Джей Эшер

Волшебный свет

Кому:

Джоан Мари Эшер,

Исайе Эшеру и Кристе Дезир,

трем волхвам, дары приносящим,

из сказания о Рождестве;

Деннису и Джони Хопперам

и их сыновьям Расселу и Райану,

за вдохновение

От кого:

От благодарного мальчишки

Глава первая

— Ненавижу это время года, — говорит Рэйчел. — Прости, Сьерра. Понимаю, что тебе уже надоело об этом от меня слышать, но факт остается фактом.

Фасад школьного здания на дальнем конце лужайки окутан утренним туманом. Чтобы не ступать по мокрой траве, мы не сходим с бетонной дорожки, но Рэйчел жалуется не на погоду.

— Не надо, прошу, — отвечаю я. — А то я снова разрыдаюсь. Мне бы только протянуть эту неделю без…

— Но это даже не неделя! — восклицает она. — А два дня! Два дня до Дня Благодарения, и вот ты снова уезжаешь на месяц. Даже больше, чем на месяц!

Не замедляя шага, я обнимаю ее за плечи. Хотя уезжать и проводить каникулы вдали от дома приходится мне, а не ей, ведет она себя так, будто при этом не мой, а ее мир переворачивается с ног на голову. Ее хмурое лицо, скорбно опущенные плечи — все это ради меня. Чтобы знала: по мне будут скучать. И каждый год я благодарна ей за это представление. И, хотя мне нравится место, куда мы уезжаем на каникулы, прощаться всегда нелегко. Знать, что мои лучшие друзья считают дни до моего возвращения, заметно облегчает расставание.

Я показываю на слезинку в уголке глаза.

— Видишь, что ты натворила? Я снова реву.

Утром, когда мама везла нас в школу из питомника рождественских елей, небо было почти ясным. В питомнике трудились рабочие, спиливали выросшие за год деревья; далекий визг их бензопил звучал, как комариный писк.

Туман обступил нас, когда мы спустились в низину. Он тянулся до самого города вдоль маленьких ферм и шоссе, соединяющего два соседних штата, и приносил с собой традиционный запах праздника. В это время года весь наш маленький городок в Орегоне пахнет свежеспиленными рождественскими елками. В другое время его пропитывают запахи сладкой кукурузы и сахарной свеклы.

Рэйчел придерживает створку двойной стеклянной двери и провожает меня до шкафчика. И сует мне под нос свои красные часики с блестками.

— У нас еще пятнадцать минут, — говорит она. — Я замерзла и вся закоченела. Выпьем кофе, пока звонок не прозвенел?

Директор школьного театра мисс Ливингстон без обиняков рекомендует ученикам пить как можно больше кофе, чтобы мозги работали и тексты лучше запоминались. За кулисами всегда стоит полный горячий кофейник. Рэйчел — главный художник по декорациям; ей в любое время дня и ночи открыт доступ в актовый зал.

В выходные состоялся последний показ школьного мюзикла — ставили «Лавку ужасов»[1]. Декорации начнут убирать лишь после каникул, и включив свет, мы с Рэйчел сразу видим их. А еще Элизабет — та сидит на сцене между прилавком цветочного магазина и громадным растением-людоедом. Увидев нас, она выпрямляется и машет нам рукой.

Опережая меня, Рэйчел шагает к сцене.

— В этом году мы решили подарить тебе кое-что. Возьмешь с собой в Калифорнию.

Я следую за ней мимо рядов пустых мягких красных кресел. Они, верно, хотят, чтобы в последние дни я все время ходила в слезах. Поднимаюсь по ступенькам на сцену. Элизабет поднимается, бежит ко мне и обнимает.

— Я была права, — шепчет она Рэйчел поверх моего плеча. — Говорила же — заплачет.

— Ненавижу вас обеих, — бормочу я.

Элизабет вручает мне два подарка в блестящей серебристой рождественской бумаге, и, кажется, я знаю, что внутри. На той неделе мы заходили в сувенирную лавку в центре, и я видела, как они разглядывали фоторамки, по размеру весьма подходящие к таким коробкам. Присаживаюсь, чтобы развернуть подарки, и облокачиваюсь о прилавок, где стоит старинный металлический кассовый аппарат.

Рэйчел садится по-турецки напротив, и наши колени почти соприкасаются.

— Это против правил, — замечаю я, поддевая пальцем сгиб оберточной бумаги на первой коробке. — Подарки дарим лишь после моего возвращения.

— А мы хотели, чтобы у тебя осталось что-то, что будет напоминать о нас каждый день, — отвечает Элизабет.

— Нам даже стыдно, что мы раньше до этого не додумались. В самый первый раз, когда ты уехала. Еще когда ты уехала впервые, — добавляет Рэйчел.

— То есть когда мы еще были совсем малышками?

В мое первое Рождество мама осталась со мной в питомнике, а отец отправился в Калифорнию, где у нас был свой елочный базар. На следующий год мама снова хотела остаться, но папа ни в какую не желал разлучаться с нами. Лучше уж потерять выручку в этом году, сказал он, и довольствоваться тем, что мы получим от оптовиков. Маме стало жаль тех людей, которые привыкли покупать у нас елки каждый год, ведь для них это было рождественской традицией. И хотя продажа елок была для нас бизнесом — этим занимался еще мой дед, — мама с папой особенно трепетно относились к ежегодным поездкам в Калифорнию. Ведь они и познакомились-то потому, что мамины родители каждый год покупали елку на дедушкином базаре. Так что каждый год со Дня Благодарения до Рождества я живу в Калифорнии.

Рэйчел откидывается назад, опираясь на ладони.

— Твои родители уже решили, что это последняя поездка в Калифорнию?

Я ковыряю клейкую ленту на сгибе.

— Подарок в магазине упаковали?

Обращаясь к Элизабет, Рэйчел шепчет нарочито громко, чтобы я тоже слышала:

— Она пытается сменить тему.

— Извините, — говорю я. — Просто не хочется думать, что этот раз может оказаться последним. Я вас очень люблю, но как мне будет не хватать этих поездок! Правда, я знаю лишь то, что удалось подслушать — родители до сих пор мне ни слова не сказали. Но они очень переживают из-за денег. Не хочу ни о чем думать, пока они не решат.

Если бы нам удалось продержаться еще три сезона, наш елочный базар отметил бы тридцатилетний юбилей. Когда мои бабушка с дедушкой его купили, в их маленьком городке в Калифорнии совсем не было инфраструктуры. Города в Орегоне находились гораздо ближе к питомнику, но елочных базаров там уже было пруд пруди — возможно, даже слишком много. Теперь же елки можно купить хоть в супермаркете, хоть в хозяйственном магазине. Да и благотворительные елочные базары никто не отменял. Семейные предприятия вроде нашего встречаются все реже. Если мы потеряем базар, нам останется лишь поставлять деревья тем же супермаркетам и благотворителям, или снабжать других продавцов.

Элизабет опустила руку мне на колено.

— С одной стороны, мне хочется, чтобы ты и в следующем году поехала в Калифорнию, ведь я знаю, как тебе там нравится. Но если ты останешься здесь, мы сможем впервые вместе отпраздновать Рождество.

При мысли об этом я улыбнулась. Я люблю своих подруг, но ведь Хизер тоже моя лучшая подруга, а с ней мы видимся всего раз в год и всего месяц, пока я в Калифорнии.

— Мы так давно туда ездим, — отвечаю я. — Не представляю, каково это… вдруг взять и не поехать.

— Я тебе скажу, — оживляется Рэйчел. — Представь: выпускной класс. Мы катаемся на лыжах. Нежимся в горячем джакузи. А вокруг снег!

Но я люблю и наш бесснежный калифорнийский городок на побережье в трех часах езды от Сан-Франциско. А еще люблю продавать елки и каждый год видеть те же лица и те же семьи. Выращивать деревья лишь для того, чтобы их продавали другие — неправильно это.

— Представь, как будет весело! — говорит Рэйчел и, подняв брови, наклоняется ближе. — А теперь представь, что там будут еще и мальчики.

Я прыскаю со смеху и закрываю рот.

— Или нет, — говорит Элизабет, отталкивая Рэйчел. — Мне больше по душе идея девичника. Только мы и никаких парней.

— У меня так каждое Рождество и бывает, — отвечаю я. — Помните прошлый год? Как я осталась без парня вечером накануне отъезда?

— Да, это было ужасно, — кивает Элизабет, но не сдерживается и начинает смеяться. — А потом он привел на зимний бал ту девчонку-хоумскулершу[2] с огромными буферами и…

Рэйчел прижимает палец к ее губам.

— Думаю, она помнит.

Я опускаю голову и смотрю на свой первый подарок в почти целой упаковке.

— Да я, в общем, его и не виню. Кому нужна любовь на расстоянии в праздник? Мне лично нет.

— Но ты же вроде говорила, что у вас на елочном базаре работает парочка симпатичных ребят? — спрашивает Рэйчел.

— Ага. — Я качаю головой. — Но папа в жизни не допустит, чтобы я с кем-то из них закрутила.

— Ладно, хватит разговоров, — говорит Элизабет. — Открывай подарки.

Я тяну за ленту, но в мыслях я уже в Калифорнии. Мы с Хизер дружим с тех пор, как себя помним — в буквальном смысле. Мои дедушка и бабушка с маминой стороны были соседями ее родителей. После смерти стариков мама и папа Хизер стали брать меня к себе на пару часов, чтобы мои родители могли передохнуть. В благодарность мои мама с папой присылали им шикарную елку, несколько рождественских венков и пару рабочих — помочь повесить гирлянду на крыше.

Элизабет вздыхает.

— Подарки. Ну пожалуйста.

Я рву упаковку с одного края.

Девчонки, конечно же, правы. Я бы рада провести в Орегоне хотя бы одну зиму, прежде чем мы окончим школу и разъедемся кто куда. Я же давно мечтала увидеть конкурс ледяных скульптур и все те интересные вещи, о которых слышу только со слов подруг.

Но каникулы в Калифорнии — единственная возможность повидаться с моей третьей лучшей подругой. Раньше я звала Хизер «зимней подругой», но давно перестала. Она лучшая, и точка. Прежде мы виделись еще и летом — я по несколько недель гостила у бабушки с дедушкой, но когда те умерли, это прекратилось. Теперь я переживаю, что не смогу радоваться празднику вместе с Хизер, зная, что в следующем году уже не вернусь.

Рэйчел встает и идет через сцену.

— Принесу кофе.

— Она открывает подарки, — кричит Элизабет ей вслед.

— Пока только твой, — откликается Рэйчел. — Мой с красной ленточкой.

В первой рамке, завернутой в упаковку с зеленой ленточкой — селфи Элизабет. Она высунула язык влево, глаза скосила вправо, каждая вторая ее фотография выглядит именно так — за это я ее и люблю.

Прижимаю рамку к груди.

— Спасибо.

— Не за что, — краснея, отвечает Элизабет.

— Открываю твой! — кричу я за сцену.

Рэйчел медленно идет к нам, неся три бумажных стаканчика с обжигающим кофе. Мы разбираем стаканчики. Я ставлю свой рядом, Рэйчел садится напротив, и я разворачиваю ее подарок. Я буду ужасно скучать, пусть мы и расстаемся всего на месяц.

На фото Рэйчел отворачивается и прикрывает свое милое лицо рукой, будто не хочет, чтобы ее фотографировали.

— Пыталась изобразить, что меня преследуют папарацци, — объясняет она. — Типа я знаменитая актриса, выхожу из крутого ресторана. Сзади еще должен идти шкаф-телохранитель, но…

— Но ты не актриса, — возражает Элизабет. — А художник по декорациям.

— Все это — часть моего гениального плана, — парирует Рэйчел. — Знаешь, сколько в мире актрис? Миллионы. И все они из кожи вон лезут, чтобы их заметили. Это ужасно раздражает. А вот я в один прекрасный день буду делать декорации для знаменитого продюсера. Тот посмотрит на меня и сразу поймет, что такую красоту грех прятать по другую сторону камеры. Меня нужно снимать, подумает он. И решит, что открыл мой талант — но я-то буду знать, что на самом деле заставила его себя открыть.

— Меня одно тревожит, — замечаю я, — ты, кажется, всерьез веришь, что так будет на самом деле.

Рэйчел прихлебывает из бумажного стаканчика:

— Потому что так все и будет.

И тут звенит первый звонок. Собрав листы серебристой оберточной бумаги, я сминаю их в шарик. Рэйчел относит его и пустые стаканчики из-под кофе в мусорное ведро за кулисами. Элизабет кладет мои рамки в бумажный пакет, закрывает его и передает мне.

— До отъезда, наверное, уже не получится к тебе заглянуть? — спрашивает она.

— Вряд ли, — отвечаю я и вслед за ними спускаюсь со сцены. Мы не спеша идем к выходу. — Сегодня хочу лечь пораньше, чтобы завтра перед школой немного позаниматься. А рано утром в среду мы уезжаем.

— Во сколько? — спрашивает Рэйчел. — Может, мы…

— В три, — отвечаю я, смеясь. От орегонского питомника до елочного базара в Калифорнии ехать часов семнадцать — чуть больше, если часто останавливаться, чтобы сходить в туалет, или стоять в предпраздничных пробках. — Но если вы не против встать так рано…

— Ничего, — отвечает Элизабет, — мы тебя во сне проводим.

— Все задания собрала? — спрашивает Рэйчел.

— Кажется, да. — Два года назад в нашей школе было по меньшей мере десять таких учеников, как я, — тех, кто уезжал на каникулы. Теперь осталось трое. К счастью, учителя привыкли подстраиваться под графики сбора урожая — в нашем районе много ферм и питомников. — Месье Каппо волнуется, что в Калифорнии мне не с кем будет pratiquer mon français[3], и мне придется звонить ему раз в неделю и заниматься по телефону.

— Он только по этой причине хочет, чтобы ты ему названивала? — подмигивает Рэйчел.

— Какие грязные у тебя мысли! — отвечаю я.

— Ты забыла, что Сьерре не нравятся взрослые мужики, — говорит Элизабет.

Я смеюсь.

— Ты Пола имеешь в виду? Мы с ним расстались не потому, что он старше, да я с ним только раз и ходила на свидание. Его поймали с открытой банкой пива в машине приятеля.

— Справедливости ради замечу, что он был не за рулем, — вступается Рэйчел и поднимает руку, прежде чем я успеваю ответить. — Но я все понимаю. Ты усмотрела в этом признак начинающегося алкоголизма. Или неосмотрительности. Или… чего-то еще.

Элизабет качает головой.

— Нельзя быть такой придирчивой, Сьерра.

Вот вечно Рэйчел и Элизабет доканывают меня, намекая, что я слишком высоко установила планку в отношениях. А я просто вижу, как часто девчонки встречаются с парнями, которые их в грош не ставят. Возможно, не в самом начале отношений, но рано или поздно. Зачем тратить на таких годы, месяцы и даже дни?

У дверей, ведущих в школьный коридор, Элизабет обгоняет нас и поворачивается к нам лицом.

— Пусть я опоздаю на английский, но давайте вместе пообедаем, ладно?

Я улыбаюсь. Мы всегда обедаем вместе.

В коридоре Элизабет исчезает в шумной толпе учеников.

— Нам осталось только два раза вместе пообедать, — говорит Рэйчел и притворяется, что утирает слезы. — А потом все. Кажется, я сейчас…

— Нет! — кричу я. — Не произноси этого вслух!

— Да ладно, не надо за меня переживать, — снисходительно отмахивается Рэйчел. — Мне будет чем заняться, пока ты развлекаешься в Калифорнии. В понедельник начнем разбирать декорации. На это уйдет примерно неделя. Потом мне надо помочь устроителям танцев декорировать школу к зимнему балу. Не театр, конечно, но не люблю, чтобы мой талант простаивал.

— А тему года уже выбрали? — спрашиваю я.

— Снежный Шар Любви, — отвечает она. — Согласна, звучит глупо, но у меня уже есть пара отличных идей. Хочу украсить зал так, чтобы создавалось впечатление, будто ты танцуешь внутри огромного снежного шара. Так что мне есть чем заняться до твоего возвращения.

— Вот видишь? Тебе совсем не придется без меня скучать.

— Точно, — отвечает она и толкает меня локтем на пути в класс. — Зато ты только попробуй не скучать без меня!

Попробую, как же. Скучать без подруг — рождественская традиция. Я всю сознательную жизнь ее соблюдаю.

Глава вторая

Солнце едва поднимается из-за гор, когда я останавливаю папин грузовик на обочине раскисшей от грязи проселочной дороги. Ставлю машину на ручной тормоз и выглядываю из окна. Передо мной открывается любимый вид: в нескольких шагах начинается делянка, усаженная рождественскими елками. Пологие холмы тянутся на несколько километров. Напротив — все те же безбрежные поля. А там, где кончается наш участок, начинаются другие еловые плантации.

Выключив печку и выйдя из машины, с готовностью подставляю лицо колючему холодному ветру. Затягиваю волосы в тугой конский хвост, засовываю кончик хвоста под объемную зимнюю куртку, надеваю на голову капюшон и туго затягиваю шнурок.

Влажный воздух густо пропитан запахом еловой смолы, а тяжелые ботинки вязнут в размякшей земле. Ветки царапают рукава, когда я тянусь в карман за телефоном. Звоню дяде Брюсу и, прижав телефон ухом к плечу, надеваю рабочие перчатки.

Он снимает трубку и отвечает, смеясь.

— Быстро ты приехала, Сьерра!

— Скорость не превышала, — оправдываюсь я. Но, если честно, ехать по грязи и резко выруливать, лавируя на поворотах, так весело, что удержаться невозможно.

— Ничего, детка. Я сам раз двести лихачил на своем грузовичке по этому склону.

— А я видела. Иначе откуда бы узнала, что это так весело? — отвечаю я. — Ладно, я уже почти у первой связки.

— Буду через минуту, — говорит он и даже не успевает повесить трубку, как я слышу рев вертолетного мотора.

Достаю из кармана куртки оранжевый сетчатый спасательный жилет, продеваю руки в отверстия и застегиваю спереди липучку. Теперь дядя Брюс точно заметит меня с воздуха.

Метрах в двухстах визжат бензопилы: рабочие валят деревья, предназначенные на спил в этом году. Два месяца назад мы начали помечать елки, которые хотим спилить. На одну из верхних веток повязывали цветную пластиковую ленту — красную, желтую или голубую, в зависимости от высоты дерева, чтобы перед погрузкой в машины их легче было рассортировать. Деревья без лент оставляли расти.

Вижу, как издали приближается красный вертолет. Мама с папой помогли дяде Брюсу его купить, а взамен он помогает нам с погрузкой урожая. Перевозка по воздуху экономит землю для посадок — не нужно прокладывать сеть мелких подъездных дорог. И деревья прибывают к покупателям более свежими. В оставшееся время дядя организует вертолетные прогулки вдоль скалистого побережья. А бывает, совершает подвиги, спасая заблудившихся туристов.

Спилив четыре-пять елей, рабочие укладывают их рядышком поверх двух толстых канатов — как рельсы на шпалы. Сверху кладут еще деревья, пока не получится связка примерно из десяти елей. Затем канаты стягивают, скрепляют и переходят к следующей связке.

Тут-то и подходит моя очередь.

В прошлом году папа впервые разрешил мне это сделать. Я знала, что у него на языке при этом вертелось: «для пятнадцатилетней девочки эта работа слишком опасна». Но вслух он ничего не сказал, ведь нанимает же он моих одноклассников и разрешает им орудовать бензопилами.

Шум лопастей приближается — они с громким тарахтением рассекают воздух. Мое сердце бьется в такт. Я готовлюсь зацепить первую в этом сезоне связку.

Стою у первой связки, сгибая и разгибая пальцы в перчатках. Окно вертолета бликует на утреннем солнце. Позади машины тянется длинный канат, волоча по небу тяжелый красный крюк.

Вертолет приближается и замедляет ход. Ноги в тяжелых ботинках проваливаются сквозь землю. Над головой жужжат лопасти. Трат-трат-трат-трат-трат. Вертолет медленно снижается, и вот уже металлический крюк касается иголок. Поднимаю руку над головой и делаю круговое движение: нужно спуститься чуть ниже. Когда вертолет опускается еще сантиметров на десять, хватаю крюк, поддеваю им канаты и отступаю на два шага назад.

Поднимаю голову и вижу, что дядя Брюс улыбается. Подаю знак, он жестом сигналит, что все отлично, и набирает высоту. Отрываясь от земли, тяжелая связка подпрыгивает и уплывает прочь.

Над домом висит тонкий месяц. Из окна второго этажа видны окутанные густым сумраком холмы. В детстве я стояла у этого окна и воображала себя капитаном корабля, вглядывающимся в ночной океан, волны которого порой темнее звездного неба над головой.

Из года в год этот вид остается неизменным: все дело в грамотной регуляции численности деревьев. На каждую спиленную ель мы оставляем пять, и место старого дерева занимает новый саженец. Пройдет шесть лет, и старые деревья отправятся кто куда и станут главным символом Рождества в каждом доме.

А у нас другие праздничные традиции — таков уж семейный бизнес. Накануне Дня Благодарения мы с мамой едем на юг, где нас уже ждет папа. В День Благодарения ужинаем с Хизер и ее родителями. А со следующего утра и до самого Сочельника мы продаем елки. В сочельник, падая без ног, дарим друг другу по одному подарку. Больше в нашем передвижном доме — серебристом трейлере — просто не умещается.

Наш деревенский дом построен в 1930-е годы. Деревянные полы и лестницы такие старые, что встать среди ночи и не наделать шуму совершенно невозможно. Но я держусь того края лестницы, где ступени скрипят меньше всего. Захожу на кухню, делаю три шага… и из гостиной меня окликает мама.

— Сьерра, ты бы хоть пару часов поспала.

Когда папа в отъезде, она всегда засыпает на диване перед включенным телевизором. Романтичная Я верит, что, когда его нет, маме слишком одиноко в супружеской спальне. Неромантичная Я считает, что сон на диване — это такая своеобразная попытка бунта.

Запахнув халат, нахожу разношенные кроссовки у дивана. Мама зевает и тянется к пульту на полу. Выключает телевизор, и в комнате становится темным-темно.

Она включает лампу.

— Куда собралась?

— В теплицу, — отвечаю я. — Хочу елку сюда принести, чтобы не забыть.

Мы не грузим вещи в машину накануне, а сваливаем сумки у двери, чтобы еще раз проверить все перед отъездом. Дорога предстоит долгая: выедем на трассу, и возвращаться будет уже некогда.

— А потом сразу ложись, — говорит мама. У нас с ней одна беда на двоих: когда мы из-за чего-то переживаем, сон не идет.

— А то завтра не разрешу сесть за руль.

Обещаю, что так и сделаю, и закрываю парадную дверь, потуже запахивая халат от ночных сквозняков. В теплице будет жарко, но я там пробуду совсем недолго — только возьму маленькую елочку, которую недавно пересадила в черное пластиковое ведро. Поставлю елку рядом с чемоданами, а после ужина в честь Дня Благодарения мы с Хизер ее посадим. Тогда у нас будет уже шесть деревьев, приехавших с нашей плантации на гору Кардиналз-Пик. В следующем году мы планировали срубить первое дерево, посаженное шесть лет назад, и подарить родителям Хизер.

Еще одна причина, почему этот год просто не может стать последним.

Глава третья

Снаружи трейлер похож на опрокинутый набок серебристый термос, но внутри мне всегда уютно. С одной стороны к стене прикреплен откидной обеденный столик, а спинка моей кровати играет роль скамейки. На крохотной кухне — раковина, холодильник, плита и микроволновка. Ванная кажется с каждым годом все меньше, хотя родители установили душевую кабину побольше прежней. Раньше без предварительной разминки нельзя было даже наклониться и вымыть ноги! Напротив кровати — дверь в мамину и папину комнату. Там стоит кровать, маленький шкаф и скамейка для ног. Сейчас дверь в их комнату закрыта, но я слышу, как за ней посапывает мама, отдыхая после долгого переезда.

Изножье моей кровати упирается в кухонный шкаф; над ним висит деревянный навесной шкафчик. Втыкаю в него большую белую кнопку. На столе лежат фотографии Рэйчел и Элизабет в рамках. Я связала их блестящей зеленой лентой, чтобы повесить одну над другой. Делаю петлю на конце ленточки и прикрепляю кнопкой. Теперь буду видеть своих подруг каждый день.

— Добро пожаловать в Калифорнию, — говорю я им.

Потом наклоняюсь к изголовью кровати и раздвигаю занавески.

Тут прямо мне в окно падает елка, и я вскрикиваю. Иголки царапают стекло. Кто-то пытается выпрямить дерево.

Из-за ветвей выглядывает Эндрю — хочет убедиться, что не разбил окно. Увидев меня, заливается краской, а я смотрю вниз — удостовериться, надета ли на мне блузка. Все эти годы я частенько расхаживала по трейлеру в одном полотенце после утреннего душа, забывая о том, что прямо за окном работает куча старшеклассников.

В прошлом году Эндрю стал первым и последним парнем, пригласившим меня на свидание здесь, в Калифорнии. Он написал записку и прикрепил ее к моему окну. Наверное, ему казалось, что мне это покажется милым, но у меня из головы не шла картина: он крадется на цыпочках в темноте в каких-то сантиметрах от того места, где я сплю. К счастью, я смогла придумать отговорку: мол, встречаться с сотрудниками не слишком благоразумно. По правде, этого правила не существует как такового, но родители пару раз заводили разговор о том, как неловко потом будет всем — ведь мы, как-никак, работаем вместе.

Мама с папой познакомились, когда им было столько лет, сколько сейчас мне. Папа тогда работал с родителями на этом самом елочном базаре. А мама с родителями жила в нескольких кварталах отсюда. Как-то зимой они по уши влюбились друг в друга, и летом отец вернулся — якобы в бейсбольный лагерь. А когда они поженились и взяли управление базаром на себя, то стали приглашать ребят из школьной бейсбольной команды, которые хотели подзаработать на праздники. Пока я была маленькой, это не было проблемой, но когда подросла, родители повесили в трейлере новые, более плотные занавески.

Я не слышу голоса Эндрю через окно, но по движению губ понимаю, что он извиняется. Ему наконец удается выровнять елку; он отодвигает подставку на пару шагов назад, чтобы нижние ветки не задевали соседние деревья.

Я не из тех, кто считает, что прошлогодний конфуз может помешать дружбе, поэтому приоткрываю окно и спрашиваю:

— В этом году опять решил поработать у нас?

Эндрю оглядывается — удостовериться, что я обращаюсь именно к нему. Затем поворачивается ко мне и убирает руки в карманы.

— Рад тебя снова видеть, — отвечает он.

Хорошо, когда рабочие возвращаются на следующий сезон, но я осторожна и не хочу подавать ему напрасных надежд.

— Говорят, другие ребята из команды тоже остались на этот сезон?

Эндрю принимается изучать ближайшую елку и срывает пару иголок.

— Угу, — отвечает он, обиженно бросает иголки в грязь и уходит.

Не желая из-за него расстраиваться, опускаю окно и закрываю глаза. Воздух здесь другой, не такой, как дома, но чем-то похож. А вот пейзажи не имеют ничего общего с Орегоном. Никаких тебе бескрайних еловых плантаций — деревья стоят в металлических подставках на утрамбованной земле. Никаких безбрежных деревенских просторов до самого горизонта — всего полгектара земли, упирающейся в бульвар Оук. Напротив — безлюдная парковка у супермаркета. Сегодня День Благодарения, и магазин Макгрегора закрылся рано.

Магазин Макгрегора стоял на этом месте задолго до того, как открылся наш елочный базар. Теперь это единственный несетевой супермаркет в городе. В прошлом году хозяин признался родителям, что, возможно, на следующий год прикроет лавочку. Пару недель назад, когда папа позвонил сообщить, что доехал благополучно, я первым делом спросила: на месте ли старый магазин? В детстве я так любила, когда мама с папой в перерыв водили меня туда за покупками. Прошли годы, и мне стали давать список, чтобы я ходила за покупками через дорогу. Теперь же в мои обязанности входит и составление списка, и покупки.

По асфальтовой парковке движется белая машина — видимо, водитель хочет удостовериться, что магазин действительно закрыт. У входа автомобиль замедляет ход, затем прибавляет скорость и выезжает обратно на дорогу.

Папа кричит из-за деревьев:

— Клюквенный соус забыл!

Ребята смеются.

Каждый год накануне Дня Благодарения папа подтрунивает над несчастными автомобилистами, уезжающими с парковки. «Что за День Благодарения без тыквенного пирога?» Или: «Кажется, кто-то начинку забыл!» И ребята всегда смеются над его шутками.

Двое парней проносят мимо трейлера большую елку. Один держится за густые ветки ближе к середине ствола, второй идет сзади и придерживает за ствол. Они останавливаются, и первый меняет захват. Второй ждет, смотрит на трейлер, и наши взгляды встречаются. Парень улыбается, а потом шепчет что-то своему приятелю — что именно, не слышу. Но тот тоже поворачивает голову и смотрит на меня.

Мне тут же хочется удостовериться, не растрепались ли волосы, хотя зачем, спрашивается, мне пытаться произвести на них впечатление (ну и что, что они жутко симпатичные)? Вежливо машу рукой и отхожу от окна.

Снаружи кто-то вытирает подошвы о металлические ступени. С тех пор как папа расчистил место для базара, дождей еще не было, но земля часто бывает влажной. Три раза в день подставки для елок наполняют водой, а иголки опрыскивают.

— Тук-тук!

Я отпираю задвижку, и тут в дверь с визгом врывается Хизер. Она кидается мне на шею; при этом ее темные кудряшки подпрыгивают. Я смеюсь такому громкому проявлению чувств и бегу за ней в трейлер. Опустившись на колени у кровати, она разглядывает фотографии Рэйчел и Элизабет.

— Вручили мне перед отъездом, — объясняю я.

Хизер касается верхней фотографии.

— Это Рэйчел, да? Это она типа прячется от папарацци?

— О, она бы обрадовалась, узнав, что ты сразу догадалась, — отвечаю я.

Хизер подбирается к окошку и выглядывает на улицу. Стучит кончиком пальца по стеклу, и один из ребят из бейсбольной команды поворачивает голову. В руках у него картонная коробка с надписью «омела». Он несет ее в бело-зеленый шатер, который мы называем «конторой». Оттуда мы звоним покупателям, там же продаем другие сопутствующие товары и елки, присыпанные искусственным снегом.

Не глядя на меня, Хизер спрашивает:

— Уже видела, какие красавчики в этом году в бейсбольной команде?

Конечно, видела — и как бы мне теперь это развидеть! Стоит папе лишь заподозрить, что я кокетничаю с кем-то из рабочих, и он отправит беднягу вычищать уличные туалеты в надежде, что вонь меня отпугнет. Зря он так думает, кстати. Не отпугнет.

Впрочем, мне совсем не хочется встречаться ни с кем из местных, и неважно, работает он у нас или нет. Зачем отдавать кому-то свое сердце, если в утро Рождества нам все равно суждено расстаться?

Глава четвертая

Мы объедаемся за праздничным столом, и папа Хизер шутит, что «теперь можно укладываться в спячку» (мы слышим эту шутку каждый год). Потом все расходятся по своим обычным делам. Папы — убирать и мыть посуду. Хотя на самом деле они вызвались убираться, чтобы урвать еще по кусочку индейки. Мамы — в гараж за коробками с елочными игрушками. У мамы Хизер с игрушками всегда перебор. Сама Хизер бежит наверх за фонариками, а я жду ее внизу.

Я тихонько достаю из шкафа у двери мамину темно-зеленую кофту с ярко-желтой надписью «ДРОВОСЕКИ» на груди. «Дровосеки» — мамина университетская бейсбольная команда. Натягиваю кофту через голову, и тут открывается дверь кухни. Мамы вернулись. Посматриваю на лестницу — где же Хизер? Мы хотели смыться до прихода мам, а то еще заставят нас украшать елку.

— Сьерра? — зовет мама.

Достаю волосы из-под воротника и кричу:

— Мы уже уходим!

Мама несет большой ящик из прозрачного пластика. В нем куча завернутых в газеты игрушек.

— Можно взять твою кофту? — спрашиваю я. — А ты можешь надеть мою.

— Нет, твоя слишком тонкая.

— Но вы не будете долго на улице, — говорю я. — К тому же не так уж холодно.

— К тому же, — саркастически передразнивает мама, — надо было раньше думать.

Я стягиваю кофту, но мама меня останавливает.

— Надеюсь, в следующем году вы останетесь и поможете… — Она осекается.

Я смотрю на лестницу. Мама не в курсе, что я подслушала их с папой разговор и знаю, что они обсуждали закрытие базара с дядей Брюсом. Из обсуждения я поняла, что вопрос о закрытии встал еще пару лет назад, но родители надеялись, что все наладится.

Мама ставит ящик на ковер в гостиной и открывает крышку.

— Конечно, — говорю я. — В следующем году обязательно поможем.

Хизер вприпрыжку спускается по лестнице. На ней выцветшая красная толстовка, которую она надевает лишь раз в году — в День Благодарения. Рукава обтрепались, горловина растянута. Эту кофту мы купили в секонд-хенде после похорон моего дедушки. В тот день мама Хизер повела нас по магазинам, чтобы хоть как-то меня утешить. Глядя на Хизер в этой кофте, я чувствую светлую грусть и понимаю, как скучаю по бабушке и дедушке, приезжая в Калифорнию. И какая хорошая у меня подруга.

Спустившись, Хизер протягивает мне два маленьких фонарика на выбор: фиолетовый и голубой. Беру фиолетовый и кладу в карман.

Мама разворачивает газету и достает свечу в виде снеговика. У матери Хизер есть план украшения дома; если в этом году она не решила его изменить, эта свеча окажется в ванной на первом этаже. Фитиль почернел: в прошлом году папа Хизер на минутку зажег свечу. Но едва заслышав запах плавящегося воска, ее мама принялась колотить в дверь ванной и требовать, чтобы он затушил пламя. «Это декоративная свеча! — кричала она. — Декоративные свечи не зажигают!»

Мама заглядывает на кухню, а потом поворачивается к нам.

— Вам лучше поторопиться, — шепчет она и говорит Хизер: — Твоя мама ищет свитер, который связала для конкурса дурацких рождественских свитеров. Говорит, ее работа вне конкуренции.

— Неужели настолько дурацкий? — спрашиваю я.

Хизер морщит нос.

— Если она не победит, то судьи просто не понимают значение слова «дурацкий».

Тут дверь кухни открывается, и мы выбегаем на улицу, громко захлопнув за собой входную дверь.

У двери стоит маленькая елочка, которую я принесла с базара. Я достала ее из пластикового ведерка и обернула корни грубой мешковиной.

— Давай первую половину пути я понесу, — говорит Хизер, берет сверток размером с баскетбольный мяч и кладет на руку, как младенца. — А ты захвати лопатку.

Беру садовую лопатку, и мы идем.

На середине пути вверх по склону горы Хизер предлагает поменяться. Я кладу фонарик в карман и забираю у нее деревце.

— Держишь? — спрашивает она. Я киваю, и она берет у меня лопату.

Берусь за дерево покрепче, и мы продолжаем взбираться по склону. Местные любовно называют Кардиналз-Пик «горой». Мы идем по протоптанной дорожке, которая три раза огибает гору и ведет к вершине. Луна как обрезок ногтя — едва освещает склон. За поворотом без фонариков уже не обойтись. А пока мы светим по сторонам и отпугиваем копошащееся в кустах мелкое зверье.

— Так, значит, встречаться с парнями, которые работают на базаре, тебе нельзя, — рассуждает Хизер, словно продолжая прерванный разговор, над которым она долго размышляла. — Тогда давай вместе придумаем, с кем бы еще ты могла… ну… провести время.

Я смеюсь, незаметно достаю фонарик из заднего кармана и свечу ей в лицо.

— О! Да ты, я смотрю, не шутишь!

— Не шучу!

— Ну уж нет, — отвечаю я, наблюдая за ее реакцией. — Нет и еще раз нет! Во-первых, до Рождества у нас куча работы и ноль свободного времени. Во-вторых — и это принципиальный момент! — я живу в трейлере на елочном базаре! Что бы я ни делала, что бы ни сказала, отец всегда в двух шагах.

— Но попробовать все равно стоит, — отвечает она.

Наклоняю елку, чтобы иголки не лезли в лицо.

— И еще. Представь, что бы ты почувствовала, если бы знала, что придется бросить Девона сразу после Рождества? Это же ужасно!

Хизер достает лопатку из заднего кармана и идет дальше, постукивая ею по ноге.

— Ну, раз уж ты об этом заговорила, я, вообще-то, так и планировала.

— Что?!

Она пожимает плечами.

— С твоими-то принципами тебе наверняка покажется ужасным то, что я…

— Почему все считают меня принципиальной? Что это вообще значит?

— Да не ерепенься ты, — смеется Хизер. — Я люблю тебя как раз из-за твоих принципов. У тебя такой крепкий… как это говорится… моральный фундамент, вот. И это здорово. Но девчонка, которая планирует кинуть своего парня сразу после Рождества, рядом с тобой выглядит не лучшим образом. Ну, то есть на твоем фоне.

— Как можно планировать бросить парня за месяц?

— Ну… жестоко было бросать его перед Днем Благодарения, — объясняет Хизер. — Вот сидит он за столом с родными и говорит — что? «Я благодарен за то, что мое сердце разбито»?

Несколько шагов мы молчим, а я обдумываю ее слова.

— Наверное, подходящего момента никогда не представится, но ты права — есть дни, в которые расставаться точно не стоит. Так давно ты это решила?

— Еще на Хэллоуин, — отвечает она. — Но у нас были такие классные костюмы!

Мы сворачиваем за угол, и лунный свет меркнет. Теперь приходится светить прямо под ноги.

— С ним вроде бы все нормально, он хороший парень, — продолжает Хизер. — Иначе я бы не парилась и бросила бы его и в праздник. Он умный, хоть по нему сразу и не скажешь, добрый и милый. Просто иногда он может быть таким занудой! И бестолковым, что ли? Не знаю.

Я никогда не осуждала людей, решивших расстаться. Всем нам нужно разное, и у всех разные потребности. Мейсон, первый парень, с которым я порвала, был умен и не лишен чувства юмора, но не хотел отпускать меня ни на шаг. Поначалу я думала, что это здорово — когда ты нужна кому-то как воздух, но очень быстро эта навязчивость приелась. Чувствовать себя желанной — одно, но когда к тебе липнут — совсем другое.

— А в каком смысле он зануда? — спрашиваю я.

— Сейчас попробую объяснить, — отвечает она. — Представь: даже если бы я попыталась описать тебе степень его занудства, слушать меня было бы интереснее, чем общаться с ним лично.

— Серьезно? Тогда мне не терпится с ним познакомиться.

— Вот поэтому тебе совершенно необходимо завести парня, пока ты здесь, — говорит она. — Тогда мы сможем ходить на свидания вчетвером, и мне не придется умирать со скуки.

Как странно было бы завести роман с кем-то здесь, в Калифорнии, зная о том, что скоро все должно закончиться. Если бы я этого хотела, то в прошлом году согласилась бы встречаться с Эндрю.

— Свидания вчетвером? Я — пас, — говорю я. — Но все равно спасибо за предложение.

— Еще успеешь меня поблагодарить, — замечает она. — Я от тебя не отстану.

Со следующим поворотом мы почти достигаем вершины; сворачиваем с протоптанной дорожки, которая становится все уже, и углубляемся в низкий кустарник. Хизер светит по сторонам. Какой-то зверек улепетывает прочь. Судя по звуку, кролик.

Еще десять шагов и кустарник редеет. В темноте все пять елочек не видны, но когда свет падает на одну из них, на сердце становится так тепло! Хизер медленно переводит фонарик, и я вижу все пять. Мы посадили их на расстоянии полутора метров друг от друга, чтобы тень не падала на соседние деревья. Самое высокое уже на пару дюймов выше меня, а самое маленькое едва доходит мне до пояса.

— Привет, ребята, — шепчу я, прогуливаясь между ними. Держа новый саженец в руке, поглаживаю свободной рукой иголочки.

— Я в прошлые выходные приходила, — говорит Хизер. — Прополола сорняки и разрыхлила землю, чтобы сегодня было полегче.

Ставлю мешок на землю и поворачиваюсь к ней лицом.

— Да ты у нас садовод!

— Это вряд ли, — отвечает она. — Но в прошлом году мы так долго сражались с сорняками в темноте, что я решила…

— Будем считать, что тебе это понравилось, — говорю я. — Какой бы ни была причина, ты не сделала бы это, не будь ты такой прекрасной подругой. Спасибо.

Хизер вежливо кивает и вручает мне лопатку.

Оглядевшись, я нахожу идеальное место. У меня есть правило: новому деревцу — лучший вид на окрестности. Встаю на колени — Хизер уже взрыхлила землю. Выкапываю яму, достаточно большую, чтобы вместить корни.

В последние два года мы по очереди приносили деревца на гору. Теперь здесь моя личная еловая плантация. И частичка меня останется здесь даже после того, как мы вернемся на север.

В голову опять лезут непрошеные мысли: а будет ли у меня возможность в следующем году срубить самое взрослое дерево?

Я рассчитывала, что этот праздничный сезон будет идеальным, а не обремененным сомнениями. Но теперь везде, во всем, что бы я ни делала, меня подстерегает вопрос: «а что, если…?» Не знаю, как насладиться этими мгновениями, не думая о том, что это в последний раз.

Развязываю шпагат, скрепляющий мешковину вокруг корней. Разворачиваю ткань, стараясь не повредить корни. На них комья земли с нашей плантации в Орегоне.

— Мне будет не хватать этих наших походов, — говорит Хизер.

Ставлю деревце вертикально в яму и раздвигаю корни руками.

Хизер садится на колени рядом и помогает забросать яму землей.

— Хорошо хоть впереди у нас еще год, — произносит она.

Не решаясь взглянуть на нее, высыпаю пригоршню земли ближе к стволу, затем отряхиваю руки и сажусь на землю. Подтянув колени к груди, устремляю взгляд на огни города у подножия темной горы. Пусть каждый год я приезжаю сюда совсем ненадолго, мне кажется, что я здесь выросла. Делаю глубокий выдох.

— В чем дело? — спрашивает Хизер.

Я поднимаю глаза.

— Еще одного года может не быть.

Она, нахмурившись, смотрит на меня, но молчит.

— Родители ничего мне не говорят, — признаюсь я, — но я слышала, как они это обсуждали. Они считают, что тянуть с продажей бизнеса еще один сезон нет смысла.

Теперь уже Хизер смотрит на город.

С такой высоты, да еще в сезон праздников, когда все огни горят, отсюда хорошо виден наш рождественский базар. С завтрашнего дня вокруг него загорится прямоугольник белых фонарей. Но сегодня мой дом — всего лишь темное пятно на длинной улице, освещенной лишь фарами проносящихся мимо автомобилей.

— В этом году станет ясно, — говорю я. — Я знаю, что родители хотят приезжать сюда не меньше моего. А вот Рэйчел и Элизабет, наоборот, обрадуются, если на Рождество я останусь в Орегоне.

Хизер садится рядом на землю.

— Сьерра, ты одна из моих лучших подруг. И я понимаю, что Рэйчел и Элизабет считают так же, поэтому не могу их винить. Но ведь они с тобой весь год. А я уже не могу представить праздники без тебя и твоих родителей.

И мне не хочется терять возможность провести последний праздничный сезон перед колледжем с Хизер. Мы всегда знали, что этот год наступит, и всегда с волнением ждали выпускного класса.

— Я тебя понимаю, — отвечаю я. — Мне, конечно, любопытно, каково это — провести праздники дома, сдавать домашние задания не по Интернету, а лично, и хоть раз в жизни своими глазами увидеть, что творится в моем родном городке в декабре.

Хизер долго смотрит на звезды.

— Но я буду так по тебе скучать! По тебе и нашим елочкам, — добавляю я и вижу, что она улыбается.

— Может, я приеду к тебе на несколько дней? В кои-то веки навещу тебя в каникулы.

Я кладу голову ей на плечо и смотрю в темноту. Не на город и не на звезды, а куда-то вдаль.

Хизер наклоняется ко мне.

— А давай не будем думать об этом сейчас, — говорит она, и следующие несколько минут мы просто сидим молча.

В конце концов я поворачиваюсь к самому юному деревцу, беру ее за руку, и она помогает мне встать. Я поднимаюсь, но ладонь ее не отпускаю.

— Вот было бы здорово повесить гирлянды на наши елочки, чтобы их было видно снизу.

Какая прекрасная мысль — рассказать о нашей дружбе всему миру! Каждую ночь, раздвинув занавески, я могла бы засыпать, глядя на вершину.

— Но по пути сюда я проверила, — продолжает она. — На горе нет ни одной розетки.

— Природа в этом городе совсем отстала от прогресса, — со смехом отвечаю я.

