Максим Михайлов

Тучи над Боснией

Ветер шелестел в яркой зелени первой листвы весенних древесных крон, весело перекликались, радуясь теплу и солнцу птицы, журчала, перекатывая пенные струи по каменистому дну, узкая и быстрая горная речка. На берег вышли трое мужчин в пятнистой камуфляжной форме. Шедший впереди еле переставлял заплетающиеся на каждом шагу ноги, левая половина лица его вспухла огромным багровым синяком, глаз заплыл в узкую щелочку, плечи были безвольно опущены, руки сложены за спиной. Двое других выглядели не в пример бодрее, спокойные, уверенные в себе, они шли сзади, шагая не торопясь вразвалочку. В руках у них были автоматы, оба держали их с той сразу выдающей привычных к оружию людей небрежностью, что доступна лишь бывалым ветеранам.

— Умывайся! Кровь с морды смой и вообще, — повелительно гаркнул тот автоматчик, что был помоложе.

Пленник понуро опустился на корточки, сунув ладонь в пенные струи, и тут же инстинктивно отдернул руку. Текущая с гор вода была холодна, как лед и по контрасту с теплым воздухом неприятно обжигала кожу. Пожилой конвоир расхохотался хриплым каркающим смехом.

— Что студена водичка?! Ничего, потерпишь. Может быть, в последний раз умываешься!

Подстегнутый его смехом пленник все же зачерпнул полную горсть воды и зафыркал, размазывая ее по лицу.

— Тоже ополоснусь, пожалуй, — потянувшись до хруста в спине, произнес пожилой и, отойдя чуть выше по течению, присел к воде, беззаботно положив автомат на камни.

Пленник кинул в его сторону острый внимательный взгляд из под трущей лицо ладони, конвоир этого не заметил. Молодой, тоже не блистал усердием в караульной службе, развернувшись к плещущемуся рядом подконвойному вполоборота, он с интересом наблюдал, за тем как его товарищ осторожно тянется к воде, балансируя на скользких прибрежных камнях. На приведенного сюда под конвоем ни один, ни другой охранник не обращали никакого внимания.

И тогда пленник решился. Стремительно завалившись на бок, он ударом ноги под колено подшиб молодого, да так ловко, что тот, оскользнувшись, съехал в воду, далеко в сторону отбросив автомат. Второй охранник еще только удивленно приподнимался, не понимая, что происходит, а пленник уже шлепал, борясь с течением, по середине мелкой, по колено, но своенравной речки. За автомат пожилой схватился, когда он уже выбрался на тот берег и был всего в нескольких метрах, от спасительной стены высившихся за речкой деревьев. Длинная патронов на семь очередь рванула воздух. Пули свистнули над головой беглеца, лишь заставив быстрее перебирать ногами. В несколько гигантских прыжков он достиг леса и, развернувшись, вскинул вверх согнутую левую руку, правая энергично хлопнула по локтевому сгибу, без слов демонстрируя облажавшимся конвоирам полнейшее презрение. Если внимательно приглядеться, можно было заметить тонкие белые шрамы, исполосовавшие локоть беглеца. Но особо приглядываться было некому: пожилой лихорадочно целился, а тот, что помоложе все еще возился на мокрых камнях, пытаясь выбраться на берег.

Купрес. Первая кровь

«Афганец» оказался неожиданно молодым и каким-то нарочито нескладным парнем, чем существенно разочаровал Андрея. Тот, услышав, что на студенческой вечеринке будет присутствовать всамомделишный участник войны, навыдумывал себе невесть что. Занесло не в меру развитое воображение, представлялся почему-то эдакий гибрид между киношными Рэмбами и Шварцнегерами и персонажами картины «Три богатыря» Васнецова. Меж тем порог прокуренной комнаты в общежитии переступил сухощавый парень вовсе не героической внешности, да еще и в очках, самый обычный студент-ботаник, встретишь в коридоре института и никогда в жизни не подумаешь, что вот этот человек успел в свои двадцать лет побывать в далекой экзотической стране и не просто побывать, но и принять участие в боях. Может быть, он даже кого-то убил. Андрей пристальней вгляделся в лицо паренька, пытаясь заглянуть ему в душу, прочесть неуловимую Каинову печать убийцы. Тщетно… Ничего особенного, ну ничегошеньки, а ведь Мишка рассказывал вчера, что у этого воина есть самая настоящая медаль «За отвагу», только он отчего-то стесняется ее носить. Вот ведь чудак! Будь такая у Андрея, он и спал бы в ней! Нет, раз есть медаль, точно не в тылу на кухне кашу трескал, вот только совсем он пресный, обыкновенный, до обидного не героический… Может все-таки тут какая-то ошибка?

— Знакомьтесь, господа! — изобразив шутовской поклон, провозгласил Мишка. — Это Альберт. Для друзей просто Алик. Он недавно восстановился на наш факультет после службы в армии. Причем служил не где-нибудь, а в Демократической Республике Афганистан. А это, как вы понимаете, дело не простое. Так что прошу любить и жаловать!

Алик в процессе этого представления неудержимо покраснел и, как-то виновато уткнув взгляд в пол, пробурчал что-то вроде: «Здрассте!», при этом невооруженным глазом было заметно, как он смущен и недоволен Мишкиной репризой. Однако долго пребывать в подвешенном состоянии на всеобщем обозрении в центре комнаты гостю не дали. Со всех сторон уставленного бутылками портвейна стола приветственно загалдели, замахали руками, приглашая присесть рядом. Удобно примостившаяся на коленях у Андрея уже изрядно подвыпившая Светка тоже что-то заверещала, подцепив замершего в нерешительности Алика за рукав куртки, так что тот волей-неволей приземлился рядом с Андреем на продавленный диван. Тут же кто-то сунул «афганцу» в руку до краев наполненный мутноватой бордовой жидкостью стакан.

— За Советскую Армию! Могучую и непобедимую! — взревел дурным голосом Мишка. — Пей до дна! Ура-а-а!

Алик в несколько глотков выцедил стакан до дна и, гадливо передернувшись, шумно занюхал рукавом.

— Ты закуси! Закуси! — подпрыгивая на коленях у Андрея, хлопотала Светка, пихая вновь прибывшему, над которым по неведомым причинам решила взять шефство, прямо в лицо косо отломанный кусок шоколада.

«Афганец» однако, лишь отрицательно мотнул головой и потянулся к крупно нарезанным кускам копченого сала, переданного кому-то из присутствующих деревенскими родственниками.

— Фу, граф! Кто же закусывает благородное марочное вино салом! — взвился Мишка.

— Это вот эту бурду ты зовешь марочным вином? — хохотнул Алик, сгребая разом несколько крупно нарезанных щедрой рукой розоватых, пахнущих дымом кусков.

— А какое вино пьют в Афганистане? — кокетливо стреляя глазами и норовя задеть соседа обтянутой черным нейлоном настоящих французских колготок ногой, вклинилась в разговор Светка.

— Никакого. Там пьют шароп, — косо глянув на нее, ответил Алик.

— Ух ты, а что это?

— Виноградный самогон, — произнес «афганец» смерив раскрасневшуюся от выпитого вина девчонку неприязненным взглядом.

Ох и не понравился этот мимолетный взгляд Андрею, уж больно много в нем было негатива и не обычного повседневного и привычного, а какого-то нового вида, страшного и холодного. Так, наверное, смотрит на врага человек перед тем, как нажать спусковой крючок. Светка, впрочем, будучи особой маловпечатлительной и к тому же непробиваемо уверенная в своей неотразимой привлекательности для любого лица противоположного пола сделала вид, что ничего не заметила и, как ни в чем не бывало, продолжала тарахтеть, явно кокетничая.

— Ух ты, это как кальвадос, наверное. Вкусно?

— Нет, — отворачиваясь, отрезал Алик. — Полное говно. Сплошная отрыжка.

Светка попыталась было спросить еще о чем-нибудь, но Андрей, ущипнув ее за ногу, прошипел:

— Что ты прилипла к человеку? Видишь, он не хочет об этом разговаривать, и вообще, веди себя прилично, не размахивай перед ним ногами, он все равно не оценит!

— Подумаешь! — тут же надулась Светка, что четко говорило о том, что упрек попал в цель и намерение очаровать такую экзотическую диковинку как ровесник — ветеран войны, пусть не совсем осознанно, но присутствовало. — Ничего я и не размахивала! Вечно тебе мерещится невесть что! И вообще, я, между прочим, свободный человек, что хочу, то и делаю! И тебе я не жена, чтобы ты мной командовал. Ишь разошелся, как султан в этом, как его… ик!.. гареме! Вот!

С этими словами она возмущенно заерзала на его коленях и наконец, неловко перевесившись, сползла в узкую щель между Андреем и Аликом, нарочито прижавшись к последнему грудью.

— Алик, а в Афганистане, правда, бывают гаремы.

«Афганец», страдальчески искривившись лицом, молча кивнул.

— А ты в них бывал? Там, наверное, сказочно красиво? А какие там женщины? Все наверное красавицы… Слушай, а наши, русские там есть? Вот было бы интересно стать любимой женой какого-нибудь султана? А правда, что евнухов кастрируют, иначе они не выдерживают красоты султанских жен? А много вообще бывает у мусульман жен? А что они носят?

— Нет! — коротко отрубил Алик, глядя на Светку почти с ненавистью.

— Что «нет»?

— Отвечаю на твой первый вопрос. Нет! Я никогда не был ни в одном гареме и понятия не имею, как там все устроено.

— Фу, какой ты грубый… — обиженно протянула Светка и отвернулась.

Впрочем ненадолго, так как Андрей, воспользовавшись моментом когда боевая подруга наконец повернулась к нему лицом скорчил ей рожу и показал язык, что заставило уязвленную в лучших чувствах Светку вновь броситься в атаку.

— Послушай, Алик, а как ты считаешь, где женщины красивее у нас или в Афганистане?

При этом Светка нарочито простодушно замахала щедро накрашенными ленинградской тушью ресницами и состроила такую умильную гримаску, что вариант ответа мог быть только один. Альберт страдальчески закатил глаза к потолку, но все же, собравшись с духом произнес, стараясь не замечать ухищрений навязчивой соседки:

— Мне лично больше нравятся мусульманки…

У Светки буквально отвисла челюсть от неожиданности и единственным, что пришло на ум, было абсолютно глупое и смертельно обиженное:

— Почему?

— Потому что они всегда ведут себя очень скромно, не заговаривают первыми с мужчинами и не имеют привычки докучать им назойливыми вопросами, — отрубил Алик, окончательно отворачиваясь от возмущенно вспыхнувшей Светки.

— Что съела? — злорадно шепнул девчонке на ухо Андрей. — Поделом тебе, нечего к чужим мужикам приставать.

Светка лишь возмущенно фыркнула, презрительно оттопырив нижнюю губу.

Вечер катился по накатанной колее, портвейн лился рекой, компания уже не пыталась пить в едином ритме и разбилась на мелкие группки по интересам, ведя в каждом кружке свой собственный разговор, причем голоса, по мере выпитого становились все громче, а темы все развязнее. Где-то по темным углам уже откровенно обжимались особо темпераментные парочки. Те же, кто еще сохранял видимость приличия, не всегда попадая в ритм, извивались в танце на свободном пятачке у окна. Громогласно ухали мощные колонки, били по ушам специально выделенные басовые частоты, мигала самодельная цветомузыка, превращая все происходящее в какой-то нереальный калейдоскоп. С балкона плыл сладковатый аромат анаши, «афганец» с Мишкой раскуривали на двоих косяк. Остальные поглядывали на них с плохо скрытой завистью, вот так вот спокойно на глазах у кучи свидетелей курить какой-никакой, а все же вполне реальный наркотик, бесстрашно нарываясь на неприятности с уголовным кодексом, пороху хватало не у всех.

Андрей бестолково топтался напротив сладострастно изгибавшейся Светки. Танцы никогда не были его сильной стороной, скорее уж наоборот, могли числиться в разряде его недостатков, с малолетства обделенный музыкальным слухом и чувством ритма, он частенько вызывал своими потугами танцевать смех окружающих. От того танцев не любил, вел себя закрепощено и подчеркнуто сдержанно, с невероятно задумчивым и независимым видом попеременно покачиваясь с одной ноги на другую, мол, не очень-то и хотелось, но вот вытащили танцевать, теперь приходится в отмазку что-то изображать. Светка напротив, двигалась пластично, как кошка, выглядела при этом невероятно влекуще и сексапильно, раскрасневшаяся с припухшими от возбуждения губами, сама это знала, потому никогда не упускала возможности показать себя перед сокурсниками. Андрей первое время бурчал на нее за это, не на шутку обижался и устраивал сцены ревности, Светка дулась и обещала вести себя сдержаннее, но хватало ее не надолго, в конце концов, Андрей махнул на это рукой «горбатого могила исправит». А потом как-то незаметно привык и масленые мужские взгляды, оглаживающие точеную фигурку разошедшейся на очередной дискотеке подруги, перестали будить его ревность, а даже наоборот вызывали какое-то подобие гордости собой за обладание таким вожделенным для окружающих чудом.

Сейчас, как и обычно, большая часть мужской компании украдкой нет-нет да поглядывала на особенно увлеченно отплясывающую Светку, а женская пребывала в глухом недовольстве, постоянно одергивая своих пялящихся куда не надо кавалеров. Совершенно не поддались магнетическому влиянию ритмично двигающихся ягодиц и бедер лишь две особи мужского пола, находящиеся в комнате. Алик, глубоко затягиваясь дымом тлеющего в руке косяка, казалось, не обращал внимания ни на что на свете, глядя пустым взором куда-то вглубь самого себя. А Мишка давно уже изучивший Светку, как облупленную, и доподлинно знавший, что на большее чем просто посмотреть рассчитывать все равно нечего, что-то увлеченно рассказывал «афганцу», тот впрочем, его как будто не слушал. Подобное поведение для подвыпившей Светки видимо было сродни тяжкому оскорблению, Андрей засек несколько горящих праведным негодованием взглядов, брошенных ею на эту парочку, но в тот момент такая реакция подруги его не насторожила, а даже как будто позабавила. По молодости студент Андрюха плохо себе представлял, на что может толкнуть подобное отношение оскорбленную в лучших чувствах женщину, и насколько ее действия будут отличаться от тех, что может предсказать прямолинейная мужская логика.

Вскоре бухающие по барабанным перепонкам басы сменились спокойной нежно льющейся в прокуренную комнату мелодией.

— Белый танец, господа гусары! — пьяным голосом проорал кто-то. — Дамы приглашают кавалеров!

Андрей шагнул было к Светке, ничуть не сомневаясь в ее выборе, но она ловко увернулась и, решительно сжав губы, шагнула на балкон.

— Разрешите Вас пригласить?

Алик, казалось, был захвачен врасплох, он растеряно, будто ища совета, что же теперь делать, оглянулся по сторонам, потом отрицательно мотнул головой:

— Извините, я не танцую…

Стоящий рядом с ним Мишка откровенно заржал.

— Что значит не танцую? Ведь дама просит…

Светка требовательно протянула руку, и Альберт чуть помявшись, неуверенно вложил в нее свою, после чего и сам не заметил, как оказался в самом центре расчищенного для танцев пятачка, а к его груди плотно прижалась упругая девичья грудь. Танцевал «афганец» отвратительно, двигался скованно, неумело, но особого мастерства от него и не требовалось, Светка старалась за двоих. Алик буквально плыл в дурмане ее духов, якобы случайных, а на деле точно рассчитанных прикосновений ее тела, тонул в широко открытых глазах, млел от легкого касания волос. Андрей стоял как оплеванный, усиленно делая вид, что ему все равно и происходящее ни в коей мере его не касается. Получалось плохо, со всех сторон он ловил направленные на него сочувственные взгляды, и от этого на душе становилось еще гадостнее. Казалось, что песня не кончится никогда, и медленный танец будет продолжаться вечно. В груди Андрея волной поднималась требующая немедленного выхода обида, он просто не знал, что делать, но чувствовал, что что-то предпринять обязательно должен, иначе эта нарастающая волна плеснет через край, затапливая мозг, и уже сама будет диктовать ему дальнейшее поведение. К чему это может привести, Андрей даже боялся представить. Он уже еле сдерживался, борясь с искушением подойти к мерно покачивающейся паре и, схватив Светку за волосы, просто оттащить ее от «афганца», наплевав на то, как это будет выглядеть и что подумают о происшедшем однокурсники. Он почти уже созрел для того, чтобы поступить именно так, когда ситуация получила другое, неожиданное разрешение, напрочь исключив его участие.

Светка особенно тесно прижалась к Алику и что-то быстро зашептала ему на ухо, тот сначала слушал ее со снисходительной улыбкой, так, как взрослые люди порой выслушивают нелепости, изрекаемые кажущимся себе невероятно умным ребенком. Однако, улыбка быстро сползла с его лица, уступая место яростной гримасе, а потом и оскалу. Видевший «афганца» в профиль Андрей с тревогой следил за этой неожиданной метаморфозой, удивленно гадая, что такого могла сказать парню Светка, чтобы вызвало столь негативную реакцию, та меж тем продолжала что-то шептать, абсолютно не замечая отношения Алика к своим словам. Потому происшедшее далее стало для нее полной неожиданностью. В какой-то момент Алик просто резко вырвался из ее объятий и, отпрянув в сторону, закатил ей оглушительную пощечину. Именно пощечину не жесткую плюху по лицу открытой ладонью, не удар кулаком в челюсть, а вот этот вот хлестко оскорбительный шлепок по щеке, не несущий за собой иного смысла кроме выражения предельного презрения и отвращения. Все вокруг замерли, казалось, на мгновенье стихла даже музыка, время остановилось. Андрей во все глаза глядел на смертельно побледневшую Светку, схватившуюся рукой за щеку и не отрывающую удивленно-испуганного взгляда от «афганца». Тот кусал губы от еле сдерживаемого бешенства, ноздри его широко раздувались, а из глаз готовы были брызнуть мелкие злые слезы.

— Как же вы мне все надоели, трупоеды! — гневно выкрикнул он, обводя взглядом застывших соляными столбами студентов. — Кому еще интересно, сколько я «духов» завалил?! Всем сразу отвечаю: не считал! С десяток, наверное, наберется!!! Но точно не подсчитывал! Ясно?! Нет?! Все теперь запомнили?! Или кому-то еще персонально рассказать?! Падальщики, блин!

Студенты ошарашено молчали, опуская глаза, чтобы не встретиться с горящим настоящей, не наигранной ненавистью взором «афганца». Все замерли там, где стояли, лишь чья-то рука, потянувшись из подсвеченного разноцветным миганьем цветомузыки полумрака, вырубила магнитофон, погружая комнату в давящую на нервы напряженную тишину.

— Уроды! — процедил куда-то в пространство Алик и быстрыми порывистыми шагами вышел из комнаты, по пути вовсе не деликатно оттолкнув оказавшуюся у него на дороге и не успевшую разомкнуть объятия парочку.

С грохотом закрылась входная дверь, сыпанув на пол белую пыль облетевшей от резкого удара штукатурки.

— Да-а, — сипло протянул первым пришедший в себя после этой сцены Мишка. — Форс-мажор, что называется… Что ты ему такого наговорила, золотце?

Светка едва справилась с обиженно и жалко дрожащими губами.

— Не знаю, вроде ничего… Так просто спросила сколько он душманов убил… Просто, для разговора… Мне на самом деле все равно было о чем спрашивать… Я не думала…

— То-то и оно, что не думала, — осуждающе качнул головой Мишка. — Все вы бабы так, не думая, да по больному месту… Или ты считаешь что человека убить, как таракана прихлопнуть, так же просто? Шлепнул тапком и дальше пошел?

— Но ведь…, они же…, — заикаясь, попыталась возразить Светка.

— Что они же?! Что? Или ты думаешь, душманы не люди? Хрен ты угадала, милая… Точно такие же, как мы с тобой, это я тебе как будущий биолог ответственно заявляю. А ты, будто про комаров, сколько прихлопнул? Ясное дело парень вспылил… Знаешь, сколько таких же как ты деликатных, его каждый день достают… Не мудрено сорваться… Теперь до утра будет у окошка в коридоре курить, как в прошлый раз… Эх, дура, ты дура, правду про баб говорят: волос долог, зато ум короток.

— Но я же не знала! — вскрикнула Светка, в отчаянии обводя глазами собравшихся студентов. — Откуда я могла знать?!

Со всех сторон на нее смотрели осуждающие укоризненные взгляды, только Андрей подошел к подруге и осторожно приобняв ее за плечи, притянул к себе. Светка, резко дернувшись, сбросила его руку.

— Куда он мог пойти? Я объясню ему, что не хотела, что это вышло случайно. Мишка, где он сейчас может быть?

— Откуда я знаю? — удивленно пожал плечами Мишка. — Вообще он живет на четвертом этаже в двадцать первой комнате… А так, кто его знает, куда его понесло…

— Ладно, — решительно тряхнула головой Светка. — Тогда я пойду и найду его!

— Погоди, Светуль, — опешил от такого заявления Андрей. — Куда ты сейчас пойдешь? Завтра вместе найдем этого психа, извинишься и все дела… Утро вечера мудренее, ни к чему сейчас горячку пороть…

Он нежно взял ее за руку, просительно заглядывая в глаза.

— Отстань!

С неожиданной силой она вырвала руку, ожгла ненавидящим взглядом и вихрем вылетела из комнаты, оставив его стоять, глупо хлопая ей вслед глазами.

— Не бери в голову, братка… Бабы дуры… Остынет и вернется…, — хлопнул Андрея по спине Мишка. — Ну а остальные чего состроили такие кислые рожи? Праздник продолжается! Ну! Продолжаем веселиться, черт возьми!

Повинуясь повелительному жесту хозяина комнаты, вновь взвыл магнитофон, сперва неуверенно, а потом все раскованнее и непринужденнее задвигались пары. Праздник действительно продолжался. Лишь в одном Мишка оказался не прав. Светка так и не вернулась. Измученный неизвестностью и ревностью Андрей полтора часа ломал свою гордость, уговаривая себя, что ничего страшного на самом деле не происходит, потом все же двинулся на поиски. Далеко идти не пришлось, дверь двадцать первой комнаты на четвертом этаже оказалась заперта, а сквозь покрытое облупившейся белой краской дерево отчетливо доносился характерный стон пружин стандартной металлической койки, точно такой, как стояла в комнате Андрея. Звучала она, кстати, тоже точно так же… Постояв несколько минут под дверью, понимая, что на стук просто не откроют, а выбить дверь не хватит ни сил, ни духу, Андрей ненавидя себя, Светку и всех окружающих, чувствуя в душе полнейшее опустошение, медленно побрел к себе, едва передвигая ставшие вдруг враз ватно-неловкими ноги.

— Так что же дальше? Чем закончилась история? Неужели Вы так и не выяснили отношений с этой девушкой? — немолодой уже лысоватый мужчина с неподдельным интересом перегнулся через отделяющий его от собеседника стол.

Высокий стройный парень, одетый в кричаще-яркую футболку и светло голубой джинсовый костюм задумчиво прикрыл глаза и, откинув назад голову, пару раз качнулся на стуле.

— Даже не знаю, что Вам ответить, профессор… Можно ли считать происшедшее на следующий день выяснением отношений… Я встретил ее утром в коридоре общежития. Было видно, что она чувствует себя виноватой и ей неприятно меня видеть. Она хотела просто молча пройти мимо, но я схватил ее за рукав и заставил все-таки остановиться и посмотреть на меня. Ее глаза были пусты, в них не было даже жалости. Понимаете, профессор, она смотрела на меня как на вещь, как на неодушевленный предмет… Это очень страшно, профессор, когда так смотрит любимый человек… Ведь, чтобы там не говорили, а антипод любви не ненависть, а равнодушие. Если тебя ненавидят, всегда есть шанс все исправить, от ненависти, до любви один шаг… Система не статична, понимаете? А здесь было сразу ясно, что ты просто вычеркнут из разряда людей, тебя нет, и ничего уже не поможет, чтобы ты не предпринял, как бы ни пыжился… Этот взгляд, он меня просто убил…

— Вы очень образно рассказываете, мой юный друг, очень образно, — явно сопереживая и оттого произнося слова слишком быстро, выпалил профессор. — Так что же дальше? Что она Вам сказала?

— Оставь меня, — горько вздохнул юноша. — Никаких извинений, никаких объяснений. Только это…

— Ну а Вы? Зная Ваш темперамент, не могу поверить, что Вы ничего не предприняли…

— Предпринял… Вот это…

Парень неспешно, словно нехотя выложил на стол левую руку, резким движением отвернул рукав куртки, внимательно, будто сам впервые увидел, осмотрел неровные бугристые шрамы, ярко-белыми полосками исчертившие предплечье, жирными линиями ложащиеся поперек вен, уверенным росчерком перечеркивающие биение жизни в этом теле.

— Как? — пораженный профессор отшатнулся. — Андрей! Вы же говорили мне, что это травма, полученная в стройотряде!

— Выходит я Вас обманул, профессор, — безразлично пожал плечами юноша.

— Но это же чушь! Дикость! Из-за какой-то профурсетки… — профессор клокотал от переполнявшего его возмущения.

— Владимир Михайлович, я прошу Вас… — с нажимом произнес Андрей.

Почувствовав в его голосе опасные звенящие нотки, профессор чуть сбавил тон, хотя и продолжал возмущенно размахивать ладонями.

— Помилуйте, батенька! Нешто так можно, в самом деле? Да будь Вы какой-нибудь шалопай и ветрогон я бы и слова не сказал! Но Вы, умнейший, одареннейший аспирант, не побоюсь этого слова надежда нашего университета, вот так вот запросто хотели уничтожить себя и свой талант, по столь легковесной, уж простите, причине?! Как можно вот так запросто отнять у Клио столь ревностного и преданного служителя. Увольте, не могу понять! Не могу!

Профессор настолько увлекся своим монологом, что последние слова буквально выкрикнул, приподнявшись со стула, видимо, вообразив себя стоящим на привычном месте за кафедрой и читающим очередную лекцию студентом.

— Тише, Владимир Михайлович, тише… — пытался его урезонить Андрей. — На нас уже обращают внимание.

Действительно две миловидных девушки пившие кофе с пирожными через столик от них, откровенно прыснули, прикрываясь ладошками, так насмешил их вошедший в раж профессор. А стоящий за барной стойкой вислоусый крепкий старик покосился в их сторону с явным неудовольствием, усмотрев в горячности профессора нарушение порядка и приличий. Правда никаких мер хозяин заведения предпринимать не стал, благо и сам профессор, и его молодой спутник уже целый месяц состояли его постоянными клиентами и немало приятно шуршащих денежных знаков успели сложить ему в карманы.

— Простите меня, Андрей, — на пол тона тише продолжал Владимир Михайлович. — Но подобное решение не делает Вам чести, не делает! Отнюдь! Это не решение проблемы, это бегство от нее! Да, да! Именно трусливое бегство!

— Может быть, — все так же задумчиво разглядывая шрамы, проговорил Андрей. — Но я ведь никуда не сбежал… Просто не смог… А потом уже не повторял таких попыток. А она даже не пришла меня проведать в больнице. Просто вычеркнула из жизни, профессор. Выбросила, как надоевшую игрушку…

— Женщины очень жестоки, мой мальчик, — качнул головой профессор. — Даже не так, жестоки неправильное слово. Они чрезвычайно прагматичны и целеустремленно выполняют заложенную в них генетически программу выбора наиболее предпочтительного самца, с которым можно иметь потомство. Понимаешь? Никакой романтики, вопреки устоявшимся в обществе стереотипам, всякие там высокие чувства и вздохи под луной в большей мере, как это ни странно, свойственны как раз мужчинам. У женщин же на первом месте точный расчет, который они лишь стыдливо прикрывают чувственным флером. Так было всегда, еще с пещерных времен, и всегда будет, до самого конца света. Конечно века цивилизации наложили на этот процесс некий облагораживающий блеск, и современная самка не бросается очертя голову на любого незнакомца у которого более впечатляющие физические данные, чем у ее законного супруга… Но когда различие между двумя особями принципиальное! Тут мгновенно вступают в действие те самые животные императивы, и вся патина цивилизованности слетает как пыль под дуновением ветра. Вот в такую ситуацию и попали Вы мой бедный друг…

— Да чем же он был лучше меня?! — перебил задетый за живое Андрей. — Поверьте, профессор, в нем вовсе не было ничего особенного! Если бы он был Ален Делоном, я бы ее понял, но этот сморчок…

— Стоп! — вытянул вперед ладони профессор. — Поверьте мне, юноша, Вы сейчас совершаете типичную для Вашего возраста ошибку. Вы мыслите мужскими категориями, это для мужчины, привыкшего, что называется «любить глазами» важен внешний вид партнерши и преимущественные шансы имеет наиболее красивая с его точки зрения самка. У женщин мозги устроены по-другому. Они делают выбор, основываясь не на внешней, а на внутренней сущности. А уж внутренне Вам до соперника было ой как далеко.

— Да что же такого особенного было у него внутри? Парень, как парень, — обескуражено развел руками Андрей.

— Врете! — безжалостно добил его профессор. — Врете сейчас мне и, что хуже, самому себе! Ведь сами мне рассказывали, что этот Ваш коварный соблазнитель был, несомненно, интересен одним свойством, которого не было ни у кого из остальных!

— Заинтриговали, — через силу улыбнулся Андрей и даже чуть наклонился вперед, готовясь выслушать профессорское откровение.

— Он единственный из Вас был на войне! — важно ткнув пальцем в потолок, произнес профессор. — Много пережил, рисковал своей жизнью, видел гибель товарищей, сам отнимал чужие жизни. Подобные испытания необратимо меняют психику. Превращают мальчишку в мужчину, вне зависимости от возраста. Пятнадцатилетний красный кхмер в Камбодже во всех смыслах более мужчина, чем тридцатилетний оболтус из московской «золотой молодежи». Мужчину делают пережитые испытания и преодоленные трудности, а отнюдь не возраст. Понимаете? Женщины же, подобную информацию о нашей внутренней сущности считывают практически мгновенно, в некоторых смыслах тут они чувствительнее самого, что ни на есть новейшего радара. Так что у Вас, мой бедный мальчик, изначально не было ни одного шанса. Даже сейчас Вы еще не достаточно мужчина, чтобы конкурировать с тем «афганцем», а уж четыре года назад, сами понимаете…

Какое то время они молча пили крепчайший дегтярно-черный кофе из маленьких изящных чашечек, по местному обычаю запивая его растворенным в воде цитрусовым соком из высоких тонкостенных стаканов. Физически чувствовалось, как за столом сгущается атмосфера неловкости. Андрей уже жалел о внезапно накатившем припадке откровенности, заставившим приоткрыть едва затянувшиеся душевные раны, на которые профессор тут же ничтоже сумняшеся насыпал соли. Владимир Михайлович же казалось, с головой нырнул в какие-то свои лишь ему ведомые, но чрезвычайно важные мысли и лишь удовлетворенно причмокивал, мелкими глотками смакуя волшебный напиток.

— Вот как хотите, Владимир Михайлович, а я все равно не могу понять, — прервал затянувшееся молчание Андрей. — Ну почему здесь все не так как в Союзе, то есть, тьфу… хотел сказать в России, не привык еще…

— Что ты имеешь в виду? Что не так? — остро глянул на него поверх чашки профессор.

— Да все! Куда ни глянь все другое. Цивилизация, такая же, как на Западе. Настоящая Европа! Магазины ломятся от товаров и все они куда как не плохого качества. Города чистые, аккуратные, с продуманной архитектурой, красивыми домами, улицами, скверами… Люди доброжелательные, приветливые… Ну я не знаю! Да вот хотя бы кофе! Я такой кофе только здесь впервые попробовал. Представляете? Только здесь впервые осознал, что все двадцать с лишним прожитых лет пил, извините, мочу, которую кто-то явно со злым умыслом обозвал именем этого благородного напитка. Почему у нас в России даже кофе нет?

Профессор добродушно рассмеялся.

— Да, как знакомы мне эти первые впечатления от заграницы. Ты ведь впервые за рубежом, Андрей? И сразу Югославия! Понятное дело тебя шок охватил. Начинать надо было с чего попроще… С Польши хотя бы, а еще раньше стоило съездить в Прибалтику, до того как она стала независимой. Тогда переход не показался бы таким резким. Ты не поверишь, каждый, кто впервые попадает за рубеж, задает себе те же самые вопросы…

— Почему же не поверю, очень даже поверю…

— Эх, Андрей, пойми, что раньше все эти условно дружественные страны держались только на наших деньгах, жировали на нашей «дружбе», брали с нас мзду, за то, чтобы мы могли числить их в своих «друзьях»… Где уж после таких трат о себе подумать… Русский Иван испокон веков неприхотлив, да терпелив, вот наше терпение и испытывали. А уж про Югославию и подавно говорить нечего, она и в соц. лагере всегда на особицу стояла. Ее и Запад всегда подкармливал, вроде как противовес Союзу создавал, пример того, как можно бы жить, если с капиталистическим миром нормальные отношения поддерживать. Вроде как клин вбивали в блок Варшавского Договора, уж тебе как историку пора бы и самому в таких вещах разбираться.

— Да ну Вас, профессор, это же не история, а скорее политика, — попытался отшутиться Андрей.

Но профессор нарочито веселого тона не принял, произнес серьезно и даже грустно:

— К сожалению, друг мой, сейчас Вы не правы. И соц. лагерь и блок Варшавского Договора уже только история, безобидные бесплотные призраки неспособные никого напугать, не могущие никого остановить… Горе побежденным…

— Ну это Вы уж совсем что-то мрачно…

— Мрачно, но, к сожалению верно и неизбежно. Ведь я историк, я знаю прошлое, а значит, могу предсказывать будущее. Они не остановятся на достигнутом, они пойдут до конца, желая с корнем вырвать даже саму память о тех, кто смел когда-то стоять у них на пути. Они не удовлетворятся расщеплением и унижением России, они захотят ее уничтожить, точно так же, как сейчас, тренировки ради, они убивают Югославию. Я чувствую запах пороха, Андрей, он буквально душит меня, не дает спокойно спать по ночам, воздух вокруг просто воняет порохом и кровью, разве ты не чувствуешь этого?

Ответить профессору Андрей не успел. С грохотом распахнулась от мощного пинка ботинка дверь кафаны. Жалобно звякнули, прогибаясь, украшавшие ее ажурные декоративные решетки. Андрей сидевший спиной ко входу, удивленно обернулся через плечо, недоумевая, кто мог стать причиной такого вопиющего нарушения порядка в этом месте всегда отличавшемся тихой почти домашней атмосферой. Здесь, даже изрядно перебравшие отличного качества ракии гости, отчего-то всегда вели себя смирно, видно действовала сама аура оформленного в стиле старинного замка заведения, ну и конечно, традиционное для страны, впитанное с молоком матери уважение к старшим, не позволявшее лишний раз гневить почти восьмидесятилетнего хозяина. Однако столпившимся у двери и подслеповато вглядывающимся в полумрак кафаны после яркого света полуденного солнца посетителям, похоже, не было никакого дела до устоявшихся традиций. Впереди стоял здоровенный детина, одетый в мятую черную рубашку, в распахнутый ворот бесстыдно выглядывала густо поросшая рыжим волосом мощная грудь. За ним теснились еще трое, чуть поменьше калибром и если главарь напоминал низким покатым лбом и далеко выдающейся вперед челюстью далекого пращура современного человека, то его товарищи больше чем на вставших на задние лапы орангутангов никак не тянули. Вобщем видок у нежданных гостей был тот еще, а уж густые волны тяжелой, животной угрозы, исходившие от них, мог, наверное, зарегистрировать даже сейсмический датчик.

Андрей разом почувствовал, как наливаются противной липкой тяжестью мускулы, а в животе вдруг становится пусто и холодно, несмотря на только что сделанный добрый глоток обжигающе горячего кофе. Публику подобного калибра он знал достаточно хорошо, чтобы примерно представить себе все прелести долженствующие последовать за столь многообещающим началом визита. В родной Андрею Москве в последнее время тоже развелось чрезвычайно много вот таких же гориллообразных бройлерных кабанов, и вели они себя всегда чрезвычайно нагло и развязно, совершенно не считаясь ни с какими моральными и правовыми нормами, понимая лишь язык грубой силы, на котором аспирант исторического факультета МГУ, к сожалению, не мог связать и пары слов. Еще со школьной скамьи, Андрей всегда считал, что важнее развивать мозги, чем мускулы, к стыду своему теперь приходилось признать ошибочность этой теории. Жизнь в родном городе за какие-то два года после развала Союза необратимо изменилась, сделав кардинальный разворот, и в первых рядах оказались тупые и наглые быки, не боящиеся никого и ничего, больше от скудоумия и врожденного отсутствия воображения, чем от реальной храбрости. Но к удивлению Андрея все общественные институты призванные держать в узде подобное примитивное и агрессивное быдло вдруг в одночасье либо приказали долго жить, либо стыдливо отворачивались, стараясь не связываться с распоясавшейся мразью вовсе.

Тем временем главарь-неандерталец сумел-таки сфокусировать свой взгляд и, осмотрев помещение кафаны, вполне предсказуемо остановил его на том столике, за которым в напряженных позах замерли пившие кофе девушки.

— Гы! — удовлетворенно выдохнул неандерталец, и в его маленьких свинячьих глазках зажглись радостные огоньки. — Смотрите кто здесь! Целых две сербских шлюхи! Ровно на две штуки больше, чем должно быть в приличном заведении! Да и вообще, в славном хорватском городе Купресе, что-то слишком много стало сербских мерзавцев.

Орангутанги за его спиной радостно заржали, а девушки сжались, испуганно втянув головы в плечи, отчаянно делая вид, что они не слышали ни брошенной реплики, ни последовавшего за ней смеха, видимо, до последнего питали весьма призрачную надежду, что если старательно не замечать наглецов, может быть пронесет.

Надо сказать, что Андрей, впервые оказавшийся в Югославии и до этого даже теоретически незнакомый с населявшими ее людьми, через месяц пребывания в небольшом городке Купрес, расположенном на одноименном плато в центре Боснии и Герцеговины, уже вполне сносно понимал язык на котором говорили местные и вполне уверенно мог с ними объясняться. Дело скорее всего тут было не в его выдающихся лингвистических способностях, а в достаточной близости сербского и русского языков. Впрочем большая часть населявших город людей по-русски тоже говорила достаточно хорошо, сказывалось влияние огромной эмигрантской волны, выплеснутой сюда с донского приволья двенадцатибалльным штормом октябрьской революции. Кроме того, будущий историк, обладая профессиональной наблюдательностью и вниманием, легко мог различить по внешнему виду две преимущественно населявшие Купрес нации: хорватов и сербов. Навскидку сформулировать, чем же так резко отличались друг от друга эти два народа, он вряд ли смог бы, видимо, дело было в бессознательно оцениваемой совокупности различных мелких деталей внешнего облика, но не ошибался в своих оценках аспирант практически никогда. Так что ничего удивительного в том, что зашедшие в кафану хорваты легко опознали в сидящих за столиком девушках сербок, не было.

Что уж тут говорить, местные коренные жители узнавали друг друга за километр и традиционно недолюбливали. Корни неприязни уходили глубоко в века. Самым свежим поводом была, пожалуй, великолепная резня учиненная здесь хорватами в годы Второй Мировой войны, за которую впрочем пришлось заплатить немалый долг кровью, как сербским четникам, так и партизанам Тито. Прощать же здесь традиционно не умели, и долги чести привыкли получать жизнями обидчиков, а не денежными компенсациями, извинениями и публичным покаянием, даже сейчас почти пять десятков лет спустя местные отлично помнили, кто из какой семьи кого в то время убил. И лишь железная рука и непреклонная воля обожаемого всеми югославами Тито до поры не давала вцепиться в глотку обидчикам. К моменту описываемых событий Тито уже давно был мертв. Теперь вековую вражду населяющих город народов не сдерживал никто.

Главарь ворвавшихся в кафану молодчиков неспешно, наслаждаясь явной растерянностью и беспомощным страхом жертв, вразвалочку, будто привыкший к постоянной качке матрос, направился к столику девушек. Один из орангутангов остался у дверей, намертво заблокировав их своей гороподобной тушей, остальные лениво рассредоточились по залу. Хозяин кафаны, восьмидесятилетний, но сухой и крепкий, как палка серб Любомир уверенным шагом вышел из-за стойки и горделиво подняв седую голову, двинулся наперерез главному бузотеру.

— Доста (хватит)! Пошутили, и будет, — тихо, но веско произнес он. — Если зашли выпить кофе, или ракии, то садитесь за стол. Если нет, то идите на улицу и там задирайте прохожих. В моей кафане, принято вести себя прилично.

— С кем это ты сейчас говоришь, сербская собака? — лениво процедил неандерталец, нехотя разворачиваясь лицом к неожиданной помехе.

Тут только Андрей обратил внимание на нацепленную на его правую руку белую повязку с коряво выведенной темной краской буквой «U». Буква эта сразу показалась молодому историку чем-то знакомой и невероятно важную роль играющей в происходящем сейчас, вот только парализованный страхом мозг все никак не мог вспомнить, что же именно она значит. В противоположность Андрею старик-серб, похоже, провалами памяти не страдал, увидев загадочную букву, он будто с маху наткнулся на кирпичную стену, смертельно побледнел и даже будто стал ниже ростом.

— Что узнал эмблемку? — издевательски захохотал хорват. — Что молчишь, пес? Ну молчи, молчи… Я и сам все вижу. Ты ведь должен помнить эту букву, правда? Пришло время, вот мы и вернулись.

— Ублюдок! Мразь! — срываясь на фальцет, истерично выкрикнул старик и вдруг бросился на радостно скалящегося главаря, замолотил кулаками по его бочкообразной груди.

Здоровенный хорват лишь издевательски хохотал, по-видимому вовсе не чувствуя боли от ударов. Наконец ему наскучило это развлечение, и он мощным хуком справа свалил старого кафанщика на пол. Равнодушно сплюнул на бессильно распростершееся тело и, перешагнув через него, двинулся прямиком к замершим в ступоре девушкам. Андрей в бессильной ярости сжал кулаки, его так и подмывало броситься на этого ублюдка, но он ясно отдавал себе отчет в том, что вряд ли на него здоровяку потребуется больше времени и сил, чем на старика кафанщика. В данном случае разум побеждал горячность чувств, неумолимо и безжалостно оценивая шансы на успех подобного проявления рыцарского героизма как более чем призрачные. А где-то на самом дне души гаденько ворочалась мелкая подленькая мыслишка побуждавшая сидеть тихо, как мышь, авось пронесет, ведь две молодые девушки не в пример более интересный объект для глумления и издевательств здоровенных дегенератов, чем худосочный ботаник в очках. Зато профессор вовсе не раздумывал о соотношении сил и возможных последствиях. Раньше, чем Андрей успел его остановить, Владимир Михайлович пулей вылетел из-за стола и, гордо расправив худые по-мальчишечьи острые плечи, встрепанным воробышком встал на пути хорвата, дерзко поглядывая на него из-за толстых стекол очков.

— То что Вы сейчас сделали, низко! — гневно прозвенел его голос. — Как Вы могли поднять руку на старого человека! Извольте немедленно извиниться!

Надвигавшийся на профессора, будто танк, огромный хорват удивленно остановился, видимо его поразили диковинные, не привычные фразы очередного старикашки, к тому же говорящего с непонятным акцентом.

Воспользовавшись мгновением замешательства неандертальца, профессор, повернувшись к девушкам, свистящим шепотом прошипел:

— Скорее бегите за стойку, там есть второй выход на улицу!

Упрашивать они себя не заставили и резво вскочили на ноги. Андрей против воли успел отметить точеные бедра той, что была чуть выше. Едва прикрытые мини-юбкой они просто приковали его взор, хотя ситуация, мягко говоря, не располагала. Вообще Андрей был вовсе не в восторге от сербских девушек, его пугали и отталкивали резкие орлиные черты их лиц, нарочитая раскрепощенность в общении и постоянно демонстрируемые независимость и превосходство. Но эта брюнетка, двигавшаяся, быстро, но вместе с тем пластично и изящно, как кошка вдруг пробудила в его душе мощный сексуальный заряд. Не ко времени и не к месту, но факт остается фактом, Андрей вдруг испытал на какой-то миг головокружительную эйфорию, ощутил себя могучим и огромным, способным на все суперменом. Ему мучительно захотелось пусть всего на несколько минут стать настоящим средневековым рыцарем, способным ради мимолетной улыбки прекрасной дамы бросить вызов всему миру. Этот внезапный порыв заставил его подняться на ноги, он просто обязан был защитить эту девушку от зарвавшегося быдла.

Тем временем, видя, что жертвы, которых считали уже пойманными, того и гляди ускользнут орангутанги бросились в погоню. Однако девчонки оказались куда как проворнее, звонко процокав каблучками по половицам они успели выскочить в дверь, ведущую в подсобные помещения и захлопнуть ее за собой задвинув с обратной стороны металлическую защелку. Первым подскочивший к неожиданной преграде орангутанг тяжело ударил в дверь плечом, та жалобно заскрипела, прогнулась, но устояла. Главарь попытался тоже броситься вслед за остальными, но у него на пути стоял профессор. Неандерталец протянул вперед свою лапу, решив попросту отодвинуть в сторону этого надоедливого мелкого прыща. Но не тут-то было! Профессор, по-кошачьи мяукнув и сделав в воздухе несколько замысловатых пассов руками, замер в диковинной стойке, недвусмысленно вызывая противника на честный бой. Андрей какой-то оставшейся холодно-невозмутимой частью сознания, будто жившей отдельно от него самого и лишь наблюдавшей за происходящим со стороны вспомнил краем уха слышанный когда-то в университетских коридорах разговор, о том, что профессор будто бы всерьез увлекается каким-то экзотическим направлением ушу. Вот и сейчас тщедушное тело Владимира Михайловича ловко изогнулось замерев в немыслимом положении, глаза из под очков смотрели с веселой злостью, а маленькая сухонькая ладошка копируя киношный жест Брюса Ли издевательски приглашала неандертальца подходить. От такой наглости бугай даже как-то опешил и не нашел ничего лучшего, как произнести бессмертную фразу, практически одинаково звучащую на всех языках мира, по крайней мере благодаря характерной интонации ее трудно с чем-нибудь спутать:

— Да, ты кто такой?

— Русский турист! — с горделивым видом ответил профессор. — И сейчас я надеру тебе задницу!

Фраза была им случайно услышана в каком-то голливудском боевике и, как большинство настоящих ученых, изрядно оторванный от реальной жизни, профессор посчитал ее наиболее уместной в данном случае. Среагировал хорват, однако, лишь на первую часть предложения.

— Рус? — нехорошо осклабившись, уточнил он.

— Рус! — подтвердил профессор.

Андрей уже изрядно пожалевший о секундном порыве, заставившем его так опрометчиво подняться из-за стола, с нарастающим страхом увидел, как плотоядно скалясь, разворачиваются к профессору все еще толпившиеся за стойкой амбалы. Даже тот, что ломился в запертую дверь и уже почти выдавил косяк, прекратил свои усилия, с нехорошей улыбочкой рассматривая новое действующее лицо спектакля.

Дальше все произошло очень быстро, как при ускоренной перемотке видеофильма, по крайней мере, так это воспринял Андрей. Профессор, еще раз мяукнув, сделал широкий шаг вперед и с размаху воткнул сложенную копьем ладонь в живот главаря. Тот утробно рыгнул и опустил на голову профессора свой пудовый кулак, после чего ноги Владимира Михайловича разом подкосились, сделали несколько запинающихся шагов по инерции и, наконец, окончательно отказались поддерживать тело в вертикальном положении. Видимо тонкие, требующие высокой концентрации энергии и использования силы мысли, приемы восточных единоборств не рассчитывались для применения против грубой первобытной мощи, примитивно устроенных организмов. Андрей, понимая, что не может и дальше вот так же стоять, как истукан сделал несколько запинающихся шагов навстречу хорвату и неловко замахнулся, думая лишь о том, как бы суметь отключиться после первого удара противника, может тогда сильно бить не будут. Хорват легким боксерским пируэтом развернулся к новой угрозе, заранее расплываясь в широкой торжествующей улыбке. На какой-то момент время для Андрея остановилась, так поразила его эта вовсе не похожая на зверский оскал, а вполне человеческая, даже чуть снисходительная улыбка. А потом он нечаянно моргнул, окружающий мир вновь пришел в движение, и движение это выразилось в весьма неприятной для аспиранта форме. Тяжелый удар в скулу бросил его на колени, картинка перед глазами поблекла и начала размазываться, становясь размытым и трудно уловимым органами чувств пятном. Он еще успел почувствовать полновесный удар в грудь, отозвавшийся острой болью в легких, потом прилетело откуда-то сбоку под ребра, потом удары посыпались градом и какой-то из них милосердно пришелся в затылок, погасив таки и без того оцепеневшее от непривычного ужаса происходящего избиения сознание.

Очнулся он от того, что на голову обрушился целый водопад ледяной воды, зафыркал, пытаясь вытрясти капли затекшие в нос, мотнул головой уворачиваясь от все продолжавшего литься откуда-то сверху потока. Виски тут же прострелила тупая игла ноющей боли, с трудом разлепив заплывшие веки и в непривычно узкие щелочки глаз взглянув на неприятно двоящийся и плохо фокусирующийся окружающий мир, Андрей различил морщинистое лицо склонившегося над ним кафанщика.

— Это ничего, ничего… — как заведенный приговаривал тот. — Главное кости целы, а мясо нарастет, нарастет…

Андрей попытался что-то произнести в ответ, но распухшие, отяжелевшие губы почему-то отказались разомкнуться, и изо рта вырвалось лишь натужное шипенье. Язык уткнулся в обломки передних зубов, вызвав короткую вспышку боли, и аспирант про себя ужаснулся, показалось, что во рту осталось только несколько обломанных почти до основания пеньков.

— Молчи, не говори ничего, — предостерег его серб, присев рядом на колени и аккуратно обтирая лицо Андрея смоченной в холодной воде губкой. — Живой и то хорошо, могло быть гораздо хуже.

За плечом кафанщика появился профессор, на удивление выглядел он целым и невредимым, только еще более неуклюжим и растрепанным чем обычно. Лишенные очков глаза подслеповато щурились, пытаясь лучше разглядеть Андрея, и от этого все лицо Владимира Михайловича приобретало такое нелепое комичное выражение, что Андрей не удержался и разразился коротким взлаивающим смешком.

— Ну значит живой! — обрадовался профессор. — А я уж боялся, что эти молодчики тебя убили! Ну слава богу!

— Кто это был, профессор? — едва ворочая непослушным языком, выдавил из себя Андрей. — Что означает эта «U» на повязке?

— А, — криво улыбнулся профессор. — Ты тоже обратил внимание? Эта «У», друг мой, сокращение и означает оно…

— Ублюдки! — с ненавистью скривившись, перебил профессора серб. — Уроды! Убийцы!

— Эта «У» означает, что вернулись старые времена, — невозмутимо продолжал Владимир Михайлович, дождавшись, когда давящийся ненавистью Любомир замолчит. — Такую эмблему носили хорватские националисты — «усташи» во время Второй Мировой. В Купресе они оставили о себе черную славу, зверствами и убийствами, творимыми над мирным населением. Сербским естественно… Похоже, все возвращается. Стыдно, коллега, мы ведь именно ради изучения геноцида сербского населения сюда приехали. Как же Вы не узнали отличительный знак главных фигурантов нашего с Вами расследования.

Андрей почувствовал, как волна стыда поднимается откуда-то из глубины избитого тела, затапливая красной краской щеки, жаром ударяя в тяжелую туго соображающую голову. Действительно, как можно было так глупо опростоволоситься? Ведь на самом деле оба они прибыли сюда именно для поиска материала по проблеме геноцида и этнических преступлений националистических движений, по которой писал докторскую диссертацию профессор. Одной из составных частей этой докторской должна была стать кандидатская молодого, подающего надежды аспиранта Андрея Медведева. То, что он сразу не понял, с кем имеет дело, было, конечно же, непростительной ошибкой.

— Я понимаю Вас, коллега, — снисходительно улыбнулся профессор, похлопав его по плечу. — Действительно, очередное доказательство неправоты тех, кто считает историю наукой апеллирующей исключительно к седой, покрытой мраком забвения древности, может сбить с толку и более подготовленного человека, чем Вы. Примите же случившееся как урок. История наука живая, и всегда есть шанс лицом к лицу повстречаться с изучаемым Вами явлением. В данном случае это явления оставило вполне, я бы сказал, материальный след на Вашей физиономии. Извините за черный юмор…

— Да черт с ним, Любомир прав, кости целы, остальное заживет. Другой вопрос, откуда они взялись? Ведь это нельзя так и оставить! Надо же что-то делать! В милицию сообщить, наконец!

Старый серб при этих словах лишь горько улыбнулся.

— Кто может защитить серба на его земле, кроме самого серба? Какая милиция, наивный юноша… Кто захочет вступиться за вечно притесняемый народ, кроме его самого? Вот только настоящих сербов осталось мало. Молодежь стала слабой и неспособной за себя постоять, старики вроде меня скоро умрут. Горе сербскому народу, горе…

— Да бросьте причитать! — задиристо оборвал его профессор. — В Боснии и Герцеговине почти половина населения сербы. Уж кому бы говорить про притесняемый народ, так не вам! Подумаешь, в кои-то веки выбрали президентом республики мусульманина, что же он в одночасье вернет старые времена? Полноте, не рассказывайте нам страшных сказок…

— Горе сербскому народу, горе… — будто не слыша слов профессора, бормотал старик, раскачиваясь из стороны в сторону, будто впав в подобие молитвенного транса.

Спустя четверть часа, кое-как приведя себя в порядок, отчистив одежду и отмывшись от крови, профессор и аспирант вышли из кафаны и двинулись вдоль по узкой улочке, ведущей в глубь старого города застроенного прекрасно сохранившимися двухэтажными домами начала века. Профессор возбужденно подпрыгивал на ходу, нервно подхихикивая и то и дело, дергая Андрея за одежду, требовал, чтобы тот разделил его впечатления от происшедшей схватки. Андрей у которого все сильнее и сильнее, по мере того как нервный стресс проходил, ныли многочисленные синяки и ссадины, его энтузиазма не разделял. Напротив где-то глубоко в груди у него смутно зарождалось неясное тревожное чувство неправильности всего происходящего. Что-то было не так, и лишь безудержная трескотня профессора мешала осознать в полной мере, что именно. Наконец он сообразил. Город будто вымер, узкая мощеная булыжником улочка была безлюдна, не работали многочисленные мелкие магазинчики и лавочки, слепо пялясь на мир укрытыми тяжелыми металлическими ставнями окнами. Закрытыми оказались газетный и табачный киоски, не видно было и привычно жмущихся у перекрестков продавщиц цветов. Над городом стояла недобрая зловещая тишина. Андрей, невольно поддаваясь давящей на психику атмосфере всеобщего оцепенения, все глубже втягивал голову в плечи и ускорял шаг. Профессор, до которого тоже дошло, что с улицы в одночасье пропали невесть куда все обычно заполнявшие ее в этот час жители города, удивленно оглядывался по сторонам, подслеповато щурил глаза и озадаченно качал головой. Оба историка молчали. Ни один, ни второй не решались первыми высказать чудовищное подозрение, хотя у обоих оно переросло уже практически в уверенность. Было совершенно ясно, что неожиданное и наглое явление усташей средь бела дня в кафану и странное безлюдье всегда оживленной в это время суток, связаны между собой самым тесным образом. Вот только связь это предполагала настолько страшную подоплеку, что даже говорить об этом не хотелось. Вдруг все на самом деле имеет другое простое и будничное объяснение. Господи, пусть так и будет, ну что тебе стоит… Господи…

Гулкий стук кованых ботинок по брусчатке они услышали издалека и почему-то не сговариваясь, нырнули с улицы в ближайшую подворотню. Еще сегодня утром, до захода в злополучную кафану, им и в голову бы не пришло прятаться от кого бы то ни было в этом по-европейски чистеньком, цивилизованном и показательно благополучном городке. Но за последние несколько часов все вокруг неожиданно изменилось и теперь казалось вполне естественным укрыться в подворотне, чтобы не встречаться с теми, кто в этом новом мире чувствует себя, как рыба в воде и, не прячась, ходит по улицам. Размеренный металлический стук приближался, уже можно было различить, что идут трое или четверо человек. Андрей затаил дыхание, в треть лица выглядывая из подворотни, прижавшись всем телом к шершавой кирпичной стене. Вот сейчас он увидит их, вот сейчас они должны показаться. Все громче цокают о булыжник подковы. Вот они! Профессор тихонько вздохнул где-то за его плечом и тут же стремительно зажал себе рот рукой, боясь, что эти ненароком услышат. Не услышали, слишком поглощены были сами собой, шествовали посередине улицы, величаво, по-хозяйски. Трое молодых парней в пестром камуфляже и десантных ботинках, вооруженные короткими винтовками, на рукавах у всех троих такие же повязки с буквой «U», как у давешних налетчиков, а между ними седой как лунь, но еще крепкий старик в черной фашистской форме с самым настоящим «шмайссером» на плече. Андрея пронзило совершенно дикое впечатление, будто сместились слои времени и ожившие призраки Второй Мировой вышли на улицы города, пылая жаждой мести, по отношению к тем, кто победил их в прошлой жизни навсегда, как тогда казалось, загнав в небытие. Он даже несколько раз моргнул и мелко неумело перекрестился, прогоняя наваждение. Не помогло, старый усташ не растаял в воздухе, а все так же лязгая подкованными сапогами, топал по брусчатке.

— Где же он столько лет форму прятал? — удивленным шепотом протянул профессор. — Выходит до последнего надеялся, что старые порядки вернуться. Не зря, кстати, не зря…

— Тихо, профессор, умоляю, молчите! — почти беззвучно крикнул Андрей.

Профессор, однако, похоже его понял и больше происходящее не комментировал. Раздувшиеся от важности и осознания собственного величия усташи прошли по улице, даже не глянув в сторону подворотни, из глубины которой их провожали две пары глаз. Вскоре гулкое цоканье металлических подков затихло вдали, и город вновь погрузился в напряженную выжидательную тишину.

— Вот до чего, значит, уже докатилось, — укоризненно качнул головой профессор, привычным жестом потирая переносицу в том месте, где должна была находиться средняя дужка беспощадно раздавленных в драке хорватскими националистами очков. — А каков этот старый пердун?! Ты видел?! Все эти годы хранил где-то оружие и мундир! Надеялся, что еще возьмет свое. Похоже не зря…

— Но ведь так не может быть, профессор! — горячился Андрей, к которому с исчезновением усташеского патруля постепенно начали возвращаться присущие ему скептицизм и здравый смысл. — Ведь еще утром все было нормально! Откуда повылазила вся эта мразь! Что такого могло произойти, что они вдруг осмелились выползти на свет в фашистской форме?! Куда делась милиция, городская администрация, армия, наконец? Куда они все смотрят?

— Куда смотрят? Хороший вопрос! Я давно уже себе его задаю. Еще с тех пор, как в город начала возвращаться местная хорватская молодежь добровольцами уезжавшая на войну за отделение Хорватии, дравшаяся с югославской армией в Вуковаре. Ты разве не обратил внимания на это?

Андрею враз припомнились хмурые кучки молодых людей, характерного спортивного телосложения, одетые в полувоенную форму тут и там встречавшиеся в городе. Вели они себя тихо, вовсе не агрессивно, но появлялись на улицах все чаще. Все больше возникало на заборах, стенах домов, автобусных остановках угрожающих надписей, суливших всевозможные беды проживающим в городе сербам. Еще он вспомнил, как нервно реагировали на молодых хорватов без дела подпирающих стены домов и двери подъездов, проходившие мимо сербы, старавшиеся обойти молодчиков десятой дорогой, хотя те никогда не говорили в их адрес ни слова. Просто смотрели тяжело и выжидательно, с вожделением, тем взглядом, каким голодный волк смотрит из темноты зимнего леса на жирное овечье стадо. Он просто не придавал этому значения, теша себя иллюзией показного внешнего благополучия уютного европейского городка. Видимо такие же розовые очки вполне сознательно напяливали на себя и городские власти, и милиция, и представители югославского Департамента Безопасности, словом все те, кто должен был первым заметить неладное и бить тревогу, пресекая готовую затопить город беду на ранних стадиях. И вот сегодня, нарыв, похоже, созрел и готов был прорваться.

— Ладно, пойдем, посмотрим, что делается возле здания городской милиции.

— Разумно ли это, профессор? — удивленно пролепетал Андрей. — Может быть, правильнее было бы вернуться в гостиницу?

Владимир Михайлович глянул на младшего коллегу с неприкрытым изумлением.

— Да что с Вами, Андрей? Какая сейчас может быть гостиница? Ведь если мы как прячущиеся в норы при приближении опасности мыши забьемся к себе в номер, то ничего не увидим из того, что здесь будет происходить. А значит, пропустим настоящие исторически значимые события. Вы же профессионал, как Вы можете даже подумать о том, чтобы не принять участия в происходящем?! Кроме того, хозяин нашего отеля, как Вы и сами прекрасно знаете, — серб. А значит, если начнутся погромы, отель станет одной из мишеней разъяренной толпы. Так что отсидеться там все равно не получится. Поверьте, гораздо безопаснее свободно перемещаться по городу, чем сидеть в четырех стенах, как в ловушке и ждать, когда до тебя доберутся уличные громилы.

— Но, профессор, это может быть опасно… — вновь попытался как-то урезонить старшего товарища Андрей.

— Ничуть не бывало! В этом городе опасность нам в любом месте будет грозить совершенно одинаковая, так лучше быть в курсе происходящего и попытаться хоть как-то влиять на события, чем покорно, как быки на бойне ждать, когда за нами явятся эти новоявленные усташи.

Поняв, что закусившего удила профессора никакими разумными доводами не сдержать, Андрей, покорно опустив голову и едва передвигая ноги, поплелся вслед за ним к зданию городской милиции. Владимир Михайлович, в противоположность ему весь будто наэлектризованный энергией и желанием действовать, укоризненно поглядывал через плечо, но молчал, буквально таща младшего коллегу за руку.

У здания милиции весело гомоня, толпились вооруженные люди, к немалому удивлению историков многие из них были облачены в такую же черную фашистскую форму, что и шедший в составе усташеского патруля дед. Только эти были значительно моложе, и форма оказалась поновее, видно специально сшитая для этого случая, похоже, местные хорваты давно и тщательно готовились к выступлению. Среди ряженых фашистов то и дело мелькали и серые милицейские мундиры, громко звучала диковатая музыка, подъезжали и отъезжали машины. Вообще весь внешний вид милицейского управления свидетельствовал о довольно напряженной работе, группы милиционеров, усиленные усташами отъезжали от здания на машинах, или целеустремленным быстрым шагом уходили пешком. Порой с радостными криками и громогласными похвальбами возвращались, таща за собой полуодетых людей избитых и закованных в наручники. В углу просторной автостоянки беспорядочной кучей наваленные друг на друга лежали несколько тел в милицейской форме.

— Ага, — протянул профессор. — Судя по всему, в городе начались аресты авторитетных в среде сербов людей. Заранее обезглавливают возможное сопротивление.

— Но почему милиция на их стороне? — удивился Андрей. — Не могла же она целиком состоять из хорватов?

— Конечно, нет, — вздохнул профессор. — Вон присмотрись к тем, что лежат на стоянке. Вот они-то и были сербской частью милиции. Их просто расстреляли, чтобы не путались под ногами. Теперь бы узнать, что творится в других городах. Неужели такое происходит везде? И что по этому поводу думает президент? Он-то ведь не хорват, а мусульманин. Мусульмане ненавидят сербов не меньше, чем хорваты, но и с хорватами им есть что делить. Неужели все делается с его согласия?

— Профессор, чтобы это узнать, нам надо вернуться в гостиницу. Там есть телевизор, радио, телефон, наконец. Здесь становится слишком опасно. Нельзя в такое время шататься по улицам. Того и гляди, кто-нибудь из этих обратит на нас внимание.

— Эти для нас неопасны, друг мой, — отмахнулся профессор. — Они заняты важным делом. Проводят адресные аресты по конкретному плану. Они не будут отвлекаться на двух любопытных зевак, у них и без того работы хватает. А вот когда на улицы выйдут призванные к погрому толпы, а случится это, я думаю, ближе к ночи. Вот тогда и мы можем попасть в неприятности, а до тех пор, ничего с нами не случится. Потому нужно максимально использовать эту временную отсрочку для получения всей возможной информации о происходящем. Нам нужно добраться до военных. Где здесь ближайшее военное учреждение? Заодно и узнаем, как реагируют официальные власти.

— В принципе здесь неподалеку военная комендатура, там должны знать, что происходит.

— Так что же мы стоим? Скорее туда.

Путь до комендатуры оказался не столь близким, как планировалось. Еще пару раз они нарывались на патрулирующих улицы усташей, но к счастью успевали вовремя затаиться во дворах, пропуская мимо себя опасность. Надо сказать, что и патрули не сильно стремились кого-нибудь задержать, скорее просто демонстрировали свое присутствие. Андрею уже начало казаться, что они так и доберутся до самой комендатуры, не встретив по пути никаких неожиданностей и приключений. Однако он был не прав.

Глухой ропот возмущенной толпы они услышали еще за два квартала, благоразумие настойчиво советовало обойти место, где в такое время собралось отчего-то столь много народа, любопытство толкало навстречу неизвестности. Победило, как водится, последнее. Осторожно скользя вдоль самых стен домов, они приблизились к небольшой площади и, выглянув из-за угла, оказались всего в нескольких метрах от спин людей заполнивших собой ее всю. Толпа собралась около большого двухэтажного магазина с красочно оформленными витринами кричащими яркими вывесками о том, что здесь торгуют решительно всем и по самым низким в городе ценам. Двери магазина были закрыты, но огромные во весь первый этаж витрины, делали эффективность этой меры весьма относительной. Толпа бурлила возле ведущих к дверям широких каменных ступеней. А на самой верхней ступеньки размахивая сорванной с головы шапкой, бесновался одетый в легкую кожаную куртку невысокого роста лысоватый человечек. Что он конкретно говорил, Владимир Михайлович с Андреем расслышать не могли, но даже с такого расстояния видели, как разлетаются изо рта увлекшегося оратора во все стороны брызги слюны. Собравшиеся встречали его речи одобрительным ревом, сразу было видно, что сказанное лысым им близко и понятно. Народ подобрался вовсе неоднородный, были тут угрюмые взрослые мужики, по виду типичные работяги, молодые парни, женщины средних лет и откровенно строящие глазки соседям молодухи, шныряли тут и там непоседливые юркие подростки. Андрей, не слышавший, о чем говорит оратор, стоявший вне основной массы людей, а соответственно не попавший под общий гипноз толпы, внимательно осмотревшись, легко вычленил нескольких особо заводных мужичков, громче всех оравших в ответ на произносимую речь. По тому, как грамотно они были расположены и как синхронно принимались вопить, будто повинуясь невидимому сигналу, аспирант заключил, что мужички явно подставные, специально разогревающие толпу, заводящие ее на действие. Вскоре он выявил еще одну группу, точно не имевшую отношения к стихийно собравшимся кто откуда на площади людям. Располагалась она у самых ступенек крыльца и состояла из широкоплечих, коротко стриженных молодых парней в одинаковых кожаных куртках черного цвета. «Это явно бойцы! Передовой отряд, который должен будет возглавить штурм! Право первого хода за ними, остальное довершит обезумевшая от погрома и крови толпа», — как-то отстраненно подумал Андрей. В руках у многих погромщиков он заметил толстые арматурные пруты — заранее готовились, сразу видно.

Чуть сбоку наполовину скрытая углом выходящего на площадь дома стояла патрульная машина милиции. Двое вооруженных автоматами милиционеров с ленивым интересом наблюдали за происходящим, небрежно облокотившись на капот. Рядом стоял здоровяк в камуфляже. На его рукаве Андрей разглядел уже знакомую белую повязку. На груди усташа висела казавшаяся на его фоне игрушечной охотничья двустволка.

Меж тем подогреваемая экзальтированным оратором толпа, будто морской прилив прихлынула к ступеням. Откуда-то из ее середины вылетел увесистый обломок кирпича и глухо ударил в запертые двери. За ним последовал еще один, на этот раз, врезавшийся в витрину, жалобно тренькнуло разбитое стекло, однако полностью не обрушилось, лишь зазмеилось трещинами, побежавшими во все стороны от дыры величиною с голову младенца. Напиравшие на ступени люди радостно заревели, потрясая кулаками. Казалось еще мгновение и толпа чудовищным напором снесет запертые двери, выдавит витринные стекла, и ничто уже не сможет ее сдержать. В эту самую секунду на втором этаже распахнулась дверь, ведущая на нависающий над крыльцом ажурный балкончик, и на пороге показался одетый в серый костюм-тройку мужчина. При виде его толпа разом замерла, будто наткнувшись на невидимую стену. В руках мужчина сжимал ружье, а лицо его так сильно искривила гримаса ненависти, что даже находившийся в нескольких десятках метров от него Андрей без труда смог ее разглядеть. Следом за мужчиной хватая его за руки и уговаривая вернуться, на балкон выскочили две молодые девушки в униформе, видимо, продавщицы. Одним резким движением освободившись от них и шагнув к перилам мужчина, перегнувшись через резные деревянные панели и сверля передние ряды погромщиков налитыми кровью глазами, в бешенстве проорал:

— Что, шакалы, почуяли поживу?! Я слышал, что вы тут кричали! Сербы вам не по нраву?! Так что же вы не пошли громить рабочие кварталы, а приперлись к моему магазину?! Потому что с рабочих нечего взять?! Дети у вас голодные? Сербы вас обворовали, отняли у вас последнее? Так я вас сейчас накормлю!

Голос хозяина магазина разносился по всей площади, легко перекрывая гневный ропот в задних рядах толпы. Андрей отчетливо разбирал каждое слово.

— А ну пошли вон, трусливые твари! Здесь вы не получите ничего, кроме хорошей порции свинца! А он плохо переваривается даже такими не имеющими совести ублюдками, как вы!

С этими словами мужчина вскинул к плечу ружье и навел его на толпящихся внизу людей. Передние ряды подались было назад, но сзади продолжали напирать и пробившиеся вперед бестолково затоптались на месте не в силах остановить напор толпы и отступить.

— Прочь, ублюдки! Считаю до трех! Потом буду стрелять! Раз! — в ярости ревел хозяин магазина.

Продавщицы за его спиной сжались, закрыв лица руками, видимо, хорошо зная крутой норов своего работодателя, ничуть не сомневались в том, что он исполнит свою угрозу. Погромщики ощутимо качнулись назад, еще мгновение и толпа из единого жаждущего крови врага организма превратится в беспорядочное стадо и охваченная паникой сломя голову бросится прочь. Андрей, загипнотизированный этим проявлением жесткой непреклонной воли одного человека, уже почти переломившего темную звериную жестокость собравшейся его уничтожить толпы, смотрел во все глаза, про себя повторяя отсчет последних роковых секунд: «Раз!.. Два!..». Профессор дернул его за рукав, почти силой развернув в сторону стоящих у угла милиционеров в тот самый момент, когда одетый в камуфляж усташ вскинул двустволку, явно намереваясь опередить хозяина магазина. «Интересно, чем он ее зарядил?» — почему-то подумал в тот момент вовсе не разбиравшийся в охоте и охотничьих боеприпасах Андрей. В мозгу само собой всплыло слышанное где-то словосочетание «утиная дробь» и вдруг появилась твердая уверенность, что на таком расстоянии выстрел из двустволки такой дробью не должен причинить никакого вреда бесстрашному сербу. Спроси его сейчас отчего он решил, что ружье усташа не может быть заряжено чем-нибудь более опасным, он объяснить бы не смог. Но, видимо, аспирант оказался прав в своих предположениях, потому что один из милиционеров успокаивающе похлопав усташа по плечу, веско положил ладонь на уже поднятые стволы, заставляя их опуститься вниз. Его напарник меж тем, криво улыбнувшись, поднял автомат.

— Три! — выкрикнул хозяин магазина и, подняв ружье вверх, выпалил в небо.

Грохнуло… Непривычному к стрельбе Андрею, показалось, что выстрел был очень громким под стать пушечному. Погромщики откровенно шарахнулись в стороны, уже не помышляя о добыче и расправе над ненавистным сербом. Инстинкт самосохранения мощно заявил о себе, перекрывая и вековую национальную неприязнь, разбуженную ловким оратором, и жадность, что подспудно мелким подленьким червем шевелилась в душе каждого погромщика, подзуживая его ожиданием неплохой поживы. На фоне ружейного выстрела короткая автоматная скороговорка, прозвучала вовсе не впечатляюще. Однако результаты ее оказались гораздо более наглядны. Стрелял милиционер на поражение, а поскольку несколько десятков метров, то расстояние, на котором из автомата по неподвижной цели не мажут даже зеленые новобранцы, то шансов у серба не было никаких. Будто ударом гигантского кулака его отбросило обратно во все еще распахнутые двери. Рядом с дверным проемом медленно оседала по стене вниз светловолосая продавщица, удивленно глядя широко распахнутыми уже стекленеющими глазами на расплывающееся на груди кровавое пятно. Еще пара пуль неприятно взвизгнув рикошетом от бетонной стены, ушли в небо. Истошно визжала на немыслимо высокой ноте вторая девушка.

Милиционер удовлетворенно улыбнулся, щелкнул предохранителем автомата и со смехом что-то сказал усташу. Тот с маху шлепнул его по протянутой ладони, видимо, поздравил с удачным выстрелом. Андрей с ужасом почувствовал, как у него слабнут, становятся ватными колени, а ладони покрываются противным холодным потом. Мозг затопило ощущение полнейшей нереальности происходящего, помимо воли Андрей начал чувствовать себя персонажем третьесортного голливудского вестерна. Впервые на его глазах убили человека, а может быть даже двух и ничего не произошло. Мир не перевернулся, молния посланная с небес не поразила убийцу на месте… Не изменилось вообще ничего, даже огромные «Командирские» часы на руке продолжали также размеренно тикать отсчитывая секунды и так же несуразно смотрелись на слишком тонком юношеском запястье. Мир остался прежним, и жизнь молодого аспиранта все так же летела сквозь него, и время не замедлило своего бега, так же продолжали параллельно с ним жить в этом мире профессор и погромщики, визжащая продавщица и с ухмылкой принимающий поздравления усташа убийца. Это казалось невероятным, но так было.

Из оцепенения Андрея вывел многоголосый истошный вопль, долетевший от входа в магазин. Понимая, что никакого сопротивления больше не предвидится, погромщики вновь бросились на штурм. Двери продержались недолго и вскоре распахнулись, слетели с петель под напором людской массы. Но даже обе снесенные створки не смогли обеспечить достаточно широкого прохода для того, чтобы вместить всех желающих попасть внутрь и часть наиболее предприимчивых налетчиков попыталась пробиться в магазин через стеклянные витрины. Мелькнула в воздухе невесть откуда взявшаяся совковая лопата и, описав неэкономную размашистую дугу, врезалась в витрину, со звоном просело вниз, трескаясь и опадая стекло. Острые сабли осколков равнодушно стегнули по прижатым толпой к самой витрине, до последнего не осознававшим грозящей опасности людям, вот тогда то и раздался приведший Андрея в себя крик. Однако десяток раненых не мог уже никого остановить и даже задержать, прямо по ним равнодушно отталкивая в сторону тела, скользя в кровавых лужах, безжалостно топча упавших, в магазин рванулась толпа погромщиков. На какой-то момент здание стало напоминать муравейник, с такой же целеустремленной суетой носились по нему, взад-вперед расталкивая друг друга люди-муравьи. Вскоре из общей сутолоки начали вырываться счастливые обладатели добычи, они бережно прижимали к груди коробки и мешки с товарами, сжимали в охапку ворох костюмов и платьев, тянули за собой волоком тяжеленные ящики. Объединяло этих счастливцев одно, косясь по сторонам воровато прищуренными глазами, они спешили скорее скрыться с захваченным добром в ближайшей подворотне, нырнуть в боковую улочку, пока не догнали и не отняли захваченное менее наглые и удачливые участники погрома. Мимо прижавшихся к нагретой солнцем кирпичной стене дома историков быстрым семенящим шагом проковыляла благообразная старушка, бережно прижимавшая к высохшей груди навороченный музыкальный центр. Огромные черные колонки она перекинула за спину, и они болтались за плечами, как уродливые крылья гигантской летучей мыши. Увидев Андрея с профессором, она испуганно шарахнулась в сторону и зашипела рассерженной кошкой, сразу давая понять внезапно вынырнувшим из-за угла незнакомцам, что без боя она со своей добычей не расстанется. Андрея аж передернуло от ужаса и отвращения, настолько символичным ему показалась эта картина: убеленная сединой старушка с внешностью отставной статс-дамы королевского двора, готовая вцепиться в горло первому встречному, покусившемуся на электронную диковину, что она сама только что украла, хотя голову можно отдать на отсечение даже не представляла, как ее включать. «Дикость, дикость… Какая же дикость!» — как заведенный шепотом повторял и повторял Андрей сжимая виски руками, пытаясь унять болью пульсирующую в них темную дурную кровь.

Профессор дернул его за рукав и требовательно развернул в сторону мародерствующей толпы:

— Смотрите, смотрите, коллега! А они вовсе не так просты, как казалось! Обратите внимание на этих в кожаных куртках! Они вовсе не грабить магазин пришли!

Действительно теперь и Андрей ясно видел, что среди бестолково суетящейся толпы резко выделяются плотного сложения молодые люди, уверенно будто ледоколы, расталкивающие льдины, режущие толпу во всех направлениях, целенаправленно оказывающиеся там, где нужно было взломать запертую дверь, ударом арматурного прута свалить попытавшегося остановить грабеж сторожа или просто придать энтузиазма пассивно ведущей себя людской массе. Они помогали, ободряли, подстрекали, исподволь руководили действиями погромщиков.

Воздух прорезал пронзительный женский визг, перешедший в жалобный почти звериный вой. Трое затянутых в черную кожу волокли вниз по ступенькам одетую в униформу продавщицу, девушка отчаянно вырывалась и шедший с боку кожаный здоровяк время от времени отвешивал ей хлесткие пощечины по лицу, размазывая по щекам густо струящуюся из носа кровь. После каждого удара девушка на секунду обмякала в руках двоих других, и им удавалось проволочь ее несколько метров, потом процедура повторялась. Андрей сжался в предвкушении нового ужаса, где-то в глубине души он понимал, что продавщицу тащат на середину площади не зря, что сейчас на его глазах будет сыгран очередной чудовищный спектакль. И от этого понимания по пояснице пробежали непроизвольные мурашки.

— Эй, ребята! — пробасил перекрывая висящий над площадью гомон здоровяк. — Кто хочет попробовать сербскую шлюху? Подходи, не стесняйся, сегодня она развлечет любого доброго католика бесплатно!

Девушка вновь рванулась из рук удерживающих ее громил, и тогда кожаный с размаху ударил ее кулаком в живот, жестко без всяких скидок на пол, так, как ударил бы мужчину. Продавщица охнула и, сложившись пополам, принялась судорожно хватать распяленным ртом воздух, будто вытащенная из воды рыба.

— Ну так что? Есть желающие?

Кожаный протянул свою лапищу и одним резким рывком распахнул халатик цвета морской волны, бывший на девушке. Прыснули во все стороны оборванные пуговицы, ударило по глазам нестерпимо белым женским телом, перечеркнутым узкой полосой черного лифчика. Андрей помимо своей воли ощутил возбуждение, возбуждение и какой-то сладкий ужас предвкушения стыдного и запретного, что должно было сейчас произойти на его глазах. Он уже хотел этого, незаметно для себя из сочувствующего девушке невольного зрителя превращаясь в созерцающего спектакль похотливого самца. Примерно также разыгранная кожаным сцена подействовала и на суетящихся возле магазина мужчин. Они уже оборачивались, останавливали свой суматошный бег за добычей, а порой даже опускали захваченные товары на землю, чтобы посмотреть, что же будет дальше. Постепенно вокруг несчастной продавщицы, кожаного и его приятелей образовалось плотное кольцо раскрасневшихся, тяжело дышащих мужиков напряженно наблюдающих за развитием событий.

— Ну что ж, раз никто не хочет быть первым, пожалуй, начну я сам! — кожаный глумливо улыбнулся и кивнул своим напарникам.

Те без особого труда завалили все еще не могущую отдышаться девушку на асфальт, а главарь, крякнув, пристроился сверху и тут же завозился, задвигался утробно ухая. Что было дальше, Андрей разглядеть не мог, плотно сдвинувшиеся вокруг места действия спины зевак мешали видеть происходящее. Лишь изредка до него долетали короткие всхлипы-стоны, да деловитая возня. Похоже, кожаного сменил кто-то из его товарищей, потом еще и еще раз. Потом вызвался какой-то прыщавый юнец из тех, что стояли вокруг, за ним под общие ободряющие смешки последовал морщинистый дед, потом угрюмый мужик, потом еще один, еще… Девушка давно уже не кричала, охрипнув и сорвав голос, а насильники методично сменяли один другого. Андрей почувствовал, как горлу подкатывает тошнотный комок, в происходящем на площади не было уже и доли эротики, даже той развращенной, что проповедуют садо-мазохисты, происходило просто элементарное скотство ничего общего не имеющее ни с занятием любовью, ни даже просто сексом.

— Профессор, давайте уйдем, — чувствуя, что едва сдерживается, прошептал Андрей. — Профессор, Вы слышите меня?

Тот стоял прямой как палка с заложенными за спиной руками и пристально вглядывался в происходящее на площади. Когда Андрей окликнул его, профессор вздрогнул, будто просыпаясь от гипнотического транса, секунду глядел на своего аспиранта, отсутствующими невидящими глазами.

— Нет, Андрей, смотрите на это. Смотрите и постарайтесь хорошенько запомнить. Вот это и есть тема нашей будущей работы. Вот это и есть тот самый геноцид, который мы изучали в теплых уютных кабинетах. Вот так он выглядит вживую. Знакомьтесь и постарайтесь запомнить.

С площади они уходили одними из последних. Когда разграбленный магазин уже вовсю чадил густо черным, нестерпимо воняющим горелым пластиком дымом. Погромщики разбрелись довольные собой и доставшейся на халяву добычей, уехали на патрульной машине милиционеры, усташ с двустволкой тоже уселся к ним на заднее сиденье автомобиля. Не торопясь по-хозяйски оглядываясь по сторонам, разошлись небольшими группками одетые в черную кожу бойцы. Посреди площади осталась лежать растерзанная покрытая кровоподтеками и ссадинами обнаженная девушка с бесстыдно раскинутыми в стороны ногами. Она была мертва, под конец развлечения коротко стриженый громила вспорол ей, уже давно бывшей без сознания, живот. Андрей про себя счел этот поступок жестом милосердия. Потом кожаные мордовороты, собравшись кружком, с веселым смехом принялись мочиться на труп и вот тут аспиранта все же вывернуло. Он мучительно кряхтел и перхал, согнувшись в три погибели, разом выплюнув все съеденное за завтраком, но не остановился на этом, а продолжал изгибаться в горловых спазмах, выблевывая остро пахнущую сизую желчь.

Профессор стоял рядом и неловко гладил его по плечу, невпопад приговаривая, что-то глупое и успокоительное.

До комендатуры они добирались еще около получаса, стараясь двигаться кружными путями через глухие переулки, проходные дворы и подворотни. На улицы выходили, лишь тщательно осмотревшись по сторонам, и пересекали их быстрой перебежкой, предварительно убедившись в отсутствии поблизости усташеских патрулей. Те казалось, наводнили собой город. Андрей, впавший от всего увиденного в некое тяжелое, подобное наркотическому бреду, оцепенение, тупо недоумевал, где же скрывалась столько времени вся эта силища, как можно было заранее не обнаружить готовящуюся расправу? Неужели сербы в своей повседневной беспечности не чувствовали даже удушливую ауру смертельной ненависти которую должны были источать все эти вынужденные до поры до времени скрываться люди. Он задавал себе эти вопросы раз за разом, но ответов на них не находил. Пару раз до них доносились далекие хлопки коротких перестрелок, видимо, все же не все готовы были сдаться без боя, кое-кто оказывал сопротивление. На один из таких очагов они набрели, случайно свернув в поросший молодыми деревцами двор у старой кирпичной пятиэтажки.

