Борис Сапожников

Шаг в небеса

Пролог

Товарища Гамаюна знал, наверное, каждый гражданин Народного государства. От малых детей до стариков, большую часть жизни проживших при царском режиме. Он был чертовски популярен в народе после своего триумфального возвращения из захваченного бейликами Дешта. Биографию его учили дети в школах – учителя сплошь и рядом призывали их равняться на товарища Гамаюна. И, конечно же, было очень много тех, кто знал его флотским старшиной – до того, как товарищ Гамаюн стал живой легендой Урда.

Большинство, конечно же, лгали, чтобы придать себе побольше значимости. Из-за таких почти никому не верили. Как не верили и мне. А ведь я, как раз, знал товарища Гамаюна ещё до того, как он встал во главе стражей Пролетарской революции. Мне довелось повоевать с ним плечом к плечу в мрачные дни Интервенции, когда все силы недавно воевавших между собой сторон разом обрушились на молодое Народное государство.

Наверное, тех дней мне не забыть никогда.

Я готовился воевать с могущественной Дилеанской империей. Только что получивший назначение на небесный крейсер «Громобой» мичманишка с морем надежд и романтическими бреднями в голове. Все их быстро выветрила оттуда Революция. Для флотских чинов она стала буквально громом с ясного неба. Ведь это в окопах, протянувшихся от моря до моря, как казалось нам в тишине и уюте кают-компаний, солдаты могут разлагаться под влиянием народников. Тогда их ещё никто не называл косорылыми. На флот же никогда эта бацилла проникнуть не может. Как слепы мы были тогда, сидя за круглыми столами, где всегда было вдоволь еды. Где нам, привыкшим к яркому свету люминесцентных ламп, понять тех, кто сидел в вечной тьме наших трюмов, постепенно теряя зрение и травясь пороховыми газами в казематах плутонгов. Ведь там творился форменный ад – порой даже похуже того, что в стылых окопах. Уж можете мне поверить, я побывал и там, и там.

И вот они – обитатели нижних палуб – поднялись к нам. Они вошли, стуча тяжёлыми башмаками по паркету. Распахнули двери, сбивая с ног матросиков в чистых робах, что подавали нам еду и вино. Их они ненавидели, наверное, даже сильнее, чем нас. Первым шагал без всякой обычной развязности, к которой нам позже пришлось, стиснув зубы, привыкать, старшина Гамаюн. Я хорошо запомнил его – в чёрной робе, прожженной во многих местах, но аккуратно залатанной, с деревянной кобурой через плечо. Бескозырка сидит ровно, будто приклеенная. Да и шаги он чеканит чётко – хоть сейчас на парад.

— С кем имею честь? — поинтересовался у него наш старый капитан. Он прошёл всю войну от первых залпов, и видел многое. Даже матросские бунты. А потому был мало удивлён, скорее раздосадован этому, как он позже выразился явлению.

— Гамаюн меня зовут, — ответил тогда предводитель матросов. — Уполномоченный Революционного конвента, — и протянул руку капитану.

Среди собравшихся офицеров поднялся ропот, однако капитан, не чинясь, пожал протянутую пятерню.

— Моё имя вы, думаю, знаете, — сказал он. — Теперь, когда мы познакомились, я готов выслушать ваши требования. Или с чем вы там пришли?

— Требований нет больше у нас, — отвечал ему на это Гамаюн, широко улыбнувшись. — Теперь есть приказы Революционного конвента и Народного комитета.

— И что же это, позвольте узнать, за приказы? — поинтересовался наш капитан.

Я заметил, что некоторые офицеры рядом со мной как бы невзначай уронили руки на кобуры с пистолетами. У всех их они были, как по волшебству, расстёгнуты. Я бы сделал тоже самое. Да духу не хватило.

— Наплевать на приказы правительства Адмирала, — произнёс Гамаюн, — и выступить против имперцев.

Надо сказать, приказы нового правителя Урда – точнее одного из них, тогда дурно становилось от их количества, и телеграф порой разрывался от противоречивых распоряжений, сыплющихся из самых разных городов, — пришлись по душе далеко не всем во флоте. Конечно, с одной стороны Адмирал был из наших, в отличие от остальных правителей, но с другой… Многих коробило от одной мысли о том, что имперцы и их союзники теперь безраздельно властвуют в нашем небе и даже позволяют себе садиться на наших базах, пополняя аккумуляторы за наш счёт. Все, конечно же, с разрешения Адмирала. Он уже начал именовать себя не иначе как Верховным правителем или просто Верховным.

Это откровенно бесило многих флотских, особенно тех, кто воевал с дилеанцами и их союзниками, как наш капитан, с первых залпов. Однако раз уж флот признал правителем Адмирала – приходилось подчиняться.

И вот теперь такое.

Я просто не понимал, как реагировать на слова этого уполномоченного от некоего Революционного конвента и Народного комитета. Даже слова эти были мне тогда не слишком понятны. Это после их будет знать каждый житель Урда.

— Весьма интересно, — протянул наш капитан. — Вы понимаете, господин…

— Нет-нет-нет, — тут же перебил его Гамаюн, — никаких господ тут нет. Ни вы мне, ни я вам никакой не господин. Господа до Революции были.

— А теперь, простите, кто?

— Товарищи и граждане, — не моргнув глазом, заявил Гамаюн.

— Так вот, — кашлянув, продолжил наш капитан, — гражданин уполномоченный, в сложившихся обстоятельствах… после всех этих революционных событий и прочего, я не могу просто так взять и отдать приказ своим офицерам. Вы должны это понимать. Теперь всё обсуждается – и распоряжения этого вашего конвента с комитетом, тоже. Уж не взыщите.

— Обсуждайте, сколько вам угодно. Вот только дилеанец ждать не будет. Эскадра адмирала Тонгаста уже на подходе. И в этот раз церемониться они ни с кем не станут. Адмирал предал всех.

— Это каким же образом понимать ваши слова, гражданин революционный уполномоченный?

— А таким, гражданин капитан корабля[1], что Адмирал ваш издал резолюцию о том, что корабли все поражены революционными настроениями слишком сильно. И что к войне они больше непригодны. А потому все экипажи их расформировываются. Офицеров, — он произнёс это слово без характерного для многих уполномоченных, которых я видал после, неверного ударения, — по домам, а матросов и старшин – под арест. Выяснять, кто из них поражён бациллой революции, а кто – нет. Уже и камеры, небось, для нас готовы, и шомпола – тоже. С шомполами у Адмирала быстро, сами, верно, знаете, не хуже моего.

О быстрых и крайне нелицеприятных действиях контрразведки Верховного мы, конечно же, хорошо знали. И вряд ли в её застенках ограничивались одними только шомполами.

— Что это за бред?! — воскликнул кто-то из офицеров, откровенно выхватывая из кобуры револьвер, но пока не спеша стрелять. — Никаких таких приказов о расформировании экипажей никто не получал! Всё это – гнусная провокация!

Он потрясал револьвером. Несколько человек из числа матросов, сопровождавших Гамаюна, вскинули винтовки. Металлом залязгали затворы. Сразу же офицеры, что держали руки на расстёгнутых кобурах, выхватили своё оружие. В какой-то миг казалось – перестрелки не избежать. И вряд ли в ней пощадят тех, кто не достал свой пистолет.

Я уже судорожно нашаривал застёжку на кобуре – пальцы отказывались слушаться. Они стали будто деревянными и почти не гнулись. По виску противно побежали струйки пота. Так вот каким он будет – мой первый бой. Не против настоящих врагов – имперцев и их союзников. А против матросов с моего же корабля. У всех на бескозырках золотом вышито «Громобой».

— Прекратить, — капитан не повысил голоса. Он говорил как прежде тихо, но его услышали все. Капитан поднял руки и медленно опустил их, призывая всех к спокойствию. — Уберите оружие, господа, — он выделил тоном это слово, — офицеры. И вы прикажите своим людям опустить винтовки, гражданин революционный уполномоченный.

— А ну винты вниз! — рявкнул на матросов Гамаюн. — Кто без приказа стрельнёт, того я сам, своей рукой, в расход пущу. И уж будьте уверены, товарищи, рука у меня не дрогнет.

Однако выстрел всё-таки раздался. В поднявшейся было суматохе никто и не заметил, как старший телеграфист нашего «Громобоя» приставил к виску револьвер и спустил курок. Он рухнул под ноги других офицеров. Вокруг головы его по паркету палубы растекалась тёмная лужа крови.

— Это ещё что значит? — обернулся к нам капитан, не побоявшись подставить спину матросам Гамаюна.

— Да вот, — сказал кто-то из стоявших над телом старшего телеграфиста. — Лейтенант Пестов пулю себе в висок пустил.

— Он сам не свой ходил уже третий день, — заявил другой офицер. Я почти никого не знал по имени, хотя и представлялся должным образом флотском собранию по прибытии и знакомился со всеми. — Вроде и хочет заговорить с кем-то, а будто не решается. В карман то и дело зачем-то лазил. Во внутренний. Будто проверял – не пропало ли что.

— Проверьте-ка этот его заветный карман, доктор, — велел капитан, и склонившийся над телом наш судовой врач Бурцов, сунул руку за пазуху застрелившегося лейтенанта.

Он вынул оттуда сложенный вчетверо лист бумаги – телеграфную квитанцию, и протянул её подошедшему капитану.

— Господа офицеры, — прочтя короткий текст телеграммы, — это полное подтверждение слов гражданина революционного уполномоченного. Адмирал приказывает нам покинуть «Громобой» – и сдать его представителю имперского командования.

— Это подлая провокация! — вскричал тот же офицер, что не так давно потрясал револьвером.

— Судя по дате, — покачал головой наш капитан, — телеграмма была получена лейтенантом Пестовым ещё третьего дня. Как раз когда стало известно о приближении имперской эскадры.

— До конвента весть о предательстве Адмирала дошла только вчера, — сообщил без особой нужды товарищ Гамаюн. — Сегодня все уполномоченные флота подняли людей и направились с делегациями к офицерам, чтобы призвать их не выполнять преступный приказ Адмирала.

— Боюсь, — тяжко вздохнул наш капитан, — одним совещанием в офицерском собрании «Громобоя» тут не ограничится. Я немедленно отправляюсь в штаб флота.

— И я – с вами, гражданин капитан, — тут же заявил Гамаюн. — Как уполномоченный с «Громобоя».

— Воля ваша, — отмахнулся наш капитан. — Мой автомобиль к вашим услугам, гражданин уполномоченный.

Вернулись оба к вечеру того же дня. Ближе уже к ночи, можно сказать. И капитан наш и товарищ Гамаюн были злы, как черти. И если Гамаюн матерился во весь голос, то капитан просто молчал. От этого становилось страшно. Я тогда не знал ещё, что означает это глухое молчание, но как-то сразу понял – ничего хорошего оно нам не сулит.

К тому времени мы успели уже похоронить бедного лейтенанта Пестова. Оказалось, его знали не слишком хорошо. Старший телеграфист редко покидал свою вотчину, куда мало кому на корабле вообще-то было разрешено входить. Однако и с дурной стороны его никто не знал, а потому старпом сказал над свежей могилой пару ничего не значащих слов о покойном. После погребения все дружно отправились поминать его в кают-компанию.

— Скоро многих поминать придётся, — сказал первым делом мой непосредственный командир – старший артиллерист «Громобоя». Человек он был мрачный и вечно сыпал дурными пророчествами. А так как времена настали совсем скверные, то многие из них сбывались в той или иной степени. Что только подталкивало старшего артиллериста к изречению всё новых и новых.

— Это если вообще будет кому поминать, — усмехнулся другой офицер с нашивками в виде крылатых бомб на мундире. Один из бомбардировочных, стало быть. Для них в последнее время было меньше всего работы. Бомбы нам поставляли ещё хуже, чем снаряды. — Вот ударит по нам дилеанец всей силой – только дым по ветру и останется. Они вон Нейстрию давят как – уже границу перешли. Да и в небе, говорят, хозяйничают, будто у себя дома.

— Будто у себя, — оборвал его старпом, — они хозяйничают у нас. И с этим давно пора покончить.

— Так вы, простите, народников поддерживать изволите? — поинтересовался у него будто бы из чисто академического интереса доктор Бурцов.

— Я готов поддержать тех, кто даст нам снаряды и бомбы, — отмахнулся старпом, — и даст чёткую и ясную цель. Дилеанцы, конечно, лучше всего. Но и нейстрийский корпус – ничуть не хуже. И угрожающие нашему газу в Бадкубе бейлики – тоже. Я – урдский солдат. Все предки мои до двенадцатого колена служили Отечеству, как бы оно ни называлось, и кто бы им не правил. Я желаю драться с врагом, а не сдавать ему наши корабли.

— Громко сказано, — заметил доктор Бурцов. — Но весьма удивительно слышать их от отпрыска старинного и знатного аристократического рода. Вы что же, готовы выполнять приказы черни, засевшей в столице? И отвергаете приказы Адмирала, который был признан Верховным правителем Урда?

— Мне не нравятся его приказы, доктор. Что это за правитель, который отдаёт свой флот врагу? Да ещё и Адмирал. Какой из него адмирал после такого?

— Ну знаете ли, господин старший помощник! — вскочил на ноги штурман – ярый приверженец диктатуры Адмирала.

Начинающуюся перепалку прекратило появление в кают-компании нашего капитана в сопровождении товарища Гамаюна.

— Господа офицеры, — опустился на ближайший стул капитан, из него будто весь воздух выпустили, — это полный крах. Завтра в воздух готовы подняться всего два бронепалубных крейсера «Богатырь» и «Витязь». Теперь они, правда, называются «Народник» и «Народоволец» – власть на них взяли в свои руки матросы, оставив в живых лишь лояльных конвенту офицеров. Остальных, как теперь модно выражаться, пустили в расход.

— Вы, гражданин капитан, — заявил товарищ Гамаюн, — запамятовали, верно, сказать, что на других кораблях были зверски убиты как раз уполномоченные от конвента. И их капитаны решили сдаться на милость Тонгасту. Ну или просто не поднимать корабли в воздух. Выжидать, стало быть, порешили. И не с нами, и не против нас.

Казалось, Гамаюну сейчас очень хочется сплюнуть себе под ноги. Но при офицерах он сделать этого всё-таки не решился.

— Я просто не хотел лишний раз вспоминать о позоре нашего флота, — ответил наш капитан. — И самым большим клеймом позора стал приказ Адмирала сдать корабли врагу. Всё что угодно, но только не это. Завтра мы поднимем нашего «Громобоя» навстречу врагу. Как бы мало нас ни было, мы дадим эскадре Тонгаста бой. Наш последний бой.

— Не надо так уж мрачно, гражданин капитан, — неожиданно для всех нас усмехнулся товарищ Гамаюн. — Вы снова запамятовали, но теперь о хорошем. Ведь были же представители от наземных батарей. Они ещё дадут жару Тонгасту.

— Конечно, — кивнул наш капитан, — да только снарядов у них на этот жар мало. Если, как договорились, разделят все снаряды поровну между батареями, хватит меньше чем на час боя.

— Но это же форменное безумие, господин капитан, — взвился бомбардировочный офицер, тот, кто разделял мрачные настроения старшего артиллериста. — Вы попросту обрекаете всех нас на верную смерть под снарядами Тонгаста.

— Сколько у Тонгаста кораблей? — поддержал его другой офицер.

— Пятнадцать, — честно ответил наш капитан. — Но среди них всего один линкор – да и тот сильно потрёпанный и устаревший. Не «Левиафан», а ещё «Мастодонт», — линкоры этой серии поднялись в небо ещё лет за десять до моего рождения, и, несмотря на усовершенствования, очень сильно устарели уже к началу войны. — Крейсеров тоже немного – три. Остальное – мелочь, не стоящая внимания. Фрегаты, такие же древние, как «Мастодонт» и корветы, которые даже главным калибром едва ли смогут поцарапать нам броню.

— И всё равно, — покачал головой старший артиллерист, — шансов у нас почти нет. Три против пятнадцати. Пускай и при поддержке наземных батарей. Снарядный голод и у нас ого-го-го какой. Новых ведь нам перед боем не подвезут, не так ли?

— Пополнения боеприпасов не будет, — подтвердил наш капитан.

— Вот, значит, как, — обернулся к товарищу Гамаюну мой непосредственный командир. — Голыми и босыми посылает нас в драку ваш конвент, гражданин революционный уполномоченный. Голыми и босыми, — повторил он. — А драться нам против хорошо вооружённого врага. Есть вам что на это сказать, а?

— Есть, — помрачнев, кивнул Гамаюн. — Только говорить не больно-то хочется о таком. Есть решение, не приказ. Матросский комитет постановил, что если офицеры корабли будут Тонгасту сдавать, этого допустить никак нельзя.

— И как же вы постановили предотвратить сие?

— Взорвать погреба к чёртовой матери, — рубанул воздух Гамаюн. — Пороху там хоть и мало, да для одного хорошего взрыва довольно будет.

— Ну уж! — снова вскочил бомбардировочный офицер. — Это – форменный бунт!

— Это лучше чем сдавать корабли дилеанцам, — ответил на это Гамаюн.

И тут с ним было не поспорить.

Сказать, что тот бой был страшным – это просто ничего не сказать. Никаких слов ни в одном языке мира не хватит, чтобы описать сражение, разразившееся в осеннем небе.

Корабли швыряли друг в друга громадные чемоданы снарядов главного калибра. Трещала броня, рассыпая кругом искры осколков, падающие, будто раскалённые добела звёзды. Горели малые суда, сопровождавшие «Мастодонта» адмирала Тонгаста. Часто они собой закрывали флагман от наших залпов. Один корвет мы буквально на куски разнесли из главного калибра. Взрывом тот разорвало на части, посыпавшиеся вниз жутким дождём. Ещё более страшным этот «дождь» делали летящие вместе с металлом человеческие тела.

Но доставалось и нам. И доставалось очень сильно. Дилеанские крейсера оттеснили «Народовольца». Тот остался почти без снарядов – отчаянно маневрировал, но уже ничего не могло спасти его. Раз за разом корабль содрогался от попаданий вражеских снарядов. По истерзанной броне его скакали искры и короткие разряды маленьких молний. Значит, была повреждена силовая установка. А это самое страшное. Медленно, но верно гордый крейсер уступал превосходящему его во всём врагу. Он терял высоту. Молнии на обшивке его сверкали всё чаще и чаще. В последний раз «Народоволец» огрызнулся из главного калибра, заставив содрогнуться всем корпусом дилеанский крейсер. А после пошёл на снижение окончательно. И грохнулся об землю, спустя несколько минут. Эхо взрыва его силовой установки ещё долго стояло у нас в ушах, несмотря на грохот боя.

Воодушевлённые гибелью «Народовольца» дилеанские крейсера ринулись на нас. Однако снова расчленить наш боевой строй им уже не удалось. «Громобой» и «Народник» встретили их слитными залпами орудий главного калибра, казалось позабыв вообще о «Мастодонте» и сопровождающей его мелочи, вроде корветов и фрегатов.

— Мичман Телешев, — раздался из трубы искажённые до полной неузнаваемости голос моего командира, — сосредоточить огонь вашего плутонга на вражеских кораблях сопровождения.

Скорее всего, тот же приказ получили и остальные командиры плутонгов.

— Так, ребята, — пробурчал я через угольные фильтры маски, закрывающей почти всё лицо и жутко мешающей говорить, — бьём по имперской мелочи. Боевая задача – накрыть как можно больше корветов и фрегатов.

— Аэропланы имперские вокруг вьются, командир, — заметил столь же неразборчиво констапель[2]. – И пулемёты наши почти все подавлены. Как бы не зарядили торпедой.

— Так угости их шрапнелью, чтобы не наглели.

— Есть угостить шрапнелью!

Но со шрапнелью мы опоздали.

Торпедоносцы – этот тип аэропланов появился в самом конце войны. Летунов их вполне заслужено считали сумасшедшими. Ведь тех, кто поднимается в воздух с парой сотен фунтов взрывчатки, подвешенных под брюхом аэроплана, назвать иначе, чем полными безумцами нельзя. А уж то, что им приходилось подбираться к небесным кораблям на дистанцию пуска торпеды, и вовсе не укладывалось в голове у многих. Торпедоносцы летали обыкновенно тройками. Пара истребителей прикрывала их от аэропланов сопровождения. Сам же торпедоносец летел в центре построения, огрызаясь из пулемётов. Подойдя к цели на дистанцию пуска торпеды, не превышающую пару кабельтовых, он отправлял свой смертоносный подарок в последний полёт. И очень часто торпеды наносили урон врагу куда больший, нежели громадные чемоданы снарядов главного калибра.

Говорят, платили летунам на торпедоносцах просто баснословные деньги за каждый вылет. И всё равно, желающих записываться в их ряды было не слишком много. Даже среди летунов сумасшедших куда меньше, чем считает большинство.

Торпеда врезалась прямо в каземат моего плутонга. Нас всех от мгновенной гибели спасла пушка. Торпеда ударилась в станину орудия – и та приняла на себя изрядную часть взрыва. Но и нам досталось очень сильно.

В одно мгновение мир вокруг меня наполнился огнём и кровью. Меня подбросило. Ударило спиной об одну переборку. Швырнуло в другую – на этот раз лицом. По нему тут же заструилась кровь. Но я не обратил на это внимания. Не до того было.

Палуба ушла у меня из-под ног. Я взмахнул руками, пытаясь схватиться за переборку, в которую только что врезался лицом, но гладкий металл её только скользил под пальцами.

Новый удар заставил весь корабль содрогнуться. Ноги мои так и не нашли опоры. Я полетел вниз, отчаянно размахивая руками, будто мельница. Но ни за что не мог ухватиться. Перед глазами мелькнула бездна. Страх ледяными когтями вцепился в душу. Время как будто намерено, чтобы помучить меня, замедлило свой бег. Я соскальзывал в дыру в обшивке корабля с какой-то просто чудовищной неспешностью. И всё это время пытался в панике схватиться хоть за что-нибудь.

Пальцы сомкнулись на обломке переборки, когда ноги уже повисли над бездной. Правую руку рванула адская боль, но я каким-то невероятным чудом сумел удержаться. Вот только сил, чтобы подтянуться и схватиться за обломок второй рукой, у меня уже не было.

Так и повис я между небом и землёй. Ни вверх – ни вниз. Точно как в какой-то сказке. Впору бы посмеяться над собой. Но как-то не тянуло меня тогда на иронию. Все силы уходили на то, чтобы не разжать сведённые судорогой пальцы. Я цеплялся за жизнь из последних сил. Хотя и понимал – глупо это. Я лишь длю мучительные мгновения, отделяющие меня от неминуемой смерти.

В какой-то момент я крепко зажмурился. Мне казалось, что так сумею продержаться хоть немного дольше. Я уже почти не чувствовал пальцев. Боль проходилась по руке горячими волнами. В локоть и плечо будто иголок раскалённых напихали. Я весь ушёл в эту проклятую боль. Только она и связывала меня теперь с миром. Кончится она – и я отправлюсь в такое долгое падение к земле.

Крепко сжавшихся у меня на предплечье стальных пальцев я в первый момент даже не почувствовал. В себя меня привёл рывок, отозвавшийся болью во всём измученном долгим висением теле. Чья-то сильная рука схватила меня и за шиворот, втащив на палубу. Ещё кто-то вцепился в ремень – пряжка его тут же неприятно врезалась в живот. Но мне сейчас было на это наплевать.

— Эй, мичманок, — раздался знакомый голос товарища Гамаюна, — капитан собирает всех офицеров на мостике. А ты, видать, профилонить решил это дело. Нехорошо получается.

Я открыл глаза – и первым, что увидел было улыбающееся лицо Гамаюна.

— Да не дрейфь ты, мичманок, — усмехнулся он. — Не скажем мы про это капитану. Верно ведь, ребята?

Двое матросов, помогавших вытащить меня, согласно закивали. На лицах их появились хоть и вымученные, но улыбки. Меня тоже потянуло улыбнуться, несмотря ни на что. Умел товарищ Гамаюн заражать всех вокруг себя удивительным оптимизмом. В любой ситуации.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Усть-Илимские инспецы

Глава 1

Вызов в столицу удивил меня. Я просто не ожидал, что после стольких лет товарищ Гамаюн, взлетевший так высоко, вдруг вспомнит обо мне.

Ведь кто я, в сущности, такой? Во-первых: из бывших. В наше время это словосочетание определяло всё. Конечно, дела обстояли несколько лучше, чем ещё пять лет назад, когда за дворянское или – не приведи Господи – аристократическое происхождение могли попросту к стенке поставить без суда и следствия. Но всё-таки и теперь мне не слишком доверяли. Ведь я был «из бывших». Хоть и воевал с интервентами адмирала Тонгаста в легендарном теперь сражении в небе над серыми водами Йольдиева моря. А после участвовал в не менее известном пешем походе аэронавтов из Первого матросского полка, и шагал плечом к плечу с самой знаменитой женщиной-уполномоченной. Мне удалось пережить резню, учинённую нам нейстрийцами после предательства части матросов под предводительством сифилитика Сиплого. Мы вырвались из казематов, перебили охрану и продолжили драться с врагом до самого конца войны. После меня отправили в ЧОН, где пришлось вспоминать навыки верховой езды, порядком подзабытые за время службы в воздушном флоте. Мы гонялись за бандитами и недобитыми отрядами разных правительств и правителей Урда, отказавшихся признать Конвент. Когда же надобность в столь жестоких мерах отпала, и количество отрядов ЧОН сильно сократили, меня перевели в стражи Пролетарской революции.

Но что бы я ни делал, как бы верно ни служил Конвенту, я оставался для всех тем самым «из бывших» – и это определяло мою судьбу. Я не мог рассчитывать на серьёзную должность. Моим потолком оставалось место простого следователя, которому ещё и не доверяют никакие действительно серьёзные дела.

Я считал, что так и буду до конца дней своих разоблачать мелкие контрреволюционные кружки разных интеллигентов и прочую мелочь, недостойную даже отдельного упоминания в отчётах, идущих наверх. Они всегда проходили по графе «прочие происшествия». Однако делать своё дело я привык хорошо, потому, наверное, и уцелел во всех многочисленных чистках, после которых в рядах стражей оставалось всё меньше и меньше тех, о ком можно было сказать, что они «из бывших». Меня даже приглашали в недавно созданный уголовный розыск, и я подумывал о том, чтобы принять это предложение. Хотя мне и не сильно импонировало служить под началом жестокого человека по имени Ловец воров, прославившегося тем, что при царском режиме, работая простым стражником на улицах, лично шашкой отрубал ворам правую руку. И теперь он с преступниками не особенно церемонился. А глядя на него, поступали так же и прочие сотрудники уголовного розыска. Но, как бы то ни было, а там пока ощущалась сильная нехватка кадров, и место мне бы точно нашлось. Однако я пока медлил.

И домедлился до вызова в столицу. К самому товарищу Гамаюну.

Так уж сложилось, что я никогда прежде не бывал в столице. Родом был из мест сильно северо-западнее её. Воевал над Йольдиевым морем с имперцами, а после в Приитилье и у Хаджитархана с нейстрийцами. Гонялся по Великой степи за бандитами, а в Хаджитархане, собственно, и остался служить в страже.

В первые минуты, когда я только сошёл с большого пассажирского корабля, столица произвела на меня неизгладимое впечатление. Редко мне, привыкшему в глинобитным домикам Хаджитархана и уже основательно подзабывшему свой родной город, приходилось видеть такие высокие здания. Они словно подпирали крышами тяжёлые тучи, висящие над городом.

Наверное, тем, кто встречал меня, я показался законченным провинциалом. Едва сойдя с трапа корабля, уставился на столичные красоты, раскрыв рот.

Встречали меня трое в характерной для всех стражей одежде. Кожаные куртки свободного кроя, под которым легко прятать кобуры с оружием и фуражки с красной башенной короной.

— Товарищ Ратимир, — протянул мне руку старший из стражей, — вас уже ждут.

Автомобиль подогнали прямо к трапу. Наверное, не будь и у меня на голове фуражки с башенной короной, показалось бы, что меня взяли, как говорится, тёпленьким.

— Смотрю, всё оперативно, — усмехнулся я, правда улыбка вышла какой-то совсем уж натянутой.

— У товарища Гамаюна дел по горло. Вы, товарищ Ратимир, должны быть у него ровно два пополудни, никак не позже. И вряд ли он сможет уделить вам больше получаса.

Я глянул на аэровокзальные часы. Они показывали четверть второго. Интересно, долго ли нам катить отсюда до главного штаба стражи. Скорее всего, не слишком долго. Но и времени терять, конечно же, не стоит. Вряд ли товарищ Гамаюн сильно обрадуется моему опозданию.

Мы уселись в авто, приветствовавший меня страж рядом с водителем, оставшиеся двое справа и слева от меня. Я мгновенно почувствовал себя арестованным. Рука машинально потянулась к револьверу.

— Спокойно, товарищ Ратимир, — даже не обернувшись, будто почуяв моё движение, расслабленным тоном бросил мне старший. — У моих парней просто привычка такая. Не надо трогать револьвер. Здесь врагов нет. Я зовусь Боживоем. Извини, товарищ Ратимир, что руки тебе подать не могу. Неудобно.

— Славно сработали твои ребята, товарищ Боживой.

— Одобряешь, значит. Это хорошо. Сам их натаскивал. У вас там, в Хаджитархане, есть Ловец воров, верно? Начальником угрозыска служит? Так я знавал его ещё простым стражником при старом режиме. Сильно он нам тогда кровь попортил. Тяжёло было ячейкам народников работать в Хаджитархане. Это ворам он правую руку рубил, а нам – сразу голову с плеч.

— Самому Ловцу воров надо голову с плеч снять, — буркнул сидящий слева от меня страж. — Сволочь он был – сволочью и остался.

— Поговори у меня ещё, — осадил его Боживой, но тут же как будто оправдать решил своего бойца передо мной. — Времена тогда были жестокие. Сам, небось, знаешь, товарищ Ратимир. Ловец воров одними только революционерами не обходился. Семьи находил и вырезал. Вот и у парня, — он махнул в сторону сидящего слева от меня стража, — всех перебили ребята Ловца.

— Отца-старика и детишек моих не пожалели, гады, — бросил страж, и на этот раз Боживой одёргивать его не стал, — а им только по два лета сравнялось. Погодки они у меня… были.

— Один у меня парень остался из Хаджитархана, — заявил Боживой, — остальных схоронил. Кого на войне. Кого – в ЧОНе. Кого – тут уже. Ты не гляди, что столица. Кубло это ещё самое настоящее. Того и гляди змея откуда ни возьмись. И кусают, сволота! Гибнут здесь наши товарищи, стражи Пролетарской революции. Побольше чем в ЧОНах.

А вот в это я верил весьма охотно. Казалось бы, навести порядок в городах куда легче, чем в сельской местности, где по одному стражу на десяток вёрст и отряды ЧОНа носятся за бандами, загоняя лошадей. Однако всё не так просто, как может показаться на первый взгляд. Просто люд из сёл и деревень принял Революцию. Может и не всей душой, как принято писать в газетах, но освобождение от гнёта помещиков – барщины и оброка, помогло в этом деле. А уж когда крестьянам разрешили продавать хлеб в города по любым ценам напрямую, минуя государство, они и вовсе, как говорилось во вражеской пропаганде, продали душу Конвенту. Так оно и было. Ведь дай человеку возможность получать свою выгоду, и он твой со всеми потрохами.

В городах же всё было намного тяжелее. Уголовный элемент почуял волю во время войны и последовавшей за нею смуты и совсем распоясался. Лишь самые жестокие меры, заставляющие сразу вспомнить о Ловце воров, да постоянное патрулирование улиц вооружёнными отрядами гражданской самообороны, могли хоть как-то обуздать бандитов. Кроме них были ещё и контрреволюционные ячейки и кружки. Их по старой памяти, как до того кружки революционные, принимали у себя интеллигенты. Их ведь не трогала царская власть, если не удавалось доказать вину на все сто. Новая власть столь щепетильной в этом отношении не была. Людей по первому подозрению тут же волокли в ближайшее отделение стражи – и там уж с ними не церемонились. А как иначе? Ведь у какого-нибудь профессора и почтенного библиотекаря вполне могли квартировать анархисты, приверженцы старого режима или просто террористы, готовящие акцию против тех же стражей или местной народной власти. Бывали в нашей работе, конечно, и промашки – куда же без них. Но с ними старались разбираться по всей строгости революционного закона. Если человек просто проявлял излишнюю ретивость – мог и из стражи вылететь. Если же его уличали в корыстном интересе – ставили к стенке без суда. К себе мы, стражи Революции, всегда должны быть строже всего.

Здание главного штаба стражи выглядело настоящей крепостью. Высотой в десяток этажей, а скорее всего, даже больше, я просто не успел пересчитать их пока мы шли из авто до вестибюля. Двери были деревянными, но я заметил край стального щита – по тревоге он должен был защитить этот вход от вторжения врага. Окна все были узкими, словно бойницы, через такие очень удобно вести огонь. А как рассказал мне по дороге товарищ Боживой, в каждом кабинете имелась пирамида с карабинами по числу тех, кто кабинет занимал. И запас патронов соответственно.

Часовые у входа вовсе не зевали. Их было сразу трое. Два рядовых народармейца при грозно выглядящих винтовках с примкнутыми штыками и младший командир, уронивший руку на кобуру при нашем появлении. Он придирчиво оглядел всех, проверил документы. Бумаги наши едва ли на зуб не попробовал, прежде чем пропустить внутрь.

— Думаете, в столице стражам есть кого настолько сильно опасаться?

Я не стал говорить слова «бояться» – оно прозвучало бы настоящим оскорблением.

— Сейчас уже нет, — покачал головой товарищ Боживой. — А вот несколько лет назад, когда проектировали здание, ещё очень даже было. Гражданская ведь шла – и бог весть как могло всё обернуться. Могли бы снова какие мятежники в столицу ворваться, как это сразу после Революции было.

Внутри штаб оказался столь же мрачным, как и снаружи. Коридоры узкие, на полу вытертая дорожка. И через каждый десяток шагов двери кабинетов. Они периодически открывались. Оттуда выходили деловитые стражи, кто в таких же кожанках, как у меня или Боживоя сотоварищи, другие же в самых обычных костюмах – и не отличишь сразу от рядового столичного обывателя. Они коротко здоровались с моим провожатым, видимо, личностью он тут был довольно известной.

В открытом лифте мы поднялись на третий этаж. Он был несколько уютнее первого. Здесь явно обитало самое высокое начальство стражи, включая, конечно, и самого товарища Гамаюна. Коридоры тут были пошире. Дорожку на полу явно периодически меняли, а не только чистили, как парой этажей ниже. Кабинеты, если судить по расстоянию между дверьми, были намного больше.

Кабинет товарища Гамаюна располагался в самом конце длинного коридора. Я ожидал увидеть приёмную, где сидели бы на стульях вызванные по делу или на ковёр подчинённые, но таковой не было и в помине. Перед дверью кабинета сидел на столом секретарь в комично смотрящихся на зелёной форме стража Революции нарукавниках и с очками на носу. Услышав стук наших ботинок, он поднял голову, поправил привычным движением очки.

— Кто такие будете? — спросил он с той незабываемой фальшивой простотой, какая свойственна только интеллигентам, пытающимся нарочно подделаться под пролетариат.

Я такими глупостями, к слову, никогда не страдал.

— Товарищ Боживой, — снова предъявил свои документы мой сопровождающий, — и товарищ Ратимир, к товарищу Гамаюну.

Я протянул секретарю свой мандат, чин чинарём выправленный мне перед вылетом из Хаджитархана.

Секретарь долго изучал документы. Ещё дольше, чем младший командир на входе. Наконец, сверился со списком. Кивнул самому себе. После взглянул напольные часы. Они показывали без одной минуты два.

— Вы вовремя, — сказал он, наконец, возвращая нам документы, — товарищ Гамаюн свободен. Но он ждёт только товарища Ратимира. А вы, товарищи, можете быть свободны.

Боживою явно не понравилось такое обхождение. Он считал, что раз доставил меня к товарищу Гамаюну, то будет присутствовать и при нашем разговоре. К тому же, человек он далеко не последний в страже. Я успел оценить это по тому, в каком звании были те, кто здоровался с ним, как с равным, а кто – будто бы слегка заискивали даже перед ним.

Однако грядущий разговор мой с Гамаюном был явно не для чужих ушей. Даже столь важных, как у товарища Боживоя.

— Спасибо тебе, товарищ Боживой, — протянул я ему руку на прощание. — Может, ещё свидимся где.

— Не такая большая у нас столица, — слегка натянуто усмехнулся он. — Обязательно свидимся.

Мы пожали друг другу руки – и я вошёл в кабине товарища Гамаюна прямо под бой башенных часов.

— Вот за что уважаю бывших, — вместо приветствия высказался товарищ Гамаюн, поднимаясь из-за стола и шагая мне навстречу, — так это за пунктуальность. Вот нет в вас этой расхлябанности. Как будто Революцию мы делали для того, чтобы вовремя приходить не надо было, и работать стало можно спустя рукава. Для того и создала народная власть нас с тобой, товарищ Ратимир, стражей Революции. А не только, чтобы гадов разных подколодных гонять.

Он протянул мне руку и крепко, до хруста в пальцах, пожал её.

— Ты извини, что я вот так, даже привет тебе не сказал, а тут же накинулся. Накипело просто. А тут ты заходишь прямо под бой часов.