Глава пятая

Я лежу с закрытыми глазами и слышу, что мама с папой выходят из трейлера и закрывают дверь. Переворачиваюсь на спину и делаю глубокий вдох. Еще пара минут покоя. Потом я встану с кровати, и дни посыплются, как костяшки домино.

В день открытия базара мама всегда просыпается бодрячком. Но я, скорее, как папа. Слышу его тяжелые шаги за окном: он идет в «контору». Там он включит большой серебристый кофейник и поставит греться воду, затем разложит пакетики с чаем и горячим шоколадом, которые мы предлагаем покупателям. Но первая порция горячего кофе пойдет ему в термос.

Выдергиваю из-под себя продолговатую подушку и прижимаю к груди. За последние шесть лет мама Хизер дважды выигрывала конкурс дурацких рождественских свитеров. После конкурса она отрезает у свитеров рукава и делает из них подушки. Зашивает рукав с одной стороны, набивает ватой и заштопывает с другой. Одну подушку оставляет себе, а другую всегда дарит мне.

Поднимаю над головой подушку, которую она вчера мне подарила. Подушка цвета мха с темно-синим прямоугольничком там, где у рукава был локоть. На синем фоне падают снежинки и летит красноносый олень.

Крепко обняв подушку, опять закрываю глаза и слышу, как к трейлеру кто-то подходит.

— Сьерра уже вышла? — спрашивает Эндрю.

— Еще нет, — отвечает папа.

— А, ладно, — говорит Эндрю. — Думал, мы могли бы вместе поработать и управиться быстрее.

Я крепче прижимаю к себе подушку. Еще не хватало, чтобы Эндрю караулил меня снаружи.

— Кажется, она еще спит, — говорит папа. — Но если тебе нечем заняться, проверь, не кончился ли в туалетах дезинфицирующий гель для рук.

Папа в своем репертуаре!

Я стою у входа в контору, еще полусонная, но уже готовая приветствовать первых в этом году покупателей. Из машины выходят мужчина и девочка лет семи. Ласково потрепав малышку по волосам, отец сразу начинает присматривать подходящую елку.

— Как же мне нравится этот запах! — говорит он. Девочка делает шаг вперед. В ее глазах вся милая невинность детства. — Рождеством пахнет!

Рождеством пахнет. Многие говорят это, приезжая сюда. Как будто всю дорогу только и ждут, когда можно будет, наконец, произнести эту фразу.

Папа идет в контору, протиснувшись между двумя благородными елями. Наверное, надеется урвать еще кофе. Но сначала он здоровается с покупателями и говорит, чтобы обращались к кому-нибудь из нас, если понадобится помощь. Мимо проходит Эндрю в потрепанной кепке с эмблемой «Бульдогов» и с поливочным шлангом через плечо. Говорит покупателям, чтобы подбирали подходящую елку, а он поможет отнести ее в машину. На меня даже не смотрит — а все папа! Я с трудом сдерживаю улыбку.

— Касса готова? — спрашивает папа, наполняя термос.

Я встаю за прилавок, украшенный красной мишурой и свежим остролистом.

— Вот, жду первого клиента.

Папа протягивает мне мою любимую полосатую кружку пастельных цветов. Она похожа на пасхальное яйцо: я решила, что должно быть в конторе хоть что-то не с рождественской символикой. Наливаю себе немного кофе, открываю пакетик с горячим шоколадом и засыпаю в чашку. Развернув полосатый мятный леденец, использую его как ложку.

Облокотившись о прилавок, папа оглядывает товар, выставленный в конторе. С утра он обрызгал несколько елок искусственным снегом, и теперь они белоснежные.

— Думаешь, хватит пока?

Я облизываю шоколад с тающего леденца и бросаю его в чашку.

— Мне кажется, хватит, — отвечаю я и делаю первый глоток. Напоминает по вкусу дешевое мятное мокко, но сгодится.

Наконец, папа с дочкой заходят в контору и останавливаются у кассы.

Перегнувшись через прилавок, спрашиваю девочку:

— Нашла подходящую елку?

Та радостно кивает, и ее личико расплывается в очаровательной улыбке, в которой не хватает одного верхнего зуба.

— Огромную!

Первая продажа в году! Я не в силах сдержать волнение и втайне надеюсь, что этот сезон принесет хорошую прибыль и мы решим остаться здесь еще хотя бы на год.

Папа кидает мне ценник. На улице Эндрю заталкивает елку в большой пластиковый барабан срубом вперед. С противоположной стороны барабана натянута красно-белая сетка. Папа хватается за ствол и вынимает дерево вместе с сеткой; та раскручивается и натягивается вокруг ветвей. Теперь ветви аккуратно прижаты к стволу. Папа и Эндрю закручивают дерево в сетке, отрезают ее с одной стороны и завязывают узлом. Процесс похож на изготовление подушек из рукавов, которые делает мама Хизер; только елка выглядит гораздо симпатичнее.

Я пробиваю первую елку в этом году и желаю покупателям счастливого Рождества.

К обеду ноги устали и ноют от многочасового стояния за кассой и погрузки деревьев. Через несколько дней я привыкну, но сегодня вздыхаю с облегчением, увидев Хизер с пакетиком, в котором лежат остатки вчерашнего праздничного ужина. Мама загоняет нас в трейлер, мы садимся за стол, и первое, что делает Хизер — отдергивает занавески.

— Так вид лучше, — говорит она, многозначительно вскинув брови.

Как по заказу мимо проходят двое ребят из бейсбольной команды. У них на плечах огромная елка.

— Бессовестная. — Я разворачиваю сэндвич с индейкой и клюквенным соусом. — Не забывай, до Рождества ты все еще с Девоном.

Она подтягивает ноги, садится по-турецки на лавочку (то есть на мою кровать) и разворачивает свой сэндвич.

— Вчера вечером он позвонил и двадцать минут рассказывал, как ходил на почту.

— Ну не умеет человек вести светские беседы. — Я пожимаю плечами, откусываю кусочек и чуть не пищу от удовольствия, почувствовав на языке вкус праздничной индейки.

— Ты не понимаешь. То же самое он мне рассказывал на прошлой неделе, и в тот раз я тоже не поняла, зачем. — Я смеюсь, а она всплескивает руками. — Я серьезно! Зачем мне знать, что в очереди перед ним стояла ворчливая старушка, которая хотела отправить на Аляску коробку устриц? Вот ты хотела бы?

— Отправить на Аляску коробку устриц? — Я наклоняюсь и дергаю ее за локон. — Злюка ты.

— Да нет, просто я честная. Но раз уж мы заговорили о злюках, — замечает она, — помнишь, ты бросила парня, потому что тот, видите ли, слишком сильно был в тебя влюблен? Вот это называется топтать чужие души.

— Мейсон? Да он лип ко мне, как рыба-прилипала! — оправдываюсь я. — Хотел даже приехать сюда на поезде и навестить меня в каникулы. И это в начале лета. Мы на тот момент встречались всего пару недель!

— А, по-моему, это мило, — проговорила Хизер. — Он уже тогда понимал, что не проживет без тебя месяц. Вот бы мне отдохнуть месяцок от Девона и его занудства.

А ведь когда они только начали встречаться, Хизер души в нем не чаяла! И было это всего пару месяцев назад.

— Короче, — говорит она, — вот почему, пока ты здесь, нам нужно ходить на свидания вчетвером. Можем просто тусоваться вместе: тебе необязательно в кого-то влюбляться, ничего такого.

— Хорошо, что предупредила, — отвечаю я. — Спасибо на добром слове.

— Мне хотя бы будет с кем поговорить, кроме него, — умоляет она.

— А я не против третьим лишним на вашем свидании, — заявляю я. — Готова даже помочь, если речь опять пойдет об устрицах. Но никаких новых парней, пожалуйста — в этом году мне и так достаточно переживаний.

Эндрю и еще один парень из бейсбольной команды наблюдают за нами из-за деревьев. Они переговариваются и смеются, а увидев, что мы их заметили, не замолкают и не отворачиваются.

— Они что, смотрят, как мы едим? — спрашиваю я. — Бедняги.

Эндрю посматривает через плечо — небось проверяет, не идет ли мой папа, — а потом машет нам рукой. Я не успеваю решить, помахать ли ему в ответ — папа кричит, чтобы они возвращались к работе. Воспользовавшись моментом, задергиваю шторы.

Хизер поднимает брови.

— Кажется, он все еще к тебе неровно дышит.

Я качаю головой.

— Кого бы я ни выбрала, нас все равно ждут сплошные нервы. Папа будет все время нас пасти. Я не согласна терпеть такие мучения даже ради самого крутого парня на свете. И уж тем более ради того, кто стоит за окном.

Хизер барабанит пальцами по столу.

— Значит, нужен кто-то, кто здесь не работает… кто-то, кого твой папаша не сможет назначить дежурным по туалетам.

— Ты что, не слышала, что я вообще не хочу ни с кем встречаться?

— Слышала, — отвечает Хизер. — Но не обратила внимания.

Ну конечно.

— Ладно, допустим, на горизонте возник парень, который мне понравился. Чисто теоретически, потому что этого не будет. Кто согласится встречаться со мной, зная, что через месяц я навсегда исчезну из его жизни?

— А ты ничего не говори, — отвечает Хизер. — Все равно ничего не изменишь, да к тому же некоторые пары и месяца-то вместе продержаться не могут. Так что, по-моему, тебе не о чем волноваться. Относись к этому, как к курортному роману.

— «Курортному роману»? Ты что, серьезно? — Я закатываю глаза. — Кто-то смотрит слишком много романтических комедий.

— Но ты подумай! Никаких обязательств — ведь ты точно знаешь, когда все закончится. И будет о чем рассказать подругам, когда вернешься домой.

Вижу, что мне ее не переспорить. Хизер даже упрямее Рэйчел — то есть упрямее некуда. Есть только один способ с ней бороться — оттягивать дату этого несчастного двойного свидания как можно дольше, вплоть до самого отъезда.

— Я подумаю, — отвечаю я.

С улицы раздается знакомый женский смех. Я отодвигаю шторку и выглядываю в окно. Это две женщины средних лет из муниципалитета. В руках у них ворох плакатов, и они направляются к конторе.

Заворачиваю остатки сэндвича, чтобы взять с собой, и обнимаю Хизер на прощание.

— Обещаю присмотреть себе рождественского Ромео, но сейчас пора возвращаться к работе.

Хизер заворачивает свой сэндвич и бросает в пакет. Она выходит из трейлера вслед за мной и идет к своей машине.

— Я тебе кого-нибудь присмотрю, — кричит она.

Дамы из муниципалитета стоят у прилавка и разговаривают с мамой. Та, что постарше, с длинной седой косой, демонстрирует плакат, на котором изображен грузовик-мусоровоз, увешанный рождественскими гирляндами.

— Если вы повесите пару этих плакатов у себя, город будет вам очень благодарен! В этом году нас ждет невероятный парад — такого еще никогда не было! Хотим, чтобы все о нем узнали!

— Конечно, — отвечает мама, и дама с косой кладет на прилавок четыре плаката. — Сьерра повесит их после обеда.

Ныряю под прилавок за степлером и выхожу на улицу с плакатами. Разглядываю их внимательно, и меня разбирает смех: не уверена, что мусоровоз в гирляндах привлечет большую толпу! Такое могли придумать только жители маленького городка.

Когда я была помладше, родители Хизер пару раз брали меня на парад, и, должна признать, там было весело. Все, как в старые добрые времена. Теперь я смотрю праздничные парады только по телевизору, и те устраивают в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе. На них редко встретишь шествие Общества мопсовладельцев и Друзей библиотек, или увидишь тракторы, из динамиков которых доносятся рождественские гимны в стиле кантри. Хотя у нас в Орегоне наверняка устраивают такие же парады.

Я прикрепляю верхние углы последнего плаката к деревянному фонарному столбу у входа на базар. Затем разглаживаю плакат и тут слышу за спиной голос Эндрю:

— Помощь нужна?

У меня опускаются плечи.

— Да нет, справлюсь.

Прикалываю скрепками два нижних угла. Затем отступаю на шаг назад и делаю вид, что изучаю плоды своих трудов, а на самом деле жду, чтобы Эндрю ушел. Но когда оборачиваюсь, то вижу, что он обращался не ко мне, а к очень симпатичному парню, нашему ровеснику. Он сантиметров на десять выше Эндрю, в одной руке у него елка, а другой он откидывает со лба прядь темных волос.

— Спасибо, я справлюсь, — отвечает он, и Эндрю уходит.

А парень смотрит на меня и улыбается. На левой щеке играет прелестная ямочка. Я тут же чувствую, как у меня краснеют щеки, опускаю взгляд и смотрю себе под ноги. В животе ухает, я делаю глубокий вдох и напоминаю себе, что красивая улыбка не говорит о человеке абсолютно ничего.

— Ты здесь работаешь? — Голос у него бархатный, как у певцов на пластинках 1930-х годов, которые бабушка с дедушкой любили ставить в Рождество.

Я поднимаю голову и напускаю на себя деловитый вид.

— Вы нашли подходящую елку?

Он все еще улыбается, и еще эта ямочка… Убираю волосы за уши и заставляю себя смотреть ему в глаза, хотя очень хочется отвести взгляд. А еще я с трудом сдерживаюсь, чтобы не подойти ближе.

— Да, — отвечает он. — Спасибо.

Меня смущает то, как он смотрит на меня — как будто изучает. Я кашляю и отвожу взгляд, а когда поднимаю голову, вижу, что он отвернулся и уходит, неся елку на плече, как будто та ничего не весит.

— Этот оттенок красного тебе идет, Сьерра.

У фонаря материализуется Эндрю; он смотрит на меня и качает головой. Хочется сказать в ответ что-то язвительное, но ко мне еще не вернулся дар речи.

— А ты знала, что ямочки на щеках — это уродство? — продолжает он. — Это значит, что одна из мышц у него на лице недостаточно развита. Жуть, если вдуматься, да?

Переношу вес на другую ногу и окидываю Эндрю взглядом, означающим: «Это все или ты еще что-то хотел сказать?» Видимо, взгляд получается более злым, чем я того хотела, но кто-то должен отрезвить его, а то еще подумает, что ревность повысит его шансы.

Я отношу степлер обратно в контору и жду. Что, если тот парень с ямочками вернется, чтобы купить мишуру или лейку с длинным носиком? А может, ему понадобится гирлянда или омела. Но потом я начинаю чувствовать себя по-дурацки. Ведь я сама назвала Хизер все причины, почему не хочу заводить ни с кем роман. Эти причины были вескими, и за последние десять минут ничего не изменилось! Я здесь всего на месяц. На месяц! Нет у меня времени и желания с кем-либо связываться.

Но Хизер все-таки удалось сбить меня с толку. Правда, а что плохого в невинном краткосрочном романе? Подруги вечно обвиняют меня в придирчивости. Может, я бы меньше придиралась к недостаткам, если бы знала, что пробуду с кем-то всего пару недель? И если этот кто-то окажется красавчиком с милейшей ямочкой на щеке, тем лучше для него! И для меня.

Вечером посылаю Хизер сообщение: «И что включает в себя курортный роман?»

Глава шестая

Солнце едва показалось над горизонтом, но я уже проснулась и вижу, что у меня на телефоне два сообщения.

Первое — от Рэйчел: та жалуется, что подготовка к зимнему балу отнимает очень много сил, в то время как все нормальные люди пишут шпаргалки к экзаменам или закупают подарки к Рождеству. Эх, была бы я в Орегоне, ей не пришлось бы долго убеждать меня ей помочь! Но что я могу сделать, находясь за тысячу километров? Мне, к счастью, не сложно совмещать работу на елочном базаре со школьными заданиями. Учителя присылают мне конспекты и таблицы, а когда покупателей нет, я захожу в Интернет и делаю домашние задания. Конечно, болтать по телефону раз в неделю с месье Каппо — не самое увлекательное занятие на свете, но, по крайней мере, я не забуду, как говорить по-французски.

Сидя на кровати, читаю второе сообщение — от Хизер: «Пожалуйста, скажи, что ты это серьезно насчет курортного романа. Девон весь вечер описывал мне воображаемую футбольную команду, в которой он „играет“. Спаси меня! А не то ему скоро понадобится воображаемая подружка».

Встаю с кровати и пишу ответ: «Вчера у нас был один очень симпатичный покупатель».

Иду в душ, а она отвечает: «Подробности!»

И не успеваю я развязать узел на пижамных штанах, как получаю еще одно сообщение: «Хотя ладно! Расскажешь в обед».

Приняв душ, надеваю серую толстовку и джинсы, забираю волосы в высокий хвост и вытягиваю несколько прядей, чтобы они небрежно свисали вокруг лица. Чуть подкрашиваюсь и выхожу в утреннюю прохладу. Мама за прилавком в конторе кладет в кассу мелочь. Увидев меня, показывает на мою кружку, стоящую на прилавке: кофе еще горячий, и из чашки торчит леденец.

— Давно встала? — спрашиваю я.

Она осторожно дует на свой напиток.

— Поспишь тут, когда чей-то телефон все время пищит.

— О. Прости.

Подходит папа и целует нас обеих в щеку.

— Доброе.

— Мы со Сьеррой как раз обсуждали ее эсэмэски, — говорит мама. — Ей-то не нужны обязательные восемь часов сна, чтобы быть красивой, а вот другим…

Папа целует ее в губы.

— И тебе ни к чему.

Мама смеется.

— Кто сказал, что речь обо мне?

Папа потирает седую щетину на подбородке.

— Мы же обсуждали, как важно ей поддерживать связь с подругами, которые остались дома.

Решаю умолчать, что одно из сообщений было от Хизер.

— И правда, — говорит мама и бросает на меня красноречивый взгляд. — Но ты все же попроси своих друзей из Орегона иногда вставать попозже.

Интересно, чем заняты сейчас Рэйчел и Элизабет? Небось висят на телефоне и обсуждают планы на долгие выходные в честь Дня Благодарения.

— Кстати, раз уж речь зашла об Орегоне, — говорю я, — не кажется ли вам, что пора сказать мне, вернемся ли мы сюда в следующем году или нет?

Мама растерянно моргает, поворачивается и смотрит на папу.

Тот делает большой глоток из термоса.

— Подслушивала наши разговоры?

— Не нарочно, случайно услышала, — отвечаю я, закручивая прядь волос. — Так стоит мне волноваться или нет?

Прежде чем ответить, папа делает еще один глоток.

— С плантацией ничего не случится, — говорит он. — На рождественские елки всегда будет спрос, даже если покупать их станут в супермаркетах. Просто, скорее всего, мы не будем продавать их сами.

Мама с беспокойством на лице касается моего плеча.

— Мы сделаем все возможное, чтобы сохранить базар.

— Я не только о себе думаю, — замечаю я. — Конечно, у меня есть личные причины, почему мне хотелось бы сохранить этот елочный базар, но ведь он работает здесь столько лет — с тех пор, как дедушка его открыл. Вы здесь познакомились. Здесь вся ваша жизнь.

Папа медленно кивает, но пожимает плечами.

— На самом деле, наша жизнь на плантации. Мне всегда казалось, что это предпраздничное время — награда за работу на плантации от зари и до поздней ночи. Смотреть, как люди радуются, когда находят подходящую елку… тяжело будет от этого отказаться.

Вот это меня в родителях и восхищает: для них это не превратилось в бездушный бизнес.

— Люди по-прежнему будут радоваться, — говорит папа, — но только где-то в другом месте…

И кто-то другой будет смотреть на это.

Мама опускает руку, и мы смотрим на папу. Ему будет сложнее всего.

— В последние годы мы с трудом выходили в ноль, — признается папа. — В прошлом году с учетом премий мы даже ушли в минус. Оптовые продажи помогли компенсировать потери. Вся прибыль от оптовиков. Пока мы здесь, твой дядя Брюс работает только с ними. — Он делает еще один глоток. — Не знаю, сколько еще мы протянем, прежде чем придется признать…

Он умолкает, не в силах договорить. А может, ему просто не хочется произносить это вслух.

— Так значит, это действительно может быть наше последнее Рождество в Калифорнии, — говорю я.

Мамино лицо смягчается.

— Мы еще ничего не решили, Сьерра. Но я бы на твоем месте постаралась, чтобы этот год запомнился.

Хизер входит в трейлер с двумя пакетиками лакомых остатков. Глаза у нее горят, и я сразу понимаю: она хочет знать все про того симпатягу, что был здесь вчера. Следом появляется Девон: он не отрывается от телефона. Лицо опущено, но я сразу замечаю, какой он симпатичный.

— Сьерра, это Девон. Девон, это… Девон, подними голову.

Он поднимает голову и улыбается. У него короткие каштановые волосы, круглые щеки, а спокойный взгляд сразу к себе располагает.

— Приятно познакомиться, — говорю я.

— И мне, — отвечает он и удерживает мой взгляд ровно столько, сколько нужно, чтобы не показаться невежливым, а потом снова утыкается в телефон.

Хизер протягивает ему пакет с едой.

— Малыш, иди угости ребят. А потом помоги им грузить деревья или… я не знаю.

Не отрываясь от телефона, Девон берет пакет и выходит из трейлера. Хизер садится напротив меня за стол, а я ставлю ноутбук рядом с собой на подушку.

— Твоих родителей, наверное, не было дома, когда Девон за тобой заехал? — спрашиваю я. Хизер растерянно смотрит на меня, и я показываю на ее волосы. — У тебя волосы сзади запутались.

Она краснеет и расчесывает пряди рукой.

— А… точно.

— Так значит, у вас с мистером Немногословность дела идут на лад?

— Какое милое прозвище, — отвечает она. — Если уж выбирать между поцелуями и выслушиванием его нудных рассказов, я определенно предпочитаю первое. Целоваться у него явно получается лучше, чем говорить.

Я прыскаю со смеху.

— Знаю, знаю, я просто ужасный человек, — смеется она. — Так расскажи про того парня, который вчера приходил.

— Понятия не имею, кто он. Что тут рассказывать?

— А как выглядит? — Хизер открывает крышку контейнера с салатом из индейки, в котором видны кусочки грецких орехов и черешки сельдерея. Ее родители по-прежнему пытаются утилизировать остатки Дня Благодарения.

— Да я его только минутку видела, — отвечаю я. — Примерно одного возраста с нами. На щеке у него такая ямочка…

Хизер наклоняется вперед и прищуривается.

— И темные волосы? И улыбка, за которую душу продашь?

Откуда она знает?

Хизер достает телефон, набирает что-то на клавиатуре и показывает мне фотографию того самого парня, о котором я ей только что рассказывала.

— Это он? — Вид у нее не слишком довольный.

— Как ты поняла?

— Так ты же сразу сказала про ямочку. Это его и выдало. — Она качает головой. — Ну и к тому же я догадливая. Но прости, Сьерра, это не вариант. Только не Калеб.

Так значит, его зовут Калеб.

— Но почему?

Она откидывается на стуле и кладет кончики пальцев на стол.

— Просто это не лучший выбор, понимаешь? Давай кого-нибудь еще тебе подберем.

Но такой ответ меня не устраивает, и она это знает.

— Ходят слухи… — продолжает она, — всего лишь слухи, но я уверена, что это правда. Короче говоря, был один случай.

— Какой? — Впервые слышу, чтобы она говорила о ком-то так загадочно. Я прямо занервничала.

Она качает головой.

— Не хочу даже вдаваться в подробности. Ненавижу сплетничать. Но на двойное свидание я с ним не пойду, это уж точно.

— Давай-ка рассказывай.

— Это все не точно, ясно? Скажу только то, что слышала. — Она смотрит мне в глаза, но я слова не скажу, пока она все не выложит. — Говорят, он напал на свою сестру с ножом.

— Что? — У меня скручивает живот. — Да этот парень… А она жива?

Хизер смеется: то ли из-за выражения полного ужаса на моем лице, то ли потому, что на самом деле пошутила. Мое сердце по-прежнему бешено бьется, но в конце концов я тоже начинаю смеяться.

— Да нет, он ее не убил, — отвечает Хизер. — Насколько я знаю, с ней все в порядке.

Значит, не пошутила.

— Но она здесь больше не живет, — продолжает Хизер. — Возможно, тот случай тут и ни при чем. Но большинство людей считает, что при чем.

Ложусь на кровать и кладу ладонь на лоб.

— Круто.

Хизер протягивает руку под столом и похлопывает меня по ноге.

— Найдем кого-нибудь еще.

Мне хочется ответить, чтобы она не волновалась. Что меня больше не интересует интрижка на каникулы. Особенно учитывая, что мой радар, похоже, совсем вышел из строя. Единственный парень, который в кои-то веки мне понравился, оказался маньяком с ножом, напавшим на свою сестру.

Доев салат с индейкой, выходим на улицу искать Девона. Мне пора возвращаться к работе. Он сидит за столом для пикника позади конторы, а с ним — несколько ребят. Все едят остатки праздничного ужина, которые принесла Хизер. А еще с ними какая-то очень симпатичная девчонка, которую я раньше не видела. Она сидит совсем рядом с Эндрю.

— Кажется, мы не знакомы, — говорю я. — Я Сьерра.

— А, так это базар твоих родителей? — Она протягивает руку с наманикюренными пальчиками, и я пожимаю ее. — А я Алисса. Зашла пообедать с Эндрю.

Перевожу взгляд на Эндрю. Его лицо заливается всеми оттенками красного. Он пожимает плечами.

— Мы не… ну, то есть…

У девушки вытягивается лицо. Она хватается за сердце и смотрит на Эндрю.

— А вы двое…?

— Нет! — мгновенно отвечаю я.

Не совсем понятно, чего добивается Эндрю. Хочет, чтобы я думала, что у них все несерьезно? А мне, можно подумать, есть дело! Надеюсь, у них все сложится. Может, хоть Алисса поможет ему забыть о чувствах ко мне.

Поворачиваюсь к Хизер.

— Сегодня еще увидимся?

— Мы с Девоном можем заехать за тобой после закрытия, — отвечает она. — Сходим куда-нибудь, попробуем завести новых знакомых… или знакомого. Тебе ведь больше одного не надо, так?

Мало того, что Хизер на меня давит, она даже не пытается это скрывать!

— Целый месяц, Сьерра, — говорит она и поднимает бровь. — За месяц что угодно может произойти.

— Только не сегодня, — отвечаю я. — Скоро, но не сегодня.

Однако в последующие дни я не переставая думаю о Калебе.

Глава седьмая

В будни Хизер почти каждый день заходит ко мне после школы. Иногда становится за прилавок и помогает, если приходят посетители с маленькими детьми. Я отпускаю товар мамам и папам, а она развлекает малышей.

— Вчера спросила Девона, что он хочет в подарок на Рождество, — рассказывает Хизер, стоя у стола с напитками и аккуратно, по одному, накладывая маршмеллоу в горячий шоколад.

— И что он сказал?

— Погоди, я считаю. — Положив восемнадцатую зефирку, она делает глоток. — Пожал плечами. Больше из него вытянуть не удалось. Вот я и решила: все к лучшему. Что, если бы он захотел что-нибудь дорогое? А потом спросил бы меня, и мне бы тоже пришлось выбирать дорогой подарок.

— А это проблема, потому что…

— Нельзя же покупать друг другу дорогие вещи прямо перед тем, как я с ним порву!

— Можете сделать подарки своими руками, — предлагаю я. — Или подарить что-то недорогое и чисто символическое.

— Подарок, сделанный с любовью своими руками? Это же еще хуже! — Она подходит к опрысканной ели и осторожно трогает искусственный снег. — Как порвать с человеком, который сам вырезал для тебя фигурку из дерева или что-то вроде того?

— Все становится слишком запутанным, — заявляю я, достаю из-под прилавка картонную коробку с омелой, расфасованной по пакетикам, и ставлю на табуретку. — Может, лучше порвать с ним прямо сейчас? Ты причинишь ему боль в любом случае.

— Нет, на праздники я его все-таки оставлю. — Сделав еще глоток, она заходит с другой стороны прилавка. — Но нам пора серьезно подумать о кавалере для тебя. Скоро парад, и я хочу пойти на него вчетвером.

Я тянусь через прилавок и пополняю запасы распроданной омелы. Что-то сомневаюсь, что идея с романом на каникулы сработает. Признаюсь, увидев Калеба, я задумалась, но, видимо, я совсем не умею судить о людях.

Хизер смотрит мне прямо в глаза и кивает в сторону парковки.

— Ты только помни об этом, ладно? Потому что вот он идет.

Глаза у меня становятся, как блюдца.

Хизер делает шаг назад и подзывает меня к себе. Я обхожу прилавок, и она показывает мне старый фиолетовый фургон. В кабине пусто.

Если это его фургон, зачем он приехал? Ведь он уже купил елку. Под задним откидным бортом наклейка с эмблемой незнакомой школы.

— Средняя школа Сэйджбраш, где это? — спрашиваю я.

Хизер пожимает плечами. Из-за уха у нее выбивается локон.

В городке шесть начальных школ. Раньше зимой я ходила в ту же школу, что и Хизер. Дальше все начальные объединялись в одну среднюю. Сначала я тоже ходила туда, но в старших классах перешла на онлайн-обучение.

Хизер высматривает его среди елок.

— О! Вон он стоит. Боже, какой красавчик!

— Ага, — произношу я шепотом и стараюсь не смотреть туда, куда смотрит она. Вместо этого ковыряю землю носком ботинка.

Она касается моего локтя и шепчет:

— Он идет сюда! — И не успеваю я ничего ответить, как она прячется в дальнем углу конторы.

Краем глаза вижу фигуру в просвете между двумя деревьями. Калеб подходит прямо ко мне, сверкая улыбкой с ямочкой.

— Тебя Сьерра зовут?

В ответ я могу лишь кивнуть.

— Значит, это про тебя ребята говорили.

— Что?

Он смеется.

— Или, может, есть еще одна девушка, которая сегодня работает?

— Да нет, здесь только я, — отвечаю я. — Это базар моих родителей. Мы все здесь работаем.

— А, теперь понятно, почему ребята боятся с тобой заговорить, — произносит он. Я молчу, и он продолжает: — Я тут был на днях, помнишь? Ты еще спросила, нужна ли мне помощь.

Не знаю, что на это ответить. Он переминается с ноги на ногу. Я по-прежнему молчу, а он продолжает переминаться, и тут меня чуть не разбирает смех. Не одна я нервничаю, оказывается.

У него за спиной двое ребят из бейсбольной команды подметают опавшие иголки.

Калеб встает рядом со мной и смотрит, как они работают. Я замираю и приказываю себе не делать шаг в сторону.

— Это правда, что твой отец заставляет их чистить туалеты, если они посмеют с тобой заговорить?

— Он заставляет их делать это, даже если ему кажется, что они хотят со мной заговорить.

— Ваши туалеты, наверное, очень чистые, — замечает он. Никто еще не пытался охмурить меня разговором о туалетах. Если это у него на уме, конечно.

— Тебе нужна помощь? — спрашиваю я. — Елку ты уже купил…

— Значит, ты меня вспомнила. — Он как-то слишком рад этому.

— Я веду товарный учет, — отвечаю я, тем самым намекая, что вспомнила его исключительно как покупателя. — У меня неплохо получается.

— Ясно. — Он медленно кивает. — И какое именно дерево я купил?

— Благородную ель. — Я понятия не имею, так это или не так.

Но кажется, я угадала.

Я встаю за прилавок. Теперь нас разделяет касса и омела.

— Ты хотел еще что-то купить?

Он протягивает мне ценник с дерева.

— Эта больше предыдущей, так что ребята помогут мне погрузить ее в фургон.

Ловлю себя на мысли, что слишком долго смотрю ему в глаза, и перевожу взгляд на ближайшую полку с товарами.

— А венок тебе не нужен? Они свежие. Или елочные шарики? — Мне хочется поскорее продать ему елку, чтобы он ушел и избавил меня от неловкости. Но одновременно я хочу, чтобы он остался.

Несколько секунд он молчит, и я вынуждена снова взглянуть на него, но он просто рассматривает ассортимент. Может, действительно хочет купить что-то еще? Или просто ищет повод подольше задержаться. Тут он видит стол с напитками и улыбается.

— Я бы не отказался от горячего шоколада.

Он подходит к столу и отделяет один перевернутый бумажный стаканчик от стопки. Чуть дальше, выглядывая из-за присыпанной искусственным снегом елки, стоит Хизер и пьет горячий шоколад. Увидев, что я смотрю на нее, она качает головой и беззвучно произносит: «Плохая идея». А потом медленно прячется за елку.

Калеб разворачивает конфету и помешивает ею горячий шоколад. У меня сердце екает. Он отпускает конфетку, но та продолжает по инерции вращаться.

— Я тоже так делаю, — говорю я.

— Еще бы, это же так вкусно.

— Получается как дешевый вариант мокко с мятным сиропом.

Он склоняет голову набок и разглядывает свой шоколад так, будто видит его впервые.

— Можно и так сказать, только это преуменьшает достоинства этого напитка. — Взяв стаканчик другой рукой, он протягивает мне ладонь для рукопожатия.

— Рад познакомиться с тобой официально, Сьерра.

Смотрю на его ладонь, потом на него, колеблясь какую-то долю секунды. И замечаю, что он вдруг как-то сникает. Стоит ли верить слухам, в которых даже Хизер не уверена? Я выше этого. И я жму ему руку.

— Калеб, верно?

Его улыбка гаснет.

— Кто-то тебе обо мне уже рассказал?

Я замираю. Даже если у нас с ним не будет никакой интрижки на каникулах, он не заслуживает того, чтобы о нем судила девчонка, которая совсем недавно не знала его имени.

— Слышала, как тебя окликнул кто-то из ребят, которые тебе помогали, — отвечаю я.

Он улыбается, но ямочка не появляется.

— Сколько с меня?

Я выбиваю чек, и он достает набитый купюрами бумажник. Протягивает две двадцатки и ворох однодолларовых купюр.

— Не поменял чаевые со вчерашнего вечера, — отвечает он и немного краснеет. На щеке снова появляется ямочка.

Приходится собрать всю силу воли, чтобы не спросить, где он работает, и потом случайно-нарочно не наведаться туда на огонек.

— Нам размен всегда нужен, — отвечаю я, пересчитываю купюры и даю ему пятьдесят центов сдачи.

Он кладет монеты в карман, перестает краснеть, и к нему возвращается уверенность.

— Может, еще как-нибудь увидимся до Рождества?

— Ты знаешь, где меня искать, — отвечаю я. Прозвучало ли это как приглашение? Не уверена. А может, я хотела, чтобы это так прозвучало? Хочу ли я увидеть его снова? Копаться в его делах — не мое дело, но я не могу забыть, как он поник, когда я не сразу пожала ему руку.

Он выходит из конторы, засовывая бумажник в задний карман. Обождав немного, на цыпочках выхожу из-за прилавка и смотрю ему вслед. Он подходит к своему фургону и дает одному из ребят пару долларов чаевых.

Подходит Хизер, и мы вместе смотрим, как Калеб и один из рабочих вместе поднимают задний борт.

— По-моему, вам обоим было жутко неловко, — замечает Хизер. — Прости, Сьерра. Зря я тебе рассказала.

— Нет, что-то тут не так, — отвечаю я. — Не знаю, что из этого правда, но у этого парня есть секрет, это точно.

Она смотрит на меня, подняв бровь.

— Он все еще тебе нравится, да? И ты всерьез подумываешь с ним замутить.

Я смеюсь и возвращаюсь на свое место за прилавком.

— Он симпатичный, только и всего. Но я не связываюсь с парнями только по этой причине.

— И правильно, — кивает Хизер, — но вот сколько я тебя знаю, ни разу не видела, чтобы ты испытывала неловкость в присутствии парней. Он первый.

— Он тоже стеснялся!

— Было дело, — отвечает она. — Но из вас двоих ты определенно краснела больше.

После телефонного разговора с месье Каппо и пересказа событий прошлой недели на французском, мама разрешает мне пораньше уйти с работы. Каждый год Хизер устраивает киномарафон с участием своего очередного любимого актера и громадным ведром попкорна. Папа предлагает взять фургон, но я решаю пройтись пешком. Дома я бы ни секунды не раздумывала и взяла бы ключи — холодно ведь. Но здесь даже в конце ноября на улице довольно приятно.

По пути прохожу мимо второго семейного елочного базара в городке. Их деревья, выставленные рядами, и красно-белый шатер занимают три ряда парковки супермаркета. В предпраздничный сезон я всегда захожу к ним поздороваться. С началом торговли, Хопперов, как и моих родителей, почти всегда можно найти на месте.

Держа ель за верхние ветки, мистер Хоппер провожает покупателя к стоянке. Протискиваясь между припаркованных автомобилей, подхожу поздороваться первый раз в этом году. Покупатель несет елку за нижнюю часть ствола и кладет свой конец в прицеп фиолетового фургона…

Калеб?

Мистер Хоппер загружает елку со своей стороны и поворачивается ко мне, а я не успеваю отвернуться.

— Сьерра?

Делаю глубокий выдох и поворачиваюсь к нему. На нем куртка в оранжево-черную клетку и такая же ушанка. Мистер Хоппер подходит ко мне и крепко обнимает. Из-за его плеча поглядываю на Калеба. Тот стоит, облокотившись о фургон. Его глаза мне улыбаются.

Мы с мистером Хоппером коротко обмениваемся новостями, и я обещаю заглянуть к ним еще до Рождества. Он возвращается на базар, а я замечаю, что Калеб по-прежнему смотрит на меня, попивая что-то из бумажного стаканчика с крышкой.

— Ну, признавайся, что коллекционируешь? — спрашиваю я. — Елки или горячие напитки?

Ямочка на его щеке становится глубже, а я подхожу ближе. Волосы у него растрепаны, как будто ему причесаться некогда — все время таскает елки. Не успевает он ответить на мой вопрос, как мистер Хоппер и один из его рабочих грузят в фургон еще одну ель.

Калеб смотрит на меня и пожимает плечами.

— Нет, правда, зачем тебе столько? — спрашиваю я.

Он как ни в чем не бывало поднимает борт фургона, словно нет ничего странного в том, что я наткнулась на него на другом базаре.

— А ты что тут делаешь, интересно? — он меняет тему. — Присматриваешься к конкурентам?

— В Рождество конкуренции не бывает, — отвечаю я. — Но раз ты такой эксперт, скажи, чей базар лучше?

Он прихлебывает из стаканчика, и я вижу, как ходит ходуном его адамово яблоко, когда он глотает.

— У вашего преимущество, — отвечает он. — У этих ребят мятные леденцы кончились.

— Какое безобразие! — с притворным недовольством восклицаю я.

— И точно! Так что в следующий раз я, пожалуй, приду к вам.

Он делает еще глоток и молчит. Что он хочет сказать, что придет купить еще елку? Значит, у меня еще будет возможность случайно-нарочно с ним встретиться. Не знаю, как к этому отнестись.

— Зачем покупать несколько елок в один день? — недоумеваю я. — Даже в праздники?

— Отвечая на первый вопрос, — говорит он, — скажу, что я жить не могу без горячего шоколада. Не худшая зависимость на свете, я тебе скажу. Что касается второго… когда у тебя есть фургон, все время найдется кто-то, кто захочет в него что-то погрузить. Например, этим летом я трижды помогал маминым коллегам с переездом.

— Ясно. Значит, ты тот парень, на которого всегда можно рассчитывать? — Я подхожу к одной из елок и тихонько тяну ее за иголки.

Он опирается руками на откидной борт.

— Тебя это удивляет?

Он испытывает меня — знает, что я что-то о нем слышала. И правильно делает. Но я не знаю, что ответить.

— А должно?

Он смотрит на елки в фургоне, и я понимаю, что он разочарован, что я уклонилась от ответа.

— Значит, эти елки — не для тебя, — говорю я.

Он улыбается.

Я придвигаюсь чуть ближе — знаю, что, наверное, этого делать не стоит, но удержаться не могу.

— Если планируешь покупать еще, я хорошо знакома с хозяевами того, другого базара. Могу выбить тебе скидку.

Он достает бумажник, весь набитый долларовыми банкнотами, и отсчитывает несколько купюр.

— Вообще-то, я заезжал к вам уже дважды после того, как ты вешала тот плакат для парада. Но тебя не было на месте.

Хочет ли он сказать, что надеялся меня увидеть? Спросить его об этом напрямую, конечно, нельзя, поэтому я указываю на его бумажник.

— Знаешь, в банке можно обменять мелкие купюры на крупные.

Он крутит бумажник в руках.

— Ну что тут скажешь? Мне лень.

— Теперь я знаю о твоих недостатках, — замечаю я. — Это хорошо.

Он кладет бумажник в карман.

— Никто не знает о моих недостатках так много, как я.

Будь я смелее, воспользовалась бы случаем и расспросила его о сестре. Но услышав этот вопрос он, скорее всего, сел бы в фургон и уехал.

— Недостатки, говоришь? — Я делаю еще один шаг к нему навстречу. — Ты помогаешь людям с переездом и покупаешь для них рождественские елки. Да ты небось у Санта-Клауса в любимчиках.

— Ну если так рассуждать, наверное, да, я не безнадежен.

Я щелкаю пальцами.

— Ты, видимо, считаешь, что быть сладкоежкой — страшнейший из грехов.

— Да нет, не помню, чтобы об этом говорили в церкви, — отвечает он. — Вот лень — та упоминалась не раз, а я ленив. Например, пару месяцев назад я потерял расческу и так и не купил новую.

— И посмотри, к чему это привело, — отвечаю я, глядя на его шевелюру. — Это же непростительно. Придется тебе где-то еще искать елки по взаимоприемлемой цене.

— Взаимоприемлемой? — удивленно спрашивает он. — Кажется, я никогда не использовал такое слово в речи, хоть оно и колоритное.

— О, только не говори, что считаешь это слово сложным.

Он смеется, и его смех прекрасен. Мне хочется продолжить нашу перепалку, но как-то с ним слишком легко, а каким бы симпатичным он ни был и как бы мне ни нравилось с ним шутить, я должна помнить о словах Хизер.

Как будто прочитав мои мысли, он делает обиженное лицо, отводит взгляд и смотрит на деревья.

— Что? — спрашивает он.

Если нам и дальше суждено встречаться, эта недосказанность и слухи так и будут висеть над нами.

— Слушай, мне, естественно, кое-что про тебя наговорили… — Слова застревают в горле. Зачем вообще что-то объяснять? Я могу остаться для него всего лишь продавщицей с елочного базара, а он для меня — покупателем. И не понадобится никаких разъяснений.

— Ты права, это естественно сразу всплывает, — ответил он. — И так всегда.

— Но я не хочу верить слухам…

По-прежнему не глядя на меня, он достает из кармана ключи.

— Тогда беспокоиться не о чем. Мы можем здороваться, я буду покупать у тебя елки, но… — Он сжимает зубы. Я вижу, что он хочет посмотреть на меня, но не может заставить себя это сделать.

Больше мне нечего сказать. Он не опроверг слухи, не ответил, что все это ложь. Следующее слово — за ним.

Он идет к кабине, садится и закрывает дверь.

Я отступаю назад.

Он заводит мотор и, уезжая, машет мне рукой.

Глава восьмая

В субботу я приступаю к работе только в полдень. Хизер заезжает за мной пораньше, и я прошу ее отвезти меня в кафе позавтракать. Она как-то странно смотрит на меня, но поворачивает, куда я сказала.

— Ну что, отпустят тебя с нами на парад? — спрашивает она.

— А какие проблемы, — отвечаю я. — Весь город туда идет. И покупатели нахлынут только после окончания.

Говорю с ней, а сама вспоминаю, как грустно махнул мне Калеб на прощание, уезжая вчера вечером, о грузе, который мешал ему посмотреть мне в глаза. Даже если есть веские причины, мешающие нашему роману, мне все равно хочется снова увидеть его фургон, подъезжающий к базару.

— Девон считает, что тебе нужно пригласить на парад Эндрю, — говорит Хизер. — Так, я знаю, что ты скажешь…

Мои глаза едва не вываливаются из орбит на ее приборную доску.

— А ты сказала Девону, что это ужасная идея?

Она пожимает плечами.

— А он считает, что ты должна дать Эндрю шанс. И я не то чтобы с ним согласна, но… ты нравишься Эндрю.

— Зато он мне совсем не нравится. — Я вжимаюсь в сиденье. О, боже. Как злобно это прозвучало.

Хизер паркуется у «Экспресс-завтраков» — кафе в стиле 1950-х, разместившемся внутри двух списанных железнодорожных вагонов. В одном — кафе, в другом — кухня. Стальные колеса вагонов стоят на настоящих рельсах со шпалами из раскрошившегося дерева. Но самое замечательное то, что в «Экспресс-завтраках» подают завтраки, только завтраки! — с утра и до вечера.

Еще не заглушив мотор, Хизер смотрит мимо меня на окна железнодорожных вагонов.

— Слушай, я не стала возражать, потому что знаю, что ты любишь это место…

— Если хочешь поехать куда-то еще… — говорю я, не совсем понимая, к чему она клонит.