Едва они показались из-за угла, как откуда-то сверху гулко ударил ружейный выстрел, раскатился, веселым эхом отражаясь от стен окрестных домов. Андрей от неожиданности присел на корточки, в ужасе зажав руками уши, он был отличной мишенью для засевшего у оконного проема на втором этаже стрелка и лишь то, что неизвестный серб был вооружен не автоматическим оружием, а требующим несколько секунд на перезарядку охотничьим ружьем спасло ему жизнь. Это, да еще то, что не растерявшийся профессор стремительно втянул его за шиворот назад за угол. Практически тут же грохнул второй выстрел, разочарованно взвыла картечь, выщербляя угловые кирпичи, выбивая из них мелкую остро пахнущую строительным мусором пыль. Андрей потряс головой, вытрясая из ушей забивший их грохот, и наполняясь осознанием смертельного ужаса пережитой опасности. Он только теперь заметил, гибкие ловкие фигуры в черных усташеских мундирах и разномастном камуфляже тут и там перебегавшие от укрытия к укрытию в глубине двора. По мелькнувшему в проеме окна стрелку тут же ударили нестройные ответные залпы, сухо защелкали курки, басовито рокотнул автомат. Серб не отвечал, и стрельба сама собой смолкла. Атакующие осторожно выглядывали из-за деревьев, мусорных баков и покореженной детской горки, ржавым скелетом ископаемого динозавра высившейся посреди двора. Один наголо стриженый парень нашел себе укрытие за бетонным парапетом детской песочницы и теперь сосредоточенно выцеливал оттуда три распахнутых окна с выбитыми стеклами на втором этаже дома. Похоже, из них и стрелял серб.

— Эй, Марко, не стреляй! Давай поговорим, мы ведь добрые соседи! Всегда можно договориться без стрельбы!

Андрей вгляделся пристальнее и различил, что кричит, притаившийся за поваленной набок детской каруселью черноволосый мужчина средних лет.

— Не о чем мне с тобой разговаривать, пес! — донеслось в ответ из дома. — Пусть теперь говорят ружья!

— Ошибаешься, Марко. Есть о чем говорить, — прокричал черноволосый, не рискуя, правда, высунуться из своего укрытия. — Мы ведь десять лет живем бок о бок. Я знаю и твою жену, и твою дочь. Не стреляй, я хочу поговорить о них.

Марко молчал, и, выждав какое-то время, черноволосый рискнул приподняться на локте высунув голову из-за металлического обода карусели.

— Молчишь? Правильно! Есть о чем подумать. Ты ведь не один в квартире, там у тебя еще молодая и красивая жена, юная дочь… Подумай, что станет с ними, когда у тебя закончатся патроны? Ты уже ранил одного из наших братьев, остальные очень злы на тебя, я не смогу удержать их, когда они все же ворвутся в твою квартиру… Подумай о своих женщинах!

— Что ты предлагаешь? — после затянувшейся паузы глухо отозвался осажденный.

— Предложение простое. Ты выходишь из дома один и без оружия. Мы арестуем тебя, как врага хорватского народа, твою дальнейшую судьбу решит суд. В этом случае твои женщины остаются целы, и им будет дано двадцать четыре часа на то, чтобы покинуть город. Они смогут взять с собой любое имущество, которое унесут. Большего я не могу для тебя сделать, сосед.

— Мне надо подумать, — не показываясь в окне, крикнул Марко.

— Думай, — согласился черноволосый. — Даю тебе пять минут на раздумья.

— Не верь ему, не верь… — донесся из глубины дома дрожащий истеричными нотками женский голос.

— Это ты, Милена? — тут же встрепенулся черноволосый, едва ли не по пояс, высунувшись из-за укрытия. — Зачем ты мешаешь мужу принять правильное решение? Или ты хочешь смерти и ему и себе?

По лицу хорвата в этот момент скользнула столь плотоядная и вожделеющая улыбка, что Андрей ясно, как в открытой книге прочитал по ней дальнейшую судьбу несчастной женщины, которой выпал горький жребий, так или иначе попасть в руки «доброго соседа».

— Заткнись, шелудивая собака! — проорал серб и, высунув в окошко ружейный ствол, для убедительности покрутил им. — Не мешай мне думать!

— Хорошо, хорошо, — успокаивающе замахал руками черноволосый. — Думай, кто тебе мешает, только помни, что время идет.

— Пойдем, этот двор можно обойти через улицу, — потянул Андрея за рукав профессор.

Но тот как завороженный продолжал вглядываться в зияющую битыми стеклами глубину квартиры на втором этаже.

— Ну, что ты застыл? — уже злился профессор. — Ждешь, пока эти обратят на нас внимание?

— Подождите, Владимир Михайлович, — просительно вымолвил Андрей, так и не обернувшись к своему наставнику. — Мне хочется знать, что он ответит.

— Что ответит, что ответит… — раздосадовано пробурчал профессор. — Ясно, что ответит, конечно, попытается своей жизнью купить жизнь своих близких. Это ведь даже не альтернатива, для любого цивилизованного человека выбор заранее определен.

— Подождите… Осталась минута, не больше…

И будто подтверждая сказанное аспирантом, черноволосый за горкой демонстративно поднес к лицу руку с часами.

— Двадцать секунд… Десять… Пять… Все, время вышло. Что ты ответишь, Марко?

— А вот что! — выкрикнул серб всего на одно мгновение в полный рост выпрямляясь над подоконником и вскидывая к плечу ружье.

Выстрел лопнул Андрею в лицо, ему показалось, что яркая вспышка дульного пламени плеснула прямо в глаза, но уже в следующую секунду он понял, что ошибся, серб стрелял вовсе не по нему. Черноволосого смяло и отбросило на несколько метров в сторону, грудь его была жутко разворочена попаданием нескольких картечин. Он громко хрипел и конвульсивно дергался всем телом, а из лохмотьев камуфляжной куртки бесстыдно вытарчивали какие-то сахарно белые острые как шипы осколки. С внутренним содроганием Андрей понял, что это пробившие кожу обломки ребер. Все произошло настолько быстро и неожиданно, что нападающие будто оцепенели и открыли шквальный огонь по окнам лишь после того, как серб нырнул за надежное прикрытие капитальной стены. Сквозь грохот стрельбы поспешно опустошавших магазины хорватов слышался его громкий издевательский смех. Андрею стало по-настоящему жутко, когда он расслышал, что в доносящийся из квартиры грубый мужской гогот то и дело вплетаются переливы дробного женского хихиканья. «Да они просто все здесь сошли с ума. Все до одного и одновременно. Может это какой-нибудь вирус? Ведь психически здоровые люди не могут так себя вести!» Он тоже не слишком жаловал своих московских соседей — многочисленную и задиристую молодежь, приехавшую в Москву откуда-то с кавказских гор и на беду несчастному аспиранту, снявшую однокомнатную квартиру напротив. Но от этой обычно бытовой неприязни до хладнокровного убийства, лежала огромная пропасть, перейти которую аспиранту казалось делом немыслимым. Здесь же люди будто разом сбросили с себя все запреты, кинувшись увлеченно рвать всех, кто слабее. Это никак не укладывалось в воспаленном от всего увиденного мозгу хорошо воспитанного московского юноши.

— Как тебе мое угощение, сосед?! — хохоча, выкрикивал серб. — Вкусно?! Что же ты молчишь?

В такт его крикам мелко и злорадно хихикали женщины.

— Смейся, сербская свинья, смейся! Подожди, как только мы до тебя доберемся, тебе станет еще веселее! — в бешенстве орали в ответ усташи. — Тебе и твоим шлюхам будет очень смешно, обещаем!

Ответом им были новые приступы смеха.

— У меня много патронов! — горланил серб. — Еще надолго хватит. А последние я потрачу на жену и дочь, так что вам они не достанутся, ублюдки. Можете не облизываться! Трахайте друг дружку, шакалы!

— Ну! Увидел все что хотел?! — зло рванул Андрея за рукав профессор. — Или желаешь досмотреть спектакль до конца?!

— Нет, нет, пойдемте, — залепетал с трудом возвращающийся к реальности аспирант и, неловко косолапя и переваливаясь с ноги на ногу, затрусил за широко шагавшим профессором.

В спину ему летел колокольчиком звенящий женский смех, и от звука его у Андрея почему-то становилось пусто и холодно в низу живота, а сердце начинало стучаться быстрее, норовя протиснуться сквозь клетку ребер и выпрыгнуть из груди.

Мрачное построенное в готическом стиле здание военной комендатуры возвышалось над окрестными домами, будто нависая над ними своей тяжеловесной архитектурой. Массивные двустворчатые двери оказались заперты изнутри на засов. Профессор с силой забарабанил по их деревянной обшивке кулаками, подождав чуть — чуть и не услышав никакой реакции на стук обитателей здания, развернулся к двери спиной и забухал в нее каблуком ботинка. Это возымело действие.

— Кто прибыл? Представьтесь! — неестественным металлическим голосом прохрипел забранный металлической сеткой динамик справа от двери.

— Я прибыл! — заорал профессор. — Мирный гражданин, нуждающийся в защите! Вы что не знаете, что творится в городе?!

— К сожалению, комендатура сегодня закрыта для посещения, приходите завтра, в приемные часы, — дежурно отозвался голос.

— Какое завтра?! Вы что, идиоты?! Не знаете, что творится в городе?!

— Гражданин, прекратите мешать нести службу и отойдите от двери. Если у Вас есть какие-то вопросы к коменданту, приходите завтра в приемные часы!

Профессор уже открыл, было, рот, чтобы разразиться потоком брани в адрес тупоголового вояки не желающего видеть дальше своего носа, но донесшийся из прилегающего к зданию комендатуры переулка рев мотора заставил его прерваться на полуслове.

— Бежим! — отчаянно выкрикнул Андрей, хватая профессора за плечо и с силой волоча его за угол здания.

И вовремя. Приближающийся рев мотора перешел в надрывный вой и на перекресток вылетел запыленный армейский внедорожник, в кузове держась за мощные изогнутые рамы, сидело и стояло шесть или семь человек одетых в разномастную камуфляжную форму. Ярко выделялись знакомые белые повязки на рукавах. Внедорожник, вылетев на прямую еще наддал, хотя казалось, что это уже невозможно и, выкашляв из глушителя дымное облако, рванул мимо комендатуры. Усташи в кузове дружно заулюлюкали и вскинули стволы. Андрей инстинктивно бросился на землю, прячась за чахлыми ветками еще голого с едва распустившимися почками декоративного кустарника, росшего у крыльца комендатуры. Запыхавшийся профессор присел на асфальт рядом с ним. И тут же поверх их голов ударили выстрелы, автоматные очереди перемешались с гулкими хлопками охотничьих ружей, басовито скрежетнул пулемет, дурным голосом взвыли рикошеты, тонко зазвенели выбитые стекла. Усташи никуда особо не целились, просто на ходу обстреляли здание и пронеслись дальше, гогоча и выкрикивая что-то оскорбительное. Вслед им дважды хлопнули пистолетные выстрелы, прозвучавшие сухо и неубедительно, будто ребенок колотил пистонной хлопушкой, на фоне настоящей стрельбы.

— Вот Вам и ответ, профессор, — осторожно приподнимаясь и оглядывая улицу, произнес Андрей. — Вот что может армия. Эти бедолаги, себя защитить не в состоянии, не то что поддержать порядок в городе.

— Действительно, похоже, Вы правы, — вздохнул профессор, без всяких церемоний усаживаясь прямо на невысокий бордюр ограждавший газон. — Защиты здесь искать не стоит. Такое впечатление, что город обречен. Точнее обречены живущие в нем сербы.

Будто подтверждая им сказанное, ветер донес откуда-то с соседней улицы эхо короткой перестрелки. Вначале дважды хлопнуло ружье, и тут же было забито автоматной скороговоркой в несколько стволов.

— Вот и еще один отмучился, — подвел итог, прислушивавшийся к стрельбе профессор.

Теперь даже ему, неугомонному исследователю всем сердцем мечтавшему оказаться именно в такой ситуации, когда воочию можно будет наблюдать то явление, изучению которого он посвятил свою жизнь, стало ясно, что из города следует уходить. Интерес исследователя не мог перевесить инстинкт самосохранения, властно требовавший бежать, спасаясь от нависшей угрозы, оказавшись в эпицентре вспыхнувшего с новой силой застарелого этнического конфликта, они рисковали безвестно сложить свои головы, так и не закончив начатый ученый труд. Допустить такого профессор не мог, поэтому он первый заговорил о том, о чем давно думал, не решаясь высказать свои мысли вслух Андрей.

— Надо как-то вырваться из города, здесь становится слишком опасно, — задумчиво оглядываясь по сторонам начал профессор.

— Да, еще бы! Мы сейчас как раз недалеко от восточной окраины! Минут сорок ходу по этой улицы и мы за городской чертой! — горячо поддержал его Андрей.

— Ох, коллега, — горестно развел руками профессор. — Ну почему Вы не хотите приучить себя думать, прежде чем действовать. Благодарите бога, что с Вами нахожусь я, иначе Вы действительно очертя голову бросились бы вперед и наверняка угодили бы в непоправимую беду.

— Но почему…

— Да потому, — перебил возмущенную реплику своего аспиранта профессор. — Потому что если мы двинемся в избранном Вами направлении, то за городской чертой прямиком попадем куда?

Андрей безразлично пожал плечами, мол, не все ли равно?

— Прямиком в деревню Шуица, населенную исключительно хорватами, — выдержав эффектную паузу, добил его профессор. — Как полагаете, они радушно встретят беженцев из города?

— Я как-то даже не подумал… — растерянно пробурчал Андрей, ощущая себя полнейшим идиотом.

— Вот-вот, — ехидно улыбнулся профессор. — Об этом я в самом начале и говорил. Но оставим это. Попытаемся сосредоточиться и сообразить, в каком же направлении нам выбираться.

Соображал профессор недолго, уже через несколько минут лицо его осветила радостная улыбка.

— Эврика! Решение принято, — оповестил он приунывшего аспиранта. — Итак, предлагается решать проблему не по частям, а кардинально. То есть оставить тактические задачи и обратиться к стратегическим целям…

— Умоляю, профессор! Короче! — взмолился Андрей. — Поверьте, цветник около комендатуры, которую того и гляди начнут брать штурмом не лучшее место для теоретических умствований!

Профессор обиженно фыркнул, но действительно перестав упражняться в красноречии, перешел к изложению созревшего в его голове плана нормальным человеческим языком.

— Итак, примем, как данность, что выступления подобные тем, что произошли в этом городе, редко бывают спонтанными, а в условиях распада когда-то единой страны, как в нашем случае, неорганизованными и случайными быть не могут по определению. Соответственно, логично предположить, что подобное же творится на всех территориях Боснии и Герцеговины, кроме тех, на которых компактно проживает какая-либо одна нация из трех основных. Таких территорий здесь достаточно немного. Практически везде в центральных районах одинаково представлены сербы и мусульмане, в южных и северных сербы и хорваты, на востоке опять сербы с вкраплением значительных мусульманских анклавов. Зная это, мы вправе предположить, что к пороховой бочке национальной нетерпимости, что давно подспудно зрела в этих местах, недавно был поднесен фитиль и произошел взрыв. По всей видимости, сейчас все три нации сцепились между собой, и территория республики превратилась в сплошной кипящий котел, где идет война всех против всех. Причем прошу заметить, эта война является этнической и одновременно религиозной. Босния и Герцеговина в этом плане уникальная республика, она населена людьми предельно родственными между собой этнически, но предельно различными по религиозному признаку. И именно это различие побудило некогда единый народ разделиться на три разных национальности, даже на четыре, считая за нацию некоторый процент так называемых югославов. А теперь ответьте мне, юноша, какой основной чертой, чрезвычайно существенной для нас характеризуются подобные войны?

Профессор вновь вошел в раж и даже принялся артистично размахивать руками, помогая языку яснее выражать свои мысли. Точно так же, как он всегда делал на лекциях в заполненных студентами аудиториях. Подобное поведение с точки зрения Андрея было сейчас явно неуместным, но он боялся одернуть старшего товарища до того, как он полностью изложит созревший у него план спасения. Андрей безоговорочно доверял светлому уму своего учителя, и пусть порой, профессор проявлял себя мало приспособленным к жизни, чудаковатым кабинетным червем, это ни в коей мере не могло подорвать веры аспиранта в старшего товарища и наставника. Потому, вместо того, чтобы резкой фразой вернуть на землю не вовремя воспарившего в облака теории ученого, Андрей, собравшись с мыслями, попытался ответить на его вопрос.

— Вы, наверное, имеете в виду их всеобъемлющий характер…

— Вот именно, юноша, вот именно! — торжествующе ткнул его пальцем в грудь профессор. — Конечно же! В такой войне участвуют все! В стороне не остается никто и никогда, ибо война ведется на полное уничтожение одного народа другим, никто не может рассчитывать на милосердие победителей, ни женщины, ни старики, ни дети… В случае поражения погибнут все до одного. Это обуславливает жестокий характер боевых действий, которые ведутся, как правило, без единой линии фронта, сразу во всех населенных пунктах. Так какой же следует из сказанного вывод?

— Выбираться отсюда надо… — мрачно выговорил Андрей, его начала раздражать неуемная велеречивость профессора.

— Именно! Только выбираться надо не отсюда, а из страны вообще. А для этого нужно пробиваться в сторону ближайшей границы. Причем пробиваться в сторону Хорватии, я бы не советовал, вряд ли нас там хорошо примут. Значит, остается только Сербия с традиционно дружественным к русским населением. Встает вопрос, каким же образом мы можем из Купреса попасть на расположенную от него в двух сотнях километров сербскую границу? Ясно, что пешком мы это расстояние, по воюющей стране преодолеть не сможем. Так что же делать?

— Профессор, да говорите же! — взорвался, наконец, долго терпевший Андрей. — Вы же не на лекции в МГУ, здесь с минуты на минуту могут появиться усташи…

— Как же Вы не терпеливы, друг мой, — осуждающе качнул головой профессор. — Ну да ладно не буду Вас мучить. Я считаю, что нам необходимо добраться до Сараева. Во-первых, возможно, там будет все же установлена чья-то единая власть, которая более-менее цивилизованно обойдется с иностранными туристами. Во-вторых, этот город, как Вы, должно быть, помните, является политическим центром республики, там находится международный аэропорт, представительства иностранных фирм, в конце концов, если международное сообщество решит ввести в республику миротворческие силы, то первой точкой, где они появятся, будет именно Сараево, это же касается и всех гуманитарных организаций вроде врачей без границ и прочих красных крестов и полумесяцев. В-третьих, к востоку от Сараева начинаются густо заселенные хорошо относящимися к нам сербами территории, где мы сможем чувствовать себя достаточно уверенно. Вот такие аргументы я могу привести за выбор конечной точки нашего маршрута.

— И сколько же нам топать до этого Вашего Сараево?

— Не близко, километров восемьдесят примерно, все зависит от того, каким путем мы двинемся.

— А что есть варианты?

— Варианты, юноша, есть всегда, — наставительно произнес профессор, нервно потирая переносицу. — Мы можем попытаться двинуться на север по шоссе, ведущему в город Травник, а уж оттуда найдя какой-нибудь транспорт отправиться в Сараево. Можем двинуться напрямую через Горни Вакуф по сельской местности. У каждого варианта есть свои недостатки и преимущества. Но оба они страдают одним существенным изъяном, так и так нам придется пересечь весьма обширные территории плотно заселенные мусульманами.

— Да и черт с ними, лишь бы не хорватами, — бездумно бросил Андрей и тут же нарвался на осуждающий взгляд профессора.

— Не знаю, не знаю… — протянул тот. — Может быть, встретиться с усташами даже предпочтительнее, чем с мусульманскими бали. Или Вы думаете, что в такой суматохе они упустят возможность пустить кровь своим извечным врагам? Ну-ну…

Андрей, в который раз за время этого разговора, пристыжено замолчал. Впрочем, профессор не обратил на его виновато потупленную голову должного внимания занятый более насущными проблемами, чем воспитание нерадивого аспиранта.

— Что ж, нечего торчать здесь, как три тополя на Плющихе. Заметут нас тут, — удачно парадируя сиплый голос Хмыря из «Джентльменов удачи», произнес он, с кряхтением поднимаясь на ноги. — Для начала попытаемся пробраться к своему отелю, хотя чует мое сердце, время упущено. Но попробовать стоит, гораздо приятнее путешествовать с набором необходимых вещей, чем налегке…

Говоря о том, что время упущено профессор оказался абсолютно прав, еще на подходе, за несколько кварталов до стилизованного под старинный замок двухэтажного здания отеля, они увидели поднимающийся к небу жирный столб черного дыма. Все уже было ясно, но верный привычке доводить все до конца и лично убеждаться в том, что сделано все возможное, профессор все же потащил Андрея дальше. В итоге они смогли понаблюдать за великолепным пожаром. Гостиница пылала из окон верхних этажей с раздраженным гудением выхлестывало жаркое пламя, внизу не горело, но не оставалось никаких сомнений, что это ненадолго, вскоре ненасытный огонь должен был сожрать деревянные перекрытия и обрушить вниз потолок. Усташей рядом с гостиницей не было, но никаких сомнений в их авторстве не оставлял распятый на воротах обнаженный труп хозяина с коряво вырезанной на груди уже набившей за сегодняшний день оскомину буквой «U». Андрей поймал себя на том, что мозг начал не то чтобы привыкать к подобным жутким зрелищам, а просто тупеть, отказываясь с прежней остротой воспринимать информацию из сошедшего с ума окружающего мира. Даже когда он неожиданно осознал, что же за неправильность была в распятом трупе, даже тогда внутри ничего не дрогнуло, просто остекленевшее безразличное сознание отметило еще один факт. У трупа вовсе не было половых органов. На месте паха зияла глубоко вырезанная в теле дыра, все еще медленно сочащаяся багровыми сгустками. Профессор где-то за плечом судорожно сглотнул и произнес не своим сиплым голосом:

— Пойдемте, Андрей, здесь нам нечего делать.

Аспирант безразлично кивнул, соглашаясь со сказанным, действительно здесь больше нечего было делать, как впрочем, и где-либо в другом месте этого в одночасье сошедшего с ума благообразного европейского городка еще утром казавшегося таким тихим и цивилизованным. Им нечего было делать здесь, они были чужими в этой кровавой вакханалии и, тем не менее, они были здесь, и с этим приходилось примириться. Не получалось ущипнуть себя и проснуться совсем в другом месте и в другом времени. Как этому не противился съежившийся, спрятавшийся где-то в самой неприступной глубине черепной коробки разум, надо было смириться с реальностью всего происходящего. Надо было жить в предложенных условиях, вернее не просто жить, а бороться за жизнь. Как ни дико и невозможно казалось все творившееся вокруг. Пригибаясь, воровато оглядываясь по сторонам и прижимаясь к стенам домов, они двинулись к северной окраине города.

Дорогу Андрей запомнил плохо, и как ни старался потом восстановить ее в памяти, у него это ни разу не получилось. Время стало дискретным, и сознание работало яркими вспышками перемежающимися абсолютными черными провалами небытия, во время которых он словно автомат шел, прятался затаив дыхание, по команде профессора или бежал сломя голову. Вокруг мелькали картины пьесы абсурда, кроваво-жуткие фантасмагории по сравнению с которыми, круги ада безобидного фантазера Данте могли показаться веселыми картинками из детского журнала. Пылали дома, кричали люди, стоны и мольбы о пощаде перемешивались с торжествующим ревом насильников и убийц и единым слаженным хором взлетали к небу, отовсюду неслась спорадическая беспорядочная пальба, когда неясно кто в кого и почему стреляет. Калейдоскопом мелькали перекошенные гримасами ярости и боли лица, воздух был предельно насыщен гарью и ни с чем несравнимым тяжелым сладковатым духом свежей крови, от которого заворачиваются набекрень мозги и желудок отчаянно бьется в гортань, стараясь выбросить наружу все, что было съедено за день.

Единственной картиной, что ярко и четко сохранила память Андрея, стала беременная женщина, стоящая на коленях на ажурном балкончике второго этажа из последних сил цепляющаяся за декоративные извивы чугунной решетки ограждения. Ее широко распахнутые уже ничего не видящие глаза, в которых застыл предельный ужас, огромный надутый изнутри практически созревшим плодом живот, покрытое свежими царапинами и ссадинами тело… И черными тенями просто безликими силуэтами двое ублюдков ее насилующие. Один пристроился сзади, а другой стоя в полный рост и схватив женщину за волосы, тыкал торчащим из расстегнутой ширинки вздыбленным членом ей в лицо, понуждая сделать ему минет. Женщина отворачивалась, и он каждый раз попадал ей в щеки, глаза, уши, это злило насильника, и после каждой неудачной попытки он с оттяжкой пинал ее ногой в перевитый синей венной сеткой отвисающий к низу живот. Профессор потащил Андрея за рукав, и они нырнули в темную узкую подворотню, оставив позади насильников и их жертву, но в ушах Андрея еще долго стоял всхлипывающий плач женщины и радостный хохот усташей.

На сумасшедшего серба они наткнулись уже на окраине, в тот момент, когда поняли, что практически у цели, что вырвались из тех районов, где в основном происходили события местной «Варфоломеевской ночи», точнее дня. От осознания того, что практически все позади, они утратили осторожность и тут же были за это наказаны. Кварталы этажной застройки к тому времени давно остались позади, и улочка по которой они шли, состояла из частных одно — двухэтажных домиков, аккуратных и похожих на кукольные. Каждый окружала фантазийная изгородь, за который виднелась ухоженная лужайка и несколько плодовых деревьев. Здесь все дышало покоем, сумасшествие охватившее центр города не докатилось мутной волной до этого тихого окраинного уголка. Лишь изредка долетали звуки выстрелов, напоминая, что только что пережитое вовсе не было кошмарным сном и за спиной остались огонь и смерть. Но и стрельба здесь воспринималась как-то по-другому, звуки ее были не резкие, приглушенные, их вполне можно было принять за безобидный праздничный фейерверк. Профессор с наслаждением потянулся, расправляя сведенные от долгих перебежек согнутым в три погибели спинные мышцы, огляделся вокруг и с облегчением вздохнул.

— Ну что? Похоже, выбрались! — он с размаху хлопнул Андрея по плечу, так что не ожидавший подобного проявления чувств аспирант едва устоял на ногах. — Здесь ближе к окраинам народ еще сохранил былой сельский уклад, не поддался городскому сумасшествию, а здоровый сельский дух подобные вспышки истерии не приемлет. Видишь, каким покоем веет от этих ухоженных домов, палисадников, лужаек? Все это умиротворяет, сближает с природой, не то что каменные джунгли типовых многоэтажных коробок в которых теснятся идиоты, воображающие, что именно в пропахших бензином городах и бьется пульс настоящей жизни.

Андрей промолчал, хотя и не был согласен с профессором. Уж насчет типовых многоэтажных коробок и запаха бензина Владимир Михайлович явно погрешил против истины. Архитектура Купреса вовсе не была однотипной, именно здесь Андрей, дитя советского мегаполиса, впервые понял, что многоэтажки не обязательно должны быть уродливыми монстрами как близнецы похожими одна на другую, а количество автомобилей на улицах хоть и было значительным, но как то даже не ощущалось, поскольку ездили они аккуратно и тихо, педантично соблюдая правила дорожного движения и отчего-то были такими же как дома чистенькими и ухоженными.

— Крестьяне, в отличие от городских масс всегда были более инерционны, — меж тем продолжал разглагольствовать профессор. — Это объясняется тем, что крестьянам всегда есть что терять. Они имеют частную собственность, причем довольно значительную, свой дом, сад, участок земли… У горожанина ничего этого, как правило, нет, потому он более легок на подъем, более склонен к различным авантюрам. Крестьянин же любые перемены и призывы к ним воспринимает с недоверием, у него устроенная и налаженная жизнь и любые беспорядки грозят ее разрушить. Он не может, подобно городскому жителю, вдруг ни с того ни с сего сняться с насиженного места и отправиться на поиски лучшей доли. Его не пускает хозяйство…

Увлекшись своей теорией, профессор так и продолжал болтать до тех пор, пока они оба, беспечно топая в рост и ни от кого не скрываясь, не завернули за угол образованный очередным забором. За углом прямо в лица историков глянули черные провалы стволов охотничьего ружья, желание говорить мгновенно пропало, очень захотелось быстро отшагнуть назад, за спасительный угол, но вспыхнувшие шальной радостью безумные, с расширенными зрачками глаза, смотревшие на них поверх стволов однозначно говорили о том, что никаких движений делать не стоит.

— Я вас тут жду, жду… А вы все не идете… — срываясь на радостный щенячий взвизг прокаркал хриплый простуженный голос.

— П-п-простите… — заторможено пролепетал профессор, разводя руки в стороны, чтобы не нервировать держащего их на мушке человека. — Не понимаю…

— А и понимать нечего! — рявкнул тот в ответ. — На колени оба! Руки за голову! Ну! Быстро!

Качнувшиеся в нетерпении ружейные стволы подействовали весьма убедительно, профессор опустился на колени так быстро, будто ему подрубили ноги. Андрей тоже не заставил себя упрашивать. Каменная крошка давно положенного растрескавшегося от времени асфальта неприятно впилась в коленки, но аспирант боялся лишний раз пошевелиться и стоически терпел боль, лишь бы неосторожным движением не привлечь к себе лишний раз внимание пленителя. Только теперь он смог его рассмотреть. Судя по выговору, мужчина был сербом, возраст определить не представлялось возможным, слишком уж перемазано было его лицо свежей угольно-черной копотью, лишь от прищуренных глаз через щеки тянулись несколько белых бороздок размазавших грязь. Следы слез? Кто он такой? Чего хочет? И почему сидит здесь в засаде с ружьем? Вопросы молнией пронеслись в голове, и ни на один из них не нашлось приемлемого ответа. Андрей внимательнее вгляделся в лицо серба, и его до самого сердца пронзила мгновенным смертельным холодом острая игла ужаса. Мужчина явно был не в себе, правая щека его мелко тряслась в нервном тике, в такт этим подергиваниям скрежетали и лязгали зубы, глаза горели мрачным торжествующим огнем, а двустволка просто плясала в ходивших ходуном руках. Причем один из стволов был плотно забит свежей влажной землей, из него даже вытарчивал стебель изумрудно-зеленой молодой весенней травы, видимо мужчина где-то не то полз, не то двигался перебежками и в горячке черпанул стволом землю сам этого не заметив. «Он просто сошел с ума! Он абсолютно не в себе! Возможно, так же как и мы, недавно выбрался из города! — сообразил Андрей. — Он же не понимает, что происходит вокруг, и если вдруг ему придет в голову, что мы ему чем-то угрожаем, он, не задумываясь, нас пристрелит!»

— Ну что, убийцы? Попались? — серб криво ухмыльнулся, от чего дрожащая в тике щека задергалась еще сильнее, придавая лицу нелепое гротескное выражение. — Думали, вам все сойдет с рук? Как бы не так! Не стоило вам трогать Радко и его семью, не стоило… Сейчас я за все с вами рассчитаюсь!

— Подождите! — раненым зайцем вскрикнул Андрей. — Подождите! Мы никого не трогали! Мы сами спасаемся от усташей!

— Здесь какая-то ошибка! — вторил ему профессор.

Серб гулко захохотал.

— Конечно! Само собой! Радко ошибся! Вы очень добрые и хорошие люди и, конечно, оказались здесь совершенно случайно!

— Да-да! Так оно и было! — торопливой скороговоркой вторил ему Андрей, как то до ужаса ясно осознав, что если он сейчас не убедит этого сумасшедшего, то умрет, вот прямо здесь, на этом самом месте, до самых печенок продрало понимание, заставив язык работать с удвоенной энергией.

— Молчать! — взревел серб и, неожиданно проворно шагнув вперед, ударил его ногой в лицо.

Андрей подавился собственным криком, разбитые еще утром губы лопнули, как переспевшие сливы, брызнув наполнявшей их темной кровью.

— Молчать! Не вы, так другие, такие же! Или может быть вы тоже сербы?! А?!

— Подождите! Не бейте его! — делая попытку подняться на ноги и умиротворяюще раскинув в стороны руки с раскрытыми пустыми ладонями, вскрикнул профессор. — Конечно мы не сербы, но и не хорваты! Мы русские туристы! Мы совершенно случайно здесь оказались!

— Молчать! — снова рявкнул, замахиваясь на профессора прикладом серб.

Двустволка взлетела в воздух и на мгновенье замерла в верхней точке замаха, готовая опуститься на седую профессорскую голову. Владимир Михайлович видя неотвратимость удара, весь сжался, вновь опускаясь на землю и пытаясь прикрыться руками. Но удара не последовало, приклад медленно опустился, а серб глухо застонав, будто от тупой ноющей боли, застыл на месте, прикрыв глаза. С минуту он стоял неподвижно, профессор и Андрей боялись пошевелиться, скорчившись в нескольких шагах от него, потом серб опустил ружье, с силой провел по лицу рукой, словно стирая налипшую на него паутину, и посмотрел на них новым изменившимся взглядом. На этот раз в глазах не было того торжествующего безумия, что так напугало их в начале, просто они были полны боли и лишь в самой глубине тлел еле заметный огонек легкой сумасшедшинки.

— Кто вы? — спросил серб, ладонью придерживая все еще бьющуюся в тике щеку.

— Русские! — веско выговорил профессор. — Русские ученые, случайно попавшие в эту заваруху. Теперь мы пытаемся выбраться из города.

— Русы? — недоверчиво уставился на них серб.

— Русы, русы, — подтвердил профессор. — Только вот от этого совершенно не легче…

— Простите, на меня что-то нашло, я принял вас за этих…

Лицо серба вновь перекосила гримаса ненависти, и профессор поспешил вставить успокаивающим тоном:

— Да ничего, мы все понимаем…

— Что вы можете понять? — горько произнес серб, устало опустившись на землю.

Он удивленно оглядел ружье в своих руках и отложил его в сторону.

— До сегодняшнего дня у меня была семья, был свой дом… Теперь ничего этого нет. Вчера я, как обычно, ушел на дежурство в котельную, а когда вернулся, оказалось, что у меня больше нет ни семьи, ни дома…

Из его правого глаза, чертя белую дорожку на закопченной щеке, скатилась крупная слеза, он досадливо смахнул ее рукавом, но за ней прозрачной жемчужиной уже капнула вторая.

— Тогда я пошел к своему соседу, он хорват, но мы всегда жили мирно, были хорошими соседями и никогда не вспоминали, что у нас разные национальности до сегодняшнего дня. Я пришел к нему, и он сразу отпер мне дверь. Он говорил, что ничего не мог сделать, что утром пришли какие-то вооруженные люди, они изнасиловали мою жену прямо во дворе дома, а когда сын пытался заступиться за мать, его просто застрелили. Пристрелили, как бешеную собаку, походя, не думая и не жалея… А потом отрезали голову моей жене… Так у меня не стало семьи… Потом они затащили трупы в дом, и подожгли его… Так у меня не стало дома… Он утешал меня, говорил какие-то слова… А я тогда вспомнил, что он тоже хорват…

Серб судорожно сглотнул и замолчал, глядя куда-то внутрь себя остекленевшими глазами.

— И что же было дальше, — предчувствуя что-то страшное, облизнув пересохшие губы, спросил профессор.

— Дальше? — будто очнувшись от кошмара, быстрой скороговоркой произнес серб. — Дальше все было очень просто. Я взял со стола кухонный нож и ударил его в горло. Он страшно захрипел и схватил меня за грудки. Тогда я ударил его еще раз и еще, я бил и бил, в грудь, в живот в лицо, до тех пор, пока он не отпустил меня и не упал. Потом я бил его ногами, а он уже перестал хрипеть и, наверное, умер. Потом прибежала его жена, она очень громко кричала, и я ударил ее ножом в рот, чтобы она прекратила, но она стала кричать еще громче, пришлось перерезать ей горло, я не мог выносить этот крик. Видите, как они испачкали кровью мою одежду?

Серб с удивлением, словно впервые увидел, осмотрел свою залитую запекшейся кровью куртку. Мотнул головой, будто лошадь, отгоняющая навязчивого слепня, и с видимым усилием продолжил:

— Потом я поднялся на второй этаж, потому что уже был в этом доме и знал, что там находится детская. Их дочери было всего пять лет, она ничего не поняла, но все равно испугалась меня и хотела убежать. Я поймал ее и ударил ножом в сердце. Она умерла сразу, наверное, ей совсем не было больно. Потом в дальней комнате я нашел вот это ружье и взял его с собой. Нужно было уходить из этого дома, мне почему-то стало страшно там оставаться, казалось, что мертвецы сейчас встанут, и будут тянуться ко мне своими холодными руками. Я хотел убежать, но нужно еще было сжечь дом, ведь мой дом сожгли, значит, и я должен был обязательно сжечь их дом. Тогда я пошел на кухню, нашел в буфете свечку, зажег ее и оставил гореть на полу, потом открыл газ на плите, сразу все конфорки. Потом не помню… Кажется я пошел искать тех, кто убили мою жену и сына, а может быть и нет… Не помню… Мысли путаются… Газ взорвался, я слышал взрыв, но к тому времени ушел уже далеко… Потом я искал убийц… Потом… Нет, не помню…

Серб закрыл лицо руками и принялся медленно раскачиваться, изредка глухо постанывая. На замерших рядом русских он больше не обращал никакого внимания.

— Профессор, он совершенно не в себе, надо скорее уходить, пока он отвлекся, — тихо шепнул по-русски Андрей, осторожно приподнимаясь.

Владимир Михайлович ответить ему не успел, потому что серб вдруг отнял руки от лица и судорожно схватился за лежащую на земле двустволку. Лицо его искривила злобная и вместе с тем торжествующая гримаса.

— Ага! О чем это вы тут сговаривались?! Думаете, я сошел с ума и ничего не слышу?! Нет, хорватские собаки, вам не удастся меня обмануть! Теперь-то я понял, вы те самые, кто отобрал у меня дом и семью! Что явились и за моей жизнью?! Но нет, так легко вы ее не получите!

— Подождите! — отчаянно вскрикнул профессор, видя, что серб вскидывает ружье к плечу. — Вы ошибаетесь! Подождите!

Крик его потонул в жутком грохоте выстрела. Профессор, получивший заряд крупной дроби в грудь опрокинулся навзничь, глухо стукнувшись затылком об невысокий каменный бордюр. Серб же, дико взвыв и выронив ружье, завертелся волчком на асфальте, прижимая к животу изломанные окровавленные руки с неестественно торчащими под немыслимыми углами пальцами. Андрей, парализованный внезапностью происшедшего, несколько секунд тупо смотрел то на него, то на замершего без движения профессора. В ноздри лез горько-кислый пороховой дым, ружье с развороченным раскрывшимся зазубренными лепестками стволом сиротливо лежало между двух окровавленных людей. «Левый ствол был забит землей, и при выстреле его разорвало», — как-то вяло и отстраненно подумал Андрей. Разум отказывался принять произошедшее только что на его глазах, и аспирант мучительно пытался заставить себя проснуться, чтобы весь окружающий ужас рассеялся предутренним кошмарным бредом и мир, наконец, вернулся обратно в привычное положение, встав с головы на ноги. Мир, однако, желание аспиранта исполнять не спешил. Зато где-то глубоко внутри историка, интеллигентного рафинированного москвича, вдруг впервые заворочался, продирая глаза после долгого сна тот самый Некто, что со времен пещерных предков мирно дрыхнет в глубине души каждого человека, усыпленный свалившимися на него благами и условностями современной цивилизации. Некто не мог вернуть вчерашнее тихое благополучие маленького европейского городка, он вообще плохо разбирался в таких материях как тишина и понятия не имел о Европе. Зато он четко представлял себе, как нужно поступать с теми, кто пытался угрожать твоей жизни и лишь благодаря случайности не смог ее отнять. Внимательно осмотревшись по сторонам, Некто моментально углядел вполне подходящий обломок кирпича и, без малейшего труда подчинив себе ватные безвольные мышцы тела Андрея, сделал на подламывающихся ногах аспиранта пару шагов в нужную сторону, затем заставил его присесть, протянуть правую руку вперед и надежно сжать в ладони теплую шершавую поверхность камня. Убедившись, что кирпич сидит в руке как влитой, и совершенно правильно смотрит острой гранью наружу, Некто развернул Андрея к все еще визжащему сербу и шагнул вперед.

В себя Андрей пришел от мерзкого хруста где-то внизу под руками и жирного липкого чваканья, обдавшего кисти чем-то скользким и теплым. По лицу тоже стегнули обжигающе горячие брызги, и только тут Андрей осознал, что его глаза крепко зажмурены и поэтому он не может видеть, что собственно происходит. Впрочем, глаза тут же открылись, и аспирант заверещал раненым зайцем, а желудок стремительно подкатил к горлу, заставив его судорожно сжиматься, наполняя рот кислым привкусом желчи. Руки будто сами по себе независимо от остального тела вновь занесли покрытый перемешанной с кровью серой слизью обломок кирпича и с размаху опустили его на бесформенное месиво, в которое превратилась голова серба. Андрей едва успел зажмуриться, отвратительные теплые капли вновь полетели ему в лицо. Гадливо передернувшись, Андрей поспешно вскочил на ноги, споткнувшись обо все еще подергивающееся в агонии тело. Как не старался, он не мог вспомнить, каким образом ему удалось размозжить противнику голову, связные воспоминания заканчивались на моменте, когда серб выстрелил в профессора, дальше шел сплошной багровый туман, абсолютно непроницаемый и наполненный какой-то дикой практически звериной злобой.

Андрей глянул на свои перепачканные кровью руки и принялся ожесточенно тереть их об одежду с такой силой, что посдирал кожу с тыльных сторон ладоней. Боль на какое-то время отрезвила его. Шатаясь от вдруг поразившей мышцы смертельной усталости, он подошел к профессору. Присел рядом и долго глядел на застывшее в посмертной гримасе лицо.

— Как же вы так, Владимир Михайлович? — хриплым каркающим голосом полным глупой нерациональной обиды спросил он покойного. — Как же я-то теперь без вас? Куда идти? Что делать?

Покойник само собой не ответил. Профессору уже было все равно, ничего из происходящего в этом мире уже не могло его взволновать. Андрей даже испытал короткий прилив иррациональной злости на такое вот «дезертирство» старшего товарища, оставившего привыкшего полагаться на него ученика без помощи и защиты именно в тот момент, когда он в ней отчаянно нуждался. Андрей попытался закрыть покойнику глаза, но только измазал веки в струпьях подсыхающей крови. В итоге лицо профессора стало напоминать лукаво подмигивающую гротескную маску клоуна. Смотрелось это так жутко, что аспирант поспешно поднялся и, не оглядываясь, заковылял прочь. Куда он идет? Зачем? Он не знал ответов и не задавался целью их выяснить, ему просто нужно было оказаться подальше от этого страшного места, не видеть мертвого профессора и трупа убитого им самим человека. Он шел, едва переставляя онемевшие непослушные ноги, но все же с каждым неверным шагом удаляясь все дальше от маленького по-европейски цивилизованного и тихого городка под названием Купрес, корчившегося от боли за его спиной. Провожали аспиранта отсветы пожаров, поднимавшиеся к темнеющему вечернему небу столбы черного дыма, да гремевшая тут и там беспорядочная стрельба.

Джокеры

Теплый весенний ветерок, несший с собой пряные запахи пробуждающейся природы, ласково гладил лицо мягкими нежными пальцами. Сквозь мерный рокот мотора грузовика нет-нет да прорывался радостный птичий гомон. Пернатая мелочь, безмозглая и не отягощенная людскими проблемами легкомысленно радовалась наступлению весны. Роман расслабленно откинулся на дощатый борт, устало прикрыв глаза. Вездесущая дорожная пыль навязчиво щекотала ноздри, тонкой едва различимой глазу маской ложилась на лицо. Машину мерно потряхивало на ухабах, рождая ощущение легкой морской качки, очень хорошо было вот так полулежать опираясь на шершавые доски и представлять себя к примеру отдыхающим на собственной яхте посреди Средиземного моря миллионером. А что, если не открывать глаз, то сходство ощущений получалось практически полным: неторопливое покачивание длинной морской волны, ласкающий лицо ветер, так волнующе пахнущий луговыми цветами, молодой сочной листвой… И оружейной смазкой, густо воняющей режущим нос ароматом, перебивающим и забивающим все остальные запахи. И еще одуряющей вонью десятка давным-давно немытых тел здоровенных мужиков, расположившихся рядом с ним в кузове грузовика. Черт! Опять не вышло погружения в бездумную пронизанную чуткой полудремой дорожную нирвану.

Роман открыл глаза и, не меняя расслабленной позы, внимательно осмотрелся. На первый взгляд все было вроде бы в порядке, но только на первый. Дорога петляла по идиллической сельской местности, среди покрытых изумрудной травой нешироких луговин перемежавшихся острыми клиньями насквозь просматриваемых по весеннему времени рощиц. Далеко впереди виднелись аккуратные, будто кукольные, белые домики, крытые красными черепичными крышами. Его всегда поражало это вопиющее несоответствие местных сельских картин, тем, что привычно рисовало, воспитанное в России начала девяностых воображение. Конечно, и на русские деревеньки иной раз приятно глянуть вот так вот издалека, подъезжая к ним с невысокого пригорочка. Порой, даже так сердце защемит открывающаяся краса, что хоть выпрыгивай из машины, доставай сложенный в багажнике мольберт и принимайся с ходу ваять пейзаж, поскуливая от охватившего восхищения. Вот только стоит подъехать чуть ближе и сразу бросается в глаза вовсе другая картина — покосившиеся без хозяйского догляду, укоризненно глядящие на прохожих облупившейся краской оконных наличников дома, грязные заляпанные коровьим дерьмом, усыпанные вездесущей подсолнечной шелухой и бумажными обертками от сникерсов кривые улочки, полуобвалившиеся плетни служащие лишь декоративными границами приусадебных участков… И как неизбежная достопримечательность щербатые старухи на завалинках и до синевы пьяный аграрий мужеска полу в центральной луже вперемешку с гусями и свиньями. Рисовать такое уже отчаянно не хотелось, и даже если удавалось сбежать опять на должное расстояние, то вся убогость и мерзость, скрытая с открывающегося ракурса все равно оставалась в памяти, полностью меняя картину восприятия мира тонкими чувствами художника. Уже и хотел бы приукрасить, залакировать действительность, ан нет, не дано, получится уже не картина, а так, лубочная поделка, ширпотреб, не стоящая затраченных на ее создание времени и усилий. Иначе устроено было здесь. Роман не уставал этому поражаться. Села и вблизи не теряли своего игрушечного кукольного лоска. Дома оставались такими же свежепобеленными и аккуратными, смотри хоть в упор. Каждый окружал небольшой ухоженный садик с беседками, неизбежными качелями и ажурным заборчиком по периметру. В обязательном порядке имелись приличный бар, гостиница для приезжих, церковь и сельская управа. Даже улицы и те одевались в асфальт, или на худой конец были вымощены брусчаткой. Про электричество, газ и водопровод и говорить было нечего. Эти невиданные в русской глубинке чудеса само собой разумелись. Одним словом местное сельское население вело вполне цивилизованную и комфортную жизнь. Именно вело, еще несколько месяцев назад. Прошедшее время в данном случае звучит вполне уместно, потому как теперь в этих кукольных селах жизнь комфортной не назвал бы и самый неисправимый оптимист. Гражданская война, что поделать, не сахар, как известно и без разницы поражает ли она развитую европейскую страну или делящее место вождя племя полинезийских дикарей. Когда в бою встречаются вчерашние соседи, друзья, а то и родственники, просто не остается места различным условностям, наложенным на процесс уничтожения себе подобных нормами международного права. Те несчастные десять процентов верхушки айсберга человеческой личности, что сформированы под влиянием нескольких столетий цивилизации, моментально уступают место спящим до поры в каждом из нас диким инстинктам хищного зверя. Каким, собственно говоря, человек и являлся несколько миллионов лет, пока не придумал себе игру в разум, милосердие и осознание культурных и духовных ценностей современного мира.

Эти мысли быстрым полуосознанным вихрем пронеслись в голове Романа, пока он оглядывал делающую перед селом широкую петлю, огибающую заливной луг, дорогу. На выходе с луга был расположен изогнутый горбом деревянный мостик, перекинутый через бурлящий прозрачно белыми бурунами пены неширокий ручей. Село начинавшееся сразу за ручьем, судя по рассказу проводника из местных хорватов, угрюмого и постоянно сосредоточенного парня лет двадцати по имени Иво, было сербским. То есть теперь оно стало сербским, еще несколько месяцев назад во всей Боснии и Герцеговины даже самый усердный исследователь не нашел бы ни одного пусть самого маленького населенного пункта с однородным по национальному признаку населению. Речь могла идти только о пропорциональном соотношении и доминировании одной национальности над другой, ни о чем больше. Теперь же местные уже привычно оперировали терминами «сербское село», «хорватский город» или «мусульманский хутор». Сказался результат упорно и последовательно проводимой всеми сторонами конфликта политики выдавливания чужаков со «своей» территории. Выдавливали по всякому, иногда мягко, выгоняя из домов и отбирая имущество, иногда жестко, вспарывая живот и пуская под крышу «красного петуха», итог и в том и в другом случае был один — на конкретной отдельно взятой территории оставались только свои, чужие уходили, или умирали. Может так бы и удалось в конце концов поделить страну, установив жесткие границы между народами, да вот беда, до войны слишком уж пятнистой и неоднородно перемешанной была этническая карта Боснии и Герцеговины, не зря какой-то яйцеголовый умник обозвал ее «леопардовой шкурой». Не получалось даже в результате этнических чисток добиться создания сколько-нибудь значительных по размерам мононациональных кусков когда-то единой республики. Обязательно на территории сербов должен был оказаться город, населенный мусульманами не желающими оставлять свои дома и готовыми защищать их с оружием в руках. И, наоборот, на хорватской территории возникает целая община из нескольких сел с практически полностью сербским населением, создающим отряды территориальной самообороны, напрочь отказывающаяся подчиняться оккупационным властям и добровольно отправляться в специальные лагеря для лиц неправильной национальности. Короче огромный бурлящий котел, война всех против всех, жестокая до того, что палачи, по локоть обагрившие руки в крови жертв, вся вина которых лишь в другом вероисповедании, сами сходят с ума не в силах жить после совершенного, а то и меняются с жертвами местами. Постоянный круговорот «жертва — палач; палач — жертва» с каждым витком становящегося все более жутким и запредельным чудовищного конвейера насилья. Сегодня хорваты режут сербов, завтра сербы — мусульман, послезавтра мусульмане — хорватов. И наоборот, а потом еще раз заново, и снова в обратном порядке.

Сейчас Роман со скоростью около сорока километров в час приближался к вклинившемуся на территорию, считавшуюся хорватской, сербскому селу под названием Войковичи. Считали так где-то в далеких от вонючих окопов, безумных атак в рост на пулеметы и густо пахнущей людской крови штабах с лакированными паркетными полами и чистыми уютными кабинетами. Там служили пахнущие дорогим одеколоном элегантно одетые, лощеные офицеры, представлявшие себе войну в виде аккуратно выведенных на картах стрелок. Они привыкли ужинать в ресторанах, а ночи проводить с настоящими женщинами, отдающимися им добровольно или за деньги, а не с дрожащими от страха и отвращения под дулом автомата селянками, пропускающими через себя уже десятого «освободителя». Для них война шла в кабинетах, они считали себя ее богами, а для исполнения рожденных ими замыслов существовали другие люди — чернорабочие, те, что копошась в крови и дерьме, воплощали их решения в жизнь. Очередная стрелка, начерченная карандашом такого «вояки» забросила сегодня Романа к этому недавно ставшему сербским селу.

— Командир, связь со штабом.

Сидевший справа невысокий жилистый парень толкнул его в плечо, протягивая сорванные с головы наушники старенькой советской рации Р-105.

— Джокер-раз, ответил, — прижав к уху скользкий от пота теплый наушник и поднеся к губам гарнитуру, выдохнул Роман, по-немецки.

С разговорным хорватским были проблемы, первое время он вообще не представлял, как будет общаться с местными, пока к немалому удивлению не выяснил, что практически все его однополчане вполне свободно чешут по-немецки, а если добавить к этому оказавшийся интернациональным языком общения русский мат, то лингвистическая проблема и вовсе снималась. Сам Роман неплохо изучил язык дойчей еще в пору золотой юности, когда великая и могучая советская держава готовилась навалять всему западному миру в целом и Федеративной Республике Германия в частности, и, соответственно, на совесть обучала языку вероятного противника кадры своих спецподразделений. Вот и пригодилась изученная когда-то чужая речь. Не там, правда, где планировалось, но уж что бог послал, извиняйте, бананьев нема…

По равнодушному холодному эфиру долетела частящая и запинающаяся скороговорка командира бригады:

— Джокер, где находитесь, доложите обстановку!

— Сорок восьмой квадрат, девятка ближе к двойке по улитке, — злорадно улыбнувшись без запинки, выдал Роман.

Он никогда не упускал случая лишний раз поиздеваться над не имевшим даже намека на военное образование комбригом, выдвинувшимся на эту должность благодаря несгибаемым политическим убеждениям, а вовсе не полководческим талантам. С удовольствием послушав несколько секунд недоуменное молчание, воцарившееся в эфире, командир видимо соображал, что это за двойка с девяткой, с чем их едят и причем здесь собственно непонятная улитка, он все же пояснил нарочито уставшим тоном:

— Находимся у южной окраины села Войковичи, рядом с мостовой переправой, пока активности местной территориальной обороны не наблюдаем.

— Отлично! — разом воспрял духом командир бригады. — Приказываю, форсированным маршем выдвинуться к селу. Атаковать его с ходу, подавить любое сопротивление и удерживать до подхода основных сил бригады. Пусть сербские собаки узнают всю силу гнева угнетенного хорватского народа…

Он еще что-то там клокотал подобного же характера, давясь и захлебываясь слюной, но Роман уже отнял наушник от уха и воспринимал командирские вопли лишь как далекий комариный писк, раздражающий конечно, но не настолько, чтобы предпринимать какие-то действия. В принципе никакой смысловой нагрузки эти речи все равно не несли, главное уже было сказано. «Интересно, как он себе это представляет, штурм наверняка укрепленного и готового к обороне села силами десяти человек, будь они даже трижды специальной группой?» — качая головой, подумал Роман. Хотя особого удивления не выказал, по крайней мере, внешне. На этой странной войне случалось порой и не такое. На все фронты прогремел анекдотичный случай взятия мусульманского села одиноким русским добровольцем, которого во время похмельных мучений шутки ради подразнили сослуживцы, сообщив, что в крайнем доме осажденного села торгуют отличной ракией. Кто же знал, что похмельная жажда окажется настолько сильна, что бросит русского в отчаянную одиночную атаку? И уж вовсе невозможно было предположить, что удивленные нетипичным поведением врага дежурные пулеметчики мусульман и так напуганные слухами о противостоящих им тысячах русских «плаченников», кинут свои укрепленные положаи и сломя голову рванут за подмогой в село, сея панику среди своих заспанных ничего спросонья не понимающих товарищей. У страха глаза, как известно велики, вот так и вышло, что один похмельный доброволец превратился в целый штурмовой батальон. А крик: «Русы! Трчим! Русы, додьжем!» стал сигналом к общей панике и беспорядочному бегству, поскольку каковы в бою добровольцы на своей шкуре успели прочувствовать многие из окопавшихся в селе мусульман и, обладая подобным опытом, вовсе не жаждали новой встречи с жуткими русами.

Смешно, конечно, но подобные эскапады реально встречались вначале вспыхнувшего в республике конфликта, до тех пор, пока стороны не подкопили боевого опыта, не набрали должного ожесточения и решимости извести, наконец, давних врагов под корень. Теперь такой фортель уже не прошел бы на сто процентов. Потому брызжущий слюнями оптимизм командира полка явно был лишен всяких логических оснований, и Роман понимал это как никто другой, потому как был вовсе не кабинетным стратегом, что, склонившись над красиво оформленной штабной картой, небрежно вычерчивает разноцветные стрелочки будущих ударов, а практическим исполнителем. Тем самым парнем что, в ужасе выпучив глаза и пластая от живота длинными очередями в белый свет как в копеечку, идет в атаку по столь лихо выведенному цветным карандашом направлению на карте. Потому, не слушая, что там еще верещит в эфире старший начальник, он отшвырнул наушники на колени радисту и замолотил затянутой в форсистую черную кожаную перчатку с обрезанными пальцами ладонью по металлической крыше кабины.

— Стой! Приехали!

Обиженно чихнув выхлопными газами «мозготряс» остановился, подняв тучу пыли.

— К машине, парни!

Сидящие в кузове бойцы неохотно зашевелились, постепенно выплывая из мутного забытья и тяжелого оцепенения, в которое неизбежно погружает монотонная дорога уставшего измученного хроническим недосыпом человека. Звякнула оружейная сталь, зашаркали по доскам кузова ребристые подошвы десантных ботинок, прерываясь звонкими шлепками и короткими матерными возгласами, подгоняющими тех, кто дольше других не мог включиться в реальную жизнь из полузомбированного состояния навеянного дорогой.

— Быстрее, быстрее! Что как вареные? Просыпаемся! — торопил подчиненных Роман.

Наконец, неловко перевалившись через борт, из машины вывалился, прижимая к груди квадратное тело рации, дольше всех провозившийся радист. Роман поудобнее перехватил автоматное цевье правой рукой и лишь чуть оперевшись левой о борт кузова одним стремительным броском выметнул поджарое тренированное тело на дорогу. Приземлился совершенно бесшумно, гибко по-кошачьи выгнув спину, и тут же внимательно осмотрел свое войско, замершее в немом изумлении. С удовольствием отметил несколько особенно восхищенных взглядов. Он никогда не упускал случая лишний раз показать своим «шимпанзятам», как он называл подчиненных, кто здесь самый ловкий, сильный, умелый и так далее по списку. Короче при любой возможности старался утвердить свой командирский авторитет, пусть он и так был незыблем, но лишний раз укрепить незыблемое тоже не помешает. А то, что-то по мере становления в качестве солдат, особенно после двух-трех удачных акций, шимпанзята обретали о себе любимых немотивированно высокое мнение, бурели просто на глазах и становились трудноуправляемыми. Так пусть постоянно видят разницу между настоящим ученным великим государством и несколькими войнами профессионалом и собой едва обстрелянными сопляками. Пусть даже сопляки порой оказывались значительно старше своего командира. В данном случае это роли не играло.

Спецподразделение легкой пехотной бригады Хорватского Вече Обраны проходившее в штабных учетах под само за себя говорящим названием «Джокеры» состояло исключительно из добровольцев уже получивших кое-какой боевой опыт в обычных пехотных частях и самостоятельно без всякого давления со стороны начальников решивших продолжить службу в рядах особой группы, славящейся дерзкой рисковостью проводимых акций и бесшабашной лихостью. «Джокеров» был всего десяток, но подобных сорвиголов не видали по обе стороны фронта во всей зоне ответственности бригады. Формально они были подчинены бригадному штабу, но частенько передавались в распоряжение командира того из батальонов, что вел наступление на наиболее сложном участке. А уж тот вовсю использовал их потенциал для различного рода диверсионных и подрывных акций в тылу противостоящего противника, а иногда и на его фронтовых положаях. Для «джокеров» вовсе не считался чем-то выдающимся ночной бросок к укрепленному бункеру противника с последующим взятием в ножи обнаруженных в нем врагов, или недельный рейд по вражеской территории с засадами на дорогах и подрывом складов и техники. Само собой в результате столь бурной службы состав группы довольно часто обновлялся, неся потери убитыми и ранеными. Неизменным оставалось лишь ядро: командир группы — Роман Подвойский, наемник, прибывший на эту войну из России и вначале пытавшийся воевать на стороне сербов, но быстро понявший, что одними моральными принципами сыт не будешь, а денег от «братушек» не дождешься; его бессменный заместитель и первый советчик по любым вопросам — Петрович, тоже русский наемник; еще один их земляк постоянно мрачный и равнодушно-жестокий в бою Влад, прозванный местными «джокерами» в честь знаменитого тезки Дракулой. Вокруг этого составленного из иностранцев, продающих за немалые деньги свои весьма специфические умения и знания, костяка группировались собственно мышцы спецподразделения, состоящие из особо склонных к повышенному риску местных уроженцев, прошедших уже первичную обкатку боевыми действиями и придирчиво отобранных из немалой массы желающих.

Роман приглашающе махнул рукой Петровичу и, не оглядываясь, зашагал вверх по склону невысокого холма, поросшего сочной молодой травой мгновенно окрасившей своим соком черный глянец ботиночной кожи. Сзади он слышал недовольное сопение Петровича и легкие, мягко переваливающиеся с пятки на носок шаги Влада. Дракулу он не звал, но его и звать не надо было. Как-то так само собой повелось с самого начала их прибытия в эту страну, что угрюмый молчаливый волгоградец принял на себя роль бессменного телохранителя и ординарца Романа, повсюду следуя за ним неслышной тенью, готовый в любой момент по еле уловимому кивку командира нажать на спусковой крючок. В первое время это в немалой мере способствовало укреплению командирского авторитета. Немного находилось желающих оспаривать приказы и распоряжения Романа в тот момент, когда из-за плеча русского ослушника мерили внимательным и вместе с тем равнодушным взглядом, будто смотрит на бьющуюся об стекло муху, бесцветно-водянистые глаза Дракулы.

На вершине холма командир «джокеров» остановился. Отсюда разлегшееся в низине село было видно, как на ладони и казалось сонным и легко доступным, будто податливая и размякшая спросонья деревенская девка, раскинувшаяся ражим телом на теплой печи. Впечатление усиливал легкий утренний туман, скопившийся в низине, похожий на ажурную кисею прозрачного покрывала. Вот только вся эта доступная легкость была сплошной обманкой. Ну не верил достаточно повидавший уже на этой войне Роман, что живущие в селе бельмом на глазу впечатавшемся на хорватскую территорию сербы столь беспечны, что спокойно дрыхнут в этот ранний час в своих постелях, не выставив караулов и наблюдателей. Не бывает такого просто по определению, просто потому, что так не может быть никогда, слишком велика подобная невероятная удача, чтобы на нее рассчитывать. Три к одному, что местные «территориальцы», разбуженные засекшими приближение незнакомой машины часовыми, сейчас скрытно занимают свои заранее расписанные оборудованные и пристрелянные огневые точки вдоль крайних дворов села, готовясь к встрече незваных, а значит враждебных, гостей. Так уж повелось здесь с недавнего времени, что всякий забредший на огонек путник — враг, не ждут от него ничего хорошего и добро, если не продырявят на дальних подступах из снайперки, даже не поинтересовавшись целью визита, а просто выгонят взашей, чтобы не шастал в окрестностях, прицел не застил. Требовательно протянув руку назад и сделав нетерпеливое хватательное движение пальцами в воздухе, Роман почувствовал, как в ладонь ему легло еще теплое приятно гладкое на ощупь цевье СВД. Ничего говорить не требовалось, Дракула понимал его с полужеста. Иногда командир «джокеров» всерьез задумывался, а не обладает ли его неразлучная тень телепатическими способностями. Настолько невероятным порой было это его умение понимать все без слов и мгновенно действовать, будто считывая напрямую из командирской головы еще даже не полностью оформившиеся мысли.

Оптический прицел изрядно сузил поле зрения, зато намного приблизил тонущие в туманной завесе домики. Гарантированно различить движения «территориальцев» с такого расстояния вряд ли представлялось возможным, но кое-какие достаточно много говорящие опытному взгляду детали уловить все-таки удалось. К примеру, начатые, да так и заброшенные, толком не отрытыми, по извечному местному разгильдяйству траншеи, заделанные чем-то светло-белым, вроде мешков с песком окна крайнего дома — наверняка огневая точка, да еще странное сооружение вроде невысокой башенки из бетона с плоской крышей, что-то вроде дота, похоже оставшееся еще со Второй Мировой… Худшие предположения подтверждались, за просто так никто не станет превращать жилой дом в укрепленный бункер. Верняком там расположена огневая точка местной территориальной обороны, вторая, скорее всего в старом доте, уж больно удобным получается в этом случае перекрытие секторов обстрела надежно держащих под прицелом и ползущую к селу дорогу и всю луговину, открывающую подступы с этой стороны. Эти два узла обороны, скорее всего, оборудованы пулеметами, а служащие слабым, но все же укрытием недорытые траншеи вполне уместят пару десятков бойцов с легким стрелковым, что в плюс к пулеметам позволит гарантированно отразить неподержанную броней атаку стрелковой роты, а то и целого батальона. Да, дела… Значит с ходу атаковать и взять село? Ну-ну…

Рядом недовольно засопел одышливый и страдающий хроническим насморком Петрович, забулькал своей неизменной коньячной фляжкой, утробно хекнул, протолкнув теплый густой напиток в горло. Без заветной фляжки Петрович не прожил бы и часа, постоянно прикладываясь к узкому металлическому горлышку, дабы пополнить содержащуюся в организме дозу «боевых стимуляторов», обходиться без которых категорически не мог. В периоды вынужденной трезвости он бывал злым и раздражительным, при этом враз начинали обостряться все его возрастные болячки от беспорядочно скачущего давления, до пытающей порядком изношенный организм зверской изжогой язвы желудка. Петрович превращался в абсолютную ни на что не годную развалину, громогласно стонал и клял злодейку-судьбу, изводя остальных членов команды беспрестанными жалобами, причем был настолько нуден и отвратителен в своем горе, что окружающие сбивались с ног в поисках спиртного лишь бы прекратить этот слезливый поток. Выпив же, Петрович преображался до неузнаваемости, орлом расправлял впалую грудь, в глазах загорались шалый азартные огоньки, а щеки наливались румянцем, переставали дрожать скрюченные артритом шишковатые пальцы, а мозг начинал работать со скоростью компьютера, безошибочно просчитывая массу вариантов действий и находя выход из совершенно тупиковых положений. За это и терпели в отряде, числили штатным замом по тактическим вопросам, первым советником командира и старались поддерживать постоянно в работоспособном состоянии, что порой было не так уж и просто. Казалось бы, пятидесятилетнему мужику далеко не по возрасту и здоровью мотаться по чужим войнам. В самый раз бы уже обзавестись собственным домиком на берегу теплого моря, разбить вокруг него аккуратный садик и покуривать себе погожим деньком сигары на веранде, сидя в кресле качалке и глядя на бьющиеся о берег волны. Благо, заработанные за практически тридцатилетнюю военную карьеру деньги, вполне позволяли осуществить такой вариант, окончательно уйдя на покой. Ан нет, Петрович твердо решил, что гораздо перспективнее сдохнуть на каком-нибудь очередном контракте, чем медленно спиваться раздавленным тихой и мирной жизнью рантье, в которой нет места привычному драйву и адреналиновой подпитке. «Женился бы ты, старый! — частенько поддевал Петровича командир. — Завел бы себе аппетитную вдовушку, наследников настрогал кучу, глядишь, и к оседлой жизни потянуло бы». Петрович в ответ лишь пренебрежительно фыркал и с королевским достоинством произносил одну и ту же сакраментальную фразу: «Рожденный пить, е… не может. Так что бабы мне как-то без надобности, особливо те, на которых жениться надо. Проще сразу самому застрелиться, чем она мне постепенно плешь своими капризами проест».

Грохнув из фляжки очередную коньячную дозу, третью или четвертую за утро, Роман сбился со счета и точно сказать не мог, Петрович пришел в благостное расположение духа и безапелляционно заявил, довольно поглаживая себя по животу:

— Ждут нас козлятки, к попу не ходи, ждут. Уж больно лихо мы подкатили, не могли не засечь.

— Сам знаю, — недовольно скривился Роман. — Лучше предложил бы чего дельного.

— А чего же? И предложу! Никаких проблем! — обидчиво вздернул подбородок Петрович. — Сейчас садимся завтракать, кофе там, коньяк опять же… И ждем. Ждем подхода первого батальона. Потом выкатываем сюда на холмик минометы и начинаем гвоздить по крайним домам, выставив на дороге в село заслон, чтобы «братушки» чего доброго в гости не пожаловали. Долбим до тех пор, пока этим уродам в селе не надоест. Потом медленно спускаемся и добиваем тех, кто не успел удрать. Вот и все. Никаких проблем! Расчетные потери — ноль людских единиц, расход боеприпасов — до сотни мин и чуть больше патронов. Что-то не устраивает, ваше благородие?

— Все устраивает, — не отрываясь от оптики, процедил сквозь зубы Роман. — Очень неплохой план, пожалуй, лучшего я и сам бы не придумал. Но смущает один нюанс.

— Какой же это, интересно? — тут же вскинулся Петрович.

— Да все тот же. Нету у нас ни минометов, ни первого батальона, а село должна взять наша группа, причем в кратчайшие сроки.

— Ну я не знаю, Ром, — картинно развел руками штатный аналитик. — Логического решения подобная задача не имеет. Или Вы, ваше благородие, тактику никогда в военной бурсе не изучали? Как Вы себе представляете, интересно бы знать, атаку укрепленного рубежа силами втрое уступающим по численности обороняющимся? Да они нас просто-напросто в землю вобьют, не дав прорваться даже к околице, причем не особо напрягаясь. Условия для стрельбы любо-дорого, прям как в тире.

— Вот ты и придумай что-нибудь этакое, докажи, что не даром свой кусок хлеба с икоркой имеешь, — бесцеремонно прервал разошедшегося Петровича Роман.

— Вечно вы, москвичи, так, — обиженно заворчал аналитик. — Не знаю, как, но вынь да положь… Всю Россию выжали досуха, и здесь от вас покоя тоже нет…

— Подумаешь, москвич, нашел к чему придраться! Зато все Петровичи — алкоголики, — невозмутимо парировал Роман.

— Да я…, — взвился было Петрович, но тут же был остановлен повелительным жестом командира.

— Все! Закончили базар! Верю, что ты за всю жизнь и грамма спирта в глотку не залил, идеальный трезвенник и все такое прочее… А теперь можешь еще разок приложиться к волшебной фляжке, но хоть тресни, а какую-нибудь подходящую идею мне роди!

— Идею, идею ему подавай, — вполголоса забурчал Петрович, сноровисто откручивая винтовую пробку. — Эх, развелось вас, дуболомов молодых, только палить во все что движется, да стенки бронированными лбами прошибать… А Петрович — пьянь, алкоголик… И чего же вы все к Петровичу на поклон бежите, как только жаренный петух в задницу клюнет… Э-эх…

Монолог прервался затяжным бульканьем. Роман невольно улыбнулся, даже по бесстрастному лицу Дракулы скользнула легкая тень, отдаленно напоминающая почти человеческую усмешку. Эмоция надо сказать для него практически невозможная, за все то время, что Влад прикрывал ему спину, Роман наблюдал подобное два или три раза, не больше. По характеру Дракула был мрачен и неразговорчив до чрезвычайности, на вопросы обычно отвечал односложно, о прошлой жизни никогда ничего не рассказывал, а на попытки его как-то разговорить реагировал не совсем адекватно — просто молча отходил от спрашивающего подальше. При этом как боец группы Влад, именно так и никак иначе, на Вову или Владимира Дракула просто не отзывался, был в прямом смысле этого слова незаменим. Казалось, не было такого предмета в военном деле, каким бы он не владел в совершенстве: стрелял без промаха из любого оружия, разбирался во всем многообразии применяемых на этой войне мин и фугасов, был признанным мастером в рукопашной, легко читал карту и водил практически любой колесный и гусеничный транспорт. Одним словом мастер на все руки. Где он получил столь разностороннюю подготовку, и какие жизненные коллизии превратили в общем-то молодого только-только начавшего жить парня в бесчувственную машину уничтожения себе подобных, в группе не знал никто. Хотя интересовались многие, даже спорили иногда между собой о его возможном прошлом, в отсутствие самого виновника спора, разумеется, а то недолго было и в морду схлопотать, на кулак наемник был куда как скор, не то, что на слова.

Со смачным чавканьем просмаковав добрый коньячный глоток, Петрович потянулся, мечтательно подмигивая яркому весеннему небу, и неожиданно гаркнул:

— Четники!

— Где?! — мгновенно вскинулся Роман, приседая и отработанным движением бросая к плечу винтовочный приклад, Дракула тоже рухнул на траву, как подрубленный.

Петрович зашелся хриплым каркающим смехом.

— Испугались, козлятки? Да не в том смысле, что вон там четники. А, эврика! Четники! Идея меня посетила…

— Слышь, старый, — недовольно проворчал Роман, демонстративно устраиваясь поудобнее и отчаянно делая вид, что просто устал стоять, а вовсе не был напуган криком своего зама. — Ты давай движения не путай! Есть что сказать — говори, а то орешь как оглашенный.

Дракула, которому блюсти реноме было не перед кем, просто исподтишка показал аналитику крепкий костистый кулак с характерными каратистскими мозолями.

— Вот я толком и говорю, — поспешил пояснить Петрович. — В этой местности у сербов до фига отрядов четников действует.

— Это нам и без тебя известно, — зевнул командир. — И что из того?

— А то, что отряды четников, это по сути те же партизанские банды, без особой дисциплины, определенной формы и знаков различия. Получается что? Любой серб с автоматом в руках может заявить, что он четник из отряда какого-нибудь там Бобана Мстителя, или Драгана Непобедимого. И хрен кто его проверит и разоблачит до тех пор, пока эти самые Бобан и Драган не скажут их это человек, или нет. А если их и самих в природе не существует? Тогда у кого прикажете спрашивать? А?

— Ты к чему это клонишь, Петрович? Что-то я не очень врубаюсь…

— Да к тому! — бесцеремонно перебил командира аналитик, злясь на его непонятливость. — Что в отрядах четников далеко не редкость русские добровольцы! Которые к тому же обычно действуют своим коллективом, без сербов. Понял теперь?

— Не совсем, пока…

— От блин, все вам разжуй да в рот положь, сами ни черта думать не хотите. Представь, если мы втроем, никого не боясь и не прячась, заявимся в село на нашей таратайке и представимся русской диверсионной группой из четы какого-нибудь Велько Могучего Засранца, посланной им для усиления обороны этого стратегически важного населенного пункта. Как думаешь, поверят нам или нет?

Роман даже сразу не нашелся что ответить. На первый взгляд идея Петровича была просто бредовой и самоубийственной. Но как раз некая сумасшедшинка и бесшабашная дерзость предложенного плана и делала его привлекательным в глазах склонного к различным авантюрам командира джокеров.

— Ну, блин, ты старый и даешь… — только и смог выговорить Роман, задумчиво качая головой.

— Что даешь? Нормально все. Ничего давать не надо, — засуетился аналитик. — Ты сам прикинь, какие плюсы! Нас они не расколют верняк, мы же настоящие русские, можем говорить без акцента и так далее. А русские только на их стороне воевать могут, так они думают, тут на нас мусульманская пропаганда поработала. Это же муслики каждый раз как им по заднице надают, орут про целые батальоны русских наемников на сербской стороне. Так громко возмущаются, что им уже все верят, сербы в том числе. Так что здесь все нормально пройдет, уши им законопатим, не подкопаются. Дальше смотри. Что они в этом случае делают? А?

Несколько ошарашенный таким напором Роман лишь неопределенно пожал плечами в ответ.

— Да ты чего, Ром? Не выспался что ли? Чего тормозишь-то? — Петрович в негодовании всплеснул руками. — Да в штаб они нас ведут, или что у них тут, с начальством своим знакомить. Доложить там о вновь прибывших, то да се, ну, короче, чтобы у батьки голова болела, а не у самих караульщиков. Это ж любой служивый так: чуть нестандартная ситуация, сразу бегом к командиру, чтобы с себя ответственность снять. А теперь прикинь, что мы втроем можем им в штабе устроить? Это ж, блин, крестьяне вчерашние! Да мы там всех покладем на раз и даже не вспотеем. А «шимпанзятки» тем временем, как стрельбу услышат, в лоб отсюда ударят. На спор «братушкам» в тот момент не до них будет? Да сколько их тут в территориальцах? Человек двадцать? Тридцать? Да мы половину на себя оттянем, а остальные сами разбегутся…

— Ладно, не тарахти, понял я все, понял, — делая рукой отстраняющий жест, сморщился Роман.

— Да что не тарахти?! — все еще кипятился аналитик. — Один хрен, другого решения нет. Разве что ждать пока полк сюда подтянется…

— Да уймись ты! — уже строже прикрикнул на разошедшегося зама Роман и обернулся к все так же невозмутимо жевавшему травинку Дракуле. — Как тебе, Влад? Что думаешь?

— Может сработать, — безразлично протянул тот, даже не взглянув в сторону командира. — А может, и нет. Если нет, будет три трупа. Если пойдем штурмовать в лоб, будет десять трупов. Так что я — за.

— Ну вот! Ну вот! Видишь! Что я говорил! — обрадованный поддержкой вновь воспрял духом Петрович.

— Вот смотрю я на тебя, — покачав головой, совершенно серьезно произнес Роман. — Смотрю и поражаюсь. У тебя вон пол башки уже сединой прибило, а ты до сих пор, как козел молодой скачешь. Выдумал, как ловчее свою задницу под пулю подставить и радуешься, будто миллион в лотерею выиграл. Что неужто и вправду так адреналина не хватает?

— Да нет, командир, — криво улыбнувшись, отозвался Петрович. — Просто работу свою привык на совесть делать. Профессиональная гордость, мать ее так. Красиво ведь придумал, нестандартно! Согласись? Так чего же не радоваться? А пуля она дура, если про нее думать, так тут как раз и притянешь. Ты вот не думай об этом, относись к акции, как к шахматной партии: люди — деревянные фигурки, смахнул с доски и не жалко, да и переиграть всегда можно…

— Пулю не переиграешь, — тяжело вздохнул Роман отворачиваясь.

— Так-то оно так, но кто мешает считать, что все это просто игра, — в спину ему произнес Петрович.

Вновь звякнула, в который раз за утро, волшебная фляжка.

— Бесконечная игра, — раздался булькающий звук и затем аналитик добавил задыхающимся сдавленным голосом:

— Мы живем вечно, просто не помним об этом…

Сербская передовая застава оказалась возле того самого смешно изогнутого, прямо как рисуют художники в мультфильмах, мостика через говорливую речушку. Роман, завидев поднявшиеся из земли вооруженные автоматами фигуры, плавно надавил на тормоз и, не глуша мотора, остановил «мозготряс» нескольких метров не доезжая до деревянного покрытия моста. Мост, скорее всего, был заминирован, так что лишний раз, не согласовав правил проезда с местной властью, заезжать на него не хотелось. Петрович не барин, и пешком прогуляется. При распределении ролей решили, что старшего группы будет изображать более быстрый на язык и солиднее выглядящий благодаря своему возрасту Петрович. Аналитик несказанно обрадовался доверенной роли и успел за несколько минут поездки настолько с ней сжиться, что даже начал начальственно покрикивать на сидящего за рулем Романа. Тот впрочем, реагировал на эти проявления командирского духа лишь нервным смехом. Дракула разместился в кузове, ради такого случая, сменив свою неразлучную снайперку на ручной пулемет, сошки которого он установил на крыше кабины, дабы аборигенs сразу чувствовали серьезность прибывших гостей и не вздумали открыть огонь без предварительной беседы. Пулемет, по словам Дракулы, должен был явить собой на переговорах не меньшего веса рекомендацию, чем ручательство мифического четнического командира. Роман подумав, с ним согласился. Союзнический долг и единение города и деревни перед лицом общего врага это одно, а то, что дело придется иметь с туповатыми и жадными до чужого добра крестьянами, это другое. Вряд ли местные труженики села, так уж отличались от своих советских собратьев, хорошо знакомых и Владу и Роману. Потому не исключался вовсе уж тривиальный вариант развития событий, когда местные территориальцы могут попытаться просто ограбить хорошо экипированных чужаков, пользуясь своим численным превосходством и не вступая с ними ни в какие переговоры. Установленный на крыше кабины ручной пулемет должен был внушить селянам некое почтение к прибывшим и помочь избежать ненужных эксцессов. А уж если бы дело все же дошло до заварухи, можно было не сомневаться, что Дракула успеет покрошить нападающих раньше, чем они смогут нанести группе, хоть минимальный ущерб.

Петрович, преувеличенно жалостливо кряхтя и нарочито неловко переваливаясь, выбрался из кабины грузовика. Видимо такого поведения уже требовала разыгрываемое им сейчас для территориальцев представление, Роман знал, что, не смотря на возраст и хронический алкоголизм, аналитик находится в куда лучшей физической форме, чем можно предположить по его внешнему виду. Порой на марш-бросках, при пешем отрыве от преследования, когда скисали даже молодые «шимпанзята», старый вояка двигался вперед будто заведенный, еще успевая подбадривать и словом и добрым пинком выбившихся из сил бойцов. Наконец выбравшись из машины и страдальчески морщась, Петрович сделал несколько шагов к мосту и, разведя в стороны руки, показал, что никакого оружия при себе у него нет. С той стороны приглашающее махнули, иди, мол, сюда. Наемник, демонстративно потирая поясницу, неспешно заковылял по деревянному настилу. Дракула так же напоказ вдавил в плечо приклад пулемета и оглядел собравшихся на другом берегу селян сквозь прицельную планку, будто примериваясь, как бы ловчее скосить всех одной очередью. Территориальцы жест оценили по достоинству: возмущенно загомонили и забряцали оружием, пока один, видимо старший не прокричал какую-то команду, после которой двое постовых нехотя отошли с дороги и пропали в неприметных окопчиках, а еще двое присели прямо возле перил, взяв на прицел машину наемников.

Сам командир двинулся навстречу Петровичу. Заметив это аналитик, дошедший уже до середины моста, остановился, облокотившись на резные перильца и дожидаясь. Командир шел к нему широким уверенным шагом, одет он был в старую, не камуфлированную еще форму югославской народной армии, едва сходящуюся на широкой бочкообразной груди. «Не по размеру костюмчик-то, — ехидно отметил про себя Петрович. — А ты, видать, милый, как из армии дембельнулся, лет десять назад, так раздобрел на гражданских харчах, что китель вон и не застегивается. Однако ради форса тупого все же форму напялил, да еще и лычки сержантские прицепил. Интересно, это на действительной тебе сержанта дали, или ты уже сейчас, сам себе звание присвоил? В любом случае ясно уже, что ты за фрукт. Ну, сейчас я с тобой пообщаюсь…»

Командир уже подошел на несколько метров и замер в нерешительности, не зная, как начать разговор. Он горой возвышался над привалившимся к перилам немощным стариком, явно уступавшим ему по своим физическим кондициям, что для мужчины очень важно. Несмотря на то, что культ грубой силы, царивший на земле в темные века, безвозвратно канул в прошлое мужчине подсознательно всегда проще разговаривать с тем, кто заведомо слабее и вряд ли может на непонравившиеся слова ответить прямым в челюсть. Селянин не знал, что даже в этой казалось бы очевидной оценке своего визави, он жестоко ошибается, Петрович при желании способен был убить этого вскормленного натуральным хозяйством бычка голыми руками. Просто сейчас он, уже прокачав примитивную и недалекую натуру командира поста, приготовился бутафорить, работать на контрасте, дабы произвести наиболее верное и устойчивое впечатление. Сейчас территориалец чувствовал себя хозяином положения, так как за его спиной буравили непрошеных гостей несколько автоматных стволов, сам он был заведомо сильнее физически их представителя, да и выглядел куда как воинственнее. Немного смущал лишь внешний вид чужого переговорщика: добротный камуфляж, в то время жутко дефицитный и доступный лишь немногим избранным, шикарная импортная разгрузка, каких отставной сержант сроду не видал, разве что в голливудских боевиках у Шварценеггера, да еще тускло поблескивающее воронением тело огромного пистолета небрежно болтающегося на бедре визитера в понтовой открытой кобуре. Простой человек так ходить не будет, явно тут не все чисто. Но глянув в угодливо улыбающееся просительно скомканное лицо Петровича, территориалец окончательно успокоился и начальственно гавкнул:

— Кто такие?! С какой целью прибыли?! Документы?!