— Да что уж…

Мне оставалось только плечами пожать. Революционная расхлябанность стала бичом Народного государства, и бороться с нею оказалось ой как непросто. Быть может, в чём-то сложнее даже, чем с врагами внутренними и внешними. Ведь многие из пьющих на работе, прогуливающих, отказывающихся приходить на службу вовремя часто били себя кулаком в грудь и кричали о том, как они Революцию делали.

— Ладно, — немного остыл Гамаюн. — Не для того вызвал я тебя из самого Хаджитархана, чтобы о расхлябанности рассказать. Ты о ней знаешь, наверное, побольше моего. Я ж после Дешта в этом кабинете, а ты, как был на границе со Степью, так и остался там служить. Скажи мне, товарищ Ратимир, тяжко там сейчас?

— До Хаджитархана бейлики не дошли, сам знаешь, — ответил я. — Но местный элемент там сильно возбудился, когда они подходить начали. Да и провокаторов заслать из Порты успели много. Уголовники опять же хвост поднять пытались, но у Ловца воров с ними разговор короткий. Без правой руки много не утащишь. Они теперь толпами после выхода из УГРО записываются в инвалидные артели. Да то, что в городе теперь кроме гарнизона ещё и дивизии Народной армии стоит, играет свою роль.

— А за городом как? Не лютуют?

— Сам знаешь, что лютуют. И ещё как лютуют. У бейликов конницы полно и выучена она куда лучше, чем бойцы ЧОНа. Бьют их сильно и жестоко. Оттого народ за версту от Хаджитархана власти уже не видит толком. Разве когда кавалерия Народной армии поможет. Но у неё и своих дел выше крыши. Князья из Великой степи уже подзабыли уроки командарма Будиволны, а ответить им нечем сейчас. Некому как тогда через границу ходить, чтобы выжигать их городки и усадьбы.

— Смотрю я и у тебя накипело на душе, Ратимир.

Гамаюн опустил привычное «товарищ», значит, разговор переходил в несколько иную плоскость. Знать бы ещё, в какую именно.

— Дело у меня к тебе такое, Ратимир, что никому другому я поручить больше не могу. Мало кто знает, что мы вообще знакомы друг с другом, что дрались когда-то вместе против имперцев. Ведь потом-то меня народная власть услала с флота, и в Матросском полку меня не было. Да и после хотя и служили мы не так далеко друг от друга, да как-то не пересекала судьба наши пути-дорожки. Однако я тебя знаю не только по бумагам, но и по делам тоже.

Гамаюн перевёл дух после длинной тирады. Я предпочёл молчать. Ведь я ровным счётом ничего не понимал пока.

— Знаешь что, Ратимир, давай-ка сядем, и всё я тебе объясню толком. А то смотрю у тебя уже глаза в кучку собираются от моих словес. Просто сам не знаю, с чего бы и начать. Всё как-то не так выходит. Криво и неправильно.

Он вернулся в своё кресло и сделал мне нетерпеливый жест. Мол, садись давай – нечего надо мной нависать.

— А начать, пожалуй, стоит вот с чего. Ты, наверное, знаешь, что был у меня друг, товарищ боевой, правая рука моя. Тоже из бывших, как и ты. Гневомир звали. Вместе с ним мы не одного гада вывели на чистую воду и к стенке поставили. Это ещё до войны было. До Дешта. Я ведь тогда в городе остался, а его не было. После атаки бейликов все считали меня покойником, но ты-то не хуже моего знаешь, что выбираться из самых отчаянных положений в моей натуре.

А вот это точно! До сих пор не знаю я, как спасся тогда товарищ Гамаюн с гибнущего «Громобоя».

— Когда до своих добрался, я едва живой был, без памяти. В госпиталях долго валялся – в себя приходил. И доходили до меня новости о друге моём бывшем, Гневомире. Я поначалу не верил им. Не мог представить просто, что способен мой друг боевой такого наворотить. Да только когда начали разбираться дело бывшего начальника разведки Огнедара, только тогда глаза у меня всё открылись. Какое это было предательство всего нашего революционного дела. Никак иначе и не скажешь. Ты ведь читал материалы у себя? До всех должны были доводить их.

— Читал, — не стал отпираться я.

После этого дела, я всерьёз собирался податься в бега. Раз уж взялись за товарищей в самой столице, то и мне никак не уцелеть. Я несколько месяцев держал под кроватью небольшой саквояж, с каким сподручнее будет покидать пределы Урда. И спал с револьвером под подушкой, ожидая ночного визита коллег по службе. Хотя револьвер я и до этого под подушкой держал – никогда не знаешь, кто может вломиться к тебе посреди ночи. Надо быть готовым ко всему.

Однако никто меня арестовывать не собирался. Даже от службы не отстранили. Как работал – так и продолжал. Лишь только Ловец воров как-то заглянул ко мне, да предложил перейти к нему в УГРО, где страсть как кадры хорошие нужны. И намекнул, что происхождение лично его, как начальника, никоим образом не интересует. Главное, как человек работает.

— Ну да я побольше твоего почитал, должность у меня такая. Там про Гневомира было написано много всего. И как за границей он отличился, Адмирала убил. И как там стакнулся с анархистами. Как вернулся на Родину. На речке Катанге устроил погром вместе с бандитом Вепром – злейшим врагом народной власти на всём Севере. А после пропал, будто сгинул. Никаких вестей о нём нет.

— Быть может, он и вправду сгинул на Севере? — спросил я. — Места там такие – лес глухой. Сколько туда ушло, а назад не вышло.

— Много, — согласился Гамаюн. — И стража Усть-Илима, ближайшего к тем местам города, о том же докладывала. Раз нету никаких следов, значит, в лесу он и пропал. Но не верил я в это. Вот словно чуял – не мог мой бывший друг, Гневомир, пропасть вот так, ни за медный грош.

— Значит, появился он где-то?

— Нет, не он. А приятель его закадычный – Готлинд. Бывший инспец на Севере. После в Баджее как-то оказался, перед тем, как город сожгли. Потом в Соловце, когда людей там газом травили. Потом летал за границу с Гневомиром. И после с ним был всю дорогу. До самой бойни на Катанге.

— И где же нашли его?

— Далеко. На нейстрийском фронте. Несколько летунов из наёмной эскадрильи «Смерть» какой-то ушлый нейстрийский журналист успел заснять в летнем кафе города Аньера. Этот город недавно отбили у Блицкрига, во многом благодаря этой самой эскадрилье «Смерть».

Я, как всякий аэронавт, хорошо знал легендарных людей неба, таких как Виконт, Чёрный Буковски, Бронд Бранд и Барон. Были мне не менее хорошо знакомы слова «Летающий цирк» или «Китобои». Слышал я, конечно, и об эскадрилье «Смерть». Вот только считал её военной легендой – страшилкой, каких много ходит по всем фронтам. Слишком уж странными были сведения о ней. Её летуны никогда не фотографировались и уж тем более не позировали для газет, чем грешили остальные легендарные личности. Наверное, потому они легендами и стали, что не сходили одно время с передовиц. Действовала эскадрилья «Смерть» всегда предельно жестоко, но в жестокости этой была своеобразная военная практичность. Они добивали снижающиеся аэропланы, убивали летунов, расстреливали команды терпящих крушение небесных судов противника. Всегда старались нанести врагу наибольший урон во всём – и в людях, и в технике. После их налётов на окопы или колонны пехоты редко оставались живые.

Кровавой полосой был отмечен путь эскадрильи «Смерть» по полям Первой войны, когда они ещё были регулярным подразделением имперского воздушного флота. И сейчас они продолжали оправдывать свою репутацию, уже как наёмники.

— Я никогда не верил, что эта эскадрилья существует на самом деле, — заметил я.

— Один чёрт знает, что правда на этой войне, а что – нет. Но вот это – несомненная правда. — Гамаюн выложил на стол между нами газетную вырезку на желтоватой бумаге. На ней можно было разобрать трёх человек в лётных куртках и форменной одежде, правда, без знаков различия, сидящих под зонтиком летнего кафе. Лицо одного было обведено красным карандашом. Рядом Гамаюн подвинул фотокарточку человека с угловатым, простым лицом, снятого на въездной паспорт. Профиль и анфас – стандартный набор фото для первичного дела. Такое заводится на каждого инспеца. Сам не одно подобное формировал в своё время. Узнать в человеке на газетной вырезке инспеца с фото можно было без особого труда.

— И тебе надо, чтобы я отправился на нейстрийский фронт и достал тебе оттуда этого Готлинда. А ещё лучше притащил самого Гневомира.

Я даже не спрашивал. Я просто утверждал это, как факт.

— Вот не могу в толк взять, почему я? Раньше ничего подобного я не делал никогда.

— После дела Огнедара потеряна связь с большей частью заграничной агентуры. Перестарались наши ребята на допросах разведчиков. Сейчас всю разведку приходится едва ли не с самого начала собирать. Будто бы сразу после Революции, когда кадры царские разбежались. Да и тем, кто при Огнедаре служил, веры нет. Когда такой гребёнкой проходятся, могут десяток невиновных угробить, а вот гады, как раз, выворачиваются. Скользкие они, гады. Потому и вызвал я тебя из самого Хаджитархана. Даже в столице не всем верить могу. Такое время настало.

— А я, значит, человек со стороны, и ни в каких столичных делах замешан быть не могу. Да и знаем мы друг друга ещё с Гражданской. К тому же из бывших. Языками владею. Кандидатура идеальная.

— И на лету схватываешь, — прищёлкнул пальцами Гамаюн.

— Я ещё кое-что на лету ухватил, — мрачно заявил я. — Я ведь на нейстрийский фронт попаду не в составе нашего экспедиционного корпуса, верно? Значит, вариант моей отправки туда будет не самым «чистым». В контрреволюции меня обвинят или использование власти в корыстных целях?

— Ты просто из моего кабинета спустишься в подвал – и уже не выйдешь оттуда. Так бывает с некоторыми стражами, чьи дела наружу выплыть не должны.

— А правду, как водится, знать будем только ты да я, да мы с тобой, товарищ Гамаюн?

— Никому больше доверять я не могу, сам понимаешь.

— А может, проще сыграем? — предложил я.

— Излагай – подумаем. Я же никогда не был против здравой инициативы.

И я быстро начал рассказывать Гамаюну, как я вижу эту ситуацию. Задавать вопросы – подчас весьма неудобные, что было видно по кривящемуся лицу начальника всей стражи Пролетарской революции. Мы обсуждали наше дело несколько часов кряду. Опустел графин с водой – у нас обоих пересохло в горле от долгой говорильни.

Сошлись мы на том, что вариант с переходом на нелегальное положение становится запасным, а пока мне лично товарищем Гамаюном поручено расследование событий на реке Катанге.

В тот же день я вечерним рейсом отправился в Усть-Илим. Конечно, в сам городок воздушные суда не ходили, аэропорт был в Езерске – главном городе едва ли не всего Севера. Оттуда мне придётся добираться до самого Усть-Илима уже на перекладных, но тут мне в помощь мандат от самого товарища Гамаюна. С такими бумагами мне нигде препонов чинить не станут. Наоборот, бояться будут, считая кем-то вроде ревизора из столицы. И пускай считают – так работается намного легче.

— Но и про нелегальное положение не забывай, — сказал мне на прощание товарищ Гамаюн. — За границу тебе попасть всё-таки надо. Иначе как ты ещё достанешь Готлинда.

— Об этом я буду думать, когда время придёт, — усмехнулся я и протянул руку Гамаюну.

Мы снова обменялись крепким, до хруста костей, рукопожатием, и я уверенной походкой покинул кабинет начальника всей стражи Пролетарской революции.

Вот только не чувствовал я той уверенности, которую столь активно демонстрировал. Слишком уж дурно пахло порученное мне дело. И закончиться оно вполне могло в том самом подвале, откуда никто ещё не вернулся.

Глава 2

Дорога до Усть-Илима отняла у меня чертовски много времени. Мало того, что небольшой транспортный корабль был таким древним и грозился развалиться после каждого взлёта прямо в воздухе. Так он ещё и трижды садился для дозаправки. Ну и чтобы выпустить пассажиров, которым не надо было лететь аж в самый Езерск. Таких, сказать, по правде набралось не слишком много. До конечного пункта нашего длительного перелёта добрались лишь я да ещё пара летунов. Молодые ребята – вряд ли сильно старше меня самого, когда я поступил на службу в воздушный флот, оба мечтали о славе покорителей Севера. Ведь именно так называли газеты всех, кто даже в эти сложные времена продолжал освоение этого дикого края.

Последние часы перелёта мы провели втроём в опустевшем салоне транспортного корабля. И так как скука смертная терзала всех нас, то уж не разговориться, мы просто не могли.

— Для нас Север сейчас – это просто прыжок перед фронтом, — заявил мне один из парней. — Мы ведь ещё несовершеннолетние по нашим законам – воевать рано. Потому и решили рвануть на Север. А уж через полтора годика – сразу на фронт.

— Это если война столько продлится, — заметил я. — В газетах пишут, что мы со дня на день выйдем на границу.

— Может, и выйдем, — рассудил второй летун, — но что-то мне кажется, не так много это нам даст. Воюем ведь всё по старинке, как в прошлую. Позиционная тактика. Зарываемся в землю и засыпаем друг друга снарядами почём зря. И никакого толку. Крепости вон по полгода взять не могут.

— Во время войны лучше всего развивается научная мысль, — глубокомысленно заявил я, сходя в придуманную для себя роль. — Вот придумают наши учёные мужи какую-нибудь новую бомбу или линкор, к примеру, ну или пушку там, бог весть. И придёт конец войне единым махом.

— На всякую придумку враг ответить своей может, — в том же тоне ответил мне первый летун. — Как оно и было в прошлую войну. Вы ведь её хорошо помнить должны, верно?

— А, кстати, — задал мне вопрос, которого я ждал с начала беседы, второй летун, — вы почему не на фронте?

В глазах его я прочёл вполне ожидаемое подозрение. Уж не бежит ли этот типчик подальше, скрываясь от призыва.

— Бронь у меня, — ответил я. — Я – школьный учитель. Преподавал в Хаджитархане. Писал, ходил сам к военному уполномоченному, топал ногами, требовал, просил. Хоть куда готов был пойти – и в кавалерию, и во флот, и в пехоту. Опыт-то есть ещё с Гражданской. Но мне отказали. А после того, как сбежал на фронт один из учителей нашей школы, меня быстро отправили в Езерск. Побоялись, что и я, как мальчишка, удеру. Брага, тот учитель, что сбежал, и мне предлагал – говорил, не отпустят меня, учителя, мол, нужнее. Так вроде ему сказали в комитете военного уполномоченного. Да и мне примерно то же говорили.

— Вот вы хватили, — усмехнулся первый летун. — Прямо на все руки мастер.

— А что такого? — пожал плечами я. — Начинал я командиром плутонга на линкоре, потом записался в матросский полк, а после служил в ЧОНе. Вот и все мои военные профессии.

— Биография, — протянул летун. — Может, вы и товарища Будиволну знаете лично?

— Врать не буду – не знаком. Хотя и видел его раз на параде в честь Дня Революции в Хаджитархане.

В общем, ребята после этого прониклись ко мне настоящим уважением. Названная мной профессия школьного учителя заставила их, вчерашних школьников, подобраться. А уж озвученный кусок биографии произвёл на обоих неизгладимое впечатление. О том, что я – страж Революции, распространяться я не стал потому, что это могло вызвать как раз негативную реакцию. Всё-таки стражей далеко не все любили, а уж молодёжь особенно. ЧОНы для них были овеяны ореолом почти романтическим – лихие всадники, рубящиеся насмерть с бандитами, почти как бойцы Конной армии товарища Будиволны. Тот, к слову, чоновцев не особенно жаловал.

Расстались мы почти друзьями. И я от души порадовался, что меня не встречали в Езерске так, как в столице. Никаких авто и даже стражей на лётном поле не было. Адресами для переписки обменяться с парнями я не смог. Они просто не знали, куда именно их назначат. Но оно и к лучшему – не хотелось выдумать адрес, куда ребята вполне могли мне написать. И получить закономерный ответ – такого по этому адресу не значится.

От аэродромной площадки, где приземлился наш корабль, до езерского вокзала было рукой подать. Не прошло и получаса, как я сидел в общем вагоне поезда на Усть-Илим. Собственно, других вагонов для пассажиров в нём и не предполагалось. Были ещё две пустых платформы – на них, скорее всего, повезут лес, да почтовый вагон. И, конечно, открытая платформа со взводом стрелков и парой пулемётов, грозно смотрящих в разные стороны. Такие тут места – без серьёзной охраны ездить нельзя.

— Скоро уберут стрелков, — сказал мне пожилой гражданин, стоящий рядом со мной, как и я, ждущий, когда проводник откроет нам дверь вагона. — Бандиты тут не особо лютуют, после того, как Вепра стражи на тот свет отправили. А он всю округу в кулаке держал. Ни одной банды не было при нём. Вот и теперь боятся связываться с народной властью, раз она на самого Лесного хозяина управу нашла.

— Вряд ли уберут, — покачал головой другой гражданин, выглядящий прямо-таки старорежимно, хоть и несколько потрёпанно, даже с моноклем в глазу. — Одного бандита народная власть извела, так скоро на его месте десяток новых появится.

— Да за такие слова вас, хоть вы и в шляпе да при стёклышке, надо в стражу сдать! — вскипел первый гражданин.

Второй же, не обращая на него внимания, быстренько забрался по лесенке в вагон. Проводник как раз распахнул нам дверь.

В поезде я протрясся едва ли не столько же времени, сколько летел из столицы до Езерска. Он, казалось, останавливался через каждый десяток вёрст. То станция, то полустанок, где надо пополнить запас дров или воды, а ещё высадить пассажиров и принять новых, или вовсе сменить паровоз. Все паровозы тут, к слову, были старые, многие носили следы боевых действий или бандитских налётов на своих боках. На некоторых ещё можно было, если задаться такой целью, прочесть революционные, а иногда и не слишком тщательно затёртые контрреволюционные лозунги. Иногда мы по часу, бывало и дольше, стояли, пропуская бесконечные составы с лесом. Его воюющей стране нашей требовалось с каждым днём всё больше и больше.

И всё-таки я добрался до Усть-Илима. Пускай с опозданием почти в полсуток, но, наверное, в здешних местах это и за опоздание-то не считалось.

Самым неприятным был тот факт, что приехал поезд поздней ночью. Мы выбрались из вагонов, кутаясь в одежду. Хотя осень только-только начиналась, здесь уже царил настоящий холод, а с неба срывалась противная морось, тут же насквозь промочившая меня.

Здесь меня тоже никто не встречал, хотя и должны были. И я был бы этому только рад. А так пришлось минут пять колотить кулаком в стенку фанерной будки следящего за порядком в пустом вокзале стража. Он никак не желал просыпаться. Проснувшись же, сразу обложил меня по матери и вообще причастил всеми словами, какие только знал. Внимательно выслушав, я дождался, когда разбуженный мной страж, наконец, успокоится, и только после этого сунул ему под нос мандат с подписью товарища Гамаюна. И добавил красную книжечку удостоверения. Страж мигом побледнел, поняв, с кем имеет дело и кого только что обложил так, что выше некуда.

— Да не бледней ты так, — подмигнул ему я. — Звони своим – и скажи, что прибыл человек из столицы. Мокнет, мол, на вокзале и ждёт.

— Будь сделано, — выпалил страж, тут же сорвав с эбонитового аппарата трубку и принявшись остервенело крутить диск.

Я не прислушивался к его разговору. Но шёл он явно на повышенных тонах. Сначала страж, ещё не отошедший от шока, произведённого моим мандатом, ругался с телефонисткой. Потом с дежурным в штабе стражи. Наконец, он положил трубку на рычаг и доложил мне:

— Через четверть часа будут, — и добавил. — Вы уж не серчайте за то, что долго так, авто наше единственное завести ещё надо. Не пешком же вас в этакую погоду вести в штаб.

— Да можно было и пешком, — зевнул я. — Плащ бы дали хороший – и хватит. Идти-то, наверное, у вас не очень далеко.

— По чести сказать, близко всё, конечно, — согласился страж. — Но автомобиль, он всё же получше плаща будет. А я пока могу чаю сообразить. Морковный, правда, но хоть не голый кипяток.

— Чай у меня есть, — сказал я. — А вы лучше кипятка как раз организуйте.

— Вот славно, — прихлопнул в ладоши страж. — Кипяток – это мы мигом. У меня к настоящему чаю сахарину немного найдётся.

Я не стал говорить, что у меня настоящий сахар есть. Не особенно хотелось тратить его на вокзале. Ведь его было куда меньше, чем дешёвого чая, которым в Хаджитархане торговали на вес – полушка за фунт.

К тому времени, как к вокзалу подъехал автомобиль из штаба, мы со стражем славно чаёвничали. Я даже оставил на прощание славному человеку полфунта, раз он угостил меня таким редким в здешних местах сахарином.

Все дела я решил отложить на завтра – после долгой дороги очень хотелось спать. Всё тело ломило от тряски в общем вагоне, продлившейся несколько дней. Об этом я сразу сказал приехавшим за мной стражам.

— Разбудите меня завтра в пять утра, — попросил я перед тем, как улечься на диван, выделенный мне прямо в штабе.

Едва коснувшись его, я уснул сном младенца.

Исполнительные стражи подняли меня ровно в пять утра. Зря всё-таки товарищ Гамаюн жаловался на отсутствие пунктуальности. Стоило только кукушке показаться из старых ходиков, чтобы проскрипеть нечто невразумительное, как молодой страж тут же схватил меня за плечо и принялся нещадно трясти.

Засыпал я младенцем, а вот проснулся разбитым стариком. Укатали малость сивку крутые горки. Ночёвки в кресле воздушного корабля, а после поезда, сказались на мне не лучшим образом. Если по дороге я держался на чистом упрямстве, то в Усть-Илиме, достигнув пункта назначения, позволил себе расслабиться. И накопившаяся усталость сразу же напомнила о себе.

— Кажется, я становлюсь стар для этой работы, — буркнул я, поднимаясь-таки с дивана. — Когда-то мне всё это было нипочём, а теперь… — я тяжко вздохнул.

Смотреть на вытянувшегося рядом со мной стража было почти неприятно. Тот выглядел слишком свежим и бодрым для столь раннего часа.

— Да не тянись ты, — махнул я на него рукой, — не на плацу. Лучше организуй мне быстренько кипятку. И зеркало.

Молодой страж, разбудивший меня, мгновенно унёсся, стуча каблуками по деревянному полу. Я же на некоторое время был предоставлен самому себе. Вчера, когда меня проводили сюда прямо из автомобиля, у меня как-то не было возможности оглядеться. Тусклого света электрических лампочек не хватало, чтобы осветить помещение. Да я не особенно и приглядывался. Больше всего из обстановки меня тогда интересовал диван.

Теперь же я увидел, что это, скорее всего, чей-то кабинет. И хозяин его, судя по тому же дивану, частенько засиживается тут допоздна. А может быть, тут дежурят сутками, как мы, бывало, в Хаджитархане, когда людей не хватало. Кроме дивана в кабинете имелись стол, два стула и несгораемый шкаф. Последний стоял близко к окну – и не надо быть гением, чтобы понять, каким образом его можно ещё использовать, кроме как по прямому назначению. На одной из стен висело мутноватое зеркало, а под ним обнаружилась очень удобная тумба с парой ящиков. Если порыться в них, скорее всего, найду бритвенный прибор.

Я быстренько размялся, сделав несколько упражнений по методике командарма Бессараба. С ним лично я, понятное дело, знаком не был, но тот издал через нарпросвет брошюрку с описанием этой самой его знаменитой гимнастики собственного изобретения. Упражнения помогли заставить кровь быстрее бежать по жилам. Я снова почувствовал себя если не моложе своих лет, то уж точно не старше ни на год.

Страж с тазом кипятка явился как раз когда я вынимал свой походный несессер. Парень, не говоря ни слова, поставил его на тумбу под зеркалом и вышел, чтобы не мешать мне приводить себя в порядок. Конечно, после долгого путешествия мне бы не помешала банька, ну или хотя бы хороший душ, вот только вряд ли я могу на него тут рассчитывать. А баню топить времени просто нет.

Вода в тазу оказалась отменно горячей, и в количестве достаточном, чтобы не только освежить лицо со сна, но и побриться. Я тщательно отскоблил щёки от щетины, отросшей за время перелётов-переездов. Ведь не успел побриться даже перед визитом к Гамаюну, не говоря уж о последующих событиях. И потому с удовольствием скоблил щёки острой бритвой.

После утреннего туалета, я наскоро привёл в порядок одежду. Вот теперь я не зачуханный незнамо кто с мандатом, а самый настоящий страж из столицы. В таком облике предстал я перед ждущими за дверью кабинета товарищами.

— Ну, здравствуйте, — сказал я им, малость робея от всех этих взглядов. Они как будто в рот мне смотрели. — Давайте знакомиться. Меня зовут Ратимир. И сразу скажу, я тут не с проверкой. Никакой я не ревизор из столицы. Поэтому давайте сразу уговоримся, товарищи, секретов друг от друга не держать и говорить друг другу одну только чистую правду.

— Раз правду, — первым подал голос немолодой уже страж с заметной проседью в редеющих волосах, зато при просто шикарных усах, почти как у командарма Будиволны, — то скажи тогда, для чего приехали в нашу глушь, аж из самой столицы?

— Вы, я так понимаю, начальник стражи Усть-Илима.

Седеющий человек кивнул. Простейшие психологические приёмы, которым я обучился за годы работы, действовали безотказно. Первым, конечно же, отозвался здешний начальник – без него остальные не смели подать голос.

— Звать меня товарищ Дрозд, — добавил он.

— Вот и познакомились, товарищ Дрозд. Давайте продолжим за чаем, а? Я просто жутко голодный после всех перелётов и переездов. Больше недели без нормальной горячей еды, если честно.

— Позавтракать, конечно, стоит, — кивнул товарищ Дрозд. — А то я ещё и не ужинал. А многие стражи тут третьего дня ели, наверное.

— Так тем более. Чай у меня есть. И отпустите людей, товарищ Дрозд. Пускай отдыхают, кто не дежурный. А поговорить мне надо только с вами, да ещё с начальником ЧОНа. Этого хватит вполне.

Начальник тут же распустил всех своих людей. И мы с ним вернулись в тот самый кабинет, где я провёл ночь.

— Стало быть, это я вас выселил, — усмехнулся я. — Простите уж.

— Не было времени вас на квартиру пристраивать, — ответил товарищ Дрозд. Глядел он на меня всё ещё с подозрением. — Вы с ног валились просто.

— Было такое дело. А вы-то где ночевали? Ведь, верно, и живёте тут – у себя в кабинете.

— Есть такое дело, — едва ли не повторил за мной Дрозд. — Но угол мне всегда в Усть-Илиме найдётся. Да и работы было по горло – не до сна.

Мы уселись на стулья друг напротив друга. Дрозд тут же грузно навалился на стол, подперев тяжёлую голову руками. Видно было, что он очень сильно устал. Вряд ли прошлая ночь была единственной, которую он провёл без сна или почти без сна.

— Я обещал вам рассказать, зачем прибыл сюда, да ещё и из самой столицы. Да думаю вы, товарищ Дрозд, как человек умный сразу всё поняли.

— Катанга, — тяжёлым голосом произнёс тот, — будь она неладна. Ведь уже обнюхали всё там ищейки из столицы сразу после налёта, и потом, когда её Вепр со своими бандитами разгромил. Чего ещё надо? Комплекс обратно отстроили. Что не так-то теперь, а? Или дело в инспецах, которые на комплексе работают? Они и мне поперёк горла, но что поделать, Империя теперь у нас в союзниках.

Да, целью моего дальнего вояжа был именно разгромленный комплекс на реке Катанге. Я знал, что его активно отстраивают и уже частично запустили. Знал и об инспецах, приглашённых из империи. Главного только не смог я понять из бумаг, переданных мне перед отправкой из столицы и сгоревших в топке поезда на Усть-Илим, чем же именно занимался этот самый комплекс. И почему-то мне казалось – ответа на этот вопрос я не узнаю в городе ни от кого. Ни от стражей, ни от народной власти, ни от армейских командиров. Разве что инспецы могут знать что-то. Но надо понять, чем они так досадили товарищу Дрозду.

— Чем так провинились эти инспецы? Или вы Готлинда забыть не можете?

Второй вопрос я задал наобум, но, похоже, он попал в цель.

— Да уж, — пробурчал Дрозд. — Шуму было из-за этого Готлинда выше крыши. Товарища Вышемира – начальника контрразведки – точно к стенке поставили бы, если б он не сгинул во время этого налёта на посёлок при Катанге. Такую контру прохлопать, да ещё и наше гражданство ему дать. После этого дела едва не половину стражи тут разогнали. Почитай, один только Духовлад и уцелел. Он как был начальником ЧОНа, так и остался по сей день. Хотя известно было, он дружбу с Готлиндом водил. И после такого, сюда, на комплекс, приезжают сразу три инспеца, да ещё при собственной охране.

— Я только читал об этих инспецах. Фотографии видел, но толком ничего не знаю, сами понимаете. Поэтому хотел бы услышать ваше мнение о них.

— Имперские инспецы. Приехали работать на комплексе, — говорил товарищ Дрозд отрывисто, будто команды раздавал. — Всего их пятнадцать человек. Главный генерал Боргеульф – заносчивый аристократ. Каждый раз велит называть себя маркизом, хотя знает, все эти титулы у нас не в почёте. Как будто специально издевается. При нём всегда баба – Сигира. Эта вроде без званий и титулов, но и не подстилка Боргеульфа, как многие судачат. Жуткая баба – всегда при пистолете и кнуте. И беспощадная. К ней тут сунулся один по пьяному делу – я его на самом деле отправил, проверить её на крепость. Так она его кнутом насмерть захлестала. Тело потом по сапогам только опознали. Третий при них Озо – вроде телохранителя при Боргеульфе. Всюду с ним таскается. На рожу страшен, как смертный грех. Голова лысая и вся на стяжках стальных, как будто развалиться готова. Тело в наколках странных. Они в темноте светятся. И дюжина солдат при них. Все со своим оружием. На это отдельное разрешение есть. Солдаты тоже странные какие-то – в кабаке нашем ни разу не появились. К бабам, опять же не ходят. Сидят себе или в комплексе или в своей казарме. Там же квартируют и инспецы, когда с Катанги возвращаются. Правда, они теперь всё больше времени там проводят. А вот солдаты из охраны – тут. На комплекс такую толпу народа вооружённого после нападения бандитов Вепра не пускают. Как ни бесился Боргеульф, но товарищ Дежень – командир Народной армии, что охраной комплекса заведует, больше пяти человек туда не пускает. На этот счёт есть отдельная инструкция теперь, а она посильнее будет всех мандатов инспецов.

— А где, кстати, командир ЧОНа? — вспомнил я. — Я думал, он тут должен быть.

— Товарищ Духовлад со своими ребятами тоже при комплексе дежурят – на всякий случай. Бандитов сейчас мало в округе – боятся народную власть после смерти Вепра. Вот Духовлад и уговорился с Деженем дежурить со своими бойцами, пока инспецы на комплексе. Так и повелось с первых дней.

— Смотрю, вы тут на воду дуете, но как бы эта перестраховка боком не вышла.

— Если вы о бандитах местных думаете, то не стоят они того, — отмахнулся Дрозд. — Вепр себя Лесным хозяином объявил – и всех, кто в его банду вступать не хотел, убивал без жалости. Можно сказать, за нас нашу работу сделал. Так что после того, как его прикончили, лихого люда в округе не осталось вовсе. А теперь и неоткуда ему взяться. А с мелочью и мои ребята справляются неплохо. Ну, если только совсем кто обнаглеет, тогда посылаем за бойцами Духовлада. Но давно этого не было уже.

— А чего же вы тогда, товарищ Дрозд, не спите уже которую ночь?

Начальник стражи поднял на меня усталые уже с утра глаза – все в красных прожилках лопнувших сосудов.

— Мало нас тут, товарищ Ратимир, — вздохнул он. — Очень мало. На всю округу – десяток стражей осталось. После налёта на комплекс туда пришлось командировать моего зама с оперативной группой. Я считал, что он только поможет в расследовании этого дела, а он всё никак не возвращается. На все вопросы оттуда отвечают, что надобность в стражах ещё не отпала, а потом они останутся на комплексе. Как долго – непонятно. А у нас ведь не было пополнения даже после того, как Вышемир почти весь свой отдел контрразведки угробил. Война началась – люди кругом нужны, это понятно. Все это понимают, да только что нам с того… Зашиваемся мы.

В коридоре был весь личный состав стражи Усть-Илима, понял я. Да ещё и чоновцы почти всё время дежурят в окрестностях Катанги. Даже если и присмирел сильно бандитский элемент – этого числа людей слишком мало для обеспечения порядка. Особенно на просторах Севера. Пускай они не так уж сильно заселены, но десятку стражей не справиться нормально даже с таким городом, как Усть-Илим. Он хоть и захолустный, но не столь уж мал.

Я не стал спрашивать у Дрозда, телеграфировал ли он о тяжёлом положении дел у себя в Езерск. И так был уверен – он это делал. Но и ответ из тамошнего штаба я, наверное, мог бы процитировать дословно. Что-то вроде, всем сейчас тяжело – идёт война, держитесь своими силами. Такие же слали нам в Хаджитархан, когда я только пришёл служить там в отряде ЧОНа.

— Да ещё контрразведка на мне вся, а людей где взять? От Верена – моего зама, что в комплексе на Катанге торчит – ни слуху, ни духу. Он по идее должен следить там на инспецами, может и следит даже, да только вестей от него нет.

— Здесь, в Усть-Илиме за ними тоже следят, и каковы результаты?

— Да почти нулевые, честно сказать. В городе они от казармы своей до лётного поля только и передвигаются. Вот только раз удалось Сигиру поймать моему человечку, да и то уже сами знаете чем закончилось. А после того случая посреди ночи ко мне наведался Озо. Так у меня до сих пор поджилки трясутся.

— У вас, товарищ Дрозд? — не поверил я. — Может ли такое быть?

— Очень даже может быть, — кивнул тот.

Заночевал Дрозд как обычно в своём кабинете. Не было ни сил, ни особого желания возвращаться в холостяцкую квартиру. Давно покинула её женщина, с которой начальник стражи Усть-Илима делил свой быт. Они не венчались и даже перед народной властью отношения свои оформлять не стали. Детей заводить не собирались, а значит и обязательств особых друг перед другом у них не было. Когда дела пошли совсем туго и Дрозд стал возвращаться на квартиру всё реже, в один из вечеров своей женщины он там не застал. Чему, в общем-то, не сильно и удивился. Да и на расстройство времени и сил просто не было. И чего в ту ночь, растянувшись на диване в своём кабинете, Дрозд вспомнил ушедшую от него женщину, он и сам себе сказать не мог.

Казалось, он только смежил веки, как тут же сон куда-то улетучился. За окном кабинета было ещё темно. Рука сама собой нырнула под подушку. Пальцы нащупали ребристую рукоять револьвера.

— Не надо, — произнёс голос. — Я выстрелю раньше.

Голос говорил со знакомым по речи инспецов акцентом. Только его Дрозду ещё ни разу не приходилось слышать. Голос был шипящим, будто у говорящего перебиты связки. В темноте слегка светились татуировки, покрывающие тело незваного гостя. Это свечение обрисовывало его силуэт. В нём без труда можно было узнать Озо – телохранителя главного инспеца. Слишком уж колоритной внешностью тот обладал. В мускулистой руке он держал длинный пистолет, украшенный теми же светящимися символами, что и тело Озо. Ствол смотрел прямо в лицо Дрозда.

— Маркиз Боргеульф велел передать вам, — было слышно, что проговаривать длинные и сложные фразу на чужом ему языке, Озо было довольно тяжело, — чтобы вы не делали больше таких провокаций. Это может сильно его разозлить. И тогда может умереть не только один никчемный человек.

— Вы угрожаете, — прохрипел Дрозд. Пальцы сомкнулись на рукояти револьвера, однако начальник стражи понимал – выхватить оружие он просто не успеет. Ведь Озо достаточно только нажать на курок, чтобы отправить его на тот свет. И Дрозд не сомневался – тот сделает это с превеликим удовольствием. — Мои люди отомстят за меня.

В ответ Озо только громко и неприятно рассмеялся. Он ничего не стал говорить Дрозду – всё и так было понятно. Вряд ли десятку стражей удастся справиться с инспецами со всей их охраной.

— Маркиз предупредил вас, — сказал Озо на прощание. Он убрал пистолет в кобуру – и ловким прыжком выскочил в окно. Хлопнул на прощание ставень.

Только сейчас Дрозд понял, что, несмотря на холод, впущенный в кабинет, всё тело его покрыто холодным потом. И как только у него достало духу бравировать перед этим жутким человеком, начальник стражи Усть-Илима сам не понимал.

— Мне не стыдно признаваться в страхе, — честно закончил свой короткий рассказ Дрозд. — Увидите его своими глазами – поймёте, о чём я говорил. Даже фотографии этого не передают.

Он порылся в ящике и выложил на стол картонную папку, озаглавленную «Инспецы».

— Здесь всё, что у нас есть на них. Несколько фотографий да отчёты о слежке. Ничего полезного там нет, сразу могу сказать.

— Я ознакомлюсь с ним, — кивнул я. — Думаю, часа мне на это хватит, а после мне нужно отправляться на сам комплекс. Аэроплан тут для этого найдётся?

— А вот с этим загвоздка, товарищ Ратимир. Аэропланы после налёта на комплекс охране приказано сбивать. Все, кроме двух. Первый возит туда-обратно инспецов. Второй – грузовой, с образцами, что везут на комплекс и вывозят оттуда.