— Короче, прежде чем мы войдем, — выпаливает она, — ты должна знать: там работает Калеб. — Она ждет моей реакции. Ее слова оглушают меня.

— О.

— Не знаю, работает ли он сегодня, но такое вполне возможно, — говорит она. — Так что решай, как будешь себя вести.

Я поднимаюсь по лестнице в вагон, а сердце с каждым шагом бьется все чаще. Вслед за Хизер поднимаюсь на верхнюю ступеньку, и она открывает красную металлическую дверь.

Стены от пола до потолка увешаны виниловыми пластинками и кадрами из старых фильмов и телешоу. С двух сторон от центрального прохода расположились столики, рассчитанные не более чем на четверых. Диваны пластиковые, красные, серебристо поблескивают хромовыми вставками. Заняты только три столика.

— Может, его здесь и не будет, — бормочу я. — Может, сегодня не его сме…

Но не успеваю я договорить, как распахиваются двери кухни и в зал входит Калеб. На нем белая рубашка, бежевые брюки и пилотка, какие носили официанты в 1950-х. Он несет поднос с двумя тарелками к одному из столиков и ставит тарелки перед гостями. Затем опускает поднос и идет к нам. А сделав несколько шагов, округляет глаза и переводит взгляд с меня на Хизер: он меня узнал. На его лице появляется осторожная, но все же улыбка.

Я засовываю руки в карманы куртки.

— Калеб… Не знала, что ты здесь работаешь.

Рядом с Хизер полка, откуда он снимает два меню, и его улыбка меркнет.

— А если бы знала, не пришла?

Не знаю, как на это ответить.

— В детстве это было ее любимое кафе, — подхватывает разговор Хизер.

— Точно, — говорю я.

— А любимое блюдо — оладушки с серебряный доллар.

— Можешь не объяснять, — бросает он и идет по проходу.

Мы с Хизер следуем за ним к столику в дальнем конце вагона. Как и все остальные, он находится у большого прямоугольного окна. С этой стороны видна улица, где мы припарковались.

— Лучшее купе во всем поезде, — произносит он.

Мы с Хизер садимся на диванчики лицом друг к другу.

— И что в нем такого замечательного? — спрашиваю я.

— Оно ближе всего к кухне. — Он снова улыбается. — Кофейник со свежим кофе доберется до вас первым. И мне так удобнее общаться со знакомыми.

Хизер берет меню и начинает его изучать. А второе меню, не поднимая глаз, придвигает ближе ко мне. Уж не знаю, нарочно ли она ведет себя так, чтобы Калеб почувствовал себя лишним, но у нее это явно получается.

— Станет скучно — знай, мы здесь, — говорю я.

Калеб смотрит на Хизер. Та продолжает изучать меню. Несколько секунд никто не произносит ни слова, затем Калеб сдается и исчезает за дверями на кухню.

Я опускаю меню Хизер на стол.

— Это что вообще было? Теперь он наверняка думает, что это ты мне про него с три короба наплела. А ты, между прочим, даже не знаешь, правда ли эти слухи.

— Я не знаю, все ли из этого правда, — отвечает она. — Прости, я не знала, о чем с ним говорить. И за тебя беспокоюсь.

— Но почему? Потому что он кажется мне симпатичным? Насколько я знаю, больше козырей у него нет.

— Но Сьерра, ты его явно заинтересовала. Мы же с ним каждый день в школе видимся, и я что-то раньше не замечала, чтобы он был так разговорчив. В принципе, ничего плохого в этом нет, но необязательно так в открытую с ним флиртовать, когда…

— Стоп! — Я поднимаю руку. — Во-первых, я не флиртовала. Во-вторых, мы с ним даже толком не знакомы. Так что беспокоиться тебе совершенно не о чем.

Хизер снова берет меню, но я вижу, что она не читает.

— Но кое-что я все-таки о нем знаю, — продолжаю я. — Он работает в кафе и покупает много елок. И хотя мы, скорее всего, так и будем случайно сталкиваться, на этом все и кончится. Я не хочу заходить дальше и не хочу узнавать его ближе. Ясно?

— Ясно, — отвечает Хизер. — Прости.

— Ладно. — Я откидываюсь на спинку дивана. — Теперь можно наконец спокойно съесть мои оладушки без этой тяжести в груди.

Хизер улыбается краешком губ.

— Зато от оладушек у тебя появится тяжесть в животе.

Беру меню и просматриваю его по диагонали — я уже знаю, что закажу. Просто мне не хочется встречаться взглядом с Хизер, пока я продолжаю говорить о Калебе.

— К тому же, что бы там ни произошло, он по-прежнему переживает.

Хизер бросает свое меню на стол.

— Вы с ним это обсуждали?

— Не было возможности, — отвечаю я. — Но это было понятно без слов.

Она смотрит на закрытые двери кухни. Потом снова поворачивается ко мне и хватается за голову.

— Ну почему, почему всегда все так сложно?

— Согласна, — смеясь, отвечаю я. — Вот бы все было просто, как у нас?

— Ладно, пока он не вернулся, — выпаливает Хизер, — вот что я о нем знаю. Абсолютно достоверная информация — никаких слухов.

— Отлично.

— Мы с Калебом никогда особенно не дружили, но он всегда хорошо ко мне относился. Должно быть… то есть наверняка у него есть и темная сторона, но я ничего такого никогда не замечала.

Я киваю на ее меню.

— Тогда не будь с ним так холодна.

— Я даже не пытаюсь. — Она наклоняется вперед и накрывает мою ладонь своей. — Мне очень хочется, чтобы ты хорошо провела время, пока ты здесь, но с парнем, который погружен в прошлое по самые уши, этого не получится.

Тут двери на кухню раздвигаются, и выходит Калеб с маленьким блокнотом и карандашом. Подходит к нашему столику.

— Вам официанты не нужны? — спрашивает Хизер.

Калеб опускает блокнот и карандаш.

— А ты ищешь работу?

— Нет, но Девону нужна работа, — отвечает она. — Правда, сам он искать не хочет. Но я-то знаю, что так у него в жизни появится хоть что-то интересное.

— Ты же его девушка, — усмехаюсь я. — Разве это не от тебя зависит?

Хизер пинает меня под столом.

— А может, ты хочешь от него избавиться? — замечает Калеб.

— Я этого не говорила, — чересчур поспешно выпаливает Хизер.

Калеб смеется.

— Чем меньше я буду знать, тем лучше. Спрошу у менеджера, когда придет.

— Спасибо, — говорит Хизер.

Он поворачивается ко мне.

— Если рассчитываешь выпить горячего шоколада, должен предупредить, что у нас нет мятных леденцов. Так что наш шоколад, вероятно, не соответствует твоим стандартам.

— Кофе вполне устроит, — отвечаю я, — но с тонной сливок и сахара.

— А я, пожалуй, шоколада выпью, — говорит Хизер. — Только можешь положить побольше маршмеллоу?

Калеб кивает.

— Я мигом.

Стоит ему скрыться из поля зрения, и Хизер наклоняется ко мне.

— Слышала? Он хочет соответствовать твоим стандартам.

Я тоже наклоняюсь к ней поближе.

— Он же официант. Это его работа.

Калеб возвращается с керамической кружкой, над которой высится целая гора маршмеллоу. Он ставит кружку на стол, и несколько штук падают.

— Не волнуйся. Кофе сейчас сварится, — говорит он мне.

Входная дверь в кафе открывается. Калеб поворачивается, смотрит на вошедших, и на его лице появляется смесь удивления и радости. Я тоже оборачиваюсь и вижу женщину с близнецами лет шести; девочки с улыбкой смотрят на Калеба. Они очень худенькие, на них одинаковые, не по размеру большие, поношенные толстовки с капюшонами. Одна из девочек поднимает вверх рисунок, чтобы Калеб увидел: она нарисовала нарядную рождественскую елку.

— Сейчас вернусь, — шепчет он нам и подходит к гостям. Девочка вручает ему рисунок. — Прекрасная картинка. Спасибо.

— Это елка, которую ты нам подарил, — говорит малышка.

— Мы ее украсили, — подхватывает ее сестра. — И теперь она выглядит точно так, как на рисунке!

Калеб вглядывается внимательнее.

— Они уже не помнят, когда у нас в последний раз была елка на Рождество, — говорит их мама, поправляя ремешок сумки на плече. — Да что там, я и сама не помню. А вчера, когда они вернулись домой из школы, видел бы ты их… они просто…

— Спасибо большое, — отвечает Калеб и прижимает рисунок к груди. — Но мне самому в радость сделать вам приятное.

Мать девочек делает глубокий вдох.

— Они хотели тебя лично поблагодарить.

— Мы за тебя помолились, — говорит одна из девочек.

Калеб чуть наклоняется к ней.

— Это очень много для меня значит.

— Мы позвонили в продовольственный банк[4], и служащий сказал нам, что ты занимаешься этим по собственной инициативе, — продолжает мать. — А еще, что ты работаешь здесь и наверняка не будешь возражать, если мы зайдем.

— Да, он не ошибся. Кстати… — Калеб делает шаг в сторону и указывает на ближайший столик, — горячего шоколада не хотите?

Девочки восторженно кричат, но мать говорит:

— Мы не можем остаться. У нас…

— Тогда я сделаю вам с собой, — отвечает Калеб. Мать девочек не возражает, и он направляется в нашу сторону. Я отворачиваюсь к Хизер.

Пока он на кухне, я спрашиваю шепотом:

— Так он поэтому покупает елки? Чтобы отдать их семьям, которые даже не знают, кто их благотворитель?

— Он тебе ничего не говорил, когда покупал? — спрашивает Хизер.

Выглядываю в окно и рассматриваю проезжающие мимо машины. Первую елку я продала Калебу за полную цену и уверена, что мистер Хоппер поступил так же. А он, оказывается, работает в кафе и покупает елки одну за другой… Эта новая информация никак не вяжется с тем, что я прежде о нем слышала.

Калеб возвращается из кухни. В одной руке у него картонная кассета, в которой стоят три пластиковых стакана с крышками. В другой — чашка кофе; он ставит ее передо мной и идет к маме с девочками. Я делаю глоток и в изумлении поднимаю глаза на Хизер — сочетание сливок и сахара идеальное.

Наконец, Калеб возвращается и встает у нашего столика.

— Как кофе? — спрашивает он. — Я сам добавил сливки и сахар на кухне, иначе бы мне все не унести.

— Идеальный, — отвечаю я и пинаю Хизер под столом. Та смотрит на меня, и я слегка склоняю голову, подавая ей знак. Если я попрошу Калеба присесть рядом, то определенно дам ему понять, что он мне интересен. А вот если его пригласит Хизер, это будет выглядеть просто как дружеская беседа — она ведь сказала, что встречается с Девоном.

И Хизер приходит на помощь.

— Посиди с нами, Санта!

Калеб удивлен, но рад приглашению. Быстро осмотрев другие столики, он садится напротив меня.

— А знаешь, — говорит Хизер, — вот мне давно уже никто рисунки не дарил.

— Я не ожидал, — произносит Калеб и кладет рисунок на середину стола, переворачивая его, чтобы и я могла рассмотреть. — Красиво нарисовано, правда?

Я любуюсь нарисованной елью, а потом поднимаю взгляд на него. Он по-прежнему смотрит на картинку.

— Калеб, ты — индивид, наделенный множеством талантов, — говорю я.

Не отрывая глаз от рисунка, он замечает:

— Ты используешь в речи слово «индивид»? Я не ослышался?

— И это не впервые, — встревает Хизер.

Калеб поворачивается к ней.

— Но она определенно первый человек, который произнес это слово в этом кафе.

— Вы оба несете ерунду, — отвечаю я. — Хизер, скажи ему, что ты тоже говоришь «взаимоприемлемый». Не такое уж сложное это слово.

— Ну да, конечно… — Она осекается и смотрит на Калеба. — Нет, вообще-то, я так никогда не говорю.

Калеб и Хизер стукаются кулаками.

Я тянусь через стол и срываю с головы Калеба его дурацкую пилотку.

— Тогда вам определенно стоит использовать более интересные слова, сэр. И купить расческу.

Он протягивает руку.

— Шапочку верни, пожалуйста. А не то в следующий раз, покупая елку, расплачусь однодолларовыми купюрами. И все они будут перевернуты в разные стороны.

— Нет проблем, — отвечаю я и вытягиваю руку с пилоткой подальше.

Калеб встает, пытается отнять пилотку, и, в конце концов, я ее возвращаю. Он напяливает этот совершенно идиотский головной убор.

— Решишь зайти за елкой — не рассчитывай, что я тебе рисунок нарисую, — заявляю я. — Но сегодня я работаю с двенадцати и до восьми.

Хизер таращится на меня и расплывается в улыбке. Калеб отходит к другим посетителям, а она говорит:

— Ты же пригласила его зайти.

— Знаю, — отвечаю я, взяв кружку. — И на этот раз я действительно флиртовала.

Я прихожу на работу на час раньше и, оказывается, не зря. И покупателей полно, и грузовик с новой партией деревьев с плантации прибыл раньше. Надев рабочие перчатки, взбираюсь по лестнице в прицеп. Аккуратно ступаю на деревья, лежащие верхним слоем. Ели упакованы в сетку и уложены крест-накрест; от их мокрых иголок брючины внизу становятся влажными. Наверное, добрую часть пути деревья поливал дождь, и запах елей напоминает мне о доме.

Ко мне поднимаются еще двое рабочих. Мы стараемся как можно меньше двигаться, чтобы не сломать ветки. Запуская руки под сетку, я приседаю и толкаю дерево к краю. Там его подхватывает другой рабочий и относит к конторе, где постепенно вырастает штабель.

Эндрю берет у меня второе дерево, но не уносит его, передает кому-то еще.

— Готово! — кричит он мне и дважды хлопает в ладоши.

Мне хочется сказать ему, что у нас тут не соревнование, но тут папа кладет ему руку на плечо.

— Живо, в туалетах кончилась бумага, — говорит он. — И, если тебе покажется, что они недостаточно чистые, сообщи мне об этом. Решение за тобой.

Когда мышцы начинают ныть, я на минутку прерываюсь, чтобы потянуться и передохнуть. Несмотря на усталость, с моего лица не сходит улыбка. Я смотрю на покупателей, которые расхаживают среди деревьев, — и даже со своей верхотуры вижу радость в их глазах.

Эта картина сопровождала меня всю жизнь. Но теперь я понимаю, что я всегда видела лишь тех, у кого елка на Рождество непременно будет. Но не замечала тех, кто не может позволить себе ель даже при желании. Тех, кому Калеб дарил наши деревья.

Положив руки на бедра, я наклоняюсь сначала в одну сторону, затем в другую. За нашим участком, за крайним домом в городе, на фоне безоблачного бледно-голубого неба высится Кардиналз-Пик. На вершине растут мои ели, но отсюда их не разглядеть.

Папа взбирается по лестнице, чтобы помочь мне спускать деревья. Спустив парочку, смотрит на меня, упершись руками в колени.

— Я слишком строг с Эндрю, да? — спрашивает он.

— Не переживай, — отвечаю я. — Он в курсе, что я к нему ровно дышу.

Папа со счастливой улыбкой возвращается к работе.

А я смотрю на ребят, работающих на базаре.

— Кажется, тут все в курсе, что ко мне лучше не приближаться.

Он выпрямляется и вытирает мокрые руки о джинсы.

— Детка, мне кажется, мы тебе почти ничего не запрещаем. Так?

— Дома — да. — Я спускаю еще одно дерево. — Но здесь… Если бы я начала встречаться с кем-то здесь, вы не слишком бы обрадовались.

Он подхватывает очередную елку, но не спешит передать ее рабочим, а останавливается и смотрит на меня.

— Это потому, что я знаю, как быстро можно влюбиться. Поверь, уезжать потом будет очень тяжело.

Я спускаю два дерева и лишь потом замечаю, что он все еще смотрит на меня.

— Ясно, — отвечаю я. — Понимаю.

Наконец, грузовик разгружен, папа снимает перчатки и сует их в задний карман джинсов. Он направляется в трейлер вздремнуть, а я иду в контору — стоять за кассой. Стоит мне лишь поднять руки, чтобы стянуть волосы в пучок, как я вижу у прилавка Калеба — уже без униформы официанта.

Я тут же распускаю волосы и отделяю несколько прядей, чтобы обрамляли лицо.

Прохожу к прилавку совсем рядом с ним.

— Вернулся, чтобы еще кого-нибудь осчастливить?

Он улыбается.

— Такой уж я.

Кивком подзываю его к столику с напитками. Ставлю бумажный стаканчик рядом со своей пасхальной кружкой и надрываю пакетик с горячим шоколадом.

— Скажи, а как тебе пришла в голову эта идея с елками?

— Долго рассказывать, — отвечает он, и его улыбка чуть меркнет. — Если вкратце, то в нашей семье Рождество всегда праздновали с размахом.

Я знаю, что его сестра с ними больше не живет; может, эту часть истории он решил «вырезать», чтобы было вкратце? Протягиваю ему чашку горячего шоколада с леденцом вместо ложки. Он глядит на мою кружку в пасхальных цветах, и на его щеке вновь появляется ямочка. Мы пьем шоколад мелкими глотками и смотрим друг на друга.

— Мои родители разрешали нам с сестрой выбрать любую елку, какую мы только захотим, — рассказывает он. — Приглашали друзей, мы все вместе украшали дом. Готовили громадную кастрюлю чили, а потом ходили от двери к двери и распевали рождественские гимны. Банальщина жуткая, да?

Я указываю на елки, припорошенные искусственным снегом.

— Банальные рождественские традиции — наш хлеб. Но ты так и не объяснил, зачем покупаешь елки чужим людям.

Он делает еще глоток.

— В праздники в нашей церкви собирают вещи для нуждающихся, — отвечает он. — Собираем все — от теплых курток до зубных щеток. Это очень здорово. Но иногда хочется подарить не только предметы первой необходимости, а то, что люди хотят себе позволить, но не могут.

— Понимаю, — отвечаю я.

Он дует на свой шоколад.

— Теперь мы уже не справляем Рождество, как раньше. Ставим елку, и все.

Мне очень хочется спросить, почему, но эта часть истории наверняка не входит в краткий пересказ.

— Короче, я устроился в «Экспресс-завтраки» и понял, что на чаевые мог бы покупать елки для тех, кто не может себе позволить живую елку на Рождество. — Он перемешивает шоколад мятной конфетой. — Давали бы мне больше чаевых, ты бы видела меня чаще.

Я делаю глоток и слизываю с верхней губы кусочек маршмеллоу.

— Может, поставить в кафе специальную банку для чаевых? — предлагаю я. — Нарисовать на ней маленькую елочку, прикрепить записку, поясняющую, куда пойдут эти деньги?

— Я тоже об этом думал, — говорит он. — Но мне нравится тратить на это именно свои деньги. Мне бы не хотелось отнимать их у благотворителей, которые жертвуют свои средства на то, что нужно людям в первую очередь.

Я ставлю кружку на прилавок и показываю на его шевелюру.

— Ну, раз уж мы заговорили о предметах первой необходимости, — тут я скрываюсь за прилавком и появляюсь с маленьким бумажным пакетом, который протягиваю удивленному Калебу.

Он берет его, заглядывает внутрь и смеется, выуживая фиолетовую расческу, которую я купила ему в аптеке.

— Пора заняться исправлением недостатков, — говорю я.

Он кладет расческу в задний карман брюк и благодарит меня. Я даже не успеваю заметить, что сначала надо бы причесаться, как в контору входит семейство Ричардсонов.

— А я уже гадаю, почему вы не приходите! — Я по очереди обнимаю мистера и миссис Ричардсон. — Вы же обычно покупаете елку на следующий день после Дня Благодарения.

У Ричардсонов шестеро детей, и они приходят к нам за елкой с тех пор, когда у них было только двое. Каждый год они приносят жестянку с домашним печеньем, и мы болтаем, пока их малыши спорят, какое деревце лучше. Сейчас дети хором здороваются со мной и бегут на улицу выбирать.

— У нас машина сломалась по пути в Нью-Мексико, — объясняет мистер Ричардсон. — День Благодарения пришлось в мотеле праздновать. Ждали вентиляторный ремень.

— Слава богу, там был бассейн, а то дети поубивали бы друг друга, — миссис Ричардсон протягивает мне жестянку с печеньем — голубую со снежинками. — В этом году опробовали новый рецепт. В Интернете нашли. Все говорят — вкусно.

Снимаю крышку и достаю немного скособоченного снеговика, покрытого тонной глазури и присыпанного сахарными бусинками. Калеб заглядывает мне через плечо, и я протягиваю жестянку ему. Он выбирает слегка мутировавшего оленя с лошадиными зубами.

— В этом году младшие дети печь помогали, — объясняет мистер Ричардсон. — Да вы и сами видите.

Откусив первый кусочек, начинаю стонать от удовольствия.

— О боже, как вкусно!

— Наслаждайся, пока можешь, — говорит миссис Ричардсон. — Думаю, в будущем году я опять вернусь к проверенному рецепту из готовой смеси.

Калеб ловит упавшую с губ крошку.

— Потрясающее печенье.

— Одна женщина с работы советовала сделать «мятную кору»[5], — говорит мистер Ричардсон. — Мол, ее даже детям не испортить.

Он тянется, чтобы угоститься печеньем из моей жестянки, но миссис Ричардсон хватает его за локоть и оттаскивает.

Калеб берет еще одно печенье, а я бросаю на него гневный взгляд.

— Извини-ка! Ты превысил свою квоту! — Я вижу, что ему хочется поддеть меня за слово «квота», забавно смотреть, как он борется с этим желанием. Но желание отведать печенья оказывается сильнее.

— Да ешь на здоровье, — успокаивает его миссис Ричардсон. — Я дам тебе и твоему парню рецепт, и…

При слове «парень» мистер Ричардсон трогает жену за рукав. Я ему улыбаюсь, мол, ничего страшного. К тому же в тот момент с улицы доносятся детские вопли.

Миссис Ричардсон вздыхает.

— Рада была вновь повидаться, Сьерра.

Мистер Ричардсон кивает нам с Калебом, выходит на улицу и кричит:

— Натан, Санта все видит!

Калеб хватает еще печенье и кладет в рот. Я грожу ему пальцем.

— Калеб, Санта все видит.

Он невинно поднимает руки, берет со столика с напитками салфетку и вытирает губы.

— Поехали со мной сегодня развозить елки, — предлагает он.

Я едва не давлюсь печеньем.

Он выбрасывает скомканную салфетку в зеленое пластиковое мусорное ведро.

— Если не хочешь, не…

— С удовольствием, — отвечаю я. — Но вечером я работаю.

Он смотрит мне прямо в глаза. Его взгляд тускнеет.

— Не нужно придумывать оправданий, Сьерра. Скажи прямо.

Я делаю шаг к нему навстречу.

— Я работаю до восьми. Я же тебе уже говорила, помнишь? — Он что, всегда такой обидчивый?

Он закусывает верхнюю губу и поворачивается к выходу.

— Знаю, есть вещи, которые нам нужно бы обсудить, — произносит он, — но пока еще рано, ясно? Просто… если сможешь, не верь всему, что обо мне говорят.

— Я поеду с тобой в другой день, Калеб. Договорились? Совсем скоро, обещаю. — Жду, когда он посмотрит на меня. — Если хочешь, конечно.

Он берет еще одну салфетку и вытирает руки.

— Хочу. Мне кажется, тебе должно понравиться.

— Хорошо, — отвечаю я, — для меня это много значит.

Он пытается скрыть улыбку, но его выдает ямочка.

— Ты же вырастила эти деревья. И имеешь право видеть, сколько радости они приносят людям.

Я указываю своим леденцом в сторону базара.

— Я это каждый день вижу.

— Это другое, — отвечает он.

Я помешиваю шоколад и смотрю, как жидкость закручивается в водоворот. Такое впечатление, что он не просто по-дружески зовет меня провести вместе время. А приглашает на свидание. Если бы он действительно меня пригласил — безо всяких елок, — мне кажется, я могла бы и согласиться. Но хорошо ли я его знаю? А он меня знает и того хуже.

Он достает расческу и машет ею у меня перед носом.

— Отказываюсь причесываться, пока не назначишь дату.

— О, в ход пошли запрещенные приемы! — отвечаю я. — Дай-ка подумать. В эти выходные у нас будет очень много народу, и я буду просто никакая после работы. Может, в понедельник, после твоих уроков?

Он смотрит вверх, будто сверяется с календарем в уме.

— В понедельник я не работаю. Давай! Заеду за тобой после ужина.

Мы вместе выходим из конторы, и я решаю показать ему свои любимые деревья. Не знаю, сколько своих чаевых он планирует потратить сегодня, но мне хочется, чтобы ему досталось лучшее. Я иду к бальзамической пихте, которую давно присмотрела, но он вдруг разворачивается и направляется к стоянке.

Я останавливаюсь.

— Ты куда?

— Я сегодня без денег, — оглядываясь, говорит он с теплой и озорной улыбкой. — Но я уже получил то, за чем приехал.

Глава девятая

Воскресным вечером, когда поток покупателей иссякает, я закрываюсь в трейлере, чтобы початиться с Рэйчел и Элизабет. Открыв ноутбук, я раздвигаю шторы над столом на случай, если родителям понадобится помощь. При виде знакомых лиц на экране сердце замирает от тоски: как же я далеко! Но уже через пару минут я покатываюсь со смеху: Рэйчел рассказывает, как учительница испанского пыталась научить их жарить эмпанадас[6].

— Получилось что-то вроде подгоревших хоккейных шайб, — говорит Рэйчел. — Нет, серьезно! После уроков играли ими в хоккей в коридоре.

— Я так по вам скучаю, девчонки. — Тянусь к экрану и дотрагиваюсь до их лиц. Они делают то же самое.

— А как у тебя вообще? — спрашивает Элизабет. — Не хочу на тебя давить, но не удалось ли разузнать про следующий год?

— Ну, я спросила родителей напрямую, — отвечаю я. — И они очень не хотят закрывать базар, но пока не знают, удастся ли это. Наверняка вы рады таким известиям, но…

— Нет, — говорит Элизабет. — Какой бы оборот дело ни приняло, это будет и радостно, и грустно.

— Мы держим кулачки, чтобы вам удалось сохранить базар, — подхватывает Рэйчел, — но если ты останешься здесь, с нами, мы, конечно, будем рады.

Я выглядываю в окно и вижу среди деревьев только троих покупателей.

— Кажется, в прошлом году людей было больше, — признаюсь я. — Родители каждый вечер анализируют объемы продаж за день, но я боюсь даже спрашивать.

— Тогда и не спрашивай, — советует Элизабет. — Будь что будет.

Она права. Но каждый раз, когда я отрываюсь от работы, чтобы взяться за домашние задания или просто передохнуть, мне кажется, что я могла бы сделать больше. Лишиться базара будет очень тяжело, особенно для папы.

Рэйчел склоняется к экрану.

— Ладно, теперь моя очередь! Ты не поверишь, в какой кошмар превратился этот зимний бал. Приходится работать с кучей непрофессионалов! — И она принимается рассказывать, как отправила двух первокурсников[7] в магазин для рукоделия за материалами для изготовления снежинок и те купили блестки.

— И все? — уточняю я.

— Блестки! Неужели так трудно догадаться, что эти блестки надо же еще на что-то лепить? Мы же не станем устраивать из них салют!

Пытаюсь представить, каково это — побывать на зимнем балу: все мои одноклассники в нарядных платьях и в смокингах, танцуют, подбрасывают вверх пригоршни блесток. Блестки осыпаются дождем, сверкая в свете дискотечных шаров. Рэйчел и Элизабет смеются и кружатся, раскинув руки. А еще там откуда-то взялся Калеб: стоит, запрокинув голову, с закрытыми глазами и улыбается.

— Тут такое дело, — говорю я. — Я кое-кого встретила. Вроде как.

Последующая тишина длится бесконечно долго.

— В смысле… парня? — спрашивает Рэйчел.

— Пока мы только друзья, — говорю я. — Кажется.

— Вы только посмотрите, как она покраснела! — поддразнивает меня Элизабет.

Прячу лицо в ладонях.

— Не знаю. Может, ничего у нас и не будет. Понимаете, он…

— Нет-нет-нет-нет-нет! — прерывает меня Рэйчел. — Вот только не вздумай придираться к его недостаткам! Тем более когда ты влюблена по уши!

— Ничего я не придираюсь. Правда! Он очень милый и дарит рождественские елки малоимущим семьям, которые не могут их купить.

Рэйчел откидывается на стуле и скрещивает руки на груди.

— Но…

— И сейчас она начнет придираться, — провозглашает Элизабет.

Перевожу взгляд с Рэйчел на Элизабет: они обе у меня на экране, каждая в своем маленьком окошечке. Обе ждут, когда я выложу им всю подноготную.

— Но… кажется, этот милый парень когда-то набросился с ножом на свою сестру.

У них раскрываются рты.

— А может, просто угрожал ей, — продолжаю я. — Не знаю. Я его не спрашивала.

Рэйчел постукивает кулаком по лбу и растопыривает пальцы, как будто у нее взорвался мозг.

— С ножом, Сьерра?

— Возможно, это только слухи, — говорю я.

— Серьезные слухи, скажу я тебе, — отвечает Элизабет. — А что думает Хизер?

— Она мне все и рассказала.

Рэйчел снова пододвигается ближе к экрану.

— Ты самая разборчивая девчонка из всех, кого я знаю, когда дело доходит до парней. Что же случилось на этот раз?

— Он знает, что я что-то слышала, — отвечаю я, — но каждый раз, когда об этом заходит речь, замыкается в себе.

— Надо спросить его напрямую, — отрезает Элизабет.

Рэйчел тычет в меня пальцем.

— Но только в общественном месте.

Они правы. Конечно же, правы. Я должна узнать о нем больше, прежде чем мы сблизимся.

— И это нужно сделать до того, как вы поцелуетесь, — добавляет Рэйчел.

— Для этого нам придется остаться наедине, — смеюсь я. И тут мои глаза округляются: я вспоминаю, что завтра мы останемся наедине! После школы Калеб должен заехать за мной, чтобы отвезти елку одной бедной семье.

— Спроси его, — повторяет Рэйчел. — Даже если окажется, что возникло недоразумение, все равно будет что рассказать ребятам, когда вернешься.

— Я не влюбляюсь в парней лишь ради того, чтобы тебе было что рассказать ребятам из театра, — бурчу я.

— Доверься инстинктам, — говорит Элизабет. — Что, если Хизер все неправильно поняла? Ведь если бы он действительно ударил сестру ножом, его давно бы изолировали.

— Да не говорила я, что он ударил ее ножом! Я вообще не в курсе, что там произошло.

— Вот видишь? — торжествует Элизабет. — Я заставила тебя засомневаться.

— Смогу расспросить его завтра, — говорю я. — Мы вместе повезем елку.

Рэйчел откидывается на стуле.

— Странная у тебя жизнь, детка.

Хотя мама с папой остались в трейлере, занятые поздним ужином, я прямо чувствую, как они смотрят нам с Калебом в спины, пока мы идем к его фургону. Мы шагаем под их пристальными взглядами, наши руки почти соприкасаются, и этот путь кажется невыносимо долгим.

Я сажусь на пассажирское сиденье, и он захлопывает дверь с моей стороны. За нами, в кузове, лежит елка. Благородная ель, которую я продала Калебу с огромной скидкой (прости, пап). Мы собираемся отвезти ее тем, кому она нужна. За все годы на этом базаре, за все праздничные сезоны я ни разу не провожала дерево от кассы до нового дома.

— Рассказала подругам о твоем проекте с раздачей елок, — признаюсь я. — Они считают тебя настоящим гуманистом.

Он смеется и заводит двигатель.

— Гуманистом? А я бы сказал — просто добрый человек.

— Это же одно и то же! Тебя по-прежнему забавляет мой лексикон? — Я умалчиваю о том, что мне нравятся его подтрунивания.

— Может, до твоего отъезда я еще наберусь у тебя словечек.

— Если повезет. — Протягиваю руку и толкаю его в плечо.

Он улыбается и переключает передачу.

— Думаю, все зависит от того, как часто мы будем видеться.

Смотрю на него и, когда смысл его слов полностью до меня доходит, по телу разливается тепло.

Мы выруливаем на главную дорогу, и Калеб спрашивает:

— А как ты сама думаешь, как часто?

Хотела бы я дать ему ответ, но прежде, чем строить планы совместного времяпровождения, мне нужно кое-что узнать. Жаль только, что он сам не заводит этот разговор, как обещал.

— Не знаю, — отвечаю я. — А сколько еще елок ты планировал раздать в этом году?

Он смотрит в окно на соседнюю полосу, но в боковом зеркале я вижу его улыбку.

— Сейчас праздники, чаевые приличные, но, должен сказать, даже со скидкой елки нынче недешевы. Без обид.

— Что ж, еще большую скидку я вряд ли смогу предоставить… разве что тебе придется чаще пускать в ход свое обаяние на работе.

Мы сворачиваем на шоссе и направляемся на север. На фоне темнеющего неба вырисовывается зубчатая пирамида Кардиналз-Пик.

Показываю на вершину холма.

— Знаешь, там, наверху, растут шесть моих елок.

Он бросает на меня короткий взгляд и смотрит в окно на возвышающуюся вдали темную гору.

— У тебя на вершине Кардиналз-Пик своя еловая плантация?

— Не то чтобы плантация, — отвечаю я. — Я сажала по дереву в год.

— Серьезно? И как тебе такое пришло в голову?

— Все началось, когда мне было пять лет.

Он включает сигнал поворота, оглядывается через плечо и перестраивается в соседний ряд.

— Так, хочу знать все подробности, — заявляет он. — Рассказывай, как все было.

В свете фар автомобилей, проносящихся мимо, я вижу, что он с любопытством смотрит на меня и улыбается.

— Хорошо. — Я вцепляюсь в ремень безопасности. — Когда мне было пять лет, дома, в Орегоне, мы с мамой посадили елку. Конечно, до этого я уже много раз сажала деревья, но эту ель мы посадили отдельно. Даже обнесли заборчиком. А через шесть лет, когда мне исполнилось одиннадцать, мы срубили ее и преподнесли в дар родильному отделению нашей больницы.

— Молодцы, — кивает он.

— Это не совсем то, что делаешь ты, мистер Филантроп, — поясняю я. — Мои родители каждый год дарят елку больнице в благодарность за то, что они помогли мне появиться на свет. Ведь, если верить их словам, я не торопилась рождаться.

— Мама рассказывала, что моя сестра тоже еще до рождения была капризной и не хотела выходить, — говорит Калеб.

Я смеюсь.

— Мои подруги порадовались бы, услышав, что ты назвал меня капризной еще до рождения.

Он смотрит на меня, но я никак не могу понять, что означает этот взгляд.

— Короче говоря, когда мне было пять, мы решили посадить ель в подарок акушеркам специально от меня. Поначалу мне нравилась эта идея. Но когда прошло шесть лет и мы срубили ее, я ужасно плакала. Ведь все эти годы, на протяжении всей ее жизни — и всей моей сознательной жизни тоже — я заботилась об этом деревце. Мама рассказывала, что я целый час стояла на коленях над пеньком и рыдала.

— Ох, — вздыхает Калеб.

— Погоди, если тебе нравятся сентиментальные истории, сейчас услышишь кое-что похлеще. Представь, дерево тоже плакало. В некотором роде, — продолжаю я. — Когда ель растет, ее корни поглощают влагу из почвы. И иногда, когда ее срубают, корни продолжают доставлять воду в ствол. И тогда на обрубке выступают капельки живицы.

— Похожие на слезы, — подхватывает он. — Боже, это так грустно.

— Ага.

Кабину освещают фары встречного автомобиля, и я вижу усмешку в уголке его губ.

— Но признай, вполне себе слезливая рождественская банальщина.

Я закатываю глаза.

— Мне ты про рождественскую банальщину можешь не рассказывать.

Он снова включает поворотник, и мы съезжаем с магистрали. Поворот крутой — мне приходится ухватиться за ручку на двери.

— Поэтому, прежде чем покупатель заберет дерево домой, мы обрубаем каждый ствол сантиметра на три, — объясняю я. — Свежий срез будет впитывать воду. А застывшая смола перекроет доступ жидкости.

— Что, правда? Да, я слышал, что так и надо делать.

— Так вот, — говорю я, — после того, как мы подарили мою елку больнице, папа отдал мне этот срез в три сантиметра шириной. Я отнесла его к себе и нарисовала с одной стороны рождественскую елочку. Я до сих пор его храню, дома, на комоде.

— Мило, — говорит Калеб. — А вот у меня, кажется, еще не было таких памятных штук. Но какое отношение все это имеет к твоей плантации на горе?

— На следующий день мы стали собираться сюда, — рассказываю я. — Нет, на самом деле мы даже уже выехали из дома, как я опять начала плакать. Меня осенила мысль, что надо посадить новое дерево взамен того, что мы срубили. Но мы были уже в пути, поэтому я заставила маму остановиться у теплицы на плантации, взяла совсем крохотную елочку в горшке и пристегнула ее рядом с собой на заднем сиденье.

— А потом посадила здесь, — завершает он.

— С тех пор я каждый год привожу сюда по саженцу. Я планировала срубить это первое деревце в следующем году и подарить семье Хизер. Мы всегда дарим им елку, но это дерево, оно — особенное.

— Прекрасная история, — говорит Калеб.

— Спасибо. — Я смотрю в окно на проносящиеся мимо ряды двухэтажных отелей. Потом закрываю глаза и долго размышляю, прежде чем сказать. — Но что, если… не знаю даже… что, если ты подаришь эту елку тому, кому она нужнее?

Мы в тишине минуем следующий квартал. Наконец, я поворачиваюсь к нему, надеясь увидеть на его лице искреннюю улыбку, ведь я только что пожертвовала ему первое дерево, которое посадила в Калифорнии. Но он задумчиво смотрит на дорогу.

— Думала, тебе понравится моя идея, — говорю я.

Он моргает и смотрит на меня. Губы его трогает осторожная улыбка.

— Спасибо.

«Серьезно? — хочется сказать мне. — Что-то не похоже, чтобы ты радовался».

Он чуть опускает стекло, и его волосы треплет ветер.

— Извини, — произносит он. — Просто я представил твое дерево в доме у чужих людей. А ведь ты уже запланировала, кому его отдать. Это хороший план, не надо менять его из-за меня.

— Но, может быть, именно этого я и хочу?

Калеб съезжает на стоянку перед четырехэтажным многоквартирным домом. Находит свободное место и паркуется.

— Давай решим так: весь следующий год я буду присматривать для твоей елки идеальную семью. А когда ты вернешься, мы им вместе ее отвезем.

Я пытаюсь не подавать виду, что не очень-то уверена, вернусь ли я сюда в следующем году.

— А что, если в следующем году я не захочу с тобой общаться?

Его лицо становится непроницаемым, и я тут же жалею о своих словах. Я рассчитывала услышать ответ, полный сарказма, но теперь лихорадочно придумываю, как выкрутиться.

— То есть… вдруг в следующем году у тебя вывалятся все зубы? С твоим-то пристрастием к горячему шоколаду и леденцам?

Он улыбается и открывает дверь.

— Знаешь, что? Ради такого случая я буду особо тщательно чистить зубы. Весь год. — И напряжение между нами рассеивается.

Я с улыбкой вылезаю из кабины и подхожу к кузову. В большинстве окон многоквартирного комплекса света нет, но кое-где мигают электрические гирлянды. Калеб опускает борт кузова, и эмблема школы Сейджбраш исчезает. Он стаскивает елку, держась за ствол, а я помогаю, взявшись за ветви.

— Я уже вдохновила тебя тщательнее следить за гигиеной полости рта и расширила твой словарный запас, — говорю я. — Чем еще могу помочь?

Калеб улыбается, на щеке появляется ямочка, и он кивает в сторону дома.

— Просто иди вперед. Возьмешься мне помогать — и тебе придется отменить все другие дела.

Мы несем ель ко входу в здание — я шагаю впереди. Закрываю глаза и смеюсь над собой и над теми словами, что только что хотела ляпнуть. Потом смотрю через плечо и все же подавляю желание сказать: «Считай, уже отменила».

Глава десятая

Лифт такой крошечный, что нам с трудом удается поставить елку прямо. Калеб нажимает кнопку третьего этажа, и мы поднимаемся. Когда дверь лифта открывается, я первой протискиваюсь к выходу, мой спутник наклоняет ель, и я подхватываю ее. Мы тащим ее в самый конец коридора, где Калеб стучит коленом в последнюю дверь. К дверному глазку прикреплен ангел из цветной бумаги, вырезанный, похоже, детской рукой. Ангел держит ленту с надписью Feliz Navidad[8].

Дверь открывает тучная седая женщина в платье в цветочек. Увидев нас, обрадованная и удивленная, она отступает на шаг:

— Калеб!

Держа елку за ствол, Калеб произносит:

— Счастливого Рождества, миссис Трухильо.

— Луис не говорил, что ты придешь. Да еще с елкой!

— Он хотел, чтобы для вас это был сюрприз, — отвечает Калеб. — Миссис Трухильо, это моя подруга Сьерра.

Миссис Трухильо, похоже, готова заключить меня в объятия, но ей мешает то, что руки у меня заняты.

— Очень приятно, — говорит она. Мы заносим елку в квартиру, и я вижу, как женщина подмигивает Калебу, кивая в мою сторону, но притворяюсь, что не замечаю.

— В Продовольственном банке сказали, что у вас никогда еще не было живой ели на Рождество, — говорит Калеб. — Вот я и подумал, что в этом году мог бы вас с этим выручить.

Женщина краснеет и треплет его по плечу.

— Милый мальчик! У тебя такое доброе сердце! — Шаркая тапками, она пересекает гостиную, которая служит и столовой, и, наклоняясь, выуживает из-под дивана подставку для елки. При этом цветы на ее платье растягиваются во все стороны.

— Мы еще не успели поставить искусственную елку — Луис весь в уроках. А тут ты с живой!

Мы с Калебом продолжаем держать дерево, пока миссис Трухильо отпинывает в сторону стопки журналов и помещает подставку в угол. Без устали повторяя, как же ей нравится запах живой ели.

Потом она смотрит на Калеба и прижимает ладонь к сердцу.

— Спасибо, Калеб. Спасибо тебе. Спасибо.

С противоположного конца комнаты раздается голос:

— Мам, я думаю, он тебя услышал.

В узком коридорчике появляется парень примерно нашего возраста, должно быть, это и есть Луис. Калеб говорит ему:

— Привет, дружище.

— Луис! Смотри, что Калеб принес.

Луис смотрит на ель и смущенно улыбается. Кажется, ему неловко.

— Спасибо, — произносит он.

Миссис Трухильо касается моей руки.

— А ты учишься вместе с мальчиками?

— Вообще-то, я из Орегона, — отвечаю я.

— Ее родители — владельцы елочного базара, — объясняет Калеб. — Это их елка.

— Правда? — Она смотрит на меня. — А Калеб, значит, работает у вас в службе доставки?

Луис смеется, а миссис Трухильо, кажется, сбита с толку.

— Нет, — говорит Калеб и переводит взгляд на меня. — Не совсем. Мы…

Я смотрю на него.

— Продолжай. — Мне интересно, как он объяснит, что нас связывает.

Калеб усмехается.

— Мы просто сдружились за последние пару дней.

Миссис Трухильо всплескивает руками.

— Понимаю. Я задаю слишком много вопросов. Калеб, угостишь своих родителей турроном[9] от меня?

— Конечно! — отвечает Калеб и смотрит на нее так, словно ему предложили стакан воды посреди пустыни. — Сьерра, тебе обязательно надо попробовать туррон.

Миссис Трухильо хлопает в ладоши.

— Точно! И ты своим захвати. Я так много наделала. Позже мы с Луисом пойдем угощать соседей.

Она велит Луису принести салфетки и вручает нам нечто, больше всего напоминающее миндальные козинаки. Отламываю кусочек, кладу в рот… о, как же вкусно! Калеб в один прием уминает половину своей порции.

Миссис Трухильо сияет. Она кладет в пакетики еще несколько кусочков — нам с собой. Мы еще раз благодарим ее за угощение и направляемся к выходу. Калеб открывает дверь, и на пороге женщина обнимает его и долго не отпускает, снова и снова осыпая благодарностями.

Мы ждем лифта с пакетами туррона в руках, и я спрашиваю:

— Так значит, Луис — твой друг?

— Меньше всего мне хотелось, чтобы возникла неловкая ситуация, — говорит он и кивает. Двери открываются, мы входим в лифт, и Калеб жмет кнопку первого этажа. — В Продовольственном банке есть списки, в которых семьи отмечают то, что им нужно прежде всего. Ну, я и попросил клерков узнать, не нужна ли кому елка. Так я получаю адреса. Там был и адрес Луиса, поэтому я спросил его, как он смотрит на то, чтобы им подарили ель, но…

— Он не особо обрадовался, — догадываюсь я. — Думаешь, ему очень неловко?

