по звездолету и приключений с хеппи-эндом на далеких планетах, Хайнлайн пишет драму – личную драму героя и социальную драму экипажа «Элси», чей подвиг был забыт, а героизм не вызвал никакого интереса у неблагодарных потомков. Хайнлайн не зря вкладывает традиционный пафос речей «Вперед, к звездам!» в уста офисного клерка из Фонда. Потому что это ложный пафос, и роман не о романтике и достижениях, он скорее о том, что люди – только винтики машины прогресса, их труд и подвиг – ничтожны или даже напрасны и, в историческом масштабе, практически незаметны.

Итак, первый кризис Томаса разрешается с помощью профессионального вмешательства психолога. Он вытаскивает свое эго наружу и сталкивается с ним лицом к лицу – а в результате нормализует отношения с братом. Второй кризис настигает Тома в последней трети романа, после катастрофы на Элизии – он налетает лбом на обычную для Хайнлайна проблему конфликта общественного и личного, принявшего форму дисбаланса между осознанностью поступков и необходимостью подчинения. Проблема сопоставления личной свободы и интересов выживания группы никогда не решается в романах Хайнлайна. Обычно последнюю точку в этом споре ставят внешние обстоятельства, а конфликт так и остается неразрешенным. «Время для звезд» не стало исключением, герой, с одной стороны, ломает свой конформизм об коленку, вплотную подойдя к открытому мятежу, а с другой – получает в руки слоган «Капитан прав даже тогда, когда он ошибается» и волевым решением прекращает дискуссию с самим собой. Критики отмечают эту особенность автора как недостаток, но мне кажется, что тут что-то не так. Хайнлайн не раз говорил, что в своих романах (даже в самых остросюжетных) он не дает готовых ответов, а ставит вопросы и пытается заставить читателя думать. Я считаю, что, оставляя конфликт в подвешенном состоянии, автор тем самым задает вопрос читателю, который должен сам выработать свой внутренний компромисс в этой важнейшей проблеме. В любом случае преодоление героем кризиса отношений общественного и личного не могло быть окончательным и бесповоротным – оно могло быть только постепенным преодолением бесконечных ступенек на пути к идеалу.

Третий кризис Тома Бартлетта – это его встреча с братом-близнецом семьдесят лет спустя. Встреча эта полна драматизма, и есть в ней что-то общее с воссоединением Себастиана и Виолы в «Двенадцатой ночи» Шекспира или, возможно, с библейской притчей о возвращении блудного сына. В данном случае дело тучным тельцом не ограничилось. Блудный сын вернулся не только к теплу родного очага, но и к богатому наследству и к победе в финальной психологической битве со своим двойником. Но мы легко можем увидеть в возвращении к цивилизации, комфорту и достатку параллели с «Гражданином Галактики». Такой финал не для героев Хайнлайна. Писатель грубо обрубает традиционный карамельный хеппи-энд, выливая в медовую бочку изрядную ложку иронии: едва одержав важнейшую в его жизни психологическую победу над братом-манипулятором, Том тут же встречает нового повелителя – двоюродную внучку Вики – и вновь окунается в уютное тепло подчинения. Нет, сам Хайнлайн не считал подчинение женщине слабостью. Я говорю о том, как эта сцена выглядит с моей точки зрения. Кстати, в ней есть явные параллели с «Дверью в лето»: герой совершает скачки во времени – и временной лаг между ним и его малолетней полуподружкой-полуродственницей внезапно исчезает, и они тут же женятся, мгновенно преодолевая грань между привязанностью и чувствами. Оба романа писались практически одновременно, так что эти совпадения вряд ли случайны.

Мы прощаемся с Томом в тот момент, когда он вновь собирается сбежать на звезды – подальше от размеренной и кем-то распланированной жизни, подальше от необходимости подчиняться… но способен ли он убежать от того, что скрыто у него внутри? Мы могли бы узнать об этом из продолжения, но, по счастью, продолжений Хайнлайн не писал, и все оставленные им загадки нам придется решать самостоятельно. Собственно, в этом и видел он одну из целей своего творчества.