— Доброго ранку, — искательно изогнулся Петрович.

— Какого там ранку?! Документы, говорю, показывай! — полностью убедившись в признании собсвенной крутизны, рявкнул командир поста, делая шаг к Петровичу и нависая над его тщедушной фигурой всей своей стокилограммовой массой.

Против ожидания окрик на незваного гостя не подействовал, точнее, подействовал, но как-то совсем не так, как ожидал территориалец. Заморыш вдруг неожиданно распрямился став с ним почти одного роста, его серые глаза будто заледенели, сделавшись враз колючими и неприятными, а губы растянула презрительная гримаса.

— Как разговариваете с офицером, сержант?! Забылись тут в глубинке?! Так я вам живо устав напомню! А ну, смирно! И обращаться, как положено! Вы в армии, или кто?! Что за бардак на посту! Не подразделение, а банда грязных вонючих свиней! Молчать, слушаться! Смирно, я сказал!

Территориалец замер, будто с размаху налетел на стену, прочно вбитые в мозг еще со времен срочной службы специфические начальственные интонации были мгновенно вычленены из общего контекста речи и сделали свое дело. Сержант отшатнулся, будто загипнотизированный резким звуком командного голоса. Он уже понимал, что вляпался в скверную историю, и если на него орут вот таким вот голосом, то сто к одному, орущий имеет на это право и надо как-то выкручиваться.

— Я… Мне… Виноват… А вы… — жалко забормотал он уже полностью утратив контроль над ситуацией и даже забыл, что ему так и не предъявили никаких документов.

— Капитан четнического отряда воеводы Илича Петров. Командир отдельной разведывательной группы, провожу по приказу воеводы рекогносцировку местности. Что замерли, сержант? У вас столбняк? Или вы туго соображаете? Представьтесь! Или у вас и на это ума не хватает?

— Сержант Ниделич, территориальная оборона, — жалко пролепетал обескураженный здоровяк.

Именно на такой эффект и рассчитывал изначально Петрович, специально спровоцировавший неосознанное хамство начальника поста, чтобы разом поставить потом бдительного вояку, в глубине души чувствующего свою вину, на место и в зародыше погасить неприятные вопросы о наличии документов. Теперь следовало показать караульщику, что он прощен и могущественный четнический офицер зла на него не держит. И все, вечная признательность служаки будет гарантирована, после розыгрыша с ним такого психологического этюда сержант сам первый в глотку вцепится любому посмевшему усомниться в истинности личности мифического капитана.

— Вольно, сержант. Вот теперь вы похожи на настоящего солдата. Подскажите мне, это село Войковичи, я не ошибаюсь?

— Так точно, Войковичи. Никак нет, не ошибаетесь, — тараща от усердия глаза, проорал сержант.

«Ты еще „Ваше благородие“ забыл добавить, козленок!», — привычно съехидничал про себя Петрович. В слух же сказал совсем другое:

— Ну ничего себе, мы считали, что в этом селе давно уже хозяйничают хорваты, потому и долго не решались подъехать. А оказывается здесь такие мужественные защитники, что, похоже, проклятым усташам ничего не обломиться, — при этом он смерил восхищенным взглядом громадную фигуру, расплывшегося от удовольствия сержанта. — Хвалю за службу, молодцы!

Сержант польщено улыбался и краснел, будто девица от первого комплимента и Петрович уже решил было, что нечаянно переборщил с лестью, когда бравый вояка все же задал вопрос, которого он давно уже ожидал.

— Разрешите узнать, господин капитан, вы так странно говорите… Как будто с иностранным акцентом…

— Ничего удивительного, я действительно иностранец. Вся наша группа составлена из русских добровольцев, приехавших сюда, чтобы помочь братскому сербскому народу в его священной борьбе.

Эти слова произвели эффект разорвавшейся бомбы, сержант так и замер с отвалившейся челюстью с благоговением глядя на Петровича. У того сложилось на тот момент четкое ощущение, что вояка вот-вот упадет на колени и примется возносить в его честь молитвы. Он даже дружески похлопал территориальца по плечу, чтобы хоть как-то вывести из ступора.

— Ну-ну, все нормально, русские и русские, что не видел никогда?

Сержант лишь отрицательно замотал головой.

— Ну вот теперь увидел, все как у людей. Две ноги, две руки, одна голова — ничего особенного. Скажи лучше, много у вас в селе бойцов.

— Двадцать три человека вместе с командиром, — браво отрапортовал сержант. — То есть, виноват, сейчас двадцать два, Славко Рябой болен, у него высокая температура, лежит дома, не встает. Поэтому двадцать два.

— Это хорошо, хорошо, — милостиво закивал Петрович. — Как с оружием, с патронами?

— С оружием плохо. Автоматов очень мало, все больше ружья и карабины. А пулемет всего один, зато к нему есть два полных магазина и еще пятьдесят патронов россыпью. На автоматы тоже патронов много, по два рожка, а у некоторых даже по три…

— Это хорошо, хорошо… — кивал Петрович, про себя быстро прикидывая, что идиоты-территориальцы должны бестолково расстрелять столь ограниченный боезапас в первые десять-пятнадцать минут боя.

— А пулемет какой?

— Ручной, иностранной марки, я точно не знаю… — огорченно развел руками сержант.

— Это хорошо, хорошо… А где стоит-то он? Там, в доме с заложенными окнами?

— Нет, он раньше там стоял, а сейчас его командир к себе домой забрал. Потому что караульные частенько просто так из него стреляли, от интереса, патроны зря тратили. Вот командир его и забрал, чтобы значит, всегда под присмотром был.

Петрович еле удержался от восторженного жеста — пулемет в укрепленном бункере, держащий под прицелом всю луговину даже с двумя магазинами стал бы для наступающих «шимпанзят» серьезной проблемой. Очень удачно командир территориальцев проявил в этом вопросе хозяйственность.

— А кто командиром-то у вас?

— Подпоручик Петрович.

— Кто?! — Петрович не поверил собственным ушам, даже мелькнула шальная нерациональная мысль, что караульщик прекрасно знает, с кем имеет дело и сейчас просто издевается.

— Петрович. Александр. Он раньше был у нас учителем, а теперь командует территориальной обороной, — удивленный возгласом русского капитана, сержант попытался объяснить более доходчиво. — Вы что его знаете?

— Так это фамилия — Петрович?

— Да, конечно, фамилия. А зовут его Александр.

— Да действительно, я слышал о таком офицере территориальной обороны, — чувствуя, как, несмотря на холодное утро, на лбу выступает испарина, произнес Петрович. — Воевода Илич много рассказывал о его мужестве, вот только я думал, что он командует обороной совсем в другом селе, оттого и удивился.

Он отчаянно боялся пересластить свою речь, ну в самом деле откуда могущественная фигура ранга четнического воеводы могла слышать, а тем более рассказывать другим о каком-то занюханном подпоручике территориальцев? Однако, рациональность мышления видимо не входило в число достоинств бравого сержанта, он не только ничего не заподозрил, а наоборот вновь расцвел от удовольствия, как майская роза.

— Да действительно подпоручик Петрович необыкновенно умный и мужественный человек. Вам обязательно надо к нему заехать, господин капитан.

— Всенепременно, — натянуто улыбнулся Петрович. — Особенно если вы выделите мне сопровождающего.

— Конечно, господин капитан, конечно. Сейчас я распоряжусь, — засуетился сержант.

— Сделайте милость, — сухо проскрипел Петрович, четко разворачиваясь через левое плечо и деревянной походкой направляясь обратно к машине, разговор его полностью вымотал, а ведь впереди еще предстоял бой.

Проезжая мимо небрежно замаскированных окопов для стрельбы лежа, вырытых на пригорке за мостом Роман остановил машину и в кабину втиснулся молодой веснушчатый парень, представившийся их проводником. Он отчаянно робел, заикался и смотрел на Романа с Петровичем с нескрываемым восхищением. Остальной личный состав придорожного поста тоже вылез из своих ям, чтобы поглазеть не приехавших русов. Сержант, вытянувшись во фрунт, отдал проезжающей машине честь, на что Петрович ответил небрежным взмахом руки, а Дракула, стоявший в кузове, коротко кивнул. В раскрытое окно долетели обрывки фраз, караульных обсуждающих появление разведчиков:

— Русы, братушки, код нас дошли! Русы, добры борцы… Люты, пуно люты…

Роман криво улыбнулся и притоптал педаль газа, уж кому-кому, а вот этим воякам точно вскоре предстояло на собственной шкуре прочувствовать насколько люты в бою прибывшие в село русы.

Штаб территориальной обороны располагался в двухэтажном доме на центральной сельской площади, напротив стояла ладная церквушка с невысокой колокольней, а по краям лепились один к другому дома наиболее зажиточной части населения, тут же виднелась яркая вывеска, зазывавшая желающих отведать несравненного свежего пива в местном баре. Штаб окружал невысокий деревянный заборчик из фигурно выпиленных досок. Ворота были предупредительно распахнуты, а в тесном дворике уже толкались одетые в полувоенную форму, разномастно вооруженные люди. Видимо весть о прибытии русов уже успела долететь сюда впереди машины, площадь была запружена зеваками пришедшими поглазеть на русских четников: здесь были и согбенные годами почтенные старцы, и вездесущие уличные мальчишки, погрузневшие с годами матери семейств и стыдливо прячущие глаза и краснеющие молодухи. Все они с восторгом и обожанием глядели на разведчиков, разве что не было букетов цветов и торжественных речей в их честь. Но этого и не требовалось, Роман и так чувствовал себя изрядно не по себе, на душе скребли кошки и сколько он не пытался уговорить себя, что задуманная ими операция всего лишь военная хитрость, почему-то настойчиво свербящий где-то внутри тихий голос совести никак не хотел умолкать. Ведь он прекрасно представлял себе, что будет со всеми этими людьми, радостно приветствующими его сейчас, когда в село войдут подразделения их бригады. Вот уж когда им станет не до смеха. Он уже участвовал во взятии сербских сел и знал, как зверствуют в них хорваты, уничтожая сербов с поистине садистской жестокостью. Последний раз проняло даже вечно невозмутимого Дракулу, когда он после взятия очередного населенного пункта не в силах выносить того, что творилось вокруг просто развернулся и в одиночку ушел ночевать в ближайшую рощу, откуда возвратился лишь утром, когда насытившиеся кровью победители просто от усталости прекратили резню. Он, конечно, знал, что и сербы в этом вопросе вовсе не святые, приходилось слушать леденящие душу рассказы о том, что творят их солдаты на оккупированных территориях. Но от этого знания вовсе не легче было глядеть в сияющие глаза пышнотелой деревенской красавицы машущей сейчас им рукой, зная, что всего через несколько часов она будет многократно изнасилована, а потом, если повезет, ее просто пристрелят, если не повезет, победители еще будут куражиться, отрежут груди, выколют глаза, да мало ли что еще придет в их воспаленные от ненависти и злобы головы. Он украдкой бросил взгляд на Петрович невозмутимо восседавшего рядом не глядя по сторонам, и лишь то, что аналитик уже давно не прикладывался к заветной фляжке, да легкая тень, набежавшая на его лицо, давали понять хорошо знавшему его человеку, что и ему сейчас как-то не по себе, неуютно и пакостно. Однако работа есть работа, деньги плачены, а значит должны быть отработаны. В конце концов, убивает не пистолет, а рука, нажимающая на спуск. Они сейчас были лишь пистолетом, лишенным свободы воли живым, но бездушным оружием, за использование которого хорваты заплатили немалые деньги, а личные переживания оплаченного инструмента здесь никого не волновали.

Роман стиснул зубы, выгоняя из головы ненужные сейчас мысли и, усилием воли отворачивая голову в сторону, чтобы не видеть, не пускать в мозг лишние впечатления. Уже через несколько секунд предстояло работать и от четкости, быстроты и согласованности действий каждого из джокеров будет зависеть жизнь всех остальных, потому разум должен быть чист и кристально спокоен. Вокруг нет живых людей, это лишь манекены в тире, такие же, как те пластиковые фигуры, изображавшие обезличенных врагов, что он десятками и сотнями расстреливал в свое время на тренировках. Они не живые, им не больно, а вся задача сводится к максимально эффективному отстрелу очередного упражнения. Только и всего, не больше, не меньше. Вокруг просто мишени, бездушные, неживые. Все же краем глаза он успел зацепить согбенную фигуру древнего деда с косо наколотыми на заношенный пиджак потускневшими от времени наградами. Когда грузовик, пофыркивая мотором, проезжал мимо него, старик неожиданно распрямился, весь сморщившись от запредельного для прибитого немощью тела усилья, и размашисто перекрестил их, что-то прошамкав вслед беззубым ртом. Романа от этой картины передернуло, в глазах предательски защипало, а окружающие предметы враз утратили четкие очертания скрытые мутно-радужной пеленой. Он протер глаза, чувствуя пальцами готовую потечь из них влагу, и сосредоточился на заезде во двор, ограниченный створками ворот проезд был довольно узок и «мозготряс» помещался в нем только-только.

Въехать во двор никого не зацепив и не посрамив своих водительских умений ему все же удалось, а вот заранее обусловленный разворот машины на выезд, так чтобы пулеметчику удобно было держать двор под прицелом укрываясь за кабиной не получился. Маловат оказался дворик, потому Роман ограничился тем, что просто притер машину бортом к забору. Толпившиеся во дворе территориальцы представляли собой довольно живописное зрелище, ни о какой единообразной форме одежды речь тут не шла в принципе, каждый напяливал на себя все, на что был горазд в соответствии с собственными представлениями о том, как должен выглядеть настоящий воин. Тут были и старые мундиры Югославской Народной Армии, и перехваченные широкими офицерскими ремнями брезентовые штормовки студенческих стройотрядов, и просто кожаные куртки перетянутые портупеями, на головах у некоторых были каски, у других пилотки, а двое самых продвинутых щеголяли в сделанных из камуфляжной ткани косынках. Вооружение у этих вояк тоже было самым разнообразным: у большинства охотничьи ружья, но цепкий взгляд профессиональных солдат вычленил и нескольких автоматчиков с неловко болтающимися на плечах югославскими версиями «калашей», отличавшихся непривычными прямыми магазинами. Что больше всего не понравилось Роману, так это двое довольно настороженно державшихся мужиков у самых ворот, явно неподдавшихся общему ажиотажу, мерящих пришельцев недружелюбно-угрюмыми взглядами. Они кстати и экипированы были получше остальных, а у стоявшего правее над плечом вытарчивал зеленый футляр «Золи», местного варианта родного гранатомета «муха». Выпрыгнув из кабины и захлопнув за собой дверь, Роман, легко подтянувшись, хлопнул по ноге стоявшего в кузове Дракулу, привлекая его внимание и, когда невозмутимо осматривавший двор волгоградец нагнулся к нему, свистящим шепотом не разжимая губ, прошипел ему в ухо:

— Видишь двоих у ворот, у одного еще граник торчит из-за спины? Чую, те еще волки, первыми их положишь, понял?

Дракула, молча кивнул, растянув мертвенно-бледные губы в неприятной улыбке и прищурив глаза, будто прицеливался, оглядел неправильных территориальцев.

Убедившись, что его указания поняты должным образом, Роман заспешил вслед за Петровичем, который уже подходил к невысокому в три ступеньки крыльцу, ведшему в дом. Влад искоса глянул ему вслед, небрежно снял установленный на крыше пулемет и якобы от нечего делать, сложив сошки, принялся протирать его вспотевшее от утренней прохлады тело извлеченной из кармана разгрузки бархоткой, на местных, разглядывающих его будто диковинного зверя в зоопарке, он не обращал решительно никакого внимания. Вряд ли кто-нибудь из жадно наблюдавших сейчас за ним людей поверил бы, что с виду полностью поглощенный сейчас своим немудреным занятием Дракула, на самом деле лихорадочно просчитывает, что он будет делать через несколько минут, когда из открытых окон штаба донесутся первые выстрелы: куда отпрыгнет, по кому пустит первую прицельную очередь, как будет перемещаться по кузову, накрывая лоховатых территориальцев. Ласково гладя чуткими длинными пальцами прохладный металл ствольной коробки, Влад мечтательно улыбался, он уже прикинул мысленно, как будет действовать, больше того, точно знал, что у противника не останется ни единого шанса, большинство из собравшихся во дворе людей умрет в первые же секунды боя, а остальные охваченные паникой, впавшие в ступор от неожиданно начавшейся бойни станут для него легкой добычей чуть позже. Это радовало и наполняло душу приятным восторгом предвкушения хорошо выполненной задачи, внутреннего удовлетворения и сдержанной командирской похвалы. Дракула был настоящим мастером, он любил свою работу. Любил убивать людей. Любил и умел… Ничего личного, просто работа…

Петровича с Романом тем временем провели к командиру. Неожиданный тезка Петровича оказался худым наголо бритым мужиком с костистыми обтянутыми бледной с зеленоватым оттенком кожей чертами лица. По налитым кровью воспаленным глазам можно было сразу определить, что этот человек уже несколько суток не может нормально выспаться. Полевая офицерская форма на нем топорщилась и сидела как-то неправильно, бросалось в глаза, что эта одежда для хозяина непривычна и носится им недавно. Довершали впечатление очки с невероятно толстыми стеклами, которые подпоручик периодически снимал и принимался вертеть в руках, после чего водружал обратно на длинный хрящеватый нос, видимо так внешне проявлялось охватившее его при встрече с высокопоставленными четниками волнение.

— Добр дан, господин капитан. Добро пожаловать, так сказать, — надтреснутым сиплым голосом поприветствовал Петровича подпоручик.

— Здраво, господин подпоручик, — милостиво кивнул тот. — Принимайте гостей, из самой России прибыли к вам на помощь!

Роман бегло огляделся в комнате, сразу зацепившись взглядом за громоздкое, маслянисто поблескивающее тело чешского ручника видать еще времен Второй Мировой, установленного на придвинутом к окошку столе и глядящего своим тупорылым дулом с широким раструбом компенсатора на конце прямо во двор. «А вот это в цвет, видать, тот самый пулемет, который этот деятель с поста на въезде экспроприировал! Молодец, козленок, это ты правильно придумал!» — молнией пронеслась в голове мысль, он даже не заметил, что употребил в уме любимое словечко Петровича. Только войдя в комнату, он перестал обращать внимание на то, что происходит вокруг, полностью переключившись в боевой режим, все, что будет сказано сейчас Петровичем и незадачливым подпоручиком уже не важно, не имеет никакого смысла, без разницы как именно завершится разыгрываемая аналитиком комедия, главное не пропустить момент первого выстрела. Сейчас Роман уже прикинул, какой отличный сектор огня открывается с этой позиции, и даже сделал пару шагов к столу, чтобы в нужный момент оказаться ближе, совершенно не обращая внимания на удивленный взгляд сопровождавшего их невысокого юркого паренька, видимо выполнявшего при командире обязанности адъютанта. В самом деле, кого теперь стесняться? Вокруг одни трупы…

Меж тем, подпоручик не обращая внимания на странное поведение одного из прибывших, все не мог оторвать глаз от Петровича, нервно тиская в руках дужки своих очков.

— Русы? — дрогнувшим от волнения голосом, наконец уточнил он.

— Русы, — твердо глядя ему в лицо, уверенно подтвердил Петрович.

Взгляд подпоручика подозрительно завлажнел, и как-то суетливо и поспешно разведя руки в стороны, он с благоговением прошептал, глядя на Петровича:

— Брача…

Петрович улыбнулся ему дружески и покровительственно и шагнул вперед, тоже распахивая руки для объятия. Подпоручик сделал шаг навстречу, и в тот момент, когда его ладони шлепнули Петровича по плечам, аналитик упер ему в живот мгновенно выдернутую из набедренной кобуры «беретту». В следующую секунду приглушенно хлопнул выстрел, заставив худое тело подпоручика подпрыгнуть и конвульсивно задергаться, однако Петрович свободной рукой мертвой хваткой вцепился в воротник своей жертвы и не дал ей упасть. Резким рывком, навалив на себя обмякшего тезку, аналитик, прикрываясь им как щитом, развернулся к замершему в дверном проеме адъютанту. Все произошло так быстро, что парнишка еще не сообразил, что случилось, а может просто мозг, понимая всю гибельность окружающей реальности, до последнего цеплялся за призрачную надежду, диктуя рассудку, что все вокруг лишь наваждение и почетные гости вовсе не превратились вдруг в одночасье в смертельно опасных врагов. Расстояние между ними было всего пару метров и Петрович успел поймать выражение безграничного удивления, стынущее в глазах паренька, еще через мгновенье он всадил пулю точно между этих широко распахнутых глаз с расплывшимися во всю радужку зрачками. Полутонный удар тяжелой девятимиллиметровой пули нокаутирующим кулаком боксера вынес, так и не успевшего поднять автомат адъютанта в коридор, в наступившей тишине было слышно, как гулко ударилась об пол его голова.

Роман едва пошла кутерьма, уже не таясь метнулся к пулемету, рванул на себя обшарпанный от времени приклад, в поисках предохранителя осматривая ствольную коробку, система все же была незнакомая. Как он и ожидал, похожий рычажок флажкового типа обнаружился с левой стороны. Сильно не вдаваясь в смысл выбитых возле предохранителя значков, Роман, по аналогии с родной продукцией изобретателя Калашникова, перекинул флажок в среднее положение, долженствующее отображать собой автоматический огонь и, не целясь, надавил спуск. Пулемет зашелся хриплым кашлем, отплевываясь свинцом, забился, задергался в его руках, хлестнув по двору длинной очередью. «Есть! Все правильно угадал! Ну, суки, отгребайте!» Роман припал всем телом к пулемету, ловя в непривычный прицел замершие в удивлении темные фигуры территориальцев, сильно мешал вытарчивающий вверх магазин, но вскоре он к этому неудобству приноровился и, экономно отсекая очереди, принялся коротко жалить так и не опомнившегося врага. Лишь когда несколько человек сшибленными кеглями разлетелись в разные стороны, сербы сообразили, что их убивают и стоять кучей посреди двора не стоит. Беспорядочно паля в белый свет как в копеечку, они заметались в поисках укрытий, но пулеметный огонь находил их везде, выковыривая из любых щелей, куда они пытались забиться. Более мощные, чем у привычного РПК, пули прошибали насквозь дворовые постройки, ажурные дощечки, из которых была сработана превращенная в курилку беседка, злобно взрывали землю, находя свои цели, где бы они не пытались спрятаться.

Петрович, отбросив в сторону жадно хватающего ртом воздух в немом крике подпоручика, не целясь, дважды выстрелил ему в голову и метнулся в коридор. Следовало немедленно перекрыть лестницу, ведущую на второй этаж, кто знает, что там происходит, будет совсем не здорово, если наверху окажется хотя бы один решительный и умелый боец, способный бесшумно спуститься на первый этаж и без помех расстрелять увлеченных пальбой по территориальцам джокеров. Ловко перепрыгнув через распростертое в коридоре тело адъютанта, Петрович занял позицию в углу просторного холла, притаившись за креслом и контролируя из своего укрытия и лестницу, ведущую наверх и единственную входную дверь дома.

Едва в штабе приглушенно хлопнул первый пистолетный выстрел, Дракула одним движением опрокинулся навзничь, скрываясь за бортом грузовика, тут же поверх бортовых досок показался пулеметный ствол, изрыгнувший первую прицельную очередь, свинцовым градом прошедшуюся по толпившимся у ворот сербам. Как и приказывал командир, Влад в первую очередь метил в тех двоих, что выглядели поприличнее остальных доморощенных вояк, и как, оказалось, не зря. Пока остальные воины бестолково хлопали глазами в ступоре, эти двое начали действовать, практически одновременно с джокерами. Первый рванул с плеча автомат и, приседая и разворачиваясь в сторону дома, успел бросить его к плечу, тут-то и нашла его выпущенная Дракулой пуля, заставив мешком осесть наземь, похоже, точно в сердце, умер раньше, чем упал, отметил для себя Влад. Зато второй проявил куда большую прыть, успев скакнуть за ворота и пропав из виду стрелков, хуже всего было то, что ушел тот самый, вооруженный «Золей». Дракула был далек от мысли, что серб просто спраздновал труса и сейчас, пользуясь тем, что удачно выскочил из сектора обстрела пулеметов, смазывает пятки салом, уж больно не похожа на паническую была его четкая отточенная реакция на внезапно открытый огонь. Еще пара секунд и парень окончательно придет в себя и сообразит, что из его гранатомета можно гарантированно заткнуть пулемет в доме, а уж разобраться потом с практически неукрытым пулеметчиком в кузове, большого труда не составит. Сейчас главным было не дать мечущимся под пулеметным огнем территориальцам опомниться и сообразить, что нападающих всего трое. Поэтому важно было стрелять не переставая, вбивать врага в землю, не давать ни секунды передышки, поэтому пулемет Романа басовито грохотал из окна частыми очередями, а вот Дракула вынужден был вовсе не стрелять, сосредоточившись на опасном створе ворот, чтобы не пропустить гранатометчика. В том, что он вот-вот появится там наемник не сомневался, предчувствуя это каким-то неясным атавистическим чутьем на опасность. С начал боя прошло всего несколько секунд, но для Дракулы они растянулись в часы его субъективного времени, времени вынужденного бездействия и напряженного ожидания. «Ну давай же, давай! Соображай быстрее! Ну же!» — почти молил он невидимого серба, припав к прицельной планке и надежно фиксируя в ней створ ворот. И гранатометчик все же откликнулся на его мольбы. Темная фигура, заучено упав на одно колено стремительно выметнулась из-за открытой воротины, с плеча прямо в глаза Владу глянула бездонным черным жерлом труба готовой к бою «Золи». Сейчас гранатометчику нужно лишь пару секунд на то, чтобы прицелиться, а потом хвостатый огненный шар гранатометного выстрела кометой ударит в окно дома, выбивая мощным термобарическим ударом оттуда все живое, заставляя захлебнуться собственной злостью гремящий пулемет. Всего лишь пара секунд, но Дракуле на то, чтобы чуть скорректировать прицел и мягко вдавить спуск понадобилось гораздо меньше времени. Ему показалось, что он слышал, как с глухим чмокающим звуком пули вошли в тело гранатометчика, заставив его волчком крутнуться на месте. Он был очень силен и упрям этот серб, он все же сумел выстрелить, но тело оказалось слабее духа, обмякшие обессилевшие руки не смогли удержать гранатомет в выбранном положении и пылающий раскаленной плазмой клубок безобидно ударил в землю где-то за углом дома. Влад шумно стравил сквозь зубы задержанный в легких воздух и, больше не отвлекаясь на все еще бьющееся в агонии тело гранатометчика, перекинул прицел на вислоусого мужика смешно отклячив задницу ползущего между смородиновыми кустами в углу двора, тщетно пытаясь вырваться из огороженного забором периметра ставшего вдруг смертельной ловушкой. Минутой позже с окраины села донеслась частая автоматная перебранка и звериный рев идущих в атаку «шимпанзят».

Все было закончено в течение получаса, без труда сломив вялое сопротивление постовых у моста, «шимпанзята» пробились в центр села и с тыла ударили по только начавшим приходить в себя и организовывать какое-то подобие сопротивления территориальцам. Деморализованные потерями, лишенные руководства сербы частично были перебиты, частично разбежались. Во дворе штаба и на прилегающей улочке Петрович насчитал шестнадцать трупов, еще четверо погибли у моста. Значит, если верить охранявшему мост сержанту, уйти удалось только двоим, да еще лежит где то у себя дома, страдающий высокой температурой третий вояка. Среди самих джокеров в этот раз потерь не было, не считать же всерьез потерей оцарапанную пулей руку одного из «шимпанзят».

Связавшись с комбригом, Роман коротко, не вдаваясь в подробности, доложил о разгроме местного отряда территориальной обороны, выслушал целую кучу похвал и слюнявых поздравлений, а заодно получил заверение, что не позже чем через пару часов в село должен вступить первый батальон их бригады уже движущийся туда форсированным маршем, дабы поддержать своих специальцев и не позволить сербам вновь вернуть себе захваченное. На это время было решено укрепиться в помещении штаба, потому как, чем черт не шутит, пока бог спит, если сейчас беженцы из села наткнуться на какой-нибудь сербский отряд, вполне может последовать попытка штурма, отбивать который столь малыми силами гораздо сподручнее в доме, чем на сельских окраинах. Тут только Петрович вспомнил, что в горячке боя они так и не проверили второй этаж штаба. Свистнув с собой пару без дела шатающихся по двору джокеров аналитик бодро направился к ведшей наверх скрипучей деревянной лестнице.

На втором этаже обнаружились самые обыкновенные жилые комнаты, видимо незадачливый подпоручик здесь и обитал со своей семьей. Подтверждением тому послужила насмерть перепуганная растрепанная женщина лет тридцати пяти — сорока, которую джокеры обнаружили забившейся в дальний угол темного чулана и с хохотом и шутками выволокли наружу. Женщина не сопротивлялась, лишь начинала мелко дрожать всем телом и кусать губы, когда ладошки особо шаловливых «шимпанзят» начинали слишком откровенно ощупывать ее прелести. За подол ее платья цеплялся пацаненок лет пяти, прожигавший джокеров темными бусинами ненавидящих глаз и дерзко вскидывающий подбородок, показывая, что никого здесь не боится. Явление этой пары тут было вовсе некстати. Разгоряченные боем «шимпанзята» явно были настроены изрядно повеселиться с обнаруженной бабой, Петрович закаленный несколькими войнами был далек от мысли мешать им из каких-то там этических соображений. В конце концов, есть такое понятие, как право победителя и все такое, да и вообще наводить в таких вопросах жесткую дисциплину среди этого полудикого по своей природе сброда обычно выходит себе дороже. Потом того и гляди в бою в спину пальнут. Но сейчас случай был особый, заниматься разграблением села и празднованием победы было рановато, мало ли, могли и сербы нагрянуть, потому с бабой нужно было срочно что-то решать, пока звероватые джокеры не начали, наплевав на подготовку дома к обороне раскладывать ее прямо здесь.

— А ну лапы убрали! — вложив как можно больше металла в командный голос рявкнул Петрович. — Что заняться больше нечем, уроды?! Куда свои грабли тянете?! Вот подойдет первый батальон, все бабы, что сбежать не успели ваши будут! А сейчас не хрена тут губы раскатывать, потерпите пару часов! Не страшно, сперма в голову не ударит! А ты шалава, чего тут замерла, не терпится?! Пошла вон отсюда! Ну! Вон пошла, я сказал! Страшная ты слишком для моих орлов! Мы таких не трахаем!

Обескуражено зароптавшие было, поняв, что развлечение срывается, орлы, при последних словах аналитика заметно приободрились, вновь заулыбались и обидно заулюлюкали. Дело принимало даже веселый оборот, вполне можно было и так унизить эту сербскую шлюху. Женщина все еще нерешительно переминалась с ноги на ногу, исподтишка взглядывая на Петровича, в котором сразу признала начальника, не верила, что ее вот так просто отпускают.

— Что, шлюха, неймется тебе? Все же хочется на член запрыгнуть?! — чутко ловя настроение «шимпанзят» прикрикнул на нее Петрович. — Через пару часов приходи, так уж и быть поимеем тебя во все дырки на славу. А сейчас пошла вон, некогда нам с тобой возиться!

Джокеры еще громче захохотали, посылая женщине воздушные поцелуи и в меру своей фантазии демонстрируя неприличные жесты. Петрович, устало вздохнув, толкнул ее в плечо, понимая, что если она еще пару минут простоит здесь соляным столбом, настроение «шимпанзят» вполне может перемениться.

— Давай, давай. Пошла!

Только после толчка в плечо женщина сдвинулась с места и, раскачиваясь из стороны в сторону, как сомнамбула медленно шагнула на лестницу. «Шимпанзята» улюлюкали ей вслед, отпуская скабрезные шутки и пожелания. Пацаненок хоть и не понимал, похоже, что именно говорят эти пропахшие порохом и кровью взрослые дядьки, по тону фраз догадался, что над его матерью смеются, покраснел до корней волос, набычился и сжал кулаки, готовый к драке, и лишь рука матери, крепко сжимающая плечо мешала ему броситься на обидчиков.

Петрович шел за ними следом, дабы на месте разрулить любое возможное по пути осложнение. На выходе во двор на ступеньках крыльца сидел Дракула, меланхолично протиравший запачканный гарью компенсатор пулеметного ствола. Чуть правее лежали небрежно брошенные на землю трупы подпоручика и его адъютанта, выполняя приказание Романа, «шимпанзята» выволокли их из дома, но оттащить, подальше не удосужились. При виде трупа подпоручика у женщины опасно затряслись губы, глаза закатились, а по лицу разлилась мертвенная бледность.

— Ну ты, корова, — грубо встряхнул ее приводя в чувство Петрович. — Шагай, давай, мне тут еще обмороков не хватало!

Встряска помогла, женщина несколько раз судорожно хватанула ртом воздух, но, кажется, немного пришла в себя. Зато не выдержал пацаненок.

— Не трожь мою мать! — тонко выкрикнул он, бросаясь к обидчику.

Влад одним быстрым движением пулеметного ствола преградил ему дорогу и как ни пытался малыш оттолкнуть внезапно возникшую на пути преграду или поднырнуть под нее, ничего не выходило.

— Неделько! — испуганно вскрикнула женщина. — Неделько, перестань! Не надо!

Но пацаненок, поняв тщетность своих попыток, уже и сам остановился. Подойдя к равнодушно изучавшему его Владу вплотную, он пристально глянул ему в лицо и тихо и убежденно произнес:

— Когда я вырасту, я убью тебя!

— Может быть, — без улыбки посмотрев в глаза малышу, серьезно ответил Дракула. — Но для этого тебе надо вырасти.

— Я вырасту…

— Хорошо. Чтобы вырасти, ты должен сейчас остаться живым. Поэтому забирай мать и уводи ее из села. Только быстро.

Влад говорил абсолютно спокойным ровным тоном и не ожидавший этого пацаненок замялся, но все же упрямо повторил дрогнувшим удивлением голосом:

— Я вырасту и убью тебя…

— Хорошо, я буду ждать. А сейчас уходи.

Влад демонстративно отвернулся от него, и малыш позволил давно уже дергавшей его за руку матери увлечь себя к створу ворот. Он несколько раз оборачивался по дороге и все смотрел на Дракулу, стараясь запомнить. Стоявший рядом с крыльцом джокер поднял было вслед уходившим автомат, но Влад коротко глянул в его сторону и отрицательно качнул головой, «шимпанзенок» пожал плечами и отвернулся, опуская оружие.

— Может быть… — задумчиво повторил Дракула, откинув голову назад и глядя на плывущее по лазурному небу одинокое белое облако.

Контратаковать сербы так и не решились, ближе к вечеру в притихшее в ожидании грядущего кошмара село вошел первый батальон. Гулко цокали по брусчатке застывших в ужасе улиц подкованные ботинки, рычали моторами грузовики, ревела немногочисленная броня. Запыленные измученные долгой дорогой бойцы сноровисто оборудовали несколько бункеров на окраине села, расставили в них пулеметы, выставили караулы. А к вечеру началось… Село запылало сразу с трех концов…

Трое русских еще с вечера выехали на «мозготрясе» на луговину к изогнутой мостушке, решив переночевать там. Отдыхать в эту ночь в селе было невозможно, с наступлением темноты, будто черным занавесом отрезавшей победителей и побежденных от всего остального мира с его законами и моралью началось кровавое празднество. Не успевшие или не сумевшие бежать жители села на своей шкуре должны были прочувствовать всю ярость и боль хорватских мстителей, многие из которых потеряли в этой войне родных и близких и неважно, что местные крестьяне никак не могли быть непосредственными виновниками этих потерь, достаточно было одной национальности. Наемники по опыту знали, что дикая вакханалия в селе будет продолжаться до самого утра, сербов будут убивать и насиловать с садистским сладострастием, из мести, по политическим соображениям, просто для забавы… Участвовать в этом они не хотели, потому погрузив прихваченную в местном трактире хозяйственным Петровичем ракию и съестные припасы отбыли на своем грузовике на природу, подальше от традиционного ночного действа, что уже начинало разыгрываться в деревне. Конечно, полностью гарантировать себе покой и мирный отдых они все равно не могли, даже сюда долетали со стороны села выстрелы, истошные вопли истязаемых сербов и смрадный дым пожаров, в который нет-нет да вплеталась сладковатая нотка горелой человечины. Зато, хоть глаза не видят. Знать и видеть самому все же разные вещи, как сформулировал как-то под настроение увлекающийся практической психологией Петрович. Их «шимпанзята» тоже развлекались где-то там в этой репетиции ада на земле, запрещать им подобное было просто бессмысленно, так что единственное, чего неукоснительно требовал от подчиненных Роман, было четкое правило, с восходом солнца ты должен быть трезв и готов к выполнению любых приказов.

На мосту они наткнулись на приколотый вилами к ограждению труп того самого сержанта с которым беседовали утром. Его огромное мощное тело было в нескольких местах прострелено пулями, а добивали гиганта, похоже, уже в рукопашную — штыками. Потом уже мертвого прикололи к перилам.

— Снять его, что ли… — задумчиво протянул Петрович. — А то как-то не по-человечески выходит… Только утром стояли здесь, разговаривали…

— Уж больно ты нежным стал, старый, — недовольно буркнул Роман. — Сам же говорил, всех не пожалеешь… А мертвому так и вовсе все равно в гробу лежать, или вот так на перилах болтаться, мертвецы они народ покладистый…

— Мертвые не кусаются, — неприятным скрипучим голосом произнес Дракула. — Я проверял…

Роман с Петровичем с недоумением оглянулись на него, и лишь заметив скользнувшую по невозмутимому лицу волгоградца тень улыбки, сообразили, что это была попытка пошутить. Роман неопределенно качнул головой, а Петрович, хлопнув Дракулу по плечу, коротко посоветовал:

— Ты бы лучше и дальше молчал, паря… А то от твоего юмора у меня мороз по коже…

Вечером, глядя на яркие балканские звезды, пили трофейную сливовицу, закусывая, захваченным в том же баре окороком, пластали его огромными кусками, ели жадно чавкая и торопливо давясь. Насытившись и придя в благодушное расположение духа, неторопливо курили едко дымящие местные сигареты, неспешно перекидываясь расслабленными ленивыми фразами.

— Хорошо, — проникновенно улыбался в свете костра Петрович. — Вот это и есть жизнь. Вы пока молодые еще не понимаете, не можете понять. Это настоящая жизнь: ночь, костер, запах оружейной смазки и пороха, верные друзья рядом… И свобода, свобода от всех и от всего. Это жизнь! Это, а вовсе не душные переполненные интригами офисы с их мелочными подставами и мышиной возней, не пропахшие смогом города превращающие своих жителей в мелких и тщедушных рабов… Да что я вам, говорю, все равно не поймете, не оцените… Только с возрастом… Господи, как хорошо…

— Ага, — поддержал его Роман. — Еще бабу бы…

Петрович искоса бросил на него неприязненный взгляд.

— В чем проблема, командир? В селе еще наверняка осталась хоть парочка живых, вечер только начался…

— Да нет, — досадливо отмахнулся Роман. — Не для этого бабу… То есть для этого, но… Блин, не знаю, как сказать… Для этого конечно, но как бы не только для этого… Тьфу, совсем запутался!

— Да, действительно, что-то ты гонишь, командир…

— Да не гоню, просто не знаю, как правильно объяснить. Вобщем знаете, такую бабу, с которой можно было бы поговорить, всем поделиться, которая бы поняла и простила за все. Понимаешь даже за то, чего ты сам себе простить не можешь. Такую, чтобы в ее глазах всегда хотелось выглядеть круто. Ну чтобы знал, что тебя любят и тобой восхищаются. И сам чтобы любил…

— Эк ты загнул, командир! — фыркнул Петрович. — Не бывает таких баб. Может раньше и были, а сейчас нет больше. Всё, выродились. Так что не парься!

— Да ладно, знаем, что ты старый женоненавистник, так хоть нас в свою веру не перетягивай! Ишь, не бывает!

— Бабы они нам на погибель созданы, — со вкусом смакуя фразу, выговорил Петрович. — Вот тебе, например, Влад нужна баба? Ну не просто чтобы трахнуть, а такая, о какой командир размечтался?

Дракула, задумчиво глядевший на звезды, ответил не сразу.

— Я люблю свою винтовку, — наконец произнес он. — За последние три года она меня много раз спасала и никогда не подводила. Ни одна женщина на это не способна, так за что же их любить?

— Ладно, философы! Давайте спать устраиваться, поздно уже, — подвел итог дискуссии Роман.

Через полчаса он и Петрович мирно спали, завернувшись в серые армейские одеяла, и только Дракула все так же пристально смотрел в усыпанное звездами небо, слушая долетающие из села крики, кто знает, что он там видел…

Тодоричи. Аспирант

Сознание вернулось как-то рывком, будто он разом вынырнул из темноты холодной морской пучины под яркое залитое солнечным светом небо, прорвав тонкую пленку поверхностного натяжения воды, словно невидимую границу между противоположными мирами. Перехода от забытья к яви не было совсем, просто в какой-то момент он осознал, что больше не плавает в черной пустоте небытия, а мыслит и чувствует, существует в реальном мире. В глаза бил настойчивый солнечный луч, вспыхивая яркими багровыми звездами под закрытыми веками, беспокоя и причиняя режущую боль, как ни странно исстрадавшемуся от полного отсутствия ощущений телу эта боль была даже приятна. Для того чтобы открыть глаза понадобилось сделать над собой нешуточное усилие. Разрывая мягкие, но настойчивые узы ставшей уже привычной неподвижности, выплывая из блаженной нирваны обратно в реальный мир, он собирал в кулак всю свою решимость и волю, чтобы не скатиться обратно в манящую ледяным холодом и вечным покоем пустоту. Там было так хорошо и тихо, там не надо было ничего делать, никуда идти, ни о чем думать… Там был покой, покой и свобода… И теперь достаточно было лишь на секунду расслабиться, перестать думать и он снова вернется туда. Обратно. В благословенную тишину… Теперь уже навсегда… Ему вдруг отчаянно захотелось этого, но какая-то смутная мысль, зудящая беспокойным комаром на самом краю уплывающего в космос сознания, которую все никак не удавалось поймать за хвост и додумать до конца, мешала вновь слиться с бесконечностью. Лишала покоя… Еще несколько секунд он боролся с собой балансируя на тонкой границе бытия, а потом жизнь все-таки победила, и преодолевая апатию и слабость, он решительно приказал себе открыть глаза.

Слипшиеся веки размыкались с трудом, но вот, наконец, по расслабленным зрачкам, заставляя сжиматься в точки, ударил яркий солнечный свет. Он зажмурился было от неожиданной слепоты и контрастной яркости освещения, но усилием воли заставил себя вновь раскрыть глаза, на этот раз так широко, как только мог. В голове пульсирующей болью поплыли радужные круги, но через несколько секунд он все же начал различать вокруг себя смутные тени, постепенно принимающие очертания знакомых предметов: вот справа массивный темного дерева шкаф, рядом стул с высокой спинкой и гнутыми ножками, а дальше забранное декоративной решеткой окно… Тяжелая бархатная портьера чуть отодвинута, а в образовавшуюся щель как раз и бьет беспощадный солнечный луч, слепит глаза, не дает толком осмотреться. Сейчас солнце из союзника превращалось во врага, и он напряг шейные мышцы, чтобы сдвинуть голову в сторону, уйти из этого яркого светового пятна. К его удивлению голова действительно сдвинулась, безвольно сползла с подушки, и комната предстала перед ним в новом ракурсе. Теперь он видел давно не беленый потолок в неприятных желтых пятнах, массивную дверь, сейчас закрытую и низенький столик, уставленный какими-то медицинского вида пузырьками и баночками.

«Где я?» — возникла в пустоте мозга первая связная мысль. Она билась в гулко звенящей черепной коробке в поисках хоть какого-нибудь отклика из глубин залитой беспросветной чернотой памяти, однако тщетно, память молчала. И тогда на смену этому вопросу пришел другой: «Кто я?» На этот раз откуда-то выплыло имя «Андрей». Он долго перекатывал его в голове так и эдак, переставлял слоги, менял ударения, пробовал на вкус, мысленно произнося с той или иной интонацией. Наконец, поверил, да, слово, будто само липло к нему, ассоциировалось разумом с ним самим, как личностью. «Я — Андрей!», — произнес он вслух и поразился тихому на пределах слышимости шелесту, прозвучавшему в ушах. Это что? Мой голос? Охваченный паникой он выкрикнул во все горло: «Я — Андрей! Андрей! Андрей!» Хриплый, дребезжащий звук, рожденный высохшим и больно перехваченным горлом, получился лишь чуть громче, чем в прошлый раз. «Пить! — сообразил он. — Мне нужно выпить воды! Я просто умираю от жажды! Сколько я уже не пил? Как давно я здесь? Как получилось, что я тут оказался?» Он добросовестно попытался вспомнить, но не смог, и тут огромной чугунной глыбой его разум припечатал последний вопрос: «Где я собственно? Почему я здесь?»

Преодолевая приступ внезапно начавшегося головокружения, он одним рывком сел на кровати и осмотрелся по сторонам. Вначале комната, словно палуба корабля, попавшего в шторм, резко качнулась перед его взором вверх-вниз, но потом вернулась в нормальное положение и лишь слегка колыхалась, отдаваясь в голове подкатывающей всякий раз к горлу тошнотой. Он сидел на огромной кровати застеленной отчего-то кроваво-красным шелковым бельем, до пояса укрытый тяжелым толстым одеялом. Только сейчас, когда по спине морозной стайкой пробежали мурашки, Андрей осознал, что абсолютно наг и инстинктивно принялся вертеть головой в поисках одежды. Однако обнаружить ему удалось только висящую на спинке стула в дальнем углу комнаты камуфляжную куртку, начавшая видимо, постепенно пробуждаться память, уверенно подсказала, что к нему подобная одежда никакого отношения иметь не может. Такую униформу носят военные, а он никогда не служил в армии и вообще ненавидит насилие. Ненавидит насилие? Будто зацепившись за это словосочетание мозг вдруг запульсировал горячей волной, напоминая о чем-то важном, значимом… Андрей напрягся, пытаясь усилием воли пробить, кажется начавшую поддаваться туманную завесу, отсекшую его прошлое. Ну же… Я вспоминаю… Вспоминаю…

Воспоминания обрушились лавиной, вызвав невольный болезненный стон. В уши ударил истошный крик боли, в котором смешались и смертная тоска предчувствия гибели и ярость раненого зверя, а потом был мерзкий хруст черепных костей, и рука словно наяву ощутившая, как сжимая что-то тяжелое, шершавое и твердое погружается в липкое и теплое, мерзко обволакивающее кожу… Мелькнуло искаженное ужасом лицо профессора и его развороченная выстрелом в упор грудь. «У меня много патронов! — радостно проорал в ухо серб по имени Марко. — Еще надолго хватит. А последние я потрачу на жену и дочь, так что вам они не достанутся, ублюдки. Можете не облизываться! Трахайте друг дружку, шакалы!» И тут же колокольчиком зазвенел ехидный женский смех, заставив Андрея всем телом передернуться. Он вспомнил все… Точнее почти все, ровно до того момента, когда дорожный указатель с надписью «Купрес» остался за его спиной, а он, пошатываясь и подвывая от душившего его ужаса все шел и шел по прямой как стрела серой струне скоростного шоссе. Сам не зная, куда и зачем, захваченный единственным порывом уйти как можно дальше от того, что оставалось там за спиной, пока его не настигли усташи, пока убитый им серб не поднял с земли размозженную голову и не глянул ему вслед вытекшими глазами, проклиная убийцу. Он сам не замечал, как страх вполне реально нависшей над ним опасности мешается с некой потусторонней жутью и кружит и так готовую взорваться от произошедшего голову. Сейчас он все это вспомнил и пережил вновь. Вот только появление его в этой комнате воспоминания никак не объясняли, он напрягся, стараясь выжать из приоткрывшейся памяти еще хоть что-нибудь, но тщетно, дальше все так же был черный провал небытия. Добиться удалось лишь, того, что виски прострелила жгучая игла нестерпимой боли, недвусмысленно предупреждая, о необходимости оставить все равно безуспешные усилия. Волей-неволей пришлось повиноваться, отложив попытки пробить темную завесу на потом.

Решив, что рано или поздно память вернется, и сейчас это вовсе не самое насущное, он еще раз внимательно оглядел комнату, отмечая для себя те детали, что ускользнули при первом поверхностном осмотре. В этот раз помещение, в котором он находился, показалось вовсе не таким обычным, как в начале. Он сразу отметил нереально высокие потолки, массивную, явно очень старую мебель, изготовленную из темного дерева, местами тронутого жучком и такую же дверь, даже на вид чрезвычайно тяжелую и прочную, книжный шкаф, на полках которого сквозь запыленные стекла видны были увесистые тома в строгих обложках… На всем здесь лежал отпечаток старины и добротности, создавая иллюзию средневекового замка, если бы сейчас со скрипом и скрежетом распахнулась входная дверь, и на пороге возник закованный в броню и кольчугу опоясанный мечом силуэт, Андрей, пожалуй, ничуть бы не удивился. Дополнял картину и уставленный настойками и микстурами столик, как ни всматривался Андрей в это обилие баночек и бутылочек, ни одной аптечной этикетки ему различить так и не удалось, да и сами пузырьки лишь на первый взгляд напоминали стандартные медицинские склянки. На самом деле каждый из них был своей индивидуальной формы и вместо привычной пластмассовой крышки затыкался светло-коричневой пробкой, в точности так же как бутылки с вином. Ну форменное средневековье! Впечатление смазывала лишь висящая на антикварном стуле новехонькая камуфляжная куртка. Внимательнее присмотревшись к ней, Андрей различил на рукаве полукруглую нашивку. «За краля и отжбину» гласили строгие красные буквы. «За короля и отчизну, — машинально перевел на русский язык аспирант. — Странно… Откуда здесь взяться королям? Еще совсем недавно тут была нормальная социалистическая республика, без всяких уклонов в монархизм, а последнего югославского короля, если не изменяет память, расстреляли в 1934 году в Марселе хорватские националисты». В голову даже успела полезть какая-то заведомая чушь про параллельные миры, вычитанная у новомодных фантастов. А что, может и вправду, он перенесся в некое параллельное измерение, где вооруженные современным оружием и одетые в камуфляжную форму рыцари сражаются за своих королей? Андрей невольно улыбнулся столь фантастической идее и увлеченный придуманной шалостью попытался себе вообразить, что было бы если… Однако тут мысли дали сбой, потому что темная дубовая дверь ведущая в комнату натужно заскрипев начала открываться.

Он весь сжался, впав в ступор, не в силах оторвать взгляда от медленно приоткрывающейся двери, от того, кто сейчас войдет, друг или враг, зависело все его дальнейшее существование. Если он попал-таки в лапы усташей, то сейчас ослабевший и больной, он не сможет оказать ни малейшего сопротивления, этим убийцам и мучителям, останется лишь, по возможности достойно, принять смерть от их рук. Правда, такой вариант все же казался ему наименее вероятным. Ведь если бы его захватили в плен усташи, они вряд ли стали бы выделять ему столь уютные покои и пытаться лечить, но все же подобную возможность не стоило полностью сбрасывать со счетов. Все-таки, как ни крути, он подданный иностранной державы, и мало ли какие планы на его счет могли возникнуть у хорватских националистов. Потому Андрей следил за тем, как медленно открывается дверь с все возрастающим напряжением, готовый с равной вероятностью увидеть за ней и затянутого в камуфляж звероподобного громилу, и чудаковатого старого доктора, и чем черт не шутит, даже рыцаря в железных доспехах…

Действительность же, как обычно бывает, оказалась более прозаичной. В комнату шагнула высокая, по-девичьи стройная женщина лет тридцати в строгом темном платье, будто перчатка облегавшем ее точеную фигуру. Увидев сидящего на постели Андрея, никаких признаков удивления она не выказала, а лишь благосклонно кивнув, подошла к нему ближе. Звонко цокнули по паркеты каблуки туфель. Андрей же наоборот смотрел на нее во все глаза, столь неожиданным оказалось для него ее появление. Гостья была бесспорно красива, той особенной горделиво-холодной красотой, что отличает сказочных королев, недоступных для простых смертных и прекрасно осознающих это. Матово бледную без малейшего изъяна ухоженную кожу лица эффектно оттеняли глубокие серые глаза, смотревшие на аспиранта с насмешливой лукавинкой. Тяжелые светло-русые волосы, обманчиво небрежно стянутые в конский хвост, казалось, ждали малейшей возможности, чтобы разорвать удерживающую их ленту черного бархата и, плеснув тяжелой волной окутать лицо хозяйки непроницаемым облаком. На бледно-розовых, чуть полноватых для общего склада лица, губах играла едва заметная улыбка.

Лишь когда женщина приблизилась вплотную и, все так же молча, опустилась на стоящий у кровати стул, Андрей, наконец, сообразил, что он совершенно голый и мучительно покраснев, нырнул под одеяло, натянув его до самого подбородка. Женщина, видимо, не сразу разгадав причины такой поспешности, тихо рассмеялась низким грудным смехом, отчего-то волнующе отдавшимся у аспиранта внизу живота, заставляя сладко завибрировать какую-то потайную струну глубоко внутри.

— Умоляю, не стоит так пугаться. Уверяю, ничего нового вы мне показать не в состоянии… Как-никак именно я ухаживала за вами все эту неделю…

После этих слов, произнесенных все тем же волнующим грудным голосом, горячая волна стыда ударила Андрея в мозг и краской выступила на лице, расцветив его щеки еще ярче, хотя, казалось, это уже невозможно. От смущения он даже закрыл было глаза, чтобы не видеть ее, насмешливо улыбающегося лица, но тут до него дошел смысл последней фразы.

— Неделю? Вы сказали, неделю?!

Женщина невозмутимо кивнула, пряча в уголках глаз лукавую усмешку.

— Так я целую неделю здесь?!

— Восемь дней, если быть точной. Восемь дней назад я подобрала вас на шоссе. Вы были без сознания, валялись в придорожном кювете. Пришлось доставить вас сюда, не могла же я бросить соотечественника посреди дороги в чужой стране.

— Соотечественника? Как, вы сказали, соотечественника? Так вы русская?

Тут только до Андрея дошло, что женщина говорит с ним по-русски. Привыкший за последний месяц изъясняться с окружающими на жуткой смеси исковерканных русских и немногих известных ему украинских слов с местными диалектами, он не сразу сообразил, что сейчас слышит совершенно чистый родной язык.

— Ну тут я немножко погорячилась, — неохотно поправилась женщина. — Слегка… Как это будет? Преувеличила… Да, именно… Преувеличила. На самом деле я родилась и живу здесь в Югославии. Просто по крови я наполовину русская. Моя мать происходит из старинного дворянского рода, ее родители в свое время вынуждены были бежать из России. Но они всегда надеялись, что если не им, то хотя бы их детям или внукам удастся вернуться обратно, потому они заставляли нас учить русский язык, читать русские книги, знакомиться с русской культурой…

— Но как вы догадались, что я русский? — нетерпеливо перебил Андрей.

Женщина едва заметно нахмурилась, выказывая недовольство подобной бесцеремонностью, но все же ответила:

— Когда я нашла вас, вы бредили, причем на русском языке. Поминали какого-то профессора, девушку по имени Света и усташей… Очень много говорили слов, которые, я как воспитанная женщина и потомственная дворянка, повторить не могу, но именно они, кстати, убедили меня в том, что я имею дело с соотечественником из России…

Она лукаво улыбнулась, игриво подмигнув, а Андрей, наконец, сообразив, что это могли быть за слова, смущенно отвел взгляд.

— Кроме того, — как ни в чем не бывало, продолжала женщина. — Вы были с ног до головы перемазаны засохшей кровью. Я даже решила сначала, что вы ранены. Ничего удивительного в этом не было, судя по всему, вы шли со стороны Купреса, а что там произошло в те дни всем известно. Но, слава богу, я ошибалась, у вас просто было нервное переутомление, осложненное горячечным бредом и высокой температурой. Пришлось испробовать на вашем организме действие целебных эликсиров приготовленных моей матерью. Она у меня, знаете ли, немножко ведьма…

Женщина вновь засмеялась низким горловым смехом, как бы показывая, что не стоит принимать ее слова всерьез, но неожиданно вспомнивший о стоящих на врачебном столике странных пузырьках и бутылочках Андрей, решил, что ему крупно повезло, раз удалось практически без последствий пережить подобные колдовские эксперименты. Однако вслух высказать претензии своей спасительнице аспирант не решился. Вместо этого он, откашлявшись и изобразив пародию на гусарский поклон, выдохнул:

— Меня вообще-то Андреем зовут, а вас?

— Ах, простите, — улыбнулась женщина. — Ваше имя я, разумеется, знала и так, наслушалась в процессе, потому, как-то упустила из виду, что меня саму вам еще не представили. Впрочем, сейчас и некому сделать это… Что ж, придется нарушить этикет, представлюсь сама… Меня зовут Милица.

— Графиня Милица, — добавила она, выдержав эффектную паузу. — Прошу вас не забывать об этом…

Тон был абсолютно серьезный и лишь в самой глубине внимательно смотрящих на него серых глаз, Андрей заметил мелькнувшие веселые огоньки. Не зная, как реагировать на такое церемонное представление он неловко замолчал, продолжая пожирать ее глазами. Графиня же откровенно потешалась, тоже не прерывая молчания и наслаждаясь его замешательством. Наконец эта забава ей, похоже, надоела и, скорчив притворно обиженную гримаску, она протянула, по-детски складывая трубочкой губы:

— Ну что же вы? А еще галантный молодой человек… Почему вы не спрашиваете от какого знаменитого предка я веду свой род и чем он славен?

Андрею, честно говоря, сейчас было глубоко наплевать на все перипетии происхождения Милицы вообще и в частности, но как об этом заявить, не обидев свою спасительницу, он не представлял. Впрочем, та справилась с этой задачей сама.

— Ладно уж, — продолжила он сухим деловым тоном. — Я вижу вы еще не в том состоянии, чтобы разыгрывать с вами на равных светскую беседу. Простите мое шутовство, право, здесь слишком скучно, чтобы можно было упустить такую возможность. Все местное общество состоит из малообразованных неинтеллигентных селян, проводить в компании которых свой отпуск просто ужасно. На много веселее было бы, конечно отправиться, к примеру, в Белград, или хотя бы в Банья-Луку, не бог весть, конечно, какой культурный город, но все же… Однако, к сожалению, я должна помнить и о дочернем долге. Пришлось навестить маму, старушке нелегко в одиночку управляться с хозяйством. Вам, между прочим, весьма повезло, что я такая примерная дочь, будь иначе, вы до сих пор бы могли валяться в придорожной канаве.

— Спасибо большое, за все, что вы для меня сделали, — прочувственно произнес Андрей, и, подчиняясь безотчетному порыву, схватил обеими руками ее узкую прохладную ладонь и горячо пожал.

Она легко почти незаметно вздрогнула, но не отняла руку и даже ответила на пожатие. Пальцы графини были длинными и тонкими, правильной аристократической формы, но сжали руку аспиранта с неожиданной силой, совсем не соответствующей ее хрупкой внешности.

— Спасибо, вам, — ободренный такой реакцией он попытался поднести ее ладонь к губам, но тут Милица предупреждающе качнула головой, легонько подавшись назад и, он вынужден был отпустить ее руку.

— Слишком горячая благодарность за такую безделицу, — ровно сказала она, но по слегка порозовевшим скулам и помягчевшему взгляду было понятно, что столь искреннее проявление чувств не оставило прекрасную аристократку равнодушной. — Вы, как я вижу, умеете произвести впечатление на женщину… Похоже мне довелось спасти прожженного ловеласа… И отчего так не везет в жизни бедной девушке? В кои-то веки думала, приличный человек попался, ан нет, опять очередной Казанова…

От этих слов Андрей, в который раз на протяжении их короткого разговора мучительно покраснел, но, исподтишка глянув на нее, заметил, как в глазах графини скачут веселые бесенята, и разозлился.

— Так вы просто смеетесь надо мной!

Она залилась смехом. Окончательно раздавленный и обиженный Андрей порывисто отвернулся от нее и уткнулся в подушку.

— Ох, не могу… — стонала меж тем Милица. — Вы просто прелесть… Надо же такой милый мальчик…

— Хорошо, прекратите дуться, обещаю, что больше не буду вас дразнить, — проворковала она ему на ухо, отсмеявшись.

Андрей ничего не ответил, продолжая упорно смотреть на наволочку подушки и почему-то ясно представляя себе сладко изогнувшееся в блаженной истоме стройное женское тело, резко контрастирующее молочной белизной с этим кроваво-красным шелковым фоном. Отчего-то в тот момент он был уверен, что лежит сейчас именно в ее постели, и от этого в груди становилось как-то пусто, и было трудно дышать.

— Ну хватит, хватит, не будьте злюкой… Я же ведь просто пошутила…

Быстрые нежные пальцы легко, как дуновение ветерка пробежали по его волосам, робко погладили нечесаные пряди, а потом с властной силой зарылись в них, впиваясь ногтями в кожу головы.

— Противный мальчишка! Простите же меня, я больше не буду!

Андрей резко повернул голову к ней и наткнулся на все ту же насмешливую улыбку. Он хотел было вновь уткнуться в подушку, но она примеряющее выставила перед собой ладони.

— Все-все, хватит! Поиграли и будет! Простите, я правда не хотела вас обидеть, просто очень трудно удержаться, вы такой…

Она, отвернувшись в сторону, вновь прыснула коротким смешком, но, поймав его отчаянный взгляд, тут же постаралась придать лицу серьезное выражение, и только кончики губ помимо воли хозяйки продолжали время от времени неудержимо ползти вверх, обнажая в улыбке идеально-белые крупные зубы.

— Вы очень милый, правда… Можно с вами побеседовать, если я еще вас не слишком утомила…

Андрей что-то неразборчивое пробурчал в ответ, что при большом желании можно было принять за согласие.

— Кстати, если вы ничего не имеете, против, я бы предложила перейти на «ты», так как-то проще разговаривать… Как вы думаете?

— Для этого надо, наверное, выпить на брудершафт, — набравшись наглости, заявил Андрей и был вознагражден за свою смелость новой порцией волнующего грудного смеха.

— Ну да, конечно, бокал вина и страстный поцелуй в губы, что еще может быть необходимо раненому герою? Не обижайтесь, но я все-таки была права, вы действительно ловелас и дамский угодник, — шаловливо стрельнув глазами, безапелляционно заявила Милица. — Подумать только, предлагать такое едва знакомой девушке!

Он уже открыл рот для того чтобы произнести какие-то оправдания, но крепкая ладошка ласково, но твердо легла на его губы, оставляя непроизнесенными приготовленные слова.

— Тихо, тихо, не напрягайся так. Я всего лишь шучу, пора уже привыкнуть.

От ее кожи неуловимо пахло вербеной и еще какими-то незнакомыми травами, кружащий голову аромат, будто обволакивал, хотелось, чтобы она держала так свою руку вечно. Он изловчился и все же нежно коснулся прохладной кожи ее запястья губами. Она снова едва уловимо вздрогнула, напряглась всем телом и тут же поспешно убрала руку, бросив на него искоса внимательный взгляд. Впрочем, серьезное выражение лица мгновенно сменилось привычной шаловливой полуулыбкой и как ни в чем не бывало она, будто закрепляя серьезный дипломатический успех, заключила:

— Ну вот, принимаю твой жест, как согласие. Значит, мы теперь официально можем звать друг друга по имени и на «ты». Ты первый!

— Что? — не понял Андрей.

— Что значит, что? Ты первый называй меня по имени и на «ты», ведь ты же мужчина, значит, инициатива должна исходить от тебя.

Он в замешательстве сглотнул слюну не зная что бы такое произнести, почему то разом все мысли вылетели из головы оставив там лишь звенящую пустоту, да глубокое теплое сияние серых глаз с милой усмешкой ждавших, что же он скажет.

— Большое спасибо, тебе… — запинаясь, начал Андрей.

— Милица, — подсказала графиня, скорчив ему забавную обиженную рожицу и тут же широко улыбнувшись.

— Милица, — послушно повторил Андрей. — Я, правда, очень тебе благодарен.

— Рада была помочь тебе, Андрей, — важно и церемонно ответила она, но в конце не выдержала серьезности тона и опять рассмеялась. — Ну вот и познакомились окончательно. Даже измазали слюной мою руку…

— Ты опять?! — Андрей возмущенно приподнялся на кровати, совершенно забыв, что под одеялом он абсолютно гол.

Шелковая ткань от его порыва послушно скользнула вниз, обнажив его тело почти до пояса, и он враз застеснявшись и сбив свой гневный настрой, откинулся обратно на подушки.

— Нет-нет, извини, это я так с разгону, — заторопилась Милица. — Ты такой милый мальчик… Так забавно смущаешься, очень трудно удержаться… Но я больше не буду, обещаю…

Почему-то Андрей не слишком поверил в искренность этого ее обещания.

— Все-таки расскажи мне, где мы находимся, — серьезным тоном потребовал он. — Я ничего не помню, только то, как вышел из Купреса. Потом просто какой-то непроницаемый туман…

Она четко отработанным изящным жестом откинула назад упавшую на лицо невесомую прядь и, согнав с губ улыбку начала рассказывать.

— Если совсем по порядку, то ты сейчас находишься в особняке, принадлежавшем моему отцу. Он умер и теперь здесь живет только моя мать.

— Я сожалею, — поспешно вставил Андрей, раскаиваясь в душе, что невольно задел наверняка больную для Милицы тему.

— Не стоит, это произошло давно, и я почти его не помню. Я тогда была совсем девчонкой, — мечтательно улыбнулась она. — Сколько помню себя, мы всегда жили вместе с мамой, ну еще была тетя Франя… Домработница, кухарка и подружка моей мамы одновременно. Мама не слишком хорошо умеет управляться по хозяйству, не в той семье воспитывалась, вот тетя Франя всегда ей и помогала.

— Я понял, — перебил Андрей. — Я хотел спросить какой это город, или может село…

— Не перебивай меня, это не вежливо, — строго произнесла Милица, при этом озорно ему подмигнув и приняв скованную позу школьной учительницы.

«Она, наверное, никогда не бывает серьезной, постоянно играя с собеседниками и легко делая их смешными, — подумал про себя Андрей. — На вид ведь совсем молодая девушка, а держится так уверенно, будто в матери мне годится и знает наперед все, что я скажу или сделаю, словно читает мои мысли, как открытую книгу».

— Так вот, находимся мы в селе Тодоричи, это поблизости от Доньи Вакуфа, до Купреса, кстати, тоже недалеко, километров тридцать, не больше, — продолжала меж тем Милица. — Это село было когда-то давно родовым имением моей семьи. Так себе конечно, поселение, тысячи полторы человек тогда тут жило, да и сейчас вряд ли больше. Потом, кончено, с приходом коммунистов к власти все изменилось, но отец все равно пользовался здесь большим влиянием, и был кем-то вроде местного старшины. Разрешал спорные вопросы, определял, кому и чем заниматься на общественных работах, в общем, при нем осталась практически вся та же власть, что и раньше, только он перестал официально именоваться помещиком. Поэтому и этот особняк остался до сих пор за нашей семьей, и маму здесь все любят и уважают.

— А хорваты? — задал давно мучивший его вопрос Андрей. — Усташи, я имею в виду, они далеко отсюда? Ведь ты наполовину сербиянка… сербка? Черт, я совсем запутался…

Она грустно улыбнулась в ответ, чуть склонив набок голову.

— Хорватов отбили за Купрес. Несколько дней назад, город освобожден. Наши части отбросили их на несколько десятков километров оттуда. Я сама не видела, но те, кто там был, рассказывали страшные вещи о зверствах усташей, мало кому из сербов, оставшихся в городе, удалось выжить.

Голос ее стал хриплым и безжизненным, глаза потемнели, а под ними залегли черные тени, сквозь которые отчетливо проступила сетка морщин, жесткие складки обозначились возле губ, полностью стирая с лица образ озорной молодой девушки. Теперь перед Андреем была много повидавшая, умудренная жизнью женщина лет сорока, и он уже удивлялся себе, как всего минуту назад он мог принимать ее за ровесницу. Странно, но происшедшая с Милицей перемена, вовсе не сделала ее в глазах аспиранта менее привлекательной, скорее наоборот, добавила сложившемуся в его голове образу загадочной спасительницы весьма притягательную толику мрачного очарования.

— Так что насчет хорватов можешь не переживать, один раз им удалось застать нас врасплох, но такое больше не повторится. Слишком высокую цену мы заплатили за эту беспечность.

— Значит здесь глубокий тыл и безопасность, — все же уточнил на всякий случай Андрей.

— Да тыл, конечно тыл, — качнула головой Милица, все еще глядя куда-то сквозь него. — Правда, далеко не глубокий…

— Не глубокий? — удивленно переспросил Андрей.

— Да, совсем рядом в Яйце, Травнике и Бугойно хозяйничают мусли…

— Кто? — он искренне не понял этого слова.

— Мусли, муслимы, — раздраженно пояснила она. — Так мы зовем мусульман.

— А…, — наконец сообразил он. — Мусульмане, они же боснийцы, это те самые…

Яростно сверкнувший взгляд Милицы заставил его поспешно умолкнуть, с ужасом глядя на то, как судорога ненависти кривит ее красивые, правильной формы губы.

— Никогда… — страшным шепотом начала она. — Никогда! Слышишь?! Не произноси при мне этого слова!

Он даже отодвинулся, недоуменно тараща глаза, такой сильный заряд концентрированной ярости и злобы исходил сейчас от этой хрупкой женской фигурки.

— Боснийцы, это те люди, которые живут в Боснии. Хозяева этой страны. Понимаешь? В России живут русские, в Сербии — сербы, а в Боснии — боснийцы.

Андрей поспешно закивал, готовый сейчас подтвердить что угодно, лишь бы она успокоилась и из разъяренной готовой разорвать его на части фурии вновь стала прежней противной и насмешливой девчонкой.

— Мусульмане здесь не хозяева, понял?! Они не боснийцы! Они выродки и ублюдки, турецкие прихвостни. Но не хозяева, понял?! И не смей их так называть!

Андрей вновь согласно замотал головой, с таким усердием, что начал опасаться, как бы не оторвалась шея. Его показная покорность принесла свои плоды и в какой-то момент, он с облегчением заметил, что Милица начала успокаиваться. Ее горящие мрачным огнем глаза, как-то разом потухли и потускнели, напоминая теперь остывшие, тронутые серой золой угли, лихорадочный румянец ушел с щек, уступая место мертвенной бледности, судорожно сжатые в кулаки руки расслабленно разжались…

— Прости, мне не стоило кричать на тебя, — мертвым, лишенным интонаций голосом произнесла она. — Ты не местный и не обязан разбираться в наших делах…

Андрей осторожно коснулся ее руки, почувствовал мелкую нервную дрожь, сотрясающую все ее тело… И больше не в силах сдерживать безотчетный порыв пожалеть, спасти и защитить эту женщину-девочку, такую разную и непредсказуемую, только сегодня увиденную, но уже родную и близкую, он вдруг, сам пугаясь своей смелости, властно обнял ее за узкие вздрагивающие плечи и с силой привлек к себе, уже не заботясь о бесстыдно сползшем вниз одеяле, не стесняясь своей наготы. Она не сопротивлялась, доверчиво приникнув лицом к его груди, и вскоре он почувствовал на своей коже теплую влагу ее слез. Он гладил ее растрепавшиеся, выбившиеся из-под бархотки волосы, шептал ей какие-то успокаивающие и нежные глупости, до тех пор, пока она не прекратила конвульсивно дрожать и всхлипывать в его объятиях. Тогда он осторожно приподнял за подбородок ее покрытое слезами лицо и как мог спокойно и нежно поцеловал ее в губы. Она оттолкнула его с неожиданной силой, отпрянув назад.

— Что ты делаешь?! Не смей!

Андрей покорно отпустил ее и уже приготовился стоически перенести логично следовавшую за этим жестом пощечину, но она лишь обожгла его гневным взглядом, и порывисто поднявшись неестественно выпрямив спину и гордо вскинув подбородок, вышла из комнаты. Уже в дверном проеме она обернулась и сухо произнесла, глядя куда-то поверх его головы:

— Я передам матери, что вы очнулись. Она должна вас осмотреть.

Чуть громче, чем следовало, хлопнула входная дверь, и Андрей вновь остался в одиночестве предоставленный самому себе.

Мать Милицы, благообразная дама, лет шестидесяти, появилась минут через десять. За это время Андрей немного успел прийти в себя и справиться с захлестывающими разум чувствами и эмоциями. Поэтому когда дверь в очередной раз отворилась и на пороге возникла высокая совершенно седая женщина, с недовольно поджатыми губами, толкающая перед собой изящную хромированную тележку с закрытой массивной крышкой супницей на верхней стеклянной полочке, он нашел в себе силы, придав лицу самое невинное и благовоспитанное выражение чинно поприветствовать ее:

— Добр дан.

— Добр дан, добр дан, — сухо откликнулась женщина. — Как вы себя чувствуете, молодой человек? Голова не кружится? Нет ли жару?

— Спасибо, со мной все в порядке. Вот только какая-то слабость и ужасно есть хочется, только сейчас это понял.

— Что ж неудивительно, как-никак молодой здоровый организм и целую неделю на жидких бульонах. Немудрено, что вы голодны. Но пока, извините, все тот же бульон. За это время ваш желудок отвык от тяжелой пищи и, если накормить вас сейчас мясом, обязательно случится заворот кишок или другая подобная неприятность.

По-русски она говорила очень чисто и как-то старомодно строя фразы, зато в речи не проскальзывал тот еле уловимый акцент, что он заметил у Милицы. О чем Андрей тут же пожалел, оказывается, он уже отчаянно скучал по забавно грассирующему говору свой спасительницы. Вообще дочь была очень похожа на мать, тот же лисий разрез глаз, классически правильные черты и чуть более полные, чем должны были быть по всему складу лица, губы. Вот только тело с возрастом погрузнело и заменило воздушную легкость степенной основательностью, да кожа, увядшая и изборожденная морщинами, не сияла тем волшебным матовым блеском, что у дочери.

— Рада, что вы, наконец, очнулись молодой человек, — продолжала меж тем пожилая дама, подкатывая тележку к самой кровати. — В состоянии ли вы поесть самостоятельно?

— Конечно, конечно, — заторопился Андрей. — Я сам, не стоит утруждаться…

— Ну так уж и утруждаться, — губы женщины невольно растянулись в улыбке. — Мне уже приходилось кормить вас с ложечки, как маленького ребенка, думаю, не перетрудилась бы и в этот раз.

«Да что же такое? И эта туда же, — смятенно думал про себя Андрей. — Милица заявляет, что ей не впервой видеть меня голым, ее мать, оказывается, уже привыкла вливать в меня ложками бульон. И обе говорят об этом, как о чем-то само собой разумеющемся. Вот я попал! Стыдно-то как! Тоже мне мужик…»

От грустных мыслей о своей мужской несостоятельности аспиранта отвлек долетевший, наконец, до его носа чарующий аромат щедро приправленного специями бульона. Тут только он ощутил, насколько, в самом деле, голоден, массивная тускло отсвечивающая серебром ложка так и прыгнула к нему в руку. Он ел быстро и жадно, чавкая и расплескивая густую янтарную жижу, умом понимая, что надо как то справиться с собой и показать внимательно наблюдающей за ним седой даме, что он культурный человек с хорошими манерами, знакомый с правилами застольного этикета. Но эти мысли так и оставались лишь благими пожеланиями, исстрадавшийся от недельного забытья организм не желал вслушиваться ни в какие резоны, раньше чем до отказа заполнит себя живительным теплом жидкости парящей в открытой супнице. И совладать с собой и начать есть по-человечески Андрею удалось лишь когда ложка уже вовсю заскребла по дну фарфоровой миски. Чувствуя полнейшее отвращение к себе за эту слабость, он робко поднял глаза на все это время просидевшую рядом мать Милицы и с удивлением увидел, как женщина растроганно улыбается ему сквозь стоящие в глазах слезы.

— Бедный… Ну и досталось же вам…

— Спасибо, спасибо вам большое за все… — выдавил из себя Андрей, опуская глаза, чтобы не видеть ее слез, наполняющих его душу пронзительной жалостью к самому себе.

— Да мне-то за что? — качнула головой женщина. — Это ты, сынок, Миляцку поблагодари, это же она тебя сюда привезла, да возилась с тобой, пока ты совсем плох был, ночей не спала все здесь у постели сидела… А я, старая, что… Я ничего… Приготовить, да принести мне не трудно…

— А, правда, что вы ведьма и лечили меня колдовскими зельями? — вдруг осмелев, неожиданно даже для себя самого, спросил Андрей.

— Что? — брови женщины удивленно подпрыгнули вверх. — Какая еще ведьма? Кто это тебе сказал?

— Милица, рассказала… — чувствуя, что ляпнул что-то не то, неохотно произнес Андрей.

— Ах, Милица! Вот ведь дрянная девчонка! Вечно выдумает какой-нибудь вздор! Ну я ей задам! — возмущенно нахмурилась старушка, воинственно размахивая сухонькими кулачками. — А ты тоже хорош! По виду городской, образованный парень! Какие еще ведьмы в наше время? Просто я целебные травы знаю, и отвары из них варить умею, вот и все. Ишь, выдумали! Нашли ведьму!

Андрей невольно улыбнулся, наблюдая за раскрасневшейся от гнева женщиной, потом как мог проникновенно и мягко сказал:

— Спасибо вам большое, за заботу, за лечение. Конечно же вы никакая не ведьма, а самая настоящая добрая фея. Как мне повезло, что именно вы оказались рядом в трудную минуту!

— Да уж, — тут же сменила гнев на милость польщенная травница. — Попал бы ты к нашим коновалам в руки, они бы тебя еще бы и изувечили своими таблетками да микстурами. От одного лечат, другим калечат. А это все, — она широким жестом обвела внушительную батарею банок и склянок, стоящих на столике. — Это же все натуральное, природное. Никакой новомодной химии, деды наши так лечились и нам советовали…

— Вы ее сильно не ругайте, — решив ковать железо пока горячо, продолжил Андрей.

— Кого? — не сразу поняла старушка.

— Да, Милицу же, она ведь не со зла вас ведьмой назвала. А просто на меня впечатление произвести хотела, чтобы я проникся и не думал, что меня какой-то непонятной отравой пичкали…

— От вертихвостка, — снова закудахтала, но уже куда добрее старушка. — Четвертый десяток пошел, а в голове один ветер. Все бы ей впечатления на мужчин производить. Вот и допроизводилась, до сих пор в девках ходит, ни мужика нормального, ни мне внуков на старости понянчить…

К ужину Андрей уже решился спуститься в гостиную к накрытому там общему столу. Облаченный в оказавшуюся ему по размеру мужскую одежду принадлежавшую когда-то покойному отцу Милицы и сохраненную до сих пор бережливой вдовой, он чувствовал себя несколько скованным. Все же молодежная мода с шестидесятых годов заметно шагнула вперед и Андрей, выряженный в мешковато сидевший на нем двубортный костюм непривычного кроя, ощущал себя огородным пугалом. Видимо в чем-то он был прав, потому как, едва спустившись по скрипучей деревянной лестнице с резными перилами, поймал на себя смеющийся взгляд серых глаз, сидевшей за столом Милицы.

— Вас веселит мой внешний вид? — спросил он, останавливаясь и разводя руки в стороны, чтобы дать ей возможность рассмотреть его наряд во всех деталях.

— Да признаться, это не совсем ваш стиль, — улыбнулась девушка.

— Понимаю, однако, дареному коню в зубы не смотрят, — пожал плечами Андрей. — Впрочем, я рискну заметить, что вместо этого маскарадного наряда, мог бы надеть военную форму, висевшую рядом с кроватью. Стиль милитари сейчас в моде… Хотя если хозяин против, я, конечно, не настаиваю…

Про камуфляжную форму Андрей упомянул вовсе не случайно, весь день его подспудно мучил вопрос, кому бы она могла принадлежать, и что означала загадочная нашивка на рукаве. Дело в том, что провалявшись в одиночестве несколько часов, аспирант дал волю своему воображению и уже представлял себе как наяву, здоровенного громилу-боевика, возможно, какого-нибудь сербского командира, несомненно, любовника или сожителя Милицы, оставившего на стуле у кровати этот комплект. А сама кровать, конечно, была местом их любовных утех. Эта мысль неожиданно вызвала приступ иррациональной ревности и злости, а потом вернула его к утренним впечатлениям, в воздухе поплыл запах вербены, и сладко заныло в низу живота, каким-то чувственным предвкушением, мелькнули как в тумане широко распахнутые серые глаза и матово блеснувшая молочно-белая кожа. Однако ко всему примешивались и вполне рациональные и вовсе неприятные соображения. Как отнесется любовник Милицы к появлению в ее доме другого мужчины? Знает ли он уже об этом? И вообще что делать теперь ему, Андрею? Положим, еще пару дней он может протянуть здесь на правах выздоравливающего, а дальше? Почему-то ответ на этот самый главный и насущный вопрос в мозгу аспиранта тоже тесно переплелся с злополучной камуфляжкой… Мучимый самыми разнообразными чувствами он с нетерпением ждал появления Милицы, чтобы потребовать от нее объяснений. Да вот именно так, объяснений! Он отчего-то полностью упустил из вида, что вряд ли вообще имеет право что-то требовать от спасшей его девушки. Однако Милица все не появлялась.

За окном уже ощутимо темнело, и день неумолимо катился к вечеру. Наконец скрипнула дверь, и Андрей даже подпрыгнул на кровати, но, вместо Милицы, в комнату буквально вкатилась приземистая и круглая как шар, бабушка стопроцентно деревенского вида неся в охапку целый ворох мужской одежды. Старушка оказалась той самой Франей, домработницей, подружкой и мастерицей на все руки, о которой упоминала Милица. Ласково улыбаясь и постоянно что-то очень быстро тараторя и причитая на местном диалекте, так что половину произнесенного Андрей не понял, она помогла ему облачиться в принесенные вещи и, пояснив, что хозяйки старая и молодая уже ждут его внизу к ужину, так же стремительно выкатилась из комнаты огромным постоянно бормочущим что-то себе под нос колобком.

Теперь Андрей стоял, прислонившись к перилам, и с напряжением ждал реакции Милицы на свою вроде бы совершенно случайно брошенную реплику.

А в ответ прозвучал лишь заливистый женский смех, даже чинно сидящая за столом мать Милицы сдержанно улыбнулась, а уж Франя зашлась так, что даже вынуждена была промокнуть выступившие на глазах слезы цветастым платочком. Андрей, понимая, что сморозил какую-то глупость, молча, смотрел на них обиженным взглядом, пережидая этот взрыв неожиданного веселья. Наконец Милица с видимым усилием придав лицу серьезное выражение, произнесла:

— Думаю, эта форма придется вам не по размеру. К тому же хозяину, такая фамильярность в обращении с его вещами может не понравиться. Он весьма старомоден в этом отношении и вряд ли одобрит ношение свой одежды чужим человеком.

Франя, все еще продолжавшая вытирать платочком слезы, при этих словах вновь прыснула в кулак и поспешно отвернулась.

— Не понимаю причин такого безудержного веселья, — обиженно заявил Андрей, стараясь ни на кого не смотреть.

— Я же говорила тебе, мама, он просто прелесть, — проворковала Милица, так будто Андрей и не стоял от нее в двух шагах. — Спорим, он уже вообразил, что сейчас откуда-нибудь из подпола вылезет здоровенный мужлан, представится моим мужем и вышвырнет его на улицу…

— Если я в чем-то ошибаюсь, — запальчиво начал Андрей. — То это еще не повод…

— Во всем, — совершенно серьезно произнесла, повернувшись к нему Милица. — Ты ошибаешься решительно во всем, так что уж извини нас, пожалуйста, за этот смех, но ты сам напросился. А насчет камуфляжа, он действительно, не подойдет тебе по размеру. Да и я намереваюсь к концу отпуска одеться в чистую форму, а не ношенную несколько дней пусть даже таким милым мужчиной как ты.