— Переживет, — отвечает Калеб. — Он же знает, как его мама мечтала о елке. А она, между прочим, добрейшая женщина на свете.

Двери открываются, и Калеб пропускает меня вперед.

— Она так благодарна за все, — продолжает он, — и никогда никого не осуждает. Такие люди должны получать то, чего им хочется, хотя бы иногда.

Мы садимся в фургон, выруливаем на шоссе и едем в сторону базара.

— Так почему ты все-таки этим занимаешься? — спрашиваю я, решив, что этот разговор мало-помалу приведет нас к беседе на более личные темы.

Примерно полквартала мы проезжаем в тишине: он молчит. И наконец отвечает:

— Что ж, если уж ты рассказала мне о своих деревьях на холме…

— Это будет честно, — отвечаю я.

— Я занимаюсь этим по той же причине, по которой знаю, что Луис не станет обижаться на мой подарок, — говорит он. — Он понимает, что это от чистого сердца. Ведь после того, как мои родители развелись, мы некоторое время жили так же, как сейчас живут Трухильо. У мамы едва хватало денег на самые скромные подарки для нас, я уж молчу про елку.

Я заношу эту информацию в небольшой, но пополняющийся список сведений о Калебе.

— И как сейчас ваши дела? — спрашиваю я.

— Уже лучше. Сейчас маму повысили до главы отдела, и мы снова можем позволить себе покупать живые елки. Самая первая, которую я у вас приобрел, была для нас. — Он бросает на меня взгляд и улыбается. — Мама, конечно, по-прежнему экономит, не тратит много на те же украшения, но понимает, что живая ель очень много для нас значит, и значила с самого детства.

Вспоминаю ворох долларовых купюр, который он вручил мне в нашу первую встречу.

— Но ведь ты купил ее на свои деньги?

— Частично, — смеется он. — Добавил, чтобы взять дерево побольше.

Меня так и тянет расспросить его о сестре. Но его лицо и взгляд, устремленный на дорогу, кажутся такими спокойными. Хизер права, что бы между нами ни было, после Рождества все закончится. И если мне так нравится быть с ним рядом, зачем же все портить? Если я сейчас буду его расспрашивать, он снова замкнется.

Но если честно, мне и самой не очень хочется знать ответ.

— Я рад, что сегодня мы поехали вместе, — говорит он. — Спасибо тебе.

Он улыбается, а потом включает поворотники и съезжает на боковую дорогу.

Калеб обещал заехать на базар чуть позже на неделе. Поэтому, когда я, наконец, вижу, как его фургон сворачивает на парковку, я не бегу ему навстречу, а остаюсь в конторе. Не хочу, чтобы он догадывался, как сильно я его ждала. Надеюсь, что и он не явился на следующий же день после нашей встречи по той же причине: хотел скрыть нетерпение.

Проходят минуты, и Калебу пора бы уже появиться, но его все нет. Я выглядываю на улицу и вижу, что он беседует с Эндрю, который что-то ему втолковывает, тыча в землю пальцем, словно в подтверждение своих слов. Калеб стоит, засунув кулаки в карманы куртки, и напряженно всматривается куда-то за спину Эндрю. Внезапно тот указывает на наш трейлер, где папа говорит по телефону с дядей Брюсом, Калеб закрывает глаза, и руки его обмякают. Эндрю поспешно скрывается за деревьями, и мне кажется, что он сейчас пнет чего-нибудь по дороге.

Я поспешно возвращаюсь за прилавок. Через несколько секунд в конторе появляется Калеб. Он не в курсе, что я видела их с Эндрю, и ведет себя так, словно все нормально.

— Еду на работу, — сообщает он, и мне становится известно, что его улыбка с ямочкой может быть притворной. — Но не мог проехать мимо, не поздоровавшись.

Меньше чем через минуту в контору входит папа. Он кладет на прилавок рабочие перчатки и откручивает крышку термоса — зашел за добавкой кофе. Не глядя на Калеба, он спрашивает:

— Еще одну елку покупаешь?

— Нет, сэр, — отвечает тот. — Возможно, позже. Сейчас просто заехал поздороваться со Сьеррой.

Наполнив термос до краев, папа поворачивается к Калебу и начинает неторопливо закручивать крышку.

— Ты ее, главное, не задерживай. У нее много работы. А потом еще домашние задания.

Папа похлопывает Калеба по плечу и удаляется, а я готова умереть от унижения. Мы недолго болтаем в конторе, а потом я провожаю Калеба к фургону. Он открывает водительскую дверь, но прежде чем сесть в машину, кивает на плакат с приглашением на парад, тот самый, который я вешала, когда мы впервые встретились.

— Парад завтра вечером, — говорит он. — Я пойду с ребятами. Ты тоже должна там побывать.

Должна побывать? Хочется поддразнить его: вот трусишка, не решается договориться со мной о встрече на месте.

— Я подумаю, — отвечаю я.

Он уезжает, а я возвращаюсь в контору, глядя себе под ноги и улыбаясь. На полпути папа преграждает мне путь.

— Сьерра… — Папа знает, что я не хочу слышать то, что он мне сейчас скажет, но он все равно это скажет, выбора у меня нет. — Калеб — хороший парень, я не сомневаюсь, но, пожалуйста, подумай, прежде чем начинать с кем-то сейчас встречаться. Ты занята, а потом мы уедем, и…

— Я ни с кем не собираюсь встречаться, — отрезаю я. — Мы просто подружились, пап. Не говори ерунды.

Он смеется и делает глоток из термоса.

— Верни-ка мне мою маленькую капризную принцессу!

— Я никогда не была маленькой капризной принцессой.

— Шутишь, что ли? — спрашивает он. — Когда мама Хизер брала вас на парад, ты надевала свое самое красивое платье и говорила всем, что ты — Снежная королева.

— Вот именно! — отвечаю я. — Королева. А не принцесса. Такой уж вы меня воспитали.

Папа отвешивает поклон, как и положено в присутствии особы королевской крови. Затем он направляется к трейлеру, а я иду в контору. Там, облокотившись о прилавок, стоит Эндрю.

Встаю за кассу и отодвигаю в сторону папины рабочие перчатки.

— О чем это вы там с Калебом разговаривали?

— Заметил, что он частенько стал здесь появляться, — отвечает Эндрю.

Я складываю руки на груди.

— И что?

Эндрю качает головой.

— Ты небось считаешь его классным парнем, потому что он бедным елки покупает? Но ты его совсем не знаешь.

Мне хочется поспорить, что Эндрю тоже его совсем не знает, но, по правде говоря, ему наверняка известно больше моего. Может, я просто дура, что до сих пор не спросила Калеба обо всех этих слухах?

— Если твой отец не хочет, чтобы ты встречалась с рабочими, — заявляет Эндрю, — с Калебом он тебе точно встречаться не разрешит.

— А ну хватит! — выпаливаю я. — Это не твое дело.

Он опускает взгляд.

— В прошлом году я сглупил. Оставил на стекле эту дурацкую записку, когда надо было с тобой просто поговорить.

— Эндрю, — тихо отвечаю я, — ни мой отец, ни Калеб тут ни при чем. Давай не будем усложнять ситуацию, ведь мы работаем вместе?

Он смотрит на меня, и его лицо мрачнеет.

— Не связывайся с Калебом. Глупо даже думать, что вы с ним можете быть друзьями. Он не тот, за кого себя выдает. Не будь…

— Кем? — Я прищуриваюсь. Только попробуй назвать меня дурой — и папа в мгновение ока тебя уволит!

Эндрю осекается, резко поворачивается и уходит.

Глава одиннадцатая

Вечером, перед парадом, мы едем в центр города с Хизер и Девоном. Мама Хизер входит в комитет устроителей парада; и она умоляла нас приехать пораньше. Как только мы подходим к голубому навесу с надписью «Регистрация», она протягивает каждому из нас пакетик с лентами и папку, в которой нужно отмечать пришедших. Большинство групп уже здесь, но каждый год в параде участвуют новые организации, которые все время забывают зарегистрироваться. Наша задача — выследить их и внести в списки участников.

— Серьезно? Мы правда должны этим заниматься? — негодует Девон, глядя на Хизер.

— Да, дорогой. Эта честь выпадает всем моим бойфрендам. Но если тебе не нравится… — Она кивает на проходящих мимо людей.

Но брошенный вызов его не пугает. Он целует ее в щеку.

— Ради тебя — что угодно. — Отстраняясь, он посматривает на меня с легкой усмешкой, он прекрасно знает, что иногда его поведение ее бесит.

— Прежде чем искать, — говорит Хизер, — давайте возьмем кофе. На улице холодина.

Мы протискиваемся сквозь шумную толпу бойскаутов и примерно через полквартала находим кафе. Хизер отправляет Девона за кофе, а мы ждем снаружи.

— Ты должна ему признаться, — говорю я. — Чем дольше это продолжается, тем хуже вам обоим.

Она запрокидывает голову и вздыхает.

— Знаю. Но он должен хорошо закончить семестр. Не хочу, чтобы наш разрыв отвлек его от учебы.

— Хизер…

— Я ужасная. Знаю! Знаю. — Она смотрит на меня, но потом переводит взгляд на что-то за моей спиной. — Кстати, если уж говорить о признаниях, которые давно пора сделать, я, кажется, вижу Калеба.

Я оборачиваюсь. На противоположной стороне улицы, на автобусной остановке на спинке скамейки сидит Калеб. Рядом с ним двое других ребят. Один из них, кажется, Луис. Я решаю дождаться Девона и кофе, набраться храбрости, чтобы подойти к ним.

Подходит автобус и скрывает их от меня. Я начинаю беспокоиться, что упустила свой шанс, но автобус отъезжает, и я вижу, что Калеб с друзьями по-прежнему сидят на лавочке, болтают и смеются. Калеб растирает озябшие руки и сует их в карманы куртки. Появляется Девон и протягивает мне кофе, но я качаю головой.

— Планы изменились, — заявляю я. — Можете зарегистрировать новичков без меня? Встретимся позже.

— Конечно, — отвечает Хизер. Девон тяжко вздыхает: ему явно не по душе, что мне удается увильнуть от работы, в то время как он должен остаться. Но он даже не успевает спросить «почему ей можно», как Хизер смотрит на него и отвечает:

— Потому что потому!

Я выхожу из кафе, держа в руках стаканы с горячими напитками. Медленно, чтобы не расплескать, перехожу улицу. На полпути к остановке, в нескольких метрах от Калеба и его компании, я замечаю высокого парня в белой униформе марширующего оркестра. Он выходит из машины, и следом за ним — девушка, чуть постарше, в форме чирлидерши с эмблемой «Бульдогов» на груди.

К ним присоединяется еще один оркестрант с флейтой.

— Джеремайя! — кричит он.

Калеб отрывается от разговора с друзьями и смотрит на музыкантов. Джеремайя достает из багажника малый барабан на длинном ремне, вешает его на плечо и кладет барабанные палочки в задний карман.

Перед остановкой я замедляю шаг. Калеб пока не заметил меня: он пристально смотрит на оркестрантов и девушку из команды поддержки. Машина трогается, медленно едет вперед, и я замечаю, как женщина за рулем поворачивается и смотрит на Калеба. Тот неуверенно улыбается и отводит взгляд.

Автомобиль едет дальше. До меня долетает обрывок разговора: флейтист говорит о девчонке, с которой собирается встретиться после парада. Оркестранты проходят мимо остановки, и Джеремайя видит Калеба. Я не совсем уверена, но мне кажется, что на лицах у обоих появляется грусть.

Чирлидерша подходит к Джеремайе и берет его за локоть. Калеб провожает их взглядом и, наконец, замечает меня.

— Ты пришла, — говорит он.

Я протягиваю ему бумажный стаканчик.

— Мне показалось, ты замерз.

Он пробует, чуть не прыскает со смеху и прикрывает рот. А проглотив, произносит:

— Мятное мокко. Ну конечно же!

— И недешевое, между прочим, — отвечаю я.

Луис и второй приятель Калеба вперили взоры во что-то за моей спиной. На перекрестке припаркован длинный бело-розовый автомобиль с откидным верхом. Задняя дверца открыта, и на сиденье усаживается девушка в сверкающем голубом платье с широкой лентой, перекинутой через плечо.

— Это Кристи Вонг? — спрашиваю я. Когда-то, когда я — всего пару недель в году — посещала местную начальную школу, Кристи была единственной, кто относился ко мне свысока. Все потому, что я не настоящая калифорнийка, говорила она. Видимо, в этом году она притворилась лапочкой, чтобы заполучить звание Королевы Зимнего парада. А может, все дело в платье и в том, как потрясно она в нем смотрится.

— Отличный денек для парада, друзья, — объявляет Луис, подражая манере телекомментатора. — Лучше не придумаешь! И в этом году Королева Зимнего парада просто ого-го! Думаю, Санта внес ее в свой список Самых Хороших Девочек под номером один.

Парень, что сидит рядом с Луисом, прыскает со смеху.

Калеб шутливо толкает их обоих.

— Чуваки. Проявите уважение. Это же наша королева.

— Что тут происходит? — вмешиваюсь я.

Парень, которого я не знаю, отвечает:

— Мы комментируем парад. Удивительно, но из года в год телевизионщики нас игнорируют, поэтому мы оказываем городу услугу. Кстати, меня зовут Брент.

— Сьерра, — протягиваю ему свободную руку.

Калеб смущенно смотрит на меня.

— Это наша ежегодная традиция.

Брент тычет в меня пальцем.

— А ты ведь та самая девушка с Рождественского базара, да? Наслышан, наслышан.

Калеб делает большой глоток и пожимает плечами, притворяясь, что ничего не знает.

— Приятно снова видеть тебя, Луис, — говорю я.

— Мне тоже, — отвечает тот тихо и немного неуверенно. Но завидев прохожего с развязавшимся шнурком на одном ботинке, сразу приободряется. — Перед вами Клуб Законодателей Мод нашего города. Стильный совет: завяжите один шнурок покрепче, а второй оставьте незавязанным. И если вы сделаете это правильно, все остальные скоро подхватят эту моду. А этот парень? Его самого скоро придется подхватывать.

— Не навернись, модник! — кричит Брент. Прохожий оборачивается, а Брент улыбается и машет.

Несколько секунд проходят в молчании: мы просто сидим и смотрим на прохожих. Калеб прихлебывает кофе. Я потихоньку разворачиваюсь, чувствуя, что мне надо уйти.

— Ты куда? — спрашивает он. — Не уходи.

— Все в порядке. Просто не хочу мешать работе твоего комментатора.

Калеб с друзьями переглядываются. Между ними происходит беззвучный обмен информацией, и он поворачивается ко мне.

— Да нет. Все пучком.

Брент машет на нас руками, делая вид, что прогоняет нас.

— Идите, идите, детки, повеселитесь.

Калеб с ребятами стукаются кулаками, и он ведет меня к началу шествия.

— Еще раз спасибо за кофе.

Мы проходим мимо витрин: сегодня, в честь парада и в связи с толпами покупателей, магазины закрываются позже. Я смотрю на Калеба, надеясь, что сам собой завяжется спонтанный разговор. Он ловит мой взгляд, мы улыбаемся друг другу, но потом снова поворачиваемся и смотрим прямо перед собой. И я не знаю, что делать дальше, теряю уверенность и чувствую себя неловко.

Наконец, решаюсь сказать то, что крутится на языке:

— Кто был этот парень?

— Брент?

— Барабанщик из оркестра.

Калеб делает глоток, и несколько шагов мы проходим в молчании.

— Джеремайя. Старый друг.

— Неужели ему больше нравится маршировать с оркестром, чем сидеть с вами и комментировать? — спрашиваю я. — Не могу в это поверить.

Он улыбается.

— Да нет, пожалуй. Но он не стал бы сидеть с нами, даже если бы мог.

Поколебавшись, спрашиваю:

— За этим что-то кроется?

Он отвечает, не раздумывая:

— Это долгая история, Сьерра.

Разумеется, я допытываюсь, но стоит ли вообще становиться друзьями, если нельзя даже задать простой вопрос? И причина для расспросов не взялась из ниоткуда. Все произошло прямо у меня на глазах. Если такая мелочь способна заставить его замкнуться, хочу ли я быть с ним рядом? Я переставала общаться с парнями и за меньшие прегрешения.

— Можешь вернуться к друзьям, если хочешь, — говорю я. — Все равно мне надо помочь Хизер.

— Нет, я лучше с тобой, — отвечает он.

Я останавливаюсь.

— Калеб, мне кажется, сегодня тебе лучше побыть с друзьями.

Он закрывает глаза и проводит рукой по волосам.

— Дай мне еще один шанс.

Я смотрю на него и жду.

— Джеремайя был моим лучшим другом. Потом произошло кое-что — о чем ты, наверное, слышала — и его родители не захотели, чтобы мы общались. Его сестра — миниатюрная копия своей мамочки и настоящий соглядатай. Теперь она ни на шаг от него не отходит.

Вспоминаю, как посмотрела на Калеба мать Джеремайи, проезжая мимо, и как сестра Джеремайи подхватила брата за локоть, направляя в толпе. Мне хочется узнать подробности, но он должен сам захотеть мне все рассказать. Единственный способ заглянуть ему в душу — чтобы он сам меня впустил.

— Если хочешь знать, что случилось, я тебе расскажу, — говорит Калеб. — Но только не сейчас.

— Пожалуйста, поскорее, — прошу я.

— Только не здесь. Мы же на рождественском параде пьем мятные мокко! — Он видит что-то за моей спиной и усмехается. — К тому же из-за оркестра ты ничего не услышишь.

Как по команде марширующий оркестр начинает играть «Маленького барабанщика»[10] — его особенно шумную версию, в которой солируют ударные.

— Ясно! — Я пытаюсь их перекричать.

Мы обнаруживаем Хизер и Девона в квартале от того места, где началось шествие. Девон напоминает жертву кораблекрушения и прижимает к груди свою папку, словно пытаясь отразить гневные взгляды Хизер, которыми она его пронзает.

— Ну, что тут у вас? — спрашиваю я.

— Королева Зимнего бала попросила у него телефончик! — выпаливает Хизер. — А я, между прочим, стояла рядом!

Девон едва заметно улыбается, и я чуть не улыбаюсь в ответ. Значит, Кристи Вонг совсем не изменилась. Интересно, а что, если все эти разговоры о расставании с Девоном — пустая болтовня? Должна же Хизер испытывать к нему хоть какие-то чувства, пусть даже из ревности?

Мы с Калебом идем за ними и находим свободное местечко на тротуаре, откуда видно парад. Хизер садится на бордюрный камень, и я присаживаюсь рядом с ней. Девон остается стоять, а Калеб, стукнувшись с ним кулаками, опускается рядом со мной.

— Она правда попросила его номер? — спрашиваю я.

— Представь, да! — шипит Хизер. — А я стояла рядом!

Девон наклоняется к нам.

— Но я же не дал ей телефон. Сказал, что у меня уже есть девушка.

— Точнее, «еще есть», — огрызается Хизер.

— А она очень симпатичная, эта Королева Зимнего бала, — замечает Калеб.

Я понимаю, что он дразнит меня, но все равно поддеваю его локтем.

— Не смешно.

Он улыбается и хлопает ресницами, изображая саму невинность. Прежде чем Хизер успевает что-то сказать, а Девон — зарыться еще глубже в свою яму, из-за угла появляется марширующий оркестр «Бульдогов» в сопровождении команды чирлидеров. Толпа ликует и аплодирует в такт инструментальной версии «Джингл беллс рок».

Я вижу, как мимо, взмахивая палочками, проходит Джеремайя. Мы хлопаем в ладоши, но я незаметно прекращаю и украдкой смотрю на Калеба. Толпа приветствует следующую группу марширующих, а его глаза провожают уходящий оркестр. Барабаны уже почти не слышны, но его пальцы все еще отстукивают ритм.

Калеб поднимает борт своего фургона, в кузов которого только что загрузил еще одну елку.

— У тебя точно есть время? — сомневается он.

Вообще-то, времени у меня нет. Из года в год, каждый раз после парада на нашем базаре начинается настоящее столпотворение. Но когда мы вернулись и я спросила маму, можно ли мне с Калебом отвезти елку, та дала мне полчаса.

— Не волнуйся, — отвечаю я. На нашу парковку заезжают еще две машины, и Калеб скептически смотрит на меня. — Ладно, время, конечно, не самое подходящее, но я хочу поехать.

Он улыбается и подходит к двери.

— Хорошо.

Мы останавливаемся у маленького темного домика всего в паре минут езды и выходим из машины. Калеб берется за ствол посередине, а я хватаюсь у верхушки. Поднявшись по бетонной лестнице на крыльцо, меняем захват. Калеб звонит в дверь, и от трели звонка, что разносится внутри дома, мое сердце начинает колотиться. Мне всегда нравилось продавать рождественские ели, но устраивать вот такие сюрпризы куда более волнительно.

Дверь открывается мгновенно. Недовольный хозяин сердито смотрит на Калеба, а потом переводит взгляд на елку. За его спиной появляется женщина с изможденным лицом и смотрит на меня с неприкрытым раздражением.

— В Продовольственном банке сказали, что вы приедете раньше, — огрызается мужчина. — Мы из-за вас парад пропустили!

Калеб опускает глаза.

— Извините. Я их предупреждал, что мы заедем после парада.

Посреди гостиной в манеже спит малыш в памперсе.

— Нам они сказали совсем другое. Выходит, они соврали? — говорит женщина, открывая дверь пошире и кивая нам, чтобы заходили. — Ставьте на подставку.

Мы вносим елку, которая вдруг потяжелела раз в десять, и устанавливаем ее в темном углу под напряженными взглядами хозяев. Не раз и не два нам приходится поправлять дерево, пока оно, наконец, не встает идеально прямо. Отступая на несколько шагов, мы вместе с хозяевами смотрим, что получилось. Мужчина никак не выражает своих эмоций, и Калеб кивком зовет меня к выходу.

— Счастливого Рождества, — говорит он.

— Что-то начало не заладилось, — бурчит хозяйка. — Мы из-за вас парад пропустили.

Я поворачиваюсь.

— Вы уже гово…

Калеб хватает меня за руку и подталкивает к двери.

— Еще раз извините.

Он выходит, я — следом, качая головой. В фургоне меня прорывает.

— Даже «спасибо» не сказали! Ни разу!

Калеб заводит мотор.

— Они пропустили парад. И очень расстроились.

Я изумленно моргаю.

— Серьезно? Ты им бесплатную елку привез!

Калеб дает задний ход и выезжает на улицу.

— Я делаю это не для того, чтобы заслужить золотую звездочку. У них маленький ребенок, они наверняка очень устают. А тут еще и парад пропустили — неважно, по чьей вине. Представляю, как они расстроены.

— Но ты тратишь свои деньги и свое время…

Он смотрит на меня и улыбается.

— А ты, значит, согласилась бы развозить бесплатные елки только в том случае, если бы в ответ тебя хвалили?

Его слова лишают меня дара речи. Он смеется и смотрит через плечо, выезжая на другую полосу.

Как же он мне нравится! И с каждым разом — все больше. И это, конечно, ведет к катастрофе. В конце месяца я уезжаю, а он остается здесь. Груз невысказанных слов становится все тяжелее.

Когда мы возвращаемся, Калеб заезжает на парковку, но не глушит мотор.

— На всякий случай — я тоже заметил, как отвратительно они себя вели, хоть и получили бесплатную елку. Но у всех бывают плохие дни. Я склонен объяснять это так.

Окружающие парковку фонари создают в кабине причудливую игру света и тени. Калеб смотрит на меня. Половина его лица скрыта во тьме, но глаза блестят, и я вижу: он очень надеется, что я его пойму.

— Согласна, — отвечаю я.

Глава двенадцатая

Такого наплыва покупателей, как сегодня, у нас еще не было. Я едва успеваю забежать в туалет; а на обед и вовсе не остается времени. Я сделала себе тарелку макарон с сыром и клюю в редких перерывах. С утра месье Каппо прислал письмо, в котором просил позвонить ему завтра-послезавтра pour pratiquer[11], но сейчас в моем списке дел французский на самой нижней строчке.

Сегодняшнюю партию деревьев привезли рано — не только до открытия базара, но даже до прихода рабочих. Папа вызвал пораньше самых надежных ребят, чтобы у нас было хотя бы трое-четверо помощников. Полусонные, мы принимали поставку.

Несмотря на усталость — еще до завтрака мне пришлось разгрузить тонну деревьев, — наплыв клиентов не может не радовать. Неужели дела пошли на лад и бизнес набирает обороты? Может быть, не надо будет закрывать базар в следующем году?

Стоя за кассой рядом с мамой, замечаю на улице мистера и миссис Рамси. И пытаюсь изобразить из себя комментатора, как Калеб с друзьями на параде:

— Обратите внимание, дорогие радиослушатели! Кажется, семейство Рамси никак не может договориться, стоит ли выложить кругленькую сумму за эту прекрасную белую сосну[12].

Мама смотрит на меня, как на ненормальную, но я продолжаю:

— Не в первый раз, не в первый раз мы это видим. И вряд ли я кого-то удивлю, сказав, что миссис Рамси своего добьется. Что бы там ни говорил мистер Рамси, ей никогда не нравились голубые ели.

Мама смеется и жестом велит, чтобы я говорила потише.

— Кажется, развязка неизбежна!

Мы обе не можем оторваться от сцены, разыгрывающейся перед нашими глазами.

— Миссис Рамси машет руками, — комментирую я, — и призывает мужа согласиться с ней, наконец, иначе они уйдут домой вообще без елки… Мистер Рамси сравнивает иглы на елке и сосне… Так что же они выберут, дорогие радиослушатели? Что это будет? И… победителем становится… белая сосна!

Мы с мамой торжествующе вскидываем руки и ударяем друг другу в ладоши.

— Миссис Рамси снова вышла победительницей! — ликую я.

Супруги Рамси заходят в контору, а мама старается улизнуть, кусая изнутри щеку и с трудом сдерживая смех. Глава семейства отсчитывает деньги и кладет на прилавок последнюю двадцатидолларовую купюру. Мы с миссис Рамси обмениваемся многозначительными улыбками. Терпеть не могу, когда клиенты уходят хоть немного расстроенными, поэтому спешу заверить мистера Рамси, что он сделал прекрасный выбор: белые сосны дольше всего не осыпаются. Простоит до приезда внуков, и пылесосить не придется.

Едва мистер Рамси собирается убрать бумажник, как его супруга выхватывает его и отсчитывает мне десять долларов чаевых. Довольные, они уходят, хотя миссис Рамси не удерживается и отвешивает мужу добродушный шлепок, распекая его за скупость.

Смотрю на десятидолларовую купюру на прилавке, и у меня возникает идея. Мне редко перепадают чаевые, обычно покупатели благодарят ребят, что помогают им погрузить елку в машину.

Набираю эсэмэску Хизер: «Можно сегодня у тебя испечь печенье?» Наш трейлер вполне годится в качестве временного пристанища, но вот для кулинарных марафонов не подходит совершенно.

Хизер отвечает мгновенно: «Конечно!»

Я тут же отправляю сообщение Калебу: «Если завтра повезешь елку, я с тобой. И у меня есть что добавить к твоему подарку, помимо собственной дражайшей персоны. Спорим, ты никогда не использовал слово „дражайший“ в речи?»

Калеб отвечает через несколько минут: «Нет, не использовал. И да, можешь поехать со мной».

Я убираю телефон и тихонько улыбаюсь. Остаток дня и вечер провожу в предвкушении очередной встречи с Калебом. Но, подсчитывая выручку перед закрытием, я осознаю, что в этот раз дело может зайти куда дальше елки и печенья. Если мне уже сейчас так хорошо рядом с ним и я отдаю себе отчет в том, что наши отношения могут зайти еще дальше, мне нужно знать, что случилось с его сестрой. Он уже признал, что слухи, отнюдь не беспочвенны, но, зная его и принимая во внимание то, что я видела своими глазами, мне трудно представить, что все настолько плохо, как говорят некоторые.

По крайней мере, я надеюсь, что все не так уж плохо.

В день нашей встречи время тянется как будто вдвое медленнее. Накануне мы с Хизер допоздна болтали и пекли печенье по праздничному рецепту у нее дома. Девон, заглянувший на огонек, помог наносить глазурь и посыпку, а также продегустировал около дюжины наших изделий. Теперь, когда мне довелось пообщаться с ним лично, я не могу не согласиться, что его байки действительно могут усыпить кого угодно. Зато он отлично украшает выпечку. Это почти компенсирует отсутствие у него навыков общения.

Я заканчиваю объяснять покупателю градацию цен на наши деревья в зависимости от цвета повязанной на них ленточки. Когда мне удается ему втолковать, мои тяжелые веки на секунду смыкаются, и я ненадолго засыпаю, придерживаясь за ствол. Открыв глаза, я вижу на парковке фургон Калеба. Внезапно от моей сонливости не остается и следа.

Папа тоже видит фургон. Я вхожу в контору, а он уже ждет меня за кассой. В его волосах застряли еловые иголки.

— Все еще видишься с этим парнем? — спрашивает он. В его тоне недвусмысленный намек, и мне хочется сквозь землю провалиться от смущения.

Я смахиваю иголки с его рубашки.

— Его зовут Калеб, — отвечаю я, — и он не работает у нас, так что тебе его не отпугнуть. Кроме того, ты не можешь не признать, что он наш лучший покупатель.

— Сьерра… — Папа не договаривает, но я хочу, чтобы он знал: наше положение дел мне более чем известно.

— Нам осталась всего пара недель. Я знаю. Можешь не напоминать.

— Я просто не хочу, чтобы ты питала напрасные надежды, — отвечает он. — Не забывай, мы даже не уверены, вернемся ли на будущий год.

Я проглатываю комок в горле.

— Наверное, это прозвучит странно, — говорю я, — и я прекрасно понимаю, что на меня это непохоже, но… он мне нравится.

Папа вздрагивает, как будто я только что сообщила ему, что беременна. Он качает головой.

— Сьерра, будь…

— Осторожна? Ты эту избитую фразу не можешь вспомнить?

Он отводит глаза. Вся невысказанная ирония ситуации заключается в том, что они с мамой именно так и познакомились. На этом самом базаре.

Я выуживаю еще одну иголку из его шевелюры и целую его в щеку.

— Я всегда осторожна. Надеюсь, ты в курсе.

В контору входит Калеб и кладет на прилавок ценник от очередной елки.

— Сегодня кое-кому достанется настоящая красавица, — говорит он. — Я ее еще в прошлый раз заприметил.

Папа улыбается, приветливо похлопывает его по плечу и уходит, не говоря ни слова.

— Это значит, ты начинаешь ему нравиться, — поясняю я и достаю из-под прилавка жестянку для печенья, изображающую сани. Калеб удивленно поднимает брови.

— Не пускай слюнки. Это печенье отправится по адресу вместе с елкой.

— Погоди, ты это для сегодняшней семьи испекла? — Клянусь, его улыбка освещает всю контору.

После того как елка и печенье доставлены по адресу, Калеб интересуется, не хочу ли я отведать лучших блинчиков в городе. Я соглашаюсь, и он везет меня в круглосуточную закусочную. Судя по всему, последний ремонт здесь делали где-то в середине 1970-х. С десяток столиков, освещенных оранжевым светом ламп, длинный ряд окон. Кроме нас в кафе еще двое посетителей, они сидят в противоположном конце зала.

— Может, сначала нужно сделать прививку от столбняка? Прежде, чем поесть здесь? — спрашиваю я.

— Это единственное место в городе, где подают блинчики с твою голову величиной, — отвечает он. — Только не говори, что не мечтала об этом всю жизнь.

К барной стойке скотчем приклеена написанная от руки записка: «Пожалуйста, занимайте любой свободный столик». Калеб проводит меня к столику у окна, лавируя между елочных украшений, подвешенных к потолку на рыболовной леске. Мы садимся на диванчики с зеленой виниловой обивкой, видавшей лучшие времена, причем в прошлом веке. Заказав «знаменитые на весь мир блинчики», я складываю руки на стол и смотрю на него. Он теребит крышку большой бутыли с кленовым сиропом рядом с подставкой для салфеток: открывает и закрывает, открывает и закрывает.

— Марширующего оркестра нет, — начинаю я. — Если решишь поговорить, я прекрасно тебя услышу.

Он перестает терзать бутылку и откидывается на спинку дивана.

— Ты правда хочешь обо всем узнать?

По правде говоря, я не знаю. Он в курсе, что до меня дошли слухи. Может быть, в них не было ни слова правды. И если правда лучше, чем сплетни, он должен ухватиться за этот шанс и рассказать мне все сейчас.

Он ковыряет заусенец на большом пальце.

— Для начала скажи, почему ты до сих пор не воспользовался новой расческой. — Он не смеется над моей шуткой, но, надеюсь, понимает, что я пытаюсь его разговорить.

— Вообще-то, я причесывался утром, — отвечает он и проводит рукой по волосам. — Наверное, расческа досталась бракованная.

— Это вряд ли.

Он делает глоток воды. Несколько секунд молчит, а потом спрашивает:

— А можешь сначала сказать, что ты слышала?

Я закусываю нижнюю губу, раздумывая, как бы поделикатнее это преподнести.

— Слово в слово? Что ж, мне сказали, что ты напал на сестру с ножом.

Он закрывает глаза. И едва заметно начинает раскачиваться вперед-назад.

— А еще что?

— Что она больше здесь не живет. — Мне почему-то неловко даже смотреть на нож для масла, который лежит рядом с ним на салфетке.

— Она живет в Неваде, — отвечает он, — с нашим отцом. В этом году переходит в старшую школу[13].

Он поглядывает в сторону кухни, наверное, надеясь, что наш разговор прервет официантка. А может, наоборот, хочет, чтобы нам никто не помешал.

— А ты, значит, живешь с мамой, — говорю я.

— Да, — отвечает он. — Но поначалу, естественно, все было иначе.

Официантка ставит на стол две пустые кружки и наливает нам кофе. Мы берем с подноса сливки и пакетики с сахаром.

Калеб помешивает свой кофе и продолжает:

— Когда мои родители разошлись, маме было очень тяжело. Она сильно похудела, постоянно плакала — в такой ситуации это, наверное, обычное дело. Мы с Эбби оставались с ней, пока решались дела с разводом.

Он делает глоток. Я беру свою кружку и дую на горячий кофе.

— Нам с Эбби наняли собственного адвоката, так иногда поступают при разводе. — Он делает еще один глоток и смотрит в свою чашку, держа ее двумя руками. — Тогда-то все и началось. Я сказал, что мы должны остаться с мамой. И убедил Эбби, что именно это нам и нужно. Что мы нужны маме, а папа справится и без нас.

Я делаю глоток, а он по-прежнему смотрит в свою чашку.

— Но я оказался не прав, — продолжает Калеб. — Думаю, я догадывался, что у него не все в порядке, просто надеялся, что он найдет в себе силы. Наверное, если бы я видел его каждый день, такого же сломленного и несчастного, как мама, то предпочел бы остаться с ним.

— Но как ты понял, что с ним не все в порядке? — спрашиваю я.

Официантка ставит перед нами тарелки. Блинчики действительно размером с мою голову, но уже ничто не способно сделать наш разговор легким. А ведь Калеб, наверное, надеялся на более веселое времяпровождение, когда вез меня сюда. И все же, теперь нам есть чем заняться, помимо этого непростого разговора. Я поливаю блинчик сиропом и при помощи вилки и ножа для масла разрезаю его пополам.

— До того, как родители разошлись, в нашей семье было принято устраивать настоящее рождественское безумие, — продолжает он. — Мы веселились на всю катушку: украшали ли дом или же участвовали во всяких церковных мероприятиях. Бывало, даже пастор Том ходил с нами колядовать. Но когда папа переехал в Неваду, все для него как будто прекратилось. Мы приезжали к нему в гости в темный, унылый дом. Там не только не было рождественских гирлянд, там даже половина обычных лампочек перегорела. Даже спустя несколько месяцев после переезда он так и не распаковал коробки.

Он едва прикасается к еде, все время глядя в тарелку. И мне уже хочется сказать, что можно больше не рассказывать… Что бы там ни случилось, мне нравится Калеб, который сидит сейчас передо мной.

— После нашей первой поездки в Неваду Эбби без конца меня доставала. Она злилась на меня из-за того, что папа тяжело переносит расставание, и из-за того, что я заставил ее выбрать маму. Она никак не успокаивалась. Все время повторяла: «Смотри, до чего ты его довел!»

Мне хочется сказать, что дети не несут ответственности за поступки своих родителей, но Калеб наверняка и сам это понимает. И их мама, должно быть, сотни раз ему об этом говорила. По крайней мере, надеюсь, что так и было.

— Сколько лет тебе было? — спрашиваю я.

— Я тогда учился в восьмом классе. А Эбби в шестом.

— Прекрасно помню себя в шестом классе, — отвечаю я. — Ей, наверное, просто трудно было свыкнуться с переменами в вашей жизни.

— Но в том, что ей трудно свыкнуться, она винила меня. И я винил себя — ведь в чем-то она была права. Но я был в восьмом классе. Откуда мне было знать, как сделать лучше для всех?

— Да и не получилось бы лучше для всех.

Впервые за все это время Калеб поднимает глаза. Он пытается улыбнуться, и, хотя улыбка почти незаметна, мне кажется, что теперь он верит: я действительно хочу во всем разобраться.

Не поднимая рук, он наклоняется к кружке и делает глоток. Я еще не видела его таким ранимым.

— Мы с Джеремайей дружили много лет. Он был моим лучшим другом. Он знал, как Эбби наседает на меня из-за всей этой истории. И называл ее Злой Ведьмой Запада[14].

— Какой хороший друг, — отмечаю я и отрезаю себе еще кусочек.

— Но он говорил это ей в лицо, и, естественно, она еще больше бесилась. — Он начинает смеяться, но осекается и смотрит в окно. Его отражение в темном стекле кажется таким отстраненным. — И вот однажды я сорвался. У меня просто больше не хватило сил выслушивать обвинения, и я сорвался.

Я поддеваю вилкой кусочек блинчика, истекающий сиропом, но так и застываю на полпути.

— Что это значит?

Он смотрит на меня. Видно, что воспоминания о том событии будят в нем лишь боль и скорбь. Гнев же давно утих.

— Я больше не мог это слышать. Не знаю, как еще объяснить. Однажды она начала кричать на меня, орала все то же самое, что и всегда: я испортил жизнь отцу, ей и матери. И что-то во мне… переключилось. — Его голос дрожит. — Я бросился на кухню и схватил нож.

Моя вилка застыла над тарелкой, а я не свожу с него глаз.

— Она услышала это, кинулась в свою комнату, — продолжает он. — А я побежал за ней.

Он держит кружку в одной руке, а другой рассеянно сворачивает салфетку и накрывает ею нож для масла. Возможно, он делает это бессознательно. Неясно, о ком он больше беспокоится: о себе или обо мне.

— Она забежала в комнату, захлопнула дверь, и… — Он откидывается на спинку дивана, закрывает глаза и кладет руки на колени. Салфетка разворачивается. — Я несколько раз ударил ножом ее дверь. Я не хотел причинить сестре зла. Никогда бы не причинил. Но эта дверь… я просто не мог остановиться. Я слышал, как Эбби кричала, как плакала в трубку маме. В конце концов я бросил нож и просто сполз на пол.

— О боже, — шепчу я, а может, только думаю, что шепчу.

Он поднимает голову. Глаза умоляют меня понять его.

— Так значит, это правда, — говорю я.

— Сьерра, клянусь, ничего подобного со мной не случалось ни до, ни после. И я бы никогда ее не ударил. Я даже не посмотрел, заперла ли она дверь — я не собирался врываться в комнату. Мне просто нужно было показать ей, что мне тоже больно. За всю свою жизнь я никогда никого не ударил.

— И все же я не понимаю, зачем ты это делал, — отвечаю я.

— Думаю, мне хотелось ее напугать, — говорит он. — Но не более того. И мне это удалось. Я и сам испугался. И мама тоже.

Мы молчим. Я крепко сжимаю ладони между коленей. Все мое тело сжалось, как кулак.

— И тогда Эбби переехала к отцу, а я остался здесь пожинать плоды и слушать, как шушукаются у меня за спиной.

Я не могу вздохнуть. У меня в голове не укладывается, что Калеб, которого я знаю, с которым мне так нравится быть рядом, и этот сломленный парень передо мной — один и тот же человек.

— Вы с ней по-прежнему видитесь? С сестрой?

— Когда я приезжаю к отцу или она навещает нас. — Он смотрит в мою тарелку и, должно быть, замечает, что за последние несколько минут я не проглотила ни кусочка. — Мы уже почти два года ходим к семейному психологу, когда она гостит у нас. Она говорит, что все понимает и простила меня, и мне кажется, это от чистого сердца. У нее добрая душа. Она бы тебе понравилась.

Наконец я подношу вилку ко рту. Есть уже расхотелось, но я не знаю, что сказать.

— В глубине души я надеюсь, что она передумает и вернется, но первым никогда не попрошу ее об этом, — продолжает он. — Она сама должна захотеть. В Неваде ей нравится. У нее там новая жизнь, новые друзья. Если и есть что-то хорошее во всей этой ситуации, так это то, что папа теперь не один.

— Не обязательно выискивать что-то хорошее в каждой ситуации, — замечаю я. — Но я рада, что тебе это удалось.

— Но все это очень сильно повлияло на маму. Ведь из-за меня — на этот раз уже точно из-за меня — уехала ее родная дочь. Мама не видит, как она растет, и это моя вина. Мне с этим жить.

Он крепко стискивает зубы, и я вдруг понимаю, что он пролил немало слез. Я обдумываю все, что он мне рассказал. Как тяжело было ему, его маме, его сестре. Наверное, его признание должно было бы меня отпугнуть, но мне совсем не страшно. Потому что я знаю: Калеб никому не причинит вреда. Каждая минута, проведенная с ним, убеждает меня в этом.

— А почему разошлись твои родители? — спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

— Я многого не знаю, но мама как-то обмолвилась, что ей всегда приходилось ходить при отце на цыпочках, что она вечно ждала упреков в свой адрес. Когда они были вместе, она все время копалась в себе, пытаясь понять, что же с нею не так.

— А сестра? — спрашиваю я. — Отец к ней так же относится?

— Пусть попробует, — говорит Калеб и, наконец, смеется. — Эбби сразу ему все выскажет. Стоит ему отпустить хоть одно замечание по поводу того, как она одета, и он услышит в ответ целую лекцию о двойных стандартах. В итоге ему же придется извиняться и брать свои слова обратно!

Теперь и я смеюсь.

— Мне бы точно твоя сестра понравилась.

К столику подходит официантка и наливает нам еще кофе. Я замечаю, что на лбу Калеба снова залегли тревожные морщинки.

— Спасибо, — благодарит он официантку. Когда та уходит, я спрашиваю:

— А при чем тут Джеремайя?

— Он был у нас, когда все это произошло, — отвечает Калеб и снова смотрит в окно, — и испугался не меньше нашего. Он пошел домой и рассказал все родителям — и правильно, так и нужно было сделать. Но его мама решила, что нам нельзя больше общаться.

— И до сих пор не разрешает?

Он едва касается стола кончиками пальцев.

— Винить ее нельзя. Я-то знаю, что не опасен для окружающих, но она защищает своего сына.

— Ей кажется, что она его защищает, — возражаю я. — А это большая разница.

Он перестает смотреть в окно и, прищурившись, начинает изучать стол.

— Но ей не стоило рассказывать об этом другим родителям — и вот в этом ее вина, — продолжает он. — Из-за нее я стал тем, кого лучше избегать. То, что ты узнала обо всем спустя столько лет — исключительно ее заслуга. И, не стану врать, это обидно. Очень.

— Я вообще не должна была об этом узнать, — киваю я.

— К тому же она сильно сгустила краски, — продолжает Калеб. — Видимо, чтобы другие родители не подумали, будто она перегнула палку. Поэтому ребята вроде Эндрю до сих пор считают меня психопатом с ножом.

Тут я впервые замечаю, как злит его эта ситуация.

Калеб закрывает глаза и поднимает руку.

— Забудь о том, что я только что сказал. Ты не должна осуждать Джеремайю и его родителей. Я же не знаю точно, переврала ли его мать эту историю. Может, просто со временем слухи стали обрастать новыми подробностями.

Я вспоминаю предостережение Хизер. Рэйчел и Элизабет, раскрывших рты, когда я обо всем им рассказала. Они отреагировали мгновенно. У них сразу сложилось свое мнение, а ведь они даже не выслушали Калеба.

— Но даже если слух распустила она, какая разница, — отмахивается Калеб. — У нее были на то причины. У всех есть причины. То, что я натворил, то, что вызвало эти слухи, никуда не денется.

