Сергей Васильевич Самаров

Тату с координатами

Пролог

Очередь была длинной и неприцельной. Стрелял ручной пулемет. Такие очереди — не на поражение. Может быть, только первые пули на поражение, а потом — над головами. Такие очереди предназначены только для того, чтобы прижать противника к земле, напугать, не дать ему возможности ответить очередью на очередь. Классика боя, так сказать.

При этом я даже не знал, кто стрелял, то ли наш передовой дозор, где был ручной пулемет Калашникова, то ли это стреляли по нашему передовому дозору. Точно такие же пулеметы часто встречаются и у бандитов.

Конечно, если стрелял наш авангард, то в дополнение к пулеметной должны прозвучать и автоматные очереди. Но все автоматы взвода у нас снабжены глушителями, и в случае если стреляют «от пояса», то есть не прижимая приклад к плечу, что допустимо на ближней дистанции, автоматы не слышно. Затворы лязгают слишком далеко от микрофона.

А автоматы бандитов обычно не имеют глушителей, и потому я бы их услышал. Но встречной стрельбы не было. Это значило, что стрелял наш авангард и кого-то или уничтожил, или так прижал к земле, что лишил возможности отстреливаться. А потом захватил в рукопашной схватке. Или в той же схватке уничтожил.

Я вообще-то стрельбы не ожидал. Думал, все закончится тихо и без звука, как обычно заканчивалось. Но, видимо, возникли какие-то осложнения.

— Мослаков! — позвал я по связи сержанта, который возглавлял авангард. — Что там у вас? Почему не докладываешь?

— Разбираюсь еще… Засада была выставлена, товарищ старший лейтенант. Похоже, нас дожидались. Знают, что мы здесь.

— Может, простой стационарный пост? — переспросил я, потому что перед высадкой сам в тепловизор осматривал окрестности и наблюдателей не обнаружил.

— Какой смысл здесь пост выставлять, товарищ старший лейтенант? Здесь не проходной двор и даже не долина, а склон хребта. Да и людей для поста слишком много — пять человек.

— Но для засады это слишком мало.

— Выставили, исходя из своих возможностей. Не всей же банде в засаде сидеть…

— Что с ними?

— Лежат, где лежали. Мы всех пятерых за секунду угомонили. И еще, товарищ старший лейтенант, если бы это был стационарный пост, он был бы лучше оборудован. А здесь даже окоп вырыть не успели. Наспех готовились к встрече. Естественную ямку камнями обложили вместо бруствера.

С этим было трудно не согласиться.

— Я только одно не понял: зачем вы из пулемета стреляли? Демаскировка…

— Их пулеметчик уже нас на прицел взял. Наш стрелял на опережение. Необходимость. Почти с груди стрелять пришлось. Но очередь получилась точной. Главное — вовремя, без опоздания.

— Понятно, — здесь мне нечего было возразить.

А сержант продолжил рассказывать:

— Мы сначала хотели вообще мимо них пройти. И хорошо обходили — поверху, на пятнадцать метров выше, чем они нас ждали. Сначала нас не видели и не слышали. Мы уже почти за спину им зашли, и я думал, как их «на лопатки» взять. Потом у их пулеметчика пятка, похоже, зачесалась, он перевернулся, сел, стал разуваться, в какой-то момент глаза поднял и нас заметил. Не знаю уж, что он увидел в темноте, может, у него зрение, как у кошки. Главное — увидел, потому что услышать ничего не мог. Мы беззвучно передвигались. Отвечаю за это! После бандит пулемет схватил и на нас наставил. Хорошо, он у него на предохранителе был, а предохранитель тугой. Пока снимал, я успел дать команду нашему пулеметчику, который и сам был готов. И все… Пулеметчика и еще одного наш пулемет положил. Троих оставшихся мы из автоматов добили.

Это было, конечно, скверно, хотя хуже выглядела бы очередь в нашу сторону. Тем не менее пулеметная очередь нас показала остальной банде и лишила возможности незаметно и неожиданно напасть на лагерь.

Хотя, если с другой стороны посмотреть, они выставляли засаду, значит, уже знали о нашем присутствии и ждали, а пулеметную очередь в базовом лагере могут принять и за свою. Если у их пулеметчика был такой же пулемет. Даже если я не смог отличить по звуку, свой или чужой пулемет стреляет, то бандитам это тем более не под силу.

— Мослаков!

— Я, товарищ старший лейтенант…

— В темпе… Возьми автоматы убитых и постреляй из них… Имитация работы засады!

— Понял! Делаю…

И пяти секунд не прошло, как заговорили автоматы. Очереди были не нашими — короткими, по два патрона, — а от трех до пяти патронов каждая. Я не сообразил сразу предупредить сержанта, но он сам догадался, что бандиты не стреляют, как спецназовцы — не умеют. При этом я не слышал, как Мослаков отдавал команду идущим с ним бойцам передового дозора. Должно быть, он привычно командовал знаками. Или просто после его длинной очереди другие стали стрелять так же. Хотя могли и все четверо сообразить. Бойцы моего взвода хорошо понимают, что такое маскировка.

Я без труда подсчитал, что стреляют три автомата «АК-74» и один «АК-47». Надеюсь, и бандитский эмир умеет считать стреляющие стволы не хуже меня, и уверен, что засада сработала, когда в нее попал спецназ. А разрыв между пулеметной очередью и автоматными длился не больше двадцати пяти секунд. Это допустимо для прицеливания и поиска нового противника. Тем более в темноте. При этом любой эмир, если он не вчера эмиром стал, понимает, что спецназ по нынешним временам имеет тренированный и подготовленный состав, который за долю секунды понимает, когда требуется залечь, и который тоже будет отстреливаться.

Но, если на нас выставили засаду, значит, за нами наблюдали и видели, что у нас автоматы с глушителями. Потому и встречной стрельбы не слышно. Картина получалась логически завершенной. По крайней мере, она должна была представиться бандитам именно такой.

Передовой дозор стрелял из бандитских автоматов долго. Наверное, взяли у убитых запасные рожки и тоже расстреливали. Наконец, все завершилось.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился сержант. — У пулеметчика в кармане трубка звенит. Я вытащил. Ответить или не надо?

— Симку вытащи…

— Понял…

— Трубку можешь себе взять.

— Моя родная лучше.

— Подруге подаришь. У всех убитых трубки изъять и симки вытащить. Пусть эмир попытается им дозвониться. На том свете, может, и получится…

— Наша дальнейшая задача, товарищ старший лейтенант?

— Снять и закопать затворы бандитских автоматов. Дальше продолжайте работать, как работали. Предельно аккуратно. Бандитов в лагере должно остаться шесть человек. Это вместе с эмиром. Мы идем за вами…

* * *

Я со своим взводом прилетел в полугодовую командировку в Дагестан только минувшей ночью. День нам был выделен на устройство. Но мы не предполагали, что этот свободный, по сути дела, день закончится уже в пятнадцать тридцать семь, как я определил по своим часам. Именно в это время меня вызвал к себе начальник штаба сводного отряда спецназа ГРУ майор Абдусалямов, который сам лично выделил нам день на устройство.

Я пошел в штаб без всякой задней мысли, думая, что майор еще какие-то указания относительно казармы даст. Казарму мы делили с другими взводами, при этом половина ее еще и реконструировалась. Нас поселили в три солдатских кубрика, каждому отделению по кубрику. Меня определили вместе со вторым отделением, где было меньше солдат, чем в первом и третьем отделениях. При этом мне было обещано место в офицерском кубрике, которое вскоре должно было освободиться, поскольку командировка у одного из взводов завершалась буквально на днях. Я почему-то подумал, что начальник штаба вызывает меня как раз по поводу места в офицерском кубрике. Но оказалось, что дело обстоит иначе.

— Пушкина Александра Сергеевича уважаешь? — спросил меня Абдусалямов, едва я переступил порог его кабинета.

— Уважаю, но со школьных времен в руки его книг не брал, — признался я.

— А зря. Великий поэт описал твою ситуацию весьма точно.

— «Он возвратился, и попал, как Чацкий, с корабля на бал», — легко догадался я, поскольку это была уже пятая моя командировка в этот сводный отряд, и с условиями службы здесь я был немного знаком.

— Точно. А говоришь, Пушкина не знаешь…

— Цитаты… Только цитаты, товарищ майор. Крылатые выражения, известные фразы и прочее. Это мой объем знания поэзии.

— Но хорошо уже, что все понимаешь…

— Не первый год, как говорится, замужем за спецназом… Какое задание?

— Иди в оперативный отдел. Знаешь, где он располагается?

— Раньше был на втором этаже.

— И сейчас там же. Значит, знаешь. Иди, там тебе все растолкуют.

Я двинулся по широкой лестнице, шагая через ступеньку, сам себе при этом показывая, что я после перелета бодр и силен. Постучал в дверь с надписью «Оперативный отдел», дождался приглашения. Вошел. Представился.

— Это взвод, который только сегодня прибыл? — спросил молодой щеголеватый майор, постукивая пустым мундштуком по пустой же пепельнице. Старый вариант — когда человек бросает курить, он грызет мундштук и держит на столе пепельницу, чтобы была иллюзия, что он только что покурил.

Я сам никогда не курил. В жизни не пробовал, даже в школе, когда отдельные одноклассники и даже многие одноклассницы друг перед другом щеголяли с сигаретами во рту. Кроме тех, кто всерьез спортом занимался. Я тоже тогда серьезно занимался биатлоном, меня даже звали в Москву, в спортивный интернат олимпийского резерва, обещая большое спортивное будущее, только мой отец, тогда еще действующий офицер спецназа ВДВ, уже определил мое армейское будущее и воспитывал меня соответствующим образом. Естественно, без сигареты во рту. Мама во всем отца поддерживала, поскольку он не терпел несогласия со своим мнением. Под конец службы, как раз когда я приезжал в последний летний отпуск перед окончанием военного училища, отец мой служил начальником оперативного отдела воздушно-десантной дивизии, и потому у меня было доброе отношение к оперативникам. В отличие от многих моих сослуживцев.

— Так точно, — ответил я майору. — Под утро прилетели в Каспийск, откуда нас на грузовике доставили в городок.

— Чем взвод в настоящий момент занимается?

— Сейчас взвод отдыхает с дороги, готовится к грядущим действиям.

— Обязан тебя, старлей, расстроить: отдых завершен. Ты со здешней ситуацией хотя бы понаслышке знаком?

— Я не сильно расстроен, товарищ майор. Знаком со здешней ситуацией. Это у меня уже пятая командировка в сводный отряд.

— Когда из последней вернулся?

— Год назад.

— Значит, с ситуацией не знаком… За год здесь все перевернулось. И работы стало вдвое, если не втрое больше.

— И это связано…

— Это связано с ситуацией на Ближнем Востоке, где ДАИШ[1] терпит поражение за поражением. Бандитов отправляют по домам — или сами они бегут, точно сказать не могу, поскольку там они становятся порой неуправляемыми. Они все опытные, обстрелянные — представляют здесь реальную опасность. Эмиры у них часто иностранцы — саудиты или турки. Реже — из местных. Что еще нового? Если раньше мы имели дело с доморощенными бандами, с жителями одной конкретной республики, то сейчас все банды интернациональные, там и дагестанцы, и чеченцы, и балкарцы, и ингуши, и вообще, кто угодно. Много из Средней Азии. И даже уйгуры, которых в Китае ждет смертная казнь, предпочитают к нам отправляться. У нас, в случае чего, законы мягче.

— Плохо, что банд много, хорошо, что они обычно не имеют поддержки у местного населения. И друг с другом порой не дружат, — добавил капитан, сидящий за столом рядом с окном. — Но все банды привыкли ни за что не отвечать. Там привыкли грабить и убивать безнаказанно, с чрезвычайной жестокостью. И перенесли эту манеру сюда…

— Примерно в то время, когда ты, старлей, со взводом подлетал к Каспийску, — продолжал щеголеватый майор, — одна из таких банд напала на бригаду монтажников и инженеров линий сотовой связи, что устанавливала вышку в отдаленном районе. Убито тринадцать человек. Все обезглавлены, и, как издевательство, у жертв перепутаны головы, приставлены к чужим телам. Эту банду мы давно уже отслеживаем с помощью беспилотников. Знаем, где она базируется. Авиационный удар там не поможет. Кругом лес, в горах гроты — есть, где спрятаться. Это недалеко от административной границы с Чечней, там горы уже лесистые. Дороги туда нет. Добираться только вертолетом. Монтажникам, кстати, требовалось на своем горбу и на двух гусеничных тягачах протащить оборудование на тридцать километров по дну лесистого ущелья. Остальное должны были доставить вертолетами. Оборудование, что у монтажников было при себе, бандитами уничтожено, тягачи сожжены. Теперь неизвестно, когда местным жителям нормальную связь дадут. Там давно уже большие проблемы со связью — неустойчивая и осуществляется исключительно через оператора в Чечне. До Чечни оттуда рукой подать, а до обжитых районов Дагестана далеко. Про монтажников и инженеров из бригады я уже сказал.

Я зло скрипнул зубами. Ненавижу дикую жестокость и не умею ее прощать. Таких бандитов всегда лучше уничтожать безжалостно. Они заразны…

— А что же раньше банду не уничтожили?

— До этого они сидели тихо, не высовывались, — объяснил капитан. — У нас таких — целый список. Федеральных сил едва хватает, чтобы с активными бандами справиться. Люди спят в вертолетах. У нас даже солдат автороты частично распределили по взводам спецназа, чтобы иметь возможность выделить кому-то время на отдых. Правда, только тех в спецназ отправляли, кто сам выразил желание. Предпочтение отдавали операторам-наводчикам с БМП и БТРов. Из них иногда получаются неплохие пулеметчики.

— Короче говоря, так, старлей, — подытожил щеголеватый майор. — Твоя задача…

— …уничтожение банды. Безжалостное. Как они того заслужили, — завершил за майора капитан, сообщив конкретным языком то, что майор желал, видимо, произнести формально.

— Уничтожим, — согласился я. — Информация по банде?

— Слушай…

* * *

Данные, которые выдал оперативный отдел, были, в принципе, исчерпывающими для конкретной работы по уничтожению. При этом сами оперативники знали только общий количественный состав банды, но не знали ни одного имени участника формирования.

Еще мне сообщили, что на правом предплечье у эмира есть цветная татуировка. Красной и черной тушью красиво и затейливо выведено какое-то слово на арабском языке. Волосы прикрывают татуировку, но она, видимо, несколько раз обновлялась, что говорит о том, что эмир придает ей определенное значение. Но даже перевода надписи в оперативном отделе никто не знал, как и не видел изображения самой надписи. Откуда пришли в оперативный отдел такие данные, мне никто не сообщил, а в ответ на мой прямой вопрос посмотрели, как на дурака, из чего я сделал вывод, что это агентурные данные. Но даже в Дагестане не все грамотные люди умеют читать по-арабски. А среди агентуры, как правило, не все даже по-русски читают.

На операцию нам выдали стандартный боезапас, «сухой паек» и вертолет «Ми-8», который обычно используется для транспортировки и десантирования спецназа. Пилот вовремя оказался в здании штаба. Щеголеватый майор позвонил дежурному, и тот уже через три минуты прислал в кабинет командира экипажа — худощавого и хмурого подполковника.

— Доставим без проблем, — сказал подполковник, когда меня ему представили. — Мои полетные документы…

— У диспетчера авиаотряда. Уже отправили.

— Понял. Мне уже говорили, куда приблизительно лететь. Там, кажется, местность лесистая?

— Лесистые горы, товарищ подполковник, — подсказал капитан.

— Старлей, как десантироваться будешь? Посадку там, боюсь, я совершить не смогу. Винты о деревья ломать не намерен. А удобных площадок для посадки, насколько я карту помню, в тех краях нет. Искать их можно несколько дней. Давай сразу договариваться, «на берегу»…

— По крайней мере, не парашютное десантирование. Все остальное не имеет значения, — сказал я. — Если получится с высоты метра в два, мы выпрыгнем. Получится выше, можем по канату спуститься. Канат из пеньки всегда лучше стального троса. Руки не жжет. И лучше синтетики, которая любит тянуться и скручиваться под весом человека.

— Есть у меня такой канат. Но перчатки лучше иметь…

— Есть перчатки у всех, — сообщил я.

— Тогда проблем не будет, — пообещал подполковник.

— Боекомплект и «сухой паек» вам доставят машиной к казарме, — сообщил капитан.

— Что-то новое… — удивился я. — Всегда раньше сами получали на складе.

— При другом начальнике штаба. А теперь майор Абдусалямов распорядился так делать. Он всегда об исполнителях задания в первую очередь беспокоится. И нас этому учит.

Я не возразил, поскольку для меня и для взвода так было намного удобнее, и пошел в казарму поднимать взвод на первую боевую операцию.

В нынешней командировке, так уж получилось, у меня во взводе оказалось шестьдесят процентов молодых солдат срочной службы, отслуживших только полгода. То есть из двадцати семи бойцов у меня было шестнадцать «срочников». И после этой командировки им предстояло ехать домой. Конечно, каждый из них, кроме тех, кто решит остаться служить по контракту, мечтает вернуться домой героем с государственной наградой на груди. Обычно после такой командировки все солдаты срочной службы получают медаль «За отвагу»[2]. И это независимо от совершенных подвигов. Просто за участие в боях, за риск. Кому-то ее вручат перед отправкой домой, кому-то, возможно, уже дома в военкомате. Разные случаи бывали. Я всегда писал представление к награде на всех солдат взвода. А уже штаб батальона решал, кого чем наградить. Кому-то достается знак отличия «Георгиевский крест» Первой степени[3]. На моей памяти солдаты контрактной службы только трижды получали «Георгиевский крест» Второй степени, и лишь однажды Третьей степени. Крест Четвертой степени кто-то, наверное, и получал, но я лично таких военнослужащих не знаю. При этом я отлично понимал, что все бойцы взвода рвались в бой не за медалью и не за Крестом. Просто они знали свой уровень подготовки и хотели проверить свою способность стать защитником друзей, родных, своих соотечественников.

И я хорошо знал, что в первый бой все поднимутся с радостью, оставив отдых, который может утомлять больше тяжелой военной работы. Организм солдата в боевой обстановке всегда должен быть настроен на нужный ритм.

* * *

Десантирование проводилось с высоты около шести метров с помощью каната. Я сначала помогал командиру экипажа выбрать подходящее место поблизости от точки работы. Смотрел прямо из «фонаря» кабины. Перед этим из той же кабины в бинокль с тепловизором просмотрел местность на предмет наличия вражеских наблюдателей. Если бы обнаружил их, десантирование перенесли бы в другое место. Правда, сначала постарались бы наблюдателей уничтожить. Для этого у нас имеется снайпер с навыками стрельбы с вертолета.

Я десантировался первым. Приземлялись мы на какое-то подобие просеки шириной около сотни метров, что была проделана не человеческими руками, а природными силами. По крайней мере, внизу были навалены деревья, и торчали, как карандаши, обломанные стволы елей и берез. Ветер прошел полосой со штормовой скоростью[4] и переломал то, что было на земле. Говорили, что такой ветер проходил здесь прошлой осенью. Пока еще свежие деревья не выросли. Но, когда они вырастут, просека станет непроходимым участком, своеобразной стеной в лесу. Я несколько раз встречался с такими стенами бурелома — и в Центральной России во время учений, и в сибирской тайге.

Но на выбранном нами участке пока еще пройти было не слишком трудно. С одной стороны, казалось, что будет сложно приземляться в таком месте. Но это было бы сложно, осуществляй мы десантирование простым выпрыгиванием. Никогда не знаешь, с чем встретишься в высокой траве. А при десантировании с помощью каната было легко найти место для удачного приземления и сразу после него нырнуть в укрытие, чтобы занять позицию.

Канат был натуральным пеньковым, который не обжигает ладони при спуске, может быть, слегка толстоватым, но отсутствие громадной кисти компенсировалось тренированной силой пальцев. Весь процесс десантирования занял немного времени и прошел организованно, а главное, без эксцессов. Никто никому в спешке не наступил не только на голову, но даже на плечо, никто не разжал раньше времени пальцы и не свалился на своего товарища. При этом, как было отработано уже давно на тренировочной базе батальона, после приземления бойцы один за другим перебегали на заранее определенное место, занимали позицию, прикладывались к наглазнику оптического прицела своего автомата и через тепловизионную предобъективную насадку осматривали окрестности.

Честно говоря, я искал в свой бинокль не только наблюдателей. В мощный тепловизор вертолета, имеющий круговой обзор, я заранее просмотрел территорию вокруг места приземления. Тепловизор не показал мне биологически активных объектов — ни людей, ни животных. Но все равно заранее выбранный порядок никто не нарушал. Пусть и не было в этот раз необходимости просматривать окружающий нас пейзаж, чтобы отыскать там противника, я это действие не отменил, чтобы оно вошло в привычку бойцов. Это урок на будущее.

Высадившись, я по связи отдал приказ своему замкомвзвода старшему сержанту контрактной службы Андрею Тихомирову:

— Андрей! Обеспечь передовой и фланговый дозоры.

— Есть выставить дозоры, товарищ старший лейтенант.

Относительно арьергардного дозора Тихомиров даже не спросил. Он не хуже меня знает, что при скорости передвижения взвода спецназа ГРУ арьергардный дозор можно не выставлять. Все равно за нами никто угнаться не сможет. А если кто-то и попытается, мы его услышим. А людей во взводе не так много: кроме меня, командира, в наличии только двадцать семь бойцов вместе с сержантским составом. И потому, как я услышал по связи, Тихомиров выставил четверых солдат первого отделения под руководством их командира сержанта Мослакова в передовой дозор, приказав взять с собой пулеметчика. Два человека из второго отделения ушли в боковое охранение налево, то есть вниз по склону, два бойца третьего отделения ушли по склону вверх — группа охранения правого фланга.

Определить засаду при наличии тепловизионной насадки на оптическом прицеле было не слишком сложно. Сержант Мослаков, обнаружив ее, предупредил сначала меня, потом боковое охранение левого фланга, чтобы те не оказались на линии огня в случае перестрелки. Боковое охранение быстрым темпом ушло вперед. А потом раздалась пулеметная очередь, хотя, в идеале, она не должна была прозвучать…

Глава первая

Теперь уже терять время было никак нельзя. Бандиты наверняка слышали звук пулеметной очереди и последовавшие за ней очереди четырех автоматов. Попытались дозвониться, но не получилось. Причем сначала звонки доходили, но на них не отвечали, а потом робот должен был сообщить звонившему, что «аппарат абонента выключен или находится вне зоны обслуживания». Это еще ни о чем не говорит (в районе, насколько мне известно, серьезные проблемы с сотовой связью), но следует допустить, что такой сбой заставит бандитов проявлять повышенную осторожность. Они, конечно, могли и не знать о плохой связи, тем не менее поспешать следовало.

— Наша дальнейшая задача, товарищ старший лейтенант? — спросил Мослаков.

— Продолжайте работать, как работали. Предельно аккуратно. Бандитов в лагере должно остаться шесть человек. Это вместе с эмиром. Мы идем за вами. Первым запускай сапера.

Я прибавил скорости и почувствовал, не оборачиваясь, что весь взвод двинулся следом за мной в новом темпе. Это одно из главных немых правил в военных действиях — «Делай, как я!» — и солдаты это правило хорошо знают. Они никогда без приказа не отстанут и не оставят командира одного, как и не пожелают сами остаться без командира. А я, имея физические возможности нарастить скорость до предельного уровня, при котором многие не выдержали бы темпа, не делал этого, чтобы среди солдат на было отстающих. Взвод — это цельный живой организм. Не случайно у нас все спортивные соревнования между взводами проводятся по принципу, при котором результат замеряется по последнему солдату. То есть если кто-то отстанет, результат взвода будет зависеть от него. В боевой обстановке этот принцип помогает выжить даже самому слабому бойцу.

Кстати, за годы службы в спецназе я убедился, что физическая слабость — это не вопрос недостаточной подготовки. Вопрос выносливости — это, во многом, вопрос характера. Есть у человека характер или его нет, умеет человек перешагнуть через собственное «не могу» или не умеет. А вот вопрос физической силы или слабости — это уже, как говорится, что человеку природой отпущено. Одни могут быстро передвигаться, другие не могут. Характер можно воспитать. А вот физическую силу при равных условиях тренировок довести до абсолютно одинакового уровня невозможно. Все люди разные. Вот потому, скажем, в спорте один лучше бегает, другой лучше бьет рукой, третий лучше использует ноги, и потому все занимаются разными видами спорта — легкоатлеты, боксеры, футболисты, фехтовальщики…

Конечно, мы стараемся подогнать солдат под общий, усредненный уровень подготовки. Такой уровень тоже существует и называется прозаически — «армейские нормативы». Хотя сделать это за современный год службы чрезвычайно сложно. Тем не менее даже самый слабый из бойцов взвода через полгода службы уже становится физически сильнее любого неподготовленного гражданского человека, даже наделенного физическими талантами от природы.

А бандиты, против которых мы действуем, в основном и есть такие неподготовленные гражданские лица, только взявшие в руки оружие и с оружием возомнившие себя хозяевами жизни. Думают, что они вправе распоряжаться чужими жизнями и давать другим указания, как необходимо жить. Это главная ошибка боевиков. Они не желают считаться с тем, что каждый человек — это отдельная Вселенная. Да-да, я так считаю, что есть общая Вселенная, а есть Вселенная индивидуальная, в которой живет каждый отдельный человек, а есть — личная, которая внутри него, и выйти за ее пределы человеку не дано. Она определяется характером, психикой, воспитанием, сформированными в раннем детстве.

— Товарищ старший лейтенант, впереди что-то светится в тепловизоре, — шепотом сообщил сержант Мослаков. — Не берусь точно сказать, что это человек, но что-то там есть. Слышать нас оно не может, но, возможно, слышит. Я вот сейчас говорю с вами, оно шевелится, словно прислушивается. Может, зверь какой… Для человека размеры маловаты…

— А если человек в окопе сидит? — предположил я как вариант.

— Все равно, товарищ старший лейтенант, человек светится не так. У человека свечение объемом больше — из окопа вверх лезет, и цвет другой. Здесь больше белого, как от вспотевшего человека.

Да, я тоже давно заметил, что после быстрого бега человек начинает светиться в приборе больше белым, чем красным и черным цветами — мне объясняли, что это светится вытопленный из-под кожи жир. А в обычном положении, особенно в неподвижности, черного цвета больше даже, чем красного, а белый идет только в области рта и ладоней. То есть там, где излучается тепло. И я рад был, что и сержант обратил на это внимание. Значит, солдаты привыкают к своим приборам и пользуются ими с толком.

— Тебя сейчас снайпер догонит. У него прицел мощнее даже моего бинокля. Пусть он посмотрит и определит. Занадворов! Коля! Слышишь?

Первый снайпер взвода, сержант Коля Занадворов, имел отличный прицел на своей мощной винтовке СВ-1367 «Выхлоп». Мало того, что винтовка считалась одной из лучших среди российского снайперского крупнокалиберного оружия с глушителем, она еще имела и прекрасный прицел. Сама история создания этой винтовки достаточно интересная. Делать ее начали еще в две тысячи втором году. Но до сих пор «Выхлоп», хотя давно уже официально принят на вооружение, выпускается только малыми партиями для нужд спецподразделений, в основном Центра специального назначения ФСБ России, который и заказывал эту модель, и ФСО, но не имеет широкого распространения в войсках. Хотя на базе винтовки и выпускается дополнительно штурмовой автомат АШ-12 того же калибра, сама винтовка постоянно дорабатывается.

Перед российскими оружейниками и снайперами уже много лет стояла задача, которая казалась неразрешимой. Дело в том, что все известные крупнокалиберные снайперские винтовки создают солидную демаскирующую вспышку и грохочут как артиллерийские орудия. А бесшумные образцы, которые удавалось создать, не могли стрелять на большую дистанцию, как их более «голосистые» коллеги, и не обладали соответствующей убойной силой. Приходилось постоянно выбирать — скрытность или мощь.

И вот в Туле разработали новую винтовку СВ-1367. За основу был взят стандартный для крупнокалиберных винтовок патрон калибра 12,7х108 миллиметра. Но этот патрон, используемый большинством крупнокалиберных дальнобойных винтовок мира, был слишком «громким», поскольку имел сверхзвуковую начальную скорость полета пули, и никакой ПСБ, как в просторечье называют глушитель, был не в состоянии этот звук погасить до приемлемого уровня.

В результате сложных математических расчетов был создан другой патрон, тоже мощного калибра 12,7 миллиметра, но его длина уже составляла пятьдесят четыре миллиметра вместо ста восьми. При этом изменилась и сама пуля, став более тяжелой, со стальным каленым сердечником. Эта пуля уже не является такой же дальнобойной, как ее предшественница, но обладает той же пробивной силой на дистанции стрельбы до восьмисот метров. При этом патрон давал начальную скорость полета пули ниже звуковой, и потому мощный глушитель, разработанный специально для «Выхлопа», делал звук выстрела даже слабее, чем у других российских снайперских винтовок.

При этом те же «ходовые» в армии и в спецназе винтовки «Винторез» и ВСК-94 порой выдавали себя за счет звучного лязганья затвора. А у «Выхлопа» от автоматики отказались. Затвор передвигается вручную, так значительно тише. И это позволило использовать винтовку как средство для скрытного применения.

Это отличало оружие первого снайпера взвода от оружия двух других снайперов, работающих обычно парой — младшего сержанта Соломатова и младшего сержанта Коровкина. Оба они использовали одинаковые винтовки «Корд», калибра 12,7х108 миллиметра. Эта винтовка не зря у снайперов называется «царской короной», ибо на дистанции до полутора километров при попадании человеку без бронежилета в грудь просто отрывает верхнюю часть тела.

А вообще два младших сержанта со своими винтовками считаются во взводе антиснайперским звеном. Снайперы среди бандитов — явление нередкое. И чаще всего на вооружении у них стоят винтовки СВД[5], которыми забиты российские армейские склады. Эта винтовка имеет прицельную дальность стрельбы до тысячи двухсот, изредка до тысячи трехсот метров. А винтовки «Корд» позволяют производить прицельную стрельбу на дистанции более полутора километров. То есть младшие сержанты в состоянии уничтожить любого снайпера противника с дистанции, с которой он не сможет сам в них попасть.

Но их «громкие» винтовки не годились для работы в передовом дозоре, и потому я послал к сержанту Мослакову сержанта Занадворова, у которого прицел не хуже, чем у винтовок младших сержантов, а если вдруг придется стрелять, то его выстрел ничего не «скажет» противнику, в то время как выстрел «Корда» сразу выдаст, что идет мощная атака.

Хотя, если бандиты выставили засаду, они уже знают о нашем присутствии и ждут нас. Просто я привык к тому, что мы обычно приходим невидимками, уничтожаем бандитов и уходим, когда на нас уже и смотреть некому. И видят нас, уже зная почти всех в лицо, а меня, как командира, и по фамилии, и по званию, только следователи Следственного управления Следственного комитета Дагестана. Иногда видят еще и парни из небольших групп ОМОНа, которые выступают в качестве охраны следственных бригад в опасных районах республики.

В боевых операциях, на мой взгляд, группы ОМОНа бесполезны. И если их посылают против банд, то только потому, что больше послать некого. А вот в качестве охраны они на своем месте. Это они организовать умеют и работают, по большей части, надежно.

Чтобы проконтролировать проход снайпера, я вытащил свой планшетник и включил наложенную на карту местности программу контроля бойцов своего взвода. Программа красной точкой показала мне передвижение снайпера.

— Коля! Можешь шагов на десять ниже спуститься. И там по прямой выдвигайся. До передового охранения останется метров пятьдесят.

— Я его не слышу, — сообщил сержант Мослаков, — а объект наблюдения слышит. Шевелится. Это точно не человек.

Сержант Занадворов меня понял, резко спустился ниже по склону хребта и двинулся прямо.

— Очки ночного видения надень, — посоветовал я.

Очки ночного видения, достаточно большие, размером с театральный бинокль, и неудобные, были у всех солдат взвода. Идти в них по ночному лесу было, на мой взгляд, удобно. Только не в дозоре, где лучше пользоваться тепловизионным прицелом, что дает возможность вовремя стрелять, если понадобится. А очки ночного видения к оптическому прицелу не прижмешь и ничего увидеть в них не сможешь за пределами тех десяти метров, на которые они рассчитаны. Увидишь только узкий участок, который подсвечивается лучами встроенного лазера.

Далеко не все солдаты во взводе пользуются этими очками. Многие предпочитают напрягать собственное зрение и смотреть перед собой внимательнее. Даже когда луны на небе нет. Но в горах такие яркие и такие близкие мохнатые звезды, что светят достаточно ярко. И видно при их свете хорошо.

Особенно не любят очки ночного видения опытные контрактники, которые начинали служить еще в отсутствие в спецназе различных гаджетов и привыкли больше человеческим органам чувств доверять. А ночному передвижению они обучены давно и хорошо. Ведь ночь — это основное время работы спецназа ГРУ.

— Товарищ старший лейтенант, я в очках всегда спотыкаюсь, — возразил снайпер, уловив не приказной тон моих слов. — Даже когда ползу…

— Дело хозяйское… — В данном случае я мог только посоветовать, а как удобнее выполнять мое задание, снайперу виднее.

Я вовремя вспомнил, что командир обязан не только одним опасным участком заниматься, а и всем взводом руководить.

— Соломатов! Коровкин! Выходите на верхний уровень, к самым скалам. Оттуда просматриваете, что можно увидеть, докладываете и страхуете взвод. Все ясно?

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

Теперь можно было вернуться к тем событиям, что разворачивались впереди. Навигатор показал, что Занадворов на десяток с лишним секунд остановился, замер на месте. Обычно это происходит с солдатами, когда они в прицел местность осматривают.

— Что видишь? Кем любуешься?

— Вижу наших. Любуюсь Мослаковым. Выше других стоит.

— Это плохо, Мослаков, что он тобой любуется. У бандитов тоже может быть тепловизионный прицел. А они привыкли любоваться не людьми, а телами. Я бы на твоем месте спрятался. Занадворов, докладывай!

— Выхожу на наших. Других объектов поблизости не увидел.

Я тем временем смотрел в монитор планшетника и наблюдал перемещение снайпера в сторону передового дозора. Он шел сторожко, на коротком отрезке дважды останавливался, видимо, снова в прицел рассматривал окрестности.

— Товарищ старший лейтенант, — доложил сержант после второй остановки, — я нашел этот объект. Пока не могу сказать, что это такое. Но буду контролировать.

Снайпер прошел еще шагов пятнадцать и снова замер. И обратился уже не ко мне, а к командиру передового дозора:

— Мослаков! Осторожно. Под объектом, который ты показал, есть белое свечение. Ниже уровня земли.

— Не вижу свечения… — ответил сержант Мослаков.

— Я уровнем выше тебя нахожусь, потому мне видно. Сдается мне, там нора, из которой торчит ствол с оптикой. А белое свечение — это дыхание снайпера. Красно-черным там же светится аккумулятор его прицела.

— Если там снайпер, почему тогда он не стреляет? — не поверил Маслаков.

— Сейчас стрелять ему смысла нет. Одного только и успеет уложить — тебя, потому что ты выше всех стоишь. А остальные, как только ты свалишься, сразу залягут. Ждет, когда вы ближе окажетесь, чтобы успеть два-три выстрела сделать. Я так понимаю. Давай проверим!

— Классика? — спросил сержант сержанта.

— Классика, — согласился снайпер. — Беру противника на прицел. Начинай. Лучше с нескольких автоматов.

— Тремя и ударим… — определил Мослаков, видимо, занимая лежачую позицию. Об этом сообщали перебивы дыхания при произнесении слов, что улавливались микрофоном. — Все готовы? Огонь!

В этот раз автоматчики стреляли прицельно, то есть не с пояса, и потому их микрофоны находились вблизи оружия. И наушники донесли приглушенные звуки выстрелов — короткие спецназовские очереди в два патрона. То есть было выпущено шесть пуль, пулемет по понятным причинам не стрелял. Но выстрелы легко заглушались последующим лязганьем затворов. После чего те же наушники донесли до меня еще один выстрел, теперь одиночный. Он прозвучал тише, чем стреляют автоматы с глушителем, даже тише, чем выстрел из пневматической винтовки. Но я знал, какую убойную силу несет в себе этот выстрел.

— Вот это называется кого-то чебурахнуло! — сказал сержант Мослаков.

— Докладывай, что там? — потребовал я.

— То, что лежало и светилось, было, скорее всего, телом собаки или волка. Может быть, крупного шакала. Тело уложили поверх земляного бруствера. Маскировка. Надежда на то, что горячее, оно будет светиться в прицеле. Мы выстрелим и успокоимся. На недоумков, психологи хреновы, рассчитывали. За зверем, видимо, окоп, в котором прятался бандитский снайпер. Винтовка была под трупом животного, в углублении бруствера. Скорее всего, снайпер сидел в окопе и постоянно в прицел не смотрел. Понимал, что при выстреле пуля может тело животного насквозь прошить. Сидел и шевелил трупом. Может, обзорность себе увеличивал, землю подкапывал или стволом раздвигал. А я думал, что это тело нас слышит и шевелится. Когда мы отстрелялись, снайпер поднялся к винтовке. В это время Занадворов выстрелил. Я видел, как что-то бесформенное полетело в сторону. Похоже, разбитая пулей голова снайпера.

— С таким раскладом получается, что они знают наше оружие, — сделал я вывод. — По крайней мере, знают, что мы имеем тепловизионные прицелы.

— И автоматы с глушителями, — добавил сержант Занадворов.

— То есть понимают, что их засада уничтожена, — высказал свое предположение сержант Мослаков.

— Выходит, так… — согласился я с очевидным. — И это автоматически значит, что они вооружены не хуже. По крайней мере, тоже тепловизоры имеют. И, скорее всего, не только снайпер. А это уже значит, что нам предстоит бой с противником, которого мы превосходим только численно и за счет боевой подготовки. Бандитов теперь осталось пять человек вместе с эмиром. У них нет школы, но есть природная хитрость и опыт боев на Ближнем Востоке. Рассчитывать на то, что они сдадутся, не приходится. Не те это парни. Уйти им некуда. Ущелье не имеет второго выхода. Если только через хребет перелетят, но вертолет они, кажется, не заказывали. По крайней мере, у нас в отряде я о таком не слышал. А крылья у них вырасти не успели. Будем добивать. Мослаков, сколько, по твоим подсчетам, осталось до базового бандитского лагеря?

— Думаю, не больше трехсот метров.

— Примерно правильно ориентируешься. По моей карте на планшетнике — двести семьдесят шесть метров. Это от передового дозора. Если снайпера выставили, значит, могут и сами выйти ближе. Значит, бой может возникнуть вот-вот… Занадворов! Держи под присмотром винтовку убитого снайпера. За ней может кто-то подойти.

— Я уже присматриваю, товарищ старший лейтенант, — сержант Занадворов свое дело знал хорошо и понимал, какую работу ему следует выполнять, не дожидаясь командирской подсказки. И это было уже далеко не в первый раз. Опыт снайпер имел основательный, думаю, даже больший, чем опыт бандитов.

У меня во взводе вообще-то большинство бойцов свои обязанности знали и могли без подсказки и напоминания их выполнять. Тем не менее общая координация действий — это всегда обязанность командира, и я никогда об этом не забывал. Принял решение и в этот раз.

— Мослаков! Остаешься с дозором на месте. Взвод подтягивается к передовому дозору. Вперед! Работать будем «методом вытеснения». Сразу разбиваемся на тройки. Второй и третий снайперы выбирают себе позицию выше и контролируют пространство впереди.

Когда я отдавал команду, наушники донесли до меня слабый звук выстрела «Выхлопа».

— Занадворов, что там у тебя?

— Бандитов осталось четверо. Один пожелал забрать себе винтовку снайпера. Мне трудно сказать точно — в тепловизор четко разобрать невозможно, но, если не ошибаюсь, это «Баррет М82»[6]. За такой винтовкой можно и под пули полезть… Только больше, бедолага, не полезет. Без головы трудно в темноте ориентироваться…

Опять, значит, пуля в голову. А это не есть хорошо. Начальник штаба сводного отряда спецназа ГРУ уже говорил мне:

— Из Следственного управления Следственного комитета мне звонили, просили предупредить, чтобы снайперы аккуратнее работали. А то слишком много убитых выстрелом в голову, после чего возникают трудности с идентификацией личности.

Я пообещал довести информацию до сведения снайперов и, естественно, довел. Тогда же мне возразил сержант Занадворов:

— А как же тогда стрелять, товарищ старший лейтенант. Они же не в полный рост на нас идут. Они ползут вперед головой. Если бы уползали, можно было бы пулей «насильственный акт» совершить. А так всегда вперед головой ползут. Больше и стрелять некуда…

— Стреляйте, как удобно, — разрешил я в тот раз, как отмахнулся. — Следаки переживут. Пусть ищут другие способы идентификации…

Этот разговор я вспомнил, когда Занадворов подстрелил двоих бандитов выстрелом в голову. А после пули калибра «двенадцать и семь» идентифицировать их по фотографии будет, конечно, невозможно. А все другие виды идентификации и опознания, насколько я знал, длительны и затратны. Но следакам нужно побольше бегать и шевелиться, чтобы солидность потерять. Вот и пусть бегают, пусть суетятся. Снайперы работают так, как им удобно, а не выборочно ищут чьи-то головы. В самом деле, если снайпер бандитов сидел в окопе и только голову в подготовленную щель высовывал, куда ему еще можно было попасть. А второй, что хотел винтовку снайпера забрать, полз головой вперед. Конечно, можно постараться и попасть в плечо. Это при калибре винтовки «Выхлоп» все равно будет смертельный выстрел. Но с дальней дистанции, а Занадворов стрелял именно с дальней дистанции, как я представлял, глядя в карту на планшетнике, не менее полукилометра, трудно прицеливаться в плечо. Видна передняя часть корпуса, и пуля летит в центр этого корпуса. Попадает, естественно, в голову. Придраться здесь не к чему. Когда следаки работают, в них никто не стреляет. А здесь, в боевой обстановке, всегда есть вероятность встречного выстрела. Потому снайперы и торопятся, хотя и не слишком, уничтожить противника до того, как он выстрелит сам.

— Взвод! По тройкам разобрались?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — ответил за всех замкомвзвода старший сержант Тихомиров. — Так, тройками и выходим на рубеж…

Взвод выходит на рубеж, пора и мне! И я быстро пополз, работая локтями и коленями. Полз и радовался, что сам себя не слышу. Значит, меня не слышит и противник…

Глава вторая

Взвод полз в том же направлении, что и я. Только я имел возможность ориентироваться еще и по своему планшетнику, тогда как взвод ориентации не имел. Но я благодаря устойчивой связи имел возможность подсказать.

— Тихомиров! На десять метров можно спуститься, а потом прямо двигаться.

У старшего сержанта был свой приемоиндикатор — упрощенный вариант планшетника, специально выпускаемый для солдат, но пользовался он им редко.

— Понял, товарищ старший лейтенант, корректирую направление.

Я проверил по своему планшетнику. Теперь, после корректировки, направление было выбрано правильное. Тем не менее я передвигался быстрее, как и положено офицеру и командиру взвода, и должен был прибыть к передовому дозору раньше взвода.

Уже на подходе, когда я был рядом с группой сержанта Мослакова, к которой только что присоединился сержант Занадворов, я еще раз посмотрел в монитор планшетника, на сей раз уже интересуясь не траекторией движения взвода, а местом, которое нашли для себя второй и третий снайперы. И увидел, что оба, как я и посоветовал, забрались выше по склону, но оба еще не остановились и продолжали движение в глубину ущелья.

Там, наверху, леса не было. Там сплошь проходила каменная гряда с отвесной стеной, взобраться на которую, как мне сказали в оперативном отделе сводного отряда, невозможно. У них, видимо, существовали какие-то разведданные, которые мне не предоставили, объяснив только то, что было мне необходимо объяснить, и передав лишь конечную информацию.

Я снайперам уже говорил, что поверху идет неприступная стена, и на нее не взобраться. Тем не менее где-то под стеной, уже за границей леса, оба продолжали движение. В принципе я понимал, что они не ищут возможности на стену взобраться, чтобы занять господствующую позицию. Просто лес на склоне мешает обзору, и потому оба ищут место ближе к бандитскому лагерю, чтобы иметь возможность обстреливать его своими мощными пулями, которые не оставляют раненых.

Корректировать их движение я не стал. Снайперам с дальнобойными винтовками лучше, чем мне, понятно, какое место им лучше подходит для эффективной стрельбы. Конечно, лес часто не в состоянии спрятать человека от тепловизионного прицела. Но даже тяжелая пуля от соприкосновения с ветвями способна изменить направление полета и сделать идеально выверенный выстрел неточным.

И потому снайперы предпочитают работать на открытом пространстве. Именно такое пространство и искали два младших сержанта. Им требовалось увидеть сверху и сам бандитский лагерь, и гроты, расположенные на противоположном склоне.

— Соломатов, Коровкин! — позвал я. — Вам сверху все видно. Будет что интересное, докладывайте без задержки. А то вы оба — как воды в рот набрали…

— Мы поняли, товарищ старший лейтенант. Пока ищем место с полным обзором. Возможные цели ищем попеременно. Никого еще не обнаружили.

— Добро! Работайте спокойно! Ваша задача — лагерь и страховка взвода. Лес можете оставить на нашей совести, — облегчил я снайперам задачу.

Сержант Мослаков увидел меня даже без прицела и, как я понял, без очков ночного видения, которые сержанту всегда только мешали. Он вообще хорошо видит ночью, и потому, наверное, старший сержант Тихомиров и послал его в передовой дозор.

Мослаков привстал и сделал мне знак рукой, приглашая забраться в низинку, — по сути дела, естественную яму-окоп, вымытую за несколько лет весенней талой водой. Здесь сконцентрировались бойцы дозора и снайпер. Низинка располагалась в паре метров от бандитского окопа, где была выставлена засада, а сейчас лежали только тела убитых бандитов.

Эту нашу низинку, как, впрочем, и окоп, издали можно было увидеть разве что с каменной гряды, на которую невозможно подняться без вертолета. Да и то смотреть нужно было с противоположного края ущелья, с самого его верха. С той стороны, которой мы передвигались, каменную гряду от нас скрывали деревья, следовательно, и нас от чужого взгляда оттуда они тоже скрывали. Скорее всего, скрывали даже от тепловизора, потому что одежда в экипировке «Ратник» сшита из ткани, не пропускающей ни холод, ни тепло. А тепловизионные приборы как раз рассчитаны на то, чтобы видеть тепло. Открытыми остаются только лицо и руки. При необходимости мы надеваем на лицо подшлемник, одновременно являющийся маской «ночь», то есть оставляющий видимыми только глаза. Маска сшита из той же ткани, не пропускающей тепло. А на руки нетрудно надеть такие же защитные перчатки. Тогда глаза, которые, естественно, закрыть ничем невозможно, будут в ночи светиться как глаза птицы или бегущей мыши. И все, больше ничего определить тепловизор не сможет. Стрелять в птицу или в мышь никто, естественно, не будет.

Передовой дозор по моему приказу, данному задолго до нынешней операции, шел в масках и в перчатках. Может быть, еще и по этой причине снайпер бандитов не стрелял в сержанта Мослакова. Снайпер не видел человека и не решился нарушить тишину выстрелом из такого «громобоя», как «Баррет М82». А уж сквозь ветви деревьев, особенно издали, с каменной гряды, свечение глаз вообще идентифицировать с человеком невозможно.