— Так это ваша… Твоя… — Андрей просто не мог от удивления подобрать слова.

Милица, довольная произведенным эффектом кивнула.

— Так ты…

— Боец интервентной четы воеводы Драгана Орича Милица Главаш, прошу любить и жаловать. Впрочем, на любить, как приличная девушка, не настаиваю, а жаловать могу, если что, и заставить.

— Ох, ветрогонка, прости Господи, — недовольно заворчала, чинно прихлебывавшая кофе мать Милицы. — Ох, ветер в голове, четвертый десяток уже, а все туда же… Непоседа…

— Мама, — сурово прикрикнула на нее Милица, бросив исподтишка хитрый взгляд на Андрея. — Нашему гостю вовсе необязательно знать твое личное мнение обо мне, а особенно, сколько мне на самом деле лет. Будешь вот так вот выдавать всем мои секреты, точно внуков не дождешься!

Андрей аж поперхнулся от такого заявления, а, видимо давно привыкшая к взбалмошному характеру дочери, мать лишь укоризненно покачала головой. Франя отчаянно хрюкала в свой платок, борясь с очередным приступом смеха.

— Да не пугайся ты так, — милостиво обратилась к застывшему соляным столбом Андрею Милица. — Про внуков это я так, фигурально. Идея фикс моей мамы, что поделать… Ну что ты стоишь там как статуя, проходи к столу, ужин стынет.

Андрей в полном замешательстве сделал несколько шагов вперед и тут же был перехвачен заботливой Франей, которая, уже привычно ахая и охая, усадила его подле Милицы щедро набухав ему в тарелку какого-то густого и острого отдаленно напоминающего плов кушанья. Милица вновь сменив образ и превратившись в одночасье в хорошо воспитанную юную девушку из института благородных девиц, чинно распрямив спину и сморщив от усердия носик, изящно орудовала серебряной вилкой у себя в тарелке, изредка бросая на него из-под опущенных ресниц искрящиеся смешливым весельем взгляды.

На следующий день аспирант ощутил себя уже достаточно здоровым и набравшимся сил для того, чтобы выйти на улицу, и, несмотря на неодобрительное ворчание старой травницы и причитания Франи, уговорил-таки Милицу, показать ему село, и окрестности. Ввиду чего и был отпущен из гостеприимного дома, в обмен на обещание не строить из себя героя перед девушкой и при малейших признаках слабости или головокружения вернуться обратно.

Погода стояла просто чудесная, на траве еще не высохла переливающаяся бриллиантовым блеском утренняя роса, солнце только выкарабкивалось из-за горизонта и все вокруг будто затихло в ожидании его восхода, лишь мягкий теплый ветерок шаловливо гладил кожу лица легкими дуновениями. Они шли в сторону от деревенских домов, по узкой хорошо утоптанной тропинке петлявшей меж одетых первой листвой узловатых стволов незнакомых Андрею деревьев, углубляясь все дальше и дальше в просвеченную насквозь первыми солнечными лучами рощу. Милица, одетая в грубой вязки свитер, легкую изящную курточку и темную юбку длиной до самых щиколоток шла рядом с ним непривычно тихая и задумчивая. Юбка впрочем, была весьма своеобразной, несмотря на строгий, подчеркнуто монашеский фасон, с левой стороны ее имелся длинный прямой разрез, почти полностью открывавший ноги хозяйки, что позволяло Андрею при каждом шаге четницы видеть ее стройные правильной формы икры, идеально круглые колени и волнующе полные бедра. Оторваться от этого зрелища было не просто, и аспиранту даже пришло вдруг в голову, что эта юбка очень подходит Милице, такая же как она сама обманчивая, переменная и непредсказуемая, выражающая непонятную двойственность натуры. Глянешь с одного бока — увидишь чинную монашку, с другого — знающую себе цену, раскованную женщину-вамп, и какой из двух образов окажется истинным решать только тебе. Андрей склонялся к мысли, что оба они будут ложными, а настоящая Милица толком незнакома никому и живет где-то глубоко внутри, надежно защищенная кучей придуманных масок, не показываясь окружающим людям. Он еще раз искоса глянул на мечтательно улыбающуюся каким-то своим мыслям девушку и поймал себя на мысли, что очень хочет, заглянуть под эту маску и увидеть свою спасительницу настоящей, а не играющей очередную роль.

— Ты очень разная, — неловко начал он, когда затянувшееся молчание стало уже просто невыносимым. — У меня никогда не получается заранее угадать, что ты сделаешь или скажешь в следующую минуту.

— Это, наверное, хорошо, — подумав, откликнулась она. — Зато тебе не будет со мной скучно. Если бы ты всегда знал, что я собираюсь сказать, мне и говорить было бы не нужно. Так?

— Нет, ты не поняла, — злясь на себя, что не может толком объяснить, продолжал Андрей. — Просто люди обычно бывают одинаковыми: добрыми или злыми, хорошими или плохими, умными или глупыми…

— Так какая же я, по-твоему, хорошая или плохая?

Она с интересом глянула на него и он, в очередной раз утонув в глубоких серых глазах, запинаясь и заикаясь от волнения все же закончил свою мысль:

— Ты необычная, не хорошая или плохая, а всегда разная, не такая, как только что была. То насмешливая и дерзкая, то ранимая и беззащитная, то сильная, то слабая… Я полностью запутался и уже не понимаю какая ты на самом деле…

Она лишь хрипло рассмеялась в ответ.

— Тебе и не нужно понимать, кто я тебе такая, что ты решил во мне разобраться. Завтра мой отпуск кончается, я вернусь обратно в Доньи Вакуф, и мы больше никогда не увидимся. Так с какой стати ты думаешь, что я должна выворачивать перед тобой душу.

Он отшатнулся, как от пощечины и крепко сжал губы, лицо помимо воли закаменело, превратившись в неподвижную маску. Действительно, она во всем была права. С какой стати он решил, что Милица как-то по-особому к нему относится и ей вообще приятно его общество, только из-за того, что она подобрала его валявшимся без памяти на дороге и весь отпуск провозилась с ним, ухаживая и кормя с ложечки? Так это как раз не аргумент, наоборот, он выступил в роли досадной помехи, помешав ей нормально отдохнуть, а весь этот порыв лишь милосердие к убогому и больному и нормальное человеколюбие. Как он смел рассчитывать на что-то большее?

Она с улыбкой взъерошила ему волосы:

— Не обижайся на меня. Я действительно плохо умею ладить с людьми. Такая уж у меня натура. На самом деле я не хотела тебе сказать ничего обидного.

— Да я и не обиделся ничуть, — пробурчал Андрей, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Я вижу, — смех зазвенел серебристыми колокольчиками. — Каюсь, я была несносно груба с моим пациентом. Может быть, поцелуй искупит мою вину?

Андрей замер от неожиданности и прежде чем успел что-нибудь произнести, ее сияющие глаза оказались совсем рядом, а мягкие нежные губы легко коснулись его щеки.

— Ну как? Вам уже лучше, больной?

Он попытался сжать ее в объятиях, но она с неожиданной ловкостью вывернулась из его рук и, рассыпая хрустальные нотки озорного смеха, отбежала на несколько метров с тропинки, прижавшись к корявому древесному стволу.

— А ну догони!

Он кинулся к ней, неловко размахивая руками, и вновь в последний момент она раскрасневшаяся и прекрасная увернувшись от него, перебежала к следующему дереву, заманивая его за собой все дальше и дальше от дороги. Андрей кинулся в погоню, а она метнулась вглубь рощи, туда, где деревья стояли гуще, и цеплялся за ноги кривой кустарник. На покрытой росой траве оставались темные полосы, следы их шагов.

— Догоняй, что же ты?!

Ее смех многократным эхом рассыпался по лесу и звенел, казалось, сразу со всех сторон.

— Ау! Где же ты? Не догонишь, не догонишь! Ну, попробуй поймать!

Он, окончательно приняв эту странную игру, сломя голову бежал вслед за ней, кружился вокруг деревьев, то окончательно теряя ее, то оказываясь так близко, что вроде бы протяни руку и наконец, схватишься за широкий рукав куртки. Но она всякий раз ловко ускользала, от него, вновь теряясь в нескончаемом лабиринте деревьев. В какой-то момент ему показалось, что он окончательно ее потерял. Неслышно было больше нигде ее смеха, не мелькала между деревьями серебристая куртка… Андрея даже охватила досада, ну надо же быть таким неловким, как он только мог ее упустить и где теперь искать эту взбалмошную девчонку? О том, что девчонка на самом деле лет на десять постарше его самого, он как-то не подумал. Оглядевшись по сторонам и несколько раз бестолково крикнув: «Ау!», на что ответило только эхо, он пошел в ту сторону, где между древесными стволами виднелся просвет. Вскоре высокие налитые сочной весенней зеленью кусты раздались в стороны, и он шагнул на ярко освещенную солнечными лучами полянку, посреди которой, врывшись в землю мощными корнями, возвышался огромный вековой дуб. Прижавшись спиной к шершавому стволу и пристально глядя на вышедшего из зарослей Андрея темными, широко распахнутыми глазами у дерева стояла Милица. Он открыл, было, рот, чтобы крикнуть ей что-нибудь разудалое, но она красноречивым жестом прижала палец к губам и поманила его к себе. Он подошел, не понимая, что она задумала.

— Смотри, — прошептала она. — Это не простой дуб. Ему уже много сотен лет. Местные зовут его «Дуб с руками», видишь вот те две ветви? Это и есть его руки.

Две узловатые толстые ветви и впрямь чем-то неуловимо напоминали мощные мускулистые руки неведомого великана, и Андрей согласно кивнул.

— Если обнять этот дуб, прижаться к нему всем телом и загадать желание, то оно обязательно сбудется, — продолжала меж тем Милица с самым серьезным видом. — Когда-то очень давно деревенские девушки с помощью этого дуба выбирали себе мужей. Есть легенда, рассказывающая о том, что в старые времена в день летнего солнцестояния на сельском празднике, молодые незамужние девушки устраивали с неженатыми парнями такую игру. Они приходили на опушку леса и девушки по очереди убегали от парней, и если побежавший за ней парень нравился девушке, то она, покружив для вида его по лесу, прибегала сюда, к этому дубу, где парень ее и находил.

— А если парень не нравился девушке, — осипшим от волнения голосом спросил Андрей.

— Тогда она скрывалась в лесу, и он не мог ее найти.

— Я нашел тебя…

— Да, потому что я прибежала к дубу…

— Как в легенде?

— Да, как в легенде…

Он шагнул к ней, и она, подавшись навстречу, обвила его шею руками, прижимаясь к нему всем телом. На секунду он остро ощутил теплую мягкость ее груди, а потом ее губы нашли его рот, и мир утонул в жаркой неге долгожданного кружащего голову первого поцелуя. Дуб с руками тихо шелестел над ними листвой, укрывая, будто шатром и слышались Андрею в его шуме ворчливые одобрительные нотки. «Похоже, дуб рад за нас», — пронеслась в голове короткая отрывочная мысль, тут же смытая таким близким и родным ароматом вербены и жадными нетерпеливыми движениями нежного и умелого язычка у него во рту.

Домой они возвратились лишь под вечер, опустошенные, насытившиеся друг другом. Милица, раскрасневшаяся и будто светящаяся изнутри тихим умиротворением, с мечтательной улыбкой выслушала ворчание матери на тему того, что молодежь нынче совсем безответственная и не знает меры в увеселениях, и между прочем эгоистично не думает ни о том, что дома волнуется бедная мать, ни о том, что ее кавалер еще не вполне оправился после болезни и ему вредно переутомляться. Похоже, чопорная старомодная старушка даже не заподозрила, по какой именно причине могла так затянуться прогулка ее дочери с молодым человеком. Зато все прекрасно поняла более близкая к современным реалиями тетя Франя, лукаво погрозившая из-за спины хозяйки Андрею пальцем и радостно улыбнувшаяся Милице, ответившей ей широкой улыбкой. Как прошел ужин Андрей не помнил, он был рассеян, отвечал невпопад на расспросы женщин о жизни в России, пару раз мечтательно застывал не успев поднести вилку ко рту и если бы не периодически подталкивающая его под столом ногой Милица, так, наверное, и остался бы голодным. Наконец ужин и неторопливая вечерняя беседа у разожженного в гостиной камина подошли к концу, и Андрей скомкано пожелав всем спокойной ночи, поднялся наверх.

Снизу какое-то время еще долетали говорившие что-то неразборчивое голоса, слышался звук шагов, но уже скоро дом полностью угомонился, погрузившись в ночное дремотное забытье. Он лежал, кусая от волнения губы и вслушиваясь в тишину в ожидании легких шагов, скрипа половицы под ее стопой, шороха платья, уверенный, что еще задолго почувствует ее приближение. Она должна была прийти к нему в эту ночь. Они не договаривались об этом заранее, но по-другому просто не могло быть. Поэтому он ждал, считая медленными улитками ползущие секунды. В неплотно прикрытое окно заглядывала луна, серебря комнату призрачным нереальным светом. Казалось время застыло в густой патоке ожидания, замерли стрелки часов, и началась вечность, бесконечная, которую невозможно прервать или пережить. И он уже почти поверил в это, ощущая себя несчастным и брошенным, одиноко затерянным во Вселенной, когда, опровергая выстроенную им теорию напольные часы, стоявшие в гостиной на первом этаже, с натужным скрипом пробили полночь.

Он ждал чуть больше часа. Не может быть! Тут явно была скрыта какая-то ошибка, возможно часы неисправны и показывают неправильное время, он уже целые столетия ждет в этой комнате. Не может быть! Он уже совсем решился встать с кровати и осторожно спустившись посмотреть, сколько на самом деле времени, когда тихонько скрипнув, отворилась дверь в комнату. Милица возникла на пороге легкая, как призрачный мираж, как дуновение теплого майского ветерка. Луна причудливо расцветила тенями ее кружевную ночнушку, прозрачной кисеей укрывавшую тело, больше обнажая и подчеркивая ее прелести, чем скрывая. Он замер любуясь ею, а она быстрыми шагами пересекла комнату и одним гибким движением нырнула к нему под одеяло, прижимаясь плотнее, по-кошачьи мурлыкая и выгибаясь всем телом. Отлетела в сторону грубо сорванная прозрачная ткань, обнажая в какой-то момент качнувшиеся прямо перед лицом налитые груди с затвердевшими задорно торчащими вверх сосками, мазнули по лицу растрепанные волосы, и Андрей с головой погрузился в бушующий океан страсти.

Он был вовсе не новичком в этом деле, за время учебы в институте и проживания в тамошнем общежитии успел узнать все и обо всем и многое попробовать. Но сейчас с ним творилось что-то небывалое, особенное и маняще сладкое, то, что хотелось длить до бесконечности, чтобы оно не кончалось. Яркими звездами горели в ночи, широко распахнутые глаза, мучительно искривлялись полные губы, исторгая сладкие стоны, ходуном ходила огромная видавшая виды кровать. Милица была восхитительна, она была одновременно и нежной и страстной, покорной и властной, рабыней и госпожой, без остатка отдавалась ему и сама брала от него все до последней капли. В эту ночь он успел побывать во всех самых потаенных уголках ее тела, сняв все покровы и не оставив ни одного неизведанного наслаждения. Она сама направляла его и поощряла на все новые и новые подвиги, лишь тихо смеясь над охватывающей его порой неуверенностью и шепча, что для него ничего запретного нет.

Только под утро, когда луна давно спряталась за горизонт, а царящий в комнате мрак начал сереть и становиться прозрачным, он забылся коротким освежающим сном без сновидений, будто с размаху провалился в черную пропасть. А когда открыл глаза и потянулся, чтобы вновь обнять ставшее таким родным тело, рука нашарила лишь влажные от их пота сбившиеся простыни. Милицы в комнате не было. Вначале он ощутил от этого только легкую досаду, ему хотелось проснуться в ее объятиях, встретить новый день вместе, взглянуть в глаза солнцу и вдохнуть полной грудью исходящий от нее аромат вербены. Жаль, что всего этого не вышло, но и девушку тоже можно было понять. Он разом вспомнил, сколь старомодна и чопорна ее мать и решил, что действительно до поры до времени вовсе не стоит афишировать перед ней их отношения. Так что Милица поступила вполне разумно, тихонько вернувшись под утро в свою спальню. Радостное эйфоричное настроение, вызванное погожим весенним утром и особенно воспоминаниями о наиболее пикантных деталях ночных приключений, вновь охватило его. Для полного и абсолютно совершенного счастья нужно было только увидеть Милицу. Он живо представил, как они заговорщицки перемигиваясь будут пить утренний кофе в гостиной, болтая обо всякой чепухе. Мудрая в житейском плане Франя наверняка обо все догадается, но старушка, похоже, еще вчера сочла их подходящей парой и конечно ничего не скажет хозяйке, разве что опять притворно сердито погрозит ему пальцем. Переполненный радостными эмоциями, готовый любить весь мир, Андрей бодрым шагом сбежал по лестнице в гостиную, еще на верхней ступеньке чувствуя божественный аромат свежезаваренного кофе.

Место Милицы за столом пустовало, и Андрей самодовольно подумал, что утомленная ночным марафоном девушка верно до сих пор отсыпается. Обе старушки молча пили кофе, это было не похоже на их обычную манеру без умолку болтать за столом о всякой всячине, но занятый своими мыслями Андрей не обратил на эту странность внимания, с аппетитом накинувшись на еду. Лишь когда завтрак подходил к концу он забеспокоился и, какое-то время неловко помявшись, решился спросить у Франи:

— А где же Милица? Неужели до сих пор спит?

Франя посмотрела на него удивленными глазами и, неловко всплеснув руками, отвернулась.

— Что случилось? Где она? — предчувствуя недоброе, привстал со своего места Андрей.

Ему ответила мать Милицы, безразличным скрипучим голосом.

— Она утром уехала обратно в Доньи Вакуф. Ее отпуск закончился, и несносная девчонка снова отправилась стрелять в людей. Неужели она вам ничего не сказала?

— Ничего… — жалко произнес Андрей, переводя потерянный взгляд с одной женщины на другую.

У Франи на глаза навернулись слезы, и она зашмыгала носом, неловко шаря по карманам в поисках платка.

— Ветрогонка, — сурово припечатала мать Милицы. — Ничего святого нет, так обнадежить молодого человека и вдруг исчезнуть, ничего ему не сказав! Вся в отца! Сорви-голова и непоседа!

Андрей сидел, как оплеванный боясь поднять на нее глаза.

Леденящий душу вопль разорвал сонную утреннюю тишину, заставив Андрея вздрогнуть и судорожно сжать в ладонях до блеска отполированное топорище.

Прошло уже два дня с тех пор, как Милица уехала на фронт, оставив его на попеченье гостеприимных старушек, и Андрей изрядно окрепнув и более-менее прейдя в себя начал, тяготится положением нуждающегося в постоянной заботе. Бабушки пестовали его с таким упоением, что он невольно стал ощущать себя не то неизлечимо больным, не то инвалидом детства… Ни то, ни другое его никак не устраивало, потому как раз с сегодняшнего дня Андрей решил взять на себя часть работы по хозяйству и начать с того, что с утра пораньше вместо зарядки наколоть дров для камина. Поленница забитая аккуратно сложенными под навесом ароматно пахнущими мокрым деревом чурками находилась тут же во дворе, так что далеко ходить не пришлось. Топор тоже нашелся без труда. Огромный тупой колун был прислонен к одному из опорных шестов, на которых собственно и держался навес. Установив на выщербленную многократными ударами потемневшую от времени колоду первое полено, Андрей героически размахнулся и нанес первый удар. Топор звонко тюкнул, и полено с треском развалилось напополам. Ободренный столь явным успехом он установил на колоду одну из половинок и так же лихо рассек ее надвое. После столь впечатляющей демонстрации свой пригодности к тяжелому крестьянскому труду, Андрей окончательно воспрял духом и вознамерился переколотить за утро всю поленницу. Вначале дело пошло споро, колун взлетал ввысь и, со свистом рассекая воздух, опускался на очередное полено, легко разваливая его на части. Замечтавшийся аспирант воображал себя то Александром Невским, вдребезги крошащим боевым топором шлемы псов-рыцарей на Чудском озере, то викингом, яростно рубящимся с врагами в отчаянной абордажной схватке на качающейся в волнах корме драккара, и лишь летели в разные стороны щепки деревянных доспехов поверженных противников. Однако уже вскоре колун перестал ему казаться таким легким и ухватистым, ладони взмокли потом, а мышцы на спине противно заныли, предупреждая, что уже не могут выносить заданной нагрузки. «Вот ведь чудно, предки умудрялись такими топорами размахивать в битвах по несколько часов кряду, а тут расколол десяток деревяшек и привет, того гляди радикулит схватит, — удивленно подумал аспирант, вытирая рукавом взмокший лоб и с трудом разгибая занемевшую спину. — Да правильно говорят, вырождается народ! Вот раньше люди были, это да! Богатыри, не мы!» С хрустом потянувшись, он вновь упрямо взялся за топор. Вот в этот момент откуда-то с теряющейся в туманной дымке окраины села и донесся этот вопль.

В детстве Андрей, читая неизбежные для каждого мальчишки книги про индейцев лишь скептически ухмылялся, доходя до описания боевых кличей дикарей от которых у белых колонизаторов начинали сами собой чесаться под напудренными париками лысеющие скальпы и кровь застывала в жилах. Подобные литературные красивости он всегда считал лишь красочной метафорой призванной передать читателю весь ужас сложившегося на пожелтевших от времени страницах положения. Сейчас ему представился случай на собственной шкуре убедиться, что в написанном была изрядная доля правды. Полный нечеловеческой ненависти и злобной радости крик, буквально парализовал его, заставив замереть на месте в ступоре, так не вязался он с идиллической атмосферой сельского утра, настолько был не к месту здесь в тихом еще погруженном в дремоту неспешном захолустье.

В следующую минуту с той же стороны села громом раскатились выстрелы, гулкие хлопки охотничьих ружей смешались с горохом заполошных автоматных очередей, а потом все поглотил собой звериный, полный звенящего страха и отчаянной ярости, рев атакующей пехоты. Затопотали за забором быстрые шаги и прерывающийся голос задыхающегося от бега человека прокричал:

— Мусли! Мусли в селе! Спасайтесь! Спа…

Крик захлебнулся мерзким горловым бульканьем, тяжело повалилось на землю тело и только потом Андрей сообразил, что за мгновение до этого слышал хлесткий неестественно громкий выстрел. Это понимание будто расколдовало его сняв налившее мышцы оцепенение и заставив лихорадочно действовать. Пригнувшись, чтобы голова не мелькала над забором и, продолжая крепко сжимать ладонями топорище, он метнулся к дому. Навстречу ему от крыльца бежала Франя, растрепанные волосы, обычно увязанные в сложный узел на затылке, неопрятными космами бились по ее плечам, распахнутый на груди халат бесстыдно обнажал морщинистую увядшую кожу.

— Господи, господи, что же это делается? — запричитала она, вцепившись обеими руками в рубашку Андрея.

Волна криков перемежающаяся редкой стрельбой меж тем угрожающе нарастала, катясь по деревенской улочке в их направлении, и Андрей, охваченный нервным возбуждением и страхом, вовсе неделикатно вырвался и, заикаясь от волнения, заорал старухе прямо в лицо:

— Надо бежать отсюда! Они сейчас будут здесь!

— Надо забрать хозяйку! Она не хочет идти! Сказала никуда не пойдет из своего дома!

— Вот старая дура! — взвыл Андрей, бросаясь к крыльцу.

Франя испуганно озираясь по сторонам и вздрагивая всем телом, последовала за ним. Он уже был в нескольких метрах от парадного входа, когда в ворота усадьбы с размаху ударили сапогом.

— Открывай! Открывай, сербская собака! Будем тебя резать! — прогнусавил противный тонкий голос за забором.

— Черт, поздно!

Время казалось, замерло на месте, став вязким и пластичным, и Андрей вдруг ясно осознал, что вывести из дома упрямую аристократку они уже не успеют. Больше того, даже минута промедления сейчас, может им самим стоить жизни. Те, что находятся за воротами, конечно, не ждут всерьез, что им откроют, а полутораметровый забор может послужить преградой, разве что для задумавших украсть из чужого сада яблоки мальчишек, и мусульманских солдат ни в коей мере не остановит и не задержит. Следовало немедленно бежать, нужно было спасаться, еще несколько секунд и будет поздно. Осознав это, аспирант начал действовать стремительно и четко, на полном автомате, выключив съежившийся от ужаса интеллект цивилизованного человека и доверившись вдруг проснувшейся атавистической памяти хитрого и жестокого первобытного хищника. Развернувшись на месте, он одним быстрым движением схватил в охапку охающую и скулящую Франю, накрепко зажал ей рот свободной рукой и бросился к густым смородиновым кустам, непролазной чащей зеленевшим неподалеку. Еще секунда ушла на то, чтобы с размаху грохнувшись на землю, въехать вместе с вяло вырывающейся женщиной под нижние ветви, нещадно обдирая руки и лицо, давя в глотке готовый вырваться крик боли. Немыслимо извернувшись и придавив всем весом тела брыкающуюся старуху, он замер напряженно вглядываясь в узкий просвет между темно-зелеными листьями.

Как раз вовремя, едва он окончательно устроился в своем импровизированном укрытии, над забором взмыли три легкие гибкие фигуры в полувоенной форме, пружинисто опустились на землю и, не торопясь разгибаться, внимательно огляделись по сторонам. Андрея и Франю муслики не заметили. Зато аспирант видел их, отчетливо, как на ладони. В первый момент его поразило, что перепрыгнувший через забор первым, вооруженный автоматом бородач оказался светловолосым и голубоглазым, как-то не вязалось это со словом «мусульманин». В представлении Андрея мусульмане должны были выглядеть совершенно иначе, он даже подумал было, что возможно здесь какая-то ошибка и вместо мусликов к ним во двор попали местные территориальцы. Однако поведение непрошенных гостей вскоре убедило его в обратном. Чутко поведя настороженным автоматным стволом по сторонам, и видимо не обнаружив никакой угрозы, бородач дал отмашку своим товарищам, разрешая двигаться вперед. Сам же остался на месте прикрывать их, напряженный, собранный, готовый стрелять в ответ на любой подозрительный шорох, на мелькнувшую тень, при малейшем признаке угрозы. Двое других мусульман бегом бросились к дому, топоча армейскими сапогами по выложенной от ворот мощеной дорожке. Никакого оружия у них Андрей не заметил, только на поясах болтались упрятанные в ножны охотничьи ножи, в руках же муслики сжимали огромные брезентовые баулы из тех, что в шутку зовут «мечтой оккупанта», уже чем-то наполненные. Они пробежали в каком-то десятке шагов от зарослей смородины, и Андрей сильнее сжал руку все еще сдавливающую рот Франи, свирепо глянув в выкатившиеся из орбит полубезумные от ужаса глаза женщины. Один из мусликов, черноволосый молодой парень в камуфляжных штанах и светло-голубой джинсовой куртке на бегу коротко глянул в их сторону, и Андрей невольно замер плотнее втискиваясь в землю, отчаянно желая превратиться вдруг в муравья, мохнатую зеленую гусеницу или другую незаметную букашку. Неимоверно растянувшиеся доли секунды он, раздирая рот в немом крике, старался стать совершенно плоским, слиться воедино с влажной от утренней росы землей, потом муслик отвел взгляд в сторону и бросился дальше, а Андрей не в силах сдержаться хрипло и долго выдохнул, только сейчас осознав, что уже давно не дышал. Второй мусульманин, совсем еще мальчишка, лет шестнадцати, щеголявший в брезентовой штормовке и армейской пилотке, что-то весело крикнул своему товарищу, Андрей не разобрал что именно, и оба залились радостным смехом.

В этот момент на пороге дома и возникла мать Милицы. Величественно подняв подбородок, старая аристократка шагнула на верхнюю ступеньку крыльца и с презрительным любопытством, будто диковинных насекомых оглядела, удивленно замерших в нескольких метрах от нее мусульман. Франя что-то придушенно пискнула у него под рукой, и Андрей, предвидя, что сейчас будет, с усилием вжал ее голову лицом в землю, не давая смотреть на то, что происходит во дворе.

— Вон отсюда! — глубоким и звучным голосом произнесла мать Милицы, сопровождая свои слова повелительным жестом. — Прочь, презренные твари! Это частное владение, и я не потерплю, чтобы всякая шантрапа вламывалась сюда, когда ей заблагорассудится. Пошли вон, мерзавцы!

Удивительно, но в первый момент оба молодых мусульманина опешили и, замерев на месте, бестолково переминались с ноги на ногу, бросая исподтишка вопрошающие и беспомощные взгляды на оставшегося у ворот бородача с автоматом. Старая графиня действительно смотрелась до нельзя эффектно и представительно, Андрей даже залюбовался ее горделивой осанкой и строгим лицом, дышащим непоколебимой уверенностью в своем праве отдавать приказы кому бы то ни было. В отличие от растрепанной Франи хозяйка усадьбы была тщательно накрашена и одета в глухое белое платье, строгостью линий подчеркивающее ее величественность. Когда она успела привести себя в порядок, для Андрея осталось непостижимой загадкой.

— Эй, Мехди, Авдо, — окликнул нерешительно мнущихся у крыльца юношей бородач. — Вы женщины, или воины? Что, испугались раскрашенной сербской шлюхи? Режьте ее и в дом, время дорого! Ну!

Повинуясь начальственному окрику, парни вначале нерешительно, а потом все более целеустремленно задвигались. Одетый в джинсовую куртку подскочил к графине и одним сильным рывком за руку сдернул ее со ступеней крыльца. Женщина отчаянно вскрикнула, потеряв равновесие, всплеснула свободной рукой, будто силящаяся взлететь птица, но в этот момент рядом с ней оказался шагнувший вперед второй муслик и несколько раз коротко, без замаха ткнул ее ножом в живот. Отбросив с дороги обмякшее тело, оба юноши кинулись в дом, один за другим исчезая в темном прямоугольнике входной двери. Мать Милицы осталась полусидеть, привалившись спиной к первой ступеньке крыльца и держась руками за живот, из-под пальцев неспешно сочилась темная густо-красная кровь. В глазах старухи стыло непомерное удивление перемешанное с пронзительной какой-то детской обидой на несправедливость всего случившегося, боли она похоже не чувствовала совсем, просто враз ослабевшие мышцы отказывались повиноваться и она не могла ни встать, ни позвать на помощь. Все произошло так быстро и буднично, что наблюдавший эту сцену Андрей даже не испугался, а испытал лишь гадливое отвращение.

Оба паренька выскочили из дома уже через пять минут, брезентовые баулы сыто оттопыривались, оттягивая их руки, топорщились, яркими лоскутами комками напиханной внутрь одежды, выпирали четкими гранями какой-то аппаратуры.

— Ай, молодцы! — радостно приветствовал грабителей, все это время настороженно прислушивающийся к звукам происходящего в селе погрома автоматчик. — Дальше пошли! Быстро! Быстро!

Пробегая мимо умирающей женщины, зарезавший ее мальчишка вдруг остановился и склонился над ней. Андрей почему-то подумал, что раскаивающийся убийца, попытается как-то облегчить ее страдания. Но оказалось, что он ошибался на его счет, внимание муслика привлекли блеснувшие в ушах графини серьги. Несколько секунд провозившись и так и не сумев расстегнуть хитрые застежки, налетчик пришел в бешенство и двумя размашистыми нервными рывками выдернул серьги из ушей женщины, раздирая мочки. Умирающая вскрикнула от боли и инстинктивно отмахнулась руками, задев мучителя по лицу. Этот непроизвольный жест еще больше разъярил муслика, и он злобно ощерившись, вновь пырнул ее сноровисто выхваченным ножом. На этот раз удар пришелся в грудь, но лезвие видимо натолкнувшись на ребро, лишь оцарапало кожу, скользнув по кости куда-то под мышку.

— Быстрее, Мехди, быстрее! Что ты там возишься?! — торопил от калитки бородач.

Воровато оглянувшись по сторонам, мальчишка нанес своей жертве несколько быстрых ударов, сухо треснула сломанная кость, и клинок, наконец, на всю свою длину погрузился в грудь, прекращая страдания женщины. Ее тело еще несколько раз конвульсивно дернулось и замерло неподвижно. Убийца вытянул нож из раны, привычным будничным жестом обтер его о подол белого платья графини и бегом бросился догонять уже распахнувших настежь ворота усадьбы товарищей. Еще несколько отмеряемых гулкими ударами сердца секунд, и мусульмане исчезли в лабиринте кривых деревенских улочек, будто их тут и не было. О случившемся напоминало лишь распростертое в неестественной неловкой позе на ступеньках крыльца тело старой графини, будто в чудовищный саван облаченное в испятнанное кровавыми пятнами белое платье.

Чутко прислушавшись к творящемуся за воротами и поняв по долетающим оттуда звукам, что основной вал мусульман миновал их дом и продвинулся далеко к противоположному концу деревни, Андрей рискнул отпустить Франю. Старушка тут же забилась в истерике, всхлипывая, заливаясь мелкими злыми слезами и отчаянно кусая губы. Он не обращал на это внимания, полностью выжатый и опустошенный происшедшим, пережитым страхом, чудесным спасением и увиденной запредельной жестокостью продемонстрированной еще совсем юным пареньком при полном одобрении старших. Он не помнил, сколько времени пробыл в тупой оцепенелой неподвижности, он мог бы так лежать еще много часов, радуясь, что наконец полностью отпала необходимость действовать, куда-то бежать, прятаться и спасаться. Он бы пролежал так целую вечность, укрытый от враждебных глаз густой тенью смородиновых кустов, если бы до него не долетел запах дыма. Сначала Андрей не обратил на него внимания, но по мере того, как дым густел, и в него вплетались неприятные химические нотки, он забеспокоился и, раздвинув колючие ветки, высунулся из зарослей, пытаясь разглядеть, что же горит. Дым мутно серыми клубами валил из окон первого этажа усадьбы, сочился через неплотно прикрытую грабителями дверь, кое-где в нем уже проблескивали искры и пока еще робкие язычки пламени.

«Да они же уходя, дом подожгли!» — сообразил, наконец, Андрей, мысли еле ворочались в тяжелой отупевшей от переживаний голове, терлись друг об друга, скрипя, будто огромные мельничные жернова. Эта мысль лишь отдалась где-то внутри смутным беспокойством, пониманием того, что теперь нельзя и дальше просто лежать в спасительных кустах, а надо как-то действовать, что-то предпринимать. Еще ничего толком не решив, он в каком-то полулунатическом трансе с четким ощущением нереальности всего происходящего в голове, выполз из смородиновых кустов и, пошатываясь на каждом шагу, будто пьяный двинулся к дому. На полпути Андрей все же остановился, с улицы во двор ворвалась новая волна стрельбы и криков, какое-то время он простоял, прислушиваясь к доносившемуся из-за забора шуму, потом безразлично махнул рукой и двинулся дальше. В истерзанный переживаниями мозг пришло, наконец, ясное понимание того, что он должен сейчас сделать. Нужно было спасти дом людей давших ему приют от начинающегося пожара. Мусульмане и сербы могли сколько душе угодно резать друг друга на сельских улицах, ему сейчас было абсолютно все равно. Нужно было потушить огонь и все. Простая и ясная задача. Больше ничего от него не требуется. «Просто пойти и потушить огонь, вот и все!» — сказал он сам себе, делая очередной шаг. «Просто потушить», — пояснил он мертвой графине осторожно, чтобы не задеть, ненароком обходя ее труп. «Потушить!» — упрямо повторил он самому себе, входя в наполненную едким дымом гостиную и чувствуя, как начинают отчаянно слезиться глаза, а горло перехватывает спазм. В гостиной полыхали тяжелые бархатные портьеры, огонь, весело потрескивая, пожирал запыленную, побитую молью ткань. Жарким костром, широко разбрасывая по сторонам языки яркого оранжевого пламени, горели беспорядочно вываленные из высоких шкафов книги. Быстрые синеватые язычки лизали половицы, пробегая по жирному ручью, вылившемуся из опрокинутой керосиновой лампы. С началом войны часто случались перебои с электричеством, и запасливая Франя где-то откопала видавшую виды древнюю керосинку и всегда держала ее в гостиной просто на всякий случай. Вот и пригодилась, правда не ей. Сделав несколько механических шагов вперед, Андрей голой рукой схватился за тлеющую портьеру и одним сильным рывком обрушил ее на пол вместе с ажурной гардиной. Ладонь обожгло немыслимо-острой болью, от которой он взвыл, как оглашенный и мгновенно пришел в себя, оглядев окружающую картину совсем другими глазами. Никакого опыта тушения пожаров до этого момента аспирант не имел, поэтому действовать пришлось по наитию. Первым делом он бросился в кухню и до отказа отвернул водопроводный кран, вспененная напором струя звонко ударила в эмалированную раковину. Он вздохнул с облегчением, если водопровод исправно функционирует, борьба с огнем должна пойти проще. Намочив водой кухонное полотенце, он обернул его вокруг лица, дышать стало действительно заметно легче, дым уже не так нещадно драл горло. Правда, глаза продолжали слезиться немилосердно, но что можно с этим поделать аспирант не знал. Поискав глазами вокруг подходящую емкость, он остановил свой выбор на двух огромных алюминиевых кастрюлях и тут же подставил одну под хлещущую из крана водяную струю. С нетерпением пританцовывая на месте, он ждал, когда же кастрюля наполнится, но жажда немедленного действия все-таки победила и едва вода дошла примерно до половины, Андрей выдернул кастрюлю из раковины, водрузив на освободившееся место ее пустую товарку. Ухватил за ручки ту, в которой плескалась вода, и бегом ринулся обратно в гостиную. За время его отсутствия пламя набрало силу и встретило его яростным басовитым гудением, пыхнув в лицо нестерпимым жаром. Вода пропитавшая обмотанное вокруг головы полотенце, казалось вскипела, обжигая кожу нестерпимой болью. Он вскрикнул и практически не целясь, выплеснул принесенную кастрюлю куда-то в центр вздымающейся к потолку огненной стены. Пламя обиженно зашипело, но даже не подумало опадать или тухнуть. Андрей бегом вернулся на кухню, ухватил с разгону за ручки уже плеснувшую через край вторую кастрюлю, водрузил на его место только что опустошенную и стремглав метнулся назад.

Затем время вновь пошло как-то странно не то чтобы быстро или медленно, а будто по кругу, он отупевший от жара огня, наглотавшийся ядовитого дыма, перхающий и кашляющий, с воспаленными глазами и пошедшей волдырями мелких ожогов кожей на лице, бежал по длинному узкому коридору, соединяющему кухню с гостиной, то в одну, то в другую сторону. Механически выплескивал воду и снова несся за новой порцией, абсолютно бездумно, потеряв счет своим ходкам, не видя ни результатов своей работы, ни реального положения дел. Смысл жизни свелся к тому, чтобы как можно быстрее принести в гостиную очередную порцию воды.

В какой-то момент он столкнулся на пороге гостиной с высоким заросшим до самых глаз бородой мужиком в камуфляжной форме, над плечом торчал ствол закинутого за спину автомата. В мозгу что-то щелкнуло, возвращая его в реальный мир, и аспирант замер, как был с полной кастрюлей в руках. А мужик, яростно размахивающий куском брезента пытаясь прибить очередной язык пламени, лишь коротко гавкнул ему через плечо:

— Хули застыл, дятел?! Лей давай!

Механически повинуясь приказу, Андрей выплеснул воду туда, куда показывал странный мужик и деревянной походкой ожившей мумии двинулся обратно на кухню. Лишь там до него дошло, что же его так поразило. Вовсе не внезапное явление нежданного помощника, не его непререкаемый командный тон, а вот это короткое и такое теплое и родное словечко «хули», почти испанское, и все же такое русское, звучащее за границей самым надежным паролем. Точно, бородатый мужик русский, а значит, его можно не опасаться. Откуда он тут взялся, почему помогает ему, вопрос десятый. Главное он свой, русский. Обратно в гостиную Андрей летел уже вприпрыжку. За время его отсутствия там произошли разительные перемены: к бородатому прибавились еще несколько таких же камуфлированных крепышей с деловым видом растаскивающих невесть где найденными граблями горящую мебель, ударами крепких каблуков десантных ботинок разбивающих подгоревшие доски, хлопающих по огню брезентовыми полотнищами. И само пламя больше не решалось издавать то, торжествующее гудение, которым оно еще недавно встречало одинокого огнеборца. Будто живое существо, почувствовавшее численный перевес врага и свою неминуемую гибель, оно теперь лишь жалко поскуливало, послушно распадаясь на отдельные очаги, опадая и забиваясь под обугленные половицы.

— Где вода? Там? — с силой тряхнув Андрея за плечо, крикнул ему прямо в ухо коротко стриженый белобрысый здоровяк.

— Да, там кран на кухне! — перекрывая общий шум, проорал в ответ Андрей.

Белобрысый аж шарахнулся от него.

— Ты чего? Тоже русский что ли?

— Да! — глупо улыбаясь сам не понимая чему, подтвердил Андрей.

— Охренительно! — коротко, но емко охарактеризовал ситуацию здоровяк, неопределенно мотнул головой и умчался в указанном направлении.

Когда Андрей возвращался обратно с пустой кастрюлей, он уже попался ему в коридоре с ржавым ведром в руках и дружески подмигнул, прежде чем они разминулись. Андрей улыбнулся в ответ, чувствуя, как ему передается радостный азарт этих людей, позитивный неунывающий настрой и впервые с начала противостояния с огненной стихией, ясно понимая, что, по крайней мере, в этот раз они окажутся победителями, потому что те, кто сейчас на его стороне привыкли всегда побеждать.

Действительно, не прошло и десяти минут, как огонь был окончательно потушен. Полностью разгромленная, обожженная и залитая водой гостиная являла собой весьма плачевное зрелище, однако аспирант при взгляде на нее испытывал распирающую грудь радостную гордость, четко осознавая, что именно его усилиями спасена вся усадьба. Однако гордость гордостью, а подламывающиеся от беготни по коридору ноги и ноющие натруженные спина и руки требовали немедленного отдыха.

— Ну что, паря, пошли что ли, покурим, да побалакаем на крылечке! Хлопцы сказывают, будто ты свой, русский… — дружески хлопнул его по плечу давешний бородач.

— Русский, — кивнул в ответ Андрей. — А вы тоже да? Правда?

— Что тоже? — нахмурился тот.

— Ну тоже русский, правда ведь? — не замечая посуровевшего лица собеседника спросил Андрей.

— Какой я тебе русский? Эх ты, шляпа! Иль фуражку мою не разглядел?

На чубатой шевелюре бородача действительно каким-то непостижимым чудом держалась форсистая фуражка с лаковым козырьком и ярким малиновым околышем, украшенная вовсе уж нереальной трехцветной кокардой.

— Я те, паря, не русак, а потомственный запорожский казак, Мыкола Пацапай, собственной персоной, — значительно произнес бородач. — Смотри, не путай никогда.

Андрей смущенно молчал, он никоим образом не намеревался оскорбить этого невесть откуда взявшегося здесь запорожца, но заметив прячущуюся в густых усах потомственного казака улыбку, сообразил, что над ним, просто подшучивают и робко улыбнулся в ответ.

— Ладноть, прощаю на первый раз, — покровительственно заявил Мыкола, приобняв его могучей лапищей за плечи. — Пийдемо, на выход, хлопчик. Воняет тута дюже…

Однако спокойно поговорить на крыльце им не удалось, едва Андрей выглянул из-за широкой спины Мыколы, первым вышедшего во двор он сразу увидел с десяток разномастно одетых и вооруженных парней неловко застывших возле крыльца и мертвенно бледную Милицу со снайперской винтовкой в до синевы сжатых руках стоящую подле трупа своей матери. Рядом, опустившись на колени, тихонько причитала Франя.

Скрипнули под ногой дюжего казака плохо подогнанные доски, и Милица подняла склоненную голову, посмотрев на вышедших из дома, встретилась глазами с Андреем. Он рванулся было к ней, но она будто оттолкнула его взглядом, глубоко ввалившихся совершенно сухих глаз. Бледные губы шевельнулись, силясь что-то сказать. Он не расслышал и сделал шаг к ней. Она повторила, как плюнула в лицо:

— Ты был здесь! Ты был здесь, когда ее убивали! Был здесь и ничего не сделал, чтобы ее спасти!

Андрей хотел было что-то сказать в свое оправдание, как-то объяснить, в груди тонко защемило от незаслуженной обиды, но слова еще секунду назад готовые хлынуть безудержным водопадом вдруг сами собой застыли в горле под ее пустым ничего не выражающим взглядом. Серые глаза больше не лучились теплым светом, теперь они были похожи на серый пепел золы, припорошивший давно потухшие угли, мертвые, чужие…

— Не надо, паря, пойдем отсюда, пойдем… Не спорь с ней сейчас… — бородач успокаивающе гудел ему в ухо, потихоньку подталкивая, заставляя спуститься с крыльца и миновать скорбно застывших бойцов. Когда он проходил мимо, Милица демонстративно отвернулась.

— Но ведь я… — попытался что-то объяснить хотя бы запорожцу Андрей.

— Знаю, все знаю, — перебил тот. — Ежу понятно, что ты ни в чем не виноват. Это мы виноваты, вишь ты, совсем чуть-чуть не успели… По следам ведь шли за гнидами, а оно вона как вышло… Всего каких-то полчаса и не хватило…

Андрей вспомнил вторую волну стрельбы и криков, вскипевших в захваченном уже селе в тот момент, когда он только бросился тушить горящий дом. Видимо тогда и ударил по мусульманам подоспевший сербский отряд.

— Ты на Русалку не злись. Она же хоть и своя парнишка, а все одно баба… А бабы они такие, они виноватых не ищут, а назначают… Прям как начальники в армии… Безголовые, что одни, что другие, что поделаешь…

— Какую Русалку? — удивленно переспросил Андрей.

— Как какую Русалку? А, ты не знаешь! Да это ж Милица, позывной ее. Мы уж привыкли меж собой по позывным. Я, к примеру, Казак, она — Русалка… Вот так…

— А вы вообще кто? — набравшись смелости, спросил Андрей, заглядывая бородачу в лицо.

— Мы-то? Мы, брат, четники… Интервентный взвод, четы Орича, вот мы кто.

— Как это интервентный? — переспросил Андрей, только теперь замечая на рукаве пятнистой куртки Мыколы знакомую нашивку «За краля и отжбину».

— Интервентный, значит ударный, штурмовой, — обстоятельно пояснил казак. — Ну, а теперь ты рассказывай, сам-то кто таков будешь?

— Я аспирант, историк, жил здесь в Купресе, собирал материал для диссертации, — смущенно потупившись, произнес Андрей.

— О как, — удивился Мыкола. — Ученый, значитца. Чего только не бывает! А здесь какими судьбами?

— Ну это… В Купресе… Когда хорваты напали…

Сбиваясь и не зная как покороче описать свои приключения начал Андрей, но Мыкола лишь устало махнул рукой, понятно, мол, можешь дальше не продолжать.

— Паспорт-то сберег? При себе…

— Паспорт, паспорт, да… При себе…

— Ну тогда вот что, малый, здесь тебе ловить нечего. Собирайся, поедешь с нами в Доньи Вакуф, а там найдем способ тебя в Пале отправить. Оттуда уже до Белграда доберешься, там посольство… Поможем уж так и быть земляку. Ну чего замолк? Али не рад?

— Рад, — натужно выдавил из себя Андрей, а потом, собравшись с духом, выпалил: — А можно я с вами останусь?

— То есть как это с нами? — опешил бородач.

— Ну в этом вашем взводе интервентов…

— В интервентном взводе, — механически поправил его запорожец. — Можно, наверное, чего бы нет… Мы подмоге завсегда рады. Приедем в Доньи Вакуф приявишься, как положено и милости просим… Вот только, ты подумай хорошо, паря, мы же не просто так форму носим, мы здесь воюем. Воюем не за бабки, а за свободу братьев-славян, сечешь?

— Я тоже буду, — решительно заявил Андрей, стараясь, чтобы голос звучал как можно мужественнее и убедительнее.

— Что тоже буду? — передразнил его Мыкола. — Смотри, пионер, тут совсем не «Зарница», тут все всерьез…

— Я понимаю…

— Понимаю, когда вынимаю…, — все так же скептически проворчал запорожец. — Ладно, все равно, хотел тебя с собой забирать. До Доньи Вакуфа доедем, если не передумаешь, останешься…

— Спасибо, — с чувством выдохнул Андрей.

— Нашел за что благодарить, дурик…

— А еще, можно спросить, — он отчаянно краснел, но, собрав все свое мужество, все же продолжил. — А Милица, то есть я хотел сказать Русалка, она тоже в вашем взводе? Вместе с вами, да?

— Русалка-то… — начал было Мыкола, но вдруг остановился и внимательно посмотрел на замершего в ожидании ответа аспиранта сверху вниз. — Вон оно что… А я-то думаю… Ну да мое дело сторона… Сами дрочитеся, мэне это по сараю…

— Так что? — не отставал Андрей.

— Та ничего… В нашем взводе она, в нашем… Вот только ежели ты из-за бабы, даже из-за такой, как наша Русалка под пули лезть собрался, то ты, паря, трижды дурень, извини уже за прямоту…

— Ну и пусть, пусть дурень! — невольно расплываясь в улыбке, согласился Андрей.

— Но смотри мне, паря, — внезапно построжал Мыкола. — Русалка, она, как бы тебе объяснить? Она девка особенная, не такая, как ваши москальские вертихвостки… Короче, обидишь ее, не так как сейчас, а коли в натуре виноват будешь, лично яйца вырву и сожрать заставлю, понял ли?

— Понял, — серьезно ответил Андрей. — Только зря грозите, я ее не обижу…

Джокер-два, Петрович

Вечер неумолимо катился в ночь, последние лучи заходящего солнца нежным багрянцем окрашивали радужную пленку чудом уцелевшего оконного стекла в разграбленном доме сегодня служившим им базой. «Шимпанзята» расположились рядом в таких же разоренных полуразвалившихся, а кое-где и обгоревших халупах, славно повеселились доблестные хорватские витязи при взятии местечка, ничего не скажешь. И словно в наказание за эту неуемную тягу к погромам и разрушению их оставили гнить здесь в ожидании какого-то сногсшибательного рейда по вражьим тылам, который высшее командование еще только планировало. «Вот и живите теперь в домах с выбитыми окнами и дверями, уроды! — зло прокомментировал возникшую ситуацию Дракула. — И на хрена, спрашивается было учинять такой разгром?» Комментариями угрюмый волгоградец не ограничился, он вообще всегда больше делал, чем говорил, этому же принципу последовал и сейчас, ничтоже сумняшеся самовольно захватив наиболее сохранившийся после штурма и последующего грабежа дом. При этом ему пришлось пинками и автоматными очередями поверх голов выставить из здания уже прицелившихся устроить там собственную резиденцию батальонных тыловиков. Те, как водится испокон веков, бросились жаловаться старшим начальникам, но комбат, не раз видевший джокеров в бою и натурально не желавший ссорится с крутой спецгруппой подчиненной лично командиру бригады, в ответ на их гневные тирады лишь разводил руками и горестно вздыхал, исподтишка злорадно улыбаясь в усы. Отчаявшиеся добиться правды тыловики, в конце концов, смирились, а в честно отвоеванном доме с относительным конечно, но все же комфортом, разместились трое русских наемников.

Они уже неделю изнывали от скуки и безделья. Отоспались в первые двое суток, ракия быстро опротивела, да кроме Петровича ее особо никто и не пил, проводить занятия по боевой подготовке с «шимпанзятами» тоже скоро наскучило, все мелкие солдатские заботы и развлечения вроде чистки и смазки оружия и починки и подгонки снаряжения были давно переделаны. Потянулись длинные наполненные томительным ничегонеделанием дни. Очередной из них сейчас умирал вместе с тонкой алой полоской заходящего за окоем земли солнца.

— Нехороший закат. Облака красные. Наверняка завтра ветер поднимется, какую-нибудь пакость надует, — глубокомысленно почесывая лоб, заявил Петрович.

— Ты мне зубы не заговаривай, старый, — понимающе улыбнулся Роман. — И лапу свою загребущую подальше от моей ладьи держи. У меня все ходы записаны.

— Контора пишет, — улыбаясь, подхватил Петрович.

Командир расплылся в ответной улыбке, они оба были довольно начитанными людьми и, что еще более важно их вкусы и предпочтения в литературе оказались несмотря на различия в возрасте и жизненном опыте весьма схожими. Оба практически наизусть знали бессмертные романы Ильфа и Петрова, с удовольствием цитировали искрометную прозу Гашека, восхищались тонким юмором Чехова. Бывало, под разговор, они могли разыграть по репликам чуть ли не целую главу из любимого произведения, безошибочно воспроизводя диалоги персонажей и радуясь этому недоступному окружающим взаимопониманию. Особенно веселил их в эти моменты Дракула лишь тупо переводивший взгляд с одного на другого, не понимая, о чем это они говорят и почему так заразительно хохочут от совершенно не к месту произнесенных фраз. Сейчас, однако, Роман предложенной игры не принял, хитро кивнув на разложенную, на колченогом столе шахматную доску, уставленную разномастными фигурами, собранными, что называется с миру по нитке из разрозненных наборов.

— Ходи давай, Ботвинник, не отмажешься! А! Поймал я тебя?! Что делать теперь будешь?

— Как что? — изумился Петрович. — Срублю твою пешку и делу конец. Хотя нет… Раз ты так легко ее отдаешь, значит тут дело не чисто… Дай-ка я подумаю…

— Смотри думалку не натри, мыслитель! — довольно расхохотался Роман. — Хочешь вон Влада в помощь позови, может он чего толкового подскажет.

— А то! И позову, ум хорошо, а полтора лучше! Слышь, Дракулыч, ты в шахматах сечешь?

Дракула, увлеченно штудировавший найденный невесть где растрепанный учебник хорватской грамматики, раздраженно оторвался от книги и окинул обоих убийственным взглядом.

— Все бы вам ржать, кони. Делом бы лучше занялись!

— О-о! Какой деловой у нас снайпер! Ты посмотри! — пропел Петрович, корча угрюмому волгоградцу рожу. — Простите уважаемый сэр, что отвлекли вас нижайшей просьбой, не примите за обиду, уже молчим-с, что поделать, дураки-с, ваше благородие!

— Ну ты ходить, будешь или нет, клоун! — одернул разошедшегося аналитика Роман.

— Цу бефель! Яволь, майн хер! Уже хожу! — шутливо изображая выполнение команды «Смирно», однако, не отрывая при этом задницы от кресла, проорал Петрович, выкатив от старания глаза.

Рука его замерла над доской, в нерешительности кружа над ведущими очередной бой деревянными фигурками.

— Что ж ты за пакость мне приготовил, а? Тут вроде все в порядке… Тут тоже… А, ладно, двум смертям не бывать, а одна все равно будет! Амбец твоей пешке, командир! Помянем!

Одной рукой сбросив с доски белую пешку, другой Петрович сноровисто извлек заветную фляжку и, сделав добрый глоток, заключил:

— Мир праху! Царствие небесное, бойцу!

— Съел, значит! — уточнил, кровожадно улыбаясь, Роман.

— Съел! — деликатно рыгнув в сторону, подтвердил Петрович.

— Ну теперь держись, старый! Начинаю показывать испанский гамбит! На!

Белые фигуры пришли в движение и уже через несколько ходов ряды черных бойцов совершенно обалдевшего от такого напора Петровича оказались смяты и прорваны в нескольких местах, а зашахованный черный король безуспешно пытался укрыться за раздерганными в разные стороны пешками.

— Как же это? Что же это? — причитал аналитик, с каждым ходом все больше запутываясь и уже не зная, чтобы такого предпринять, чтобы переломить ситуацию в свою пользу.

— А вот это и есть суть гамбита, дорогой ты мой человек, — торжествовал Роман. — Помнишь съеденную пешечку, повелся, сожрал, зато просрал выгодную позицию и дал мне возможность занять центр и перехватить инициативу. А еще стратег. Вот так вот, пожертвовал одним бойцом, чтобы привести остальных к победе! Это ли не суть стратегии? Жертвуй малым, чтобы победить в большом, так кажется у классика?

— Я не помню точно имени этого древнего полководца, кажется, кто-то из греков, — неестественно ровным голосом произнес, отчего-то внезапно побледневший Петрович. — Так вот, когда сын перед генеральным сражением начал убеждать его сознательно пожертвовать немногими людьми, чтобы занять выгодную позицию, он спросил его, не хочет ли тот сам быть в числе этих немногих…

— Бред! Бред! — не замечая мертвенной бледности аналитика, веселился командир. — В жизни всегда приходится кем-то жертвовать, на войне, в любви, в бизнесе… Везде! Так устроена жизнь! Без жертв никуда!

— Да действительно, без жертв никуда, — с явным усилием глухо выговорил Петрович, прикрывая глаза и откидывая голову на мягкую спинку кресла.

Внезапно заныл тонкий едва видимый шрам над правым ухом, а рот наполнился железистым привкусом крови, точно так же как тогда, много лет назад… В далекой жаркой стране, в которой тоже не могли обойтись без жертв… Немногие должны были отдать свою жизнь, чтобы остальные жили и побеждали… В то время он был молод и наивен… Он мог тогда отказаться, но счел это трусостью… И потому оказался в числе этих немногих…

Влажная духота тропического леса обволакивала, вышибала испарину, мешала дышать, каплями пота оседая на коже, выступая белым солевым налетом на грубой ткани пятнистой формы, сдавливая виски мокрыми горячими пальцами. Такова Центральная Африка, до экватора рукой подать, сказочная экзотическая страна заповедных джунглей, не ведающих цивилизации дикарей, красавиц-туземок, малярии, лихорадки и всей той ядовитой гадости, которую только можно себе вообразить в самом кошмарном сне.

— Серж, возьми с собой троих и проверь вон те заросли, что-то там шевелилось. Вряд ли это наши друзья, рановато для них еще, но посмотреть все равно стоит.

— Хорошо, капитан, сейчас сделаю. Эй, Мвембе, Куно и еще вот ты, за мной, и внимательно, а то спите на ходу, ленивцы!

— Кто такие ленивцы, босс?

Любопытный Куно от усердия морщит свой сплюснутый африканский нос.

— Ленивцы это вы! Не болтай, потом объясню!

Куно отстает и деловито щелкает предохранителем автоматической винтовки, двое других жандармов сосредоточенно вглядываясь в густую сочетающую в себе все оттенки зеленого и желтого цвета завесу джунглей, стараясь ступать как можно более неслышно, движутся вперед.

— Куно — слева, Мвембе — справа, ты — со мной.

Свистящий шепот на пределе слышимости, сопровождаемый невнятным жестом, но жандармы все понимают правильно, и расходятся широким полукругом, с трех сторон охватывая подозрительные заросли. Уши, ловящие малейший звук от усердия чуть ли не шевелятся, ноздри широко раздуваются, не долетит ли с легким, дующим в лицо ветерком, кричащий об опасности запах табачного дыма, оружейной смазки и пота, давно не мытых тел. В джунглях глаза немногого стоят. Уже в пяти метрах ты не различишь ничего, кроме непроницаемой стены из лиан, широких листьев и древесных стволов. Картинка к тому же окажется еще смазанной и дрожащей в постоянных испарениях пропитавшей тропический лес влаги, прорезанной яркими бликами чудом пробившихся через разрывы в зеленой завесе солнечных лучей, отражающихся от капель воды на листьях и чавкающих луж под ногами. Влажность почти сто процентов. Любая царапина на коже на следующий день превращается в гниющий нарыв, и счастье еще, если какая-нибудь мелкая гадость привлеченная запахом крови не успеет отложить туда свои яйца. Ремни снаряжения только матерчатые из многослойного проклепанного брезента, кожаные мгновенно гниют и рвутся, то же самое ботинки — мощные подошвы из тугой литой резины и обязательно брезентовый верх. Зеленый ад в полный рост. Яркие, кричащие краски, гулкие непривычные звуки…

В первый раз увидев военную форму Катанги, он поразился бестолковой пестроте тигрового камуфляжа, такие цвета больше подошли бы клоунам в цирке и должны были скорее выдать солдата врагу, чем скрыть его… Так он думал до тех пор, пока не попал впервые в настоящий тропический лес, полный именно таких красок… Многое он здесь попробовал в первый раз… Вспомнился обморок в аэропорту, когда он, едва покинувший кондиционированную прохладу самолетной утробы, прямо на трапе был нокаутирован лившимся с небес зноем. Издевательски смеялся вербовщик, высохший, прямой как палка француз… Подхихикивали африканеры из Претории, им-то такая погода казалась нормальной, может лишь чуть жарковатой…

«Это тебе не в России голым в снегу валяться!» Ага, посмотрел бы я на вас в минус тридцать с ветерком. С тех пор к нему прилипла немного обидная кличка Снежок. Но это было гораздо лучше, чем конфуз, невольно вышедший при знакомстве с англоговорящей частью команды, когда в ответ на произнесенное им имя Сергей, один из англиков, давясь смехом, сморщил лицо и еле выдавил вопрос: «Как-как? Сэр Гей? Господин гомосек?» С такой интерпретацией своего непривычно для европейцев звучащего русского имени он еще не сталкивался, потому лишь глупо моргал в кругу потешавшихся над ним африканеров. После такого Снежка он воспринял скорее с облегчением. Снежок, так Снежок, никаких проблем, господа!

В зарослях явно кто-то был, качнулись из стороны в сторону ветви широколистого кустарника, и Серж едва не влепил полновесную очередь туда, в его темную глубь, куда не доставали лучи лившего с небес им на голову невыносимую жару солнца. Удержало его раздавшееся следом за движением глухое предупреждающее рычание.

— Там какой-то зверь, босс. Может быть, леопард… — шепнул ему на ухо, напряженно дышащий в спину жандарм.

— Раз там леопард, то людей точно быть не может, — рассудительно произнес Серж, щелкая предохранителем винтовки и с облегчением расправляя до этого напряженно согнутые плечи. — Эй, Мвембе, Куно, ко мне! Там, в зарослях, похоже, леопард!

Жандармы весело заулыбались и, расслабленно опустив настороженные стволы, уже не скрываясь, потопали обратно. Какой-то там леопард напугать их не мог, равно как крокодил, тигр и любой другой, потенциально опасный для человека хищник. Здесь боялись только двуногих зверей в изобилии бродивших сейчас по девственным джунглям Катанги.

Остальные жандармы взвода, заняв круговую оборону, дожидались возвращения досмотровой группы. Командир — рыжеволосый жилистый капитан, немец по национальности, выслушав доклад Сержа, махнул им рукой:

— Привал, парни. Раз уж все равно остановились, не мешает и передохнуть. Эй, Бурбон, выставь посты, да назначь нормальных парней, чтобы не заснули. Сержант, разрешаю всем сожрать по одной банке консервов на двоих, и не больше, проследи.

Маленький юркий бельгиец, по какой-то сложной непрямой ассоциации прозванный Бурбоном за королевское имя Людовик, направился к сбившимся кучкой чернокожим жандармам, решительно вклинился в толпу, бесцеремонно расталкивая локтями здоровенных парней и уже вскоре до Сержа донеслись звонкие переливы его голоса, костерившего кого-то на чем свет стоит. Жандармы смущенно опускали головы, по-детски прятали за широкими спинами мускулистые руки и старались оказаться за спиной своих товарищей, чтобы не дай бог не попасться на глаза разгневанному бельгийцу. «Как все-таки силен здесь авторитет белого человека, — невольно подумал Серж, наблюдая эту сцену. — Такой сморчок, как Бурбон, ничуть не сомневаясь в своем праве распоряжаться и отдавать приказы, без труда держит в подчинении этих здоровяков. И ведь дело тут совсем не в лейтенантских нашивках…» Действительно, к чинопочитанию в черной армии Катанги относились весьма прохладно, как впрочем, и к воинской дисциплине в целом. Тот же исполнявший обязанности старшины подразделения чернокожий сержант с подчеркнуто белым именем Джозеф, поддерживал свой авторитет, лишь при помощи бычьей силы и неукротимой ярости, в которую впадал при малейшем неповиновении. Если бы не два этих фактора, его сержантское звание не слишком много бы стоило.

— Эй, Снежок, будешь кофе?

Оклик капитана вывел его из задумчивости. Командир взвода удобно расположился на постеленной на сырую траву подушке из пористой резины, непременной спутнице старого немца во всех походах и призывно махал ему рукой. Рядом чернокожий капрал, почтительно согнувшись, держал в руках дымящийся котелок. «Когда только успели, черти?» — невольно удивился Серж, поспешно кивая капитану в знак согласия, кофе хотелось чертовски, особенно такого, приправленного острыми пряностями и имеющего просто божественный вкус, как умели готовить только местные.

— Подходи, парень, — весело балагурил немец. — Твои земляки в свое время неплохо надрали мне задницу под Сталинградом. Так почему бы мне теперь не выпить с тобой кофе? Ведь может быть, именно твой папаша всадил там пулю в печень моему старшему брату. Препротивнейший, скажу тебе, мальчишка был мой старший брат, каждый день колотил меня, пока я не вступил в гитлерюгенд и не получил там охотничий нож. С тех пор он уже не решался поднять на меня руку. А под Сталинградом, когда было так холодно, что кофе замерзал прямо в котелках, он словил-таки пулю в печень. И умер в крови и в соплях с последней мыслью «все для Германии», так тогда любил рассказывать о погибших доктор Геббельс. Прозит, парень! Na zdorovie, русский!

Затяжным глотком забулькала коньячная фляжка, а когда капитан оторвался, наконец, от серебряного горлышка и встряхнул ее в огромной густо поросшей жестким рыжим волосом лапе, жидкость плеснула уже где-то на самом дне. Немец разочарованно цокнул языком и, подумав немного, ткнул фляжкой в грудь Сержу.

— Выпей, парень!

Серж отрицательно качнул головой и отодвинулся от него, пить спиртное на и без того одуряющей жаре совсем не хотелось.

— Пей, — настаивал немец. — Ты же солдат, а не баба. Добрый глоток шнапса еще никому не повредил.

Серж все-таки взял у него фляжку и с сомнением принюхался к ней. Изнутри разило стопроцентной сивухой, причем сшибающей с ног крепости, наверняка, какое-то самодельное местное пойло. Немец смотрел на него выжидающе и под этим тяжелым взглядом налитых кровью глаз старого алкоголика, он все же сделал из фляжки короткий глоток. Алкоголь обжег ему гортань, свернул узлом горло, желудок сжался, не желая принимать огненную жидкость. Он поперхнулся, зажимая рукой рот. Огромная, как лопата, ладонь капитана с размаху хлопнула его по спине, возвращая возможность дышать.

— Пей, парень. Пей за черную Африку. За Катангу и Чомбе. Пей за то, как нас всех naebali доктор Геббельс и дядюшка Джо. Пей…

Серж живо вспомнил, как еще в Элизабетвилле по какому-то делу заглянул к занимавшему отдельный номер в отеле «Леопольд II» капитану и застал его сидящим по пояс голым в кресле-качалке. Немец тянул из плоской бутылки перно, закусывая лежащими рядом на столике фруктами. Когда Серж вошел в номер, капитан приветственно отсалютовал ему бутылкой и как раз потянулся за очередным куском поломанного на части банана. Под волосатой подмышкой мелькнули полустертые цифры давней татуировки, и молодой лейтенант армии Катанги с содроганием узнал в них легендарный эсэсовский номер. Это отличие бывших эсэсовцев как раз тогда было у всех на слуху, в цивилизованном мире начинался очередной широкомасштабный этап охоты на нацистских преступников. Проследив взгляд застывшего в дверях лейтенанта, немец криво усмехнулся и пояснил:

— Да, все правильно. Это эсэсовский номер, а на лопатке у меня наколот кинжал с надписью «Кровь и честь». А ты не знал, Снежок?

Довольный замешательством Сержа он раскатисто захохотал, потом сфокусировав мутный от опьянения взгляд, заявил куда-то в пространство:

— Да, старый Зепп Штайнер служил когда-то в СС. И он не скрывает этого, и даже этим гордится. Потому что старый Зепп служил в честных Ваффен СС. Он не расстреливал пленных и мирных жителей, не насиловал женщин и не убивал детей. Он был простым солдатом, стрельбы и смертей ему хватало в окопах, детей он всегда любил и жалел, а баб старому Зеппу никогда не приходилось насиловать, они сами на него вешались… Зато Зепп всегда был там где труднее, шел в наступление в составе штурмовых групп и стоял насмерть в обороне на направлении главного удара твоих земляков. У старины Зеппа два железных креста и пять ранений, так чего же ему стыдиться… Ведь не он просрал эту войну, парень, нет не он… Что ты так смотришь, на меня, русский… Ненавидишь меня? Так достань пистолет и выстрели мне в сердце… Что не можешь? Кишка тонка? Ну тогда idi na hui, так кажется, говорят у тебя на родине, нет?

Серж тогда молча развернулся и, хлопнув дверью, пошел прочь по застеленному ковровой дорожкой коридору отеля, механически переставляя ноги, как сомнамбула, в голове царил полный хаос, он даже забыл, по какому делу собственно приходил к своему командиру. Вслед ему несся слышимый даже сквозь стены издевательский смех пьяного немца.

Долго отдыхать своему отряду капитан не позволил и уже через пятнадцать минут, охающие и тяжело вздыхающие жандармы вынуждены были вновь подниматься на ноги. Основная группа шла короткой цепочкой по руслу сухого ручья, широко разбросав во все стороны дозорные двойки. Впереди на удалении в сотню метров головной дозор бесшумно скользил по зарослям вдоль поросшей мелкой зеленью узкой полоски песка, оставшейся на том месте, где совсем недавно бурлил водный поток. Джунгли буквально дышали смертельной угрозой, где-то совсем рядом схожим порядком могли плыть в зеленом мареве передовые группы конголезской армии Касавубу, или дозоры сепаратистов Южной Касаи, в любой момент из густой чащи тропического леса могла вылететь ядовитая стрела дикаря и людоеда балуба, или пуля недалеко ушедшего от него, живущего грабежами и убийствами дезертира. На этот раз Серж шел в середине цепочки и ему не надо было постоянно напрягать зрение и слух в поисках возможной угрозы, ушедший с головным дозором Бурбон и его жандармы, еще несколько лет назад охотившиеся в таких же лесах сделают это за него. От него требуется только идти все дальше и дальше по высохшему руслу ручья, мерно переставляя обутые в брезентовые ботинки ноги. Шаг за шагом… Шаг за шагом… Монотонная ходьба туманила голову, погружая мозг в некое подобие гипнотического транса, рождая непривычные сложные мысли, которые в повседневной суете и круговерти никогда нет возможности додумать до конца. Отчего-то вспомнился далекий от этих пропахших гнилью джунглей Элизабетвилль, поразивший его своим практически европейским лоском, в принципе ничего удивительного в этом не было, ведь этот город хоть и считался теперь африканским, был построен и до последнего времени населен практически исключительно бельгийцами, недавними хозяевами Бельгийского Конго. Теперь Конго перестало называться бельгийским, нынче оно просто Конго и правят в нем чернокожие, которые воспользовались переданной им властью, чтобы тут же учинить погромы и убийства, не успевшего или не пожелавшего уехать белого населения. Потом вчера спустившиеся с пальм политические лидеры вспомнили о застарелых межплеменных распрях и развалили когда-то единую спаянную железным кулаком бельгийских солдат страну на четыре кровоточащих куска. Одним из этих обломков прежнего порядка и являлась Катанга лейтенантом армии которой был Серж, что ж несколько тысяч бельгийских франков в месяц весьма сходная цена для того, кто готов подставлять свою голову под пули.

В Элизабетвилле наемники пробыли недолго, армия Катанги нуждалась в солдатах как никогда, безалаберные африканцы сотнями дезертировали из ее рядов, едва получив оружие и обмундирование, предпочитая сбиваться в банды и терроризировать отдаленные поселки и миссии, а не проливать кровь за независимость недавно образованного государства. Президенту Чомбе приходилось опираться в основном на белых наемников, лишь они имеющие боевой опыт, вводящие в подчиненных подразделениях жесткую дисциплину, могли удержать армию от полного развала. Они стоили немалых денег, но эффект от их использования превышал любые затраты. Эти люди действительно умели воевать и, что самое главное, хотели это делать. В их рядах можно было встретить и спасающихся от возмездия эсэсовцев, и наоборот, бежавших в свое время в Африку греческих гвардейцев, и бойцов испанских интербригад, потерявших после объявления независимости свое место в жизни местных бельгийцев и откровенных уголовников, профессиональных авантюристов не мыслящих себе жизни без романтики дальних странствий и риска и совершенно случайно заброшенных сюда судьбой наивных студентов и книжных мальчиков, захваченных рассказами Киплинга и прибывших сюда нести пресловутое «бремя белого человека». Все эти совершенно разные люди, ведомые лишь им одним известными причинами и интересами, и составляли белый костяк черной армии Катанги.

Основной тыловой базой для них были в изобилии разбросанные вокруг Элизабетвилля военные лагеря, здесь белые инструкторы натаскивали чернокожих жандармов, усердно вколачивая экспресс-методом пинков и зуботычин в них ту военную премудрость, что была усвоена ими самими в наполненной бурными событиями прошлой жизни. Здесь же подтягивали до общего уровня не имеющих серьезной военной подготовки белых, правда, в гораздо более щадящем режиме. Все же белый человек в черной Африке, это всегда некое высшее существо и ставить его на одну доску с неграми никто не решился бы. Отсюда же выходили в свою очередь на передовую и в лихие терминаторские рейды по джунглям на охоту за ушами, скальпами и кистями правых рук многочисленных врагов. Сюда возвращались уставшие и истрепанные, потерявшие половину личного состава подразделения, выведенные с фронта после упорных боев.

Развлекаться ездили в манящий будто развратная шлюха, сияющий огнями ресторанов и борделей Элизабетвилль, шальные деньги просаживались с поразительной легкостью: проигрывались в полуподпольных казино, пропивались стремительными темпами в многочисленных барах, спускались на доступных девиц всех оттенков кожи от иссиня-черной баклажанной, до желтоватого отлива слоновой кости… Тех, кто копил бы деньги на будущую жизнь здесь практически не бывало, слишком призрачной казалась это самое будущее, если глядеть на него в оптический прицел из наполовину заполненной гнилой водой ямы посреди джунглей. Осознание того, что в любой момент: завтра, или даже сегодня ты можешь быть убит, придавало жизни особую остроту. «После нас хоть потоп!» Этот старый девиз казалось, горел вычерченный яркими звездами в небе над ночным Элизабетвиллем. Здесь все делали, как в последний раз: проигрываясь в карты, снимали последнюю рубаху, пили до полного забытья под столом в блевотине, шлюх снимали по несколько штук сразу и требовали от них таких «изысканных» ласк, что порой вгоняли в краску даже профессионалок.

Серж жил этой жизнью уже третий месяц, постепенно привыкая к ней, превращаясь из наивного полного розового домашнего романтизма юноши в матерого ветерана, не боящегося стрельбы и крови, презирающего смерть и цинично смотрящего на окружающий мир. За его спиной уже были три недели, проведенные на передовой и два выхода в джунгли на дальнее патрулирование заросших тропическим лесом и потому практически никак не охраняемых границ Катанги. Он научился по-солдатски, не закусывая и не морщась глотать стаканами местное самодельное пойло, а свою девственность вместе с мечтами о первой настоящей любви оставил на широкой кровати в дешевом номере «Леопольда II» грудастой проститутке Кармен, отличавшейся неуемной жадностью к деньгам и вырванным по племенному обычаю клитором. Чтобы сказала бедная старая мама, если бы видела в кого, а точнее во что постепенно превращается ее сын? Но мама ничего не могла ему сказать, к тому времени уже больше года прошло с тех пор, как она окончательно упокоилась на тихом кладбище маленького городка затерянного на юге Франции, за одной оградой с ранее умершим мужем, политическим беженцем из Советского Союза с непривычным для французского уха именем Петр. Именно после ее смерти лишенный всяких средств к существованию Сергей и клюнул на объявление о наборе молодых спортивных мужчин для опасной и связанной с приключениями работы в Центральной Африке, военная подготовка и опыт службы в армии, как водится, приветствовались. От объявления веяло романтикой дальних странствий, экзотическими странами, шальными деньгами и умопомрачительными красотками. Как было не соблазниться всем этим только начинающему жить юноше, вдруг оставшемуся к тому же без гроша в кармане в стране, где в отличие от Советского Союза, чтобы жить, надо было постоянно платить за жилье, еду и одежду. Он не очень помнил, как со всем этим обстояло на его далекой родине, слишком мал был, когда родителей вынудили бежать на Запад, но по рассказам отца уяснил для себя, что в той загадочной стране жили вовсе не по простым и ясным законам мира чистогана, а по каким-то совершенно другим.

Замечтавшийся на ходу Серж едва не ткнулся, не успев с разгона затормозить, лицом в широкую покрытую влажными разводами пота спину неожиданно замершего посреди тропы жандарма, размеренно топавшего до этого перед ним. Он уже открыл было рот, чтобы высказать ротозею, вдруг надумавшему остановиться посчитать ворон, все, что он о нем думает, но вовремя осознал, что стоит чутко вслушиваясь в звуки тропического леса, вся растянувшаяся цепочкой основная группа.

— Что случилось? — привлекая внимание жандарма, он легонько ткнул его кулаком в поясницу.

— Не знаю, босс… — повернул тот к нему побледневшее искаженное страхом лицо. — Похоже, головной дозор кого-то заметил…

Сержу уже случалось видеть, как бледнеют от ужаса африканцы, их черная баклажанного оттенка кожа, когда от нее отливает кровь, становится не бледной, а землисто-серой, с каким-то зеленоватым оттенком. С непривычки очень впечатляет, уж больно отвратительное это зрелище, в голову сразу лезут ассоциации с ожившими мертвецами и прочая вовсе не позитивная чушь. Решив приободрить перепуганного жандарма, он тихонько шепнул ему на ухо:

— Здорово будет, если это окажутся балуба, можно будет разжиться ушами.

За уши воинственных дикарей в Элизабетвилле, можно было получить неплохую премию, потому почти все жандармы не чурались при случае заиметь подобный трофей. Главным тут было не перепутать, какое ухо резать, платили только за правой, говорят, в начале этой акции подобного ограничения не было, и находились ловкачи, умудрявшиеся дважды заработать на одном и том же трупе. Пользовались спросом так же сердца и правые кисти убитых врагов, местные их охотно покупали для использования в колдовских обрядах вуду. Самому Сержу еще ни разу не приходилось сталкиваться с служителями этого таинственного культа, но слава о них гремела по всей Катанге. В отличие от просвещенной Европы здесь непоколебима была вера в злые и добрые чары и могущественных колдунов их накладывающих, причем подпадали под влияние мрачной вудуистской романтики отнюдь не только чернокожие дикари, не малая часть белых, давно живущих здесь, искренне верила в сверхъестественную силу колдовских обрядов, а порой и прибегала к ним в повседневной жизни. Достаточно сказать, что матерый вояка и прожженный убийца капитан Штайнер, постоянно таскал с собой в качестве талисмана высушенную лапу черного петуха особым образом зарезанного в полночь на могиле, похороненного на перекрестке дорог самоубийцы.

Жандарма напоминание о возможности заполучить ценные трофеи, немного привело в чувство, даже в глазах мелькнули на секунду жадные, вожделеющие огоньки.

— Да, уши хорошо! — хрипло прошептал он в ответ. — Руки тоже хорошо! Волосы плохо, трудно делать!

Серж мысленно с ним согласился, действительно, с выделкой скальпов были проблемы, а невыделанные они не стоили ломаного гроша, поскольку в жарком климате уже через пару дней начинали отвратительно вонять стухшим мясом. Их приходилось просаливать и тщательно высушивать натянутыми на каску, но даже после этих утомительных процедур, подобный трофей не вызывал должного почтения у местного населения, предпочитавшего более традиционные доказательства побед мужественного воина. Серж вообще подозревал, что сама манера снимать с поверженных врагов скальпы была завезена сюда какими-нибудь не в меру падкими на экзотические приключения американцами, поскольку исстари подобные изыски местным были не свойственны. Хотя, кто их дикарей знает? Вон три четверти страны до сих пор еще с луками и стрелами по джунглям бегают, тряся голым задом. А те, кого бельгийцы худо-бедно успели цивилизовать, тоже не далеко ушли от своих диких собратьев, разве что научились штаны носить, да мочиться стоя!

— Смотри бодрей! — хлопнул жандарма по плечу Серж. — Если не будешь бояться, то тебе наверняка удастся победить любых врагов. Вырезать им сердца и превратить в наложниц их жен!

Серж не был уверен, что жандарм знает, кто такие наложницы, просто как-то вырвалось в соответствии с тем стилем, в котором он строил свою поднимающую дух речь. Но жандарм, похоже, с успехом сориентировался по интонации и плотоядно осклабился, изобразив серию быстрых толчков бедрами. Лицо вояки уже приобрело свой нормальный природный оттенок, и наемник мысленно поздравил себя с успешным возвращением боевого духа, по крайней мере, одному из бойцов отряда.

Цепочка замерших впереди жандармов зашевелилась, пришла в движение, будто по гладкой воде тихого пруда пробежала поднятая внезапно налетевшим порывом ветра рябь. Парни задвигались, закрутили головами, передавая друг другу какой-то приказ. Наконец сообщение дошло и до Сержа. Широкоплечий жандарм повернулся к нему и заговорщицки подмигнув, прошептал:

— Капитан срочно требует вас к себе, босс. Остальным велено стоять на месте и внимательно смотреть по сторонам.

— Слышал? — развернулся в свою очередь Серж к стоящему сзади коренастому коротышке. — Передай дальше по цепи: с мест не сходить, наблюдать в обе стороны от дороги.

Убедившись, что жандарм правильно его понял и без искажений передал приказ следующему, Серж быстрым шагом скользнул вдоль замершей в ожидании группы вперед, туда, где одним из первых шел капитан Штайнер. Вскоре он уже различал размытую в дрожащем от гнилостных испарений воздухе жилистую фигуру немца. Рядом с ним, едва доставая головой бывшему эсэсовцу до плеча стоял, о чем-то оживленно рассказывая, Бурбон. «Похоже, головной дозор обнаружил что-то чрезвычайно интересное, — сообразил Серж. — Неужели это то, ради чего мы здесь? Неужели началось?» Он почувствовал, как, несмотря на жаркий тропический день, вдоль позвоночника пробежал непрошенный холодок, а внутри все сжалось, проваливаясь куда-то глубоко вниз, на миг пронзительный животный страх приливной волной затопил его разум, вопя где-то внутри черепной коробки: «Беги отсюда! Спасайся! Беги!» Однако усилием воли, Серж вернул себе привычное ровное состояние духа, и лишь плотнее сжал скользкую от пота пистолетную рукоять винтовки, упрямо зашагав в сторону двух белокожих фигур замерших на фоне африканского леса.

— А, Снежок, дополз наконец! — приветствовал его взмахом руки немец. — Похоже, танцы начинаются! Луи говорит, что засек их дозор, там дальше небольшая прогалина, низкорослый кустарник, примерно по пояс. Когда мы туда втянемся, будем у них как на ладони. Там они и ждут…

Голос капитана подрагивал от нервного возбуждения, глаза сияли, а щеки покрылись лихорадочным румянцем, сам он выглядел, так, будто только что без закуски вмазал грамм сто пятьдесят водки. Еще это непривычное Луи, вместо Бурбона, старик явно не в себе. «Кровь чует, стервятник», — неприязненно подумал Серж. Его самого перспектива неминуемо ожидающей впереди стычки с конголезцами ничуть не радовала, от того и заведенный вид капитана был неприятен, действовал угнетающе. Маленький бельгиец вел себя сдержаннее, но потому как раздуваются от шумного дыхания крылья его правильного греческого носа и едва заметно подрагивают кисти рук, сжимающие цевье винтовки, Серж без труда определил, что Бурбон тоже на взводе и подобно сжатой пружине ждет только команды распрямиться.