— Все равно это несправедливо, — возражаю я.

— Уже много лет, проходя по школьным коридорам или по улицам города, когда кто-то из знакомых молча смотрит на меня — даже если этот взгляд ничего не выражает, — я задаюсь вопросом: что они слышали? Что думают обо мне?

Я качаю головой.

— Калеб, мне очень жаль.

— И самое дурацкое во всей этой ситуации то, что мы с Джеремайей могли бы остаться друзьями. Он был там и все видел. Да, он перепугался, но он знал меня достаточно хорошо и понимал, что я никогда не причиню вреда Эбби, — говорит он. — Просто вся эта история слишком затянулась. Я был моложе, чем Эбби сейчас, когда все произошло.

— Неужели его мать все еще переживает из-за того, что ее вполне взрослый сын будет общаться с тобой? — спрашиваю я. — Без обид, но он же выше тебя на полголовы!

Калеб смеется.

— Переживает. И его сестра тоже. Кассандра ходит за ним по пятам. Когда Джеремайя пытается по-дружески со мной заговорить, она тут же его утаскивает.

— И тебя это не тревожит?

Он смотрит на меня пустым взглядом.

— Люди думают, что хотят. Мне пришлось с этим смириться, — отвечает он. — Я мог бы бороться, но это очень выматывает. Мог бы обижаться, но тогда бы сам мучился. Поэтому я занял позицию «им же хуже».

Как бы он ни убеждал себя в обратном, я вижу, что эта ситуация все еще выматывает и мучает его.

— Ты прав — им же хуже, — соглашаюсь я. Потом тянусь через стол и беру его за руки. — Ты наверняка ждешь от меня более красивых слов, но я просто скажу: ты классный парень, Калеб.

Он улыбается.

— Ты тоже классная, Сьерра. Не каждая девчонка отнеслась бы ко мне с таким пониманием.

Пытаюсь обратить все в шутку.

— А сколько девчонок тебе надо?

— И это еще одна проблема, — его улыбка снова исчезает. — Мало того, что мне придется рассказать девушке о своем прошлом, если она, конечно, еще о нем не слышала. Мне придется объяснять все и ее родителям. Если они отсюда, слух рано или поздно дойдет и до них.

— И много раз приходилось объяснять?

— Нет, — отвечает он. — Я ни с кем не был так долго, чтобы возникло желание раскапывать эту историю.

Я замираю. Так значит, со мной это желание возникло? Он это хотел сказать?

Я убираю руки.

— Ты поэтому мной заинтересовался? Потому что я скоро уезжаю?

Он опускает плечи и откидывается на спинку.

— Ты правда хочешь знать?

— Кажется, сегодня у нас в меню только правда.

— Да, сначала я думал, что получится обойтись без драм и просто хорошо провести время.

— Но потом слух дошел и до меня, — продолжаю я. — Ты узнал об этом, но продолжал приезжать.

Я замечаю, что он с трудом сдерживает улыбку.

— Думаю, все решилось в тот момент, когда ты произнесла слово «взаимоприемлемый». — Он кладет руки на середину стола ладонями вверх.

— Точно, так все и было. — Я прикрываю их сверху своими. На сердце у нас обоих становится легко.

— И еще ты даешь мне отличную скидку, — говорит он, улыбаясь, как мальчишка.

— Ах, так вот почему ты продолжаешь со мной общаться? А если я выставлю полную цену?

Он откидывается на спинку дивана, и я понимаю, что он размышляет, дразнить меня дальше или нет.

— Тогда, видимо, придется платить, как и все.

Я поднимаю бровь.

— Значит, дело все-таки во мне?

Он проводит большими пальцами по моим костяшкам.

— Да, видимо, дело все-таки в тебе.

Глава тринадцатая

Я пристегиваюсь, и Калеб заводит мотор. Выезжаем с парковки перед закусочной, и он говорит:

— Теперь твоя очередь. С удовольствием послушал бы историю о том, как ты слетала с катушек.

— Я? — отвечаю я. — О, у меня всегда все под контролем.

Я шучу, и он догадывается об этом — вижу по его улыбке.

Мы молча выезжаем на шоссе. Свет фар встречных автомобилей бьет в глаза, и я перевожу взгляд на внушительный силуэт Кардиналз-Пик, возвышающийся над городом. Потом смотрю на Калеба и вижу то его силуэт, то счастливое лицо в свете фар; и вдруг — в очередной раз, когда мимо проезжает машина, — замечаю тревогу на его лице. Неужели он думает, что теперь я начну относиться к нему иначе?

— Я так много чего тебе рассказал, — произносит он.

— Что можно использовать против тебя? — спрашиваю я.

Он не отвечает, и я немного огорчена: неужели он думает, что я на такое способна? Может, мы оба слишком плохо друг друга знаем и потому сомневаемся?

— Я никогда не сделала бы ничего подобного, — говорю я. Теперь ему решать — верить мне или нет.

Мы проезжаем еще километра полтора, и лишь тогда он отвечает:

— Спасибо.

— Мне кажется, тебе не раз ставили в упрек то, что произошло, — замечаю я.

— Поэтому я и перестал говорить людям правду, — отвечает он. — Пусть верят во что хотят. Надоело объяснять. Единственные, кому я что-то должен — Эбби и мама.

— Мне ты тоже не обязан был рассказывать, — замечаю я. — Можно было бы…

— Я знаю, — перебивает Калеб. — Но тебе я хотел рассказать.

Остаток пути мы проводим в тишине, но я надеюсь, что ему стало легче. После честного разговора с друзьями, каким бы он ни был тяжелым, я всегда чувствую, что на душе полегчало. Это потому, что я доверяю им. А Калеб может довериться мне. И если его сестра говорит, что готова простить его, какие могут быть обиды с моей стороны? Тем более что я знаю, как сильно он обо всем сожалеет.

Мы сворачиваем на парковку у елочного базара. Иллюминация в виде снежинок по периметру выключена, но фонари горят — мы оставляем их включенными по соображениям безопасности. Свет в трейлере не горит; шторы задернуты.

— Пока ты не уехал, — говорю я, — есть еще кое-что, о чем мне нужно знать.

Не глуша мотор, он поворачивается ко мне.

— Ты поедешь к Эбби и отцу накануне Рождества?

Он опускает голову, но на его губах появляется улыбка. Он знает, что я задаю этот вопрос потому, что не хочу, чтобы он уезжал.

— В этом году Эбби приедет к нам, — отвечает он.

Мне совсем не хочется скрывать свою радость, но все же делаю над собой усилие, чтобы не запрыгать от счастья.

— Я рада, — отвечаю я.

Он смотрит на меня.

— К отцу я поеду на весенних каникулах.

— А ему не одиноко будет в Рождество?

— Конечно, немного, — отвечает он. — Но теперь, когда Эбби живет с ним, хочешь — не хочешь, а без праздничного настроения никуда. В эти выходные она тащит его за елкой.

— Вихрь, а не девчонка, — говорю я.

Калеб смотрит вперед.

— Я планировал, что в следующем году мы будем готовиться к празднику вместе, — говорит он, — но теперь не знаю. Мне кажется, я не захочу уезжать отсюда до самого Рождества.

— Из-за мамы?

С каждой секундой, проходящей в молчании, я чувствую, как почва все больше уходит у меня из-под ног. Неужели он пытается сказать, что хотел бы остаться из-за меня? Мне хочется спросить его — и надо бы спросить, — но я трушу. Если он скажет «нет», я буду чувствовать себе дурой, что осмелилась предположить такое. А если «да», придется рассказать ему, что в следующем году все может быть совсем иначе.

Он выходит на прохладный ветерок и подходит к моей двери. Берет меня за руку и помогает выйти. Несколько секунд мы стоим совсем близко и держимся за руки. В эти мгновения я понимаю, что еще ни один парень не казался мне таким близким. Хотя мне и осталось здесь совсем недолго. Хотя я и не знаю, вернусь ли сюда на следующий год.

Я прошу его приехать завтра. Он обещает быть. Отпускаю его руку и иду к трейлеру, надеясь, что тишина успокоит мой мятущийся разум.

В последний день перед началом зимних каникул я по традиции иду в школу вместе с Хизер. Все это началось три года назад, когда во время очередного киномарафона мы с нею поспорили, пустят ли меня в класс. Моя мама позвонила директрисе, и оказалось, что та когда-то была моей учительницей в начальной школе, и помнит меня с тех пор, когда я посещала занятия каждую зиму. Она не стала возражать. «Сьерра — хорошая девочка», — сказала она.

Хизер подводит глаза, глядя в маленькое зеркало, приклеенное на дверцу ее шкафчика.

— И ты спросила его об этом, когда вы ели блинчики? — уточняет она.

— Гигантские блинчики, — отвечаю я. — Рэйчел же сказала, что это надо сделать в общественном месте, вот я и…

— И что он сказал?

Я прислоняюсь к соседнему шкафчику.

— От меня ты это не услышишь. Просто дай ему шанс, ладно?

— Я и так уже отпускаю тебя с ним без присмотра. По-моему, это и значит «давать ему шанс». — Она закручивает тюбик с подводкой. — Когда мне сказали, что вы вдвоем разъезжаете по городу и раздаете бесплатные елки, как Санта-Клаус и его женушка, то решила, что слухи о Калебе, должно быть, сильно преувеличены.

— Спасибо.

Хизер закрывает шкафчик.

— Итак, теперь, когда вы официально вместе, позволь напомнить, зачем я затеяла всю эту катавасию с романом на каникулы.

В конце шумного коридора в кругу приятелей стоит Девон.

— Перестала дуться из-за Королевы Зимнего бала? — спрашиваю я.

— О, поверь, я заставила его валяться у меня в ногах! — отвечает она. — Долго. А теперь только взгляни на него! Вот почему он не здесь, не рядом со мной? Вот если бы я ему действительно нравилась…

— Ну хватит, — прерываю ее я. — Ты себя послушай. Сначала ты хочешь с ним расстаться, но говоришь, что в праздники этого сделать нельзя. А теперь, когда он не уделяет тебе внимания, еще и расстраиваешься!

— Я не рас… Погоди, дуться и расстраиваться — одно и то же?

— Да.

— Ладно. Значит, расстраиваюсь.

Теперь все ясно. Истинная причина вовсе не в том, что Девон — зануда. Просто Хизер нужно чувствовать себя желанной.

Хизер ведет меня по коридору на следующий урок. На нас все смотрят: ученики и учителя, которые меня не знают, и те, что узнают меня, вспомнив, какой сейчас месяц.

— Вы с Девоном вместе все время, — замечаю я, — и я в курсе, что вы зря время не теряете. Но догадывается ли он, как сильно он тебе нравится?

— Догадывается, — кивает она. — Но нравлюсь ли ему я — не знаю. То есть он, конечно, утверждает, что нравлюсь. Звонит каждый вечер, но все время говорит только про свою воображаемую футбольную команду и больше ни о чем важном. Например, ни разу не спросил, что бы мне хотелось в подарок на Рождество.

Мы заходим в класс английского. Учитель узнает меня, улыбается и показывает на стул, который кто-то уже придвинул к парте Хизер.

Раздается последний звонок, и вместе с ним в класс входит Джеремайя и садится за парту прямо перед нами. У меня сердце екает: я вспоминаю его грустное лицо, когда он заметил Калеба на параде.

Учитель включает смартборд[15], и тут Джеремайя поворачивается ко мне.

— Значит, ты — новая подружка Калеба? — Какой у него, оказывается, звучный голос.

Я на мгновение цепенею и чувствую, как заливаюсь краской.

— Это кто сказал?

— Городок у нас маленький, — отвечает он. — И я знаком с ребятами из бейсбольной команды. Твой папа у них своего рода легенда.

Я закрываю лицо руками.

— О, боже.

Он смеется.

— Да ничего. Я рад, что вы с Калебом встречаетесь. Это же просто идеально.

Опускаю руки и внимательно на него смотрю. Учитель рассказывает что-то о «Сне в летнюю ночь»[16], настраивая компьютер, и все вокруг шелестят тетрадями. Я склоняюсь ближе и шепотом спрашиваю:

— Почему идеально?

Джеремайя чуть поворачивает голову.

— Из-за этой его затеи с елками. А ты работаешь на елочном базаре. Здорово же.

Хизер шикает на меня:

— Мне сейчас из-за вас попадет. Кому-то, между прочим, здесь еще учиться.

Я как можно тише спрашиваю:

— А ты почему с ним перестал общаться?

Джеремайя долго изучает парту, а потом поворачивается вполоборота, уткнувшись подбородком в плечо.

— Он рассказал, что мы раньше дружили?

— Он мне много чего рассказал, — отвечаю я. — Он же хороший парень, Джеремайя.

Взгляд Джеремайи упирается в стену.

— Все очень сложно.

— Правда? — спрашиваю я. — Это ты так считаешь или твои родители?

Он вздрагивает, а потом смотрит на меня, и во взгляде его читается: да кто она такая вообще?

Интересно, что бы сказали мои родители, узнав про срыв Калеба, пусть даже это и случилось много лет назад. Сколько я себя помню, они всегда твердили о том, как важно уметь прощать, и верить в то, что люди меняются. Мне бы хотелось надеяться, что на этот раз они не отступились бы от своих слов… Но во всем, что касается меня и тех, кто мне нравится, их реакция непредсказуема.

Мы с Хизер переглядываемся, и я виновато пожимаю плечами. Но другого шанса поговорить с Джеремайей у меня может и не быть.

— А ты обсуждал это с ними? — спрашиваю я.

— Они не хотят, чтобы у меня были проблемы, — отвечает он.

Меня ужасно огорчает — и возмущает, — что его родители, да кто угодно, считают Калеба проблемой.

— Но если бы это зависело только от тебя, вы бы общались по-прежнему?

Он снова смотрит на стену, на учителя, колдующего над компьютером. А потом поворачивается ко мне.

— Я был там. Я видел, как все произошло. Калеб был зол, как черт, но не думаю, что он бы причинил ей вред.

— Не думаешь? — спрашиваю я. — Ты знаешь, что он на это неспособен.

Он сидит, вцепившись в края парты.

— Ничего я не знаю, — бубнит он. — А тебя там не было.

Эти слова ударяют меня, как пощечина. Значит, дело не только в его родителях; он тоже сомневался, и он прав — меня там не было.

— Значит, ни один из вас просто не может сделать шаг навстречу, да?

Хизер постукивает меня по руке, и я отодвигаюсь от него. Весь урок Джеремайя глядит на чистую страницу в тетради, но так и не пишет ни слова.

Я замечаю Калеба только после уроков. Он выходит из математического крыла с Луисом и Брентом. Похлопав друг друга по плечам, они расходятся в разные стороны. Увидев меня, он улыбается и подходит.

— Ты знаешь, большинство людей отдали бы что угодно, лишь бы не ходить в школу, — шутит он. — Как прошел день?

— Случилось много интересного, — я прислоняюсь к стене в коридоре. — Я знаю, что ты наверняка никогда не использовал в речи слово «событийный», но мой день можно охарактеризовать именно так.

— Нет, не использовал, — соглашается он, встает рядом у стены, достает телефон и что-то набирает. — Посмотрю-ка в словаре.

Я смеюсь и тут замечаю Хизер. Она идет к нам. Девон отстает от нее на несколько шагов; он говорит по телефону.

— Мы едем в центр, — сообщает она, — за покупками. Хотите с нами?

Калеб смотрит на меня.

— Решай. Я сегодня не работаю.

— Конечно! — соглашаюсь я и поворачиваюсь к Калебу. — Пусть Девон сядет за руль. А ты пока посмотришь, что значит слово дня.

— Будешь дразниться — не угощу мятным мокко, — грозится он. А потом, ничуть не смущаясь, берет меня за руку, и мы выходим на улицу вслед за друзьями.

Глава четырнадцатая

Калеб отпускает мою руку лишь затем, чтобы распахнуть передо мной заднюю дверцу машины Девона. Я сажусь, он закрывает дверь и заходит с другой стороны. Усевшись на пассажирское сиденье, Хизер поворачивается ко мне и многозначительно улыбается.

Я нахожу для нее единственный подходящий ответ:

— Заткнись.

Она начинает шевелить бровями, и я чуть не покатываюсь со смеху. Но я так благодарна ей за то, что она перестала цепляться к Калебу. А может, она просто рада, что мы составили им с Девоном компанию.

Калеб садится в машину и спрашивает:

— Ну, что вам нужно купить?

— Подарки на Рождество, — отвечает Девон, заводит мотор и поворачивается к Хизер. — Кажется. Подарки ведь, да?

Хизер закрывает глаза и начинает биться лбом об оконное стекло.

Надо протянуть бедняге Девону руку помощи.

— Ясно, но кому ты будешь покупать подарок, Девон?

— Родителям, наверное, — отвечает он. — А ты?

Оказывается, все намного сложнее, чем я думала. Меняю тактику:

— Хизер, а если бы ты могла выбрать любой подарок на Рождество, что бы ты выбрала? Что угодно.

Хизер сразу понимает, к чему я клоню — она же не настолько бестолковая, как Девон.

— Отличный вопрос, Сьерра. Знаешь, я не из тех, кто многого просит, поэтому…

В этот момент Девон принимается настраивать радиоканалы. Мне стоит больших усилий, чтобы сдержаться и не пнуть его кресло. Калеб смотрит в окно, еле сдерживая смех. Хорошо хоть он понимает, в чем дело.

— Поэтому — что? — обращаюсь я к Хизер.

Та сверлит Девона гневным взглядом.

— Хотелось бы просто какой-нибудь знак внимания, например, провести целый день, занимаясь любимыми делами: посмотреть кино, сходить погулять, может, подняться на Кардиналз-Пик и устроить пикник… Что-нибудь настолько простое, чтобы даже идиоту это было под силу.

Девон опять переключает станцию. Теперь мне хочется треснуть прямо по его тупой головушке, но он за рулем, а жизни других пассажиров в этой машине мне небезразличны.

Калеб наклоняется вперед и кладет руку Девону на плечо, поглядывая на Хизер.

— Здорово, Хизер. Может, кто-то действительно подарит тебе такой день.

Девон смотрит на Калеба в зеркало заднего вида.

— Что это ты меня трогаешь?

Хизер придвигается к нему вплотную и чуть ли не кричит в лицо:

— Мы говорим о том, что я хотела бы получить на Рождество, Девон!

Девон улыбается.

— Ароматическую свечку? Ты их просто обожаешь!

— Весьма наблюдательно, — отвечает она, откидываясь в кресле. — И правда, у меня ими только стол и комод заставлены.

Девон улыбается, похлопывает ее по колену и смотрит на дорогу.

Мы с Калебом начинаем тихо смеяться, но потом не можем сдержаться и покатываемся от хохота. Я падаю ему на плечо, вытирая слезы. Потом и Хизер начинает смеяться… чуть-чуть. И даже Девон, хоть я и не понимаю, почему.

Каждую зиму одна пожилая пара открывает в городе маленькую свечную лавочку. Она работает только в праздники и всегда находится в разных местах — в помещении какого-нибудь магазинчика, который бы иначе простаивал в праздники. Хозяева живут в городе постоянно, но их свечное предприятие работает в том же режиме, как и наш елочный базар — со Дня Благодарения до Рождества. Нарядно украшенные полки и столики сплошь уставлены ароматическими и декоративными свечами с сосновыми шишками, блестками и другими украшениями, добавленными в воск. Но главное, что привлекает прохожих, — сам процесс изготовления свечей, который можно наблюдать в витрине.

Сегодня хозяйка лавочки сидит на табуретке, а вокруг расставлены разноцветные мисочки с расплавленным воском. Чтобы сделать свечу, она раз за разом окунает фитиль в воск — сначала в красный, потом в белый. Свеча становится все толще и толще. Женщина наносит последний — белый — слой воска и подвешивает свечу на крючок за специальную петельку на фитиле. Теперь она надрезает ножом еще теплый воск и отделяет, словно кожуру, широкую полоску, обнажая многочисленные красно-белые слои под нею. Она оставляет снизу пару сантиметров, останавливается, подхватывает только что срезанную ленту и обвивает ее вокруг свечи. Срезает еще одну, оборачивает, и еще, и вот свеча готова.

Я могла бы смотреть на это часами.

Но Калеб прерывает мою медитацию.

— Какая тебе больше нравится? — спрашивает он и сует мне под нос две свечи. У одной на упаковке нарисован кокос, у второй — клюква.

— Не знаю. Я уже ничего не чувствую. Мне кажется, они пахнут одинаково.

— Не может быть. Клюква и кокос пахнут совершенно по-разному. — И он снова подносит к моему носу свечи: сначала одну, потом другую.

— Найди свечку с корицей, — говорю я. — Мне нравится корица.

Он открывает рот в притворном ужасе.

— Сьерра, корица — примитивный аромат. Все любят корицу! Тебе нужно попробовать более сложные композиции!

— Неужели? — с усмешкой говорю я.

— Уверен. Жди здесь.

Я вновь попадаю под гипнотическое воздействие процесса изготовления свечей, но снова появляется Калеб и приносит еще одну свечку. Он прикрывает рукой картинку на упаковке. Воск в баночке темно-красного цвета.

— Закрой глаза, — велит он. — Сосредоточься.

Я снова закрываю глаза.

— Ну, чем пахнет? — спрашивает он.

Моя очередь смеяться.

— Кем-то, кто недавно почистил зубы и теперь дышит мне в лицо.

Он толкает меня под локоть, и я делаю глубокий вдох. А потом открываю глаза, и наши взгляды встречаются. Он стоит совсем близко. Голос слабеет, и я почти шепотом спрашиваю:

— Что это? Мне нравится.

Он улыбается.

— Немного мяты, немного хвои. И, кажется, немного шоколада. — Надпись на этикетке выведена красивыми золотыми буквами: «Рождественский сюрприз». Калеб закрывает баночку. — Напоминает мне о тебе.

Я облизываю пересохшие губы.

— Хочешь, я тебе ее куплю?

— Даже не знаю, — полушепотом отвечает он. Наши лица разделяет всего несколько сантиметров. — Если я зажгу ее в своей комнате, то сойду с ума.

— Эй, ребята! — прерывает нас Девон. — Мы с Хизер хотим сфотографироваться с Сантой на площади. Пойдете с нами?

Однако Хизер, похоже, замечает, что у нас с Калебом особенный момент, и решает, что нам мешать не стоит. Она хватает Девона за руку и тащит к выходу.

— Оставь их. Потом встретимся.

— Нет, мы пойдем с вами, — говорит Калеб.

Он протягивает руку, и я беру ее. Мне бы, конечно, хотелось скрыться вместе с ним где-нибудь, где нас бы никто не потревожил. Но теперь придется идти и фотографироваться у незнакомого дядьки на коленях.

Очередь на площади тянется от пряничного домика Санты через дворик и наполовину огибает фонтан желаний со статуей медведя, склонившегося к воде.

Девон бросает монетку, и та падает медведю в лапу.

— Загадайте желание! — кричит он.

Девон и Калеб о чем-то беседуют, а Хизер наклоняется ко мне.

— Похоже, вам двоим хотелось, чтобы вас не трогали.

— Рождество тем и славится, что тебя окружают — буквально осаждают — родные и близкие, — отвечаю я.

И вот, наконец, мы у двери пряничного домика. Упитанный паренек в костюме эльфа провожает моих друзей к Санта-Клаусу. Тот сидит на исполинском троне, обитом красным бархатом. Хизер и Девон, прижимаясь друг к дружке, усаживаются к нему на колено. У Санты настоящая белоснежная борода. Он обнимает их, как маленьких детишек. Это мило, хоть и выглядит по-дурацки. Я прижимаюсь к Калебу, и он обнимает меня.

— Раньше я любил фотографироваться с Сантой, — говорит он. — Родители наряжали нас с Эбби в одинаковые рубашки, а потом печатали с этой фотографией рождественские открытки.

Радуют ли его эти воспоминания сейчас или печалят?

Он смотрит мне в глаза и касается пальцем моего лба.

— Вижу, как крутятся колесики у тебя в голове. Да, мы можем говорить о моей сестре.

Я улыбаюсь и утыкаюсь лбом в его плечо.

— Но спасибо тебе, — добавляет он. — Я рад, что ты пытаешься меня понять.

Девон и Хизер подходят к кассе, за которой стоит другой эльф. Теперь мы садимся к Санте на колени. Калеб достает из кармана фиолетовую расческу и несколько раз проводит по волосам.

Девушка-фотограф в костюме эльфа покашливает.

— Готовы?

— Извините, — говорю я и смотрю в объектив.

Девушка-эльф делает несколько фотографий. Сначала мы корчим рожи, но потом усаживаемся удобнее и обнимаем Санту за плечи. Человек в костюме Санты, неунывающий весельчак, подыгрывает нам. Он даже хохочет перед каждым щелчком камеры — хо, хо, хо!

— Мы, наверное, тяжелые, извините, — говорю я.

— Зато вы не орете и не писаете в штаны, — отвечает он. — Это уже большой плюс.

Мы встаем с его колен, и Санта вручает нам по леденцу в обертке. У кассы мы разглядываем на мониторе наши фотографии. Выбираем ту, где обнимаем Санту. Калеб заказывает мне и себе по одной. Пока фотографии распечатывают, он просит сделать ему еще и фотобрелок.

— Ты серьезно? — изумляюсь я. — Будешь ездить на своем крутом мачо-фургоне с фотографией Санты на брелоке?

— Во-первых, это наша фотография с Сантой, — отвечает он. — Во-вторых, это фиолетовый фургон, и ты первая, кто назвал его «мачо».

На выходе из пряничного домика нас ждут Хизер и Девон. Рука Девона обвивает плечи моей подруги. Они зовут нас перекусить, и мы с Калебом следуем за ними.

Калеб не видит ничего, увлеченный тем, что вставляет фотографию в брелок, и мне приходится вести его за руку. Он настолько поглощен этим, что чуть не натыкается на прохожего, но мне удается предотвратить столкновение. Но тут я сама невольно засматриваюсь на ловкие и аккуратные движения его пальцев, думаю о том, что теперь он будет видеть меня каждый день, и мы налетаем на какого-то парня.

Тот роняет телефон.

— О, Калеб, извини.

— Ничего страшного.

Мы идем дальше, а Девон шепчет:

— Он и по школе ходит, уткнувшись в телефон. Смотрел бы для разнообразия и по сторонам, что ли?

— Ты серьезно? — ахает Хизер. — Кто бы говорил.

Девон заслоняется рукой, как щитом.

— Я пошутил!

— Он переписывается с Даниэль, — замечает Калеб. — Увидел ее имя на экране.

— Они до сих пор вместе? — Хизер посвящает меня в суть дела. — Даниэль из Теннесси. Они познакомились летом в театральном лагере и влюбились друг в друга по уши.

— Ну, это ненадолго, — отвечаю я.

Калеб хмурится, и я вздрагиваю, тут же пожалев о своих словах. Я крепче сжимаю его руку, но он смотрит прямо перед собой. Мне ужасно неловко, но он же не считает, что у отношений на расстоянии может быть будущее? Или считает?

Нас с Калебом может ждать только один конец: мы оба будем страдать. И я даже могу назвать дату, когда это произойдет. Чем дальше зайдут наши отношения, тем больнее будет расставание.

Тогда что я здесь делаю?

Я останавливаюсь.

— Знаете, мне вообще-то пора на работу.

Хизер подходит ко мне. Она догадывается, что происходит.

— Сьерра…

Калеб и Девон тоже останавливаются, но Калеб не смотрит мне в глаза.

— Я совсем мало помогаю родителям, — говорю я. — И живот что-то разболелся…

— Хочешь мы отвезем тебя домой? — предлагает Девон.

— Я ее провожу, — говорит Калеб. — У меня тоже аппетит пропал.

Почти все полчаса по дороге до елочного базара мы молчим. Калеб наверняка догадывается, что ничего у меня не болит, и потому ни разу не спрашивает, как я себя чувствую. Но когда мы подходим к конторе, у меня действительно начинает болеть живот. Зря я это ляпнула.

— Кажется, эта история с моей сестрой беспокоит тебя намного больше, чем ты показываешь, — говорит он.

— Дело вовсе не в этом. — Я останавливаюсь и беру его за руку. — Калеб, я не из тех, кто стал бы ставить тебе в вину прошлые грехи.

Он проводит рукой по волосам.

— Тогда почему ты это сказала? Про отношения на расстоянии?

Я собираюсь с духом.

— А ты правда думаешь, что у них что-то получится? Не хочу показаться циничной, но у них разная жизнь, разные друзья, они живут в разных штатах! С самого начала все против них!

— То есть против нас, — поправляет он.

Я отпускаю его руку и отворачиваюсь.

— Я был знаком с этим парнем еще до того, как он встретил Даниэль, и я рад, что они вместе. Да, это неудобно, они не видятся каждый день и не ходят на танцы, зато постоянно разговаривают. — Он замолкает и на мгновение прищуривается. — Не думал, что ты такая пессимистка.

Пессимистка? Я начинаю закипать.

— Это доказывает, что мы знакомы совсем недавно.

— Недавно, — кивает он, — но я успел достаточно хорошо тебя узнать.

— Неужели? — у меня не получается скрыть сарказм.

— Да, на их пути возникло препятствие, но они стараются его преодолеть, — продолжает Калеб. — Наверняка они знают друг друга лучше многих пар. По-твоему, им нужно зациклиться на единственной трудности?

Я таращусь на него.

— Ты серьезно? И это говорит человек, который не встречается с девчонками, потому что не хочет рассказывать им о своем прошлом? И кто после этого зацикливается на единственной трудности?

Он закипает:

— Я этого не говорил. Я сказал, что ни с кем не был так долго, чтобы возникло желание раскапывать эту историю. Но с тобой оно возникло. Потому что ты заслуживаешь объяснений. Я точно знаю.

От услышанного у меня начинает кружиться голова.

— Серьезно? Значит, ты не считаешь, что наши отношения обречены?

Его глаза горят.

— Нет. — Его взгляд становится теплее, и он нежно и искренне улыбается мне. — Сьерра, ради тебя я даже причесался!

Я опускаю голову и смеюсь, а потом убираю волосы назад.

Он проводит пальцем по моей щеке. Я поднимаю голову и замираю.

— В выходные приезжает моя сестра. — Кажется, он нервничает. — Хочу тебя с ней познакомить. И с мамой. Хочешь?

Заглядываю ему в глаза и отвечаю «да». И мне кажется, что одним этим словом я отвечаю на сотни вопросов, которые ему больше не нужно задавать.

Глава пятнадцатая

В трейлере я падаю на кровать. Ставлю на столик наш портрет с Сантой, кладу голову на подушку из свитера и рассматриваю фото.

Потом встаю на колени и подношу фотографию к рамкам с портретами подруг. Сначала «показываю» ее Элизабет. И спрашиваю, подражая ее голосу:

— Зачем ты это делаешь? Ты же приехала продавать елки и тусить с Хизер.

— Так и было, но…

Слово снова берет «Элизабет»:

— У вас нет будущего, Сьерра. Сколько бы он ни повторял «давай сосредоточимся на хорошем».

Я зажмуриваюсь.

— Не знаю, девочки. Но что, если у нас все получится?

Подношу фото поближе к Рэйчел. Первым делом та присвистывает, отмечая его ямочку.

— Ага, — отвечаю я. — Поверь, мне от этого не легче.

— Представь худший вариант развития событий, — «говорит» она. — Ну разобьет он тебе сердце. И что? В любом случае это неизбежно.

Я плюхаюсь на кровать, прижимая фото Калеба к груди.

— Я знаю.

Я выхожу из трейлера и иду в контору посмотреть, не нужна ли моя помощь. Клиентов немного. Завариваю в пасхальной кружке горячий шоколад и возвращаюсь в трейлер делать домашку. Эндрю пробирается между двумя пихтами Фрейзера[17], самыми высокими на нашем базаре. Он тащит за собой садовый шланг. Вспомнив о нашей ссоре накануне, решаю быть с ним вежливой, все-таки мы с ним коллеги.

— Спасибо, что не забываешь проверять воду, — говорю я. — Деревья выглядят прекрасно.

Он игнорирует меня и, повернув насадку шланга, начинает опрыскивать хвою. Разговора по душам не выходит.

Вернувшись в трейлер, достаю ноутбук и просматриваю конспект главы, который набросала вчера вечером. Потом проверяю почту: мсье Каппо весьма недоволен тем, что я отменила наш телефонный разговор. Назначаю новую дату и выключаю компьютер.

Я слышу, как за окном папа просит Эндрю передать ему шланг. Он показывает, как правильно опрыскивать деревья, а потом возвращает шланг Эндрю. Тот кивает. Папа улыбается, похлопывает его по плечу и скрывается в гуще деревьев. А Эндрю вместо того, чтобы вернуться к работе, вдруг поворачивается в мою сторону.

Я опускаю занавеску и отскакиваю от окна.

Потом мне приходит в голову идея приготовить ужин для всей семьи: я нарезаю овощи из магазинчика Макгрегора и варю большую кастрюлю супа. Суп закипает, а на стоянку тем временем заруливает грузовик с новой партией елок. Дядя Брюс выскакивает из кабины, и грузовик тут же окружают рабочие: они забираются по лестнице в кузов, начинают разгружать деревья. А дядя Брюс бежит к трейлеру и открывает дверь.

— Пахнет потрясающе! — Он крепко обнимает меня. — А на улице все пропахло смолой и шестнадцатилетними мальчиками.

Он извиняется и скрывается в ванной. Я достаю из буфета специи, кладу щепотку в суп и неторопливо помешиваю свое блюдо деревянной ложкой. Дядя Брюс пробует мою стряпню и снова выходит на улицу. Прислонясь к кухонному шкафчику, я долго смотрю на закрывшуюся за ним дверь. В такие моменты мне кажется, что я могла бы заниматься этим всю жизнь. Ведь когда-то настанет день, когда мои родители состарятся, и мне придется решать судьбу плантации и елочного базара.

Но вот деревья разгружены. Папа остается раздавать указания рабочим, а мама с дядей Брюсом присоединяются ко мне. Они набрасываются на суп, заглатывая его, как голодные волки, и ни разу не упрекают меня за то, что отлынивала от тяжелой работы.

Налив себе добавки, дядя Брюс рассказывает про тетю Пенни. Та не проверила гирлянду прежде, чем украсить елку. «Ну разве так можно?» — сокрушается он. Когда она включила ее в розетку, оказалось, что половина лампочек не горит. И теперь у бедняжки освещена лишь половина елки.

Дядя Брюс выходит на улицу, чтобы сменить папу, а мама идет в маленькую спальню передохнуть перед вечерним наплывом покупателей. Появляется папа; я наливаю ему тарелку супа. Но он стоит в дверях, явно чем-то обеспокоенный, как будто хочет мне что-то сказать. Потом качает головой и идет в спальню.

На следующий день после обеда клиентов не так много, и я звоню Рэйчел.

— Ты не представляешь, что случилось! — сообщает она.

— Какой-нибудь актер увидел твое приглашение на зимний бал и согласился прийти?

— Иногда они соглашаются! Это хороший пиар. Я не теряю надежды, — отвечает она. — Но у меня кое-что получше.

— Выкладывай.

— У девчонки из «Рождественской песни»[18], той, что играет Дух Прошлого Рождества — мононуклеоз![19] То есть, конечно, ничего хорошего, но… Меня взяли вместо нее!

Я смеюсь.

— Ну, хотя бы ты понимаешь, что мононуклеоз — это ничего хорошего.

Рэйчел тоже смеется.

— Ну да, ну да, но это же мононуклеоз, а не рак какой-нибудь. Короче, я знаю, что ты можешь не успеть, но билеты остались только на вечер воскресенья.

— То есть на завтра?

— Я уже все узнала. Есть поезд сегодня в полночь, и…

— Сегодня в полночь?

— Ты успеешь, и еще время останется, — говорит она.

Я, наверное, слишком долго молчу, потому что Рэйчел спрашивает, слышу ли я ее.

— Я спрошу, — отвечаю я. — Но ничего не обещаю.

— Конечно, — говорит она, — но попытка не пытка. Я так хочу тебя увидеть! И Элизабет. И ты могла бы остановиться у нас. С родителями я уже все обсудила. Расскажешь нам все об этом Калебе. А то ты как-то подозрительно молчишь.

— Он рассказал мне, что случилось с его сестрой, — отвечаю я. — И, думаю, он ничего не утаил.

— Так значит слухи о том, что он маньяк с ножом, не подтвердились?

— Я еще никому ничего не говорила, потому что все по-прежнему очень запутанно. Не знаю, что я к нему чувствую. Или что хотела бы чувствовать.

— Ничего не понимаю, — отвечает Рэйчел. — А ты, наверное, совсем запуталась.

— Теперь я знаю, что не надо его бояться, — продолжаю я, — но все время думаю о том, правильно ли продолжать встречаться с ним. Ведь через пару недель я уезжаю.

— Хмм… — Рэйчел постукивает по телефону. — Не думаю, что ты забудешь о нем, когда вернешься домой.

— Сомневаюсь, что это у меня получится.

Я заканчиваю разговор и иду в контору. Мама развешивает новые венки. На ней рабочая рубашка и темно-зеленый фартук с надписью: «Рождество не за горами». В прошлом году мы подарили его папе. Перед возвращением домой мы всегда дарим ему какую-нибудь ерунду. А дома уже ждут настоящие подарки.

Я помогаю маме расправить ветки на венках и, наконец, не выдерживаю:

— Мам, можно я съезжу домой на поезде? Рэйчел в воскресенье выступает, она будет играть Духа Прошлого Рождества.

Мама замирает с венком в руках.

— Мне что-то послышалось про Рэйчел и духа… или это правда?

— Я понимаю, что это совсем не вовремя. В выходные будет куча клиентов. Если это неудобно, я никуда не поеду. — Я не говорю об одном, о том, что мне на самом деле не очень-то хочется ехать. Не хочется тратить целых два дня, мотаясь туда-сюда на поезде, когда их можно провести с Калебом.

Мама подходит к прилавку, на котором стоит запечатанная картонная коробка, и вскрывает упаковку ножом.

— Я поговорю с папой, — отвечает она. — Что-нибудь придумаем.

— А…

Открыв коробку, она протягивает мне несколько тонких белых упаковок серебристой мишуры. Я раскладываю их на полке под венками, а она передает мне еще.

— Кое-кто из ребят просил о сверхурочных, — говорит она. — Можем их привлечь, пока тебя не будет. — Она убирает пустую коробку под прилавок и вытирает руки о фартук. — Присмотришь за кассой?

Значит, идет обсуждать дело с папой.

— Вообще-то, мам, — я закрываю глаза, — мне на самом деле не хочется ехать.

Я улыбаюсь, стиснув зубы. Мама смеется.

— Тогда зачем же спрашиваешь?

Я потираю лоб.

— Рассчитывала, что ты откажешь. Вам же без меня не обойтись. Но я обещала Рэйчел спросить.

Мама ласково смотрит на меня.

— Милая, что происходит? Ты же знаешь, нам с папой нравится, когда ты помогаешь, но мы бы не хотели, чтобы ты чувствовала, что чем-то жертвуешь ради семейного дела.

— Но это же семейное дело, — подчеркиваю я. — И когда-нибудь оно перейдет ко мне.

— Нам бы очень этого хотелось. — Мама обнимает меня, а потом отстраняется и смотрит мне в глаза. — Но, если я правильно понимаю, тут замешан не только семейный бизнес и спектакль?

Я отвожу взгляд.

— Я очень дорожу дружбой с Рэйчел. Ты знаешь. И хотя у Духа Прошлого Рождества даже нет реплик, я все равно хочу увидеть ее на сцене. Но… дело в том… в общем, Калеб пригласил меня в выходные познакомиться со своими родными.

Мама изучает мое лицо.

— На месте твоего папы я бы уже бронировала билет.

— Точно, — отвечаю я. — Я веду себя глупо, да?

— То, что ты чувствуешь — вовсе не глупо, — говорит мама. — Но не буду врать, нас с папой эта ситуация очень беспокоит.

— Мам, скажи, — я пытаюсь прочесть по глазам ее мысли, — Эндрю вам что-то рассказывал?

— Он говорил с твоим отцом, — отвечает она. — И теперь тебе тоже надо с ним поговорить.

— Но это же «Рождественская песнь»! — сокрушается Рэйчел.

Я лежу на кровати, с телефоном у уха и ладонью на лбу. Рэйчел, притворяясь, что прячется от папарацци, смотрит на меня с фотографии на стене.

— Дело не в том, что я не хочу на спектакль, — объясняю я. Я могла бы соврать, что родители меня не отпускают, но мы с Рэйчел всегда были честны друг с другом.

— Тогда садись на поезд! Клянусь, если дело в том парне…

— Его зовут Калеб. И да, дело в нем. Рэйчел, в выходные я встречаюсь с его семьей. После этого у нас останется лишь несколько дней до моего… — В трубке что-то щелкает. — Ты слушаешь?

Бросаю телефон на стол, зажимаю рот подушкой и кричу. Выпустив пар, решаю использовать оставшиеся силы на разговор с папой.

Он несет к машине маленькую елку.

— Нет, сейчас слишком много дел, — бросает он на ходу. По его резкому тону я понимаю, что он просто не готов со мной говорить. — Мы с мамой будем подсчитывать прибыль, и… Нет, Сьерра, я не могу.

Звонит Хизер и спрашивает, отпустят ли меня печь печенье с ребятами. Я даже не спрашиваю разрешения. Мама же сказала, что не хочет, чтобы семейный бизнес мешал моей личной жизни. Поэтому, когда приезжает Девон, я просто говорю, что ухожу, сажусь в его машину, и мы уезжаем.

Мы заруливаем на стоянку супермаркета. Калеб просит Девона припарковаться подальше от елочного базара Хопперов, чтобы избежать неловких расспросов, почему он давно не заходил.

— А ты бы покупал и у них тоже, — говорю я. — Я люблю Хопперов. Конечно, тогда придется аннулировать твою скидку, но…

Хизер смеется.

— Сьерра, мне кажется, ты должна объяснить Калебу значение слова «аннулировать».

— Ха. Очень смешно, — отвечает Калеб. — Я знаю, что это значит. Догадался по контексту.

Мой телефон вибрирует: сообщение от Элизабет. Прикрывая экран рукой, читаю. Она пишет, чтобы я хорошо подумала о том, кто из моих друзей останется со мной через много лет. Видимо, бросив трубку, Рэйчел сразу позвонила ей. Во втором сообщении Элизабет пишет, что ей жаль, что я веду себя так из-за парня, которого совсем не знаю.

— Все в порядке? — спрашивает Калеб.

Я выключаю телефон и кладу его в карман.

— Так, разборки в Орегоне, — отвечаю я.

Какая наглость, думаю я, особенно учитывая, что к этому подключилась Элизабет! Неужели они думают, что мне так просто далось это решение? И что Калеб ничего для меня не значит? Мне совсем не легко. Я не стану одной из тех девчонок, которые из-за парней забывают о подругах, но я не собираюсь вычеркивать из календаря те дни, которые могла бы провести с ним.

Мы выходим из машины, и Калеб повыше приподнимает воротник и втягивает голову в плечи, чтобы мистер Хоппер его не заметил. Хотя мы слишком далеко и нас вряд ли кто-то может увидеть, я делаю то же самое, и мы бежим к супермаркету.

Хизер складывает список покупок пополам, делит его на две части и вручает половину мне и Калебу. Забрав себе другую половину, она берет Девона под руку. Договариваемся встретиться у восьмой кассы. Мы с Калебом идем в отдел молочных продуктов в глубине супермаркета.

— Ты, кажется, была расстроена, когда мы за тобой заехали, — говорит он. — Все в порядке?

В ответ я могу лишь пожать плечами. Ничего не в порядке. Рэйчел злится, что я не приеду на ее спектакль. Папа разозлится, узнав, что я ушла.

— И это все? Больше ничего не скажешь? — спрашивает Калеб. — Ну спасибо. Ты очень общительна.

Но я не хочу ничего обсуждать в магазине. И теперь Калеб тоже расстроен. Идет на шаг впереди. Но у холодильника с молоком резко останавливается и берет меня за руку.

Я смотрю туда же, куда и он, и вижу Джеремайю. Тот кладет в тележку пакет с молоком. Какая-то женщина — видимо, его мама — разворачивает тележку, и мы сталкиваемся нос к носу. Я узнаю эту женщину: пару дней назад она заходила на базар. А когда я предложила свою помощь, она буркнула что-то про высокие цены и прошла мимо.

Джеремайя вежливо нам улыбается. Его мать пытается нас объехать.

— Калеб, — натянуто произносит она вместо приветствия.

— Здравствуйте, миссис Мур, — спокойно отвечает Калеб. И не успевает она отойти, как он добавляет: — Это моя подруга Сьерра.

Миссис Мур глядит на меня, по-прежнему толкая тележку вперед.

— Очень приятно, дорогая.

Я встречаюсь с ней взглядом.