— И когда ближайший рейс?

— В конце недели будет грузовой с комплекса. Сколько он прождёт тут поставок на лётном поле – бог весть. Аэроплан же инспецов вовсе летает безо всякого расписания.

— Другие способы попасть на комплекс есть?

— Раз в месяц туда отправляются подводы с припасами. На них же – смена охраны. Третьего дня только отправили.

— Значит, верхом я смогу их догнать, — прищурился я. — Значит так, товарищ Дрозд, мне нужен хороший конь и один сопровождающий. Понимаю, что бессовестно у вас ещё кого-то забирать, даже и ненадолго, но, сами понимаете, без сопровождения мне никак.

— Да всё я понимаю, — махнул рукой Дрозд. — Берите с собой Горяя. Он – парень лихой, из чоновцев, по ранению к нам попал. В седле держится будь здоров, не то, что мои тюхи городские. С ним в лесу не пропадёте, да и знают его в лицо почти все.

— Вот и славно, — кивнул я. — Я пока часик у вас в кабинете посижу с делом инспецов, вы уж не взыщите, что выселяю вас из кабинета. А через час – отправлюсь в путь.

— Да кабинетов у нас сейчас больше, чем людей. Я и в вышерадовом посижу. А через час к вам пришлю Горяя.

Глава 3

Кажется, сказав, что верхом быстро смогу догнать подводы, везущие в комплекс на Катанге припасы и людей, я сильно погорячился. Дорога представляла собой бесконечную лужу грязи, которую месили копыта наших с Горяем коней. Двигались мы просто с черепашьей скоростью. Да ещё и постоянно сеющий с неба дождик не добавлял положительных эмоций. Чтобы защититься от него мне в страже выдали длинный плащ, раньше, скорее всего, принадлежавший какому-то офицеру царской армии. Выглядел я в нём старорежимно. Наверное, кое-где в меня бы даже стрелять начали, приняв за какого-нибудь недобитка или заграничного шпиона. Ведь именно так изображали их плакаты нарпросвета. Но грел плащ хорошо и от дождя защищал.

— Подводы вовсе тащатся черепашьим шагом, — уверил меня на второй час езды Горяй. Парень он оказался разговорчивый, хотя по первым минутам нашего знакомства этого никак нельзя было сказать.

Именно он поднял меня с постели ровно в пять утра и после принёс горячую воду. И всё это не сказав ни единого слова. Но теперь его как будто прорвало.

— Мы потому сильно заранее отправляем подводы осенью на комплекс. А то там людям ещё голодать придётся. В этот раз туда везут ещё и смену народармейцев. Недавно у нас новый призыв был. Комплекс теперь что-то вроде лагеря для молодых бойцов. Они там служат полгода после призыва. Постигают, так сказать, военную науку. А после – на фронт прямым ходом.

— Значит, в комплексе сейчас только совсем желторотые ребята? — удивился я. — Начальник охраны там что с ума сошёл? Или думает, будто раз прикончили Вепра, опасности больше и нет вовсе?

— Да не возмущайтесь вы так, товарищ Ратимир, — усмехнулся Горяй. — Половина охраны там – люди бывалые. С фронтовым опытом ещё с Гражданской. Они-то и учат молодёжь уму-разуму. И их для охраны вполне достаточно, но товарищ Дежень считает, что нечего им просто без дела сидеть. Нападения-то пока не предвидится. Вот гоняет их вместе с призывными народармейцами, чтобы не расслаблялись.

Я оценил задумку начальника охраны. Видимо, выбить больше опытных людей с фронтовой закалкой в наше время ему не удалось, вот и пришлось ему идти на эту хитрость. Тут вроде как все в выигрыше получаются, кроме разве что бывалых охранников, которым Дежень не даёт спокойно служить. Значит, человек он толковый, что меня в свете рассказа товарища Дрозда об имперских инспецах, сильно порадовало.

Если честно, я уже настроился ехать и после заката. Не останавливаться же на ночлег в ледяной грязи да ещё и посреди леса. Однако ближе к вечеру нам удалось-таки нагнать едва ползущий обоз. Он состоял из пяти телег, в каждую запряжена пара хорошо откормленных ломовых лошадей. Другие, наверное, не справились бы с нелёгкой задачей – тащить нагруженные под завязку подводы по раскисшей дороге. Рядом с ними брели усталые народармейцы в серых шинелях и с винтовками на плечах. Командовал ими молодой человек в ладном мундире, который только слегка портили грязные сапоги. Он не сидел на подводе, а прогуливался вдоль строя народармейцев, подбадривая их и похлопывая усталых молодых парней по плечам.

Заметили нас с Горяем только когда мы подъехали почти вплотную к задней повозке.

— Надо бы шумнуть издали, — посоветовал мне страж. — А то народ усталый – два дня в дороге, и конца ей не видно. Могут и стрельнуть сначала, прежде чем разбираться.

— Ну шумни, — кивнул я ему, на всякий случай вынимая ноги из стремян. Этому трюку я научился ещё в самом начале службы в Хаджитархане. Так гораздо легче выпрыгивать из седла, если по тебе начинают стрелять.

Горяй вложил в рот два пальца и оглушительно свистнул. От разбойничьего свиста его занервничали лошади, запряжённые в ближайшую подводу. Идущие последними народармейцы как-то вяло обернулись в нашу сторону, один скинул в плеча винтовку и неуверенно нашаривал левой рукой затвор. А командир их оказался куда расторопней. Он пропахал настоящую колею по грязи через весь обоз. В правой руке как по волшебству появился угловатый пистолет имперского производства.

— Кто такие?! — крикнул он нам с Горяем.

— Не признал меня, Кудряй, а вроде не первый год знакомство водим, — усмехнулся в ответ Горяй.

— По какой надобности тут? — не принял шутливого тона младший командир.

Оружие опускать он не собирался. Бойцы рядом с ним как-то приободрились, сбросив сонную одурь. Теперь уже у всех винтовки были в руках.

— И кто это с тобой?

— Моё имя Ратимир, — ответил я. — Я страж Пролетарской революции. Командирован сюда из столицы для проверки безопасности вашего комплекса.

Я спрыгнул с коня. Распахнув плащ, медленным движением забрался во внутренний карман. Я видел, как напрягся Кудряй. Видел, как слегка подрагивает его рука с зажатым в ней пистолетом. Он был готов к тому, что я сейчас выхвачу оружие и открою огонь. Но этого не произошло. Вместо пистолета я медленно вытянул из кармана свой мандат и красную книжечку удостоверения стража заодно. Пройдя пару шагов, протянул их Кудряю. Он неловко взял их левой рукой. С оружием расставаться не пожелал. Тут же сделал знак бойцам, стоящим рядом с ним. Они взяли нас с Горяем на прицел. Не слишком ловко, надо сказать. С оружием ребята обращались из рук вон плохо.

— Документы в порядке, товарищ Ратимир, — вернул мне мандат и удостоверение Кудряй. — С нами будете следовать на объект или обгоните?

— С вами, — ответил я. — Товарищу Горяю возвращаться надо в Усть-Илим, там с кадрами туго. Не могу я ещё и его забирать надолго.

— Да и пропуска на объект у него нет, — строго добавил Кудряй. — Вы садитесь на телегу – дорога у нас долгая ещё впереди. Время терять не стоит.

Я спрятал документы обратно в карман, машинально отметив, как напрягся Кудряй, когда я сунул руку за пазуху. Горяй уже перехватил поводья моего коня.

— Бывай, товарищ, — подмигнул ему я. — Буду в Усть-Илиме ещё поболтаем.

— Бывайте, товарищ Ратимир, — ответил он. — Держите там с этими инспецами ухо востро.

Тоже мне – ценный совет дал. Но острить по этому поводу я не стал. Незачем обижать молодого человека.

Кудряй пропустил меня вперёд, проводил на одной из средних телег. От меня не укрылось, что вокруг неё шагала большая часть отряда молодых народармейцев. Я запрыгнул на подводу, с удовольствием откинувшись спиной на мешки. Теперь мне осталось только поскучать какое-то время, пока обоз не приедет к комплексу.

Скучать в итоге пришлось несколько дней. По раскисшей дороге телеги катили даже медленней чем пешеход на хорошей мостовой. Сверху постоянно сеял мелкий и донельзя неприятный дождик. Временами он усиливался – и тогда длинная вереница подвод вовсе почти останавливалась. Усталые народармейцы брели по грязи, опустив головы. Их шинели намокли и сильно прибавили в весе из-за пропитавшей их насквозь воды. На второй день после того, как я присоединился к обозу, Кудряй разрешил посменно отдыхать на телегах. Однако сам он упорно шагал, лишь иногда позволяя себе опереться на борт какой-нибудь подводы.

Вечерами мы разбивали лагерь прямо на дороге. Вряд ли тут по ночам кто-то ездит. Спали все – и возницы, и народармейцы – прямо на телегах. Ставить палатки и ночевать в ледяной грязи не хотелось никому. Мы разжигали большие костры и караулили по трое. После остановки народармейцы собирали сырой хворост, из которого, казалось, костёр складывать бесполезно. Однако у местных уроженцев были свои способы. Дерево в огне сначала только сильно дымило, а после давало жаркое, ровное пламя. На нём сушили портянки, обувь и шинели. Бойцы сидели на подводах, кутаясь в одеяла, днём надёжно спрятанные поглубже, чтобы и их не промочило дождём. Но и те успели основательно отсыреть и почти не грели.

— Снимите шашку, товарищ Кудряй, — посоветовал я младшему командиру утром третьего дня нашего совместного путешествия. — Зачем таскаетесь с лишней тяжестью?

Я спрыгнул с подводы, уступив место на ней народармейцу, и шагал теперь рядом с Кудряем.

— По форме положена мне шашка, как среднему командиру, вот и таскаюсь, — не слишком вежливо ответил мне тот.

— Вы всерьёз думаете, что она может пригодиться вам? Да у вас в пистолете патронов хватит, чтобы перестрелять едва не половину бандитов, что прячутся сейчас по лесам.

— Может и так, — с равнодушным видом пожал плечами Кудряй, — да только кто ж знает, как всё обернуться может? Приходилось мне и после войны шашкой работать. Да и привык я к ней.

— Артиллерист? — сделал я закономерный вывод. Шашка у него была обычная – пехотного образца, но в траншеях с ней не развернуться, и потому только самые повёрнутые аристократы продолжали их носить. А вот артиллеристы – другое дело. Особенно полевой артиллерии. До них частенько добирались во время боёв вражеские кавалеристы, отправленные в неглубокий рейд по тылам. Вот тогда-то шашки очень даже пригождались.

— Довелось командовать орудием ещё в Первую войну. В Гражданскую уже батареей. А вы служили?

— Во флоте – тоже можно сказать орудием командовал, плутонгом. Пока наш линкор не разнесли в бою над Йольдиевым морем имперцы.

— Стало быть, ничего длиннее кортика не носили, — усмехнулся Кудряй.

— В Первую войну – да, потом и шашкой пришлось поработать и штыком. Но на службе уже все навыки притупились. Разве только в седле держусь уверенно.

— У нас по осени пешком быстрее. Обоз потому такой большой собрали, чтобы до первых заморозков на объекте народ протянул. Это сейчас с неба сеет морось невразумительная, а возвращаться подводы будут уже под настоящим дождём. Тогда только порожними пройти и смогут. С грузом – уже никак.

— Выходит, до первых заморозков на комплекс можно будет только по воздуху попасть?

— Только так. Можно ещё пешком, конечно, попробовать, если не боишься в грязи потонуть. Да и ночевать придётся на голой земле.

Несмотря на подозрительность, Кудряй оказался неплохим человеком. Мне быстро удалось разговорить его, и болтал он вполне в охотку. Однако стоило только коснуться темы комплекса, или, как он называл его, объекта, то командир тут же переводил разговор в другое русло. Не слишком умело – топорно, прямо скажем, — но, всё равно, никаких сведений об объекте узнать от него не получилось. А вот об инспецах Кудряй говорил охотно и долго. Неприязнь к ним он не считал нужным скрывать.

— Союзнички. Таких союзников топить надо. Я считаю, не для того мы Революцию делали, чтобы такие вот свободно у нас по Народному государству разгуливали. Да ещё и титулами своими в нос тыкали.

— Мне товарищ Дрозд говорил, от них просто оторопь берёт – такие жуткие.

— Это он про Озо, наверное. Когда он рядом, всем не по себе делается. Он, и правда, жуткий. А остальные – ерунда. В бабе гонору много, говорят, она в городе кого-то кнутом своим насмерть забила. Пускай бы у нас какой фокус выкинуть попробовала. Вмиг бы с ней сладили. А командир их – хуже всего будет. Наглый – это словами не передать. Его только маркизом величать и никак иначе. Да и общаться согласен только с профессором Боденем или его замом Коробудом, больше ни с кем.

— Даже с начальником охраны? — удивился я.

— Приходится ему с товарищем Деженем общаться, — усмехнулся Кудряй, — да и со мной изредка. Но всякий раз он слова будто через губу переплёвывает. Не его мы полёта птицы.

Он замолчал на секунду, а после вдруг произнёс:

— Я помню, как во время Революции, таких вот наглых да заносчивых, как этот маркиз – наших князей с боярами – вешали на столбах. Жаль, у них в империи не вышло ничего с революцией. А мы ничем помочь не смогли.

В тяжёлое послевоенное время многие смотрели на Народное государство, вышедшее из мировой бойни, как на светоч разума. И по его образу в некоторых страна, в том числе и империи, произошли свои революции. Все они закончились кровью – большой или малой, зависело от конкретного государства. В Нейстрии, к примеру, гражданская война длилась около полугода, пока на трон не возвели совсем ещё юного короля. Причём не без помощи оставшихся на Континенте котсуолдских полков. От империи откололась часть провинций, несогласных с мирным завершением войны и жаждавших развязать новую – так образовалось государство Блицкриг. И оно таки свою войну получило. Но и там у руля стояла старая военная аристократия империи. Те же, кого они называли чернью, продолжали трудиться на заводах и в полях, и умирать сотнями на фронте. Так что ничего эта революция народу, который её делал, не принесла.

Дорога в общей сложности заняла у нас почти неделю. Лошади за это время совсем выдохлись и едва переставляли ноги, с трудом выдирая копыта из липкой грязи. Молодые народармейцы уже все ехали на подводах. Сил брести ни у кого уже не было. Промокшие шинели тянули вниз, в ботинках хлюпала вода, портянки нормально просушить не удавалось. Но иногда всё же приходилось спускаться с телег, чтобы вытаскивать их из непролазной грязи, в которую превратилась дорога.

И появление деревянного частокола с вышками и колючей проволокой, пущенной поверх брёвен, вызвало у всех приступ бурной радости.

— Добрались никак, — пробурчал возница на передней телеге и, сняв промокший картуз, широко осенил себя церковным знаком.

Кудряй было вскинулся, чтобы осадить его, но я вовремя перехватил руку не в меру горячего командира Народной армии. Не стоило сейчас нервировать и без того уставших людей.

Часовой на вышке приветствовал нас и махнул рукой кому-то по ту сторону ворот, чтобы открыли.

Наш обоз встречала внушительная делегация из десятка народармейцев. С винтовками они обращались не в пример лучше тех, кто сидел сейчас усталый донельзя на подводах. Руководил ими младший командир в потрёпанном мундире и с нейстрийским револьвером в руке.

— Ну вот ты и пожаловал, товарищ Кудряй, — криво ухмыльнулся он в усы. — А уж заждались тебя. Думали, скоро ремни варить придётся.

— Дождь раньше времени зарядил, — пожал плечами Кудряй, — сам же видишь.

— И то верно, — кивнул младший командир, убирая револьвер в кобуру.

Он сделал знак народармейцам и те расступились, пропуская нас на территорию комплекса.

Маркиз Боргеульф возвышался над не самым низкорослым профессором Боденем почти на голову. Роста маркизу добавляла ещё и высокая генеральская фуражка с имперским орлом. А вот стоящий рядом оберсубалтерн Озо был внушителен и без головного убора.

— Вы обещали рассказать нам о результатах своих исследований, профессор.

Тон Боргеульфа был так холоден – казалось, ещё пара слов и на стенах начнёт выступать иней.

— Вы всё видели, маркиз, — выросшему при царском режиме профессору легче было именовать Боргеульфа его титулом, нежели более молодым товарищам-учёным. — Не понимаю, что вам ещё нужно?

— Они более чем скромны, профессор. Я считал, что за время, прошедшее после газовой атаки Соловца вы добились большего.

— Вы что же, простите, не доверяли мне?

Профессор снял пенсне скорее для того, чтобы не хуже видеть презрительное выражение на лице Боргеульфа. Он тщательно протёр оба стекла и водрузил его обратно на нос. Выражение лица маркиза не изменилось.

— Я считал, что вы поделились с нами не всеми наработками в этой области. О вас мне говорили, как о настоящем светиле медицины.

Тон маркиза говорил о том, что он понимает, насколько ошибочно это суждение.

— Простите, если разочаровал вас.

— Сколько бойцов вам удалось сделать невосприимчивыми к боли? Скольким из них удалось развить регенеративные способности организма?

— Эта работа требует индивидуального подхода к каждому человеку. Поймите, организмы людей уникальны и не похожи один на другой. Мы работаем с каждым народармейцем, попавшим к нам, минимум три недели, и это если он отсеивается сразу. А полный курс обработки занимает не меньше двух месяцев. И процент отбраковки на разных стадиях…

— Но в Соловце все стали фактически неуязвимы! — вспылил маркиз. — И там понадобилось всего-то несколько сот литров отравляющего вещества.

— Мы не знаем, какова была концентрация. Сколько было в том газе действующего вещества, с которым мы работаем сейчас, а сколько просто обычного хлора. А тут ещё важны такие факторы, как влажность воздуха и, возможно, даже атмосферное давление. И всех этих данных у нас просто нет. К тому же, не забывайте, что комплекс был полностью разрушен варварским нападением бандитов, здесь всё пришлось начинать с нуля.

Маркиз явно не ожидал подобного отпора от внешне совершенно безответного Боденя. Он был вынужден согласиться с приведёнными профессором доводами. Раньше нечто подобное говорил и доктор Коробуд, но тот был обычным физиологом и слова не были подкреплены репутацией медицинского светила.

— А как продвигаются ваши, с позволения сказать, эксперименты, маркиз? — в свою очередь задал вопрос Бодень.

Хотя он был уверен – всё, что тут делает маркиз со своими людьми, не более чем грандиозное надувательство, которым тот маскирует своё пребывание на объекте. Иначе никак не объяснить его возню с непонятными приборами, странные символы на полу и стенах отдельной, пустой комнаты и странные намёки на герметизм и прочие, так называемые, оккультные науки. Господи спаси, да что может быть общего у слов «оккультизм» и «наука»? Это просто не укладывалось в голове у профессора Боденя – материалиста до мозга костей. Он всегда вслед за великим хирургом повторял, что при вскрытии ещё ни разу не нашёл у человека души. А уж вскрывать ему приходилось очень многих. Как мёртвых, так в последний год и живых. Вот только назвать этих людей живыми получалось с очень большой натяжкой.

Однако высокое начальство в столице Народного государства благоволило инспецам со всеми их антинаучными исследованиями, и позволило им свободно работать в комплексе Боденя.

— Наша работа как раз близка к завершению, — ответил маркиз. — Я думаю, через два – максимум три дня, мы закончим её.

— И каков же будет результат? — со всем доступным ему скепсисом поинтересовался профессор. Очень уж хотелось отомстить маркизу за его ледяной, язвительный тон.

— Вы о нём узнаете, — загадочно улыбнулся Боргеульф.

Он сделал знак своему верному псу Озо, и они вместе вышли.

Бодень остался в лаборатории один. Если не считать здоровенного бака с зеленоватым раствором, внутри которого замер с закрытыми глазами молодой человек с коротко остриженными по-военному волосами.

Глава 4

Инспецы мне не понравились с первого взгляда. Они были именно такими, как их описывали и Дрозд, и позже Кудряй. Двое мужчин и женщина. При них двое охранников в чёрных плащах до земли, стальных шлемах и масках противогазов, зачем-то скрывавших лица. Они не прятали своё оружие – хищные, отливающие чёрным металлом автоматы с прямыми магазинами.

— Вот, товарищ Ратимир, — представил меня начальник охраны комплекса старший командир Народной армии Дежень этим самым инспецам, — имперские специалисты, прибывшие на наш объект.

До того он познакомил меня с научным руководителем комплекса – профессором медицины Боденем. Заместитель Боденя – доктор Коробуд отсутствовал.

— В лаборатории, где ведутся наши работы, — сообщил мне Бодень, — всегда должен находиться кто-то из старших научных сотрудников. Мы несём своего рода вахту там, — неуклюже попытался пошутить профессор, хотя вряд ли он мог знать о моём флотском прошлом.

Профессор был только рад, что инспецы меня заинтересовали намного сильнее его – и даже его работы.

— Мне нужно немного побеседовать с иностранными специалистами, — сказал я профессору.

Тот кивнул, тут же распрощался с нами и поспешил покинуть собственный просторный кабинет, который оккупировали теперь инспецы и я с Деженем.

— Здесь тесновато для такой большой компании, не находите, маркграф? — произнёс я. — Быть может, вашей охране стоит удалиться.

— Конечно, — с ледяной вежливостью аристократа, общающегося с чернью, ответил Боргеульф. — Озо, Сигира, выйдите, и солдат заберите. Не думаю, что мне может что-то угрожать.

— Мне, наверное, тоже стоит выйти, — предложил Дежень. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Я только плечами пожал. Сейчас меня больше всего интересовал маркиз.

— Чем же именно вы занимаетесь на комплексе, маркграф? — спросил я у него, когда мы остались в профессорском кабинете вдвоём. — Среди вас нет ни одного врача, а здесь явно идёт работа по их специальности.

Прежде чем ответить мне, Боргеульф подчёркнуто медленно обошёл вокруг стола профессора Боденя и занял его кресло. Я не возражал. Даже стоять остался, хотя и понимал, как это могло бы выглядеть со стороны. Чтобы хоть немного уравнять наше положение, я подошёл к столу и опёрся на него обеими руками, слегка нависнув над маркизом.

— Мой титул, — решил для начала поправить меня Боргеульф, — звучит, как маркиз. Быть может, вы тут – в Народном государстве – не слишком разбираетесь в подобных вещах, но я в этом отношении крайне щепетилен. Постарайтесь впредь правильно произносить мой титул. Маркиз, — выговорил он его едва ли не по буквам.

Мне сразу не понравился его акцент. Я знаю, как говорят имперцы, а тут слова звучали слишком резко и отчётливо, будто лязганье затвора.

— Прошу простить, — ответил я на классическом имперском. — У нас и до Революции были свои аристократические титулы, отличные от континентальных. А уж теперь, когда все титулования упразднили…

Я только руками развёл.

Мы помолчали несколько секунд. Я ждал ответов на мои вопросы, но попытавшийся сбить меня с мысли маркиз, не спешил начинать говорить. Лишь поняв, что я отлично умею играть в подобные игры, он слегка кивнул мне, признавая мою маленькую победу.

— У нас здесь своя миссия, одобренная Революционным конвентом. Руководители Народного государства в курсе того, чем мы тут занимаемся. Я понимаю, что вас прислали с инспекцией деятельности профессора Боденя. Но к нашей миссии она отношения не имеет никакого. Просто так уж совпало.

— Я здесь вовсе не с инспекцией. Я ищу тех, кто причастен к нападению на комплекс, которое полностью уничтожило его. И я думаю, вы отлично знаете, что не только найденный здесь мёртвый бандит Вепр виновен в этом.

— Вот оно что.

В глазах маркиза загорелся огонёк неподдельного интереса. Он и сам не заметил, как перешёл на имперский. И подозрения мои только усилились.

Боргеульф свёл вместе длиннопалые ладони, затянутые в кожаные перчатки. Поглядел на меня снизу вверх.

— Кто бы это ни был, они давно покинули эти места, — заявил он. — Однако когда наша миссия завершится успехом, думаю, у вас появятся сведения и об этих людях.

Кажется, я ступил на очень тонкий лёд. И сейчас каждое слово моё может привести к провалу.

— Когда же вы планируете завершить свои дела здесь?

— Наши дела только начнутся, — растянул в улыбке бескровные губы маркиз. — Как только мы откроем дверь в Нижние миры, и Владыки ответят нам, мы, наконец, сможем продолжить их работу, прерванную нападением.

От всей этой оккультной чуши, которую начал нести с совершенно непроницаемым лицом Боргеульф, у меня холодок по коже пробежал. Без сомнения он – сумасшедший. И опасный. Очень опасный. Это видно по фанатичному блеску в глазах, что появился, как только маркиз оседлал любимого конька. Он явно принял меня за одного из посвящённых в оккультные тайны. И что самое неприятное, кто-то в высшем руководстве Народного государства, был таким же безумцем, как и Боргеульф.

— Мой род давно владеет частью Корпуса Герметикум, но у нас было лишь несколько жалких страниц. Но мы продолжали его поиски с тех самых пор, как самые первые из них попали к нам в руки. В прошлую войну я служил в комиссии по вывозу культурных ценностей с оккупированных территорий. И мне удалось тогда существенно пополнить не только столичные хранилища, но и коллекцию нашего рода. Я добыл три страницы Корпуса – немыслимо много! Большего достиг лишь брат моего деда, который в прошлом веке, во время войны с Нейстрией, сумел добраться до замка, где хранилось наследие Ордена Храмовников. И вот теперь пришло время использовать те крупицы знаний, что мы получили со страниц Корпуса Герметикум.

Он перевёл дыхание. Глаза его продолжали буравить меня. Пальцы нервно подёргивались, неприятно напоминая тонкие, чёрные паучьи лапки.

— Не сегодня – завтра моя машина, построенная на принципах, почёрпнутых из Корпуса, откроет портал в Нижние миры. И их владыки заговорят с нами напрямую, а не через жалких посредников, вроде медиумов. Вот тогда придёт наше время править миром.

Я понял, что он – совершенно невменяем. Нёс какой-то совершеннейший бред. По лицу маркиза сбежала струйка пота. Он явно сильно нервничал, но старался не показывать этого.

— Значит, я дождусь результата, маркиз, — с трудом выдавил из себя я, — и доложу наверх о проделанной вами работе.

— Посвящённые из Народного государства решили проверить меня, — протянул он, улыбаясь.

— Просто им нужен свой человек, который всё увидит своими глазами. Простите уж за невольный каламбур. Ни Дежень, ни Верен на эту роль никак не подходят, сами понимаете.

— Они просто примитивные служаки, каких много, но вы, сразу видно, не из таких. Я рад, что к нам отправили именно вас, Ратимир.

Тон его как будто даже немного потеплел.

— Приятно было познакомиться лично, маркиз.

Я понимал, что руки он мне не подаст, а потому и протягивать не стал. Вместо этого я по-старорежимному раскланялся с ним и вышел из профессорского кабинета.

В длинном коридоре дежурили охранники маркиза во главе с Озо. А вот Сигиры видно не было. Равно как и Деженя с профессором. Последние явно чувствовали себя не слишком уютно в обществе имперцев.

Я как можно быстрее миновал имперцев. Мне стоило известных усилий не сорваться на бег, так я спешил покинуть главный корпус комплекса. В голове билась одна только мысль, как можно скорее найти Верена. Я должен поговорить с ними. Инспецам ни за что нельзя дать запустить их машину, или что там за устройство они собрали. Пускай Боргеульф и нёс бред больного, им могли просто прикрываться. К примеру для того, чтобы взорвать весь комплекс, окончательно похоронив его тайны.

Хотя доказательств, кроме умозаключений, у меня не было ровным счётом никаких, я был уверен – стражи Верена поддержат меня. Как и народармейцы Деженя. Эти инспецы им тут, как кость в горле. Многие, если не все, только и ждут повода, чтобы заняться ими всерьёз.

Стражи занимали отдельный домик, сложенный на совесть из хорошо подогнанных друг к другу брёвен. Собственно, все постройки комплекса были именно такими. Деревянный частокол, вышки с колючей проволокой и пулемётами. В общем, и не скажешь, что за ним скрывается один из самых секретных объектов во всём Народном государстве.

Командир небольшого отряда стражей Верен оказался невысоким человеком с тяжёлой челюстью и ещё более тяжёлым взглядом. Как и все его стражи, он носил потрёпанную кожаную куртку и имперский пистолет в деревянной кобуре через плечо. Никогда не понимал пристрастия некоторых к подобному оружию. Ладно ещё командиры Народной армии. Им не приходится выхватывать пистолет быстрее врага. Да и носить его, скрывая под одеждой – тоже. И под подушкой его не очень спрячешь. Так что здоровенный имперский пистолетище при всей его жуткой убойной силе был в нашей работе скорее неудобной игрушкой, чем действительно полезным инструментом. По крайней мере, так считал я. Но уж точно не Верен и его стражи.

Он выслушал меня, не перебивая. Хотя я был уверен – известная часть моего рассказа звучит как полный бред. Особенно когда я начал пересказывать ту муть, что нёс мне Боргеульф.

— Нам эти инспецы тоже, как кость в горле, — буркнул он, когда я договорил. — Ходят тут – распоряжаются с такими рожами, будто мы тут все быдло. Только что косорылыми не зовут. Чистая контра. Вот как будто и не делали мы Революцию. Главный их всем титулом своим под нос тычет. В общем, так я тебе скажу, товарищ Ратимир, ежели предъявишь мне доказательства того, что и вправду они не те, за кого себя выдают, сам поведу за тобой своих стражей.

— Веских доказательств у меня нет, товарищ Верен, — сразу предупредил его я. — Всё так – мои умозаключения, скорее. Во-первых: акцент. Вы вряд ли много общались с дилеанцами из разных частей их империи, но сами понимаете, в столице говорят совсем не так, как на западе или на востоке. У нас, в Народном государстве, тоже полно всяких диалектов или просто выговоров.

— Это верно. Вот ты для меня, товарищ Ратимир, чудно говоришь. Слишком как-то правильно, прямо учитель из Нарпросвета. Мы к такому не привыкли.

— Вижу, ты меня понимаешь. С дилеанским языком – то же самое. Их страна хоть и поменьше Народного государства, но не сильно. Так вот, собственно, к чему я веду. Разговаривают инспецы на имперском, да только на том диалекте, который распространён в Блицкриге.

— Значит, из Блицкрига, — прищурился Верен. — Но только там говорят на этом… диалекте?

Он с трудом, но всё же осилил сложноватое словцо.

— В основном, — кивнул я. — Но у меня и пара соображений есть. Я несколько раз назвал Боргеульфа маркграфом. И он на третий раз поправил меня, сказав, что титул его звучит, как маркиз и он очень щепетилен в этих вопросах.

— И что с того?

— А вот тут сложно объяснить. Дело в том, что вся знать империи называет себя графами. Маркграфами, бургграфами, вильдграфами – с десяток разных графьёв наберётся. Маркиз – это тот же маркграф, только так стали называть себя аристократы, отколовшиеся от империи, ещё в стародавние времена. И когда Блицкриг после Первой войны объявил о своей независимости, его знать отказалась от имперских титулов. В свою очередь, ни один имперский маркграф не назовёт себя маркизом, если он так щепетилен по части своих титулов. Имперская знать цепляется за свои древние титулы изо всех сил. Потому что у многих, кроме этих громких титулов ничего и не осталось.

— Ну ты мне, товарищ Ратимир, и задурил голову с этими графьями да маркизами. Я так тебя понял, что маркиз этот – не настоящий, раз себя маркизом зовёт.

— Да скорее всего, он самый настоящий маркиз, — усмехнулся я. — Но только блицкриговский, потому что будь он дилеанцем – звался бы маркграфом, и никак иначе.

— Да уж, — потёр лоб Верен, — жидковатые у тебя доказательства против инспецов, товарищ Ратимир. Прямо тебе скажу, жидковатые. Вот только набили нам оскомину инспецы. И чутьё моё революционное сразу говорило – брать их надо, и лучше сразу к стенке ставить. Чтобы другим неповадно было. А чутьё моё меня ещё ни разу не подвело.

Из-за таких вот – с их чутьём за стражей и закрепилась самая дурная репутация. Если сразу ставить человека к стенке, без всяких разбирательств, то как же понять – подвело оно тебя или нет. И подобных Верену в страже очень много. Из моих коллег по Хаджитархану едва ли не половина будет. Однако сейчас мне эта революционная решительность как нельзя кстати. Возможно, более здравомыслящий страж на месте Верена и не пошёл бы на предложенную мной авантюру. А вот он ринулся сразу, будто в омут головой.

Быть может, потому и спровадил такого зама подальше от Усть-Илима товарищ Дрозд, что он в городе слишком уж много дров наломать успел.

— Берём моих стражей – и ночью навалимся на инспецов разом, — предложил он. — Они у нас и пикнуть не успеют.

— Надо Деженя предупредить – его народармейцы лишними не будут.

— Нельзя, — прищёлкнул языком Верен. — Большая часть охраны инспецов живёт вместе с народармейцами в одной казарме. Почуют неладное – мигом побегут к своему начальству.

— Но Деженя предупредить, всё равно, надо, — решительно заявил я. — Пускай мы и не можем рассчитывать на его народармейцев, когда будем самих инспецов брать, но охранников, которые ночуют в казарме, они должны повязать.

— С этим проблема может выйти. Те охранники никогда все разом не спят. Трое, как минимум, торчат у дома инспецов, остальные спят посменно, будто ждут нападения в любую минуту. Если их начнут вязать раньше времени, может подняться лишний шум.

— Раз дом инспецов караулят круглосуточно, — отмахнулся я, — шума, все равно, не избежать. Кстати, ещё одно, машинки у охранников тоже блицкриговские. Похожие в конце войны были у имперских штурмовиков, но большая часть заводов располагалась в тех провинциях, что стали Блицкригом. Поэтому новые модели разрабатывают именно там.

— Машинки у них что надо, — буркнул Верен. — Отличные машинки. А у нас против них только винтовки да пистолеты.

— А когда нам было легко? — усмехнулся я. — Революцию делали тоже не слишком хорошо вооружённые, и в Гражданскую воевали иногда без патронов.

— Ох, не напоминай, — вздохнул Верен. — Помню я, как мы в атаку шли, а у меня в пистолете ни одного патрона. Бойцы – в штыковую, а я – за нож. Как только выжил в той мясорубке, сам не знаю.

— Кто Гражданскую прошёл, тому уже всё нипочём. Значит, ночью, часа в два, когда сон самый сладкий, будем брать инспецов.

Маркиз Боргеульф проснулся от того, что один из штурмовиков положил ему руку на плечо. Так они будили друг друга в экстренных обстоятельствах, а именно, когда нельзя поднимать лишнего шума. Маркиз тут же открыл глаза. Над ним нависала стальная маска штурмовика. Только по нашивке на рукаве он понял, что разбудил его командир охраны, субалтерн Рагорд.

— К нашему дому идут стражи Революции, — задавать вопросы маркизу не пришлось. Рагорд всегда знал наперёд, чего от него хочет командир. — С оружием наготове. От вице-фельдфебеля из казарм пришла смена с новостью о том, что солдаты народников ведут себя странно. Насторожены. И словно готовятся к чему-то. Он приказал отправить смену штурмовиков сюда раньше времени. Ждёт ваших распоряжений.

— Сколько стражей?

— Все, кто есть в этом посёлке.

— Всего пять человек, — усмехнулась уже успевшая проснуться и даже пристегнуть к поясу кнут Сигира. — Я оскорблена.

— Их шестеро, — с истинно военной педантичностью поправил её Рагорд. — Страж, приехавший вчера на обозе, тоже с ними.

Сигира только фыркнула, будто кошка, давая понять, что и шестеро для неё – оскорбительно мало.

— Отправь в казарму двойную смену на отдых, — распорядился Боргеульф. — Вице-фельдфебелю приказ, быть наготове. Никому не спать. Как только народники полезут – стрелять на поражение.

— Значит, мы раскрыты, — резюмировала Сигира.

— Страж, приехавший вчера, оказался умным человеком. Не в пример большинству. Он свободно говорит на дилеанском и сразу узнал наш выговор. Кроме того, разбирается в титулах – несколько раз демонстративно назвал меня маркграфом. Я говорил с ним, как с посвящённым невысокого ранга, но понял – к нашему делу он не имеет касательства. Мои слова он принял, наверное, за бред сумасшедшего. Они спровоцировали его. Он действует быстро и необдуманно. Ровно так, как мне надо.

— И что же теперь мы предпримем?

— Уничтожим стражей, — принялся загибать тонкие бледные пальцы маркиз, — штурмовики вице-фельдфебеля покончат с народармейцами в казармах, после займутся теми, что несут караул. Мы тем временем откроем врата. Таким образом, в наших руках окажется сила Владык Нижних миров и все исследования Боденя, вместе с образцами и материалами.

— Стражи уже близко, — заявил наблюдавший за окнами штурмовик. — Пропустили отдыхающую смену в казарму и подходят к дому.

— Вот и отлично, — кивнул маркиз. — Оружие к бою.

Он уже натянул перчатки и быстрым движением передёрнул затвор офицерского пистолета. Озо рядом с ним вынул из кобуры свой. Сигира тоже предпочла огнестрельное оружие – орудовать кнутом в тесном помещении было просто невозможно. Почти одновременно лязгнули затворы пистолетов-пулемётов оставшихся в доме штурмовиков.