— Главное, внушить этим черномазым, что мы ничего не подозреваем, — горячечно шептал капитан, нервно потирая руки. — Пусть шлепнут пару-тройку жандармов, ничего страшного, Чомбе наберет новых… Главное, чтобы они поверили, что мы влетели в засаду, ни о чем не догадываясь…

— Но капитан, ведь мы их обнаружили, теперь достаточно показать этим обезьянам, что они сами лоханулись и плохо подготовили засаду. Мы можем даже не вступать в бой, просто выставить за спиной заслон и потихоньку отступить обратно на базу! — попытался все же воззвать к разуму наемников Серж.

Ответом ему были лишь недоуменные взгляды, будто он сморозил какую-то несусветную глупость. Бурбон открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Штайнер его опередил. Грубо хлопнув тяжелой ладонью Сержа по плечу он, пристально посмотрев ему в глаза, прошептал, так, чтобы не слышали остановившиеся поодаль чернокожие жандармы:

— Ссышь, лейтенант? Хочешь уберечь свою шкуру? Тогда надо было сидеть дома и лазать под юбки к девочкам, а не вербоваться в армию.

Серж рывком плеча сбросил его руку и запальчиво выкрикнул:

— Ничего я не боюсь, просто считаю глупым лезть под пули, когда задачу можно выполнить и так!

— Тише, мальчик, тише… Не кричи так, накличешь их раньше времени… Ты что, забыл приказ, который нам дали на базе? Мы должны попасть в их засаду, понимаешь, не обнаружить ее и тихонько обойти стороной, а именно попасть, чтобы командир этих макак поверил, что разведданные, которые он получил, полностью подтвердились, и добыча попала в расставленную ловушку.

— Так вы что, собираетесь дать этим ублюдкам продырявить наши задницы только для того, чтобы у них не возникло сомнений в достоверности всего происходящего?

— Именно, сынок, именно… — неприятно улыбнулся немец. — Хочу тебе напомнить, ты знал, на что идешь и имел возможность отказаться… Раньше, до выхода… А теперь, извини, уже поздно… Придется играть роль до конца, как бы ты ни хотел соскочить… Понимаешь меня?

Он демонстративно положил руку на торчащую из открытой кобуры рукоятку огромного армейского кольта.

— Ты ведь не доставишь нам лишних проблем, правда? — сладким голосом продолжал немец, глаза его злобно блеснули сквозь узкие щелочки, оставленные прищуренными веками. — До конца исполнишь свой долг солдата?

Серж, судорожно сглотнув и чувствуя, как под взглядом эсэсовца у него неожиданно взмокла спина, несколько раз быстро кивнул.

— Вы меня не так поняли, я только…

— Ну вот и отлично, — добродушно улыбаясь перебил его капитан. — И хорошо, что не так понял. Я знал, что ты хороший солдат, русские вообще замечательные солдаты!

Однако в глазах его, несмотря на улыбку и дружелюбный тон, застыло недвусмысленное предостерегающее выражение. «Только посмей возразить или замешкаться, выполняя мой приказ, и я порву тебя на куски голыми руками!» — красноречиво обещал взгляд немца. И Серж действительно верил, что капитан вполне способен реально осуществить эту угрозу, успел уже навидаться всякого под его командованием. К тому же, по крайней мере, в одном командир безоговорочно прав, силой на это задание никто его не тянул. Два дня назад, когда они только начали готовиться к плановому патрулированию границы, вернувшийся из штаба в особенно мрачном настроении, удивительно трезвый Штайнер собрал всех белых офицеров ударного отряда на совещание. Серж отлично помнил, как долго командир ходил тогда вокруг да около, драл их за всевозможные реальные и надуманные провинности, пока наконец дольше всех с ним прослуживший здесь Гюнтер Кнак, такой же немец, только не успевший по молодости лет толком хлебнуть Второй Мировой, не набрался смелости спросить напрямик, чего командир от них хочет. Штайнер злобно прикрикнул на него и обозвал «зеленой соплей», но потом, покряхтев еще с минуту, все же перешел к делу. Серж, вновь как наяву услышал его размеренный неторопливый голос.

— Вы правильно угадали, господа, мне действительно есть, что вам сказать. Армейское командование оказало нам особую честь, на наш ударный отряд возложена секретная миссия. За ее выполнения нам обещают денежное вознаграждение в размере тройного месячного жалования, хотя сама работа займет три-четыре дня не больше. Так что радуйтесь, у вас появилась неплохая возможность подзаработать!

— У тех, кто останется в живых… — проворчал он куда-то в сторону под общие восторженные возгласы.

— Итак, слушайте внимательно. Вот здесь, — толстый, напоминающий разваренную сардельку капитанский палец безошибочно ткнул в разложенную на столе карту, накрыв изрядную площадь. — Здесь находится миссия святого Августина. Точнее находилась примерно с год назад. На сегодняшний день все монахи вырезаны дикарями, а монашки изнасилованы и съедены. Безотходные технологии, так сказать, п…да и еда в одном флаконе. Ха-ха…

Никто не поддержал капитанского веселья, а у особо впечатлительных заметно побледнели лица.

— Что я вижу?! — притворно удивился немец. — Как только речь зашла о джунглях и людоедах, сразу упал боевой дух! Что случилось, господа?! Неужели вы боитесь этих голозадых засранцев?

С минуту помолчав и смерив своих офицеров насмешливым взглядом, Штайнер продолжал:

— На ваше счастье, мы направляемся туда вовсе не с карательной миссией, как вы, я вижу, подумали. Это за нас уже проделали войска конголезцев. Хуже того, в миссии святого Августина теперь расположились их передовые подразделения. Спросите, чего они там забыли, посреди диких джунглей?

Немец снова замолк в ожидании, однако никаких вопросов не последовало, наемники сидели, низко опустив головы, понимая уже, что легко заработать обещанные деньги, не удастся.

— А вот что! — выдержав театральную паузу, продолжал капитан. — Там сейчас находится их главный черный хрен!

Головы при этом известии мгновенно поднялись, офицеры уставились на капитана с неподдельным изумлением.

— Ну, конечно, я имею в виду не главного черного хрена Касавубу, а ублюдка помельче, его министра иностранных дел — Нгембу. Все равно не маленькая шишка. Так вот он там сейчас пытается проводить переговоры с черномазыми с Южной Касаи, чтобы объединившись ударить нам в спину. Он, конечно, вряд ли чего от них добьется, балуба сущие дикари и не умеют думать даже на шаг вперед. Заключать с кем-то союз для них слишком сложное дело… Но!

Он глубокомысленно ткнул пальцем в потолок. Наша разведка не дремлет и пока черномазый министр пытался обделывать там свои дела, наши ребята умудрились подложить под него какую-то бабу, говорят даже белую. Так что этот хрен на нее сразу клюнул. Она сама вроде бы местная…

При этих словах маленький бельгиец Бурбон вскинулся, как ужаленный, еще бы, местная белая женщина добровольно согласившаяся переспать с негром, такое просто не укладывалось в голове, даже девицы легкого поведения из числа квартеронок во множестве встречавшиеся в борделях Элизабетвилля, крайне неохотно соглашались оказывать свои услуги чернокожим, заламывая при этом несусветные цены. А представить себе чистокровную белую женщину в объятиях африканца было практически невозможно. Остальные тоже глядели недоверчиво, потому капитан, счел необходимым пояснить:

— Суть в том, что эта краля работает в Корпусе ООН и по делам своей службы постоянно бывает то у нас в Элизабетвилле, то у них в Леопольдвилле, или как там они теперь называют столицу? Ну да не суть, короче, работа у нее такая, мотаться туда-сюда. Не знаю, на чем ее подцепили наши парни из разведки, но на крючке у них она сидит крепко. Вот по их заданию она и изобразила в Леопольдвилле, будто чрезвычайно сочувствует черным и делу их независимости, да так изобразила, что этот самый Нгембу втрескался в нее по самые уши. Ну оно понятно, где бы он еще белого мяса попробовал, по любви это же совсем не то, что монашек, да жен плантаторов между колышками растягивать…

По угрюмому лицу немца пробежала едва заметная тень, вызванная видимо какими-то давними и не слишком приятными воспоминаниями. Наемники почтительно молчали, ожидая продолжения. Наконец командир резко провел ладонью сверху вниз по лицу, будто стирая налипшую на него паутину, и нарочито ровным лишенным эмоций голосом заговорил:

— Так вот, любовь любовью, а головы господин министр отнюдь при этом не теряет. То есть, конечно, развлечения, дорогие подарки, рестораны… Все как и полагается, но вот служебными тайнами в постели делиться не спешит. Скорее всего, не вполне доверяет агенту. Поэтому, чтобы рассеять его сомнения в искренней симпатии любовницы к делу освобождения колоний, наши умники выдумали следующий план. На днях эта краля будет проезжать мимо миссии святого Августина и конечно захочет остановиться на пару часиков повидать любимого, и там, в перерыве между фрикциями, заявит своему «обожаемому» птенчику, что злобные мятежники из Катанги направляют целый отряд наемных убийц, чтобы напасть на миссию. Цель понятна, оставить молодое африканское государство без столь талантливого министра, думаю, он поверит, они там все преувеличенного мнения о собственной значимости. Лично я даже не почесался бы, чтобы прихлопнуть какого-то там Нгембу, вот ежели там был бы сам Касавубу… Но это лирика. Так вот поверив в это сообщение, он наверняка, захочет подготовить нападающим горячую встречу, заодно, кстати, можно убить двух зайцев. Набить морду армии Катанги, то есть нам, и проверить искренность своей беленькой малышки. Парни из разведки надеются, что после того, как мы с вами джентльмены попадем в засаду конголезцев в районе миссии, их краля с бешеной скоростью начнет качать ценную информацию из своего черного хера. Вот собственно и весь план… Что же вы молчите?

В кабинете командира отряда едва он закончил излагать суть поставленной задачи, действительно воцарилось гнетущее молчание. Белые офицеры прятали глаза, делали вид, что сейчас нет ничего важнее и интереснее, чем выковыривать острием ножа забившуюся под ногти грязь, или изучать уже набивший оскомину лагерный пейзаж за окном.

— А ведь еще несколько минут назад, кто-то тут радостно гоготал, предвкушая, как потратит премиальные денежки, — гулко расхохотался немец. — Что, деньги уже не нужны? Поджилки затряслись?

— Почему опять мы, Зепп? Что у этого долбанного штаба нет других бойцов? Почему нас вечно посылают в самую задницу? — неприятным скрипучим голосом произнес, наконец, Гюнтер.

Остальные офицеры согласно загудели.

— Да потому, парни, что мы с вами самые лучшие. Что никто другой не может сделать то, что можем сделать мы, — устало вздыхая, проникновенно выговорил Штайнер.

— И потому нас постоянно гонят на убой? Занятное поощрение, — не унимался его земляк.

— Ладно, — махнул рукой капитан. — Не буду вас мучить. Задание чрезвычайно опасное, поэтому идут только добровольцы. Кто не хочет, может оставаться в лагере, никого силой я с собой не тащу…

— Добровольцы? Слава тебе Господи! — облегченно выдохнул здоровенный француз Леон, бывший офицер Иностранного Легиона, в связи с какой-то темной полукриминальной историей дезертировавший из части расположенной во Французском Конго. — Слава тебе Господи! Я — пас! Жизнь дороже денег! Можете так и записать, капитан!

— Scheisse! — презрительно искривив губы, бросил ему в ответ капитан. — Вы, лягушатники, никогда не были настоящими солдатами!

— Пусть так, — равнодушно пожал могучими плечами Леон. — Зато я приду помочиться на твою могилу. Если она у тебя конечно будет.

— Трусливый ублюдок! — сплюнул в сторону Штайнер. — А что молчат остальные? Может кто-то еще хочет остаться?

— Я бы тоже остался, капитан, извини, — невысокий, но мускулистый и широкоплечий африканер Канада-Пьер, склонил голову к столу, пряча покрасневшие от стыда щеки. — У меня семья, дочки, им надо на что-то жить. Кто даст им денег, если меня продырявят в джунглях?

— Я знаю, Пьер, — положил ему ладонь на плечо Штайнер. — Семья это святое, я и сам хотел предложить тебе на этот раз остаться в лагере. Так что не переживай, мы все понимаем и не будем считать тебя трусом.

Африканер благодарно кивнул в ответ.

— Ну, а ты, русский? Тоже спразднуешь труса? Твои земляки всегда были лихими вояками, не боявшимися ни бога, ни черта… Я их хорошо помню…

Только что тоже хотевший отказаться от слишком рискованной даже по меркам этой странной полупартизанской войны операции Серж почувствовал, как от сказанных нарочито саркастическим тоном слов бывшего эсэсовца кровь бросилась ему в голову, а сердце учащенно забилось в груди.

— Даст бог, запомнишь и русского, который будет сражаться с тобой рядом, а не только пинать тебя по заднице! — дерзко глянув в довольно смеющиеся глаза Штайнера, бросил ему в лицо Серж, тут же пожалев о своей горячности.

Однако отступить после таких слов уже было невозможно, юношеская гордость ни за что бы не позволила. Уже много позже, повзрослев и набравшись опыта, он осознал, что старый немец в тот раз его элементарно развел, умело надавив на мальчишеское самолюбие, и заставив плясать под свою дудку.

— Я тоже с вами, капитан, — приподнял вверх два сложенных пальца Бурбон. — Нельзя позволять черномазым валять белых баб не поплатившись за это, так что я тоже готов рискнуть.

— Ну вот и отлично, вчетвером мы вполне справимся, — подвел итог опроса Штайнер.

— Ты забыл спросить у меня, — звенящим, как натянутая струна голосом, напомнил, сидящий в углу Гюнтер.

— В тебе я уверен, малыш, ты же немец и к тому же парашютист, пусть и служил не в нормальной армии, а в вонючем бундесвере. Но не могли же они тебя так сильно испортить. Или я ошибаюсь?

— Может быть ошибаешься, а может быть и нет… — неопределенно качнул головой Гюнтер. — Скажи мне, как мы будем действовать, чтобы попасть в засаду? У тебя уже есть план?

— План есть у каждого, до тех пор, пока ему не врезали… — недовольно проворчал Штайнер. — Какой тут может быть план. Жандармы пойдут полным составом, кроме больных, хромых, косых и тех, кто в ночь перед выходом сбежит в джунгли или напьется и не прибудет к сроку. Итого нас будет примерно пятьдесят человек. До Кабванга нас довезут на грузовиках, а там пойдем через лес по кратчайшему пути к миссии. Черномазые будут знать наш маршрут и приготовят засаду. Мы будем идти до тех пор, пока в нее не попадем, потом с боем отступим обратно к Кабвангу, где будут ждать наши грузовики. Они доставят нас обратно в Элизабетвилль, тех, кто уцелеет.

— У нас много хороших охотников и следопытов, — медленно обдумывая каждое слово, сказал Гюнтер. — Мы сможем первыми обнаружить засаду, пустить им кровь и уйти…

— Извини, старина, — холодно улыбнулся Штайнер. — Так не пойдет. По сценарию кровь должны пустить нам и никак иначе. Вряд ли нам удастся убедить господина министра, если мы возьмем и замолотим его людей… Могу обещать лишь одно, что не буду под огнем упираться насмерть и постараюсь сразу отступить…

— Они будут гнать нас по джунглям несколько десятков километров, до тех пор, пока мы не подойдем вплотную к Кабвангу… Наверняка, попытаются нас окружить… Может быть у них даже получится…

— Жалование за три месяца, парень, подумай об этом! — настаивал Штайнер, с тревогой вглядываясь в отражавшую напряженную работу мысли лицо лейтенанта.

— Мертвому они ни к чему! — отрезал Гюнтер. — Извини, старик… В этот раз нам не по пути… Я приехал сюда честно воевать, а не играть в поддавки!

Старый немец отшатнулся, как от удара, но быстро овладел собой и издевательски приторно улыбаясь, заявил:

— Что же, я не думал, конечно, что ариец спасует там, где сдюжили русский с бельгийцем, но ничего не поделаешь, видно такие арийцы пошли в наше время…

Гюнтер поднялся на ноги и с высоты своего роста, покачиваясь на каблуках, презрительно оглядел капитана.

— Извини, меня ты на свои дешевые подначки не купишь, пудри мозги желторотым птенцам! Счастливо оставаться!

Хлопнула, закрываясь за его спиной тонкая фанерная дверь, и Серж лишь усилием воли заставил себя продолжать с независимым видом грызть травинку сидя на месте, так ему хотелось броситься вслед за немцем, прочь из этой комнаты, где трое психически здоровых мужиков сознательно обрекали себя на смерть. Причем делалось это вовсе не ради бельгийских франков, которые столь щедро обещало отвалить им в случае успеха командование. Каждым двигали свои, особые, далекие от меркантильных, соображения. Вот только надолго ли хватит такой мотивации? Лично в себе Серж весьма сомневался…

И, похоже, сомнения те были вполне оправданы, все то время пока они тряслись в завывающем мотором грузовике по ведущей к Кабвангу узкой ленте покрытого выщербленным асфальтом шоссе, пока продирались сквозь влажные, пропитавшиеся гнилью джунгли, он подспудно надеялся, что ничего плохого в итоге с ними не произойдет. Ну мало ли случайностей на войне? Кто сказал, что конголезцы непременно решат устроить на их отряд засаду? Да может быть этому черномазому министру так сперма ударит в голову, что он и думать забудет о каких-то военных планах! А даже если их и решат подстеречь на подходе, кто сказал, что засада окажется именно на пути их движения? В этих чертовых джунглях уже в пяти метрах ничего не видно за густым переплетением лиан, кустарника и древесных ветвей. А на расстоянии пятидесяти метров от тебя может пройти целый батальон, в жизни ничего не заметишь. Так что вероятность реального боестолкновения с солдатами Касавубу казалась издалека более чем призрачной, зато обещанные за эту операцию деньги были вполне реальными. Тройное месячное жалование офицера Катанги открывало просто сказочные перспективы в жадном до денег, полном продажной любви мире ночного Элизабетвилля. Но вот монета все же выпала решкой, и теперь приходилось платить за гордыню и жадность, платить, скорее всего, своей собственной кровью. Другой валюты джунгли не признавали…

— Значит так, парни, — долетел до него хриплый шепот немца. — Кого-то из жандармов им все же придется отдать. Мы качественно должны изобразить попадание в засаду. Где ты их засек, Бурбон?

— Отсюда метров двести, прямо по руслу, справа от тропы. Не знаю, сколько их там всего, но троих мы определенно видели, — нервно облизывая губы, скороговоркой выпалил бельгиец. — Они в форме и со знаками различия, наверняка, регулярная армия. Причем, похоже, что сидят уже давно. Нет того напряжения что ли… Видно, что пообвыклись, устроились… Ну вы понимаете…

— Понимаем, — Штайнер задумчиво кивнул. — Ловушки на тропе? Ничего подозрительного не заметил?

— Ничего, — отрицательно мотнул головой Бурбон. — Мы близко не подходили, а их дьявольские примочки только в упор и обнаружишь. Еще спасибо если удастся распознать мышеловку раньше, чем захлопнется дверца.

— Это точно. Ловушки должны быть, если давно нас ждут, значит, успели подготовиться, а этих дикарей хлебом не корми, дай только устроить какую-нибудь пакость.

— Если так и пойдем вдоль русла, ничего у них не выйдет, — вставил Серж. — Свои петли, ямы и колья они могут маскировать только в джунглях, а если мы будем идти только по руслу, сразу заметим любую дрянь.

— Справедливо, — согласился, потирая лоб Штайнер. — Только это лишит нас маневра, в русле они будут расстреливать нас как в тире.

— За все надо платить, — пожал плечами Бурбон. — Лучше честная пуля в грудь, чем отравленная колючка в задницу. Меньше придется мучиться…

— Не каркай! — грубо оборвал бельгийца Штайнер. — Делаем так. Сейчас собираем ударную группу из десяти самых бестолковых жандармов и отправляем их в головной дозор. Я сам выберу тех, кто в нее войдет. Еще десяток останется здесь, это будет наш резерв, и прикрытие на всякий случай. Остальных делим на две группы и с небольшим интервалом после ухода ударников отправляем по обе стороны русла на расстоянии метров в пятьдесят от него. Когда черномазые ударят по нашей передовой группе, они решат, что это все наши силы и будут увлеченно расстреливать этих растяп. Таким образом, мы сможем точно засечь их позиции и ударить с двух сторон от дороги. Постараемся, используя эффект неожиданности, смять их и заставить отступить в джунгли. Потом быстро отходим сами. Пока они оправятся от нашей атаки, пока сообразят где мы и сколько нас, пока перегруппируются у нас будет солидный шанс оторваться от них на значительное расстояние… Они, конечно, будут нас преследовать, но с такой форой мы вполне сможем раньше них доскакать до Касавубу, ну а в город-то они вслед за нами не сунутся…

— А если окажется, что засада только справа от дороги, что будет делать вторая группа? — напряженно поинтересовался Бурбон, внимательно слушавший капитана, что-то прикидывая в уме и даже шевеля от усердия губами.

— Если с одной стороны? Тогда вторая группа атакует их в лоб, с той стороны русла, попробует задавить огнем и если удастся спасти остатки растяп из передового дозора. Но я все-таки думаю, что сидят они с двух сторон, там по карте слева получается небольшое возвышение. Очень удобно, они могут атаковать с разных уровней с двух сторон одновременно, при этом, не рискуя попасть друг в друга, вряд ли они не воспользуются таким преимуществом.

— Кто поведет группы? — дрогнувшим от волнения голосом спросил Серж.

Штайнер внимательно оглядел его и криво усмехнулся.

— Тех, что пойдут вперед поведет сержант Джозеф, это практически верная смерть и белых посылать туда я не хочу. Я бы и его не отправил, но если никто не будет периодически пинать по заднице этих ленивых ослов, они могут вообще не дойти до засады и тогда все усилия насмарку.

Оба офицера вымученно улыбнулись, они прекрасно понимали, что без старшего передовую группу посылать нельзя, и внутренне каждый со страхом ожидал, что капитан выберет на эту роль именно его.

— Тех, кто пойдет справа от русла, поведу я сам. С этой стороны по крайней мере точно есть противник и драка будет неизбежно. Вторую группу поведет… — он задумался, переводя испытующий взгляд с одного на другого. — Поведет… Ты, Бурбон, поведешь. Русский останется здесь с резервом и вытащит наши задницы из пекла, если станет слишком горячо. Правда, Снежок, ты же не бросишь своих друзей в беде?

Серж только молча кивнул с облегчением вздохнув, все-таки командовать группой прикрытия гораздо безопаснее, чем идти в атаку на заранее оборудованные позиции конголезцев. Штайнер заговорщицки ему подмигнул и затопал назад к замершей цепочке жандармов, чтобы, как и обещал, лично отобрать смертников, которым предстояло через несколько минут отдать свои жизни ради того, чтобы господин Нгембу окончательно убедился в искренности своего полового партнера. Что ж такова жизнь: кому-то постельные утехи, а кому-то умирать с вырванными потрохами давясь криками боли и харкая кровью посреди тропического леса. У каждого свой фронт и своя война, каждый воюет, как может…

Ничего не подозревающая десятка, чем-то не понравившихся рыжему немцу жандармов растворилась в зеленом мареве джунглей. Одетые в пятнистую форму фигуры двинулись дальше по пересохшему руслу, тем же маршрутом, по которому шел бы весь отряд, если бы дозорные Бурбона вовремя не обнаружили засаду. Вскоре смолкли и звуки шагов, и легкие всплески, вызванные тяжелым десантным ботинком, неосторожно наступившим в обильно усеявшие бывшее песчаное дно ручья лужи полные мутно-желтой застоявшейся гниющей воды. Десятка обреченных бесследно исчезла в экваториальных джунглях, будто ее никогда и не было.

— Ну что ж, пора и нам выдвигаться, — поплевав на ладони и поудобнее перехватив винтовку, произнес Штайнер. — Удачи, русский! Постарайся хорошенько прикрывать наши задницы. Вперед, Луи! Черномазые уже нас заждались!

Маленький бельгиец украдкой перекрестился и махнул рукой своей группе жандармов, призывая их следовать за собой. Громадный немец, бывший на целую голову выше любого из своих бойцов, уже скользнул бесшумной тенью в подступавшие вплотную к песчаной канаве пересохшего русла заросли. Потревоженные ветви темно-зеленого кустарника, качнувшись из стороны в сторону, сомкнулись за ним, вновь замерев неподвижной и непроницаемой для глаза завесой. Еще минута и рядом с Сержем остался лишь его десяток. Нешуточным усилием воли стряхнув с себя накатившее вдруг вперемешку с дурными предчувствиями оцепенение, молодой лейтенант заставил себя прекратить вглядываться вслед ушедшим и заняться более насущными сейчас делами.

— Эй, парни, — прокричал он жандармам. Эти дикие обезьяны устроили на нас засаду. Там впереди… Наши сейчас порвут их жирные задницы, но если врагов окажется слишком много, то им придется отступать, а мы должны будем прикрыть их отход огнем. Отходить они будут вдоль русла, значит и конголезцы, которые будут их преследовать тоже попрутся этой дорогой. Тут-то мы их и встретим! Я сам покажу, кому где находиться и определю куда стрелять. Запомните главное: мы должны продержаться до тех пор, пока все наши не отступят, от нашей стойкости зависят их жизни. Поэтому я лично пристрелю любого, кто побежит назад без приказа. Так и знайте, я не шучу. Стрелять начнете по моей команде, не раньше. Я дам два длинных свистка, тогда можно начинать стрельбу. Сигналом к отходу тоже будут два длинных свистка. Раньше бросить позицию даже не думайте, это верная смерть!

Для пущей убедительности он вначале продемонстрировал настороженно притихшим жандармам свой револьвер, а затем висевший на шнурке тяжелый металлический свисток.

— Сначала два длинных свистка, потом отход! Иначе… — он вновь выразительно покрутил перед их лицами револьвером. — А теперь все за мной.

Он расположил их по пять человек с каждой стороны русла, широким веером, так чтобы те, кто скоро нарвутся на их огонь, не смогли бы с ходу сбить заслон, обойдя его сбоку по джунглям и ударив во фланг и тыл. Сам лейтенант присмотрел себе довольно глубокую вымоину, надежно защищенную свисающими корнями огромного дерева. Позиция находилась на небольшом возвышении и позволяла охватить глазом практически всех стрелков за исключением самых крайних. Это конечно было не слишком надежно, но в сложившихся условиях можно было радоваться и этому, для общего представления о ходе боя в принципе многого не требовалось. Для тренированного уха почти все будет ясно уже по одним звукам перестрелки, а если удастся кое-что еще увидеть глазами, то выйдет и вовсе замечательно.

Теперь оставалось только терпеливо ждать. По всем расчетам десятка смертников уже должна была поравняться с засадой, значит, все начнется с минуты на минуту и скоро уже станет ясно, сработал ли план немца. Если все получится так, как задумал капитан, у них будет довольно приличный шанс остаться в живых, возможно даже конголезские солдаты не решатся преследовать столь сильно потрепавшую их группу, или хотя бы не будут проявлять к погоне излишнего рвения.

Он еще раз тщательно осмотрел свою винтовку, мощная и безотказная бельгийская ФАЛ была не раз уже проверена, любовно вычищена и полностью готова к бою. Все же лишний раз приласкать оружие, проявить к нему заботу и внимание не мешало, и он нежно, будто женское тело погладил винтовку самыми кончиками пальцев, следуя всем изгибам ее хищного корпуса. «Только не подведи, родная… Только не подведи…» Подумав немного вытащил из ножен на поясе и прищелкнул к стволу плоский тускло блеснувший заточенной сталью штык. Мало ли как оно сложится, может, придется отбивать их врукопашную…

Грохот автоматных очередей заставил его судорожно сжаться, хоть и ждал он этого и знал, что вот-вот начнется, все равно как всегда бой застал его врасплох. Видимо невозможно все-таки привыкнуть к этому мгновенному переходу, властно вышвыривающему тебя из нормального мира в то пропитанное багровыми вспышками и кислым запахом пороховой гари аномальное измерение, в котором человеку приходится убивать себе подобных. До него еще не скоро докатится эта волна полная грома стрельбы, истошных воплей ужаса и боли и торжествующего рева победителей. Еще не сейчас, у него в запасе еще есть несколько минут, но он уже не был прежним девятнадцатилетним мальчишкой, не жил обычной жизнью и привычными чувствами… Теперь он стал совсем другим человеком, незнакомым большинству его друзей и однополчан. Он превратился в сжатый пружиной сгусток энергии и воли, мозг работал в тысячу раз быстрее, чем обычно, непрерывно просчитывая варианты возможных действий, мысли были кристально ясными и четкими, уши слышали мириады обычно неразличимых звуков, зрение обострилось, и он легко различал колыхание отдельных травинок на покрытой лужами поверхности русла ручья, ноздри раздувались, безошибочно узнавая и впитывая тысячи ранее недоступных запахов… Мышцы чудовищно напряженные, распирающие ткань мешковатого комбинезона, сладко заныли в предвкушении предстоящей работы…

Ураганная стрельба впереди постепенно шла на убыль, он легко различал голоса автоматических винтовок жандармов все реже и реже вплетающиеся в скороговорку китайских калашей, которыми преимущественно были вооружены конголезцы. Похоже, практически весь головной дозор уничтожен, только один или два человека еще продолжают экономно огрызаться злыми короткими очередями. Он необычно ярко представил себе, что происходит сейчас там, впереди… Как наяву увидел беспорядочно разбросанные трупы в пятнистых комбинезонах Катанги, ярко-алую кровь стекающую в желтые гнилостные лужи, перемешивающуюся с протухшей водой, посеревшего от ужаса, укрывающегося за бруствером из повалившихся друг на друга мертвых тел, жандарма, оскалившись бьющего и бьющего очередями в подступившую практически вплотную зеленую стену. Увидел, как летят из чащи ответные пули, с визгом взрыхляя красно-коричневый песок, как вскипает пенными бурунами при попаданиях болотная гниль, как падают срезанные ветки и куски лиан… На миг он представил, что должно творится в голове у оставшегося в живых жандарма, как он должен в яростном недоумении проклинать бросивших его товарищей, что только что были в какой-то сотне метров от него, а теперь все не идут и не идут на помощь гибнущему дозору… Острая игла жалости и вины пронзила сердце, и Серж встряхнув головой поспешил избавиться от навязчивого видения… Сейчас не до этого, сейчас нужно как можно точнее выполнить поставленную задачу, остальное неважно, терзаться муками совести будем потом, если останемся живы, конечно.

Где-то в джунглях свирепо и страшно прозвучал боевой клич Катанги и подхваченный двумя десятками глоток рванулся к заслоненному могучими кронами деревьев небу. Часто ударили длинными очередями винтовки. И тут же до чрезвычайно обострившегося слуха Сержа донеслись звенящие страхом крики конголезцев, наполненные болью стоны раненых и торжествующий вой атакующих. Минуту спустя такая же какофония долетела с левой стороны русла. Выходит прав был Штайнер, засада организована с двух сторон тропы и жандармы Бурбона тоже не остались без дела.

Однако конголезцы на удивление быстро оправились от неожиданного удара, видимо перед ними оказался опытный, хорошо обученный противник. Вскоре в разрозненной музыке боя стали ощутимо преобладать мелодии исполняемые автоматами Калашникова, а бельгийские винтовки лишь время от времени огрызались, а чуть позже, когда мощно и басовито рокотнул пулемет и вовсе почти замолчали. Серж явственно слышал, что звуковой вал все ближе придвигается к ним, накатываясь на позиции его десятка будто набирающий обороты паровой каток.

Вот уже в кустарнике, окаймляющем русло, мелькнули первые фигуры в гротескном тигровом камуфляже. Покачиваясь от усталости, изодранные колючками, растерявшие головные уборы, жандармы бежали вдоль русла, в глазах их светился страх. Сейчас они ничем не напоминали тех бравых вояк, что всего лишь полчаса назад сторожкими волчьими цепочками втягивались в джунгли. Время от времени кто-нибудь из бегущих останавливался и, развернувшись назад, веером пускал в заросли длинную неприцельную очередь, надеясь хотя бы случайно зацепить кого-нибудь из преследователей. Как ясно видел со своей лежки Серж в большинстве случаев пули проходили слишком высоко безобидно выкашивая пушистые верхушки молодого подлеска.

Мимо промчались первые жандармы, в нос ударило резким запахом пота и крови, видимо кто-то из бегущих был ранен, их хриплое на пределе сил дыхание громом отдалось в напряженно вслушивающихся в звуки боя ушах Сержа. Потом звук чавкающих по грязи ботинок стал постепенно удаляться и вскоре совершенно затих. «Черт, неужели это все кто успел выскочить?! — молнией мелькнула в голове мысль. — А где же Штайнер? Где Бурбон?»

Будто отвечая на этот вопрос, впереди ухнули несколько разрывов гранат и вслед за ними полоснули длинные очереди винтовок, донеслось торжествующее улюлюканье жандармов, и вновь слаженно грохнул боевой клич Катанги. Захлебываясь яростью, забасил пулемет. Наконец Серж их увидел. Сбившись плотной группой вокруг двоих белых, десяток жандармов бежал вдоль русла. Эти выглядели совсем не так, как первые проскочившие мимо его укрытия, никакой паники в их движении не ощущалось, это было организованное отступление, а отнюдь не беспорядочное бегство. Пробежав метров двадцать, жандармы остановились и, развернувшись назад, грохнули в заросли очередями, расстреляв примерно по полмагазина, потом двинулись дальше.

Но стрельба вслепую не могла серьезно задержать преследователей, со своего места Серж явственно видел, как в русле появились одетые в темно-зеленую униформу фигурки конголезцев. На таком расстоянии бойцы противника казались маленькими и совсем не страшными, чем-то напоминая вдруг оживших оловянных солдатиков, какими он играл в детстве. Вот только стреляли эти солдатики настоящими пулями, несшими с собой вполне реальную смерть. Пулеметная очередь огненной струей трассирующих пуль рубанула прямо по замешкавшимся жандармам. Серж с ужасом заметил, как покачнулся, привалившись всем телом к оказавшемуся рядом жандарму капитан, разглядел темную кляксу, расплывающуюся у него на груди, пятная ярко-оранжевую полосу камуфляжа. Крутнулся волчком, заваливаясь в высокую по пояс траву получивший пулю прямо в голову Бурбон. Жандармы бросились врассыпную, лишь двое подхватив под мышки обмякшее тело капитана, поволокли его, отчаянно ругаясь на своем языке. Еще один медленно отступал спиной вперед, практически не целясь, молотя перед собой из винтовки и крича что-то неразборчивое в адрес острожными перебежками приближавшихся конголезцев. Тем временем в русло спрыгивали все новые и новые фигуры, на глаз Серж оценил их численность примерно в пять десятков бойцов.

Он оглядел позиции своих жандармов, надежно скрытые от глаз нападающих те были отлично ему видны, и уже давно с нетерпением и страхом поглядывали в его сторону, ожидая сигнала к вступлению в бой. Сержу хотелось, чтобы в зоне видимости оказалось как можно больше преследователей, тогда неожиданный удар из засады оказался бы более эффективным и, возможно, понесенные потери изрядно охладили бы пыл правительственных солдат. Но, похоже, дальнейшее промедление грозило гибелью Штайнеру, грузное тело которого жандармы напрягая последние силы, все никак не могли выволочь из зоны огня. К тому же он ясно почувствовал вдруг, что еще минута вот такой пытки ожиданием, и его жандармы просто побегут, наплевав и на приказ, и на здравый смысл, и на угрозу расстрела…

Он поднес к губам свисток в тот самый момент, когда меткая пуля конголезца все же ударила прямо в грудь одного из тащивших капитана жандармов, и тот безвольным мешком осел под ноги своему товарищу. Второй жандарм, дико вращая глазами, глянул на труп и, разжав руки, позволил Штайнеру упасть на него сверху. Немец болезненно застонал и завозился в траве пытаясь оттолкнуть мертвеца и подняться на ноги, получалось у него плохо. Жандарм еще раз огляделся вокруг и вдруг, тонко по-заячьи вскрикнув, бросился бежать со всех ног, отшвырнув мешающуюся винтовку и бестолково размахивая руками. Пуля кого-то из конголезцев догнала его на четвертом шаге, железным жалом клюнув прямо в позвоночник между лопатками, придав бегущему телу дополнительное ускорение и с маху бросив его прямо в узловатый древесный ствол. Жандарм сполз по нему вниз, в агонии царапая ногтями неподатливую кору, изо рта медленными толчками плеснула кровь.

Серж, набрав в грудь побольше воздуха, что было сил, дунул в свисток. Резкая переливчатая трель на миг перекрыла шум боя, отчаянно завибрировала в воздухе, впиваясь в мозг дребезжащей тревожной нотой. Он тут же подул в свисток еще раз, и звук еще не успел растаять в насыщенном влагой воздухе, как на атакующих конголезцев обрушился шквал огня. Жандармы били длинными очередями, интуитивно находя цели в расцвеченном яркими бликами зеленом мареве джунглей. Били вымещая на ненавистных врагах только что испытанный липкий парализующий волю и разум страх, мстя за бушевавшую в мозгах панику, за убитых товарищей, за тяготы этого рейда, за всю несправедливость свой тяжелой крестьянской жизни… За все! На, сволочь! Получай!

Первые ряды преследователей буквально были выкошены невиданной плотностью автоматного огня. Они даже не успели сообразить, откуда их убивают, не сделали ни одного ответного выстрела. Торжествующим громом разнесся над джунглями боевой клич Катанги. Жандарм до последнего прикрывавший отход тех, кто тащил раненого Штайнера, устало уронил вниз сжимающие винтовку руки и, покачиваясь, побрел куда-то в сторону, на его мясистых, по-африкански вывернутых губах, играла сумасшедшая улыбка, глаза были полузакрыты.

Поддавшись общему порыву, Серж тоже что-то выкрикивал, перебрасывая прицел с одной темно-зеленой фигуры на другую. Вот кубарем покатился заросший курчавыми кудрями здоровяк, отчаянно выгибая спину, будто пытаясь сам себя укусить за лопатку, вот рухнул в траву как подкошенный юркий худощавый конголезец, вот еще один получив пулю в живот с воем осел гущу кустарника, пытаясь запихнуть обратно в разорванное брюхо вываливающиеся наружу, перемешанные с кусками формы кишки…

— Смерть! Смерть! — завывали жандармы.

Винтовочный огонь грохотал, не ослабевая ни на миг, придавая еще недавно запуганным неуверенным в себе людям сил, наглядно доказывая им, что здесь и сейчас они сильнее своих врагов, что они могут побеждать, делая их практически бессмертными. И они свято верили в это… Вот только даже искренняя вера не спасает от пуль.

Первая пулеметная очередь, прогремевшая из темноты густых зарослей, прошла поверху, обрушив на увлекшихся стрельбой жандармов целый ворох листвы, мелких веток, кусков лиан и срубленных верхушек деревьев. Пока пулеметчик правительственных войск еще только пристреливался, просто нащупывал в зеленом море тропического леса огневые точки жандармов, примеривался к ним. Но вскоре он начнет бить прицельно, экономно отсекая очереди по десятку патронов, вбивая в землю любое сопротивление, не давая поднять головы, не позволяя стрелять… Пулемет, очень серьезное оружие в лесном бою, даже толстые стволы деревьев не могут дать надежного укрытия от его мощных, достающих противника везде, пуль. А под прикрытием его огня, вперед, приготовив гранаты, рванутся штурмовые группы, подойдя вплотную к позициям засадников, они гранатами пробьют себе дорогу, вклиняться в образовавшуюся брешь, схватятся с жандармами в коротком и заведомо проигрышном для них рукопашном бою. А потом можно будет спокойно собирать трофеи: резать уши и носы, отрубать кисти рук… Уж слишком мало бойцов стоит в заслоне, не сдержать им наступательного порыва правительственных войск, ни за что не сдержать… И хуже всего, что сами конголезцы это прекрасно знают, наверняка, по звуку огня уже успели определить приблизительное количество противостоящих им стрелков.

Следовало немедленно отходить, пока такая возможность еще была, пока ошарашенные неожиданным огневым налетом солдаты еще только приходят в себя, пока они не осознали до конца, что им противостоит всего лишь горстка жандармов… Серж поднес к губам свисток, две резкие трели пронзили воздух, он еще успел увидеть как зашевелились лианы и ветви кустарников, услышать топот тяжелых ботинок жандармов. Лишь где-то справа, невидимый в густых зарослях боец, увлекшись стрельбой, продолжал рубить зеленую стену джунглей бестолковыми длинными очередями. Серж осторожно приподнялся на получетвереньках, высунувшись по пояс из давшей ему приют вымоины, аккуратно выглянув из-за толстого корня, огляделся вокруг, выбирая наиболее безопасный маршрут для отхода. Тут его взгляд неожиданно натолкнулся на в каких-нибудь двух десятках метров от него, ворочавшегося Штайнера. В горячке боя Серж совершенно забыл о раненом капитане, брошенном жандармами и теперь даже удивился когда увидел, как тот поминутно замирая и морщась от боли старается приготовиться к последнему бою: вынимает из подсумков и раскладывает рядом на траве гранаты, меняет магазин в винтовке… Судя по всему старый эсэсовец собирался дорого продать свою жизнь, достойно приняв смерть в бою с превосходящим его противником, захватив с собой пару-тройку врагов. На груди все сильнее плыло вширь темное кровяное пятно, лицо немца стало ненормального синюшно-бледного цвета, а руки двигались неуверенно, будто преодолевая чудовищное сопротивление. Рана явно была тяжелой и отбирала все силы капитана, до сих пор не потерявшего сознание лишь благодаря железной воле. Серж удивленно покачал головой, наблюдая за приготовлениями старого вояки и вдруг даже раньше, чем сам успел толком сообразить, что же собирается делать, одним змеино-гибким движением скользнул между корнями, покидая укрытие в вымоине. В следующую секунду он уже стремглав летел вниз по склону, время от времени закладывая на бегу хитрые зигзаги, с помощью которых надеялся сбить прицел вражеским снайперам. Пули и вправду вскоре засвистели вокруг рассерженными шершнями, с хрустом срубая ветки, сочно чмакая в древесные стволы. Однако стрелки конголезцев безнадежно опоздали, слишком неожиданным оказалось для них появление несущегося в полный рост европейца, да и бежать было не слишком далеко. Вскоре Серж с разбегу рухнул в траву, перекатился в сторону и оказался у самых ног привалившегося спиной к пальмовому стволу капитана. Тот пристально смотрел на него налитыми кровью глазами, губы беззвучно шевелились, силясь что-то произнести.

— Здорово, правда! — нарочито бодро выкрикнул Серж. — Круче, чем в Диснейленде!

— Какого хрена, русский? — сипло прокаркал Штайнер, облизнув высохшие растресканные губы.

В тяжело вздымавшейся груди немца что-то шипело и булькало, а когда он попытался податься всем телом навстречу Сержу прямо из черного схваченного подсохшей сукровицей отверстия в середине грудины, плеснул фонтанчик темной густо-вишневой крови.

— Ого, какой хороший у вас гемоглобин! — продолжал балагурить Серж, резкими точными движениями ножа вспарывая тигровый комбинезон вокруг раны, обнажая обильно поросшую рыжим волосом грудь капитана. — Кровь прямо черная! Как вам только удается? Небось, красное вино постоянно пьете?

От его неосторожного движения немец в голос вскрикнул и страдальчески закатил глаза, лоб его покрылся крупными каплями пота.

— Больно, конечно, больно, — успокаивающе забормотал Серж. — Но надо терпеть, надо терпеть… Нужно осмотреть и перевязать вашу рану…

Штайнер ничего не ответил, лишь сильнее закусил зубами губу, так что по небритому подбородку поползла капля крови, он не кричал и не вздрагивал, порой Сержу казалось, что он выковыривает обгоревшие куски ткани не из раны живого человека, а из учебного манекена, предназначенного для студентов-медиков. Лишь по сузившимся в две черные точки зрачкам, да градом катившемуся по лицу поту можно было судить о том, какие нечеловеческие страдания испытывает сейчас немец.

Рана ему не понравилась. Судя по всему, было задето легкое, воздух при каждом вдохе и выдохе раненного со свистом вылетал из черной с покрасневшими вспухшими краями дыры, пузыря вяло сочившуюся кровь. В первую очередь следовало как-то закрыть рану, прекратив эту ненужную вентиляцию. Вырвав из нагрудного кармана медицинский пакет, Серж зубами разорвал прорезиненную упаковку и, вывернув ее внутренней стерильной стороной вверх, наложил на рану, теперь доступ воздуха в грудную полость был перекрыт и лейтенант, облегченно вздохнув, принялся сноровисто приматывать серый лоскут упаковки бинтами.

— Ну вот и все, — проворчал он себе под нос накрепко затянув последний узел.

— Что дальше, русский? Попрешь меня на себе?

Серж лишь согласно кивнул, прикидывая как бы поудобнее ухватить грузное тело капитана, чтобы не потревожить рану и иметь хотя бы одну свободную руку для винтовки.

— Дурак! Вдвоем не уйдем! Спасибо за помощь, а теперь беги отсюда, я прикрою, — прохрипел немец, делая попытку дотянуться до своей винтовки.

Серж отрицательно мотнул головой и, ухватив Штайнера за плечо, принялся пристраивать его себе на закорки.

— Уходи, идиот! Все равно меня не вытащишь. Уходи! Это приказ, лейтенант!

— Заткнись и не мешай! — оборвал его Серж, кряхтя от натуги взвалив немца на спину.

Пошатываясь, он сделал первый пробный шаг, потом еще один, девяностокилограммовая туша немца давила на плечи, ноги его постоянно съезжали.

— Держись крепче, фриц! Будем играть в лошадки!

— Я не Фриц, — удивленно выговорил Штайнер, вцепляясь ему в плечи.

— Фриц, не фриц, один хер, — натужно просипел Серж, пытаясь перейти на бег.

Ничего путного из этого конечно не вышло, слишком тяжел, оказался немец, Серж еле-еле ковылял под таким грузом, но упорно не бросал свою ношу, шаг за шагом продвигаясь вперед. Шел он не обратно вдоль по руслу, а круто забирал в непролазный бурелом джунглей, справедливо полагая, что при таком темпе передвижения конголезцам ничего не будет стоить его нагнать, и единственный шанс спастись для них, это укрыться глубоко в лесу в стороне от места боя. Теперь выстрелы слышались все реже, а когда все же доносились, то звучали уже не сзади них, а где-то впереди и сбоку, похоже преследователи проскочили то место, где они покинули русло и теперь увлеченно добивают удравших вперед жандармов. Однако успокаиваться и поздравлять себя со спасением, было еще слишком рано, требовалось как можно дальше углубиться в лес, оставив между собой и преследователями хотя бы пару-тройку километров. Потом можно будет остановиться, передохнуть и решить, как же действовать дальше.

Молодой и выносливый организм Сержа продержался почти полтора часа, после лейтенант понял, что идти дальше без отдыха уже не в состоянии. Несколько раз он падал, и лишь неимоверными усилиями ему удавалось подняться. Штайнер наверняка испытывал жуткую боль, но, ни словом, ни жестом, ни разу не показал этого, лишь изодранные в кровь искусанные губы свидетельствовали о его муках. Наконец, в очередной раз, споткнувшись о вылезший из земли корень и с размаху сунувшись лицом прямо в нестерпимо воняющую гнилью жидкую грязь, Серж так и не смог подняться. Взвыв от бессильной злости, он сбросил с себя тело немца и тяжело перевалился на спину, хрипло и загнанно дыша, жадно хватая ртом влажный воздух.

— Оставь меня, русский, оставь меня здесь… Все равно ты меня не дотащишь… — чуть-чуть отдышавшись прохрипел Штайнер.

Серж молча мотнул головой, сил отвечать уже не было.

До наступления темноты они сумели пройти еще около двух километров и Серж, поняв, что им все же удалось оторваться от преследования, рискнул развести костер. Спрятанный в на скорую руку вырытой яме костерок весело зашипел, вскидывая к потемневшему небу искры, даря тепло и уют измученным людям. Осмотрев все свои карманы, Серж отыскал лишь два квадратных армейских сухаря, у капитана нашлась пачка галет.

— Да ужин сегодня не богат, но медики говорят это даже полезно, — балагурил Серж, чувствуя, как ноет от усталости все тело, понимая, что завтра любое движение будет вызывать невыносимую боль в перетруженных мышцах. Сможет ли он и дальше тащить на себе капитана?

— Оставил бы ты меня здесь, Снежок, — будто читая его мысли, выдохнул Штайнер. — Если уж тебе так хочется спасти мою шкуру, то можешь просто вернуться за мной из Кабванга, с носилками и доктором.

Серж отрицательно мотнул головой.

— Так будет даже лучше… — настаивал немец. — Ты только напрасно мучаешь меня, волоча на спине. Я спокойно дождусь тебя здесь. Тут всего каких-нибудь десять миль по прямой. Если выйдешь с утра налегке, то к ночи уже сможешь за мной вернуться. А будешь и дальше переть на себе эту жирную задницу, — он с кривой ухмылкой хлопнул себя по ляжке. — Так и за несколько дней не доберемся.

В словах старого немца был определенный резон, и Серж невольно с ним согласился, к тому же подсознательно он и сам понимал, что вряд ли даже чисто физически выдержит десятимильный переход по джунглям с капитанской тушей на закорках.

— Ладно, утром подумаем, — неопределенно кивнул он Штайнеру. — Может быть, так и сделаем.

Немец разом приободрился и принялся рассуждать о том, как вернее и короче будет добраться отсюда до города. За этим разговором они, сжевав сухари, и уснули, вымотанные до предела выпавшими на их долю за этот день испытаниями.

Ночью Серж проснулся от громкой брани на немецком языке. Штайнер метался в бреду, тускло мерцающие угли костра освещали его искаженное яростью, покрытое мелкими бисеринками пота лицо.

— Атака! — в полный голос ревел капитан. — Поднимайтесь трусливые свиньи, всыпем Иванам, чтобы помнили, с кем связались. А потом будем драть ихних Машек! Подъем, ублюдки! Вытряхните из штанов дерьмо и вперед! До Волги всего сотня метров! Вперед!

Он яростно скрежетал зубами, раздавая команды, кого-то нещадно матеря, пытался вскочить на ноги, но каждый раз лишь бессильно откидывался обратно на траву. Лоб Штайнера просто пылал жаром, повязка закрывавшая рану сбилась и из-под нее вновь начала сочиться сукровица. Не зная, чем помочь раненому, Серж наугад скормил ему несколько таблеток из аптечки, силой влил в глотку немного воды из фляги, стер с лица выступившую испарину. Больше ничего сделать он не мог. Лишь под утро немец забылся тяжелым сном, и то постоянно вздрагивал всем телом и жутко скрипел зубами. Теперь, о том, чтобы оставить его в джунглях одного дожидаться помощи не могло быть и речи, впавший в беспамятство капитан стал бы легкой добычей для любого хищного зверя, а мог и попасть в руки патрулей конголезцев или дикарей. Как ни тяжело было, но пришлось вновь тащить немца на своей многострадальной спине. Теперь это выходило гораздо хуже, так как выпавший из реальности Штайнер, совершенно не мог самостоятельно держаться, а порой даже порывался напасть на своего спасителя.

Серж шел, отупев от усталости, практически ничего вокруг не замечая, раскачиваясь из стороны в сторону будто пьяный, падал и снова поднимался.

— Чертов ублюдок, — хрипел он, взваливая на спину отяжелевшее горящее жаром тело. — Какого хрена ты до сих пор не умер?! Какого хрена я должен тебя тащить?! Сука! Сволочь! Долбанный фашист!

Немец не отвечал, лишь изредка тихо постанывал, беспомощно перекатывая в такт шагам упиравшуюся Сержу в плечо голову. На одном из привалов он все же пришел в себя, удивительно ясным взглядом посмотрел в лицо Сержу и четко произнес:

— Там, в кармане фляга. Достань.

Обессилено лежащий рядом Серж потянулся к набедренному карману капитана и, отстегнув закрывающий его клапан, извлек плоскую серебряную фляжку с выгравированным у самого горлышка германским орлом. Вокруг распростертых крыльев вилась надпись на немецком: «Обершарфюреру Штайнеру, самому храброму солдату нашего батальона, в день именин с наилучшими пожеланиями от штурмбанфюрера Кирхена».

— Дай мне глотнуть разок напоследок.

Серж молча протянул флягу немцу, и тот припал к горлышку долгим затяжным глотком. Шумно выдохнув, он отдал флягу обратно.

— Возьми ее себе, русский. Возьми на память о старом Зеппе, который отходил свое по этой земле. Возьми и уходи, оставь меня здесь. Дай спокойно умереть.

— Заткнись, без тебя тошно, — проворчал Серж, запихивая флягу в карман.

Немец хотел сказать что-то еще, но Серж демонстративно повернулся к нему спиной и тот умолк. А спустя несколько минут, когда отдышавшийся лейтенант с трудом поднялся на ноги, чтобы продолжать путь, в глазах Штайнера вновь плескалось безумие горячечного бреда. Тяжело вздохнув Серж взвалил его себе на спину и сделал шаг, потом еще один и еще… Еще несколько шагов из тех многих тысяч, что ему предстояло пройти.

Джунгли кончились внезапно. Сквозь плывший перед глазами багровый туман вдруг проступили залитые заходящим солнцем и оттого окрашенные в нереальные розовые тона очертания окраинных построек Кабванга. Серж сначала даже не поверил себе, по-лошадиному мотнув из стороны в сторону головой, прогоняя столь соблазнительный мираж. Но видение не пропадало, больше того в их сторону от крайних домов уже бежали несколько человек в тигровых комбинезонах жандармов Катанги.

— Дошли… — хрипло выдохнул Серж. — Слышишь, фриц? Мы все же сделали их всех… Мы дошли, слышишь?

Подкосившиеся колени внезапно отказались держать усталое тело, и он грузно осел в высокую по пояс траву. Штайнер безвольно соскользнул с его плеча и, не издав ни звука, распростерся на земле. Серж с тревогой обернулся к нему.

— Эй, фриц, ты чего это выдумал? Что с тобой? Не молчи! Эй!

Штайнер был мертв, тело его уже остыло и постепенно начинало коченеть, он умер еще несколько часов назад, а смертельно усталый наемник даже не заметил этого и продолжал тащить на себе давно мертвое тело.

— Ты что, капитан?! Ты что, издеваешься?! Давай, дыши! Ты не должен умирать! Ведь я тебя вытащил! Дыши, гад! Дыши! Ну что же ты?!

Он в приступе бешенства колотил кулаками по груди отзывавшееся гулким стуком окоченевшее тело, сведенное судорогой агонии лицо немца криво ухмылялось, мотаясь под его ударами из стороны в сторону. Так их и нашли подбежавшие жандармы. Они еще долго не могли оторвать Сержа от тела немца не решаясь подступиться к этому обезумевшему, перемазанному с ног до головы грязью и кровью лейтенанту в изодранной форме. Наконец Серж позволил им себя увести, он шел поддерживаемый под руки двумя здоровенными сержантами, а по щекам его текли мелкие злые слезы, он не чувствовал их…

Из всего их отряда до Кабванга добрался он один, остальные навечно остались в диких тропических джунглях. А спустя еще два дня войска Катанги штурмом взяли миссию святого Августина, в подвале одного из домов солдаты обнаружили труп белой женщины зверски изнасилованной с вырванными грудями и следами многочисленных ожогов. Из разодранного заднего прохода торчало горлышко забитой в прямую кишку бутылки. Агент разведки Катанги все же не смогла заслужить доверия конголезского министра. Жертва отряда Штайнера оказалась напрасной.

— Ну так что? Ты сдаешься уже, или нет?

Дружеский хлопок по плечу вернул его к реальности.

— Что? Да, конечно… Сдаюсь, твоя взяла командир… — обводя комнату стеклянным взглядом с усилием выговорил Петрович.

Трясущимися пальцами он извлек из внутреннего кармана куртки булькнувшую коньяком серебряную фляжку и надолго приник к горлышку, прямо под которым расправлял мощные крылья одноглавый германский орел.

Окрестности Доньи Вакуфа. Андрей

Серые сумерки, постепенно поднимаясь из низин, цепляясь за корни искривленных древесных стволов, неспешно разливаясь из темных прогалин, полностью затопили шумящую молодой листвой рощу перед бункером и уже исподтишка подкрадывались к специально вырубленной полосе безопасности. Андрей мечтательно провожал умирающий день, удобно облокотившись на гладко отполированное ложе пулеметного приклада. Пулемет был заслуженным ветераном многих боев, но до сих пор исправно стрелял, грохоча и сотрясаясь всем металлическим телом от выплескиваемой на врагов свинцовой ярости. Старый обшарпанный «Дегтярь» бережно хранившийся в партизанском схроне еще со времен прошлой большой войны. В детстве Андрей видел точно такой же в историческом музее, но тот пулемет был мертвый, будто забальзамированная мумия, а от этого ощутимо веяло надежной дремлющей силой и мощью, недвусмысленной угрозой и предостережением любому врагу. Этот был жив, да еще как жив, так жив, что вполне мог отправить на тот свет не один десяток мусульман и уже не раз доказывал это, когда взбесившиеся от призывов муллы, обкурившиеся анаши «турки» дуром перли на их позиции в лобовую атаку.

Аспирант уже многое успел повидать на этой войне, хотя воевал фактически всего месяц с небольшим. Но если учесть, что из этого времени почти пятнадцать дней он провел на самом что ни на есть настоящем переднем крае и успел уже пережить и лобовую атаку, и ночную вылазку мусульман, да и сам поучаствовал в довольно бестолково организованном, что называется «на хапок» налете на передовой положай противника, то вовсе неудивительно, что сам он уже считал себя весьма бывалым много повидавшим бойцом. Дежурившие с ним на позиции четники лишь посмеивались втихую над его самоуверенностью, но разубеждать парня не спешили. В конце концов, пусть лучше недотепа-историк будет чересчур уверен в себе и своих силах, чем наоборот начнет шарахаться от собственной тени.

Попасть в состав четы Драгана Орича новоявленному добровольцу не составило никакого труда. Воевода четников к тому времени уже достаточно много пообщался с русскими, успел их серьезно зауважать, за бесшабашную лихость и горячее желание драться с врагом, с лихвой компенсирующее порой недостающее умение. Потому, когда перед ним предстал еще один представитель братского народа, то, несмотря на не слишком презентабельный внешний вид очередного волонтера, Орич, не раздумывая, зачислил его в состав интервентного взвода состоявшего практически из одних русских. Все формальности удалось быстро уладить и уже к вечеру, Андрей стал полноправным бойцом Войска Республики Сербской с зачислением на все виды довольствия. Весьма гордый происшедшими событиями аспирант получил на оружейном складе четы раздолбанный автомат Калашникова югославского производства с вытертым до блеска стволом и нещадно исцарапанным прикладом и под руководством сразу взявшего над новичком шефство Мыколы до глубокой ночи приводил его в порядок, очищая от вековой грязи. Немного портило настроение новоиспеченного боевика только отсутствие Милицы. Девушка с ними в Доньи Вакуф не поехала, оставшись в селе для организации похорон, но должна была вскоре вернуться к своим военным обязанностям. Как уже успел заметить Андрей, четники особо не утруждали себя различными военными формальностями, требующими неукоснительного присутствия в расположении четы. Если кому-то необходим был по какой-либо причине отпуск, то вопрос легко решался с воеводой, потому численный состав отряда, как правило, сильно плавал, меняясь день ото дня.

Их чета держала довольно протяженный участок фронта за Доньи Вакуфом. Сплошной линии обороны к удивлению немного понимавшего в тактике и стратегии аспиранта создано не было. Просто имелись несколько укрепленных бункеров, в которых посменно дежурили четники. Бункера отстояли друг от друга порой на расстояние в две-три сотни метров, что делало линию обороны довольно прозрачной и легко проницаемой для диверсионных групп, чем обе стороны постоянно пользовались, устраивая неожиданные налеты на врагов. Мусульманские позиции находились меньше чем в километре перед ними. В пулеметную амбразуру Андрей мог отлично видеть расположенный почти напротив мусульманский бункер. Для точного огня дальность была великовата, но иногда, под настроение, или со скуки вполне можно было пострелять по мусликам. Те с удовольствием отвечали и иногда подобные бестолковые перестрелки, в ходе которых убить или ранить кого-то можно было лишь случайно, затягивались на час и более. Зато они, хотя бы слегка разнообразили безнадежную рутину дежурства.

Очень скоро Андрей к своему неудовольствию обнаружил, что война это вовсе не лихие рейды и атаки с горами трупов и реками вражеской крови, а вот такие вот тоскливые дежурства, отсутствие элементарных удобств и полнейшая бытовая неустроенность. Война становилась будничным и весьма трудоемким делом. Оказалось, что дежурство на положае, это не расстрел из пулемета волнами накатывающихся на бункер мусульман, а в первую очередь рутинные походы далеко вниз к ручью за водой, по узким невесть кем натоптанным тропам, столь же трудное карабканье обратно с булькающим термосом за плечами, оскальзываясь, цепляясь за режущую руки траву и ветки редкого кустарника. О том, что на тропках вполне могут оказаться мины старались просто не думать, ни о каком инженерном обеспечении не могло быть и речи, ближайшие настоящие саперы находились в Доньи Вакуфе и работы у них хватало. Потому ежедневная инженерная разведка сводилась лишь к визуальному осмотру ближних подступов к положаю. Потом еще было изнуряющее копание стрелковых щелей рядом с бункером, набивка заново слежавшихся и уменьшившихся в размерах брустверов из мешков с песком, постановка под покровом ночи, чтобы не засекли с той стороны «турки» своих минных заграждений и сигналок. Рвущие нервы ночные дежурства у пулемета, когда до рези в глазах вглядываешься в чернильную темноту ночи за амбразурой и уже совершенно ясно видишь крадущихся с ножами в зубах «турок», а когда дрожащими от волнения и страха руками все-таки выпускаешь осветительную ракету и все пространство перед положаем заливается неестественным белым светом, вдруг оказывается, что там никого нет. А из угла с грубо сколоченных деревянных нар, на которых дремлет напарник, доносится язвительное: «Что ученый? Не спится?»

Помнил он конечно и совсем другие дни и ночи, наполненные пронзительным свистом пуль и дикими воплями: «Алла! Алла!», те растянувшиеся на годы обычной жизни минуты и часы, когда раскаленный ствол автомата обжигал случайно прикоснувшуюся к нему руку, а приклад яростно бухал раз за разом по итак вдребезги разбитому плечу, когда во рту стоял соленый привкус крови, а внутри все замирало от страха и ярости. На второй день пребывания их группы на положае мусульмане толи в очередной раз обкурившись анаши, толи просто решив проверить новую смену на прочность, атаковали их на рассвете практически без всякой подготовки непонятно на что рассчитывая. Дрожа от волнения и предвкушения драки, Андрей вслед за остальными вылетел из бункера, плюхнувшись в недорытую траншею и лихорадочно передергивая отчего-то неподдающийся автоматный затвор. Черт, в самый неподходящий момент заклинило, похоже, перекосило патрон. Вот невезуха ведь еще вчера все было абсолютно нормально, а теперь, когда впервые действительно необходимо стрелять случился такой обидный казус. Он уже извернулся, изогнувшись всем телом, чтобы в лежачем положении от души врезать по рукояти затворной рамы ногой, от кого-то слышал краем уха, что такой нехитрый прием хорошо помогает. Но с улыбкой наблюдавший за его эволюциями доброволец из Пензы по имени Денис, одним коротким движением перехватил его автомат за цевье и, ничего не говоря, отщелкнул не снятый предохранитель. Андрей почувствовал, как невольная краска стыда заливает его лицо, а щеки и кончики ушей просто пылают.

Денис, как ни в чем не бывало, отвернулся и принялся увлеченно выцеливать кого-то, больше не обращая на новичка никакого внимания. Однако даже в его напряженной позе Андрею чудилась глумливая издевательская улыбка. Стыд сам собой перешел в ярость и гнев, направленный на столь не вовремя посмевших атаковать их позицию мусульман. Андрей впервые в жизни почувствовал горячее желание кого-то убить. Он припал щекой к автоматному прикладу. Сквозь прорезь прицела бегущие где-то далеко в полный рост, одетые в черные комбинезоны фигурки были похожи на мультяшные, казались совсем не страшными и вряд ли в полном смысле этого слова живыми. Совсем не люди — просто мишени! Затаив дыхание, он нажал на спуск. Автомат грохнул короткой очередью, чувствительно наподдав ему прикладом. Пули взбили фонтанчики пыли на равном расстоянии между двумя наступающими мусликами. Те не обратили на обстрел никакого внимания. Зато Денис, вновь перекатившись к Андрею, положил руку на его автомат.

— Одиночными лучше бей, так точнее выйдет, — коротко посоветовал он. — И не стреляй пока, пусть подойдут поближе. Сейчас только патроны потратишь…

Андрею ничего не оставалось, как подчиниться. Потом он просто лежал, наблюдая за тем, как мусульмане приближаются к их несерьезной траншее. Страха не было вовсе, все происходящее казалось какой-то нелепой детской игрой. Он даже попытался искусственно вызвать в душе хоть малейшее волнение, убеждая себя, что все это по-настоящему, что его действительно могут убить или ранить наступающие враги. Получалось плохо, мозг просто отказывался верить в подобную возможность. А когда, наконец, из бункера хлестнул по приблизившейся метров на триста цепи пулеметный огонь, и тела мусульман начали суетливо рассыпаться в стороны, ломаясь в поясе, навзничь валясь в густую траву, он и вовсе ощутил небывалый прилив азарта и, забыв о наставлениях Дениса, рубанул по врагу длинной, целиком ушедшей в небо очередью. Остальные добровольцы тоже с увлечением опустошали магазины своих автоматов. Опомнившийся Андрей все же перекинул предохранитель в крайнее нижнее положение и, тщательно совместив мушку с бегущей прямо на него фигуркой, нажал на спуск. Пуля взрыла землю далеко позади муслика и аспирант изменил точку прицеливания, теперь он целился мусульманину не в грудь, а куда-то в колени. Мучительно долгий выдох, плавное медленное нажатие на спусковой крючок… Есть! Муслик на бегу будто наткнулся на невидимую стену и, с размаху врезавшись в нее, отлетел, приземлившись на задницу. Пуля, должно быть, попала ему куда-то в живот, потому что он не упал, а так и остался сидеть, судорожно прижимая к животу руки и будто китайский болванчик мотая из стороны в сторону головой. Андрей тщательно прицелился в него, чтобы добить, но к раненому подбежали еще двое и, подхватив под руки, волоком потащили прочь. Разволновавшись оттого, что подстреленный им враг вот-вот может уйти, Андрей в быстром темпе сделал с десяток выстрелов вдогон, но так ни разу и не попал. Бой затихал, муслики отходили, унося убитых и раненых, огрызаясь автоматным огнем. Пули вовсе не страшно жужжа и посвистывая, проносились где-то над головой аспиранта, ничуть его не пугая.

Для Андрея это был первый бой, и он хорошо запомнил чувство глубокого разочарования и недоумения охватившее его после того, как бали, унося убитых и раненых, откатились назад. Он интуитивно ожидал чего-то гораздо большего от этого события, чего-то значительного, меняющего и его самого и мир вокруг. Ничего подобного мир остался тем же самым, также медленно, как и обычно, из-за горизонта всплыло теплое весеннее солнце, так же заиграла, отражая его лучи серебристыми бриллиантами мелкой росы, трава, так же робко чирикнула в роще неведомая лесная птаха и более длинной трелью отозвалась ей другая. Решительно ничего не изменилось. И он сам был совершенно прежним, так же хотелось есть, так же чесались и слезились воспаленные от недосыпа глаза. Ничего не поменялось вокруг… Он с досадой вспомнил слова покойного ныне профессора, о каком-то особом понимании жизни, какой-то особой мужественности доступной лишь настоящим участникам боев, и якобы ставившей их на голову выше не воевавших сверстников. Все оказалось неправдой, и если так, значит, тот полузабытый афганец из беззаботной студенческой жизни вовсе ни в чем таком не превосходил его, а Светка была просто дурой…

— И вот это-то и есть война? Только и всего? — он не смог скрыть своего разочарования.

Ответом ему стал громовой гогот остальных добровольцев, дежуривших в тот день на положае.

— Погоди еще… Нахлебаешься, успеешь… — сотрясаясь от хохота и едва переводя дыхание, заверил его Денис.

Он как в воду глядел, этот молчаливый парень, ровесник Андрея, в свои двадцать с небольшим лет уже успевший послужить в десантных войсках и принять участие в Карабахской бойне и Приднестровской войне. Настоящую войну с липким одуряющим страхом, что ледяной судорогой сводит мышцы лишая тебя возможности хоть что-то предпринять для своего спасения, аспирант увидел той же ночью. Видимо очухавшись после бросившей в безрассудную атаку травы, посчитав убитых и раненых, осознав какие понесли потери, мусульмане преисполнились праведного негодования и злобы на неверных. Кровь погибших в утреннем бою взывала к скорейшему отмщению. Так по-крайней мере рассудили впоследствии между собою добровольцы, за истинность их догадок, понятно, никто поручиться не мог. Отомстить муслики решили, аккуратно вырезав ночную смену охранников бункера и наставив мин на подходе к укреплению, чтобы прибывшие узнать, что случилось с их товарищами, сербы напоролись на возникшее за ночь минное поле. Из подобных мелких операций, называемых здесь акциями, и состояла в основном вся война.

Мусликам практически удалась их задумка, все получилось бы как надо, если бы опьяненный несказанной удачей, позволившей миновав минные заграждения и ловушки приблизиться вплотную к бункеру, шедший впереди мусульманин, не зацепил в темноте растянутую на ночь между колышками на входе в бункер веревку с привязанными к ней пустыми жестянками из-под консервов. Нехитрая полевая сигнализация не подвела, забренчав не хуже тревожной сирены. Дежуривший у пулемета Мыкола тут же выпустил прямо в бойницу осветительную ракету и призрачный мертвенно-белый свет «люстры» выхватил из темноты полусогнутые фигуры крадущихся мусульман.

— Тревога, братцы! Тревога! — взревел запорожец, нажимая на спуск пулемета.

Поняв, что окончательно обнаружены, бали рванулись на приступ, их положение все еще оставалось выигрышным, шедшие первыми находились в каких-нибудь трех-четырех метрах от входа в бункер и не преминули этим воспользоваться, с криком «Аллах акбар!» бросившись в атаку. Совершенно случайно, как это часто бывает на войне, ситуацию вытащил Денис. Неожиданно проснувшись среди ночи от грохота стрельбы и диких воплей, бывший десантник среагировал молниеносно, выпустив длинную очередь от живота по возникшим в проеме входа темным фигурам. Дульное пламя на мгновение высветило искаженные яростью лица атакующих, припавшего к пулемету Мыколу, еще одного парня по прозвищу Косяк, судорожно рвущего предохранитель автомата… А потом грохнул взрыв, осколки с визгом царапнули стены бункера и, завывая рикошетами ушли в небо, ударная волна разметала столпившихся возле узкого входа мусликов, тяжелой оплеухой врезалась в лицо ничего не понимающего спросонок Андрея, сбивая его с ног. Пуля Дениса всего на долю секунды опередила готовившегося метнуть гранату внутрь бункера мусулика, заставив его выронить гремучую смерть под ноги себе и подбежавшим товарищам. Взрыв дал добровольцам секундную передышку.

— Наружу! Быстрей! — орал в темноте Денис, подгоняя добровольцев. — Еще одна граната и амбец всем четверым!

Оглушенный, ничего не соображающий Андрей инстинктивно подчинился повелительному крику более опытного товарища и, путаясь в перевернутых ящиках, разбросанном снаряжении, каких-то деревянных обломках, рванул к чуть светлевшему на фоне кромешной темноты бункера прямоугольнику входа. Столкнулся с кем-то, зацепился за что-то автоматным ремнем, отчаянно дернул оружие на себя, вызвав взрыв свирепой матерщины и получив довольно увесистую затрещину… и, наконец, все же вывалился в кисло пахнущую горелым тротилом ночь.

— На, сука! На! Подыхай! — выл за его спиной сыпящий горохом длинных пулеметных очередей запорожец.

— Алла! Алла! — надрывались в ответ муслики.

Вскоре замолотили пулеметно-автоматным огнем где-то справа, потом в басовитую мелодию включился левый бункер, гулко ухнул далеко сзади миномет. Краем еще не полностью погасшего рассудка Андрей сообразил, что мусульмане ворвались на их позицию, и теперь соседи просто долбят вражеский передний край, им они помочь не в силах. Угол расположения бункеров не позволит стрелять по прорвавшимся бали, да и не станет никто этого делать из опасения зацепить своих. На подход подкрепления тоже рассчитывать не стоило, ладно бы днем, а ночью никто не рискнет сунуться сюда, когда толком не разглядеть обозначающих проходы в минных полях неприметных вешек и знаков. Нет, ночью каждый сам за себя, эту нехитрую истину ему втолковали в первый же день пребывания на положае. Так что выкручиваться придется, полагаясь лишь на свои силы.

Выскочив из бункера, Андрей осмотрелся по сторонам, темнота вокруг была расцвечена огненными цветками дульного пламени автоматов, рассечена яркими мячиками трассеров, гремела на все лады стрельбой и криками сражающихся, стонами и проклятиями раненых. Где были свои, где чужие понять было абсолютно невозможно и от этого делалось еще страшнее, казалось, что мусульмане повсюду, окружили их бункер, смяли сопротивление защитников, и лишь по какому-то дикому недоразумению он сам еще не убит, но эту незначительную ошибку воины Аллаха вот-вот исправят. Он оглянулся в поисках того, кто вместе с ним протискивался в узкую щель входа в бункер, Андрей так и не понял, кто из добровольцев это был, хотя вариантов, прямо скажем, было не так уж и много. Этот человек не мог успеть отбежать далеко, ведь всего секунду назад он был совсем рядом, однако никого вокруг Андрею заметить не удалось.

— Эй! — неуверенно позвал он в полголоса. — Эй, кто-нибудь!

Ночь в ответ издевательски хохотала ему в лицо свистом пуль и грохотом выстрелов. Андрей совершенно растерялся даже отдаленно не представляя где свои, где чужие и что же собственно теперь ему делать. Он поднял автомат и прицелился в беспорядочно мерцающие вдалеке вспышки, совсем рядом тоже что-то происходило, кто-то с треском продирался через кусты, кто-то палил в темноту, но аспирант не был до конца уверен, что это именно мусульмане, а не так же как и он покинувшие бункер добровольцы. Однако бездействовать и дальше он просто уже не мог, чувствуя, как его вот-вот с головой захлестнет нарастающая внутри паника. Решив выбрать из двух зол меньшее, он все же нажал на спуск, автомат громыхнул, короткой очередью, дружески трепыхнувшись в руках, будто ободряя и напоминая, вот он я, здесь, если что, спасу и помогу. Андрей действительно приободрился, ощутив спокойную уверенность оружия, и более осмысленно прицелился, ловя на мушку беспорядочно вспыхивающие перед бункером четырехлучевые звезды огня вражеских автоматов.

Выстрелить второй раз ему не дали. В уши ударил сумасшедший, полный страха и ярости визг и на него буквально свалилось чье-то гибкое мускулистое тело. Автомат отлетел в сторону, а чужие пальцы уже сомкнулись на горле, сдавливая шею, мешая дышать. В лицо отвратительно, до рвотного спазма, ударило зловонное дыхание врага. Андрей яростно извивался пытаясь ударить муслика в пах, молотя его кулаками по ребрам и спине, но тот будто не чувствуя боли все сжимал и сжимал руки, лишая добровольца столь необходимого сейчас воздуха и продолжая отчаянно верещать что-то вовсе бессмысленное и даже отдаленно не напоминающее звуки которые способно издавать человеческое горло. Воздуха не хватало, перед глазами вспыхнули и замерцали радужные круги, с треском вспухали и лопались ярким огнем сверхновые, вселенная вертелась, разбрасывая во все стороны белые росчерки звезд и галактик. В пронзительном визге муслика прорезались торжествующие нотки. Андрей понял, что умирает, и от этой мысли уже готовые поддаться и ослабеть мышцы отчаянно забились сами собой, пытаясь сбросить ненавистного врага. «Нож, — вдруг холодно и отстраненно подумал он. — На поясе нож, нужно только суметь дотянуться». Пальцы левой руки царапнули ремень, зашарили по боку и, наконец, наткнулись на шершавую, обтянутую тонкой кожаной полоской, чтобы не выскользнула из ладони, рукоять. Осторожно, чтобы не дай бог не заметил, не почувствовал движения оседлавший его муслик, Андрей отстегнул прихватывающий рукоять к ножнам ремешок и потянул нож из кожаного плена. Клинок скользнул ему в ладонь легко и привычно, будто сам мечтал поскорее оказаться в руке у хозяина. Сознание уже уплывало, и лишь недюжинным усилием воли аспирант заставлял себя действовать. Размахнуться не получилось и он, с содроганием ожидая, что нож просто не сможет пробить закаменевшее мышцами тело врага, с силой ткнул лезвием наугад. Нож действительно на какое-то мгновение уперся в преграду, а потом с хрустом разорвав ткань куртки муслика, неожиданно легко вошел в тело. На мгновение наступила тишина, мусульманин прекратил визжать, еще не осознавая, что же произошло, и откуда взялась огнем пронзившая живот боль. Андрей испугался, что его удар не причинил противнику достаточного вреда и тут же вновь всадил в него нож. На этот раз вышло не так удачно, лезвие лишь скользнуло по ребру, едва не вырвавшись из руки. После этой неудачи сознание полностью покинуло Андрея, мозг целиком затопил страх, ужас перед неминуемой гибелью, звериное желание жить любой ценой, несмотря ни на что. Потом он не раз пытался мысленно воспроизвести картину дальнейшей схватки, но, ни разу ничего путного из этого не вышло. Память сохранила лишь отдельные, будто выхваченные яркой вспышкой, куски. Вот он поудобнее перехватив рукоять, раз за разом тычет ножом под ребра сидящему на нем муслику, давление на горло уже ослабло и он может немного дышать, уши глушит полный звериной ярости крик. Кто это кричит? Неужели человеческое существо может так кричать? В следующий момент он уже лежит верхом на противнике, изо всех сил прижимая к земле его бьющееся тело, раз за разом всаживая нож во что-то мягкое, он не видит во что, некогда посмотреть, надо плотнее придавить норовящего выскользнуть из-под него врага. Вот, кажется, он перестал дергаться. Андрей поднимает голову, чтобы взглянуть в лицо поверженного муслима, но в этот момент живущая отдельной от всего тела, своей собственной жизнью рука наносит удар ножом тому в горло. Густо пахнущая обжигающе горячая кровь брызжет прямо в лицо, в жадно хватающий воздух рот. Он давится ей, еле сдерживая рвоту. Потом все вокруг начинает кружиться с бешеной скоростью, мусульманин кривит разбитые губы в злорадной улыбке и подмигивает вытекшим глазом. Андрей смутно вспоминает угодивший во что-то противно липкое и лопнувшее от нажима палец. Дальше наступает полная темнота…

Пришел в себя он уже в бункере. Все вокруг будто подернули туманной пленкой, размытые контуры, приглушенные звуки голосов, сосущая пустота в животе… Откуда-то выплывает оскаленное лицо Дениса… Нет это не оскал, это такая истерическая улыбка, когда губы сами собой разъезжаются до ушей и никакими усилиями не вернешь их в нормальное положение. В лицо тычется металлический ободок кружки, резко шибает в нос спиртом…

— Глотай, Аспирант. Первое дело от стресса. Глотай, ну!

Сил сопротивляться абсолютно нет, спирт пьется как вода, если не вдыхать его запах, то ни за что не уловить разницы. Но он все-таки умудряется поперхнуться, втянуть носом воздух и тут же, уронив кружку, бросается вон из бункера. Успел! Без сил упав на четвереньки Андрей мучительно выблевывает только что проглоченный спирт, желто-зеленую желчь и какую-то слизь, содрогаясь в конвульсиях и утробно рыча, от чего болезненно перехватывает раздавленное пальцами муслика горло. Из дверного проема вываливается, пошатываясь Мыкола, делает несколько нетвердых шагов, и вдруг повернувшись в сторону противника, начинает в голос орать:

— Что, пидоры, съели?! Всех раздолбаем! Всех! Кому мало, вали сюда! Всех уроем!

Он угрожающе размахивает кулаками, сыплет заведомо непонятными местным красочными матерными оборотами, распалившись, брызжет слюной. В конце концов, уже не зная, как еще выразить мусульманам обуревающие его чувства, разворачивается к ним спиной, нагибается и спускает штаны. С той стороны против обыкновения молчат, в ответ не доносится ни слова, ни выстрела.

Обессилено отвалившийся от наблеванной желчи, жадно хватающий ртом воздух Андрей с удивлением отмечает, что Мыкола материт противника на чистом русском языке, куда только подевался его демонстративный акцент и постоянно вставляемые в речь украинские словечки. «Все обман, — устало думает он. — Светловолосые и голубоглазые мусульмане, чьи дедушки и бабушки были сербами. Такими же, как те, которых они теперь убивают. Сербы, режущие мусульман и хорватов, хотя еще год назад и те и другие звали себя югославами. Притворяющийся украинцем Мыкола. Бред, сумасшествие… Ведь кровь у всех одинаково красная, я-то точно знаю это… Так почему? Зачем? Да будьте вы все прокляты с вашей национальной гордостью, тупыми амбициями и нетерпимостью…»

После столь впечатляющего рейда противника Андрею уже никогда бы не пришло в голову пренебрежительно отзываться о ведущихся здесь боевых действиях. Лишь случай уберег добровольцев от гибели, по всем прикидкам, они все четверо должны были в ту ночь погибнуть. Но судьба распорядилась иначе и трое из четверых все-таки выжили. Погиб лишь один. Мрачный и нелюдимый доброволец из Перми по прозвищу Косяк. Кличку свою он приобрел благодаря пристрастию к анаше, и она так прилипла к нему, что никто из дежуривших на положае, как ни напрягали память, так и не смогли вспомнить ни его имени, ни тем более фамилии. Ближе к обеду подкатил на грузовичке в сопровождении трех добровольцев, командир интервентного взвода. Высокий и прямой как палка одетый в безупречно чистый, выглаженный камуфляж капитан Воронцов Дмитрий Сергеевич собственной персоной. Зануда и педант, но вместе с тем человек просто исключительной храбрости и ума. Отдавший половину своей жизни служению в Советской Армии, из которой был выброшен практически без средств к существованию в связи с общим сокращением численности Вооруженных Сил. Ни правительственные награды, ни боевой опыт прошедшего Афган офицера не помогли, уж больно Воронцов оказался неудобен начальству, вовсю набивавшему карманы, распродавая по бросовым ценам военное имущество направо и налево, благо желающих прикупить чего-нибудь по дешевке у нищих защитников Родины было более чем достаточно. Помыкавшись на гражданке, Дмитрий Сергеевич быстро уяснил для себя, что для того чтобы как-то заработать себе на хлеб надо уметь что-то делать лучше, чем все остальные. Из всех доступных человеку умений Воронцов обладал в достаточной мере лишь одним — умением убивать себе подобных, потому не удивительно, что с выходом в отставку его вскоре закрутила череда малых войн, полыхнувших по окраинам бывшего Союза. Вскоре начавший карьеру вольного стрелка Дмитрий Сергеевич приобрел весьма специфическую репутацию в узком кругу профессиональных солдат удачи, так что вполне понятно, что, в конце концов, он оказался в охваченной пламенем гражданской войны бывшей республике Югославия в роли командира интервентного взвода четы Орича.

Сурово сжав губы в тонкую нитку, Воронцов выслушал сжатый доклад Мыколы об обстоятельствах ночного нападения, постоял, молча, сняв черный берет, над лежащим на плащ-палатке Косяком, хмуро катнул по щекам желваки и приказал сопровождавшим его добровольцам грузить труп мертвого товарища в кузов.