— У моих родителей елочный базар, — говорю я и разворачиваюсь в том же направлении, что и они. — Кажется, вы недавно к нам заходили.

Она неуверенно улыбается и поглядывает на Джеремайю.

— Да, ведь мы так и не купили елку.

Калеб сжимает мою руку, но я стараюсь не обращать на него внимания и продолжаю разговор. Я иду рядом с их тележкой и тащу его за руку.

— А вы еще заходите. Дядя сегодня привез новую партию. Деревья только что срубили.

Миссис Мур уже менее холодно смотрит на Калеба, но обращается ко мне:

— Зайдем, наверное. Приятно познакомиться, Сьерра. — Она везет тележку дальше, и Джеремайя спешит ее догнать.

У Калеба глаза на мокром месте. Сжимаю его руку, чтобы он знал: я рядом. А еще чтобы извиниться, что навязала ему эту ситуацию. Но в одном я не сомневаюсь — они с Джеремайей должны были остаться друзьями.

Однако сказать ему об этом я не успеваю. Позади раздается сердитый голос.

— Моему брату не нужны неприятности, Калеб. Он, в отличие от тебя, нормальный.

Я разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов. За нами стоит сестра Джеремайи, уперев руки в бока, и ждет, как отреагирует Калеб. Но он молчит. А потом опускает голову и смотрит себе под ноги. Тогда я делаю шаг вперед.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я. — Кассандра, да? Послушай, Кассандра, Калеб тоже нормальный. Тебе и твоему брату следовало бы это знать.

Она переводит взгляд с меня на Калеба. Наверное, удивляется, почему я говорю за него. Я склоняю голову набок, готовясь задать ей тот же самый вопрос о Джеремайе.

— Я тебя не знаю, — шипит Кассандра, — а ты не знаешь моего брата.

— Зато я знаю Калеба.

Она мотает головой.

— Я не позволю Джеремайе в это ввязываться. Хватит и одного раза. — И она уходит.

Мы смотрим ей вслед. Она заворачивает за угол, и я крепче сжимаю руку Калеба.

— Извини, — шепчу я. — Я знаю, ты и сам можешь за себя постоять. Но я не удержалась.

— Люди все равно будут думать, что хотят. — Напряженная ситуация позади, и к нему постепенно возвращается спокойствие. Видимо, за годы он научился не придавать значения таким стычкам. — Ну что, выговорилась?

— Я могла и кулаки в ход пустить, если что.

— А почему, ты думаешь, я держу тебя за руку?

К нам подходят Хизер с Девоном. Он несет корзинку с яйцами, глазурью и посыпкой.

— Пойдемте скорее печь печенье! — заявляет Хизер и смотрит на наши пустые руки. — Где ваши покупки? Вам досталась короткая часть списка!

Мы вчетвером добираем все необходимое и подходим к кассам. Через две кассы от нас стоят Джеремайя, его мать и Кассандра. Они не смотрят в нашу сторону. Точнее, готовы смотреть куда угодно, только не на нас.

— Тебя не задевает, что он даже посмотреть тебе в глаза не может? — спрашиваю я Калеба.

— Задевает, конечно, — отвечает он. — Но я сам виноват. Не загоняйся.

— Ты шутишь? — закипаю я. — Это они должны…

— Прошу тебя, Сьерра. Забудь.

Калеб, Хизер и Девон выкладывают покупки на ленту, а я тем временем бросаю на семейство Джеремайи гневные взгляды. Миссис Мур случайно ловит мой взгляд и присматривается. Кажется, ей неловко, что я на нее таращусь.

— Заходите завтра! — кричу я. — Друзьям и родственникам скидка!

Кассандра щурится, но молчит. Калеб делает вид, что выбирает жвачку.

Девон спрашивает смущенно:

— А можно и мне скидку?

К моему большому удивлению, на следующее утро Джеремайя и Кассандра действительно появляются на базаре. У брата вид такой, будто его только что достали из-под одеяла, сунули в треники, натянули толстовку с капюшоном и нахлобучили бейсболку. А вот сестра, похоже, встала по будильнику, успела выпить кофе, позавтракать, уложить волосы, накраситься и только потом разбудила братца.

Джеремайя выбирает елку, а Кассандра заходит в контору.

— Пришли за скидкой? — спрашиваю я.

— Мама ни в какую не хотела упускать такой шанс, — бурчит она. Но я рада, что она вообще со мной заговорила.

— Не благодари, — отвечаю я.

Она склоняет голову и смотрит мне в глаза.

— Почему ты предложила скидку?

— Если честно, я надеялась, что придут ваши родители и я смогу с ними поговорить.

Кассандра складывает руки на груди.

— И что ты им можешь сказать такого, чего они еще не знают?

— Что Калеб никогда бы никому не причинил зла. Мне кажется, они этого не знают.

— Ты в это веришь?

— Всем сердцем.

Кассандра смеется.

— Да ты, видно, шутишь. Джеремайя видел, как он напал на Эбби с ножом!

— Я знаю. А еще знаю, что не проходит ни дня, чтобы он об этом не пожалел. Он живет с этим каждый день. Его семья живет с этим.

Кассандра смотрит себе под ноги и качает головой.

— Мои родители никогда не согласятся…

— Понимаю, но тебе не кажется, что они слишком опекают Джеремайю? Как мой отец. Он отправляет чистить туалеты всех парней, которые у нас работают, стоит им только на меня взглянуть.

— Флирт — это совсем другое. Ты же сама понимаешь.

В контору входит Джеремайя, он держит ценник в руке, но даже не пытается вмешаться в наш разговор.

— Понимаю, но мне кажется, дело не только в ваших родителях. Джеремайя и Калеб были лучшими друзьями и должны были ими остаться. Им просто не дали шанса поговорить друг с другом, а сразу подвели черту.

Я жду ответа, но ответа нет. Кассандра разглядывает свои ногти. Но хорошо, что не уходит.

— Подойдите к нему в школе, — прошу я. — Его поступки доказывают, что он изменился к лучшему. Вы знали, что он дарит нуждающимся семьям рождественские елки? Знаете, почему? Просто чтобы люди порадовались.

Кассандра, наконец, поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза.

— А может, потому, что свою семью он разрушил?

Я вздрагиваю, как от удара.

Девушка вновь опускает голову и прикрывает глаза.

— Зря я это сказала.

Я не знаю, что ответить. В чем-то она, возможно, права. Калеб дарит деревья не за золотые звездочки. Он надеется обрести внутренний покой, искупить свою вину.

Джеремайя делает шаг вперед и кладет руку сестре на плечо.

— С тобой все в порядке?

Она поворачивается к нему.

— А что, если это повторится, Джеремайя? Что, если кто-то опять его разозлит, когда ты будешь рядом, и он сорвется с катушек? Ты сможешь остаться в стороне?

— Он совершил ошибку и заплатил за нее сполна, — отвечаю я. — Сколько времени прошло, а он все еще мучается. Вам нравится быть к этому причастными?

Кассандра поворачивается к Джеремайе.

— Мама в жизни не согласится.

Джеремайя смотрит на меня и без тени осуждения в голосе произносит:

— Тебе кажется, что ты его знаешь.

— Я его знаю. Знаю его таким, какой он сейчас.

— Прости, — говорит Кассандра и смотрит сначала на брата, потом на меня. — Я вижу, как тебе хочется все изменить, но брат для меня важнее.

Она поворачивается и уходит.

Глава шестнадцатая

Кассандра и Джеремайя садятся в машину. На крыше пристегнута елка, которую я продала им с хорошей скидкой. Когда машина выезжает со стоянки, Джеремайя опускает стекло и устало машет мне рукой.

Я чувствую себя примерно так же, как он выглядит, но в глубине моей души все же теплится надежда, что этот разговор будет иметь продолжение. Возможно, однажды они прислушаются ко мне.

— Что у тебя с этими ребятами? — спрашивает мама.

— Долгая история, — отвечаю я.

— Нет, расскажи. Это тоже связано с Калебом, да?

— Давай не будем об этом?

— Сьерра, ты должна поговорить с отцом. Я все время повторяю, что он должен верить тебе, но если ты мне не хочешь открыться, я больше не стану тебя выгораживать. Эндрю сказал ему…

— Мне все равно, что сказал Эндрю, — огрызаюсь я. — И ты не бери в голову.

Она скрещивает руки на груди.

— Сьерра, меня беспокоит, что ты так болезненно реагируешь. Ты хоть понимаешь, во что ввязываешься?

Я закрываю глаза и делаю выдох.

— Мам, в чем разница между слухами и объективной информацией?

Она задумывается.

— Если человек, который рассказывает тебе о чем-то, не причастен к ситуации лично, значит, это слухи.

Я закусываю нижнюю губу.

— Мне надо вам все рассказать, потому что я не хочу, чтобы вы судили о Калебе по словам Эндрю. Поверь, он наплел вам с три короба не из добрых побуждений. Он сделал это, чтобы оболгать Калеба и отомстить мне за то, что не ответила на его ухаживания.

Кажется, теперь я ее напугала.

— А вот об этом я вообще ничего не знала. — Мама велит мне разыскать папу, пока она ищет кого-нибудь, кто согласится постоять за кассой.

Папа и Эндрю на парковке помогают покупательнице уложить елку в багажник. Верхушка деревца торчит наружу, и они фиксируют крышку багажника веревкой. Дама дает папе чаевые, но тот отмахивается и кивает в сторону Эндрю. Тот берет чаевые и уходит с парковки вместе с папой.

— Привет, детка. — Увидев меня, папа останавливается. Эндрю встает рядом с ним. Я смотрю на него, показываю пальцем через плечо и говорю:

— Ты можешь идти работать.

Эндрю удаляется с самодовольной ухмылочкой. Он понимает, что наделал дел. Вот как, значит, поступают люди, когда им не отвечают взаимностью.

— Сьерра, зачем ты так? — говорит папа.

Мне хочется закатить глаза, но я сдерживаюсь.

— Вот поэтому нам нужно поговорить.

Мы с родителями идем по бульвару Оак. Базар остался позади. Мимо проезжают автомобили и редкие велосипедисты. Я глубоко вдыхаю и делаю пассы руками, собираясь с духом перед началом разговора. Но стоит мне заговорить, как я уже не могу остановиться. Родители не прерывают меня до самого конца. Я рассказываю им все, что знаю о Калебе, его семье, Джеремайе, и о том, зачем Калеб покупает столько елок. Почему-то рассказ получается намного длиннее, чем даже у самого Калеба. Наверное, потому, что мне хочется много добавить от себя — о том, что он за человек.

Но вот я договариваю последнюю фразу и вижу, что папа теперь хмурится даже сильнее.

— Когда я узнал, что Калеб напал на свою…

— Да не нападал он на нее! — вырывается у меня. — Он побежал за ней, но он никогда бы не…

— Ты хочешь, чтобы я с этим смирился? — отвечает отец. — Знаешь, чего мне стоило не вмешиваться, когда я узнал, что сделал этот парень? Но я решил довериться тебе. Думал, у тебя голова крепко на плечах держится, Сьерра. Но теперь мне кажется, что ты слишком наивна и недооцениваешь всю серьезность…

— Я честно обо всем рассказала, — прерываю его я. — Это что, не считается?

— Дорогая, не ты нам все рассказывала, — поправляет мама. — Мы узнали обо всем от Эндрю.

Папа поворачивается к ней.

— Наша дочь встречается с парнем, который напал… — он поднимает руку, чтобы я не вздумала его прерывать, — ладно, который побежал за своей сестрой с ножом.

— И все, прощения нет? — закипаю я. — Отличный урок, пап. Один раз напортачишь — вся жизнь коту под хвост.

Отец тычет в меня пальцем.

— Я вовсе не то имел…

Тут вмешивается мама.

— Сьерра, нам уезжать через неделю. Твоему папе явно не по душе эта ситуация, так стоит ли продолжать?

Я резко останавливаюсь.

— В том-то все и дело! Я же не знала Калеба в то время, когда все случилось! И вы не знали. Но мне нравится, какой он сейчас. И вам он тоже понравится.

Мама с папой тоже останавливаются. Папа смотрит куда-то вдаль, скрестив руки на груди.

— Ну уж извините! Я не хочу разрешать своей единственной дочери встречаться с парнем, который в прошлом бросался на людей с ножом!

— Если бы вы не знали, что случилось много лет назад, а знали бы его сейчас, то уже умоляли бы нас пожениться.

Мамина челюсть падает. Я вижу, что перегнула палку, но этот разговор бесит меня все больше и больше.

— Вы познакомились с мамой на этом же базаре, — продолжаю я. — Вам не приходило в голову, что вы просто боитесь повторения этой истории? И поэтому так реагируете?

Мама хватается за сердце.

— Клянусь, Сьерра, у меня даже и в мыслях не было!

Папа по-прежнему смотрит вдаль, но глаза у него становятся круглые, как блюдца.

— У меня сейчас будет инфаркт.

— Это просто невыносимо, — продолжаю я. — Столько лет носить клеймо преступника. Люди готовы поверить в худшее, но не готовы ни выслушать его, ни простить!

— Если бы он пустил этот нож в дело, — говорит мама, — мы бы никогда…

— Я знаю, — прерываю я. — Я тоже.

Машины проезжают мимо, а мне то кажется, что я убедила родителей, то наоборот, что они меня совсем не слушают.

— Вы с детства учили меня, что любой человек может исправиться, — добавляю я.

Все еще не глядя на меня, папа произносит:

— И не поддержать его в этом было бы неправильно.

— Да.

Мама берет отца за руку, и они переглядываются. Они понимают друг друга без слов. И наконец поворачиваются ко мне.

— Мы не знаем его так хорошо, как ты, — начинает папа. — И ты должна понять, почему слухи о том, что случилось с его сестрой, выбили нас из колеи. Я был бы рад дать ему шанс, но не понимаю, зачем, ведь через две недели нас здесь уже не будет…

Он не хочет произносить это вслух, но на самом деле желает знать, почему я не могу так просто забыть обо всем. Почему я заставляю их так из-за себя переживать.

— Вы только не волнуйтесь, — отвечаю я. — Ты же только что сам сказал, что я хорошо его знаю. И ты научил меня быть осмотрительной. Необязательно доверять ему — главное, не судите его. Доверяйте мне.

Папа вздыхает.

— У вас действительно все так серьезно? И тебе это надо?

— Кажется, назад уже дороги нет, — тихо замечает мама.

Папа опускает голову, видит мамины ладони в своих, поднимает на меня взгляд, но не может смотреть мне в глаза дольше секунды. Отпустив маму, он поворачивается и уходит.

Мы с мамой смотрим ему вслед.

— Хорошо, что каждый высказал, что у него на душе, — говорит она, крепко сжимает мою руку и не отпускает ее на обратном пути.

Каждый раз, когда я давала Калебу шанс, он доказывал, что я не напрасно в него верила. Каждый раз, когда я заступалась за него, я знала, что я права. У меня был миллион причин отступиться, но я не отступилась. Каждая маленькая победа внушает мне стремление еще упорнее бороться за наше будущее.

У меня уходит куча времени на то, чтобы подготовиться к ужину с родными Калеба. Я три раза переодеваюсь и наконец останавливаюсь на первом варианте — джинсах и кремовом кашемировом свитере. Когда в дверь стучат, феном сдуваю волосы с лица и еще раз смотрю на себя в зеркало. И только потом иду открывать. Калеб, улыбаясь, стоит на пороге. На нем темно-синие джинсы и черный свитер с серой полосой на груди.

Он начинает что-то говорить, но останавливается и оглядывает меня с головы до ног. Еще секунда — и я не смогу больше выдерживать его взгляд… Он произносит шепотом:

— Ты прекрасна.

Я вспыхиваю.

— Брось.

— Ну уж нет. Можешь не принимать комплимент, но ты прекрасна, и это факт.

Я смотрю на него и улыбаюсь.

— Не благодари, — говорит он и протягивает руку, помогая мне спуститься по ступенькам. Мы идем к фургону. Папы нигде не видно, а мама общается с покупателем среди деревьев. Она замечает нас, и я киваю в сторону парковки: пусть знает, что мы уезжаем.

Эндрю натягивает новую сетку на упаковочный автомат. Я чувствую, как он на нас смотрит.

— Погоди-ка, — говорю я Калебу.

Он оглядывается и видит Эндрю. Тот нагло таращится на нас.

— Давай просто уйдем, — говорит Калеб. — Не обращай внимания.

— Я не могу не обращать внимания, — отвечаю я.

Калеб отпускает мою руку и идет к фургону. Садится за руль, захлопывает дверь, а я жду — хочу убедиться, что он не собирается уезжать. Он нетерпеливо машет мне — мол, делай что хочешь. Я поворачиваюсь и подхожу к Эндрю.

Тот продолжает натягивать сетку и даже не смотрит мне в глаза.

— На свидание собрались?

— Я поговорила с родителями насчет Калеба, — чеканю я. — К сожалению, мне пришлось им все рассказать не в самое подходящее время, а потому что пришлось… и все из-за тебя.

— И они все равно тебя отпускают? — фыркает он. — Хороши родители, ничего не скажешь.

— Потому что они верят мне, а не тебе, — отвечаю я, — впрочем, так и должно быть.

Он поднимает голову. Сколько ненависти в его глазах!

— У них есть право знать, что их дочь встречается с… с… не знаю, как его назвать.

Во мне закипает злость.

— Это не твоя забота, — отвечаю я. — Я — не твоя забота.

Подходит Калеб и берет меня за руку.

— Сьерра, пойдем.

Эндрю смотрит на нас с отвращением.

— Уж не знаю, куда вы направляетесь, но надеюсь, там не будет режущих предметов. А то мало ли что.

Калеб отпускает мою руку.

— Ты имеешь в виду ножи? Отличная шутка.

Я замечаю, что между деревьями стоит папа и наблюдает за нами. К нему с встревоженным видом подходит мама, но папа качает головой.

Калеб стискивает зубы и отворачивается. Кажется, в любой момент он готов сорваться и ударить Эндрю. И я так зла, что отчасти хочу этого, но в то же время понимаю, что Калеб должен сохранять спокойствие. Мне важно знать, что он может с собой совладать, и я хочу, чтобы мои родители в этом убедились.

Калеб медленно сжимает кулак, а затем разжимает его и запускает пятерню в шевелюру. Он смотрит на Эндрю, но оба молчат. Эндрю выглядит испуганным: одной рукой он вцепился в сетку, как будто только она мешает ему попятиться назад. Калеб замечает его испуг, и гнев на его лице сменяется раскаянием. Он вновь берет меня за руку, переплетает свои пальцы с моими и ведет меня к своему фургону.

Несколько минут мы сидим в тишине. Нам обоим нужно успокоиться. Я чувствую, что должна что-то сказать, но не знаю, с чего и как начать. Наконец он заводит мотор.

Елочный базар уменьшается в зеркале заднего вида, и Калеб нарушает молчание: сообщает, что встретил Эбби на вокзале три часа назад.

— Ей не терпится с тобой познакомиться, — с улыбкой говорит он.

Тут я понимаю, что Калеб даже не рассказал толком, ладят ли они сейчас. Улучшились ли их отношения с тех пор, как Эбби переехала к отцу? Нет ли между ними напряжения, когда она приезжает на каникулы?

— Мама, кстати, тоже ждет не дождется встречи с тобой, — признается он. — Она просит привести тебя в гости с тех пор, как мы с тобой познакомились.

— Правда? — Не могу спрятать улыбку. — С тех пор, как познакомились?

Он пожимает плечами, как будто это ничего не значит, но улыбка его выдает.

— Я, кажется, упомянул о девушке с елочного базара еще в тот день, когда принес елку.

Интересно, что он рассказал обо мне? У меня же нет ямочек на щеках, чтобы ими восторгаться.

От шоссе до дома Калеба три минуты. Мы въезжаем в жилой район, и я чувствую, что он начинает нервничать. То ли из-за сестры, то ли из-за матери, а может, из-за меня — не знаю. Но когда мы останавливаемся у тротуара, его всего трясет.

В доме два этажа, но видно, что он немного тесноват. В окне видна рождественская ель с гирляндой из разноцветных лампочек и золотой звездочкой на макушке.

— Понимаешь, — говорит он, — я раньше никого домой не приглашал вот так.

— Вот так — это как?

Он глушит мотор и смотрит на дом, а потом на меня.

— А как бы ты назвала то, что между нами происходит? Ты моя девушка или?..

Я нахожу эту его нервозность очаровательной.

— Возможно, в моих устах эти слова покажутся чересчур странными, есть вещи, которым не надо подбирать определения.

Он смотрит вниз, в темноту между креслами. Надеюсь, он не решил, что я отказываюсь быть его девушкой?

— Пусть тебя не волнует, как это называется, — добавляю я. — Мы вместе, и это главное.

— «Вместе» мне нравится, — говорит он, но улыбается через силу. — Меня больше всего волнует, что у нас осталось совсем мало времени.

Я вспоминаю эсэмэску с пожеланием удачного выступления, которое отправила Рэйчел вчера. Она так и не ответила. Я позвонила Элизабет, но она мне не перезвонила. Неудивительно, что он волнуется. Я тоже волнуюсь. Один человек не сможет находиться в двух местах одновременно.

Он открывает дверь.

— Ладно, чего тянуть.

У крыльца он берет меня за руку. Его ладони вспотели, пальцы дрожат. Он совсем не похож на того невозмутимо крутого парня, которого я увидела в тот первый день. Он отпускает мою руку и вытирает ладони о джинсы. А потом открывает дверь.

— Пришли! — кричит кто-то сверху.

Эбби вприпрыжку спускается по ступенькам. Она гораздо увереннее и симпатичнее, чем я была в ее возрасте. А еще у нее на щеке такая же ямочка, как у брата — и это так мило, что даже немного бесит. Закусываю губу, чтобы не произнести это вслух, но наверняка они в курсе. Спустившись, Эбби протягивает мне руку. И в ту короткую секунду, когда наши ладони соприкасаются, в голове моей проносится все то, что произошло между ней и Калебом в тот день.

— Так здорово наконец с тобой познакомиться! — У нее добрая, искренняя улыбка — совсем как у брата. — Калеб мне все уши прожужжал. Я как будто со знаменитостью знакомлюсь!

— Я… — Я даже не знаю, что ответить. — Здорово! Я тоже рада.

Из кухни выходит мама Калеба. У нее такая же улыбка, но без ямочки. Первое впечатление — что она более сдержанна, чем ее дети.

— Ну что вы застряли в дверях, — говорит она. — Заходите! Надеюсь, ты любишь лазанью.

По пути на кухню Эбби хватается за стойку перил и описывает полукруг.

— А я надеюсь, что ты сможешь съесть столько, сколько сможет влезть!

Мама Калеба провожает Эбби взглядом. Она продолжает смотреть ей вслед, даже когда дочь исчезает из виду. Потом на мгновение опускает взгляд и поворачивается к нам.

— Хорошо, когда она дома, — говорит она скорее себе, чем нам.

Тут на меня накатывает чувство, что я здесь лишняя. Семья Калеба заслуживает того, чтобы провести свой первый вечер вместе. Без чужих людей, которые будут перетягивать внимание на себя. Я поглядываю на Калеба, и тот, видимо, понимает, что мне нужно с ним поговорить.

— Покажу Сьерре дом перед ужином, — заявляет он. — Никто не против?

Его мама гонит нас из кухни.

— Мы сами накроем на стол.

Она уходит на кухню, где Эбби уже отодвинула от стены маленький столик. Мама Калеба проходит мимо дочки и легонько касается ее волос. Мое сердце разбивается на кусочки.

Калеб ведет меня в гостиную. Темно-бордовые портьеры на окне раздвинуты, и в центре стоит елка.

— Все нормально? — спрашивает Калеб.

— Твоя мама так мало видит вас вместе, — начинаю я.

— Ты нам не мешаешь, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты с ними познакомилась. Это тоже важно.

С кухни доносятся голоса. Кажется, мама и дочь в отличном настроении. Они так счастливы, наконец, оказаться вместе. Поворачиваюсь к Калебу и вижу, что он разглядывает елку; и глаза его полны глубокой печали.

Я подхожу ближе и рассматриваю игрушки. О, елочные игрушки могут многое рассказать об истории семьи! На этой елке много самодельных украшений, которые Калеб с Эбби, наверное, мастерили в детстве. А еще куча красивых сувениров с разных концов света.

Я разглядываю сверкающую Эйфелеву башню.

— Твоя мама была в Париже?

Калеб раскачивает сфинкса в шапке Санта-Клауса.

— Все коллекции с чего-то начинаются. Однажды подруга привезла ей эту штуку из Египта. Другая увидела и тоже привезла сувенир.

— Значит, ее друзья много путешествуют, — заключаю я. — А сама она куда-нибудь ездит?

— После развода — нет, — отвечает он. — Во-первых, потому что у нас не было денег.

— А потом?

Он поворачивается в сторону кухни.

— Когда один ребенок решает уехать из дома, становится намного труднее оставить второго. Даже ненадолго.

Я дотрагиваюсь до Пизанской башни (кажется, это она), и та пружинит на ветке вверх-вниз.

— А вместе вы не можете поехать?

Он смеется.

— И здесь мы снова возвращаемся к финансовому вопросу.

Калеб ведет меня наверх, в свою комнату. Он шагает впереди по узкому коридору к открытой двери в самом его конце, но я замираю, как вкопанная, у закрытой двери, покрашенной в белый цвет. Приглядываюсь, и у меня перехватывает дыхание. На уровне глаз видны закрашенные царапины. Я инстинктивно провожу по ним рукой.

Калеб резко выдыхает. Я поворачиваюсь и вижу, что он смотрит на меня.

— Раньше дверь была красной, — говорит он. — Мама пыталась ошкурить ее и закрасить царапины, чтобы не так бросались в глаза, но… не получилось.

То, что случилось в тот вечер, теперь кажется таким реальным. Теперь я знаю, что он бежал из кухни вверх по этой самой лестнице. Его сестра звала на помощь из-за этой самой двери, а он стоял здесь и раз за разом вонзал нож в дверное полотно. Калеб, парень, ласковее которого я никого не встречала, набросился с ножом на Эбби, свою сестру. И сделал это на глазах у своего лучшего друга. Трудно представить, что тот Калеб и Калеб, который смотрит на меня сейчас — один и тот же человек. Он стоит в дверях своей комнаты, и в глазах его застыли тревога и стыд. Мне хочется сказать, что я не боюсь, хочется утешить его, обнять. Но я не могу.

Его мама зовет нас с кухни:

— Готовы ужинать?

Но мы все так же смотрим друг на друга. Дверь в его комнату открыта, но я не хочу туда входить. По крайней мере, сейчас. Сейчас, ради Эбби и его мамы нам нужно вести себя как ни в чем не бывало, или хотя бы притвориться. Он идет к лестнице. Наши пальцы соприкасаются, но Калеб не берет меня за руку. Я бросаю еще один взгляд на дверь в комнату его сестры и спускаюсь вниз.

На стенах в кухне — коллекция ярких керамических тарелок. Маленький столик в центре накрыт на четверых. Наша кухня в Орегоне больше, но эта намного уютнее.

— Стол обычно стоит у стены, — объясняет его мама. Она стоит у своего стула. — Но у нас редко бывают гости.

— Ваша кухня куда больше трейлера, в котором я живу. — Я развожу руки. — Вот такое расстояние от ванной до микроволновки.

Мама Калеба смеется и подходит к плите. Она открывает дверцу духовки, и по кухне разносятся восхитительные ароматы сырной корочки, томатного соуса и чеснока.

Калеб пододвигает мне стул, и, поблагодарив его, я сажусь. Он усаживается справа от меня, но потом вскакивает и отодвигает стул для сестры. Эбби смеется и шлепает его. Рядом с ним она ведет себя совершенно спокойно, и я понимаю, что для нее прошлое осталось в прошлом.

Мама Калеба приносит лазанью и ставит блюдо в центре стола. Потом садится и кладет на колени салфетку.

— Пусть каждый положит себе сам. Сьерра, бери первая.

Калеб берет лопатку.

— Я за тобой поухаживаю. — Он кладет огромную порцию лазаньи с сырной корочкой сначала мне, потом Эбби и маме.

— Себя забыл, — напоминаю я.

Он смотрит в свою пустую тарелку и берет кусочек себе. Эбби сидит, подперев локтем щеку, глядит на брата и улыбается.

— Ты первый год в новой школе? — спрашиваю я Эбби. — Как тебе старшие классы?

— Ей нравится, — отвечает Калеб. — Тебе же нравится, да?

Я поворачиваюсь к нему. Наверное, после нашего разговора наверху он чувствует необходимость доказать мне и себе, что у Эбби все в порядке.

Эбби кивает.

— Да, дорогой братец, у меня все супер. Я довольна, и школа хорошая.

— Калеб слишком печется о тебе, да? — с улыбкой спрашиваю я.

Эбби закатывает глаза.

— Да он как полиция счастья. Все время звонит убедиться, что у меня все хорошо.

— Эбби, — вмешивается ее мама, — давайте просто нормально поужинаем, ладно?

— Это я и пытаюсь сделать, — отвечает Эбби.

Мама Калеба поглядывает на меня и нервно улыбается. А потом поворачивается к Эбби.

— Есть вещи, о которых лучше не говорить, когда у нас гости.

Калеб берет меня за руку.

— Мам, она просто ответила на вопрос.

Я сжимаю его пальцы и замечаю, как Эбби потупилась.

Целую долгую минуту мы едим в тишине, а потом мама Калеба принимается расспрашивать меня о жизни на еловой плантации. Я рассказываю о наших владениях, и Эбби поражается, сколько у нас земли. Я еле сдерживаюсь, чтобы не пригласить ее в гости, но быстро понимаю, что это поставит всех в неловкое положение. Потом я рассказываю про вертолет дяди Брюса и свою работу — цеплять к нему связки деревьев.

— Я бы в жизни вам ничего подобного не разрешила! — говорит их мама, переводя взгляд с сына на дочь.

Наконец, напряжение спадает. Мы с Калебом вспоминаем, как развозили елки по домам, а он описывает несколько случаев, когда он ездил без меня. Я замечаю, что когда Калеб говорит, его мать смотрит на Эбби. Думает ли она о том, как сложатся дальше их отношения? Потом я рассказываю, как придумала дарить семьям домашнее печенье, и мама Калеба подмигивает сыну. Мое сердце бьется чаще. Мы давно закончили ужинать, но никто не спешит вставать из-за стола.

Эбби рассказывает, как они с отцом ездили за елкой. Мать Калеба встает, собирает тарелки, и Эбби теперь обращается ко мне. Я смотрю ей в глаза, но замечаю, что Калеб опустил голову и изучает свои ладони, а его мама загружает посуду в посудомойку.

Пока Эбби продолжает свой рассказ, ее мама не садится за стол. Потом она приносит блюдо печенья из воздушного риса, облитого красно-зеленой глазурью. Эбби интересуется, тяжело ли каждый год на целый месяц уезжать из дома, оставляя всех своих друзей. Мы берем по печенью, и я размышляю над ответом.

— Я очень скучаю по ним, — говорю я, — но так было заведено с самого моего рождения. Я с детства жила в двух местах и просто не представляю другой жизни, понимаешь?

— А вот Эбби не жила в двух местах с детства, — вдруг произносит Калеб. — И, к сожалению, знает, что все могло бы быть иначе.

Я хватаю его за руку.

— Я не это имела в виду.

Калеб откладывает свой десерт.

— Знаете что? Я устал. — Он смотрит на меня, и в его взгляде видна боль. — И твои родители начнут волноваться.

Я чувствую себя так, словно мне на голову опрокидывается ведро ледяной воды.

Калеб встает, ни на кого не глядя, и задвигает свой стул. Я тоже оцепенело поднимаюсь. Благодарю его маму и Эбби за прекрасный ужин, но его мама смотрит в тарелку, а Эбби уставилась на брата, качая головой. Все понимают друг друга без слов. Он идет к выходу, и я спешу за ним.

На улице прохладно и темно. На полпути к фургону хватаю его за рукав и велю остановиться.

— Все же было нормально!

Он не смотрит на меня.

— Я видел, к чему все идет.

Я хочу, чтобы он посмотрел на меня, но он не может. Стоит с закрытыми глазами и ерошит рукой волосы. А потом идет к фургону и садится. Я тоже сажусь и закрываю дверь. Ключ в зажигании, но Калеб не дотрагивается до него, а сидит, уставившись на руль.

— Мне показалось, что у Эбби все хорошо, — говорю я. — Твоя мама по ней скучает, но, по-моему, хуже всего тебе.

Он заводит фургон.

— Эбби меня простила, и стало легче. Но я сам не могу себя простить за то, что отнял у мамы. Из-за меня она потеряла дочь, и трудно не думать об этом, когда Эбби сидит с нами за одним столом, а ты рассуждаешь о доме.

Он выруливает на дорогу и разворачивается. Всю дорогу до моего дома мы сидим в тишине. Когда мы заезжаем на парковку, елочный базар еще открыт. Среди деревьев расхаживают покупатели, папа несет в контору елку, которую только что обсыпал искусственным снегом. Если бы сегодняшний вечер прошел, как я рассчитывала, мы бы вернулись уже после закрытия. Сидели бы в машине и обсуждали, как прекрасно провели время. А может быть, наконец бы поцеловались.

Калеб останавливается в тускло освещенном углу парковки, и я выхожу. Он так и остается сидеть, держась за руль. Я стою у открытой двери и смотрю на него.

А он по-прежнему не может взглянуть мне в глаза.

— Прости, Сьерра. Ты не заслуживаешь этого. Когда я заехал за тобой сегодня, случилась эта разборка с Эндрю. А ты сама убедилась, что творится у меня дома. Мы даже не можем в супермаркет сходить без происшествий. И за те несколько дней, что тебе здесь остались, ничего не изменится.

Я просто не верю своим ушам. Он даже не может сказать это, глядя мне в глаза!

— Но я еще здесь, — отвечаю я.

— Слишком много проблем. — Он наконец смотрит на меня. — Мне невыносимо видеть, как ты переживаешь.

У меня подкашиваются колени, и чтобы устоять на ногах, я опираюсь на дверь.

— Ты говорил, я стою того, чтобы ради меня ворошить прошлое. И я тебе верила.

Он молчит.

— Но знаешь, что самое обидное? Ты тоже стоишь того, чтобы из-за тебя переживать. Пока ты не поймешь, что только это и имеет значение, тебе всегда будет казаться, что проблем слишком много.

Он сидит, уставившись на руль.

— Я так больше не могу, — тихо произносит он.

Я жду, что он возьмет свои слова обратно. Он не знает, сколько всего я сделала, чтобы его отстоять. Как убеждала Хизер. Своих родителей. Джеремайю. Я даже поссорилась с подругами в Орегоне, чтобы быть рядом с ним. Но если я скажу ему об этом, то причиню еще больше боли.

Я ухожу, не закрывая двери, и не оглядываясь. Шагаю к трейлеру. Не включая света, бросаюсь на кровать и реву в подушку. Хочется с кем-то поговорить, но Хизер гуляет с Девоном. И впервые в жизни я не могу позвонить ни Элизабет, ни Рэйчел.

Я отодвигаю шторку над кроватью и выглядываю в окно. Фургон все еще стоит на парковке. Пассажирская дверь так и открыта. Свет фонаря достаточно яркий, чтобы разглядеть опущенную голову Калеба и его вздрагивающие плечи.

Как же мне хочется выбежать на улицу, сесть с ним рядом на сиденье и захлопнуть дверь! Но впервые со дня нашей встречи я не доверяю своим инстинктам. Услышав, как он уезжает, я начинаю проигрывать в голове все, что случилось до сих пор.

Потом беру себя в руки и встаю. Выхожу на улицу и заставляю себя заняться делом — любым, лишь бы избавиться от навязчивых мыслей. Я помогаю покупателям выбрать елки, я знаю, что некоторые догадываются, что мое радушие притворно, но я очень стараюсь казаться искренней. В конце концов, притворяться становится слишком сложно, и я возвращаюсь в трейлер.

У меня на телефоне два голосовых сообщения. Первое от Хизер.

«Девон устроил мне идеальный день! — она чуть не задыхается от восторга. — А ведь еще даже не Рождество! Он устроил ужин на вершине Кардиналз-Пик, можешь себе представить? Все-таки он слушал!»

Мне хочется порадоваться за нее, ведь она этого заслужила. Но вместо этого я завидую им с Девоном: как же у них все просто!

«Кстати, — добавляет она, — с нашими елочками все в порядке. Мы проверили».

Пишу ей: «Рада, что ты решила продлить Девону срок».

Она отвечает: «Он заслужил продления срока до Нового года. Но чтобы продержаться до конца января, ему, как минимум, придется забыть о своей воображаемой футбольной команде. Как ужин?».

Я не отвечаю.

Я открываю голосовое сообщение от Калеба. В начале он долго молчит.

«Прости, — наконец раздается его голос. За этим следует еще более продолжительная пауза. И я ощущаю, что каждая секунда тишины наполнена его болью. Сколько лет он носил в себе эту боль! — Пожалуйста, прости. Я все испортил, я сам не ожидал от себя такого. Ты стоишь того, чтобы за тебя бороться, Сьерра. Можно я заеду к тебе завтра по пути в церковь? — Я крепко прижимаю телефон к уху, вслушиваясь в еще одну долгую паузу. — Я позвоню тебе завтра».

Следующая неделя обещает быть трудной по многим причинам. И каждый новый день, приближающий нас к Рождеству и моему отъезду, будет все хуже и хуже.

Я отправляю ему сообщение: «Звонить не надо. Просто приезжай».

Глава семнадцатая

Утром в дверь трейлера стучат. Я открываю и вижу на пороге Калеба. Одна его рука, сжатая в кулак, зависла в воздухе, готовая снова обрушиться на дверь, а в другой у него бумажный стаканчик с кофе. Милый знак внимания от парня с грустными глазами и взъерошенными волосами.

Вместо приветствия он произносит:

— Я вел себя ужасно.

Я спускаюсь на ступеньку и беру у него кофе.

— Ну, не так уж ужасно, — утешаю я. — Но ты немного некрасиво обошелся с Эбби и своей мамой.

— Я знаю, — кивает он. — Вчера, когда вернулся, мы с Эбби долго проговорили. Ты была права. Она относится ко всему гораздо легче, чем я. Мы говорили о маме, о том, как ей помочь.

Я делаю глоток мятного мокко.

Калеб подходит ближе.

— После нашего разговора я не спал всю ночь и думал. Я понял, что моя главная проблема не связана с Эбби и мамой.

— Твоя главная проблема — ты сам, — подсказываю я.

— Я всю ночь из-за этого не спал.

— Судя по твоей шевелюре, так оно и есть.

— Скажи спасибо, что я вообще переоделся.

Я оглядываю его сверху вниз: джинсы мятые, но темно-красная рубашка с длинными рукавами мне нравится.

— Я не смогу отпроситься на все утро, но, если хочешь, я пройдусь с тобой до церкви.

Церковь недалеко, но почти всю дорогу нам приходится карабкаться в горку. Оставшееся со вчерашнего вечера напряжение развеивается с каждым шагом. Мы держимся за руки, чтобы чувствовать нашу близость, и разговариваем. Иногда он поглаживает мое запястье большим пальцем, и я делаю то же самое.

— Когда я была маленькая, мы пару раз ходили в эту церковь, — вспоминаю я. — Обычно с бабушкой и дедушкой. А мама девчонкой ни одной службы не пропускала.

— Я тоже стараюсь. Да и мама теперь начинает ходить все чаще, почти как раньше.

— Значит, иногда тебе приходится посещать церковь в одиночку? — спрашиваю я. — Ты не обидишься, если я скажу, что не хожу в церковь?

Он смеется.

— Если бы ты соврала, что не пропускаешь ни одной службы, чтобы произвести на меня впечатление, вот это было бы обидно.

Мы с подругами никогда не говорили о религии. И я думала, что обсуждать это с парнем, который мне так нравится и кому очень хочу нравиться я, будет неудобно, но, оказывается, совсем наоборот.

— Значит, ты веришь в Бога? — говорю я. — И верил с детства?

— Думаю, да. Но у меня всегда возникало множество вопросов. Иногда верующие боятся себе в этом признаться. Зато мне всегда есть о чем подумать по ночам. Кроме девчонки, на которую я запал.

Я улыбаюсь.

— Очень честный ответ.

Мы сворачиваем в переулок, и передо мной вырастает церковь с белой колокольней. Я смотрю на это величественное здание, и у меня появляется мимолетное ощущение, что Калеб только что пригласил меня на свою очень личную территорию, позволил мне заглянуть в укромный уголок своей души. Парень, которого я знаю всего несколько недель, приходит сюда каждое воскресенье. А сейчас я иду рядом с ним и держу его за руку.

Мы останавливаемся, пропуская машину. Парковка у церкви быстро заполняется. По ней снуют мужчины средних лет в оранжевых светоотражающих жилетах и распределяют автомобили на немногие свободные места. Мы с Калебом подходим к дверям из рифленого стекла, над которыми висит большой деревянный крест. Мы входим, и группа прихожан — женщин и мужчин, молодых и старых — приветствует нас. С краю стоят Эбби с мамой: наверное, ждут Калеба.

— Сьерра! — Эбби подбегает ко мне. — Как я рада, что ты пришла! Я уж боялась, как бы мой дубина-братец не спугнул тебя вчера.

Калеб саркастически улыбается.

— Он принес мне мятное мокко, — отвечаю я. — Я не смогла устоять.

Один из приветствующих проверяет телефон, и вскоре все переходят в церковный зал, закрывая за собой стеклянные двери.

— Пора идти, — торопит мама Калеба.

— Вообще-то, Сьерре нужно на работу, — говорит Калеб.

— Увы, — отвечаю я. — Но по воскресеньям у нас очень много покупателей, особенно в последнюю неделю перед Рождеством.

Мама Калеба показывает пальцем на сына.

— Кстати, чуть не забыла. Как думаешь, ты сможешь сегодня вечером ненадолго исчезнуть?

Калеб недоуменно смотрит на меня, а потом на мать.

— Я жду доставку и хочу сохранить в секрете твой рождественский подарок. Уж в этом-то году ты его себе не испортишь! — Она поворачивается ко мне. — Когда он был маленький, мне приходилось хранить его подарки на работе. Дома он их везде находил, где бы я ни прятала.

— Какой ужас! — поражаюсь я. — Моим родителям было достаточно просто сложить мои подарки в своей спальне. Ни за что на свете я никогда бы не вошла туда! Вдруг я увидела бы то, что мне собираются подарить?!

Калеб никак не комментирует мой наивный испуг и поддразнивает маму:

— Думаешь, я не угадаю, куда ты спрячешь нынешний подарок?

— Дорогой… — Она треплет сына по плечу. — Поэтому я и говорю тебе об этом в присутствии Сьерры. Может, она тебя научит тому, как важно ожидание?

О, да с Калебом вся моя жизнь превратилась в сплошное ожидание!

— Я буду за тобой следить, — обещаю я ему.

— Придумай, чем заняться до ужина, — говорит его мама.

Калеб поворачивается к сестре.

— Сегодня до ужина мне нельзя показываться дома. Чем займемся, крошка Эбби?

— Решайте сейчас или потом, — говорит его мама, — ну а я иду на службу. Не хочу, как в прошлый раз, сидеть на балконе. — Она обнимает меня и входит внутрь.

Эбби просит Калеба дать мне приглашение на рождественскую вечернюю службу при свечах.

— Пойдем с нами, — зовет она. — Это такая красота!

Калеб просит меня подождать и исчезает за стеклянными дверями.

Эбби пристально смотрит на меня.

— Ты нравишься моему брату, — торопливо сообщает она. — Очень, очень нравишься.

По всему моему телу разбегаются мурашки.

— Я знаю, что ты скоро уедешь, — продолжает она, — и хотела сказать тебе об этом на случай, если он, как и все парни, будет молчать о своих чувствах.

Я не знаю, что ответить, и Эбби смеется над моим замешательством.

Калеб возвращается с красной листовкой в руках. Он протягивает ее мне, но я смотрю ему в глаза и не сразу могу оторваться. На приглашении изображена зажженная свеча в венке и написано все о службе.

— Пора идти, — напоминает Эбби. Она берет брата под руку, и они заходят в церковь.

— Да, — говорю я про себя, — Мне тоже очень нравится твой брат. Очень, очень нравится.

Глава восемнадцатая

В понедельник утром я звоню Элизабет, чтобы поинтересоваться, как прошел спектакль Рэйчел.

— Отлично, — отвечает та. — Но ты лучше ее саму спроси.

— Так я пыталась! Звонила, писала. Но вы же меня бойкотируете.

— Потому что ты бросила ее из-за парня, Сьерра. Нет, мы понимаем, что он тебе нравится. Но ведь ты не останешься там навсегда, — заявляет она. — И да, Рэйчел на тебя ужасно обижена. Но тем не менее она не хочет, чтобы тебе разбили сердце!