Домик инспецов взяли в оборот просто классически. Ещё не было издано никаких учебников по нашему делу, а те, что предназначались для царских спецслужб, тут вряд ли изучали. Скорее всего, сожгли вместе с домами, где эти сами спецслужбы располагались. Однако действия товарища Верена, я был в этом просто уверен, ещё войдут в будущие учебники.

— Двое – к окнам, — командир стражей называл имена, но я не старался запоминать их. — Ты и ты – к «чёрному» ходу. И чтобы ни одна сволочь мимо вас не проскользнула. Ну, а мы с тобой, товарищ Ратимир, постучим к ним.

— Постучим, — кивнул я, доставая из кармана куртки револьвер.

Верен и его бойцы давно уже вынули свои здоровенные пистолеты имперского производства.

Подходя к домику инспецов, мы пропустили мимо небольшой отряд их охранников. Те направлялись в казармы.

— Что-то много их сегодня на ночь отпустили, — заметил один из стражей. — Раньше всегда вдвое меньше уходило.

— Нам же проще их брать в доме будет, — хищно усмехнулся Верен.

Я почуял неладное. Любое странное поведение тех, кого ты разрабатываешь, а тем более, идёшь брать, нужно расценивать, как то, что они заподозрили нечто. И хуже того, готовят некую ответную реакцию. Вполне возможно, так было и на этот раз. Но мы уже шли брать инспецов, и менять что-либо в плане было слишком поздно.

Я кивнул Верену. Тот снова усмехнулся, став похожим на очень опасного хищника. И изо всех сил врезал ногой по не такой уж и хлипкой двери домика инспецов. От удара дверь с треском слетела с петель. С грохотом, похожим на выстрел, рухнула на пол.

— Именем Революции! — заорал Верен так громко, что даже я вздрогнул, хотя и был готов к чему-то подобному.

Я и к дальнейшим событиям был, в общем-то, готов. Но они развивались слишком быстро.

Загремели выстрелы инспецов. Те были готовы к нашему появлению. И тут же открыли просто ураганный огонь. Большая часть досталась товарищу Верену. Тело его в первую же секунду сотряслось не меньше чем от пяти попаданий. А следом его наискосок прочертила короткая очередь. Но своим мощным корпусом он закрыл от вражеских пуль меня. Я толкнул уже мёртвого Верена вперёд – сам же рванулся за толстую стенку дома. Лишь дважды выстрелил наугад внутрь домика. Вряд ли мои пули достигли цели, но вдруг…

Из стражей уцелели лишь те, кто прикрывал чёрный ход. Остальных срезали короткими очередями. Двое же от чёрного хода бросили к товарищам у окон. Тут же принялись так же, как и я вслепую палить по ним, оставаясь под защитой толстых стен.

В тот момент я пожалел, что нет у нас гранат. Парочку кинуть внутрь – и дело с концом. Однако что толку жалеть о том, чего нет и не будет.

Я аккуратно подтянул к себе носком сапога пистолет Верена. Тот весьма удачно отлетел прямо мне под ноги. От него сейчас будет больше толку, чем от моего револьвера. Патронов в нём хотя бы намного больше.

Сунув револьвер обратно в карман куртки, я быстро сунулся в дверной проём. Оттуда сразу же прозвучала короткая очередь. Но я опередил стрелявшего. Упал на колено – и сам трижды нажал на спусковой крючок. Пистолет рявкнул раз, два, три. Вверх полетели гильзы. Охранник инспецов, держащий автомат наизготовку, рухнул под ноги остальных. Я рванулся в сторону, перекатываясь через плечо. Мне вслед прозвучало несколько выстрелов, но ни одна пуля не задела меня.

И тут казарма словно взорвалась изнутри. Народармейцы попытались скрутить оставшихся там охранников. Но те были готовы к нападению. В окошках казармы засверкали вспышки выстрелов. Часто застучали очереди. Захлопали винтовки народармейцев. Внутри сейчас творился форменный ад.

Дверь казармы распахнулась. Оттуда спиной вперёд вылетел охранник испецов. Следом за ним боец Народной армии с винтовкой наперевес. Он сделал классический, прямо как из наставления по штыковому бою, выпад. Длинный гранёный штык вошёл в живот врага. Народармеец навалился на него всем весом – и опрокинул в грязь. Выдернул штык, нанёс ещё два быстрых удара, теперь уже целя в грудь беспомощного врага. Но и сам почти тут же рухнул рядом. Через его тело и тело убитого им охранника перепрыгнул блицкриговец без стального шлема и с пистолетом в руках. Он обернулся, сорвал с пояса гранату, вырвал кольцо чеки. Хотел было уже кинуть её внутрь казармы. Но вдруг содрогнулся всем телом. В чёрном плаще на спине его появились сразу пять дыр. Он упал на мёртвые тела убитого им народармейца и умершего за пару секунд до этого охранника. Граната взорвалась, превратив все три трупа в безобразные ошмётки плоти.

Наверное, именно это придало мне уверенности в себе. Да ещё злость на засевших в домике инспецов. Только что на моих глазах один из стражей, что палили по окнам, повалился в грязь пустым мешком. Обеими руками он сжимал шею, из-под ладоней его хлестала кажущаяся чёрной из-за темноты вокруг кровь. Последний страж принялся вдвое активней стрелять внутрь через окно. Правда, вряд ли его стрельба наугад привела к каким-то результатам.

Я перекатился через плечо. Вскинул пистолет Верена. Даже цель успел найти себе – здоровяка Озо, схватившего за горло последнего стража. Проклятье! Да я почти успел нажать на курок! Но со свистом рассёк воздух кнут Сигиры. Он оплёл мою руку с зажатым в ней пистолетом. Я даже пальцем пошевелить не смог.

Короткий рывок – и вот я уже лежу лицом в ледяной грязи. Запястье и предплечье рвёт невыносимой болью. Ещё один рывок – и переворачиваюсь на спину, будто послушный пёс. Я неловко, заранее понимая обречённость этой глупой попытки, потянулся левой рукой за револьвером. Но тут же грянул выстрел. Я даже не видел, кто стрелял. Левую руку и грудь пронзила ледяной болью. Я задохнулся от неё. И даже не почувствовал, как кнут отпустил моё правое запястье. Зато увидел Озо, подтянувшего к себе поближе последнего стража. Он приставил свой длинный пистолет ко лбу стража – и выстрелил. Пуля разнесла тому череп – кровь, остатки мозга и осколки кости забрызгали лицо и грудь Озо.

Тут всё закрыла фигура Сигиры, вставшей надо мной. В одной руке свёрнутый кольцами кнут. В другой пистолет, вроде тех, какими были вооружены стражи здесь, в комплексе.

— У меня есть время с ним поразвлечься, генерал? — обратилась она к кому-то, кого я видеть не могу. Скорее всего, к Боргеульфу.

— Нет, — отрезал тот знакомым мне ледяным тоном. — Мы недооценили народармейцев. У нас почти не осталось штурмовиков. Нужно торопиться с открытием врат. Прикончи его. Быстро.

— Жаль, — растягивая гласные, протянула Сигира.

Она навела на меня свой пистолет – и дважды выстрелила мне в грудь. Я задохнулся от дикой боли. И мир вокруг меня померк.

Глава 5

Духовлад, командир отряда ЧОН, остался на своей должности лишь чудом. Его не единожды вызывали в Усть-Илим, и даже в Езерск. Он каждый раз честно и открыто повторял всю историю своей дружбы с инспецом Готлиндом. Пускай тот и оказался сволочью, но Духовлад в это почему-то совсем не верил. Вот не лежала душа к тому, чтобы поверить во все обвинения, которые выдвигали против дилеанского летуна, получившего урдское гражданство. Наверное, только этот факт и спас Духовлада от заключения или чего похуже. Ведь не один только командир отряда ЧОН проглядел такого грандиозного шпиона, как Готлинд, который нанёс колоссальный ущерб Народному государству. Да ещё и дважды. Кто-то же решил выдать ему паспортную книжку. Наверное, тот человек не раз сильно пожалел о своём решении. Вряд ли, ревтрибунал принял во внимание его слова о том, что он-де не мог знать, кем окажется этот самый Готлинд.

Но Духовлада решили простить. Даже оставили командовать отрядом. И вот он уже который день почти безвылазно дежурит рядом с комплексом на реке Катанге. Сколько там ещё проторчат клятые инспецы – неизвестно. А потому и насколько ещё он тут задержится, Духовлад не знал.

И тут ночью, в самый тёмный час, на комплексе вдруг начали стрелять. Да не просто, а садили целыми пачками. Рвались гранаты. С вышки застрочил пулемёт.

— В седло! — ничтоже сумняшеся воскликнул Духовлад.

И вот уже его отряд мчится к комплексу. Шашек никто не доставал. Все понимали – бой будет внутри частокола. И там в дело пойдут карабины и пистолеты. Холодное оружие, только в самом крайней случае.

Ворота отряду открывали, как показалось, Духовладу даже дольше, чем его отряд скакал к ним. Чоновцев пропустили внутрь. Но там всё уже было кончено. Из казармы народармейцы выносили тела в чёрных плащах и стальных шлемах. Все, как один с закрытыми лицами. Кидали их прямо в грязь без особых церемоний. Да и чего церемониться с мёртвым врагом. А в том, что это были враги, у Духовлада сомнений не было.

Встречал отряд сам товарищ Дежень – командир батальона Народной армии, что охранял комплекс. Духовлад соскочил с коня. Протянул Деженю руку для приветствия.

— Сами управились, как видишь, — сообщил ему Дежень, крепко пожимая протянутую руку. — Прямо в казарме сволочей взять хотели, да те оказались готовы. Машинки у них жуткие, столько моих ребят покосили. Даже думать не хочется. Одной очередью человека как дерево подкашивало. Но всё равно, взяли мы их. Кого постреляли, кого – в штыки. Как в Гражданскую.

Он ещё был разгорячён после недавнего боя. Духовлад видел это по характерным приметам. Дёрганые движения. Прерывистая речь. Даже на одной теме Деженю трудно было удержаться. Такое бывает от опьянения – и неважно какого, алкогольного, наркотического, или как сейчас у Деженя – опьянения боем.

— А потери? — вернул его немного к действительности Духовлад.

— Есть потери, — тут же помрачнел Дежень. — Кудряя – друга моего убили. Как будто, правую руку мне отрубили, — пожаловался Дежень. — И стражей всех тоже поубивали. Они главных инспецов брать шли. Да те готовы оказались. Перебили стражей – да в комплекс подались.

У Духовлада внутри всё похолодело. Его пробрало самым лютым морозом, сковав все внутренности противным льдом.

— Надо же их оттуда выбить! — вскричал он. — Они же взорвать тут могут всё к чёртовой матери!

— Уже попытались, — криво ухмыльнулся Дежень. — Да ничего у них, видать, не вышло. А самих инспецов размазало чёрной сажей по коридорам. Идём – покажу.

Духовлад прошёл вслед за командиром Народной армии внутрь комплекса. Они миновали растущую гору трупов в чёрных плащах. Потом прошли мимо аккуратно накрытых тел стражей, лежащих в ряд. Духовлад насчитал шесть и очень удивился.

— Один только вчера приехал, — объяснил всё Дежень. — Говорят, из самой столицы к нам пожаловал. Он-то бучу и устроил. Вроде бы раскрыл инспецов – заявил, что те не имперцы никакие, а блицкриговцы. И ночью стражи пошли штурмом брать их домик. А нам приказали вязать их охрану в казарме.

— Ну а что с инспецами-то?

— Ушли в комплекс. Потом там рвануло что-то. В той комнате, которую они заняли своим оборудование. В общем, от них остались только рожки да ножки. Да и тех не собрать.

Они прошли по коридорам комплекса, глубоко уходящего в землю. Наконец, остановились перед сорванной с петель дверью. Тут же дежурили два народармейца с винтовками и примкнутыми штыками.

И Духовлад, и Дежень много успели повидать за свою жизнь. Таково уж было жестокое время, что царило в Урде. Дежень на всю катушку повоевал в Гражданскую. А молодой Духовлад, хоть и был слишком мал, в те годы, но повидать успел много. Да и после – в отряде ЧОН – уж никак не меньше. Но на обоих увиденное в комнате произвело впечатление. Даже не в первый раз уже заходящий внутрь Дежень испытал позывы к рвоте. Духовладу же, однажды вошедшему в избу, где бандиты Вепра перерезали целую семью, да так и оставили тела разбросанными по всему дому, было ничуть не легче.

Сколько конкретно было инспецов в этой комнате, понять не представлялось возможным. По меткому выражению Деженя их золой размазало по стенкам. Где-то валялись куски тел. Посреди комнаты на самом видном месте возлежала высокая фуражка с имперским орлом. Кроме кусков тел валялись остатки разбитых устройств, которыми инспецы заполнили комнату. И всё это покрывал ровный слой чёрной сажи. Как будто тут спалили разом несколько литров неочищенной нефти. А уж запах стоял просто непередаваемо отвратительный.

— Чего-то не рассчитали инспецы, — буркнул Духовлад, выходя из комнаты.

Только теперь он понял, почему у дежуривших перед дверью народармейцев лица закрыты мокрыми тряпками. Те, скорее всего, вымочены в уксусе, чтобы даже слабый запах, сочащийся из комнаты, не отравлял бы их. Мало ли какие вещества использовали для своей адской машины инспецы. Уксус, конечно, слабая защита, но уж лучше он, чем вовсе никакой. А вот от мерзкого запаха, сочащегося из-за двери, он помогал отлично.

На обратном пути им повстречался профессор Бодень. Выглядел тот на редкость недоумённо. Однако вовсе не стал расспрашивать чоновца и народармейца насчёт того, что произошло на комплексе. И это весьма удивило Духовлада. Он не ожидал от учёного каких-либо дельных мыслей или предположений. Но тот сумел удивить и его, и Деженя.

— Я осмотрел убитых, — заявил он. — Мне нужны трое из них для моих экспериментов.

— Вы же вроде с живыми работаете? — удивился Дежень.

— Я работаю с тем материалом, который мне предоставляют. И сейчас мне нужны три свежих трупа. Я сам покажу, какие. Пускай ваши люди отнесут их в мою лабораторию.

Возражать профессору и светилу медицины – тем более, что он был формально главным на комплексе – Дежень не стал. В общем-то, его людям меньше возни. Им и так хоронить придётся очень многих. И среди них товарища Кудряя. Об этом Дежень старался вспоминать как можно реже. Однако каждый раз он всплывал из памяти, будто специально. Так трогают языком прореху на месте зуба или язву на нёбе. Больно, но никак не можешь отказать себе в этом. А после плюёшься кровью и не можешь нормально есть.

— Только Кудряя не трожте, — бросил он уже в спину Боденю. — Моего друга я вам не дам.

— Нет-нет-нет, — помахал рукой профессор, даже не обернувшись. — Ваш замок[3] меня не интересует.

— Вот же, нахватался, — усмехнулся Духовлад. — От твоих парней, что ли?

— Да он такой, — повертел перед собой рукой Дежень, провожая профессора взглядом. — То заумь несёт с таким видом, будто это любой реалист знать должен, то вот такие словечки вворачивает. Ну прямо ноп[4].

Через пять минут, когда Духовлад и Дежень уже покинули главное здание комплекса, туда внесли на носилках два тела, накрытых с головой кусками брезента. Из-под него торчали только ноги в сапогах.

Народармейцы внесли их прямо в главную лабораторию профессора Боденя. Там носилки забрали ассистенты профессора во главе с доктором Коробудом. Если бы кто-нибудь обратил внимание на заместителя Боденя, он увидел бы, что тот чем-то сильно недоволен, а точнее раздосадован. Но народармейцы спешили убраться как можно скорее – слишком уж дурной репутацией пользовалось это место. Бывало, оттуда попросту не возвращались. Иногда выходили совсем другими людьми, вроде и похожими на прежних друзей-товарищей, но всё же какими-то не такими. Будто глубоко внутри них нечто изменилось. Ассистенты же давно привыкли не обращать внимания на начальство. Они просто делали своё дело, стараясь не поднимать голову без особой на то необходимости. Ведь те, кто слишком активно вертел головой, рисковали её лишиться.

— Вы уверены, профессор? — увидев научного руководителя комплекса, решил попытать счастья Коробуд. — Быть может, не стоит тревожить покойников?

— Доктор Коробуд, — поглядел на него поверх пенсне Бодень, — не заставляйте меня разочаровываться в вас окончательно. Эти два покойника лягут на алтарь науки. Вы же знаете, что Соловец показал: свежие трупы для наших целей подходят намного лучше живых людей. Их иммунная система совершенно не сопротивляется действию вещества.

— Тогда почему эти два?

— Вы видели остальные? — не слишком вежливо отозвался Бодень. — Они слишком сильно повреждены. Мне не нужны идиоты с простреленными головами и калеки, лишённые конечностей.

Ассистенты профессора быстро раздели обоих покойников. На отдельный столик легли их перепачканная в крови и грязи одежда, документы и оружие. На два других уложили трупы. Те уже начали понемногу коченеть, и управляться с ними ассистентам было не так просто.

— Освободите баки номер два и три, — велел Бодень. — Народармейцы в них уже готовы к тому, чтобы дышать нормальным воздухом. Заполните баки свежей смесью. Самым чистым составом, какой только можно здесь синтезировать. Доктор Коробуд, я займусь синтезом новой партии состава. Вам же поручаю проследить за состоянием народармейцев. Если сочтёте его удовлетворительным, возвращайте обоих Деженю. Заодно проследить и за остальными. Составьте мне подробный отчёт об их состоянии и готовности организмов покинуть баки.

Этому рутинному поручению Коробуд был только рад. Он мог позволить себе раствориться в работе. Тем более, работу свою он очень любил. А рутина поможет не думать о двух трупах на прозекторских столах. Трупах, которым в самом скором времени предстоит занять место двух народармейцев в баках с зелёной жидкостью.

Потрясения следующих двух дней прошли мимо Коробуда. Он почти всё время посвящал отчёту для профессора Боденя. Практически не общался с ассистентами – разве что запрашивал всё новые и новые данные с приборов, которыми были облеплены баки, да просил принести ему еду прямо в кабинет. Кабинет этот, к слову, служим ему и спальней и библиотекой, где хранились его справочники по физиологии и труды выдающихся в этой области медицины учёных.

Лишь после того, как к нему не пришёл никто из ассистентов ни утром, ни вечером, Коробуд заподозрил неладное. Он выбрался из своего кабинета. Направился сразу же к профессору. Однако был поражён увиденным в коридоре, что вёл туда. Перед дверью к профессорский кабинет стоял инспец Озо, а с ним пара похожих на него людей со стальными масками на лицах и в распахнутых кожаных плащах. Узнать в них прежних штурмовиков не представлялось возможным.

— Доктор, — произнёс он на своём лающим имперском, — за вами хотели посылать людей. Вас ждут в кабинете.

В том, что ждёт не только профессор Бодень, Коробуд не сомневался ни на секунду. Так оно и было. В кабинете уютно устроился в своём кресле Бодень, а рядом с ним застыл маркиз Боргеульф. На сей раз он не претендовал на профессорское кресло.

— Рад, что вы зашли, — улыбнулся профессор.

— Мой отчёт ещё не окончен, — заявил Коробуд. Он словно утопающий хватался за соломинку, стараясь вести себя как обычно в этой чрезвычайно непонятной ему ситуации. — Есть только предварительные результаты исследования. Но мне перестали носить данные с приборов. Без них я не могу отследить динамику.

— Понимаю вас, — кивнул Бодень. — Но с докладом можно повременить. Сейчас у нас несколько изменились приоритеты в работе. Для начала – опустошите баки с трупами. Это направление закрываем. Будем работать только с живыми.

— А инспецы? — Коробуд невольно покосился на стоящего у левого плеча профессора маркиза Боргеульфа.

— Недоразумение, которое имело место несколько дней назад, — высказался сам маркиз, — было улажено на самом высоком уровне. У нас нет претензий по этому поводу. И мы готовы продолжать сотрудничество.

Изменения, что начались на всём комплексе, почти не затронули доктора Коробуда. Поэтому он не замечал их, пока его, фигурально выражаясь, не ткнули в них носом. И сделал это не кто иной, как товарищ Дежень – командир сильно поредевшей охраны объекта.

Он поймал доктора, когда тот возвращался вечером в кабинет после обычного обхода баков. По какой-то причине профессор Бодень перестал делать это, и обязанность легла на плечи его заместителя. Но оно, наверное, и к лучшему. Увидь Бодень баки, в которых плавали трупы, немедленно велел бы очистить их. Да ещё и спросил с Коробуда – почему столь ценное оборудование продолжает использоваться не по назначению после его прямого распоряжения. Доктор не спешил опустошать баки – его слишком интересовали показания приборов, снимаемые с них. Он был в корне не согласен с Боденем, изменившим своё решение относительно тех, кто плавал внутри.

— Нам надо поговорить, доктор, — сказал Дежень. — Я так понимаю, вы ещё как-то пытаетесь сопротивляться тому, что творится на комплексе.

— Увольте, — отмахнулся Коробуд. Он был донельзя удивлён и вовсе не горел желанием общаться с недалёким солдафоном, каким всегда считал Деженя. — Я не понимаю, о чём вы говорите. Какие ещё перемены?

— Хорошо вы устроились, как я погляжу. Заперлись у себя и носу не кажете. Будто не и происходит ничего вокруг вас.

Быть может, именно этот тон – жёсткий, почти пренебрежительный, сыграл свою роль. А может быть, то, что Дежень не стал дожидаться ответа Коробуда, просто развернулся на каблуках и хотел уже направиться к выходу из главного здания комплекса. Неизвестно, что заставило доктора остановить его, но он это сделал. Он поймал Деженя за рукав гимнастёрки, крепко сжав пальцы на его локте.

— Погодите, я действительно не понимаю, о чём вы говорите. Я не вижу никаких перемен.

Несколько секунд Дежень мерил его взглядом, словно оценивая стоит ли верить словам доктора. Но после решил, видимо, что стоит.

— Моих людей по одному – по двое забирают вниз, так было и прежде, но теперь мне совсем не нравится, какими они возвращаются. Раньше не трогали опытных бойцов, которые натаскивали молодых в военном деле. Теперь же приказано и их отправлять вниз. А я не собираюсь этого допустить. Ведь начнут с них, закончат мной. Нет уж. Я собираюсь уходить отсюда. Пускай потом трибунал за дезертирство. Лучше он чем то, что у вас здесь творится.

— И вы хотите, — мгновенно понял Коробуд, — чтобы я ушёл с вами? Чтобы после стал свидетелем, рассказал бы правду о комплексе, верно?

— Примерно так.

— Я поеду с вами, — кивнул Коробуд. — Скажите только, когда. Мне надо подготовиться.

— А много займёт времени ваша подготовка, доктор?

— Не очень, правда, мне может понадобиться помощь ваших людей. Пришлите четверых проверенных бойцов вниз. Они заберут кое-кого из лаборатории. Это станет более весомым доказательством, чем мои слова. И вы же собираетесь брать с собой подводы?

— Будет пара, конечно. Я так понимаю, вы туда людей из баков своих грузить собираетесь?

Коробуд изменил своё мнение относительно Деженя. Тот схватывал всё на лету.

Тем же вечером внутрь главного здания комплекса вошли четверо народармейцев. Они были без оружия и сильно волновались по этому поводу. Обстановка на охраняемом ими объекте сейчас сложилась очень непростая. Сложнее даже, чем когда по нему разгуливали штурмовики инспецов с пистолетами-пулемётами наперевес. Сейчас даже от товарища не знали, чего ожидать, если этот товарищ отправился по приказу в лабораторию профессора Боденя. Однако товарищ Дежень, отправивший четверых безоружных народармейцев к Коробуду, сказал им, что ничего с ними там не сделается. Им надо только забрать оттуда кое-что, да вывести с комплекса самого доктора Коробуда. И всё равно, все четверо очень сильно нервничали. А без винтовок чувствовали себя просто голыми.

Доктор Коробуд встретил их уже в глубине главного здания. Он пригласил их следовать за ним. По дороге не сказал ни слова. Народармейцы переглядывались, ища поддержки друг у друга. Вот только найти её, конечно, не могли. Они прошли вслед за молчаливым Коробудом до лаборатории, где всё пространство было заставлено какими-то баками. Внутри них было ничего не разглядеть из-за зелёной мути. И очень хорошо, что народармейцы не видели их содержимого.

Однако очень скоро им предстоит узнать, кто именно плавает в двух баках.

— Здесь оружие и личные вещи двоих, кого мы отсюда должны забрать, — впервые заговорил с ними доктор Коробуд. — Упакуйте всё в вещевые мешки и положите на носилки. Да, возьмите пару кусков брезента.

Делать хоть что-то – всяко лучше, чем просто стоять и пялиться на баки. Вняв этой простой мудрости, народармейцы принялись выполнять указания доктора Коробуда. Они вынули из большой тумбы чью-то одежду, пару кобур в револьвером и угловатым пистолетом имперского производства. Две фуражки. Одну с башенной короной, как у стражей, вторую – с командирскими косой и молотом. Шашка была только одна. Всё, что влезло, упаковали в вещмешки. В той же тумбе их нашлось довольно много. Да и брезента тут валялось в избытке.

Пока народармейцы управлялись с вещами, Коробуд колдовал с двумя баками. Он старался работать на обоих одновременно, чтобы экономить время. И это у него неплохо получалось.

— Подойдите ближе, — велел народармейцам Коробуд. — Приготовьтесь принимать тела.

Последние два слова не слишком понравились народармейцам. Но они подчинились доктору. Хотя и боязно было подходить к бакам, внутри которых будто хлор клубами вьётся. Двое народармейцев имели опыт ещё первой войны, и отлично знали, что делает этот едкий газ с людьми.

Газ в баках закипел, пошёл клубами и завихрениями. А после начал медленно стравливаться через отверстия в днище, уходя куда-то вниз. Он, как и хлор с горчичным газом, был тяжелей воздуха. Взглядам народармейцев открылись те, кто плавал в баках. Два голых тела со следами недавних ранений на груди.

Стёкла баков сами собой поползли вниз.

— Хватайте их, — скомандовал Коробуд. — Не то они об пол головы разобьют.

Два беспомощных тела рухнули на руки народармейцев.

— Кладите их на носилки, укрывайте брезентом.

Указания Коробуда были, в общем-то, не нужны. И так понятно было, что делать с телами. Не ясно только зачем. Но бездумно выполнять приказы всегда просто. Народармейцы уложили тел на носилки. Рядом кинули вещмешки и оружие. Накрыли всё это брезентом.

— Теперь быстро за мной.

Они шагали через главное здание комплекса, обратно к выходу. Доктор Коробуд шёл первым. Он нервничал, наверное, сильнее всех. Народармейцы, получившие приказ, наоборот, расслабились. Понимали, что им надо делать. А для чего это делать – не столь важно. Пускай о том отцы-командиры думают, на то они и командиры.

Тела прямо с носилками положили на подводы, вокруг которых собирались оставшиеся верными Деженю люди.

— Делаем всё быстро, — негромко командовал тот. — Доктор Коробуд едет с нами. Дайте ему шинель из телеги. И винтовку.

В пехотной шинели и фуражке с неловко висящей на плече винтовкой Коробуд выглядел как ополченец времён конца Первой войны. Тогда мобилизовали в царскую армию самый разный народ – от совсем молодых тёмных крестьян, составлявших всегда её основу, до пожилой учёной братии, вроде того же Коробуда. Плохо вооружённые и совсем необученные они гибли на фронте сотнями.

Но как бы комично сейчас ни выглядел доктор Коробуд, смеяться ни у кого настроения не было.

— Выходим отсюда вместе, — уже на пути к воротам продолжал раздавать указания Дежень. — После сразу разделяемся на две группы. Одна на восток едет по дороге в Усть-Илим. Вторая – на юго-восток, к Улугхекмску. Доктор Коробуд, вы едете со второй. Я – с первой, в Усть-Илим.

Он не стал объяснять, что погоня, а она будет, поедет первым делом именно по дороге на Усть-Илим. Тот намного ближе и дорога туда куда лучше. На юго-восток, к заштатному даже по здешним меркам городку Улугхемск, ведёт вовсе некое недоразумение, которое назвать дорогой можно только с очень большой натяжкой. Но и догнать по ней оторвавшийся отряд будет куда как сложнее.

Дежень готов был рискнуть собой, чтобы спасти доктора Коробуда. Пускай и не испытывал к тому особенно тёплых чувств. Он просто понимал, что слово командира Народной армии, тем более дезертировавшего со своего боевого поста, будет весить куда меньше слова известного доктора.

Дежурили у ворот народармейцы из тех, кого успели обработать в лаборатории. И младшего командира их – тоже. Поэтому Дежень велел своим бойцам в случае чего валить их, только по-тихому. Для этого он выбрал пятерых матёрых ветеранов – с опытом ещё по Первой войне и Гражданской. Они не раз ходили в разведку, и снимать часовых было для них привычным делом.

— Принимайте командование гарнизоном, младший командир, — не дав тому опомниться, бросил Дежень. — Я еду в Усть-Илим, принимать пополнение. И заодно откомандирую новую партию народармейцев на фронт.

— Слушаюсь, — только и смог ответить опешивший младший командир.

— Чего встали? — прикрикнул на бойцов, застывших у створок, Дежень. — Открывайте ворота!

Те, привыкшие выполнять приказы, мгновенно подчинились. Не прошло и пяти минут, как две подводы, сопровождаемые народармейцами, покинули территорию комплекса. Ворота за ними закрылись.

Только тогда доктор Коробуд смог выдохнуть. Напряжение последней четверти часа слегка отпустило его.

Отряд ЧОН снова въезжал в ворота комплекса. Два десятка всадников на взмыленных конях. Они неслись к комплексу с такой скоростью, будто на пожар. Ведь переданные оттуда сведения говорили о невозможном. Командир Народной армии Дежень дезертировал едва ли не с четвертью гарнизона, охранявшего едва ли не самый секретный объект во всём Урде. И это после того, как там перебили всех стражей Революции, и устроили бойню имперским инспецам.

С последними вообще никакой ясности не было. Это особенно сильно настораживало Духовлада, заставляя его гнать отряд через замерзающий лес вдоль русла Катанги. Он понимал, что кони могут переломать себе ноги на корягах и торчащих из земли камнях. Однако гнал прочь эти предательские мысли из головы. Он должен сам разобраться во всём, что творится на проклятом комплексе. И если надо, он готов спалить его дотла. А там хоть под трибунал, хоть сразу к стенке.

Ворота открылись перед чоновцами. Они въехали внутрь комплекса. Духовлад, не отдавая себе в этом отчёта, сжал правую руку на короткой рукоятке шашки. Он был готов вступить в бой прямо сейчас. И ему стоило известных усилий не выхватить оружие сразу же, как только он со своими бойцами въехал в стены комплекса.

Потому что встречал его главный инспец собственной персоной. Длинный как жердь маркиз Боргеульф в кожаном плаще имперского генерала с красными отворотами и знакомой Духовладу фуражке уверенно похлопывал себя стеком по ноге. Рядом застыл неизменный телохранитель Озо. На их фоне профессор Коробуд как-то терялся.

Духовлад соскочил с коня. Однако не стал приказывать своим людям следовать его примеру. В случае чего, верхом у них будут шансы вырваться из комплекса. Если бы командир сейчас бросил короткий взгляд через плечо, то увидел бы, что многие из его чоновцев так же нервно как и он сам сжимали рукоятки шашек.

— Спасибо, что приехали так быстро, товарищ Духовлад, — обратился к нему доктор Бодень. Двое инспецов за его спиной стояли молча, делали вид, что происходящее их никоим образом не касается. — У нас очень мало времени. Деженя с его людьми надо остановить во что бы то ни стало. И как можно скорее.

— Мои люди должны отдохнуть после скачки сюда, — заявил в ответ Духовлад. — Иначе ничего они не догонят. Кони все в мыле, — для наглядной демонстрации он провёл рукой по шее своей кобылы. На перчатке остался блестящий след лошадиного пота. — Через полчаса скачки они начнут спотыкаться. Ещё через четверть часа – падать.

— Да-да-да, — скороговоркой выпалил профессор Бодень. — Я всё понимаю. И людям, и лошадям нужен отдых. Скажите только, сколько времени они должны отдыхать?

— Вам его как раз хватит, — усмехнулся Духовлад, — чтобы объяснить мне, что тут у вас на комплексе творится.

От глаза опытного чоновца не ускользнул быстрый взгляд, который профессор бросил на стоящего слева от него Боргеульфа. И ответный кивок – тоже. Духовладу очень захотелось проверить, легко ли выходит из ножен шашка. Но вместо этого он обернулся к своим людям.

— Слезайте с сёдел, — приказал он им. — Располагайтесь на отдых. Только ненадолго. Скоро нам снова в дорогу. Верно, профессор? — он намеренно обращался именно к Боденю. Но инспецов это, похоже, полностью устраивало.

— Да-да, — прежней скороговоркой ответил тот. — Идёмте в мой кабинет. Там я всё вам расскажу.

Духовлад кивнул и сделал профессору приглашающий жест левой рукой. Мол, ведите. Правая же, будто сама собой перекочевала на кобуру револьвера. А пальцы уже, снова как бы без его непосредственного участия, расстегнули на ней пуговку. Теперь, чтобы выхватить оружие, у Духовлада уйдёт меньше секунды.

Решив, что со всеми приготовлениями покончено, и он готов едва ли не ко всему, командир отряда ЧОН направился вслед за профессором Боденем и инспецами внутрь главного здания комплекса.

Глава 6

Меня качает словно на волнах. Всего раз такое было в моей жизни. Когда мой аэроплан упал в студёные воды Йольдиева моря, и меня почти трое суток болтало по его просторам. Тогда-то я и узнал, что такое морская болезнь. Говорят, есть ещё и воздушная, от качки в небе, но я ей подвержен не был. А вот морская пробрала-таки.

Но в этот раз мерное покачивание просто убаюкивало. Никаких признаков тошноты я не чувствовал. Я, собственно говоря, ничего не чувствовал. Кроме того самого покачивания.

Несколько раз я засыпал под него, чтобы проснуться в ледяном поту. Снились мне какие-то жуткие кошмары. Женщина с кнутом. Пули, впивающиеся мне в грудь. Высокие чёрные сапоги, переступающие через меня. Потом были и другие. Куда более расплывчатые образы. Но они оказались даже страшнее пуль, пробивающих моё тело. Каждый раз увидев их, я просыпался мгновенно.

Я не знал, сколько времени прошло после нашего неудачного нападения на дом инспецов. Не знал даже – день сейчас или ночь. Я открывал глаза, когда просыпался, но не видел ничего. В какой-то момент мне показалось, что я ослеп. Но, к счастью, это оказалось не так. Как-то раз через плотную ткань, в которую меня запеленали как младенца, пробился луч света. Ничему я не радовался так сильно, как этому лучику.

Мне не давали ни еды, ни воды, но мой организм не требовал их. Мне не приходилось и справлять нужду. Хотя я был уверен, что в пути мерно покачивающейся повозке провёл уже несколько суток.

Лишь иногда голова и грудь взрывались кошмарной болью. Я чувствовал в эти минуты все раны, что нанесли мне. Словно пули раз за разом пробивали моё тело. Но крови не было. Только боль. В голове она пульсировала, то ослабевая, то снова вонзая в мой мозг свои когти. Потом боль отступала, уходя куда-то вглубь. А после и вовсе пропадала. Чтобы вернуться через какое-то время. Наверное, приступы были регулярными. Я мог бы сказать это более точно, если бы хоть немного ориентировался во времени.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды меня не разбудили выстрелы.

Покачивание прекратилось. Выстрелы звучали всё громче. Палили часто и густо, расстреливая патроны пачками. Раздалось конское ржание. Я различил хлёсткие удары винтовок и рявканье больших пистолетов имперского образца. Им подгавкивали револьверы. Кто одерживает верх в этой схватке, я, конечно же, не мог понять. Но, думаю, очень скоро узнаю это. А может быть, и нет.

Мне, если честно, было на это наплевать. Вряд ли, победа одной из сторон в бою скажется положительно на моём положении. В лучшем случае, путь продолжится снова, вернётся прежнее мерное покачивание. В худшем же, меня вытряхнут из повозки. А что будет дальше, я предпочитал не загадывать.

Но вот стрельба, наконец, стихла. Прошло ещё совсем немного времени, и кто-то принялся рыться в повозке, где лежал я. Не прошло и пяти минут, как толстое покрывало отбросили в сторону. В глаза мне тут же ударил яркий солнечный свет. Первым моим порывом было вскинуть руку, чтобы защитить от него глаза. Однако я подавил его. Мне совсем не нравилось лицо того, кто склонился надо мной.

Лицом, собственно, это называть можно было с большой натяжкой. Чем-то оно напоминало физиономию Озо, но было куда уродливей. Часть его скрывали несколько небольших металлических пластин, полностью закрывающих нос, рот и крепящихся к скулам. Чем-то эта конструкция напоминала газовую маску имперских штурмовиков, которых я видел в комплексе на Катанге, только каким-то образом вросшую прямо в голову. Сама голова была совершенно лысой и бугрилась какими-то мерзкими шишковатыми наростами.

Он прохрипел нечто неразборчивое, а после схватил меня обеими руками и рывком вытащил из повозки. Меня легко поставили на ноги. Однако те отказывались держать меня. Я хотел было схватиться за борт телеги. Однако снова подавил это желание. Пока мне выгодно было прикидываться трупом. И, похоже, мне это неплохо удавалось.