Быстрый отклик и запоздалое эхо

13 декабря 1955 года рукопись романа «Время для звезд» была закончена. Как водится, Хайнлайн попытался параллельно продать ее для журнальной публикации, но журнальный вариант пристроить не удалось – редактор «Fantasy & Science Fiction» Энтони Бучер заявил, что «Время для звезд» – лучший роман года и единственная причина, по которой он не может его взять, заключается в том, что роман «плохо режется на части». Но как справедливо замечает Алекс Паншин в своей книге «Heinlein in Dimension», изящно порезать роман на части Бучеру, по-видимому, помешала стремительная концовка, в которой Том женится на своей двоюродной внучке. Честно говоря, сам факт печати в «Scribner’s» детской книги с подобным эпизодом мне кажется совершенно фантастическим. Тем не менее кровожадный цербер на страже морали и нравственности Алиса Далглиш выбрала совершенно иной объект для критики, а именно возраст героя. Ну, это была дежурная тема для перебранки писателя с редактором. Маркетинговые соображения требовали, чтобы возраст героя соответствовал возрасту читателей-школьников. Это было условием закупки книги школьными библиотеками. Одновременно возраст героя должен был соответствовать возрасту юных свежеобритых призывников, потому что полковые библиотеки также примеряли возрастной ценз к закупаемым книгам. Фееричная картина, в которой свежеиспеченные солдатики мечутся по учебной части в поисках укрытия от сержантов и наконец набиваются в читальный зал полковой библиотеки, чтобы там почитать про ракеты и планеты, – целиком продукт моего воображения, конечно же. Но оставим в покое вопрос востребованности книг про ракеты и планеты после недельного недосыпа и пятидесятикратного выполнения команды «упал-отжался». Тут важно то, что удовлетворить и то и другое требование заказчиков одновременно невозможно. О чем Хайнлайн неоднократно жаловался своему литагенту:

9 марта 1956 года

Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингэйму

Я не понимаю ее [Алисы Далглиш. – С. Г.] критики по поводу привлекательности для возрастной группы. Раньше она жаловалась, что в «Беспокойных Стоунах» я лишил их рынка Вооруженных сил, сделав близнецов в начале истории на два года младше призывного возраста, несмотря на то что им было уже по восемнадцать, когда история закончилась. Поэтому в новой книге я предусмотрительно сделал мальчика выпускником средней школы, что подразумевает восемнадцатилетнего, – и теперь она мне говорит, что он слишком стар!

В начале истории я могу сделать своего главного героя любого возраста, какой она захочет. Но это может быть только один возраст. Если она скажет мне, какой возраст, по ее мнению, является лучшим для рынка, в своей следующей книге я могу скроить главного героя под ее требования. Но я не могу сделать его и призывником, и школьником одновременно. И при этом я не могу запретить ему расти по мере продвижения истории…

В следующем романе – им стал «Гражданин Галактики» – Хайнлайн сделает главным героем ребенка, который к концу романа превратится в молодого мужчину. Разумеется, это никак не повлияло на наличие или отсутствие критики со стороны редакции.

Как уже было сказано выше, критики 50-х не усмотрели ничего особенного в новом детском романе Хайнлайна и ограничились дежурным набором благожелательно-нейтральных слов. Сколько-нибудь серьезные исследования и сопоставления начались только в 70-х, в период, когда эта тема потеряла для Хайнлайна всякую актуальность, – к этому моменту он полностью переключился на взрослую литературу. Роман «Время для звезд» стал первой заявкой на новый формат детских книг писателя и новое видение образа главного героя. К сожалению, Хайнлайн не стал и дальше копать в этом направлении, ограничившись осторожными модернизациями наработанных и успешных технологий. Но в любом случае сложность его романов начиная с «Времени для звезд» стала выходить за рамки, привычные в скрибнеровской серии. Попытка вернуть формат текстов в прежнее русло привела к тому, что из формата выбилось само содержание, – и с этим ничего уже поделать было нельзя. Хайнлайн вышел за пределы орбиты «Scribner’s» в открытый космос.

Что касается забытых и заброшенных «Часов доктора Эйнштейна», то папка с набросками романа полвека пролежала в архиве писателя, а потом с нее сдули пыль и вручили давнему поклоннику Хайнлайна Спайдеру Робинсону. Спайдер превратил «Часы» в «Переменную звезду», и поклонники Хайнлайна получили очередной «новый роман» гранд-мастера. Не знаю, стоит ли делать такие вещи, но, с другой стороны, – кто бы отказался? Впрочем, это совсем другая история.