— А как же это, Дмытрыю Сергеевичу… — несмело заикнулся Мыкола. — Нам бы чэтвертого чоловика на бункер… У троем не сподручно буде…

— Сподручно буде! — зло передразнил его Воронцов. — Сами виноваты! Это надо же было так дрыхнуть, чтобы муслики на позиции оказались! Ничего, додежурите до конца недели втроем. Вы уже хорошо выспались, так что вам только на пользу пойдет, а то опухните вконец, если и дальше постольку хрючить станете. Сурки, мать вашу!

Возражать никто не решился, и командир еще что-то недовольное пробурчав на прощание, запрыгнул в кабину и дал отмашку водителю. Грузовик, натужно фыркнув глушителем, покатил прочь. А добровольцы остались понуро стоять возле бункера. Подспудно каждый ощущал в случившемся свою вину и то соображение, что он и сам вполне мог оказаться на месте невезучего Косяка, вовсе не согревало, наполняя душу смутной вроде бы беспричинной тревогой. Для Андрея это была первая в его жизни боевая потеря, но толи из-за того, что его с Косяком не связывали даже приятельские отношения, не говоря уже о дружеских, толи от того, что он и сам еще толком не отошел от пережитой недавно опасности, но ничего особенного он опять не почувствовал. Ни особой жалости, ни горечи утраты, одна лишь тупая усталость.

Окрестности Доньи Вакуфа. Акция

Входная дверь распахнулась как раз в тот момент, когда очередная бутылка ракии завершала свое земное существование, изливаясь последними каплями в составленные в центре стола стаканы. По комнате густыми клубами плыл едкий табачный дым, но рассевшиеся вокруг устрашающих размеров стола добровольцы этого уже не замечали. Пьянка достигла той замечательной стадии, когда общий разговор уже однозначно не клеится и все присутствующие говорят одновременно о совершенно разных вещах вовсе не заботясь о том, слышит их кто-нибудь или нет. Через порог в сопровождении двух подтянутых охранников шагнул Воронцов, одним цепким взглядом обвел помещение, оценивая ситуацию. Его появления практически никто не заметил, лишь сидевший ближе всех ко входу Боцман с трудом сфокусировав взгляд приветствовал командира сакраментальной фразой, пародируя Булгаковского Шарикова:

— Профессор, етить твою мать! Заходи!

Воронцов коротко кивнул ему и так никем больше и не замеченный прошел на середину комнаты к столу. Его охранники быстро и как-то особенно ловко рассредоточились по помещению, занимая позиции в углах, так чтобы держать под прицелом всю компанию и в случае необходимости немедленно открыть перекрестный огонь с разных сторон, не боясь зацепить друг друга. С точки зрения Андрея эта демонстрация была уже перебором, все-таки Воронцов прибыл не на переговоры с врагом, а к своим же подчиненным, но высказывать свое мнение по этому поводу он не стал, мало ли какие тут правила, он все же в отряде без году неделя, так что иногда умнее промолчать, тем более, что очередной стакан с ракией уже оказался у него в руках, а мощная лапа сидевшего рядом Мыколы легла на плечо.

— Пей, хлопче… Вона ж лекарство! Пей!

Воронцов меж тем, бесцеремонно растолкав развалившихся на продавленном кожаном диване добровольцев, протиснулся к центру стола и требовательно гаркнул прямо в лицо исполняющего почетную обязанность разливающего Дениса:

— Ты чего, паря?! Совсем мышей не ловишь?! Командир прибыл и до сих пор сидит без стакана, пока остальные пьют?!

Звук его голоса мгновенно перекрыл вызванный застольными разговорами гул, заставив добровольцев удивленно замолчать.

— Опа! Командир! — растеряно произнес в наступившей тишине раньше всех выпавший из реальности по причине щуплого телосложения Мук.

Окончание реплики потонуло в громовом хохоте, даже сам Воронцов позволил себе слегка улыбнуться уголком рта. Тем более, что вскочивший будто ужаленный Денис уже протягивал ему практически полный стакан мутноватой жидкости.

— Что празднуем, мужики? — Воронцов обвел присутствующих внимательным взглядом.

— Так это… — запинаясь, доложил Мыкола. — Поминки справляем по Косяку. Девять дней сегодня.

— Весело справляете, как я погляжу, — укоризненно произнес командир.

Под его взглядом головы добровольцев невольно опускались, глаза утыкались в стол, пристально изучая грязную порезанную ножами столешницу. Андрей почувствовал, как краска стыда огнем заливает его щеки. Ведь действительно так чинно и благородно начинавшееся скорбное мероприятие, отчего-то переросло в самую банальную разудалую гулянку. «Только гармошки не хватает!» — зло подумал он сквозь застилающую мозг пьяную пелену.

— Ну раз так, то ладно, — видя что воспитательный эффект достигнут, произнес поднимаясь командир. — Царствие небесное бойцу, отдавшему свою жизнь за братьев славян. Помянем!

— Помянем! — прошелестело над столом.

Добровольцы поднимались, иные, пошатываясь, иные, придерживая рукой спинки стульев, но сидеть не остался ни один. Андрей тоже с трудом выпрямился, неожиданно осознав, что даже просто держать равновесие вовсе не так легко, как казалось, пока сидел. Он сделал несколько больших глотков, и к своему ужасу понял, что никакими силами не может протолкнуть в желудок обжигающую резко пахнущую жидкость, было такое ощущение, что ранее выпитое уже плещется где-то в горле и внутри организма не поместится больше ни капли. Он все-таки неимоверным усилием воли протолкнул ракию в пищевод, но тут же желудок отозвался таким спазмом, что на глазах выступили слезы. Андрей судорожно хватанул широко распахнутым ртом прокуренный воздух, и тут рядом с его носом оказался спасительный кусок остро пахнущего овечьего сыра. Сырный дух моментально перебил мерзкую вонь спиртного. Желудок еще пару раз вяло взбрыкнул, уже успокаиваясь, и Андрей, наконец, смог утереть, градом текущие из глаз слезы.

— О, це добре, це добре… — успокаивающе гудел над его ухом Мыкола. — Закуси, закуси, хлопче…

Сжевав несколько кусков острого отдающего кислятиной сыра, Андрей и впрямь почувствовал себя несколько лучше, хотя алкоголь и плескался под самой гортанью, больше попыток выбраться наружу он уже не делал, и доброволец сам себе поклялся, что больше ни при каких обстоятельствах не возьмет в рот и грамма этого пойла. Придя, наконец, немного в себя он обратил внимание на то, что за столом все молчат и напряженно слушают о чем-то рассказывающего командира. У того от выпитого практически без закуски стакана лишь слегка заблестели глаза, да на щеках выступил легкий румянец, однако речь при этом оставалась четкой и гладкой.

— Итак, мужики, завтра идем в акцию, работать нам к полудню, но все равно, пить прекращайте. Понимаю, поминки дело святое, но всем уже хватит. Сейчас отдыхать и готовиться.

— Так что делать то будем, расскажи толком? — с пьяной настойчивостью добивался Денис.

Воронцов глянул на него осуждающе, но в слух своего недовольства не высказал, принявшись терпеливо объяснять:

— Наш интервентный взвод — штурмовая группа. Скрытно выдвигаемся на исходные рубежи, как можно ближе к переднему краю противника. По сигналу начинается минометный обстрел, подойдут танки, огоньку добавят, может быть, бригадная артиллерия тоже поучаствует. Выбиваем муслимов из передовой траншеи и там закрепляемся, под нашим прикрытием подтянуться сербские добровольцы, они будут развивать успех. Наша задача, выбить мусликов из первой траншеи и продержаться до подхода подкрепления. Только и всего.

— Ага, как обычно, начать и кончить, — недовольно проворчал из дальнего угла доброволец по прозвищу Дядя Федор. — А потом приходит чужой дядя и пожинает лавры.

Как успел заметить Андрей это кряжистый, плотный мужик, неторопливый и по-крестьянски обстоятельный как при решении бытовых проблем, так и в бою, не слишком жаловал сербских добровольцев, считая их пьяницами и трусами, и сейчас явно сомневался в способности сербского подразделения развить успех интервентной группы. Надо сказать, основания для такого мнения о сербах у Дяди Федора имелись веские. Прибывшие из Сербии четники часто отличались небывалым высокомерием, считая себя великими воинами и профессионалами с большой буквы. Бравируя этим, они требовали к себе особого отношения, отказывались от черной работы, не желали заниматься рытьем окопов, терроризировали местное население, отнимая у крестьян последнее. В реальном бою же, эти вояки зачастую праздновали труса и нередки были случаи отказа с их стороны идти в атаку, или наоборот панического бегства без приказа с занимаемых позиций. Конечно, не все были таковыми, многие из сербских добровольцев приехали сюда с искренним желанием помочь своим братьям, но процент случайных людей, предпочитающих пьянствовать по кафанам и обирать местное население в тылу, был среди них все же необычайно высок. Что сказывалось на общем отношении ко всем сербским четникам.

— А вот это уже не наше дело, — жестко обрезал добровольца Воронцов. — Мы сюда приехали воевать, а не обустраивать Войско Республики Сербской. Поэтому воюем молча, а кто плох, кто хорош, после и так видно будет. А теперь заканчиваем мероприятие. Особо больным разрешаю завтра с утра слегка подлечиться, но только слегка. И все, с этого момента до начала акции вводится сухой закон. Всем понятно? Ну вот и славно. Тогда всем спать, а с утра начинаем готовиться. Спокойной ночи.

Хлопнула входная дверь, телохранители испарились вслед за командиром, и добровольцы остались одни.

— Кто будет сильно болеть, разрешаю слегка подлечиться, — передразнил Воронцова Денис. — Интересно, кто же это из нас будет болеть настолько слабо, что ему лечиться не захочется? Ну что, застыли, сдвигаем стаканы!

— Тормози, — рассудительно проговорил Мыкола. — Я так разумею, шо ты недослышал, шо командир казав… Погудели и будя, так я кажу, хлопцы?

Несколько человек одновременно одобрительно кивнули.

— Ежели завтра в акцию, так не нажираться надо, а отоспаться хорошенько, чтобы в бой с больной головой не идти, — поддержал Мыколу Дядя Федор. — Прав командир, хватит на сегодня.

— Подумаешь, а я выпью! — заявил Денис, демонстративно набулькивая себе полный стакан с горкой. — Кто со мной, парни?

Двое или трое добровольцев потянули к нему свои стаканы. Никто им не препятствовал, здесь не регулярная армия, каждый сам себе хозяин, хочет, пьет. Но основной массе было уже не до пьянки. Добровольцы, переговариваясь между собой, обсуждая завтрашнюю акцию, расходились по спальным комнатам. Дом был просторный, и поэтому спали с комфортом, по трое-четверо человек в комнате, некоторым даже достались кровати и диваны, а не привычные спальные мешки. Забираясь в свой мешок, Андрей с удивлением увидел, как Маленький Мук, его сосед по комнате, что-то бормоча под нос в алкогольном бреду, вытянул из-под своей кровати ящик с ручными гранатами и принялся колдовать над ними.

— Чего это он, Дядя Федор? — осторожно спросил аспирант у бывалого добровольца, тяжело ворочавшегося на продавленном пружинном матрасе.

— Мук-то? — зевнув, отозвался тот. — Да он по жизни так, как в акцию идти, так начинает чеки у гранат переставлять. Вбил себе в голову баран, что ему удобнее предохранительную скобу пальцами держать, а не ладонью. А раз так, то чеку вырывать неудобно. Вот теперь сидит и переставляет. Пока все не переделает, не успокоится, уж я его знаю…

— Так он же пьяный? — осторожно намекнул на неполную адекватность Мука Андрей.

— Ну и что? — удивленно глянул на него Дядя Федор. — Пьяный, трезвый, гранатам-то, какая разница, это же тебе не гаишники!

Действительно никто из укладывающихся спать добровольцев беспокойства по поводу странного и опасного занятия их товарища не проявлял, видимо, для всех это зрелище было обыденным и привычным. Даже когда вконец окосевший Мук раз пять подряд не мог попасть усиками чеки в отверстие и, отчаянно матерясь, жаловался на такую несправедливость, никто не подумал подойти и помочь обезвредить способную разнести в клочья всех присутствующих игрушку. Философски решив, что если Мук все же уронит гранату, то это будет лишь проявление давно написанной в книге судеб воли провидения, а вмешательство в дела высших сил чревато, Андрей устало откинулся в своем спальном мешке, усилием воли приказав себе выкинуть из головы мысли о гранате. Это как ни странно получилось относительно легко, за крепко закрытыми веками крутились мириады ярких звезд, живот периодически пронзало нервной щекочущей внутренности дрожью, а мысли бешеными скачками неслись вдоль вращающейся юлой вселенной, в центре которой неожиданно начало всплывать серьезное и сосредоточенное лицо Милицы. Она что-то говорила ему, но он никак не мог расслышать что именно, и тогда ее тонкие пальцы оказавшиеся неожиданно сильными легли ему на плечо и резко тряхнули. «Подъем!» — гаркнула Милица простуженным басом. В испуге Андрей широко раскрыл глаза и уперся бессмысленным взглядом в помятую опухшую физиономию Дениса.

— Проснулся? Вылезай! Петушок пропел давно!

Андрей хотел ответить, что пьяные шутки Дениса его вовсе не прикалывают, и доброволец может идти в задницу со своими дешевыми розыгрышами, чтобы не мешал спать нормальным людям. Но вовсю лившиеся через разрыв в плотных шторах на окне солнечные лучи, заставили его проглотить уже застывшую на языке ругань. Со двора доносилось рычание автомобильных моторов, топот ног и звонко перекликавшиеся голоса. Голова после вчерашней пьянки просто раскалывалась, во рту стоял тошнотный привкус, а глаза еле ворочались под опухшими веками. Однако следовало подниматься и собирать необходимое оружие и снаряжение, что потребовало от Андрея прямо-таки героических усилий. Остальные добровольцы были едва ли в лучшем состоянии и на подгоняющие окрики Воронцова отвечали лишь вялой руганью, двигаясь, будто сонные мухи. Некоторые, забившись в дальние углы дома подальше от командирских глаз, торопливо похмелялись. Андрею тоже кто-то сунул початую бутылку ракии, и аспирант, в надежде на скорое избавление от мук, поколебавшись все же изрядно хлебнул прямо из горлышка. Теплая, остро пахнущая сивухой тягучая жидкость колом встала посреди пищевода, вызвав продолжительные рвотные спазмы, но Андрей нешуточным усилием воли заставил организм проглотить «лекарство» и удержать его в желудке. Эффект вскоре дал о себе знать, в голове плеснула мягкая ласковая волна смывающая боль и дискомфорт, навалилось состояние сонной апатии, движения стали вялыми и замедленными. Он уже начал искать, где бы приткнуться незаметно, чтобы несколько минут просто полежать с закрытыми глазами, но его вовремя обнаружил Мыкола, не потерявший бдительности даже в похмельном угаре, после чего тычками и руганью заставил расплывшегося ученого забраться в кузов грузовика. В стоящем рядом таком же грузовике уже теснились сербские добровольцы, громко ржавшие и тычащие пальцами в неважно чувствующих себя руссов. Наконец эти шуточки надоели Дяде Федору и тот, выматерившись, пустил поверх голов весельчаков автоматную очередь. Веселья в миг поубавилось, зато из припаркованной рядом легковушки выбрался сам воевода и, грозно хмуря брови, принялся отчитывать добровольца. Впрочем, угрюмого сибиряка полученная отповедь не сильно впечатлила, но спорить с начальством он не стал, а, молча сплюнув в сторону, полез в кузов. Почувствовавшие поддержку сербы вновь принялись скалить зубы и переругиваться со своими же земляками, входившими в русский интервентный взвод.

Где-то часам к одиннадцати, наконец, тронулись. Ехали колонной из трех грузовиков и пяти легковушек. Сербы сразу же затянули какую-то свою грустную и тягучую песню, периодически в особо напряженных местах аккомпанируя себе выстрелами в воздух. Русским было не до песен, они только начали приходить в себя: кто дремал, кто сосредоточенно проверял оружие, по рукам гуляла бутылка с ракией. Ехать было недалеко, и вскоре все участники предстоящей операции уже выгружались в чахлой рощице, за которой начиналась линия сербских бункеров. Андрей, успевший слегка вздремнуть по дороге, на удивление чувствовал себя достаточно сносно, приободрились и остальные русские, даже начали достойно отвечать на подначки сербов, сопровождая каждую удачную остроту громовым хохотом. Напряжение казалось было разлито в воздухе, подсознательно каждый понимал, что еще немного и придется идти под пули, туда, где возможно ожидает смерть, и сладкий ужас предвкушения этого момента, холодным комком ворочался в груди, пробегал мурашками вдоль позвоночника, заставлял вести себя преувеличенно развязно, демонстрируя окружающим собственную лихость и неустрашимость.

Воронцов вместе с воеводой и командирами других отрядов ушел вперед к линии траншей, чтобы на месте уточнить принятые ранее решения, скорректировав план атаки. Лязгнув гусеницами в рощицу вползли два танка, самые обычные советские Т-55, уже достаточно устаревшие машины, однако их прибытие вызвало небывалый взрыв энтузиазма, четники сразу же облепили броню, защелкав невесть откуда вытащенным фотоаппаратом, принимая картинные героические позы. Кто-то рассказал, что слева от них разворачивается целая пушечная батарея, а значит, мусульман просто снесут огневым валом и останется лишь занять пустые траншеи. Поддавшись общему настроению, Андрей тоже уверился, что предстоящая акция никакой опасности не таит, в самом деле, чего бояться, если у них есть танки и артиллерийская поддержка, а мусульмане вооружены лишь легким стрелковым оружием, да и того, по слухам на всех не хватает. Да они просто смешают их с землей, только лишь орудийным огнем! К его удивлению остальные добровольцы особого оптимизма не проявляли. А прогулявшийся на левый фланг Дядя Федор, довольно скептически слушавший до этого россказни наиболее осведомленных знатоков, рассказал, что пушечная батарея на деле состоит всего лишь из одного устаревшего орудия ЗИС, к которому имеется полсотни снарядов. Однако эйфория, охватившая сербов, от этого ничуть не уменьшилась.

Вскоре вернулись командиры. Андрей сразу заметил, что Воронцов необычайно мрачен, а предводитель сербских четников напротив так и лучиться довольством. Подойдя к отдельным кружком сидевшим русским, Дмитрий Сергеевич по-стариковски закряхтев, опустился на землю и начал рассказывать.

— Диспозиция, мужики, следующая: сейчас мы всей группой выходим по траншее максимально вперед и влево до передового наблюдательного поста. Там остается метров сто до мусульманского бункера. По зеленой ракете начинается обстрел всей муслимской линии. Под его прикрытием, мы выдвигаемся вперед, занимаем передовую траншею. Надеюсь, дежурная смена мусликов к тому времени уже сбежит оттуда. Затем я по рации вызываю вторую группу, состоящую из сербских волонтеров, они через нашу голову развивают успех, гонят мусликов дальше.

— А можно лучше мы будем развивать успех, а они пусть выбивают ублюдков из траншей? — невинно спросил Дядя Федор, нарочито тонким детским голоском.

Добровольцы невольно заулыбались, настолько смешно это вышло по контрасту с суровой небритой физиономией сибиряка.

— Нельзя! — не принял шутливого тона Воронцов. — Но если уж тебе так хочется, то можешь потом поучаствовать в наступлении вместе со второй группой.

— Я-то могу! — тут же окрысился доброволец. — А вот они могут?! Или только нашими руками умеют жар загребать?! Я вообще последнее время что-то плохо понимаю, кто здесь воюет за свою страну, а кто просто помочь зашел?! До каких пор они на нас ездить будут?!

— Всегда! — жестко отрезал Воронцов. — Ты правильно сказал, ты здесь, чтобы помочь. Вот и помогай! Тебя же сюда силой никто не гнал! Сам воевать приехал… Ну вот и воюй!

— Та ни, Дмытрыю Сергеевичу, воевать-то мы не отказываемся, — загудел Мыкола. — Вот только правда, шо ни жопа, так нас туда и макають прямо с головой. Своих то поди они на убой не пошлют, жалко… А мы шо? Мы пришлые…

— Да вижу я все не хуже вашего. А может еще и получше, потому что больше вашего знаю, — с досадой произнес Воронцов. — Но что теперь прикажете делать? Воевать-то все равно надо. А иначе, зачем мы сюда приехали? Водку жрать по кафанам и дома можно было…

— Дома нельзя, — улыбнулся Денис. — Дома кафан нету, это ты, командир, чего-то заговариваешься.

Добровольцы отозвались нервным смехом.

— Ну хоть танки они нам дадут в помощь? — все не унимался Дядя Федор.

— Нет, не дадаут, — вздохнул Воронцов. — Говорят слишком опасно, танк стоит дорого, и если муслики хоть один спалят ни воеводу, ни комбрига по головке не погладят. Так что пойдем, как обычно, ножками. А танки с передовой линии прикрывать будут.

Дядя Федор в ответ лишь покрутил пальцем у виска.

— Да мы тут все психи! Они же нас просто на убой гонят.

Воронцов молча пожал плечами.

Извилистый аппендикс траншеи, отрытый мобилизованными для принудительных работ мусульманами, оказался узким и вовсе не таким глубоким, как хотелось бы. Чтобы не подставляться под возможную снайперскую пулю или пулеметную очередь с той стороны приходилось сгибаться в три погибели, а висевшие у многих добровольцев за спиной «Золи» то и дело цеплялись за земляные стенки. Наконец Андрей вывалился в широкую яму с кое-как оборудованным бруствером, которую по какому-то недомыслию сербы именовали передовым наблюдательным пунктом. Здесь Воронцов окончательно определил состав штурмовой группы, приказав Дяде Федору и троим числившимся в интервентном взводе сербам остаться в окопе и прикрывать тех, кто пойдет в атаку огнем ручного пулемета и тромблонов. Таким образом, непосредственно на позиции мусульман должны были идти всего десять бойцов. Даже не имевшему никакого боевого опыта Андрею вся эта затея показалась странной, его удивляло, что из всей массы собравшихся для проведения акции людей реально участие в бою должна была принять лишь их группа, ведь не факт, что мусульмане сбегут из траншей, а тогда шансы на их занятие столь мизерными силами становились весьма призрачными. Однако своих соображений в присутствии бывалых вояк он решил не высказывать. Подошедший Мыкола с кряхтением передал ему тяжеленный ящик с ручными гранатами: «Ось тобе, хлопче, как пойдем, пригодятся!»

Дымный хвост расцветшей зеленой звездой ракеты, пущенной с сербских позиций, перечеркнул небесную синь. И тут же звонко тявкнули выстрелы танковых пушек, а следом глухо ухнул ЗИС. Чуть дальше мусульманских траншей землю вспучило снарядными разрывами. А потом все потонуло в грохоте пулеметной стрельбы, сербы со своей линии увлеченно поливали огнем, выпуская патрон за патроном в белый свет как в копеечку, не видя мишеней, а лишь стараясь расстрелять как можно больше боеприпасов в надежде, что хоть одна из пуль найдет-таки свою цель. Мусульмане, пытавшиеся в начале вяло отвечать, заткнулись практически мгновенно, сообразив, что на каждую вспышку выстрела с их стороны, обрушивается сосредоточенный огонь танковых пушек.

— Ну что, парни, с Богом! Пошли помаленьку!

Размашисто перекрестившись, Воронцов первым выметнул гибкое поджарое тело через бруствер. За ним последовали Мыкола и Денис. А там и Андрей, подтянувшись на руках и тяжело волоча за собой ящик с гранатами, выбрался из окопа. Нервы звенели гитарной струной, отчего-то он казался сейчас себе огромным, неуклюжим и беззащитным, мишенью по которой просто нельзя было не попасть. Против его ожидания, добровольцы не бросились к мусульманским траншеям бегом, а ползли, ящерицами стелясь в высокой траве. Никто заранее не предупредил новичка, о том, что передвигаться придется ползком, видно считая это само собой разумеющимся, и теперь Андрей хрипел загнанной лошадью, отчаянно отталкиваясь бестолково сучащими землю ногами и, будто пловец, загребая траву перед собой, сжимающей цевье автомата рукой. Во второй намертво была зажата рукоять гранатного ящика. Огненные трасы пулеметного огня проносились прямо над головой, заставляя еще ниже пригибаться, вжимаясь лицом в сухую жесткую землю.

Со стороны мусульман по ним не стреляли, толи не заметили их рывка, толи действительно дежурная смена мусликов сбежала от греха подальше, бросив траншею. Такой вариант был бы, конечно, самым лучшим, но сильно надеяться на это не стоило. В общую какофонию стрельбы вплелось рассерженное шипенье, будто гигантская кобра предупреждала о готовности совершить смертоносный бросок, и со стороны мусульман потянулись к роще два дымных следа, тяжело ухнувшие куда-то за сербские траншеи горевшими на концах огненными клубками.

— ПТУРы, — хрипло прокомментировал, обернув к Андрею перемазанное маскировочной краской и пылью лицо, Денис. — Звиздец нашей артиллерии.

И действительно, гулкие выстрелы ЗИСа больше не слышались, и характерные мощные султаны разрывов артиллерийских снарядов перестали вспухать в траншеях мусликов. Вообще, мало-помалу оправившиеся от шока первого огневого налета мусульмане потихоньку начали отвечать огнем на огонь. Завыли над головой мины, обрушиваясь за спиной интервентной группы целой серией взрывов. Отчаянно взлаивали танковые пушки, но чувствовалось, что в слаженный оркестр сербского огня начали все настойчивее вплетаться чужеродные ноты, перебивающие общий ритм разыгрываемой мелодии.

Андрей, полностью потерялся в происходящем вокруг, сосредоточившись лишь на одном — дотащить злополучный ящик. Он уже пробовал перевернуться на бок и тянуть его за собой, отталкиваясь ногами, выбрасывал его вперед, а после подтягивал к нему взмокшее потом разгоряченное тело. Потому намотанную витками колючую проволоку, он заметил лишь в тот момент, когда с размаху сунулся в нее лицом, и тупые ржавые колючки прошлись по его щеке острой болью. Как ни странно это даже помогло, боль вывела его мозг из состояния тупого оцепенения, заставила оглянуться вокруг. Добровольцы рассредоточились у преграды, напряженно переглядываясь и явно ожидая чего-то. До первой мусульманской траншеи отсюда было не больше двадцати метров, чуть правее возвышался сложенный из толстых бревен бункер. Однако ни в нем, ни в траншее никаких признаков присутствия противника Андрею заметить не удалось. Тем не менее, Воронцов, широко размахнувшись, запустил в сторону бункера гранату с нервно-паралитическим газом. Белесое мутное облако вытянулось над траншеями высоким столбом и, задумчиво качнувшись, поплыло в сторону самих же добровольцев.

— Вот блядь! — раздосадовано рявкнул Воронцов, поспешно отползая назад.

И будто подчиняясь прозвучавшему заклинанию, резкий порыв ветра, прибив газ к земле, все же потянул его вдоль траншеи. Из десяти глоток вырвался общий вздох облегчения. И тут же защелкали, прогрызая проход предусмотрительно прихваченные хозяйственным Мыколой клещи. В траншее кто-то гортанно вскрикнул и тут же, подавившись звуком собственного голоса, затих. Газ явно действовал.

— Быстрее, быстрее! — нетерпеливо рычал Воронцов, нить за нитью отгибая взрезанные Мыколой витки колючки.

Вскоре в заграждении образовался довольно приличный проход, и добровольцы, уже не скрываясь, ринулись в него бегом, в считанные секунды преодолев расстояние до переднего края врага. В траншею полетели гранаты, на этот раз уже обычные наступательные. Андрей с разбегу приземлился за бруствером, осколки с визгом резанули воздух над его головой. Справа и слева хлопнули разрывы гранат других добровольцев. Денис, длинной очередью прострочив прямо через амбразуру внутренности мусульманского бункера, зашвырнул туда для верности мощную «феньку». Грохнуло. Укрепленная жердями крыша бункера разлетелась во все стороны деревянными обломками, взбив целое облако щепы и мелких опилок. Осторожно приподняв голову над бруствером и сжимая в руке гранату с вырванным заранее кольцом, Андрей заглянул во вражескую траншею, готовый увидеть прямо перед лицом направленные на себя стволы ее защитников. Сердце отчаянно колотилось, во рту стоял железистый привкус крови. «Только бы успеть бросить гранату, — стучало в мозгу. — Только бы успеть!» Траншея была пуста, лишь метрах в десяти, там, где в общую линию окопов врезался добротный глубокий ход сообщения, виднелась большая лужа крови и обрывки заскорузлых бинтов. Похоже, здесь кого-то все же зацепило, но товарищи успели оттащить тело раненого в тыл. Андрей замер пытаясь сообразить, что же теперь делать с гранатой, кольцо от которой в горячке выбросил неизвестно куда. Выручил Маленький Мук, возникший неизвестно откуда и рявкнувший ему прямо в лицо:

— Мочи гранатами по ходу сообщения, сейчас оттуда бали полезут!

Подавая пример, мелкий доброволец швырнул одну за другой две гранаты, одна из которых влетела за изгиб траншеи в сам ход сообщения и взорвалась там, выкинув во все стороны комья земли, а вторая грохнула рядом на бруствере, чесанув градом мелких осколков. Андрей, ощущая полнейшую нереальность происходящего, запустил свою гранату следом, тоже не попав в траншею, но удостоившись одобрительного хлопка по плечу.

— Молоток, братуха! Вот так и мочи, чтоб ни один пидор сюда не прошел! Вон у тебя их целый ящик!

Перехватив поудобнее автомат, Мук нырнул через бруствер и, пригибаясь, засеменил в сторону мусульманского бункера. Андрей потянулся за следующей гранатой, показалось, что блеснувший на солнце ее металлический корпус весело подмигнул. Следующие минут десять-пятнадцать он безостановочно швырял гранаты по изгибу хода сообщения, даже не видя, есть там кто-нибудь или нет. Потом рядом упали запыхавшийся от быстрого бега Воронцов и еще один незнакомый боец в сербской пилотке с орлом и линялом камуфляже.

— Гранаты еще есть?

— Есть пока, — Андрей покосился в сторону наполовину опустошенного ящика.

— Хорошо. Принимай пополнение. Это Ацо из сербской группы, он тебе поможет. Держи этих уродов, не давай им сюда прорваться. Я сейчас приведу остальных.

— Кого остальных?

В упор не понимающий, что происходит вокруг, Андрей схватил уже наладившегося куда-то бежать командира за рукав. Тот обернул к нему зло ощеренное, неузнаваемо перекошенное лицо.

— Не хотят идти, уроды! Ссат! Муслики поливают из пулеметов, отсекли нас, а эти пидоры застряли там в траншее. Только мы с Ацо прорвались. Остальные так и не вылезли из окопов.

— А как же… — растерянно начал Андрей.

— Херня, ничего не бойся! Сейчас пригоню этих ублюдков. Никуда не денутся. Вы главное мусликов здесь удержите. Еще минут десять хотя бы.

Рядом рванула граната, жарким кулаком взрывной волны ткнув Андрея в грудь, он невольно выпустил командирский рукав, а когда проморгался от запорошившей глаза пыли, Воронцова уже не было рядом. Зато со стороны хода сообщения нестройными пачками ударили выстрелы, и пули противно запели над самым ухом. Серб, не дожидаясь команды, схватил из ящика гранату и ловко зашвырнул ее в траншею. Вопли ярости и боли, долетевшие до них вслед за разрывом, прозвучали в ушах Андрея сладчайшей музыкой. Но, перекрывая их, над окопами в несколько десятков глоток грянул клич: «Аллах Акбар!», и выстрелы зазвучали вновь. Андрей, вжимаясь в бруствер, не глядя кидал одну гранату за другой. С той стороны отвечали тем же. Правда, разрывы пока не причиняли им вреда, ложась достаточно далеко от их позиции. Но нащупать точное расположение добровольцев, для мусульман было лишь делом времени. В какой-то момент любопытство и желание сориентироваться в обстановке все же взяло верх над осторожностью, и Андрей резким рывком приподнял над бруствером голову, тут же стремительно нырнув обратно. Особых результатов осмотр не дал. Мусульман видно не было, да и вообще все вокруг довольно плотно заволокло едким резко пахнущим тротилом дымом. Делать было нечего, и они на пару с сербом продолжали наугад швырять гранаты, пока ящик не показал дно.

Из черного дымного облака возник Воронцов и с ним еще двое добровольцев, Денис и какой-то невысокий плотный парень с наголо бритым черепом. В руках лысый сжимал пулемет. «Где же сербская группа?» — удивленно подумал Андрей, но вслух спросить ничего не успел. Подбежавший Воронцов неожиданно напустился на них.

— Какого хрена вы здесь разлеглись, уроды?! Муслики вот-вот прорвутся в траншею, а вы тут груши околачиваете! Вперед! Ну!

Андрей не очень понял куда это «вперед», но яростно сверкавшие глаза командира и искаженное гневом лицо сделали свое дело, он рванулся куда-то, перевалился через бруствер и вместе с целой лавиной песка съехал в чужую траншею. Как оказалось, приземлившись почти на голову мусульманскому бойцу, в тот момент осторожно вынырнувшему из хода сообщения. Доли секунды, растянувшиеся на года, Андрей смотрел в вылазящие от удивления из орбит глаза мусульманина. Наваждение схлынуло, когда вражеский боец начал поднимать автомат. Андрей, не целясь, ударил вдоль окопа длинной очередью от пояса, корректируя огонь по брызнувшим во все стороны земляным фонтанчикам. Третья или четвертая пуля все же впилась мусульманину в плечо, разворачивая его вокруг оси и отшвыривая назад. А доброволец все жал и жал на спуск, до тех пор, пока расстреляв все патроны, автомат не замолк. Из-за поворота траншеи донеслись угрожающие крики, потом грохнул взрыв гранаты. Сверху в окоп ссыпался серб Ацо, еще в полете послав вторую гранату за изгиб хода сообщения, склонился над Андреем.

— Ранен?

Андрей лишь слабо мотнул головой в ответ, все еще нажимая по инерции на спусковой крючок опустошенного автомата. Серб удовлетворенно кивнул и, подскочив к повороту траншеи, прострочил ход сообщения длинной очередью. А потом все закончилось. Больше не рвались вокруг гранаты, не свистели в бессильной злобе пули. Где-то далеко за спиной продолжали звонко хлопать выстрелы танковых пушек, с воем проносились над головой мины, но в непосредственной близости от двух добровольцев бой будто остановился, разом выдохнувшись. Андрей, подтянувшись на руках, выглянул из траншеи. Никого рядом не оказалось, ни своих, ни мусульман. Видимо, понеся потери, штурмовая группа противника откатилась назад. Воронцов с добровольцами тоже куда-то подевался.

— Ну и что теперь? — риторически спросил серба Андрей.

Тот лишь недоуменно пожал плечами.

— А где ваша группа?

— Шакалы, — зло выдохнул Ацо. — Струсили, побоялись идти в атаку. Ваш командир им грозил, уговаривал, даже пинал их ногами, но они так никуда и не пошли.

— Выходит, здесь кроме нас никого нет? — пораженно спросил его Андрей.

Серб согласно кивнул.

— Но мы вдесятером никак не сможем удержать эту траншею! Какой вдесятером?! Где они эти десять?! Может, уже давно убиты или ранены!

Серб снова кивнул, соглашаясь.

— Бред! Безумие какое-то! Чего ты мне киваешь?! Ты хоть понимаешь, что мы остались вдвоем в чужой траншее и с минуты на минуту здесь будут муслики, а у нас на этот раз даже гранат нет!

— Исто, — важно согласился серб.

— Что «исто»?! Что «исто»?! Чурка нерусская! Валить надо отсюда, пока не зажали! Валить!

Андрей принялся лихорадочно карабкаться из траншеи, цепляясь руками за укрепленный досками бруствер. Он вдруг с необычайной ясностью представил себе, как вот именно сейчас одним броском мусульманская штурмовая группа прорывается к их укрытию и окружает их двоих преданных и брошенных здесь на смерть. Он как наяву увидел злорадно скалящиеся бородатые лица, блеск остро отточенных кинжалов и черные провалы автоматных стволов, и аж взвыл от подступившего комком к горлу ужаса. Зараженный его состоянием серб возился рядом, что-то бормоча на своем языке, похоже проклиная своих трусливых товарищей. Наконец они оказались на бруствере и охваченные паникой в рост рванули бегом к сербским позициям, такой бросок под огнем был, конечно, сродни самоубийству, но оба уже не могли об этом думать, все мысли смыло нарастающей волной смертельного страха. Сотню метров до сербских позиций они преодолели с рекордной скоростью. И как не редко бывает Бог хранил дураков — выстрелы защелкали им вслед лишь на последних шагах, давая понять, что мусульмане все же вернули обратно траншею, из которой час назад были выбиты. С сербских позиций поверх голов добровольцев ударил пулемет, но муслики, не обращая на него внимания, продолжали садить им вслед из всех стволов. Стрельба лишь подхлестнула бегущих, придав им дополнительных сил. Одна из пуль все же царапнула серба в ногу чуть выше колена, но только сыграла роль шпоры, заставив его одним гигантским прыжком преодолеть оставшееся до передового окопа расстояние. Через секунду следом за ним съехал по брустверу и Андрей, сразу попав в по-медвежьи крепкие объятия Дяди Федора.

— А! Жив, курилка! — радостно ревел сибиряк, тиская аспиранта так, что трещали ребра. — А мы уж тебя похоронили! Командир Дениску раненого на себе вытащил. Сказал, кричал вам, чтобы отходили, но вы с мусликами слишком плотно сцепились.

— Да… — едва переведя дыхание, согласился Андрей. — Еле выскочили. Минутой позже и они бы нас не выпустили.

Он ищуще осмотрелся по сторонам и, не обнаружив тех, кого искал, резко развернулся на каблуках и широко зашагал назад по извилистой мелкой траншее. Пули запели над головой, но он даже не подумал пригибаться, после только что пережитого опасность казалась вовсе несущественной. Андрей изрядно удивился бы, если какая-то из завывавших шершнями пуль его сейчас вдруг задела бы. Смертельный страх только что владевший всем его существом улетучился, уступая место звенящей холодной ярости, она будто поднимавшееся на дрожжах тесто распирала его нутро, от ее неистового напора уже трещали готовые в любой момент с треском лопнуть ребра, ей требовался немедленный выход. И он точно знал, на чью голову эта бушующая внутри злоба должна быть вылита.

Сербских добровольцев Андрей нашел в траншее основной линии, они что-то оживленно обсуждали, но при его появлении разом замолчали, виновато опуская взгляды, расступаясь чтобы дать ему дорогу. Аспиранту особенно бросилась в глаза их чистая не перемазанная пылью и грязью, как его собственная, форма, гладкие не разодранные проволокой, не посеченные отколотой пулями острой каменной крошкой лица… Отчего-то этот контраст вызвал просто сумасшедший прилив безотчетной ненависти, полностью затопившей мозг. Он уже не думал о последствиях, не искал правых и виноватых, не соразмерял сил… Он просто сжал кулак и с размаху ударил в ближайшее лицо, угодливо растягивающее губы, прячущее бегающие глаза. Ударил изо всех сил, так что кровь брызнула из-под занывших болью костяшек, а сам серб, закрывшись ладонями, согнулся. Больше не глядя на него, Андрей подскочил к следующему и залепил ему оглушительную плюху, хрипя что-то страшное и матерное, сам не слыша своего голоса за гудением пульсирующей в висках крови, сдернул автоматный предохранитель и полоснул короткой очередью под ноги, рванувшимся было к нему четникам. Те с похвальной резвостью отскочили назад, стараясь укрыться за спинами друг друга и не помышляя больше о том, чтобы скрутить спятившего добровольца.

— Всех положу, суки! Бросили, бляди! — в голос выл аспирант, выплескивая ярость и боль, страх и ненависть, понимая уже, что перегорел, что уже никого не убьет, как хотел в начале, что в душе вместо бушевавшего только что огня остается лишь черная пустота.

Понимал, но все равно не мог еще остановиться, и все тянулся автоматным стволом к бледным, пятившимся от него по траншее сербам. До тех пор, пока протолкавшись откуда-то из задних рядов, навстречу ему не шагнула легкая девичья фигурка в линялом вытертом камуфляже. Стянутые в косичку на затылке светлые волосы практически не видны были из-под черного берета, а вот глубокие серые глаза смотрели все так же внимательно и чуть иронично.

— Ты? — он поперхнулся очередным матерным воплем.

— Я, — просто ответила Милица, подошла к нему, отвела в сторону нацеленный ей в грудь автоматный ствол и, с небрежным изяществом взяв совершенно обалдевшего аспиранта под руку, тихо шепнула ему на ухо: — Пойдем отсюда. Они того не стоят. Пойдем.

И схлынуло, будто рукой сняло наваждение, ему даже стало немного стыдно за устроенный здесь концерт. Поэтому когда Милица твердо и уверенно потянула его за собой, он и не подумал сопротивляться, покорно двинувшись за ней следом. Четники, что-то бурча в спину, поспешно расступались перед ними, уступая дорогу. Девушка с истинно королевским достоинством не обратила на их многозначительные перешептывания никакого внимания, шла, высоко подняв голову и крепко прижимаясь к плечу Андрея, будто и не было сказано тех резких несправедливых слов во дворе усадьбы, и между ними не пробежала черная кошка горя и непонимания. А у Андрея от близости ее тела, от запаха вербены, от лучащихся серых глаз просто кругом шла голова и сейчас ему не надо было иного счастья, как только идти с нею рядом, дальше за горизонт, до самой звездной бесконечности.

Джокер-три. Владимир Гайворонский. Дракула

Лицо нещадно опалило жаром, огненная стена, выросшая на пути, не давала различить, что же там впереди, что ждет за ревущим пламенем. Влад невольно отшатнулся назад, тело, подстегнутое властной командой инстинкта самосохранения не дожидаясь приказов мозга, уже стремилось оказаться как можно дальше от разбушевавшейся огненной стихии. Но это была лишь секундная слабость. Следовало любой ценой пробиваться вперед. Он поискал глазами какой-нибудь обходной путь. Тщетно. Кирпичные полуобвалившиеся стены зажимали его в узкий коридор в конце которого полыхал, переливаясь оранжевым светом, исходя клубами едкого насыщенного резким химическим запахом дыма, огненный поток. Возвращаться назад было нельзя. Влад с надеждой оглянулся на стены и лишь протяжно вздохнул, абсолютно гладкая кирпичная поверхность не давала никаких шансов. Значит только вперед, туда, через огонь.

Плотнее натянув на голову сползший на затылок капюшон комбинезона, прикрыв руками лицо, Влад метнулся вперед. Тело обожгло жаром, даже сквозь плотную ткань комбеза он ощутил тысячи острых иголок впившихся в кожу, наливавшихся невыносимой болью, достававших кажется до самого сердца, простреливавших его насквозь. Из перехваченного спазмом горла вырвался отчаянный рев, пришпоренные болью, до предела накаченные адреналином, невероятно взбухшие от притока крови мышцы швырнули его вперед. «Только не поскользнуться, не упасть, не выронить оружие…», — навязчиво стучали в голове прыгающие разорванные мысли. Он даже не понял, когда все закончилось. Накалившаяся одежда не дала почувствовать, что горящий участок уже пройден, и он продолжал все так же бежать, согнувшись в три погибели, закрывая лицо рукавом, прижимая к груди автомат. Продолжал бежать до тех пор, пока не получил жестокий удар ногой под дых, мгновенно выбивший воздух из натруженных легких.

В голове будто взорвалась бомба, на какие-то мгновения Влад просто выпал из окружающего мира и блаженно поплыл в холодной пронизанной яркими звездами черноте полного забытья. Жаль, что продолжалось это не долго. Возвращение обратно оказалось безрадостным, он открыл глаза именно в тот момент, когда ему на лицо с приличной скоростью опускалась подкованная подошва десантного ботинка. Влад даже не успел еще сообразить, что происходит, тренированное тело сработало само, абсолютно без его участия. Резкий рывок головы в сторону, и ботинок врага тяжело приземлился рядом. Конкретно так шлепнул о землю, вовсе без дураков, не увернись он вовремя, точно не обошлось бы без переломов. За что же ты меня, гад, так не любишь-то? Влад с непередаваемым чувством внутреннего удовольствия врезал, противнику под колени, прямо по связкам, если хорошо попасть и правильно подобрать угол, можно надолго обездвижить нападающего. В этот раз все вышло как надо. Тяжелое тело, матерно всхлипнув, осело на подломившуюся ногу. Впрочем, сам Влад засек это лишь краем глаза, к этому времени, он, уже откатившись в сторону и пружинисто развернувшись, поднимался на колени. Справа возник еще один, ловкая поджарая фигура, затянутая в черный комбинезон, очень быстро перемещается, размазываясь в воздухе от скорости, глаз еле успел уловить смертоносное движение. Опять с размаху летящий прямо в лицо ботинок. Без дешевых изысков, тупо и просто, по-футбольному, влет по чуть приподнявшемуся с земли мячу-голове… Влет получается сильно и больно, уж Владу ли не знать, несколько лет золотого детства отданы местному футбольному клубу. Когда-то маленький Влад подавал весьма значительные надежды на спортивную карьеру. Не вышло… Потому что дурак! Сейчас бы бегал себе по полю за мячиком, а не изображал его своей башкой. Вот ведь занесло дурня! В привычно растянувшемся времени удар теряет всю свою стремительность, становится вязким, медленным, жаль только, что собственное тело тоже подчиняется командам бешено просчитывающего варианты спасения мозга с той же вялой неторопливостью. Не успеть! Ничего не успеть: ни увернуться, уйдя с линии атаки, ни даже просто закрыться руками, подставляя под удар предплечья. Слишком поздно заметил угрозу, слишком беспечно попытался встать, не разорвав достаточно дистанцию с нападающими. Можно лишь чуть-чуть ослабить контакт, откинуться всем телом, складывая вектора движений, превращая пинок из встречного в настигающий. Не велика разница, но все же… Корпус отчаянно медленно идет назад, прогибаясь в пояснице… Четко, как на цифровом снимке видна подошва летящего в лицо ботинка, можно даже сосчитать золотистые шляпки гвоздей, которыми она подбита. Вот сейчас жесткая прессованная резина коснется его, круша на своем пути кости и разрывая кожу…

Время опять обретает свою привычную резвость. Удар! Каблук ботинка врубается в прижатый к груди подбородок, рифленый протектор от души проезжается по лицу. Есть! Теперь чтобы приложиться еще раз, ему надо будет преодолеть инерцию и вернуть ударную ногу на землю, делая ее опорной. Это время… Немного, десятые доли секунды, но его хватит… Распрямившись сжатой пружиной, выстреливая все тело будто пушечный снаряд, Влад головой врезается противнику в напряженный живот. Тот, охнув, обвисает, пытается зацепиться за ворот комбеза, царапает скрюченными пальцами спину. Влад с усилием отбрасывает врага в сторону, без всяких изысков, просто отпихивая, и не глядя, наступает ногой куда-то в район его горла, сдавленный полувсхлип, полувздох свидетельствует о том, что попал нормально, туда, куда следовало. Из разбитых губ обильно течет кровь, правый глаз стремительно заплывает, а все вокруг видится в мутно-багровом тумане. Ерунда! Зато теперь он на ногах, это уже дорогого стоит.

Из колышашегося перед лицом непроницаемой завесой марева возникают еще двое, оба в черных вражеских комбинезонах, оба уже видели его в бою и потому не спешат, уже по четким экономным движениям в фигурах читается отточенная пластика мастеров рукопашного боя. Опытны. Опасны. Расходятся далеко в стороны чтобы не мешать друг другу, чтобы не оставить ему шансов прикрыться телом одного от атаки другого. Хитрые. Но сейчас это ничего не значит. Он должен нейтрализовать обоих, других вариантов не предусмотрено. Это также как с огнем, дороги назад и в обход нет. Поэтому он должен пройти сквозь них, также как прошел сквозь пламя. Чего бы это ни стоило. Тот, что заходит справа заметно подволакивает ногу. А, старый знакомый! Выходит, это ты меня встретил первым. Извини, старик, сразу не добил, не получалось по ситуации, но я сейчас исправлюсь, будь уверен. Ого! У второго нож. Случайно засек мелькнувшее из-за рукава зачерненное лезвие. Никаких дешевых фокусов, игр с клинком, перебросов из руки в руку и перемен хватов. Профессионал. Нож, это преимущество. А преимущество от противника следует скрывать до последнего, до тех пор, пока не получится нанести решающий удар. Вот он и скрывает, лезвие лишь краешком высунулось прикрытое широким рукавом комбеза. Ладно, сути дела открывшееся обстоятельство не меняет, придется быть внимательнее и осторожнее, но и только.

Чуть отдышавшись, Влад приготовился к броску. В бою с несколькими противниками важнее всего скорость. Если сейчас позволить им перехватить инициативу, навязать свой рисунок схватки, то они его просто затопчут. Нет, шалите, ребятишки! Я собираюсь бить, а вовсе не отбиваться! Нет такого понятия, как численное превосходство противника, есть только недостаток скорости и неумение маневрировать. Так, кажется, говаривал товарищ Суворов, легко громивший вдесятеро превосходящих его по численности турок. Или не Суворов, а еще какой-то военный теоретик? Да, пожалуй, для Александра Васильевича мысль выражена слишком витиевато, он умел говорить более лапидарно, коротко и хлестко, как выстрел в упор… Черт, что за бред в голову лезет?!

Влад сделал короткий приставной шажок в сторону того, что прихрамывал. Хромой отреагировал моментально, сразу видно, понимает, как легко, набрав разгон с такого подшага можно сократить дистанцию до минимума, обрушив на врага сокрушительные удары локтей, коленей и головы, самого страшного оружия ближнего боя. На это Влад и рассчитывал. Дернувшийся назад хромой, на несколько секунд утратил контроль за общей ситуацией, готовясь встретить атаку. Влад же стремглав метнулся навстречу тому, что с ножом. Мозг успел запечатлеть лишь льдистый блеск холодных голубых глаз и выставленное вперед в оборонительной стойке лезвие ножа, чутко следящее остро-заточенной кромкой за каждым его движением. Дальше все произошло быстро и предсказуемо: обманный выпад, короткий финт и стремительный настоящий удар в грудь. Времени на то чтобы попытаться каким-то образом его отбить, просто не было. «Если ты ставишь блок, ты теряешь время и инициативу, забудьте про блоки, они для спортсменов, вы должны работать только на опережение. Бить сквозь удар!» Хриплый бас инструктора, кажется, звучит в голове все то время, пока немыслимо невозможно для обычного человека извернувшийся корпус уходит с линии атаки, в глазах противника вспыхнувшее было торжество, сменяется растерянностью и недоумением, он проваливается вперед вслед за не встретившей на пути сопротивления плоти рукой. Нож со свистом распарывает воздух где-то у самого уха, левая рука для страховки ложиться на предплечье атакующего внакладку, в то время как правая аккуратно, почти нежно обнимает врага за шею и в такт с его собственной инерцией тянет вперед. Прямо на встречное движение откинутой назад до отказа и тут же стремительно брошенной вперед головы. Лоб с размаху впивается противнику в носогубный треугольник, с хрустом сворачивая нос, плюща и разрывая губы. Не давая врагу опомниться, Влад вдобавок несколько раз насдил его на колено, и отбросив от себя еле стоящее на ногах, утробно мычащее пошатывающееся тело влепил последний, аккордный апперкот в подбородок. Противник мешком рухнул ему под ноги. Все! Этот больше неопасен. Влад развернулся, готовый встретить атаку хромого, за понадобившиеся на его напарника несколько секунд тот должен был успеть добежать до места действия, и замер в недоумении. Последний оставшийся на ногах черный комбез просто сидел на земле и, неторопливо копошился в кармане, пытаясь извлечь сигарету из мятой пачки, пальцы его заметно дрожали.

— Все, Гайворонский, на сегодня достаточно, а то ты мне всех бойцов перекалечишь, — лениво произнес скучающий голос. — Будем считать, упражнение выполнено на «удовлетворительно».

— Чего это на «удовлетворительно»… — обижено протянул Влад, с наслаждением опускаясь на такую мягкую, манящую землю.

— Того это! — построжал голос. — Восемь лишних секунд по общему времени. Раз! Выход из горящего напалма с закрытым лицом и, в результате, неожиданное попадание в засаду. Два! Нейтрализация противников в рукопашной отнюдь не максимально эффективная из возможных вариантов. Это три! Достаточно? Или разобрать подробнее?

— Достаточно… Тройка тоже госоценка… — устало махнул рукой Влад. — Я в отличники не стремлюсь…

— Ну и зря, Гайворонский, зря, — говоривший, наконец, вышел из-за спины Влада и присел перед ним на корточки. — Родину на тройку защищать нельзя… Можно на тройку рулить финансами, строить дома, лечить зубы и пробивать унитазы. А вот Родину защищать нельзя. Потому как если встретится тебе троечнику соседский отличник, то строить больше ничего не понадобится и лечить будет некого… Понятно тебе, сирота казанская?

— Понятно… — буркнул Влад, стараясь не поднимать глаза выше трущейся о ботинок травы.

— А раз понятно, то считай, что в этот раз зачета ты не получил. Будешь пересдавать. Вопросы?

— Как пересдавать?! — вскинулся Влад. — Сами же сказали «удовлетворительно»!

Сидящий перед ним человек в черном комбезе, точно таком же, как на нападавших, довольно расплылся в улыбке и пригладил широкой пятерней седеющий ежик волос.

— Вот так и будешь пересдавать, до тех пор, пока не сделаешь все без ошибок. Надо будет, повторишь еще десять раз, а то и двадцать…

— Нет уж, увольте, Сергей Николаевич… Тогда как-нибудь без меня, — прошмакал распухшими губами подошедший к ним черный комбез, тот, что нападал на Влада с ножом. — Он же мне всех парней искалечил…

— А кто же тебе доктор, Семенов? Я что ли виноват, что вы такие лохи! — всплеснул руками Сергей Николаевич в искреннем негодовании. — А еще спецназ! Ишь, название-то себе выдумали: отряд специальных операций «Град»! Прямо, как большие. А потом приходит всего один, запыханный, полукаличный пацан и делает вас троих, как девочек!

Семенов, обиженно шмыгнув разбитым носом, отошел в сторону, туда, где двое его товарищей угрюмо курили, ощупывая полученные «раны» и бросая вовсе не дружелюбные взгляды на Влада.

— Зря вы с ними так, Сергей Николаевич, — примирительно улыбнулся Гайворонский. — Они действительно старались, как могли…

— Это ты прав, — добродушно улыбнулся седой. — Они-то старались, а вот как действовал ты, мне совсем не понравилось. Такое впечатление, что полоса оказалась для тебя не достаточно реалистичной, что ли… Ты даже с ними работал с оглядкой, как бы кого серьезно не помять… Даже не знаю, что сказать… Похоже чего-то мы с инструкторами не додумали… Не проникся ты выполнением задачи, все время вел себя так, будто в спортивных состязаниях участвуешь…

— А как я себя должен был вести?! — раздраженно бросил Влад. — Или вы не понимаете, что если бы я хоть на мгновение поверил, что эти трое настоящие враги, то вполне мог оставить здесь три трупа! Мне так было бы даже легче. Вы же профессионал, должны понимать, насколько легче человека убить, чем нейтрализовать.

— Тише, мальчик, тише… — в голосе Сергея Николаевич прорезались резкие металлические нотки. — Не забывайся. Не надо мне тут играть спектакль одного актера, про оскорбленного в лучших чувствах и неконтролирующего себя после повышенной дозы адреналина бойца. Я-то прекрасно знаю, что сейчас ты уже в норме и можешь абсолютно здраво рассуждать. Как-никак результаты твоих тестов на эмоциональную устойчивость приходили именно ко мне. Или ты хочешь показать, что с тех пор что-то серьезно изменилось?

Влад, молча опустил голову, действительно глупо было пытаться что-то изображать в присутствии постоянного куратора и наставника, который знает его, пожалуй, даже лучше чем он сам себя.

— Так-то лучше, — верно понял его жест Сергей Николаевич. — А этих дуболомов ты пожалел абсолютно напрасно. Они по сравнению с тобой не имеют вовсе никакой ценности. Ты очень дорогостоящий проект, если еще этого не понял. На твою подготовку затрачены такие деньги, что ты должен стоить как минимум столько же, сколько десантный батальон. Да-да, не надо тут улыбаться! Ты обходишься казне ничуть не дешевле. Поэтому даже если бы ты убил всех троих, никто не был бы в претензии, просто несчастный случай, производственные потери. А ты со своим благородством и человеколюбием просто завалил зачет. Каким образом прикажешь натаскивать тебя на кровь? Ведь и в реальной ситуации ты потом поведешь себя так же, как сейчас. Ты же сам понимаешь, думать в реальном бою некогда, тело просто автоматически делает то, чему обучено… И что сделаешь ты, привыкший жалеть противника?

— Это, конечно, не значит, что ты теперь должен перебить мне всех инструкторов и спарринг-партнеров, — тут же поправился куратор, уловив в глазах подопечного нездоровый блеск. — Но! Повторяю еще раз: эффективность, эффективность и еще раз эффективность! А теперь, нечего тут рассиживаться! Подъем и бегом в медпункт, пусть тебе приведут в порядок лицо, а то смотреть страшно. Как раз до следующего часа занятий успеешь. Что там, кстати, по расписанию?

— Методы и способы тайного проникновения в помещения.

— Вот и хорошо, вот и славно… Заодно и передохнешь, насколько я помню эту дисциплину, там физических нагрузок не предвидится…

— Так точно! — браво отрапортовал Влад, вытягиваясь в струнку, чем вызвал на лице куратора брезгливую гримасу.

— Не юродствуй! Изображать тупых солдафонов пристало вон тем обмылкам, отчего-то считающим себя супербойцами, — он коротко кивнул в сторону черных комбезов. — А ты совершенно другой материал, тебе нужно быть, а не казаться, так что оставь свои армейские фортели для баранов с большими звездами. Может когда-нибудь и пригодятся, хотя не думаю…

Ольга открыла дверь сразу, будто специально караулила на пороге, ожидая его возвращения. В последнее время она часто так делала, демонстрируя максимум внимания и любви к мужу, стараясь изо всех сил окружить его теплом и заботой. Страшно подумать, какую все-таки власть имеют над людьми деньги, как они способны в одночасье изменить человека. Еще совсем недавно ему пришлось бы несколько раз требовательно трезвонить у двери, а когда она наконец распахнулась, Влад наткнулся бы на брошенный в упор презрительный взгляд расхристанной женщины в застиранном домашнем халате с топорщащимися бигудями на голове и перемазанным очередной косметической маской лицом. Ни поцелуя, ни объятий, лишь брошенное сквозь зубы, ставшее традиционным: «Привет, неудачник! Опять без денег?» И не дожидаясь ответа грузные шлепки босых ног по коридору в комнату. Чего его ждать ответа-то? И так все понятно… Откуда деньги у мужа офицера? Еще неизвестно каким чудом удалось получить служебную квартиру практически в центре города, да регулярно выплачиваемое, несмотря на начавшиеся повсеместно задержки, жалование, бывшее раза в три побольше денежного довольствия обычного пехотного капитана.

Впрочем, об этом Ольга не задумывалась, она с детства не привыкла оглядываться на тех, кто стоял ниже по социальной лестнице. Первая красавица школы, постоянная победительница институтских конкурсов красоты, она шла по жизни легко, никогда не зная нужды ни в чем. Еще бы, вокруг всегда крутилось достаточно похотливо истекавших слюной особей мужского пола, готовых выполнить любую ее прихоть и оплатить любые причуды. Так было всегда, и казалось подобное положение дел продлиться вечно. Возможно, так бы оно и получилось, если бы не замужество. Новый кавалер был просто блистателен. Умен, загадочен и щедр. Пару раз красовался в новеньком с иголочки офицерском мундире. А волна спокойной силы и уверенности исходившей от него, просто притягивала женщин. Они были очень красивой парой и подходили друг другу просто идеально. До тех пор пока не закончился медовый месяц, и не началась настоящая взрослая жизнь. Только тогда Ольга с содроганием обнаружила, что, оказывается, существует огромное количество вовсе не приятной домашней работы, а красавец муж целыми днями пропадает где-то за неприступным забором окружающим режимную воинскую часть, появляясь дома лишь под вечер при этом вымотанным до последнего предела. Но это еще можно было бы как-то переносить, если бы не возникшие вдруг денежные затруднения. Выяснилось, что вести прежний образ жизни порхая по ресторанам и дискотекам слишком накладно и приходится выбирать: либо есть, либо блистать в обществе… А когда она наконец собравшись с духом прямо заявила мужу, что он не может ее обеспечивать, что ей нужны новые наряды, не хуже, чем у подружек, украшения, которые не стыдно одеть отправляясь на концерт, или в театр, тот вместо того, чтобы проникнуться всей глубиной своего падения и срочно броситься на поиски дополнительных источников финансирования, лишь презрительно хмыкнул и предложил подыскать ей работу. Это было словно пощечина. Так Ольгу в жизни не оскорбляли. Ведь она была нежным эфирным созданием, созданным для любви и наслаждений, а работают пусть ломовые лошади. Любой мужчина должен понять, что если уж ему достался этот дивный цветок, то он должен заботиться о нем, беречь и хранить… А не предлагать самостоятельно зарабатывать деньги… Ведь после такого их и тратить-то не захочется!

Возмущенная до глубины души Ольга объявила мужу тотальный бойкот. Ни о каких постельных утехах теперь в принципе не могло идти речи, стирка, готовка и уборка тоже были вычеркнуты из списка домашних дел. «Я тебе не домработница! — заявляла она ледяным тоном, наливая глаза слезами. — Ты взрослый мужчина, обслуживай себя сам. А у меня на это совершенно нет времени. Раз уж ты не можешь дать мне достаточно денег на косметический салон, мне приходится самой ухаживать за своим телом. А это отбирает все мои силы. Или ты хочешь, чтобы я раньше срока превратилась в никому не интересную старуху?!» По темнеющим злобой глазам мужа она как в раскрытой книге читала, что он вовсе не против такого варианта, и обижалась на него еще больше, оплакивая свою загубленную молодость, отданную человеку вовсе не способному ценить доставшееся ему сокровище.

Влад терпел несколько месяцев, день ото дня мрачнея и становясь все более раздражительным. Дело дошло до того, что после очередных тестов, наблюдавший за ним психолог доложил куратору, что эмоциональное состояние его подопечного далеко от идеала и пора бы задуматься над приведением Гайворонского в нормальное рабочее состояние, не то не ровен час, может наступить нервный срыв, который невесть чем кончится. Обеспокоенный Сергей Николаевич вызвал Влада на откровенный разговор, и умело подбрасывая зондирующие вопросы, определили причину беспокойства подчиненного, которая его, надо сказать, весьма позабавила. В голове матерого волка, прошедшего множество спецопераций в разных регионах мира никак не могло уместиться понимание того, что какая-то пустая, вздорная бабенка может настолько запудрить мозги его суперагенту, чтобы всполошился даже всегда флегматичный, никогда не спешащий с выводами и опасениями психолог. Однако следовало немедленно что-то предпринять. Подставлять под удар подготовку профессионального разведчика-ликвидатора из-за непомерных амбиций этой раскрашенной куклы Сергей Николаевич вовсе не желал, более того просто не имел на это права. Посидев часок все с тем же психологом, и составив общими усилиями модель поведения долженствующую произвести наибольшее впечатление, Сергей Николаевич прибыл на квартиру подчиненного с официальным визитом, с ходу шокировав его прекрасную половину безупречно сидящим костюмом от «Brioni» и запахом дорогого французского парфюма. Вдохновенно навешав лапши женщине по поводу каких-то мифических зарубежных представительств Министерства Обороны в коих в скором времени будет работать ее муж, сверкнув безупречно стильной печаткой с черным камнем и показав всем своим видом, что человек, работающий с ним в одной организации ни в коем разе не может считаться пропащим и обязательно достигнет высот материального благополучия, если будет продолжать добросовестно делать карьеру Сергей Николаевич после часовой беседы под дорогой коньяк и натуральное кофе убыл восвояси с чувством выполненного долга. Попутно сообщив Владу, что выбил из специального командирского фонда для него весьма приличную премию с целью закрепления произведенного эффекта. Действительно все получилось так, как рассчитывал мудрый куратор. Ослепленная нарисованными перспективами, умасленная внеплановыми деньгами Ольга пару месяцев вела себя вполне прилично, с удовольствием играя роль примерной жены, заботящейся о шагающем семимильными шагами по карьерной лестнице муже. Психолог был доволен результатами тестов, душевное состояние подопечного больше не вызывало опасений, и Сергей Николаевич с чувством выполненного долга поздравил себя с пусть простенькой, но блестяще проведенной оперативной комбинацией.

Мог ли он тогда предположить, что сделанное внушение подействует лишь на короткое время, и вскоре понявшая, что ее одурачили, Ольга примется изводить мужа с удвоенной энергией. А тот все же найдет выход из положения, будучи обучен полагаться только на себя и добывать все необходимое в условиях полного отрыва от баз снабжения и нелегального положения в чужой стране. Буйным цветом распустившаяся в начале девяностых годов в России вседозволенность, втоптанные в грязь понятия о добре и зле, раздавленные духовные и моральные ценности всячески поспособствуют капитану Гайворонскому в принятии «верного» решения. Он услышит и правильно оценит выкинутый в массы лозунг: «Обогащайтесь!» и даже вторую его часть, произнесенную шепотом и не для всех: «Любым путем!». Ведь деньги в то шальное время лежали буквально под ногами, элементарно делались прямо из воздуха, и человек не боящийся откусить свой кусок при дележке огромного пирога под названием Россия имел неплохие шансы на успех. Примерно пятьдесят на пятьдесят… Примерно половина искателей лучшей доли удобряли своими костями непаханую до того ниву частного российского предпринимательства, причем отнюдь не в фигуральном смысле этого слова, остальных ждал успех и все сопутствующие ему атрибуты. Деньги, всеобщее поклонение, удовлетворение всех и любых желаний…

Влад начал с того, что, пользуясь еще не полностью утерянным авторитетом корочек первого главного управления КГБ СССР, проник в базу данных местного отделения милиции, якобы для ознакомления с криминогенной ситуацией в районе перед визитом мифических зарубежных гостей. Первое главное управление к тому времени уже приказало долго жить, передав свои функции молодому монстру под названием служба внешней разведки. Но в вихрях демократической свистопляски случались еще и не такие коллизии, как возникновение из небытия сотрудников разгромленной и опороченной спецслужбы, потому ссориться с симпатичным молодым человеком в неброском сером костюме из-за такой ерунды, как информация по многочисленным преступным группам затерроризировавшим с приходом долгожданной свободы город, милиционеры просто не стали. Проверять ведомственную принадлежность визитера телефонными звонками старшим братьям, чего больше всего опасался Влад, они тоже посчитали лишним. Было элементарно лень, за такую нищенскую зарплату пусть министр МВД бдительность проявляет, а нам столько не платят! Основную часть милицейского архива удалось довольно просто скопировать, чтобы на досуге в домашних условиях изучить поподробнее.

Работа с этими документами привела совершенно неподготовленного к подобной информации Гайворонского просто в ужас. В городе творилось нечто жуткое. Создавалось впечатление, что началась самая настоящая тотальная война всех против всех, что самую благополучную и светлую державу мира в одночасье отбросили в темное и мрачное средневековье, где действует лишь один закон — закон волчьей стаи. Жителей города убивали и грабили средь белого дня прямо в их квартирах, насиловали в подъездах, похищали с целью выкупа, избивали просто ради удовольствия, а выйти на улицу ночью, для романтической прогулки под луной, мог отважиться лишь клинический идиот или самоубийца. Малочисленная и опустившаяся милиция явно не справлялась со своей основной функцией — обеспечением порядка и защиты граждан. Зато ее роль с успехом выполняли бритые молодчики из повылазивших на свет, будто грибы после дождя, многочисленных преступных группировок. Они уже в открытую делили город на собственные вотчины, в которых чувствовали себя полноправными хозяевами, откровенно плюя и на закон, и на государственную власть. Немощные же правоохранительные органы предпочитали не замечать распоясавшихся бандитов, понимая, что на стороне тех сила денег и мощь огнестрельного оружия, которое, не задумываясь пускается в ход, тогда, когда не могут помочь деньги. У милиции денег не было, а каждый случай применения табельного оружия неизбежно приводил к долгому и нудному разбирательству, вполне могущему закончиться спецзоной в Нижнем Тагиле. Ну и стоит ли связываться?

Только теперь осознав все происшедшие в стране перемены Гайворонский понял, что карьера нелегала-ликвидатора к которой его готовили находится под угрозой, и то, что уже сейчас государство держит своих цепных псов впроголодь заставляет наиболее сообразительных из них серьезно задуматься о собственной нужности такому государству. Действительно — были бы нужны, так, небось, кормили бы и ухаживали. А так получается и выгнать жалко, и не знают, куда приспособить, а соответственно и кормить не торопятся. Еще бы, кому нужен профессиональный убийца зарубежных политических деятелей в стране, у которой и внешних врагов-то теперь нет. Ни одного вероятного противника в мире не осталось. Одни невероятные друзья, куда ни плюнь. Поневоле задумаешься. А поскольку капитан Гайворонский, как это и было отмечено в его личном деле, обладал гибким и изворотливым умом, позволяющим в кратчайшие сроки адаптироваться в быстроменяющейся обстановке, то он не стал, подобно тысячам своих коллег в погонах, ожидать пока властей придержащие опомнятся, а принялся активно устраивать свою жизнь в новых условиях.

Полученные у ментов данные очень помогли, все же, несмотря на всеобщий развал, мощнейшая агентурная сеть милицейских осведомителей, созданная в Советском Союзе, не могла рухнуть в одночасье и пока еще функционировала исправно, поставляя оперативникам неоценимые сведения об устройстве теневого мира и приводящих его в действие тайных пружинах. План Гайворонского был прост: внедриться в успешную организованную группу, желательно состоящую не из матерых уголовников, живущих слишком сложными понятиями, а из новомодных спортсменов, добиться в ней лидирующего положения, подчинить себе и, опираясь на стволы и мускулы быков, а также на изворотливость собственного ума и возможности, предоставляемые статусом офицера спецслужбы, совершить одним ударом преступление века, взяв солидный куш. А уж имея стартовый капитал, можно было совершенно по-новому строить собственную жизнь, благо возможностей для того, чтобы приумножить уже имеющиеся деньги дикая экономика Эрэфии предоставляла просто немеряно. Все-таки он был очень наивен, недоучившийся шпион-ликвидатор Влад Гайворонский… Справедливости ради стоит упомянуть и о том, что и лет-то ему на тот момент было не много, не выветрились еще из головы юношеские бредни о собственной везучести, природной исключительности и записанном в неведомой книге судеб не таком, как у серых, замученных буднями соотечественников, особом предназначении.

Поначалу все складывалось как нельзя лучше. Подобрать следовало какое-нибудь ну очень доходное дело, которое бы обеспечило его в одночасье большими деньгами. Что-нибудь типа ограбления крупного банка… Правда по зрелому размышлению варианты с банками и налетами на инкассаторские машины пришлось отбросить, как слишком трудоемкие и небезопасные. Для гарантированного успеха здесь требовались хорошо обученные и дисциплинированные боевики, на порядок круче обычной бандитской пехоты, имевшейся в городе. Взять таких было не от куда, да и кинуть их потом при дележе добычи представлялось делом весьма проблематичным. Так что, как ни жаль, пришлось переключиться на более простые варианты. Где еще бывают деньги, кроме банков? Ну или не деньги, а достаточное количество ценностей легко в них обращаемых. Правильно! В ювелирных магазинах. Вот тут уже таких заморочек с жесткими требованиями к будущим подельникам нет.

Нужны были не слишком умные, как можно более жадные и достаточно наивные соратники, пушечное мясо, которым можно не задумываясь пожертвовать. Подходящую для своих целей команду он подобрал легко, определяющим при выборе стало непрочное положение заинтересовавших его бандитов, нуждающихся в помощи и опоре. Группа состояла из пяти уроженцев Азербайджана приехавших в город в поисках лучшей доли и спасения от принудительной мобилизации в воюющую национальную армию. Ни серьезных знакомств в правоохранительных органах, ни влиятельных родственников, ни солидных капиталов, могущих обеспечить адвокатов и нужное решение судей за азербайджанцами не стояло. Зато у них было яростное желание хорошо жить, сладко кушать, ездить на красивых машинах и вволю драть продажных русских телок. Ради исполнения этой мечты они готовы были на все, и даже сумели взять под крышу несколько коммерческих ларьков в центральном районе, до полусмерти запугав продавцов и хозяев колоритной восточной внешностью, дикими угрозами и блеском выкидных ножей. Однако на что-то более крупное их уже не хватало, а ларьки не могли удовлетворить их взлетевшие до небес от созерцания цивилизованной жизни потребности. Бригада явно была в глубоком кризисе и только и ждала нового лидера, который указал бы прямой путь к вожделенному богатству. Пока же рулил молодыми бандитами некий Рашид, выдававший себя за иранца, хотя был чистокровным азербайджанцем, уроженцем небольшого горного села. Да и звали его, как выяснил из милицейских архивов Влад, вовсе не Рашидом, а Муратом. Удивлялся этому факту Гайворонский впрочем, недолго, вспомнив слышанный на одной из лекций рассказ, о том, что в мусульманских республиках бывшего Союза до сих пор изрядно почитают чистокровных персов и быть иранцем или числить такового в роду, чрезвычайно почетно. Сразу же поднимаешься на ступень выше в той незримой, но жесткой табели о рангах, что сопровождает восточного мужчину на протяжении всей его жизни. Так что ларчик открывался просто. Не уверенный в стабильности своего влияния на собственных головорезов, липовый Рашид, решил подстраховаться всеми возможными способами, в том числе придумав себе престижную с их точки зрения биографию. Ход в принципе не новый, но неизменно эффективный, в отношении легковерных жителей горных селений.

Влад тщательно готовился к первому появлению перед своими грядущими соратниками, которые, сами о том не подозревая, должны были проложить ему дорогу к сверкающим высотам материального благополучия. Он наизусть изучил все имевшиеся о них в милицейских архивах сведения, путем скрытого наблюдения за подкрышными торговыми точками заполучил довольно качественные фотографии всех пятерых, даже специально пару раз пообедал в дешевой шашлычной, где любили проводить свободное время азербайджанцы, осторожно послушал их разговоры, присмотрелся к выражению лиц, повадкам и привычкам. Выводы из этих исследований получались самые радужные. Бригада состояла из типичных наивных и простоватых деревенских парней, принявших на веру рассказы «бывалых» соотечественников и приехавших в город искать лучшей жизни. Они были просты и незамысловаты по своей сути, смелы, от полного отсутствия умения заранее предвидеть и распознавать грозящую опасность, романтично наивны и пока не развращены и не испорчены влиянием настоящих, матерых уголовников. Одним словом азербайджанцы представляли собой просто пластилин, из которого умелый скульптор при наличии времени и желания мог вылепить все что угодно. Такие помощники Гайворонскому и требовались для осуществления его далеко идущих планов.

Намеченный срок знакомства приближался, и чем ближе подступала заранее обведенная черным фломастером в настенном календаре дата, тем тяжелее становилось у Влада на душе. Оказалось, что планировать операцию по взятию под контроль преступной группировки, растравляя душу мстительным злорадством из серии: «Не хотите ценить меня по-достоинству? Заставляете влачить жалкое полунищее существование? Так вот вам!», это одно дело, а реально самому сделать первый шаг в сторону от проторенной огороженной рамками закона жизненной тропы, это совсем другое. Страх и неуверенность точили его душу, не давали спокойно спать по ночам, внутренний голос настойчиво призывал отказаться от сомнительных намерений, предупреждал, что достаточно сделать всего один шаг по кривой дорожке и обратного хода уже не будет. И возможно даже этот призыв разума был бы услышан, и планы Влада так и остались бы несбыточными мечтами, он уже серьезно склонялся к тому, чтобы ничего не предпринимать. Но Ольга, будто почувствовав обостренной женской интуицией колебания мужа, прямо с утра в обведенный кружком в календаре день закатила ему очередной скандал. Она плакала и в отчаянии заламывала руки, жаловалась на свою горькую судьбу, причитала о загубленной молодости и угрожала сегодня же переехать обратно к маме, от не желающего ценить ее мужа. В общем, в ход был пущен весь стандартный женский набор, с помощью которого дамы обычно пытаются исправить несправедливое к себе отношение со стороны мужей, любовников и сожителей. Редкий мужчина может устоять в этом случае перед шквалом слез и обвинений вдруг ни с того ни с сего обрушивающимся на его голову из уст самого близкого и любимого существа. Влад, потом так и не смог вспомнить, что же конкретно послужило поводом к началу истерики, но накал страстей был так силен, что не в силах выносить яростного натиска жены, он просто выскочил из квартиры, едва успев накинуть легкую джинсовую куртку. Улица дышала пьянящим весенним ароматом, пели, радуясь теплу птицы, солнце весело подмигивало из луж, даже машины, несущиеся потоком по своим делам, рыкали моторами особенно незлобиво и добродушно. Все вокруг дышало тишиной и несуетливым покоем, и Влад, невольно поддавшись очарованию окружающего мира, тихой прелести тенистых дворов, одиночеству парков и шумной красочной толпе проспектов постепенно успокоился. Он любил этот город, особенно старую его часть, состоящую из построенных в пятидесятых годах сталинок, не типовых, имеющих собственную неповторимую душу, глядевших на улицы широко распахнутыми высокими окнами. Здесь он мог бродить часами, впитывая целительным бальзамом льющуюся на душу красоту непрерывного коловращения жизни. Вот и теперь уже через час неспешной прогулки он обрел полное спокойствие и равновесие, мысли стали кристально-чистыми и ясными, с беспощадной определенностью высвечивающими вставшую перед ним проблему. Теперь он полностью отдавал себе отчет, что бесконечные капризы и истерики супруги не закончатся до тех пор, пока ему не удастся обеспечить ей такой уровень доходов, который бы удовлетворял все ее прихоти. Путь к этому пока он видел лишь один, других вариантов действий не существовало, и не должно было появиться в ближайшее время. Что ж, значит надо отбросить сомнения и страхи и претворить в жизнь разработанный ранее план.

К ларьку, с которого регулярно снимали дань азербайджанцы, он подошел в сумерках, примерно минут за десять до появления бандитов, этого времени как раз должно было хватить на предварительную беседу с ларечницей.

— Привет, красавица, — как мог обаятельно улыбнулся он, наклоняясь к зарешеченной амбразуре, оставленной между стоящими рядами сигаретных пачек, пивных бутылок и жестяных банок с химической отравой, носящей по какому-то недоразумению имена известных коктейлей.

Белокурая красавица с не обезображенным лишним интеллектом лицом, равнодушно хлопнула надутым пузырем жвачки и вопросительно уставилась на него.

— Чего хотели, мужчина? — выдала она прокуренным контральто через минуту ожидания с попутной игрой в гляделки.

— Тебя, солнышко, — вновь широко улыбнулся, хищно обнажая крепкие белые зубы, Влад. — Но это в нерабочее время, так сказать попутно. А сейчас, извини, трудовые будни. Много сегодня выручки?

— Тебе-то чего? — неуверенно пискнула продавщица. — Сколько есть, все мое, точнее хозяина. Хочешь что-нибудь купить — так покупай, а болтать мне с тобой некогда…

— У, какая занятая у нас красавица, — протянул Влад, жестким взглядом впиваясь ей в лицо. — А знаешь, что бог делиться велел, нет? Библию читала?

— С тобой что ли делиться? Ой, уморил… Шел бы ты отсюда, а то сейчас наша крыша подъедет, проблемы будут…

— Вот-вот, — кровожадно улыбнулся Влад. — По этому поводу я к тебе и зашел этим тихим вечерком… Дошли до нас слухи, что твой хозяин каким-то черным отстегивает, а ведь это не правильно, понимаешь? Город здесь русский, и хозяева должны быть русские… Чувствуешь о чем я? С этого дня будешь платить нам, поняла? Столько же сколько этим. Иначе сожжем.

Скучающую гримасу с лица продавщицы как ветром сдуло, разговор приобретал серьезное содержание. Такими угрозами просто так не кидаются, давно уже известно, что за слова могут и ответить заставить, и ответ тот порой вовсе неприятным выходит.

— Вы знаете, я за такие вопросы не отвечаю, это вам с хозяином решать надо. Или с этими… Они кстати сейчас подъедут, минут через пять… А я здесь просто работаю, кому хозяин говорит, тому деньги и отдаю, так что претензия не ко мне…

— Да я понимаю, солнышко, — Влад вновь благосклонно лыбился и излучал предельную любезность. — Я здесь на лавочке подожду во дворе. Когда твои инкассаторы подъедут, скажи им, что вашу точку берет под себя бригада Ворона. А ежели у них какие вопросы, то пусть подходят, порешаем на месте.

Дождавшись торопливого кивка перепуганной девицы, он, удовлетворенно помахивая свернутой в трубочку газетой, направился к ближайшей подворотне. Этот двор он присмотрел для себя уже давно, еще в ходе предварительной разведки местности и выбора «поля» первой битвы. Интересовали в первую очередь хотя бы относительная звукоизоляция, отсутствие сквозных проходов, гарантирующее безлюдье в вечернее время. И самое главное — поломанные разудалой молодежью, да так и не восстановленные домоуправлением лавочки у подъездов, что уже само по себе гарантировало отсутствие греющихся на первом весеннем солнце любопытных старушек, забивающих козла подвыпивших мужиков, имеющих привычку встревать не в свое дело, а также молодых мам с колясками, которым лишний раз волноваться и истерично визжать вредно, еще молоко пропадет. Вот такую вот заботу о согражданах проявил Влад, выбрав для предстоящего спектакля именно этот глухой, хоть и выходивший аркой на оживленный проспект двор.

Азербайджанцы не заставили себя долго ждать. Точно в намеченные сроки они, настороженно озираясь по сторонам, возникли из темноты арки. Гайворонский удовлетворенно кивнул, появились именно те, кого он ждал, никаких лишних неожиданностей. Шедшего первым высокого обладателя мощной бочкообразной груди и густо поросших черными завитками волос мускулистых рук звали Джалалом, несмотря на устрашающую внешность парень он был по-своему добрый и безобидный, в прошлом работавший на лесопилке и никакого отношения к криминалу не имевший. Напарником его, будто специально для того чтобы подчеркнуть физическую мощь одного за счет другого, Рашид выбрал коротышку Салима. Этот был, что называется метр с кепкой, но при этом гораздо опаснее, чем великан Джалал. Салим, как выяснил по ментовским записям Влад, с раннего детства был вынужден жить на улице, самостоятельно добывая себе пропитание, что в многонациональном, но все же традиционно по-восточному безжалостном к ворам и попрошайкам Баку занятие не простое. За спиной коротышки были и жестокие уличные драки с такими же подростками, и карманные кражи, и год, проведенный в детской колонии. Последнее время Салим промышлял в команде наперсточников подставным игроком, но перессорился из-за чего-то со своими партнерами и, воспользовавшись кстати подвернувшимся случаем, удрал в далекий город на Волге, где по слухам любой настоящий джигит мог рассчитывать на недурную карьеру. Была бы только храбрость и умение вырвать свой кусок из чужой глотки вместе с потрохами. Того и другого, прошедшему жестокую школу жизни Салиму было не занимать.

Вынырнув из арки в узкий колодец двора, азербайджанцы подозрительно огляделись. Они ожидали увидеть как минимум несколько машин чужой бригады и скучающих в ожидании быков. То, что такой конкретный и откровенный наезд на их точку мог совершить всего один человек, в их головах не укладывалось. Однако двор был совершенно пуст, лишь какой-то парень задумчиво листал газету, пристроившись на вывороченном из земли куске бетона с торчащей трубой от сломанных детских качелей.

— Эй, ты здесь парней молодых не видел? — обратился к любителю прессы Джалал.