Я повалился спиной в ледяную грязь, головой стукнувшись о тележное колесо. Самое удивительное, что мне вовсе не было холодно. Я ощущал грязь вокруг себя. Понимал, что она жутко холодная. Однако никакого дискомфорта не испытывал. Это удивило меня, но не более того. В тот момент мне не стоило отвлекаться на подобные вещи.

Лысый снова подхватил меня обеими руками. Поставил на ноги. Теперь он придерживал меня, не давая упасть, что стоило ему известных усилий. По крайней мере, руки у него были заняты. Я успел как следует разглядеть их обе. И если в правой ничего примечательного не было, разве что ногти великоваты, то левая – совсем другое дело. Кисть её выглядела просто ужасно, будто лысый только что покопался ею в чьих-то внутренностях. Ногти ещё длиннее, чем на правой, и больше напоминали когти какого-то хищного животного. Сейчас они больно впивались мне в плечо. По коже моей стекали струйки крови.

Лысый обернулся за спину и хриплым карканьем, которое и отдалённо не напоминало человеческую речь, подозвал кого-то. Сейчас лысый загораживал мне весь обзор, я видел только его голову в шишковатых наростах.

— Думаешь, это он? — раздался голос из-за спины лысого.

Лысый прокаркал нечто условно утвердительное.

— Покажи.

Лысый сдвинулся в сторону. Теперь я увидел лицо нестарого ещё человека, отмеченное длинным шрамом, уродующим лоб и правую щёку. Из-под кожаной фуражки командира отряда ЧОН выбивался длинный чуб светлых, но уже украшенных сединой волос.

— По запаху ты его нашёл, что ли, — буркнул себе под нос чоновец. Он понимал, что добиться ответа от лысого он всё равно не сможет. — Раскопал среди всего барахла, которое на него накидали?

Лысый медленно кивнул и каркнул ещё что-то.

— Да брось ты его, — махнул на меня рукой чоновец. — Не видишь что ли, мёртвый он. Пускай валяется, пока мы костёр разжигаем.

Почему-то именно фраза про костёр мне не понравилась сильнее всего. Именно она подтолкнула меня к действию. Каким-то образом я понял – жечь на этом костре будут меня. Ведь не зря же зачем-то охотились за телегой, в которой я провёл столько времени.

На поясе у лысого висел боевой нож. Он уже достаточно расслабился, считая меня трупом, чтобы я мог выхватить его. И я сделал это! Пальцы мои сомкнулись на рукоятке. Я выдернул нож и тем же движением полоснул наотмашь лысого. Понимал сразу, вряд ли сильно сумею ранить его, но всё же. Заточенное до бритвенной остроты лезвие распороло толстый плащ лысого – на меня брызнула кровь.

Лысый и не подумал отпускать меня. Наоборот, он крепче вцепился в мои плечи обеими руками. Я ощутил рвущую боль в правом плече, где теснее смыкались длинные ногти красной руки.

Я изо всех сил врезал врагу коленом в пах, но тот никак не отреагировал на этот удар. Он навалился на меня всем своим немалым весом, клоня меня к земле. Как будто хотел вдавить меня в ледяную грязь под ногами.

Нашу возню скоро должны будут заметить остальные – значит, с лысым мне надо разобраться как можно скорее.

Я оттолкнулся спиной от тележного борта. Сжал рукоятку ножа как можно крепче. И всадил его клинок в живот лысому. На всю длину. Это заставило его оторвать руки от меня. Он попытался перехватить своё же оружие, распоровшее ему кишки, но было поздно. Я вцепился в нож обеими руками и потянул его вверх, вскрывая ему живот. Он хотел схватить меня за запястья, но я снова опередил его. Отпустил нож, глубоко засевший в его животе, и изо всех сил врезал кулаком в лицо.

А вот это была ошибка. Я только ободрал костяшки о металлическую маску, закрывающую нос и рот врага. Лысый же в ответ ударил меня с такой силой, что на ногах я удержался только благодаря тележному борту. Я схватился за него руками, быстро подтянулся и пнул врага обеими ногами. Конечно, на нормальный удар это никак не тянуло, но я хотя бы оттолкнул его, не дав уже занесённой левой руке врезаться в меня. Пальцы её были скрючены на манер птичьих когтей, как будто мой враг собирался вырвать мне сердце. И почему-то мне казалось, именно так оно и было.

От моего пинка лысый покачнулся. Рука его прошла мимо. Скрюченные пальцы схватили воздух. На мгновение он потерял равновесие.

Я воспользовался этой возможностью. Рывком выдернул нож у него из живота. Быстрым движением полоснул по лицу. Сталь клинка проскрежетала по стали маски. В разные стороны брызнули искры. Но и плоть врага мне удалось достать. Теперь через всё лицо его шёл длинный кровоточащий разрез. Жаль, глаза не задел!

Лысый снова попытался достать меня левой рукой. Но я отмахнулся от него ножом, заставляя отступить. Он отдёрнул руку, будто обжёгся. А следом ринулся на меня с каркающим криком. В своём распахнувшемся плаще он больше всего напоминал громадного ворона.

Перехватив нож, я глубоко всадил его лысому под мышку. Но это и всё, что я успел сделать. Отступать он уже не собирался, несмотря ни на что. Мы оба повалились в телегу, прямо на кучу барахла, под которым прятали меня. Я изо всех сил молотил лысого левой рукой по голове. Правой же крепко сжимал нож, по самую рукоять всаженный под мышку врагу. Его кровь лилась на меня ручьём. К счастью его правая рука оказалась зажата между нашими телами. Лысый отчаянно пытался освободить её. И при этом тянулся к моему горлу левой.

В Хаджитархане я какое-то время учил местную борьбу. Не помню уж как она называется, но из всех уроков я усвоил её главный принцип. Кто борется только руками – всегда проиграет. Бороться надо всем телом.

Когда враг мой дёрнулся в очередной раз в попытке освободить правую руку, я улучил момент и, извернувшись всем телом, сбросил его с себя. Лысый полетел с повозки. Я как мог крепко сжал пальцы на рукоятке ножа, но та была скользкой от крови и я не смог удержать её. Да и клинок засел слишком глубоко в теле лысого.

Я спрыгнул с телеги, но лишь для того, чтобы увидеть своими глазами – ничего хорошего меня не ждало. Потому что вокруг стояли чоновцы с оружием наготове. Их командир со шрамом, идущим через лоб и правую щёку, криво усмехался, став похожим на разбойника с большой дороги. Его револьвер смотрел мне прямо в грудь.

Рядом с ним стояли другие чоновцы. Все с оружием наготове.

На земле валялись кучки хвороста и лапника, из них явно собирались сложить костёр. Но кроме них в грязи лежали ещё беспорядочно тела народармейцев в грязных шинелях. Почти все они сжимали в мёртвых руках винтовки.

Теперь я вовсе перестал понимать, что тут происходит. Чоновцы перебили народармейцев, которые охраняли повозку, где прятали меня. Что же такое творится здесь, на Севере? И каким образом к этому причастны блицкриговские шпионы? А в том, что причастны я не сомневался ни на секунду. Слишком уж похож был плащ лысого, на те, что носили штурмовики Боргеульфа.

— Ты лучше не дёргайся, — сказал, отвлекая меня от посторонних мыслей и возвращая к реальности, чоновец с револьвером и шрамом через всё лицо. — Может быть, тебе не особенно больно будет гореть.

По одному моему взгляду, наверное, становилось ясно – я угадал свою незавидную судьбу. И чоновец решил не скрывать её от меня.

— Хоть пристрели меня перед тем, как в костёр кидать, — бросил я, чтобы хоть немного потянуть время.

— Могу, — пожал плечами чоновец, — да тебе это не сильно поможет.

И следом он без предупреждения нажал на курок. Трижды. Револьвер выплюнул мне в грудь три пули одну за другой. Даже дёрнуться не успел, как они впились в меня, разрывая плоть и ломая рёбра. Боль и холод были мне слишком хорошо знакомы. Я рухнул на колени, затем и вовсе упал на четвереньки, больше не ощущая кожей холод грязи.

Вот только темнота, а с нею и смерть не спешили приходить.

— Не помрёшь ты легко, — раздался, словно издалека голос чоновца. — Чтобы убить такого, каким ты стал, надо сжечь тело. Ничего остаться не должно кроме костей.

И тут во мне словно пружина распрямилась.

Прямо с земли я прыгнул на чоновца. Врезался в него всем телом. Вырвал из руки револьвер. И всадил пулю прямо в его лицо, на котором застыло недоумение. Шашку выхватить у него из ножен я никак не мог. Пришлось довольствоваться револьвером с почти опустевшим барабаном.

Остальные чоновцы, похоже, не слишком верили в моё бессмертие. Они заметно расслабились, когда я рухнул в грязь. И за это им дорого пришлось заплатить. Стрелять я научился очень хорошо. Слишком часто от этого зависела моя жизнь.

Я перекатился вперёд, встал на одно колено. Дважды выстрелил, выпуская последние пули из револьверного барабана в грудь ближайшего чоновца. Тот дважды дёрнулся и начал заваливаться вперёд. Вскочив на ноги, я отшвырнул бесполезный уже револьвер, схватил карабин, что он продолжал сжимать в пальцах. Выдернуть его было делом считанных секунд. Но за эти секунды опомнились остальные чоновцы. За моей спиной защёлкали затворы.

Я толкнул на них мёртвого товарища. Вскинул карабин – и всадил пулю почти наугад. Отработанным движением передёрнул затвор. Выстрелил снова. Прыгнул назад, к телеге. Она давала хоть какое-то прикрытие. Да только очень скоро из-за неё должен появиться лысый в плаще штурмовика. Я сомневался, что сумел прикончить его.

В тележный борт врезалась пуля. За неё ещё одна. Потом ещё и ещё. Чоновцы принялись палить по мне. Я выстрелил ещё раз, вообще не целясь, и нырнул под телегу. Она обеспечивала хоть какое-то прикрытие от вражеских пуль. Выскочил с другой стороны.

Где меня уже ждал лысый. Он выдернул нож из своего тела. Однако выпад в мою сторону сделал левой, окровавленной, рукой. Боевого ножа в правой для него, будто не существовало. Я едва успел подставить под неё карабин. Удар оказался столь силён, что дерево ложа расщепилось. Однако ствол, кажется, уцелел. Я врезал лысому стальным затылком приклада прямо в лицо. Это сработало куда лучше удара кулаком. Шишковатая голова лысого откинулась назад. Он отступил на шаг. Тряхнул ею, словно пёс, пытаясь прийти в сознание. Но я не дал ему сделать этого. Быстрым движением я приставил ему ствол карабина к лицу. Тот ткнулся прямо в лоб над левым глазом. Передёрнуть затвор было делом считанных долей секунды. Как и нажать на курок.

Голова лысого откинулась назад куда сильнее, чем от удара прикладом. Он отступил ещё на шаг. А после рухнул навзничь. И подняться не пытался.

В магазине карабина оставался один патрон. Я присел над телом лысого. Хотел снова завладеть его ножом. Хоть какое, а оружие. Но тут обнаружил в поясной кобуре пистолет. Вот только воспользоваться не успел.

Чоновцы навалились на меня с обеих сторон. Они обошли телегу, воспользовавшись тем, что я дрался с лысым. И теперь ринулись на меня. Стрелять никто не стал. Меня просто молотили кулаками и ногами. Прикладами карабинов. Один даже шашкой рубануть пытался. Но мешали остальные чоновцы. Среди них ему было не размахнуться, как следует.

Я успел выстрелить в одного. От остальных, как мог, отбивался карабином. Но силы были слишком неравны. Оружие у меня вырвали из рук. Отшвырнули в сторону. Я прижался спиной к тележному борту, чтобы не упасть. Понимал, если рухну под ноги, шанса встать у меня уже не будет. Меня буду пинать сапогами, пока не превратят в окровавленный ком с перебитыми рёбрами и проломленным черепом. Я закрывал руками голову. Меня всё время пытались сбить с ног, повалить в грязь. А какая-то сволочь раз за разом била в пах носком сапога.

— Да стойте же вы! — неожиданно закричал кто-то. — Что его бить да пинать. Никакого толку. Надо разойтись да стрелять в него. Пачку патронов высадим, а после в костёр!

Чоновцы быстро последовали этому разумному совету. Быть может, им просто надоело меня бить. Они отошли на пару шагов. Принялись скидывать с плеч карабины.

— Становись для расстрела врага народа! — крикнул тот же голос. Принадлежал он одному из бойцов отряда, в общем-то, ничем от остальных не отличавшемуся.

Чоновцы встали в шеренгу. Вскинули карабины к плечу без команды. Тот, кто начал командовать ими, вынул из ножен шашку. Вскинул её над головой.

— По врагу народа – огонь!

Шашка уже пошла вниз. Чоновцы быстро передёргивали затворы, чтобы дать по мне залп. Но тут совершенно неожиданно вскочил на ноги лысый. Несмотря на дыру во лбу и раздробленный затылок, он, как выяснилось, умирать и не думал. Более того, он жаждал убивать. И в кровавом исступлении перестал различать врагов и друзей.

Он ринулся на чоновцев. Часть их успела обернуться к нему навстречу, но ближних он прикончил в считанные мгновения. Они попросту не ожидали этого нападения. Красная рука лысого пробила грудь одного чоновца. Почти тут же нож, зажатый в правой, полоснул по горлу второго. Двигался лысый стремительно – мне оставалось только поражаться, как я мог драться с ним. Да ещё и победить в схватке.

Оставшиеся чоновцы успели-таки всадить в него залп, правда, совсем нестройный. Пули заставили лысого покачнуться. А второй залп свалил него наземь. Чоновцы на этом не остановились. Был ещё один залп. За ним ещё один. И ещё.

— На врага народа пули оставьте! — крикнул тот, кто принял командование на себя. Он так и стоял с шашкой в руках. Кинуть её в ножны и снять с плеча карабин он просто не успел. Всё произошло слишком быстро.

Его-то я и выбрал своей целью. Я почему-то совсем не чувствовал боли от побоев. Я был готов к бою в любую секунду. И бросился на чоновца с шашкой. Я врезался в него всем весом. Мы покатились по грязи, борясь за шашку. Мне жизненно важно было завладеть оружием врага. Оно дало бы мне очень хорошее преимущество в бою с остальными. Но и чоновец расставаться с ним не желал ни в какую.

Мы катались по земле. Я пытался вырвать шашку из руки чоновца. Он только крепче сжимал пальцы на её рукоятке и бил меня левой по рёбрам. После каждого удара внутри словно бомба взрывалась. Но я старался просто не обращать на это внимания.

Нас растащили остальные чоновцы. Меня ухватили сразу три пары рук. Оторвали от командира. Отшвырнули обратно к телеге. Снова бить не стали. Врезали только так пару раз – для острастки.

Командир поднялся на ноги. Как мог стряхнул грязь с кожанки и штанов. Снова открыл рот, чтобы начать командовать. В этот момент все взгляды были обращены к нему. Этим просто грех не воспользоваться. Ведь у одного из тех, кто оттаскивал меня от новоявленного командира, из-под куртки выглядывала рукоять револьвера. Стоило ему повернуть голову, как я тут же выдернул её.

Первый выстрел достался бывшему хозяину револьвера. Следующие два тем чоновцам, что оттаскивали меня от командира.

Теперь против меня остались лишь трое. Командир с шашкой и пара чоновцев с закинутыми за спину карабинами. Не сговариваясь, они разом кинулись на меня, чтобы свалить на землю, отобрать оружие и прикончить-таки. Но я раньше трижды нажал на курок. И все трое упали в грязь один за другим. Последним – командир. Он всё ещё сжимал шашку, за которую мы боролись считанные минуты назад.

Я остался стоять среди трупов. Покосился на лысого. Но тот вроде не пытался встать снова. По всей видимости, во второй раз его угробили окончательно.

Я забрался с ногами в повозку. Порылся в ней. Оказалось под тряпьём, которым меня прикрыли, лежала моя одежда и даже документы и оружие. Правда, куртку и рубаху украшала пара дыр с подпаленными краями и пятна засохшей крови. Но лучше уж в своё одеваться, чем снимать одежду с чужих трупов.

Я сел на козлы повозки, хлопнул запряжённых в неё коней вожжами по крупу. Они были спокойными животинами, но запах крови и пороха, повисший в воздухе сильно нервировал их. Они были только рады продолжить, наконец, прерванное путешествие.

Вот теперь у меня появилось время, чтобы собраться с мыслями.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Красный город золотой

Глава 1

У Бадкубе много имён. Не у всякого преступника, что разыскивается в разных странах, их столько наберётся. Его зовут и Городом ветров – весьма оправдано, потому что ветра тут могут бесноваться на улицах часами, засыпая прохожих пылью. Та скрипит на зубах, попадает в еду, плавает в чае и воде из колодца. Его зовут и Чёрным городом – не менее оправдано, потому что после открытия тут обильных месторождений нефти, город почернел. По его улицам ходят люди, пропитанные ею снаружи и изнутри. Она въелась в их кожу и волосы, забралась под ногти, и, кажется даже в головы. Только и разговоров, что о ней – кто столько выкачал сегодня, на каких скважинах добыча выросла, а на каких упала, сколько танкеров залились под завязку. Его зовут и Золотым городом – потому что нефть, как известно, это чёрное золото. Но иногда, очень тихо, его зовут Красным городом. И отнюдь не от слова «красивый». Потому что там, где золото бьёт из земли фонтаном, всегда льётся кровь.

Именно в этот город со многими именами и многими лицами лежал мой путь. Я долго думал, что мне делать. Повозка медленно катилась по лесной дороге. Больше никто не собирался нападать на меня. И мысли текли столь же медленно. Они камнями перекатывались в голове, практически в такт с мерным цокотом копыт и скрипом колёс.

В столицу мне теперь возвращение заказано. Что-то мне подсказывало, заговор – пока я называл это так, за неимением лучшего определения – тянулся на самый верх. Я не верил, что в нём мог быть замешан товарищ Гамаюн, однако и кроме него хватает больших людей в Народном государстве. И им ничего не стоит стереть меня в порошок. Даже такого, каким я стал. Без помощи весьма высокопоставленных граждан фальшивые инспецы никак не могли оказаться на сверхсекретном объекте. Да то, что за телегой, на которой увезли меня, гнался отряд ЧОН в сопровождении весьма странного штурмовика, доказывал этот факт. Значит, и в Усть-Илиме, а может в каком другом городе есть те, кого Боргеульф назвал Посвящёнными. И я был уверен, они уже знают о неудаче отряда ЧОН, и моём спасении. А судя по тому, что даже командир чоновцев знал обо мне больше чем даже я о себе, они уж точно в курсе моего изменения. Попадись я им в руки – костёр мне обеспечен.

И судя по всему, мне остаётся лишь одно. Бежать за границу. Затеряться в военной канители на Континенте, где нет сейчас ни власти, ни чётких границ, будет проще всего. Тем более, это будет и выполнениям порученного мне товарищем Гамаюном задания. Хотя, конечно же, следов таинственной эскадрильи «Смерть» в городе Аньере мне не найти. Они давно простыли. А город, если судить по военным сводкам, которые хоть и с большим опозданием, но добирались до той глуши, через которую лежал мой путь, уже несколько месяцев как занят войсками Блицкрига.

В первом же селе я расстался с повозкой и лошадью. Мне удалось обменять их на другого скакуна, чтобы продолжить путь. Хотя назвать ту клячу, что предложили мне крестьяне, скакуном – означало бы сильно польстить ей. Вот только выбора у меня не было. Так всё же лучше, чем пешком.

К тому же, мне удалось выменять там же тёплой одежды и еды на дорогу. Взамен я оставил не только подводу со всем её содержимым, но доставшийся мне, так сказать, по наследству, пистолет Верена и патроны к нему. Тот сразу приглянулся местному представителю народной власти. Он тут же нацепил деревянную кобуру и расхаживал по селу с грозным видом, то и дело хватаясь за рукоятку пистолета. Наверное, считал, что так выглядит представительнее. Как по мне, так смотрелся он скорее нелепо, но своё мнение я оставил при себе.

Вскоре выяснилось, что еда мне не нужна вовсе. Я, конечно, ощущал её вкус, но потребности в пище больше, как не бывало. Равно как и в воде. Хуже того, съеденное и выпитое в первый день осело в желудке тяжким комом. Неприятные ощущения сопровождали меня потом чуть не неделю.

Это изменение, произошедшее с моим организмом, не повергло меня в шок. Но заставило задуматься о том, какие ещё сюрпризы способно преподнести мне в ближайшем будущем собственное тело.

На ближайшей станции клячу мне едва удалось сбагрить какому-то крестьянину, возвращавшемуся домой. Он был не слишком рад такому пополнению в домашнем хозяйстве. Ведь на пороге стояла зима, а животина грозилась сдохнуть в самом скором времени. На той же станции я, рискнув воспользоваться своими документами и мандатом товарища Гамаюна, сел на поезд, идущий на юго-запад.

Конечно, предъявлять документы, да ещё и мандат, было очень большим риском. Я почти уверен, за мной охотятся те самые Посвящённые, о которых говорил Боргеульф. И одним отрядом ЧОН дело явно не обойдётся. Да только поезд, на который мне удалось запрыгнуть чуть ли не перед самым отправлением, был военным эшелоном. Гражданских на него никто пускать не собирался.

Старенький паровоз стоял у разбитого перрона. Рядом с вагонами покуривали народармейцы в шинелях и богатырках. Они держались несколькими группами. Самую большую составляла пехота в шинелях до колена. Рядом с отделениями стояли пирамиды винтовок. Немного уступала ей в размере группа кавалеристов. Шинели у них были подлиннее, а оружие они предпочитали носить при себе. Карабины на плече и шашки на поясах. Нестроевые и железнодорожники следили за погрузкой в вагоны коней. Самую маленькую группу составляли одетые в кожанки стрелки железнодорожной охраны. У этих оружие было и вовсе в руках. Всё больше карабины, вроде кавалерийских, и пистолеты имперского производства. Они же стояли в редкой цепи, не дающей подойти к поезду галдящей толпе.

Толпа эта состояла преимущественно из мешочников. Нагруженные разнокалиберными торбами они осаждали эшелон, прося, требуя, умоляя пустить их. Предлагали взятки, в основном хлебом или спиртным. Однако никто из стрелков и не думал соглашаться. Дураков нет – покупаться столь дешёво, да ещё и на виду у всех. Самых наглых мешочников отталкивали прикладами карабинов. Тут уж доставалось и мужчинам, и женщинам.

К командиру стрелков железнодорожной охраны меня проводил начальник станции. Он был чрезвычайно взволнован тем, кто пожаловал к нему. И первым делом предложил мне чаю. Но я сразу же отказался.

— Времени в обрез, — сказал ему я. — Эшелон ведь уходит скоро. И я должен отправиться на нём в Хаджитархан.

— Эшелон, — покачал головой начальник станции, мимолётно глянув на ходики, висящие на стене. — Повезло вам с ним. Времена нынче не те, что раньше. Расписания, считай, что и нету. Он должен был четверть часа назад отправиться.

— Тем более, я должен поспешить.

Начальник станции лично проводил меня к командиру стрелков. Тем оказался высокий детина с буйной шевелюрой светлых волос, выбивающихся из-под форменной фуражки и широким, будто топором рубленым лицом. Начальник представил его, как командира отряда железнодорожной охраны Твердило.

— Вот товарищ страж желает с вами прокатиться до Хаджитархана, — сообщил ему начальник станции.

— Места в эшелоне нет уже, — отвечал тот. — Это даже я знаю. И командир эшелона скажет вам тоже самое.

— А если я с вами на платформе прокачусь? — предложил я, указав на закрытую со всех сторон бронированными бортами боевую платформу, хищно ощетинившуюся пулемётными стволами. Она была установлена перед локомотивом. Вторая почти такая же, только с бортами пониже, располагалась в середине состава. И на ней стояла пара небольших пушек. Вместо бронебортов её защищали мешки с песком.

— Неположено, — в одно слово ответил мне Твердило. — Даже с вашими документами и мандатом. На боевой платформе имеют право находиться только стрелки и артиллеристы железнодорожной охраны.

— Послушай, товарищ Твердило, я ведь со своим мандатом могу конфисковать под собственные нужды весь эшелон. Так что давай не будем обострять, ладно? Место на платформе для меня найдётся? — Твердило без особой охоты кивнул. — Вот и договорились. Когда оцепление снимать будешь, я с тобой и твоими стрелками на поезд и сяду, — Твердило кивнул ещё раз.

Тут и гадать нечего, я ему совершенно не понравился. Но мне в тот момент было абсолютно наплевать.

Когда нестроевые погрузили наконец в вагоны всех коней, дали команду и народармейцам. Однако те не спешили, докуривали себе и допивали чай из котелков, пользуясь тем, что кипятка было вдоволь. Да и подышать хотя бы относительно свежим воздухом перед долгой тряской в набитых вагонах хотелось всем. Тем более что спешки никакой не было. Паровозная команда только бралась за дело.

Оцепление однако убирать не спешили. Многочисленные скопившиеся на перроне мешочники заволновались, понимая, что поезд скоро уйдёт и места им в нём не достанется. Они начали напирать на бойцов Твердилы. Но тот вполне оправдывал данное при рождении имя. Его стрелки принялись отталкивать всех прикладами карабинов. А кое-кому перепадали и смачные тумаки. Вот только напора толпы это остановить не могло.

— Хотел я по-хорошему, да видать не судьба, — буркнул Твердило себе под нос, а после достал из деревянной кобуры свой угловатый пистолет имперского производства и трижды выстрелил в воздух. — Стрелки! — крикнул так громко, что у меня чуть уши не заложило. — Карабины наизготовку… Бери!

Его бойцы явно привычные к такому повороту событий тут же перехватили оружие. Стволы теперь глядели прямо в лица мешочников. Толпа притихла, и больше никто не лез на оцепление.

— Побаловали и хватит! — гаркнул Твердило во всю мощь лёгких. — Ежели кто на нас сейчас снова буром попрёт, не взыщите. Прикажу дать залп! А там уж кто правый, кто виноватый пуля разбирать не станет. Места в эшелоне нет для вас, паразитов. Проваливайте!

Почти сразу следом за этим машинист дал гудок. Поезд был готов к отправлению. Последние народармейцы быстро запрыгивали в вагоны, бросая под ноги недокуренные самокрутки и выливая остатки чая из котелков. Отошли практически в боевом порядке к платформам стрелки железнодорожной охраны. И я вместе с ними.

Следом за Твердилой я забрался на первую платформу. За нами убрали лесенку и закрыли небольшую дверцу в броневом щите, прикрывавшем её. Поезд дал ещё один гудок, толкнулся вперёд, отчего все внутри платформы едва не попадали, и медленно покатил вперёд, постепенно набирая скорость.

Так мы и катили почти без происшествий до самого Хаджитархана. Это путешествие на поезде оказалось немного менее комфортным, чем прошлое, однако куда более быстрым. Военный эшелон пропускали вперёд на всех стрелках. Не было никакого томительного ожидания на каждом разъезде, как в прошлый раз. Останавливались мы только для того, чтобы пополнить запас угля да залить новую порцию воды в котёл паровоза. А примерно на полпути к Хаджитархану поменяли паровоз вместе с командой.

Почти на всех станциях творилось неизвестно что. Толпы мешочников пытались осаждать эшелон. Всем хотелось как можно скорее отвезти свои товары в город, чтобы продать их там как можно дороже. К зиме продукты в Хаджитархане всегда резко поднимались в цене. До тех пор пока Итиль не вставал прочно и по его льду на санях в город не устремлялись те же мешочники да и просто крестьяне из всех ближних и дальних деревень.

— И приходилось оружие в дело пускать? — спросил я на очередной станции у Твердилы.

— Был раз, — мрачно ответил он. — То ли тупые все были, то ли пьяные, то ли с головой у всех у них плохо было. Мы тогда даже в воздух дали предупредительный залп. Не помогло. Пришлось прямо в толпу палить.

Было видно, что вспоминать те события командиру крайне неприятно. И развивать эту тему я не стал.

Твердило вообще оказался хорошим человеком. Он легко перешагнул через первую неприязнь ко мне, и мы общались вполне нормально. Закадычными друзьями, естественно, не стали, однако обычного пренебрежения стражами, которое часто встречалось среди кадровых военных, с его стороны не было.

Мы почти всё время проводили на передней платформе. Во время движения поезда стрелки на ней разводили огонь, чтобы приготовить еду. Кругом ведь сплошной металл и никакой опасности, что загорится что-нибудь не то, не было. А дровами запасались на каждой остановке. Народармейцам в вагонах приходилось куда хуже – им оставалось довольствоваться холодными пайками, пока поезд двигался. И только на остановках они получали горячую пищу и могли набрать кипятка для чая.

— Набрали народу, — сказал мне на одной из спокойных станций Твердило, — и всех везут прямо на Хаджитарханский фронт. Когда я в последний раз слушал сводку, он был уже в полусотне вёрст от города.

— Близко бейлики подошли, — протянул я. Для меня новость эта стала настоящим шоком, хотя я и старался этого не показать. Ведь когда я уезжал из Хаджитархана в столицу, в городе даже канонады слышно не было.

— Они рвутся к бадкубинской нефти. Та нужна их союзникам из Блицкрига. Да и самой Порте бы не помешала. Возьми они Бадкубе и уже совсем по-другому смогут говорить с блицкриговцами. Вот прут орты за ортами на Красный город. Почти взяли его в кольцо. Но города им не взять пока идут поставки отсюда, по Итилю и дальше через Сихай-море. Если князья Великой степи возьмут Хаджитархан, поставки прекратятся и Бадкубе останется сам по себе. А тогда он вряд ли долго продержится.

— А как же котсуолдская эскадра, что стоит в Бадкубе? Вряд ли наши союзники так вот запросто дадут бейликам захватить источник нефти.

— Союзники – сволочи, — решительно высказался Твердило. — Ты, верно, не слышал про их бег к морю? Отступают на всех фронта на Континенте. Блицкриговцы уже маршируют по Нейстрии, а котсуолдские полки спешно покидают страну. В небе-то они может и хороши, да война делается не там, а на земле – в окопах. А на земле против Блицкрига и его союзников остался, почитай, один только Урд наш, да ещё Империя. Те дерутся славно, но их всё равно Блицкриг бьёт. А как добьёт окончательно, так за нас примется. В том же Прияворье. Со всех сторон на нас насели, сволочи.

Положение, и правда, у нас складывалось весьма тяжёлое. Если не сказать хуже. Тысячами гибли народармейцы на фронтах, в которые превратились границы Народного государства. Бейлики и князья Великой степи кидали в горнило войны всё больше и больше своих людей. А ведь нам ещё надо было противостоять Блицкригу на западе. Именно там дрались почти все легендарные командармы Народной армии, такие как Бессараб и Будиволна. На юге и востоке же приходилось воевать куда менее именитым военачальникам. И пока всё, что они могли, это сдерживать бешеный натиск Бейликской порты и князей Великой степи.

В то же время Нейстрия была почти разгромлена. Армия Блицкрига стояла на подступах к её столице. Котсуолдцы же оказались не самыми лучшими вояками, когда дело касалось драки в окопах, а не в небе, где им не было равных. Но, как правильно сказал Твердило, война делается именно на земле, в грязных и вшивых окопах. Ими сейчас снова был перекрыт весь Континент и западная граница Народного государства.

За такими вот невесёлыми разговорами мы коротали длинную дорогу до Хаджитархана.

В самом Хаджитархане мне надо было держаться тише воды, ниже травы. Где бы меня стали искать, может, и не в первую очередь, но всё же, так это в городе, который я знал вдоль и поперёк. Да и друзей-товарищей по службе у меня тут осталось достаточно. По той же причине я не обратился к ним за помощью.

Меня интересовал совсем другой элемент. А именно контрабандисты. Те, кто возил самые разные запрещённые товары в богатый город Бадкубе через Сихай-море. Этих лихих ребят всегда было достаточно в Хаджитархане. Кто же откажется от верного куша, когда надо всего-то переплыть большое озеро с севера на юг. И пускай сейчас, поздней осенью, его частенько штормило, на количестве контрабандистов это никак не сказывалось. А вот усилия угрозыска, которым руководил Ловец воров, другое дело. Он вполне мог за то время, что меня не было в городе основательно проредить ряды любителей лёгкой наживы.

На вокзале я попрощался к Твердилой. Мы крепко пожали друг другу руки и обменялись ничего не значащими словами. Скорее всего, он выкинет меня из головы так же быстро, как и я его.

Теперь моя дорога лежала в порт Хаджитархана. Это был почти город в городе. Со своими неписаными законами и порядками, установленными ещё при царе Горохе. С ними пытались бороться после Революции. Однако мало преуспели в этом деле. Слишком уж устоявшимся было то болото, которое называлось Хаджитарханским портом. Там сложились свои партии и оппозиции, содержащие шайки вооружённых бандитов, которые охраняли их от конкурентов и устраивали налёты на них. Бывали в порту настоящие побоища, после которых в воду летели сотни изуродованных трупов.

Но на поверхности всё вроде бы шито-крыто, чинно и благородно. Перекупщики зерна и прочих продуктов, что доставляли в Хаджитархан по Итилю или сушей. Перевозчики, что везли их дальше, в Бадкубе на своих кораблях. Бригады грузчиков и биндюжников, что возили его по городу. И группы вооружённых людей, охранявших чужое добро. Причём первые частенько бывали едва ли не первыми людьми города. Модно одевались, носили золотые часы и трости с массивными набалдашниками. И раскланивались при встрече друг с другом. Однако все знали, кто они такие и чем промышляют на самом деле. Двое таких вот воротил могли мирно ужинать за соседними столиками в дорогой ресторации, а в это время их люди отчаянно резали друг друга среди портовых складов и пакгаузов.

И после Революции всё изменилось не слишком сильно. Порт как был, так и остался язвой на теле Хаджитархана, вырезать которую у народной власти не хватало ни сил, ни решимости.

В порт я отправился пешком. Хаджитархан не такой и маленький город – дорога у меня заняла несколько часов. Но на лихача у меня просто не было денег. А совать первому же извозчику под нос документы стража я не хотел. Быть может, риск и невелик, однако стоило обойтись без него.

Военный эшелон остановился на вокзале ранним утром – можно сказать, даже очень поздней ночью. Улицы города были в этот час пусты. Лишь редкие патрули народармейцев с винтовками на плечах медленно прогуливались по ним. В этом, наверное, состояла главная примета военного положения города. На меня солдаты внимания не обращали. Кожанка, в каких предпочитали разгуливать все стражи Пролетарской революции, давала определённые преимущества. К примеру, документы у меня никто и не подумал потребовать. Младшие командиры и их бойцы просто отводили взгляды от шагающего куда-то по своим делам стража. Зачем к нему лишний раз цепляться? Ещё неприятностей огребёшь.

До порта я добрался часам к десяти утра. Он встретил меня обыкновенной сыростью, рыбной вонью и галдежом. Иногда мне казалось, что тут никто никогда не спит. Все постоянно толпятся на улицах и говорят-говорят-говорят. Да всё на повышенных тонах, чтобы перекричать друг друга.

Я толкался, работал локтями, пробивая себе дорогу через сутолоку. Меня пихали и задевали в ответ. Какой-то детина в непромокаемой матросской куртке, попытался затеять ссору. Он уже сжал здоровенные кулаки, готовясь врезать мне как следует. Но я откинул полу кожанки, показав ему револьвер в кобуре. По лицу моему верзила понял, что связываться со мной не стоит. Он сделал неопределённый жест примирения и поспешил дальше, наверное, искать того, кто будет не прочь поразмять кулаки или того, у кого не найдётся под курткой револьвера.

Наконец, мне удалось добраться до небольшого домика, прилепившегося к боку здоровенного ангара. На нём красовалась жестяная вывеска с невразумительной надписью «Контора № 3 заготрыба» и ещё что-то совсем уж неразборчиво. Стучать я не стал. Зачем такие условности? Внутри меня, всё равно, никто не ждал, да и всех этих условных стуков, что приняты у контрабандистов, я не знал.

Собственно говоря, я не был полностью уверен и насчёт того, иду ли я к нужным людям. Ниточка, что тянулась от одного моего дела, законченного как раз перед вызовом в столицу, вела именно к этой конторе. Однако потянуть за неё я уже не успел.

Внутри контора оказалось грязной, провонявшей рыбой насквозь. На полу шелестела чешуя, потрескивали рыбные косточки, как будто её заготавливали прямо здесь же. За столом в дальнем конце сидел типичный чинуша – в пенсне на носу, застиранной сорочке, грязной жилетке и нарукавниках. Он поднял на меня взгляд, подслеповато прищурился.

— Чем могу? — поинтересовался он.

— Мне нужен управляющий конторы.

— Об этот час его уже нету, — развёл руками чинуша.

— Уже? — удивился я. — Нету ещё и полудня, а он уже, — я выделил тоном это слово, — покинул контору? За что же он получает народные деньги?

— Вы что же, ревизор, что ли, такие вопросы задавать, — мгновенно окрысился чинуша.

— Мне нужен управляющий – и быстро! Если надо ждать, я буду ждать его у вас в конторе. Только не слишком долго.

— Ну ладно-ладно. Раз уж вы такой настырный. Идёмте.

Чинуша поднялся со стула и шагнул к неприметной двери, обитой вылинявшим чёрным плюшем. Я последовал за ним. Руку как бы невзначай сунул под куртку, сжав пальцами рукоять револьвера.

За дверью оказалось небольшое помещение, куда чище первого. На полу лежал старый ковёр, сильно вытоптанный и побитый молью. На нём столик на трёх резных ножках, четвёртую заменял обычный чурбак. Пара кресел – тоже когда-то хороших, но сейчас очень уже потрёпанных временем. Чинуша прошёл к одному из них и развалился, закинув обе ноги на столик.