С. В. Голд

Сноски

1

Космический патруль – миротворческая организация, у которой одним из способов понуждения к миру была угроза ядерной бомбардировки, см. роман «Космический кадет».

2

Семейства Говарда – тайная организация долгожителей, см. роман «Дети Мафусаила».

3

Дэниел Шипстоун – изобретатель универсального аккумулирующего устройства, вытеснившего все прочие источника энергии, см. роман «Фрайди».

4

«Хайнлайн в картинках».

5

Моу (англ. Maw) – обжора.

6

Грузовик назван именем героини ирландской народной песни, ставшей неофициальным гимном Дублина.

7

Три золотых шара – традиционная вывеска ростовщиков.

8

Мистер Чипс – герой романа Джеймса Хилтона (1900–1954) «Прощай, мистер Чипс» (1934).

9

От лат. Ультима Туле, что в древности было равнозначно «на краю света».

10

«Идиот ученый» (от фр. savoir – знать) – термин, введенный английским ученым-медиком Джоном Л. Дауном (1828–1896).

11

Гадес (Аид) – царство мертвых у древних греков, омываемое водами реки Стикс.

12

Так проходит слава мирская (лат.).

13

Речь идет о романе Йоханна Давида Висса (1743–1818) «Швейцарский робинзон».

14

Булинь – тип морского узла.

15

Фейт, Хоуп и Чарити (англ.) – Вера, Надежда и Милосердие; в православной традиции Вера, Надежда, Любовь – три женских имени, отождествляемые с тремя христианскими добродетелями.

16

Томас Пейн (1737–1809) – англо-американский писатель, философ, публицист. Участник Великой французской революции и Войны за независимость США, прозванный «крестным отцом США».

17

Патрик Генри (1736–1799) – американский государственный деятель, участник Войны за независимость США. Известен своей фразой: «Дайте мне свободу или дайте мне смерть!»

18

Дамон и Финтий – два пифагорейца из Сиракуз, считаются образцом истинной дружбы. По легенде, Финтий был приговорен к смерти и попросил императора отпустить его для завершения семейных дел, оставив своего друга Дамона заложником. Ко времени казни Финтий не явился, и Дамона уже вели на казнь, когда появился Финтий. Император простил их обоих.

19

В синоидальном переводе: «Отпускай хлеб твой по водам» (Екк. 11: 1).

20

Декстрокардия – зеркальное расположение сердца в грудной клетке.

21

«Лебенсраум» (нем.) – жизненное пространство. Геополитический термин, обозначающий минимальный территориальный объем, позволяющий народу достичь реализации своих исторических и политических стремлений.

22

Действие на расстоянии – взаимодействие объектов между собой без использования посредников.

23

Опыт Майкельсона – Морли – был проведен в 1887 г. с помощью изобретенного Майкельсоном интерферометра для измерения разницы скорости света по направлению и против направления движения Земли. Считалось, что Земля движется сквозь неподвижный эфир, который является переносчиком света. Опыт доказал инвариантность скорости света.

24

«Льюис и Кларк» – корабль назван в честь исследователей бассейна реки Миссури Мэрриуотера Льюиса и Уильяма Кларка.

25

Сарсапарель – безалкогольный газированный напиток из корня одноименного растения.

26

Шенди – смесь из пива и безалкогольного напитка – лимонада, яблочного или апельсинового сока, имбирного пива и т. п.

27

Теория вероятности на совести автора.

28

«Колено горничной» – воспаление околосуставной сумки, бурсит. Неинфекционное заболевание.

29

«Лихорадка попугаев» – орнитоз, инфекционное заболевание, которое разносится птицами, особенно попугаями.

30

«Васко да Гама» – корабль назван в честь Васко да Гама (1469–1524), португальского мореплавателя эпохи Великих географических открытий. Экспедиция Васко да Гама впервые в истории прошла морским путем из Европы в Индию.

31

«Генри Хадсон» – корабль назван в честь английского мореплавателя сэра Генри Хадсона (1570–1611). Пытался найти Северо-Западный морской путь, открыл Гудзонов пролив.