Банда прибыла на Северный Кавказ с Ближнего Востока. Там ни у иракской, ни у сирийской армии экипировки «Ратник» нет. Она вообще, пока не будет полностью обеспечена российская армия, никуда на экспорт не планируется. Значит, опыта работы с такой маскировкой бандиты не имеют. И ничего не видят даже с помощью самых совершенных приборов, которые придумали люди.

Конечно, человек с опытом с помощью сильного тепловизора может что-то увидеть и сообразить. Например, может определить слабое свечение на левой стороне груди коммуникатора «Стрелец» или какой-то другой прибор, работающий от аккумулятора. Даже обычную трубку сотового телефона, пусть даже в выключенном состоянии — она будет излучать слабое свечение.

Мы на полигоне во время подготовки тщательно изучали все возможные варианты, при которых на человеке что-то будет светиться. И умели различать прибор по интенсивности свечения. Например, тот же сотовый телефон светится более темным светом, чем коммуникатор «Стрелец». Собственным свечением обладают и ночная оптика снайпера или бинокль офицера. Но, повторяю, для определения этого требовались необходимые отработанные навыки, хотя и они могут быть только приблизительными. У бандитов таких навыков не было, поскольку с экипировкой «Ратник» они не встречались. И заиметь такую они не могли, хотя, наверное, желание было. Как нам говорили, полный комплект снаряжения стоит около одного миллиона рублей. А, например, схожий по параметрам защиты, хотя и несравнимо более тяжелый, французский комплект стоит больше восьми миллионов рублей. Бандиты тратить свои деньги на средства защиты не желали, а добыть в бою или украсть, как они обычно делают, не удается.

Оснащенный экипировкой «Ратник» боец по всем параметрам превосходит противника, и победить такого можно только случайно. Так, во многом благодаря своей экипировке мы уже смогли уничтожить больше половины банды, не имея собственных потерь. И не планировали понести их и в дальнейшем. Превосходство в оснащении всегда сказывается. Имея приборы, равноценные нашим современным, это легко ощущается. Мы в бою против опытных бандитов чувствовали себя так же, как сами бандиты чувствовали бы себя где-нибудь в глубине Африки, где против них выступали бы племена аборигенов, вооруженные луками и копьями.

Вообще, наша экипировка была надежной. Честно говоря, мне однажды в позапрошлую командировку достался в бою удар осколком гранаты в руку чуть ниже локтевого сустава. Ткань костюма выдержала удар осколка, хотя рука после этого онемела, и стоило большого усилия довести бой до конца. И еще несколько дней рука работала плохо. Но это в любом случае лучше попадания осколка в руку, не защищенную противоосколочной тканью. Тогда были бы необходимы хирургическая операция, лечение в госпитале и прочие атрибуты ранения. И взвод на какое-то время остался бы без командира. Конечно, в определенной степени мой замкомвзвода сумел бы меня подменить, но не заменить полностью. Все-таки старший сержант Тихомиров — только солдат, хотя и контрактник, но не офицер. Он обладает определенным багажом знаний и навыков, но полноценно заменить меня не сможет.

Таким образом, комплект «Ратник» не только уберег меня от ранения, он, возможно, оставил в живых кого-то из бойцов моего взвода и помог взводу уничтожить несколько бандитов, то есть спас несколько жизней мирных жителей.

Но это все мысли сослагательного наклонения. Мне они ничего не давали в практическом плане. А я по роду своей деятельности человек весьма даже практичный. И, как практичный человек, я, заглянув в планшетник, еще раз подкорректировал направление движения взвода. При этом отчетливо увидел, что взвод уже практически разбит на «тройки». По крайней мере, те бойцы, что идут впереди других, передвигаются устойчивыми «тройками». Только один человек, замыкающий строй, движется самостоятельно. Я скорее догадался, чем увидел, что это мой заместитель старший сержант Тихомиров. Но все же решил свою догадку проверить:

— Тихомиров!

— Я, товарищ старший лейтенант!

— Ты где?

— Замыкаю строй. Смотрю, чтобы отставших не было.

То есть старший сержант выполнял свою обычную работу. Если командир впереди, он строй замыкает даже без напоминания. Если командир в арьергарде, то замкомвзвода строй возглавляет. Обычное дело, хотя я не люблю пускать своего заместителя вперед. Он сам по себе человек стремительный, порой даже излишне, часто задает такой темп, который в состоянии утомить молодых солдат. Плохо чувствует меру. Но при этом хорошо свои текущие действия оправдывает:

— Солдаты должны равняться по самым быстрым и самым сильным, а не по отстающим. Только тогда возможен рост боеготовности…

Не согласиться с этим было сложно. Я при этих словах обычно просто усмехался и сам возглавлял взвод. Но сейчас я возглавил его изначально. И ждал прибытия «троек».

Когда взвод разбит на устойчивые «тройки» — это и есть работа методом «вытеснения». Сам метод родился давно, еще в советские времена, когда спецназовцы КГБ штурмовали в Кабуле Дворец президента Амина. Они разработали метод, позволяющий при высококлассной подготовке и при правильном исполнении добиваться успеха в бою с численно превосходящими силами противника. Этот метод внимательно изучали все западные специалисты и взяли на вооружение.

В самом Советском Союзе метод был несправедливо забыт. И потом уже изучался по западным методическим пособиям, поскольку в Советском Союзе даже пособий по боевому применению самого «метода вытеснения» выпущено не было. Спецназовцы КГБ были практиками, а не теоретиками. И разрабатывали метод для практического применения, на своих практических тренировочных занятиях.

Суть «вытеснения» состоит в том, что три бойца идут рядом, плечом к плечу. Приклады автоматов держат прижатыми к плечу, предохранители опущены, затвор передернут. То есть оружие постоянно готово к бою. При этом сектор перед собой примерно в двести градусов окружности бойцы делят на сравнительно равные отрезки контроля. Каждый контролирует свой сектор и около десяти градусов сектора соседа — на случай помощи. При этом стрельба ведется по всему, что попадает в поле зрения, — от пикирующей птицы до летящего кирпича.

Во время сербско-боснийского конфликта, как официально называется сербско-боснийская война, на стороне сербов воевал «русский черный батальон», составленный из отставных спецназовцев, кстати, не только России, но и других стран. Мне рассказывали, что в «русском батальоне» служили и поляки, и румыны, и украинцы, и жители других государств. И этот батальон своими силами, применяя «метод вытеснения», выбил из какого-то городка, не помню его названия, целый боснийский полк.

Мои бойцы «методом вытеснения» владели. Я специально тренировал их на это. И сейчас они готовы были вступить в бандитский лагерь, уничтожая все живое, что попадет им в прицел.

Судя по тому, как шел взвод, бойцы уже начали работать. Их тепловизионные предобъективные насадки позволяли просматривать территорию леса вокруг и продвигаться неуклонно вперед. «Троек» вполне хватало, чтобы завершить операцию, не вызывая боковое охранение с флангов и не привлекая передовой дозор. Пять «троек» достаточно для уничтожения четверых бандитов, даже если бандиты будут находиться в укреплении. На этот случай у нас есть два снайпера с винтовками «Корд», способными пробить бетонную стену, если такая попадется на пути. И потому я отправил второго и третьего взводных снайперов на поиски высокой позиции. Той позиции, что будет давать им возможность обзора и определения расположения противника. Как только они что-то определят, они мне доложат, я уверен…

* * *

Уверенность моя имела под собой весомое основание. Буквально накануне выезда в эту командировку на взвод было выделено пять приемоиндикаторов солдата, являющихся составной частью экипировки «Ратник». После испытаний нам была обещана, в случае одобрения, экипировка приемоиндикаторами всего личного состава взвода. Естественно, первыми приборы, находящиеся на прямой связи с планшетником командира взвода, получили замкомвзвода и три командира отделения. Оставался еще один комплект, который решено было выделить на трех снайперов. А уж как делить единственный девайс на троих, предстояло решать им самим. Я склонялся к мысли, что работать с ним будет первый снайпер взвода сержант Занадворов. Но он отказался в пользу двух других снайперов. Причем нашел вполне приемлемое объяснение своего решения:

— У второго и третьего винтовки дальнобойные, у них задачи могут быть особыми. С таким приемоиндикатором особые задания легче выполнять. Пусть вдвоем и пользуются. Они же все равно парой обычно работают. А кто носить при себе будет — какая разница. Это же не орден, который на двоих не делится!..

Мне оставалось только согласиться.

И теперь у пары снайперов была возможность передавать мне на планшетник любые данные. Они просто ставили отметку на своем мониторе, нажимали нужную клавишу, и отметка автоматически отображалась на моем планшетнике.

И она отобразилась, как только снайперы вышли на место, откуда хорошо просматривались и ущелье вдали, и бандитский лагерь, и два существующих в вертикальной стене природных грота. Только гроты, как сразу сообщили мне по связи, были нежилыми. Тепловизоры снайперов не показывали в них наличие биологически активных объектов. Никакого свечения обнаружить не удалось. Гроты, скорее всего, использовались в качестве складских помещений. А вся банда жила в палатках.

Их было шесть штук. Вполне хватало на одиннадцать человек. По двое в палатке — это стандарт. А в одной палатке, скорее всего, жил эмир. Тот самый, с татуировкой на предплечье. Эмиры, как правило, предпочитают обустраиваться в гордом одиночестве. Мы к этому уже привыкли и потому зачастую знали, где искать эмира в лагере. Палатка эмира ставилась особняком, иногда по центру, иногда с краю, но обязательно нарушая общий строй.

— Людей не видно? — спросил я снайперов.

— Пока никого нет, — объяснил младший сержант Коровкин. — Могли в лес уйти, до леса от палаток метров сорок. Могут в палатках сидеть. Если палатки утепленные, тепло выходить не должно. Тепловизору уцепиться не за что. Хотя кто в боевой обстановке будет в палатке отсиживаться? Разве что раненый…

Палатки у бандитов обычно бывают утепленными. Мы к такому давно уже привыкли. Ночью в горах бывает холодновато, а они все имеют опыт горной войны. Да и все банды, сколько мы их ни уничтожали, рассчитывали до зимы прожить и зиму намеревались тоже провести в горах. И готовились к этому, даже теплую одежду про запас имели. Хотя думать о зиме пока еще рано. Лето в самом разгаре.

«Тройки» взвода тем временем продвигались вперед. Сформировалась еще одна, шестая «тройка», в которую вошел сержант Мослаков и два солдата передового дозора. Эта тройка возглавила общее движение.

— Юра! Мослаков! — позвал я.

— Слушаю, товарищ старший лейтенант.

— Проверь то место, которое тебя остановило. Что там такое в тепловизорах светилось?

— Я туда и иду…

— Документы у убитого снайпера забери.

— Понял. Сделаю…

Сам я двинулся вслед третьей «тройке». Мы могли бы вызвать фланговые дозоры и сформировать еще две «тройки», использовав в качестве рядового бойца первого снайпера взвода, но я посчитал это лишним и подумал, что боковые дозоры обязательны в наших действиях. А «троек» у нас хватало. Сержант Занадворов со своим «Выхлопом» двинулся рядом со мной.

— Товарищ старший лейтенант, — вышел на связь сержант Мослаков. — Тут какой-то нонсенс, иначе не скажешь.

Сержант Мослаков всегда любил щегольнуть красивым и умным словом, особенно если это слово не всем понятно.

— Что там такое?

— Рядом с окопом лежит в виде бруствера туша недавно убитого кабана. Потому она и светилась, что остыть не успела. Прикрывала бойницу для винтовки.

— Нонсенс был бы, если бы там туша убитого бандита лежала, — ответил я, не понимая сразу, чему сержант так удивился.

— Мусульманам даже прикасаться к свинине непозволительно. А тут кабана сюда перетащили, да и снайпер лежал с ним почти в обнимку. И это — фанатик?

— Документы у снайпера посмотри. Наверняка — это какой-нибудь европеец.

— Я как раз нашел документы. Только что… По лицу ничего сказать невозможно, поскольку лица у него нет. Но на груди из-под «разгрузки» рыжие волосы наружу торчат. Так… Вот, нашел паспорт. По цвету на российский похож. Только герб в виде наполовину ощипанной курицы.

— Польша?

— Польша… Гражданин Польши.

Что и требовалось доказать…

— Убери паспорт в карман поглубже. Смотри, не потеряй. Наличие наемников в банде — решающий повод для участия в операции спецназа ГРУ. Мы противостоим интервенции. Занадворов! Где лежит тот, что за винтовкой полз?

— Тридцать шагов от окопа снайпера на пятнадцать минут второго. Он там между двумя большими деревьями лежит. Между двумя корнями.

— Понял. Ищу… — отозвался сержант Мослаков, хотя я и не давал еще приказа поискать второго убитого, но, поскольку сержант находился к телу ближе других и только что выполнял аналогичную задачу, он понял заранее, куда я его пошлю.

— Сразу смотри документы. По «интерфейсу» ты его точно не узнаешь… — подсказал Занадворов.

Снайпер хорошо знал, что может случиться с лицом после попадания в него пули такого большого калибра. Голова обычно просто раскалывается, и кусочки черепной коробки можно потом долго подбирать в окрестностях. И потому совет его был деловым.

Чтобы «тройка» прошла тридцать шагов своим отработанным способом передвижения, когда только центральный боец шагает, а крайние выставляют вперед сначала одну ногу, потом вторую приставляют к первой. На это ушло больше чем полторы минуты.

— Есть тело «всадника без головы», — доложил Мослаков. — И без лошади, между нами говоря, тоже. У него, кстати, за спиной своя винтовка с оптикой. Ой-ей… Куча зарубок на прикладе. Сейчас подсчитаю…

Сержант долго шевелил губами, издавая какие-то нечленораздельные звуки, означающие, видимо, числительные.

— Сто двадцать три зарубки. Сто двадцать три души, значит, сгубил. Одна зарубка совсем свежая. Видимо, уже в России отметиться успел.

— Да, — подтвердил я. — Не очень далеко отсюда на дороге позавчера был застрелен полицейский на личной машине. Калибр пули — семь, шестьдесят два.

— Калибр сходится. У этого на спине СВД…

— Пусть эксперты разбираются. Документы посмотри…

— Есть паспорт. Гражданин Литвы…

— Да тут их целый интернационал собрался! — сказал я. — Спрячь паспорт. Не потеряй. Выдвигайся дальше.

В это время на связь вышел младший сержант Соломатов:

— Товарищ старший лейтенант! Два человека вернулись из леса. Готовят крупнокалиберный пулемет. Кажется, собираются его вам навстречу тащить. Потушить им свет?

— По полной программе! Одновременно…

— Понял. Работаем.

Не прошло и пяти секунд, как по ущелью прогремели выстрелы. Впечатление было такое, что стреляли артиллерийские орудия. Это две крупнокалиберные винтовки «Корд» выстрелили одновременно. Нам результат выстрелов видно не было. Но младший сержант Коровкин тут же доложил:

— Надо же! Впервые увидел, как ноги с половиной туловища побежали. Шага три сделали, пока не споткнулись. Все, товарищ старший лейтенант. У вас два противника осталось. Но они, похоже, в лесу, и мы их не видим. Лес густой, стволы стоят плотно. Найти кого-то с такого расстояния в тепловизор практически невозможно. Не стоит даже время терять. Теперь вся надежда на вас…

— Не подведем снайперов, — бодро ответил сержант Мослаков. — Кажется, мой тепловизор что-то впереди улавливает. Но только мелькание свечения. Даже контур различить невозможно. Будем сближаться…

— Точно что-то видел? — переспросил я. — Еще кто-то видел?

— Я видел… — подтвердил рядовой контрактной службы Моисеев, входящий в «тройку» сержанта. — Промелькнуло что-то и словно бы залегло. Это где-то на левом фланге, чуть ли не на дне ущелья.

— Понял, — я принял решение переходить к активным действиям. — «Тройки» разворачиваются во фронт. Впереди только «тройка» Мослакова. Остальные идут единой линией. Мослаков! Только разведка! Высмотри, узнай, доложи…

— Работаю, товарищ старший лейтенант…

Взвод быстро и организованно перестроился, что невозможно было бы определить в густом ночном лесу без такого надежного помощника, как мой планшетник. Куда ни посмотришь, современные технологии присутствуют везде и существенно упрощают не только быт, но и боевые действия. И те, кто в них непосредственно участвует, знают это лучше других.

Я не берусь говорить о Второй мировой войне, но если взять боевые действия в Афгане, то с современным вооружением наша армия смогла бы обеспечить правительственным войскам существенное преимущество. А времени-то прошло совсем немного. Ветераны Афгана еще кое-где дослуживают свой срок. Даже в спецназе ГРУ командующий — из их числа. Наверняка есть и другие, хотя все они уже давно немолоды, и лично в боевых действиях участия не принимают.

Что-то меня снова понесло в сослагательное наклонение, второй раз за операцию поймал я себя на подобных мыслях. Наверное, это происходит потому, что бандиты, против которых мы воюем, чем-то сродни афганским «духам». По уровню вооружения, по умению воевать, по своей упертости. И это говорит о том, что у бандитов тоже нет шансов против высокотехнологичной армии. И, словно в подтверждение мысли, наушники шлема принесли мне сообщение от левофлангового дозора, что выдвигался параллельно остальному взводу по дну ущелья:

— Товарищ старший лейтенант, что-то быстро передвигается в нашу сторону. Одиночный объект. Пока за деревьями видно плохо, но, похоже, это человек. Бежит, судя по всему, бегом, — доложил командир третьего отделения младший сержант Коробков.

— Я его тоже вижу, — сообщил сверху младший сержант Соломатов. — Взял на прицел, временами веду, но стрелять деревья мешают. Нет полной гарантии попадания.

— Впереди у него редколесье, — подсказал Коробков. — Подожди, когда туда выйдет.

— Понял, жду, — согласился Соломатов.

Снайперу все равно было стрелять легче. Его калибр давал высокую гарантию того, что пуля, срезав ветку дерева, не отклонится в сторону в сравнении с пулей солдатского компактного автомата «9А-91», хотя калибр девять миллиметров — тоже немаленький, но убойная сила автоматного патрона несравнима с убойной силой снайперской винтовки «Корд». Я вообще не знаю снайперских винтовок, способных на такую стрельбу, как «Корд». Не зря мои второй и третий взводные снайперы почти официально считаются охотниками на снайперов. Хотя и винтовка «Выхлоп» уступает «Корду» только в дистанции стрельбы, но, имея более короткий патрон, следовательно, меньший пороховой заряд, имеет более тяжелую пулю и возможность использования ПБС[7], что для условий работы спецназа всегда является важным элементом работы.

— Занадворов, ты человека видишь?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант. Передо мной лес густой. Деревья стоят плотно. Стволы на дальней дистанции полностью перекрывают обзор тепловизору.

— Там не только лес, — добавил младший сержант Соломатов. — Там еще между вами скопление скал. Они обзор перекрывают. А человек этот, насколько я понимаю, напрямую к скалам направляется.

— Да, сейчас свернул прямиком туда, — согласился младший сержант Коробков. — Только задержался в одном месте, склонялся там к земле, словно искал что-то. Может, мелочь из кармана высыпалась, собирал…

— Или что-то там устанавливал, — добавил младший сержант Коровкин. — Я тоже его на прицел взял. Но хотелось бы досмотреть этот фильм до конца. Что он там задумал?

Я слушал эти разговоры и рассматривал в мониторе скальный участок. По большому счету, бандиты многое упустили, не организовав пост именно там. Там было бы удобно устроить засаду. Только упущение ли это? Может, скалы здесь имеют другую функцию?

— Все, — сообщил Коробков. — Зашел за скалы, мне его не видно.

— Мне тоже не видно, — сказал Соломатов, — но из щели свечение идет. Прямо из середины. Я так думаю, что он по щели наверх карабкается и при этом сильно потеет, потому что скалы высокие и приходится при подъеме сильно напрягаться.

— Продолжать наблюдение. Докладывать о любом изменении ситуации! — категорично потребовал я.

— Товарищ старший лейтенант, впереди провод, — сообщил Мослаков. — Замаскировал плохо. Присыпан хвоей даже рядом с березой. Расчет только на ночную темноту. Или не умеют маскировать, или торопились — одно из двух. Если идет к взрывателю, то взрыватель электрический, не натяжной.

— Скорее, торопились. Короче, так сделай, Юра. Ложись за какой-нибудь пригорок и спутников своих уложи. После чего провод перережь или переруби. Взорвется или нет? Всем тоже залечь в ближайшее углубление! Неизвестно, где у мины «квартира»…

— Понял. Работаю…

Глава третья

Прошло долгих пять секунд. Ничего не произошло.

— Перерубил лопаткой, товарищ старший лейтенант. Никакого эффекта…

— Можешь удивиться, но об отсутствии эффекта я догадался.

— С вашего разрешения, я удивляюсь, товарищ старший лейтенант…

Есть у сержанта такая привычка, всегда оставлять последнее слово за собой. Даже после прямого приказа. Даже уставными словами, но обязательно что-нибудь да ответит. Я к этому давно уже привык и не заостряю внимания.

— Товарищ старший лейтенант! Там, в скалах, у этого боевика, похоже, какое-то подобие гнезда, — доложил младший сержант Коровкин, подтверждая мои недавние мысли об использовании скопления скал. — По крайней мере, он точно на чем-то сидит в своей яме, и, судя по всему, с большими удобствами. Яма, может быть, искусственного происхождения, а может, и естественного. Но сиденье, я предполагаю, точно искусственное. Сидит там, как перед телевизором, может быть, даже ногу на ногу забросил. Вот, точно, закуривает и из бутылки пьет. Может, пиво. Мне его отлично видно. Могу снять.

— Мне видно только часть плеча, — признался младший сержант Соломатов. — С моей позиции легко промахнуться.

— Так что, снимать? — Коровкин, как обычно, просил разрешения на работу.

— Да кому он здесь может понадобиться! Снимай, как только бутылку опустит. Дай попить человеку в свое последнее удовольствие…

— Может, я от зависти, потому как тоже пить хочу! Минералочки бы сейчас. Без газа, но соленой… Снимаю?

— Работай!

Громкий выстрел, сразу обрастая раскатистым эхом, прокатился над ущельем и затих среди деревьев. Я даже спрашивать не стал, насколько удачным он оказался. Привык к тому, что мои снайперы не промахиваются. Коровкин сам доложил:

— На два куска его развалил. Под поднятую руку попал.

— Но рука-то целая? — спросил я, с какой-то стати, вовремя или невовремя, вспомнив, что у эмира на предплечье должна быть цветная татуировка.

— Рука к верхней части вместе с головой приклеилась. Вторую руку мне не видно было, ничего сказать не могу. Но, поскольку я сверху стрелял, наверное, и вторая цела. Верхняя часть корпуса лежит на поверхности. А нижняя часть осталась в яме, вместе с задницей. Возможно, в положении сидя. Яма небольшая, из нее пулей не выбить. Проще туда вбить, как в могилу. Что в реальности и получилось…

— Ну, и хрен с ним… — в словах снайпера слышалось любование выполненной работой.

Я не любил смакования картин смерти и сейчас пресек разговор на эту тему:

— Значит, мы имеем в наличии только одного бандита. Предполагаю, что это эмир…

Я сам не знаю, откуда у меня взялось такое предположение. Как правило, случалось так, что эмира убивали последним, оставляя, грубо говоря, «на десерт». Это уже вошло в привычку не только в моем взводе, но и в других взводах спецназа ГРУ. История нечаянная, не описанная в сценарии, тем не менее постоянно повторяющаяся.

— Товарищ старший лейтенант, — обратился младший сержант Коровкин. — Я только что рассмотрел: там перед бандитом стоял раскрытый кейс, а в нем что-то наподобие пульта. Должно быть, управление системой взрывов.

— Мы к скалам выходим, — сообщил младший сержант Коробков. — Сейчас заберемся и посмотрим. Но когда он бежал сюда, в руках у него ничего не было. Видимо, кейс на месте был спрятан. Вот, мне напарник показывает, два провода наверх ведут. Думаю, Коровкин прав. Наверху была система дистанционного управления минными полями. Слышал я, что в Сирии такие постоянно выставлялись.

— Да, я тоже слышал, — согласился я. — Это тактика «Джабхат-ан-Нусры». Они заманивали сирийские войска на заминированную территорию, потом взрывали. И нас думали так же поймать. Не прокатило, слава богу… Коробков, что там наверху?

— Я лезу. Напарник уже там… Локтионов, что видишь?

Но рядовой Локтионов ничего объяснить не мог. Его, судя по звукам, сильно рвало. Это нормальная реакция на то, что он должен был увидеть. А увидеть он должен был разорванное на две части тело и разбросанные вокруг тела кишки. Рядовой срочной службы явно не был юным натуралистом и не рвался изучать биологию человеческого тела вживую.

— Понял… — констатировал командир отделения. — Я, товарищ старший лейтенант, уже почти наверху. Да. Забрался. Сейчас гляну.

«Младший сержант контрактной службы уже насмотрелся всякого, и вид разорванного тела его не сильно смутит», — подумал я. Так и получилось.

— Коровкин прав, товарищ старший лейтенант, — доложил Коробков секунд через тридцать, которые понадобились ему для осмотра места. — В кейсе блок пультов. Похоже на заводское изготовление. Сейчас я все провода на всякий случай обрежу, чтобы случайного срабатывания не произошло.

— Сколько проводов? — спросил я, понимая, что провода не подскажут количество взрывных устройств, потому что большая часть из них должна была бы, как обычно бывает, сдетонировать при взрыве управляемой мины, от которой тянутся растяжки к взрывателям натяжного действия.

— Шесть проводов, товарищ старший лейтенант. Только мин обязательно будет больше. От каждой должна взорваться еще целая куча. Ага… Здесь лежит бинокль с тепловизором. Бандит должен был смотреть, когда взвод выйдет на удобную для уничтожения позицию. Разрешите, товарищ старший лейтенант, бинокль себе забрать? Боевой трофей…

— Мне принесешь, я со своим сравню, какой лучше, себе заберу… — я откровенно воспользовался должностью командира взвода. Мой бинокль тоже был трофейным, добытым в одной из предыдущих командировок. Но он меня не слишком устраивал. Хотя тепловизор в нем был более сильным, чем предобъективная тепловизионная насадка на оптический прицел автомата, однако он значительно уступал в силе тепловизорам прицелов снайперских винтовок взвода. А командиру всегда следовало видеть больше других и в лучшем качестве. Это естественный вопрос.

Младший сержант Коробков понимал это и потому сразу согласился:

— Понял, товарищ старший лейтенант. Пока заберу себе, чтобы попользоваться. Потом вам покажу…

— Не забудь футляр для бинокля найти. Там обычно бывает вмонтировано зарядное устройство. Без него от бинокля толку мало. Зарядные устройства у разных производителей оригинальные.

— Вот он, рядом с верхней половиной тела валяется…

— Хорошо. Осмотрись в бинокль сверху и продолжай движение. Нам еще следует эмира обезвредить. А он изо всех должен быть по определению самым зловредным. Кстати, посмотри на правую руку убитого. Нет на предплечье цветной татуировки? Какая-то надпись на арабском языке должна быть. Если есть, то это — эмир.

— Татуировка есть. Я как раз ее рассматриваю. Только это не надпись, а змея, руку опоясавшая, и голова змеи с раскрытой пастью на тыльную сторону ладони уходит, к самой костяшке среднего пальца.

— Товарищ старший лейтенант, я видел такие татуировки у китайских спецназовцев — специалистов по боевым искусствам, — сообщил старший сержант Тихомиров. — Помните, вы нас на совместные антитеррористические учения вывозили. Мне тогда объяснили, что это почетная татуировка. Разрешается только тому, кто может одним ударом убить человека.

— А моя пуля одним ударом убила этого убийцу, — с некоторым недоумением сказал младший сержант Коровкин.

— Против пули, тем более такой, и лом — не спасение… — резюмировал я. О такой татуировке в китайском спецназе я тоже слышал. И даже видел эту татуировку. Только здесь был, скорее всего, не китаец. Хотя кто знает… — Коробков!

— Я, товарищ старший лейтенант!

— В останках покопаться сможешь? Не в самом теле, а в одежде.

— В том, что от нее осталось…

— Документы поищи.

На поиски ушло чуть больше минуты. Наконец Коробков сообщил:

— Есть паспорт.

— Не уйгур, случаем?

— Национальность определить не могу. Но паспорт «Kingdom Saudi Arabia»[8]. Как и полагается у них, обложка зеленого цвета.

Мысль об уйгурах пришла мне в голову тоже не с потолка. Уйгуры, некогда подчинившие себе и воинственных киргизов, и часть жителей Памира, и часть современного Казахстана, и многие узбекские регионы, и даже значительную часть большого Китая, в настоящее время компактно проживают в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая, по вероисповеданию мусульмане. Среди уйгур, помнящих когда-то существовавшее собственное сильное государство, идеи сепаратизма никогда не затухали полностью, а получив поддержку со стороны ИГИЛ, уйгуры в огромном количестве присягнули халифату, и теперь их отряды воюют и в Сирии, и в Ираке, и в Афганистане, куда — в отдаленный и дикий даже для дикого Афганистана Ваханский коридор — китайцы по согласованию с правительством Афганистана ввели свои войска как раз для уничтожения уйгурских боевиков. Коридор этот был когда-то специально создан, чтобы разделить две великие империи — Российскую и Британскую, которой принадлежала Индия, включая Пакистан, который тоже когда-то был частью Индии. Сейчас с юга с Ваханским коридором граничат Индия и Пакистан, с севера — Таджикистан и Киргизия, с востока — Синьцзян-Уйгурский автономный район Китая. Именно там китайцы воюют с уйгурскими бандами, постоянно пополняющими личный состав с территории самого Китая.

Мысль об уйгурах пришла мне не случайно. Уже много было разговоров, что уйгуры, не желая возвращаться к себе на родину, примыкают к отрядам представителей Северного Кавказа, которые едут к себе домой, будучи многократно битыми в Сирии и Ираке. Странная надежда стать победителями на нашей земле. Хотя, может быть, особой надежды здесь и нет, а есть только отчаяние и безысходность. И именно потому они дерутся всегда до последнего…

* * *

— Взвод! Внимание! — Я говорил предельно спокойно, никого не подгоняя, никого не нервируя и даже не напрягая ни в малейшей степени. — Продолжаем движение в прежнем порядке. Требую соблюдения максимальной осторожности в отношении выставленных бандитами мин. Все слышали разговор с правофланговым дозором? То-то же. Мотайте на ус. Из всех бандитов только один остался в живых. Если не хотите отправиться вдогонку за убитыми бандитами, смотрите внимательнее под ноги. Саперы впереди каждого отделения…

Вообще-то в составе взвода по штату есть только один сапер. Но, помимо штатного, в каждом отделении есть и свои специалисты. Практически каждый боец прошел обучение по курсу минного дела, плюс к этому командиры отделений, которые проходили обязательную минную подготовку с каждым молодым составом взвода, всегда способны подменить штатного сапера.

Отдав команду, я посмотрел в монитор планшетника, где отражалось не только точное местонахождение каждого бойца взвода, но и его самочувствие — пульс, кровяное давление, температура тела и прочие характерные величины, большинство из которых мне были не просто малоинтересны, но и непонятны, хотя понятны они должны быть любому медицинскому работнику.

В боевую операцию мы медиков с собой не берем, за исключением штатного санинструктора, который способен, как и командир взвода, оказать только первую необходимую помощь раненому на месте, но не больше. То есть санинструктор тоже не являлся медицинским светилом.

Я вполне отдавал себе отчет, что система экипировки «Ратник» создавалась не только для работы взвода спецназа ГРУ. У других родов войск могут быть разные обстоятельства. И даже у нас, по большому счету, те же данные с моего планшетника могут уходить на точно такой же девайс, скажем, начальника штаба сводного отряда, рядом с которым может в нужный момент находиться и грамотный медик, который будет способен дать вовремя нужную подсказку.

В условиях батальона данные в обязательном порядке уходят на планшетник начальника штаба и командира батальона. И их тоже может консультировать медик. Таким образом, функции аппаратуры не стали лишними из-за того, что не все могут ими пользоваться. А то, что сам костюм «Ратника» имеет, по сути дела, в себе интегрированную медицинскую лабораторию, можно отнести только к плюсам. При этом раненый или контуженый боец, если он находится в сознании, вполне бывает в состоянии нажать кнопку сигнала о вынужденном выходе из боя или о необходимости оказания себе медицинской помощи со стороны. То есть если существует необходимость эвакуации человека с поля боя. Мне с моим взводом прибегать к таким мерам не приходилось, но на тренировках подобные действия мы отрабатывали. И всегда могли применить эти навыки.

К счастью, сейчас никому не было необходимости нажимать эту кнопку и вообще не было необходимости оказывать кому-то медицинскую помощь.

Взвод начал движение. Я пошел во второй линии по центру, чтобы иметь возможность переместиться на любой фланг, как только возникнет такая необходимость.

Правильность выбранной позиции определилась уже вскоре. Доклад пришел с правого фланга, но не от охранения, а напрямую из строя.

— Товарищ старший лейтенант! Рядовой Феоктистов. Впереди плохо различимый в темноте бруствер. Кажется, каменный. Над бруствером — свечение, схожее по уровню со свечением человеческого тела.

— Не сближаться. Там может быть пулемет. Ждать меня. Иду в вашу сторону. Всему взводу — остановиться и ждать!

Определить сторону было несложно. Рядовой Феоктистов был бойцом первого отделения взвода. А первое отделение шло по правому флангу. Командир отделения сержант Мослаков находился в передовом охранении, отделением в его отсутствие командовал, как обычно, младший сержант контрактной службы Колобков, который в то же время являлся и штатным сапером взвода, то есть самым опытным сапером среди моих солдат.

— Колобков! — сразу позвал я. — Ты где разлегся?

— Я замыкаю фланг, товарищ старший лейтенант, — отозвался сапер.

— Бруствер видишь?

— Так точно. Мы с Феоктистовым в одной тройке. Он мне локтем по носу задевает.

Феоктистов тощий и длинный, под метр девяносто с лишним, боец, а младший сержант Колобков, кажется, чуть ниже, чем метр семьдесят, хотя крепко сбит и ладно скроен. При этом Колобков имеет длинный нос, а Феоктистову всегда некуда девать локти.

Фраза сапера, как показали наушники, вызвала всеобщий смех. Солдатам необходимо было разрядиться. И я дал целую минуту на такую разрядку, после чего стал говорить предельно серьезным тоном:

— Перед бруствером наверняка несколько мин установлено. На дистанции, думаю, до сотни метров, как обычно бывает. Пройди перед линией отделения. Посмотри внимательно. Но к брустверу не приближайся. Сколько до него метров?

— Метров сто пятьдесят.

— Хорошо. Работай. На случай обострения, ожидай, что противник, как и ты, владеет системой «три — четыре». Он не случайно стал эмиром. Он этого добился.

Система «три — четыре» отрабатывается в спецназе до автоматизма. А означает она то, что спецназовец обязан уметь за три секунды сделать четыре точных прицельных выстрела. И здесь главную роль играет быстрота мышления.

Я прекрасно понимал, что просто так никто эмиром не становится. Человек чем-то обязан выделяться среди других. Может быть, опытом или личными боевыми навыками, может быть, даже жестокостью и беспощадностью как к противнику, так и к своим бойцам.

У нас быстрота реакции отрабатывается системой ножевого боя, когда работаешь двумя ножами против двух ножей в руках противника. И здесь существует большая тонкость. Во всех боевых единоборствах требуется максимальная концентрация внимания. Бывает, спортсмен имеет прекрасные боевые качества: реакцию, силу удара, быстрое соображение, но проигрывает заведомо более слабым противникам из-за неумения концентрироваться. В боевых условиях концентрация в определенных ситуациях может только помешать. Тогда требуется мысленно реагировать на предстоящие события и проводить «расконцентрацию».

В фехтовании двумя ножами против двух ножей противника это как раз и отрабатывается. Там недопустимо бывает сконцентрироваться на каком-то одном ноже, необходимо контролировать два своих ножа и два ножа противника, иначе пропустишь удар, который будет стоить тебе жизни. В «расконцентрированном» состоянии боец обязан видеть не только все четыре ножа, но и все то, что происходит вокруг него — спереди и сзади, слева и справа. Вообще-то говоря, если судить честно, то подобные схватки, когда в дело вступают сразу четыре ножа, в реальности никогда не происходят. Вообще ножевые схватки — это редкость. Более того, даже простые рукопашные схватки — редкость. А схватки в четыре ножа всегда бывают, как подсказывает моя память, только учебными. Но именно в них отрабатывается быстрота мышления, умение за доли секунды принять единственно верное решение и выбрать вариант его исполнения. И от этого, от умения быстро реагировать и быстро соображать, зачастую зависит жизнь бойца. Та же самая отработанная быстрота реакции позволяет владеть системой «три — четыре».

Кроме того, есть еще один важный фактор, который часто можно наблюдать у солдат срочной службы — отсутствие решимости применить оружие. Может быть умение владеть оружием, но без решимости — это ничто. Точно так же, как сама решимость ничего не значит без техники владения оружием. Именно по этой причине все тренировочные бои в ножевом фехтовании у нас проводятся сначала с тупыми металлическими ножами, чтобы человек почувствовал боль от удара противника, а потом, когда бойцы приобретают опыт, — уже с настоящими ножами. После таких занятий бойцу бывает легче не только ножом ударить, но и из автомата дать очередь на опережение противника. Это и есть школа воспитания бойца спецназа ГРУ.

— Понял, товарищ старший лейтенант. Работаю… — отозвался Колобков.

— Я уже рядом… — Я ориентировался по планшетнику, и потому мне не сложно было найти бойцов первого отделения. Так я вышел на первую тройку, находящуюся ближе других к конечной цепи. И сразу поинтересовался: — Колобков где?

Мне сразу показали вперед. Я поднял бинокль с тепловизором и сразу увидел ползущего среди деревьев младшего сержанта. Он был метров на двенадцать впереди общего строя. И явно что-то тащил на плече.

— Что там у тебя, Колобков? — спросил я.

— Снял одну МОН-100, и на дереве вижу МОН-200. Прямо к стволу прикручена. Направление взрыва — вдоль нашего фронта. Сбоку думали поразить…

МОН-100 и МОН-200 — противопехотные армейские стандартные мины направленного действия. Выгнутую в корпусе МОН-100 обычно выставляют где-то среди кустов, а МОН-200, имеющую круглый корпус, как правило, крепят или к скале, или к столбу, если таковой имеется, или к стволу дерева. Мины эти способны нанести большой урон живой силе множеством опасно летящих осколков. Но две мины — это, конечно, не предел.

— Взвод! Выслать вперед саперов. Искать взрывные устройства. Колобков, ко мне!

Пока младший сержант возвращался к линии общего строя взвода, я попытался найти в бинокль тот самый каменный бруствер, про который мне сообщили. Но не сумел этого сделать, пока не подошел рядовой Феоктистов и не показал пальцем точное направление.

Я присмотрелся. Как раз небо очистилось от туч, и звезды стали светить ярче. Я убедился, что там точно был бруствер, сложенный из крупных камней, видимо, заранее, когда вся банда была в полном составе и представляла собой силу, способную тяжелые валуны с места на место перекатывать. Но если есть бруствер, должна быть и бойница. Иначе смысла не было такое сооружение городить.

Однако бойницу можно было бы обнаружить ночью только в том случае, если бы в нее выглядывал вместе со свечением своего тела человек. Сейчас никто не выглядывал. И потому бойницу я не увидел. Но свечение человеческого тела, что поднималось над камнями, я рассмотреть сумел и убедился, что это в самом деле человек. Поскольку в банде остался только один боевик, я понимал, кто сидит за каменным бруствером, прикрытый рукотворной стеной от пуль наших снайперов. И, видимо, опасаясь снайперов, не выглядывает даже в бойницу, ожидая взрыва мины, после чего он сможет стрелять. Скорее всего, из пулемета. Возможно, даже крупнокалиберного, пулю которого не выдерживает ни один бронежилет в мире.

— Товарищ старший лейтенант. Рядовой Окунев, — доложил нештатный сапер второго отделения. — Я тут нашел идущие одна за другой две светошумовые мины и МОН-200 на стволе дерева. Установлена на высоте человеческого роста, стоит с легким наклоном, чтобы поражающие элементы высоко не разлетались. Взрыватель натяжного действия. «Растяжка» протянута меж ветвей, не по земле. Очень легко зацепить…

— Дезактивировал?

— Светошумовые снял. МОН-200 снимаю. Взрыватель уже вывинтил. Идти дальше?

— Не надо. Эмир ждет взрыва и сосредоточил внимание на пространстве за бруствером. Значит, только наполовину контролирует то, что у него за спиной делается. Тихомиров! Ты далеко?

— Почти на левом фланге, товарищ старший лейтенант. Подойти?

— Ладно, контролируй ситуацию там. Есть у вас что-то? Я про мину…

— Одна светошумовая и одна МОН-100. Дезактивированы. Есть еще провода, идущие от скал. Будем смотреть, куда они ведут, и только потом обрежем. На месте.

Три светошумовые мины на таком коротком отрезке — это серьезно. Если сработает одна, сработают и другие, и даже те, которые мы еще не нашли. Сработают просто от шумовой волны. А это значит, что взвод будет полностью выведен из боя. Кто не сумеет вовремя спрятаться от такого взрыва нелетального оружия, получает серьезное поражение. Глухота на четыре-пять часов. Слепота на три часа. Испуг на всю оставшуюся жизнь. Случается, пострадавшие в штаны накладывают… И диарея, вызванная испугом, в просторечье называемая «медвежьей болезнью», иногда не прекращается несколько суток, были даже случаи гибели людей от обезвоживания организма.

Испугаться, в самом деле, есть чего. Только что ты был здоровым и сильным, боеспособным человеком — и вдруг превратился в слепого и глухого. Многие не знают, что и слепота, и глухота через определенное время пройдут. И я как-то не озаботился предупредить солдат об этом. А объяснить что-то слепому и глухому невозможно. Только профессиональные саперы, изучавшие подобные взрывные устройства, знают этот эффект. Сказывается то, что вооружение нелетального действия применяется в боевой обстановке нечасто, и солдатская малограмотность в этом вопросе простительна. Правда, были случаи применения светошумовых мин против бандитов, но раньше они сами не применяли их против федеральных силовых структур. Светошумовые мины — пока еще редкое явление даже на армейских складах. Но бандиты, думается, привезли эти взрывные устройства с собой из Сирии и Ирака, где захватили много армейских складов с вооружением. В самих «горячих точках» Ближнего Востока такие взрывные устройства тоже применяются, я слышал, нечасто. Там как-то больше принято убивать. Там кажутся малоинтересными варианты с временным отправлением противника на инвалидность.

Отвлекать старшего сержанта Тихомирова от важного дела я не стал не потому, что дело, которое я задумал, является менее важным. В боевой обстановке каждое дело — важное, потому что все они вызваны необходимостью. Но есть и самые важные, которые решать должны наиболее опытные люди во взводе — я и старший сержант Тихомиров. А если он занят, мне придется брать в напарники кого-то другого или же вообще одному идти.

Первое предпочтительнее не только с точки зрения безопасности, но и с точки зрения ответственности. Рисковать собой в данной ситуации — это то же самое, что рисковать всем взводом. И потому я предпочел взять с собой напарника. Тем более, если напарником будет штатный сапер взвода, это еще одна гарантия безопасности.

— Мослаков!

— Я, товарищ старший лейтенант!

— Ты где?

— На десять шагов впереди основной линии.

— Выходи к своему отделению, принимай командование. Я Колобкова забираю.

— Понял. Выдвигаюсь.

И никаких вопросов, не говоря уже о возражениях. В боевой обстановке лишние вопросы ни к чему. Если командир решает что-то сделать, значит, это необходимо.

— Колобков! Ко мне!

— Иду, товарищ старший лейтенант. Я рядом.

Рядом в нашей ситуации — понятие относительное, потому что измеряется не расстоянием, а необходимой осторожностью. Видимо, именно потому младший сержант передвигался до меня почти две минуты. Он находился впереди взводной линии и возвращался, стараясь никак себя не обнаружить. И, если я обучен «бегать ползком», оставаясь неслышимым, то это вовсе не значит, что каждый боец моего взвода имеет такую же способность. А это именно способность, потому что такой метод передвижения отработать можно только частично. А все остальное идет от природы. Может быть, от конституции человека, может быть, еще от чего, не берусь судить. Но по скорости ползания со мной во взводе никто сравниться не может. Стараются не отставать старший сержант Тихомиров и еще пара бойцов. А остальные просто не в состоянии соблюдать ту же скорость при полной незаметности и неслышности.

Но незаметность и неслышность присуща всем бойцам, независимо от скорости перемещения. Нет у нас во взводе таких, кто мог бы выдать своим передвижением товарищей. Будут ползти медленно, не будут слышать сами себя, и это считается достаточным для скрытного передвижения. Причем на тренировках солдаты ползают без шлема, в котором наушники частично скрадывают звуки, и допустима некоторая доля самообмана. Ползать в шлеме начинают после того, как научились бесшумно передвигаться. Тогда уже каждое движение совершается автоматически.

Глава четвертая

Я выбрал себе в напарники младшего сержанта Колобкова не потому, что он умеет ползать лучше других. Он умеет ползать скрытно. Я помню случай, когда Колобков снимал мины перед самым носом у бандитов так, что они, заметив его, могли бы достать младшего сержанта прикладом. Но он все сделал предельно аккуратно. И работу выполнил, и сам остался незамеченным, и потому — невредимым.

Мне требовалось передвигаться к каменному брустверу, за которым, видимо, был выкопан большой окоп через минные заграждения. И здесь лучшего помощника, чем младший сержант, найти было трудно. Может быть, только старший сержант Тихомиров в силу своего опыта мог бы сравниться с Колобковым, но Тихомиров был занят точно такой же работой на другом фланге, и мне не хотелось его снимать оттуда, хотя ползать он умел быстрее младшего сержанта.

Нам в данном случае скорость была и не особенно важна. Нам необходимо было дело сделать — ликвидировать последнего бандита, скорее всего, самого опасного из всех, что встретились нам нынешней ночью. И ликвидировать его должен именно я, как командир взвода. Это необходимо для того, чтобы позже с полным основанием отдавать команды и быть уверенным в их исполнении.

Авторитет командира для бойцов взвода очень важен. Даже более важен, чем для самого командира. Для самого командира авторитет — это, по большому счету, элемент самолюбования. А для солдат это пример для подражания, уважение и готовность идти за авторитетным человеком, может быть, даже на смерть. Хотя после первой чеченской войны, когда войска спецназа ГРУ формировались наспех из бойцов других родов войск и без подготовки отправлялись в бой, каждая солдатская смерть в наших рядах считается чрезвычайным событием, и вина за такую смерть полностью ложится на прямого командира. Если солдат позволил себя убить, значит, он был плохо подготовлен. А кто его готовил? Командир. Значит, командир и должен отвечать…

Не знаю, как в других подразделениях, но у нас в батальоне мне неизвестно ни об одном случае гибели солдат во время боевых действий. Ранения были. И у солдат, и у офицеров. Но «груз двести»[9] батальон не отправлял ни разу.

Я в уровне подготовки своих солдат был уверен. Но в деле они меня ни разу не видели. Просто отдавать команды — это одно дело. И совсем другое — действовать самому. Сейчас случай был удобный. К тому же у меня было опасение, что эмир с татуировкой на предплечье — серьезный боец. И я не желал рисковать солдатами, отправляя их на его уничтожение. Я предпочитал действовать сам.