Я слушаю подругу, закрыв глаза. Даже когда они сердятся, я все равно им небезразлична. Я со стоном плюхаюсь на свою узкую кровать.

— Это просто абсурд. Абсурд! Совершенно безнадежные отношения. Мы даже еще не целовались!

— Сьерра, сейчас Рождество. Подвесь омелу[20] над его головой и сама его поцелуй!

— Можешь для меня кое-что сделать? — прошу я подругу, — Можешь зайти ко мне домой? У меня на комоде лежит срез первой елки, которую я вырастила. Пришлешь его мне?

Элизабет вздыхает.

— Я просто хочу ему показать, — объясняю я. — Он обожает традиции… Думаю, ему будет приятно увидеть его, прежде чем я…

Я умолкаю. Если я произнесу это вслух, то буду расстраиваться до самого вечера.

— Прежде чем ты уедешь, — договаривает за меня Элизабет. — Сьерра, но это неизбежно.

— Знаю. Можешь называть меня дурой сколько угодно.

Она долго не отвечает.

— Твое сердце принадлежит только тебе. Никто тебе здесь не советчик.

Порой мне кажется, что и от человека, которому оно принадлежит, сердце тоже не зависит.

— Однако прежде, чем принимать серьезное решение, ты все-таки его поцелуй, — добавляет она. — Вдруг окажется, что он плохо целуется? Тогда не жалко будет с ним и расстаться.

Я смеюсь.

— Как же я по вам скучаю!

— И мы по тебе, Сьерра. И Рэйчел тоже скучает. Я попробую ее умаслить. Просто она очень разозлилась.

Я снова падаю на кровать.

— Я предала нашу женскую дружбу!

— Не казнись, — велит Элизабет. — Все в порядке. Нам просто не хочется ни с кем делить тебя. Такие уж мы эгоистки.

Перед работой я сажусь перед компьютером и записываю видео, в котором по-французски рассказываю обо всем, что случилось со мной с момента отъезда из Орегона. Начиная с того, как я посадила елочку на вершине Кардиналз-Пик, и заканчивая моментом, как я провожала Калеба в церковь. Отправляю видео мсье Каппо. Надеюсь, этого материала хватит, чтобы компенсировать все пропущенные телефонные разговоры.

Я беру яблоко и спешу на помощь маме, в контору. Сейчас почти во всех школах начались зимние каникулы, да и любители откладывать покупку елки на самый последний момент, наконец, спохватились. Поэтому на базаре с утра до вечера не протолкнуться.

В прежние годы, в эту предпраздничную неделю, я работала по десять часов в день. Но сейчас родители наняли в помощники пару старшеклассников, и у меня появилось чуть больше времени для себя.

Мы работаем с мамой плечом к плечу: помогаем посетителям, а если их нет, раскладываем на полках товар. Папа привозит еще две елки, обсыпанные искусственным снегом. В редкую минутку передышки мы собираемся у столика с горячими напитками и я замешиваю дешевый аналог мятного мокко. И рассказываю родителям о своих планах напечь еще печенья, которым мы с Калебом угощаем всех, кому привозим елки.

— Ты просто молодец, детка, — говорит папа. Но глядит не на меня, а куда-то на улицу. — Пойду проверю, как там рабочие.

Мы с мамой смотрим ему вслед.

— Наверное, нужно сказать папе спасибо, что он не запретил мне встречаться с Калебом, — замечаю я.

Кажется, папа решил придерживаться тактики «поживем — увидим» в отношении моего парня. А вот после нашей стычки с Эндрю он потребовал, чтобы тот передо мной извинился. Эндрю отказался и уволился.

Мама чокается со мной кружкой.

— Может, Калеб отложит часть своих чаевых и купит тебе подарок?

Она потягивает кофе, а я отвечаю:

— Я хочу подарить ему срез своей первой елки.

Ее молчание оглушительно, но я жду маминого ответа, поднося к губам свою пасхальную кружку. Отсюда, из конторы, я вижу, как Луис несет елку к машине. Зачем ему еще одна, размышляю я, если елка у миссис Трухильо уже есть?

Я поворачиваюсь к маме, и она говорит:

— Это лучший подарок для такого человека, как Калеб.

Я ставлю свою кружку и обнимаю ее, а она пытается не залить наши объятия своим кофе.

— Спасибо, что так хорошо к нему относишься, мам.

— Я верю в твое здравомыслие. — Она ставит кружку, берет меня за плечи и заглядывает мне в глаза. — И папа верит. Просто он решил оставить все как есть до нашего отъезда.

За ее спиной я снова вижу Луиса. Он возвращается на базар; его руки в рабочих перчатках. Я показываю его маме.

— Это Луис. Я его знаю.

— Один из новеньких старшеклассников, которых мы наняли. Папа говорит, он хороший работник.

В следующий свой перерыв я подогреваю мокко, доливая в него немного горячего кофе. Вдруг за спиной кто-то произносит:

— Может, и мне сделаешь, пока ты там?

— Зависит от того, что мне за это будет, — отвечаю я и поворачиваюсь к Калебу.

Он достает из кармана куртки зеленую вязаную шапку с фетровыми игрушками и мягкой желтой звездой. Шапку в виде елки! И натягивает ее на голову.

— Хотел приберечь на потом, но ради мокко надену сейчас.

— Зачем она тебе? — смеюсь я.

— Купил в секонд-хенде сегодня утром, — отвечает он. — Захотелось быть в тренде.

Я открываю рот.

— Я даже не знаю, что значит это слово.

Он улыбается и удивленно изгибает бровь.

— Тренд? Я в шоке. Тебе нужно установить приложение «толковый словарь». Я вот уже. Каждый день — новое слово. И когда используешь его в речи, зарабатываешь очки.

— А ты уверен, что правильно его использовал?

— Кажется, да, — отвечает он. — Это существительное. И означает что-то, связанное с модой.

Я качаю головой. Мне одновременно хочется и смеяться, и сорвать с него эту ужасную шапку.

— Ну, мистер, своей трендовостью вы только что заработали два леденца вместо одного.

Калеб предлагает печь печенье у него на кухне. Мама отпускает нас и желает хорошо провести время. То есть, вообще-то, она желает хорошо провести время, не говоря ни слова папе. И я решаю прислушаться к материнскому совету.

— Эбби будет рада нам помочь, — говорит Калеб, когда мы садимся в фургон. — Можешь и Хизер позвать.

— Хочешь верь, хочешь нет, но Хизер в панике придумывает подарок для Девона. Кажется, она вяжет ему рождественский свитер.

Калеб в притворном ужасе открывает рот.

— И она пойдет на это?

— Еще как. Нормальный подарок его тоже ждет, но Хизер будет не Хизер, если сначала не вручит ему уродский свитер, чтобы проверить реакцию.

Мы закупаемся продуктами и появляемся на пороге его дома, увешанные пакетами. Калеб пропускает меня вперед, и я вижу Эбби, которая сидит на диване и что-то быстро набирает в телефоне.

Не отрываясь от экрана, она говорит:

— Я подойду через минутку. А то мои друзья подумают, что меня похитили инопланетяне. Калеб, сними эту дурацкую шапку.

Калеб кладет шапку на кухонный стол. Он уже достал противни, мерные ложки, стаканы и большую керамическую миску.

— А ты будешь писать мне из Орегона? — спрашивает он. — Чтобы я не подумал, что тебя похитили инопланетяне?

Я смеюсь, но смех звучит натянуто, и, впрочем, так оно и есть. Меньше чем через неделю нам с ним придется как-то расставаться.

Я разбираю пакеты и выкладываю продукты на стол.

Звонят в дверь, и Калеб кричит сестре:

— Ты кого-то ждешь?

Она не отвечает, наверное, по-прежнему сидит, уткнувшись в телефон. Калеб закатывает глаза и идет открывать. Я слышу, как открывается дверь, и… наступает тишина.

Наконец Калеб произносит:

— Привет. Что ты здесь делаешь?

И тут я слышу голос — знакомый, глубокий, звучный, — который доносится от порога.

— Так ты, значит, здороваешься с бывшими лучшими друзьями?

Я едва не роняю ячейку с яйцами. Понятия не имею, каким ветром сюда занесло Джеремайю, но мне ужасно хочется немедленно сплясать победный танец, потрясая в воздухе руками.

Ребята входят на кухню, и я делаю невозмутимый вид.

— Привет, Джеремайя.

— Привет, девушка с елочного базара.

— Знаешь, я не только елки продаю.

— Поверь, я в курсе. Если бы не твои уговоры и допросы, меня бы здесь не было.

Калеб улыбается и непонимающе переводит взгляд с меня на своего друга. Я так и не рассказала ему, что Джеремайя и Кассандра приходили тогда на базар.

— Не могу сказать, что теперь все прекрасно, — продолжает Джеремайя, — но я поговорил с мамой и Кассандрой, настоял на своем и… видите, я здесь.

Калеб поворачивается ко мне. В его глазах растерянность и невысказанная благодарность. Он потирает лоб и смотрит в кухонное окно.

Я начинаю складывать продукты в пакет. Этот момент важен для них, и я тут ни при чем.

— Вам, ребята, нужно поговорить. А я пойду к Хизер.

Все еще глядя в окно, Калеб просит меня не уходить, но я прерываю его.

— Поговори с другом. — Я даже не пытаюсь спрятать улыбку. — Вы давно не разговаривали.

Я поворачиваюсь к выходу с пакетами в руках. Калеб смотрит на меня с обожанием.

— Позже встретимся, — говорю я.

— В семь часов нормально? — спрашивает он. — Хочу кое-что тебе показать.

— Жду не дождусь, — с улыбкой отвечаю я.

У самого выхода слышу, как Джеремайя произносит:

— Я скучал по тебе, брат.

Мое сердце взмывает в небеса. Прежде чем открыть дверь, я делаю глубокий вдох. Я прикрываю дверь за собой и вижу Эбби, которая по-прежнему сидит на диване с телефоном и улыбается мне. И вид у нее в точности такой же счастливый, какой я себя сейчас ощущаю.

Мы отвозим последнее на сегодня дерево и банку печенья и решаем просто покататься. Калеб рассказывает, как прошло их воссоединение с Джеремайей.

— Не знаю, когда мы в следующий раз встретимся, — говорит он. — У него теперь своя компания, а у меня своя. Но мы обязательно будем видеться. И это здорово. Я думал, что мы больше никогда и слова друг другу не скажем.

— Это правда здорово, — киваю я.

Мы останавливаемся у дома Калеба. Он поворачивается ко мне.

— Это все благодаря тебе, — говорит он. — Ты потрясающая.

Мне хочется, чтобы это мгновение длилось вечно — мы вдвоем сидим в машине, переполненные чувством бесконечной благодарности друг к другу. Но Калеб открывает дверь, впуская холодный воздух.

— Пойдем, — произносит он и выходит.

Он обходит фургон и прогуливается по тротуару из стороны в сторону. Я же пытаюсь унять нервную дрожь в руках и открываю дверь. Выйдя из машины, растираю озябшие ладони, а Калеб подхватывает меня под руку, и мы неспешно идем гулять.

Мы минуем четыре соседних дома и заворачиваем за угол, в переулок, освещенный одним-единственным фонарем. Мостовая здесь покрыта выщербленным асфальтом с гладким бетонным водостоком прямо посередине.

— Гаражный переулок. Так мы его называем, — говорит он.

Чем дальше мы отходим, тем тусклее становится свет фонаря. Слева и справа короткие подъездные дорожки ведут к гаражам. Задние дворики обнесены высокими деревянными заборами, так, что свет из окон почти не пробивается на улицу. Я чуть не спотыкаюсь, наступив в водосток, но Калеб вовремя ловит меня за руку.

— Страшновато тут, — говорю я.

— Надеюсь, ты готова, — произносит он, — потому что сейчас тебя ждет большое разочарование. — Хотя его лицо и укрыто тенями, я вижу, что он пытается быть серьезным, но у него не слишком-то получается.

Мы останавливаемся на подъездной дорожке, ведущей к его дому. Он берет меня за плечи и разворачивает лицом к своему гаражу. Тень от козырька падает на большую металлическую дверь, скрывая ее почти целиком. Калеб берет меня за руку и тянет вперед. Срабатывает датчик движения, и над дверью включается свет.

— Мама же предупредила, что у меня проблемы с сюрпризами?

Я толкаю его в плечо.

— О нет!

Он смеется.

— Но я же не нарочно! На этот раз я даже не искал его специально. Пошел в гараж за канатом, а там вот он, лежит.

— Ты испортил маме сюрприз?

— Она сама виновата! — возмущается он. — Он лежал прямо в гараже! Но, думаю, ты обрадуешься, потому что тоже сможешь его увидеть. Только маме не говори, ладно?

Я отказываюсь верить своим ушам. Ведет себя совсем как мальчишка! Но это так мило, что даже бесит.

— Показывай уже, — говорю я.

Глава девятнадцатая

Датчик движения не гасит над нами свет, и Калеб подходит к пульту управления на двери. Под пластиковой крышкой скрывается клавиатура с кнопками.

— В детстве каждый год я просил Санту об одном, — начинает он, нажимая первую цифру кода. — Кое у кого из моих друзей была эта вещь, и я страшно им завидовал! Но мне ее так и не подарили. Потом я сдался и перестал просить, и родители, наверное, решили, что я уже перерос. Но это не так.

Он сияет.

— Ну покажи скорей! — я сгораю от нетерпения.

Его пальцы выстукивают четырехзначный код, и он закрывает крышку. Отступает назад, и дверь гаража медленно поднимается. Я почти уверена, что в детстве он не просил подарить ему кабриолет… хотя в этом случае мы бы здорово сегодня повеселились. Но вот дверь открылась наполовину, и я подныриваю под нее и заглядываю в гараж. Света, проникающего внутрь, вполне достаточно, чтобы разглядеть… батут? От смеха я падаю на колени.

— А что смешного? — удивляется Калеб. — Трамплин — это круто!

Я смотрю на него, но он прекрасно понимает, почему я в истерике.

— Ты сам-то слышал, что сказал? «Трамплин — это круто»? Да сколько тебе лет?

— Я достаточно взрослый, что меня не волнует, как это выглядит со стороны! — отвечает он. Дверь поднялась до конца, и он заходит. — Попробуй.

Я поднимаю глаза на деревянные потолочные балки.

— Здесь нельзя прыгать.

— Конечно, нельзя. Сколько тебе лет? — Он хватает батут с одной стороны и сгибает колени. — Помоги-ка.

Мы вытаскиваем батут на дорожку, останавливаясь каждые пару шагов.

— А ты не боишься, что мама услышит? — спрашиваю я. Но на лице его такой восторг — видимо, он решил, что стоит рискнуть. У меня так и не получилось научить его, как важно ожидание!

— У них в офисе праздничная вечеринка, — говорит он. — Она придет поздно.

— А Эбби?

— Пошла в кино с подругой. — Он наступает на свой ботинок, чтобы снять его, снимает второй и запрыгивает на батут. Не успеваю я снять одну туфлю, как он уже скачет, как обезумевшая газель. — Не тяни, иди ко мне!

Сбросив обувь, я взбираюсь на край батута и прыгаю на него в носках. Через несколько минут мы находим общий ритм, прыгаем кругами и хохочем. Когда один взлетает, второй опускается вниз. Калеб прыгает все выше, чтобы раскачать меня, и вскоре мы взлетаем так высоко, что он решает порисоваться и сделать кувырок.

Это просто невероятно — видеть его таким раскрепощенным, таким счастливым. Конечно, он не всегда серьезен, но сейчас все иначе. Он словно опять обрел то, что давно потерял.

Он умоляет меня попробовать перекувыркнуться, но я не решаюсь. В конце концов мы устаем, решаем передохнуть и плюхаемся на спины. В вечернем небе сияют звезды. Мы запыхались, грудь вздымается вверх-вниз, но постепенно дыхание выравнивается. Через минуту тишины автоматический свет в гараже гаснет.

— Смотри, какие звезды, — говорит Калеб.

В переулке темно, и вечер такой тихий. Я слышу лишь наше дыхание, сверчков в зарослях плюща и далекий крик птицы на дереве в соседском саду. Со стороны Калеба поскрипывает металлическая пружина.

Стараясь не шевелиться, чтобы не включился свет, я спрашиваю:

— Что ты делаешь?

— Очень-очень медленно тянусь к тебе, — отвечает он. — Хочу взять тебя за руку в темноте.

Я, как можно медленнее, опускаю голову и смотрю на свою ладонь. Наши темные силуэты вырисовываются на фоне еще более темного батута. Его пальцы подбираются ближе к моим. Затаив дыхание, жду его прикосновения.

Вдруг меня ударяет током. Я отдергиваю ладонь.

— Ай!

Включается свет. Калеб покатывается со смеху.

— Извини!

— Правильно, проси прощения! Это было совсем не романтично!

— А по-моему, это очень романтично! Ты тоже можешь меня ударить. Лежа на спине, я трусь подошвами о батут, а потом дотрагиваюсь до его уха.

— Бзззз!

— Ой! — Он хватается за ухо и смеется. — Больно же!

Он встает и водит подошвой носка по батуту. Я тоже встаю и в точности повторяю его движения, глядя ему в глаза.

— Ну что, устроим битву? Начинай.

— Еще какую. — Он вытягивает руку и бросается на меня.

Я уворачиваюсь и ударяю его зарядом статического электричества в плечо.

— Два один в мою пользу!

— Ах так! Ну все, поддаваться больше не буду.

Я вприпрыжку перебегаю на другую половину батута, но он набрасывается на меня сзади, вытянув руки. Я слежу за его ногами, и как только он подходит, отпрыгиваю в сторону. Он теряет равновесие, падает головой вниз, и я ударяю его током по затылку.

Я выбрасываю вверх победный кулак.

— Нокаут!

Распластавшись на батуте, он поднимает голову и смотрит на меня с коварной усмешкой. Я оглядываюсь, но скрыться негде. Одним прыжком он поднимается на колени, встает на ноги и бросается на меня. Мы подпрыгиваем, он разворачивается, и я падаю прямо на него. Дыхание перехватывает. Он сцепил руки за моей спиной и крепко меня держит. Я приподнимаюсь, чтобы видеть его глаза, сдуваю волосы с его лица, и мы смеемся. Потом понемногу умолкаем и лежим, чувствуя дыхание друг друга.

Он касается моей щеки и притягивает меня к себе. Его губы такие мягкие. У них сладкий мятный вкус. Я придвигаюсь к нему и тону в поцелуе. Соскальзываю с него, он перекатывается и оказывается сверху. Я обнимаю его, и мы страстно целуемся. Потом отстраняемся, чтобы перевести дыхание, и смотрим друг другу в глаза.

В голове мечется миллион мыслей, грозя отвлечь меня от этого момента. Но я отбрасываю тревоги, закрываю глаза, тянусь к нему и разрешаю себе поверить в нас.

Почти весь обратный путь проходит в молчании. Я словно в трансе смотрю на качающийся брелок Калеба с нашей фотографией на коленях у Санты.

Калеб заезжает на парковку, останавливается и берет меня за руку. Я смотрю на трейлер и вижу, как в родительском окне быстро задергивается занавеска.

Калеб сжимает мою руку.

— Спасибо, Сьерра.

— За что?

Он улыбается.

— За то, что попрыгала со мной на батуте.

— Это тебе спасибо.

— И за то, что эти несколько недель стали лучшими в моей жизни.

Он наклоняется и целует меня, а я снова тону в его поцелуе. Скользнув губами от его губ к виску, я шепчу ему на ухо:

— В моей жизни тоже.

Мы сидим, прижавшись щека к щеке, слушаем наше дыхание и не шевелимся. Еще неделя, и все закончится. Хочу, чтобы это мгновение отпечаталось в памяти и никогда не померкло.

Когда я наконец выхожу из фургона, то еще долго смотрю ему вслед, пока свет его фар не растворяется в темноте.

Тут я слышу за спиной папины шаги.

— Так дальше нельзя, Сьерра. Я не хочу, чтобы ты больше с ним встречалась.

Я разворачиваюсь.

Папа качает головой.

— И дело даже не в том, что случилось с его сестрой. Хотя и в этом тоже. Тут все сразу.

Теплое прекрасное чувство, которое переполняло меня весь вечер, утекает сквозь пальцы. На его место приходит тяжесть и страх.

— Мы скоро уезжаем, — произносит отец, — и ты это знаешь. А еще должна понимать, что слишком привязалась к нему.

Я теряю дар речи и не могу даже кричать на него. Наконец все наладилось, и теперь он собирается это испортить? Ну уж нет. Я этого не допущу.

— А что говорит мама? — спрашиваю я.

Он поворачивается к трейлеру.

— Она тоже не хочет, чтобы тебе было больно. — Я молчу, а он разворачивается и возвращается в тесный трейлер, где я когда-то чувствовала себя как дома.

А я иду в гущу деревьев. Отец поднимается по металлическим ступеням и закрывает за собой дверь. Но я не могу пойти домой. Не сейчас. И вот я забираюсь в самую глубь; иголки царапаются о рукава и джинсы. Я сажусь на прохладную землю там, куда не проникает свет.

И я представляю, что я дома, в Орегоне, где эти деревья когда-то росли и смотрели на те же звезды.

Я возвращаюсь в трейлер, но почти всю ночь не сплю. А когда просыпаюсь и открываю занавески, вижу, что солнце еще не встало. Я лежу в кровати и смотрю в окно на медленно гаснущие звезды. Чем меньше их становится, тем более потерянной я себя ощущаю.

Я решаю помириться с Рэйчел. С тех пор как я пропустила ее спектакль, мы так и не разговаривали. А ведь она знает меня лучше всех. Мне просто необходимо ей выговориться. Отправляю ей эсэмэс с извинениями и пишу, что скучаю. Что ей бы понравился Калеб, но мои родители считают, что мы с ним слишком сблизились.

В конце концов она отвечает: «Я могу помочь?»

Я глубоко вздыхаю и закрываю глаза. Как же хорошо, что у меня есть Рэйчел!

«Мне поможет только рождественское чудо», — отвечаю я.

Следует долгая пауза. Я смотрю, как восходит солнце.

А потом она пишет: «Дай мне два дня».

Калеб приходит на следующий день. В его руках сверток из воскресной газеты, весь обклеенный скотчем. Я вижу, что мама не сводит с нас глаз. Лицо у нее недовольное, но она продолжает обслуживать покупателя.

— Что это? — спрашиваю я, проглатывая страх: папа вот-вот должен вернуться с обеда. — Кому-то срочно нужен мастер-класс по упаковке подарков.

Он протягивает сверток мне.

— Посмотри и увидишь.

Подарок мягкий, и разорвав упаковку, я понимаю, почему: внутри та дурацкая шапка в виде елки, в которой он был вчера.

— По-моему, это твое?

— Да, но я же видел, как ты мне завидовала, — он не в силах спрятать улыбку. — В Орегоне зимы наверняка холоднее наших.

Он, наверное, думает, что я ни за что ее не надену? Поэтому я напяливаю ее в ту же секунду.

Он натягивает шапку мне на уши, и целует меня, не убирая рук от лица. Я не сопротивляюсь, но не разжимаю губ. Он не отстраняется, и тогда это приходится сделать мне.

— Прости, — шепчу я, — здесь нельзя.

За его спиной кто-то покашливает, и я заглядываю Калебу через плечо.

— Сьерра, тебе надо работать, — говорит мама.

Калеб, которому явно неловко, отводит взгляд.

— Меня отправят чистить туалеты?

Никто не смеется.

Он смотрит на меня.

— В чем дело?

Я опускаю глаза и вижу, что мама подходит к нам ближе.

— Калеб, — произносит она, — Сьерра рассказывала о тебе много хорошего.

Я поднимаю голову и взглядом умоляю ее не рубить сплеча.

— И я знаю, что ты ей нравишься, — продолжает мама. Она смотрит на меня и даже не пытается улыбнуться. — Но через неделю мы уезжаем и в следующем году, скорее всего, уже не вернемся.

Я по-прежнему смотрю на маму, но краем глаза вижу, что Калеб поворачивается ко мне, и у меня разбивается сердце. Он должен был узнать об этом от меня, да и то если возникла бы необходимость. Ведь ничего еще не известно! Зачем рассказывать?

— Мне и папе Сьерры не нравится, как развиваются ваши отношения, потому что никто толком не знает, что будет дальше. — Она переводит взгляд на меня. — Папа вернется через минуту. Давай покончим с этим.

Она уходит, и мы с Калебом остаемся наедине. Он смотрит на меня так, будто его ударили в спину, будто он готов опустить руки.

— Твой отец не должен меня видеть? — спрашивает он.

— Он считает, что у нас все зашло слишком далеко. Не бойся, он просто хочет меня защитить.

— Защитить, потому что ты не вернешься?

— Это еще неизвестно. — Я больше не могу смотреть ему в глаза. — Я должна была тебе сказать.

— Что ж, теперь у тебя есть шанс, — говорит он. — Что еще ты от меня скрыла?

По моей щеке бежит слеза. Я даже не замечаю, что плачу, и мне все равно.

— Эндрю ему про тебя рассказал. Но это не страшно.

— Как это не страшно? — оцепенев, спрашивает он.

— Потому что потом я поговорила с ними и все им рассказала.

— Что именно? Я же вижу, что ничем хорошим это не кончилось.

Я смотрю на него и вытираю слезы.

— Калеб…

— То, что я сделал, уже не изменить, Сьерра. Даже после того, как вы уедете. Так зачем ты вообще со мной связалась?

Я протягиваю руку.

— Калеб…

Он делает шаг назад, увеличивая расстояние между нами.

— Не надо, — шепчу я.

— Я сказал, что ты стоишь того, чтобы за тебя бороться, Сьерра, и это правда. Но тогда я всего этого не знал. И я точно не стою таких переживаний.

— Неправда, — отвечаю я, — Калеб, ты…

Он поворачивается и выходит, идет к фургону и сразу уезжает.

* * *

На следующий день папа приходит с почты и кладет на прилавок пухлый пакет с пометкой экспресс-почты. Мы с ним не разговариваем уже сутки. Такого у нас еще не было, но я не могу его простить. В верхнем углу конверта имя отправителя — Элизабет Кэмпбелл и адрес, обведенные красным сердечком. Обслужив двоих покупателей, открываю пакет.

Внутри обычный конверт и блестящая красная коробочка размером с хоккейную шайбу. Открываю крышку, приподнимаю кусочек ваты… и там лежит срез моей первой елки. По краю сохранился тонкий слой грубой коры. В центре — елочка, которую я нарисовала, когда мне было одиннадцать. Глядя на этот срез два дня назад, я бы стала волноваться, как отреагирует Калеб, если я сделаю ему такой подарок. Сейчас я не чувствую ничего.

К кассе подходит покупательница, и я закрываю коробку. А отпустив ее, распечатываю письмо. Срез прислала Элизабет, но записка написана почерком Рэйчел.

«Надеюсь, это поможет рождественскому чуду свершиться».

К записке приложены два билета на зимний бал. Сверху надпись красивым шрифтом: «Снежный шар любви». Слева — танцующая в вихре серебристых блесток пара.

Я закрываю глаза.

Глава двадцатая

В обеденный перерыв иду в трейлер и прячу красную коробочку под подушкой. Потом беру нашу с Калебом фотографию, которую прикрепила к окну, и прячу билеты между фотографией и картонным конвертом.

Пока меня не покинуло мужество, отправляюсь искать папу и прошу его пройтись со мной. Слишком долго я держала все в себе. Помогаю ему пристегнуть елку к багажнику машины клиента, и мы вместе выходим на улицу.

— Я хочу, чтобы ты еще раз все обдумал, — говорю я. — Ты сказал, что прошлое Калеба — не единственная причина, и я тебе верю.

— Хорошо, потому что…

Я прерываю его.

— Ты сказал, что есть еще кое-что: до отъезда меньше недели, а я, кажется, влюбляюсь в него. И ты прав, это так, — продолжаю я. — Я понимаю, что тебе это может не нравиться, и на то есть сотня причин. Но я также уверена, что, если бы не прошлое Калеба, ты бы не возражал.

— Возможно. Не знаю, но я все равно…

— И хотя меня это ужасно злит, ведь это так несправедливо по отношению к Калебу, ты забываешь о втором человеке в этой истории, который должен заботить тебя гораздо больше.

— Сьерра, я только о тебе и забочусь, — говорит он. — Да, отцу нелегко, когда его маленькая дочка влюбляется. И забыть прошлое Калеба тоже трудно. Но главная причина в том, что я не могу спокойно видеть, как твое сердце разбивается.

— Разве не я должна принять это решение? — спрашиваю я.

— Да, но ты всего не знаешь. — Он останавливается и смотрит куда-то вдаль. — Мы с твоей мамой даже друг с другом это толком не обсуждали, но уже знаем, что почти наверняка не вернемся в следующем году.

Я дотрагиваюсь до его плеча.

— Мне очень жаль, пап.

Все еще глядя в сторону, папа обнимает меня одной рукой. Я кладу ему голову на грудь.

— Мне тоже, — произносит он.

— Значит, ты переживаешь из-за того, что мне тяжело будет прощаться?

Он смотрит на меня сверху вниз, и я понимаю, что в этой истории для него нет никого важнее меня.

— Ты пока не знаешь, как это тяжело, — отвечает он.

— Так расскажи мне. Ведь ты-то знаешь. Что ты чувствовал, когда вы с мамой познакомились, а тебе пришлось уезжать?

— Это было ужасно, — вспоминает он. — Пару раз нам казалось, что ничего не получится. Мы даже сделали перерыв и какое-то время встречались с другими. Это меня чуть не убило.

Я задаю вопрос, который я давно хотела услышать:

— Но это того стоило?

Он улыбается, поворачивается и смотрит на наш елочный базар.

— Конечно.

— Тогда в чем проблема?

— Сьерра, до нашего знакомства у нас с твоей мамой уже были серьезные отношения с другими людьми. А у тебя это первая любовь!

— Я не говорила, что люблю его!

Он смеется.

— Это ясно без слов.

Мимо проносятся машины. Я крепче прижимаюсь к нему.

Папа смотрит на меня и вздыхает.

— Через несколько дней твое сердце будет разбито, — говорит он. — Увы, это так. Но если отнять у тебя возможность провести эти несколько дней с ним, лучше не будет.

Я обнимаю его двумя руками и говорю, как сильно его люблю.

— Я знаю, — шепотом произносит он. — И ты знай, что мы с твоей мамой будем рядом и поможем подлатать твое сердечко.

Мы поворачиваемся и идем обратно. Одной рукой он обнимает меня за плечо, а я его — за талию.

— Только подумай вот о чем, — говорит он. — На какой ноте вы расстанетесь? Разлука все равно неизбежна. Не упускай это из виду.

Он идет в контору к маме, а я бегу в трейлер и звоню Калебу.

— Приезжай скорее и купи елку, — говорю я. — Нужно кое-кому ее отвезти.

Калеб приезжает, когда уже темно. Мы с Луисом тащим на парковку огромную тяжеленную ель.

— Надеюсь, она поместится дома у тех, кому вы ее везете, — говорит Луис.

Калеб выпрыгивает из кабины и опускает задний борт.

— Эта мне не по карману, — замечает он. — Даже со скидкой.

— По карману. Это бесплатно.

— Подарок от ее родителей, — поясняет Луис. — Они сейчас отдыхают, поэтому…

— Луис, я здесь, — прерываю я. — Сама могу сказать.

Луис краснеет и возвращается на базар: его ждет покупательница, которой нужно упаковать елку в сетку. Я вижу, что Калеб растерян.

— Мы с папой поговорили, — объясняю я.

— И?

— И они с мамой решили мне довериться. А еще им очень нравится твоя затея с елками, так что это наш вклад в общее дело.

Он глядит на фургон и тихо улыбается.

— В таком случае, когда вернемся, расскажешь им, прошла ли елка в дверь.

Мы отвозим подарок — елка и вправду еле проходит в дверь, — и пятилетняя девочка, которой он предназначался, визжит от радости. А потом Калеб везет нас к горе Кардиналз-Пик. У металлического шлагбаума он останавливается и открывает дверь.

— Жди здесь, я открою, — велит он. — Дорога ведет на самую вершину. Если ты не против, я бы хотел наконец увидеть твою маленькую плантацию.

— Тогда заглуши мотор, — говорю я. — Мы пойдем пешком.

Он задирает голову и смотрит вверх.

— Что, боишься гулять по ночам? — дразню его я. — У тебя же есть фонарик? Только не говори, что ездишь на фургоне без фонарика.

— Да, — отвечает он, — фонарик есть.

— Отлично.

Калеб сдает назад и оставляет грузовик на поросшей травой обочине. Потом достает из бардачка фонарик.

— Второго нет, — сообщает он. — Придется держаться поближе друг к другу. Надеюсь, ты не против?

— Ну, если это совершенно необходимо…

Он выпрыгивает из фургона, обходит его и открывает мне дверь. Мы застегиваем куртки, глядя на высокий силуэт Кардиналз-Пик.

— Я так люблю сюда приходить, — признаюсь я. — Когда я поднимаюсь на эту гору, мне всегда кажется, что мои деревья… что мои деревья — это глубокое личное воплощение меня самой.

— Ого, — Калеб присвистывает. — Кажется, это самое витиеватое выражение, которое я от тебя слышал.

— Ох, да тише ты. Дай фонарик.

Он протягивает мне фонарик, но не унимается.

— Нет, правда. Можно я использую его в школе? Препод по английскому будет в восторге.

Я толкаю его плечом.

— Я выросла на елочной плантации. Имею право быть сентиментальной, пусть у меня и не получается выразить это словами.

Обожаю, когда мы с ним дразнимся и ничуть не обижаемся друг на друга. Проблемы никуда не делись — не можем же мы стереть дату из календаря. Но мы научились ценить друг друга здесь и сейчас.

Сегодня холоднее, чем в День Благодарения, когда мы поднимались на гору с Хизер. По пути наверх мы говорим мало и просто наслаждаемся прохладой в воздухе и теплом нашего прикосновения. Перед последним поворотом увожу его с тропинки короткой дорогой через низкий кустарник, освещая путь фонариком. Калеб не возражает и следует за мной.

Эту сторону холма освещает месяц и отбрасывает глубокие тени. Кустарник редеет, и я медленно освещаю фонариком свой маленький лес. Узкий луч выхватывает из темноты по одному-два дерева за раз.

Калеб встает рядом и обнимает меня за плечи, ласково притягивая меня к себе. Я поворачиваюсь к нему, но он смотрит на деревья. Потом отпускает меня и идет вдоль моей маленькой плантации, глядя то на меня, то на саженцы. Вид у него абсолютно счастливый.

— Они прекрасны. — Он наклоняется и вдыхает аромат хвои. — Как само Рождество.

— И выглядят, как настоящие рождественские елки — Хизер каждое лето приходит и подрезает их.

— В природе они не растут?

— Не все виды, — отвечаю я. — Папа любит говорить, что всем нужно помочь настроиться на праздник. Даже деревьям.

— В твоей семье любят метафоры. — Калеб подходит ко мне со спины и обнимает меня, уткнувшись подбородком мне в плечо.

Несколько минут мы молча стоим и смотрим на деревья.

— Чудесные, — наконец произносит он. — Твоя маленькая еловая семья.

Я поворачиваюсь и смотрю ему в глаза.

— И кто из нас романтик?

— А ты не думала их нарядить?

— Мы с Хизер как-то раз их нарядили. Самыми экологичными игрушками, естественно. Развесили сосновые шишки, ягоды, цветы и кормушки для птиц в форме звезд из семян с медом.

— Вы принесли подарки птицам? Очень мило.

Мы собираемся в обратный путь, пробираясь через кустарник, а я поворачиваюсь и еще раз смотрю на свои саженцы. Наверное, в последний раз перед отъездом. Я держу Калеба за руку и не знаю, повторится ли когда-нибудь этот момент. Калеб показывает вдаль, на наш елочный базар. С высоты он похож на маленький слабо освещенный прямоугольник. Среди деревьев горят фонари и снежинки из лампочек, подчеркивая темно-зеленый цвет хвои. Я вижу контору и серебристый трейлер. Вижу фигуры, снующие от дерева к дереву — покупателей, рабочих, где-то там и мама с папой. Калеб снова подходит ко мне и обнимает.

«Это мой дом, — проносится в голове. — Там, внизу… и здесь, наверху».

Он проводит ладонью по руке, в которой я держу фонарик, а потом медленно направляет луч на мои саженцы.

— Я насчитал пять, — замечает он. — А ты вроде говорила, их шесть?

Сердце замирает. Я снова освещаю их фонариком.

— Один, два… — На цифре «пять» останавливаюсь, и сердце вздрагивает. Я пробираюсь через кусты наверх, а луч фонарика скачет по земле. — Вот первое дерево! Самое большое.

Но не успевает Калеб подойти, как его нога ударяется о что-то твердое. Направляю фонарик вниз и зажимаю рукой рот… А потом падаю на колени у обрубка. Это все, что осталось от моей первой елки! На срезе — капельки застывшей смолы.

Калеб встает на колени рядом, откладывает фонарик и берет меня за руки.

— Кому-то оно приглянулось, — говорит он. — И, наверное, сейчас стоит у этого человека дома, наряженное и красивое. Считай это подарком…

— Это я должна была решать, кому его подарить. Его нельзя было просто так забирать.

Он помогает мне встать, и я кладу голову ему на плечо. Через несколько минут мы начинаем спускаться. Идем медленно, в полном молчании. Калеб заботливо помогает мне обходить ямы и кочки.

Потом он останавливается и вглядывается в кусты в нескольких метрах от дороги. Я смотрю туда же, куда он. Он идет в ту сторону, и луч фонарика выхватывает из темноты темно-зеленые иголки моей елки. Она лежит на боку и сохнет там, в кустах.

— Они ее просто выбросили?

— Похоже, твоя елка сопротивлялась.

Я падаю на колени и даже не пытаюсь сдержать слезы.

— Ненавижу того, кто это сделал!

Подходит Калеб и кладет ладонь мне на спину. Он не успокаивает меня, не твердит, что все будет в порядке, не стыдит, что я так расстроилась из-за какой-то елки. Он все понимает.

Наконец я встаю. Калеб вытирает мне слезы и заглядывает в глаза. Он по-прежнему молчит, но я чувствую: он со мной.

— Если бы я могла объяснить, почему веду себя так, — говорю я. Но он закрывает глаза, я тоже закрываю и понимаю, что ничего объяснять не нужно.

Я снова смотрю на свою елку. Те люди, которые увидели ее там, наверху, решили, что она прекрасна. Они решили, что могут сделать ее еще красивее… им очень хотелось это сделать, и они попытались, но ничего не вышло.

И они ее бросили.

— Хочу уйти отсюда, — шепчу я.

Я увожу нас прочь, а Калеб идет за мной и светит фонариком мне под ноги.

Хизер звонит и спрашивает, можно ли заглянуть на базар. Я рассказываю про срубленную ель на Кардиналз-Пик и объясняю, что сейчас мне не до веселья. Но Хизер хорошо меня знает и сразу приезжает. Она говорит, что в этом году со своими благотворительными елками я стала неуловимой, как призрак, и мы совсем мало видимся. А я напоминаю, что когда у меня выдавалась пара свободных часов, она каждый раз была с Девоном.

— Так значит, операция «Девон, прощай» отменяется?

Хизер помогает мне разложить пакетики с чаем и кофе для клиентов.

— На самом деле я и не собиралась говорить ему «прощай». Мне просто хотелось, чтобы он вел себя нормально. Ведь когда мы только начали встречаться, все было отлично, а потом… Даже не знаю.

— Он расслабился.

Она закатывает глаза.

— Вот точно. Ты умеешь подобрать нужное слово.

Я рассказываю ей обо всем, что случилось с Эндрю и папой, и о том, как мне понадобилось провести целых две беседы с родителями, чтобы они поняли, почему мы с Калебом не можем перестать общаться, хотя до отъезда осталась всего пара дней.

— Молодец, что настояла на своем, — хвалит меня Хизер. Потом берет меня за руку и пожимает ее. — Но я все-таки надеюсь, Сьерра, что на следующий год ты приедешь. А если нет — хорошо, что у вас с Калебом все наладилось.

— Пожалуй, — отвечаю я. — Но сколько всего пришлось пережить!

— Зато теперь вы будете больше дорожить вашими отношениями. Вот взять нас с Девоном. Он, как ты верно заметила, расслабился. Каждый день одно и то же, скука жуткая. Я уже подумывала о том, чтобы расстаться с ним, и тут вдруг к нему подкатывает эта Королева зимнего парада! Я понервничала, конечно, но зато потом он устроил мне идеальный день. Так что эти счастливые мгновения мы заслужили. А вы с Калебом заслужили эти несколько счастливых дней.

— Мне кажется, я так напереживалась, что заслуживаю несколько счастливых лет, — вздыхаю я. — А уж Калеб — целую счастливую жизнь.

Через час Хизер уходит готовить сюрприз для Девона. Время тянется медленно. Покупатели приходят и уходят. Вечером подсчитываю кассу и запираю на ключ все самое ценное.

Мама заходит как раз в тот момент, когда я поворачиваю рубильник и выключаю внешнюю иллюминацию.

— Мы с папой хотим пригласить тебя на ужин, — говорит она.

Мы едем в «Экспресс-завтраки». В вагончике полно народу, в нескольких столиках от нас Калеб наливает какому-то мужчине кофе. Не глядя в нашу сторону, он говорит:

— Одну минутку.

— Не спеши, — с улыбкой отвечает папа.

Калеб, должно быть, очень устал. Он смотрит на нас несколько секунд, прежде чем понимает, кто перед ним. А узнав нас, смеется и берет с полки три меню.

— У тебя усталый вид, — говорю я.

— Один наш официант взял больничный, и мне пришлось выйти рано утром, — объясняет он. — Зато больше чаевых.

Он провожает нас за пустой столик рядом с кухней. Мы садимся, а он раскладывает салфетки и приборы.

— Завтра, наверное, куплю две елки, — сообщает он. — У вас все еще покупают? Ведь Рождество совсем скоро.

— Мы пока работаем, — говорит папа, — но народу не так много, как у вас.

Калеб уходит за водой. Я смотрю ему вслед: кажется, он немного забегался, но все равно от него глаз не отвести. Поворачиваюсь к папе и вижу, что тот качает головой.

— Тебе придется научиться не обращать на папу внимания, — замечает мама. — Я только так с ним и живу.

Папа целует ее в щеку. Они вместе уже двадцать лет, и ей ли не знать, как поставить его на место, когда он ведет себя глупо. Да еще так, чтобы не обидеть.

— Мам, а ты когда-нибудь хотела заняться чем-то другим? Вместо работы на плантации? — спрашиваю я.

Мама вопросительно смотрит на меня.

— В колледже у меня была другая специальность, если ты это имеешь в виду.

Приходит Калеб и приносит три стакана воды и три запечатанных соломинки.

— Уже определились с заказом?

— Извини, — отвечает мама, — еще даже меню не открывали.

— Ничего, это даже здорово, — говорит он. — Я пока занят с одной любезнейшей парочкой — насчет любезнейшей я пошутил, — им срочно требуется мое внимание.

Он убегает, а мои родители открывают меню.

— Но неужели тебе не интересно, какой была бы твоя жизнь, если бы она не вращалась вокруг одного-единственного праздника? — не унимаюсь я.

Мама откладывает меню и внимательно изучает меня.

— А ты жалеешь о том, что не знаешь другой жизни, Сьерра?

— Нет, — отвечаю я, — но в том-то и дело, что мне не с чем сравнить. А у тебя до замужества было нормальное Рождество, как у всех. Ты знаешь, как это бывает.

— Я ни разу не жалела о том, что выбрала такую жизнь, — отвечает мама. — Я сама приняла решение и горжусь этим. Я выбрала жизнь с твоим папой.

— И жизнь у нас интересная, между прочим, — подхватывает тот.

Я делаю вид, что изучаю меню.

— А год-то какой выдался интересный.

— Но осталось лишь несколько дней, — вздыхает мама, и когда я поднимаю голову, она смотрит на папу с сожалением.

Калеб приезжает на следующий день после обеда. Рядом с ним в фургоне сидит Джеремайя. Они выходят, смеются и болтают: как будто и не было болезненной паузы в их отношениях.

Подходит Луис, снимая рабочие перчатки, чтобы пожать ребятам руки. Перекинувшись с ним парой слов, Калеб и Джеремайя идут в контору.

— Девушка с елочного базара! — здоровается Джеремайя и предлагает мне стукнуться кулаками. — Друг сказал, что вам нужна помощь с уборкой в Рождество. Возьмете меня в работники?

— А ты разве не будешь праздновать с родными? — спрашиваю я.

— Мы обмениваемся подарками поздно вечером, перед службой, — отвечает он. — А на следующий день встаем попозже и целый день смотрим футбол. Но я перед тобой в долгу, забыла?

Я смотрю на них с Калебом.