— Ну что у тебя за дела к управляющему? — спросил он уже совсем другим тоном.

Теперь он словно сбросил фальшивую насквозь маску, став самим собой. Изменилась манера поведения и разговора. Передо мной в кресле сидел типичный уголовный элемент, не слишком большого масштаба. Но и не мелочь пузатая, конечно. В общем, именно тот, что мне нужен.

— Мне надо попасть в Бадкубе ближайшим вашим рейсом.

— Но почему бы не воспользоваться воздушным транспортом? — усмехнулся чинуша. — Он в последнее время совсем вытеснил водный. Даже на таких смехотворных расстояниях, как отсюда до Бадкубе.

Прежде чем ответить ему, я прошёл и уселся в соседнее кресло. Однако столь вольную позу, как хозяин конторы принимать не стал. Да и руку держал поближе к револьверу.

— Воздух в Красном городе контролируют союзники из Котсуолда, а у них и мышь не проскочит. Они ни с кем не церемонятся – сбивают без всяких разговоров. Сколько уже небольших грузовых аэропланов лежит на дне Сихай-моря их стараниями, а?

— Ваша правда. За морем им сложнее следить, чем за небом. И кое-какие баркасы проскакивают в Бадкубе. Кому-то везёт, и он возвращается с хорошим кушем. Другие же отправляются на дно. Сихай-море по осенней поре неспокойно – надо быть рисковым человеком, чтобы выйти в него.

А проще говоря, надо знать свою выгоду. Все длинные тирады чинуши можно было смело свести к одному – сколько я готов заплатить?

— У меня нет денег, — сразу честно признался я. — Но я могу помочь рисковым людям. Скажем так, сильно снизить их риск до отплытия.

— Вы можете организовать спокойный рейс?

— Могу, — кивнул я. — В той части, которая не зависит от Сихай-моря.

— Неужели и от самого Ловца воров сумеете защитить? — в голосе чинуши слышалось явное недоверие.

— Всему есть свой предел, — пожал плечами я. — Но и с Ловцом воров можно договориться. Он – человек, как и все мы.

— Видно плохо вы его знаете, раз так говорите, — рассмеялся чинуша. — Про него и его угрозыск чего только не рассказывают. И рассказывают люди, достойные доверия. Да и слова им есть чем подтвердить. Выбитыми зубами, сломанными рёбрами, расплющенными носами, а то и похуже чем. Ловец воров в последнее время совсем озверел. Часто сам ходит на дела – и если уж кто ему попался, тот редко когда живым домой возвращается.

— И всё равно, я уверен, можно договориться и с ним. Да и вряд ли так уж «повезёт» тем, с кем я отправлюсь в Бадкубе, что они нарвутся на самого Ловца воров.

Чинуша сложил руки перед лицом, неприятно напомнив мне Боргеульфа. Он смерил меня оценивающим взглядом, явно прикидывая про себя, насколько стоит верить моим словам. А после кивнул самому себе.

— Лады. По рукам. Через два часа приходи сюда. Пойдём с тобой к одним хорошим ребятам, что нынче собираются махнуть через Сихай-море в Бадкубе.

— Я здесь подожду, — ответил я, поудобнее устраиваясь в кресле.

— Сиди, — не стал настаивать чинуша. — А я пока в конторе подежурю. За народные-то деньги.

Он неприятно усмехнулся и вышел в обитую вылинявшим чёрным плюшем дверь.

Вернулся он спустя минут сорок. Я настроился ждать его два часа, и сделал вид, что задремал. Чинуша подошёл ко мне, легонько потрепал по плечу.

— Вставать пора, — сказал он с особенной уголовной ехидцей.

Я был уверен, что он ещё и шуточку какую-нибудь отмочит, однако от этого чинуша воздержался.

— Нас уже ждут.

— Ты говорил про два часа.

Я поднялся из кресла, потянулся с таким видом, будто чинуша на самом деле разбудил меня.

— Ну мы быстрее обернулись, — пожал плечами он.

Быстро скинув нарукавники и пенсне, чинуша нацепил потёртый пиджачок, а на голову приладил кепку. Если бы не хорошо знакомая мне манера держаться, его и не отличить было бы от простого городского обывателя. Возможно, знававшего и лучшие дни, но достаточно чистого и опрятного.

Мы вышли из конторы и чинуша повёл меня через порт. Он даже запирать двери своей «Заготрыбы» не стал – ничего особенного или ценного там точно не хранилось. А если кому-то понадобятся колченогий столик, старые кресла и вытоптанный ковёр, то ими он вряд ли сильно дорожил.

Мы шагали через дневную толчею порта. Нам снова пришлось активно работать локтями, пробивая себе дорогу. При этом мы оказались очень близко друг к другу. Именно это мне и было нужно. Я снова сунул руку под куртку, как можно осторожнее извлёк из кобуры револьвер. В следующую секунду ствол его упёрся в рёбра идущего рядом чинуши.

— Спокойно, — велел ему я. — Ответишь на мои вопросы и я не стану стрелять.

— Ждал я чего-то такого, — усмехнулся тот. — Что ж, хозяин - барин, задавай свои вопросы.

— С чего это ты так легко решил свести меня с нужными людьми?

— Ай, да кто же не знает товарища Ратимира – стража Революции. — Казалось, чинуша сейчас всплеснёт руками, но, видимо, упирающийся в рёбра ствол револьвера заставил его воздержаться от резких движений. — Ты ведь очень близко подобрался к моей лавочке «Заготрыбы». А потом тебя вызвали в столицу, и тут ты возвращаешься обратно в Хаджитархан, да ещё просишь переправить тебя в Бадкубе. Ты не пошёл к местным стражам, значит, дело у тебя секретное. И значит, они предупреждены, и тебя выпустят из города. Значит, обещание своё ты точно сдержишь – рейс с тобой на борту будет безопасным.

— Всё верно, — заявил я, убирая оружие. — Рад, что ты поверил мне.

Чинуша заметно расслабился. К нему вернулась изрядная толика былого ухарства. Вот только стала она какой-то совсем уж наигранной.

— И не стоило мне пушкой в бок тыкать, — буркнул он. — Я бы и так тебе всё выложил, если б ты меня по-хорошему спросил.

На это я ничего отвечать не стал.

В крепком, но очень уж ржавом сарае нас уже ждали. Внутри стояли какие-то длинные ящики без маркировки. Дальняя дверь явно вела к крытому причалу. С такого очень хорошо незаметно отправляться ночью в плаванье. Пять человек стояли по углам сарая. Один сидел прямо на ящиках. Они ничем не отличались от других моряков из порта – те же засаленные куртки с откинутыми капюшонами, распахнутые на груди бушлаты, свободные парусиновые штаны, тяжёлые ботинки. На поясах – складные ножи. Однако я был уверен, что где-то тут припрятано и оружие посерьёзней. На всякий случай.

— И кого ты нам привёл, Хвост? — поинтересовался тот, кто сидел на ящике.

— Пассажира до Бадкубе, — ответил мой провожатый.

Мне стало интересно, Хвост – это его имя, или прозвище.

— И что мы получим за него?

— Спокойное плавание до самого Красного города, — теперь уже ответил я.

— Звучит грозно, — усмехнулся человек, сидящий на ящике. — И я даже знаю, кто ты такой, и почему говоришь о спокойном рейсе до Бадкубе. Но что, если мне этого мало, а, Хвост?

Интересно, неужели я был насколько широко известен среди уголовного элемента Хаджитархана, что меня тут едва ли не каждая крыса в лицо узнает.

— Повтори, что ты сказал мне насчёт Ловца воров, — попросил меня Хвост.

Весь форс окончательно слетел с него. Он, скорее всего, хотел выручить что-то с моряков, плывущих в Бадкубе, но понял, что вполне возможно ошибся на этот счёт.

— Я сказал, что он такой же человек, как и все, и что с ним можно договориться.

— Многие пробовали, — заметил человек, сидящий на ящике. — Да только ни у кого не получилось. Последнего, насколько я помню, он прогнал по улицам плетьми, а после отрезал обе руки по локоть и вырвал язык. А ведь человек был всего-навсего посредником от деловых людей. Ничего дурного не сделал.

— Но ведь и страж ещё с ним не разговаривал, — заметил я.

— В общем, вы тут договаривайтесь, — как-то сразу заспешил Хвост, — а я пойду, пожалуй. Свою часть работы я сделал, верно? Теперь дело уже за вами. Как вы там договоритесь, меня не трогает.

По его многословности я понял, что-то тут нечисто. Видимо, к похожим выводам пришёл и человек, сидящий на ящике. Он кивнул своим морякам. Один из них шагнул было к двери, собираясь не дать Хвосту покинуть сарай. Однако Хвост оказался проворней. Он прошмыгнул мимо здоровенного моряка и буквально ввинтился в полуоткрытый дверной проём. Моряк шагнул было вслед за ним, чтобы изловить уже на улице, но не тут-то было.

Металлическая дверь сарая распахнулась настежь. Хвост влетел обратно, врезавшись в верзилу-моряка. Оба не удержались на ногах, покатились по полу. А в сарай уже врывались стражи с револьверами наизготовку. Не прошло и четверти минуты, как всех нас взяли на прицел. А следом в сарай медленной походкой вошёл Ловец воров. Как всегда каждый шаг его сопровождался цоканьем трости с серебряной рукояткой.

Я неплохо знал этого человека. Он даже предлагал мне перейти в угрозыск, которым руководил. Однако я предпочёл отказаться. Было в нём что-то отталкивающее. Вроде бы самый обычный гражданин – среднего роста, со старомодными, завитыми усами и бородкой, отпускающий сильно поредевшие на макушке волосы подлиннее. Это могло бы показаться даже смешным, если бы речь не шла о Ловце воров. Кожанке он предпочитал длинное пальто с меховым воротником и ещё более старомодной, чем его завитые усы, пелериной. Он сильно хромал, припадая на правую ногу, и опирался на трость. Однако, когда нужно, бегал ничуть не медленней здоровых товарищей. Хотя хромота его явно была непритворной. К примеру, за столом он всегда сидел, вытянув правую ногу вперёд.

— Так-так-так, — проговорил Ловец воров, — и кто у нас тут? Хвост? И куда это привёл нас Хвост, а?

Человек, сидящий на ящике, даже не пошевелился. Понятно было, что ни он, ни его моряки не успеют достать припрятанное оружие. Стражей тут десятеро, не считая самого Ловца воров, и все люди в сарае под прицелом их револьверов. Одно неверное движение – и ты покойник. Уж что-то, а стрелять мои товарищи – или уже бывшие товарищи – умеют отлично.

Тут взгляд Ловца воров наткнулся на меня. Он замер, словно позабыв об остальных. Ледяные глаза его шарили по моему лицу. Начальник Хаджитарханского угрозыска явно не понимал, как ему реагировать на меня.

— Мог бы и предупредить, что работаешь тут, — сказал он, наконец. — Я этих ребят, конечно, по твоей старой наводке разрабатывал, но не знал, что ты продолжаешь делать то же. Или может, я вовремя пришёл?

Я сделал несколько аккуратных шагов, подойдя вплотную к нему. Заговорил быстро и тихо, чтобы меня мог услышать только сам Ловец воров.

— Я не могу пока всего объяснить. Я и сам мало что знаю. Но скажу сразу, работаю не над этой мелочью. Мне надо в Бадкубе – там, возможно, сейчас что-то затевается. Для этого меня вызвали в столицу. С этим заданием отправили обратно. У меня есть документы – железные бумаги, подписанные самим товарищем Гамаюном. Но он же велел мне не особенно ими размахивать, поэтому и приходится прибегать к помощи этих вот.

Я неопределённо мотнул головой за спину. Туда, где сидел на ящике предводитель контрабандистов.

— В Бадкубе сейчас такая каша заваривается, — отвечал мне Ловец воров, — что лучше оттуда подальше держаться. В тамошнем Национальном конвенте мутят воду котсуолдцы. Активизировались мусаватисты и дашнаки. Все говорят о том, что будет большая резня. И это при том, что на город из-за Талыша наступают бейлики, а в обход Сихай-моря – несколько князей Великой степи. Народная власть там неизвестно на чём держится. И стражи, говорят, не справляются давно с ситуацией. Да и осталось тех стражей – по пальцам пересчитать можно. Бадкубе наводнён оружием – оно там даже не у каждого второго, а у каждого первого. Подростки щеголяют с револьверами и кинжалами. И эти вот, кстати, тоже оружие туда везут. И патроны.

— Значит, они там попадут в руки стражей, а не бандитов. Мне нужно попасть в Красный город, Ловец воров. Очень нужно.

— Попадёшь, раз так уж нужно, — неприятно осклабился тот. — Я телеграфирую в Бадкубе о вас, пускай вас там берут. Им, и правда, оружие с патронами больше пригодятся. Опять же выяснят, кому именно их везли. Славная операция выйдет.

Я отступил на шаг от него. Протянул руку. Ловец воров кивнул мне. Стянул с правой ладони кожаную перчатку и крепко пожал мою руку. Однако я не спешил отпускать его.

— И ещё одно, — решился я. — К тебе могут прийти люди из стражи или даже представители народной власти. Не знаю даже кто. И они станут называть меня предателем и врагом народа. Не верь им. Гниды какие-то окопались на самом верху. Но я делаю всё, чтобы вывести их на чистую воду. Им это не нравится, вот они и отправляют своих людей за мной.

— Передави всех гнид, товарищ Ратимир, — ответил на это Ловец воров. — А сам не сможешь, зови меня. Я тебе всегда в этом деле помогу. Очень уж люблю всякую контру давить.

— Я запомню, — кивнул я. — Надо будет – позову.

Я отпустил его пальцы. Ловец воров надел перчатку обратно. Махнул своим людям.

— Уходим отсюда. Здесь уже работает наш товарищ.

Он первым направился к выходу. Трость его мерно цокала по бетонному полу. Напоследок он обернулся и, неприятно усмехнувшись, сказал:

— А ты, Хвост, поосторожней теперь. За здоровьем следи.

Я был уверен, что незадачливый чинуша, сдавший меня Ловцу воров, ещё до захода Солнца отправится в последнее плавание под одним из пирсов.

К Ловцу воров действительно пришли, застав в тот редкий час, когда он сидел в кабинете, занимаясь бюрократической канителью. Её он ненавидел, наверное, пуще даже уголовников, с которыми боролся. Однако бюрократия – это порядок. Ловец воров отлично понимал этот факт, и потому смирялся с неимоверным количеством бумажек, которые накапливались у него.

Он, конечно, предпочитал проводить время вне кабинета, работая «в поле» с остальными сотрудниками угрозыска. Ведь дел у них было невпроворот. Уголовный элемент в Хаджитархане цвёл буйным цветом ещё с царских времён, и с этим наследством приходилось как-то управляться. А тут ещё в город нагрянули мешочники, многие из которых уклонялись от уплаты продналога. Мелочь вроде бы, но и на них надо выделять время и людей. А где их, спрашивается, брать?

И всё же, Ловец воров ждал этого визита. Все те дни, что прошли после происшествия в ржавом сарае, он ждал, когда же к нему придут те люди, о ком говорил Ратимир. Вот они и пришли.

Точнее пришёл лишь один человек. В форме командира отряда ЧОН. Лицо перепахано шрамом. Назвался Духовладом. И тут же поведал, что ищет предателя и врага народа, бывшего стража Пролетарской революции Ратимира. Даже фамилию его назвал – Телешев, хотя тот от неё, конечно, отказался, как и от своего дворянства.

— И если вам, товарищ, известно о его местонахождении, я прошу вас немедленно его сообщить, — закончил Духовлад.

— Вы думаете, товарищ Духовлад, что враг народа Ратимир, который нам уже не товарищ, явится сюда?

Ловец воров поднялся на ноги с трудом. Проклятая нога снова давала о себе знать – боль взрывалась в колене, отдаваясь в бедро. Он опёрся на трость. Сделал пару тяжёлых шагов.

— Народное государство велико. Вряд ли Ратимир станет бежать именно сюда. В тот город, где его знает каждая крыса. Он и сам не заметил, как прославился здесь. Я звал его в угрозыск. И не считаю нужным этого скрывать. Быть может, он и показал себя врагом народа, но сотрудником был хорошим.

— Не стоит быть таким недальновидным, — заметил Духовлад. — Ратимир очень опасен, и может заметать следы за собой. Он пользуется мандатом, подписанным начальником стражей Пролетарской революции, но все его полномочия аннулированы. Когда перестанут помогать бумаги, он начнёт убивать. Уж можете мне поверить. Ратимир, как раненный волк, рвёт всех, кто попадётся ему на пути.

Ловец воров рассмеялся. Он глядел на вытянувшееся лицо Духовлада, и смех начал душить его ещё сильнее. Он опёрся левой рукой о стол. Затем приложил её к груди. Закашлялся, потому что больше смеяться сил уже не было.

— И в чём причина этого вашего смеха? — поинтересовался у него Духовлад.

— Вот уж кого-кого, а волков я не боюсь нисколько. Ногу мне как раз один и разорвал. Один гад, большой человек среди уголовного элемента, держал на цепи волков у себя. Я тогда ещё простым стражником был – при царском режиме. Ворвались мы к той сволочи, он на нас волков и спустил. Так один вцепился мне в ногу, зубищами колено разгрыз в момент. Я его шашкой пластал тогда, помню, до тех пор, пока сознания не лишился. С тех пор вот хромаю. А волков не боюсь.

— Вот только Ратимир совсем из других волков будет, — заметил Духовлад.

— Тех волков я тоже не боюсь, — заверил его Ловец воров.

Глава 2

До Бадкубе мы добрались без приключений. Сихай-море, конечно, слегка штормило, но крепкое судёнышко контрабандистов легко выдерживало удары волн. Оно вообще было непритязательным, хоть и довольно ржавым. Озадачиваться покраской кораблика, чтобы он так сильно не ржавел, никто из экипажа не собирался.

Вежливость на борту безымянного судёнышка тоже было не в чести. Хотя меня и знали по имени и в лицо, свои имена, пускай даже вымышленные, никто мне называть не спешил. Но и я не стремился знакомиться с экипажем. Ведь знал, что в Бадкубе стараниями Ловца воров они тут же попадут за решётку. И мне на это было абсолютно наплевать. Главное, это попасть в Красный город, а уж что станется с теми, кто меня туда отвёз, какая, в сущности, разница.

Прибыли мы на такой же закрытый причал, как и тот, с которого отправились в короткое плавание к Бадкубе. И едва контрабандисты кинули сходни, как по ним тут же спустились местные стражи. Всех повязали в считанные секунды. Матросы и их капитан даже не успели ножей достать.

Все дружно поднялись наверх – в бетонный сарай. Там нас ждали двое стражей рангом повыше. Старший из них кивнул в мою сторону. Меня сразу отпустили. И даже револьвер вернули.

— Товарищ Ратимир, — приветствовал меня старший страж. Он протянул мне руку – и я крепко пожал её. — Осмол, начальник стражей Пролетарской революции в Бадкубе.

— Рад познакомиться.

— Мы тут задержимся ненадолго. Надо бы узнать, кому именно предназначалось оружие, которое везли эти ребята. А потом, скорее всего, поедем по указанному адресу. Вы составите нам компанию? Если честно, людей не хватает просто жуть как.

— Всюду людей страже не хватает, — ответил я. — Но, конечно, в помощи я не откажу. Вы же введите меня в курс местных дел.

— Ребята, — кивнул своим людям Осмол. — Займитесь морячками. А мы с товарищем Ратимиром вас в авто подождём. Идёмте, — это уже мне.

Мы вышли из бетонного сарая. Рядом с ним стоял автомобиль с открытым верхом. За рулём скучал водитель в чёрной кепке с башенной короной стражи. Рядом с его сидением стоял длинный дробовик весьма внушительного вида. Такими вооружались бойцы воздушной пехоты, и простые матросы с небесных кораблей на случай эфемерного абордажа. Следом за авто приткнулся грузовик с закрытым тентом кузовом, скорее всего, в нём приехали остальные стражи.

— Не люблю я смотреть, как мои ребята задержанных обрабатывают, — объяснил мне Осмол. — Может, и чистоплюйство, но такой уж я человек. Неприятно мне это. Даже на избитых смотреть не могу. На трупы – пожалуйста, насмотрелся их ещё в окопах прошлой войны. А вот с разбитых морд воротит меня.

Мы уселись на заднем сидении автомобиля. Водитель его вроде бы дремал, надвинув на глаза кепку. Однако левая рука его лежала на рулевом колесе. Правая же лежала рядом с прикладом дробовика.

— Так что насчёт ситуации в городе? — спросил я. — Ловец воров меня немного просветил, но хотел бы получить информацию из первых рук.

— Плохо всё, — ответил мне напрямик Осмол. — Народная власть едва держится. У нас тут целых двадцать пять уполномоченных, кто из местных народников, кто из столицы приехал. Но даже их не хватает. В Национальном конвенте окопались мусаватисты и дашнаки. Котсуолд постоянно мутит воду. Союзники привели сюда флот и высадили экспедиционный корпус. Теперь их воздушные пехотинцы и солдаты шастают по городу. Девок хватают на улицах и тащат на кладбище. Его теперь иначе, как Котсуолдским парком не зовут. А девкам куда после этого – только в петлю. Семье они порченные уже не нужны. Вот и снимаем за ночь по пять-шесть с деревьев. На город бейлики с Талыша прут. На берегу Сихай-моря наша конница рубится с княжескими нукерами и цириками. Но котсуолдцы не спешат посылать свой корпус туда. Их интересует только наша нефть. Танкеры присосались едва ли не прямо к скважинам. Нефть качают, можно сказать, сразу им в трюмы. И платить за неё Котсуолд не собирается. Мы ведь союзники в войне против общего врага. Грабят нас, проще говоря, да ещё и воду мутят в городе. Такие вот дела, если вкратце.

Я только головой качал. Неужели всё настолько худо складывается тут для Народного государства. Ведь сумели же остановить Блицкриг в Прияворье и Полесье. Сейчас там, если судить по сводкам, идут затяжные бои, но линия фронта почти не движется. Зато здесь, на юге, мы терпим поражение за поражением. Остановили бейликов и князя Махсоджана под Дештом и Угренчем. Зато враг теперь приближается к Бадкубе и Хаджитархану. А без нефти из Бадкубе нам будет ой как тяжело. Да ещё и союзники грабят натуральным образом.

Неужели обо всём этом не знают в столице?! Таким вопросом я задавался уже не в первый раз. Народная власть трещит на юге по всем швам, а никто наверху даже внимания на это не обращает. Все силы и средства брошены на войну с одним только Блицкригом, будто у нас других врагов, кроме него нет.

— У нас тут вчера стычка вроде была на базаре. Дашнаки и мусаватисты снова чего-то не поделили. Четыре человека убиты. Сегодня вот их хоронят. На кладбище собрались боевики от обеих партий. Возможно, оружие предназначалось для кого-то из них. Очень уж вовремя его привезли в город. Сейчас на кладбище не стреляют, наверное, только потому, что следом за гробами идут все чоновцы Бадкубе, способные держать оружие. И один из уполномоченных, товарищ Симран, он сам из бадкубинцев, уважаемый тут человек. Если кто и сможет остановить резню, так это он. Вот только я в этом сильно сомневаюсь. Я почти уверен, бойня на кладбище начнётся с минуты на минуту, если уже не началась.

— Не надо так трагически преувеличивать, товарищ Осмол, — неожиданно произнёс наш водитель. Он не менял позы. Всё так же вроде бы дремал, надвинув кепку с башенной короной на глаза. — Выстрелы с кладбища будут хорошо слышны здесь. Дашнаки ведь предпочитают имперские пистолеты, а те бухают не тише гаубиц. Раз мы ничего не слышим, значит, на кладбище пока заваруха не началась.

— Это товарищ Солнцеслав, — пояснил мне Осмол, кивая на водителя. — Он тоже из уполномоченных, но в конвенте сидеть не любит.

— Я начинал с пропаганды на улицах Бадкубе, — не меняя позы, заявил Солнцеслав, — и мне тут куда уютнее, чем в душном зале конвента.

Стражи, наконец, выволокли из бетонного сарая контрабандистов. Поработали с ними, сразу видно, на славу. Лица моряков превратились в сплошной кровоподтёк. Да и на рваных тельняшках темнели весьма характерные пятна. Один из стражей ловко заскочил на подножку автомобиля. Склонившись к Осмолу, быстро произнёс пару коротких фраз. А после этого отправился догонять товарищей, тащивших контрабандистов к грузовику.

— И куда поедем? — тут же поинтересовался Солнцеслав.

— К Ахри, — сказал ему Осмол. — Именно ему предназначалось это оружие.

— Значит, Ахри снова взялся за старое, — Солнцеслав поправил кепку. Принялся заводить авто. — Вот же лживый сукин сын. Я ведь обещал не трогать его за старое, если он перестанет оружием торговать. Патронами ещё ладно, надо же ему на что-то жить. Но оружием он обещал мне – ни-ни.

— С чего это ты так хорошо относишься к этому Ахри, а, товарищ Солнцеслав?

— Я у него оружие покупал ещё при царском режиме, — честно ответил тот, — и он меня ни разу не выдал. Да и давал его в кредит под эксы. Знал, что я его никогда не обману.

— А он тебя, выходит, провёл. Воспользовался этим твоим хорошим к нему отношением.

— Бывает что и я обманываюсь в людях, — развёл руками Солнцеслав. А после крепко взялся за рулевое колесо и дёрнул рычаг коробки передач.

Автомобиль наш подпрыгнул так, будто хотел улететь. Затем затрясся, будто припадочный. У меня от неожиданности даже зубы защёлкали. Я едва себе язык не прикусил. Но тут Солнцеслав надавил на педаль газа и авто медленно покатил по улицам. Трястись он стал при этом намного меньше. Двигатель грохотал так, что разговаривать было совершенно невозможно.

Путь наш вёл прочь из порта. Мы не особенно быстро катили по его кривым улочкам, распугивая людей и собак. Сразу понятно, что автомобиль в этой части Бадкубе – очень большая редкость. Его провожали взглядами, а мальчишки долго бежали следом, крича что-то непонятное.

Остановились мы у капитального трёхэтажного дома. Весь первый этаж его занимала лавка, явно знававшая лучшие дни. Когда-то стеклянные витрины сейчас были забиты фанерой, правда, красиво расписанной. На потемневших листах её красовались мужчины с роскошными усами и белозубыми улыбками. Над головами их висели нарисованные колбасы и сосиски, а в руках они держали кувшины с вином. Внутри царило заметное запустение. Ещё чувствовался запах прежних продуктов, что обильно устилали длинные полки и были подвешены к потолку на крюках. Однако полки уже были почти пусты, а голые крючья зловеще свисали сверху.

Хозяином лавки был пожилой человек с грустным лицом. На нём была написана покорность судьбе. Он ничуть не удивился нашему появлению, как будто заранее знал, ни оружия, ни патронов ему уже не видать.

— Ахри, — покачал головой Солнцеслав, — Ахри, неужели я так ошибся в тебе, старик? — на приветствия он времени тратить не стал. — Ты ведь обещал мне, что перестанешь торговать оружием. Только патроны, клялся ты мне. Оружия ты больше в руки не возьмёшь.

— Ты поверишь мне, Солнцеслав, — ответил ему старик, — если я скажу, что оружие было только для меня. Ну, и ещё немного родственникам. Мне везли всего три винтовки и пять пистолетов. Стал бы я рисковать и рушить твоё доверие из-за такого малого куша? Загрузи я эти ящики патронами – получил бы втрое больше.

— Там действительно было так мало оружия? — удивился Солнцеслав, обернувшись к Осмолу.

— Именно столько, сколько говорит Ахри, — кивнул тот.

— Но ты всё равно нарушил слово, которое дал мне, Ахри. Ты обещал не возить в Бадкубе оружия и торговать только патронами. Почему ты ничего не сказал мне про эти винтовки и пистолеты?

— Ты забрал бы их, — ответил торговец. — А мои родственники очень просили хоть немного оружия. Скоро придут бейлики и нукеры князей Великой степи. Они будут грабить, убивать, насиловать. Мы должны хоть как-то защитить себя. Я не могу отказать родственникам, ты же понимаешь меня, Солнцеслав.

— На фронте каждая винтовка на вес золота, патронов не хватает, а в Бадкубе каждый первый при пистолете, палят без разбора. И на фронт никто не спешит. Всем бы только тут стрелять друг в друга из ненависти, а не в бейликов и не в княжеских нукеров с цириками.

— Я всего лишь торговец, — пожал плечами Ахри. — Я знаю, что нарушил клятву и ты можешь забрать мою жизнь, Солнцеслав. Но быть может, ты не сделаешь этого, если я тебе кое-что расскажу.

— И что же ты расскажешь?

— Например, я могу рассказать, кого именно хоронят сегодня.

— Почему же это так важно, Ахри?

— Ты очень удивишься, Солнцеслав, когда услышишь их имена.

Товарищ Симран едва ли не впервые за свою жизнь не знал, что ему говорить. Да и что делать понимал ничуть не лучше. Он шагал рядом с арбой, запряжённой ослом, на которой лежал закрытый гроб. Рядом катили по каменистой кладбищенской земле ещё три таких арбы с гробами. Но их отделяли друг от друга вооружённые люди. Дашнаки и мусаватисты обрядились по такому случаю в национальные костюмы. Хотя они с каждым днём набирали популярность всё сильнее. Теперь уже каждый второй дашнак ходил в платке, повязанном особым образом, распашных жилетках на меху и бурках. А мусаватисты обрядились в длиннополые суконные кафтаны, правда, лидеры их предпочитали континентальные костюмы. Ведь большая часть их была выходцами из прежней нефтяной элиты, и они стремились дистанцироваться от простонародья.

Вот только лидеров сейчас на кладбище не было. Они предпочитали не появляться там, где могла начаться серьёзная стрельба. Слишком дорожили своими жизнями. Они предпочитали проводить время в душном зале, где заседал Национальный конвент Бадкубе. Ну или в особняке, который занимал котсуолдский консул, прибывший вместе с эскадрой союзников.

На кладбище же не в национальных костюмах были только сам Симран да ещё бойцы отряда ЧОН, плотным кольцом окружившие гробы.

— Возьмите револьвер, — как можно тише, так что его услышал только Симран, произнёс командир чоновцев Беловолк. Он протянул ему оружие из-под полы своего длинного кожаного плаща.

— Не надо, — отверг его предложение Симран. — Я не умею пользоваться им. И если начнётся стрельба, то лягу в землю рядом с теми, кого сейчас собираются с такой помпой похоронить.

Беловолк только плечами пожал. Он слишком привык к оружию, ещё с Первой войны, а потому без него чувствовал себя почти голым. И откровенно не понимал интеллигентов, вроде того же Симрана, которые отказывались учиться обращаться с револьвером и винтовкой. Ведь в нынешнее тяжёлое для Народного государства время каждый должен быть готов встать на его защиту. Но Симран всякий раз отвечал, что сможет защитить Родину другим способом. Вот только Беловолк не мог в толк взять, каким же именно.

— Хватит! — неожиданно раздался голос с сильным местным акцентом. — Стойте! Почему в одной земле должны лежать дашнаки и мусаватисты?!

— А кто это говорит? — заозирался Симран. — Выйди, если ты честный человек, и тебе есть что сказать. Не прячься от людских глаз. Пускай все видят тебя, каков ты есть.

И вот что удивительно, говорил уполномоченный вроде и не очень громко, но услышали его все. Хотя вокруг гробов собрались десятки галдящих людей. Но все как-то разом примолкли, стоило только заговорить Симрану.

— А что мне прятаться? — крикнул его оппонент. Он поднялся во весь рост и вышел из-за надгробия, за которым укрывался. В руке он держал угловатый пистолет имперского производства. Такие особенно любили дашнаки. — Вот он я – глядите, сколько хотите!

— Это ты, Мгер, — кивнул Симран. — Ты ведь дрался когда-то за свободу своего народа против царских стражников. А теперь сидишь за надгробием и целишься в меня из своего пистолета.

— Ты верно сказал, Симран. Я дрался за свободу, а что получил? Конвенты и комитеты. Это – не свобода, Симран. Это новая кабала для моего народа.

— Ты всегда был анархистом, Мгер, — покачал головой Симран. — Но так ли нужно для достижения свободы, чтобы на этом кладбище, где пролилось столько слёз, теперь лилась бы кровь? Чтобы пули дырявили надгробия наших предков?

Толпа вокруг зароптала сильнее. Многие бурчали нечто одобрительное.

— А ты скажи это ещё и мусаватистам, что сидят на той стороне.

Мгер махнул рукой с пистолетом, указывая через дорогу на надгробия противоположной стороны кладбища.

Бадкубе – город, разделённый не только по имущественному, но и по религиозному принципу. Ярче всего это проявлялось именно здесь. Большое кладбище Бадкубе разделялось на две почти равных части Солёной дорогой, по которой покойников везли до перекрёстка. С правой стороны хоронили представителей одной господствующей здесь религии, которой придерживались мусаватисты. С левой же – другой, той, которую исповедовали дашнаки. Вот и сейчас они укрывались за надгробиями, придерживаясь того же принципа.

— Они слышали меня не хуже твоего.

— Так пусть хоть один покажется, — насмешливо выпалил Мгер. — Они сидят там, нацелили на нас пистолеты и ружья! Стреляйте в меня, сволочи! — заорал он с жутким надрывом, распахнув бурку и жилетку одним движением.

— Прекрати провокации, — попытался оборвать его Симран, но было поздно.

На другой стороне кладбища у кого-то не выдержали нервы. Он выстрелил в Мгера. Раз, потом другой, и третий. Но пули лишь выбили белую крошку из надгробия не слишком близко к нему. Мгер отреагировал молниеносно. Он вскинул руку с пистолетом и разрядил в сторону стрелявшего почти весь магазин.

Эти выстрелы послужили сигналом. С обеих сторон кладбища засевшие там люди принялись палить друг по другу. Били густо, расстреливая патроны пачками. Люди, следовавшие за арбами с гробами, бросились к своим сторонам кладбища, часто стреляя через плечо.

И вот уже на кладбище начался самый настоящий бой. Палили без передышки винтовки и пистолеты. Рявкали, кашляли, плевались друг в друга свинцом. Орали запряжённые в арбы ослы. Пули разбивали надгробия, взбивали фонтанчики грязи. Первые тела начали вываливаться из укрытий. Отползали подальше раненые.

А посреди всего этого светопреставления оказались чоновцы и товарищ Симран. Если бы Беловолк вовремя не схватил его на пиджак, силой затолкав почти под арбу, где тот был хоть как-то защищён от пуль, лежать бы уполномоченному хладным трупом. Так же как кое-кому из чоновцев. Не все из них успели укрыться за арбами. Да и попали они под перекрёстный огонь. Шальные пули разили их без разбора, а укрытия чоновцам не нашлось.

Пуля пробила левую руку Беловолка, по рукаву кожаной куртки полилась кровь. Но он словно не обращал на это внимания. Он должен защищать товарища Симрана, любой ценой. Сейчас хоть весь отряд Беловолка может погибнуть, но товарищ Симран должен остаться в живых.

Когда в жуткую какофонию выстрелов и визга пуль влился грохот автомобильного двигателя, этого поначалу никто и не заметил. Однако водитель бесстрашно гнал его по Солёной дороге с противоположной стороны. Двигатель ревел на предельных оборотах, а иногда чихал так громко, что заглушал стрельбу.

Беловолк высунулся, чтобы проверить, кто же это мог приехать на кладбище, превратившееся в одночасье в поле боя. Авто он узнал сразу. Пускай на нём и не было эмблемы стражи Пролетарской революции, однако командир отряда ЧОН знал его как облупленного. Знал он и водителя этого авто. Тот лихо остановился у первой арбы с гробом, разбрызгав шинами грязь Солёной дороги. Брызги попали на лицо и одежду Беловолка, но командир чоновцев не обратил на это внимания. Сейчас все мысли его занимал только автомобиль.

Из него выскочил высокий человек в кожанке и фуражке. Он обеими руками сжимал устрашающего вида дробовик. Грянул первый выстрел, заглушивший все остальные на кладбище. Как будто из гаубицы выпалили. За ним почти сразу второй.

— Прекратите пальбу! — закричал товарищ Солнцеслав. — Прекратите немедленно! — И он в третий раз выстрелил в воздух из своего известного всему Бадкубе дробовика.

Когда-то его боялись царские стражники, и даже кавалеристы из летучих отрядов, охотившихся за революционерами. Одного выстрела этого страшного оружия, заряженного сечкой – кусками рубленого металла – хватало, чтобы отправил человека на тот свет. И уходил он туда в страшных муках. Те же, кому посчастливилось пережить встречу с Солнцеславом и его дробовиком оставались калеками на всю оставшуюся жизнь.

Не боясь шальных пуль, Солнцеслав вышел на середину Солёной дороги и крикнул, обращаясь сразу к обеим сторонам:

— Эй, а кто знает тех, кого хоронят?! Кто видел их в лицо?! Кто знает их имена?!

— Я знаю, что в двух гробах лежат дашнаки! — крикнул, в этот раз не высовываясь из укрытия, Мгер.

— А как их звали?!

Мгер ничего не ответил.

— А как звали мусаватистов?! — продолжал спрашивать Солнцеслав, обращаясь теперь к другой стороне. — Хоть одно имя назовите!

Но и оттуда никто голоса не подал.

— А я скажу вам, почему никто не знал этих людей!