Дожидаясь младшего сержанта Колобкова, я проверил свою малую саперную лопатку — известное в спецназе ГРУ оружие ближнего боя. Лопатка была предельно острой. Я никому не доверял ее заточку, как никому не доверял свой японский заточной станок. Японцы вообще лучшие в мире специалисты по изготовлению холодного оружия и по его заточке. Во-первых, они делают самую жесткую в мире сталь, во-вторых, заточку этой стали проводят не абразивными кругами и даже не алмазными брусками, что для такой жесткой стали убийственно, а только керамическими кругами, имеющими минимальное зерно.

Мой заточной станок имеет именно такие круги. А сама лопатка в дополнение к хилой заводской закалке была закалена вручную моим знакомым кузнецом, которому я время от времени делаю заказы. То на такую же малую саперную лопатку, то на эксклюзивный боевой нож, то еще на что, например, на комплект S-образных метательных ножей, поскольку ни меня, ни моих коллег — офицеров спецназа — стандартные метательные ножи, совершающие в полете немыслимые кувырки, не устраивают.

S-образные ножи выковываются из лезвий двух опасных бритв, которые спаиваются посередине. А заточка выполняется таким образом, что при любом попадании нож своей тяжестью наносит опасную рубяще-резаную рану.

Я однажды увидел такой нож у ветерана спецназа ГРУ дома, в коллекции других ножей. Он для наглядности дал мне этот нож на несколько дней. Я отнес его к знакомому кузнецу с просьбой сделать такой же. Опасные бритвы тоже принес, для чего мне пришлось потратить день, объезжая все подряд магазины в областном центре. Тем не менее бритвы я нашел и скупил все, что имелись там в наличии.

Сейчас я носил на правом предплечье кассету с тремя такими ножами, потому что ножи я метаю левой рукой, так же, как и бью. Хотя стреляю, как правша, упирая приклад в правое плечо и прищуривая левый глаз. То есть левша я только наполовину. В отношении стрельбы я полноценный правша.

— Товарищ старший лейтенант, младший сержант Колобков по вашему приказанию прибыл.

— Со мной пойдешь. То есть впереди меня. Будешь мины высматривать. Если не дезактивируешь, мне сообщай, чтобы я осторожность соблюдал. Торопиться не надо. Успеем. Только маячки оставляй, чтобы потом искать легче было. Лопатка у тебя хорошо заточена?

Я убрал в чехол за спину свою лопатку. И не стал застегивать клапан чехла.

— Тихомиров перед выездом у всех проверял. Насчет моей даже не поморщился…

— Хорошо. Будь готов работать. Клапан чехла расстегни. И — за мной! Обгоняй по ходу дела. Я не буду торопиться.

Я, в самом деле, не торопился. И, легко преодолев первые пять метров, не забывая даже на этих метрах об осторожности и внимательно вглядываясь в места, куда буду ставить сначала локти, а потом колени, я остановился, давая возможность младшему сержанту занять место ведущего. Он не очень быстро, но все же на это место вышел.

— Правее сворачивай… — подкорректировал я направление его движения.

— Куда ползем? — своим вопросом Колобков напомнил мне, что я не провел с ним инструктаж. Это дело, конечно, необязательное, что от сапера требуется, я ему сообщил, тем не менее на случай если произойдет что-то со мной, напарник должен за меня завершить работу.

— Должны будем выйти за спину эмиру за бруствером.

— А если он сидит, прислонившись к брустверу спиной?

Так эмир, в моем представлении, и сидел.

— Значит, выходить будем не за спину, а в лицо. Это не так страшно, как думается…

Я вообще давно уже знал, что страх бывает присущ каждому человеку. Только один умеет его перебороть, другой не умеет. Каким угодно способом, по любой причине, от стыда ли перед другими солдатами, от стыда ли перед собой, от желания ли выпендриться, но боец обязан его перебороть. Но страх, известное дело, давит на сознание только до того, как ты начинаешь действовать. С началом действий любой страх пропадает. И своим бойцам я это многократно объяснял. И потому решил, что младший сержант Колобков меня понял.

Но он вообще всегда был человеком одновременно и решительным, и осторожным. То есть в нужный момент мог проявить необходимое качество. Когда обстановка требовала осторожности и неторопливости, например, при разминировании взрывного устройства, младший сержант проявлял терпение и осторожность, а если требовалось нанести решительный удар, он не стеснялся и не зажимался от страха. Это проверено делом. Для Колобкова это уже третья командировка в составе взвода на Северный Кавказ.

Начало пути младший сержант полз довольно резко. И я догадался, что он этот путь уже изучил и знал, что здесь опасаться нечего. И только когда я потребовал брать правее и подниматься выше по склону, Колобков после того, как приказ выполнил, сбросил скорость.

Я полз следом, отстав на положенные пять метров, которые в классической ситуации сохранили бы мне жизнь, если бы сапер активировал взрывное устройство. Осколки, или, как их еще официально называют, поражающие элементы, имеют обыкновение при взрыве под определенным углом отрываться от земли. И по мере удаления этот угол отрыва возрастает. Считается, что пятиметровая дистанция — достаточная для сохранения жизни ползущего вторым.

Кроме того, поскольку ползли мы по лесистому склону, я постоянно находился уровнем значительно ниже младшего сержанта. Это давало бы дополнительную гарантию безопасности, если бы не сообщение рядового Окунева о методе вывешивания бандитами мины МОН-200 на стволе дерева на уровне роста человека, но при этом с определенным уклоном вниз. То есть поражающие элементы должны не только подниматься, но частично поражать и нижнее пространство. В этом случае мне стоило полагаться только на крепкость шлема, бронежилета и противоосколочной ткани моего костюма.

Словно в ответ на мои мысли, младший сержант Колобков вдруг встал на колени, потом вытянулся во весь рост, что-то придерживая рукой, отодвинул лапу старой ели и сообщил:

— МОН-200 с электрическим взрывателем… — И сразу, не разрезая предварительно провода, залез с головой под ель.

То, что он не стал провода перерезать, было мне понятно. В последнее время мы часто стали встречать взрыватели, срабатывающие на размыкание сети. Стоит простой электромагнит, который во включенном состоянии держит один из контактов поднятым. Когда обрезают провод, электрический ток прерывается, контакт падает и замыкает систему взрывателя. Дальнейший результат понятен.

В данном случае мне оставалось только ждать, лучше без вопросов, и не нервировать сапера. Каждое его неловкое движение, вызванное желанием солдата ответить своему командиру, чтобы тот, упаси боже, не рассердился, может привести к трагедии.

Результата я дождался быстро. Вывинтить взрыватель оказалось делом более быстрым, чем недавнее ползанье по моему вызову. Младший сержант высунулся из-под еловой лапищи и улыбнулся:

— Так и есть, товарищ старший лейтенант, на электрическом взрывателе установлено. Похоже, на человека, что на скалу взобрался, было много возложено. Не было даже расчета на его возможную гибель. Никакого дублирующего устройства я не нашел. Но была надежда уничтожить всех нас. При этом мина, как я понимаю, установлена не сегодня, то есть не специально к нашему прибытию. Бандиты знали, что после нападения на связистов их в покое не оставят, и заранее начали готовиться к встрече. Одного я не понимаю, неужели они думают такую большую и сильную страну победить?

— Они сами этого не понимают. И, кажется, ни на что не надеются.

Отсутствие дубляжа взрывных устройств радовало. Оставался вопрос: знает или нет эмир о том, что последний его напарник бесславно погиб в своей яме, что стала могилой нижней части его тела. Звук выстрела дальнобойной винтовки эмир наверняка слышал. И мог предполагать, что напарник стал добычей снайпера. Хотя понять, что стреляет именно дальнобойная винтовка, было так же сложно, как понять, куда стреляют. Эхо начинало звучать сразу после выстрела, легко обрастая шумом и грохотом, словно цепляя их на себя, но этот звук, срываясь со склона, быстро поглощается лесом. И разобрать, что это был за выстрел, сложно даже тренированному уху.

Я бы лично посчитал, что стреляла противотанковая пушка, уже давно снятая с вооружения, потому что современные танки из такой пушки бить бесполезно. Однако в Сирии и в Ираке, я слышал и даже видел сюжет в Интернете, эти пушки еще используются, хотя чаще всего против бронетранспортеров или боевых машин пехоты. Причем используются обеими воюющими сторонами.

Эмиру вовсе не обязательно было увидеть своего напарника убитым. Ему, вероятно, достаточно было вытащить трубку и нажать только одну кнопку, чтобы поговорить. Трубки есть у всех, в том числе и у бандитов. Но вот работает ли в данном районе сотовая связь, я, откровенно говоря, не знал. Хотя знал, что именно эта банда уничтожила бригаду монтажников и инженеров линий сотовой связи.

Я вытащил свою трубку и проверил. Связи, к моему счастью, не было. Это опять же давало нам преимущество в технологическом оснащении и практически сводило к нулю шансы любого бандформирования, которое попытается нам противостоять. Поскольку наша связь от экипировки «Ратник» работала безупречно. А в современной войне это решает многое. Хотя и наличие связи ставить во главу всего невозможно. Совсем недавно мы даже мечтать о такой связи не могли и обходились знаками. И тем не менее всегда оставались победителями в войне с любыми бандитами. Наверное, главное все же сводилось к боевой подготовке и к внутреннему содержанию каждого в отдельности бойца. Не зря в спецназе ГРУ последнему всегда уделялось большое внимание.

— Колобков! Двигаемся дальше. Еще двадцать метров тем же курсом, после чего начинаем совершать поворот. Я подскажу, когда…

— Понял, товарищ старший лейтенант…

«Понял» — это автоматически означало продолжение движения. И младший сержант продолжил его в том же темпе. Через шесть метров снял и дезактивировал светошумовую мину, о чем сообщил мне, а дальше мы уже вышли на такой уровень высоты склона, где, согласно моим предположениям, минирования быть не должно. Но саперу я свои соображения не высказал, поскольку не знаю соображений бандитов, а их соображения вполне имеют право от моих кардинально отличаться. И они отличались, как я понял после нового сообщения Колобкова:

— Товарищ старший лейтенант, есть еще две светошумовые мины, причем задействованы от одной «растяжки». Стоят друг от друга на расстоянии пяти метров. «Растяжка» по еловым лапам тянется, на уровне от метра до полутора метров от земли. Рассчитана на тех, кто пешком передвигаться будет, даже если не в полный рост. Легкого пригибания будет недостаточно. Не понимаю, зачем наставили столько светошумовых мин! Они же не убивают…

— Светошумовые мины выставили, возможно, потому, что сами бандиты любят убивать. Слепых и глухих, не имеющих возможности оказать сопротивление. Но, возможно, все проще объясняется — что было под рукой, то и поставили.

— Не через три границы же они столько мин с собой тащили!

— Вопрос ко всем саперам взвода: сколько выставлено СВУ?[10]

— Меньше четверти от общего количества, — ответил за всех младший сержант Колобков.

— Тротиловые шашки тоже через три границы тащить рискованно. Да еще вместе со взрывателями. И самим опасно, и найти могут, если будут искать. Я так думаю, что в банде был человек, знающий месторасположение старого бандитского схрона. Может быть, даже сам эмир. Или кто-то из убитых бандитов. Среди первых, что в засаде сидели, были дагестанцы? У кого документы уничтоженных?

— У меня документы, товарищ старший лейтенант, — доложил сержант Коробков. — Но я их только мельком просмотрел. Четыре дагестанца и один чеченец. Все пятеро — местные.

— Остальные иностранцы, значит… Скорее всего, и эмир иностранец. Местных использовал, как «пушечное мясо». Выставил их впереди минного поля, чтоб отступить не вздумали. Мудрое решение. Только эмир не рассчитывал на быстрое уничтожение своей засады. Думал, будет бой. Он и сейчас со своей судьбой, скорее всего, не смирился. Рассчитывает дать нам отпор после взрыва нескольких светошумовых мин.

В голову пришла идея. Мне лично она показалась достаточно интересной.

— Коробков, Аркадий… Подготовь одну светошумовую мину и свое отделение вместе с другими солдатами взвода к взрыву. Обеспечь безопасность бойцов. Покажи, как от света прятаться. Не забудьте микрофоны зажать.

От вспышки белого магниевого света лучше всего было прятаться, уткнув глаза в локтевой сгиб. Стандартные наушники шлема в некотором роде заменяли беруши и не допускали прямое поражение звуком, но при этом требовалось зажать в ладони микрофон, что на коротком «поводке» шел от шлема к уголку рта.

— Когда взрывать?

— По моей команде. Сначала доложишь о готовности…

— Понял. Сделаю.

Мы с Колобковым поползли дальше. И скоро я, ориентируясь на карте в планшетнике, куда занес отдельной отметкой каменный бруствер, дал новую команду:

— Шурик… Колобков… По дуге начинай плавно поворачивать левее. Не резко, а по дуге, одновременно продолжая движение вперед.

Младший сержант не ответил, но не только планшетник, а и естественная видимость показала, что он начал выполнение приказа. Траекторию нашего движения я наметил только мысленно, не отмечая ее на карте, потому что всякие скальные выползни, минные заграждения и даже естественные неровности склона могли эту траекторию изменить — мы же ползли не по размеченной дорожке стадиона. И сейчас в движении я время от времени бросал взгляд на монитор, чтобы проверить, как мы идем, поскольку планшетник показывал всех бойцов взвода и тех, что остались у меня за спиной, и Шурика Колобкова, ползущего впереди. И я выверял направление.

Через пять минут движения я дал новую команду:

— Круче забирай влево. Мы уже достаточно зашли в тыл эмиру. Отсюда он нас не ждет.

— Товарищ старший лейтенант, — сообщил младший сержант Юра Соломатов. — Вижу вас в прицел. И вас, и Колобкова. Но эмира не вижу. Наверное, лес перед бруствером густой — стволы сплошную стену создают.

— Стрельнуть не вздумай. А то из меня две половины останутся. Просто подстраховывай нас…

— Я палец со спускового крючка убрал. Только смотрю…

Вообще-то в своих не рекомендуется прицеливаться даже из незаряженного оружия. Но необходимость иногда бывает выше установленного порядка. А сейчас была такая необходимость, чтобы снайпер страховал нас, осматривая пространство вокруг. Конечно, зная, что противник у взвода остался только один, можно было махнуть рукой на осторожность, но в спецназе ГРУ она всегда считается нелишней. И потому я приказал снайперу выполнять страховку.

Ползать обычно приходится вперед головой. Пока мы ползли вверх по склону, это было естественно. Но потом начался спуск, при котором ползти нам пришлось точно так же вперед головой, потому что иначе сложно контролировать ситуацию впереди себя. Хорошо еще, что была возможность выбора спуска. Выбирал его младший сержант. Колобков предпочел спуск более пологий. Это еще одна из причин, по которой мне не стоило заранее наносить в карту на планшетнике предполагаемый маршрут. Его пришлось бы многократно исправлять. А так, для отчетности, я легко вычерчу маршрут уже после завершения операции.

К каменному брустверу мы подползали сбоку. И подползли настолько близко, что уже могли даже в ночи увидеть, что с флангов бруствер точно так же защищен каменной стеной, хотя и не имеющей бойниц. Скорее всего, бойницы делались только по фронту. Может быть, по своему правому флангу бойницы бандиты и делали, поскольку там можно было подойти более незаметно, прячась за неровностями подъема. Но нас, спускающихся по склону, внимательный наблюдатель уже мог заметить.

Но наблюдателя за бруствером не было. Тепловизор моего бинокля по-прежнему показывал там наличие одного человека, сидящего вплотную к фронтальной стене, скорее всего, прислонившись спиной.

— Колобков! Притормози, — потребовал я шепотом.

Младший сержант остановился и замер без движений.

Я же двинулся вперед, обогнал его, беззвучно пробравшись рядом, и оказался под самой стеной, перед ее углом. План действий я не выдумывал, предпочитая действовать по ситуации. А сама ситуация была такой, что при атаке с тыла на бруствер у эмира мог оказаться в руках автомат с опущенным предохранителем, и он имел возможность дать очередь в меня или в младшего сержанта. Конечно, бронежилеты и каски прикрыли бы нас, но бронежилет не прикрывает все тело на сто процентов, да и удары пуль в сам бронежилет очень болезненны и опасны.

Была возможность стрелять с дистанции, оставаясь невидимым. То есть зайти в тыл еще глубже и воспользоваться тем, что бруствер — не бастион и не прикрывает стрелков с четырех сторон. Это был вариант, но мне он нравился меньше, потому что мне претило такое хладнокровное убийство. Это сильно напоминало нападение из-за угла. К тому же я не случайно проверял перед выходом со своей позиции свою малую саперную лопатку. И потому я выбрал другой вариант.

Уже на месте, под стеной, я приготовил лопатку, потом максимально прижал микрофон к губам и тихо прошептал:

— Коробков, взрывай на счет три! Раз…

Сержант два остальных счета вел сам, а мне этого времени хватило, чтобы, пригнувшись, совершить два шага в сторону фронтальной стены бруствера.

И в это время прогремел взрыв. Даже два одновременных выстрела «Корда» не шли ни в какое сравнение со взрывом светошумовой мины. Но эхо, стремительно взлетев, быстро погасло в лесу. Однако светло в ущелье стало, как днем.

Огненный столб поднимался слева от меня. Но я в ту сторону не смотрел, хотя расстояние и позволяло. Здесь можно было потерять зрение, но лишь на одну-две секунды. И тут же я увидел и услышал одновременно какой-то шум за бруствером. Над камнями показалась голова, бандит пытался что-то рассмотреть впереди. Он шагнул к середине фронтальной стены. Но взгляд на световой столб лишил его зрения как раз на две секунды. Не воспользоваться этим было грех. И я воспользовался, тем более что сам этого момента ждал.

В левой, ударной руке у меня уже была зажата лопатка. Как раз таким образом, как берут в руку топор. Правая рука оперлась о бруствер, последовал толчок одновременно рукой и ногами, я взлетел над бруствером и из этого положения нанес короткий рубящий удар под основание черепа. Я умышленно старался перерубить шейный позвонок. Но, видимо, потерявший на короткий момент зрение человек не сильно этого испугался, знал, похоже, что это быстро пройдет, и то ли почувствовал, то ли услышал, может, просто ощутил движение за спиной, и начал оборачиваться вместе с автоматным стволом.

Но ни сам он, ни автомат завершить движение не успели. Если я бил в шею, а человек обернулся, то удар пришелся сбоку в горло. Шейный позвонок лезвие лопатки тоже достало и легко перерубило. Голова держалась на шее всего несколько секунд. И даже глаза смотрели на меня еще вполне зряче, с некоторым удивлением. Потом голова свалилась за спину, а оставшееся безголовое тело не свалилось назад, а винтом свернулось и упало под стену.

А я после прыжка сначала попал животом на прочную каменную стену и лишь потом соскользнул с нее и оказался по другую сторону бруствера в большом овальной формы окопе, который солдаты, когда им приходится такой рыть, называют «братской могилой». Вокруг было все еще светло. Огненный столб в небе плавно менял окраску, из белого постепенно превращался в красный. Высота светящегося столба, как я знал из предыдущего опыта, уменьшилась за это время почти на четверть.

— Готово! Классно, товарищ старший лейтенант, отработано! — с восторгом оценил мою вылазку младший сержант Колобков.

Я всегда стесняюсь комплиментов и потому предпочел промолчать. Просто, пряча смущение, двинулся туда, куда направлялся убитый, и нашел бойницу, за которой был установлен крупнокалиберный пулемет. От пули такого пулемета ни один бронежилет спасти не в состоянии. А если бы солдаты взвода попали на скопище светозвуковых мин, ослепли и оглохли, они представляли бы для пулеметчика прекрасную цель. Почти тренировочную, как в тире, где стреляешь на выбор и с быстротой прицеливания, которую сам себе устанавливаешь.

Крупнокалиберный пулемет был снабжен тепловизионным оптическим прицелом, хотя использовать прицел реально можно было, скорее всего, только для первого выстрела. Потом бы уже отдача мешала целиться. Оставалось удивляться, почему не пользовался тепловизором пулеметчик. Должно быть, слишком надеялся на минное поле и не предполагал, что кто-то сможет пройти через него. Да и надежда на напарника, который должен был активировать мины в критический момент, была, видимо, большой, несмотря на звучный выстрел снайперской винтовки «Корд». Но куда «Корд» стрелял, было неизвестно. Бандитов подвело отсутствие связи. Даже простейших переговорных устройств у них в наличии не было.

Я включил тактический фонарь и посветил сначала на отрубленную голову, потом на тело и только в последнюю очередь на правое предплечье убитого. Рукава камуфлированной куртки были закатаны выше локтя и обнажали сильно волосатую руку. Но волосы не могли скрыть цветную татуировку — надпись, красиво и со старанием выполненную арабской вязью…

Глава пятая

Операция была завершена успешно. Все бандиты уничтожены. В том числе и эмир — согласно документам, найденным у него в кармане «разгрузки», гражданин России, в недавнем прошлом житель Дагестана. Я вызвал на связь начальника штаба отряда майора Абдусалямова и коротко изложил ход всей проведенной операции. Майор предложил мне написать письменный рапорт и подыскать площадку для двух вертолетов следственной бригады. Рапорт вручить руководителю следственной бригады и с одним из вертолетов вернуться в расположение сводного отряда.

Дело было обычное, со следственными бригадами мне общаться приходилось многократно. После каждой практически операции, если не было необходимости срочно вылететь на другой объект, я, как командир взвода, подвергался допросу, можно сказать, с пристрастием. Впечатление всегда складывалось такое, будто меня и мой взвод подозревали в нападении на ни в чем не повинных людей, мирно отдыхавших в горах, и в их ничем не спровоцированном уничтожении. Но я привык эти допросы терпеть и относился к ним с философской сдержанностью. Обвинений, скажу прямо, к счастью следователей, ни мне лично, ни моим солдатам не предъявляли, и потому особо беспокоиться было не о чем. Скорее всего, сказывалась привычка следаков всех и во всем подозревать. Они всегда хотели показать свою власть. Это было главным, что меня не устраивало в сотрудничестве со следственной бригадой. Поскольку их власть над собой и солдатами своего взвода я признавать не желал и демонстрировал это откровенно.

Площадку для посадки вертолетов мы нашли только в самом ущелье, неподалеку от бывшего бандитского лагеря. Там место было свободно от леса и больших камней не наблюдалось. Хотя мне хотелось хотя бы раз посмотреть, как будут не высаживать, а по-настоящему десантировать следственную бригаду, на манер нашего недавнего десантирования с помощью пенькового каната. Если следователи носят погоны, они обязаны уметь десантироваться в любом месте и в любых условиях.

Но я понимал, что в следственной бригаде множество экспертов, которые не носят погоны и вообще не приспособлены для выполнения таких действий. И потому передал координаты площадки для посадки. Вернее, я передавал не координаты, я просто ткнул пальцем в точку на мониторе своего планшетника, а потом нажал одну из клавиш управления. На мониторе планшетника начальника штаба точка отметилась одновременно с моей картой, и в правом верхнем углу моего монитора появилась географическая привязка к местности, которая и является координатами. А пилотам вертолетов их уже передает сам начальник штаба, поскольку у меня с ними связи нет.

Вертолеты прилетели как раз к моменту, когда рассвело. В этот раз следственную бригаду возглавлял высокий и неимоверно тощий полковник юстиции по фамилии Джалилов, с тонкой и смешной полоской усов над верхней короткой губой. Полковник беспрестанно шмыгал большим носом и задавал мне официальные вопросы, которые, непонятно с какой стати, часто касались гибели бригады монтажников и инженеров линий сотовой связи. Я не сразу понял, что полковника Джалилова интересовало, пока не прозвучал прямой вопрос: были ли среди погибших мои родственники или друзья. Я ответил категорично:

— Допускаю, что сумел бы подружиться с ними, если бы умудрился прилететь в Дагестан на несколько часов раньше и спасти бригаду от гибели. Но прибытие моего взвода регламентировалось не моей волей…

— Ты хочешь сказать, старлей, что в момент уничтожения бригады тебя в Дагестане не было? Я правильно тебя понял?

— Так точно, товарищ полковник. Мне неизвестно точное время нападения, но, исходя из сообщения нашего начальника штаба при постановке боевой задачи, в этот момент мы находились в воздухе, и только летели сюда. А поименный список погибших мне предоставить не сочли нужным, и потому я не могу сказать точно, были там мои родственники или знакомые или таковых не было.

— Там был инженер связи Виктор Васильевич Сеголетов. Фамилия и отчество совпадают.

— Моего единственного старшего брата зовут Алексей Васильевич. А фамилия у нас не настолько частая, как Иванов, но и не самая редкая. Извините уж, если вас такой вариант не устраивает и по каким-то причинам не вписывается в вашу картину происшествия. Меня это, признаюсь, товарищ полковник, волнует мало. Я свое дело сделал на совесть, результатом доволен, особенно тем, что во взводе нет даже легко раненного солдата. Надеюсь, мне будет дана возможность как можно быстрее покинуть это место, поскольку взвод после дороги даже не имел возможности отдохнуть.

Полковник Джалилов одновременно и со мной разговаривал, и читал мой рапорт, с трудом, кажется, разбирая почерк. Когда он что-то не мог понять, то смотрел на меня, оттопыривал в мою сторону верхнюю губу вместе с полоской усов и показывал мне текст, прижав непонятное слово пальцем. Меня это только смешило. Принтер мы с собой на операции не возим и распечатать текст возможности не имеем. Пусть Джалилов радуется, что я не врач. Говорят, что для расшифровки написанного самым заурядным участковым врачом требуется недельная работа крупного дешифровального центра. Или же необходимо быть аптечным провизором, который обучен читать медицинские термины. И с помощью пациента иногда даже правильно догадывается, какое лекарство прописано в рецепте.

Я же с детства пишу разборчиво, хотя мелко и быстро, и потому полковнику сетовать следует исключительно на себя. Плохо в школе русский язык учил. Пусть и заканчивал когда-то, как большинство здесь, дагестанскую школу, где преподавание велось на одном из дагестанских языков. Русский все равно был обязательным предметом. Есть, кстати, языковой ценз и для государственных чиновников, к каковым следователи Следственных управлений при Следственных комитетах и относятся. При устройстве на работу кандидат должен показать качественное знание государственного языка. Хотя это все, вероятно, не критерий для жителей Дагестана, где каждая государственная должность имеет свой денежный эквивалент, идущий в личный карман вышестоящего чиновника. Здесь знание языка большого значения уже не имеет. Впрочем, местные порядки исправлять меня никто на Северный Кавказ не отправлял. Здесь без спецназа ГРУ должны разбираться.

Когда полковник Джалилов все же прочитал до конца мой по-армейски короткий рапорт, он сурово покачал головой и коротко посмотрел мне в глаза:

— Тебе, старлей, нравится отрубать людям головы?

— Каждому свое, товарищ полковник. Бандитам нравится головы отрезать, мне это не по душе. Я одним ударом отрубаю. И солдат своего взвода этому обучил. Малая саперная лопатка в этом случае легко заменяет топор.

— Да, жестокость порождает встречную жестокость, — полковник вздохнул.

— Я не вижу разницы между ударом лопаткой и выстрелом. С близкой дистанции произвести выстрел сложно. Особенно из автомата. Там противник всегда имеет возможность тебя опередить. И прицел к глазу не поднимешь. Ночью на короткой дистанции лопатка всегда надежнее.

— Может быть, может быть… — проворчал он. — Хотя есть здесь какая-то схожесть с головорезами-бандитами… Мне вот так видится — изощренная жестокость.

Мне показалось, что убедить полковника я не сумел, и потому продолжил:

— Бандиты отрезают головы или живым пленникам, или, что еще хуже, убитым людям. Мы бьем лопатками в схватке, когда и нас могут ударить или выстрелить.

— Но не сумел же он…

— Только потому, что я ему такой возможности не дал.

В это время полковнику позвонили. Он вытащил трубку, посмотрел на определитель номера и сразу ответил. Разговор велся на каком-то из местных языков, и потому я понял только одно слово, несколько раз произнесенное полковником — «генерал». Видимо, звонил следаку какой-то важный чин, большущий начальник. Но я вспомнил, что здесь не было сотовой связи, вытащил свою трубку, посмотрел.

У меня связи по-прежнему не было. Полковник тем временем разговор закончил, поймал мой удивленный взгляд и объяснил:

— У меня трубка спутниковой связи. Мне можно звонить даже с сотового телефона оттуда, где есть сотовая связь. Я, где сотовой связи нет, могу звонить только через спутник. Это служебная трубка. Полагается по должности при выезде в отдаленные районы, — последняя фраза была произнесена с гордостью и словно бы подчеркивала разницу между полковником Следственного комитета и командиром взвода спецназа ГРУ.

Я и сам эту разницу видел и признавал. Но трубку спутниковой связи решил себе приобрести. Для использования по оперативной необходимости. Слышал я от кого-то, что вполне надежную трубку можно купить тысяч за сорок-пятьдесят. Это вполне мне по карману. То, что стоит дешевле — ненадежно…

— Короче говоря, так, старлей, — продолжил полковник. — Ты сейчас со своим взводом улетаешь на одном из наших вертолетов, как было оговорено с твоим командованием. С собой забираешь тело Абумуслима Манапова…

— Это кто такой? — Мне что-то говорило это имя, но я не мог вспомнить, что именно. Хотя обычно я даже сложные для русского уха имена и фамилии легко запоминаю — связываю каждое имя с каким-то событием — так запоминается легче.

— Это тот самый эмир, которому ты голову отрубил. Вместе с головой заберешь. Ты отрубал, тебе и отвозить. Все справедливо. Тело эмира доставляешь в морг судебно-медицинской экспертизы Махачкалы. Там тебя встретят, груз примут. Расписку можешь не брать. Встретят те, кому следует. Других бандитов мы заберем сами. Знаешь, надеюсь, где судебно-медицинская экспертиза находится?

Все правильно. Я же смотрел его документы. Манапов — это убитый эмир. А не запомнил я, скорее всего, потому, что заинтересовался татуировкой. Отвлекся…

— Никак нет, товарищ полковник. Я Махачкалу вообще плохо знаю. Хотя город и небольшой. Я выбираюсь туда крайне редко, и только по большой необходимости. Последний раз был больше года назад.

— Вертолет полетит в ваш военный городок. Там тебе дадут машину. Ваш начальник штаба уже в курсе дела, он согласился помочь. Попроси водителя, который Махачкалу знает. Лучше кого-то из местных, есть у вас такие?

— Понятия не имею, товарищ полковник. Я же говорю, только сегодня прилетел. В любом случае по навигатору доедем.

— Боюсь, по навигатору придется через Хабаровск добираться. Лучше взять местного водителя. Адрес записывай…

— Я никогда не записываю. Говорите, я запомню.

— Попробую поверить. Сначала, значит, если со стороны вашего городка ехать, заезжаете на проспект Алигаджи Акушинского, потом сворачиваете налево на улицу Ахмеда Магомедова и едете до конца улицы. То есть до начала улицы. Дом 2 «а», корпус первый. Там республиканское патологоанатомическое бюро, попросту говоря, морг. Прямо к дверям подъезжай, там тебя встретят, чтобы тело вместе с головой забрать.

— Понял, товарищ полковник. Доставлю…

— Удачи тебе, старлей. Она тебе очень понадобится…

Я не обратил внимания на последние слова. Тем более полковник пробормотал их себе под нос, и я разобрал их только благодаря чуткому слуху. Мне бы задуматься, но я был рад побыстрее с полковником Джалиловым расстаться и потому не задумывался ни о чем…

* * *

В принципе поручение полковника было несложным, хотя я и не понимал его сути. Обычно вывозом тел убитых бандитов занимается сама следственная бригада, в состав которой, естественно, входит и патологоанатом. Но я связал это необычное и, судя по всему, срочное поручение с телефонным звонком полковнику Следственного комитета какого-то генерала, как мне подумалось, того же ведомства. Мне сути вопроса никто объяснять и не собирался, но, как человек военной разведки, я умел не задавать лишних вопросов. Так меня собственная служба приучила. А все мои догадки или предположения так догадками и предположениями и остаются.

На взвод был выделен один из двух прилетевших «Ми-8», который, доставив нас на нашу базу, должен был дозаправиться и вернуться за следственной бригадой и трупами, которые солдаты моего взвода уже показали следователям, но, к счастью, не имели времени переносить к вертолетам. Таким образом, эту не слишком приятную миссию мы оставили на совести следственной бригады. Пусть они поработают физически, потаскают трупы. Конечно, некоторые из них, разрубленные пополам пулями винтовки «Корд», выглядят ужасно, зато перетаскивать легче. А можно и вообще по частям переносить.

Вместимость «Ми-8» позволяла всем улететь одним рейсом, и даже тело эмира никоим образом нам не мешало. По моему приказу тело вместе с головой положили на одеяло, найденное в одном из гротов, и принесли в лагерь к стоянке вертолетов. Хотя времени после потери эмиром головы прошло уже много, вся кровь через перерубленное горло вытечь еще не успела, и одеяло быстро пропиталось бандитской кровью. Но «бортач»[11] вертолета, который командовал погрузкой, только рукой махнул:

— Воды на аэродроме сколько хочешь, вымою из шланга…

Если уж «бортач» был не против, почему должен быть против я! Так и полетели…

Вертолет приземлился на плацу военного городка сводного отряда спецназа ГРУ. Городок строили по типовому проекту, потому и плац заасфальтировали, как полагается. Но кому в боевой обстановке нужен плац, кто здесь будет строевой подготовкой заниматься? Лишнее открытое пространство.

И плац, недолго думая, переоборудовали в вертолетодром отряда, имеющего пять собственных боевых вертолетов — три «Ми-28Н», которые все привыкли называть «Ночным охотником», и два ракетоносца «Ми-8АМТШ» с вооружением, стандартным для «Ми-24» («летающим танком»).

Наши вертолеты, как правило, располагались на своей стоянке, а центральный посадочный круг был пустым. Именно туда нас и доставили. Признаться, я ожидал, что сразу подгонят и грузовик, на котором придется ехать в Махачкалу, чтобы доставить в морг тело. Но машины никакой не было. И потому, чтобы не держать чужой вертолет, тело эмира Абумуслима Манапова вместе с головой, как оно лежало на одеяле, так и выгрузили прямо на асфальт, не опасаясь асфальт кровью испачкать. Начнутся дожди, асфальт вымоется. Я по связи вызвал начальника штаба. Майор ответил виноватым тоном:

— Извини, Геннадий Васильевич, накладка вышла. Мне только что командир автороты звонил. У водителя дежурной машины, похоже, приступ аппендицита. Отправили его в санчасть, а оттуда сразу в госпиталь. Говорят, на операцию. Ты сам не сможешь за руль сесть?

— Я, товарищ майор, водительское удостоверение с собой не взял. Раньше как-то в каждую командировку брал. Но так уж случилось, что ни разу не понадобилось. И в этот раз решил не брать. Дома оставил…

— Товарищ старший лейтенант, — вмешался в разговор старший сержант Тихомиров. — У меня права с собой. Могу за руль сесть. Только я на грузовике не ездил никогда, хорошо бы на «уазике». С этим я знаком, справлюсь.

— Мне вот тут предлагают, товарищ майор…

— Я слышу. Кто это?

— Мой замкомвзвода, старший сержант Тихомиров.

— Пусть бежит в гараж, я позвоню туда, вам «таблетку»[12] выделят. Она тоже временно без водителя. А ехать на ней удобнее.

— Хорошо, товарищ майор. Я на вертолетодроме жду рядом с телом. Отправляю старшего сержанта за машиной.

И дал отмашку Тихомирову. Старший сержант приказание понял и побежал в гараж.

Я оставил четырех солдат первого отделения, чтобы они помогли загрузить тело эмира в машину, а остальных отправил в казарму отдыхать.

Пока ждали, уже рассвело почти полностью, хотя световой день еще не наступил. И я, сам не зная зачем, сфотографировал на планшетник татуировку на предплечье убитого эмира. Снимки сделал с разных ракурсов, чтобы видно было каждую точку.

Тихомиров приехал, тело было загружено вместе с окровавленным одеялом и уложено в салоне рядом с высокими носилками. Старший сержант отдал солдатам приказ оставаться в машине, на случай если самим придется разгружать.

— Обещали, что встретят… — хотел было возразить я.

— Здесь, товарищ старший лейтенант, тоже обещали, что машина будет, — стоял на своем старший сержант. И я махнул рукой, соглашаясь.

— Город не знаешь? — спросил я старшего сержанта.

— Только самый центр и некоторые окраины. В основном ближе к Каспийску[13].

Тогда я, вопреки опасениям руководителя следственной бригады, включил на планшетнике навигатор и выставил девайс на переднюю панель перед водителем. Меня, по крайней мере, этот навигатор ни разу не подводил не только в горах Северного Кавказа, но и в разных городах, где я пользовался им просто для проверки, имея в своей машине собственный интегрированный в музыкально-развлекательную систему фирменный навигатор.

На грузовике ехать от отрядного военного городка до Махачкалы чуть меньше часа. На «буханке» можно управиться за сорок минут, а если постараться, то можно и в полчаса уложиться. На разбитой дороге «уазик» чувствует себя уверенно, хотя сильной тряски при этом избежать невозможно. Но спецназовцев тряской не испугать, а мертвому безголовому эмиру все равно.

Мы выехали сразу. Начальник штаба у нас заботливый и предусмотрительный, он даже на КПП позвонил, и только мы подъехали к воротам, как они распахнулись. Раньше я с майором Абдусалямовым не встречался. Но за сутки успел оценить его деловые достоинства. Можно с таким начальником штаба работать продуктивно.

Старший сержант Тихомиров, как я без проблем сразу догадался, давно не садился за руль и, можно сказать, по вождению основательно соскучился. На незнакомой машине он освоился легко и затруднений не испытывал. Но поехал так быстро, не замечая ям и ухабов, что я даже сделал ему замечание:

— Ты так машину долбишь, что у покойника голова прыгать устанет и потеряется.

Это было равнозначно прямому приказу ехать аккуратнее, что старший сержант сразу и начал выполнять. Он умеет слышать приказы, не высказанные прямо.

Здесь, на дороге близ Махачкалы, где нет высоких гор, рассвело уже давно. Хотя время было утреннее, движения на дороге не было.

От военного городка мы отъехали около пятнадцати километров, когда впереди на дороге показалась машина ДПС. Инспектор стоял рядом с двумя, видимо, омоновцами, еще не переведенными, как большинство, в Росгвардию. Впереди машины ДПС стояли два черных внедорожника с наполовину заляпанными грязью государственными регистрационными знаками. Мне было просто интересно понять, где люди в такую жаркую сухую погоду грязь находят!

Водителей внедорожников, скорее всего, уже проверили и отпустили. Хотя автомобили с места тронуться не спешили.

Инспектор посмотрел в нашу сторону и, как мне показалось, в замешательстве спросил о чем-то омоновцев. Только после их ответа поднял жезл, останавливая нашу машину. Вообще-то машину с военными номерами останавливают обычно инспекторы военной автоинспекции, и мы вполне могли бы игнорировать жезл гражданского инспектора. Но ругаться ни с кем не хотелось, и я кивнул Тихомирову:

— Тормози, Андрюша.

«Таблетка» несколько раз взвизгнула тормозами и остановилась.

— К бою! — сказал старший сержант себе за плечо, где расположилось четыре солдата взвода. Я услышал, как щелкнули предохранители и лязгнули затворы автоматов. Сам я не спросил Тихомирова, чем была вызвана его команда, потому что сразу после слов Тихомирова успел обратить внимание на расстегнутую кобуру инспектора и на опущенный предохранитель на автомате того омоновца, что стоял дальше. У ближнего автомат был расположен ко мне левой стороной, и предохранитель на его оружии я не видел. Но ближний был, видимо, от природы левшой, его автомат должен был упираться в левое плечо, и потому предохранитель вместе с затвором прижимался к бронежилету с черной обшивкой.

Стоящие впереди внедорожники блестели полностью тонированными задними стеклами, за которыми легко могли спрятаться автоматчики. Но им пришлось бы в этом случае стрелять сквозь стекло или терять время на открывание дверей. А стекла в таких машинах обычно берегут, и потому я понадеялся на то, что стрелки во внедорожниках, если они там есть, постараются заднюю дверцу распахнуть. Возможно, там будет человек с гранатометом или, что еще хуже, с огнеметом. От такого выстрела можно спастись только очередью на опережение. И я приготовился, если возникнет необходимость, действовать по-боевому.

«Уазик» остановился. В нашу сторону двинулся только один инспектор ДПС или же человек в форме инспектора, что было, скорее всего, ближе к истине, поскольку инспекторы обычно не носят длинные волосы. Омоновцы остались позади «таблетки», но головы и стволы автоматов повернули в нашу сторону.

— Не выходи, Андрюша, из машины. Изнутри разговаривай… — приказал я старшему сержанту и вытащил из кобуры свой пистолет, собираясь положить его на колени.

— Может, лучше, наоборот, выйти? — предложил Тихомиров. — Там мент будет под моим контролем. И в случае чего прикрыться им от автоматов смогу.

Пистолет он в руки не взял, оставил руки свободными.

— Работай, как удобнее, — согласился я. — И не горячись, оцени ситуацию раньше, чем начнешь действовать.

Это могла быть простая проверка документов, хотя передвижные посты ДПС не имеют права останавливать на дороге даже простые машины, не говоря уже о военных. Даже машины простых граждан, согласно Положению о патрульной службе ГИБДД, останавливать должны только на стационарных постах. Исключение делается только в случае грубого нарушения правил дорожного движения или ввода на конкретной территории режима контртеррористической операции.

Пока такой режим в районе объявлен не был, иначе нас обязательно предупредили бы. Но я допускал и простую проверку документов. Просто ментам захотелось свою власть показать и остановить военных, с которыми у них давняя взаимная нелюбовь. Не только здесь, в республике, менты любят властью наслаждаться. Это всем ментам во всем мире свойственно, как бы они ни назывались — милицией, полицией, стражами революции, охранниками общественных порядка и нравов или еще как-то. В этом случае, проявив лояльность, мы могли бы разойтись миром и никого не убивать. Но это был лишь один из множества предполагаемых вариантов.

Мне сразу не понравилось многое в окружающей обстановке, я понимал, что это вполне может быть провокацией, направленной против армии. Нет гарантии, что где-нибудь в скалах не сидят операторы и фотографы и не снимают происходящее на фото- и видеокамеры. Какие-нибудь представители так называемой демократической прессы. Уже бывали подобные случаи, причем тогда пресса была иностранная. Могла и здесь оказаться такая же. Но провокации требовалось пресекать, чтобы они не повторялись впредь. Бинокль с тепловизором покажет местонахождение операторов, у которых придется отобрать отснятый материал и элементарно набить им морду. Камеры можно будет попросту разбить.

Но провокация могла быть любой. И вообще, откуда у такой провокации ноги растут, я пока еще не задумывался, у меня просто не было времени на анализ происходящего. Многое зависело от того, что менты хотят нам сказать. Или показать, то есть противопоставить. А противопоставить они могут многое. Я приготовился взять на контроль два черных внедорожника впереди и, не оборачиваясь, отдал в микрофон приказ солдатам:

— Бойцы, вас за грязным стеклом не видно. Вы в темноте машины. Не приближаясь к стеклу, наблюдайте за парнями в форме ОМОНа. Держите их на прицеле. В случае опасности — первая очередь прямо сквозь стекло. Потом можно и двери распахнуть. За вами контроль тыла… Я контролирую фронт и правый фланг, Тихомиров отвечает за левый фланг…

Глава шестая

Инспектор приближался. Он шел, как я видел в зеркало, неторопливо, вразвалочку, уверенный в себе и в своем праве, словно за спиной у него был взвод с автоматами наперевес, а впереди стоял танк с наведенным на нашу «буханку» орудийным стволом. Мне эта его самоуверенность не понравилась. И вообще инспекторы ДПС обычно работают парами, и вместе с парой инспекторов на дежурство временами выходит тройка омоновцев, а тут был только один инспектор и два омоновца.

Но танк, который инспектор себе придумал, видимо, все-таки был. Он представлял собой пару черных внедорожников, которые почему-то не торопились уезжать.

Я опустил стекло в своей дверце. Просто для того, чтобы не разбивать его. Наш «уазик» остановился рядом с машиной ДПС, в которой к моменту остановки никого не было, и никто не мог оттуда помешать мне стрелять. Я выставил наружу локоть, чтобы одним движением поднять компактный автомат 9А-91, выставить его наружу и с одной руки дать очередь по любому из внедорожников. Конечно, мне мог помешать глушитель. И вообще без него очередь была бы более впечатляющей. По крайней мере, люди поймут, что по ним тоже стреляют. Это умерит прыть большинства из тех, кто берет в руки оружие и чувствует себя после этого непобедимым героем.

Я аккуратно, не поднимая рук, незаметно для взгляда со стороны, свинтил глушитель и уложил его у себя за спиной на сиденье.

Инспектор тем временем подошел. Андрей Тихомиров выпрыгнул на дорогу, коротко козырнул. Его автомат остался лежать между сиденьем и двигателем, разделяющим водителя и пассажира переднего сиденья. Двигатель не успел нагреться настолько, чтобы передать тепло магазину автомата, и потому опасности такое место не представляло.

Старший сержант молча протянул инспектору свои документы и документы на машину. Я через раскрытую дверцу увидел, что инспектор носит майорские погоны. Это было уже нонсенсом. Майор в соответствии со своей должностью, по моим понятиям, обязан сидеть в кабинете, а не на дорогах документы проверять. Это усилило подозрение, что здесь не все чисто. Наличие майорской звездочки вовсе не значило, что инспектор был званием старше меня, и у меня была необходимость соблюдать субординацию. У ментов звания служебные, а не военные, и потому я не чувствовал стеснения перед этими погонами.

— Куда едешь, сержант, что везешь? — спросил инспектор Тихомирова. — Салон открой, задние дверцы, покажи…

Почему ему потребовалось заглянуть в салон через задние распашные дверцы, а не через боковую дверцу, мне лично было понятно. Позади стояли два омоновца с направленными в сторону нашей машины автоматами. И салон сразу стал бы прицельно простреливаемым пространством. Наличие тела в салоне могло бы вызвать вопросы. Никаких документов сопровождения у нас, естественно, не было. Но я вдруг отчетливо понял, что инспектор именно это бандитское тело и ищет. Это тело было кому-то необходимо. Не знаю почему, но оно было необходимо так, словно это был живой человек. Между тем я лучше всех других знал, что везу абсолютного «двухсотого», поскольку своей рукой срубил ему голову. И полковник Следственного комитета, думается, именно по этой самой причине — по необходимости забрать тело — попросил меня тело отвезти, хотя обычно все тела отвозятся вертолетом следственной бригады.

Конечно, простой инспектор ДПС не рискнул бы обыскивать военную машину. И даже документы проверять не рискнул бы. Майор остановил машину потому, что ждал транспорт из отрядного городка, который будет перевозить тело бандитского эмира. Возможно, ждал грузовик и потому сначала испытал некоторое замешательство, потому и консультировался у омоновцев.

Непонимание вызывало то, что обезглавленное тело не могло никого интересовать, с моей непросвещенной точки зрения. Одно дело, кто-то попытался бы отбить живого эмира. Но здесь и руководитель следственной бригады, и другие следаки видели, что эмир — абсолютный «двухсотый» и спасать уже некого.

— Обратитесь к моему командиру, товарищ майор, — спокойно сказал Тихомиров. — Он, если у него будет хорошее настроение, может быть, и разрешит вам в машину заглянуть.

— Да плевать я хотел на всяких спецназовских старлеев! — неожиданно высоко и пронзительно, почти по-поросячьи взвизгнул инспектор. — Они мне не указ! Я тебе сказал: машину открывай! Задние дверцы. И быстро…

Майору снизу не было видно мои погоны, тем более они были скрыты бронежилетом. И вообще он даже не удосужился посмотреть на меня, тем не менее он знал, что в кабине сидит старший лейтенант спецназа.