— Значит, у вас двоих все опять в порядке?

Джеремайя смотрит себе под ноги.

— Вообще-то, мои родители не в курсе, где я сейчас. Кассандра меня прикрывает.

— Но прикрывает с одним условием, — подхватывает Калеб. — Что в Новый год ее братец развезет по домам всю команду чирлидерш.

Джеремайя смеется.

— Работка та еще, но я готов. — Он пятится к выходу. — Пойду отыщу твоего папу и узнаю про работу.

— А ты? — спрашиваю я Калеба. — Поможешь нам сворачивать базар?

— Я бы тут весь день провел, если бы мог, — отвечает он. — Но у нас в семье есть традиции, и мне не хотелось бы от них отступать. Ты же понимаешь, правда?

— Конечно. И я рада, что вы сможете побыть втроем. — Я говорю искренне, но думаю, что сама вряд ли смогу радоваться утру Рождества. — Если все-таки сможешь вырваться, я ненадолго загляну к Хизер. Мы с ней и Девоном будем обмениваться подарками.

Он улыбается, но его глаза печальны и в точности передают мое внутреннее состояние.

— Я постараюсь приехать.

Мы ждем, когда вернется Джеремайя. Никто из нас не знает, что еще сказать. Мой отъезд становится реальным и совсем близким. Всего пару недель назад мне казалось, что этот день наступит не скоро. Можно было спокойно ждать того, что случится, и гадать, как далеко зайдут наши отношения. Теперь же мне кажется, что мы опоздали.

Калеб берет меня за руку и ведет за трейлер, подальше от посторонних глаз. Не успеваю я спросить, куда мы направляемся, как мы уже целуемся. Он целует меня, а я его, как в самый последний раз. А может, это и есть последний раз?

Наконец он отстраняется. Его губы покраснели и немного припухли. С моими, кажется, то же самое. Он гладит меня по щеке, и мы касаемся друг друга лбами.

— Прости, что не смогу помочь в Рождество, — говорит он.

— У нас осталось всего несколько дней, — шепчу я. — Не знаю, что нам делать.

— Приходи на службу при свечах, — говорит он. — На которую звала Эбби.

Я в смятении. Я давно не была в церкви. И мне кажется, что в канун Рождества его должны окружать люди, которые разделяют его веру и чувства.

На его щеке появляется ямочка.

— Я хочу, чтобы ты пришла. Пожалуйста.

Я улыбаюсь.

— Хорошо.

Он поворачивается и хочет уйти, но я беру его за руку и затаскиваю обратно за трейлер. Он удивленно смотрит на меня:

— Что-то забыла?

— Какое у тебя сегодня слово дня? — спрашиваю я. — Или ты уже не пытаешься произвести впечатление?

— Как можно во мне сомневаться? — негодует он. — На самом деле я проникся этими мудреными словами. Например, сегодня я выучил слово «диафанический».

Я таращусь на него.

— Впервые слышу.

Он торжествующе поднимает руки.

— Ура!

— Ладно, слово-то ты выучил, — лукаво прищуриваюсь я, — но что оно значит?

Он тоже прищуривается.

— Что-то хрупкое, неосязаемое. Погоди, а слово «неосязаемый» ты знаешь?

Я смеюсь и вытаскиваю его из нашего укрытия.

Луис машет издалека и подбегает к нам.

— Мы с ребятами нашли вам идеальную елку, — говорит он. Я рада, что Луис теперь в нашей команде. — Только что погрузили в фургон.

— Спасибо, друг, — отвечает Калеб. — Давай ценник, я оплачу.

Луис качает головой.

— Нет, пусть это будет от нас.

Калеб смотрит на меня, но я понятия не имею, в чем дело.

— Ребята из бейсбольной команды считают, что ты делаешь доброе дело, — поясняет Луис. — И я согласен. Мы решили скинуться со своих чаевых по паре баксов и купить для тебя елку.

Я толкаю Калеба плечом. Его доброта оказалась заразительной.

Немного нервничая, Луис смотрит на меня.

— Не волнуйся, мы не пользовались скидкой для сотрудников.

— И очень даже зря, — отвечаю я.

Глава двадцать первая

За день до Рождества Хизер заезжает за Эбби и привозит ее на базар. Эбби замучила Калеба: хочет мне помогать. Оказывается, она с детства мечтала работать на елочном базаре. Мне кажется, она преувеличивает, но все равно я рада сделать ей приятное.

Мы ставим в углу конторы козлы и кладем на них кусок фанеры размером с дверь. Сверху наваливаем целую кучу веток и втроем раскладываем их по бумажным пакетам. Покупатели могут забрать пакеты бесплатно. Многие любят украшать еловыми ветками интерьер и ставить их на праздничный стол перед приходом гостей. Пакеты буквально разлетаются у нас из рук.

— А что за сюрприз ты приготовила Девону на Рождество? — спрашиваю я Хизер. — Неужели рождественский свитер?

— Была и такая мысль, — признается Хизер. — Но я выбрала кое-что получше. Подожди.

Она бежит к прилавку за своей сумочкой. Мы с Эбби переглядываемся и пожимаем плечами. Хизер возвращается к нам и гордо держит перед собой что-то красно-зеленое, слегка кривоватое, длиной сантиметров пятьдесят… неужели шарф?

— Мама научила меня вязать, — объясняет она.

Я прикусываю губу, сдерживаясь от смеха.

— Рождество через два дня, Хизер.

Она расстроенно смотрит на шарф.

— Я не знала, что вязать — это так медленно! Вот закончу вам помогать, пойду домой, запрусь в комнате и буду вязать и смотреть видео с котятками, пока не закончу.

— Зато это лучший способ поведать ему о твоих чаяниях, — говорю я.

Эбби замирает с веткой в руке.

— А что такое чаяния?

Мы с Хизер прыскаем со смеху.

— По-моему, это значит, что если Девон на самом деле любит меня, он будет носить этот дурацкий шарф как самый прекрасный подарок в своей жизни. — Хизер запихивает шарф в карман.

— Ну да, — отвечаю я, — вот только несправедливо подвергать его таким испытаниям.

— Если бы я его тебе подарила, ты бы его носила, — замечает Хизер. И она права. — Если Девон не сможет отплатить мне такой же преданностью, значит, не заслужил свой настоящий подарок.

— А что это? — спрашивает Эбби.

— Билеты на комедийный фестиваль, — отвечает она.

— Это гораздо лучше шарфа, — замечаю я.

Хизер рассказывает Эбби про идеальный день, который спланировал для нее Девон, не дожидаясь Рождества. Эбби надеется, что и у нее когда-нибудь будет парень, который устроит ей пикник на вершине Кардиналз-Пик.

Хизер с улыбкой набивает очередной пакет.

— Девону на пикнике тоже понравилось.

Я швыряю в нее горсть веток. Еще не хватало вдаваться в подробности при младшей сестренке Калеба.

Когда мама забирает Эбби, мы начинаем обсуждать мою личную жизнь.

— Мы еще столько всего не успели. Мне слишком скоро надо уезжать.

— А насчет следующего года пока ничего не понятно? — спрашивает Хизер.

— Да вроде почти понятно, — вздыхаю я. — Вряд ли мы вернемся. Не знаю, что я буду делать, если мы с тобой зимой не увидимся.

— Рождество станет не похоже на Рождество.

— Всю жизнь я гадала, каково остаться дома на праздники, — признаюсь я. — Увидеть снег, провести каникулы, как все нормальные люди. Но гадать — одно, а очутиться там — совсем другое.

Мы с Хизер откладываем пакеты с ветками.

— А с Калебом вы это обсуждали?

— Нет, но думаем об этом постоянно.

— А весенние каникулы? — спрашивает Хизер. — Вы можете увидеться совсем скоро.

— Он поедет к отцу, — отвечаю я. И вспоминаю про два билета на зимний бал, спрятанные в конверте с фотографией. Мне нужно точно знать, что значат для него наши отношения, прежде чем я покажу их ему. Я должна знать, чего мы хотим. Тогда я уеду из Калифорнии, но буду знать, что он обещал меня дождаться.

— Раз уж мы с Девоном смогли решить свои проблемы, то вы с Калебом тоже сможете, — заявляет Хизер.

— Даже не знаю, — отвечаю я. — Это непросто, когда вас разделяют тысячи километров.

Вечером перед Рождеством базар закрывается. Мы с родителями ужинаем в трейлере. Весь день в мультиварке тушился ростбиф, и в комнате пахнет восхитительно. Папа Хизер сам испек кукурузный хлеб и поделился с нами. Мы сидим за маленьким столом, и папа спрашивает, как я отношусь к перспективе не возвращаться сюда в следующем году.

Я разламываю пополам кусок кукурузного хлеба.

— А разве от меня что-то зависит? Вот сейчас мы сидим и ужинаем, как всегда после закрытия на Рождество. Только теперь нам нужно сделать выбор. А так все по-прежнему.

— Это ты так думаешь, — произносит мама. — А для нас каждый год все по-разному.

Я кладу хлеб в рот и медленно жую.

— Сьерра, и мы, и твои друзья хотим, чтобы для тебя все обернулось лучшим образом, — говорит папа.

Мама тянется через стол и берет меня за руку.

— Наверное, сейчас тебе кажется, что все мы тянем тебя в разные стороны. Но это потому, что мы тебя любим. То, что случилось в этом году — лучшее тому подтверждение.

— Ты должна об этом помнить, даже если твое сердце будет разбито. — Папа был бы не папа, если бы не добавил про разбитое сердце!

Мама толкает его в плечо.

— Между прочим, господин циник, после нашего знакомства в старших классах вы приехали на лето в бейсбольный лагерь.

— Но мы с тобой успели узнать друг друга.

— Как мы могли успеть за пару недель? — спрашивает мама.

— А вот так. Поверь мне.

Папа кладет ладонь поверх наших с мамой рук.

— Дорогая, мы тобой гордимся. И как бы ни повернулись дела с семейным бизнесом, вместе мы все преодолеем. А Калеб… что бы ты ни решила, мы…

— Мы тебя поддержим, — подхватывает мама.

— Да. — Папа откидывается на стуле и обнимает маму. — Мы тебе доверяем.

Я сажусь между ними, и мы обнимаемся. Я чувствую, как папа поворачивается и смотрит на маму.

Я возвращаюсь на свое место, а мама встает из-за стола и идет в спальню за подарками, которые мы привезли с собой. Подарков немного. Папа самый нетерпеливый, и в этом чем-то похож на Калеба. Он первым открывает свой.

Он достает коробку и разглядывает ее.

— Фигурка эльфа для каминной полки? — Он морщит нос. — Вы что, издеваетесь?

Мы с мамой покатываемся со смеху. Папа каждый год на чем свет стоит поносит эти фигурки и клянется, что никогда такую не купит. Поскольку весь декабрь он живет в трейлере вдали от дома, он думал, что у него-то точно фигурки эльфа никогда не будет.

— Вообще-то, мы со Сьеррой планировали спрятать ее дома, когда ты уехал в Калифорнию, — говорит мама.

— И весь декабрь, — я наклоняюсь к нему для пущего эффекта, — ты бы ломал голову, где мы ее спрятали.

— Я бы с ума сошел, пытаясь догадаться, — папа достает эльфа и подвешивает его за ногу вниз головой. — В этом году вы сами себя превзошли.

— Но не расстраивайся, — говорю я. — Мы можем прятать ее каждый день, а ты будешь искать.

— Нет уж, спасибо, — отвечает папа.

— Ладно, теперь моя очередь, — говорит мама.

Каждый раз мы дарим ей лосьон для тела с каким-нибудь диковинным ароматом. Она любит запах хвои, но дышит им целый месяц, и в новом году ей хочется чего-нибудь новенького.

Достав из упаковки флакончик, она читает надпись на этикетке.

— Огурец и лакрица? Где вы такое откопали?

— Два твоих любимых запаха, — напоминаю я.

Она открывает крышку, нюхает и выдавливает немного лосьона на ладонь.

— Невероятно! — Мама намазывает руки.

Папа вручает мне маленькую серебристую коробочку.

Я открываю ее, достаю кусочек ваты… и под ней поблескивает ключ от машины!

— Вы что, купили мне машину?

— Вообще-то, это фургончик дяди Брюса, — отвечает мама. — Но мы поменяем обивку сидений. Можешь выбрать любой цвет.

— Далеко на нем не уедешь, конечно, — говорит папа. — Но по городу и на плантацию — вполне.

— Ничего, что подержанный? Новый мы бы не потянули…

— Спасибо. — Я переворачиваю коробочку, и ключ падает мне в руку. Взвесив его на ладони, я снова вскакиваю и бегу к ним обниматься. — Просто невероятно!

По традиции, свалив грязную посуду в раковину, мы втроем заваливаемся на родительскую кровать и смотрим «Гринч — похититель Рождества» на моем ноутбуке. Как водится, мама с папой засыпают в тот момент, когда сердце Гринча раздувается в три раза. Но у меня сна ни в одном глазу: я жутко нервничаю, ведь пора готовиться к церковной службе.

Сегодня я не перемериваю тысячу нарядов. Даже не успев встать с кровати, я уже знаю, что надену: простую черную юбку и белую блузку. В тесной ванной распрямляю волосы утюжком. Аккуратно подкрашиваюсь и, выпрямляясь, вижу в зеркале маму. У нее в руках новый розовый кашемировый свитер.

— Вдруг замерзнешь, — улыбается она.

Я оборачиваюсь.

— Где ты его купила?

— Это папа предложил. Хотел, чтобы ты надела что-нибудь новенькое сегодня.

Я разглядываю свитер.

— Это папа выбирал?

Мама смеется.

— Нет, конечно! И скажи спасибо. Он бы выбрал толстый лыжный свитер. Он попросил меня купить тебе подарок, пока вы с девочками раздавали ветки.

Я расправляю свитер и кручусь перед зеркалом.

— Скажи ему, что мне очень понравилось.

Глядя в зеркало на наши отражения, мама улыбается.

— Если получится разбудить его после твоего ухода, сделаем попкорн и посмотрим «Светлое Рождество»[21].

Они смотрят этот фильм каждый год. И обычно я лежу между ними, свернувшись калачиком.

— Я всегда поражалась, как это вам с папой не надоело Рождество.

— Милая, если бы это случилось, мы бы давно продали плантацию и занялись бы чем-нибудь другим, — отвечает мама. — Но мы делаем нечто совершенно особенное. И я рада, что Калеб смог это оценить.

В дверь тихонько стучат. Мое сердце бешено бьется. Мама помогает мне надеть свитер через голову, не испортив прическу. Я хочу обнять ее напоследок, но она уходит в спальню и закрывает дверь.

Глава двадцать вторая

Я открываю дверь, рассчитывая увидеть своего разодетого кавалера. Но на Калебе свитер с оленем Рудольфом, который ему мал, фиолетовая рубашка и бежевые брюки. Я прикрываю рукой рот и качаю головой.

Он раскидывает руки.

— Ну как?

— Тебе свитер мама Хизер дала?

— Да! — отвечает он. — Нет, правда. Урвал единственный, у которого еще рукава остались.

— Мне по душе твое стремление выглядеть празднично, но боюсь, я не смогу сосредоточиться на службе, пока ты в этом свитере.

Он разглядывает его, расставив руки.

— Ты не в курсе, для чего мама Хизер вяжет эти свитера? — спрашиваю я.

Он вздыхает и неохотно стягивает свитер через голову, но на ушах тот застревает, и мне приходится ему помогать. Зато теперь я узнаю своего прекрасного кавалера.

Стоит прохладный зимний вечер. Почти все дома на улице освещены праздничной иллюминацией. Гирлянды лампочек свисают с крыш, как мерцающие сосульки. На лужайках пасутся белые светящиеся олени. Но мне больше всего нравятся разноцветные огоньки.

— Ты такая красивая. — Калеб берет меня за руку и целует все пальцы по очереди.

— Спасибо, — отвечаю я. — Ты тоже.

— Вот видишь? Научилась не отвергать комплименты.

Я гляжу на него и улыбаюсь. На наших лицах лежат бело-голубые отблески иллюминации от ближайшего дома.

— Расскажи, что сегодня будет? В церкви, наверное, не протолкнуться.

— В канун Рождества проходит две службы, — говорит он. — Одна для семей с детьми: сотни малышей, одетых ангелами, и праздничный концерт. Все носятся, визжат, короче, весело. Но мы идем на полуночную службу. Она более торжественная. Как речь Лайнуса из «Рождества Чарли Брауна»[22].

— Мне нравится Лайнус.

— Это хорошо. Кто Лайнуса не любит — мне не друг!

Остаток пути мы идем молча, держась за руки. Улица поднимается в горку. На парковке у церкви ни одного свободного места. Многие оставили машины у тротуара, а те, кто живут рядом, идут пешком.

У стеклянных дверей Калеб останавливается и смотрит мне в глаза.

— Как бы я хотел, чтобы ты осталась, — говорит он.

Я сжимаю его руку, но не знаю, что сказать.

Он открывает дверь, и я вхожу первая. Церковь освещена пламенем множества свечей, стоящих в высоких деревянных подсвечниках, установленных с двух сторон от каждого ряда. Потолок подпирают массивные деревянные балки, а витражи на окнах составлены из кусочков красного, желтого и синего стекла. В центре купола балки сходятся, и кажется, что мы находимся под каркасом огромного перевернутого корабля. В глубине край помостков украшен красными пуансеттиями[23]. На клиросе стоит хор в белых одеждах. Наверху — медный орган, украшенный громадным праздничным венком.

Большинство скамей заняты; прихожане сидят плечо к плечу. Мы находим свободное местечко в заднем ряду, и к нам подходит пожилая женщина. Она дает нам по одной белой свече и два белых картонных диска размером с мою ладонь. В центре каждого — небольшое отверстие. Калеб вставляет в него свечу и опускает картонный диск примерно до середины.

— Это на потом, — говорит он. — Сюда будет капать воск.

Я надеваю картонку на свечу и кладу ее на колени.

— А твоя мама и Эбби придут?

Он показывает на хор. И я вижу Эбби и маму Калеба в центре помоста. Они улыбаются и смотрят на нас. Его мама лучится счастьем, стоя рядом с Эбби. Мы с Калебом одновременно поднимаем руки и машем. Эбби тоже хочет помахать, но мама удерживает ее руку. К пульту уже подошел дирижер.

— У Эбби музыкальный талант, — шепчет Калеб. — Мама говорит, она всего два раза с ними репетировала и уже все запомнила.

Первый гимн — «Вести ангельской внемли».

Хор исполняет еще несколько хоралов, а потом пастор произносит искреннюю и глубокую проповедь об истории Рождества и о том, что значит для него эта ночь. Красота его слов и благодарность, с которой он говорит о рождении Христа, трогают меня до глубины души. Я держу Калеба под локоть, и в глазах у него тепло и доброта.

Хор запевает «Мы три волхва». Калеб наклоняется ко мне и шепчет:

— Пойдем на минутку на улицу.

Он берет мою свечу, и мы выходим из церкви. Стеклянные двери закрываются, и нас окутывает ночная прохлада.

— Зачем мы ушли? — спрашиваю я.

Он наклоняется и нежно меня целует. Я тянусь к нему и дотрагиваюсь до его прохладных щек, отчего его губы кажутся еще теплее. Возможно ли, что каждый его поцелуй будет таким же волшебным и необыкновенным?

Он поворачивает голову и прислушивается.

— Начинается.

Мы неторопливо обходим церковь. Над нами возвышаются стены и колокольня. Узкие окна не пропускают свет, но это потому что они застеклены витражами.

— Что начинается? — спрашиваю я.

— Там темно, потому что служки прошлись по рядам и задули свечи, — отвечает он. — Но ты слушай.

Он закрывает глаза. И я тоже закрываю. Сначала голоса совсем тихи, но все же я их слышу. Поет не только хор, весь приход.

— Ночь тиха… ночь свята.

— Сейчас только двое на помосте держат зажженные свечи. Только две свечи. Остальные еще свои не зажгли. — Он протягивает мне свечу. Я берусь за самый низ и чувствую над пальцами картонный диск. — Эти двое с зажженными свечами идут по центральному проходу; один зажигает свечи в левом ряду, а другой — в правом.

— В яслях дремлет дитя…

Калеб достает из кармана рубашки коробок спичек, отрывает одну и чиркает ею. Он зажигает свою свечу и гасит спичку.

— Сейчас те, кто сидит в первых двух рядах ближе к проходу, поворачиваются к соседу и помогают ему зажечь свечу.

— Светлый ангел летит с небес…

Калеб подносит мне свечу. Я наклоняю свою и приближаю фитиль к пламени, пока тот не вспыхивает.

— Одна за другой загораются свечи. Сначала один ряд, потом второй… От прихожанина к прихожанину, медленно, и торжественность нарастает. Ты сидишь и ждешь, когда же придет твоя очередь.

Я смотрю на маленькое пламя своей свечи.

— Счастья ждут все сердца…

— Постепенно пламя доходит до последних рядов, и весь зал наполняется светом.

— Вам родился Христос, вам родился Христос…

— Посмотри наверх, — тихо произносит он.

Я смотрю на витражное окно. Изнутри просачивается теплое сияние. Стеклышки переливаются всеми оттенками красного, желтого и синего. Я стою, затаив дыхание, и слушаю гимн.

— Ночь тиха… ночь свята.

Гимн повторяют еще раз. Наконец в церкви и на улице наступает полная тишина.

Калеб наклоняется и тихонько задувает свечу. Я задуваю свою.

— Как хорошо, что мы вышли, — говорю я.

Он притягивает меня к себе и нежно целует, касаясь моих губ губами всего на мгновение.

Все еще обнимая его, я отстраняюсь и спрашиваю:

— Но почему ты не захотел, чтобы я увидела церемонию?

— За последние несколько лет я никогда не чувствовал себя так спокойно, как в то мгновение, когда загоралась моя свеча. Всего на долю секунды я снова становился счастливым. — Он привлекает меня ближе, утыкается подбородком мне в плечо и шепчет мне на ухо: — В этом году мне хотелось, чтобы в этот момент рядом была только ты.

— Спасибо, — шепчу я в ответ. — Это было прекрасно.

Глава двадцать третья

Рождественская служба окончена. Двери церкви распахиваются. Уже за полночь, люди устали, но на их лицах счастливая безмятежность и радость. Большинство возвращаются в машины молча, но некоторые обмениваются искренними пожеланиями счастливого Рождества.

Рождество.

Мой последний день.

Джеремайя придерживает дверь, выпуская нескольких прихожан, а потом подходит к нам.

— Я видел, как вы улизнули, — говорит он. — Пропустили самое интересное.

Я смотрю на Калеба.

— Мы правда пропустили самое интересное?

— Я так не думаю, — отвечает он.

— Нет, не пропустили, — с улыбкой говорю я Джеремайе.

Джеремайя пожимает Калебу руку, а потом обнимает его.

— Счастливого Рождества, друг.

Калеб молчит. Он просто обнимает Джеремайю, закрыв глаза.

Тот похлопывает его по плечу и бросается обнимать меня.

— И тебя с Рождеством, Сьерра.

— С Рождеством, Джеремайя.

— Увидимся утром, — говорит он и возвращается в церковь.

— Нам пора возвращаться, — говорит Калеб.

Словами не объяснить, как много сегодняшний вечер значил для меня. Мне хочется сказать Калебу, что я люблю его. Сейчас самое подходящее время и место, ведь я только что сама это поняла.

Но я не могу произнести эти слова. Это несправедливо по отношению к нему: услышать мое признание и тут же со мной разлучиться. Если я произнесу эти слова, они отпечатаются в моем сердце. Всю дорогу домой я не смогу больше думать ни о чем.

— Жаль, что нельзя остановить время, — говорю я. Это лучшее, что я могу сказать.

— Я тоже об этом жалею. — Он берет меня за руку. — Так что же дальше? Как думаешь?

Я бы хотела, чтобы он сам ответил на этот вопрос. Просто пообещать созваниваться — этого кажется мало. Мы будем созваниваться, но что еще?

Я качаю головой.

— Я не знаю.

Когда мы возвращаемся на базар, Калеб целует меня и поворачивается, чтобы уйти. Сейчас самое время начать забывать друг о друге. Не будет никакого рождественского чуда. Я не останусь в Калифорнии, и никто не гарантирует, что у этой истории будет продолжение.

— Спокойной ночи, Сьерра.

Я не могу пожелать ему того же.

— Завтра увидимся, — бормочу я в ответ.

На пути к фургону он опускает голову, и я вижу, что он разглядывает брелок с нашей фотографией. Открыв дверь, он еще раз оборачивается и смотрит на меня.

— Спокойной ночи, — повторяет он.

— Утром увидимся, — говорю я.

Я просыпаюсь в противоречивых чувствах. Съедаю легкий завтрак — овсянку с тростниковым сахаром — и спешу к Хизер. Та сидит на крыльце своего дома и ждет меня.

Не вставая, она произносит:

— Опять ты меня бросаешь.

— Знаю.

— И в этот раз я даже не знаю, вернешься ли ты. — Она встает, обнимает меня и долго-долго не отпускает.

К дому подъезжает фургон Калеба. На пассажирском сиденье сидит Девон. Они выходят; в руках несколько небольших подарков в праздничной упаковке. Вся грусть Калеба со вчерашнего дня как будто испарилась.

— С Рождеством! — здоровается он.

— С Рождеством, — отзываемся мы.

Ребята целуют нас в щеки. Хизер приглашает нас на кухню, где уже ждет кофейный торт и горячий шоколад. Калеб отказывается от торта — он успел позавтракать омлетом и гренками с мамой и Эбби.

— Это традиция, — говорит он, но все же кладет мятный леденец в чашку с шоколадом.

— А на батуте прыгали? — спрашиваю я.

— С утра у нас был конкурс кувырков. — Он хватается за живот. — Не стоило делать это после завтрака, но все равно здорово повеселились.

Хизер и Девон сидят и смотрят на нас. Кажется, им не хочется нас прерывать, ведь это может быть наш последний разговор перед моим отъездом.

— А ты сказал маме, что нашел его раньше? — спрашиваю я.

Калеб пьет шоколад и улыбается.

— Она пригрозила, что в следующем году меня ждут одни подарочные сертификаты.

— Зато в этом году она нашла идеальный подарок. — Я поворачиваюсь и целую его.

— Раз уж вы заговорили о подарках, — прерывает нас Хизер, — не пора ли нам вручить наши?

Я еле сдерживаю смех, когда Девон принимается открывать свой бесформенный сверток. Он извлекает кривоватый и слишком короткий красно-зеленый шарф и удивленно рассматривает его со всех сторон, склонив голову. А потом улыбается — такой счастливой и искренней улыбки я еще у него не видела.

— Детка, это ты связала?

Хизер улыбается и пожимает плечами.

— Как здорово! — Он завязывает шарф. Тот даже не достает до груди. — Для меня еще никто шарф не вязал. Представляю, сколько времени у тебя ушло!

Хизер вся сияет и посматривает в мою сторону. Я киваю, и она садится к Девону на колени и обнимает его.

— Я была самой ужасной девушкой на свете, — говорит она. — Извини. Обещаю исправиться.

Девон растерянно отстраняется. Дотрагивается до шарфа.

— Я же сказал, что мне понравилось.

Хизер пересаживается обратно и вручает ему конверт с билетами на фестиваль. Этому подарку он тоже рад, но, кажется, шарф нравится ему больше и снимать он его не собирается.

Хизер и мне передает конверт.

— Это на потом, — объясняет она. — Надеюсь, ты будешь ждать.

Я разворачиваю сложенный вчетверо листок бумаги и лишь через несколько секунд понимаю, что передо мной маршрутная квитанция билета на поезд из Калифорнии в Орегон. На весенние каникулы!

— Ты приедешь в гости?

Не вставая со стула, Хизер исполняет победный танец.

Я подхожу к ней и крепко-крепко обнимаю ее. Хочется увидеть реакцию Калеба, но я заранее знаю, что буду тщательно обдумывать любое выражение его лица и ломать голову, что же оно значит. Так что я просто целую Хизер в щеку и обнимаю ее еще раз.

Девон кладет перед Калебом маленький сверток цилиндрической формы и такой же вручает Хизер.

— Идеальный день вместе у нас уже был, но я купил тебе еще один подарок. И Калебу тоже.

Калеб взвешивает сверток на ладони.

Девон смотрит на меня.

— Сьерра, это ты мне подсказала.

Калеб и Хизер одновременно открывают свертки. Внутри оказываются свечи «Рождественский сюрприз».

Калеб вдыхает аромат и поворачивается ко мне.

— О да. Этот запах меня с ума сводит.

Я беру свой леденец и помешиваю шоколад. Меня переполняют эмоции. Время летит слишком быстро, но теперь мой черед вручать подарки. Я протягиваю Хизер маленькую коробочку.

— Лучшие подарки всегда в маленьких коробочках, — говорит она и срывает оберточную бумагу. Под ней — черный бархатный футляр с пружинкой. Хизер достает серебряный браслет. Я купила его в городе и заказала гравировку: 45,5° N, 123,1° W.

— Координаты нашей плантации. Теперь ты всегда будешь знать, как до меня добраться.

Хизер смотрит на меня и шепчет:

— Всегда.

Я протягиваю Калебу его подарок. Он аккуратно распаковывает его, отрывая кусочки скотча и стараясь не повредить бумагу. Хизер толкает меня под столом, но я могу смотреть только на него.

— Пока ты не открыл, хочу, чтобы ты знал — этот подарок не стоил мне кучи денег.

Он улыбается с ямочкой и достает блестящую красную коробочку.

— Но на него ушло много сил, — продолжаю я, — и много слез. Он хранит воспоминания, которые останутся со мной навсегда.

Он смотрит на коробочку, все еще не открывая крышки. Его улыбка меркнет — кажется, он догадывается, что внутри. Если это так, он понимает, как много значит этот подарок. Он аккуратно снимает крышку. Срез лежит нарисованной елочкой вверх.

Я поворачиваюсь к Хизер. Та сидит, прикрыв рот ладонью.

Девон смотрит на меня.

— Не понимаю.

Хизер толкает его в плечо.

— Потом объясню.

Калеб ошеломлен. Он не сводит глаз с подарка.

— Я думал, он в Орегоне.

— Он был в Орегоне, — отвечаю я. — Но теперь его место здесь.

Второй подарок — билеты на бал — спрятан в трейлере в конверте с фотографией. Я пока не решила, идти или не идти.

Он достает срез из коробочки, держась за кору.

— Эта вещь бесценна, — говорит он.

— Да, — отвечаю я, — и теперь она твоя.

Он протягивает мне блестящую зеленую коробочку безо всякой обертки, но с красной лентой. Я снимаю ее и открываю крышку. На тонкой подложке из ваты лежит срез дерева примерно такого же размера, как мой. В центре нарисована елочка с ангелом на макушке. Я в растерянности смотрю на Калеба.

— Я вернулся на Кардиналз-Пик к той твоей елке, которую срубили. Ты должна взять с собой хотя бы ее частичку.

Теперь мы с Хизер обе сидим, прикрывая рот руками. Девон барабанит пальцами по столу.

— Пару недель назад я купил тебе кое-что еще. — Калеб достает почти прозрачный мешочек из золотистой ткани. — Обрати внимание, какой диафанический мешочек.

— Очень диафанический, — со смехом отвечаю я. Сквозь прозрачную ткань я вижу золотую цепочку, ослабляю завязки и вытряхиваю ее. На цепочке подвеска — перелетная утка.

— Теперь зимой мы будем ждать не только птиц, летящих к нам на юг, — тихо произносит он.

Наши взгляды встречаются, и мне кажется, что Хизер и Девона уже нет с нами рядом.

Хизер все понимает.

— Милый, пойдем, поможешь мне выбрать праздничную музыку.

По-прежнему глядя Калебу в глаза, я обнимаю его, и мы целуемся. Потом я кладу голову ему на плечо. Если бы я могла, я вообще бы его не отпускала.

— Спасибо за подарок, — шепчет он.

— И тебе.

Из соседней комнаты доносится медленная рождественская мелодия. Мы с Калебом сидим и не двигаемся, пока не начинается третья по счету песня.

— Давай я отвезу тебя домой, — наконец говорит он.

Я выпрямляюсь и поднимаю волосы.

— Сначала надень мне цепочку.

Калеб опускает подвеску мне между ключиц и застегивает замочек на шее. Пытаюсь запомнить каждое его прикосновение. Мы берем куртки и прощаемся с Хизер и Девоном — те обнявшись сидят на диване.

На обратном пути чувствую себя очень одиноко, хотя Калеб сидит рядом. Мы как будто уже потихоньку возвращаемся каждый в свой мир. Я несколько раз дотрагиваюсь до цепочки и вижу, что он смотрит на меня, когда я это делаю.

Я выхожу из фургона. Ноги касаются земли, и я не могу сдвинуться с места.

— Не хочу, чтобы на этом все закончилось, — выпаливаю я.

— Это необязательно, — отвечает он.

— Но ты ужинаешь с мамой и Эбби, а мы весь вечер будем собираться. Утром мы с мамой уедем.

— Сделай кое-что для меня, — говорит он.

Я жду, о чем он попросит.

— Верь в нас.

Я киваю, закусив губу. Потом отступаю назад, закрываю дверь и машу ему рукой. Он уезжает, а я молю:

Пожалуйста, пусть мы еще увидимся.

Глава двадцать четвертая

Рабочие складывают шатер; Луис и Джеремайя помогают. Другие ребята сворачивают иллюминацию и провода. Я помогаю покупателям разобрать оставшиеся елки. Мы продаем их по дешевке: древесину высушат и пустят на дрова. Приезжают ребята из бюро национальных парков, и мы отдаем им оставшиеся елки. Их увезут на фургонах и утопят в близлежащих озерах, где они превратятся в естественный озерный риф.

Весь день я то и дело тереблю цепочку. Мы с родителями заказываем в трейлер китайскую еду, а после ужина кое-кто из ребят возвращается. Каждый год мы разводим на опустевшем базаре огромный костер. Сидим у огня на складных стульях и деревянных скамейках и жарим зефир. Луис передает по кругу крекеры и шоколад, чтобы приготовить самый вкусный в мире зефирно-шоколадный бутерброд[24]. Хизер и Девон тоже здесь и спорят, чем заняться на Новый год. Девон хочет посмотреть футбол, а Хизер — пойти погулять.

Ко мне подсаживается Джеремайя.

— Какая-то ты грустная, Сьерра. Рождество ведь.

— Терпеть не могу послепраздничный отходняк, — признаюсь я. — А в этом году особенно тяжело.

— Из-за Калеба?

— Ага. Из-за этого города. Из-за всего. — Смотрю на лица ребят, сидящих у костра. — В этом году я полюбила это место больше прежнего.

— Можно совет? — спрашивает он.

Я поворачиваюсь к нему.

— Смотря какой.

— Я потерял кучу времени и собираюсь сделать все, что в моих силах, чтобы наверстать упущенное с Калебом. Поэтому вот что я тебе скажу: постарайся не упустить его. Чего бы это ни стоило. Вы так хорошо подходите друг другу.

Я киваю и сглатываю застрявший в горле комок.

— Он мне подходит. Я знаю. Но если рассуждать логически, как я могу…

— Забудь о логике, — прерывает меня он. — Логика не подскажет, чего ты хочешь на самом деле.

— Я знаю. И это не каприз, — я смотрю на огонь, — а нечто большее.

— Значит, тебе повезло. Ведь тот, кто тебе небезразличен, хочет того же, что и ты.

И он похлопывает меня по плечу. А когда я поворачиваюсь к нему, вытягивает руку в сторону темного силуэта Кардиналз-Пик. На вершине поблескивают сотни мерцающих огней.

Я хватаюсь за сердце.

— Это мои деревья?

— Только что зажглись, — отвечает он.

В кармане жужжит телефон. Я смотрю на Джеремайю, но тот лишь пожимает плечами. Достаю телефон и вижу сообщение от Калеба:

Мы с твоей лесной семьей уже скучаем.

Я вскакиваю на ноги.

— Он там, наверху! Я должна его увидеть!

Мама с папой сидят напротив, завернувшись в один плед.

— Можно я?.. Мне нужно… — Я показываю на гору. — Он…

Родители улыбаются, и мама говорит:

— Завтра рано вставать. Не задерживайся.

— И не теряй голову, — добавляет папа. Мы с мамой смеемся.

Я поворачиваюсь к Хизер и Девону. Девон обнял ее, а она прижалась к нему, свернувшись калачиком. Я крепко обнимаю своих друзей на прощание.

Убедившись, что родители не слышат, Хизер шепчет мне на ухо:

— Не замерзните там.

Я подхожу к Джеремайе.

— Отвезешь меня?

— С радостью, — отвечает он.

— Спасибо, — говорю я. — Вот только возьму кое-что.

Дорога до шлагбаума у подножия Кардиналз-Пик кажется невыносимо длинной. Наконец, Джеремайя останавливается на поросшей травой обочине и говорит:

— Дальше сама. Не хочется быть пятым колесом. — Мы смотрим вверх, на гору и мерцающие огоньки. Джеремайя открывает бардачок и дает мне маленький фонарик.

Я обнимаю его.

— Спасибо.

Я включаю фонарик, выхожу из машины и закрываю дверь. Джеремайя дает задний ход. Вскоре свет его фар удаляется, и я остаюсь одна. Только я, тусклый свет фонарика и высоченная гора. Вокруг темно; единственный источник света — мои деревья с разноцветными гирляндами лампочек там, наверху, где меня ждет самый удивительный человек на свете.

Но вот до последнего поворота тропинки остается всего несколько метров. Я преодолела подъем словно на крыльях. Вижу впереди фургон Калеба. Пассажирское окно опущено, и из него тянется длинный провод. Калеб стоит за кустами спиной ко мне, лицом к городу. Гирлянды на деревьях светят ярко; я выключаю фонарик и уверенно иду к нему. Он смотрит на экран телефона: наверное, ждет моего ответа.

— Ты удивительный, — говорю я.

Он с улыбкой оборачивается.

— А как же семейный ужин? — спрашиваю я, пробираясь сквозь кустарник.

— Так мы и ужинали. Но вид у меня, наверное, был совсем несчастный. И Эбби велела прекратить мне мучиться и пойти повидаться с тобой. А я решил сделать так, чтобы ты сама захотела ко мне прийти.

— И тебе это удалось.

Он делает шаг мне навстречу. Разноцветные отблески пляшут на его лице. Мы беремся за руки, встаем ближе друг к другу и целуемся. Один этот поцелуй отметает все мои сомнения. Я этого хочу.

Хочу, чтобы мы были вместе.

Я шепчу ему на ухо:

— У меня тоже кое-что для тебя есть. — И я достаю из заднего кармана сложенный вдвое конверт.

Он берет его, а я свечу фонариком ему на руки. У него дрожат пальцы — то ли от холода, то ли от волнения. Хорошо хоть не одна я нервничаю. Он достает билеты на зимний бал с парой, танцующей внутри снежного шара… Потом смотрит на меня, и я вдруг понимаю, что мы оба улыбаемся до ушей.

— Калеб, пойдешь со мной на зимний бал? — спрашиваю я.

— С тобой — куда угодно, — отвечает он.

Мы долго стоим, тесно прижавшись и греясь в теплых объятиях друг друга.

— Правда пойдешь? — спрашиваю я.

Он поднимает голову и улыбается.

— А на что еще теперь мне тратить чаевые?

Я смотрю ему в глаза.

— Ты знаешь, что я люблю тебя. — Это звучит как утверждение, а не вопрос.

Он наклоняется и шепчет:

— Ты знаешь, что я тоже тебя люблю.

Он целует меня в шею и идет к фургону. Я жду. Он сует руку в окно, поворачивает ключ и включает магнитолу. В прохладной ночи звучит песня: «Это самое прекрасное время в году». Я усмехаюсь, а Калеб улыбается.

— Сентиментальная чушь, да? — спрашивает он.

— Ты что, забыл? Сентиментальная чушь — наш семейный бизнес.

Мне видно пламя костра, у которого греются мои родители и самые близкие в мире друзья. Может, они сейчас смотрят на нас? Если так, надеюсь, они улыбаются. И я улыбнусь им в ответ.

— Потанцуешь со мной? — просит Калеб.

Я протягиваю руку.

— Нам нужно тренироваться.

Он берет меня за руку и кружит, а потом мы кружимся вместе. И деревья в разноцветных огнях кружатся на теплом ветру.

Благодарности

Бену Шрэнку, моему издателю

Лауре Реннерт, литературному агенту

за то, что были со мной с первой книги

и оказывали поддержку в минуты,

когда я сомневался в своих силах

Джессике Элмон, редактору.

Когда я сомневался, ты верила в меня;

когда мне казалось, что я закончил,

ты заставляла меня добиваться большего.

«Это похоже на песню Тейлор Свифт»!

Маме, папе и Нейту

(а также моим двоюродным братьям, сестрам, тетям, дядям, бабушкам и дедушкам, соседям и друзьям)

за волшебные праздники в детстве

Люку Гису, Эми Кирли,

Тому Моррису,

Аарону Портеру, Мэтту Уоррену,

Мэри Уэбер, Донне Джо Вуллен

— Моим ангелам-хранителям

Hopper Bros из Вудберна, Орегон

Heritage Plantations из Форест-Гроув, Орегон

Halloway’s Christmas Trees из Нипомо, Калифорния

Thorntons’ Treeland из Ванкувера, Вашингтон

Спасибо владельцам еловых плантаций за обзорные экскурсии и ответы на профессиональные, личные и глупые (но закономерные!) вопросы.

Примечания

1

Мюзикл по «черной» комедии Роджера Кормана 1960 года. По сюжету, сотрудник цветочного магазина находит необычное растение, которое затем оказывается пришельцем из космоса, поедающим людей. Здесь и далее прим. переводчика.

2

Хоумскулинг — домашнее образование. Способ получения знаний на дому с ежегодной обязательной аттестацией в школе.

3

Pratiquer mon français (франц.) — практиковать французский.

4

Банк продовольствия (англ. food bank) — благотворительная организация, которая бесплатно принимает продукты питания от производителей и поставщиков, упаковывает их и доставляет нуждающимся.

5

Мятная кора — трехслойный десерт из белого и темного шоколада с посыпкой из дробленых мятных конфет.

6

Мексиканские пирожки из слоеного теста.

7

В Америке в старших классах (high school, у нас с 8-го по 11-й) нумерация начинается сначала: учеников 8-го класса называют первокурсниками, 9-го класса — второкурсниками и т. д.

8

Счастливого Рождества (исп.)

9

Туррон (исп. turrón) — кондитерское изделие из меда, сахара, яичного белка, жареного миндаля или других орехов. Традиционное рождественское лакомство в Испании, Италии и ряде других стран.

10

«Маленький барабанщик» (англ. Little Drummer Boy) — популярная рождественская песня, написанная американской пианисткой, композитором и учителем Кэтрин Кенникот Дэвис (1892–1980) в 1941 году.

11

Pour pratiquer (франц.) — для практики.

12

Белая или веймутова сосна — растет в северо-восточных районах Северной Америки, достигая высоты 40–60 метров. Насчитывает около двадцати видов культурных сортов, широко используемых в хозяйстве.

13

То есть в 8-й класс.

14

Персонаж книги Лаймена Фрэнка Баума «Удивительный волшебник из страны Оз».

15

Электронная школьная доска.

16

«Сон в летнюю ночь» — комедия У. Шекспира. Входит в школьную программу в США.

17

Хвойное дерево родом из юго-восточных районов Северной Америки, Названо по имени шотландского ботаника Джона Фрейзера, впервые описавшего растение. Одно из самых популярных рождественских украшений в Белом доме.

18

«Рождественская песнь в прозе: святочный рассказ с привидениями» — повесть Ч. Диккенса.

19

Инфекционный мононуклеоз — острое вирусное заболевание, характеризующееся лихорадкой, поражением зева, лимфатических узлов, печени, селезенки и своеобразными изменениями состава крови.

20

Омела — вечнозеленое кустарниковое растение. До распространения елей являлась традиционным рождественским украшением английского дома. По традиции все, кто оказывался под листьями омелы, должны были поцеловать друг друга.

21

«Светлое Рождество» (англ. White Christmas) — музыкальный романтический рождественский фильм Майкла Кертиса 1954 года.

22

Лайнус — персонаж мультфильма «Рождество Чарли Брауна», один из самых популярных американских мультфильмов о Рождестве.

23

Пуансеттия — растение из Южной Америки. Названа в честь первого посла США в Мексике Джоэля Робертса Пуансетта, который впервые привез растение из Мексики. Благодаря садовнику Полю Экке стала символом Вифлеемской звезды и ассоциируется с Рождеством.

24

Традиционное блюдо, которое едят обычно в детских лагерях у костра в Америке: поджаренный на костре зефир с расплавленной плиткой шоколада зажаты между двумя тонкими крекерами.

Content

Джей Эшер
Волшебный свет

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Благодарности

Примечания