Тот лишь отрицательно мотнул головой, еле сдерживая ползущую по лицу издевательскую улыбку. Именно эта улыбка все и объяснила гораздо более опытному в житейских делах Салиму. Хищно скривив угол рта, маленький азербайджанец опустил руку в широкий брючной карман, аккуратно продевая пальцы в стальную рамку кастета, и сделал к продолжавшему спокойно сидеть незнакомцу первый осторожный шажок.

— Не видел, значит… — разочарованно протянул тем временем Джалал, прищелкнув языком.

— Али потеряли кого? — уже откровенно насмехаясь, участливо спросил незнакомец.

— Да вот, с друзьями должны были здесь встретиться, а их что-то нет, — пояснил все еще не чувствующий никакого подвоха здоровяк.

Салим, меж тем уже занял позицию чуть правее сидящего на бетонном блоке парня и примерился, куда и как ударит, когда придет время, шансов увернуться, или отразить удар у противника не было. Короткий быстрый тычок без замаха, даже заметить было бы трудно, не то что правильно на него отреагировать. А замах и не нужен, вес и твердость кастета вполне компенсируют недостаток силы в ударе, а дальше останется просто забить этого козла ногами, не давая ему возможности встать. Все как сотни раз до этого было в коротких и жестоких уличных драках, в которых Салим, несмотря на малый рост, всегда слыл знатоком и мастером. Почувствовав от осознания собственной силы и власти над этим так ничего и не понявшим полудурком прилив уверенности, Салим, спросил так и истекавшим патокой голоском:

— Извини, уважаемый, а не ты ли это минут десять назад к ларьку за углом подходил.

— Угадал, уважаемый, я подходил, — легко и просто отозвался парень, отвечая Салиму еще более сладкой улыбкой.

— Дэвушка наш пугал, нам грозил, слова нэправильные говорыл. Тэперь ответыт нада! — от еле сдерживаемого волнения перед дракой в речи Салима даже прорезался давно и прочно позабытый акцент.

— Так это ты нас на стрелку звал?! Ты точку отобрать обещал?! — хлопнул себя ладонями по бокам только сейчас въехавший в ситуацию Джалал.

В голосе здоровяка не было ни малейшей угрозы одно только безмерное удивление наглостью вроде бы вполне здорового психически человека, который додумался в одиночку произносить такие угрозы в их адрес.

— А вы как думали, детишки? — Влад качнул головой, будто проверяя, достаточно ли плотно она сидит на шее, характерным борцовским жестом разминая мышцы.

Одновременно он изобразил попытку подняться на ноги, отлично понимая, какая на это действие последует реакция. Если бы он имел дело с одним Джалалом, тот, привычно надеясь на свое физическое превосходство и соблюдая с детства усвоенные правила честного боя, конечно, отошел бы в сторону и дал ему подняться. Но тут был Салим, а весь жизненный опыт того, вся школа уличных драк и тюремных разборок, в один голос твердили, что врагу нельзя давать ни малейшего преимущества, а рыцарские правила хороши в книгах и фильмах, а отнюдь не в реальных жизненных ситуациях. Салим не мог упустить момент. Он должен был ударить, просто обязан. Влад ждал этого удара, и маленький азербайджанец его не разочаровал.

Кулак свистнул в воздухе с потрясающей быстротой, даже специально тренированный, заранее ожидавший атаки Влад и то едва успел отдернуть голову назад, металл кастета все же мазнул вскользь по губам обильно кровяня их. В наступившей тишине слышно было, как удивленно вздохнул Салим, понимая, что практически впервые в жизни промахнулся, нанося свой всегда неожиданный коронный удар. Впрочем, долго удивляться ему Гайворонский не дал. Разозленный тем, что коротышка все-таки задел его, капитан с силой утопил свой локоть в его открывшемся на миг подреберье и от души с оттягом добавил ребром ладони в основание черепа, коротким тычком оттолкнув обмякшее тело прямо на подскочившего Джалала. Огромный азербайджанец взревел от злости и аккуратно, почти нежно опустив бесчувственного напарника на землю, косолапо пошел на врага, широко раскинув в сторону руки. Ну, ни дать ни взять, поднявшийся на дыбки атакующий медведь. Гайворонского, конечно, подобными психологическими эффектами было не пронять, но надо отдать ему должное, выглядел Джалал в тот момент весьма внушительно. Впрочем, это не слишком помогло. Влад, расслабленно замерев в боевой стойке, спокойно ждал, внимательно следя за темно-карими, горящими бешенством глазами наступающего противника. Его руки и ноги он контролировал периферийным зрением, а взгляд, как и положено, был прикован к глазам, именно через них можно попытаться сломить волю врага, внушить страх и неуверенность, в них же отразятся все его намерения. Сначала мелькнет тень в глубине черного расширенного зрачка, а уж только потом рванется к цели кулак или нога. Понимающий человек поймает и расшифрует чужую мысль заранее, надо только уметь увидеть и правильно понять.

Однако все навыки Гайворонского сейчас пасовали, здоровяк тупо пер вперед ни о чем не думая, собираясь просто напросто облапить врага своими мощными, будто канатами перевитыми мышцами, лапами и сломать его пополам. Слишком зол он был сейчас, чтобы что-то просчитывать или специально планировать. Видя, что еще секунда и смертельные объятия сомкнутся, Влад решил действовать на опережение и, не мудрствуя, врезал ребром стопы по слишком далеко выставленному колену азербайджанца. Удар попал в цель, уходить от атак по нижнему уровню деревенского парня никто не учил, да он и не подозревал о самой возможности так ударить. Резкая боль разрядом электрического тока пронзила колено, острой иглой впившись в бедро, заставляя ногу подломиться под весом тела. Джалал взвыл от обиды. Такого подлого удара он вовсе не ожидал. А в следующий момент, внезапно оказавшийся очень близко, всего в нескольких сантиметрах от него враг, взмахнул руками, будто птица крыльями, и на уши азербайджанца обрушился жестокий удар, от которого он на мгновение оглох, а перед глазами вспыхнула яркая радуга. Следующего удара Джалал не видел, лишь каким-то шестым чувством угадал, что вот сейчас он последует, а потом ему показалось, что голова вдруг разлетелась вдребезги, как перезревший арбуз, и разом наступила темнота.

Рашид блаженствовал, развалившись в мягком кресле. Уютный махровый халат согревал разгоряченное контрастным душем тело. По комнате плыл сладковатый аромат анаши. Взгляд главаря банды лениво блуждал из угла в угол, трава не оказывала на привычный к наркотикам мозг сколько-нибудь заметного воздействия. По-крайней мере самому Рашиду всегда казалась, что она только стимулирует мыслительный процесс, расслабляя напряженные нервы и позволяя, отрешившись от мелких суетных забот, беспристрастно оценивать состояние дел и строить планы на будущее. Он не торопясь затянулся из гладкого приятно холодящего губы мундштука, в колбе маленького походного кальяна забулькало налитое туда щедро сдобренное специями вино, добавляя дополнительный алкогольный кайф к кружащей голову затяжке. Мысли текли ровные и лениво-неспешные, такие, какие только и приличествуют серьезному, многого добившемуся в жизни человеку. Вот вроде него, Рашида… Кому-то, конечно, покажется, что все его успехи и достижения не повод для гордости, а так себе, какая-то ерунда. Но ведь все в этом мире относительно. Каждому свое: кому-то строить и разрушать города, вести великие войны, изменять историю человечества, а кому-то и надо всего лишь построить дом, да завести свое дело, позволяющее уверенно и спокойно смотреть в приближающееся завтра. И будет этот маленький человек ничуть не несчастнее всесильного правителя мира, а то и гораздо счастливее. Ведь не зря сказал мудрец, что у большого человека большие заботы, а у маленького, маленькое счастье.

Строго говоря, Рашид пока ни дома, ни семьи не завел, да и дело, которое приносило ему необходимый для жизни доход, стабильным и дающим уверенность в завтрашнем дне назвать было можно лишь с очень большой натяжкой. Но, ничего, ведь это только начало, первые шаги на длинной дороге. А в конце будут и особняк на морском берегу, и молодые покорные жены, и целая толпа сопливых наследников, и долларовый счет в швейцарском банке. Почему именно в швейцарском, и чем швейцарский банк лучше не швейцарского, Рашид внятно объяснить не смог бы, но почему-то именно такой счет устойчиво ассоциировался у него с успешностью и процветанием. Конечно, до всего этого было еще ой как далеко. Но начало положено, а начало это, как известно, полдела.

Ой, как трудно было начинать! Рашид невольно скривился, вспомнив то время, когда только еще собирал теперешнюю команду. Воспоминания были не из приятных, чего уж там говорить! Чего стоил один липкий, неотвязный страх неудачи, преследовавший его по пятам день и ночь. Действительно, это наивные крестьянские парни, считающие его вожаком и непоколебимо уверенные в его мудрости и удачливости, могли себе позволить слепо, не задумываясь и не сомневаясь отправиться в чужой город абсолютно без поддержки и связей. Он-то отлично понимал, что шансов на удачный исход их затеи кот наплакал. Решивших нахрапом по-наглому урвать чужой кусок пришлых бандитов, вполне могли просто порвать бандиты местные, могли повязать на первой же пробивке менты и, опустив почки и переломав ребра, вынудить незадачливых гастролеров взять на себя все нераскрытые глухари, каких в нынешнее лихое время у любого опера навалом. В конце концов, им могли просто отказаться платить, как бывало это не раз в родном Азербайджане, когда сунувшись к разжиревшему барыге, натыкались на целую толпу его решительно настроенных родственников мужского пола. В таких случаях приходилось уходить, несолоно хлебавши, не будешь же устраивать настоящую войну с трупами и перестрелками. Да мало ли какие опасности могли поджидать пришлую бригаду в чужом городе! Так что неудивительно, что целую неделю перед отъездом Рашида мучила не проходящая бессонница. Пожалуй, кроме него ясно осознавал весь риск, на который они идут, только Салим, единственный из всех прошедший неплохую жизненную школу, почти столь же богатую на уроки житейской мудрости, как и та, что выпала на долю самого Рашида. Все-таки колонию для малолеток не сравнишь с тремя годами, проведенными на самой настоящей взрослой зоне рядом с взаправдашним вором в законе и его положенцами имеющими немалый вес в преступном мире. Именно тогда попавший за банальную хулиганку Рашид из бестолкового баклана превратился в теперешнего бригадира. Зона она многому учит, особенно на первой ходке, когда только и становится видно, кто ты есть по жизни, и какое место занимать в ней право имеешь. Многих тогда удивила благосклонность матерого вора в законе уже почти десяток лет державшего в железном кулаке всю зону к молодому бестолковому быку из породы тех самых кожаных рогометов что, не признавая ни понятий, ни законов по дурости пачками летели на нары в конце восьмидесятых, когда суровая ментовская длань еще не потеряла ни силы, ни веса. Тем не менее, вору чем-то глянулся дерзкий и независимый молодой парень, разглядел он в нем что-то особенное. А разглядев, приблизил к себе, ввел в круг людей, общаясь с которыми Рашид получил больше знаний об устройстве жизни и практической пользы, чем выпускник любого университета. Именно тогда и созрела в его голове идея, собрав бригаду из земляков, осесть в каком-нибудь крупном русском городе, где бабы слаще, мужики трусливее, а жизнь не так жестко структурирована и регламентирована, как в мусульманском обществе.

Теперь можно было уже подвести кое-какие итоги. Все удалось, как задумывал, бригада постепенно становится на ноги, приобретает известность и авторитет, деньги хоть и небольшие, но капают регулярно, пора бы уже подумать и о расширении поля деятельности, но это терпит… Да, конечно, квартира пока одна на всех и та съемная, это минус. Зато денег за нее они не платят уже несколько месяцев, закошмарив хилого мужичка доцента, который по глупости сдал жилье статным черноусым молодцам, это плюс. Доход ларьки приносят мизерный, минус, конечно. Зато денежки приходят без особого труда и риска, а это, само собой, плюс… Такая вот арифметика… Каждый минус уравновешивается соответствующим плюсом, в итоге так на так все и выходит… Чем не повод для того, чтобы поздравить себя с успехом начинаний? Верной дорогой идем, тут главное не зарваться, не начать кусать больше, чем можешь переварить, не мало лихих парней на жадности сгорело, лучше быть бедным, чем мертвым, так что мы торопиться не будем. Потихонечку, полегонечку…

Скрипнула, открываясь, входная дверь, в прихожей затопали шаги. «Вот ведь, сколько уже эта дверь скрипит?! — раздраженно подумал Рашид, выныривая из меланхоличной дремы. — Скрипит и скрипит, никому дела нет! Неужели трудно взять и петли смазать?! Нет, ни за что никто не сделает, пока не прикажешь! Совсем ничего без меня не могут! Всех их только погонять надо!»

Однако раздражение быстро сменилось чувством удовлетворения и предвкушения приятных событий, ведь наверняка это вернулись сборщики дани, больше-то некому. А раз так, то сейчас Рашида ожидает самая приятная процедура — прием и пересчет дневной выручки с подшефных ларьков. Ну сами посудите, что может быть лучше, чем пересчитывать сами собой падающие с неба тебе в руки деньги. При этой мысли по лицу Рашида расплылась довольная улыбка, так и застывшая на нем будто приклеенная, когда незнакомый парень явно славянской внешности бесцеремонно втолкнул в комнату обоих сегодняшних сборщиков. Вид грозные бандиты имели донельзя жалкий и потрепанный: одежда перемазана грязью, а кое-где и кровью, и так от природы оттопыренные уши Джалала висят теперь ярко-красными варениками, размерами напоминая мультяшного Чебурашку, а у Салима наливаются чернотой огромные круги под глазами — явный признак сотрясения мозга. Рашид переводил взгляд с одного на другого, не понимая, что же собственно происходит и самое главное, как в такой ситуации следует себя вести. Сборщики, встретившись с ним глазами, виновато отворачивались.

— Ты старший у этих вот… — славянский парень, бесцеремонно нарушивший молчание замялся, не зная какое слово подобрать для обозначения приведенных им азербайджанцев.

Действительно Джалал и Салим сейчас сами на себя были не похожи, больше всего напоминая нашкодивших и наказанных за это несмышленых щенков.

— Ну я, — неохотно отозвался Рашид отчего-то чувствуя себя в тот момент растерянным папашей которому участковый милиционер привел за ухо его малолетнего отпрыска, вернее даже двух.

— И где ты только их набрал, таких остолопов, — горестно покачал головой славянин. — Ни на что же не способны. Лучше бы дальше у себя в горах баранов пасли. А все туда же! В мафию!

Рашид согласно закивал, на всякий случай, отодвинувшись всем телом в глубину кресла, мало ли чего можно ждать от этого невесть зачем вломившегося сюда отморозка.

— Вот я и говорю, — продолжал тот. — Ни хрена ты за своими кадрами не следишь, не учишь их ничему, они даже бабки с собственных коммерсов собрать не способны.

Рашид остро глянул в сторону молчащих товарищей, непонятный вначале разговор быстро приобретал практическую составляющую. Деньги предмет важный, если дело касается их, то все шутки в сторону.

— Не понял, мужчины? Деньги за сегодня где?

Джалал лишь угрюмо пожал плечами и отвернулся, Салим ненавидяще стрельнул взглядом в сторону стоящего с таким видом, будто его происходящее вообще не касается славянина, но от комментариев воздержался.

— Ну?! — Рашид не на шутку начал выходить из себя, чувствуя, что из него тут делают идиота.

В ответ снова ни звука, лишь виноватые взгляды и неразборчивое мычание.

— А у них старшие мальчишки отняли, — скривив смешную гримасу, наябедничал славянин.

— Чего? — уже не стесняясь присутствия постороннего человека, раненым буйволом взревел Рашид. — Какие еще мальчишки?!

— Старшие, — спокойным тоном пояснил незнакомец. — Я! Меня, кстати, Владом кличут, а ты, наверное, тот самый Рашид, будешь, о котором мне говорили?

Влад нарочно подсластил пилюлю, которую предстояло сейчас проглотить гордому бандитскому главарю, мол, говорят о тебе в теневом мире, известный ты человек, Рашид. Для тщеславного кавказца, это, пожалуй, будет поважнее денег, к тому же и деньги, Влад тоже собирался ему вернуть, в самом деле, ведь не за ради жалкой пары тысяч рублей он все это затеял. На эти отданные сейчас рублики, он впоследствии поймает гораздо более крупную рыбу.

— Да, я Рашид, — гордо вскинув подбородок, подтвердил главарь. — Что тебе обо мне говорили? И кто?

— Много хорошего говорили, — не вдаваясь в опасные подробности, уклончиво ответил Влад. — Говорили, что ты лихой парень и бригада у тебя лихая. Никак не ожидал я, что вот эти вот неумехи твоими людьми окажутся.

На неудачливых сборщиков дани жалко было смотреть, казалось, от стыда они готовы провалиться сквозь землю. Даже огромный Джалал разом будто потерял половину своего богатырского роста, а невзрачного Салима вообще едва видно было от пола.

— Вот, Рашид, это те деньги, что я забрал у твоих людей. Мне они не нужны.

Ворох мятых купюр с легким шуршанием рассыпался по полированной поверхности журнального столика рядом со стеклянной колбой кальяна. Рашид и бровью не повел, пристально рассматривая незнакомца.

— Я впервые вижу человека, которому не нужны были бы деньги. Ты либо глупец, либо наоборот очень хитер…

— Я не сказал, что мне не нужны деньги, — улыбнулся главарю Влад. — Я сказал, что мне не нужны ЭТИ деньги.

— Вот как?

— Конечно, эти деньги принадлежат тебе по праву, а я вовсе не желаю с тобой ссориться из-за такой мелочи. Наоборот, я пришел предложить тебе работать вместе.

— Работать вместе говоришь? — Рашид хитро прищурил один глаз и глубоко затянулся сладким дымом тлеющего кальяна. — А зачем? Кто ты вообще такой и что можешь мне предложить, чтобы я захотел с тобой работать?

— Предложить я могу дело, на котором и ты и я заработаем столько, что уже не будем нуждаться в возне с дешевыми ларечниками, — спокойно выдержав испытующий взгляд главаря, произнес Влад. — А кто я такой и что могу, можешь спросить у своих джигитов. Пока главное только то, что я не мент и не сдам вас цветным в случае чего.

— Сказать все можно… — задумчиво протянул Рашид, выпуская изо рта густую струю дыма. — А кто поручится, что это правда? Кто тебя знает, с кем из людей ты уже работал?

— Я назову, раз ты хочешь, — пожал плечами Влад. — Раньше я работал с Доктором, был в бригаде Зеленого, но не долго, потом ходил под Барсуком, когда заводские с речпортом воевали. Если знакомства имеешь, поспрашивай, во всех трех бригадах меня хорошо помнят, коли нужно будет, слово за меня всегда скажут.

Все сказанное было абсолютно неприкрытой и никак не обеспеченной наглой ложью. Расчет строился лишь на том, что какой-то там завалящий Рашид со своими пятью отморозками и тремя ларьками, никогда не сможет ни о чем спросить действительно реально существовавших и занимавших далеко не последнее место на ступенях криминальной иерархии города Доктора, Зеленого и Барсука. Очень сомнительно, что персоны такого ранга станут вообще с ним общаться, меж тем магнетизм имен, которые ему не могли быть не известны, должен был сыграть положительную роль, создавая о человеке, запросто жонглирующем в разговоре такими знакомыми, определенное впечатление.

Действительно при упоминании знаменитых бандитов лицо Рашида ощутимо расслабилось, а в глазах зажглись огоньки интереса.

— Что же ушел от таких известных людей?

— Своим умом жить захотелось, самому дела делать, а не шестеркой ходить, пусть даже при королях, — дерзко ухмыльнулся Влад.

— Один на льдине? Ломом опоясанный? — блеснул знанием старой зоновской терминологии Рашид.

— А хоть бы и так, — безразлично пожал плечами Влад. — Я ушел налево, мое право… Кто спросит, всегда отвечу…

— Ну ладно-ладно, — примирительно махнул рукой азербайджанец. — Вижу, что ты парень — хват. Деловой, попусту слов не кидаешь. Рассказывай, для чего тебе я-то понадобился, ведь не зря же ты моих парней помял, а чтобы на меня самого впечатление произвести. Так, нет? Мог ведь и просто поговорить зайти…

— Угадал, — широко улыбнулся Влад. — Сразу хотел показать, что ты не с клоуном каким дело имеешь, а с реальным пацаном. Чтобы базар серьезно воспринимался, врубаешься?

— А то, — кивнул Рашид. — Чай не пальцем деланный!

Он с видимым удовольствием вставлял в свою речь блатные обороты, красуясь перед притихшими в углу бандитами, показывая, что уж кто-кто, а их старший вовсе не пасует перед жутким чужаком, нагнавшим на них такого страху, что даже отдали ему общую выручку. Не только не пасует, а даже чувствует свое превосходство, умеет также козырнуть непонятным простым смертным словечком из лексикона продвинутой братвы, ведет себе спокойно и уверенно не менжуется, как некоторые, уже обосравшиеся сегодня.

— Вот я и говорю, ты мужик конкретный, значит и терка должна быть реальной, чтобы типа сразу товар лицом, — без труда разгадав подтекст поведения главаря, тут же подыграл ему Влад, и мысленно поздравил себя с верно взятым тоном, разглядев в глазах собеседника довольные огоньки.

— Тема такая, ты ювелирный на Второй Продольной знаешь? Ну тот, что недалеко от вокзала, там еще все витрины стеклянные с огнями. «Жемчуг» называется.

— Знаю, конечно, и что? — хищно облизнулся Рашид.

Ювелирный считался лакомым куском, на который уже давно точили зубы все городские бригады, но тут облом шел за обломом. Причина оказалась до невозможности проста: муж директрисы магазина, был отставным, но все же самым настоящим полковником КГБ и, пользуясь старыми связями и знакомствами в милицейских кругах, умудрился наладить такую охрану объекта, что местная братва просто не знала, как к нему подступиться. Хотя поживиться там было чем. Понятное дело, что везунчик первым сумевший оторвать от золотых дел мастеров свой кусок, приобрел бы немалый авторитет и славу фартового пацана. Для Рашида такая приманка была более чем соблазнительна.

— А ничего, просто к слову пришлось, — хмыкнул Влад. — Есть тема этот магазинчик слегка пощипать. Только нужны надежные ребята, чтобы очко железное и крови не боялись. Ну и само собой толковый старший, чтоб все четко организовать мог, вот вроде тебя, например…

— Многие пробовали, — вздохнул Рашид. — Только ничего не вышло. Там такая крутая сигнализация стоит, что мама не горюй. А менты прилетают по вызову в пять минут. Крайний раз парни с Баррикад пытались, те еще медвежатники, так они только внутрь нырнуть успели, а мусора уже в матюгальник орут снаружи, чтобы с поднятыми руками выходили. Одно хорошо, адвокаты потом вытянули всех просто на хулиганку, взять то они ничего не успели, только двери ломанули. Так что если ты не мастер сигналки отрубать, то и соваться не след.

— А может и не надо ничего отрубать? Может проще все, даже двери не ломая, а? — хитро прищурился Влад.

— Это как же?

— Легко, Рашид, легко… Днем, во время работы. Зашли, всех на пол положили, рыжье выгребли, в тачку и ходу. Лови потом ветер!

— Да ты псих, парень, — Рашид рассмеялся так, будто услышал чрезвычайно забавную шутку. — Какой зашли, какой на пол положили? Там же внутри постоянно два мента со стволами дежурят. Только рыпнешься, сразу пуля…

— Опа-на! Не думал я, что ты так мусоров боишься! Сам сказал их всего два, а нас будет шестеро, и что? Трое на одного, неужто не справимся?

— За мусора вышка корячиться, — разом помрачнев, отрезал Рашид. — Это серьезное дело, на такое и сам идти не хочу и своим не позволю. За остальное всегда откупиться можно, адвокатов нанять, или еще как-нибудь извернуться… А коли лоб зеленкой намажут уже не отвертишься, ничто не поможет…

— Да подожди ты, — раздраженно перебил Влад. — Я же тебе не предлагаю ментов насмерть мочить. Пристукнем легонько, чтобы не мешались, стволы заберем, а сами пусть отдохнут в сторонке, пока мы по витринам пройдемся. Так за что же вышка? Спланируем, комар носа не подточит.

— Ага, а пока ты их вязать будешь, кто-нибудь из продавцов кнопку успеет тиснуть…

— Ну извини, кто не рискует, тот что не делает? Правильно. Баб не трахает, даже в этом деле каждый раз рискнуть требуется. Но все сделать можно, я тут кое-что прикинул, можно будет троим ментов нейтрализовать, двоим пока продавщиц придержать, еще один в тачке сидеть будет с включенным мотором, чтобы сразу свалить, как дело сделаем…

— Ишь, умный ты какой, — неопределенно качнул головой Рашид. — А вот ответь-ка мне на один вопрос… Ты сам-то на кой нам сдался? Идею подал интересную, мы ее обдумаем, если решим, что выходит, сами все и сделаем. На хрен нам в деле чужой человек, которого никто из нас не знает?

Это действительно было одним из скользких моментов. Влад и сам, планируя предстоящую операцию, долго не мог придумать на него ответ. Действительно, попробуй, обоснуй необходимость участия в острой акции непроверенного чужака, однако и здесь соответствующие аргументы нашлись. И, как и в случае с поручителями из криминального мира города, представляли они из себя наглую абсолютно ничем не подкрепленную ложь.

— На хрен, говоришь, тебе чужак нужен? — будто обкатывая в голове смысл произнесенной фразы, переспросил Влад. — Ну, наверное, за тем, что без меня вы ничего не возьмете, кроме тех дешевок, что успеете похватать с витрин.

— А с тобой мы возьмем что-то большее? — недоверчиво причмокнул губами Рашид.

— Не хотел тебе сразу говорить, но раз уж ты так ставишь вопрос, — задумчиво протянул Гайворонский. — Короче, я не просто так на ювелирный нацелился. У меня там знакомая девка работает, от нее я знаю, как у них все устроено. Так вот, самые дорогие изделия с настоящими брюликами они держат в специальном сейфе. Сейф стоит в одном из отделов, а ключи в нужный момент будут у нее. Нам даже витрины бить не придется, мы из сейфов возьмем намного больше. Ну а ключи, само собой могу получить только я. Вот поэтому-то вам без меня никак не обойтись.

Естественно и знакомая продавщица и брюлики в сейфе были чистой воды выдумкой, но попробуй, проверь. Массивный крашенный шаровой краской металлический шкаф действительно стоял у дальней стены в одном из отделов ювелирного. Для чего уж его использовали, Влад не знал, может хоз. инвентарь в нем хранили, или еще что. Но не подкопаешься, в любой момент можно азербайджанцам показать тот самый содержащий вожделенные сокровища сейф. Еще Рашид мог потребовать личного свидания с продавщицей, но тут уже можно было обоснованно отказаться, объяснив, что, во-первых, не хочешь лишний раз светить перед свидетелями своего человека, а во-вторых, должна же остаться хоть какая-то страховка, гарантирующая, что азербайджанцы действительно не решат сработать магазин самостоятельно, без раскрывшего все карты наводчика.

Рашид, однако, спросил о другом:

— Что-то ты темнишь, по-моему… Как же они торгуют, если товар от покупателей в железный ящик спрятали? Как же его купят, если сначала не увидят?

Влад мысленно выругал себя за дурацкий прокол, действительно, не обладая даже минимальными навыками торговли, он просто упустил из вида этот очевидный для азербайджанца момент. Пришлось импровизировать на ходу.

— Я же тебе не говорю, что весь дорогой товар в сейфе хранится. Просто на витрине лежит всего один образец, а еще десять в сейфе. Где же, по-твоему, их хранить, не на складе же в ящиках?!

Азербайджанец лишь недоверчиво покачал головой.

— Что-то ты не договариваешь, я чувствую. Но дело и вправду может быть очень прибыльным. Завтра мы с тобой съездим в магазин и посмотрим на месте. Если все окажется, как ты говоришь, мы будем с тобой работать, но с общей прибыли ты получишь такую же долю, как и все остальные.

— Согласен, — равнодушно пожал плечами Влад.

Ни с кем делить добычу, взятую в ювелирном, он не собирался, все азербайджанцы по его замыслу должны были остаться там, проложив своими трупами дорогу к деньгам и прикрыв суматохой задержания отход. А если кто и явится потом за долей, что ж, Волга река глубокая, по ней много всякого плавает. Трупом больше, трупом меньше… Кто их, неопознанных утопленников, считал…

Мент выглядел очень браво: мощные покатые плечи борца, уверенный взгляд, гордо поднятая голова. Плюс еще легкий не стесняющий движений, но все же способный гарантированно защитить, к примеру, от ножевого удара бронежилет, табельный «Макар» в открытой кобуре на боку и подмигивающая зеленым огоньком импортная малогабаритная рация в нагрудном кармане. Все это вкупе давало не плохие шансы на реализацию задуманного, такой не должен спасовать и, скрупулезно соблюдая инструкцию, укрыться в отгороженной бронированным стеклом будке, когда в центре зала начнется пьяная драка. Да и то, какую угрозу какие-то жалкие алкаши могут представлять для такого молодца, пусть даже их будет трое? Нейтрализовать второго мента, мирно читающего газету в другом конце магазина, было проще, рядом с ним ни будки, ни сигнальной кнопки не имелось, да и подойти к нему на дистанцию уверенного удара дубинкой, имитируя внезапно проснувшийся интерес к выставленным рядом малахитовым вазам, не составляло труда. Первый же представлял собой серьезную проблему, упусти момент, позволь ему заскочить в укрытие и вызвать подмогу, и все, можно сразу сдаваться, уповая, как пацаны с Баррикад на хулиганку, все равно уже не уйдешь.

Влад крутнул головой, разминая шею, жест, вошедший в привычку после многих десятков тренировочных рукопашных схваток, и нашел взглядом Джалала с Салимом. По причудливой прихоти главаря ему сейчас предстояло работать именно с ними, мелкая месть и небольшая компенсация за уязвленное кавказское самолюбие. Салим едва приметно кивнул, показывая, что они готовы. Глянув поверх голов посетителей, Влад нашел взглядом, увлеченно рассматривающего вазы Рашида, тот, увидев, что на него смотрят, достал из кармана джинсовки носовой платок и промокнул лоб. Здесь тоже все в порядке. Можно работать. У Рашида в кармане кроме носового платка, лежит заполненный песком для веса и перехваченный металлической проволокой у концов обрезок резинового шланга. Как только в центре зала пойдет заваруха, эта импровизированная дубинка опуститься на голову читающего газету милиционера. Убить не убьет, но оглушить должна качественно и надолго, какой бы крепости череп не оказался у служителя закона и порядка.

Влад тихонько стравил сквозь зубы воздух из легких, глубоко вдохнул полной грудью и расслабленной походкой скучающего зеваки двинулся к центру зала, как раз туда, где рядом со входом в дежурную будку скучал бравый мент. На встречу ему синхронно шагнули двое азербайджанцев. Салим слегка покачивался и неуверенно спотыкался, как и было заранее договорено, изображая, что он изрядно навеселе. Для пущей достоверности, Гайворонский лично спрыснул ворот его рубашки, взятой в подшефном ларьке паленой водкой, так что запах вполне соответствовал виду. А вот здоровяк Джалал, похоже, от волнения напрочь позабыл все наставления Влада и шел прямой как палка, распугивая покупателей неестественно бледным лицом и блуждающей по губам нервной усмешкой. Не здорово, конечно, но теперь уже не поправишь, лишь бы купился мент… Лишь бы купился…

Встретились они там, где и планировали, точно напротив будки, хоть тут обошлось без накладок, последний раз кинув взгляд в сторону Рашида, Влад увидел, как хищно тот подобрался, правая рука уже нырнула под полу куртки, готовясь нанести оглушающий удар. В этот момент его чувствительно задел плечом играющий пьяного Салим.

— Э-э, куда прешь, не видишь, здесь люди ходят! — с пьяной развязностью одернул он напоказ замявшегося Влада. — Глаза-то разуй!

Следующую реплику, содержащую уже явную угрозу, должен был по расписанному заранее сценарию подать Джалал, но здоровяк стоял, будто трахнутый по голове пыльным мешком и, несмотря на убийственные взгляды Гайворонского, а может как раз благодаря им, говорить ничего похоже не собирался.

— А чё, такое? Чё ты мне тут указываешь? — явно выпадая из роли невинной жертвы, попробовал помочь ему Влад.

Но безрезультатно, Джалал прочно впал в ступор и упорно не желал включаться в происходящее. Зато маленький Салим отыгрывал свою роль на все сто процентов, по кошачьи зашипев на обидчика он, набычившись, попер в атаку, азартно размахивая руками и сопровождая свои действия стандартными выкриками из серии «Я твой рот ибал!» Влад, отпихивая ладонями наступавшего на него коротышку, краем глаза фиксировал реакцию мента у будки. Тот заинтересованно наблюдал за развитием конфликта, не выказывая пока никаких признаков тревоги или беспокойства. Это было хорошо, главное не переиграть, не спугнуть удачу.

— Да отцепись ты, недомерок! — уже повысив голос так, чтобы неминуемо ввязать в конфликт окружающих, рявкнул Влад, стряхивая с ворота цепкие пальцы Салима. — Щупальца свои подбери!

— Я твой мама ибал! — взвизгнул возмущенный таким поворотом азербайджанец.

На губах его пузырилась самая натуральная пена, а глаза стали вовсе шальными, как у готового кинуться в драку уличного кота. Влад искренне засомневался, продолжает ли Салим еще играть роль, или уже так увлекся происходящей разборкой, что совсем позабыл о ее конечной цели. Джалал все так же не подавал признаков жизни, замерев соляным истуканом посреди зала. И в этот момент мент наконец-то не выдержал, привычная модель поведения сержанта патрульно-постовой службы взяла-таки верх над буквой ведомственной инструкции, прихватив лежавшую в будке короткую резиновую дубинку, он начал проталкиваться к месту нарушения порядка, вовсе неделикатно прокладывая себе дорогу сквозь уже обступившую скандалистов толпу. Влад попытался показать глазами вошедшему в раж Салиму, чтобы тот был готов к работе, но азербайджанец продолжал переть на него буром, а когда Гайворонский помахал перед его горящим праведным гневом лицом растопыренной пятерней, призывая очнуться, просто извернувшись, нырнул под протянутую руку и вовсе нешуточно съездил напарнику в челюсть. Смачный шлепок первой плюхи подстегнул мента, и тот активнее заработал локтями, пробиваясь в центр образовавшегося круга. «Вот послал бог напарничков! — растерянно размышлял меж тем Влад, механически уворачиваясь от свистящих у самого лица кулаков Салима. — И что теперь прикажете делать?»

— А ну прекратить! Прекратить, я сказал! — прогремел начальственный, привыкший к безусловному повиновению бас.

И подкрепляя отданный голосом приказ, дубинка, резанув воздух, пока еще предупредительно в полсилы хлопнула по бедру не желавшего успокаиваться азербайджанца. Мент слегка нагнулся, сопровождая удар, чтобы резина шлепнула нарушителя с оттягом, добавляя к силовому воздействию еще обжигающую кожу протяжку. Более удобного момента ждать уже не стоило и оказавшийся сзади и справа от милиционера Гайворонский, мощным пинком вогнал носок ботинка тому точно в солнечное сплетение. Мент утробно крякнул, ломаясь в поясе и удивленно глядя на того, кого пытался спасти от агрессивного азера. И тогда Влад ударил еще раз расчетливо и экономно в переносицу ребром ладони и, продолжая движение, сверху вниз локтем в основание черепа. Мент тяжелым кулем рухнул ему под ноги. По рядам собравшихся вокруг зевак пронесся удивленный вздох, разом оборвавшийся, когда Гайворонский одним быстрым рывком вытянул из кобуры на поясе милиционера пистолет и лязгнул затвором, загоняя патрон в патронник.

— На пол, суки! Все на пол, это ограбление! — рявкнул он, перекрывая многоголосый гомон стоявший в магазине.

— Лежать! Лежать, кто жить хочет! — надрывался в другом конце зала Рашид, тоже размахивая пистолетом.

Быстро глянув в его сторону, Влад убедился, что и там все в порядке: второй милиционер лежал без движения, не подавая признаков жизни, а покупатели оказавшиеся рядом уже неуверенно переглядываясь, опускались на грязный истоптанный их же ногами пол. Гайворонский перепрыгнув через валявшегося на дороге мента, одним коротким толчком привел в чувство Салима, толкнув его в сторону прилавков:

— Быстро давай! Время! Время!

Потом от души зарядил ногой по заднице все еще не очнувшемуся Джалалу:

— Проснись, долбанный урюк! Работать, работать!

Последний выкрик сопровождался двумя хлесткими пощечинами, после которых здоровяк вяло, как сомнамбула, но все-таки начал двигаться.

— Лежать! Лежать! — орал меж тем Рашид, как сумасшедший, размахивая стволом, над головами прижимающихся к полу покупателей, которым не повезло именно в этот час оказаться в магазине.

Никакого сопротивления никто оказывать налетчикам не думал, за последнее время процент героев на душу населения заметно снизился, упав практически до нуля. Оно было и к лучшему, лишняя кровь никому не нужна, но если сейчас кто-нибудь попытался бы не подчиниться или каким-то образом им помешать, пришлось бы стрелять на поражение. Только так! Иначе потом уже ничем не удержишь, вышедшую из повиновения, непременно ломанущуюся на выход людскую массу.

Салим уже не долго думая, рассадив ударом локтя витрину, набивал извлеченную из кармана брезентовую сумку обшитыми бархатом картонками с приколотыми к ним золотыми цепочками, кольцами и браслетами. Джалал тупо топтался рядом. Еще один азербайджанец — Руслан, в самом начале заварухи махнувший через прилавок, стоял над согнанными в угол бледными от страха продавщицами, контролируя заодно дверь в подсобные помещения магазина, откуда ненароком мог появиться кто-нибудь способный подать сигнал тревоги.

Влад искоса взглянул на циферблат наручных часов — две с половиной минуты, еще столько же и надо будет уходить, иначе потом не вырваться из кольца милицейской облавы.

— Быстрее, быстрее! — прикрикнул он на выгребающих все подряд с витрин Салима и Джалала. — Один тащи мешок сюда! Второй набирает следующий!

Каким-то необъяснимым шестым чувством, внутренним интуитивным чутьем он понимал, что пора уходить, что сейчас со свистом проносящихся у виска пуль мимо летят последние секунды, что пошло не так и откуда возникло вдруг это мерзкое ощущение провала, он внятно объяснить бы не смог, но привык доверять своей интуиции и потому торопил вошедших в раж подельников.

— Ты говорил, ключ от сейфа есть! — жарко выдохнул ему в лицо, подбежавший с брезентовым мешком в руках Салим.

— Есть, есть! — отмахнулся от него Влад. — Вон у той блондинистой девки. Пойди сам возьми, а мешок пока дай сюда, я сам подержу?

Салим удивленно глянул на него, явно пытаясь сообразить, куда же в таком случае он должен будет запихивать найденные в сейфе сокровища. Но не терпящий возражений командный тон Гайворонского не дал ему додумать эту мысль до конца, и азербайджанец покорно затрусил в сторону сбившихся кучкой в углу продавщиц. Влад тут же развернулся и, прижимая мешок с добычей к груди, бросился к выходу из магазина, перепрыгивая через распростертые на полу тела, наступая на чьи-то руки и ноги, спотыкаясь о сумки… «Быстрее, быстрее, надо быстрее, пока еще не захлопнулась окончательно смертельная ловушка!» Вот и двери. С облегчением вздохнув, он рванул на себя тяжелую створку, пряча под полу куртки сжимающую пистолет руку.

Практически на пороге он нос к носу столкнулся с розовощеким милицейским сержантом, чуть поодаль бесцеремонно въехав на тротуар, разворачивался милицейский «Уазик», от которого к магазину клацая автоматными затворами, бежали еще трое. Всего миг он смотрел в закаменевшее неподвижной маской лицо сержанта со сжатыми в тонкую нитку губами и зло прищуренными карими глазами. Всего миг, потом время снова рванулась вперед, стирая замершую картинку короткого стоп-кадра. Доли секунды, но их вполне хватило, чтобы перестроиться. Теперь перед милиционером был уже не опасный грабитель и налетчик, а совсем наоборот ополоумевшая от пережитого страха жертва.

— Това… ва… Милиционер… Там, там… Они…, — задыхаясь и путая слова зачастил Влад вцепляясь рукой в серую куртку сержанта. — Я… вот… а они…

В мозгу проносились картины жутких уголовных харь, гонящихся за ним по пятам, ужасных расправ и пыток, которые его ожидали, когда они, наконец, настигнут беглеца. Играть следовало максимально правдоподобно, только в этом случае оставался шанс заразить своим эмоциональным состоянием сержанта, заставить его вопреки всякой логике поверить, что перед ним всего лишь перепуганный обыватель. А для этого следовало в первую очередь самому поверить в придуманную ситуацию, вжиться в разыгрываемую роль. Это должно сработать, по-крайней мере так утверждали инструктора. «Они вот-вот будут здесь! Они меня убьют! Беги, спасайся!» — отчаянно вопил, сжимающийся от ужаса мозг. В глазах сержанта мелькнула легкая тень недоумения, а затем укороченный автомат уже вскинутый навстречу Гайворонскому все-таки опустился. Сработало! Он поверил!

— Тихо, тихо, мужик, успокойся. Сколько их там? Оружие есть?

— Ва… ва… — отчаянно кривил лицо, уже непритворно заикаясь, Влад.

— От блин, — осуждающе сплюнул сержант. — Ладно, отойди, не мешай…

Гайворонский себя упрашивать не заставил, шустро нырнув в сторону и бочком-бочком отступая по направлению к углу магазина, за которым должна ожидать с заведенным движком принадлежащая азербайджанцам ободранная «шестерка». Договориться с водителем можно будет без проблем: пообещать ему равную долю захваченной добычи, или на худой конец пригрозить оружием… Главное, сейчас не привлекая лишнего внимания добраться до тачки. Хоть в одном повезло, похоже, к магазину прибыли не натасканные на подобные ситуации ребята из вневедомственной охраны, а обычные ППСники, просто случайно проезжавшие мимо и заметившие через стеклянные витрины творящийся внутри непорядок. От профессиональных охранников так легко уйти бы не удалось, даже если и поверили бы, что он всего лишь случайный лох, все равно бы задержали, пусть хоть для получения подробной информации о налетчиках. А там нашли бы и рыжье в сумке и ствол под курткой. Так что бог отвел, повезло. И ведь чувствовал, что надо линять, чувствовал! Не подвела чуйка! Все отлично, азербайджанцев повяжут или перебьют в перестрелке, если они окажут сопротивление, в любом случае свободы им теперь не видать долго. О Гайворонском они не знаю ничего, кроме выдуманной им самим легенды и внешних примет. А по приметам можно искать кого угодно: «многие парни плечисты и крепки, многие носят футболки и кепки» русские для азербайджанцев все на одно лицо, как азеры для славян. Охваченный радостным предчувствием удачи, понимая, что все сложилось как нельзя лучше, Влад осторожно, спиной вперед отступал все дальше и дальше к обещавшему полную безопасность углу.

Выстрел грохнул в тот момент, когда он уже полностью уверовав в сопутствующую сегодня удачу, развернулся к месту действия спиной. Стремительно крутнувшись на каблуках, Влад увидел, как из магазинной двери огромным тигриным прыжком выскочил по-волчьи оскалившийся, растрепанный Рашид. Выпрыгнув на тротуар, он на секунду застыл, оглядываясь по сторонам и, увидев, рванувшихся к нему ментов вскинул им навстречу пистолет.

— Брось! Брось, сука! — страшным голосом прокричал один из пэпээсников, судорожно дергая не вовремя заклинивший затвор автомата.

Двое других отчаянно не успевая, рвали висевшее за спиной оружие. Но Рашид отчего-то медлил с выстрелом. Выкрикнув что-то гортанное на своем языке, он вдруг навел пистолет на пятившегося вдоль витрин Гайворонского.

— Не делай этого! Не надо! — вскрикнул Влад, пытаясь хоть на мгновение остановить легший на спусковой крючок палец азербайджанца, выдергивая из кармана собственный ствол и уже понимая: поздно.

Выстрела он не услышал, просто над черным туннелем пистолетного дула ярко расцвел огненный шар, и что-то тяжелое ударило в грудь, сбивая дыхание, бросая на колени. Ярким пятном крутнулось над головой прозрачное весеннее небо, и наступила тишина.

В себя он пришел как-то резко, одним рывком, и сразу все вспомнил и осознал. Мышцы невольно напряглись в последней запоздалой попытке увернуться от пули, а за плотно закрытыми веками мелькнуло искаженное яростью лицо Рашида. Однако, что же случилось потом? И где он сейчас собственно находится? Не открывая глаз и стараясь не показать, что он очнулся, Влад попытался сообразить, что же происходит вокруг. Судя по ощущениям он лежал на какой-то ровной поверхности, которая периодически качалась из стороны в сторону. Так, а это у нас что? Привычный к подобным звукам слух легко идентифицировал долетающее до ушей мерное гудение, как работу автомобильного двигателя. Ага! Судя по всему его куда-то везли… А твердая ровная поверхность ни что иное, как медицинская каталка в машине скорой помощи! Ну, конечно, с такого расстояния Рашид не мог промахнуться, и теперь его раненого везут в больницу. О, черт! Но если так, то врачи из прибывшей бригады наверняка оказывали ему неотложную помощь на месте, а значит, обнаружили и отнятый у милиционера пистолет, и сумку с награбленным добром. Выходит, маска невинной жертвы себя исчерпала, и теперь всем известна его истинная роль в происшедшем. А, следовательно, он сейчас едет в какую-нибудь закрытую тюремную больницу, ну или в обычную, вот только в его палате будет постоянно дежурить вооруженный милиционер и как только врачи разрешат, здравствуйте нары и небо в клеточку! Что же делать? Что? Азеры, наверняка, свалят все на него! Лет десять не меньше! А что же родная контора? А ничего! Кому же надо мараться и признавать, что сотрудник засекреченной спецслужбы оказался обычным уголовником? Скорее всего, от него просто откажутся, а если он начнет болтать лишнее на следствие, то запросто устроят несчастный случай с летальным исходом в камере. Черт, вот это попадалово! Ну дерьмо, так дерьмо… Стоп! Возьми себя в руки! Еще не все потеряно! Нужно просто собраться и действовать! Действовать и не сдаваться! Действовать, действовать, действовать… Бежать! Бежать немедленно, пока еще не захлопнулись за спиной окованные железом тюремные ворота, пока его еще считают беспомощным и не ждут никакого подвоха. Бежать! Лишь бы хватило сил выпрыгнуть из машины! А там ищи ветра в поле!

Интересно, кто поехал сопровождающим? Насколько себе представлял Влад, в бригаду скорой помощи должны были входить водитель, врач и фельдшер, ну или медсестра. Водитель само собой в кабине, там же, скорее всего и врач, медсестра наверняка где-то рядом, наблюдает за состоянием больного, ну а поскольку больной — преступник, то должен быть еще сопровождающий мент, возможно даже два.

— А у вас на подстанции все такие симпатичные? — игриво произнес мужской голос над самым ухом.

Точно, так и есть, это мент! Судя по голосу молодой, не старше тридцати, разбитной, уверенный в себе, значит, скорее всего, хорошо физически развит, ловок, силен. Но вместе с тем чрезмерно дерзок, слишком самоуверен, это хорошо, это лишний шанс… Влад мысленно поблагодарил инструкторов из центра психологической подготовки, научивших влет прокачивать человека по способу построения фраз, контексту слов, интонациям и манере говорить. Вот и пригодилось кропотливо вбитое в голову умение.

— Нет не все, только некоторые, — сухо отрезала женщина с другой стороны.

Ага, а вот и медсестра! За тридцать, незамужняя, стервозная и рассматривающая окружающих мужиков лишь как кобелей, готовых ради удовлетворения похоти практически на все, беззастенчиво этим пользующаяся. Судя по тону ответа, милиционер и близко не рассматривался, как перспективный кандидат на роль очередного донора. Повезло же дураку, такая при случае может вцепиться как клещ и не отпустит пока не выжмет до суха. Гайворонский даже прикинул, как они должны сидеть: медсестра вплотную к нему слева, а мент с правой стороны, подавшись вперед, и почти нависая над его грудью.

— Ого, Колян, значит нам с тобой повезло! Редкий случай выпал! Нарвались на симпатичного медика!

Черт, только этого еще не хватало! Выходит здесь еще какой-то Колян. Ну же, Коля, отзовись, мне кровь из носу нужно определить кто-то и где находишься.

— Молчал бы уж, балабол, — спокойно и рассудительно произнес второй мужской голос. — Лучше присматривай за этим уродом, что-то мне показалось у него ресницы дергаются, никак в себя приходит…

Ого! Какой наблюдательный мент! Просек ресницы, надо же! Надо быть поосторожнее, пока еще оживать слишком рано. К тому же этот Колян, действительно представляет реальную угрозу: старый, много повидавший, умудренный опытом служака. Сидит в дальней части кабины, так чтобы быть подальше от объекта и в то же время его надежно контролировать, еще поди оружие держит наготове… Да, с молодым было бы значительно легче… Но выбирать, к сожалению, не приходится.

— Какой в себя, дядя Коль, ты чего? У него же пуля в груди, теперь его только наша медицина в себя вернуть может! Вот такая же симпатичная, как наш доктор! Такая и мертвого к жизни вернет. Вас, кстати, как зовут, доктор? Меня вот, например, Паша.

— Очень приятно, — фыркнула женщина.

— Балабол, — горестно вздохнул Колян. — Ну что ты с ним сделаешь?

Пуля в груди? Ну ни хрена себе! С другой стороны, а чего было ожидать, стреляли с десяти метров, хорошо, что не в пузе или в голове… Хотя и так мало приятного. Странно, почему абсолютно не чувствуется боли? Наркоз? Да нет, вроде… Разве что местный, промедол, или еще что-нибудь в этом роде… Ладно, сейчас посмотрим… Он предельно осторожно, попытался несколько раз вдохнуть и выдохнуть полной грудью. Получилось. Никакого дискомфорта, никаких посторонних шумов… Хорошо, похоже, легкие не задеты. Стараясь делать все медленно и, как можно незаметнее, он напряг и расслабил мышцы груди и плечевого пояса, совсем чуть-чуть, миллиметр туда и столько же обратно подвигал корпусом. Ага, кажется, ясно, что-то мешало и тупо саднило в левом плече, видимо, рана именно там. Ну что же, бывало и хуже. Примем, как данность, что одна конечность полностью выключена из работы. Ничего трех оставшихся вполне хватит. Знать бы еще, где мы едем… Но это уже слишком большая роскошь… Ничего, понадеемся на удачу.

Он незаметно напряг и снова расслабил мышцы, стараясь, чтобы не слишком явно вздымалась грудь, глубоко вдохнул и, ведя привычный обратный отсчет, начал потихоньку выдыхать сквозь сжатые зубы распирающий легкие воздух. «Пять, четыре, три, — монотонно тикали отмеряемые внутренними часами секунды. — Два, один…»

Когда глаза раненого бандита внезапно широко распахнулись медсестра и молодой милиционер среагировали одинаково, оба склонились к нему, вглядываясь в лицо. Медсестра, чтобы увериться в том, что пациенту не требуется никакой неотложной помощи, милиционер, чтобы оценить состояние и степень опасности задержанного. Они чуть было не столкнулись лбами, и женщина первой смущенно отдернулась в сторону. Как оказалось, сделала она это очень вовремя, потому что буквально через долю секунды голова раненого со змеиным проворством рванулась вперед и милиционер жутко закричал. Его напарник вскочил со своего места и, балансируя, чтобы не упасть в трясущемся на ходу кузове, попытался протиснуться ему на помощь.

Влад не знал заранее, как будет действовать, в рукопашной он всегда доверял инстинктам, тренированное умное тело быстрее мозга находило оптимальную тактику боя, само выбирало его рисунок и всегда побеждало. Он же в таких случаях превращался в отстраненного наблюдателя, лишь смотрящего со стороны за ходом схватки. Так было и сейчас. Едва открыв по счету «ноль» глаза, он увидел склоняющиеся к нему лица: строгое женское с брезгливо скривленными губами и лопоухое краснощекое мужское. Дальше все произошло само собой. Сержант слишком низко наклонился и оказался в сфере досягаемости. Правая рука стремительно легла ему на затылок, пригибая голову еще ниже, а сам Влад изо всех сил рванулся навстречу, вцепляясь зубами милиционеру в лицо. Челюсти сжались, давя застрявшую между ними плоть, в уши ударил нечеловеческий вопль боли. Он еще успел зацепить боковым зрением побелевшее, исковерканное ужасом и отвращением лицо медсестры, а потом фонтан обжигающе горячей крови плеснул ему прямо в глаза, мешая смотреть, застилая картинку багровой мутью. Кусаться тоже надо уметь, и как ни странно этому лишь на первый взгляд простому искусству тоже учат. За первой фазой сжатия, следует трепок — резкий рывок головы, отрывающий кусок зажатой зубами вражеской плоти. Гайворонский рванул так, что хрустнула шея, и почувствовал, что в какой-то момент он потерял связь с чужим лицом, оставив изрядную его часть у себя во рту. Приступ неуместного отвращения узлом скрутил его горло и заставил отплюнуться чем-то мягким и соленым на вкус. Мент выл так, что закладывало уши, отвалившись в сторону, закрывая изувеченное лицо ладонями, сквозь которые резвыми ручейками струилась кровь, он отчаянно пытался отползти спиной вперед подальше от жуткого бандита, но лишь раз за разом бился в металлический борт машины. Все, опасности не представляет. Но ведь есть еще второй!

Как раз вовремя вспомнил, второй раскорячившись в подпрыгивающем на дорожных выбоинах салоне, надвигался, целясь придавить его горло резиновой дубинкой. Размахнуться для удара не позволяла теснота, так он вот как решил, ну давай, подходи поближе… Не бойся, я же раненый, а напарник просто лоханулся по молодой дурости и сам подставился… Давай смелее, я же ослаб и на второй рывок меня уже не хватит… Ну, давай же… Еще чуть ближе родной…. Вот, молодец!

Сжатые ноги, выстрелив как из пушки, врезались тяжелыми подошвами грубых армейских ботинок менту в живот. Не давая жертве опомниться, Гайворонский стремительно разогнулся, одним движением слетая с каталки и оказавшись почти вплотную к противнику, коротко рубанул ребром ладони по сонной артерии. Плечо прострелило приступом обжигающей боли, Влад зашипел рассерженным котом и скрючился на полу. Все, подходи и бери тепленького… Вот только брать было некому, удар оказался точен. Мент безвольной куклой сполз куда-то в угол.

Из окошка соединяющего салон с кабиной показалась усатая физиономия в медицинской шапочке, видимо, врач. Обозрев поля боя, доктор бешено завращав глазами вдруг завопил, что есть мочи:

— А ну прекратить! Больной, немедленно ложитесь обратно! Что вы себе позволяете?!

— Заткнись, придурок, — устало выдохнул Влад, с трудом поднимаясь с пола и еле удерживая равновесие.

Медсестра шарахнулась от него, выставив перед собой руку в которой вдруг оказалась какая-то пшикалка, типа газового баллончика. Вот дура, если у нее там паралитик, и она брызнет в закрытом пространстве машины, нахлебаются все, включая водителя. К чему такое может привести, даже думать не хотелось.

— Не делай ничего, не трону, — задушевно пообещал ей Гайворонский, попытавшись даже дружелюбно улыбнуться.

Получилось, видимо плохо, сестренку еще сильнее затрясло от ужаса. Кое-как бочком по стеночке, переступив через все еще тонко подвывающего сержанта, Влад добрался до задней двери и, рванув ручку вниз, широко ее распахнул. Машина шла с приличной скоростью, но выбора не было. Развернувшись спиной вперед, он прыгнул, стараясь скоростью собственного прыжка скомпенсировать инерцию движения. Еще успел оценить, округлившиеся от удивления глаза «Гиппократа» в форточке и хрипло рассмеялся в полете. Потом стало не до смеха, ноги ударились об асфальт и стремительно затопали по нему вслед машине, пытаясь обогнать несущую тело вперед инерцию. Не получилось, понятное дело… Где-то на третьем или четвертом шаге он споткнулся. Нога подломилась, и Влад кубарем полетел вперед, раздирая до мяса об асфальт колени и локти. Сзади возмущенно забибикал автомобильный клаксон, и обдав его бензиновой вонью, мимо пронеслась машина, за ней еще одна. С трудом поднявшись на четвереньки и преодолевая головокружение, Гайворонский огляделся.

Как оказалось очень даже удачно спрыгнул, не посреди оживленной улицы, привлекая своим цирковым номером внимание прохожих, а аккуратненько в районе изрезанного оврагами, спускающимися к Волге пустыря с кое-где прилепившимися к склонам частными домишками. То, что доктор прописал. Шагнул для пробы, ничего ноги держат. Саднят разодранные колени, наливается тупой пульсирующей тяжестью раненое плечо, плетью повисла левая рука, зато жив и удачно ушел от карающей десницы закона, так что сальдо в нашу пользу, пока по-крайней мере. А чтобы оно и дальше было так же, надо не стоять, а двигаться, уходить из этого района подальше, искать щель, в которую можно забиться и пересидеть облаву. Шаг…Еще шаг…

Ночь застала его в недостроенном здании, совсем на другом конце города. Вокруг простирался тихий спальный район, наполовину состоявший из частных домов, другую половину составляли уродливые блочные многоэтажки. В таких местах жили простые без претензий люди, озабоченные собственными насущными проблемами и не привыкшие без особой надобности совать нос в чужие. Знающие, что нос этот могут при случае и оторвать. «Или откусить!» — злорадно подумал, вспомнив незадачливого милиционера из скорой Влад. Вообще поводов для радости было не много. В принципе он знал, как в такой ситуации надо действовать, ведь именно к такому его и готовили многие годы. Вот только во время подготовки он никак не мог предположить, что опасную жизнь всем преследуемого нелегала придется вести отнюдь не в чужой стране, а в своей собственной. Теперь перейти этот психологический барьер никак не получалось. Разум упорно отказывался верить в реальность всего случившегося за день, ведь если вдуматься всего за один день за несколько жалких часов рухнула вся жизнь капитана Гайворонского. Еще сегодня утром он был полноправным гражданином своей страны, больше того, весьма счастливым и обеспеченным гражданином. Да-да! Лишь теперь он осознал, каким невероятным богачом и везунчиком был. Судите сами: служба не где-нибудь, а в элитном подразделении закрытой для простых смертных государственной конторы, собственная благоустроенная квартира в самом центре миллионного города, постоянный и стабильный, пусть и не высокий заработок. Это ли не счастье? И теперь все это исчезло, в одночасье испарилось, как предутренний мираж. Теперь у него есть только израненное тело, грязная оборванная одежда и вот эти вот холодные бетонные коробки недостроенного дома, загаженные и заросшие лопухами.

Рана вновь болезненно запульсировала, в очередной раз напомнив о себе. Влад, сморщившись, вытянул из кармана куртки подвявшие листья подорожника, чистотела и лопухов, смял в комок и, запихнув его в рот, сосредоточенно зажевал. Мягкую зеленую кашицу осторожно приложил к ране, прихватив сделанной из оторванного рукава повязкой. Вот и вся доступная на сегодняшний день медицина. Вид раны ему активно не понравился — взбухшие, посиневшие края входного отверстия явно свидетельствовали о начинающемся воспалении. Он и так знал, что без медицинской помощи ему не обойтись, пуля осталась в ране, и извлечь ее оттуда мог только опытный врач, но эта проблема пока еще не вышла в категорию первостепенных. Сначала надо было надежно сбить со следа погоню. Время на решение остальных задач потом найдется. А теперь вот оказалось, что времени нет. Если так пойдет и дальше, то уже к утру он свалится в горячечном бреду с высокой температурой. И если это произойдет на заброшенной стройке, участь его будет однозначно незавидной.

В принципе Гайворонский отлично знал, как можно выжить на нелегальном положении, даже в абсолютно чужом городе, где нет никаких связей и знакомств, и умел это делать. В процессе подготовки его неоднократно отправляли в «командировки» в различные города, в которых ему предстояло легализоваться и устроиться в жизни, не имея на начальном этапе ни документов, ни денег. Все подобные проверки он всегда сдавал на «отлично». Даже сейчас, не будь этой дурацкой раны, он смог бы и украсть у подходящего разини паспорт, и добыть денег на билет, куда-нибудь в Саратов или Казань, где можно было бы начать жизнь с начала. Но на все это требовалось время. Начавшееся воспаление не оставляло ему никаких шансов, кроме пожалуй одного.

Прихрамывая, он вышел на улицу и, пройдя пару кварталов по скупо освещенному тротуару нашел то, что искал — будку телефона-автомата с исправно гудящей, чудом не оторванной трубкой. Голос куратора был сух и деловит, но хорошо знавший его Влад, чувствовал, что Сергей Николаевич просто кипит сейчас от еле сдерживаемой ярости.

— Хорошо, сиди в этих развалинах и никуда не высовывайся, через полчаса я приеду, — наконец закончил куратор неприятный разговор.

Гайворонский еще долго слушал гудки отбоя, звучавшие в трубке, он знал, что это вопиюще непрофессионально, что автомат, с которого он звонил очень легко при желании локализовать и сюда уже может лететь милицейская группа захвата, но ничего не мог с собой поделать, он просто устал. И хотел, чтобы все это, наконец, кончилось. Ему было практически все равно как, лишь бы скорее.

Машина Сергея Николаевича, стильная девятка цвета «мокрый асфальт» зарулила на единственный не заросший пятачок земли перед брошенной стройкой на семь минут раньше, чем обещал куратор. И это был хороший знак. Влад залег в кустах на возвышавшемся рядом холме, со своей позиции он мог видеть все подступы к недостроенному зданию и теперь точно знал, что никаких других машин и людей в ближайших окрестностях нет. Значит, Сергей Николаевич не сдал его ментам, и все-таки решил помочь. Осталось лишь убедиться, что и в машине он один без посторонних. Как назло в сгустившихся сумерках рассмотреть салон девятки толком не удавалось. Да и со зрением творилось что-то странное. Перед глазами все плыло и двоилось, отчего-то приобретая багрово-бурые тона и периодически вспыхивая мелкими радужными звездочками. Тело трясло от холода, зуб на зуб не попадал, со лба градом катился холодный пот, зато щеки просто горели огнем, а веки стоило их прикрыть пекло невыносимым жаром, спекшиеся потрескавшиеся губы тоже пылали. Влад отдавал себе отчет, что с ним что-то не в порядке, но элементарными правилами конспирации пренебречь не мог, он должен был убедиться, что куратор его не сдал и не готовит операцию по его захвату. Потому и засел на холме достаточно далеко от здания обозначенного, как место встречи.

Сергей Николаевич меж тем заглушил мотор и вылез из машины. Закурил, цепко оглядев окрестности, дольше всего осматривал как раз холм, а на заброшенную стройку лишь бросил взгляд искоса, тут же отвернувшись. Влад отчаянно всматривался в темную глубину салона, на сиденьях явно никого не было, но бойцы группы захвата, вполне могут, пригнувшись залечь на полу, человека три точно поместятся, а больше сейчас для пленения Гайворонского и не потребуется, этого-то много. Разглядеть все точно так и не удалось. Надо было рисковать, ничего не поделаешь. Влад осторожно приподнялся, решив подобраться поближе, но тут земля вдруг качнулась под ногами, окружающий мир поплыл куда-то в сторону, он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но так и не смог и тяжело рухнул, с треском ломая мелкие тонкие ветви. Он еще успел увидеть, как Сергей Николаевич, разом отбросив сигарету, смешно переваливаясь на коротких кривоватых ногах, бежит к нему вверх по склону, а из салона машины так никто и не вышел, двери оставались все так же закрыты. «Значит, не сдал!» — мелькнула последняя связная мысль, утонувшая в жарком багровом море.

Приближенные четырехкратной оптикой ветви замшелого ольшаника колыхнулись почти перед самым лицом, казалось можно протянуть руку и дотронуться до пыльных шершавых листьев. Влад плотнее прижался щекой к прикладу СВД, боясь спугнуть удачу. В самом деле, мало ли кто может шевелиться в кустарнике: заблудившаяся овца, отбившаяся от деревенского стада, какой-нибудь дикий зверь, волк там, или кабан. Но сердце, тревожно забухавшее в ребра, уже сжимало предчувствие успеха, интуиция настойчиво твердила, что ни к какой домашней или дикой живности трясущиеся ветви отношения не имеют. И действительно вскоре из зарослей вынырнул самый краешек замотанного зелеными тряпками ствола снайперской винтовки, настороженно скользнул из стороны в сторону, будто принюхиваясь и вновь скрылся в сгустившейся между беспорядочной мешаниной веток и листьев тени. Есть! Снайпер был там, тот самый долгожданный, которого Влад выслеживал уже вторые сутки. Вторые сутки пошли с той поры, как он нормально спал, ел и отдыхал. Все это время Дракула провел на нейтральной полосе в компании лишь верной винтовки, а пристанищем ему служили то яма с перепревшими прошлогодними листьями, то разлапистая ель, то густые заросли кустарников. И все это только ради вот этого одного момента, мига, когда уверенный в собственной безопасности и неуязвимости вражеский снайпер окажется в перекрестье его прицела.

Началось все с того, что первый батальон хорватской легкопехотной бригады «Король Томислав» к которой были приписаны «Джокеры» перебросили на усиление мусульманских позиций под Доньи Вакуфом. Мусульмане, ослабленные и обескровленные длительными кровопролитными боями, были на последнем издыхании, того и гляди сербские части, усиленные многочисленными четническими формированиями, могли прорвать здесь жиденький заслон и устремиться победным маршем в глубь центральной Боснии. Допустить такое было просто невозможно, иначе общая обстановка на фронтах этой странной гражданской войны могла круто перемениться не в пользу мусульмано-хорватского альянса. Вполне реальная угроза прорыва в центральную Боснию сербских частей заставила руководство Хорватского Вече Обраны оказать своим горе-союзникам срочную помощь, в ее рамках, в том числе, был переброшен под Доньи Вакуф и батальон бригады «Король Томислав». Вместе с батальоном, комбриг отправил для разведывательной и диверсионной деятельности на этом участке фронта группу «Джокеров». Соскучившиеся по риску и адреналиновому драйву фронтовой работы «Джокеры», восприняли новое назначение с энтузиазмом и вскоре уже обживали выделенный им для постоя брошенный хозяевами деревенский дом в небольшом селе Вершичи, являвшемся тыловой базой для державшей здесь фронт мусульманской бригады. Линия обороны проходила всего в сотне метров за околицей, потому тылом село назвать было сложно, тут также как и на фронте, периодически рвались снаряды и мины, порой постреливали сербские снайперы, так что повседневная жизнь в тылу мало чем отличалась от дежурства в окопах и бункерах. Однако немногочисленные жители села как-то притерпелись к такому существованию и продолжали, как и в мирное время пасти изрядно поредевшие стараниями защитников овечьи стада, работать на небольших огородах и хлопотать по хозяйству. Примерно половина деревенских домов стояли разграбленные и пустые, в них раньше обитали убитые, или изгнанные из деревни сербы. Теперь в этих домах размещались свободные от дежурств на переднем крае солдаты мусульманской бригады, так же разместили и бойцов прибывшего на усиление хорватского батальона.

Командир бригады замотанный бородач с вечно слезящимися красными от постоянного недосыпа глазами, пополнению был рад чрезвычайно и тут же отмерил хорватскому комбату полосу обороны длиной километра в полтора, укрепленную редкой цепочкой бункеров в которых мусульманские бойцы боялись оставаться дежурить ночью из-за частых нападений сербских диверсионных групп. Комбат прекрасно понял, что ему специально подсунули самый гиблый и плохо оборудованный участок, но ничем своего неудовольствия не выказал. Бывший офицер югославской армии, он отлично знал, что значит быть к кому-то прикомандированным и заранее ожидал, что именно его батальону выпадет самая тяжелая и опасная работа. Первая хорватская смена разместилась на дежурство в бункерах, а остальные бойцы батальона занялись обустройством быта и доводкой до ума построенных мусульманами укреплений. В отличие от последних, хорваты прекрасно помнили старую солдатскую истину о том, что десть метров окопов гораздо лучше, чем два метра могилы, а пот, как известно, всегда сберегает кровь. Углублялись и оборудовались высокими брустверами кое-как спустя рукава, выкопанные на глубину не больше метра траншеи между бункерами, отрывались отдельные стрелковые ячейки и ходы сообщения, строились пулеметные гнезда и укрепленные ДОТы. Хорваты в отчаянной спешке вгрызались в землю, стараясь как можно надежнее укрепиться на своем участке. Сербы находились от них всего в полукилометре, может чуть больше, с любопытством наблюдали за развернутым строительством, иногда выкрикивали в их адрес насмешки, но обстрелами пока не беспокоили, подготовки к предстоящему наступлению с их стороны тоже заметно не было.

«Джокеры» меж тем усиленно изучали местность, на которой им предстояло действовать. Как ни странно это звучит, но разведка лишь процентов на пять состоит из лихих рейдов, с захватами языков, засадами на дорогах и налетами на вражеские штабы, остальные девяносто пять выпадают на рутинное наблюдение за передним краем противника, монотонное высматривание в окуляры бинокля или стереотрубы его позиций, обнаружение укрепленных точек, пулеметных гнезд, расположений минометных батарей, узлов связи, командных пунктов, выявление маршрутов движений, распорядка смены постов, их численного состава и так далее, и тому подобное… Тупо, нудно и неинтересно, с рассвета до заката каждый день. И лишь потом на основе полученных таким образом по крупице сведений планируется молниеносный рейд, бьющий точно в уязвимое место, наносящий максимальный ущерб врагу. Почти все светлое время суток Роман в паре с Дракулой проводили в окопах на переднем краю обороны, наблюдая, записывая и систематизируя полученные результаты. Петровича оставляли на хозяйстве, он руководил рядовыми «джокерами», проводил с ними занятия по боевой подготовке, в чем был непревзойденным мастером, заодно решал все вопросы по обеспечению группы продовольствием, водой и разными необходимыми мелочами. Получалось это у него отменно, по-крайней мере на ужин у разведчиков каждый день оказывались свежеприготовленный шашлык из баранины и солидная баклага местного вина. Где и как добывал все это ушлый аналитик, Роман предпочитал не знать, сам Петрович в ответ на вопросы об источниках такого королевского благосостояния лишь довольно жмурился и хитро подмигивал. А деревенское стадо исправно сокращало свое баранопоголовие каждый день.

Ранним утром, пробежавшись в полусогнутом положении по ходу сообщения Роман и Дракула весело пересмеиваясь, ввалились в передовую траншею. Встретили их дружелюбные улыбки бойцов дежурной смены и далеко разносящийся аромат утреннего кофе. Как ни странно в этой стране совершенно не знали чая, зато кофе пили постоянно и просто в жутких количествах. Утренний, послеобеденный и вечерний кофе стали такими непреложными и неукоснительно соблюдаемыми ритуалами, что даже нахождение на боевом дежурстве никак не могло помешать их исполнению. Вот и сейчас, не успели Роман и Влад появиться в траншее, как у обоих в руках уже дымились железные кружки с обжигающе горячим и невероятно вкусным напитком. Все остальное могло подождать, сербы могли хоть устроить очередной обстрел, хоть вообще перейти в наступление на их участке, это никак не помешало бы бойцам неспешно просмаковать утреннюю кружку кофе под обстоятельный разговор за жизнь. И отказаться от предложенного угощения, значило смертельно обидеть добрых хорватов. Впрочем «джокеры» и не собирались брезговать компанией, удобно устроившись на поставленном на ребро ящике из-под снарядов и прихлебывая ароматное приправленное специями кофе, Роман начал неторопливый разговор со старшим смены о происшествиях за ночь, замеченном на сербских позициях и «положаях» соседей. Тот с солидностью присущей опытному ветерану обстоятельно отвечал на вопросы, стараясь не замечать исковерканных до неузнаваемости русским хорватских слов и неправильно построенных оборотов. Влад, в последнее время от скуки основательно налегший на хорватскую грамматику, частенько поправлял, пояснял и переводил командирскую речь. Таким образом, обоюдными усилиями им удавалось наладить связный диалог. А если уж они попадали в совсем затруднительную ситуацию, то Роман просто переключался на немецкий, на котором вполне сносно говорили почти все бойцы.

Сегодня никаких трудностей не намечалось, и беседа лилась легко и неспешно. До тех пор пока Гайворонский не заметил что-то привлекшее его внимание на нейтральной полосе, жестом попросив прощения у гостеприимного командира, он отставил в сторону недопитую кружку и, припав к биноклю, зашарил окулярами по окрестностям. Роман с тревогой наблюдал за ним, он давно уже успел привыкнуть к тому, что «джокер-три» никогда ничего не делает зря и сейчас его озабоченность, по всей видимости, вызвана обнаружением серьезной проблемы. Наконец, Влад оторвался от бинокля и, ткнув пальцем в направлении торчавших прямо перед позицией метрах в пятидесяти чахлых веток неизвестной породы кустарника, коротко спросил старшего:

— Что это?

Хорват едва сдерживал улыбку и озорно подмигнул Роману. Тот ничего не понимая впился взглядом в вызвавшие такой интерес его напарника ветки. Сперва ничего необычного заметить не удалось, но потом он различил, какой-то непонятный черный комок свисавший почти до земли. Внезапно налетевший порыв ветра подбросил непонятный ком в воздух, распрямил, и Роман с удивлением опознал в нем ажурный женский чулок. Он удивленно хмыкнул и повернулся к старшему смены, ожидая объяснений. Хорват продолжал масляно улыбаться.

— Похоже, какая-то дама неосторожно гуляла по нейтральной полосе и потеряла деталь туалета.

Роман перевел взгляд на Дракулу и по сосредоточенному напряженному лицу последнего понял, что он веселья хорвата отнюдь не разделяет.

— Вчера вечером этого чулка не было, — пристально глядя на старшего произнес Влад. — Значит, он появился здесь ночью. Откуда?

— Дамы обычно теряют чулки как раз ночью, — вновь рассмеялся хорват. — Почему ты так беспокоишься, рус? Может это чулок твоей подружки?

Влад смерил его ледяным взглядом, от которого у старшего сразу пропала охота смеяться.

— Прикажи своим людям, чтобы были очень внимательны. Попусту не бродили и поменьше высовывались из траншей, — холодно отчеканил он.

— Но почему? Что страшного в каком-то чулке?

— Откуда он взялся тут ночью? Кто его повесил на нейтральной полосе и зачем? — замороженным голосом произнес Дракула. — Обычно такие штуки: куски ткани, веревки, обрывки бинтов, служат снайперу для определения направления и скорости ветра. Ветер может быть разным, там, где засел снайпер и там, куда он хочет послать пулю. Поэтому приходится вешать флюгер, чтобы правильно взять поправку в момент выстрела.

Хорват принужденно расхохотался, держась за бока.

— У твоего друга крыша поехала от войны, — заявил он Роману. — Ему всюду мерещатся враги… Он боится даже женских чулков!

Командир «джокеров» уже открыл было рот, чтобы осадить не в меру развеселившегося старшего, но тут стоявший совсем рядом в углу траншеи боец потянулся за брошенной на бруствер сигаретной пачкой и вдруг всплеснув руками опрокинулся назад, неловко ударившись о противоположную стенку окопа.

— Снайпер! Всем на пол! — взревел Дракула, приседая на корточки.

Солдаты не заставили себя упрашивать, шустро распластавшись на песке траншеи. Роман стремглав кинулся к раненому бойцу, но, упав с разбегу, рядом с ним на колени понял, что тому его помощь уже не требуется. Голова хорвата безвольно упала на грудь, а тело, так и съехало бы на дно траншеи, если бы вытянутые вперед ноги не уперлись в ее противоположный край. Для очистки совести командир «джокеров» все же ухватил его за еще теплое запястье, но ничего похожего на пульс не обнаружил. В левой стороне груди солдата темнела аккуратная дырочка входного отверстия, пуля попала точно в сердце, рана почти не кровила, лишь небольшое бурое пятно расплылось по камуфляжной форме. Подскочивший Дракула бесцеремонно отодвинул Романа плечом, несколько секунд внимательно рассматривал рану, потом, оглянувшись по сторонам, поманил рукой старшего смены. Тот подполз на четвереньках, смертельно побледневший с клацающими зубами, проняло видать бывалого вояку до самых печенок. Выхватив из рук хорвата автомат, Влад ударом ребра ладони освободил шомпол и раньше, чем изумленный хозяин оружия успел что-нибудь возразить, глубоко засунул длинный стальной прут в рану на груди убитого. Повращав его там и что-то про себя прикинув, Дракула не глядя сунул побуревший стальной прут старшему смены. Тот автоматически ухватил протянутую железку и аж позеленел, заперхав рвотными спазмами, когда увидел свои руки, перемазанные в свежей крови. Однако Гайворонскому было уже не до него, пригнувшись, стараясь не мелькать над бруствером, он метнулся обратно, туда, где они только что пили кофе, сидя на снарядных ящиках, подхватил стереотрубу, одним ловким движением разложил и осторожно приподнял над краем окопа.

— Ушел, гад! — выдохнул он сквозь зубы, примерно через минуту. — В воронке сидел, всего метров двести отсюда. Выцеливал нас как в тире, пока мы кофеи распивали.

— Как узнал? — прокашлял все еще давясь подкатывающими к горлу рвотными массами старший смены.

Влад одарил его убийственным взглядом, но все же снизошел до объяснений.

— Я как флюгер увидел, сразу понял, что он нас пасет. Потом по направлению раневого канала определил, с какой стороны он бил. Там больше подходящих укрытий нет, только старая воронка от мины. Наглый, гад! Если бы мы резвее прочухались, вполне могли его забить там тромблонами. Теперь-то поздно, ушел. Там кустарник мыском от рощи выдается, видел я, как ветки колыхались. Сейчас он в роще уже, за премиальными двинул и зарубку на прикладе пилить. Не знаешь, дорогой, сколько сербы за одного убитого платят? Нет? А то может ты со снайпером в доле? Уж больно весело над чулком смеялся! Наберут детей в армию… Век бы вас не видеть, штатских дебилов!

Так закончилась первая, но, к сожалению, далеко не последняя встреча бойцов хорватского батальона со снайпером. С тех пор вражеский стрелок повадился постоянно терроризировать именно их участок обороны. Подстрелы случались практически каждый день, за неделю выбыли из строя пять человек, трое из них были убиты, двое тяжело ранены. Солдаты боялись заступать на дежурство, а оказавшись в окопах не решались высунуться посмотреть, что же там происходит у противника. Терпеть такое положение дел было невозможно. Мрачный как туча комбат, приказал «джокерам» ликвидировать снайпера любым способом и в кратчайшие сроки. Как обычно приказать оказалось гораздо проще, чем реально выполнить отданный приказ. Известные противоснайперские уловки никаких результатов не давали, учитывая, что реально в охоте принимали участие только русские наемники, да еще пара особо безбашенных «джокеров» это было не удивительно. Чтобы надежно перекрыть толковыми наблюдателями весь участок батальона, вдоль которого хаотично перемещался вражеский стрелок, нужны были гораздо большие силы, чем пять человек, вымотанных до предела постоянной бессонницей и нервным напряжением. Хитрости с манекенами и приманками снайпер попросту игнорировал. Засечь его на подходах с помощью наблюдения не удавалось. Минирование старых лежек результатов не дало, снайпер на них не возвращался. И вот когда казалось, что весь арсенал контрснайперских приемов исчерпан, раздосадованный Гайворонский решил устроить на врага засаду на его же территории. При этом он рассуждал просто: раз снайпер работает по их переднему краю, значит, он и маскируется от наблюдения именно с этой стороны, от своих позиций ему таиться, никакого смысла нет. Выходит, если смотреть из передовых сербских траншей, вполне можно засечь вредного гада. Конечно, возможности забраться во вражескую траншею нет, но вот залечь где-нибудь рядом на нейтралке хорошо подготовленный, обладающий терпением и выдержкой одиночка может вполне. Если подобрать подходящее укрытие и тщательно его замаскировать, то можно не опасаться того, что будешь обнаружен. А вот снайпера может все-таки удастся увидеть. План был абсолютно безумным, продиктованным отчаянием и именно поэтому, вполне мог сработать. Роман скрепя сердце разрешил Гайворонскому попробовать, сдавшись в результате настойчивых уговоров.

И вот теперь без малого двухдневное торчание на нейтралке наконец-то дало результат. Снайпер был здесь, совсем рядом, в каких-нибудь двух десятках метров от Влада. В принципе можно было рискнуть и попытаться снять его выстрелом наугад, имея весьма солидные шансы на успех, но Гайворонский решил не спешить. После столь долгого ожидания, можно было вполне позволить себе помучиться еще чуть-чуть, сознательно для эту сладкую пытку, которая так или иначе теперь должна была прийти к торжественному финалу. Ведь сила снайпера лишь в его невидимости и с того момента как он перестает быть невидимкой, грозный слуга смерти превращается в самого обычного стрелка вооруженного к тому же неудобной громоздкой винтовкой.

Ольшаник чуть заметно колыхнулся еще раз, и на открытое место осторожно ступила одетая в мешковатый комбинезон с нашитыми поверх матерчатыми лохмами, пучками травы и ветками, темная в предрассветных сумерках фигура. Даже на таком близком расстоянии она на фоне кустов расплывалась, теряя очертания, будто растворяясь в них, и Дракула мог с уверенностью сказать, что это человек, лишь потому, что секунду назад видел, как он двигается. Серб опустился на одно колено и замер, вглядываясь в сумеречные тени, чутко вслушиваясь, не хрустнет ли где под неосторожной ногой сучок, не звякнет ли небрежно подогнанное снаряжение. Влад будто обратился в камень, он даже дышать перестал, боясь, как бы враг не услышал его возбужденного прерывистого дыхания. Наконец, серб решил, что вокруг все спокойно и бесшумно скользнул вперед к небольшому бугорку, возвышавшемуся метрах в десяти от зарослей ольшаника. Влад неотступно наблюдал за ним, лишь раз удивленно вздохнув, когда разглядел, что вооружен утренний гость был все-таки не снайперской винтовкой, а автоматом. Вот, значит как… Но из кустов-то местность осматривал именно снайпер. Удлиненный пламегаситель на конце ствола мог принадлежать лишь точно такой же эсвэдэхе, как та, что была сейчас в его собственных руках, тут он не мог ошибиться. Выходит, мы работаем со вторым номером, который обеспечивает прикрытие в ближнем круге. Ну-ну…

Меж тем, залегший за бугорком и практически слившийся с ним, благодаря лохматому камуфляжу автоматчик вновь тщательно осмотревшись, чуть приподнялся и махнул рукой. На этот раз кусты даже не шелохнулись, снайпер возник из их гущи, будто бесплотный призрак. Просто вдруг материализовался прямо из воздуха. Одет он был в точно такой же маскировочный прикид, но выглядел гораздо меньше напарника, лохматый балахон висел на нем, как на вешалке и двигался он вовсе не так. Уж слишком пластично, словно перетекая с места на место, без резкой мужской угловатости. Влад всмотрелся внимательнее и различил за спиной снайпера вылезшую из-под плохо пристегнутого капюшона короткую косичку светлых волос. Так и есть — баба! Он злорадно ухмыльнулся. Такой поворот событий превращал удачную охоту в настоящий подарок судьбы. Женщин с некоторых пор Гайворонский ненавидел. Не каких-то конкретных, а всех вообще. В конце концов, основной причиной того, что он оказался на этой войне, была именно женщина. Больше того — жена, не просто половой партнер, а друг и товарищ, самый близкий человек на свете. По-крайней мере он сам это так понимал. А вот она, похоже, думала совсем по-другому.