Старший сержант Тихомиров точно так же, как я, прочитал ситуацию. И точно так же понял, что происходит.

— Ну, если так нахально просишь, пойдем, майор! — сказал вдруг старший сержант. И грубо, двумя руками подтолкнул крупного и тяжеловесного инспектора в сторону задних дверок. Я легко понял, что от омоновцев Андрей прикроется телом майора, но, если в двух черных внедорожниках есть вооруженные люди, они будут иметь возможность стрелять старшему сержанту в спину. И потому он пожелал перейти за машину, где противник будет только с одной стороны.

— Ты что себе позволяешь, сопляк! — взвизгнул майор еще громче. В голосе его опять сквозили настоящие поросячьи нотки. Ему, видимо, нестерпимо хотелось полного уважения, а тут какой-то старший сержант так грубо с ним обходится, да еще и разговаривает неподобающим образом. Майор только что чувствовал себя хозяином положения, а тут кто-то не пожелал его таковым видеть. Есть отчего возмутиться…

А я радовался, что «буханка» имеет такие большие зеркала заднего вида. И хотя они вертикальные, тем не менее имеют достаточную ширину, чтобы мне, совсем немного сместив голову, можно было увидеть все, что нужно.

Я увидел момент удара, нанесенного Андреем Тихомировым как раз в тот момент, когда майор схватился за пистолет. Но вытащить его из кобуры он не успел. Старший сержант ударил коротко и резко основанием ладони снизу в челюсть. Этого удара инспектору вполне хватило для полной «отключки». Но упасть ему старший сержант не позволил, подхватив под широкий брючный ремень и взяв перед собой в виде живого щита.

Очередь успел дать только один из омоновцев. В ментовскую спину, прикрытую бронежилетом. Но эта очередь была короткой не потому, что омоновец так стрелял. Она была короткой потому, что автоматы выпали из рук одновременно того и другого омоновца. Мои солдаты стреляли из салона сквозь заднее стекло с категоричной точностью, словно ставили точки в конце письма.

Что дальше происходило позади нашей машины, я не видел, поскольку резко переключился на контроль фронта. И сделал это вовремя, потому что при звуке автоматных очередей в ближнем внедорожнике распахнулись сразу три дверцы, выскочило три человека: двое с автоматами, один с пистолетом.

Последний дал неприцельный выстрел в сторону «уазика», попал точно в воздух рядом с машиной, но прежде, чем я свалил его очередью, успел поднять верхнюю часть задней дверцы. Дверца была двойная, верхняя часть поднималась, а нижняя опускалась. Но опускать нижнюю нападавший не стал. Нижняя служила бруствером и упором для гранатомета РПГ-7, что высунулся из салона всей своей длиной[14].

Но мой автомат уже начал стрелять. Сначала он уронил прямо на «выстрел»[15] человека с пистолетом, открывшего дверцу. И потому гранатометчику потребовалось время и усилие, чтобы столкнуть упавшее тело и освободить оружие. Для этого ему понадобилось самому высунуться вперед. А это была потеря времени. Мне этого вполне хватило для короткой, в два патрона, очереди, после которой и гранатометчик навалился грудью на нижнюю часть задней дверцы. На всякий случай я очередь продублировал, размозжив гранатометчику голову.

Двое с автоматами стреляли в меня и даже пробили пулей зеркало заднего вида «буханки» с моей, пассажирской стороны. Но я оказался более точным и расчетливым. Они готовы были стрелять сами, но оказались не готовы к тому, что стрелять будут в них — откровенно растерялись, и потому оба попытались, на мой профессиональный взгляд, на удивление неуклюже залечь на совершенно открытом месте, не сообразив, что я в кабине «уазика» сижу все же достаточно высоко. Объяснять им, как необходимо прятаться, я желания не имел и просто расстрелял их раньше, чем они смогли попасть в меня.

В это время из первого внедорожника выпрыгнул еще один человек с пистолетом и попытался прицелиться в меня, тоже довольно неуклюже держа оружие двумя вытянутыми вперед руками. Непонятно, кто учил его так вытягивать руки при стрельбе.

Вообще-то, когда стреляют с двух рук, их держат согнутыми в локтях. Это не только устойчивость ствола, это еще и защита груди при встречном выстреле. Думаю, учил его тот, кто сам никогда не бывал в боевой обстановке.

Этого стрелка из машины, мне показалось, просто вытолкали. Внедорожник еще до первого выстрела из пистолета резко сорвался с места и умчался по дороге к повороту, отвлекая внимание моего противника, который машинально испуганно обернулся. Я дал в него очередь, кажется, даже попал, поскольку он упал на одно колено, потом я уже прицельной очередью положил человека с пистолетом на дорогу. И снова хотел взяться за удаляющуюся машину, но дорога резко нырнула под гору, а потом вообще свернула за скалы. Я хотел опустить автомат, но тут сорвалась с места, желая убежать от судьбы и ответственности, вторая машина.

Этой я не позволил удалиться. Задняя дверца была все еще открыта, и я хорошо видел на фоне светлого окна темный контур водительского сиденья. Внедорожник после моей очереди пару раз нервно «вильнул» и резво, почти радостно, улетел под откос. Высота там была около десяти метров.

Я ждал взрыва, но его не последовало. Машина, видимо, просто разбилась. Водитель, даже если и выжил после моей очереди, едва ли уцелел после падения.

Я выпрыгнул из машины, надеясь по горячим следам узнать у инспектора ДПС, что ему от нас было нужно. «Горячая» обстановка часто раскрывает самые молчаливые рты. Особенно, когда в рот вместе с выбитыми зубами вставишь ствол оружия. Я надеялся, что слабые пули автомата «АКС74У», обычного для омоновцев оружия, не пробили тяжелый бронежилет инспектора.

Но старший сержант Тихомиров уже не держал майора за пояс. Тот лежал на спине, широко раскинув жирные руки, а из-под его головы вытекал большой ручей крови. Видимо, одна из пуль омоновца попала майору в затылок. Допросить нам было некого…

* * *

Я сразу по завершении инцидента вызвал по системе связи начальника штаба сводного отряда спецназа ГРУ, чтобы, как положено, доложить о происшествии. Майор Абдусалямов отозвался сразу, словно ждал моего вызова. И только цокал языком, выслушивая мой доклад. А когда я закончил, спросил:

— А зачем тебе понадобилось отвозить тело в морг? Не могу понять такой инициативы. Необходимости не вижу. Обычно следаки сами это делают. Ты что, хорошо знал убитого?

— Мне, товарищ майор, понадобилось? — удивился я. — Руководитель следственной бригады сообщил мне о том, что я должен это сделать, как о решенном факте. И даже на вас сослался, сказал, что вы будете мне содействовать. По большому счету, это можно было понимать как ваш приказ. А я с этим эмиром раньше ни разу не встречался и даже ни разу до минувшей ночи не пытался убить его.

— Да, мне позвонил генерал Рамазанов из Следственного комитета, сказал, что ты вызвался доставить тело в морг, и просил меня посодействовать тебе с обеспечением автотранспортом. Ладно. Здесь какая-то хитрая комбинация Следственного комитета или еще кого, я не знаю. С этим еще предстоит разобраться. И будем разбираться. Ты где сейчас находишься? Место перестрелки не покинул?

— Я на месте. На дороге. Перед тем как вызвать полицию, хотел с вами, товарищ майор, поговорить. Хотя бы в известность поставить.

— Полицию не вызывай. Я вызову оперативную бригаду ФСБ. И пошлю на дорогу на всякий случай твой взвод. Если что, они за тебя вступятся и в обиду не дадут.

— Полиция уже сама, кажется, едет. Кто-то без моего согласия вызвал. Слышу звук полицейских сирен. Звук приближается со стороны Махачкалы. И еще какой-то звук… Сирены другого калибра. Наверное, «Скорая помощь». Только здесь уже помогать некому… Вызвать мог только кто-то из людей, что были в уехавшем внедорожнике. Больше некому. Или менты сами заранее ждали вызова и выехали, не дождавшись сигнала. Это тоже вариант. Ждали, что их вызовут после уничтожения офицера спецназа, видимо, по недоразумению, и не могли предположить, что здесь произошло в реальности. По их расчетам, я должен был ехать только с водителем. А водители обычно ездят безоружными. Похоже, что меня приговорили, но исполнить приговор не получилось.

— Ладно. Сильно с ними не конфликтуй. Постарайся никого не расстреливать. Если, конечно, не возникнет острой необходимости. Я звоню в ФСБ. Они обычно имеют возможность свою бригаду вертолетом высылать. Им только до своего аэродрома доехать. Но они с «мигалками» по городу гоняют. Быстро прилетят. Жди. Если будут со стороны ментов какие-то каверзные вопросы, отсылай ко мне. Можешь даже мой телефонный номер дать. Запоминай… — Он продиктовал. — Я отвечу так, что больше спрашивать не захотят…

Я давно знаю, что у ментов существует своего рода клановость. Когда одни менты покрывают других. И если кто-то застрелил мента, то от других ментов ждать доброго и честного отношения к себе не приходится. О снисходительности и обстоятельствах в этом случае лучше вообще не заикаться. Наверное, и майор Абдусалямов тоже знал эту отличительную особенность, когда московский мент горой встанет, чтобы отстаивать интересы коллеги по службе из Дагестана. И наоборот…

И потому меня удивило поведение ментовской бригады. Со мной уважительно поздоровались за руку, с моими солдатами тоже. Но до этого посмотрели на инспектора ДПС с майорскими погонами и на тела омоновцев, которых чуть не с разбега начал снимать на свою камеру фотограф оперативной бригады. Объяснение со стороны руководителя следственной бригады старшего следователя подполковника Шахмарданова из республиканского управления МВД прозвучало почти сразу, меня оно вполне устроило, поскольку не обещало развития конфликта:

— Мы за этой бандой уже два месяца охотимся, — сообщил мне подполковник, широко и радостно улыбаясь во всю ширину своего, не скажу что узкого, лица. — Раньше они большегрузные фуры грабили. На разных дорогах. И в Дагестане, и в Чечне. Обычные абреки, которые работать не хотят и не умеют. Они умеют только воровать и убивать. Теперь вот на риск пошли — решили на военную машину напасть. К нашему и вашему счастью и своему несчастью. Наверное, рассчитывали оружием поживиться. Или патроны к концу подходили. Где им запас пополнять? На склады их не пустят. Там охрана серьезная…

— Скорее всего, так дело и обстояло… — согласился я, не заостряя внимания на теле убитого эмира. Абсолютный «двухсотый» приехавших ментов, кажется, вообще не интересовал. Моя версия была отличной от ментовской, но им это знать было ни к чему, хотя вопрос у меня все же возник, и я не постеснялся его мягко, не наводя на ненужные мысли, задать:

— А я собрался звонить, полицию вызывать. Успел только своему начальнику штаба ситуацию обрисовать. Думал вас вызвать. А тут слышу — сирены работают. Кто-то сообщил вам? Вроде бы ни одной машины не проехало.

— Кто-то позвонил, видимо, в антитеррористический комитет, а оттуда позвонили нам. Мы сразу и выехали. Нам сказали только, что на дороге сильная перестрелка. Мы даже не знали, что здесь армия присутствует…

Подполковник Шахмарданов откровенно врал. Если бы бригада выезжала на перестрелку, это была бы бригада Росгвардии или ОМОНа, в любом случае, хорошо вооруженная группа. А здесь выехала только следственная бригада.

Но я и на этом заострять внимание не стал. Дескать, я не в курсе таких тонкостей. Наше дело маленькое — военное, почти тупое…

— А «Скорая помощь» зачем? Здесь же раненых нет ни одного. Все наповал…

— А если бы были? Пока «Скорая» доберется, любой легко раненный «сдвухсотится»[16], — показал ментовский подполковник знание армейского жаргона.

Я только кивнул, не возражая. Показал удовлетворение ответом.

— Вы куда ехали? — спросил улыбчивый подполковник, вытащил несколько стандартных разлинованных листов протоколов допроса и присел на не слишком чистый бампер «буханки», чтобы заполнить протокол.

— В морг Махачкалы. Только что вернулись с задания по уничтожению банды. Руководитель следственной бригады попросил доставить тело эмира в морг судебно-медицинской экспертизы.

— Да, — согласился мент. — У вас же санитарная машина…

Я не стал сообщать, что машина эта досталась нам случайно. Но по глазам подполковника Шахмарданова понял, что он очень сильно желает, чтобы я никоим образом не возразил против его версии. Похоже было, что подполковник уже получил приказ с готовой версией и с особой служебной старательностью выполнял его.

В небе показался вертолет. Летел он явно в нашу сторону.

— Кого еще несет? — недовольно спросил подполковник полиции.

— Я думаю, это следственная бригада ФСБ.

— А им что здесь надо! — Шахмарданов заметно обеспокоился.

— Если вам, товарищ подполковник, позвонили из антитеррористического комитета, то им-то уж обязательно должны были сообщить. Я так полагаю.

Я говорил уверенно и убежденно, словно не сомневался, что порядок должен существовать во всех сферах деятельности силовых структур. То есть я пытался выдать желаемое за действительное и, похоже, небезуспешно.

— Может быть, и так… — согласился подполковник. Кажется, роль простачка мне легко удавалась, и подполковник мне верил.

Шахмарданов заполнил с моей подачи «шапку» протокола, потом стал задавать вопросы о происшедшем. Я старался отвечать так, чтобы мои ответы полностью вписывались в ментовскую версию. А для того, чтобы не возникло разногласий в показаниях бойцов спецназа ГРУ, я надел шлем. Таким образом, все, что я говорил подполковнику, передавалось в наушники бойцам моего взвода, которых допрашивать должны были, как и положено, уже после командира.

Пока я отвечал на вопросы старшего следователя, вертолет ФСБ сделал над нами круг, выбирая место для посадки, и не нашел ничего лучше, чем приземлиться прямо на дорогу. То есть полностью перекрыть движение в обе стороны. Но движения, к моему глубокому удивлению, не было никакого.

Утро уже наступило, и многие жители пригородов Махачкалы, что работали в самой столице республики, в это время обычно едут на работу. Значит, дорога была перекрыта. И перекрыта она была, скорее всего, ментами, что меня еще раз убедило в том, что во всей истории с нападением на нашу машину менты играют не самую последнюю роль. Ментовская форма на бандитах не была случайностью. Они, конечно, готовились к абсолютно противоположному результату. Надеялись, вероятно, что некая банда сможет справиться с единственным офицером спецназа ГРУ и с невооруженным водителем. Но вместо этого банда нарвалась на офицера и пятерых хорошо вооруженных и отлично подготовленных солдат, которые только что вышли из боя и еще не успели полностью расслабиться.

Я, конечно, не вполне уверен, что нападение и на одного офицера гарантировало успех действий бандитов в полицейской форме. Офицер мог, естественно, пострадать сам, но и часть бандитов обязательно уничтожил бы. А так, при существующем положении вещей, потери были только с одной стороны, чего вообще-то и следовало ожидать.

Но дорога была перекрыта заранее. То есть полиция готовилась никого постороннего не допустить к месту, где должны бы были разворачиваться события. Потому что свидетели им были не нужны. И в двух черных внедорожниках тоже сидели не случайные люди, у которых инспектор ДПС, поддельный или настоящий, проверял документы.

Слежка, как я предполагал, велась за воротами нашего военного городка. Я очень сомневаюсь, что в самом городке нашелся бы человек, который работает на полицию против спецназа ГРУ. Таких у нас быстро определяют различными средствами контроля, и потом их не могут найти никакие родственники и соратники. Это даже в ФСБ хорошо знали и потому к нам не совались. Не смогут найти даже с собаками. Просто пропал человек, и все! В Дагестане такое время от времени случается, и удивить подобным фактом кого-то трудно.

Как только наша машина проехала какую-то конкретную заранее намеченную линию и из ворот не выехала следом другая машина, позади нас перекрыли движение. То же самое было проделано, скорее всего, и впереди, на пути к Махачкале, чтобы исключить присутствие случайных свидетелей. Это главная причина отсутствия движения на дороге.

По этой же причине вертолет ФСБ спокойно совершил посадку на дорожное полотно. И даже двигатель выключил, что говорило о том, что в ближайшие минуты вертолет улетать не собирается. И следственная бригада Следственного управления ФСБ тоже высаживалась уже после полной остановки винтов, что опять же говорило о неторопливости следаков, которых никто не подгоняет, и освобождать дорогу для возобновления движения следаки не намереваются.

Подполковник Шахмарданов даже задавать мне вопросы временно прекратил, наблюдая за высадкой смежников. И ждал он их с откровенно недовольным лицом, опасаясь, что у следаков ФСБ может возникнуть совершенно другая версия случившегося.

Вообще-то, насколько мне известно, сама ФСБ не наделена полномочиями забирать уголовное дело из ведения полиции в собственное ведение, хотя по степени тяжести это происшествие было уже не в компетенции ментов, а в компетенции следаков ФСБ или даже Следственного управления Следственного комитета. Однако решение о том, кто будет вести дело, официально должен принимать как раз Следственный комитет Дагестана по согласованию с республиканской прокуратурой.

Понимая, откуда ноги растут, хотя и не зная причины охоты за абсолютным «двухсотым», я догадывался, кому передадут дело вопреки следственным нормам о тяжести преступления. Тем более подполковник Шахмарданов сообщил мне, что за этой бандой менты охотятся уже два месяца. Значит, они и будут вести следствие.

— Здравия желаю, товарищ подполковник, — подошел к нам старший следователь Следственного управления ФСБ майор Николаев.

С ним я был знаком уже несколько лет. Николай Николаевич Николаев носил еще капитанские погоны, а я лейтенантские, когда с ним, одним из немногих русских по национальности местных, а не прикомандированных следователей республиканского управления ФСБ, я познакомился после очередной операции.

Почти одновременно с приветствием майора из-за скал на повороте дороги появилось три БМП нашего отряда, как было понятно по эмблеме с летучей мышью на башнях. Других подразделений спецназа ГРУ в округе не было, ближайшие части располагались в Моздоке, но я не знаю, украшала ли башни их боевых машин наша эмблема.

Дело в том, что моздокская бригада при прежнем министре обороны, который, говорят, по причине бережного и любовного отношения к своей широкой табуреточной физиономии весьма опасался спецназа ГРУ, была передана разведуправлению штаба округа. Со сменой министра обороны бригаду то ли уже вернули в ГРУ, то ли пообещали вернуть — меня, как командира взвода, в такие дела посвящать не посчитали нужным. Если вернули, то, скорее всего, вернулась и эмблема.

В любом случае парням из моздокской бригады здесь делать нечего. Далековато. Тем более начальник штаба сводного отряда майор Абдусалямов пообещал прислать сюда мой взвод.

Я встал, чтобы встретить одновременно и майора Николаева, которому уважительно пожал руку, и свой взвод.

БМП подъехали сразу к нам. Благо вертолет стоял дальше и не перекрывал дорогу. Из командирского люка первой машины легко выпрыгнул майор Абдусалямов. Не выдержал начальник штаба ожидания, решил сам приехать.

Подполковник Шахмарданов, поздоровавшись за руку с майором Николаевым, шагнул к майору Абдусалямову. Тоже поздоровался, как с давним знакомым, но восторга от присутствия боевых машин пехоты не высказал. Однако вопрос задал:

— Извините за непонимание, Камал Мунасипович… Но как вы проехали? Я приказал перекрыть дорогу в обоих направлениях, чтобы никто не мешал нам работать.

— Да, дорога перекрыта. Даже машины поперек дороги стоят. Только я приказал дать над машинами в воздух очередь из автоматической пушки. Прямо на ходу, во время разгона. После этого нам уступили дорогу и даже ничего не спросили. Но, может быть, потому не спросили, что мы быстро ехали…

— А если бы дорогу не освободили? — с улыбкой спросил майор Николаев.

— Машины были только легковые и «уазики». Мы проехали бы по ним без активного применения пушки. Кстати, товарищ подполковник, мне тут по связи напомнили, что автоматическая пушка срубила антенну на одном из «уазиков». Оператор-наводчик просит извинения, он не умышленно. Ему просто из-за расстояния антенну было не видно…

— Да, из пушки в антенну попасть сложно, — согласился ментовский подполковник, плохо понимая, что говорит, потому что лихорадочно думал о другом.

— А извинения оператор-наводчик просит за то, что не попал в машину, — словно бы между делом, глядя в другую сторону, заметил я, но обратил внимание, как довольно блеснули глаза майора Николаева, который находился в другой стороне. Видимо, с полицейским следователем его связывали не самые добрые отношения.

Я козырнул своему начальнику штаба.

— Товарищ майор, старший лейтенант Сеголетов. Отвечаю на вопросы товарища старшего следователя, — доложил я.

— Уже ответил, — заявил подполковник Шахмарданов. — Можешь быть свободен, старлей. Только протокол прочитай и подпиши. Или я тебе прочитаю — а то мой почерк не все разбирают, а ты только напишешь: «С моих слов записано верно» и распишешься. А после я солдат допрошу…

Глава седьмая

— Работайте… — согласился майор Абдусалямов. Здесь он, кажется, никого не собирался расстреливать из автоматических пушек трех боевых машин пехоты, на которых прибыл мой взвод и сам начальник штаба сводного отряда. И почему-то даже не показал желания давить гусеницами полицейские машины или вертолет ФСБ. И вообще выглядел бы мирно, если бы не держал на груди компактный автомат «9А-91» с глушителем и оптическим прицелом, а правая кисть не лежала бы на удобной пистолетной рукоятке автомата. При этом указательный палец мог за долю секунды лечь на спусковой крючок. А большой палец, как обычно, лежал на предохранителе, готовый опустить его в боевое положение[17].

С протоколом допроса мы закончили в пять минут. Закончили бы быстрее, но подполковник записал некоторые мои выражения своими словами, которые можно было трактовать и так, и сяк, и я настоял на исправлении. При этом пришлось даже объяснить наглядно, какую трактовку можно дать моим словам в изложении старшего следователя. Он согласился, хотя и не слишком охотно. Может быть, ему просто переписывать не хотелось. У меня даже возникло опасение, что следак умышленно допустил вольную трактовку моих слов. Не окажись рядом майора Абдусалямова и майора Николаева, возможно, мне пришлось бы проявить большую настойчивость или даже отказаться подписывать протокол. Но в итоге мы все согласовали. На страницах с исправлениями мы оба расписывались и ставили: «Исправленному верить». А на последней странице, по моему настойчивому желанию, перечислили страницы с исправлениями, еще раз подтвердив подписями правильность новой трактовки.

Майор Николаев внимательно слушал материалы моего допроса в том варианте, который предлагал нам подполковник полиции. Я по выразительной игре его бровей понимал, что Николай Николаевич не верит полицейской версии и пожелает отдельно меня допросить, когда я завершу дело с полицией. Но, чтобы у подполковника не возникло желания послушать, что я сообщу Николаеву, и чтобы себя чужим присутствием не смущать, майор дождался, когда ментовский следак начнет допрашивать старшего сержанта Тихомирова. Ему этот допрос показался малоинтересным, поскольку он повторял все, что было до этого произнесено мной, и касался только варианта фактического изложения происшествия с другой стороны.

Только после этого Николаев сделал знак мне и майору Абдусалямову, приглашая нас в свой вертолет. Вертолет ФСБ, в отличие от тех машин, что предоставляются спецназу ГРУ для вылета на боевую операцию и, иногда, обратно, был несравнимо более комфортным. Даже сидеть пришлось не на откидных боковых сиденьях, всегда в полете вибрирующих в такт вращениям винта, а в мягких креслах, установленных вдоль обоих бортов. Только в ином порядке, нежели в пассажирском самолете. Здесь сиденьй в каждом из рядов было только по два с каждого борта. А те, что были установлены у входа в пилотскую кабину, вообще смотрели друг на друга. Именно туда и провел нас майор Николаев, желая, наверное, видеть мое лицо, когда я буду отвечать на его вопросы. И потому мне он показал на место против себя, сам сел у иллюминатора, чтобы видеть еще и подполковника полиции, на случай если тот захочет нас навестить, а рядом с собой посадил моего начальника штаба майора Абдусалямова.

— Ну, рассказывайте, что тут у вас произошло. Версию полиции можете не повторять. Я ее слышал, хорошо понимаю, хотя и не принимаю, и от всей души жалею того осла, которого так сильно за уши притянуть пытаются. Уши даже у осла, я так думаю, не настолько крепкие, чтобы такое усилие выдержать…

— Произошло нечто непонятное, товарищ майор, — сказал я. — По крайней мере, непонятное для меня. Кому-то, как я понял, срочно понадобился труп убитого эмира. Я вижу события именно так. Хотя не могу понять причину такого действия. У любого действия должна быть целесообразность. Здесь целесообразность не просматривается ни под каким углом. А началось все с того, что мне предложили отвезти тело эмира в морг судебно-медицинской экспертизы. Хотя обычно мы этими делами не занимаемся. Это работа следственной бригады. Причем предложили таким тоном, будто это вопрос решенный и согласованный с начальником штаба сводного отряда. А оказалось, что не все так однозначно.

Я рассказал все, что знал, видел, и даже то, о чем думал, как о возможном варианте развития событий. Хотя конечная цель всех действий нападавших для меня скрывалась в густом тумане. Я вообще не видел причины захвата стопроцентного «двухсотого». Майор Абдусалямов добавил несколько слов от себя, рассказав о звонке генерала Рамазанова из Следственного управления Следственного комитета республики.

Николай Николаевич не вел протокол. Он записывал разговор на диктофон, чтобы потом расшифровать запись, распечатать и позже дать нам с Абдусалямовым на подпись. Так Николаев делал и раньше, правда, при другом начальнике штаба. Но эта смена одного из действующих лиц не меняла его привычные методы работы. Николаев был современным и не консервативным человеком. И потому умел пользоваться девайсами, которые существенно облегчали и его работу, и, особенно, участь допрашиваемых, потому что любой допрос, не только участника событий, но даже свидетеля, всегда сильно утомляет, как правило, именно оформлением протокола.

— Вопрос такой, — продолжил Николаев. — Когда вы выехали в Махачкалу, попадались ли вам попутные или встречные машины? Может, обогнали кого или вас кто-то обогнал?

— Ни одной машины, — признал я. — Я на это тоже, товарищ майор, внимание обратил и удивился. Не в первый раз этой дорогой в это самое время езжу и никогда ее такой пустынной не видел.

— Значит, полиция перекрыла дорогу сразу, не дожидаясь начала действия…

— Сразу, как только мы выехали из ворот городка и миновали некую условную линию. Я так полагаю. Но у бандитов не было еще полной уверенности, что это именно мы едем. Очевидно, они ждали грузовик, поскольку обычно спецназ ГРУ пользуется грузовиками. Там был момент, на который я обратил внимание. Человек в форме инспектора ДПС при нашем появлении посоветовался с людьми в форме ОМОНа. И только после этого решился нас остановить.

— Вы имели право не останавливаться. Что, на ваш взгляд, произошло бы, если бы вы не остановились?

— Предполагаю, что по нам готовы были стрелять. Причем с двух сторон. И люди в форме ОМОНа, и люди из внедорожника. При этом они рисковали перестрелять друг друга, находясь на одной линии, но стрелять все равно начали бы…

— Убитых из внедорожника сейчас проверяют. Ни у одного из них нет с собой документов. Менты клянутся, что документы не брали и еще не приступали к осмотру убитых. Только врачи «Скорой помощи» констатировали смерть. Врачи подтверждают, что менты только произвели фотосъемку и ждали команды Шахмарданова, который был занят другим. Мы ждать не стали. Я команду дал сразу. Документов нет. Не взяли умышленно, я думаю. Но у одного из убитых была с собой трубка дорогого смартфона. По ней мы сумеем найти владельца. Его уже сейчас ищут. Я связался со своим дежурным, дал поручение. Кроме того, известен убитый хозяин внедорожника. У него с собой и водительские документы, и документы на машину. И тоже трубка. Проверим и ее. Сейчас мои люди внизу, под дорогой, осматривают машину. Менты спустились туда уже после нас и затоптать следы не успели.

— Держи нас, Николай Николаевич, в курсе дела, — попросил майор Абдусалямов. — Мы же тоже силовая структура, хотя и без права розыскной деятельности.

— Что будет возможно вам сообщить, я буду сообщать, — пообещал майор Николаев. — А сейчас попрошу старшего лейтенанта Сеголетова сменить команду сопровождения, поскольку допрос прежней команды еще не закончен, и продолжить маршрут. Меня интересует, что будет в самом морге. Действительно ли там вас с таким уж нетерпением ждут? После этого при любом результате позвони мне.

— Понял, товарищ майор… — Я выглянул в иллюминатор. — Старшего сержанта Тихомирова уже отпустили. Он хороший водитель и великолепный, надежный боец. С вашего разрешения, я снова возьму его с собой.

— Только постарайся в этот раз обойтись без стрельбы, — посоветовал майор Абдусалямов. — Могу дать в сопровождение БМП. Или даже пару. Там бойцы твоего взвода. Уж они-то тебя всегда поддержат. Впрочем, я попрошу подполковника полиции обеспечить тебе свободный проезд. Пусть звонит своим людям на дороге. Иначе придется с БМП ехать и пушками пугать. Это кем-то может быть неправильно истолковано, поползут слухи, что спецназ ГРУ сцепился с ментами. А нам такие слухи ни к чему…

* * *

Подполковник Шахмарданов начал поочередный допрос четверых солдат моего сопровождения. Они все через свои наушники слышали мой разговор с подполковником полиции, потом разговор старшего сержанта Тихомирова и потому лишнего сказать не должны были. Парни у меня во взводе поголовно надежные и сообразительные. Я подошел к старшему следователю. Жестом остановил рассказ солдата.

— Извините, товарищ подполковник. Я вам пока больше не нужен?

— Если будешь нужен, я тебя найду. Прямо через твоего начальника штаба…

— Я хочу дальше ехать, поскольку обещал тело в морг доставить. Вы, кажется, завершили беседовать со старшим сержантом Тихомировым. Если не будете против, я его с собой возьму.

— А солдаты, которых я допрашиваю?

— Они остаются в вашем распоряжении. Я возьму им замену. Только просьба к вам, товарищ подполковник, имеется. Если у вас есть возможность связаться с постом на дороге, попросите их мою машину пропустить без боя. А то мне майор Абдусалямов предложил взять в сопровождение пару БМП. Это на случай несговорчивости поста…

— Поезжай. Я позвоню…

Я жестом позвал Тихомирова и подсказал ему по связи:

— Возьми с собой на случай смену четверым, что здесь остаются…

Выехали мы уже через полторы минуты, рассевшись внутри «буханки» в том же порядке, в каком сидели: за рулем старший сержант, я — на пассажирском сиденье справа, четверо солдат — в салоне рядом с обезглавленным телом эмира Абумуслима Манапова. Памятуя о случившемся, солдаты держали автоматы наготове и настороженно посматривали через простреленное заднее стекло и стекло боковой двери. На любую опасность они были готовы отреагировать новыми очередями прямо сквозь стекла, которые на короткой дистанции неспособны изменить направление полета пули даже под острым углом.

Вертолет ФСБ пришлось объехать по обочине, «уазик» мог себе такое позволить и позволил. Дорога не стала после происшествия лучше. Ей просто не от чего стать лучше, тем не менее старший сержант Тихомиров, видимо, несколько взвинченный произошедшим, поехал намного быстрее и, как следствие, чаще тормозил перед ямами, если не получалось проскакивать их с ходу. И непонятно было, что лучше. Я сам, когда езжу за рулем, не всегда придерживаюсь одной манеры движения.

Я знаю, что некоторые водители по плохой дороге, изобилующей ямами, предпочитают ехать медленно, тем не менее, машина в ямах вздрагивает, время от времени слышатся «пробивы» подвески. Другие на такой дороге предпочитают держать высокую скорость и на этой скорости перескакивать ямы. На скорости колесо цепляется за противоположный край ямы до того, как оно провалится. Но удар с «пробивом» слышится и ощущается в любом случае. И трудно сказать, какая манера езды комфортнее и больше бережет машину. Я лично, в зависимости от настроения, езжу и так, и так.

Тихомиров выбрал второй вариант. В данном случае мне он был ближе по внутреннему состоянию. Кроме того, экономил время.

К полицейскому посту мы прибыли уже через десять минут. При виде нашей машины офицер полиции поднял бинокль, видимо, рассматривая наш номер, после чего дал команду. Три машины, стоящие на одной полосе дороги, уехали на встречную полосу.

Капитан полиции стоял на краю дороги рядом с тремя бойцами Росгвардии в камуфляжной форме расцветки «Мох». Камуфляж такой расцветки прописан в Росгвардии только спецназу и разведке. Простые росгвардейцы носят камуфляж цвета «Излом». Значит, перед нами были или бывшие бойцы спецназа внутренних войск, или бывшие омоновцы. Но в спецназе внутренних войск почти все поголовно бойцы носят «краповые» береты, которые им оставлены как атрибут новой формы одежды. Можно было предположить, что эти трое оказались недостойны таких беретов, не смогли уложиться в нормативы при испытаниях, но чтобы все трое оказались такими — это маловероятно. Скорее всего, это были бывшие омоновцы, у которых нет традиции носить «краповые» береты, но есть большущая, не соответствующая действительному положению вещей самоуверенность и презрение ко всем другим. Именно с таким выражением смотрели на нашу машину эти трое.

Капитан сделал жест рукой, словно просил остановиться. Не потребовал, а именно попросил. Тихомиров затормозил и на тормозах проехал мимо метра два. Капитану пришлось подойти. Я опустил стекло.

— Привет, старлей, — козырнул капитан. — Что там на дороге произошло, что нас сюда выгнали. И долго ли еще простоим?

— Да там какие-то уроды пытались на нашу машину напасть, — спокойно ответил я и пальцем показал на пробитое пулей зеркало заднего вида со своей стороны.

— И что? — спросил капитан. — Что с ними?

— Там остались. Все восемь человек. Девятый — водитель, который уехать пытался. Тоже там лежит, под дорогой. А один внедорожник уехал. В вашу сторону, кстати. Не видели?

— Нормально… — Капитан, похоже, был не в курсе событий, звездочками на погонах не дорос. Он только приказ о блокировке дороги выполнял. И на мой вопрос о внедорожнике никак не ответил. — А вы как? Справились? Сколько вас было?

— Сколько было, столько же и осталось. Шестеро.

— Без потерь отработали…

— Как обычно… Мы всегда без потерь работаем… — не побоялся я такого заявления, будучи давно уверен, что не имею способности к сглазу.

Поскольку капитан не ответил на мой вопрос о внедорожнике, я тоже не пожелал дальше поддерживать беседу и, приподняв стекло в дверце, махнул стволом автомата, на который снова навернул глушитель, приказывая старшему сержанту продолжать путь. «Уазик» рванул с места. Он, конечно, не имеет вдавливающего в сиденье суперразгона, но его разгон достаточен для того, чтобы прервать ненужный разговор, а говорливый двигатель позволяет не слышать последних слов собеседника, это создает иллюзию того, что последнее слово осталось за тобой.

Так, на той же скорости, мы выехали на дорогу, что шла по окраине поселка Коркмаскала. А дальше уже въехали в пригород самой Махачкалы поселок Ленинкент, который проехали почти полностью и благодаря навигатору моего планшетника, добираясь не до Хабаровска, а без проблем выехали на проспект Алигаджи Акушинского.

Дальше с помощью того же навигатора не проехали мимо поворота на улицу Ахмеда Магомедова, которую нам предстояло проехать полностью. Благо улица была недлинной, и мы без труда нашли республиканское патологоанатомическое бюро.

Там висел звонок, кнопку которого я давил достаточно долго и настойчиво, прежде чем дверь открыли. Человек в зеленом медицинском костюме, похожем покроем на кимоно борца дзюдо, очень удивился моему требованию забрать тело убитого эмира. Он об этом ничего не слышал. Потом вышел другой человек, постарше, и, видимо, компетентнее. За ним двое санитаров катили носилки. Этот человек дал распоряжение.

Я вышел вместе с санитарами и увидел стоящий не слишком далеко черный внедорожник, внешне похожий на тот, что уехал с места нападения на нашу машину. Мне даже показалось, что у внедорожника есть пробоины от пуль. Но машина стояла к нам под углом, свет играл на лакированной поверхности, и видно было плохо. Кроме того, я помнил, что несколько пуль пробили стекло задней дверцы. Здесь же стекло было целое. Пулевые отверстия на тонированном стекле были бы заметны.

Рядом с внедорожником стоял человек с трубкой сотового телефона в руках и с кем-то разговаривал. Потом он задрал голову, посмотрел на окна дома, рядом с которым стоял, и помахал кому-то рукой. Затем сел в машину и уехал, резво рванув с места.

— Та самая машина, товарищ старший лейтенант? — спросил меня старший сержант Тихомиров. — Та, что с дороги скрылась?

Старший сержант сидел за рулем, голову держал так, словно куда-то в сторону смотрел, но косил глазами в нужном направлении. Издали направление его взгляда разобрать было невозможно.

— Не знаю. Мало ли похожих машин. Сейчас каждый уважающий себя бизнесмен на внедорожнике ездит.

— Пулевые пробоины на верхней задней дверце. Вы стреляли…

— Не разобрал я отсюда, далековато. Но у той машины было стекло пробито. Здесь заднее стекло целое.

— Как раз время ушло на то, чтобы стекло сменить, потому он в морг и опоздал. Потому и нас сразу не приняли… А потом приехал сюда, нас увидел, в штаны наложил и показаться здесь не решился. Дозвонился кому-то — своему человеку в морге, и эмира приняли…

— Возможно, — наполовину согласился я и вытащил смартфон, чтобы позвонить майору Николаеву.

Следователь ФСБ ответил сразу.

— Старший лейтенант Сеголетов, товарищ майор. Мы только что сдали тело эмира в морг…

Я рассказал о том, как нас приняли, и о черном внедорожнике не забыл рассказать. И о пробитом пулями стекле, кузове и верхней дверце.

— Интересная история получается. И не совсем понятная. Вернее, совсем непонятная. Второй внедорожник, водителя которого ты подстрелил, принадлежит, вернее, принадлежал, охранному предприятию «Горный орел». Сейчас внедорожник можно смело выбрасывать на свалку. Восстановлению не подлежит. Упал носом, двигателем то есть, угодил в большой камень-валун. Двигатель вошел в салон и водителя придавил. Смерть наступила не от твоих пуль, а от травмы двигателем. Я уже выяснил по телефону. А «Горный орел»… Там в одно предприятие объединены и охранная фирма, и клуб боевых искусств. Развивают ММА, то есть, как в народе говорят, бои без правил, а в спорте это называют смешанными единоборствами. Водитель, видимо, имел отношение и к охране, потому что у него при себе лицензия охранника и лицензия на ношение травматического оружия, хотя имел он при себе не травматическое, а пистолет «ТТ», который мы сегодня же проверим на предмет причастности к другим преступлениям. И к клубу боевых искусств он тоже принадлежал. Я сразу об этом подумал из-за изуродованных ушей. У большинства борцов уши такие. Но не это главное. Майору Абдусалямову, если ты помнишь, по поводу перевозки тела убитого эмира звонил генерал Рамазанов из Следственного комитета. Так вот, этот генерал является основным учредителем и охранного предприятия, и клуба боевых искусств. Он не единственный владелец, но — один из основных. Даже, скажем так, основной, потому что другие учредители имеют доли, а он в двух предприятиях серьезно участвует.

— На какой машине, товарищ майор, ездит генерал? — задал я естественный вопрос.

— Сам он, наверное, не ездит. Я думаю, что его возят. По званию и по должности за ним должна быть закреплена машина. Но ответить тебе сейчас на этот вопрос конкретно я не могу. Буду узнавать по мере своих сил. Что будет интересное — звони, старлей…

* * *

Когда мы возвращались в военный городок, на выезде из Коркмаскалы нас встретили три боевые машины пехоты с солдатами моего взвода и с начальником штаба в передовой машине. Майор выбрался на броню, чтобы поменяться со мной местами. Ему больше нравилось ездить в «буханке», чем в БМП. А мне было все равно. Наверное, Камал Мунасипович надеялся быстрее добраться до своего кабинета в машине, нежели в БМП, но я успел шепнуть старшему сержанту Тихомирову:

— Сильно не гони. БМП не обгоняй. Тащись за последней…

— Как приедем, у меня будет для тебя серьезная информация… — перед тем как сесть на мое место в «уазик», сказал мне начальник штаба. Мудрое, надо сказать, решение — не делиться информацией сразу. Я весь оставшийся путь буду гадать, что для меня приготовил майор. И буду при этом подгонять механика-водителя, чтобы ехал быстрее, и все из-за желания поскорее информацию получить. После уничтожения банды и после происшествия на дороге все мои мысли должны были вращаться вокруг этих двух событий. И само собой подразумевается, что любая серьезная информация должна касаться именно их.

И я действительно попросил механика-водителя головной машины, в которой занял место, ехать как можно быстрее. Две другие БМП не отстанут, понимал я. «Уазик» тоже будет двигаться на той же скорости.

И только после обращения к механику-водителю посмотрел себе за спину в десантное отделение. Бойцы первого отделения спали сидя, поддерживая друг друга плечом. Спал вместе со всеми и командир отделения сержант Мослаков.

— Мослаков… — позвал я, сержант открыл глаза. — Сон-тренаж?

— Начальник штаба приказал всем по возможности отсыпаться… — оправдываясь, сообщил командир отделения.

— Понятно… — Отменить приказ начальника штаба я права не имел, хотя всегда предпочитал, чтобы во время передвижения по дороге мои солдаты даже не дремали. Мало ли какая может возникнуть ситуация. Порой от быстроты реакции зависит жизнь. А у спящего человека какая реакция! — Отдыхай…

До военного городка оставалось около пятнадцати километров, мы преодолели их стремительно. Ворота при нашем приближении раскрылись, и в сам городок мы въехали без остановки — все три боевые машины пехоты и «таблетка», так и оставшаяся замыкающей колонну.

Я остановил свою БМП перед штабным корпусом, по связи приказал было всем солдатам отправляться в казарму на отдых, после чего в разговор вмешался майор Абдусалямов, который тоже был включен во внутривзводную связь:

— Отставить отдых! Построиться и ждать приказа. БМП тоже ждут приказа…

Я развернулся в сторону «уазика». Майор выскочил почти на ходу, когда еще визжали тормоза, оставляя на шершавом асфальте черный след тормозного пути. Старший сержант Тихомиров и четверо солдат выскочили из машины, как только она замерла, и сразу встали в строй, который вовсе не выглядел сонным, несмотря на ночное бдение.

Козырнув майору Абдусалямову, замер перед строем и я. Но начальник штаба дал команду «Вольно» и сделал мне знак, приглашая следовать за ним в штаб. Взвод так и остался ждать меня рядом с боевыми машинами пехоты.

Майор, несмотря на свой небольшой рост, умел шагать быстро. Но я от него не отставал. Мы миновали стойку дежурного по штабу еще до того, как дежурный выскочил из своей комнатушки, намереваясь произвести обычный доклад. Майор остановил его жестом.

Если бы было что-то срочное или экстраординарное, дежурный успел бы сообщить нам вслед. Но он ничего не сообщил, и мы прошли мимо, свернув в правое крыло, где, не доходя до узла связи, прямо напротив шифровального отделения, находился кабинет начальника штаба.

Камал Мунасипович открыл дверь своим ключом и оглянулся, взглядом приглашая меня войти. Убедившись, что я шагнул за порог, Абдусалямов поспешил за свой стол, из-за которого ему, казалось, удобнее отдавать приказы. У начальника штаба было высокое кресло, и он себе в нем, видимо, казался человеком более значимым.

— Присаживайся на пару минут, Геннадий Васильевич. Извини, что очень мало времени даю твоему взводу на отдых, но в горах, совсем неподалеку от нас, банда практически уничтожила взвод Росгвардии, хотя в Росгвардии и говорят, что бандиты взвод просто рассеяли по горам и теперь блокируют все выходы из ущелья. От нас просят помощи, но у меня все в разгоне. Только твой взвод вернулся. Необходимо снять блокаду ущелья и уничтожить бандитов. Желательно, полностью. Но к моменту зачистки ущелья, как предполагается, часа через четыре, Росгвардия соберет еще около двух взводов. Возможно, придут к тебе на замену. Но за эти четыре часа может многое случиться. Ты, естественно, имеешь право отказаться, сославшись и на усталость, и на неподготовленность операции. В нашем оперативном отделе слишком мало данных, чтобы подготовить ее. Даже просчитывать пока нечего. Но когда смежникам устроили такую реальную «вешалку»[18], сам понимаешь… Работать будешь, как любит наш спецназ, «от обстановки». Карты получишь в оперативном отделе. На складе вооружений пополни «бэ-ка»[19] до максимума. И БМП тоже пусть пополнят, я распоряжусь. Захвати «сухой паек» на трое суток и — на выезд. Едете на БМП, которые в состоянии к месту добраться за два часа. Авиации поддержки пока выделить не могу — все в разгоне. У меня все. Вопросы есть?

Майор сначала сказал, что я имею право отказаться. Но потом говорил так, будто я уже согласился взять на себя и свой взвод проведение этой операции. И тон его был уже приказным, который не терпит возражений.

— Количественный состав банды… — пожелал я узнать хотя бы минимально необходимое.

Камал Мунасипович мое состояние, конечно же, понимал. И ответил твердо, сразу настраивая меня на деловой лад:

— Нет точных данных. Предположительно, около двух десятков. Росгвардия наверняка несколько человек смогла уложить. Там тоже парни стрелять умеют. Это, наверное, единственное, что они умеют. Со своими силами должны были отбиться от засады. Но бандиты действовали профессиональнее и проворнее. Похоже, опять прибыли из-за кордона, с большим опытом ведения боевых действий. Но это не точно. Еще вопросы есть?

— Связь с бойцами Росгвардии…

— Я интересовался. Только из их штаба в республиканском МВД. Телефонная, если я не ошибаюсь. По крайней мере, мне говорили, что они созванивались. Внутри взвода связь — через переговорные устройства. Если тебе что-то нужно будет, через меня передавай, я свяжусь с их штабом, мне обещали связь. Но в целом, что там произошло, я не очень понимаю. Задание мне давали в антитеррористическом комитете, где сами подробностей не знают. Только координаты. Еще вопросы?

— Никак нет, товарищ майор…

А что я еще мог сказать? Какие я мог задать вопросы? Меня же не спросили о боеготовности взвода. Иначе я мог бы напомнить, что мои бойцы почти сразу после перелета до Дагестана вылетели на задание, всю прошлую ночь не спали, проводили серьезную операцию. Да майор и сам это прекрасно знает и только что напоминал мне об этом обстоятельстве. Мы можем отказаться. Вернее, я могу. А солдаты не могут. Права не имеют поступить вопреки приказу. Предположим, я откажусь… Но кто тогда поедет Росгвардию выручать? Есть другие гвардейцы, которых соберут только через четыре часа, но, во-первых, за четыре часа остатки взвода могут перебить, а, во-вторых, нет гарантии, что и их не постигнет участь первых и не придется выручать и их тоже.