Солнцеслав повернулся к ближайшей арбе и без зазрения совести пнул её ногой. С обеих сторон кладбища раздался дружный вздох возмущения. Но он тут же сменился удивлёнными криками. Потому что из гроба на Солёную дорогу посыпались камни. В гробу не было никакого тела.

Один за другим Солнцеслав перевернул все четыре гроба. Во всех обнаружились только камни. Они с гулким стуком падали в грязь солёной дороги.

Тогда уполномоченный наклонился, взял пригоршню камней и поднял над головой.

— Вот за что вы дрались сейчас! — крикнул он. — Вам подсунули камни вместо покойников, а вы и рады стрелять друг в друга!

Из-под арбы выбрался Симран. Помог встать на ноги Беловолку. Тот сильно побледнел от потери крови. Держался на ногах он с трудом.

— Расходитесь по домам, — произнёс своим отлично поставленным голосом Симран. Ему не было нужно кричать, чтобы его услышали все. — Вас обманом заставили лить кровь. А подумайте, кому это на руку.

Он обернулся к Солнцеславу.

— Помоги мне усадить в авто товарища Беловолка, — сказал он. — Видишь, он едва на ногах держится.

Командир отряда ЧОН попытался было возражать, но он слишком сильно ослабел для этого. Его усадили на заднее сидение автомобиля рядом с незнакомым человеком в кожаной куртке. Симран же пристроился на переднем рядом со снова севшим за руль Солнцеславом. Осмол же остался командовать чоновцами.

Автомобиль несколько раз оглушительно чихнул двигателем, но всё-таки завёлся. Солнцеслав дёрнул ручку коробки передач – и они покатили по Солёной дороге мимо перевёрнутых гробов. Мимо трупов ослов, сражённых шальными пулями. Те лежали в грязи, уставившись в небо налитыми ужасом глазами. Мимо возвращающихся по домам людей. Тех самых, кто всего несколько минут назад азартно палил друг в друга, укрываясь среди старинных не раз продырявленных пулями надгробий большого кладбища Бадкубе.

Глава 3

Рядом со мной усадили товарища Беловолка. Как выяснилось немного позже, он был командиром бадкубинского отряда ЧОН. Едва ли не последних верных Народному государству войск в городе. Я прямо на ходу наскоро перемотал ему раненную руку бинтами из запасов, хранившихся в автомобиле стражей. Бинтовал поверх кожаной куртки, лишь бы кровь остановить. Беловолк её потерял много. Он то и дело уплывал куда-то, так и норовил навалиться на меня всем весом. Из него как будто разом весь воздух выпустили.

— Сейчас завезём его в больницу, — бросил через плечо Солнцеслав. — Придётся круг по городу дать. Как Беловолк? Выдержит дорогу, если я ещё немного наддам скорости?

— Выдюжу, — буркнул сам Беловолк, опередив меня. Он как раз пришёл в себя. — Ты лучше за этим корытом следи, как оно бы не развалилось, если скорости наддать.

— Авто у нас крепкое, хоть и неказистое на вид, — усмехнулся Солнцеслав, и вдавил педаль газа в пол.

Мне показалось, что автомобиль наш сейчас даже не развалится, а просто разлетится на части. Только гайки да болты поскачут по бадкубинской грязи. Но не тут-то было. Автомобиль дребезжал, чихал двигателем, плевался дымом из выхлопной трупы, подскакивал на каждой кочке так, что мы чуть ли не вылетали из него, но разваливаться не спешил. Солнцеслав рулил твёрдой рукой, когда надо сбавляя газ, и выкручивая немилосердно рулевое колесо на поворотах.

Он остановил авто у приёмного покоя местной больницы. Там мы сдали раненного Беловолка на руки выбежавшим фельдшерам. Они давно обратили внимание на несущийся в направлении больницы автомобиль и здраво рассудили, что так спешить можно только к ним. Не на пожар же в самом деле.

Беловолка из открытого салона автомобиля пришлось буквально выносить. Он ещё был в сознании, но оно ускользало, и очень сильно ослабел от потери крови. Его прямо при шашке и кобуре с револьвером погрузили на носилки и унесли внутрь больницы.

После этого Солнцеслав уже намного медленней покатил по улицам. Тогда же я, наконец, познакомился с нашим третьим попутчиком товарищем Симраном. Он был чрезвычайным уполномоченным Талыша.

— А это тот самый Ратимир, о котором нам телеграфировал Ловец воров из Хаджитархана, — представил меня Солнцеслав. — Без него нам бы не удалось остановить бойню на кладбище.

— Значит, я обязан вам жизнью, товарищ Ратимир, — обернулся ко мне Симран и протянул руку.

— Да бросьте, — пожал я протянутую руку. — Ничего особенного я не сделал.

— Если бы не вы, Ловец воров задержал бы оружие ещё в Хаджитархане, — пустился в рассуждения Солнцеслав, — а тогда оно не попало бы к нам, и мы не прижали бы Ахри. Он бы в свою очередь, не выдал секрета с фальшивыми покойниками, и мы не смогли бы остановить бойню. Значит, раз именно с вас всё началось, вы и всему виной, так сказать.

— Ловко завернул, Солнцеслав, — усмехнулся Симран. Он, похоже, быстро оправился от событий на кладбище. — А откуда этому твоему Ахри стало известно, что в гробах нет покойников?

— Ахри знает в Бадкубе всё и про всех. А котсуолдский консул Тенмар нанимал вчера ночью, сразу после стрельбы на рынке, людей, которые возили к кладбищу камни. Ну и а дальше осталось только сложить два и два.

— Ты очень сильно рисковал, Солнцеслав. Особенно, когда пнул гроб ногой. Тебя вполне могли расстрелять с обеих сторон.

— Выбора у меня не было. Я и так ошарашил всех выстрелами из дробовика, надо было поддерживать эффект.

Во второй раз мы остановились у небольшого дома старинной постройки. Правда лепной фасад его несколько портили следы от пуль и фанера в проёмах выбитых окон.

— Давайте сядем у меня, товарищи, — предложил Симран. — До твоей квартиры ехать далековато.

— А бензин или хотя бы спирт у тебя найдётся? — спросил Солнцеслав. — Бак у конька почти пустой. Я всё сжёг, когда мчался на кладбище.

— Найдётся и того и другого, — улыбнулся Симран. — Ты ведь у меня регулярно заправляешься, и всё равно, каждый раз спрашиваешь.

— Я много где заправляюсь.

Солнцеслав остановил авто, и мы вышли из него. Направились к дому.

Симрану принадлежала небольшая квартирка на втором этаже. Довольно скромно для человека в его должности. Уюта в квартире совершенно не чувствовалось. Сразу становилось ясно, здесь живёт мужчина без семьи, и бывает он тут достаточно редко. Даже ночует не всякий раз.

— У меня с утра маковой росинки во рту не было, — заявил Симран. — Беловолк посоветовал не есть перед походом на кладбище. На случай ранения в живот.

— Правильно сделал, между прочим, — сказал Солнцеслав. — Я много раз видел, как умирают люди от таких вот ран. Страшно и долго. А кое-кому приходилось пускать пулю в лоб, чтобы не мучился. Я тоже не откажусь. Сам ещё завтракать не садился.

— А вы, Ратимир, не стесняйтесь, — кивнул мне Симран. — Я сейчас что-нибудь на стол соображу и мы поговорим. Обсудим служившуюся в Бадкубе ситуацию.

В еде я не нуждался после Катанги, однако отказываться, конечно, не стал.

Не прошло и пяти минут, как Симран выставил на стол несколько тарелок с едой – консервами и макаронами. А ещё вместительный кувшин с каким-то напитком.

— Это местный чай, — объяснил он. — Ну, или то, что здесь принято называть чаем. Слабоалкогольный, но, думаю, нам не повредит небольшая разрядка после кладбища.

Возражать ни я, ни Солнцеслав не стали.

Разговор не начинался, пока уполномоченные утоляли первый голод. Я же в это время старательно ковырялся вилкой в еде. Отправлять её в рот не хотелось категорически. Слишком уж хорошо я помнил неприятные ощущения, которые последуют за этим. Однако что-то съесть пришлось. И местным чаем запить хорошенько. Без этого кусок вообще отказывался лезть в горло.

— Ну так вот, — отложив вилку, первым заговорил Симран. — Ситуация в Бадкубе сейчас просто плачевная. Я это говорю без какого-либо фальшивого кокетства. Я отдаю отчёт, что слова мои сейчас звучат крайне жалко, потому что говорю их я – чрезвычайный уполномоченный Талыша. Я должен отвечать за ситуацию на Талыше в целом, но не могу справиться с ней даже здесь, в Бадкубе. Мы отрезаны от Народного государства. Единственная ниточка, что связывает нас – это Хаджитархан. С остальными городами связи у нас нет. Телеграфные линии оборваны летучими отрядами князей Великой степи или бейликами. Их наступление ещё как-то сдерживает со своими войсками товарищ Греж, но как долго он сможет делать это неизвестно даже ему самому.

— Каждый раз, — дополнил его рассказ мрачной фразой Солнцеслав, — присылает донесения, что только чудо поможет ему удержаться, и что стоит бейликам навалиться, как следует, и от него останутся рожки да ножки.

— И каждый раз он сам творит чудо, потому что Талышский фронт ещё держится.

— Но я так понимаю, — осторожно предположил я, — что бейлики и князья Великой степи далеко не единственная проблема в Бадкубе.

— Они угроза внешняя, — ответил Симран, — прямая и явная. Но есть в Бадкубе и враг внутренний.

— Котсуолдцы, будь они неладны, союзники чёртовы, — казалось, Солнцеславу очень хочется прямо тут же сплюнуть на пол. — Окопались в Бадкубе с первых же дней, как вступили в войну, и мутят воду. Так было во время Революции. И сейчас действуют по накатанной.

— Используют разногласия между местными, — объяснил куда спокойнее Симран. — Здесь, на Талыше, национальный вопрос всегда стоит очень остро. Держать в руках мусаватистов и дашнаков с каждым днём становится всё сложнее. А часто под маской убеждения действуют самые обычные гочи – так здесь принято называть разбойников. Взять того же Мгера, что так разливался на кладбище. Он ведь депутат Национального конвента от партии анархистов, а по сути – самый обыкновенный бандит.

— Мгер идейный анархист, — внезапно заступился за него Солнцеслав. — Мы с ним не один пуд соли вместе съели ещё при царском режиме. Грабили и разбойничали, отрицать не стану. Но он никогда не брал денег и ценностей себе. Всё пускал на теракты.

— Дело не только в нём одном. Кроме Мгера в конвенте заседает слишком много болтунов. Мусаватисты – все, как один, народные директора нефтяных предприятий, а на самом деле бывшие их хозяева или их дети. Голосуют за продажу нефти Котсуолду в кредит. Понятное дело, рассчитывают эвакуироваться на их кораблях, если бейлики войдут в город. А что денег за эту нефть Народное государство не увидит никогда, их не интересует. Лишь бы свои жизни спасти.

— Шкуры продажные, — прокомментировал Солнцеслав.

— А как долго планируют оставаться тут котсуолдцы? — спросил я.

В общих чертах ситуация в Бадкубе была мне понятна. И я видел в ней возможность покинуть пределы Урда, но это можно было сделать двумя способами, один из которых мне решительно не подходил. Первый – это на борту котсуолдского небесного корабля. А второй – невольником в Великую степь. Ходили слухи, что князья её снова возродили работорговлю у себя, и даже продают людей в Жёлтую империю, отгороженную от степи Великой стеной. Да и в Порте рабство хоть и было запрещено законом, однако на него многим крупным землевладельцам и просто богатым людям было наплевать.

— Скорее всего, до тех пор, пока Греж не перестанет творить чудеса на фронте, — ответил мне Симран. — Как только бейлики начнут подходить к Бадкубе, котсуолдцы поднимут в небо свои танкеры и улетят. Только их и видели. Оставят нас на растерзание бейликам.

— Значит, надежды на то, что бейликов остановят, нет?

Симран и Солнцеслав одновременно покачали головами. Лица у обоих были, что называется, мрачнее тучи.

Народный Бадкубе доживал свои последние дни.

Духовлад был сильно раздражён задержкой. Выяснилось, что из-за военного положения, попасть в осаждённый врагом Бадкубе нет никакой возможности. Туда на свой страх и риск отправлялись только отчаянные сорвиголовы, но почти всех их ловили ещё в Хаджитархане. Остальных же – уже в Красном городе. Никто не проходил мимо цепких рук стражи Пролетарской революции. И потому, весьма закономерно, что нелегальное сообщение между городами сошло на нет. А транспортные корабли не ходили в Бадкубе ни по Сихай-морю, ни по небу над ним, слишком велика была опасность быть сбитым.

У бейликов не было нормального воздушного флота – в основном рухлядь, проданная накануне войны Блицкригом. Зато аэропланов имелось огромное количество. Не безразгонников, конечно, а устаревших моделей имперского и блицкриговского производства. Их осталось у союзников Порты очень много, и они с удовольствием продали их ей. Летунов из бейликов готовили в том же Блицкриге, в особой авиашколе. И теперь они поднимали в воздух свои аэропланы и барражировали над Сихай-морем, сбивая всё, что летит над ним. На ровной, как стол, поверхности Великой степи, в считанные часы можно было сделать аэродром. И такие аэродромы располагались всё ближе и ближе к Хаджитархану.

Первое время бейлики опасались приближаться к Бадкубе. Ведь там их ждали куда более современные истребители котсуолдцев, базирующиеся на кораблях островитян, висящих над Красным городом. Однако те с каждым днём контролировали всё меньшую территорию, явно готовясь к эвакуации. Армия Народного государства ещё как-то держала фронт, но потери её были слишком велики. Враг же наступал не на отдельных его участках, а равномерно давил по всей линии, грозя даже не прорвать её, но просто разметать по Талышским предгорьям. И вот уже летуны Порты контролировали почти всё воздушное пространство над Сихай-морем. Противопоставить им Народному государству здесь было почти нечего. Все воздушные армии его сражались с Блицкригом на западном фронте – в Прияворье и Полесье. Здесь располагались вспомогательные части, на вооружении у которых стояла такая же рухлядь, как и у бейликов. Вот только аэропланов было намного меньше.

Именно из-за этих проблем Духовлад и застрял в Хаджитархане. А ведь почти нагнал тут Ратимира. Отстал всего на несколько дней – он был в этом уверен. Но теперь разрыв между ним и целью снова увеличивался. Духовладу оставалось только утешать себя мыслью, что никуда из осаждённого бейликами Красного города, Ратимир уже не денется. Он сам загнал себя в мышеловку, и Духовладу остаётся только захлопнуть крышку.

Но для этого надо пересечь проклятое Сихай-море, а он этого сделать не мог!

На него вышли на третий день пребывания в Хаджитархане. На квартиру, где жил Духовлад, заявился неприметный человек, знающий несколько основных знаков. Они служили им для того, чтобы распознавать таких же, как они. Посвящённые рангом повыше знали уже и другие жесты, а этот явно годился только на роль проводника, не больше.

— Приветствую вас, — склонился он в подобострастном поклоне. Разогнувшись же, изобразил весьма неуклюже жест вежливого приветствия. — Я весьма рад тому…

— Хватит, — грубо оборвал его Духовлад. Ему стоило известных усилий сдерживать смех, настолько нелепо выглядел сейчас пришедший к нему со всеми его потугами что-то изобразить. — Говори, с чем пришёл. Только быстро, ты выводишь меня из терпения.

Все эти реплики производили неизгладимое впечатление на служителей культа Герметикум, особенно столь мелких, как этот. Он задрожал всем телом. По лицу его заструился пот, хотя в комнате Духовлада было не слишком жарко. В тепле он теперь не нуждался, да и не особенно любил его.

— Небесный генерал Хардагар сообщает, что его эскадра движется к Бадкубе, — затараторил посланец. — Он связался с нами, и велел сообщить, что может помочь вам добраться до этого города.

Духовлад не подал виду, однако это известие разочаровало его. Появление эскадры собирателей под предводительством Хардагара путало ему все карты. В неразберихе, которая начнётся после атаки, найти Ратимира будет невозможно. А в то, что его цель просто погибнет во время налёта, Духовлад не верил. И не поверит, если только своими глазами не увидит тело Ратимира, и не отправит его в огонь.

— Где он готов подобрать меня? — спросил Духовлад.

— Я провожу вас, — снова подобострастно поклонился служитель культа. — Это за городом, в степи. Там вполне может приземлиться челнок с флагмана генерала Хардагара.

— Валяй, веди, — махнул ему рукой Духовлад.

Служитель был удивлён столь странным обращением со стороны Духовлада, однако постарался не подать виду. Получилось у него не слишком убедительно.

В полуквартале от дома, где квартировал Духовлад, их ждал небольшой автомобиль. По высокой посадке и сильным рессорам бывший командир отряда ЧОН понял, что тот предназначался для путешествия за город. За рулём его сидел водитель просто образцового вида. В кожаном плаще, перчатках с крагами до локтя, фуражке и при очках, сейчас поднятых на лоб. Он откинулся на сидение в расслабленной позе. Однако тут же подобрался, стоило только подойти Духовладу в сопровождении служителя.

Они уселись на заднее сидение, и служитель махнул шофёру – кати, мол. Тот дёрнул рычагом, пробуждая двигатель автомобиля, и почти сразу машина покатила по пыльным улицам Хаджитархана. Ехали долго. Миновали набережную Итиля. Затем почти опустевшие кварталы городских окраин. Вот уже остался позади Хаджитархан. Долго ехали по хорошо укатанному шоссе, но после свернули на какой-то просёлок, где и пригодились усиленные рессоры и высокая посадка кузова. И всё равно трясло водителя и пассажиров немилосердно. А уж когда просёлок закончился, и пошло полное бездорожье, поездка превратилась в настоящее испытание.

За всё время пути Духовлад не снизошёл до общения со служителем. Он был погружён в свои мысли, а тот попросту не смел заговорить первым. Слишком боялся таинственного человека, к которому его отправили с поручением герметисты высшего, по меркам захолустного Хаджитархана, конечно, ранга. А уж от перспективы возможной встречи с небесным генералом Хардагаром, который был, безусловно, одним из Владык Нижних миров, или, по крайней мере, могучим демоном, служителя пробирал такой ужас, что его начинало мутить. В животе поместился ледяной ком, подпрыгивающий на каждой кочке.

Где остановиться, стало понятно издалека. Челнок с небесного дредноута был хорошо виден среди ровной как стол степи. Ничего подобного в своей жизни служитель культа Герметикум не видел никогда, хотя и повидал за свою жизнь, полную скитаний, довольно много воздушных кораблей самого разного тоннажа. Но этот был воистину чем-то особенным. Наверное, лишь у обитателей Нижних миров может быть подобная техника. Челнок был каким-то странно угловатым – ни одного гладкого обвода. Да ещё и шипы из бортов торчат.

С правого борта откинули рампа, около которой дежуряли два солдата в незнакомой служителю форме. Лица их были жёлтыми, как у уроженцев Великой степи. В руках оба держали длинные винтовки с примкнутыми штыками. Стоило только автомобилю подъехать поближе, как оба вскинули оружие. Один выкрикнул короткую гортанную фразу, достаточно громко, чтобы его услышали внутри челнока.

Почти сразу по рампе спустился командир. Он носил ту же форму, только дополненную накидкой и с фуражкой на голове вместо кепи, как у солдат. Вооружён он был револьвером в кобуре и саблей. Он обратился к Духовладу на том же гортанном языке, на котором говорил его солдат. Духовлад его отлично понял, и тут же ответил на том же языке.

Служитель был поражён. Он не понимал теперь, кого именно вёз, и кто те люди, что прилетели сюда на челноке. Неужели это демоны Нижних миров, лишь на время принявшие человеческий облик. Или же герметисты высоких рангов посвящения, обученные языку Нижних миров. Ни одна из этих теорий не выдерживала малейшей критики. Да и что толку гадать – всё равно, такой мелкой сошке, какой был служитель, не стоит и на полшага приближаться к пониманию иных тайн. Для него это может оказаться фатально.

— Ну, бывай, — хлопнул его по плечу Духовлад. — Спасибо, что подбросил до челнока.

Ошарашенный во второй раз простецкой манерой общения служитель даже не знал, что бы ему сказать.

* * *

Командующий Талышским фронтом Греж вернулся в Бадкубе вечером того же дня, что я приплыл в город. Он въехал в город уже в сумерках. Сопровождали его лишь два верных человека. Все трое ехали на спотыкающихся конях, да и в сёдлах держались лишь чудом. Форма Народной армии на всех троих была порвана и покрыта тёмными пятнами – даже не поймёшь сразу, от пота или крови. Греж сгибался под тяжестью бурки, наброшенной на плечи. Его сильно лихорадило от полученных ран. Ехавший слева всадник то и дело подставлял ему плечо, чтобы тот не свалился с седла.

— Мы в Бадкубе, товарищ командующий, — произнёс сопровождающий, в очередной раз подставив плечо.

— Какой я командующий, — с непередаваемой горечью в голосе бросил Греж. — Не зови меня теперь так. Откомандовался я, — он перевёл дыхание. — Где дом товарищи Симрана, помнишь? — сопровождающий неуверенно кивнул. — Вот туда и поедем. Он из всех уполномоченных тут самый толковый. Пускай теперь гадает, что делать, раз бейлики фронт прорвали.

Копыта застучали по улицам Бадкубе. Никто не обращал внимания на троих всадников. А те, кто кидал на них взгляд, тут же спешили отвести его прочь. В вечернем полумраке формы кавалерийских частей Народной армии не разглядеть, а вот оружие – вполне. И потому всадников принимали за гочи, возвращающихся с не слишком удачного дела. А на них лучше не глядеть вовсе. Злые разбойники могли за лишний взгляд и нагайкой угостить, и шашкой рубану, а то и пулю пустить. В нынешние беззаконные времена всего можно от лихих людей ожидать.

Остановились всадники у дома, где квартировал товарищ Симран. Один остался при лошадях – в Бадкубе их бросать без присмотра верх глупости, уведут, не успеешь оглянуться. Лошади тут в большой цене, а конокрадством промышляет едва ли не каждый первый.

Товарищ Греж в седле ещё как-то держался, а вот на ногах стоял совсем скверно. Он навалился на плечо сопровождавшего его младшего командир Народной армии. Так вместе они кое-как поднялись на второй этаж. В дверь квартиры товарища Симрана стучать пришлось уже младшему командиру. Сил Грежа хватало только на то, чтобы опираться левой рукой на стену.

Открыл им сам Симран. За спиной его маячили сразу несколько человек. Кое-кого, как, например, товарища Солнцеслава, знал и младший командир. Но по большей части лица были незнакомые.

— Фронт прорван, — вместо приветствия заявил Греж. — Бейлики наступают на город.

— Нам это уже известно, — ответил Симран.

Он помог младшему командиру проводить Грежа до кресла в гостиной, в которое тут буквально рухнул. Сидеть в нём, одетым в бурку было жутко неудобно, но сейчас Грежу было на собственное неудобство наплевать.

— Откуда стало известно о моём поражении? — спросил он.

— О, — протянул Симран, невесело усмехнувшись, — это известие было обставлено самым наилучшим образом.

Симран считал, что вечернее заседание Национального конвента вряд ли будет таким уж бурным. Конечно, кое-кого события на кладбище могли побудить к яростным речам против народной власти, однако тут Симрану было чем ответить. Продуманно и аргументированно. Он ещё по дороге на заседание обдумывал речь, в которой разгромит все доводы, что только смогут привести его оппоненты, будь они хоть мусаватисты, хоть дашнаки.

Однако никто не касался утреннего происшествия на кладбище. Слишком уж скользким был этот вопрос для всех после разоблачения, устроенного Солнцеславом. Речь по большей части вели о состоянии дел на Талышском фронте. И первым взял слово, как ни странно, Невер – бывший царский генерал Невер Олешев, отменно воевавший когда-то с бейликами в Первую войну. Наверное, потому и наняли его военным консультантом котсуолдцы. Хотя, ясное дело, не только из-за этого.

— Я понимаю дело таким образом, — степенно произнёс он, — что фронт будет прорван войсками Иштуган-бея со дня на день. В связи с этим встаёт вопрос о нефти. Она не должна достаться врагу. Следует немедленно начать подготовку всех промыслов к уничтожению.

— Конечно, после того, как от них отлипнут котсуолдские танкеры, — выкрикнул с места неугомонный Ивиц – уполномоченный по нефтяному хозяйству.

Он был практически отстранён от управления отраслью, за которую нёс ответственность. И злился из-за этого со всем жаром, присущим молодости.

— Безусловно, — не поддавшись на провокацию, кивнул лысой головой Невер. — Котсуолд – наш союзник в войне против общего врага.

— Что-то войск нашего союзника не видно на Талышском фронте, — заметил Симран, каждый раз выдвигавший данный тезис, как только речь заходила о союзническом долге перед Котсуолдом. — Вы, как военный консультант наших союзников, должны располагать точными сведениями о численном составе их экспедиционного корпуса, высадившегося для обороны Бадкубе. Можете назвать нам эти цифры?

— В общих чертах, — уклончиво ответил на скользкий вопрос Невер. — Четыре полка, сформированных по штату военного времени. Один из них горский. Оставшиеся три – колониальные.

— Так почему же их нет на Талышском фронте в столь ответственный момент? — продолжал задавать неудобные вопросы Симран. — Вы столько твердите о союзническом долге, но он выходит каким-то однобоким. Исполняем его только мы, фактически даря Котсуолду бадкубинскую нефть, а взамен мы получаем только слова.

— Я передавал все претензии командованию корпуса, — пожал плечами Невер. — Но, прошу помнить, что не я распоряжаюсь войсками Котсуолда. Всё, что я уполномочен, это давать советы.

— Так дайте совет котсуолдцам перейти от слов к делу! — снова выкрикнул с места Ивиц.

За этим последовали ещё несколько выкриков, и Симрану пришлось призвать к порядку. Однако стоило только депутатам Национального конвента успокоиться, как прочные дубовые двери зала распахнулись. Все уставились на вошедшего – им был человек в форме командира Народной армии порванной во многих местах. Голова его под фуражкой была перемотана окровавленным бинтом.

— Иштуган-бей прорвал фронт! — выпалил он. — Народная армия товарища Грежа разгромлена под Геокчаем! Бейлики идут маршем на Бадкубе.

Депутаты заговорили все разом. Многие повскакали со своих мест. Поднялся невообразимый гвалт и неразбериха. Сколько ни колотил Симран деревянным молотком по столу, восстановить порядок уже не удалось.

Но что самое странное, во всём этом хаосе растворились котсуолдский военный консультант Невер и раненный младший командир Народной армии, который принёс страшную весть о прорыве фронта.

Поднявшись на борт флагманского дредноута небесного адмирала Хардагара, Духовлад был сильно удивлён. Можно сказать, просто ошарашен. Он и не думал, что в мире есть люди с таким цветом кожи, как те, кто окружал его сейчас. Сам Хардагар, на борту корабля, конечно, носивший другое, не имеющее никакого отношение к герметизму имя, расположился в кресле с высокой спинкой, весьма сильно напоминающее трон. Оно стояло в дальней, лучше всего защищённой во время боя, части боевой рубки его корабля. Окружали Хардагара люди в оливково-зелёной форме с жёлтым цветом лиц и узкими глазами. Да и сам небесный генерал ничуть не выделялся на их фоне. Разве что вместо сабли носил длинный фамильный меч в ножнах, сейчас небрежно прислонённый к ручке тронного кресла.

Появлению на борту флагмана человека, одетого в потёртую кожанку при сабле и револьвере никто не удивился. Отлично была вышколена команда у Хардагара. Правда, в голову Духовладу закралось одно подозрение относительно истинной сущности её членов, но он отбросил это соображение как несущественное.

— Приветствую, — первым обратился он к небесному генералу. — Как мне к тебе обращаться теперь?

Духовлад намеренно говорил на урдском, а не том гортанном языке, на котором общалась команда Хардагара, хотя и им владел в совершенстве. Первые реплики их разговора не предназначались для чужих ушей.

— Достаточно обращения генерал, — ответил тот, тоже на урдском. — Имена жителей Жёлтой империи зубодробительны даже для меня. В них зашифрована уйма всего – от половины родословной до социального статуса его владельца. Тем более что они ещё и меняются со временем. И давай сразу условимся говорить на урдском. Мне этот язык не слишком по душе, но уж лучше гортанного клекотания уроженцев Жёлтой империи.

— Можно и на урдском, — пожал плечами Духовлад. — Здесь будем говорить? Или в каюту свою пригласишь?

— Времени мало, — покачал породистой головой, с лицом, украшенным короткой, черной, как смоль бородкой, Хардагар. — Налёт на Бадкубе начнётся меньше чем через два часа. Я должен быть в рубке – принимать доклады от остальных кораблей эскадры.

— А есть ли возможность отложить рейд? — сразу взял быка за рога Духовлад.

Он понимал, что время его сильно ограничено, и если он хочет переубедить Хардагара, то делать это нужно прямо сейчас. Но тот лишь снова покачал головой.

— Увы, нет. Никак не могу уважить твою просьбу. Мы должны во что бы то ни стало опередить бейликов. Те прорвали фронт и теперь спешат к Бадкубе. И, конечно, нельзя дать Котсуолду вывезти на своих танкерах нефть. Задача максимум для моей эскадры – поджог как можно большего количества месторождений на полях за городом.

— Но герметист, которого ты отправил ко мне, говорил о собирателях?

— Официальная легенда, — усмехнулся, не разжимая губ, Хардагар. — Мы набираем рабов для наших собственных нужд. Летим под видом кораблей Жёлтой империи. Команда почти вся оттуда – ты ведь знаешь, что там у нас множество своих баз. Кое-где вот даже дредноуты строят. Жёлтая империя велика – далеко не за всей ею их богдыхан и его чиновники уследить могут. Там мы крепко корни пустили. Летаем и на Чёрный континент за рабами для шахт и заводов. Теперь вот наша цель Бадкубе.

— А какова же главная задача рейда? Ведь не за рабами же летите – в Бадкубе ими не особенно разживёшься.

— Дестабилизация ситуации на Континенте – вот наша наипервейшая задача. Культ Герметикум как никогда силён в Блицкриге. Да что там, это государство создано нашими протеже. И теперь они почти проглотили Нейстрию, подмяли под себя союзников. Котсуолдцы бегут к морю – их транспортные корабли уже висят тучами над Дёйкирхом. Туда перебрасывают через Канал сразу три эскадры тяжёлых крейсеров и два суперлинкора. Те самые «Колосс» и «Отмщение», что первыми открыли огонь по крейсерам Блицкрига. Забавно, верно?

— История любит играть в такие игры, уж тебе ли не знать. Значит, мы делаем всё, чтобы Блицкриг победил в этой войне? Но зачем для этого громить Бадкубе? Порта, в конце концов, союзник Блицкрига, пусть бы ей достались нефтяные месторождения. А эскадру Котсуолда можно перехватить и в другом месте.

— В Порте наши позиции слабее всего, даже в Народном государстве после недавних чисток удалось спасти куда больше, нежели там, когда к власти пришли военные. В Порте ведь с этим проще – когда к власти приходит новая группировка, старую просто вырезают. Так сталось и с мистиками из Культа, окружавшими правителя. Теперь его окружают исключительно молодые военные из хороших аристократических семей, чьи родители – беи, паши и хедивы – делают внутреннюю и внешнюю политику в стране.

— Но при чём тут бадкубинская нефть?

— Сейчас Порта младший союзник Блицкрига. Она нуждается в нём – в его технике, вооружении, офицерах, которые готовили бы её солдат к современной войне. Даже сейчас половиной бейликских полков командуют наёмные офицеры из Блицкрига, что обходится казне Порты в кругленькую сумму. Но получи Порта нефть, да ещё и столь обильные месторождения, как в Бадкубе, она станет уже полноправным союзником. И сможет диктовать свои условия Блицкригу. Сам понимаешь, нам этого не надо. А с другой стороны, нет уверенности, что бейлики надолго удержат город. Уже сейчас командарм Будиволна формирует армию для войны с ними, а уж Красный волк знает толк в войне против бейликов и князей Великой степи. Да те и вовсе разбегутся со своими ополчениями, как только узнают о том, что Будиволна возвращается в Великую степь. Без бадкубинской нефти Народное государство считай, что обречено. Как только котсуолдцы сбегут через Дёйнкирх, а Нейстрия окончательно падёт, Блицкриг ударит по Урду в Прияворье и Полесье всей своей силой.

— Урд крепче, чем кажется, можешь мне поверить. Урдцы могут преподнести немало неприятных сюрпризов.

— Ты у нас главный эксперт по Народному государству, — признал Хардагар, однако тут же лукаво усмехнулся, — но кое-что забыл учесть.

— И что же?

— Марионеточное царское правительство, что сидит в столице Блицкрига. Все эти великие князья и думные бояре – старая аристократия Урда, успевшая сбежать после Революции. Они себе уже и царя выбрали – из не особенно дальних родственников покойного правителя. Тот живёт при дворе генерал-кайзера и готовится к восшествию на престол.

— Значит, в столице Блицкрига готовят контрреволюцию? И это после того, как мы столько труда положили на то, чтобы свергнуть царя и отправить его на тот свет. Уж не заигрались ли мы с Урдом, а?

— Сам же знаешь, что ситуация там после революции быстро вышла из-под контроля. Культ был вынужден уйти в подполье. Те, кто делал революцию и были верны нам – погибли почти все. Власть сменилась и ушла из наших рук.

— Да, — кивнул Духовлад, — и после этого мы вместе с Котсуолдом игрались с Адмиралом и его директорией в Баджее, покуда их не уничтожили одним лихим кавалерийским наскоком. Затем потеряли и Адмирала в столице островного королевства. А после и вовсе был взорван комплекс на Катанге, власть над которым удалось восстановить не так давно. И то при помощи этого полоумного маркиза Боргеульфа. Хотя и тогда всё прошло не совсем гладко. Действуй урдцы более решительно и перебей людей маркиза, нам бы ни за что не удалось вернуть комплекс в свои руки. И он продолжал бы исправно поставлять Народной армии лучших в мире солдат, созданных при помощи крупиц наших технологий, которыми смогли овладеть местные учёные.

— Насколько я понимаю, он продолжает делать это и теперь.

— Да, — снова кивнул Духовлад, — но только их мозги промыты соответствующим образом. Когда придёт время, они переметнутся на сторону врага. Будь то Блицкриг или кто угодно ещё. Скоро их наберётся уже полноценная дивизия, и настоящим командиром для них будет только Боргеульф.

— Ну вот видишь, — развёл руками Хардагар, — всё укладывается в рамки плана. Как только придёт время, у нас будет дивизия, если не больше, верных людей среди врага. Тем более что это будут их лучшие солдаты. Хотя этот Боргеульф вызывает определённые сомнения. Насколько он надёжен?

— Настолько – насколько может быть надёжен фанатик. Он безоговорочно верит во всё, что написано в Корпусе Герметикум и возглавляет Культ в Блицкриге. Сам напросился на задание в Катанге. Он не выслуживается, он – разгадывает тайны и ищет могущество. Пока мы даём ему и то, и другое – он наш с потрохами. Как раз Боргеульф меня волнует меньше всего. Урдцы – вот моя главная головная боль.

Это было бы, наверное, смешно слышать от человека в форме командира отряда ЧОН Народного государства Урд. И Хардагар нашёл в этом определённую иронию, но даже усмехаться не стал. Человек, стоящий перед ним, был намного могущественней небесного генерала. На самом деле, одного его слова было бы достаточно для того, чтобы отменить налёт на Бадкубе и направить эскадру собирателей куда угодно – пускай даже и на Дёйнкирх. В последний и безнадёжный бой с тяжёлыми крейсерами и суперлинкорами Котсуолда. Хардагар вынужден был бы выполнить этот приказ.

Однако стоящий перед ним человек почему-то не спешил пользоваться своей почти неограниченной властью. И это очень сильно удивляло и смущало небесного генерала.

— Они ещё преподнесут нам не один неприятный сюрприз, — закончил мысль Духовлад, — уж можешь мне поверить, Хардагар. Урдцы способны на куда большее, чем мы рассчитываем.

От этих слов, сказанных спокойным тоном, как ничего не значащий пустяк, небесному генералу Хардагару стало неуютно в его удобном кресле с высокой спинкой.

Глава 4

Фельдмаршал Реборг Онгемунд ненавидел бейликов. Он никогда прежде не скрывал этого, да и теперь, когда войска Порты воевали вместе с его группой армий, считал вежливость по отношению к Иштуган-бею излишней. Онгемунду было наплевать на все дипломатические экивоки и игру, что плели в посольствах и на званых ужинах. Фельдмаршал и рейхсграф придерживался того мнения, что историю во все времена творили военные, только военные и никто, кроме военных. Те самые «каменные бошки», как их презрительно именовали завсегдатаи званых ужинов в посольствах и дворцах.

Он презирал и других союзников Блицкрига на востоке – кичливых и наглых князей Великой степи. Однако те предпочитали выпендриваться друг перед другом собственными подвигами, пускай и выдумывая половину и легко приписывая себе то, что совершили воины из числа их вассалов. Им было плевать на древность рода и корни, уходящие в седую старину. Всё дело в том, что многие князья были детьми разбойников, которые оказались удачливее своих конкурентов и заполучили во владение город или пару деревенек да несколько десятков крестьян. У них не было никакой родословной и славных предков, которыми можно было гордиться.