Ведь это именно для удовлетворения постоянных запросов жены он влез в историю с ограблением ювелирного магазина. Ведь именно ее он хотел сделать счастливой, засыпав дорогими подарками, исполняя все ее желания. Ему самому ничего не было нужно, кроме любви и тихого семейного счастья, для себя он не желал ни денег, ни светской мишуры. Но, чтобы сохранить любовь он должен был принести жертву, она настаивала на этом, требовала этого. И вот он переступил через все: через себя, через воинский долг, через закон, наконец. И что в итоге?! Как она вообще смела, требовать от него такой жертвы! Неужели не понимала? Нет! Все она прекрасно знала. Он отлично помнил, как она кричала, дрожа в истерике и заливаясь слезами, что ей все равно, где он возьмет деньги на ее содержание, что он мужчина и это только его проблема, может хоть украсть. Вот он и украл, доведенный до отчаяния постоянным моральным террором, и что теперь? Гайворонского даже передернуло, когда он вспомнил глаза куратора, презрительно-брезгливый взгляд человека, бывшего не просто начальником, а другом, почти отцом… Сергей Николаевич зашел его проведать единственный раз, когда он уже был практически здоров и легко мог вставать с постели и разгуливать по загородной даче, на которой отлеживался. Куратор обошелся без традиционного в таких случаях вопроса: «Как ты мог?», он слишком уважал себя, чтобы разыгрывать дешевые мелодрамы.

— Вот твои новые документы и немного денег, — он деловито протянул Гайворонскому запечатанный конверт. — Там же найдешь номер телефона человека, который поможет выбраться из страны. Оставаться здесь не советую. Встречаться с родственниками перед отъездом не рекомендую. Жену тоже не ищи, она съехала из квартиры и теперь живет с каким-то бизнесменом. Это все.

Сухо поклонившись, он развернулся на каблуках и пошел прочь. Влад, чувствующий себя в тот момент последним дерьмом, молча смотрел ему вслед. У самой двери Сергей Николаевич все же обернулся, он сказал всего одну фразу: «Как же ты меня разочаровал, сынок», но этого хватило с лихвой, будто по щекам Гайворонского отхлестал. Больше Влад своего куратора не видел. Зато на бывшую жену все-таки посмотреть удалось. Понимая, что делает вопиющую глупость, он все же выяснил, кто является ее новым кавалером и, протоптавшись несколько часов в подъезде дома напротив элитного жилого комплекса, был вознагражден видом довольной и цветущей супруги выходящей из шикарного авто в компании представительного седого господина лет на тридцать постарше ее. Вот и все. Выяснять отношения и мстить было абсолютно глупо, обижаться можно было лишь на себя, за то, что вовремя не рассмотрел за красивой оберткой гнилой сути, однако, с тех пор Гайворонский затаил злобу на весь противоположный пол, сделав для себя вывод, что все женщины просто продажные суки.

Позвонив по оставленному куратором номеру и произнеся условную фразу, он в тот же вечер оказался в купе мчащегося в сторону Симферополя поезда, в компании еще двух хмурых и неразговорчивых парней его возраста. Потом была шумная и яркая Одесса и теплоход в Румынию, новые документы никаких вопросов не вызывали, а один из угрюмых сопровождающих щедро посыпал дорогу зелеными бумажками с унылыми рожами заморских президентов до самого Загреба. Где Гайворонского с рук на руки передали чернявым носатым парням в камуфляжной форме, поздравившим его с прибытием на священную войну за Великую Хорватию в границах сорок четвертого года.

Он внимательнее вгляделся в камуфлированную фигуру, отметил в дополнение к косе ненормально узкие для мужика плечи, гораздо более широкие бедра и удовлетворенно кивнул, подводя перекрестие прицела точно между лопаток женщине-снайперу. Промахнуться с такого расстояния было невозможно, но Гайворонский все же решил, что стрелять еще рано. Он придумал забавную шутку и теперь желал попробовать ее исполнить. Этакий розыгрыш из серии «Угадай, кто?». Теперь нужно было дождаться, пока снайпер присоединится к напарнику, а тот, наметив следующий отрезок маршрута, двинется вперед. Много времени это не заняло. Едва женщина опустилась за бугор и, ловко перевернувшись, выставила из-за укрытия ствол винтовки, осматривая окрестности, готовая прикрыть напарника, автоматчик поднялся и скользнул вперед. Шел он к неглубокому овражку, почти канаве, наискось пересекавшей нейтральную полосу. Тут можно было аккуратно проползти почти до самых хорватских траншей, ни разу не подставившись под случайную пулю и полностью скрывшись от глаз наблюдателей. Как только серб нырнул в канаву, Дракула, глубоко вздохнув полной грудью, подвел угольник прицела под середину спины снайпера. Он уже решил, что бить будет в позвоночник между лопатками. Ему почему-то мучительно хотелось, чтобы женщина после его выстрела выгнулась дугой и обязательно успела осознать, что умирает, но при этом не поднимала лишнего шума. Тщательно прицелившись, он положил взмокший от волнения палец на спуск. Автоматчик выглянул из канавы, прислушался и, не заметив вокруг ничего подозрительного, дал отмашку снайперу, разрешая продолжать движение. В этот момент Влад плавно надавил спуск. Глушитель не может полностью поглотить звук выстрела из снайперской винтовки, слишком мощна пороховая навеска патрона, но он сильно меняет его тембр, делая похожим на громкий хлопок. До цели было около сотни метров, до напарника снайпера чуть больше, не услышать выстрела он, конечно, не мог, да и любое бесшумное оружие на самом деле бесшумно весьма условно — лязг затвора разносится достаточно далеко. А вот определить, откуда именно донесся выстрел в насыщенном влагой росы утреннем воздухе не так-то просто.

Промахнуться Гайворонский не мог, на такой дистанции он в былое время легко сбивал с первого выстрела установленную инструктором на кирпич автоматную гильзу. Снайперша дернулась, изогнувшись и конвульсивно распрямившись, скатилась к подножью бугорка, в мощную оптику Влад отчетливо видел исказившиеся черты ее лица. Слетевший с головы капюшон растрепал светлые волосы, она была еще жива, но жизнь стремительно покидала ее бьющееся в агонии тело. Влад криво улыбнулся и заставил себя перекинуть прицел на автоматчика, как ни приятно было наблюдать за умирающим снайпером, но осторожность, прежде всего. Серб замер, еще не понимая, что произошло, потом, вовсе не скрываясь и волоча за собой автомат, стремглав бросился назад. Подбежав к уже застывшей в мертвой неподвижности женщине, он упал перед ней на колени, принялся неловко ее тормошить, зачем-то гладить по лицу и волосам, губы его шевелились, но что он говорит, Влад слышать не мог. Гайворонскому неприятна была вся эта сцена, и он уже вновь приник к прицелу, готовясь еще одной пулей поставить окончательную точку. В этот момент, автоматчик видимо все же окончательно уверившись в гибели напарницы, схватился за оружие. Он лишь примерно представлял себе направление, с которого прилетела роковая пуля, и теперь жадно пожирал глазами этот сектор, надеясь вычислить укрытие врага. Дракула вновь улыбнулся, стрелок смотрел совсем не туда, куда надо. Хотя гляди он даже прямо на него шансов обнаружить позицию «джокера» он практически не имел бы. Угольник прицела аккуратно ткнулся в левую часть груди автоматчика, надежно замерев против сердца, указательный палец снайпера ласково погладил спусковой крючок и пошел назад, выбирая свободный ход.

— Сука! Где ты?! Покажись, падаль! — на чистом русском языке проорал в отчаянии автоматчик, вертя головой во все стороны.

Палец Дракулы замер в десятых долях миллиметра от той необратимой точки, за которой должен был последовать выстрел.

— Землячок, однако, попался… Раз так, ладно, поживешь еще… — пробормотал он про себя, неохотно отпуская сталь спускового крючка.

Окрестности Доньи Вакуфа. Андрей. Рейд

Проснулся он от звука шагов, по каменным ступеням ведущей в подвал лестницы звонко цокали чьи-то подкованные подошвы. С трудом разлепив заплывшие кровоподтеками веки, он посмотрел на заслонившую лившийся из коридора свет темную фигуру. Голова кружилась и слегка подташнивало, изображение никак не желало фокусироваться на сетчатке глаза, так и норовя расплыться в стороны, потеряв четкие контуры. Да, полицейские над ним потрудились на славу, хорошо, что ему сразу удалось потерять сознание, судя по обилию кровоподтеков и ощущению, что ни одной целой кости в теле не осталось, эти герои тыла обрабатывали его минут десять, никак не меньше. Преодолевая слабость и головокружение, он все-таки поднялся на ноги, готовый дать в меру оставшихся сил отпор вновь пришедшим за ним мучителям. Конечно, не стоило ему стрелять по бутылкам выставленным на стойке в кафане, но это же не повод, чтобы молотить его ногами не оставив в итоге на теле живого места. К тому же кафанщик сам виноват, не надо было воротить морду, когда он попросил пива в долг. А может он морду и не воротил… События вчерашнего вечера вспоминались лишь смутными обрывочными фрагментами, слишком велика оказалась доза принятого алкоголя. Но все равно, просто так расстреливать стойку он наверняка бы не стал, значит, какой-никакой, а повод все-таки имелся. А эти уроды, сразу налетели гурьбой и начали заламывать руки. Ну ничего, он тоже успел пару раз неплохо приложиться к их отожранным в тылу ряхам, а сейчас еще добавит, лишь бы сразу не сбили с ног.

— Андрюха! Аспирант! Ты где, отзовись! — позвал от лестницы знакомый голос.

— Здесь я! — хрипло прокаркал разбитыми варениками губ Андрей. — Кто это?

— Ты чего, паря, совсем допился? Своих не узнаешь? Это же я, Денис!

Стоящая в коридоре фигура зашевелилась и, развернувшись к лестнице, скомандовала:

— Парни, здесь он! Тащите сюда эту свинью!

На лестнице послышалась какая-то возня, неразборчивая ругань и хлесткий звук пощечины. Потом кто-то грузно упал и с грохотом скатился вниз, провожаемый тихим смехом.

— Как на лифте, быстро и качественно, — прокомментировал, отпрыгивая в сторону, Денис. — Ну, вставай, муфлон, не хер тут притворяться, мы тебя пока только потрогали. По-дружески…

Тучный полицейский десетар, оформлявший вчера протокол о задержании Андрея, постанывая, поднялся с пола. В пару его заплывшему со вчерашнего вечера синевой левому глазу, теперь рубиново-красной опухолью наливался правый. Полная симметрия! Андрей невольно улыбнулся, видя, что кто-то из добровольцев довел до логического завершения его вчерашнее начинание.

— Открывай давай, боров! — гаркнул Денис, отвешивая полицейскому ускоряющий пендаль по пятой точке. — Или мы, по-твоему, жить здесь остаться должны?!

По виду жирного десетара было сразу понятно, что уж о чем, о чем, а о таких жильцах в участке, он точно никогда не мечтал. Поминутно загнанно оглядываясь через плечо, он заскрежетал в замках, нацепленных на дверь в отгораживающей часть подвала решетке, ключами от волнения их постоянно путая и не попадая в замочные скважины. Кто-то из спустившихся по лестнице вслед за ним добровольцев направил на камеру луч мощного фонаря и дело пошло веселее. Когда яркий электрический свет выхватил из темноты бетонной коробки разбитое опухшее лицо Андрея, Денис удивленно выматерился.

— Не плохо они тебя отделали, братуха! Чего натворил-то? Неужели перешел улицу на красный свет?

— Точно, — облизывая саднящие содранной эмалью передние зубы, согласился Андрей, и, просунув руку между прутьями решетки, от души вмазал в свисавшее над ремнем брюхо полицейского.

Тот, охнув, согнулся пополам и выронил тяжело брякнувшую о бетон связку ключей на пол.

— Тихо, тихо, брат, потерпи, все потом! — крикнул, перевесившись через перила лестницы Маленький Мук. — А то он так никогда не откроет.

— Правильно, не трогай его пока, — согласился с маленьким добровольцем Денис. — А ты, муфлон, вставай, хорош тут симулировать. Он тебя просто погладил. Пока…

Видимо это многозначительное «пока» произвело на полицейского десетара весьма сильное впечатление, воображение тут же услужливо подсказало, чего можно в принципе ждать от безбашенных и скорых на расправу руссов, славившихся своими дикими выходками и не признававших над собой никакой власти. Картина получалась столь безрадостной, что полицейский горестно охнув, обмяк на полу, потеряв сознание. Это было настолько неожиданно для всех, что на несколько секунд добровольцы просто лишились дара речи и застыли, удивленно переглядываясь. Наконец Денис, растерянно ругаясь, поднял с пола выроненные бравым полицейским ключи и, путаясь в них, все же подобрал подходящий к огромному навесному замку. Скрипнули проржавевшие петли, выпуская узника из заточения. Проходя мимо развалившегося на полу полицейского Андрей все-таки пнул его со всей дури каблуком ботинка в бедро, так, на память. Заодно и излишек распирающей нутро злости выпустил. Так что когда поднялись наверх, он уже не слишком кипел жаждой мести, потому смог оценить всю красоту открывшейся его взору картины.

Двое полицейских в новеньких выглаженных камуфляжках сидели рядком на стульях со стянутыми за спиной руками. Перед ними неторопливо и важно прохаживался Мыкола, увлеченно читая лекцию на тему неукоснительной необходимости для всех тыловых крыс проявлять всемерное почтение к любому фронтовику, а особенно к иностранным гражданам, прибывшим сюда воевать, прикрывая своим телом их жирные задницы. Полицейские так и ели его глазами и слушали раскрыв рот, в буквальном смысле этого слова. Потому что у каждого в распяленных до нельзя челюстях была зажата забитая чуть не в глотку наступательная граната с выдернутой чекой. Предохранительная скоба удерживалась зубами. По лицам несчастных градом струился пот, перемешиваясь со стекавшей из ртов слюной. Глаза были настолько ошалелыми, что Андрей в какой-то момент даже пожалел, попавших в такой переплет, служителей порядка.

— О! Андрюха! Бисова детина! — радостно приветствовал его Мыкола. — О, як тоби добре размалевалы! Сам бы краше не сумел.

— Все, заканчивай этот цирк, надо сваливать, пока их товарищи не нагрянули, — как всегда рассудительно заявил Дядя Федор, мирно куривший в углу у выставленного невесть зачем в глубоком тылу в окно пулемета.

— Ну шо, хлопцы, усе поняли, шо я казав? Ну добре, добре… — Мыкола дружески похлопал огромной лапищей обоих полицейских по щекам. — Ну будем прощаться, коли шо не так, извиняйте. Гарно побалакали, но теперь нам пора, бо дела заждалися.

С этими словами он, как ни в чем не бывало, вышел на крыльцо, аккуратно прикрыв за собой двери, не обращая больше никакого внимания на отчаянное мычание несчастных за спиной.

— Ты бы гранатки-то забрал, а, дядя Мыкол, — напомнил ему Андрей. — Гляди, еще и вправду подорвутся, орлики.

— Та ни, — хитро улыбаясь в усы, отвечал запорожец. — Як вони подорвутся, гранаты-то учебные, разве запал рванет, так то же ерунда…

Андрей, несмотря на боль в разбитых губах не смог удержаться от улыбки.

— Так ты чего, учебные гранаты им подсунул? А сам-то где их взял?

— Где взял, где взял? Купил… — под общий хохот отозвался Мыкола.

Перед воротами в полицейский участок с жутким взвизгом тормозов остановились два вихрем подлетевших внедорожника, набитых вооруженными людьми в камуфляже.

— От блин, дождались, — досадливо сплюнул Дядя Федор, поудобнее пристраивая небрежно висевший на груди чешский «Скорпион». — Говорил, быстрее сваливать надо.

— Теперешто нас всех заарестуют! — тонким детским голоском пискнул здоровенный Саша Мороз. — Ой, мамочки, я их боюсь!

— Просто так не возьмут. Еще глянем, кто кого! — задорно вскинул подбородок Денис.

— Глядите, это же командир! — растеряно охнул где-то сзади Маленький Мук. — Точно, командир, и воевода с ним!

Действительно из тормознувшего у самых створок ворот джипа неспешно выбирался сам воевода Орич, а с переднего сиденья лихо спрыгнул на землю Воронцов.

Немая сцена длилась несколько минут, потом Воронцов угрожающе нахмурившись, шагнул навстречу потупившимся добровольцам.

— Так… — зловеще протянул он. — Как обычно! Все те же на манеже! И наш узник тоже уже на свободе! Поздравляю, молодой человек, очень метко стреляете. Кафанщик выставил счет в три ваших месячных зарплаты. Это за вчерашнее. А сегодня, как там себя чувствует дежурная смена полиции, не подскажете? Нет? Молчите? Язык проглотили? Может, ты мне расскажешь, Дядя Федор? Или ты, Мыкола? Ну ладно эти молодые отморозки с сорванными башнями, но вы то! Вы! Взрослые серьезные люди и туда же!

— А чего они, командир? — глядя себе под ноги, все же буркнул в ответ Дядя Федор.

— А ничего, родной, ничего… — сладким голосом пропел Воронцов. — Они должны были нашему юному другу медаль выдать за расстрел кафаны, да еще денежную премию приплатить. Так что ли?

— Ну бить его тоже не надо было…

— Да ты что? А полицейские как, все целы? Аспирант что вчера так и сдался, как овечка? Расскажи кому-нибудь, кто вас чертей впервые видит, может тогда прокатит… А мне уши полоскать не надо, ладно?

Добровольцы что-то неразброчиво заворчали.

— Что? Вы еще чем-то недовольны? — Воронцов сурово сдвинул брови.

Трудно было не поверить в искренность его гнева, если бы не воевода, выглядывающий из-за его спины и портивший все впечатление широкой улыбкой, добровольцы вполне могли испугаться. Воевода же явно испытывал немалую гордость за своих руссов сумевших так ловко вызволить товарища из полицейского участка.

— Почему вы вечно лезете поперек батьки в пекло?! — продолжал меж тем бушевать Воронцов. — Что в заднице свербит?! На кукан сесть не терпится?! Мы с воеводой между прочим уже обо всем договорились с полицейским начальством. Нам сейчас Аспиранта отдали бы с извинениями, а вы… Эх! Теперь опять ходить по кабинетам доказывать, что вы не просто неуправляемая банда отморозков, а боевое подразделение, приносящее реальную пользу на фронте… Доиграетесь ведь, помяните мое слово, доиграетесь…

— Да мы все понимаем, командир… — примирительно начал Дядя Федор. — Что ты нас как детей воспитываешь?

— Да потому что дети вы и есть! Мальчонки с яйцами! Что вы понимаете? Ты еще скажи, раскаиваетесь! Особенно вот этот с наглой мордой!

— Я больше не буду! — с вызовом заявил Денис, в которого ткнулся командирский палец.

Воронцов аж подпрыгнул от такой наглости, но тут воевода что-то шепнул ему на ухо, и командир сменил гнев на милость.

— Ладно, потом будем разбираться, а сейчас мухой все по машинам. Ну, быстрее! Трассером!

Повторять приглашение дважды добровольцы не заставили, с похвальной резвостью втиснувшись в итак забитые четниками джипы.

Ехали весело, встретившийся на выезде из города полицейский патруль приветствовали улюлюканьем и всеми неприличными жестами, которые только пришли на ум. Полицейские угрюмо отворачивались, делая вид, что ничего не замечают, и весь этот шум гам к ним вовсе даже и не относится.

Андрей в общем веселье участия не принимал, он вообще редко веселился в последнее время. После гибели Милицы, его как будто подменили, прежде открытый и общительный парень замкнулся в себе и полностью потерял интерес к жизни. Добровольцы видели происшедшую с ним перемену, но не представляли, чем можно помочь в такой ситуации. Примерно месяц после рокового выстрела хорватского снайпера Аспирант каждую ночь в одиночку выбирался на нейтралку, в надежде отыскать убившего Русалку врага, но тщетно, хорват больше не появлялся и никак не давал о себе знать. Андрей ходил к командиру, прося взять его в какую-нибудь акцию, разведвыход или налет на позиции противника, но как назло на участке четы Орича в тот момент царило затишье. Однако сжигающая парня изнутри ненависть требовала выхода, залить ее пожар можно было только чудовищными дозами ракии, которые он поглощал ежевечерне, иногда в компании других добровольцев, а если те отказывались, то и в одиночку. Выпив же он становился буен, рвался в бой, по любому поводу лез в драку. Это собственно и стало основной причиной попадания в конце концов в полицейский участок. Вообще полиция обычно старалась лишний раз с добровольцами, особенно русскими, не связываться, но тут видно Аспирант уже окончательно перешел черту дозволенного.

Подъехав к дому, в котором квартировали добровольцы, джипы дружно остановились, и Воронцов дал команду вылезать. Подавая пример, сам первым выпрыгнул из машины и, разминая ноги, прошелся по захламленному двору. Мыкола и Дядя Федор, быстро переглянувшись, исчезли внутри дома, хоть немного прибраться, оба считались здесь за старожилов и не хотели ударить в грязь лицом, если бы командир решил зайти в гости и наткнулся вдруг на художественно развешенные Муком на люстре гранаты или еще какую-нибудь абстракцию в этом роде. Воронцов, разглядев их маневр, не спешно закурил и, щурясь, глядел на небо, подставляя лицо ласковым солнечным лучам. Выжидал. Наконец на крыльце возник Мыкола и, широко улыбаясь от уха до уха, будто и не было давешней выволочки, обратился к командиру:

— А шо, Дмытрыю Сергеевичу, заходьте до нас у гости! Щас снидать будем!

— Спасибо, Мыкола. Зайду, — пряча улыбку, согласился Воронцов. — Вот только стол накрывать не надо. Разговор у нас будет серьезный, так что обедать после сядете.

Добровольцы уже чинно расселись вокруг стоявшего посреди самой большой комнаты, считавшейся гостиной, стола и исподтишка с любопытством поглядывали на Воронцова. Что-то командир скажет? Сейчас они напоминали примерных учеников в классе, ожидающих строгого учителя. Чистенькие, аккуратненькие, на лицах написано предельное внимание. Даже Аспирант, сменивший забрызганную кровью камуфляжную куртку на спортивную кофту и умывшийся, выглядел теперь более-менее прилично. Зашедший с улицы Воронцов при виде этой картины невольно саркастически хмыкнул, уж больно не вязался вид этих чинных и хорошо воспитанных молодых людей с теми отморозками, что всего час назад штурмом взяли полицейский участок.

— Ну что ж, господа хорошие, — начал он, усаживаясь на предусмотрительно приготовленный для него стул. — Считайте, что вам очень повезло. Про ваши мелкие шалости командование готово забыть.

Он обвел собравшихся за столом пристальным взглядом, отмечая и веселые искорки, блеснувшие в глазах Дениса, и тупое безразличие Аспиранта, и сдержанный интерес опытного Дяди Федора. Все они на произнесенное реагировали по-разному, и сами они были разными, по неведомым причинам собранные судьбой в единое подразделение, крепкое и спаянное, прошедшее проверку вражеским огнем и куда более разрушительным для подобных групп временем. Готовое за своего перегрызть глотку кому угодно, только недавно видели впечатляющий пример. Отличная боевая группа. Лучшая в бригаде, а возможно и на всем фронте, и именно поэтому ему предстояло сейчас отправить ее на смерть. Потому что такова судьба всех лучших — погибать самыми первыми.

— Я не случайно сказал, что вы несколько поторопились с освобождением Аспиранта. Мы с воеводой действительно приехали за ним, и его отдали бы нам по доброй воле и с извинениями…

— Извинения не слишком большая плата за разбитую морду, — проворчал себе под нос Денис. — А так они надолго запомнят, кого можно трогать, а кого нет…

Воронцов внимательно посмотрел на него и под тяжелым командирским взглядом нарушитель дисциплины смущенно замолк.

— Я могу продолжать? Спасибо, — язвительно поблагодарил строптивого добровольца Дмитрий Сергеевич.

На самом деле эта пауза нужна была ему для того, чтобы собраться с духом, перед тем, как он произнесет то главное, ради чего к ним приехал, а вовсе не для того, чтобы поставить на место зарвавшегося боевика. Но, как говорится, одно другому не мешает.

— Так вот, — глубоко вздохнув, продолжил Воронцов. — Отпустить Аспиранта приказали с самого верха. Потому что нашей группе поручено особое задание. Сложное и опасное, такое, с которым можем справиться только мы и больше никто.

Добровольцы затаили дыхание, ожидая продолжения.

— Нам поручено, скрытно выйти в тыл врага на участке хорватского батальона. Совершить форсированный марш и взорвать оружейную фабрику в Витезе. Эта фабрика снабжает патронами весь мусульманский фронт в районе Травника. Так что ее уничтожение вызовет не малый эффект, сами понимаете.

— Ни хрена себе, — выдохнул Денис. — Вот то насыпем мусликам перцу на хвост! Это я понимаю!

Остальные тоже оживленно загалдели, обсуждая перспективы столь масштабной акции, даже в глазах последнее время ко всему безучастного Аспиранта зажегся мрачный огонь. Лишь рассудительный Дядя Федор молча качал головой, что-то прикидывая в уме. Поймав пристальный взгляд командира, он вопрошающе вскинул голову. «Да, — беззвучно ответил ему одними глазами Воронцов. — Да. Ты прав, старый вояка. Живыми оттуда вернуться немногие. Но идти все равно надо. Так что молчи, пусть пока они радуются, как дети. Это единственное, что мы можем для них сейчас сделать».

Андрей подставил разгоряченную щеку легкому прохладному ветерку, чутко прислушался к шумевшему вокруг ночному лесу и, не услышав ничего подозрительного, тенью скользнул вдоль просеки. По другой ее стороне так же призрачно-бесшумно крался Денис. Линия обороны хорватского батальона давно осталась позади, но осторожность все равно следовало соблюдать предельную. Никакой предварительной разведки территории произвести не удалось, полеты самолетов были запрещены, и ни один летчик не рискнул бы подняться в воздух, опасаясь немедленной расправы со стороны контролирующих небо миротворческих сил. Потому о данных воздушной разведки можно было забыть, агентурная же, работала из рук вон плохо. Так что никакой информации о точном расположении частей и подразделений противника за передним краем они не имели, прокладывая свой маршрут, что называется на ощупь, ощетинившись во все стороны дозорами, призванными заранее обнаружить присутствие врага. Основное ядро группы, состоявшее из Воронцова, Дяди Федора, Мыколы и еще двух добровольцев шло по самой просеке, полагаясь на бдительность высланных вперед разведчиков. По сторонам на расстоянии в сотню метров топали парные боковые дозоры, а замыкающими шли Саша Мороз и примкнувший к русской группе сербский доброволец.

Андрей скользил от дерева к дереву, изредка бросая взгляд на другую сторону залитой лунным светом просеки, чтобы проверить, как там Денис, не отстал ли. Тот махал ему рукой, показывая, что все в порядке и вполне можно двигаться дальше. Сейчас Аспиранта больше всего волновали мысли о минах. Карты минных полей в изобилии усеявших территорию республики не было ни у кого, и никто в целом мире не мог дать гарантию, что они сейчас не движутся по одному из них. А можно было нарваться даже не на полноценное минное поле, а на разбросанные с помощью артиллерийских снарядов на удачу «лепестки». Маленькая железка меньше ладони, а наступишь, и тебе оторвет ступню. Всю оставшуюся жизнь придется жить неполноценным инвалидом. Правда в их конкретном случае такая жизнь станет чрезвычайно не долгой, возможности доставить раненого в госпиталь до окончания операции не будет, а это равносильно смертному приговору. Андрей не боялся смерти, после гибели Милицы, весь окружающий мир стал пустым и уныло черно-белым, он абсолютно не держался за жизнь в нем, не видя больше в ее бестолковой суете ни смысла, ни ценности. Но вот возможность стать беспомощным калекой, обузой для товарищей, его пугала всерьез. Оттого он нервно вглядывался в покрытую перегнившей листвой землю под ногами в надежде вовремя разглядеть тонкую проволоку растяжки, или блеснувший из-под небрежной маскировки корпус нажимной мины. Понимал, что ночью это практически нереально, но упорно продолжал таращить слезившиеся от напряжения глаза.

Здесь следовало быть особенно осторожным, просека выводила их к самому подножью горы Колы, у которой раскинулось большое мусульманское село Нимица. Именно там с комфортом обосновались французские миротворцы из контингента ООН, загнав своих менее амбициозных коллег из Бангладеш на заснеженные вершины горного массива. Связываться с французами было нельзя, потому требовалась вся возможная бдительность, чтобы проскочить краем деревенских полей, не встревожив их посты. Конечно, миротворцы, это не мусульмане, стрелять, если на них не нападать, не станут, но если группа будет раскрыта, ей точно не дадут выполнить порученное задание.

Неожиданно лес кончился, разом оборвавшись у грунтовой проселочной дороги. Просека уперлась в нее, расширяясь корячащейся трухлявыми полусгнившими пеньками вырубкой. Дальше шла нетронутая целина деревенского поля, а где-то на самом горизонте виднелись редкие огоньки, горевшие в окнах Нимицы. Андрей встал, у самой дороги, надежно укутанный тенью крайних деревьев. Чуть левее также настороженно замер Денис. Ветер доносил со стороны села теплый уютный дух жилья и свежевыпеченного хлеба, заставляя истекать слюной изрядно проголодавшихся за время пути добровольцев. Слышался собачий лай, не настороженный и злой, а ленивый дежурный, призванный дать понять любому незваному гостю, что четвероногие сторожа начеку и исправно несут свою каждодневную службу.

Бесшумно возникшие из лесной темени добровольцы подошли к замершим у дороги дозорным.

— Ну что, командир, как дальше двинем? — хриплым шепотом спросил Воронцова Дядя Федор.

Тот задумался, ясно было, что село нужно обойти и как можно дальше, чтобы напрочь исключить возможность случайной встречи с местными жителями или миротворцами. Миротворцы вроде бы, по информации по каким-то тайным каналам полученной воеводой, по ночам не патрулировали, но стопроцентной гарантии никто дать естественно, не мог. К тому же, как показывала практика, именно в самый неподходящий момент всегда появится, либо молодой придурок из местных, ищущий романтического уединения с зазнобой, либо еще какой деревенский лунатик, любитель ночных прогулок. А даже если своевременно кончить такого деятеля, все равно его пропажа быстро обнаружится и раньше времени насторожит врага, а то и выдаст наличие в тылу диверсионной группы, это уж зависит от того, насколько толковые следопыты будут таинственное исчезновение разматывать. Всех следов все равно не уберешь. Так что по всему выходило, что идти следовало по лесу, огибая широким крюком селение. Но уж очень не хотелось командиру выбирать этот маршрут. Мало того, что на и так не короткий путь до места намеченной дневки набрасывался солидный кусок в десяток километров. Так еще и пройти их придется по непролазной чаще и бурелому, что ночью тоже не большое удовольствие, да еще того и гляди, кто-нибудь подвернет или вывихнет ногу, даже плевое растяжение связок в рейде грозило обернуться серьезной проблемой. А можно было все же рискнуть и, соблюдая все меры предосторожности, двинуться по удобной грунтовке, оставаясь постоянно в тени отбрасываемой пышными кронами деревьев, в полной готовностью мгновенно нырнуть с дороги в лесную чащу при малейшем признаке замеченной дозорными опасности.

— По дороге пойдем, — принял наконец решение Воронцов. — Денис и Аспирант, как раньше впереди, на расстоянии видимости. И смотрите мне там, деятели. Не дай бог вам лишний раз таблом щелкнуть. Один боковой дозор по кромке леса. Замыкающие прежним порядком. Остальные вдоль обочины за мной цепочкой, интервал пять метров.

— Ох, стремно это все, командир, — уныло вздохнул осторожный Дядя Федор.

— Сам знаю, — огрызнулся Воронцов. — Но, кто не рискует…

— Тот пьет водку на чужих поминках, — мрачно закончил за него доброволец.

— Сплюнь, накаркаешь! — всерьез озлился командир. — Все! Закончили базар! Аспирант, Денис! Вы что, еще здесь?! Давай вперед! Остальные, разобрались!

Маленький отряд, вытянувшись цепочкой, прячась в неверных высвеченных луной тенях, двинулся вдоль дороги.

Ксавье Лакруа качнулся на стуле, откинувшись спиной на широкий подоконник забранного мелкой противогранатной сеткой окна, потянулся сладко, до хруста позвонков и ленивым движением уцепив пластиковую бутыль с минералкой, сделал затяжной глоток. Холодная влага приятно пролилась по пищеводу, забулькав в желудке. Местной водой даже очищенной фильтрами Ксавье брезговал. Кто знает, чего ждать от этих дикарей, к тому же столько лет живших при коммунистическом режиме? Ведь всем известно, что коммуняки отличаются полнейшим раздолбайством даже в самых элементарных и насущных вопросах, таких, например, как та же самая очистка воды. Наверняка облеченные властью начальники разворовали все, что можно и нельзя при строительстве очистных сооружений, и теперь из водопроводного крана течет та же самая вода, что цветет буро-зеленой тиной в ближайшей речке. Нет уж, увольте, пить эту гадость он не станет, ни за какие деньги, в конце концов, ему здесь не так много и платят, чтобы оставить в этих чертовых горах все здоровье. Хватит и того, что приходится есть пищу приготовленную из местных продуктов, содержание холестерина в которой неизбежно зашкаливает все мыслимые нормы. Так что уж на поставку минеральной воды из родной Франции правительство просто обязано разориться. Да, правительство, собственно и не возражало. Военнослужащие французского контингента ООН обеспечивались всегда по высшему разряду, не говоря уж о регулярно капавшем на их банковские счета денежном содержании, бывшем гораздо выше, чем у их коллег на родине. Однако сержант Лакруа принадлежал к той породе людей, которые по жизни считают себя чем-то обделенными и вечно не довольны сложившимся положением, мир для них всегда предстает в черном свете, как бы он не был сверкающ и ярок в действительности.

Сержант раздраженно отбросил пустую бутылку в угол комнаты. Сидящий спиной к нему и внимательно вглядывающийся в экран компьютерного монитора капрал, удивленно обернулся на звук.

— Что случилось?

— Ничего, просто эта долбанная вода закончилась.

— И что? Ее полный холодильник. Пойди и возьми себе еще бутылку.

— Пойди и возьми… — недовольно проворчал себе под нос Лакруа. — Хотел бы я знать, какого дьявола мне надо куда-то идти едва захочется пить? Почему нельзя поставить еще один холодильник здесь? И вообще у всех офицеров персональные холодильники в их комнатах, а нам как нищим приходится пользоваться одним на всех.

— Потому что они офицеры, а ты нет, — рассудительно произнес капрал, не отрываясь от монитора. — На них государство затратило столько денег, что теперь просто вынуждено проявлять заботу.

— Подумаешь… — презрительно пробурчал Лакруа.

Умом он, конечно, понимал справедливость сказанного напарником, но в силу дурного характера просто не мог не оставить за собой последнего слова. К тому же было бы кому уступать, ведь капрал даже не был настоящим французом. Поляк из эмигрантов времен Второй Мировой. Его дед сбежал из родной страны, когда туда пришли немцы, по-крайней мере Жан сам так рассказывал. Кстати, непонятно, с какой такой радости этого пшека зовут Жаном, пусть бы звался Збышеком или как у них там еще принято. И вообще, чего он забыл в их полку. Раз уж ты поляк, то иди служить в Иностранный легион, там тебе самое место, а вовсе не в строю честных французов. Постепенно накрутив себя этими мыслями, Лакруа почувствовал настоятельную необходимость немедленно поставить на место этого выскочку, посмевшего делать ему замечания.

— Эй, капрал, — начал он. — Скажи мне, а почему у тебя такое имя? Ты ведь не настоящий француз? Так какого дьявола у тебя французское имя? Какое ты имеешь право его носить?

Поляк бросил на него быстрый взгляд и, не отвечая, снова уткнулся в монитор.

— Я, кажется, задал тебе вопрос, капрал? — еще больше взъярился Лакруа, поняв, что его просто игнорируют. — Ты обязан отвечать, когда к тебе обращается старший по воинскому званию!

Жан тяжело вздохнул и с обреченным видом повернулся к разбушевавшемуся сержанту.

— Мне, кажется, что ваш вопрос некорректен, сержант. Больше того, от него отдает расизмом. Если вы понимаете, о чем я говорю. Сдается мне, что по окончании дежурства я должен буду подать рапорт о случившемся…

Слушая эту отповедь Лакруа все больше мрачнел, чертов ублюдок был абсолютно прав. Конечно, ничего такого в сказанном им не было, но это как посмотреть. При желании можно расценить как угодно. А с расизмом сейчас очень строго, получить клеймо националиста ничего не стоит, достаточно лишь не вовремя ляпнуть что-нибудь, что будет расценено, как унижение человека другой национальности, и готово. Отметка на всю жизнь. Потом вволю крови попортят всевозможные надзорные органы.

— Так что, сержант, вас все еще интересует мое польское происхождение? — язвительно осведомился, торжествующий победу капрал.

По экрану монитора, на котором схематично отражалась карта окружающей местности, пробежала легкая рябь и вдруг на темной линии, обозначавшей бегущую вдоль окраины села дорогу, ярко проклюнулись мигающие красные точки. Сержант на секунду замер с открытым ртом. Принявший эту реакцию, за испуг, вызванный его угрозой, капрал самодовольно усмехнулся, но в следующую секунду, резкий повелительный окрик сержанта, вернул его с небес на грешную землю.

— Движение в контролируемом секторе!

Доведенные до автоматизма в учебном центре навыки сработали сами по себе и еще раньше, чем сержант успел договорить, пальцы капрала уже летели по клавиатуре, в стремительном танце вводя необходимые установки, коды и пароли, для получения максимально полной информации по обнаруженным объектам. Все споры, разногласия и дурное настроение были мгновенно забыты, сейчас двое людей представляли собой единый, слаженный боевой механизм, без нервов и лишних эмоций делающий предназначенную ему работу. Сержант, склонившись над портативным ноутбуком, вводил идущую с основного компьютера информацию, сразу же запустив программу расшифровки. Включенный диктофон фиксировал его наблюдения.

— Группа из одиннадцати человек, движется по границе сектора Б-3 в боевом порядке. Впереди охранение из двух человек. Боковой дозор слева по ходу движения — два человека. Замыкание на расстоянии сто метров от основной группы — два человека. Все одиннадцать человек вооружены легким стрелковым оружием, — стараясь произносить слова как можно разборчивее, надиктовывал капрал.

Сержант снял трубку полевого телефона.

— Слушаю, третий пост, — моментально отозвался голос сегодняшнего дежурного офицера лейтенанта Девро.

— Докладывает сержант Лакруа. Обнаружено движение вооруженных людей на границе сектора Б-3. Одиннадцать человек с легким стрелковым оружием. Пересекают сектор с востока на запад. Предположительно сербская диверсионная группа.

— Отлично, сержант, продолжайте наблюдение. Доклад каждые десять минут. В случае изменения направления движения, или иных происшествий, сообщать немедленно.

— Есть, выполняю.

Сержант Лакруа облегченно перевел дух, их пост свою задачу выполнил, подозрительное движение в секторе обнаружено своевременно, дежурному офицеру доложено. А дальше уже не их забота, дальше хоть трава не расти… Пусть этими сербскими людоедами занимаются тревожные группы. Местные вообще страшные люди, дикари, ничего не поделаешь, никаких понятий о международных правилах ведения войны и нормах гуманизма. Но сербы страшны в особенности, еще на подготовке в учебном центре он наслушался леденящих душу историй об их коварстве и жестокости, потому даже после нескольких месяцев пребывания в стране вовсе не горел желанием с ними встречаться. Пусть с сербскими диверсантами работают специально обученные матерые волкодавы, на то им надбавку за риск и платят.

В отличие от сержанта, работа лейтенанта Девро только начиналась. Получив от поста радиолокационной разведки подобный доклад, он должен был немедленно направить в район обнаружения предполагаемых диверсантов специальную дежурную группу, которая уже и вынудила бы сербов не солоно хлебавши вернуться на подконтрольную территорию, отказавшись от дальнейшего исполнения своих планов, какими бы они ни были. Так бы лейтенант и поступил в обычной ситуации, но сейчас на привычную и отработанную схему накладывалось одно немаловажное обстоятельство. Дело происходило ночью, а согласно недавно вышедшему распоряжению генерала Макензи, командовавшего всеми миротворцами, включая французских, покидать в темное время суток охраняемую территорию городков и лагерей категорически запрещалось. Приказ был продиктован участившимися случаями нападения на миротворцев, довольно часто приводящими к гибели военнослужащих контингента ООН, а также захвату их техники и вооружения. Как правило, в заранее подготовленные засады ООНовцы влетали именно по ночам.

Итак, посылать на перехват тревожную группу было нельзя, но что-то предпринять следовало обязательно. Еще не растерявший деятельного заряда и служебного энтузиазма привитого во время учебы лейтенант колебался не больше минуты, по истечении которой, напустив на себя строгий и уверенный вид, потребовал у дежурного радиста связь с полковником Эженом, командовавшим французским батальоном. Несмотря на показную уверенность в своей правоте внутри у лейтенанта все просто выворачивалось от страха. Полковник был известен своим крутым нравом и вряд ли внеплановый подъем среди ночи мог добавить ему хорошего настроения. Однако доложил лейтенант четко и твердо, залпом выпалив в эфир давно подготовленную и обкатанную фразу:

— Господин полковник, в секторе Б-3 постом радиолокационной разведки зафиксировано скрытное передвижение вооруженных людей. По непроверенным данным это сербская диверсионная группа, выдвигающаяся в тыл мусульмано-хорватских формирований. Прошу разрешения на перехват. Докладывал третий дежурный батальона лейтенант Девро.

Какое-то время холодный эфир лишь равнодушно шипел в наушниках вспотевшего от волнения лейтенанта. Полковник переваривал полученную информацию.

— Выход тревожной группы запрещаю, — донесся, наконец, до офицера сухой ответ полковника.

В голосе командира батальона не было и следа сонливости или расслабленной ленцы, будто его и не подняли несколько минут назад с постели. Лейтенант все же отважился уточнить:

— Но ведь сербы явно идут на нарушение перемирия, и наш долг…

— Лейтенант, — мягко прервал его полковник. — Наш долг в первую очередь вернуть домой в целости и сохранности наших солдат. Не берите на себя лишнюю ответственность. Зачем нам рисковать жизнью французских парней? Это может оказаться ловушкой, а если и нет, то результат ночного боя очень трудно предсказать заранее, вполне возможно, что мы понесем потери… Для чего это нам нужно? Пусть о сербах заботятся те, кому они собираются сделать гадость. Я прав? То-то… Продолжайте наблюдение за группой, в любой момент вы должны по-моему запросу выдать точные координаты ее местоположения, вплоть до выхода сербов из вашей зоны ответственности. А я сейчас свяжусь с командиром мусульманской бригады и передам ему необходимую информацию.

«Мозготряс», подпрыгивая на дорожных колдобинах, несся во весь опор. Командир, захваченный азартом ночной гонки, нетерпеливо тискал кулаки, то и дело покрикивал на водителя, понуждая его выжимать все возможное и невозможное из итак дребезжащей всеми своими запчастями машины. Петрович спокойно дремал, откинувшись в удобном кресле, ему подобные эскапады были глубоко до лампочки. Вот если бы сербская диверсионная группа появилась у них в тылу благодаря хитрой оперативной комбинации, в которой ключевую роль сыграли разработанные им собственноручно планы, тогда да. Тогда бы он тоже подпрыгивал от волнения, входя в заключительную фазу операции. А так все получилось слишком просто, неинтересно и даже вроде бы неспортивно. Подумаешь, велика заслуга повязать диверсов, которых не ты сам обнаружил или выманил под засаду, а на блюдечке преподнес абсолютно чужой дядя, будто подачку бросил. С некоторых пор аналитика уже не будоражили и не привлекали лихие перестрелки, он стремился переиграть противника умом, а не меткостью и скоростью реакции. Поэтому ночной подъем, для реализации полученной через третьи руки информации, воспринял без малейшего энтузиазма.

— Сворачивай! Сворачивай, проскочишь! — дрожащим от нетерпения голосом взвыл Роман, делая движение руками, будто пытался вырвать у водителя руль.

К счастью он сумел вовремя совладать с эмоциями и отдернул пальцы, так и не коснувшись «баранки». Сидевший за рулем «шимпанзенок» удивленно покосился на обычно сдержанного и невозмутимого командира, правда, никак его невольный жест не прокомментировал, побоялся. «Мозготряс» выкатился на неприметную лесную стежку, запрыгал по толстым, вылезшим поперек тропинки корням, зашуршали молодой листвой по крыше кабины ветки деревьев, забарабанили в окна.

— Все, хорош! Здесь останавливай!

Машину наскоро замаскировали в кстати подвернувшемся кустарнике. Оставили водилу и еще одного из бойцов наблюдать, а сами быстрым шагом, почти бегом вернулись обратно к дороге. Именно по этой грунтовке и топала сербская группа. Диверсов вполне можно было понять: скрытые ночной темнотой, они надеялись, проскочив по нормальной дороге до рассвета сделать солидный переход в глубь чужой территории. По лесным кушерям да еще ночью далеко не утопаешь, а здесь заброшенная грунтовка, как на заказ. Не могли же они знать, что сектор держат под постоянным наблюдением посты радиолокационной разведки французов.

— Первый, что нового по группе? — тихо выдохнул в малогабаритную рацию Роман.

— Движутся в том же направлении, порядок без изменений. Выход в контрольную точку ожидается в течение часа.

— Отлично, до связи.

Одним движением вернув рацию в нагрудный карман разгрузки, Роман развернулся к невозмутимой громадой высившемуся рядом Дракуле.

— Через час будут, если не ускорятся.

— С чего бы? — пожал плечами наемник.

— Мало ли… Все, не стоим! Встречать будем здесь. Ты и еще трое тихо берете головных дозорных. Петрович, тебе боковые. Я с остальными работаю по основной группе вдоль линии движения. Саперам, поставить мины вдоль кромки леса, те, кого не повалим сразу, рванут туда, под прикрытие деревьев. Давайте, давайте… Чего застыли? Время дорого!

Петрович и Дракула удивленно переглянулись, таким нервным и возбужденным они, пожалуй, командира еще не видели. Конечно, лучше все подготовить заранее и потом спокойно ждать подхода противника, никто не спорит. Но час вполне достаточное время чтобы проделать все необходимое дважды, если не трижды. Так к чему эта гонка?

— Мандражит командир… Рвется не по делу, — одними губами прошептал Дракула.

— Вижу, похоже, чует чего-то, — согласился с ним Петрович. — У него чуйка-то нормально работает.

— Ладно, двинули, старый?

— Валяй, вампиреныш, понеслась…

Две темные фигуры выплыли из предрассветного тумана неожиданно. Как ни вглядывались они в плотную серую завесу, а заметить заранее движение в ней не смогли. Просто в одночасье на тропе вдруг оказались двое в полном боевом. Двигались уступом, грамотно разобрав сектора, прикрывая друг друга. Хорошо шли, сторожко крутя головами во все стороны, то и дело синхронно замирали, слушали. С одного взгляда понятно было — парни тертые, опытные.

Дракула чуть приподнявшись в кустах у дороги привычно крутнул головой, разминая перед рукопашной шею. Он уже оценил жилистые и гибкие фигуры дозорных, кошачью пластику перетекающих из одного в другое движений, понял, что перед ним отнюдь не зеленые новички. Впрочем, сейчас это роли не играло. Лишь чуть-чуть осложняло задачу, накладывало необходимость быть осторожнее и внимательнее, не оставить этим двум ни малейшего шанса. В себе он был уверен на все сто, вот «шимпанзята» могли подкачать, хотя он придирчиво отобрал себе самых лучших, но что требовать от непрофессионалов. Но как бы там ни было, этих двоих он сделает. Сделает даже в одиночку. Других вариантов развития событий просто нет. Это как раньше, на тренировочном полигоне, он просто должен был выполнить поставленную задачу и все. Иного хода событий не предусмотрено. Так и сейчас. Очередные манекены, мальчики для битья, подходят все ближе и ближе. Обостренным звериным чутьем он почувствовал, как рядом подобрался, закаменел звенящими от напряжения мускулами напарник. Рано, парень, рано… Пусть еще подойдут. Ближе, ближе… К той мысленно проведенной черте, после перехода которой бросок уже станет неотразимым и необратимым. Шаг, еще шаг… Еще один маленький шажок… Ну, что же ты встал, родной? Всего несколько сантиметров… Ну же! Ну!

Шагавший первым дозорный замер, чутко прислушиваясь к тихо шелестевшему на предутреннем ветерке листвой лесу. Встал всего в метре от того места, которое Дракула наметил для атаки и обозначил для «шимпанзят», засевших на другой стороне дороги вроде бы случайно упавшей на тропу веткой. Метр это лишние доли секунды в броске, две-три десятых, полная ерунда в обычной жизни и вполне возможно фатальная разница между жизнью и смертью сейчас. Так, спокойно, спокойно, дыши глубже… Он ничего не заметил, он просто остановился, потому что пришло время послушать… Ничего подозрительного, просто так совпало… Сердце готово выломать ребра, кажется застывший на тропе серб сейчас услышит его стук. Маленькие злые молоточки насыщенного адреналином пульса колотятся в ушах. Бойца, что лежит рядом, кажется сейчас просто разорвет от напряжения, Дракула это чувствует и уже молит мысленно серба сделать последний роковой шаг побыстрее. Ну что же ты? Не бойся. Ну!

Сухо хрустит на той стороне тропы сломанная ветка. В окружающей тишине звук подобен выстрелу. Дозорный мгновенно разворачивается, вскидывая к плечу автомат. Второй плавно, будто в замедленной съемке приседает на корточки. Все это мозг уже фиксирует рывками, тело, само приняв нужное решение, выстреливает сжатыми в пружину мускулами, проламываясь сквозь ветки скрывавшего до поры кустарника. Краем глаза Влад успел отфиксировать чуть запоздалый, но достаточно мощный рывок своего «шимпанзенка». С той стороны дороги тоже выскакивают, будто черти из табакерки, залегшие в канаве «джокеры». Влад неожиданно четко, словно наблюдая со стороны качественно снятый фильм, видит, как идет назад, вдавливая спусковой крючок автомата, указательный палец дозорного, что стоит ближе к нему, успевает мысленно протянуть от пляшущего восьмерками автоматного ствола линию прицеливания, которая точно упирается в грудь, бегущему первым «шимпанзенку». По исказившемуся гримасой лицу серба он, как в раскрытой книге, читает, что вот сейчас раздастся выстрел. В замедлившемся, будто по заказу, растянувшем на часы свистящие мимо доли секунды времени, перед ним как наяву проносится все, что сейчас должно произойти. Он видит дергающийся автоматный ствол, бьющийся в конвульсиях длинной очереди затвор и отброшенного в сторону, перерубленного несколькими пулевыми попаданиями почти пополам незадачливого «джокера», и со звериным рыком, которого сам уже не слышит, выжимает из тренированных мышц невозможное. За какие-то миллисекунды до того момента, как игла бойка рванулась к капсулю пули, он все же врезался выставленным вперед плечом в спину дозорного. Мозг работает в экстра режиме, непрерывно качает варианты боя, замечает и анализирует все вокруг, а вот тело безнадежно отстает, движется медленно, будто в толще воды, постоянно преодолевая ее вяжущее сопротивление. Но движения серба еще более тягучи и неловки, его он опережает без всякого труда. Руки с зажатым в них брезентовым мешком, взмывают над головой жертвы. Рывок! И вот уже дозорный, лишенный возможности что-либо видеть и двигать руками, бестолково замирает, а подскочивший слева «шимпанзенок» с коротким замахом лупит по мешку прикладом автомата, туда, где по его расчетам должна быть голова. Похоже, угадал. Раздается мерзкий костяной стук, и серб как подкошенный валится в дорожную пыль. Один готов! С момента, когда Дракула выскочил из кустарника, прошло не больше двух секунд.

«Где второй?!» — пронзает тревожная мысль. Резко развернувшись, Влад успевает увидеть, как один из «джокеров» в стремительном подкате летит к завалившемуся на спину сербу, левое плечо дозорного мокреет темно-бурым цветом, из середины пятна торчит рукоять метательного ножа. Второй «джокер» еще только выскакивает на дорогу, несется вперед огромными прыжками и явно не успевает. Длинная автоматная очередь раскатистым грохотом рвет предрассветную тишину.

— Сука! — уже не скрываясь, в голос орет Влад.

Незадачливого «шимпанзенка» просто сносит с тропы свинцовым ливнем, и он, с треском ломая кустарник, бьется захлебываясь кровью в самой его чаще. Не до него, Дракула стремительно прыгает вперед, но поздно. Первый «джокер» уже оседлал вяло отбивающегося дозорного, быстрое наотмашь движение удлиненной ножом рукой, тугой напор ярко-алой струи из рассеченного почти до самого позвоночника горла.

Дракула устало опускается на отчего-то враз ослабевшие ноги и тупо смотрит на покрытое алыми кровяными разводами, искаженное мутной яростью лицо «шимпанзенка», продолжающего, как заведенный кромсать уже бьющееся в агонии тело, не понимающего, что все, враг давно мертв. Потом его пробивает на смех, и он придушенно кашляя и перхая сведенным судорогой горлом, мучительно извергает из себя нечленораздельные звуки. Влад продолжает на него смотреть пустым отсутствующим взглядом, раз за разом повторяя одно только не понятное «шимпанзятам» русское слово «пиздец».

Будто подтверждая эту содержательную мысль сзади на дороге, там, где должна была сейчас находиться основная группа, трижды мощно ударили взрывы, и в такт им забасил пулемет. Коротко взлаяли автоматы в глубине леса, в той стороне, где Петрович со своими ребятами должен был найти и взять боковой дозор. Стрельба длилась недолго, даже самые крутые вояки, попав в грамотно организованную засаду, имеют лишь призрачные шансы на выживание, и то в том случае, если засадники совершат какую-нибудь ошибку. «Джокеры» ошибок не допускали.

Вскоре из тумана вынырнул возбужденный с улыбкой от уха до уха Роман.

— Живые есть? Взяли хоть одного? — с ходу налетел он на все еще бестолково сидящего посреди дороги Влада. — А то мы всех замолотили… Хоть узнать кто такие, да зачем шли…

Дракула молча мотнул головой в сторону безвольно распростертого на тропе тела с нахлобученным до пояса брезентовым мешком.

— Если череп выдержал, — вяло прокомментировал он в командирскую спину.

Роман рывком содрал с пленного мешок и всмотрелся в побледневшее лицо.

— Жив, жив, курилка, — расплылся в радостной улыбке. — Вон реснички-то дергаются, и пульс есть. Вот сейчас и поспрашиваем.

Из кустов, окаймлявших дорогу, бесшумно, как лесной дух, появился Петрович.

— В боковом минус два, — мрачно доложил он. — Взяли бы теплыми, если бы здесь стрельба не поднялась.

Роман лишь махнул рукой, ерунда, мол.

— Опаньки, — оживился аналитик. — Да тут никак язычок нарисовался! Ну-ка, ну-ка…

Двое «джокеров» повинуясь его знаку, вовсе не деликатно вздернули все еще не преходящего в себя пленника вверх, придав ему сидячее положение, а Петрович ловко залепил ему хлесткую пощечину.

— Ты на него лучше дыхни, старый, — нервно подергивая щекой, посоветовал Дракула. — Лучше любого нашатыря подействует…

— Шел бы ты, не мешай работать, — беззлобно огрызнулся Петрович.

— И то правда, устал я чего-то, — неожиданно покладисто согласился Влад, приподнимаясь с земли. — Пойду, гляну, чего там у наших, а вы тут сами разбирайтесь.

— Ага, без сопливых как-нибудь, — деловито кивнул аналитик, вкатив пленнику еще одну плюху.

Серб слабо мотнул головой, пытаясь увернуться от удара.

— Вот-вот, — обрадовался командир. — Просыпайся, родной. Пора беседовать.

— С тобой что ли, козел? — слабо шевельнув губами, выдохнул пленник на чистом русском языке и с усилием открыл глаза.

Расфокусированный мутный взгляд равнодушно пробежал по лицам Петровича и собравшихся вокруг «джокеров» и неожиданно надолго задержался на командире, даже обретя какую-то глубину и ясность, губы пленного искривила горькая вымученная улыбка.

— Ну, здравствуй, Альберт, вот и свиделись…

Джокер-раз. Роман Подвойский. Командир

Роман отпрянул от пленника, недоверчиво вглядываясь в его разбитое ударом приклада лицо, пытаясь найти знакомые черты.

— Как ты меня назвал? Откуда ты знаешь…

— Что, не узнал? Богатым буду… — горькая улыбка изломала губы пленника. — Ну вспоминай, вспоминай… Институт, общага, вечеринка, девочка по имени Света… Ну!

Роман всмотрелся пристальнее. Да, ошибки быть не могло, это тоже самое лицо, что тогда в полумраке, только в тот вечер это было лицо несправедливо обиженного щенка, а сейчас на него смотрел, напоследок щеря клыки, пойманный в капкан матерый волк, успевший вдосталь отведать крови и своей и чужой. Сглаженные юношеские черты загрубели и заострились, в районе губ залегли хищные жесткие складки, в углах глаз спряталась сетка морщин… Но это без сомнения был он… Как же его звали?

— Андрей… — неуверенно произнес командир.

Невеселая ухмылка поползла в ширь по правой щеке задержанного не изуродованной ударом, левая половина лица глядела мертвой, наливающейся бордовым маской.

— Ну наконец-то, узнал, старичок. Вот как свидеться довелось. Не ждал, небось, такого поворота.

— Не ждал, — сухо кивнул, приходя постепенно в себя Роман. — Кой хрен тебя сюда занес?

— Будешь смеяться, — нервно шмыгнул носом Андрей. — Хотел стать таким же, как ты.

— Чего?

— Хотел тоже побывать на войне, — терпеливо пояснил пленник. — Почувствовать себя настоящим мужиком, видевшим смерть и все такое…

— Ну ты кретин, — пораженно вздохнул наемник.

— Ага, — легко согласился Андрей. — Только понял это, когда уходить было уже поздно. Не по понятиям вышло бы.

Роман качнул головой, переваривая услышанное, и только тут заметил, что вокруг стоят с интересом прислушивающиеся к их разговору «джокеры».

— Все назад! — с неожиданной злостью рявкнул он. — Что встали? Заняться нечем?! Так я вам сейчас работу найду!

«Шимпанзят» будто ветром сдуло. Андрей проводил их удивленным взглядом.

— А ты, я смотрю, тут в авторитете, Алик.

— Не называй меня так, — окрысился командир, и Андрей заметил, как по его лицу пробежала едва уловимая тень. — Здесь меня зовут Роман.

— Имя поменял? А что так? Слишком претенциозным показлось?

У Андрея ощутимо тряслись поджилки, постепенно «наркоз» прописанный ему при захвате начал отходить и голова становилась ясной, а мысли в ней напротив сумрачными. Какова обычно была участь пленных на этой войне, доброволец знал не понаслышке, потому с все большим ужасом представлял себе то, что ждало его впереди. Оттого и отчаянно ерничал и задирал старого знакомца, лишь бы не выдать ему своего состояния. Тому впрочем, похоже, было все равно, он погрузился в какие-то свои мысли и вовсе не собирался отвечать на подковырку.

— А Светланка как себя чувствует? Ждет своего любимого солдата домой с добычей?

На этот раз наемник все-таки поднял на него глаза и, заглянув в них, Андрей задрожал, такая страшная боль плескалась за нарочито безразличным взглядом.

— Ее больше нет. Погибла.

— К-как? — запинаясь, выдавил из себя Андрей.

— Автокатастрофа, — спокойно и ровно произнес Роман. — Лопнул тормозной шланг, она не смогла вовремя остановиться и на большой скорости врезалась в грузовик. Она не мучилась, сразу насмерть. А дочка умерла лишь через час. В последний момент перед ударом Света прижала ее к себе и прикрыла своим телом. Это ослабило удар, потому она прожила еще час. И все это время она непрерывно кричала от боли, до тех пор, пока не сорвала себе голос, потом просто хрипела. Я не был там, но мне рассказали все очень подробно.

— Добрые у тебя друзья, — потрясенно выдохнул Андрей.

— Не жалуюсь, — все так же безразлично произнес Роман. — Только это были не друзья, а те, кто подрезал тормозные шланги.

Предстоящий силовой захват это всегда бьющий через край фонтан эмоций, бушующий в крови адреналин, азарт гончей идущей по еще теплому следу, мурашки бегущие стайкой вдоль позвоночника, чуть подрагивающие пальцы и сладкая сосущая пустота внизу живота, совсем, как перед парашютным прыжком. Нормальный мужской мандраж, перед беспощадной дракой, в которой надо кровь из носа победить.

— Есть! Вот они! — шепнул Сашка Дорошенко, зачем-то сползая вниз по креслу, прячась за торпеду.

— Где? — Алик азартно сунулся между спинками передних сидений, пытаясь рассмотреть что-нибудь в горящих неоновыми сполохами реклам сумерках.

— Вон выходят! Подцепила клиента, шмара!

Действительно из дверей ресторана, напротив которого на въезде с проспекта замерла их неприметная заляпанная грязью «шестерка», неспешно выплывал представительный мужик в дорогом даже на вид костюме, а за его локоть цеплялась вертлявая рыжая сучка в мини юбке, которую вполне можно было принять за широкий пояс. Мужик ступал ощутимо нетвердо, похоже, выпито сегодня было изрядно и теперь окружающий мир неумолимо штормило.

— Леня, брать будем здесь. Как появится таксист, эти двое сядут в тачку и двинут на выезд. Твоя задача якобы случайно перекрыть им дорогу.

Водитель, меланхолично жевавший мундштук давно потухшей беломорины лениво прогудел:

— Да помню я, товарищ капитан, помню. Все сделаем в лучшем виде.

— Ничего, лишний раз напомнить не помешает, — хлопнул его по плечу Алик. — Смотри! Вот и таксист.

Желтая «волга» с шашечками на крыше подкатила к дверям ресторана и, повинуясь жесту проститутки, лихо скрипнула тормозами, останавливаясь у входа.

— Десятка, готовы? Объект желтая «волга». Брать аккуратно без жертв.

— Все путем, начальник. Сделаем, — напряженной скороговоркой проблеяла сквозь писк и хрипы портативная рация.

— Эти сделают! — недовольно покосился на нее Сашка. — Спецназ хренов, на днях по наводке рэкетиров в адресе брали, так они подъезды перепутали. И пока разобрались, глядь, а у хозяев уже пять переломов на троих. Не хрен, мол, сопротивление оказывать. А как не оказывать, когда тебе дверь в квартиру выбили и вломились, не пойми кто и откуда…

— Все заткнись, работаем! — звенящим от напряжения голосом оборвал его Алик. — Спецы берут, мы сразу на месте колем на адрес. Я таксера, ты девку.

— Не, начальник, давай лучше я таксера. Я, знаешь, с бабами ласковый, не могу их допрашивать, вот те крест, они из меня веревки вьют, — нарочито смиренным тоном заныл Дорошенко. — А ты у нас герой, «афганец», тебе сам бог велел с любой стервой справиться.

— Ладно, пусть так. Леня, внимание, он тронулся. Давай, родной! Давай!

Выпрыгнувший из темноты жигуленок намертво заблокировал проезд. «Волга», отчаянно скребя по асфальту покрышками, остановилась от него в каком-то метре. Из подворотни к ней рванулись фигуры в черных масках. К тому времени, как Алик выпрыгнул из машины, все уже было кончено, пассажиры такси, распластанные на тротуаре, медленно приходили в себя, для них происшедшее вообще случилось, как гром среди ясного неба, только что нежились на просторном заднем сиденье мягко идущей по ровной дороге «волги» и вдруг на тебе. Сначала резкая остановка, потом возникшие как по волшебству громилы в масках выволакивающие их на еще хранящий дневное тепло асфальт, попутно награждая расслабляющими ударами. Спецы из милицейской ГЗ всегда предварительно расслабляют клиентов, это действие вбито у них на уровне инстинкта, и команда брать в щадящем режиме гарантировала солидного господина и рыжую проститутку только от серьезных увечий, а отнюдь не от синяков и легких телесных повреждений. Без этого никуда, надо же, чтобы клиенты сразу прониклись.

Теперь следовало не упустить момент. Пока еще не прошел шок от мгновенного перехода из состояния полного довольства жизнью в такую же полную задницу. Шустрый Дорошенко при помощи двух здоровяков уже вздернул таксиста на колени и, тыча ему в лицо раскрытым удостоверением, что-то орал брызгая в азарте слюной. Алик с ходу перепрыгнул необъятную тушу не понимающе глядящего вокруг солидного господина и склонился над девкой. Она лежала на животе, сжавшись всем своим роскошным телом, дрожа крупной дрожью, спрятав лицо в ладони. На мгновение в сердце острой иглой кольнула жалость, но ее сейчас нельзя было допускать, женщины такие вещи считывают влет и потом можно уже сколько угодно играть в «плохого парня», хрен тебе поверят. Прав был Дорошенко, тысячу раз прав, с мужиками работать намного проще.

«А скольких вот таких вот жалостливых эта сука подвела под бандитские ножи?!» — зло подумал он, вгоняя себя в нужный настрой. Почувствовал, как мысль возмущением откликнулась где-то внутри. Так хорошо, это правильно, давай, давай, настраивайся. Пришла пора бутафорить! «Да хрен бы с тобой! Взялась зарабатывать проституцией! Ладно! Зарабатывай! Так тебе сучка мало было! Захотелось бандитской наводчицей подработать?! Вот теперь получай по полной программе!» Банда работала давно и успешно. Таких, как эта рыжая прошмандовка, у ребятишек было несколько. Они умело вычисляли набитых деньгами лохов предпенсионного возраста, вышедших на охоту за последними постельными утехами. Без труда разводили их, приманивая на собственные прелести как на наживку. В тот момент, когда распаленный вспыхнувшей страстью кавалер уже ничего не соображал от бьющей в мозги спермы, следовало предложение продолжить знакомство в домашней обстановке. Обычно никто не отказывался. Тогда дама на секунду упархивала якобы в туалет, припудрить носик, а сама набирала известный ей телефонный номер и сообщала, что везет на специальную съемную квартиру очередного лоха. Свой таксист отвозил нежную парочку в адрес, нарочно петляя лабиринтом проходных дворов, а там клиента уже ждала горячая встреча ничего общего не имеющая с чувственными ласками. В обобранную жертву силой вливали пару стаканов водки, изымали паспорт, попутно пригрозив, что о его похождениях сообщат жене и отвозили в глухой спальный район, из которого несчастный обычно не мог выбраться до утра блуждая среди одинаковых типовых многоэтажек. В милицию по самым скромным прикидкам обращалось не более трети потерпевших и то, на основе их путаных показаний не представлялось возможным установить ни адрес бандитской блатхаты, ни приметы добрых молодцев, даже внешность ночных феечек, ограбленные толково описать обычно не могли, ограничиваясь невнятными движениями рук, рисующими в воздухе песочные часы.

Опера лишь скрежетали в бессилье зубами. А потом пошли трупы. Кто-то из лохов попытался оказать сопротивление и настолько успешно, что его пришлось убить, а, распробовав кровь, переступив естественный запрет «не убий», ребятишки поняли, что трупы гораздо молчаливее, пусть и бестолковых, но все же свидетелей. К тому же убить человека технически гораздо проще, чем живьем заставить вывернуть карманы. И натурально решили лишний раз не перетруждаться. После этого, охота за бандой пошла уже всерьез. На эту рыжую через третьи руки вывел один из штатных «барабанов» Дорошенко. Теперь нужен был адрес. Причем выбить его предстояло по беспределу. Реально ни рыжая, ни таксист ничего криминального пока не совершили, взять их было не на чем, даже в проституции ее не обвинишь, как знать, вдруг в машину с этим мужиком ее привело внезапно вспыхнувшее взаимное чувство. Потому сейчас девку следовало прессовать, чтобы не поняла даже, что ни в чем формально невиновна, чтобы не было у нее времени остановиться и осознать это. А там пусть только скажет адрес, где ждут дружки. Улик накопилось вагон. Достань лишь тех, на кого их примерять и уже не отвертятся.

— Встать, падаль! Ну! Сука, подъем! — дурным голосом взревел Алик, чувствуя биение черной злой крови в висках.

Сейчас он искренне ненавидел дрожащую под его ногами тварь, готов был задушить собственными руками, перегрызть ей зубами горло, она олицетворяла для него собой все самое мерзкое, что он только мог вообразить. Именно в ней здесь и сейчас был сфокусирован корень всего того зла, что разлито по нашему миру. И зло это следовало уничтожить, растоптать каблуками тяжелых армейских ботинок, размазать в тонкий блин по асфальту. Это был искусственно вызванный психологический настрой, для экспресс-допроса в полевых условиях. Этому зеленого новобранца учил матерый командир взвода спец. разведки в Афгане, примеры таких допросов в его собственном исполнении Алику приходилось реально наблюдать несколько раз за время службы. Сейчас его учитель, наверняка, остался бы доволен учеником. Капитан милиции исчез, перед валявшейся на асфальте проституткой стоял дикий зверь, страшный в своей ярости. Вовсе не наигранная пена бешенства выступила на вздернувшихся в оскале губах, сжатые в узкие щелочки глаза горели мрачным огнем.

Правая рука глубоко зарылась в спутанные рыжие волосы, ощущая их крашенную сухость и ломкость, захватила приличный клок, резко потянув вверх. Проститутка истошно взвыла от боли и тут же задохнулась криком, получив хлесткую пощечину.

— Адрес, сука! Адрес! Удавлю!

С губ сорвалось нечленораздельное рычание, говорить становилось все труднее, клокотавшее внутри бешенство, требуя немедленного выхода, перехватывало горло.

— Адрес! Рвать буду клочьями! Ну!

Проститутка, немыслимо извернувшись, умудрилась принять сидячее положение и сейчас мелко двигая ягодицами, пыталась отползти от жутко оскаленной морды, дышавшей ей прямо в лицо концентрированной ненавистью. Так страшно ей еще не было никогда в жизни, она не могла сообразить, чего от нее хотят и, парализованная ужасом, все ползла и ползла, елозя по шершавому асфальту задом, не замечая задравшейся юбки и сползших почти до колен кружевных трусиков перепачканных пылью.

— Адрес!

Жесткий рывок пригнул голову девушки почти вплотную к коленям. Натянувшиеся нити волос больно резали руку, придавая еще больший накал ярости, хотя казалось это уже не возможно. Расширенные ужасом, перемазанные потекшей косметикой глаза, хлопают ресницами возле самого лица. Челюсти непроизвольно напрягаются, нацеливаясь на бьющуюся под нежной кожей горла синеватую жилку.

— Загрызу, сука! Адрес!

— М…М…Малая Печорская! — заикаясь в полный голос визжит девка. — Малая Печорская! Дом пять, квартира семь! Малая Печорская!

Багровая волна отпускает, расползается и гаснет где-то внутри тела.

— Точно? Ничего не путаешь, девочка? — голос уже почти нормальный, только чуть-чуть еще звенит от напряжения.

— Малая Печорская! — давится рыданиями проститутка.

— Хорошо, хорошо, молодец. Сколько их там будет, девочка? Сколько?

— Малая… Малая Печорская! — продолжает всхлипывать рыжая, мелко тряся головой и вздрагивая плечами.

Поняв, что от нее больше ничего не добьешься, Алик поднимается на ноги и, стирая рукавом выступивший на лбу пот, кричит волтузящему по капоту таксера Дорошенке:

— Саша, оставь его! Все! Есть адрес!

— А дальше? — Андрея невольно захватил рассказ и когда наемник неожиданно умолк на полуслове, он нетерпеливо потребовал продолжения.

— Дальше? А дальше-то и началось самое интересное, — Роман невесело хмыкнул. — Банду повязали без проблем, раскололись они тоже сразу, лопнули до самой жопы. Чистенькие мальчики из хороших семей, спортсмены, комсомольцы, отличники… Экстриму ребятишкам захотелось.

— И что потом?

— Потом? Потом оказалось, что тот мужик, который снял рыжую, кандидат в мэры и вообще серьезный бизнесмен со связями в самых верхах. Меня сначала мягко предупредили, что его фамилия в деле фигурировать ни в коем случае не должна. Я, конечно, уперся. Ведь тогда получалось, что мы вообще по беспределу повязали эту блядь и таксиста. Раз у них даже клиента на борту не было… Потом всплыли еще несколько влиятельных родственников, тех спортсменов. Короче предложения, взятки, деньги, потом, как водится угрозы… И в конце концов подрезанные шланги на моей машине. Эти уроды не могли знали, что в тот день у меня подпрыгнет давление, а жена, чтобы не оставлять меня надолго одного решит отвезти Настенку в детский сад на машине.

— Жена? — медленно, будто пробуя слово на вкус, произнес Андрей.

— Жена, — подтвердил Роман. — Мы через три месяца после… ну после того случая, заявление подали… А через год дочка родилась. Настенька…

— И что? Их убили, а что сделал ты?

— Не знаю, — глядя куда-то в облака, проговорил Роман. — Может, и не хотели они никого убивать, просто пугнуть меня решили. А оно вот так вышло…

— То есть ты просто утерся и сбежал на первую подвернувшуюся войну, чтобы развеяться? Супермен хренов, — презрительно сплюнул Андрей.

— Да, сбежал, — тихо ответил Роман. — Но сначала убил их всех.

— Кого? — не понял Андрей, впиваясь глазами в задумчивое лицо наемника.

— Всех, — не опуская взгляда, повторил Роман. — Некогда было разбираться, кто конкретно виновен, пришлось убить всех. Это было легко. Мне не хотелось жить, и я ничего не боялся, а они такого не ожидали.

— Как же тебя выпустили?

— Напарник помог. Сашка Дорошенко. Дал паспорт своего карманного агента, вывез из города, помог взять билет на Украину. А там чужая страна, никто искать не будет. Дальше само все как-то закрутилось. Мне все равно было куда ехать и что делать. Так сюда и попал, можно сказать случайно, ноги сами привели, — он невесело хмыкнул. — Совсем как ты, дурик!

— Сам хорош! Ты же вроде бы на экономическом учился, кой хрен тебя понес в ментовку?

— Не знаю, — вяло пожав плечами, ответил Роман. — Пресно как-то все у бухгалтеров. Так и вся жизнь пройдет между дебетом и кредитом. Душно, пыльно…

— Зато теперь, дыши, не хочу! — сплюнул под ноги Андрей.

Район Витеза. Джокеры. Андрей

Петрович, прислонившись спиной к мощному древесному стволу, блаженствовал, слушая птичий щебет, наблюдая за неспешно ползущим по голубому небу белесым облаком и периодически отхлебывая из фляжки. Метрах в двадцати все еще перешептывались командир, неожиданно живо отреагировавший на странное имя Альберт и захваченный ими в плен русский. Аналитик сразу сообразил, что Роман, (или правильнее все же Альберт?) и пленник знакомы по прошлой жизни, причем явно связывали их не простые и не самые дружеские отношения. Из этого он сделал совершенно правильный вывод, что ни экстренного потрошения, ни вообще полевого допроса пленного не предвидится. Любопытно конечно было бы послушать, о чем они там толкуют, но Петрович всегда свято соблюдал еще в армии Катанги накрепко усвоенное правило: прошлое товарищей по оружию не существует, все они живут лишь здесь и сейчас, и никому нет дела до прежней жизни других. «Джокеры» суетились дальше по тропе, осматривая и обирая трупы, складывали их рядком у дороги, отдельно клали оружие и боеприпасы, спорили, деля добычу, гортанно перекрикивались. Влад тоже был где-то там, в общей массе, стараясь суетой в гуще событий вытянуть из себя по капле пережитый страх, успокоить струной гудящие нервы. Так что даже поговорить, о произошедшей диковиной встрече командира со знакомцем из невероятно далекого отсюда нормального человеческого мира Петровичу было не с кем. Вот он и сидел один одинешенек, беседуя со своей неизменной фляжкой.

Наконец командир закончил беседу с пленным и подошел к нему, тяжело кряхтя, опустился рядом и уже по одному этому кряхтенью, по дерганным нервным движениям, Петрович понял, что разговор дался ему не просто. А сейчас в полный рост встанет какая-то неприятная проблема. Торопить события не хотелось, потому он лишь молча отхлебнул из фляжки, продолжая внимательно следить за эволюциями облачка в безбрежной небесной сини.

— Знакомого встретил, — неуверенным надтреснутым голосом прервал сгустившееся вязким напряжением молчание командир.

— Я понял, — не отрывая глаз от облачка, кивнул Петрович.

— Это была русская группа, — куда-то в пустоту проговорил командир.

Петрович молчал.

— Слышишь? Мы забили русскую группу. Два или три серба, остальные все русские!

— Мне все равно. Какая разница кого убивать. Это война, — равнодушно пожал плечами Петрович.

— Да, наверное, — потеряно произнес Роман.

Снова замолчали, на этот раз надолго. Наконец Петрович со вздохом, покосился на сидящего с опущенной головой командира:

— Хочешь его отпустить?

Тот кивнул.

— Нереально, — отрезал аналитик.

— Да ты пойми, Петрович. Если мы его сейчас в штаб сдадим, его же там насмерть запытают. Узнают, что русский и не слезут, пока не сдохнет.

— Парни не поймут, если взять и отпустить. Стуканет кто-нибудь потом в бригадную контрразведку, сам под трибунал пойдешь.

— Так я же не просто так, — с надеждой глянул на него Роман. — Скажем, что расстреливать ведем. Отойдем в лес, чтобы не видно было, очередь в воздух и пусть топает, куда глаза глядят…

— Нелогично, — безжалостно отрубил Петрович. — На кой хрен куда-то вести. Шлепнуть можно и тут с тем же успехом. К тому же этот перец потом влипнет в лапы какого-нибудь патруля и железно нас сдаст с потрохами.

— Да чего же он нас сдавать будет?!

— Иголки под ногти вгонят, и сдаст, — меланхолично заявил Петрович, прикладываясь к фляге.

— Так что же делать? — голос Романа звенел отчаянием.

— Что делать, что делать… — закряхтел Петрович. — Ох и надоели вы мне… Вечно выдумаете какую-нибудь хрень, а Петрович расхлебывай…

— Петрович, ну! Придумал что-нибудь?! Говори, не томи!

— Ишь, торопливый ты наш… Ладно, слушай сюда и учись, пока я жив, — аналитик еще раз булькнул фляжкой и крякнул, шумно занюхав глоток рукавом. — Значит, никаких расстрелов. Поведем твоего дружка к ручью умываться…

— Он мне не дружок! — перебил Роман.

— А мне по барабану, — рассудительно вздохнул Петрович. — Слушать будешь, или нет?

— Буду, — обреченно шмыгнул носом командир.

— Так вот, ручей рядом. Этого типа в штаб доставить надо в лучшем виде. Так что мы вполне можем повести его умыться, и вообще привести себя в порядок. Нормально, логично. У ручья вроде случайно начинаем считать ворон, делаем все, чтобы он почувствовал бесконтрольность и рванул. Дальше дело техники, пару раз пальнем поверх головы для ускорения процесса, и пусть валит на все четыре стороны. Так, и наши ничего не заподозрят, и он сам знать не будет, что его отпустили. Врубаешься?

— Петрович, ты умница! Просто нет слов!

— Ну и молчи, раз нет. А теперь пошли, пока я не передумал, и ребятишки делом заняты. Нечего время зря терять, уж коли решили.

Ветер шелестел в яркой зелени первой листвы весенних древесных крон, весело перекликались, радуясь теплу и солнцу птицы, журчала, перекатывая пенные струи по каменистому дну, узкая и быстрая горная речка. На берег вышли трое мужчин в пятнистой камуфляжной форме. Шедший впереди еле переставлял заплетающиеся на каждом шагу ноги, левая половина лица его вспухла огромным багровым синяком, глаз заплыл в узкую щелочку, плечи были безвольно опущены, руки сложены за спиной. Двое других выглядели не в пример бодрее, спокойные, уверенные в себе, они шли сзади, шагая не торопясь вразвалочку. В руках у них были автоматы, оба держали их с той сразу выдающей привычных к оружию людей небрежностью, что доступна лишь бывалым ветеранам.

— Умывайся! Кровь с морды смой и вообще, — повелительно гаркнул тот автоматчик, что был помоложе.

Пленник понуро опустился на корточки, сунув ладонь в пенные струи, и тут же инстинктивно отдернул руку. Текущая с гор вода была холодна, как лед и по контрасту с теплым воздухом неприятно обжигала кожу. Пожилой конвоир расхохотался хриплым каркающим смехом.

— Что студена водичка?! Ничего, потерпишь. Может быть, в последний раз умываешься!

Подстегнутый явно прозвучавшим в голосе охранника презрением, пленник все же зачерпнул полную горсть воды и зафыркал, размазывая ее по лицу.

— Тоже ополоснусь, пожалуй, — потянувшись до хруста в спине, произнес пожилой и, отойдя чуть выше по течению, присел к воде, беззаботно положив автомат на камни.

Пленник кинул в его сторону острый внимательный взгляд из под трущей лицо ладони, конвоир этого не заметил. Молодой, тоже не блистал усердием в караульной службе, развернувшись к плещущемуся рядом подконвойному вполоборота, он с интересом наблюдал, за тем как его товарищ осторожно тянется к воде, балансируя на скользких прибрежных камнях. На приведенного сюда под конвоем ни один, ни другой охранник не обращали никакого внимания.

И тогда пленник решился. Стремительно завалившись на бок, он ударом ноги под колено подшиб молодого, да так ловко, что тот, оскользнувшись, съехал в воду, далеко в сторону отбросив автомат. Второй охранник еще только удивленно приподнимался, не понимая, что происходит, а пленник уже шлепал, борясь с течением, по середине мелкой, по колено, но своенравной речки. За автомат пожилой схватился, когда он уже выбрался на тот берег и был всего в нескольких метрах, от спасительной стены высившихся за речкой деревьев. Длинная патронов на семь очередь рванула воздух. Пули свистнули над головой беглеца, лишь заставив быстрее перебирать ногами. В несколько гигантских прыжков он достиг леса и, развернувшись, вскинул вверх согнутую левую руку, правая энергично хлопнула по локтевому сгибу, без слов демонстрируя облажавшимся конвоирам полнейшее презрение. Если внимательно приглядеться, можно было заметить тонкие белые шрамы, исполосовавшие локоть беглеца. Но особо приглядываться было некому: пожилой лихорадочно целился, а тот, что помоложе все еще возился на мокрых камнях, пытаясь выбраться на берег.

— Ушел, чертяка! — выдохнул Петрович, опуская автомат.

В голосе старого наемника слышалось скорее восхищение, чем досада.

— Ага, — подтвердил Роман, одним легким движением выбираясь из речки и грозя все еще стоящему на виду беглецу кулаком.

Тот в ответ лишь что-то издевательски выкрикнул и повернулся к лесу. Выстрел хлопнул не громче, чем пробка с бутылки шампанского. Беглец мучительно выгнулся в спине и тяжело рухнул в высокую траву, скрывшись из глаз. Роман и Петрович застыли на месте.

— Чтобы вы без меня делали?! Чуть не ушел ведь! — довольно осклабившись, заявил, спускаясь по тропинке Дракула.

Ствол снайперской винтовки в его руках еще хищно подрагивал, будто в нетерпении.

— Ты откуда… Зачем… — потеряно промолвил командир, глядя на него совершенно безумным взглядом.

— Ребята сказали, что вы этого к реке умываться повели, — охотно пояснил Влад. — Ну, я решил тоже пройтись на всякий случай. Как чувствовал…

Петрович вновь разразился хриплым каркающим смехом, в котором не было ни на грамм радости или веселья.

— От судьбы не уйдешь, — потеряно пробормотал командир.

Лишь Дракула не понимая, что собственно происходит, переводил с одного на другого недоуменный вопрошающий взгляд.

Content

Максим Михайлов
Тучи над Боснией

Купрес. Первая кровь

Джокеры

Тодоричи. Аспирант

Джокер-два, Петрович

Окрестности Доньи Вакуфа. Андрей

Окрестности Доньи Вакуфа. Акция

Джокер-три. Владимир Гайворонский. Дракула

Окрестности Доньи Вакуфа. Андрей. Рейд

Джокер-раз. Роман Подвойский. Командир

Район Витеза. Джокеры. Андрей