Все зависит от состава Росгвардии. Туда объединили и спецназ внутренних войск, в принципе имеющий хорошую подготовку, и ОМОН, который боевой подготовки вообще не имеет, и самое большее, что в его силах, — митинги с обкуренными демократками разгонять. А здесь совсем другие качества требуются. Совсем другая подготовка. Боевая — такая, как у моих солдат. Значит, им и работать, им и выезжать на задание. И мне во главе взвода…

Глава восьмая

Объяснять необходимость нашего участия в новой операции бойцам своего взвода я не посчитал необходимым. Есть приказ, следовательно, его необходимо выполнять. Кроме того, я всегда считал, что плох тот командир, что оправдывается перед своими солдатами за свои действия или действия своего командования. И даже не видел необходимости ссылаться в своих приказах на мнение начальника штаба. Это было бы переваливанием своих забот на чужие плечи. Дескать, я хороший, я-то солдат жалею, а вот командование у меня такое-рассякое…

— Выспались? — спросил я взвод, который дожидался меня там же, где я его оставил. — Нам еще два часа ехать. Успеете дополнительно отоспаться. К машине! — дал я команду.

И взвод бегом начал загружаться в боевые машины пехоты через задние распашные двери. Мое командирское место, расположенное в башне рядом с оператором-наводчиком, естественно, никто не занял.

Сначала мы отправились к отрядным складам, где пополнили боезапас и запас «сухого пайка», поскольку на первую операцию взять с собой «сухой паек» успели только в ограниченном количестве, и он, как я понимал, во время пути на вторую операцию закончится.

Складские прапорщики утром не имели времени на оформление продовольственных аттестатов и потому выдали только ограниченное количество «пайков». Но сейчас уже проблем не возникло. Все документы были в порядке. Боезапас пополнили и наши БМП, которые слегка постреляли из тридцатимиллиметровых автоматических пушек над полицейскими машинами по дороге.

Карты местности я уже получил в оперативном отделе сразу после выхода из кабинета начальника штаба. В том числе и электронные карты для своего планшетника и упрощенных планшетников замкомвзвода, командиров отделений и одного снайперского комплекта, который носили с собой второй и третий снайперы взвода попеременно.

Мне в планшетник карту «закачали» по кабелю в оперативном отделе, а я уже на штабной лестнице переправил ее циркулярно своим сержантам. Так что они должны были уже понять, что нам предстоит новый выезд.

Вообще я раньше не знал и только недавно случайно услышал, что мой планшетник официально называется «планшетником командира батальона». А существует еще и другой, который официально именуется «приемоиндикатором командира взвода». Но, видимо, из-за традиционной сложности поставленных взводам задач и из-за специфики работы в отдалении от основных сил в спецназе, в отличие от армейских норм, комбатовский планшетник достается командирам взводов и рот. К хорошему, как говорят, привыкаешь быстро, и я уже не представляю себе работу по уничтожению банд без такого планшетника.

На карту уже был нанесен маршрут нашего следования. Согласно этому маршруту, мы проехали по шоссейной дороге чуть больше семи километров и свернули сначала на проселочную дорогу, а потом и вовсе погнали чистым полем рядом с горным отрогом.

Согласно той же карте, мы могли бы и по шоссе передвигаться еще достаточно долго, потому что шоссе с асфальтовым покрытием, завершая полукруг, выходило через шестьдесят с небольшим километров как раз к этому самому горному отрогу. Но так мы потеряли бы около получаса, если не больше. Мы же не на легковой машине передвигались и даже не на грузовике, для которого наличие асфальта, даже разбитого, является гарантом относительно высокой скорости. А гусеницам боевой машины пехоты безразлично, где ехать — по асфальту, по земле или по камням. Конечно, это не безразлично пассажирам, в данном случае, моему взводу, поскольку от тряски легко устать, хотя она и не позволяет клевать носом в полусне. Но тем, кто рассчитывал наш маршрут, до нашего самочувствия дела не было.

Так мы снова выехали к тому же самому шоссе и двигались параллельно ему еще достаточно долго, не менее десяти минут. Но потом горный отрог отступил левее, и мы, ориентируясь по нему и по карте в планшетнике, тоже стали плавно забирать левее, чтобы не удаляться от гор.

Сам горный отрог через неравномерные отрезки разрывался воротами в ущелья. Многие из них были пригодными для жизни, некоторые даже имели пещеры и гроты, в которых запросто могли поселиться бандиты. Но они в данный момент нас не интересовали, да и мы их могли бы заинтересовать только в том случае, если бы остановились у ворот их ущелья. Это говорило бы о том, что спецназ пожаловал по их бандитские души. Но пока их души нас мало интересовали, нам была поставлена вовсе не задача поиска, хотя иногда и такая задача ставилась перед взводами и ротами спецназа.

Мы имели конкретную цель. И мы к этой цели стремились. Но чтобы добраться до нужного места, нам еще предстояло ехать, как показывал навигатор планшетника, около сорока минут по такому же бездорожному маршруту, который вытрясал все внутренности.

Когда до въезда в ущелье осталось пять минут пути, я дал команду:

— Всему взводу! Перебраться «на броню»!

Это только при погрузке используются чаще всего задние люки БМП. Для того чтобы перебраться на броню, можно использовать верхние люки, в том числе и командирский. И я первым покинул место внутри БМП, чтобы убедиться, что во всех боевых машинах меня услышали и команду выполняют.

Выбирались бойцы на ходу через просторные верхние люки, прикрывающие десантное отделение. Только командиры второго и третьего отделений, сидящие, как и я, в башне, выбирались через башенные верхние люки. Командир же первого отделения сержант Мослаков сидел вместе со своими бойцами, но не на боковом, а на откидном сиденье, что имелось на задней дверце, и потому выбирался через верхний люк десантного отделения.

Люди невоенные или даже военные, но от боевых действий далекие, нередко задаются вопросом: почему спецназ предпочитает рисковать и ехать «на броне», а не сидеть внутри, укрывшись от возможного огня противника, как того требует устав. На такой вопрос ответ может дать даже солдат срочной службы. При попадании в БТР или в БМП гранаты бандитов броня не выдерживает. При взрыве кумулятивной гранаты, которая легко прожигает броню БМП или БТР, внутри машины создается избыточное давление, которое неспособен выдержать человеческий организм, даже если боец не пострадает от самого попадания гранаты. И открытые люки в этом случае не дают полной гарантии спасения. Но, к сожалению, бандиты стали часто использовать и термобарические гранаты, способные сжечь все внутри.

Даже если боец уцелеет после такого попадания, что само по себе маловероятно, то внутри БМП выгорает весь кислород и создается вакуум, из-за которого резко падает давление. Настолько резко, что человеческий организм опять же не в состоянии перенести это.

Конечно, при езде «на броне» есть риск попадания пули, скажем, снайпера, или бандитской очереди, или вообще шальной пули. Но этот риск невелик в сравнении с попаданием гранаты. А падение с брони, которое иногда все же случается и которым чаще всего пугают малограмотные в этом вопросе люди, на мой взгляд, есть просто результат безответственности самого бойца, его небрежность. Точно так же можно во время огневого боя совершать перебежку, недостаточно пригнувшись, и получить пулю в голову.

Кроме того, внутри БМП бойцы слепы, они не видят происходящего вокруг. «На броне» же они контролируют ситуацию и всегда готовы предупредить друг друга о возможной опасности. Именно, о возможной. У нас так предупреждают! Хотя она может оказаться опасностью мнимой, тем не менее пренебрегать ею нельзя.

Мы выехали к скоплению столбообразных скал, что находились на расстоянии в полутора километрах от входа в нужное нам ущелье. Именно здесь в оперативном отделе рекомендовали нам высадить двух снайперов с дальнобойными снайперскими винтовками «Корд». Дистанция для моих снайперов приемлемая и даже эффективная. А прицелы с тепловизорами позволят им найти противника раньше, чем мы успеем к нему приблизиться на всей возможной скорости БМП.

— Соломатов, Коровкин! На самые верхние скалы!

Снайперы были готовы. Но мы все же подождали, пока они заберутся на самые высокие из доступных скал и займут там позицию. Не зря, видимо, я заставлял снайперов лишний час заниматься на скалодроме, когда весь взвод уже заканчивал занятия. Снайперы по скалам взбираться умели. И долго ждать нам не пришлось.

— Тихомиров! Выдели трех бойцов для поддержки снайперов.

Снайперам была необходима страховка, хотя бы небольшая. Старший сержант назначил бойцов в охранение и провел с ними инструктаж. Охранению незачем было забираться на самый верх. Им хватало скал среднего уровня. Тихомиров выбрал для этой задачи опытных скалолазов. Мы не знали, где рыщут бандиты, можно было допустить, что они действуют в соседних ущельях. И не факт, что снайперы будут смотреть в прицелы на триста шестьдесят градусов, чтобы никого к себе не подпустить. У младших сержантов есть свой сектор контроля, они должны будут прикрывать взвод и бронетехнику, обеспечивая их безопасность. А троих бойцов должно хватить для того, чтобы обеспечить безопасность самих снайперов.

— Соломатов, Коровкин! Что там сверху видно?

— Есть на скалах у ворот небольшая группа, — ответил младший сержант Коровкин, который первым занял позицию и уже прильнул к мощному прицелу. — Там одиннадцать человек. Наши машины они уже заметили, занимают позицию, имеют гранатомет. Кажется, «Муха»[20]… Даже два гранатомета. Двенадцатый появился, тоже с «Мухой». По-деловому устраивается на голой скале, где даже укрытия нет. Наивный…

— В первую очередь — гранатометчиков…

— Понятное дело, — отозвался младший сержант Соломатов. — Я уже взял одного на прицел.

— Которого? — спросил Коровкин.

— Левого.

— Понял. Нашел правого. Третьего тебе дарю. Видишь?

— Вижу. Готовлюсь.

Прицельная дальность стрельбы РПГ-18 «Муха» составляет четыреста метров. Но даже шальной неприцельный выстрел может оказаться точным. И потому я не спешил выезжать в сторону ворот ущелья, пока снайперы не отработали по гранатометчикам.

Мы снова забрались «на броню», когда один за другим прозвучали два громких выстрела, и одновременно впереди раздался взрыв.

— Мой обезврежен, — доложил Соломатов.

— Мой обезврежен вместе с гранатометом. Я в гранатомет попал. Граната взорвалась. Насколько мне видно, двое или трое рядом то ли убиты, то ли ранены. Пока не могу сказать точно.

Тут же и третий выстрел прозвучал.

— Еще один без головы остался…

— Скиньте мне на карту координаты их позиции, — потребовал я.

Следует все-таки пользоваться тем, что у снайперов, пусть один на двоих, но есть приемоиндикатор, способный поддерживать связь с моим планшетником. Да и самих бойцов следует натаскивать на работу с девайсом.

Я заглянул в люк башни своей БМП. Мехвод[21] с погонами сержанта, задрав голову, смотрел на меня, ожидая отмашки, означающей начало движения. Я дал отмашку и опустил ноги в люк — так удобнее было держаться. Можно было фиксировать тело ногами, оставляя руки свободными.

Боевая машина пехоты рванула с места, даже гусеницы в первую секунду с металлическим лязганьем провернулись по камням. Дистанцию остановки я обговорил с мехводом заранее. Но мне все равно пришлось полностью нырнуть в люк, поскольку внутренняя связь БМП не имела выхода на нашу внутривзводную связь. А мне необходимо было дать координаты стрельбы оператору-наводчику. Операторы-наводчики двух других машин будут ориентироваться по первой, командирской, чтобы определить координаты противника. Да и командиры отделений, которые одновременно со мной получают на свои приемоиндикаторы координаты позиции бандитов, смогут подсказать операторам-наводчикам своих машин, куда стрелять. Зря, что ли, сидят в башне рядом! Эта ситуация отработана во взводе до состояния автоматизма, и напоминать никому не требуется. Командиры отделений давно обучены работать на опережение приказа.

Боевые машины пехоты притормозили как раз там, где следовало. И не просто притормозили, а существенно сбросили скорость до приемлемой, чтобы произвести десантирование. Само замедление хода было для солдат командой. И броню покинули все. Я — последним, поскольку мне требовалось еще из башни выбраться.

Рассеявшись полукругом, мы легким бегом начали сближение со скалой, под которой уже видно было обгоревшие остовы трех бронетранспортеров. Здесь уничтожали росгвардейцев. Мы и свою работу должны были выполнить, и ту, что не смогли выполнить бойцы Росгвардии. И потому времени напрасно мы не теряли.

Пушки и пулеметы боевых машин продолжали обстрел. Время от времени стреляли и снайперы, чьи выстрелы раздавались далеко за нашими спинами, но звук хорошо доходил до нас через наушники. Как ни зажимай микрофон ладонью, «Корд» все же стреляет настолько звучно, что скрыть выстрел невозможно. Ни пушки и пулеметы БМП, ни снайперы, я был уверен, не позволяли бандитам вести встречный огонь. Те были очень опытны и потому прекрасно понимали, что мы еще находимся на дистанции шальной пули, не более. А любая прицельная стрельба с такой дистанции невозможна. И потому бандиты не стреляли, а спокойно ждали нашего приближения.

Может быть, это глупо, но, говоря честно, с опытным противником мне лично воевать всегда значительно легче. От такого знаешь, чего ожидать. Легко предполагаешь и просчитываешь его следующий шаг. А новички в военном деле иногда могут выкинуть такой фокус, который оказывается неприятной неожиданностью, и только подготовка в состоянии спасти от этого.

Как правило, бойцы спецназа ГРУ умеют мыслить и принимать правильные боевые решения на порядок быстрее любого бандита. И дело здесь вовсе не в реакции и умении быстро действовать. Просто спецназовцы обучены правильно реагировать на любую ситуацию. И, в отличие от бандитов, никогда не стреляют, например, навстречу, понимая, когда необходимо сначала укрыться и только потом дать очередь. Две одновременные встречные очереди никогда не решат исход боя, а убитый или раненый солдат — это уже не боец, который в состоянии помочь взводу. Более того, он становится для взвода обузой, о нем необходимо заботиться, значит, кому-то придется отвлекаться от общей работы.

И потому мы учим солдат беречь себя, а если рисковать, то продуманно и грамотно. Пусть бандит тешит себя мыслью, что он не боится встретить противника, что называется «пуля в пулю», что готов умереть, но вместе с собой забрать врага. Наша тактика другая. Мы не учим солдат ублажать собственное тщеславие. Мы учим их побеждать. Бретеры и дуэлянты по характеру своему никогда не смогут стать бойцами спецназа ГРУ. Боец нашего спецназа — это, в первую очередь, профессионально подготовленный потенциальный победитель. Не тот, кто идет грудью на амбразуру, а тот, кто уничтожает противника, сам оставаясь в живых, чтобы уничтожить и других противников и доказать, что он и есть ПППП — профессионально подготовленный потенциальный победитель. На этих четырех буквах «П» строится вся подготовка, на них же основано умение спецназа вести боевые действия.

Мы легким бегом продвигались ко входу в ущелье, когда я обратил внимание, куда стреляют пушки всех трех боевых машин. Причем стреляют попеременно, каждая из двух пушек — полуавтоматическая стомиллиметровая и автоматическая тридцатимиллиметровая. Огонь велся не по противнику, а поверх него, по скале, что, как казалось издали, весьма неустойчиво нависает над подготовленной бандитской позицией.

И как раз в это время мне доложил младший сержант снайпер Соломатов:

— Товарищ старший лейтенант, там уже четыре человека оставалось. А только что еще пятеро подошли. Подкрепление. Видимо, из ущелья. Бандиты постоянно оглядываются, вверх смотрят. Боятся, что на них свалится скала. Она и без того была, похоже, неустойчивой, а пушки ее основательно разворотили. Но мы только по живой силе работаем.

Наушники донесли звук еще одного выстрела «Корда».

— Вот. И вновь прибывших сравняли с первым составом. Я снял того, что подкреплением командовал, — доложил Коровкин.

— Вижу, — подтвердил Соломатов. — У меня было желание его подловить, но он хорошо прятался. Как ты его поймал?

— Он раненого по скале перетаскивал. Большого, тяжелого. Его пулеметом, похоже, БМП подцепило, — объяснил второй младший сержант. — А мой его за большие камни потащил, в укрытие. Сам устал сильно, выпрямился лишку, чтобы дыхание перевести. Всего на пару секунд. Я и поймал момент…

Я знал, как профессионально умеют работать взводные снайперы. Им бывает достаточно мимолетного одиночного движения, чтобы «поймать» пулей противника.

Тем временем я не забывал и о задаче, которую нам поставили — разблокировать бойцов взвода Росгвардии, рассеянных бандитами по горам. И потому посчитал, что пришло время их созывать — мы вот-вот должны были выйти на дистанцию пулевой доступности и вступить в бой. Бой будет более скоротечным и смертельным для бандитов, если их, в дополнение к нашей атаке, подопрут и бойцы Росгвардии.

Я, честно говоря, не понимал самого термина — «рассеять по горам». Сеют зерна в поле… А как можно «рассеять» бойцов — это вопрос, для меня лично непостижимый. Разогнать их в разные стороны можно. Так, мне подумалось, и произошло. Но командование Росгвардии предпочло более мягкие формулировки, в какой-то мере оправдывающие их бойцов и недостаточную подготовку личного состава. То есть снимали этим самым вину с самих себя.

Я вызвал на связь начальника штаба. Дежурный по узлу связи соединил меня сразу, не задав ни одного лишнего вопроса. Видимо, имел такой приказ — сразу соединять.

— Слушаю. Абдусалямов.

— Старший лейтенант Сеголетов, товарищ майор…

— Я понял уже. Слушаю тебя, Геннадий Васильевич. Как успехи?

— Всем взводом в бой еще не вступили. Только продвигаемся к бандитской позиции. Пока работают только снайперы и орудия БМП. Мы готовим атаку. Хорошо бы, чтобы Росгвардия по связи приказала своим бойцам выходить бандитам в тылы из ущелья.

— Я только что с их штабом разговаривал. Там ситуация такая… Взвод выехал на уничтожение банды. Но за два ущелья до своего базового бандиты устроили им засаду и загнали в тупиковое ущелье. Сначала обстреляли из гранатометов их машины. Взвод сразу понес большие потери и вынужден был укрыться в ущелье. Бойцы оказались не готовы вести бой в таких условиях. У банды было преимущество и в неожиданности, и в боевой подготовке, и в огневой мощи. Командир взвода Росгвардии был или сразу убит, или ранен, и бойцы, оказавшись в нештатной ситуации, не смогли даже оборону грамотно организовать. Так что у тебя мало надежды на то, что они смогут вернуться и вступить в бой.

Меня брало зло.

— Тогда, товарищ майор, я не понимаю, почему я должен рисковать жизнями своих солдат, атакуя на открытом пространстве заранее подготовленные позиции бандитов. Росгвардия — это же не гражданские люди, это бойцы, которые обязаны воевать по долгу службы. А нам проще вызвать авиацию, и пусть уничтожают позицию бандитов сверху.

— Наверное, так проще, — согласился со мной начальник штаба. — В течение получаса вернется с задания один из «Ночных охотников». Сразу отправлю к тебе в помощь. Связь с вертолетом стандартная.

— Не надо вертолет, товарищ майор, — отказался я, всматриваясь вдаль, откуда донесся ослабленный расстоянием продолжительный грохот. — Пушки наших БМП свою работы сделали. Они обрушили верхнюю скалу на защитные позиции бандитов. Все, товарищ майор. Дело сделано. Мы бегом наступаем. Пусть Росгвардия объявит своим по связи, что выход свободен… Я бегу вперед. Конец связи…

— Конец связи… — согласился Камал Мунасипович.

Как боевой офицер он понимал, что в какие-то моменты разговаривать даже с командованием затруднительно. И потому не требовал от меня продолжения доклада.

Я поднес к глазам бинокль и остановился, потому что на бегу смотреть в бинокль практически невозможно. Смотреть-то можно, только ничего увидеть нельзя: все трясется и подпрыгивает. Но бинокль позволил мне быстро понять, что произошло. Главное орудие БМП, стомиллиметровая пушка, одновременно является и пусковой установкой для ракет. И операторы-наводчики сделали несколько выстрелов противотанковыми бронебойными ракетами. О чем говорили клубы дыма, смешанного с пылью. Простые артиллерийские снаряды такого мощного дыма не дают.

И скала не выдержала, рухнула и накрыла защитную позицию бандитов. У меня были сомнения относительно того, что кто-то может остаться в живых под таким обвалом. Тем не менее я запросил снайперов, которым дым и пыль не мешали видеть через тепловизоры. Были тепловизионные предобъективные насадки и на прицелах наших автоматов. Но мы находились на нижнем уровне и могли увидеть только самый край позиции бандитов.

— Трудно сказать, товарищ старший лейтенант, — ответил младший сержант Коровкин. — Мертвые, судя по всему, уже не шевелятся. Но четверо шевелятся. Мы их контролируем. Один вообще в истерике бьется. Со стороны это похоже на приступ эпилепсии. Видимо, боли сильные. Надо бы ему состояние облегчить. В любом случае оружие мы им взять в руки не позволим. Если хотя бы на колени встанут, сразу уложим. Можете продвигаться без опасения.

— Я, товарищ старший лейтенант, — добавил младший сержант Соломатов, — осмотрел все окрестности вокруг входа в ущелье. Мало ли кто в соседних скалах спрячется. Никаких следов человека. Можете идти вперед свободно. Я буду контролировать пространство.

— Взвод! За мной! С полной скоростью!

И я устремился вслед за уже далеко прошедшими БМП. После того, как они с дистанции отстреляли ракетами и уронили на позицию скалу, боевые машины пехоты резко рванули вперед, хотя им снайперы не докладывали о безопасности проезда, тем не менее экипажи рассчитывали на прикрытие снайперов. Эта система тоже была отработана давно и неуклонно выполнялась. Снайперы охотились на гранатометчиков и снайперов противника.

Бежали мы с той быстротой, которую позволяли развить наши ноги и легкие. При этом, как я на бегу проконтролировал, во взводе не было отстающих. Я всегда стараюсь готовить своих бойцов до определенного среднего допустимого уровня, не перетренировывая их, но подтягивая как раз на случай, подобный нынешнему, — чтобы никто не отстал. Конечно, самые быстроногие бежали первыми и даже впереди командира взвода, впереди меня то есть. Но они бежали не с поля боя, а на поле боя, и плохого в этом ничего не было.

Однако в этот раз все обошлось благополучно, никто не стрелял нам навстречу — сделали пару выстрелов снайперы, а пулеметы боевых машин пехоты старательно обрабатывали передовую бандитскую позицию постоянными очередями, кроша скалы в щебень. Но около заваленной камнями высокой позиции бандитов мы не остановились, продолжая движение в сторону ворот ущелья. Я только успел на ходу отдать команду:

— Тихомиров, возьми троих, проверь скалу. Если будет кто живой, допроси тепленького…

Уже поворачивая в сторону ворот, обернулся и увидел, как старший сержант в сопровождении трех бойцов забирается на бандитскую скалу.

— Тихомиров! Сначала посмотри, может ли еще что обвалиться, и только потом лезь дальше. В опасные места не соваться. Верхняя скала расшатана.

БМП словно нас ждали, стояли в воротах — две машины впереди, одна позади. Больше двух машин проехать одновременно здесь не могли.

Я сразу, как обычно, поставил себя на место эмира боевиков — что бы я сделал на его месте? И решил, что он, отправляясь на поиск росгвардейцев в ущелье, принял бы меры предосторожности против неожиданного удара в спину. Да и, возможно, спину сильного охранения ущелья на скале тоже пожелал бы прикрыть от нечаянного возвращения росгвардейцев к воротам. Самым надежным средством в данном случае мне лично показалось наличие минного поля по всему дну ущелья.

— Колобков! — позвал я младшего сержанта.

— Понял… Работаю… — Взводный сапер сам сообразил, какую задачу я ему хочу поставить, и я увидел, как он перебежал в первый ряд.

Глава девятая

— Я рад, что ты такой сообразительный. Тем не менее не только для своего взвода тропу проложи, но проверь весь проход, вплоть до нижних участков склона. Там могут росгвардейцы выходить…

И словно в ответ на мое предположение, раздались звук взрыва мины и несколько автоматных очередей. Кто стрелял и в кого стреляли, было непонятно, но я тренированным ухом выделил из общих очередей одну, более громкую. Это, вне всякого сомнения, был автомат «АК-47», калибра «семь, шестьдесят два миллиметра». Такой автомат давно снят с вооружения и мог быть только у бандитов. И потому я дал предупреждение:

— Бандиты впереди… Прикрывать Колобкова!

Поворот ущелья был в тридцати метрах от ворот. Первым двинулся Колобков, за ним трое бойцов первого отделения с поднятыми в боевое положение автоматами, но глаз к оптическому прицелу никто не прижимал. Солдаты были готовы в ситуации ближнего боя стрелять навскидку. Это, конечно, не прицельная стрельба, но когда ты обучен так стрелять, то можешь себе позволить и это. А мои бойцы были обучены.

— Осторожно! — резко предупредил сержант Занадворов из середины взводного строя. Николай забрался на камень и прильнул к мощному прицелу своего «Выхлопа». — За скалой справа «свечение» человеческого тела. Кто-то там залег, похоже. Дайте туда пару очередей, чтобы от земли рикошетило. Там земля каменистая… Если высунется, я отработаю.

Сразу раздались четыре одновременные очереди, причем очереди не сильно прицельные. Прицельные очереди во взводе всегда по два патрона, здесь стреляли по три и четыре. Сами очереди были неслышимые, слышны были только лязганье затворов и удары пуль в камни.

— Глушители снимите… — посоветовал я стрелкам.

Но команду восприняли другие бойцы, быстро свинтили глушители и тоже отметились очередями. Но из-за скалы никто не высунулся, не желая, видимо, давать работу «Выхлопу».

— Эй, гэрэушники! — раздалось издалека. — Не стреляйте, здесь свои.

— Отставить стрельбу! — скомандовал я. — Но не расслабляться. Держать под прицелом все, что движется. Занадворов, тебя это в первую очередь касается. Страхуй…

— Страхую…

— Кто за поворотом лежит? — спросил я громко.

— Убитые бандиты. Мы двоих уложили. Не стреляйте, нас перебьете…

— Вы кто такие?

— Росгвардия…

— Выходить из-за поворота по одному, — потребовал я.

— Здесь заминированный участок. Не пройти.

— Под ноги смотрите, — предложил я. — По голым большим камням передвигайтесь. Слева от меня целая цепочка таких камней. У вас сапер есть?

— Нет, он где-то в другой группе.

— Сколько вас человек?

— Нас было шестеро, когда получили приказ двигаться к выходу, вам в помощь. Увидели двух бандитов. Хотели захватить их живьем, чтобы была возможность допросить. А они завели нас на минное поле. Мы их подстрелили перед поворотом ущелья — едва они не ушли. Но двое наших погибли от мины. Осталось четверо…

— От всего взвода?

— Я не знаю, что с остальными. Мне показалось, больше половины погибло, когда мы попали в засаду. Нас расстреливали из гранатометов. Бронетранспортеры сожгли кумулятивными гранатами. Мы сидели «на броне», по нам стреляли осколочными, с тридцати метров — это почти в упор. Стреляли со скалы. Кто остался в живых, смогли под скалой проскочить в ущелье. Тогда уже стреляли в спину. Опять были потери.

— Где ваш командир взвода? Мне говорили, что он или погиб, или ранен.

— Я не знаю. Ранение у него легкое было. Сам себе руку перевязал. Он приказал прорываться в ущелье. Там уже приказал рассеяться группами по горам и самостоятельно искать себе убежище. Сам обещал вызвать подмогу. Мы ушли вшестером во главе со старшим сержантом Никоненко. Остальные остались с командиром взвода. Может, позже разделились…

— Где старший сержант?

— Подорвался на мине. Вижу, где он лежит, но подойти к нему по минному полю сложно.

— Может, еще жив?

— Не шевелится.

— Ладно. Сколько с командиром ушло?

— Шестеро. Он — седьмой. Почти равные группы.

— Хорошо. Выходите по одному с левой от меня стороны. От вас, следовательно, будет правая. Не спутайте. Другую сторону ущелья берут под контроль мои автоматчики. Будут туда стрелять на любое движение.

— А бандиты? Они где? — Голос был пропитан страхом перед бандитами и перед смертью, которая уже пыталась гвардейцев за волосы ухватить.

— Бандиты уничтожены.

— Все? — Теперь в голосе звучало недоверие.

— Нет. Только те, что нам попались.

— Мы выходим… Предупредите солдат.

— Они слышат наш разговор. Не глухие. Мы же на все ущелье орем…

— Я специально громче кричу. Может, наш командир со своей группой услышит или другая группа, если они разделились, и тоже выйдут? Если в другое ущелье не ушли…

— Это ущелье тупиковое. И выхода на другие не имеет. Бандиты вас специально сюда загнали, чтобы вы не вышли. А потом поставили минное поле.

У меня появилась мысль послать своих саперов, чтобы провели бойцов Росгвардии. Но потом я решил, что прыжки с одного большого валуна на другой будут хорошей тренировкой. Пусть «рассеянные» бойцы потренируются. Это пойдет им на пользу.

Когда-то, может быть, несколько веков назад, эти камни скатились со склона. Дальше к середине ущелья прокатиться им не позволил собственный вес. Склон достаточно крутой. Валуны падали на большой скорости и вгоняли себя в землю. Подложить взрывное устройство под такой камень проблематично — следует слишком глубоко подкапываться, а результат будет нулевой, поскольку от средней силы мины такой многотонный валун только вздрогнет и пошатнется, может быть, пыль с поверхности стряхнет, но никак не подпрыгнет и не перевернется. Чтобы заложить заряд под такой камень, следует сделать мину с парой сотен килограммов тротила, хотя в обычном взрывном устройстве, как правило, заряд не бывает больше пятисот граммов. Встречаются, конечно, и более сильные мины, например, противотанковые. Но и их заложить и активировать здесь будет сложно, поскольку камень сам по себе большой, имеет большую площадь, которой давит на почву, и добавление веса человеческого тела существенно картину не изменит. Да и времени на такое устройство мины, даже одной-единственной, потребуется слишком много, неадекватно ущербу, который взрыв сможет нанести росгвардейцам.

Мы ждали. Наконец, они появились из-за поворота. Шли там, где я им и подсказал. Старались идти аккуратно, чуть не на цыпочках, словно по настоящему минному полю. Радовало только то, что никто по гвардейцам не стрелял.

— Тихомиров! — приказал я по связи своему заместителю, который уже несколько минут назад вернулся со скалы, где рассматривал бандитскую позицию. — Возьми с собой Колобкова и еще пару солдат. Дойдите до поворота по правой стене, там за скалой лежат два трупа. Проверь состояние, если дышат, лопаткой в лоб и забери документы.

— Понял, товарищ старший лейтенант. Работаю…

Тихомиров ушел с сапером и двумя солдатами. Впереди группы выдвигался, как и положено, младший сержант Колобков, наш взводный сапер. Я смотрел одновременно и на удаляющуюся группу, и на приближающуюся группу росгвардейцев.

Тихомиров с бойцами исчез из поля зрения раньше. Это вовсе не говорит о том, что мои солдаты шли менее осторожно. Просто сапер всегда знает места, где можно установить взрывное устройство с нажимным взрывателем или «растяжку» от взрывного устройства с натяжным взрывателем.

Вспомнилось к месту, как еще в родном батальоне на занятиях майор, инструктор по минному делу, обучал нас выставлять мины со взрывателем, основанным на фотоэлементе. Он работает как обыкновенный датчик движения в уличном и дворовом освещении, только является более экономичным в потреблении энергии, следовательно, может более длительное время работать в автономном режиме, хотя мы мины длительного действия обычно после окончания боевых операций убираем, чтобы потом на них не подорвался кто-то посторонний, например, местный житель или вообще дикое животное, шакал или кабан, которых в округе полным полно. Но сейчас мин со взрывателями на фотоэлементе не было, поскольку они заметны при просмотре через тепловизор, и опасаться было нечего. Если бандитских мин немного, мы тоже убираем их сами. Если находим полновесное минное поле, то отмечаем точку на карте, а потом по этим координатам работают специалисты инженерных войск — профессиональные саперы. Эти и оснащены лучше нас, и опыт имеют более значительный. Им, как говорится, и флаг в руки…

* * *

Бойцы Росгвардии были в камуфлированных костюмах расцветки «излом», какие в армию не поставляются, хотя армейский камуфляж «цифра» уже считается вчерашним днем, и не всегда устраивают специалистов. Говорят, что такие камуфлированные костюмы заметны при движении за счет резких перепадов цвета и легко улавливаются в инфракрасном свете. То есть с помощью приборов, работающих на инфракрасном излучении.

Росгвардейцы вышли на нашу позицию и, кажется, даже удивились, что мы встречаем их без хлеба и соли и почему-то без распростертых объятий. По крайней мере, выглядели они именно так, лица были даже обиженные, словно росгвардейцы рассчитывали, что их встретят как героев. Я только собрался обратиться к ним с укором за неумелые действия, как на связь вышел старший сержант Тихомиров:

— Товарищ старший лейтенант. Тут оба бандита убиты, у одного семь пулевых дырок, у второго целых девять. Основательно наши гвардейцы постарались, не жалели, похоже, патронов. То ли со злости стреляли, то ли с испуга. У одного из бандитов, кстати, тот самый «АК-74», что стрелял. Но дело не в этом. Тут есть небольшая интересная деталь. Даже две интересные детали…

— Что там? — спросил я.

— Лучше бы вы сами посмотрели…

— Не тяни время. Не до беготни. Что там такое? Описать можешь?

— В принципе могу попробовать… — старший сержант Коля Тихомиров был, как всегда, в действии и в разговоре основателен и нетороплив. Иногда это злило. Но в боевой обстановке он, к счастью, был краток, и за это ему многое прощалось. — Тут у одного из бандитов на предплечье татуировка. Надпись арабской вязью, двумя цветами — красным и синим.

— Красным и черным. Татуировки делаются не краской, а тушью. Черная тушь на татуировке выглядит синей, выцветает в человеческой крови. Любая тушь, кроме китайской. Китайская цвет держит хорошо. А другие — посредственно. Синий же цвет, если тушь не китайская, вообще становится едва заметным голубым.

— Я не специалист, сам татуировок не ношу. Но эта не такая, как у ночного. Ту я визуально запомнил. Здесь надпись другая. Но я подумал, что в свете последних событий надпись может вас заинтересовать… Татуировки сейчас можно встретить разные, но чтобы это была просто надпись, да еще цветная, я лично встречаю впервые. Бывает, уголовники что-то пишут на веках или в интимных местах. Но там — блатные слоганы[22]. А что здесь — непонятно. Кроме того, есть и другая особенность. Она мое внимание и привлекла. Первый бандит с татуировкой был родом из какого-то горного, видимо, села в Ахтынском районе Дагестана. Сам район считается, насколько я помню, высокогорьем. И этот тоже родом из этого же района. Только у первого я село не запомнил. Этот из села Джаба. Вот, держу перед собой его паспорт, рассматриваю…

— Понял. Первый оттуда же… Я помню.

— А что это за село? Чем славится?

— Знаю только, что высоко в горах расположено, жители — лезгины. Больше ничего про него не знаю. Коля, ты татуировку сфотографировать сможешь? Своим приемоиндикатором. И перешли на мой планшетник.

— Понял. Делаю. Здесь, правда, темновато, но я тело перетащу на освещенное место.

— Осторожнее с минами. Они могут быть вокруг.

— Колобков уже место проверил. Он наш разговор слышит и сразу включается в работу.

— Хорошо, делай…

Я повернулся в сторону росгвардейцев, стоящих рядом.

— Как же вы так бездумно в засаду попали? У вас что, тепловизоров во взводе нет?

— У командира бинокль с тепловизором, — отвечать за всех вызвался младший сержант, который до этого общался со мной. Я узнал его голос. — У снайпера — прицел был…

— Снайпер ваш, стало быть…

— Сгорел в БТРе после прямого попадания кумулятивной гранаты, а командир биноклем мало пользуется. Прозевал, стало быть. Думал, до нужного ущелья еще далеко. Здесь засаду не ждал. Да ее никто здесь не ждал.

— Сколько бандитов было в засаде?

— Откуда ж мы можем знать!

— А очереди и выстрелы вы считать, как я понимаю, не обучены?

У меня во взводе, кстати, любой боец умеет это делать. Мы специально держим даже магнитофонные записи для обучения. Начинаем с малого количества, потом число стволов возрастает, к автоматам прибавляются снайперские винтовки и гранатометы, пулеметы. И все их боец должен определить. Если стволов больше пятидесяти, то ошибка может составлять не больше пяти. Если стволов больше сотни, то допускается ошибка в десять стволов. Но это дает приблизительную характеристику сил противника, что всегда важно в преддверии боя. Если стволов меньше пятидесяти, то ошибки не допускается вовсе.

— Никак нет. Нас этому не обучали.

— Понятно. В Росгвардию попали из ОМОНа?

— Из отдела вневедомственной охраны. Из трех групп быстрого реагирования образовали взвод Росгвардии. И командиром взвода поставили нашего начальника смены.

Это прозвучало как попытка оправдаться. Только такое формирование боевых единиц никак не оправдывало командование Росгвардии, посылающее необученных бойцов против опытных бандитов. По сути дела, на смерть.

— Понятно. Оружие в руках — значит, умеет воевать… — дал я критическую и слегка язвительную оценку.

— Но бандиты-то и того хуже…

— Кто вас такой глупости научил! Большинство из них прошли хорошую школу в Сирии и Ираке. И имеют богатый опыт убивать тех, кто не может им противостоять.

— Но вы же с ними справились…

— А мы как раз имеем, что противопоставить. Свое умение воевать, свою боевую подготовку, — сказал я достаточно резко и отвернулся.

— Что нам делать прикажете? — спросил младший сержант Росгвардии. — Товарищ…

Мои погоны были прикрыты бронежилетом, и младший сержант не знал, как ко мне обращаться.

— Товарищ старший лейтенант… Пока мы здесь работаем, выходите из ущелья и осмотрите ваши сгоревшие бронемашины. И ждите нас. В боевой позиции, кстати, ждите. Потому что бандиты могут появиться из ниоткуда. В наших машинах места попрошу не занимать. Да, еще вопрос… Когда вы в ущелье ушли, вас преследовали?

— Только обстреливали. Даже сделали несколько выстрелов из миномета.

Это меня заинтересовало, потому что мы миномета не увидели, по нам он не стрелял.

— Тихомиров! Где у бандитов миномет?

— Не видел, товарищ старший лейтенант. Разве что камнями придавило во время обвала скалы. Да сам миномет полностью завалить было бы и невозможно. Я бы увидел. Потом, если бы там был миномет, они по нам до того, как скала обвалилась, обязательно бы стреляли. Мы были в пределах досягаемости. Стреляли бы и по БМП, чтобы подавить их обстрел встречным огнем.

— Не видел, значит, миномет.

— Никак нет, товарищ старший лейтенант. Если бы он был, я обязательно заметил бы и доложил. Я такие вещи не пропускаю.

Это я и сам прекрасно знал. Но если ни я, ни Тихомиров, ни другие бойцы, что слышали наш разговор, миномет не видели, то может быть только два варианта — или его не было вовсе, или его куда-то унесли. Только куда — вот в чем вопрос.

Младший сержант Росгвардии мои сомнения прочитал, видимо, по лицу.

— Я в армии минометчиком служил, — объяснил он. — Звук выстрела «Подноса» с другим никогда не спутаю. С армии до сих пор звон в ушах временами стоит.

— Значит, стреляли из «Подноса»? — попросил я уточнения. — По вам стреляли?

— Так точно. Калибр мины «восемьдесят два миллиметра». Мины осколочные. Правда, предварительно они пристрелку почему-то не провели, иначе у нас могли быть серьезные неприятности. Могли бы накрыть всех тремя-четырьмя минами. Но мы и без того от этого обстрела двоих потеряли. А нашему командиру в дополнение к ранению руки шлем повредило.

— Связь у вас со своим штабом имеется?

— Так точно. Сотовая.

— А с командиром?

— Пытались связаться, не получилось. У нас переговорные устройства в кармане. У командира переговорное устройство интегрировано в шлем. Может, как раз осколком мины его и повредило. Потому и не отвечает.

Я на несколько секунд отвлекся, потому что планшетник писком подсказал получение корреспонденции. Пришла, как я и ждал, фотография от Тихомирова. Я проверил качество. Татуировка была вполне читаемая. Даже более читаемая, чем на волосатой руке Манапова.

— Понятно. Выходите из ущелья, осматриваете погибших и высчитываете, сколько человек осталось в ущелье. Потом попытайтесь связаться со своим штабом. Пусть они ищут возможность оповестить остальных, что выход свободен. В минном поле мы подготовим для ваших проход. Обозначим каменными «вешками». На земле нарисуем стрелки. Или камнями выложим для надежности, если рисунок не получится. Пусть строго по стрелкам выходят. Объясните командованию свое положение. Одновременно со штабом вы будете постоянно вызывать всех своих на связь. С близкого расстояния, думаю, это будет возможно. Можете для этого даже в само ущелье зайти. Запереть вас там больше будет некому. Пусть за вами высылают транспорт. Кстати, через четыре часа обещали два взвода Росгвардии прислать. Можете их дождаться.

— Понял, товарищ старший лейтенант. А вы?

— А это не ваше дело. Мы сделаем вам проход, и оставим вашу группу встречать своих, а сами займемся другой работой, — говорил я предельно жестко, не собираясь держать отчет перед младшим сержантом, пусть и гвардейцем.

* * *

Коридор в минном поле мы сделали общими силами достаточно быстро. Общие силы — это взводный сапер младший сержант Колобков, заместитель командира взвода старший сержант Тихомиров и командиры отделений, которые по своей должности хорошо знают минное дело и всегда в состоянии заменить штатного сапера. Плюс к этому несколько бойцов, которые в своих отделениях всегда в состоянии штатного сапера заменить.

Еще быстрее, чем разминирование, мы провели разметку коридора. Камнями выложили стрелки и выставили теми же камнями в опасных местах «вешки». Полное разминирование ущелья в нашу задачу не входило. Это уже дело для солдат инженерных войск.

Завершив работу, мы покинули ущелье. У меня имелись некоторые соображения относительно банды, хотя пришли они в голову не сразу. Бандиты, как мне подумалось, не слишком рвались уничтожить полностью взвод Росгвардии. Или просто посчитали, что тех сил, что они выставили в засаду, вполне хватит. И при этом не подозревали, что в помощь Росгвардии придут профессионально подготовленные военные. Привыкли в Сирии и в Ираке воевать с ополчением или плохо подготовленной армией. Здесь после первого успеха рассчитывали встретить то же самое.

Но я думал не об этом — на деловую мысль меня навел пропавший миномет. Я пытался сообразить, куда он мог деться. И просчитывал варианты. Его могли просто унести за ненадобностью. Элементарно — на бандитскую базу, куда и направлялись изначально росгвардейцы. Миномет отстрелял, бандиты посчитали, что он больше в этом месте не нужен, и отправили на базу. Только вот на базу или в другое какое-то место — этот вопрос оставался открытым.

По моим подсчетам, в атаке на взвод Росгвардии участвовало восемнадцать бандитов. По крайней мере, шестнадцать противостояло нам, и двоих росгвардейцы застрелили около минного поля. Но, по данным штаба Росгвардии, бандитов всего было около двух десятков. Странный, надо сказать, подсчет получается, когда используется слово «около». Это могло означать и те восемнадцать, что уничтожены, и с тем же успехом двадцать пять бандитов. Значит, в этом случае оставалось еще несколько человек? Двое, пятеро или даже больше? Но тогда данные штаба Росгвардии кардинально ошибочны.

Какой вообще был смысл бандитам переносить миномет раньше окончательного уничтожения взвода росгвардейцев? А если бандитов осталось только двое, то им вообще миномет уносить смысла не было. Хотя тут я не прав. Они должны были его унести, когда восемнадцать других были живы, и намеревались вернуться на базу.

Ситуация казалась мне слишком запутанной. Я ее откровенно не понимал и видел единственный допустимый, на мой взгляд, вариант — у бандитов было больше сил, чем предполагалось, и они планировали одновременно или чуть позже провести какую-то акцию с применением миномета.

Акцию, естественно, необходимо было пресечь. Однако самостоятельно решить эту задачу я не мог. Здесь помочь могла только разведка с воздуха, которая мне не подчинялась. И потому я вызвал на связь начальника штаба сводного отряда майора Абдусалямова.

Камал Мунасипович терпеливо выслушал меня. Мои доводы заставили его задуматься. Я живо представил себе картину, как майор сидит за столом и задумчиво барабанит пальцами по настольному стеклу. Правда, такая привычка была у нашего начальника штаба батальона, но я машинально перенес ее и на начальника штаба сводного отряда. Сам тем временем придумал против своих доводов и контрдовод:

— Я, конечно, понимаю, что могло статься, что у бандитов просто был ограниченный запас мин, и они унесли миномет потому, что стрелять было больше нечем. Думали где-то минами разжиться, и потому решили миномет поберечь до лучших времен. И именно потому, что мин было мало, не проводили предварительную пристрелку по ущелью. Тем не менее если мое предположение ошибочно и если мы не сможем предотвратить какую-то акцию, даже только предполагая, что она может готовиться, но не имея полной уверенности, мы все равно, товарищ майор, несем за нее прямую ответственность. Там могут мирные люди погибнуть…

— Я понял тебя, Геннадий Васильевич, понял… И полностью с тобой согласен. Вот смотрю на часы и соображаю, вернулся ли вертолет с задания. Если вернулся, высылаю к тебе. Это «Ночной охотник». Он в состоянии взять с собой максимум четверых, да и то в тесноте фюзеляжа. Значит, использовать его для перевозки взвода невозможно. Потому буду обращаться во все инстанции, начиная с Росгвардии и ФСБ. Могу дойти вплоть до правительства республики. Буду требовать вертолет для твоего взвода. Ага… Вот у меня сейчас сидит майор Николаев, он подсказывает, что в ФСБ есть свободный военно-транспортный «Ми-8». Старенький, дребезжащий, без вооружения, но еще летает, и то хорошо. Буду договариваться… А «Ночной охотник», если он вернулся и мне просто не успели доложить, вылетает сразу на разведку. Если не вернулся, только заправится и сразу вылетает. Будет поддерживать с тобой связь. Если что, он постарается и, думаю, сумеет своим огнем задержать банду в нужной точке до твоего прибытия. А тебе сообщит координаты. Будь на связи…

— Камал Мунасипович, если возможно, передайте свой шлем майору Николаеву. У меня есть для него интересные сведения.

— Нет проблем…

Глава десятая

Некоторое время в наушниках слышались только посторонние шумы — это сначала майор Абдусалямов шлем снимал и дышал при этом в микрофон, потом шлем надевал майор Николаев, который в тот же микрофон даже пару раз легко кашлянул, словно проверял наличие связи. Потом, зажав микрофон рукой, Николаев что-то спросил у нашего начальника штаба. Ответа я не расслышал. Наконец раздался хорошо мне знакомый голос майора ФСБ:

— Майор Николаев. Слушаю тебя, старлей…

Я коротко передал Николаю Николаевичу странную, на мой взгляд, историю с татуировкой на предплечье убитого бандита. Сделал я это потому, что мне показалось, что майор ФСБ тоже заинтересовался татуировкой на руке эмира Абумуслима Манапова.

— Еще раз перескажи, что тебя в татуировке заинтересовало. И почему твой старший сержант обратил на это внимание? Мало ли на людях татуировок! Да на любой вкус сделают, любой рисунок в салон принеси, тебе на кожу переведут.

— Он видел, товарищ майор, как я фотографирую татуировку Манапова. Арабским языком Тихомиров не владеет. Но сразу определил, что это другая надпись. Зрительная память у старшего сержанта отличная. Первую надпись он визуально запомнил. Но заинтересовало старшего сержанта другое. И Манапов, и этот бандит, согласно документам, оба родом из села Джаба Ахтынского района. Они — земляки, могли друг друга хорошо знать, возможно, представляли какую-то собственную бандитскую силовую структуру, скорее всего, террористического характера. О чем говорит схожая по характеру татуировка.