32

«Ричард И. Берд» – корабль назван в честь Ричарда Ивлина Берда (1888–1957), американского авиатора и полярного исследователя. В 1929 г. Ричард Берд первым в истории пролетел над Южным полюсом. Более известен в связи с конспирологическими теориями полой Земли и базы Третьего рейха в Антарктиде (экспедиция адмирала Берда 1946–1947 гг.).

33

«Элси» – от аббревиатуры Эл Си – LC, «Lewis & Clark».

34

«Йель и Тауни» («Yale & Towne») – фирма, с 1986 г. производящая замки.

35

Ринг – Рингштрассе, бульварное кольцо в Вене.

36

«Лейф Эрикссон» – корабль назван в честь Лейфа Эрикссона Счастливого (970–1020), скандинавского мореплавателя. Считается, что Лейф Эрикссон добрался до Северной Америки за пять столетий до Колумба.

37

«Пинта» – название одной из каравелл, участвовавших в первой экспедиции Христофора Колумба, во время которой, в 1492 г., была открыта Америка.

38

«Марко Поло» – корабль назван в честь Марко Поло (1254–1324), итальянского купца и путешественника, исследовавшего Восточную Азию. Долгое время считался первым европейцем, побывавшим в Китае.

39

«Санта-Мария» – название флагманского корабля, на котором Христофор Колумб в 1492 г. открыл Америку.

40

«Магеллан» – корабль назван в честь Фернана Магеллана (1480–1521), португальского мореплавателя. Экспедиция Магеллана совершила первое известное кругосветное путешествие в 1519–1522 гг.

41

Витватерсрэнд – городской округ Йоханнесбурга, Южная Африка.

42

«Нинья» – название одной из каравелл, участвовавших в первой экспедиции Христофора Колумба, во время которой, в 1492 г., была открыта Америка.

43

Элизия – по-видимому, от древнегреческого мифа об элизианских (елисейских) полях – райской обители на островах посреди океана.

44

Главный труд всей жизни (лат.).

45

Капитан Блай – Уильям Блай был капитаном английского брига «Баунти», его жестокость послужила причиной мятежа, поднятого командой в 1789 г.

46

Сантос – район в Бразилии, расположен на побережье Атлантического океана в трехстах километрах от Рио-де-Жанейро.

47

Байройт – город в Баварии, где Рихард Вагнер построил оперный театр для представления своего «Кольца нибелунгов». В нем с 1876 г. проводятся летние Вагнеровские фестивали, где исполняются произведения композитора.

Content

Роберт Хайнлайн
Астронавт Джонс. Время для звезд (сборник)

Звездная экспансия: начало

Астронавт Джонс

Глава 1 «Томагавк»

Глава 2 Добрый самаритянин

Глава 3 Земпорт

Глава 4 Гильдия астронавигаторов

Глава 5 «…Твои деньги и мое умение…»

Глава 6 «Астронавт» Джонс

Глава 7 Элдрет

Глава 8 Три пути наверх

Глава 9 Картограф Джонс

Глава 10 Планета Гарсона

Глава 11 Через грузовой люк

Глава 12 Альцион

Глава 13 Переход

Глава 14 Где угодно

Глава 15 «Это не пикник»

Глава 16 «…Больше сотни лет»

Глава 17 Надежда

Глава 18 Цивилизация

Глава 19 Друг познается в беде

Глава 20 «Корабль – это не просто железо»

Глава 21 Капитан «Асгарда»

Глава 22 «Томагавк»

Время для звезд

Глава 1 Фонд далеких перспектив

Глава 2 Натуральный логарифм двух

Глава 3 Проект «Лебенсраум»

Глава 4 Синица в руках

Глава 5 Вторая договаривающаяся сторона

Глава 6 Факельщик «Льюис и Кларк»

Глава 7 19 900 вариантов

Глава 8 Релятивистские отношения

Глава 9 Родственные отношения

Глава 10 Романтические отношения

Глава 11 Замедление

Глава 12 Тау Кита

Глава 13 Относительно безотносительности

Глава 14 Элизия

Глава 15 «Выполняйте задание»

Глава 16 «Просто математическая абстракция»

Глава 17 Время и перемены

О романах «Астронавт Джонс» и «Время для звезд»

Сноски