— Я понял, Геннадий Васильевич. У меня к тебе просьба будет. Сфотографируй и вторую татуировку и пришли майору Абдусалямову. Он мне передаст.

— Я уже попросил Тихомирова сфотографировать, он переправил мне фотографию. Сейчас отправлю ее Камалу Мунасиповичу. Фотографию первой вам не нужно?

— У меня есть. Наш сотрудник сделал снимок в морге.

— Значит, товарищ майор, я правильно понял, что вы тоже татуировкой заинтересовались?

Николай Николаевич недовольно хмыкнул, тем не менее все же ответил мне, хотя я этого и не ждал. Кто я — только исполнитель конкретных приказов, который не обязан знать, чем они мотивированы. Так уж повелось даже среди старших и младших офицеров спецназа. А ФСБ вообще не любит своими данными делиться. Тем не менее Николаев поделился, возможно, разглядев во мне будущего помощника:

— У меня есть подозрение, что именно из-за татуировки и хотели похитить тело убитого эмира Манапова. Я, признаться, слегка владею арабским языком и на татуировку эмира внимание сразу обратил. Понимаешь, старлей, — снизошел он даже до детальных объяснений. — В древней арабской традиции обозначение географических координат давалось в четырех измерениях. Каждое обозначение — это линия. Чаще всего ломаная. В пустынной местности это было связано с расположением оазисов и караванных троп, отсюда и ломаные линии — от одного оазиса до другого. Место пересечения четырех линий — нужная точка. Сейчас даже арабы все упростили, и точку обозначают, как европейцы, пересечением двух прямых линий. Но в древности арабы могли вести линии к точке с любого места, и потому линии оказывались кривыми, ломаными. Эту древнюю систему сейчас используют курды, для криптографии[23], когда шифруют конкретные боевые точки. Правда, у курдов используется чаще всего три линии. У арабов три линии встречаются редко. Чаще четыре. Так вот, на предплечье Манапова я увидел одну из, предположительно, четырех частей зашифрованного указания. Они не имеют порядковых номеров, но всегда соотносятся с местом, в котором линия берет начало, но никогда не показывается точное место окончания линии. Показываются только промежуточные пункты. В целом это достаточно сложная система. Я знаю человека, который защищал по этой системе докторскую диссертацию — большой специалист, профессор, хотя еще и молодой. Это я к тому говорю, что могу что-то объяснить не совсем доходчиво. Для доходчивого объяснения требуется несколько часов и не условия радиосвязи. А пока нам следует искать еще две татуировки. Может быть, одну, но, скорее всего, две. Только я ума не приложу, где их искать и координаты чего указаны в татуировках. Может быть, это клад, может быть, что-то еще. Честно говорю, не могу даже предположить. Но я обе татуировки направлю на расшифровку специалисту.

— Я понял, товарищ майор. Только вопрос по поводу поиска татуировок следует передать всем частям спецназа ГРУ и другим силовым структурам. Может, кто-то встречался с такой штукой. Необходимо одновременно отправить запрос по «зонам», где отбывают сроки бандиты. Особо стоит обратить внимание на тех, кто был перехвачен при пересечении границы. Насколько я знаю, таких больше пятнадцати тысяч. На «зонах» в индивидуальной документации существуют описания татуировок каждого заключенного. У меня старший брат на «зоне» служит начальником отряда. Он мне рассказывал. Это входит в «особые приметы». Что касается двух первых… Я же специально эти татуировки не искал. Они сами меня, можно сказать, нашли. Дело случая. Может, и другие найдутся…

— Хорошо. Но пока про вторую находку не говори никому. У нас есть некоторые подозрения, и их следует проверить. Предупреди своих солдат о режиме неразглашения. Мы с майором Абдусалямовым пока займемся поиском вертолета для твоего взвода. Пересылай фотографию. Передаю связь твоему начальнику штаба.

— Понял, товарищ майор.

В наушниках повторились прежние звуки, только теперь уже в обратном порядке. Вздыхал в микрофон майор Николаев, а Камал Мунасипович только дважды коротко кашлянул. Но в разговор включился сразу.

— Значит, так дела обстоят, Геннадий Васильевич… Пока ты с майором Николаевым беседовал, я связался сначала с нашим авиаотрядом — «Ночной охотник» прилетел только что, он только заправится, укомплектуется боезапасом и сразу вылетит. Потом я позвонил оперативному дежурному по ФСБ. Он обещал узнать насчет вертолета и позвонить мне. Сейчас жду звонка. Как только будет информация, я тебе сразу дам знать. Будь готов. Лететь до вашей точки не долго. Обеспечь место для посадки, если готового нет, и подготовь взвод к перелету. Вот, подожди, звонит кто-то…

Для разговора по телефону начальнику штаба потребовалось снова снять шлем, отложить его в сторону, о чем мне сообщил характерный стук, а потом снова водрузить на голову, чтобы передать информацию мне.

— Это из штаба Росгвардии. С ними связался какой-то младший сержант с местной фамилией, что вывел из ущелья троих бойцов. Двое других погибли на минном поле. Есть такой?

— Есть младший сержант. Фамилию я не спросил, может, и местная, но по-русски он говорит чисто, без акцента. Внешность имеет скорее кавказскую, хотя я принял его за казака. Но это не важно.

— Это не важно. С этим младшим сержантом пытается связаться его командир, но не получается. Он в другом конце ущелья. К выходу сможет подойти в течение часа. Пусть младший сержант командира с группой встретит. Ему уже дана такая команда из штаба. Ты только продублируй и посмотри, чтобы выполнил.

— Не буду же я его, товарищ майор, под стволом автоматов в ущелье загонять. Впрочем, я уже предлагал ему такой вариант, младший сержант не возразил. Проход в минном поле мы сделали и обозначили направляющими знаками.

— Тогда у меня все. Жди вертолеты. «Ночному охотнику» я дам координаты ущелья с базой бандитов. Пусть проводит разведку. Он тебе сообщит результат. Как только что-то решат в авиаотряде ФСБ, я доведу до тебя. Конец связи…

— Конец связи, товарищ майор.

Младший сержант Росгвардии издали, от сгоревших бронетранспортеров, наблюдал за мной. Должно быть, понимал, что я без видимых причиндалов, без громоздкой рации осуществляю связь со своим командованием — видел микрофон на моем шлеме. Я, завершив разговор, сразу направился в его сторону.

— Сколько погибших?

— Пятнадцать бойцов взвода, три мехвода и три оператора-наводчика.

— Двадцать один человек! Очень большие потери. Недопустимые…

— С погибших не спросишь… — развел руками младший сержант.

— Но можно спросить с командира взвода. Вы получили приказ встретить его?

— Так точно.

— Выполняйте. Только сначала скажите, как вы связь со своим штабом осуществляете?

— Со штабом только по сотовой связи. Через открытый канал. Внутри взвода через переговорные устройства. Они у каждого бойца есть.

— Понятно, выполняйте приказ штаба, но выставьте в воротах скрытый пост. Вы общались открытым каналом, неизвестно, есть ли у бандитов средства прослушивания. Поберегитесь… — Я двинулся в сторону своего взвода, что устроился на отдых в стороне. Мои бойцы уже были предельно измотаны участием в двух подряд операциях. Причем первая операция была ночной. И что бы ни говорили о том, что ночь — это время спецназа, пусть даже я сам так говорю постоянно, все же ночная операция сильно утомляет. В несколько раз сильнее, чем дневная. А когда после ночной сразу начинается дневная, утомление накладывается на утомление и наступает изматывающая усталость.

При моем приближении старший сержант Тихомиров хотел поднять взвод, но я остановил его жестом.

— Всем отдыхать до особого распоряжения. Мой короткий инструктаж можно выслушать даже лежа, но не теряя при этом внимания. Итак, все вы слышали про татуировку на руке убитого ночью эмира Абумуслима Манапова. И также слышали мой разговор со старшим сержантом Тихомировым о второй татуировке, на этот раз на руке местного бандита. Объяснять вам суть я не буду, но в этих татуировках зашифрована важная информация. Представитель республиканской ФСБ просит личный состав взвода забыть о татуировках на руках бандитов. Приказ — строгое соблюдение режима неразглашения. Это мое объяснение на популярном языке. Вопросы есть?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант. Можем для надежности рты скотчем залепить, — за всех ответил сержант Мослаков.

— Себе залепи. Ты у нас самый говорливый… — предложил старший сержант Тихомиров.

— Все! Отдыхать… — дал я приказ и отошел в сторону.

Меня вызывал на связь начальник штаба майор Абдусалямов. Я ответил, отойдя от взвода уже на пятнадцать шагов:

— Слушаю вас, Камал Мунасипович…

— Геннадий Васильевич. Вертолет есть. Экипаж готовят. Пилоты, к сожалению, уже дома были. К счастью, все трезвые. По словам дежурного, вылетят через полчаса. Это значит, через сорок минут, не раньше. Но лететь недалеко. Одновременно прибудет следственная бригада Следственного управления Следственного комитета. Но это уже забота росгвардейцев. К ним прибудет, их и будут допрашивать. Если будут к тебе вопросы, пусть к нам в городок обращаются. Тебе пока не до них…

— И хорошо, товарищ майор, что вертолет еще не вылетел. Взвод успеет хоть немного отдохнуть, пока вертолета нет. Сорок минут им на отдых хватит с лихвой.

— Только тебе самому отдыхать не придется. «Ночной охотник» уже вылетел. Жди и поддерживай с ним постоянную связь. Борт «триста пятьдесят шесть». Командир экипажа майор Рудаковский. Опытный офицер, часто с нашими взводами вылетал, может и огнем поддержать, и самостоятельно отработать, и совместно с тобой. Что ты думаешь с БМП делать?

Этот вопрос застал меня врасплох.

— Еще не думал, товарищ майор. В «Ми-8» они никак не поместятся. Сначала мелькнула мысль отправить на них остатки Росгвардии. Но сразу спохватился, что выстрелы башенных орудий могут нам самим пригодиться. Стреляют они вполне прилично. Нас, по крайней мере, сильно выручили. Отправлю сейчас же своим ходом к искомому ущелью. А дальше посмотрим, куда им выдвигаться.

— Согласен с тобой. С вертолетом они скоростью сравниться не могут, потому отправь их вперед заранее, прямиком к базовому ущелью банды. Только в само ущелье пусть не заходят. Стоянка хотя бы в километре от ворот. Даже если на виду у бандитов встанут, тоже не страшно. Можешь отправить с ними кого-то из своих, толкового, кому доверяешь, чтобы и связь поддерживать, и что-то предпринять в случае нестандартной ситуации. Тогда и ты по планшетнику их контролировать сможешь.

— Да, товарищ майор. Своего заместителя в машину посажу. Он — толковый, грамотный. Сейчас сразу и отправлю. Если вертолет вовремя прилетит, мы к ущелью приблизительно в одно время прибудем.

— Работай. Конец связи…

— Вертолет летит. «Ночной охотник». Вижу его на горизонте. Конец связи, товарищ майор…

«Ми-28Н», в просторечье называемый «Ночным охотником», стремительно приближался, хищно опустив нос. Показывать ему площадку для посадки необходимости не было. Второй вертолет — «Ми-8», который еще не вылетел с аэродрома приписки, мог сесть на ровном участке земли неподалеку от места отдыха взвода.

— Борт «Триста пятьдесят шесть», — позвал я по связи.

— Слушаю тебя, старлей, — отозвался командир экипажа.

— Вижу вас. С прибытием, товарищ майор.

— Я еще только прибываю. Садиться не рассчитываю. Точку работы и задание я получил. Потому просто пролетаю мимо. Что увижу, сообщу. Устроит тебя такое сотрудничество?

— Вполне, товарищ майор.

Я вдруг отчетливо осознал, что за все командировки на Северный Кавказ в общей сложности более десяти раз работал при поддержке вертолетов сводного отряда спецназа ГРУ, но за все это время ни разу не видел в лицо тех, кто нас поддерживал с воздуха. Конечно, я встречал в офицерской столовой офицеров в летной форме, они зимой и летом носили коричневые кожаные куртки на меху. И даже здоровался с ними. Но никого из них не знал по имени, хотя, наверное, с некоторыми общался во время выполнения задания. И была в этом какая-то большая несправедливость. Ведь вертолетчики, случалось порой, невзирая на усталость, раз за разом совершали боевые вылеты и многократно спасали нас в положениях, когда бандиты готовы были праздновать победу.

Конечно, это положение необходимо было исправить, необходимо было сходить к летчикам, высказать им слова благодарности. Но как человек суеверный, а все, кто постоянно находится рядом со смертью в тех или иных ее проявлениях, обязательно становятся суеверными, я предпочел не загадывать на будущее. Получится — хорошо, не получится — значит, так тому и быть.

Солдаты слышали наш разговор, потому что связь с командиром вертолетного экипажа осуществляется в общевзводном режиме. Конечно, можно было бы на словах объяснить майору, как включить на коммуникаторе «Стрелец» индивидуальную связь, чтобы не беспокоить солдат во время отдыха. Но солдаты взвода умеют слышать команду, которая к ним обращена напрямую, и не обращать внимания на посторонние разговоры. Но при этом даже в полусне контролируют окружающую обстановку. Это работало подготовленное подсознание.

А сама подготовка подсознания к таким условиям проходила во время обучения основам метода саморегуляции, иначе называемого состоянием «ключа». Конечно, солдаты проходили только первичное обучение этому методу, которым большинство офицеров спецназа ГРУ владело в совершенстве. Именно большинство, потому что многим этот метод тоже не давался.

Сложность овладения зависела от степени внушаемости человека, от его психологических личностных особенностей. Почему-то так получается, что если человек может что-то внушить сам себе, если природа наградила его таким даром, то и влияние извне он тоже воспринимает достаточно легко. Но тут существует значительное ограничение. И ограничение это касается абсолютно всех. Дело в том, что обучение методу саморегуляции проходит под воздействием легкой формы гипноза, когда человек не впадает полностью в суггестический сон[24], а находится в полудремотном состоянии. Слишком сильная и интенсивная доля гипноза у любого человека попросту «пробивает» психику, делая его излишне внушаемым. И потому занятия по обучению методу саморегуляции сильно ограничены по времени и интенсивности.

Тем не менее солдаты получают необходимые навыки. Они, конечно, не могут, как это делают многие офицеры, силой собственной воли и самовнушения остановить кровотечение при ранении. Но дать организму приказ о восстановлении сил за короткий промежуток времени сна они в состоянии. Также в это время «ставят» рядом с собой, спящим, «сторожа», причем самого надежного, какого только можно придумать — собственное подсознание.

Эти методы раньше применялись более широко, но в последние годы стали использоваться значительно реже. С чем это связано, я сказать затрудняюсь. Просто кто-то по неким причинам стал убирать из планов подготовки конкретные дисциплины. Скорее всего, это является следствием сокращения срока службы солдата. В самом деле, за полгода подготовить полноценного бойца спецназа невозможно. Хотя и есть необходимость готовить именно за такой короткий срок, чтобы потом, в следующие полгода, уже использовать бойца в настоящих боевых действиях. Но это только мое мнение, хотя и другие офицеры чаще всего бывают со мной согласны. А сокращенный срок службы пропагандируют только те, кто ненавидит свою страну и не желает, чтобы она имела сильную и подготовленную армию.

* * *

Я успел взять с собой старшего сержанта Тихомирова, проинструктировать его. Быстро сходить с ним к боевым машинам пехоты, на которых взвод прибыл сюда, и отправить бронегруппу под командованием старшего сержанта к базовому бандитскому ущелью. Я конкретно расписал все действия при любом повороте событий, показал на карте, где выставлять блок[25], если кто-то из бородатых[26] попытается ущелье покинуть, убедился, что я правильно понят.

В это время майор Рудаковский снова вышел на связь:

— Старлей! Я над воротами ущелья. По пути сделал полукруг. Летели на большой высоте, чтобы увеличить обзорность. Смотрели через приборы. Им облака помешать не в состоянии. Нигде поблизости следов банды нет. Или они у себя в ущелье, или успели уйти так далеко, что найти их проблематично. Что посоветуешь? Продолжить поиск в стороне или осмотреть ущелье? Сразу оговорюсь, в стороне, не зная направления движения, поиск может дать результат только благодаря случайности.

— Я думаю, товарищ майор, лучше начать с ущелья. Не факт, что они собирались одновременно с уничтожением взвода Росгвардии провести еще одну акцию. Возможно, планируют ее на более поздний срок, когда вся банда соберется вместе.

— Договорились, старлей. Мы работаем по ущелью. Мне сказали, твой взвод отдыхает после ночной работы?

— Так точно, товарищ майор. Но он всегда готов к выступлению, как только прибудет за нами транспорт.

— Тогда не буду лишний раз беспокоить. Потом результаты сообщу, если срочного ничего не будет. Пусть ребята отдыхают спокойно.

— Спасибо, товарищ майор…

Мне осталось дождаться «вертушки»[27] для взвода, усадить бойцов и вылететь к месту предполагаемого действия. Я вернулся к взводу, сел на неустойчивый высокий камень, внешне напоминающий яйцо, острым концом ушедшее под землю, чтобы балансировать на нем и не уснуть.

В этот момент опять пригласил меня на связь майор Абдусалямов.

— Старший лейтенант Сеголетов. Слушаю вас, товарищ майор.

— Геннадий Васильевич, «Ми-8» по твою душу вылетел семь минут назад. Уже, наверное, восемь. Площадку для посадки подыскал?

— Так точно, товарищ майор. Площадка ровная, природой подготовлена. Ни одного крупного камня рядом. Можно в футбол играть, — добавил я, зная по разговорам, что начальник штаба заядлый футболист. — Будет время, прилетайте сюда поиграть…

Футбол, волейбол и настольный теннис — это единственные спортивные игры, доступные в сводном отряде на базе военного городка. Естественно, имеется и спортзал для занятий рукопашным боем, где есть обязательные боксерские мешки и манекены. Но там, в четырех стенах, прикрывающих от посторонних солдатских глаз, тренируются только офицеры. Солдаты занимаются на улице.

Стремление офицеров спрятаться от солдатских глаз — естественное, поскольку каждый офицер имеет к рукопашному бою не только собственное отношение, но и собственные природные данные. И обязательно найдется тот, кто будет всех по очереди бить. Допустить такое на глазах солдат невозможно из-за потери авторитета командира. Для того зал и построен.

В обычных военных городках такой не всегда найдешь. За его пределы не выносится то, что происходит внутри. Кроме того, офицеров обучают и особым действиям, которые не преподаются солдатам. Например, солдат никогда не обучают сложному стилю рукопашного боя «ядовитая рука», позволяющему убивать голыми руками. Это чисто офицерская привилегия, которую постичь за год срочной службы возможно только в ущерб другим дисциплинам боевой подготовки.

Стиль этот основан на знании акупунктуры человеческого тела и требует серьезных дополнительных знаний. И потому даже не все офицеры этим стилем владеют. Многим просто времени не хватает, чтобы акупунктуру изучить. Кто-то там же проходит с инструктором обучение работе с нгивара[28]. Она тоже основана на знании акупунктуры.

Есть и другие действия, недоступные для солдат в силу того, что они считаются в обозримом будущем гражданскими людьми, следовательно, ответственность за возможное применение ими боевых приемов может лечь на армию. Это касается и солдат контрактной службы.

Так, например, все мужчины понимают действие и неприятность удара ногой в пах и бьют в уличной драке часто именно туда. И мы не объясняем солдатам, что если нанести резкий и сильный удар противнику ногой, но не в пах, а чуть выше лобковой кости, то произойдет разрыв мочевого пузыря. Вначале это вызывает острую боль, и не больше. Но мужчина, как правило, стесняется с такой травмой обратиться к врачу. А если он не обратится и в течение суток ему не будет сделана экстренная хирургическая операция, то человек умрет в течение последующих двух-трех суток. Это и есть удар из категории «отложенная смерть».

Глава одиннадцатая

— Ну, скажем так: нам сейчас не до футбола. У нас и без него забот хватает. От майора Рудаковского вестей нет? Над тобой он, как мой планшетник показывает, уже пролетел.

Я доложил о результатах первого разведочного облета экипажа «Ночного охотника» и о согласовании с ним новой задачи по осмотру ущелья.

— Обоснованное решение, — согласился начальник штаба. — Если остаток банды на базе, думаю, можно будет обойтись БШУ[29] с «Ночного охотника». Этого должно хватить, чтобы сорвать подготовку банды к проведению любой акции, а остальное завершишь ты. Зря, что ли, вертолет называется штурмовиком! Ему и штурмовой удар наносить… А ты уже там дальше ориентируйся по обстановке, что «борт» доложит. Может, взводу и не придется вступать в ущелье. Дальше пусть уже Росгвардия работает, раз она начинала. Два их взвода, мне сказали, уже сформированы и скоро выедут на место. Как и первые, на бронетранспортерах. Это получится быстрее, чем вертолеты ждать, если они заранее не заказаны. У меня все. Телефон звонит. Конец связи…

— Конец связи, товарищ майор, — согласился я, хорошо понимая, что мой взвод — не единственная забота начальника штаба.

Однако оказалось, что забота о моем взводе одна из главных. Едва я завершил разговор с майором Абдусалямовым, как у меня зазвонила трубка сотовой связи. Не понимая, кто мне может звонить здесь, я вытащил трубку и посмотрел на определитель номера. Номер звонившего я знал. Сам только сегодня звонил по нему. Это был старший следователь ФСБ майор Николаев.

— Старший лейтенант Сеголетов. Слушаю вас, товарищ майор.

— Ну, ты, старлей, на чем таком гадаешь? Такие подсказки мне выдаешь, что без гадания тут точно не обходится. Экстрасенс, что ли, какой?

— Никак нет. Я никогда не гадаю, товарищ майор. Я всегда опираюсь на конкретные сведения. Что я такого вам подсказал?

— Ты подсказал мне сделать запрос во ФСИН[30]. Я сделал. Ответ пришел почти сразу. Их компьютер легко нашел фотографию татуировки. Человек был задержан в составе банды, когда переходил границу из Грузии. До этого воевал в рядах «Джебхат ан-Нусры» в Сирии. Получил пожизненный срок. Фотография отчетливая. По моей просьбе его допросили по поводу татуировки. Но заключенный ничего не сказал. Просто отказался отвечать на вопросы. Только улыбался. Срок он отбывает в Свердловской области. Я обратился в местное управление ФСБ. Сегодня его допросят с применением спецсредств. Нам нет необходимости предъявлять доказательства в суде, и потому данных допроса, так сказать, данных оперативного порядка, нам будет достаточно. Но это только третья татуировка. Необходима четвертая. Ее у нас пока нет. Я уже переслал фотографии специалисту. Он говорит, что без четвертой татуировки определить координаты будет невозможно. Нужно искать… Необходимо искать… Мне подсказали, что, возможно, это координаты бандитского схрона, в котором хранится некая гадость, называемая «грязной атомной бомбой»[31]. У моих коллег есть данные, что бандиты «ан-Нусры» через пакистанских пуштунов, поддерживающих талибов, искали там, в Пакистане, возможность изготовить «грязную бомбу». Пакистан, как тебе известно, — ядерная держава, которая имеет неплохих специалистов-ядерщиков. А пуштуны — это основное ядро «Аль-Каиды». При этом «Джебхат ан-Нусра» — это составляющая часть «Аль-Каиды». Ты знаешь, что такое «грязная атомная бомба»?

— Слышал… — ответил я мрачно, хотя никогда с таким оружием дела не имел. Даже меня, человека военного, офицера, понимающего разницу между настоящей атомной бомбой и «грязной атомной бомбой», покоробило и заставило содрогнуться такое сообщение. Что же говорить о простых мирных жителях, которые понятия не имеют об этой разнице. — Что будем делать, товарищ майор?

— Продолжаем поиск по всем возможным направлениям. Одновременно мы организовали поиск по другим каналам. Изучаем вопрос возможной переправки через несколько границ «грязной бомбы». По поводу татуировки ты дал дельный совет. По этому вопросу ничего не посоветуешь?

— Только один вариант, товарищ майор, в голову приходит. С Грузией и Азербайджаном у нас граница более-менее перекрыта. Там больше задерживают, чем пропускают. Хотя тоже, бывает, пропускают. Очень прозрачна граница со среднеазиатскими республиками, куда из Пакистана через Афганистан гораздо проще переправить такой груз. А дальше уже доставлять через Россию. Или даже через Каспийское море прямиком в Дагестан.

— Да, мы тоже обсуждали такую возможность. Соответствующие люди ищут. А ты внимательнее присматривайся ко всем бандитам на предмет четвертой татуировки.

— Я понял, товарищ майор. Буду присматриваться. И солдатам прикажу… Конец связи?

— Только «грязной бомбой» солдат не пугай. Им это знать ни к чему. Конец связи…

Этот мой разговор солдатам не был слышен, как и разговор с начальником штаба сводного отряда, потому что тот велся по отдельной линии прямой связи, а со следователем ФСБ я разговаривал через трубку. Это с майором Рудаковским я общался по общей связи. Борт «триста пятьдесят шесть» на связь пока не выходил, и я его тоже вызывать не спешил. А тут и «Ми-8» по нашу душу появился на горизонте.

Я вышел к площадке, которую присмотрел для посадки, и стал знаками обозначать место приземления на каменистый устойчивый грунт. И только когда увидел, что вертолет уже готов совершить посадку, позвал по связи командира первого отделения, который во время отсутствия моего заместителя исполнял его обязанности:

— Мослаков! Поднимай взвод на загрузку. Карета подана…

— Взвод! Подъем! — резко скомандовал сержант.

Выполнялась команда так же резко, как и отдавалась. Никакой сонной раскачки бойцы себе не позволяли. Они одинаково поднимались что в полевых условиях, что в казарменных и всегда были готовы к выполнению любого приказа командира. Сказывалась тренированность и дисциплина, которые во взводе всегда поддерживались на необходимом уровне.

Едва завершилась посадка в вертолет, на связь вышел майор Рудаковский:

— Как дела, старлей?

Он почему-то начал не с доклада об обстановке, а с вопроса. Видимо, обстановка позволяла не торопиться.

— Вылетаем в вашу сторону. Что там, в ущелье?

— Нашел эту проклятую бандитскую базу.

— Почему проклятую?

— В меня оттуда три автоматные очереди послали. Краску на фюзеляже ободрали, заразы, придется подкрашивать. Короче… Есть база! Куча палаток и всего трое бандитов. Этого, на мой взгляд, слишком мало для проведения боевой операции. Я так понимаю, они ждали возвращения тех, кого твой взвод уничтожил. Вместе они, естественно, представляли бы опасную силу. Но теперь это уже совсем не боевая единица, хотя и имеет в своем распоряжении миномет. Он у них между палаток поставлен. Рядом кусок брезента вместо чехла, но пока миномет не прикрыт.

— Может, есть еще люди, но просто попрятались?

— Мой тепловизор их в любом случае выцепил бы. Пещер и гротов здесь нет. Особо и спрятаться негде. Если в щель скалы влезут, оттуда «свечение» поползет. Трое только внизу. Что с ними делать? Я могу их уничтожить одним залпом. А могу тебе на закуску оставить.

— Если вопрос так стоит, то лучше сразу уничтожить, товарищ майор. Нам останется только проверить ущелье, и все. Но после уничтожения бандитов вы не можете до конца ущелья пролететь. Просто на всякий случай. Чтобы никто не скрылся.

— А я уже пролетел. Сейчас возвращаюсь. И решил с тобой согласовать работу. Даешь согласие? Я только одну термобарическую ракету пущу, и все кончится.

— Извините, товарищ майор, а можно их просто из пулеметов расстрелять? — вовремя вспомнил я задание майора Николаева о поиске человека с татуировкой на предплечье. После пуска термобарической ракеты на основательно прожаренном человеке татуировку будет не разобрать. — Тут есть одна деталь, которую я в эфире оглашать не хочу. Нам, короче говоря, нужно будет по окончании вашей работы внимательно осмотреть тела убитых.

Я опасался, что, если зайдет разговор о татуировках и вероятном схроне, придется говорить и о «грязной атомной бомбе». А я не хотел, чтобы солдаты об этом слышали.

Майор Рудаковский, кажется, о чем-то догадался и не настаивал на объяснении.

— Мне без разницы. Мой второй пилот вообще предпочитает пулемет, как более гуманное оружие. Особенно любит крупнокалиберный и автоматическую пушку. Они, на радость господам гуманистам, раненых не оставляют. Он сам по себе рыбак заядлый и говорит, что после выстрела термобарической ракетой в земле даже черви поджариваются. Это его рыбацкую душу беспокоит. Прикажу, пусть расстреливает.

— Спасибо, товарищ майор. Еще вопрос можно?

— Хоть три.

— Там есть место, где «Ми-8» сесть сможет?

— Только рядом с палатками. Там, рядом с палатками, места и для меня хватит, хотя я на посадку не рассчитываю. Короче говоря, я отстреливаю население малолюдного ущелья и возвращаюсь на базу. Там уже запрашивали, когда я вернусь. Снова куда-то погнать хотят. Не теряй меня. Можем вечером за ужином в офицерской столовой встретиться. Расскажешь мне, кстати, что в эфире сказать не можешь. А то я жутко любопытный.

— Договорились, товарищ майор. Я попрошу в столовой, чтобы мне вас показали. А то как-то странно получается — вместе одно дело делаем, а друг друга в лицо не знаем. Конец связи…

— Конец связи…

Я прошел в кабину к пилотам «Ми-8», где пришлось громко кричать, соперничая со звуком вращающихся лопастей. Пока лопасти раскручиваются, они всегда сильно шумят и хлопают. В воздухе совсем другое дело. Может быть, потом просто привыкаешь…

Я едва-едва связки себе не порвал. Сами пилоты и бортач[32] общались друг с другом и с авиационным диспетчером посредством собственных средств связи и прекрасно слышали друг друга даже при негромком разговоре. У всех троих горло было обхвачено лентой ларингофона, заменяющего микрофон, а в мягком шлеме были наушники. Бортач вообще шлем не носил, даже мягкий, только небольшой наушник в одном ухе. Вторым ухом слушал звуки двигателя и ветра, что загулял по всему салону, едва мы начали движение.

Майора Абдусалямова не случайно предупреждали, что вертолет, который нам могут предоставить, старый, изношенный и скрипучий. В такой машине только в полете начинаешь понимать, что слова эти были не пустой болтовней. Но мы летели, и это было главным. И, судя по довольному лицу бортача, все шло штатно.

Там же, в пилотской кабине, я принял сообщение майора Рудаковского:

— Старлей! Как дела?

— Спасибо, товарищ майор. Все отлично. Летим в вашу сторону. Жду сообщения от вас.

— Мы отработали. Расстреляли и бандитов, и их палатки. Палатки в клочья. Пришлось даже зависнуть над ними. Людей не в клочья, но основательно продырявили. Крупнокалиберный пулемет, как я уже говорил, раненых не оставляет. Кстати, там и четвертый бандит выбрался из палатки. Его почему-то тепловизор не показывал. Наверное, палатка из защитной ткани. И его прикончили, самым серьезным образом. Он залег за ящиком со взрывателями для мин. Взрыватели среагировали на попадание пули, ящик взорвался. Человека разнесло — не собрать. Рядом ящики с минами стояли, тоже сдетонировали. Осколки даже до нас долетели. Хорошо, что у нас машина бронированная.

— Жалко. Нам необходимо было проверить руки всех бандитов. Но поищем, может, руки найдем, если их в соседнее ущелье не забросило.

— Это то, что ты потом объяснить мне собирался?

— Так точно, товарищ майор.

— Жалко. Но там ситуация была такая, что из пулемета попасть только в одного бандита было сложно. Кроме того, мы не знали, что в ящиках. Не обессудь…

— Ладно, товарищ майор. Мы уже на подлете. Вижу стоящие у ворот наши боевые машины пехоты.

— В воздухе увидимся. Мы вылетаем из ущелья и сразу на базу…

— Вон он, — показал пальцем за стекло кабины второй пилот «Ми-8». Вертолетчики поняли, что я разговариваю с командиром «Ночного охотника». Именно этот вертолет на виду у нас поднялся над скалами из ущелья и перевалил через хребет, направляясь на восток. Майор Рудаковский верно предсказал нам встречу в небе. Он сам умудрился нам покачать крыльями с подвешенными кассетами НУРСов. Наш вертолет, судя по покачиванию корпуса, тоже как-то ответил, и уже через минуту мы заняли место «Ночного охотника» над ущельем.

Ущелье в своем начале было широкое, что позволяло вертолету лететь достаточно низко. Внизу под нами бежал ручей, который сверху вполне можно принять за целую горную реку, но рекой этот ручей становился, видимо, только весной, когда сходили талые снега. Тогда река даже камни ворочала и была, надо полагать, бурной и шумной.

Однако в месте, где располагался раньше бандитский лагерь, ручей, растекаясь, уходил в сторону от палаток в русло, проложенное под одним из хребтов, разделяющих это ущелье с соседним. Площадка для посадки там была достаточно ровная, лишь с незначительным уклоном в сторону воды, как всегда и бывает на берегу горных рек и ручьев, если они пробегают по дну ущелья и не заперты двумя стенами. Там, где ручьи и речушка бывают заперты среди скал, обычно присутствуют и крутые берега, и бурливые в любое время года потоки, и даже водопады там, где у более спокойных ручьев образуются только перекаты.

Такой перекат был как раз напротив расстрелянного палаточного лагеря. Я не знаю, какую необходимость увидел в расстреле незаселенных палаток майор Рудаковский — скорее всего, он предполагал, что там может кто-то прятаться, тем более один бандит действительно прятался в палатке, но нервы у него не выдержали пулеметного обстрела, и он выскочил.

Я при первичном облете места предположил, что обнаружил палатку, в которой этот бандит скрывался. Палатка стояла в самом центре лагеря и, скорее всего, принадлежала эмиру. Она отличалась и размерами, и формой, и не вписывалась в общий строй своим расположением. Да и осталась невредимой. Эмир, видимо, сначала из палатки высунулся и увидел, что другие палатки, уже обстрелянные, представляют собой сплошные лохмотья, и потому побежал, ища себе другое убежище. Но далеко убежать ему не позволили. Лучше бы, конечно, его пристрелили в палатке или оторвали на бегу крупнокалиберной пулеметной пулей ногу или даже голову. Но ему, к сожалению, дали возможность залечь между ящиками.

Это мы различаем ящики с минами и ящики со взрывателями для мин. И отличаем их от простых ящиков с продовольствием. Вертолетчики вовсе не обязательно должны иметь такие знания. Они делали, что могли, и просто уничтожали бандитов. А взрыв, оставив после себя большую воронку глубиной в полметра, говорил о том, что взорвался, скорее всего, не один ящик с минами для «Подноса». Как минимум пара, а то и тройка ящиков, вместе с ящиком для взрывателей. Чтобы так разворотить камень в месте взрыва, нужна немалая сила.

Наш вертолет развернулся на месте, как не смогла бы развернуться самая верткая легковая машина, и вернулся к лагерю, где изначально и была запланирована посадка.

Я покинул борт первым, взвод быстро выгрузился вслед за мной. Мы не дожидались, когда опустится лестница, мы просто выпрыгивали на гальку, покрывающую в этом месте дно ущелья. Но дождались этого бортач с первым пилотом. Они предпочитали спускаться с комфортом.

Что их интересовало в бандитском лагере — непонятно. Чаще всего вертолетчики в таких случаях своих кресел не покидают. Может, просто ноги решили размять.

Второй пилот вышел на минуту позже, сделал несколько приседаний, в самом деле, разминая ноги, и осмотрелся. После чего подошел к нам, мы в это время осматривали трупы бандитов. У всех рукава камуфлированных курток были опущены и застегнуты. Я потребовал от сержанта Мослакова, чтобы он расстегивал рукава и осматривал у каждого правое предплечье.

Второй пилот, я видел, расслышав мои слова, хотел что-то спросить, но в это время мне на трубку позвонили. Я посмотрел номер на определителе. Снова звонил майор Николаев. Видимо, появились какие-то дополнительные сведения.

— Старший лейтенант Сеголетов. Слушаю вас, товарищ майор.

— Старлей, у нас тут странные события происходят, которые заставляют нас с тобой поторопиться и мозгами пошевелить. Я чувствую, что это связано с нашим делом и с нападением на тебя на дороге. Короче говоря, около часа назад было совершено нападение на морг судебно-медицинской экспертизы. Мы бы вообще не знали, чем это вызвано, если бы не один из санитаров, которого ударили ножом и посчитали убитым. Врача-патологоанатома, который производил вскрытие какого-то неопознанного тела, доставленного в морг ночью, просто застрелили. Застрелили и второго санитара, и пожилую санитарку, что присутствовали в кабинете. Автоматными очередями, не стесняясь стрельбы в городе. А одного из санитаров ударили ножом в живот. Он сразу упал, потерял сознание, но быстро пришел в себя и сумел увидеть, что стало причиной нападения. Нападавшие, все в черной униформе, в масках, не интересовались телом, которое патологоанатом вскрывал. Кабинет врача находится в одном помещении с холодильником морга. Их разделяет только фанерная, обитая фольгой перегородка и дверь. Нападавшие вошли в холодильник, там намеренно сбросили со столов несколько трупов, быстро нашли тело без головы. Раненый слышал, что они искали именно тело без головы. Во всем холодильнике было только одно такое тело. Сам знаешь чье. Потом в холодильнике несколько раз сработала вспышка фотокамеры. Что-то фотографировали. Я подозреваю, что снимали татуировку эмира Абумуслима Манапова. Не отрубленную же голову им снимать…

— Возможно… — согласился я. — А человека со второй татуировкой в морг еще не доставили?

— Пока не доставили. Следственная бригада Следственного комитета работает на месте. Нам только позвонил наш человек из морга. И мы подъехали. Так вот, раненному ножом санитару показалось, что, когда нападавшие вышли из кабинета, в коридоре они разговаривали с другим патологоанатомом того же морга, пожилым человеком, который, видимо, и принял у тебя тело. По крайней мере, голос был похож. Сам момент разговора свидетель не видел и, о чем говорили, не разобрал. Ему сейчас сделали полостную операцию, говорят, сложную, поскольку произошло внутриполостное сильное кровоизлияние. Свидетеля отправили в реанимацию. Состояние тяжелое, врачи не дают гарантию, что он выживет. У палаты поставили охрану из нашего спецназа. Мне лично с раненым поговорить не удалось, но мой коллега успел задать несколько вопросов прямо там, в морге, во время допроса следователем Следственного комитета, еще до прибытия «Скорой помощи». Основные данные о нападении — у Следственного комитета, в том числе и подписанные протоколы. Нам протоколы не передают и вообще до расследования не допускают. Непонятные препоны ставятся. В этом чувствуется чья-то направленная воля. Требуют обосновать интерес к делу, которое нас не касается и которое мы не ведем. Я предпочитаю пока ничего не разглашать, хотя и разглашать-то пока нечего. Есть только подозрения, и все. Пока нет четвертой татуировки, мы бессильны.

— Я понимаю ситуацию, — кивнул я так, словно майор Николаев был сейчас передо мной и мог видеть мое движение. — К сожалению, у нас ситуация тоже невнятная: один из бандитов, вероятно, эмир банды, укрылся за ящиками с минами и взрывателями для минометных мин. Его расстреливали с вертолета из крупнокалиберного пулемета. Произошла детонация. Бандита разнесло в клочки. Мы, товарищ майор, поищем правую руку, но я сильно сомневаюсь, что она может найтись. Извините, меня вызывают по связи…

— Я уже все сообщил, что хотел сообщить. Будь внимателен, старлей. Про то, что следует язык попридержать, я даже не говорю…

— Понятно, конец связи…

Я убрал трубку и нажал кнопку на коммуникаторе «Стрелец». Вызов шел по внутривзводной линии связи.

— Товарищ старший лейтенант, — раздался голос моего замкомвзвода старшего сержанта Тихомирова. — Мы видели, как вы пролетели. Я разговоры солдат слышал. Что нам делать? Продолжать караулить ворота?

Я помнил конфигурацию ущелья, но все же глянул на монитор планшетника. Память меня не подвела. Сразу за воротами, на расстоянии около пятидесяти метров, высились скалы, которые не позволяли проехать никакому транспорту, даже мощному гусеничному. Здесь пробраться мог разве что квадроцикл, но, хотя он и стоит на вооружении ВДВ, к нам ни на вооружение, ни даже на испытания не поступал. И вообще он был ни к чему там, где бойцы предпочитают неслышно подбираться к противнику, делать свое дело и так же неслышно удаляться. От квадроцикла слишком много шума. А в частях ВДВ он понадобился, как у нас шутили, чтобы было на чем офицерам на рыбалку ездить.

— Выставляй машины среди скал у ворот орудиями наружу. Сам можешь коллег покинуть и пешком двинуть в нашу сторону. Думаю, быстрым шагом за пятнадцать минут доберешься. Я жду, Андрей…

— Бегу бегом, товарищ старший лейтенант, — пообещал старший сержант.

Тем временем второй пилот вертолета, видя, что я завершил разговоры по связи, подошел ко мне.

— Извини, старлей, за глупый вопрос: что вы ищете? Я краем уха услышал, что какую-то татуировку…

— Так точно, товарищ подполковник, — я откровенно поморщился, не понимая, откуда у этого вопроса ноги растут. — Ищем человека со странной татуировкой на правой руке. А почему вы спрашиваете? Это вопрос вашего ведомства, ФСБ то есть. Мне сейчас как раз звонил следователь из вашей конторы, про татуировку напоминал.

— Дело в том, что мы вчера тем же экипажем, но на другом вертолете, возили руководство нашей конторы вместе с руководством Следственного комитета. Вчера было в два раза жарче, чем сегодня. Все офицеры и генералы были в рубашках с коротким рукавом, только один генерал из Следственного комитета в кителе. Я тогда еще удивился. Потом увидел у него на тыльной стороне ладони окончание странной татуировки. Там голова змеи с раскрытой пастью. Голова доходит до самых костяшек кулака. А потом генералу предложили китель снять. Он поколебался и снял. Рубашка была с коротким рукавом. А на предплечье вся татуировка — змея предплечье опоясывает, а голова лежит на тыльной стороне ладони. Не это ищете?

— Такую татуировку мы тоже вчера встречали. Но это не то, что нам нужно. Тем не менее, товарищ подполковник, спасибо за информацию.

— Не за что… Я просто помочь думал.

— А как фамилия того генерала? Не подскажете?

— Честно говоря, затрудняюсь сказать точно. Если бы услышал…

— Может быть, Рамазанов?

— Точно — Рамазанов! У меня вертелось в голове, но вспомнить никак не мог…

Глава двенадцатая

— Товарищ старший лейтенант… — раздался в наушниках возбужденный голос старшего сержанта Тихомирова. — Товарищ старший лейтенант…

— Слушаю тебя, Андрей, что случилось?

— Я, как вы и приказали, бегу в вашу сторону. Смотрю, на скале что-то висит. Непонятное. Мне показалось, человеческая рука. Посмотрел внимательно в прицел. Точно, человеческая рука. Тепловизор показал «свечение». Я выстрелил одиночным туда, где должна была быть голова. Попал. Но реакции никакой не последовало. Тогда я полез на скалу, посмотреть. Забрался — она не слишком крутая, уклон градусов под семьдесят…

— Не тяни резину, докладывай по существу.

— Здесь треть человеческого тела. Вместе с головой, в которую я пулю всадил. След от пули есть — только входное отверстие, а дальше пуля в шею ушла и где-то в том, что от тела осталось, завязла. Точно я определил — рука со скалы свисает. На руке татуировка, как у убитого вчера снайпера: змея руку обвивает и головой на кулак выходит… Я сфотографировал. Сейчас вам фотографию высылаю.

— Хорошо, высылай. Как останки выглядят? Это похоже на то, что пуля «Корда» делает? Или просто обрублено?

— Ни на то, ни на другое не похоже, товарищ старший лейтенант. Здесь даже остатки разорванного позвоночника торчат. Такое впечатление, что какой-то великан взял человека и разорвал. Жуткая картина. И все в крови. Все тело разбито, как будто им об острые камни скалы били. Одного падения на скалу для такого вида явно недостаточно. Вот, вижу, несколько осколков из тела торчат.

— Могло человека разорвать взрывом ящика с детонаторами от мин и двух ящиков с минами, что рядом лежали?

— Я последствия такого взрыва ни разу не видел. Наверное, могло.

— Далеко это от нас?

— Я со скалы уже хвост вертолета вижу. Метров около семидесяти-восьмидесяти, не больше. Для взрыва, думаю, это далековато…

— А ты много раз видел, как взрывом людей швыряет?

— Видел однажды, когда сам гранату в бандитов бросил. Троих — каждого метра на два взрывной волной смыло.

— И после этого берешься сравнивать взрыв двух ящиков мин и ящика с детонаторами со взрывом гранаты!

— Я ничего не сравниваю, товарищ старший лейтенант. Я только отвечаю на ваш вопрос.

Я допустил, что человека могло разорвать таким жутким образом и отбросить часть тела на восемьдесят метров. Хотя сам ни разу о подобном не слышал.

Для подтверждения мне требовалось задать вопрос майору Рудаковскому. Я попытался вызвать его на связь, но борт «триста пятьдесят шесть» уже основательно удалился от нас, и по внутривзводной связи Рудаковский меня не слышал. Или майор уже снял шлем и коммуникатор и потому вызова не слышал и не видел мигания диодной лампочки. Тогда я через дежурного по узлу связи вызвал начальника штаба отряда.

— Я не видел, в шлеме ли ушел майор, — сообщил мне дежурный. — Если в шлеме, то ответит. Если нет, придется подождать, пока в кабинет вернется. В любом случае подожди…

Ждать мне пришлось не больше минуты:

— Майор Абдусалямов. Слушаю тебя, Геннадий Васильевич.

Я кратко обрисовал ситуацию. Посетовал, что уже не имею связи с «Ночным охотником».

— Ты как с ним работал? По прямой линии связь должна быть, раз со мной есть.

— Мы общались по внутривзводной.

— Я попробую с ним связаться. Или через их диспетчера объясню, как по прямой линии тебя вызвать. Поговори. Но чтобы тело отбросило на восемьдесят метров, это, мне кажется, уж слишком… С трудом верится…

— Я на своем планшетнике сейчас отмечу точку, где Тихомиров находится. Передайте точку майору Рудаковскому.

— Делай. У тебя все? Конец связи?

— Конец связи, товарищ майор.

Я сразу переправил и фотографию татуировки, и точку на карте майору Абдусалямову.

Подполковник, второй пилот «Ми-8», как стоял рядом со мной раньше, так и оставался стоять во время этих двух разговоров. И если, слыша только одну сторону, не все смог понять в разговоре со старшим сержантом Тихомировым, то понял после объяснений, которые я дал своему начальнику штаба. И сразу, как только я закончил говорить, высказал предположение:

— Может быть, это просто популярная в современном мире татуировка? Я человек старых взглядов, татуировки не ношу и потому не могу предположить…

— Это фирменная татуировка бойцов китайского спецназа. Отличительная особенность, что-то вроде наших «краповых» беретов. Причем делается только тем спецназовцам, кто умеет убивать человека ударом кулака, — объяснил я.

Подполковник засмеялся.

— У меня есть большие сомнения относительно того, что генерал Рамазанов может кого-то убить кулаком. Немолод уже и физически развит откровенно слабовато. Хотя человек он сухощавый, даже, я бы сказал, сухопарый. В молодости мог быть сильным. Но татуировка свежая, не с молодости…

— Но он же не китайский спецназовец… — оправдал я генерала.

У меня появилась другая мысль. Татуировки со змеей имеют собственное значение у китайцев. Может быть, они имеют собственное значение и в рядах исламистов, откуда прибыли два бандита с такой же татуировкой. Но тогда какое отношение имеет к исламистам генерал Рамазанов? И имеет ли вообще?

Я вытащил трубку, отошел в сторону, на ходу сделал знак раскрытой ладонью старшему сержанту Тихомирову, останавливая его уставной доклад о прибытии во взвод. Старший сержант только что спустился со скалы. Меня только обрадовало, что дышит он ровно, словно и не бежал вовсе. Впрочем, этот показатель присущ всем спецназовцам. И давно уже вызывает не удивление, а удовлетворение.

Я послал вызов майору Николаеву. Николаев ответил так быстро, словно трубку держал в руках. Наверное, так и было в действительности, потому что даже взять трубку со стола, посмотреть на определитель, не говоря уже о том, чтобы из кармана ее вытащить, — на все это уходит несколько секунд даже тогда, когда человек торопится.

— Майор Николаев. Слушаю тебя, Геннадий Васильевич. Есть новости? А то я за рулем, мне не слишком удобно разговаривать.

— Есть, Николай Николаевич, и новости есть, и размышления. Начну с новостей…

Понимая, что человеку трудно одновременно держать около уха трубку и переключать передачи, что необходимо, когда в машине не имеется хорошей мультимедийной системы, к которой трубка подключается, и коробка передач к тому же механическая, а Николаев ездил за рулем на видавшей виды «Волге», где ни мультимедийной системы, ни автоматической коробки передач не предусмотрено в принципе, я говорил кратко и только по существу, излагая факты.

Сообщил о найденной на скале части тела с рукой, украшенной татуировкой со змеей, вспомнил сапера ночной банды с такой же татуировкой, потом сообщил о татуировке на руке генерала Рамазанова. А дальше уже пошли мои соображения. Мне подумалось, что эта татуировка как-то связана с другой, цветной татуировкой, выполненной арабской вязью. В одной банде было два человека с разными татуировками. В другой банде было два человека с такими же татуировками. Если поискать по «зонам» человека со змеиной татуировкой и окажется, что он переходил границу вместе с тем парнем, у которого татуировка с арабской вязью, и был задержан одновременно, то следует искать четвертую татуировку у кого-то из окружения генерала Рамазанова. И узнать, не бывал ли генерал относительно недавно на Ближнем Востоке.

— Фотографию татуировки со змеей я выслал майору Абдусалямову. Можете запросить у него. Снимок нормальный, все можно разобрать.

— Я понял, старлей. Твои советы всегда конкретны и правильны. Я ими пренебрегать не буду. Проверю, что возможно проверить. Еще что-то?

— Никак нет, товарищ майор. Конец связи…

— Конец связи…

Едва я убрал трубку, как получил вызов по отдельному каналу. Предполагая, что это майор Рудаковский, я нажал на коммуникаторе соответствующую кнопку. В предположении я опять не ошибся. На связь вышел командир экипажа «Ночного охотника».

— Приветствую, старлей! У тебя трудности после нашей пулеметной атаки?

— Нет, трудностей нет. Есть вопрос по ходу дела. Вопрос, товарищ майор, такой. Когда вы ущелье в первый раз пролетали, вы сразу включили тепловизор?

— Сразу. Еще у ворот. Гарантирую. Я сам включал, хорошо помню.

— Вам майор Абдусалямов переслал точку на карте?

— Да. Я получил. Ни в этой точке, ни в какой другой до самого лагеря никого обнаружено не было. Тепловизор у нас мощный, матрица отличная. Кроме того, есть записи объективного контроля. Можно просмотреть при необходимости у диспетчера.

— А на обратном пути?

— На обратном пути летели уже без тепловизора. Ни к чему было… А что произошло?

— Произошло, товарищ майор, вот что. На скале, на самой вершине, в точке, обозначенной на карте, лежала часть человеческого тела. Оторванная часть. Я понимаю, что человека могло разорвать взрывом, но часть тела отбросить за восемьдесят метров — мне кажется, это слишком далеко.

— Ты считаешь, что я этого бандита руками разорвал, поднял в воздух, а потом, чтобы не пачкать машину, на скалу сбросил?

— Я так, товарищ майор, не считаю. Я только пытаюсь понять — это тот самый человек, который взорвался вместе с минами, или кто-то другой. Как его так разорвало-то?

— Вот насчет того, как разорвало, могу подсказать. Видел людей, в которых попадали пули крупнокалиберного пулемета. Выходная дыра с тарелку среднего размера. Если в тело две пули попали, а это возможно, его могло разорвать этими пулями.

— Верю и соглашаюсь, товарищ майор. У нас во взводе две винтовки «Корд» — каждая из них человека пулей на две части разрывает.

— А как забросило так далеко, это никак объяснить не могу. Взрыв был мощный. Мы сами летели на высоте около семидесяти метров. И то осколки в фюзеляж попали. Я понимаю, что часть тела — это не осколок мины, но когда сразу взрываются два или три ящика мин и ящик взрывателей — это всегда серьезно. Я, скажу честно, не обратил внимания, сколько ящиков взорвалось. Помнится, там после взрыва даже яма серьезная осталась. Я эту яму видел мельком — дым, пыль и пламя мешали, а потом мы мимо пролетели. Но яма была. Даже в камне…

— Так точно, товарищ майор. Яма на месте. Это все, что я хотел у вас спросить. Конец связи, товарищ майор.

— Конец связи…

Нам, взводу ГРУ, по большому счету, уже нечего было делать в этом ущелье. Я связался со своим начальником штаба, он пообещал позвонить в Следственный комитет и узнать, кто будет представлять результаты боя в последнем ущелье, Росгвардия или спецназ ГРУ, и сообщить мне. Суть вопроса, как объяснил начальник штаба, состояла в том, что бандиты были уничтожены не моим взводом, а авиацией спецназа ГРУ. Он сам видел в этом разницу. Но разработку банды вела Росгвардия силами собственной разведки. И потому может оказаться более корректным приписать уничтожение банды им, хотя и при помощи спецназа ГРУ и авиации. Но дело было даже не в формулировке. А в чем конкретно, Камал Мунасипович мне не сообщил.

Он вышел на связь уже через три минуты, за которые я только и успел что вскрыть пакет с «сухим пайком», заметив, что мои солдаты решили перекусить. Пакеты эти делаются из какой-то влагоотталкивающей прорезиненной бумаги, легко растягиваются и никак не хотят рваться. И потому пришлось прибегнуть к помощи штык-ножа «Шмель», который хоть на что-то сгодился, впервые со времени персональной заточки покинув ножны.

Вообще-то он считается штык-ножом от автомата «АК-12». Но мой взвод, как и я, вооружен компактными автоматами «9А-91», к которым кольцо на гарде штык-ножа не подходит. Тем более не подходит к глушителю. И вообще мы штыковой атаке предпочитаем атаку с малыми саперными лопатками. Но «Шмель» входит в комплект экипировки «Ратник», поэтому пришлось его получать и затачивать на свой вкус. Но я был рад, что нашел ножу применение хотя бы в таком деле.

— Геннадий Васильевич, ты вертолет-то еще не отпустил? — спросил начальник штаба.

— Никак нет, товарищ майор. Ждет нас.

— Собирай взвод, вылетайте на базу. Пора вам отдохнуть. А ты сам, как прилетите, сразу ко мне. У меня тебя дожидается майор Николаев. Есть у него для тебя сведения. Боюсь, он тебя полностью в свои расследования вовлечет, что тогда со взводом будет, кто будет им командовать? Ладно… Николай Николаевич клятвенно обещает сильно тебя не эксплуатировать. Он хочет использовать только твои умозаключения. В полете напиши на всякий случай рапорт о событиях в базовом бандитском ущелье. Без подробностей. Вдруг запросят. Рапорт мне принеси. Майор Рудаковский уже написал сразу по прилете. А к вам туда выезжают два бронетранспортера с росгвардейцами. Можешь их не дожидаться. Не забудь свои БМП отправить. Они своим ходом дойдут… У меня все. Конец связи?

— Конец связи, товарищ майор…

Я посмотрел по сторонам, увидел, что старший сержант Тихомиров закапывает остатки упаковки сухого пайка, значит, уже с делом справился, и подозвал его.

— Андрюша… Бегать не разучился? Не сильно утомился от недавней пробежки?

— Хоть сейчас в марш-бросок, товарищ старший лейтенант.

— Не тяжело тебе будет после еды новую пробежку совершить?

— Готов…

— Тогда сбегай быстренько до нашей бронегруппы, отправь бээмпэшки домой. Своим ходом. Приказ начальника штаба. И сразу возвращайся. Мы тебя в вертолете дождемся…

Плохо, когда наземный транспорт не входит в нашу систему связи. Сделать это, говорят, сложно и затратно, поскольку наша связь идет с внутренней кодировкой и по своим основам отличается от связи в бронетехнике. Хорошо еще, что я сам представлял экипажам старшего сержанта БМП Тихомирова. Он в состоянии, конечно, еще дважды осилить эту невеликую дистанцию. Кого-то другого послать было невозможно. Другому, незнакомому, парни из автороты могли бы не поверить. Авторота располагается в том же крыле казармы, что выделена и моему взводу, но взвод еще ни разу в казарме не ночевал, почти сразу после прибытия отправившись на задание и успешно с ним справившись. А следом пришлось отправляться на второе задание…

* * *

Дальше все шло по плану. Мы дождались возвращения старшего сержанта Тихомирова. При его приближении я дал команду к погрузке в вертолет. Пилоты уже сидели на местах и ждали нас. Я уже не заходил в кабину пилотов, поскольку необходимости в этом не было. Куда лететь, вертолетчики и без меня хорошо знали.

В иллюминатор, едва мы взлетели, увидел внизу приближающиеся к воротам ущелья два бронетранспортера — Росгвардия приехала за своей победой. Не знаю уж, что они будут писать в рапортах. Наверное, напишут, как собирали о банде сведения и не смогли даже точно определить при этом ее численный состав. Странно, надо сказать, работали. Самое главное определить не сумели. Прикинули только, что около двух десятков.

Я понимал, что Росгвардия только еще учится работать по-настоящему и учится на собственной крови. Это, надеюсь, их научит быстрее, чем опыт на чужой крови.

В данном случае «чужая кровь», то есть кровь бойцов моего взвода, не пролилась, и я видел в этом свою заслугу, понимая, что в данной ситуации сработали система тренировки бойцов, боевая подготовленность и, конечно же, превосходство в вооружении.

Мы прилетели в городок. Как обычно бывает, когда прилетаем с чужим бортом, вертолет нас только высадил и сразу поднялся в воздух, направляясь на свой аэродром приписки. Я построил взвод и отправил его под командованием старшего сержанта Тихомирова в казарму на отдых, сам же направился в штаб, как и было приказано майором Абдусалямовым.

Самого Камала Мунасиповича в кабинете не было.

— Убежал куда-то по делам… — сообщил мне майор Николаев, сидя в мягком кресле у стены под портретом самого главного нашего военного.

— Мне позже зайти? — скромно поинтересовался я. — Или вы тоже меня дожидаетесь?

— Тебя, старлей. Ты снова дал сегодня хороший совет. Даже два совета. Один мы воплотить в жизнь сумели. А вот по второму даже не знаю, как и поступить…

— Я слушаю вас, товарищ майор, — ответил я, так и не сумев понять по тону, всерьез говорит следователь или придает разговору шутливую форму.

— Дело так обстоит… Насчет татуировки со змеей ты опять правильно просчитал. Только я уже решил не просто искать татуировку, а затребовал себе дело по задержанию группы нарушителей границы, в которую входит бандит с цветной татуировкой. Кто там был, кто на какие сроки осужден. В деле были все фотографии и особые приметы. Татуировка, как ты знаешь, относится к особым приметам осужденного. И, конечно, сфотографирована. Да, был в группе человек со змеиной татуировкой. Правда, я не увидел необходимости с ним беседовать, поскольку она нам не слишком и нужна. Но, как я понимаю, змеиная татуировка является всего лишь подтверждением того, что цветная татуировка с надписью на арабском языке настоящая. В каждой из банд было по два человека с разными татуировками…

Теперь о генерале Рамазанове… Он восемь месяцев назад был в командировке в Турции в составе группы старших офицеров Следственного комитета. Я допускаю, что именно там ему была нанесена эта змеиная татуировка. У нас имеется видеозапись с генералом в группе других следователей. Там он в форменной рубашке с коротким рукавом. И никакой татуировки на предплечье у него нет. Видеозапись сделана как раз накануне поездки в Турцию.

Итак, Геннадий Васильевич, что мы с тобой имеем? Мы имеем три татуировки из четырех искомых. И где нам искать четвертую? Я помню, что ты предположил, и, скорее всего, предположил верно, что цветная татуировка на предплечье у кого-то из старших офицеров Следственного комитета. Но как нам найти этого человека? Мы же не имеем права проверять подряд всех следователей.

— Группа… — напомнил я. — Группа следователей, что ездила в Турцию…

— Неужели ты думаешь, что я не догадался… Но там было четырнадцать человек. Трое уже не работают в Следственном комитете. Двое вышли на пенсию, одного убили — застрелили на улице около собственного дома, когда выходил из машины, чтобы открыть ворота во двор. Бандиты отомстили за что-то. Бандитов поймали, осудили и посадили. Но нам это ничего не дает. Бандиты — простые уголовники. А человек этот…

— Еще один абсолютный «двухсотый»…

— Да, еще один… Абсолютный «двухсотый». Полковник юстиции, кстати… Человек этот считался, как говорят свидетели, самым близким другом генерала Рамазанова. И я вполне допускаю, что четвертую татуировку носил именно он. Кстати, и генерал, и убитый полковник, оба весьма верующие мусульмане и обязательно по пятницам посещают мечеть. Полковник то есть посещал. Мечеть эта, хоть и не откровенно ваххабитская, но есть слух о некотором экстремистском душке. Если татуировка была на руке полковника — нам что, эксгумацию тела прикажешь проводить? Оно должно уже начать гнить, и татуировка может стать нечитаемой. Кроме того, как объяснить в суде необходимость эксгумации? А без санкции суда у нас никто эксгумацию делать не решится. Это мусульманская республика, неприкосновенность могил здесь строго соблюдается.

— Но тогда и у генерала Рамазанова нет этой татуировки, — предположил я. — А если у него этой татуировки нет, то зачем тогда ему искать другие. Он-то должен знать, что только все четыре татуировки покажут точные координаты.

— Умеешь ты, старлей, мыслить логически, умеешь… Я об этом не подумал. Но вот сейчас с ходу контраргумент выдать могу. Татуировка может быть сфотографирована. И генерал где-то держит такую фотографию.

— Вот в том, что он держит у себя бумажную фотографию, я сильно сомневаюсь, товарищ майор. Если только снимок на трубке… Или же в памяти домашнего компьютера… Значит, это можно вытащить, если хорошо поискать. Нужен толковый хакер. У вашего ведомства такие наверняка есть. Если не найдется, майор Абдусалямов, думаю, сможет предложить своего, скорее всего из Москвы…

— Это мысль. Вернее, один из вариантов. — Николаев возбужденно встал, и я только сейчас заметил, что он очень высокий человек. Раньше казался мне просто высоким. А тут стал вдруг очень высоким. — Ты, Геннадий Васильевич, дождись майора Абдусалямова, а я пошел к себе в управление. Попробую уговорить начальство выделить мне хакера. Еще нужно будет узнать номер трубки генерала. Но это не самый сложный случай. Найду…

Он вышел из кабинета, но далеко уйти не успел. Я и через дверь услышал, как Николай Николаевич с кем-то разговаривает в коридоре. С кем он мог там разговаривать кроме начальника штаба? И я опять оказался прав. И минуты не прошло, как майор Абдусалямов, как всегда, стремительно ворвался в кабинет, пробежал за свой стол и уже оттуда протянул мне руку.

— Давай…

— Что, товарищ майор? — не понял я.

— Самое модное в нашей действительности слово — «взятка». Но не переживай, я не взятку прошу. Рапорт я просил тебя написать…

Камал Мунасипович по природной своей вежливости не сказал, что он «приказал» написать рапорт, а произнес слово «просил». Но я, как человек военный до глубины души, умудрился понять, что он от меня требует, вытащил из кожаного командирского планшета короткий рапорт о событиях в ущелье, где нам даже выстрела сделать было не в кого, и передал начальнику штаба.

Майор Абдусалямов начал читать. В отличие от старшего следователя полковника Джалилова, находил все буквы знакомыми и читал легко. Я ему не мешал.

Прочитав, Камал Мунасипович убрал рапорт в верхний ящик стола до того момента, когда он может понадобиться, посмотрел на меня с некоторым непониманием и сказал с осуждением:

— А что же ты, Геннадий Васильевич, отдыхать не идешь?

— Жду вашего распоряжения, товарищ майор.

— Ну вот, я и распоряжаюсь: иди, отдыхай до ужина. Кстати, я распорядился насчет твоего взвода… Солдаты же не завтракали и не обедали. Если у кого-то будет желание, пусть идут в столовую. Я приказал, чтобы покормили…

— Спасибо, товарищ майор. Только я думаю, что сейчас уже весь взвод спит. Бойцы устали. До ужина пусть отдохнут, их сейчас никакой столовой не поднимешь.

— Ладно. Иди и ты. Тоже, я думаю, слегка устал.

— Слегка, — согласился я, развернулся через левое плечо и вышел из кабинета…

* * *

Из штабного корпуса я отправился сразу в казарму. Первым делом предупредил дневального, чтобы разбудил меня за полчаса до ужина, потом, прежде чем самому лечь, прошел по другим кубрикам. Там все спали. Но в третьем кубрике, где временно, пока не освободится место в офицерском кубрике, было отведено место для меня, сидел на подоконнике старший сержант Тихомиров.

— Ложиться не собираешься? — спросил я строго.

— Вас ждал. Вдруг, думаю, еще какое задание дадите. По мне, так лучше уж совсем не спать, чем после подъема в полусне, как сомнамбула, шататься. А вы, как в штаб сходите, обычно с новым заданием возвращаетесь.

— Ложись. Отдыхай…

С этим утверждением старшего сержанта о возвращении из штаба трудно было не согласиться. Я показал свое согласие молчанием, разделся до пояса, взял полотенце и пошел умываться. А когда вернулся, старший сержант Тихомиров уже спал на своей кровати. Лег и я. И сразу уснул.

Эпилог

Взвод на ужин повел, естественно, старший сержант Тихомиров. Я пошел следом, но в офицерскую столовую. Она в том же здании, только вход отдельный. К своему сожалению, вертолетчиков я там не застал. Видимо, еще не вернулись с заданий. Они обычно бывают загружены не меньше, чем спецназ, а иногда и больше, потому что помимо поддержки наших подразделений выполняют и самостоятельные задания. А поскольку здание казармы, как и здание столовой, наполовину пустое, можно сделать вывод, что многие находятся на боевом задании и работают вместе с вертолетами-штурмовиками. Не зря же меня предупреждали в оперативном отделе о том, что нагрузка сейчас в сравнении с годичной давностью значительно увеличилась.

Не успел я доесть ужин, как в голову пришла свежая мысль. Я старательно вычистил тарелку и быстро вышел на крыльцо. Там стояли несколько солдат с сигаретами в зубах. В моем взводе курящих не было. Я посмотрел на нарукавные нашивки и с удовольствием отметил, что это солдаты автороты. Они больше на колесах передвигаются и потому позволяют себе дышать дымом и насыщать организм никотином. Нам это непозволительно. Нам приходится больше на своих ногах передвигаться, и порой в таком высоком темпе, что никто со спецназом в этом сравниться не может. Те же бандиты бывают не в состоянии ни убежать от солдат-спецназовцев, ни в тыл им зайти, чтобы неожиданно атаковать, когда подразделение на марше.

Я отошел в сторону, чтобы солдаты не слышали мой разговор, сел на свободную скамейку, вытащил трубку и позвонил майору Николаеву.

— Слушаю тебя, старлей. Если ждешь результата своих советов, то ты поторопился. Хакера мне выделили, и даже двух, но они пока еще работают…

— Я по этому вопросу новую идею обдумываю, товарищ майор. Можно узнать по документам, откуда родом двое осужденных с татуировками?

— А ты что, думаешь их земляков потрясти?

— Нет, просто у меня мысль появилась. Первые двое — они же были не просто из одной банды, они были из одного села Джаба Ахтынского района. Если вторая пара тоже из одного села, то нам следует искать земляка генерала Рамазанова. Может быть, среди сотрудников Следственного комитета, может быть, даже из другого ведомства, но — земляка.

— Есть в твоих рассуждениях здравое зерно. А во второй паре ты проверял?

— Никак нет, товарищ майор. Мы все оставили Росгвардии, а мысль о земляках мне пришла только сейчас, в столовой. Если бы я посмотрел документы, я бы за это сразу ухватился и сообщил бы вам. Мы даже документы у убитых не смотрели. И сейчас я даже не предполагаю, как это можно выяснить?

— Значит, старлей, и майор Николаев еще на что-то годится. Я-то знаю. Хакеров попрошу, пусть выяснят… И во ФСИН запрос отправлю. Результатов, думаю, будет достаточно, чтобы начать поиск. Короче говоря, так: результат придет, сообщу тебе сразу. Чтобы в курсе дела был.

— Хорошо, товарищ майор. Буду ждать. В боевой готовности…

Это сообщение мне было странно слышать. Обычно следователи ФСБ стараются не делиться результатами своих поисков со смежниками. Почему же сейчас майор Николаев решил держать меня в курсе дела. Ответ мог быть только один. Николай Николаевич не желал широкого разглашения, и, если пришлось бы действовать силовым образом, он предпочел бы использовать тех, кто уже раньше был занят в операции, то есть мой взвод. И я решил предупредить солдат, чтобы они были готовы к подъему по тревоге в любое время. То есть чтобы не занимались чем-то долговременным и серьезным, от чего трудно будет резко оторваться.

* * *

Бойцы взвода, как я понял, все же сильно утомились. Обычно после ужина никто спать не укладывается — кто телевизор смотрит, кто читает, кто письма пишет, кто в Интернете сидит. А тут все улеглись. Правда, расписание сводного отряда не предполагает наличия занятий, как, скажем, в батальонном городке, и здесь нет строго размеренного подъема и отбоя. Тем не менее я предполагал, что сработает батальонная привычка. Но ошибся. Все, включая сержантов, легли спать. Правда, я успел шепнуть старшему сержанту Тихомирову, что, возможно, ночью будет тревога, чем своего замкомвзвода не сильно удивил. Он, как и я, относился к категории людей, которые от отдыха больше устают. Тем не менее отдыхать лег сразу, чтобы выспаться, и потом, когда подойдет время, быть свежим.

Я тоже успел отдохнуть. Вообще усталость, в моем понимании, это понятие во многом чисто психологическое. Устаем мы из-за нервной нагрузки. Обостренное внимание, обостренная настороженность, необходимость совмещать одновременно множество функциональных обязанностей — все это напрягает нервную систему и утомляет ее. И если нервная система крепкая, то и устает она меньше.

Моя нервная система обычно выдерживает большую часть шестимесячной командировки, и только к середине четвертого месяца я начинаю чувствовать усталость. С солдат, особенно со срочников, в этом вопросе вообще спрос маленький. Им необходимо отдыхать. Солдатам контрактной службы проще, они ко многому привычные. Но усталость и их валит. Именно по этой причине солдатам во время отдыха командиры приносят диски с фильмами-комедиями, в основном со старыми советскими, которые были и остались смешными до сих пор, хотя все бойцы эти комедии видели по многу раз.

Важно, чтобы фильмы не представляли убийство другого человека простым, как плевок в траву, делом. Это в современной киноиндустрии убийство является легким и обыденным действием даже для простого, неподготовленного человека. Но я, как обученный убивать врагов офицер спецназа, человек, воспитывающий своих солдат в том же духе и тоже обучающий их убивать врагов, могу гарантированно сказать: убить, особенно в первый раз в жизни, очень сложно. Это даже сложнее, чем самому принять смерть. Но, как учили меня и как я учу своих солдат, принимать смерть от пули врага — это равноценно предательству своих близких, это — невыполненный долг перед родителями, перед соседями, перед друзьями и близкими. Позволив врагу убить себя и не убив его, ты подвергаешь их жизни опасности.

И солдаты свою ответственность понимают.

Не желая утомлять себя бесцельным пролеживанием боков в казарме, я вышел на улицу, где сел на скамейку в стороне от нескольких солдат автороты, что лениво обсуждали какие-то свои чисто водительские проблемы. Я был в полной боевой амуниции, только без автомата, который оставил в казарменной «оружейной горке». Ходить в небоевой обстановке в бронежилете, возможно, было лишним, но я воспринимал это как тренировку и потому не оставил его в казарме. И только я вытянул ноги, сожалея, что не снял берцы, чтобы ноги прогрелись на заходящем солнце, когда трубка моего смартфона заиграла привычный марш «Прощание славянки». В боевой обстановке я устанавливаю на трубке только виброзвонок, а по возвращении в мирную обстановку включаю дополнительно и звуковое оповещение.

Кто-то рвался со мной побеседовать.

Я вытащил трубку, посмотрел на определитель номера. Звонил, как я и ожидал, майор Николаев, с которым мне общаться посредством телефона приходилось часто. Вообще-то мой смартфон в состоянии и голосом сообщать, кто звонит. К сожалению, эта функция отключается только полностью во всех вариантах звонка, а не только при виброзвонке. Голосовое сообщение может выдать меня в боевой обстановке. И потому я предпочел функцию вообще отключить. Мне бывает нетрудно посмотреть на определитель номера. И это не требует больших физических затрат. А соображения безопасности должны быть выше соображений комфорта.

— Старший лейтенант Сеголетов. Слушаю вас, товарищ майор, — я встал и с трубкой около уха отошел подальше, чтобы разговор не был слышен солдатам автороты, занимавшим скамейку напротив. Мало ли о чем может зайти разговор…

— Старлей, короче говоря, дело обстоит так. По твоей наводке мы открываем дело против генерала Рамазанова. Запрос отправляли шифрованной связью и получили такой же ответ. Прокурор Северокавказского округа дал согласие. Прокурора республики мы в курс дела не вводили, поскольку он земляк генерала. И теперь имеем полное право вести следствие, пусть пока и не открыто, чтобы не спугнуть наших фигурантов раньше времени. И опять, кстати, удалось решить вопрос только потому, что ты вовремя вспомнил о двух других земляках из первой банды. Так вот, наши хакеры забрались в базу Следственного управления Следственного комитета и узнали, что два других бандита с татуировками — тоже из села Джаба Ахтынского района. Более того, они из той же самой тухумы[33]. Оттуда же родом и сам генерал Рамазанов, и старший следователь полковник Джалилов, и прокурор республики. Правда, прокурор представляет другую тухуму. Он у нас не на подозрении, хотя дружбу с генералом по-землячески водит.

А вторая татуировка, по моим предположениям, скорее всего, — на предплечье полковника Джалилова, с которым ты, кстати, знаком. Он был в составе группы, выезжавшей в Турцию в служебную командировку. Но наличие татуировки необходимо проверить. Есть и интересная деталь в этом деле. Из сферы его противодействия нашим действиям. К генералу Рамазанову приехали в гости два человека из Санкт-Петербурга. Остановились у него в городском доме. Парни молодые, значит, не могут быть его приятелями. Предполагаются деловые отношения. Мы провели проверку пассажиров двух самолетов, прилетевших в то время, когда в аэропорту находилась машина генерала. Кажется, определили эту парочку верно. Запросили на них данные. По этим данным, оба они работают программистами в компьютерных центрах. Причем оба центра принадлежат дагестанцам. Парни — хакеры-любители, если можно так охарактеризовать хакеров. Что-то умеют, но не слишком много. Звезд, короче говоря, с неба не хватают.

— Насколько эти данные верны? — спросил я. — Это важный вопрос.

— Проверка парней в Питере проводилась по нашему запросу отделом антитеррора управления ФСБ. Управление серьезное, и все, кого они спрашивали, предпочитали давать исчерпывающие ответы. Оба парня взяли отпуск за свой счет, чтобы полететь по семейным делам. Один на похороны близкого родственника, второй — родственницы, которая что-то ему завещала. Дележ наследства предполагает отсутствие точной даты возвращения. Про поездку конкретно в Дагестан ни тот, ни другой не сообщили. Вроде бы один собирался на Урал, второй вообще на Алтай. Каждый при себе имеет ноутбук. Но это не самое главное. Самое главное, что нашими системами безопасности дважды с перерывом в час зарегистрирована попытка проникновения в сети республиканского управления ФСБ. Причем искали материалы, имеющие непосредственное отношение к моим действиям. Просто вводили в поиск мою должность, звание и фамилию.

И тогда я решился на провокацию. После второй попытки взлома сети я выставил среди материалов два схематичных рисунка с татуировками из ФСИНа, причем воспользовался своим знанием арабского языка и внес в рисунок буквенные исправления. Но только в один конкретный рисунок с татуировки, которой нет у генерала. Изменения минимальные, но они могут сдвинуть маршрут поиска в сторону на расстояние от пятидесяти метров до десяти километров. Это даст нам возможность искать самим, следуя рядом с их маршрутом.

Те татуировки, что есть и у него, и у меня, я оставил без изменений, хотя тоже перевел в рисунки. Для однообразности. Посадил пару своих хакеров за эту работу. Поставил задачу отследить, откуда идут попытки взлома сети. Третий взлом произошел ровно через час и оказался более «успешным». Видимо, питерские хакеры добыли где-то дополнительные программы для взлома. Наверное, запросили через Интернет коллег из Питера. Сейчас мои ведомственные хакеры отслеживают их. Наследили питерские гастролеры, говорят, основательно. Даже для судебного обвинения улик хватит, что в хакерской практике вообще редкость. Но не это самое главное.

После санкции окружного прокурора мы получили возможность прослушивать телефон Рамазанова. Так вот. Он, видимо, татуировку, добытую хакерами, получил, недостающая татуировка — четвертая у него есть. И теперь генерал Рамазанов собирает свою боевую группу. Он обзвонил уже восемнадцать человек в разных районах Дагестана с требованием силовой поддержки своего мероприятия. Основной костяк группы — спортсмены из клуба боевых искусств «Горный орел». Таких десять человек. Генерал назначил сбор «в полной готовности» сегодня в три часа ночи на выезде из Махачкалы в сторону Коркмаскала на дороге Р-217. Сам решил, кто едет на чьей машине, кто за кем заезжает. То есть составил график. Ехать они думают в сторону вашего городка и дальше. Мне нужен ты со своим взводом, естественно, тоже в полной боевой готовности.

— Останавливать их на дороге, я думаю, мы не будем.

— Мы просто отследим, куда они поедут. Нам ведь это нужно. Для того я и пошел на провокацию. Я даже больше сделал. Я предположил в приложенном к делу рапорте, что недостающая татуировка находится на руке полковника Джалилова, и просил разрешения на активное дознание. Это должно показать генералу, что мы тоже на верном пути, и заставит его торопиться. Наш начальник отдела наложил по моей просьбе на рапорте резолюцию с предложением посмотреть руку полковника каким-то мягким путем, без применения насилия. И только если такой возможности не представится, разыграть провокационную инсценировку. Этот документ хакеры генерала тоже скопировали.

— Что такое «провокационная инсценировка»? — поинтересовался я. У нас в спецназе ГРУ в большем почете были простые и прямолинейные силовые приемы.

— Старые провокационные методы разработаны еще во времена НКВД для различных ситуаций. Например, пролить кофе на рукав кителя и настойчиво, но вежливо, при этом почти насильно снять китель, чтобы рукав почистить. Или же, что чаще применяется, инсценировать нападение бандитов, довести полковника до бессознательного состояния и посмотреть татуировку, сфотографировать ее. Вариантов множество, и самому генералу термин «провокационная инсценировка» хорошо знаком.

— Это все интересно, товарищ майор. Но у меня вопрос: для солдат взвода, если мы сумеем найти эту самую «грязную атомную бомбу», она угрозы не представляет?

— Если не будет взрыва, не представляет. Но твои солдаты, старлей, будут задействованы только на блокировке боевой группы генерала Рамазанова. «Бомбой» займется наш спецотряд — химическая команда, которая будет идти позади и только по моей команде выйдет в боковой поиск. Когда я пойму, что мы приближаемся к месту. Они будут оснащены соответствующей аппаратурой и средствами личной защиты. Специалисты — им и работать.

Я вздохнул с облегчением:

— Значит, примерно в три сорок мы стоим у ворот…

— На трех БМП. На нашей дороге БМП ни от кого не отстанет. Даже от самого быстрого болида из «Формулы-1».

— От болида не отстанет тем более. Он по этой дороге вообще проехать не сможет, — констатировал я. — Встанет сразу, на первой же выбоине. Значит, мы ждем команды…

— Да. Я сейчас заеду к вашему начальнику штаба, выпрошу у него шлем для связи. И в нужный момент дам тебе команду. Ты выезжаешь на главную дорогу, дожидаешься меня, и мы следуем за генеральской колонной в отдалении.

— Товарищ майор… Хорошо бы еще в отдалении иметь вертолет наблюдения. Или свой возьмите, или попросите майора Абдусалямова выделить. Если можно, борт «триста пятьдесят шесть» во главе с майором Рудаковским. Мы с ним хорошо сработались.

— Я попробую. Значит, жди за воротами моей команды. Без нее на дороге не показывайся — спугнешь. Твой начальник штаба будет в курсе.

* * *

Камал Мунасипович, конечно, был не просто в курсе, он пожелал лично меня проинструктировать. Для чего, к моему удивлению, не к себе в кабинет вызвал, а сам явился в казарму. Разговаривали мы без шлемов, поскольку шлема на голове майора не было, и я подозревал, что Абдусалямов не пожелал вызывать поздним вечером кладовщиков из дома, и выделил Николаеву временно свой. Это было даже надежнее, чем выдать шлем со склада. Тот можно было бы долго не возвращать, при желании можно слушать различные переговоры внутри групп и командира группы со своим командованием, что само по себе понравиться никому не может. А личный шлем начальнику штаба вернуть придется как можно быстрее, поскольку на нем вся связь отряда завязана. И потребовать можно, несмотря на дружеские отношения, — есть необходимость, и все. И я из солидарности с начальником штаба свой шлем тоже снял.

— Настрой бойцов, Геннадий Васильевич, на предельную собранность и аккуратность. Объясни, что работаете со смежниками. И, как ни странно это звучит, против других смежников. Действовать предельно аккуратно и собранно. И строго в отношении соблюдения закона. За рамки не выходить ни по какой причине, естественно, кроме опасности для жизни. С тобой будет работать майор Рудаковский, как ты и просил. Но он будет лететь далеко в стороне и на большой высоте. Я объяснил ему, как работать с планшетником. Майор — сообразительный человек, все понял и будет тебе передавать данные наглядно. Прямо со своего бортового тепловизора. Он сразу разобрался, как планшетник подключить к системам вертолета. А их настройщик компьютеров принес кабель для соединения. Одним монитором больше, говорит Рудаковский, это не страшно. С пятью лишними уже начал бы путаться, а с одним обещает справиться.

— Понял, товарищ майор. Не переживайте, отработаем предельно аккуратно.

— Знаю я вашу аккуратность. После вашей предельно аккуратной работы тела остаются чаще всего без головы. Но ничего, генерала по мундиру с лампасами опознаем, — майор не осуждал и не одобрял методы нашей работы, понимая, что выстрел снайпера в голову — часто бывает естественным и необходимым, как и удар малой саперной лопатки в шейный позвонок.

На сборы я выделил взводу сорок минут. Это было несравненно больше, чем выделяется обычно, и это уже подчеркивало важность задания. Проверку боеготовности перед любой боевой операцией обычно проводит старший сержант Тихомиров, но в этот раз, опять же подчеркивая важность предстоящего действия, проверку я проводил сам. Потом провел инструктаж, как и обещал начальнику штаба. И только после окончания инструктажа отправил двух бойцов подточить малые саперные лопатки. Они показались мне недостаточно заточенными, хотя никакой гарантии, что лопатки могут понадобиться, у меня не было. Бойцы не возразили. У нас во взводе не принято возражать командиру и отстаивать свое мнение. У нас даже оправдываться не принято, хотя я понимал, что лопатки могли затупиться во время предыдущего выезда, когда бойцы работали ими. А потом усталость была такой, что заставила всех сразу уйти на отдых. Тем не менее никакое оправдание не принималось. Боец обязан содержать оружие в полной боеготовности. А малая саперная лопатка, пусть и не официально, все же считается в спецназе боевым оружием.

Три БМП прибыли на пару минут раньше положенного. Это на ситуацию не повлияло. Бойцы загрузились, мы выехали к воротам и стали ждать внутри территории. Я, чтобы обеспечить себе лучшую слышимость и обзорность, выбрался из люка и сел на башню, свесив ноги.

— Старлей! Майор Николаев. Проверяю готовность…

— Стоим перед воротами. Ждем команды, товарищ майор.

— Я борт «триста пятьдесят шесть», — вмешался в разговор майор Рудаковский. — Взлетел восемь минут назад. Набрал высоту. Наблюдаю дорогу издали. Вижу колонну из пяти внедорожников. Приближаются к повороту на военный городок.

— Отлично, Игорь Евгеньевич. Они вас видеть могут? — поинтересовался Николаев.

— Только если у них есть локатор. Но мои приборы наличия локатора не показывают. Я высоко и далеко в стороне. И вообще, как будто своими делами занят. Мало ли у «Ночного охотника» дел в ночном небе! Вижу, Николай Николаевич, и две ваши колонны. И старлея со взводом перед воротами тоже вижу. Думаю, ему можно потихоньку выезжать.

— Да, Геннадий Васильевич, уже пора, — согласился майор Николаев, принимая на себя, как и положено, командование. — Двигай неторопливо. Скорость от тридцати до сорока километров в час. Будешь на дороге, я подскажу, что дальше.

Я сделал знак рукой солдату комендантской роты из наряда на КПП, именно комендантская рота у нас в отряде занимается охраной и дежурствами. Солдат раскрыл ворота, и мы спокойно и неторопливо выехали, никак не показывая, что готовы в любую секунду начать погоню.

До дороги Р-217 мы добрались в том же прогулочном темпе. Мой взвод простым и привычным для себя пешим ходом мог бы обогнать такую колонну. У нас у всех вырабатывается привычка передвигаться быстро. И потому в выходные, которые изредка случаются, жена с дочерью предпочитают совершать прогулки без меня. Все равно за мной угнаться не могут, а я не могу выровнять свое передвижение под их шаг. Постоянно срываюсь в ускорение.

Жена однажды сказала мне:

— Теперь я понимаю, почему спецназ ГРУ никогда не ходит на парадах. За вами вся остальная армия угнаться не сможет.

Я, конечно, возразил:

— Спецназ ГРУ — это постоянно действующая составляющая армии. И мы не можем тратить время на парады и на подготовку к ним. Это просто нерентабельно. Мы лучше потратим время на боевую подготовку. А строевая нас не особенно волнует.

Вообще строевая подготовка во многих подразделениях спецназа ГРУ сводится к умению ходить строем. Например, в столовую. Где-то, я слышал, строевой подготовке уделяется определенное время. Но у нас в бригаде, и особенно в батальоне, принято считать почти официально, что за годовой срок службы солдата можно научить или строевой или боевой подготовке — на выбор. Что мы выбираем — понятно… В бой строевым шагом взвод не поведешь. Солдат следует учить тихо и быстро ползать.

* * *

Около главной дороги мы остановились, но ненадолго. Уже через минуту появились один за другим три «уазика» с гражданскими номерами. Я безошибочно определил в головном ту машину, на которой иногда приезжал в наш городок майор Николаев, когда не желал ехать на своей «Волге». И опять не ошибся, потому что майор тут же вышел на связь:

— Геннадий Васильевич! Поезжай позади нас, пристраивайся в тыл нашей колонне.

Вообще-то я предполагал, что нас вперед запустят, как самую боеспособную единицу операции. Но у Николаева были, видимо, другие соображения. Собственные. И я вынужден был согласиться:

— Понял, товарищ майор. — Я нырнул в люк, быстро сменил шлем на имеющий внутреннюю связь и поставил задачу перед сержантом-мехводом. И тут же вернул свой шлем, который был и легче, и больше защищал, и вообще стал уже привычным элементом одежды.

И уже по другой системе связи задал вопрос Николаю Николаевичу:

— Товарищ майор. У вас три машины. Что за люди в них?

— Тебя это с какой стати волнует? — Ответ старшего офицера был естественным, и я был заранее готов обосновать свой интерес.

— Я подготовил своих людей к возможному и даже вероятному боестолкновению. Хотел бы знать, на какие силы поддержки мы можем рассчитывать. Если в машинах только офицеры следственной бригады — это одно. Если там бойцы спецназа ФСБ — это другое.

— Там бойцы спецназа ФСБ, — коротко ответил Николаев, и я понял, по какой причине он боевые машины пехоты поставил в хвост колонны. Не совсем разумно, на мой взгляд, но не я в данной ситуации отдаю команды.

— Вы в какой машине? — поинтересовался я. — В первой?

— Во второй по счету.

— Раньше вы приезжали в наш городок в той, что идет первой.

Спроси меня сейчас майор, как я машину опознал, я бы не ответил. Она не имела особых примет. Просто какое-то шестое чувство помогло.

— То было раньше… — Майор не пожелал объяснять мне, почему он сменил машину.

Меня это, в принципе, не особенно и волновало. Я и без того понимал, что следователь и даже старший следователь Следственного управления ФСБ никак не может сравниться с бойцом спецназа даже своего ведомства. И потому командир группы спецназа, понимая, что передовая машина находится в наибольшей опасности, пересадил майора Николаева во вторую машину.

При этом я отметил, что командир группы не подсказал Николаеву, что впереди все же безопаснее будет выставить бронированные боевые машины пехоты со спецназом ГРУ. Может быть, здесь вышла неувязка из-за того, что Николаев и командир группы спецназа ехали в разных машинах. Спецназовец должен был бы находиться в передовой. Но я не исключал и тот вариант, при котором командир группы спецназа ФСБ просто испытывал ревность по отношению к спецназу ГРУ и стремился обойтись собственными силами. С такими случаями я уже много раз сталкивался, понимаю их вероятность, но противопоставить этому ничего не могу.

Так мы и поехали. Миновали два населенных пункта.

Когда отъехали от второго километров на пять, майор Николаев вышел на связь:

— Старлей! У нас неприятности…

— Слушаю, товарищ майор.

— Мне сейчас сообщили со станции СОРМ[34], что из населенного пункта, который мы только что проехали, позвонили генералу Рамазанову и сообщили, что его колонну преследуют три «уазика» в сопровождении БМП. Количество БМП не назвали. Что будем делать?

— Во-первых, вам следует резко отреагировать и найти человека, который звонил. Если действия Рамазанова рассматривать как террористические, то человек этот автоматически становится пособником террористов. Такого нельзя оставлять на свободе. Сегодня он только звонком помог, завтра у себя в сарае устроит склад с оружием.

— Я уже отдал такое распоряжение. Хотя пока еще не соображу, что нам в нашей ситуации это может дать и почему нельзя ждать до утра. Чувствую, что нельзя, но не понимаю…

— Рамазанов может позвонить ему, чтобы уточнить количество боевых машин.

— Майор, старлей, — вмешался в разговор командир экипажа «Ночного охотника», голосом показывая свое беспокойство. — Одна машина из колонны генерала остановилась. Из нее вышли двое, а машина проследовала дальше.

— Куда, товарищ майор, эти двое направились?

— Они залегли под скалами, где дорога проходит высоко. Я думаю, они планируют обстрелять вас. Мне расстояние не позволяет рассмотреть их вооружение. Но я ставлю точку на карте, чтобы было легче их найти.

— Жду точку, — поторопил я и сразу включил свой планшетник.

На карте уже была точка, поставленная майором Рудаковским. Карта показала дистанцию около сотни метров от нас. Идеальная дистанция для выстрела из гранатомета. Я сунул планшетник под нос оператору-наводчику:

— Противотанковой ракетой в эту точку. Быстрее!

— Работаю…

Оператор-наводчик стал крутить ручки поворота прицела. Автоматика поворачивала за прицелом ствол стомиллиметровой полуавтоматической пушки, которая при необходимости становилась пусковой установкой для противотанковых ракет.

Но бандиты нас опередили. Я понял это, высунув голову из люка и увидев в предрассветной темноте светящийся шар. Шар ударил точно в первый «уазик» — от автомобиля, по сути дела, осталась только яма в дорожном полотне. Все остальное — металлические части машины, люди, оружие — куда-то с дороги улетело.

Но противотанковая ракета уже вылетела из ствола БМП. Взрыв был нам хорошо виден. Но оценил его первым тот, кто все видел лучше.

— Идеальное попадание, — констатировал майор Рудаковский. — Респект вашему оператору!

— Бандиты с других машин могли видеть момент уничтожения их гранатометчиков? — спросил майор Николаев. Его машина, как я видел, остановилась на месте гибели первого «уазика».

— Если оборачивались, то видели наверняка. Могли и в зеркало заднего вида заметить. У вас внизу еще не полностью рассвело, и взрыв виден хорошо.

— Я понял, — Николаев издал то ли вздох, то ли стон. — В такой ситуации Рамазанов может отказаться от поиска. Он всегда славился осторожностью. Что делать, Геннадий Васильевич? Прояви спецназовскую хитрость…

Я уменьшил карту на своем планшетнике и, как мне показалось, нашел приемлемый вариант. Время терять было нельзя.

— Есть мысли, товарищ майор. Сейчас подойду и все объясню…

Майор Николаев, окруженный спецназовцами ФСБ из двух оставшихся «уазиков», стоял рядом с воронкой, что осталась после взрыва передового автомобиля. Я выбрался через люк, спрыгнул на дорожное полотно и быстро подошел к группе. Николай Николаевич шагнул мне навстречу.

— Вас вовремя пересадили на вторую машину, товарищ майор. Первая всегда самая опасная. А командир группы спецназа ехал в первой?

Майор согласно кивнул, но ничего не сказал и не поторопил меня. Но я сам понимал, что торопиться необходимо.

Я показал Николаеву монитор своего планшетника. Пальцем провел по дороге до поворота на проселок и дальше по нему.

— Пусть две ваши оставшиеся машины и одна моя БМП повернут туда. Вы, товарищ майор, переберетесь на броню моей БМП. Мы двумя боевыми машинами продолжим преследование группы Рамазанова. А вы сразу, прямо сейчас, позвоните в Следственный комитет и сообщите, что вы во главе группы спецназа выехали на захват бандитов в горное село. По дороге одна из ваших машин была уничтожена неизвестными бандитами. Сообщите, сколько человек погибло. И не забудьте сказать, что БМП сопровождений противотанковой ракетой уничтожила бандитов. У вас времени на остановку нет, вы и так опаздываете из-за плохой дороги. Успеваете только поставить на месте гибели бандитов «маяк». Простую палку с тряпкой. Этого должно быть достаточно. Передайте приблизительные координаты и попросите выслать следственную бригаду, чтобы она осмотрела место засады бандитов и забрала тела. То есть провела обычные следственные мероприятия. Настаивайте на передаче данных идентификации в ФСБ. Вы должны подозревать утечку информации из своей конторы. Мне почему-то кажется, что генералу Рамазанову доложат о происшествии. Он же, насколько мне известно, распоряжается отправкой следственных бригад. А то, что ваши машины и одна БМП сопровождения свернули в сторону, люди генерала увидят сами.

— Мы лишимся основных сил отряда, — возразил Николаев, но я не стал убеждать его, что двумя отделениями своего взвода при поддержке двух БМП и «Ночного охотника» готов справиться с самой сильной бандой. Вместо этого я подсказал очевидные аргументы:

— Как только генеральская колонна уйдет на дистанцию недосягаемости простого взгляда, что сможет определить майор Рудаковский, БМП и две машины со спецназом ФСБ вернутся и догонят нас. В БМП слышат Рудаковского и поймут команду.

Николаев всегда казался мне сговорчивым человеком. По крайней мере, не упирающимся в собственное мнение, умеющим выслушать совет и посмотреть на аргументы рационально.

Согласился он и сейчас. Только разговаривать со Следственным комитетом решил не при всех. Снял шлем, чтобы мы его не слышали во взводе, вытащил трубку и отошел подальше.

Я легко прочитал ситуацию, которая должна быть понятной любому разведчику, который не первый год служит. У майора Николаева был в Следственном комитете свой человек, которому он звонил, и отойти потребовалось для того, чтобы не «засветить» этого человека, называя по имени или по фамилии.

После этого два оставшихся «уазика» в сопровождении одной БМП, получив от Николаева подробный инструктаж над картой местности, на большой скорости выехали вперед и, как показал мой планшетник, в нужном месте свернули на боковую дорогу. Дальше эта боковая дорога, что была хорошо видна на карте, какое-то время шла параллельно основной и позволяла генеральской колонне видеть транспорт, проезжающий в низине, и только потом круто забирала вправо, сворачивая за скалы.

Мы же на двух оставшихся боевых машинах пехоты двинулись неторопливо, не желая демонстрировать себя противнику, чтобы не спровоцировать новый выстрел из гранатомета. На всякий случай я предупредил майора Рудаковского:

— Игорь Евгеньевич, попрошу вас особое внимание уделить повторной возможности высадки бандитов с гранатометом. Дорога проходит на разных уровнях. Когда мы на нижнем, нам верхний уровень не видно. Они могут этим воспользоваться.

— Понял. Я и так смотрю. Сколько человек погибло в передовом «уазике»?

— Вместе с водителем — пятеро, — сообщил майор Николаев, что сидел, по сути дела, рядом со мной, нас разделяла только броня башни. То есть я был внутри, а Николаев ехал «на броне», держась за «десантную» ручку. — Водитель и три спецназовца во главе с командиром всей группы. Командир был опытный. Прикомандированный из Москвы. Впрочем, у нас весь спецназ — прикомандированный. Командир меня, кстати, из передовой машины выселил, а сам туда сел. Объяснил это необходимостью сохранения жизни того, кто операцией командует. По сути дела, сам себя под удар подставил. Меня защитил.

— Да, это существенная потеря. Но мне стрелять по дороге было нельзя. Тогда я раскрыл бы себя. И вся моя дальнейшая работа была бы бесполезной, — объяснил командир борта «триста пятьдесят шесть».

— Да, вам пока стрелять нельзя, — согласился Николай Николаевич. — От вас больше пользы, пока вас не видят. Все, Игорь Евгеньевич, конец связи… Мне звонят.

Он снял шлем, передал его мне через открытую крышку люка, а сам вытащил трубку. Разговор был коротким. Протянутая над люком рука майора торопливо и требовательно искала что-то в воздухе. Я понял и сунул в руку шлем. Уже через пару секунд Николаев с помощью шлема вышел на связь:

— Звонили из центра СОРМ. Как ты, старлей, и предполагал, генералу Рамазанову передали наше сообщение. Он приказал послать на дорогу следственную бригаду. Его спросили, стоит ли просить вертолет. Генерал распорядился воспользоваться автобусом, поскольку дело произошло на дороге, и углубляться в горы необходимости нет. При этом он «прокололся». Ему не докладывали, что трупы должны быть рядом с дорогой. Но мы это место уже проехали. Вторая колонна из трех спецмашин химзащиты, согласно графику, сейчас место проезжает. Там люди пунктуальные, они не задержатся. И автобус может нам встретиться только на обратном пути. Кстати, дежурный по Следственному комитету на «прокол» своего генерала внимания не обратил. Или сделал вид, что не обратил. По крайней мере, никак не отреагировал.

— Старлей, — обратился ко мне командир экипажа «Ночного охотника», — я сейчас попробую сбросить тебе на планшетник изображение со своего инфракрасного прицела. Изображение с тепловизора не проходит, там идет одновременная съемка на камеру объективного контроля, в итоге слишком объемный сигнал получается, и связь его не принимает. Камеру объективного контроля я отключить не могу, она под пломбой. Попробуй, посмотри в инфракрасном режиме.

— Перебрасывайте, Игорь Евгеньевич, — ответил за меня майор Николаев, и рассветное небо над моим командирским люком закрыла голова следователя ФСБ. Николай Николаевич склонился, чтобы заглянуть в мой монитор.

Я, естественно, сразу переключил его в режим видеосвязи. Стало видно инфракрасную картинку дороги, по которой ползли внедорожники бандитов. Но расстояние до вертолета было такое большое, что в объектив прицела попали и две наши БМП. И именно из-за расстояния казалось, что и автомобили группы Рамазанова, и БМП нашей группы именно ползут.

Прицельная марка с вертолета передавалась на мой монитор, но изображению она не сильно мешала, хотя без нее видимость была бы, наверное, лучше. Сама она чем-то напоминала простейшую прицельную марку оптического прицела ПСО-1 от снайперской винтовки, и я подумал, что сумел бы разобраться и с прицелом вертолета «Ми-28Н», если бы мне довелось с его помощью стрелять.

— Проходит, товарищ майор, — среагировал я. — Не выключайте изображение. Нам так удобнее соблюдать дистанцию.

Голова майора Николаева освободила обзор, и я удивился, как быстро стало светлее. Утро уже вступило в свои права полноценно. Я сам выбрался из люка на башню и сел, свесив ноги в люк.

Николай Николаевич крепко держался левой рукой за специальный «десантный» поручень. А в правой майор держал перед собой раскрытый офицерский планшет с картой под слоем желтоватой пленки. И слегка щурился, рассматривая карту. Наверное, зрение его уже начинает подводить, а носить очки майор стесняется, как многие офицеры. Но его заинтересованность картой была настолько велика, что я, заметив это, спросил:

— Что-то не так?

— Наоборот. Все идет наилучшим образом. Генерал ведет группу своим маршрутом, опираясь на координаты в известной ему татуировке. Я сравниваю на карте все четыре маршрута и вижу, что Рамазанов уже перешел точку пересечения с другими линиями. Но, чтобы попасть на обманную точку пересечения, ему необходимо проехать еще около двадцати километров по дороге и только потом свернуть на боковое ответвление, чтобы попасть в указанное ущелье. А мы уже знаем настоящую точку пересечения линий. Правда, она может оказаться расплывчатой.

Майор вытащил из нагрудного кармана переговорное устройство и включил его:

— Товарищ подполковник. Майор Николаев. Принимайте координаты… — Николай Николаевич продиктовал. — Да. Это небольшое село. Видимо, в одном из дворов устроен тайник. Хорошо. Выезжайте туда… Прикрытие? Минутку…

Майор поднял на меня взгляд.

— Что, старлей, сможем мы сами справиться с бандитами? Теми силами, что у нас сейчас в наличии. Твои два отделения, две БМП и вертолет…

— Без проблем, товарищ майор. Я даже не сомневаюсь.

— Тогда отправь свою третью БМП по моим координатам. А я свяжусь со своими машинами и туда же отправлю свой спецназ. Там населенный пункт, возможно, жители окажут взводу военных химиков подполковника Охрименко недобрый прием. А там придется вести поиск по приборам. Приборы определят уровень проникающей радиации.

— Согласен, товарищ майор. Химикам прикрытие нужно. Коробков! — позвал я по связи командира третьего отделения.

— Слушаю, товарищ старший лейтенант.

— Поступаешь со своим отделением в распоряжение командира группы спецназа ФСБ…

— …капитана Орешкина, — подсказал майор Николаев.

— Капитана Орешкина, — подтвердил я. — Выступаете в охранение взвода военных химиков.

Николай Николаевич тут же вызвал по переговорному устройству самого капитана Орешкина и провел с ним инструктаж по дальнейшим действиям.

Все это происходило на ходу, поскольку я даже шлем не менял, чтобы дать команду мехводу. Но команду дал майор Рудаковский. Произошло это, как и предполагал майор Николаев, через двадцать километров:

— Я — борт «триста пятьдесят шесть». Передаю сообщение. Бандитская колонна свернула с дороги на боковую. Дорога под тупым углом уходит вверх и слегка в обратную сторону. По моим прикидкам, дальше передвигаться бандитам придется по дну ущелья, следовательно, колонну преследования они увидеть не могут. Там, на пути к ущелью, согласно карте, есть один участок, откуда можно провести осмотр местности. Но вы сейчас подъезжаете к скальной гряде, которая вас спрячет. Сами видите, наверное.

Я и в самом деле видел это на мониторе своего планшетника и потому наклонился, свесившись в люк, и жестом приказал оператору-наводчику передать приказ мехводу сбросить скорость. Внутренняя связь сработала — БМП поехала значительно медленнее. Автоматически, следуя армейскому принципу «Делай, как я», сбросила скорость и БМП второго отделения. При этом я, высунувшись из люка, посмотрел на майора Николаева, словно спросил его согласия на свою самостоятельность. Майор согласно кивнул, позволяя мне в определенном секторе руководить действиями.

Сбросить скорость было необходимо, чтобы не попасться на глаза кому-то из команды генерала Рамазанова. Мало ли случайностей может быть. Даже если ни у кого не возникнет желания наблюдателя поставить. Там, на высокой точке, кому-то вдруг приспичит в туалет сходить. Выйдет на дорогу, посмотрит в сторону и наши бронемашины увидит. Все это следовало предусмотреть и уберечь себя от случайностей.

— Куда они едут? — спросил я.

— Туда, куда я их отправил. Где искать нечего. В совершенно пустое ущелье. К тому же тупиковое. Там, согласно расчетам генерала, должны пересекаться все четыре линии. В ущелье есть заброшенная пещера. Раньше сюда туристы ходили, а теперь никто не ходит. Туристов в Дагестане «вывели из употребления». Пусть люди генерала туда заберутся, пусть поищут… Только на машинах до пещеры не доехать. Им пятнадцать километров пешком по камням отмотать придется.

Майору, видимо, эта дистанция казалась большой и утомительной. Может быть, и отряду генерала она могла показаться такой же. Мне же и солдатам моего взвода пятнадцать километров по камням были дорогой с трудностями утренней разминки. Да и то на разминке мы порой больше сил тратим, чем на подобной дистанции.

У Николаева замигала лампочка на переговорном устройстве. Я привык к тому, что переговорные устройства обычно имеют громкую связь. Но Николай Николаевич носил на воротнике один маленький наушник, соединенный проводом с переговорным устройством. При вызове он снял шлем нашей связи и вставил наушник в ухо. Одной рукой ему делать это было неудобно, а второй он по-прежнему держался за «десантную» ручку. По-другому на такой дороге было нельзя — быстро в сторону вылетишь. Чтобы помочь майору, я без просьбы подержал его шлем.

Майор говорил недолго. А когда отключился и взял шлем из моих рук, сообщил, что взвод военных химиков соединился со своим прикрытием и вместе они въехали в населенный пункт. Приборы в машинах включены, но пока ничего не показывают. В населенном пункте, согласно карте, всего четыре улицы. Придется все проехать от начала до конца, если радиоактивный фон сразу не обнаружится.

— А с генералом что будем делать? — поинтересовался я.

— Нужно дождаться момента, когда банда разделится — часть уйдет в пещеру. Тогда и будем атаковать. Мы имеем законное право на атаку вооруженных людей. Рамазанов рассчитывал, что будет прикрывать их своим авторитетом, но этот номер не пройдет. Как только будет найдена «грязная бомба», мы будем иметь право на его задержание или уничтожение, если окажет сопротивление. А он, надеюсь, его окажет…

* * *

Когда ситуация позволила, мы выехали догонять банду генерала Рамазанова. Их внедорожники вошли в ущелье, они уже не могли нас наблюдать, если только не выставили у ворот часовых. Впрочем, согласно карте, в этом ущелье и ворот как таковых не было, и часовых с хорошим обзором пространства выставить было негде. Вернее, ворота были, но настолько широкие, что туда мог бы войти развернутым строем целый танковый батальон. И только дальше ущелье сужалось. Причем сужалось резко и круто, и скалы сразу нависали над проходом так, что внутри было, наверное, темновато.

Это я узнал из объяснений майора Николаева, поскольку сам рассмотреть ущелье возможности пока не имел. Инфракрасный прицел, изображение с которого майор Рудаковский транслировал на мой планшетник, часовых не увидел. Не увидел их и тепловизор вертолета, о чем командир борта сразу же сообщил нам.

Боевая машина пехоты не видит разницы между плохой и хорошей дорогой. И потому ехали мы на предельной скорости. Единственно, мне и майору Николаеву, поскольку уже оба мы ехали «на броне», пришлось крепче держаться за поручни, чтобы не свалиться.

Тряска на скорости ощущалась меньше. Казалось, что БМП вообще передвигается по ровному асфальту. И только после поворота, на котором мы начали повторение маршрута генеральской банды, неровности дороги стали заметнее. Они сводились к крутым спускам и резким подъемам. А естественные ямы и бугры, которые не стали преградой даже для колесных внедорожников, гусеничным БМП тем более передвигаться не мешали.

Только миновав ворота, мы остановились среди невысоких, уровня полутора метров скал. Там БМП не бросались в глаза, как бросались бы на открытом месте, и при необходимости могли бы стрелять из башенных орудий прямо поверх скал.

Я ориентировался на карту в планшетнике. Там, где ущелье сужалось, в пятистах метрах от того, что мы привычно именуем воротами, находился поворот. А дальше внедорожники могли и не проехать. Карта, к сожалению, не показывала, где находятся россыпи крупных камней, про которые говорил мне майор Николаев. Появиться они могли сразу за поворотом. А автомобили не слишком приспособлены для прыжков по валунам. Впрочем, БМП, вероятно, тоже с такой дорогой испытывала бы естественные затруднения. Мехводы БМП, как и мехводы-танкисты, не любили по камням ездить, где есть опасность сесть брюхом на камень и без чужой помощи уже не съехать. При этом рискуя получить определенные повреждения.

И потому нам следовало проявлять осторожность. С внедорожниками наверняка осталась охрана. Кто-то из охранников мог выглянуть из-за поворота и увидеть нас, если бы мы подъехали ближе. Но рассмотреть и определить башню БМП среди скал сложно.

— Выгружаемся! — дал я команду. — Снайперы страхуют.

Все три взводных снайпера оказались в нашей группе. Для страховки, как позицию, они выбрали башни боевых машин пехоты. И сразу принялись ощупывать прицелами крайние подступы к ущелью. Но, к счастью бандитов, никого увидеть не смогли.

Майор Николаев тем временем связывался через переговорное устройство с колонной военных химиков. Результаты поиска ему, видимо, доложили, и, судя по его лицу, результаты эти майора не радовали.

— Тишина? — спросил я.

— Приборы определили небольшую радиоактивность в одном из дворов. Но, оказалось, посреди двора лежат три громадных гранитных валуна. Они и фонят. Гранит вообще часто фонит. Пришлось поругаться со стариком — хозяином двора. Правда, когда ему объяснили про радиоактивность гранита, хозяин слегка испугался, сказал, что к нему часто внуков из Махачкалы привозят, и даже попытался потребовать, чтобы военные химики очистили его двор. Видимо, что-то слышал про дезактивирующие растворы и хотел, чтобы такими растворами полили его камни. И слушать не хотел, что это ничего не даст, поскольку камни фонят изнутри.

— Не поливали? — усмехнулся я.

— Нечем… Разве что пеной от огнетушителя можно было бы попробовать…

Я хорошо знал, что среди местных жителей порой встречаются интересные типы, которые всегда желают настоять на своем, уверенные, что это их право. И свое мнение предпочитают считать единственным и обязательным к выполнению.

— Легко химики отделались… — оценил я ситуацию. — Сколько уже осмотрели?

— Последняя улица осталась, самая маленькая. В течение пяти минут обещали сообщить.

Майор Николаев даже шлем от «Ратника» пока не надевал. Ждал этого сообщения.

— А если ничего не найдут? — спросил я.

— Тогда нам нечего будет предъявить генералу Рамазанову.

— А организацию банды?

— Это тоже следует доказать. У нас пока единственное доказательство — гибель водителя и четверых спецназовцев. Но все данные попадут в Следственный комитет. И я не уверен, что оттуда даже после требования прокуратуры к нам перейдут настоящие данные на погибших бандитов. Скорее всего, это окажутся какие-нибудь жители ближайшего села, которых специально ради этого случая убьют.

— У «Ночного охотника» должна остаться контрольная видеозапись происшедшего на дороге, — успокоил я Николаева. — А там видно, что люди вышли из машины в генеральской колонне.

— Есть запись объективного контроля, — подтвердил майор Рудаковский, но на майоре Николаеве не было шлема, и потому он не слышал.

— Хорошо, если так. Но статью о терроризме предъявить Рамазанову будет трудно.

— Создание банды — это не создание охотничьей группы. Выстрел из гранатомета, гибель людей — разве это не терроризм?

— Крючкотворы из Следственного комитета сумеют перевести дело на статью о бандитизме. У генерала в республике серьезная поддержка. А здесь уже будет несложно через пару лет вытащить генерала из любой «зоны». Да и на «зоне» он будет жить, думаю, припеваючи. Проще генерала уничтожить в бою, если бой будет.

— Бой будет наверняка. Хотя уничтожать человека, не имея доказательств, — это с правовой точки зрения как-то… — возразил я. — Не совсем правильно… По крайней мере, я такого приказа своим снайперам не дам.

Николаев посмотрел на меня не слишком добро. Ему, видимо, не понравилась твердость моего голоса. Он ожидал другого. Но я уже много раз слышал истории, когда спецназ ГРУ просто использовали в своих целях, и не хотел, чтобы так же использовали меня и мой взвод.

— А нападение на тебя, старлей… Там, на дороге, когда ты тело безголового эмира перевозил… Твой стопроцентный «двухсотый»… Это не доказательство?

Николай Николаевич пытался пробудить во мне жажду мести, не больше и не меньше, рассчитывая на естественную мужскую вспыльчивость. Но у меня крепкая нервная система, а люди с крепкой нервной системой никогда не бывают мстительными. Я вообще считаю, что мстительность — это удел женственных натур, которые не в состоянии бывают за себя постоять физически. А я со своими солдатами за себя постоял, думаю, жажда мести должна охватить бандитов, которые понесли значительные потери.

— Я не могу взять на себя функции суда, — упрямо стоял я на своем. — У меня нет доказательств, что нападение организовано генералом. У вас тоже, товарищ майор, таких доказательств нет. Только предположения и логические посылы, которые не могут быть аргументами в суде. Но я могу взять на себя другие функции. Коробков! — позвал я по связи, сообразив, что можно сделать в данной ситуации дополнительно.

— Слушаю, товарищ старший лейтенант.

— Там у вас военные химики со своими приборами ничего найти не могут…

— Осмотр, товарищ старший лейтенант, еще не завершен. Еще четверть улицы осталась.

— Ты сам что думаешь обо всем этом?

— Я даже не знаю, что искать. Меня в курс дела не вводят. На нас возложены функции охраны, вот мы и охраняем в полной готовности…

— Искать нужно что-то радиоактивное.

— Жидкое? Твердое?

— Все, что угодно. «Грязная атомная бомба», короче говоря, но никто не знает, как она выглядит. «Грязная атомная бомба» — это то, что может только одной радиоактивностью воздействовать на людей. Да и то в случае взрыва. Сам взрыв не несет ядерного разрушения. И не обязательно это должно быть что-то крупное. Крупное проблематично через границу тащить. Да и для хранения крупногабаритная вещь опасна. Потому я предполагаю что-то более простое. Но не могу знать, что именно. Где бы ты спрятал, сам соображай. Тайник, короче говоря, должен быть.

— Искать следует, естественно, там, где есть природный фон. Во дворе, который мы уже прошли. Под теми камнями, что «фонили». Мне сразу показалось, что камни неглубоко в земле сидят. А сейчас, насколько я знаю, существуют технологии изготовления искусственного гранита. Искусственный, в отличие от натурального, не имеет радиационного фона. И не пропускает влагу, а естественный влагу хорошо впитывает.

— Подскажи капитану Орешкину. Если ничего не найдете, возвращайтесь туда, разыграйте комедию, из огнетушителей камни полейте и присмотритесь там внимательно. Или еще чем-нибудь полейте, что под руку подвернется. Будет впитывать, нет?..

— У нас в машине канистра с маслом стоит. У масла есть проникающий эффект. Только мехвод говорит, что ему за масло от командира автороты попадет…

— Беру на себя. Если что — я приказал. Вплоть до того, что сам взял вопреки возражениям. Могу даже потом на свои деньги купить канистру. Не стесняйся, используй.

— Понял. Поищем…

Младший сержант Аркадий Коробков у нас во взводе был специалистом по методам маскировки. Если он сам что-то прятал, то найти было практически невозможно. У меня была надежда, что он способен и на обратный процесс, то есть на поиск тайника.

Майор Николаев мой разговор с младшим сержантом не слушал. Он в это же время беседовал с кем-то по переговорному устройству. И, когда я подошел, бессильно развел руками:

— Последнюю улицу проехали. Ничего не нашли. Но я точно просчитал, что это должно быть там. Вместе со специалистом-профессором просчитывали. Может, где-то вне села? Рядом с огородами? Ты пока выдвигайся в ущелье, а я подскажу подполковнику Охрименко, где искать…

Он опять поднес ко рту переговорное устройство.

— Понял, товарищ майор. Мы работаем, — согласился я. — Посоветуйте капитану Орешкину использовать опыт младшего сержанта Коробкова. Он лучший специалист в нашей бригаде по маскировке тайников.

Это я уже от себя добавил. В бригаде были такие асы маскировки, которые спецам из ФСБ и не снились. Коробкова равнять с ними было еще рановато. Тем не менее я считал, что мои фантазии могут пойти на пользу делу. Я хорошо знаю из собственного опыта профессиональную самоуверенность спецназа ФСБ. И этот опыт давал мне право предположить, что Коробкова без приказа сверху могут просто не послушать.

Майора Николаева я не пожелал пригласить к участию в боевых действиях.

— Первое и второе отделения! За мной! До поворота бежим в ускоренном темпе! Снайперы прикрывают перемещение.

Я побежал первым, держа автомат наперевес, готовый стрелять во все, что попадет в сферу обзора моего прицела. Бежал, не оглядываясь, но хорошо зная, что бегу не один и оба отделения стремятся от меня не отстать. Камней на пути было немало, но я не спотыкался, хотя под ноги себе и не смотрел. И уверен был, что и солдаты тоже не споткнутся. Они обучены правильно ставить ногу при беге по такой поверхности — сначала на каблук, потом перекатываясь на всю ступню. Это слегка замедляет бег, но из двух зол предпочтительно выбирать меньшее. А если смотреть под ноги, то легко можно пропустить опасность впереди, хотя от этой опасности и страховали тяжелые стволы винтовок снайперов. Но опасность была реальной, а прицел снайпера имеет узкий сектор обзора.

Снайперский прицел излишне конкретен для прикрытия. А реальность опасности стала понятна, когда я добежал до крайней скалы, но не залег, а сразу проскочил дальше, скачком ушел влево и взглядом поймал и стоящие веером, капотами внутрь, внедорожники, и пятерых водителей, что остались при машинах. Все они были при оружии.

Приклад автомата я держал у плеча. Оставалось только приложиться к прицелу. Для этого я остановился и тут же дал две короткие очереди. Наушники донесли до меня еще несколько очередей. Солдаты не отстали от командира и сразу уничтожили всю охрану внедорожников, не позволив ей оказать сопротивление. А укрыться за машиной было возможно только тому, кто находится настороже и готов был к такому действию в любой момент времени.

— Тихомиров, — сказал я на ходу, — собери у всех документы. В том числе и на машины. Машины станут нашими боевыми трофеями.

— Есть собрать документы, товарищ старший лейтенант, — отозвался старший сержант.

— Снайперы! Ко мне! Догоняйте взвод…

— Уже бежим, — за всех троих ответил сержант Занадворов. — Почти прибежали.

Я, обернувшись, увидел, как из-за поворота, покачиваясь на бегу, появляется объемный глушитель его винтовки. Поворот был плавным, и потому самого сержанта видно еще не было. Он бежал близко к скале, из-за которой я выскакивал, резко принимая влево, чтобы сразу увидеть противника. Я ждал встречи с противником, а противник встречи со мной и с моими солдатами не ждал, и потому мы среагировали быстрее. Водители схватиться за автоматы успели, но ни один не успел дать очередь и хотя бы звуком предупредить тех, кто ушел в ущелье. А наши глушители никого предупреждать не любят.

Я заглянул в лицо каждому из убитых бандитов. Ни один не подавал признаков жизни. Только один из пятерых был в бронежилете. За что и получил две пули. Одну в горло, вторую в рот. Видимо, пули одной очереди. Чья-то дополнительная очередь порвала камуфлированную обшивку на его бронежилете.

Нас было больше, и потому некоторым бандитам досталось по две очереди. И это при том, что часть моих солдат даже выстрелить не успела.

В школе я учился не всегда плохо и потому считать научился. И сейчас легко подсчитал, что у нас осталось только одиннадцать противников. Двенадцатый — генерал.

— Товарищ майор, — доложил я Николаеву. — Машины захвачены, охрана уничтожена. Можете выдвигаться к нам, здесь безопасно.

Николай Николаевич прибежал бегом, держа перед собой переговорное устройство и что-то сообщая в него. Но спохватился, видимо, что не снял наш шлем, только микрофон отключил, и не вставил в ухо наушник от «переговорки», и потому ответ не разобрал. Однако ответ, видимо, был не так уж и важен майору. Важно было то, что он сам сообщил. Коротко глянув на убитых, лежащих неровной кучей, кого где и в каком виде застала смерть, Николаев сообщил:

— Наши химики проехали до конца последней улицы. Ничего не нашли. Я подсказал Орешкину про твоего младшего сержанта. Капитан попробует использовать опыт военной разведки.

— А мы? — поинтересовался я.

— Ну, хотя бы задержать генерала ты, старлей, не отказываешься?

— Лично ему руки за спину заверну. Так удобнее будет в БМП заходить. На его внедорожнике я сам поеду, — я показал майору ключи со значком «Тойоты» на брелке. — Могу и вас подвезти…

— Договорились, — согласился Николаев. — Значит, будем выдвигаться в глубину ущелья. До пещер, как я говорил, пятнадцать километров.

— А вся длина ущелья?

— Двадцать два с половиной километра. Дальше — вертикальная неприступная стена. Через нее можно только на вертолете перелететь…

— Кстати, о вертолете… — напомнил о себе майор Рудаковский. — Я уже больше суток летаю с одной операции на другую. Я еще нужен?

Николаев посмотрел на меня. Я отрицательно покачал головой.

— Можете быть свободны, Игорь Евгеньевич. Благодарю вас за содействие.

— Хоп! Я полетел на базу… Отключаюсь от связи. Если что-то срочно понадобится, обращайтесь через майора Абдусалямова.

— Удачи, товарищ майор. Спасибо… — сказал я.

— Не за что… — Последняя фраза была уже затухающей. Ее Рудаковский говорил, одновременно снимая шлем, чтобы надеть свой, привычный, для связи внутри экипажа и с диспетчером…

* * *

Пятнадцать километров только майору Николаеву казались дистанцией, достойной уважения. Для меня же и солдат взвода это была разминочная, по сути дела, дистанция. Иногда нам удавалось такую дистанцию ползком преодолевать, и даже по открытой местности, оставаясь при этом почти невидимками. И потому мы вступили в нее, не задумываясь. И шли достаточно быстро. Так быстро, что вскоре ведущий нашей группы старший сержант Тихомиров сообщил:

— Товарищ старший лейтенант, мы уже почти нагнали банду. Последние из бандитов только что свернули за ближайший поворот. До них метров восемьдесят, не больше.

— Больше! — не согласился сержант Занадворов, идущий следом за Тихомировым. — Я их в дальномер рассмотрел. Девяносто один метр. Девять метров ошибка. При стрельбе с дальней дистанции пуля имеет возможность на девяти метрах «загулять» в сторону.

— Мы не на дальней дистанции. На нашей дистанции это решающей роли не играет, — не позволил я развиться спору. — И не девять метров, а семь, потому что ты на два метра от Тихомирова отстал.

— Притормозим, — прохрипел майор Николаев.

Он поддерживал темп на одном усилии воли. В мышцах сила, видимо, еще была, но дыхания майору откровенно не хватало, и Николай Николаевич жадно глотал воздух раскрытым ртом. Но я не заострял на этом внимание, считая, что, когда дыхание совсем остановит старшего следователя ФСБ, он сообщит об этом сам. Но подготовленность своих солдат я желал майору продемонстрировать. И это получилось. Я не готов был голословно утверждать, что мой взвод подготовлен лучше отряда спецназа ФСБ. Для такого утверждения следовало два подразделения рядом запустить. Не знаю, как в отношении чего-то другого, но, по крайней мере, в умении передвигаться мой взвод никому не уступил бы.

— Тихомиров, притормози… — приказал я.

Старший сержант не остановился полностью, но темп сбавил резко, более, чем вдвое. Но мы прошли уже, согласно моим ощущениям, около двенадцати километров. Может быть, немного меньше. Я подумал даже, что майор Николаев сможет дотянуть до конца маршрута на силе воли. Характер у него, видимо, был. И это вызывало уважение.

Когда мы дошли до поворота, я заглянул в монитор планшетника. Впереди был длинный прямой участок. Предполагая, что генеральская банда не успела его миновать, я дал команду к полной остановке. А сам с биноклем ползком выбрался за поворот.

Бинокль показал мне, что бандиты разделились на две неравные группы. Одна, из восьми человек, оторвалась от второй, отстающей, метров на сорок. Видимо, в той группе шли спортсмены. Вторая группа из четырех человек отстала и растянулась. С помощью бинокля я попытался найти в отставшей группе человека с генеральскими лампасами, но не нашел. Все четверо были бородатыми мужиками лет около сорока. Но это могло оказаться обманчивым впечатлением, поскольку представители кавказских народов седеть начинают рано, часто уже после двадцати лет. Многие в этом же возрасте или лет через десять начинают и лысеть.

Я ни разу не видел в лицо генерала Рамазанова. Но из четверых отставших ни один в моем представлении на генерала не походил.

Тогда я стал внимательнее осматривать людей из передовой группы. И, к своему удивлению, обнаружил, что генерал идет ведущим и даже задает достаточно высокий для неподготовленных ходоков темп. Его физическая форма была совсем не такой уж плохой, как недавно пытался убедить меня второй пилот вертолета «Ми-8».

— Что там, Геннадий Васильевич? — спросил майор Николаев, прислонившийся спиной к камню и так отдыхающий. Отдыхать его тоже не учили. Посмотрел бы, как делают солдаты, которые устали гораздо меньше майора. Они легли на землю, уже прогретую солнцем, и раскинули руки и ноги. Для восстановления сил это наилучшая поза.

— Генеральская банда разделилась. Восемь человек во главе с генералом ушли вперед, четверо отстали и еле-еле ноги волокут. Занадворов, можешь пару последних оставить лежать. Мы подойдем, тогда и унесем их, если понадобится, с тропы. Да тут и тропы-то нет.

— А если хватятся? — настороженно спросил Николаев, коротко глянув на внушительный глушитель винтовки сержанта и сообразив, что выстрела с таким глушителем слышно не будет совсем.

— Подумают, что просто темпа не выдержали и легли, отдыхают. Стрелять мы право имеем. Бандиты при оружии. Они уничтожили нашу машину с людьми. Кстати, вторым за лидером среди отставших идет гранатометчик. Его тоже можно остановить…

— Понял, товарищ старший лейтенант. Работаю, — легко согласился сержант Занадворов и двинулся к повороту. Но за сам поворот он не вышел, а выполз с уже подготовленной винтовкой.

Наушники донесли сначала два выстрела, потом, с минимальным промежутком, еще два. Порядок, в котором производился отстрел бандитов, сержант знал отлично и начинал, естественно, с последнего.

— Товарищ старший лейтенант, когда падал второй от нас, третий обернулся. Когда падал третий, обернулся четвертый. Пришлось тоже обслужить… — доложил сержант с чувством вины в голосе. Но он выполнил только необходимое.

— И ладно. Не жалко, — согласился я. — Меньше стволов будет направлено в нашу сторону. А вообще, если уж уничтожать, то уничтожать. Начали, так не надо останавливаться…

Майор Николаев сидел без шлема и потому выстрелы даже не слышал. Но отреагировал на мои слова — вопросительно поднял брови. Я объяснил ситуацию, и майор только кивнул. После чего замигала лампочка у него на переговорном устройстве. Николай Николаевич вставил в ухо наушник и нажал кнопку приема. Разговаривал долго. Вернее, не разговаривал, а слушал доклад, изредка перебивая его вопросами. По лицу майора я догадался, что военные химики добились результата.

— Коробков! — позвал я по связи. — Что там у вас, докладывай!

— Нашли, товарищ старший лейтенант. Полили гранит из огнетушителей. Камень влагу отталкивает. Как я и предполагал, камни оказались из искусственного гранита, пустотелые. Внутри был тайник с минами для «Подноса». Мины сильно «фонят». Хозяина дома задержали. Лежит здесь, связанный, материт нас почем зря… Грозит страшными карами. Не знаем мы, дескать, с кем связались… Вот, его тут прикладом «уговорили» помолчать… Взвод военных химиков вызвал грузовик. Сейчас грузят ящики с минами. Но мины уже со взрывателями, приходится с каждой свинчивать. Потому дело затягивается. Мин много. Двенадцать ящиков.

— Для «Подноса» мины, говоришь? Так вот для чего с поля боя вторая банда унесла миномет. Теперь понятно… Они его должны были генералу передать. Ладно, завершайте работу. Мы свою завершим. Занадворов! Можешь начинать работать… Соломатов, Коровкин, присоединяйтесь по моей команде. Вместе у вас лучше получится.

Майор Николаев завершил разговор раньше меня и теперь слушал приказания, которые я отдавал снайперам.

— Не рано? — спросил он меня. — Лучше бы дать им войти в пещеру и еще раз разделиться…

— А потом ловить их под землей? Это намного сложнее и опаснее, товарищ майор, открытого боя в ущелье. Жалко, вертолет мы отослали. Сейчас БШУ пришелся бы кстати. Но мы и так справимся. Вы, товарищ майор, оставайтесь рядом со снайперами. А я с двумя отделениями побегу вдогонку. Снайперы! В генерала не стрелять! Он живым нужен. Товарищ майор желает допросить его и устроить показательный процесс…

Сержант Занадворов дважды выстрелил.

— Их только шестеро, товарищ старший лейтенант, — сразу же доложил он. — Я остановил отставших. Теперь уже генерала точно не догонят.

— А если ранение? — спросил Николаев. — Не опасно сближаться? Раненого среди камней не видно. Не знаешь, откуда очереди ждать…

Он был уже в шлеме и мог разговаривать со мной по связи.

— Калибр «двенадцать и семь» не оставляет, товарищ майор, раненых. Если в конечность попадет, оторвет руку или ногу, в голову — оторвет голову. В корпус — оторвет тело и от головы, и от рук-ног…

— Ты как пойти-то думаешь? А если обернутся?

— Обязательно обернутся. Но уже поздно будет. Мы под стеной двинем, в тени, издали нас сразу и не заметишь. Расстояние плевое. Догоним быстро. А тогда уже будет поздно. До следующего поворота успеем. Взвод! За мной!

Я опять побежал первым, радуясь в глубине души, что старший следователь ФСБ не возомнил себя крутым парнем и не полез с нами в бой…

* * *

Обернулся генерал, когда дистанция между нами составляла уже меньше сорока метров. Но смотрел он не в нашу сторону, а искал глазами своих пропавших помощников. Наушники донесли до меня сначала только два выстрела. Потом уже не наушники, а эхо принесло сдвоенный грохот.

Генерал, оставшись только с одним-единственным спутником, сразу все понял. И заметался по ущелью, думая таким образом избежать пули. Он, видимо, не понимал, что такое оптический прицел. Существует старая истина: если в тебя стреляет снайпер — не убегай, иначе умрешь задохнувшимся. Эту истину знал, видимо, последний из генеральских бандитов. Он поднял автомат, запрыгнул на высокий камень и дал неприцельную очередь в начало ущелья. И тут же наушники донесли звук еще одного выстрела. Обезглавленного бандита словно ветром с камня сдуло.

— Генерала живьем брать, но не позволять стрелять в себя… — предупредил я и снова первым побежал на сближение с единственным противником. Но генерал, видимо, и не думал отстреливаться. Он отбросил в сторону свой автомат и закрыл ладонями лицо. Если бы он упал на колени, я подумал бы, что он молится.

— Вы арестованы, товарищ генерал, — буднично сказал я, оказавшись рядом.

— Ты кто такой? — спросил он, опуская руки, и я по взгляду понял, что он принял какое-то важное для себя решение.

— Старший лейтенант Сеголетов, спецназ ГРУ, — представился я. — С вами желает поговорить майор Николаев. Вы, видимо, знаете, кто это такой. Он будет вести предварительный допрос. Я буду при этом только присутствовать и бить вас по болевым точкам, если вы вздумаете говорить не то, о чем вас спрашивают. Будет очень больно. Но не обижайтесь, товарищ генерал, такая у меня работа…

— Ты знаешь болевые точки? — спросил он, не слишком, кажется, испугавшись.

— Конечно. Я изучал акупунктуру.

— Тебе, старший лейтенант, следовало бы пообщаться с моим руководителем клуба единоборств, он был помешан на болевых точках.

— Был?

— Да. Его только что застрелили. Последним… Ну, ладно. Я знаю, что вы ищете. И могу привести вас к «закладке».

— Вы, товарищ генерал, думаете, мины в пещере?

У генерала удивленно взлетели брови. Он не ожидал моей информированности. А его недавняя смелость была вызвана решением найти схрон в пещере и взорвать мины, чтобы уничтожить и себя, и меня, и мой взвод. Вот потому он не боялся ударов по болевым точкам.

— В настоящий момент с мин свинтили все взрыватели, и взвод военных химиков везет их на уничтожение. Предварительно, естественно, составят акт. Это для предъявления в суд вместе с материалами уголовного дела…

— Я проиграл… — признал генерал. — Старлей, дай мне пистолет и отойди на несколько шагов. Офицер должен уметь проигрывать по-офицерски. И хлопот вам меньше…

Пистолет у него был, это я понял по хитрым глазам генерала. Я вроде бы потянулся к своей кобуре, но, развернувшись, совершил скачок и нанес удар ногой в локтевой сустав руки генерала, которая тянулась за спину. После чего подал корпус вперед и просто уронил Рамазанова на камни. Перевернуть его лицом вниз — дело секунды. А через две секунды его пистолет был уже у меня в руке.

— Тихомиров, доставь генерала к майору Николаеву. Можешь подгонять с помощью пинков. Разрешаю… Если будет болтать лишнее, объясни ему наглядно, что без зубов он будет только шепелявить и ты все равно ничего не поймешь.

— Понял, товарищ старший лейтенант. Работаю…

* * *

Не каждому старшему сержанту доводится пинками гнать генерала. И потому пинки у Тихомирова получались смачные и звучные…

Примечания

1

ДАИШ — арабское название ИГИЛ.

2

Медалью «За отвагу» могут награждаться граждане России, как военные, так и гражданские. Основанием для награждения служит личная отвага и мужество, которые были проявлены при исполнении воинского или своего гражданского долга, а именно: 1) в боях при защите РФ и ее государственных интересов; 2) при выполнении спецзаданий по обеспечению госбезопасности РФ; 3) при защите госграницы РФ; 4) при исполнении воинского, служебного или гражданского долга, защите конституционных прав граждан в условиях, которые были сопряжены с риском для жизни. При этом, как и многие другие российские награды, медаль «За отвагу» может вручаться посмертно. Стоит отметить, что медаль «За отвагу» стала одной из немногих наград бывшего СССР, которая сохранилась в наградной системе РФ и дошла до нас практически в первозданном виде, подвергнувшись минимальным изменениям. Вариант награды, который используется в настоящее время, был учрежден в марте 1994 года. От советской медали «За отвагу» российская версия отличается отсутствием надписи «СССР», которая располагалась под многобашенным танком в нижней части медали. Помимо этого, диаметр медали «За отвагу» в Российской Федерации был уменьшен на 3 мм — до 34 мм. Также первоначально в 1994 году материалом изготовления медали был выбран медно-никелевый сплав, но уже 1 июня 1995 года было предписано выпускать медаль из серебра, как и было на протяжении всей истории существования данной награды.

3

Знаком отличия — Георгиевским крестом награждаются военнослужащие из числа солдат, матросов, сержантов и старшин, прапорщиков и мичманов за подвиги и отличия в боях по защите Отечества, а также за подвиги и отличия в боевых действиях на территории других государств при поддержании или восстановлении международного мира и безопасности, служащие образцами храбрости, самоотверженности и воинского мастерства. Знак отличия имеет четыре степени. Награждение производится только последовательно, от низшей степени к высшей.

До 2008 года награждений не производилось. Это связано с положением о знаке, которого удостаиваются за боевые действия при нападении внешнего врага. Российская Федерация таких войн за истекший период не вела. C 12 августа 2008 года в связи с войной в Южной Осетии положение о знаке отличия было изменено, появилась возможность награждать им за проведение боевых и иных операций на территории других государств при поддержании или восстановлении международного мира и безопасности (миротворческие операции). Кроме того, уничтожение международных террористов приравняли к отражению интервенции извне.

4

Штормовой ветер в среднем, считается, имеет скорость до 25 метров в секунду.

5

СВД — снайперская винтовка Драгунова, калибра 7,62х54 миллиметра.

6

«Баррет М82» — крупнокалиберная американская снайперская винтовка производства фирмы «Barrett Firearms», калибра 12,7×108 миллиметров, основное оружие американских снайперов и снайперов большинства спецподразделений развитых стран мира. Считается антиматериальной винтовкой, то есть той, из которой можно с дальней дистанции уничтожать и повреждать материальные средства противника — автомобили, радиолокаторы, топливозаправщики, вертолеты и даже самолеты, стоящие на аэродромах, а с более короткой дистанции и легкие бронированные средства. Но используется и для поражения живой силы противника. На базе этой винтовки был создан армейский гранатомет «Баррет ХМ107», стреляющий гранатами калибра 25×59 миллиметров, но гранатомет так и не был принят на вооружение, поскольку его отдача превышала допустимый стандарт, принятый в американской армии.

7

ПБС — прибор бесшумной стрельбы, иногда называется ПББС — прибор бесшумной и беспламенной стрельбы, попросту говоря глушитель.

8

Kingdom Saudi Arabia — королевство Саудовская Аравия, помимо надписи на арабском языке на обложке паспорта гражданина Саудовской Аравии есть и такая надпись на английском.

9

«Груз двести» — тело погибшего бойца.

10

СВУ — самодельное взрывное устройство.

11

«Бортач» (летн. жаргон) — в авиации бортмеханик или бортинженер.

12

«Таблетка» (арм. жаргон) — санитарный автомобиль, чаще всего микроавтобус.

13

Махачкала и Каспийск стоят вплотную друг к другу. Некоторые считают их одним городом. По крайней мере, из Махачкалы в Каспийск ходит троллейбус.

14

В зависимости от типа используемой гранаты длина заряженного РПГ-7 может превышать два метра.

15

Гранаты для гранатометов в армейском обиходе называют «выстрелами».

16

«Сдвухсотится» (арм. жаргон) — умрет от ранения, погибнет. Производное от «груз двести», то есть убитый…

17

На модернизированном компактном автомате «9А-91» предохранитель-переводчик находится справа, тогда как на первых моделях он находился слева. Но конструкторы вынуждены были переставить предохранитель из-за того, что слева поставлено крепление для установки оптического прицела.

18

«Вешалка» (арм. жаргон) — трудное положение.

19

«Бэ-ка» (арм. жаргон) — боекомплект.

20

Гранатомет «Муха» — одноразовый противотанковый гранатомет РПГ-18, принят на вооружение в 1972 году. Предназначение — борьба с танками, БМП, самоходными артиллеристскими установками и другими видами бронированного транспорта, ликвидация вражеской силы в помещениях, зданиях и сооружениях.

21

Мехвод — сокращенное жаргонное армейское выражение, обозначающее механика-водителя.

22

Само понятие «слоган» пришло из Шотландии. Так назывался в древности ритмический военный клич, созывающий воинов на битву. В современном мире «слоган» чаще всего рассматривается как часть рекламы, звучно привлекающей внимание к конкретному товару. Но с английского слово переводится как «лозунг» или «девиз». Отдельное место среди «слоганов» занимает «блатной слоган», который может носить совершенно разное значение.

23

Криптография (в военном деле) — шифрование. Имеет и другие значения. Так, в значении изначальном, представляет собой арифметическое действие, сложение или вычитание, при котором отбрасываются десятки и остаются только единицы. На этом основывается и шифрование.

24

Суггестический сон — производное от слова суггестия (внушение), то есть гипнотический сон.

25

Блок, блокировка (арм. термин со времен войны в Афганистане) — подразделение на позиции, препятствующее скрытному перемещению противника в процессе подготовки или в ходе боевых действий.

26

Бородатые — бандиты, как правило, не бреющие и не подстригающие бороды. Впрочем, в Дагестане большинство мирных жителей тоже бородатые, только мирные жители бороды, в отличие от бандитов, регулярно подстригают.

27

«Вертушка» (арм. жаргон) — вертолет.

28

Нгивара — оружие, сдвоенные (в каждую руку по одной) острые с двух сторон палочки. Удар острием наносится по нейропарализующим узлам и точкам акупунктуры.

29

БШУ — бомбоштурмовой удар.

30

ФСИН — федеральная служба исполнения наказаний.

31

«Грязная атомная бомба» — грязная бомба — это боеприпас, основной задачей которого считается распространение радиоактивного изотопа на обширной территории и ничего более. «Грязная атомная бомба» не несет в себе разрушительной силы, взрывной волны, температурного удара. В качестве заряда в ней используется отработанное ядерное топливо. Конечно, при взрыве такой бомбы могут пострадать от радиоактивного облучения сто или даже чуть большее количество человек, если произвести взрыв значительной силы в каком-то густонаселенном месте, но гораздо страшнее самого применения оружия слухи и вызванная ими паника. На что и рассчитывают всегда террористы, угрожающие применить такой вид оружия.

32

Бортач (арм. жаргон) — бортмеханик или бортинженер.

33

Тухума (лезгинск. сихил) — родовые патронимы в некоторых горных районах Дагестана, то же самое, что тейп у вайнахских народов — чеченцев, ингушей, бацбийцев, клан в различных странах.

34

СОРМ — официально система технических средств для обеспечения функций оперативно-розыскных мероприятий, иными словами, комплекс технических мер по прослушиванию различных средств связи. Все операторы связи в России обязаны согласовывать свою работу с системой СОРМ, иначе они будут лишены лицензии. Но, согласно статье 23 Конституции России, нарушение тайны связи допускается только по решению суда. Но в условиях оперативной необходимости такую санкцию может дать и прокурор. Официально это называется — «в случаях, установленных федеральными законами».

Content

Сергей Васильевич Самаров
Тату с координатами

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Эпилог

Примечания