А вот бейлики – те совсем другие. Считают, что раз их государству исполнилось несколько тысяч лет, и оно когда-то наводило страх на весь Континент и на равных соперничало с самой Дилеанской империей, то Блицкриг – самая молодая страна в мире – для неё так, мелочь, не стоящая внимания. Тот же факт, что армия Порты уже никуда не годится по нынешним временам и вооружена она по большей части списанным вооружением как раз блицкриговского производства, а то ещё и имперского, и солдат её тренируют почти исключительно блицкриговские офицеры, да и командуют ими – тоже практически только выходцы из Блицкрига, значения для кичливых бейликов не имеет никакого. Они предпочитают держаться за прошлое, как и империя, которую сейчас громят на всех фронтах. Прошлое же – пускай и могущественное, никоим образом не может повлиять на нынешнее состояние дел. А оно было таким, что без Блицкрига армия Порты представляет собой сброд, который будут колотить на всех фронтах, как это было в прошлую войну. Слишком быстро забыли бейлики уроки Саракамыша, озера Ван и Эрезерума. Да и под Геокчаем, если уж говорить начистоту без солдат Онгемунда бейликам ни за что бы не справиться с Народной армией.

Однако несмотря ни на что командующим армией, идущей на Бадкубе, был Иштуган-бей. Хотя Онгемунд признавал его, как довольно талантливого полководца, но предпочёл бы иметь его в качестве подчинённого, а никак не командира. С ним приходилось постоянно советоваться, точнее излагать ему свои предложения именно в виде советов. Никакой другой формы Иштуган-бей не признавал.

Онгемунд от своих осведомителей был отлично информирован о том, что офицеры штаба Иштуган-бея давно избрали блицкриговца объектом насмешек. Шутки про него стали дежурными в большом шатре, разбиваемом под штаб на каждой длительной стоянке. Примерно так же были популярны шутки про тупость степняков. Поначалу Онгемунд ещё скрипел зубами, когда ему доносили о них, но вскоре начал относиться к этому скорее философски. Несколько месяцев, проведённых на этой войне, заставили его на многое взглянуть по-новому. Ведь только дурак считает, что учиться в его возрасте уже поздно. Умный человек учится всегда – даже смерть собственную должен сделать уроком, хотя бы и последним.

Вот и теперь, когда армия Иштуган-бея стремительным маршем шла на Бадкубе, фельдмаршал Реборг Онгемунд решил, что пора дать командующему пару дельных советов. Тем более что после начала реальных боевых действий тот стал прислушиваться к ним всё чаще и чаще.

Походный шатёр штаба армии мало напоминал таковой – по крайней мере, в понимании Онгемунда. Он больше походил на роскошное жилище князя Махсоджана, сгоревшее после прорыва народников под Дештом. Те же ковры на полу. Громоздкая мебель. Столы и стулья обязательно с резными ножками. Массивный сундук с картами. Онгемунд отлично знал, что у сундука этого двойное дно – и там хранится изрядно поредевшая, но всё ещё многочисленная коллекция спиртных напитков, принадлежащая Иштуган-бею. Периодически он угощал ими наиболее приближённых офицеров штаба. Собственно, один из тех, кого обошли с этим делом, и выложил эту информацию наушнику Онгемунда.

Офицеры в защитного цвета мундирах, при накидках и обязательных барашковых шапках с серебряными кокардами. Если не советы блицкриговских офицеров, так опыт двух войн заставил их сменить привычную синюю форму, оставив её лишь для парадов, и отказаться от красных фесок. Слишком уж удобными мишенями были бейликские солдаты и особенно офицеры. Хотя далеко не все отказались от фесок – пожилой Иштуган-бей продолжал носить её, даже находясь в опасной близости к фронту. Хотя вообще он был осторожным человеком, и редко подбирался к полю боя ближе, чем на пару километров. Ведь именно с этой дистанции удобнее всего управлять современным сражением. Феску же на барашковую шапку не сменил, наверное, из чистого консерватизма.

Онгемунд был рад тому, что княжич Данхар – посланник степняков, сейчас отсутствует. То, что хотел донести до Иштуган-бея и его штаба фельдмаршал, никак не предназначалось для ушей молодого и ретивого княжича.

— Вы вовремя, фельдмаршал, — усмехнулся Оздемир-эфенди, адъютант Иштуган-бея. Он старался во всём подражать командующему. Даже феску носил вместо барашковой шапки, правда, в бою предпочитал накрывать её защитного цвета чехлом, чтобы она не делала его слишком лёгкой мишенью. — Штаб как раз принимает решение относительно скорейшего марша на Бадкубе. Мы должны быть в городе раньше степняков.

Иштуган-бей только важно кивнул, подтверждая слова адъютанта. Сам он слов бросать на ветер не любил, отдавая в этом инициативу говорливому Оздемиру или другим офицерам штаба. Сам же только озвучивал принятое им решение. И за это Онгемунд уважал командующего.

Фельдмаршал без приглашения уселся в пустое кресло. Он уже успел достаточно хорошо изучить обычаи бейликов. Равный никогда не спрашивает, и не ждёт предложения, а уж высший – тем более. Оставшись стоять, он бы подчеркнул своё подчинённое положение при штабе армии.

— Я бы не советовал Иштуган-бею кидать своих и моих людей в бой, — произнёс Онгемунд. — Для этого у нас есть степняки. Народники разбиты, но не разгромлены. Их командир – толковый человек. Он вывел из огня сколько смог и привёл их в город. Сейчас они готовы к бою и укрепляют все подступы к городу. Кроме того, котсуолдская эскадра всё ещё висит над Бадкубе. Мы понесём большие потери от их орудий и пулемётов. Да и экспедиционный корпус тоже в городе. Пока Котсуолд не выкачает всю нефть, какую сможет, он из Бадкубе не уйдёт.

— Как только наша армия подойдёт к городу, — хвастливо заявил Оздемир, — котсуолдская эскадра немедленно снимется с якоря. Они слишком хорошо помнят уроки, полученные в Геллеспонте.

— Мои шпионы в городе, — Онгемунд намерено сказал слово «мои», подчеркнув ещё раз тот факт, что у Порты шпионов в Бадкубе не было, — доложили, что военным консультантом Котсуолда является генерал Невер Олешев. Его уроки, полученные при Эрзеруме, на озере Ван и под Саракамышем вы, верно, тоже не забыли.

Оздемир мгновенно надулся, как мышь на крупу, и до ответа фельдмаршалу не снизошёл. Он выглядел таким оскорблённым, что того и гляди вызов бросит. Но, конечно же, ничего подобного предпринять и не подумал. Без разрешающего кивка Иштуган-бея он и на горшок, наверное, не ходит. Уж это-то Онгемунд знал отлично.

— Значит, вы советуете мне придержать армию? — уже сам спросил у фельдмаршала Иштуган-бей. — Но до каких пор?

— Пускай степняки ворвутся в Бадкубе, — предложил Онгемунд. — Пусть они гибнут под котсуолдскими пулемётами и пушками. Пусть они штурмуют баррикады на окраинах города и дерутся на его улицах с дашнаками и народниками. Пусть устроят резню вместо вас. И вот тогда-то в Бадкубе придём мы. Цивилизованная армия, которая уймёт распоясавшихся степняков и не даст им сжечь город.

— Откуда у вас, Онгемунд-бей, сведения, что котсуолдцы не уйдут сразу же, как только моя армия появится на горизонте? Они уже проявили себя весьма осторожными союзниками в войне на Континенте.

Играть словами и интонациями Иштуган-бей умел не хуже матёрого дипломата, завсегдатая званых обедов в посольствах и консульствах. Он подчеркнул, что армией командует именно он, но с другой стороны, намекнул на успехи Блицкрига в войне на Континенте.

— Им нужна бадкубинская нефть. Вся, какую они смогут увезти в трюмах своих танкеров. Лишившись Бадкубе, Котсуолд утратит очень большую часть своего могущества в воздухе. Нефть ему придётся покупать за океаном, а это увеличит её стоимость в десятки раз, и получать он её будет очень не быстро. Через океан танкеры будут лететь не одну неделю. Да к тому же, им придётся избегать наших охотников. К каждому конвою по суперлинкору не приставишь. А значит, Котсуолд будет качать доступную нефть в Бадкубе до конца, пока не зальёт все танкера под завязку. И если для этого надо потратить несколько сотен снарядов и пожертвовать жизнями нескольких сотен солдат, то Котсуолд пойдёт на этих жертвы, не раздумывая ни минуты.

Иштуган-бей помолчал несколько минут. В штабном шатре повисла тишина. Были отчётливо слышны звуки лагеря. Шагали часовые. Позвякивали котелки с едой и кофе – чая бейлики не признавали, предпочитая заваривать жуткую бурду и называть её кофе. Едва слышно жужжал электрогенератор, от которого питалось освещение в штабном шатре.

— Оздемир-эфенди, — произнёс, наконец, Иштуган-бей, — мои люди устали после боёв с народниками. Не надо больше гнать их скорым маршем на Бадкубе. Солдаты фельдмаршала Онгемунда устали не меньше. Мы отдохнём на этих позициях несколько дней. Пускай ретивые князья Великой степи показывают свою удаль друг пере другом. Мудрый человек всегда готов ждать, когда это нужно, и столько, сколько нужно.

Фельдмаршал Реборг Онгемунд поднялся со стула. Ему нечего было больше делать в штабном шатре. Он уже вложил свою мысль в голову Иштуган-бея.

Решение оборонять Бадкубе, что называется, всем миром никто оспаривать не стал. Не было ни одного возражения. Симран даже удивился этому, когда увидел, что весь Национальный конвент проголосовал за эту резолюцию. Поддержал её и генерал Невер, выступавший от имени котсуолдского командования.

— Он не преминул вставить шпильку насчёт моего неверия в союзнический долг Котсуолда, — усмехнулся, рассказывая нам с Грежем последние новости, Симран. — Мол, вы не верили, так вот вам доказательство. Котсуолд никуда не уходит, и его солдаты будут драться против бейликов и степняков, и уже сегодня готовы приступить к строительству оборонительных рубежей на границе города. Эскадра же станет прикрывать нас с неба, не жалея снарядов.

— Туго тогда Иштуган-бею придётся, — заметил на это Греж. — Жаль только, при Геокчае нам такой помощи союзники не оказали.

— Котсуолдцы задержатся здесь ровно до тех пор, пока не зальют нефтью под завязку, — озвучил я очевидную вещь. — Значит, нам надо сделать так, чтобы этот момент наступил как можно позже.

— Ну, этим у нас есть кому заняться, — снова усмехнулся Симран. — Товарищ Ивиц пришёл ровно к тому же выводу, что и вы, Ратимир. Он уже заявил мне, что гарантирует падение добычи нефти на четверть в течение ближайших трёх дней. А надо будет, так диверсии устраивать станем, — так он мне заявил. И Солнцеслав его в этом поддержал.

— Решили вспомнить лихую молодость, — буркнул Беловолк. Бывший командир чоновцев сейчас не мог выполнять свои обязанности, а потому передал дела заместителю, сам же буквально переселился к Симрану. Он теперь стал кем-то вроде его личного охранника. — Славно они при царском режиме покуролесили тут.

— Теперь им придётся действовать осторожней – своё ведь имущество ломать нельзя. И идею взорвать один из котсуолдских танкеров я им зарубил на корню.

Симран решил, что эта тема себя исчерпала, и продолжил пересказывать новости.

— Прямо на заседании был собран штаб обороны Бадкубе, и тебе там надо быть, Греж. Понимаю, что раны, но без тебя – единственного настоящего военного, что стоял бы тут за народную власть – нам там будет очень неуютно. От Котсуолда выступает Невер, и с ним там поспорить можешь только ты.

— Вряд ли мне удастся возразить ему, — покачал головой в ответ Греж. — За него говорят Эрзерум и Саракамыш, а за меня – Геокчай. Я, конечно, завтра приду на заседание штаба, да только сразу скажу, руководить обороной будет Невер. На этот счёт тебе не стоит обольщаться, Симран.

— Я всё отлично понимаю, Греж, но с тобой я себя буду чувствовать там уверенней, чем без тебя.

— Ну, а моё место тогда на улицах, — заявил я. — Что сейчас делают стражи товарища Осмола?

— Все мобилизованы, — ответил Симран. — Те, кто в седле уверенно держатся, вместе с лёгкой кавалерией патрулирует окрестности города. Остальных раскидали по частям, особенно много их в национальных батальонах. Их формируют из дашнаков и мусаватистов. Сами понимаете, за этими нужен глаз да глаз.

— Вы подскажите мне, как добраться до Осмола, — попросил я. — Запишусь в патрульные – сам-то я в ЧОНе не один год отвоевал.

— А вы приходите завтра на заседание штаба, — предложил мне Симран. — На него самого вас не пустят, конечно, но уж Осмола вы там точно встретите.

На следующее утро мы все вместе отправились на заседание штаба обороны Бадкубе. За Симраном, как обычно, прислали автомобиль. Тот же самый, уже хорошо знакомый мне, однако за рулём теперь сидел, конечно же, не Солнцеслав. Я помог всё ещё очень слабому после полученных под Геокчае ранений Греж добраться до него. Забрался на сидение первым и буквально втащил за собой бывшего командующего Талышским фронтом. Симран же уселся на переднее сидение рядом с шофёром. Беловолк кое-как втиснулся к нам с Грежем третьим. Сидеть было не слишком удобно, но выбор у нас попросту отсутствовал. Беловолк наотрез отказался отпускать Симрана на заседание одного.

— Сейчас в городе порядка нет никакого, — заявил он в ответ на предложение Симрана остаться дома на этот раз. — Думаете, прямо все гочи отправились город оборонять во главе с Мгером? Полно ещё в Бадкубе всякой швали. И она сейчас голову-то и подняла, когда некому её сдерживать.

Надо сказать, поспорить с ним было трудно. Несмотря на постоянное патрулирование улиц, на них то и дело находили трупы, как правило, раздетые догола. И происходило это далеко не всегда тёмной ночью, резали и стреляли частенько и при свете дня.

Короткая поездка наша до штаба обороны, который располагался в том же здании, что и Национальный конвент, прошла без происшествий. Я помог выбраться из авто Грежу. Тот всем своим немалым весом навалился на меня – видимо, сильно растрясло раны по дороге. Дышал Греж очень тяжело, с надсадными хрипами, так дышат тяжелобольные люди. Зря всё-таки Симран настоял на его присутствии на заседании штаба. Я слабо себе представлял, как он перенесёт длительное заседание, а потом ещё и обратную дорогу на заднем сидении подпрыгивающего на каждой кочке автомобиля.

Помогать Грежу пришлось до самого зала, где заседал штаб. Там уже я передал его с рук на руки молодым парням, скорее всего, из чоновцев, что несли караул внутри. Они подставили плечи едва державшемуся на ногах командующему, и практически внесли его в зал.

Осмола я встретил почти сразу. Он, как выяснилось, командовал охраной штаба обороны. И ребята в кожанках были не чоновцами, а стражами Революции.

— Почти всех пришлось с улиц забрать, — пожаловался он мне. — Патрули хоть немного исправляют ситуацию, но, всё равно, дело плохо. Все раны этого города как будто воспалились в единый миг. И бороться с ними нам нечем. Нет лекарства против них. Люди одним днём живут. Сводят старые счёты, стреляют и режут друг друга почём зря. Той ночью схватили одного – всю семью врага кровного зарезал. Малых детей не пожалел. Живым взяли, а когда к стенке ставили, я у него спросил – зачем ты это сделал? Знал же, что на тебя первого и подумаем. А он мне в ответ – плевать теперь на всё. Бейлики придут – всем каюк, и вам, и мне. Вот и свёл старые счёты.

— Понимаю, — кивнул я. — Конец света для одного города пришёл – вот люди с цепи и сорвались.

— А вы чего меня искали-то, Ратимир?

— Хватит мне сидеть у Симрана на квартире, пора и честь знать. Я всё-таки страж Революции и должен исполнять свой долг.

— Ах вот оно что, — усмехнулся Осмол. — Ну, за этим дело не станет. Вы в седле как сидите? Уверенно?

— Эта наука не забывается, — ответил я. — Был не так давно командиров отряда ЧОН в Хаджитархане.

— Вот мы вас в кавалерию и определим, — кивнул Осмол. — С оружием как?

— Револьвер есть.

— Карабин, шашку и коня мы вам мигом справим. Люди нам вот как нужны. Но командиром не будете, сразу скажу, бойцы сейчас нужнее.

— Я и не обольщался на этот счёт. К кому мне обратиться по вопросу снаряжения и коня?

— Да я сам вас провожу. Вот сейчас двери штаба закроют, проверю часовых снаружи и будет у нас на ваше обмундирование часа три, если не больше. Я вас ещё и бойцам отряда, в котором воевать будете, представить успею.

Я понимающе кивнул. Заседать в штабах командующие любили подолгу. А уж в таком городе, как Бадкубе, это дело растянуться могло едва не на целый день. Слишком много тут было точек зрения на ситуацию, и, конечно же, у каждой фракции будет свой план обороны. Даже авторитет бывшего царского генерала Невера вряд ли так уж сильно поможет.

Действительно, как только закрылись двери зала, в котором заседал штаб обороны Бадкубе, Осмол быстро проверил караул, стоящий около неё. Собственно, что там проверять. Два бойца в кожанках стражей и фуражках с башенной короной, в руках винтовки с примкнутыми штыками. Но видно, что обоим это оружие не слишком по душе – за время службы привыкли то ли к кавалерийским карабинам, то ли вовсе к пистолетам с револьверами. Да и караульную службу нести исправно не умеют. Даже на воздушном флоте, где на подобные формальности глядели сквозь пальцы, они бы получили взыскание. Однако Осмол всё отлично понимал и ничего говорить о расхлябанном виде и отставленных в сторону винтовках не стал. Ведь в случае чего эти ребята куда лучше управятся с пистолетами. Кобуры у обоих были предусмотрительно расстёгнуты.

Покончив с этой формальностью, Осмол проводил меня в расположение штаба кавалерийской бригады. Идти пришлось, надо сказать, довольно долго. Мы вдвоём шагали по опустевшим улицам Бадкубе. Оба держали кобуры расстёгнутыми. Дважды нас останавливал патруль из народармейцев. Это были уставшие люди в шинелях и при винтовках с примкнутыми штыками. Один патруль возглавлял младший командир с синим от щетины лицом. Он курил изжёванную самокрутку и то и дело плевал себе под ноги, пока проверял наши с Осмолом мандаты. Во втором же за командира был солдат с курчавой бородой. С него можно было запросто разбойников писать. Он долго возился с нашими бумагами, возя по ним заскорузлым пальцем, читал медленно, шевеля губами.

— Союзники, значит, город патрулировать не спешат, — заметил я, когда нам вернули документы во второй раз.

— Они ближе к нефтяным полям ходят. Там ведь их эскадра рядом с танкерами стоит. Только дежурный крейсер в небе – остальные на земле, экономят энергию. Ну и на окраинах их инженерный батальон помогает с укреплениями. И ещё слухи ходят, что Невер сговаривается с Щекарем. Знакомое имя?

Про атамана Щекаря я знал. Лично знаком не был, однако наслышан о нём. Как и все, кто жил на границе с Великой степью. После разгрома его армии аристократов, учинённого лихим командармом Будиволной, Щекарь собрал вокруг себя верных людей, но занялся не банальным разбоем, как поступил бы на его месте другой. Он увёл свой корпус с прибившимися по дороге людьми из разгромленной армии в Великую степь. Там Щекарь не примкнул к бежавшей под крыло князя Махсоджана Директории Адмирала. Вместо этого он вторгся во владения одного из соседей Махсоджана, владевшего парой городов и десятком деревень. Земля там была едва ли не самой плодородной во всей Степи. Щекарь разбил ополчение и цириков местного князя и сам воцарился в его уделе. Однако князем именовать себя не стал, предпочтя звание атамана.

Он не участвовал в налётах на молодое Народное государство, и ему не пришлось снова встретиться с Конной армией Будиволны. Как бы ни хотелось тому покончить с давним врагом, но сделать он этого не мог. Вторгаться во владения правителя Великой степи без повода права лихой командарм не имел – на этот счёт у него имелись чёткие приказы из столицы. Он бы и наплевал на них, да специфика Великой степи на этот раз играла против него. Напади он без повода на кого угодно, и на него в ответ разом обрушились бы все князья со своими ополчениями и цириками. А так они позволяли бить других поодиночке, втайне радуясь тому, что конница Будиволны проходится с огнём и сталью не по их владениям. Правда, от налётов и грабежей на территории Народного государства никто, кроме Щекаря не воздерживался.

— Кто ж не знает Щекаря – первый враг народной власти, но сейчас сидит тихо, и это подозрительно. Зря с ним не дали Будиволне покончить. Мы в Хаджитархане долго гадали, почему это командарм гоняет других князей в хвост и в гриву, стоит только заподозрить их в том, что они собираются в рейд через границу, а к Щекарю – ни ногой. И ребята из Конной армии самого Будиволны бесились по этому поводу. Да только приказ связывал его по рукам и ногам.

— Не верится мне, что тут не в одном только приказе дело. Тёмная с Щекарем история. И очень мне не хочется, чтобы его орлы под Бадкубе объявились. Да только ничего не поделаешь. С ним ведь Невер сговаривается от имени котсуолдцев, а на него мы никак повлиять не можем. Да толковой оппозиции в штабе обороны составить не получается. Невер давит своим авторитетом и поддержкой Котсуолда, а у нас каждый на себя одеяло тянет.

Отряд, в который определил меня Осмол, квартировал на самой границе города. В бывшем расположении легкоконного полка ещё царских времён. Конюшни тут были отстроены на совесть, и вместить могли гораздо больше лошадей чем сейчас стояли в стойлах. Да и свободных коек в казарме, рассчитанной на эскадрон, было предостаточно. Выбирай любую.

— Обмундирования у нас нет, — объяснял на ходу комэск Вышан, которому меня с рук на руки передал с наилучшими рекомендациями Осмол. — Скачем в гражданке. Если кто из разбитых эскадронов товарища Грежа попадается, те ещё в форме, а наш брат-страж, да чоновцы в кожанах. Нам ведь не привыкать. Вот шашку, карабин и патронов мы тебе быстро организуем. Ещё смену белья и так, прочее мелкое довольствие. А завтра уже – в бой.

— Вот так сразу?

— Именно так – сразу. В десяти верстах от Бадкубе замечены степняки. Конные и на пулемётных летучках. Два эскадрона отправлены на разведку, как только вернутся, мы ударим. Собираем всю силу, что есть у нас. Три эскадрона из бывших чоновцев да ещё три – конница Грежа, что до Бадкубе добралась. Ну, и вроде завтра должны союзники подойти.

— Союзники – это ты про Щекаря?

— Про него родимого. Про кого же ещё, будь он неладен.

— Значит, Невер добился своего и Щекарь будет вместе с нами оборонять Бадкубе.

— Что Невер своего добился – это верно, а вот про Щекаря я совсем не уверен. Слишком уж давний враг он народной власти, чтобы вот так запросто за нас драться.

— Ну, в отличие от князей он ни разу в рейд на нашу территорию не ходил, — справедливости ради заметил я.

— И что теперь – верить ему после этого?

Ответа на этот вопрос не требовалось.

Каких только слухов не ходило про лихого атамана Щекаря, но один из них явно был правдив на все сто. Он был очень хорош собой. При невысоком росте атаман словно окружил себя аурой властности – подчинялись ему, наверное, с удовольствием. Он носил длинные, подкрученные кверху усы. Одевался в долгополый кафтан с серебряными газырями. Ножны шашки отделаны золотом и резной костью. Из длинной кобуры торчала рукоятка мощного котсуолдского револьвера.

Он гарцевал перед нами на отличном жеребце караковой масти. Позванивал уздечкой. И явно в душе посмеивался над нашим внешним видом. Потому что если эскадроны, собранные с миру по нитке из разбитой армии Грежа, ещё были похожи на регулярные войска, хотя бы в форме, пускай и сильно застиранной и латанной-перелатанной. А вот три эскадрона из бывших чоновцев и стражей на армию походили мало. Мы были одеты в кожанки и фуражки с башенными коронами, вместо положенных по уставу богатырок. Кто в форменных шароварах, в кто и просто в штанах. У одних сапоги, у других же ботинки с обмотками. В общем, с виду то ещё воинство. Ни в какое сравнение с бравыми ребятами, что привёл атаман Щекарь мы, конечно, не шли. И над этим наши союзники, нанятые на котсуолдские деньги, конечно же, посмеивались.

— Ты, значит, тут за главного будешь? — спросил Щекарь у командира нашего сводного кавполка Журава, выехавшего ему навстречу из наших рядов.

— Журав – командир сводного кавполка Народной армии, — чётко отрапортовал тот, будто на параде.

— Ну, хоть командир поприличней выглядит, а то гляжу я на вас, товарищи косорылые, и понимаю, у меня пастухи и то лучше одеты.

В строю тут же начался ропот. Даже я стиснул рукоять выданной мне вчера вечером шашки. За «косорылого» обычно не в морду били, а сразу стреляли или рубили. Да так чтобы сходу – насмерть. Подобных обращений не прощали в Народном государстве. Однако сегодня пришлось проглотить. И Щекарь явно не закончил куражиться. Понимает и свою силу, и полную неуязвимость, что даёт ему положение котсуолдского наёмника.

— Поглядим, как будут твои орлы выглядеть после пары дней боёв, — не полез за словом в карман Журав. — Я-то их помню ещё по Гражданской, хотя и не всех, много вас в степях под Переволоками. Совсем не такими орлами выглядели они, когда их товарищ Будиволна бил всюду, где видел.

Красивое лицо Щекаря мгновенно побелело, будто его мелом обсыпали. Он стиснул пальцы на рукоятке нагайки, как будто хотел тут же ожечь ею Журава. Однако сдержался и даже рассмеялся, но как-то слишком фальшиво и наиграно.

— Теперь, значит, вместе врага бить будем, — бросил он. — Только сразу скажу, никаких уполномоченных у себя я не потерплю.

— А и не будет их, — отмахнулся Журав. — Мы все тут уполномоченные народной властью врага бить.

Вместе, но как бы всё-таки порознь, мы выехали из Бадкубе. Трястись в сёдлах пришлось не слишком долго. Враг значительно приблизился к городу за то время, что прошло с нашего разговора с Вышаном. Уж куда ближе тех десяти вёрст, о которых он говорил ещё вчера днём.

Мне только слышать приходилось о пулемётных летучках. Их активно применяли в своих налётах князья Великой степи. Те, у кого, конечно, были для этого средства. Собственно говоря, использовали их князья, которых неформально поддерживали континентальные державы, резко настроенные против народной власти. Летучка представляла собой открытый автомобиль со снятыми задними сидениями. Там располагались один или даже два пулемёта. Первый на поворотном станке, чтобы вести огонь по всем направлениям, второй же, как правило, смотрел назад. Чаще всего у второго никакого станка не имелось, с пулемётом в руках в открытом кузове просто залегал боец, в задачу которого входило отстреливаться от преследователей. Такая вот простая и весьма эффективная в условиях Великой степи конструкция.

И вот теперь мне довелось, наконец, увидеть пулемётные летучки своими глазами.

На нас нёсся вал вражеской конницы. Никакого представления о дисциплине ополченцы степняков попросту не имели. Лишь цирики, сбитые в отряды вокруг летучек, соблюдали хоть какое-то подобие строя.

— Ну что ж, товарищи! — воскликнул Журав, выхватывая шашку из ножен. — Шашки наголо! Бей врага!

И мы в едином порыве обнажили оружие. Журав первым дал шпоры своему коню, пуская его с места в карьер. А за ним и все мы. Строй пытались держать, но удавалось не слишком хорошо. Всё же мы были наскоро сбитым вместе подразделением, в котором многие давно уже потеряли навыки настоящего кавалерийского боя. Захлопали частые выстрелы из карабинов. Но лично я свой даже не сдёрнул со спины. Вряд ли попаду с такого расстояния. Лучше уж из револьвера бить с убойной дистанции. Вот это я хорошо умею – научили лихие чоновские времена.

Я не глядел по сторонам, а потому не видел летящих на врага на нашем правом фланге всадников атамана Щекаря. Лишь краем глаза заметил блеск их длинных пик. Эти ребята отчего-то не отказывались от этого архаичного оружия.

И тут разом меня накрыло круговерть кавалерийского боя. Мне стало вовсе ни до чего. Передо мной замелькали лица, долгополые халаты и меховые колпаки степняков. Свистели пули, но уже редко. Сверкали сабли. Казалось, все они были нацелены только на меня. Я отбивался. Рубил направо и налево, не особенно разбираясь попал ли – нет. Рядом с коней валились раненые и убитые. Враги, друзья – не понять. Я налетал конём на очередного противника. Бил первым или закрывался от его удара, а после бил в ответ. Сам не знаю когда левой вытащил из кобуры револьвер и тут же, в считанные секунды, расстрелял весь его барабан, оставив лежать под копытами коней шестерых степняков.

Меня захватил казалось давно и прочно позабытый азарт лихой кавалерийской сшибки. Я пластал шашкой врагов, забывая про оборону. Клинок раскраивал черепа, оставлял глубокие, кровоточащие раны на телах степняков. Кому-то я отсёк кисть руки с зажатой в ней саблей. Другого рубанул по плечу, круша рёбра. По боку прошлись бритвено-ледяной болью, а после он как будто взорвался. Я не глядя ударил в том направлении. Шашка врезалась в чьё-то тело. Но я даже не разглядел того, кто ранил меня. Почти обезумевший от криков и крови конь понёс меня дальше.

И вынес точнёхонько на пулемётную летучку. Я срубил крутившегося около неё степняка в грязном бешмете. Толкнул коня, заставляя того грудью налететь на автомобиль. В мою сторону уже поворачивался пулемёт на станке. А в револьвере ни одного патрона! Я отлично видел узкоглазое лицо степняка, стоящего за пулемётом. Он ухмылялся, отлично понимая, ничего я не успею с ним сделать. Ему всего-то и надо, нажать на спусковую клавишу, чтобы в секунду нашпиговать меня свинцом. И всё же я вскинул шашку для удара – быть может, она настигнет врага, даже когда я буду уже мёртв.

Но прежде чем степняк дал по мне очередь, грудь его будто взорвалась изнутри. По жёлтому халату расплылось тёмно-бурое пятно крови, и из него выскочило хищное жало пики. Почти сразу боец атамана Щекаря выдернул пику из тела степняка. Тот навалился всем весом на пулемёт, ствол которого уставился в небо.

— Не зевай, косорылый! — задорно крикнул мне спаситель, и от этого выкрика мне мгновенно захотелось полоснуть его шашкой.

Вместо этого я ударил изо всей силы, вложив в удар ещё и злость на наглого союзничка, водителя летучки. Клинок раскроил ему череп – меховая шапка от стали не спасла.

И вдруг бой кончился. Как сразу, будто оборвалась плёнка в синематографе. Враги почти все перебиты. Оставшихся достреливают или дорубают. Бродят среди трупов и стонущих раненых понурые лошади. Стоят летучки с торчащими в небо стволами пулемётов. А те, кто, как и я, только отошёл от горячки боя, оглядываются по сторонам, сами не понимая, что же хотят высмотреть. То ли уцелевших врагов ища глазами, то ли просто не осознавая до конца, что сражаться больше не с кем.

Рядом со мной остановился боец атамана Щекаря. Зелёная рубашка пропитана потом, ремень портупеи разорван и болтается где-то рядом со стременами. Зато фуражка лихо сбита набекрень и из-под неё выглядывает мокрый, тяжёлый чуб. Он улыбнулся широко и дружелюбно. Протянул мне фляжку.

— Держи, народник, — сказал мне. — Глотни. Не казёнка, а так – первач, но пойдёт после боя.

Я машинально принял у него флягу и сделал глубокий глоток, почти не чувствуя обжигающего пламени, что хлынуло внутрь меня.

— Силён ты пить, народник, — снова усмехнулся чубатый, потряся флягу, когда я вернул её. И тут же одним глотком допил оставшееся. — От что надо после боя, — довольно крякнул он. — А славно мы с тобой ту летучку на двоих разделали. Да ты не серчай на меня за косорылого, я ведь не со зла это. Просто привыкли мы вас так звать. Извиняй уж.

— Да чего там, — отмахнулся я. — Бой дело такое, слов не выбираешь.

И как он только узнал меня – ведь видел-то всего-ничего.

Я ещё не совсем отошёл от боя, несмотря на проглоченный единым махом первач. Алкоголь и прежде на меня в этом деле почти не влиял. Я продолжал оглядывать поле боя, и увидел атамана Щекаря и нашего комполка Журава. Они хлопали друг друга по плечам, наверное обмениваясь теми же мало что значащими словами, как мы с чубатым только что.

Тогда-то я и подумал, что мы могли ошибаться насчёт Щекаря. Он не любил народную власть, но это ещё не делало его врагом народа.

Глава 5

Бои со степняками затянулись не на один день. Они превратились в размеренное и привычное дело. Мы выезжали за пределы Бадкубе – каждый раз всё ближе и ближе – схлёстывались с очередным отрядом ополчения и цириков. Однако казалось, что никакого толку от этого просто нет. Степняки наступали и наступали, вовсе не обращая внимания на комариные укусы нашего кавполка и орлов Щекаря.

Наёмник, надо отдать ему должное, сражался на совесть. Не подкопаешься. Сам рубился в первых рядах, кроша бывших соседей направо и налево. Ребята его были умелыми наездниками и лихими рубаками. Они ловко управлялись и с шашкой, и с пикой, и с карабином. Подготовка наших трёх эскадронов на их фоне выглядела совсем уж жалкой. Слишком мы привыкли к службе в страже, верхом многие давненько уже не сидели. Чоновцы в этом отношении держались получше, но их стихией были короткие схватки с бандами, а вовсе не настоящие кавалерийские бои. Обычно ведь как дело проходит – атаковали банду, постреляли, порубились шашками от силы пару минут, и всё. Разбойники, даже те, кто из дезертиров, редко выдерживают дольше, разлетаются в разные стороны, спася свои шкуры. Такова их природа – кто один раз побежал, для настоящего боя больше не годен. Особенно для кавалерийского, где нужна особая удаль. Вот её-то у бойцов Щекаря было не занимать.

После первых боёв известную часть нашего кавполка пришлось пересадить на пулемётные летучки. С ними многие управлялись получше – всё же за рулём авто им сидеть было привычней, чем в седле. Но главное, конечно, это дефицит лошадей. Мы теряли их в каждом бою, и пускай захватывали у врага новых, да только счёт, всё равно, был не в нашу пользу. А вот в пулемётах и патронах к ним недостатка никто не испытывал. Поэтому наш комполка Вышан распорядился для начала сформировать лошадиный резерв, и верхом теперь в бой шли только самые умелые наездники. Остальных же пересадили на летучки.

Не избежал этой участи и я. Чему, в общем-то, был только рад. Это только первые лихие сшибки будили в крови самые древние инстинкты, заставляя её кипеть от адреналина. После пришло обычное для всякой войны равнодушное отупение. Оно, к слову, убивает куда чаще вражеской пули и клинка. Ты просто забываешь, что надо жить. Что надо подняться на ноги утром, что надо выглядеть прилично хотя бы по минимуму, что надо вернуться из боя. И вот в какой-то момент тебе становится наплевать на собственную жизнь. Ты не вскидываешь вовремя шашку, чтобы отразить вражеский удар, или сам не бьёшь на опережение. И валишься замертво с раскроенным черепом или несколькими дырами в груди.

Воевать же на летучке оказалось попроще. Я стоял за пулемётом, установленным в кузове, и знай себе крутил им по сторонам, поливая врагов длинными очередями. Одна беда – если сражение затягивалось, ноги страшно затекали и начинали болеть. А когда выбираешься из кузова, они первое время попросту отказывались гнуться. Но на войне быстро ко всему привыкаешь. Так пришлось и мне привыкнуть к этой постоянной боли в ногах.

Лорд Тенмар провожал глазами мерившего кабинет котсуолдского консула в Бадкубе коммодора Дадри. Того не зря прозвали ещё в офицерском училище циркулем. Сейчас сходство с этим геометрическим прибором было явным как никогда. Длинные ноги командира эскадры, казалось, оставляют на ковре лорда идеально ровные круги.

— Нам пора убираться отсюда, — говорил Дадри. — С каждым днём к городу всё ближе подходит враг. Я не уверен, что вместе с бейликами сюда не нагрянут крейсера Блицкрига, — он ронял реплики быстро, как будто стрелял короткими – в три-четыре патрона – очередями. — У них теперь достаточно оборудовано аэродромов на территории Порты. Да и в Великой степи хватает.

— Но ведь пока дежурный крейсер вашей эскадры, сэр, — заметил с отменной, присущей только подлинным лордам Котсуолда, чопорностью, Тенмар, — ещё не засек, ни одного достойного внимания воздушного объекта. Не так ли?

— Когда засечёт, будет уже поздно. Вы хоть представляете, сколько времени нужно танкерам на взлёт? Это ведь даже не суперлинкоры.

— И всё-таки, не стоит горячиться, сэр, — покачал головой Тенмар. — Мы едва-едва набрали нефти на то, чтобы окупить всю эту эскападу. А ведь Кабинет возлагал на нас с вами весьма большие надежды. И мы должны оправдать их.

— Да какие надежды?! — Дадри не старался больше держаться в рамках приличий. — Нам бы ноги унести из этой проклятой страны! Солдаты генерала Нитена уже многим набили оскомину. Горцев пришлось даже на корабли забрать – над ними тут попросту смеялись и называли бабами за их форменные юбки. А про Котсуолдский парк вам слыхать приходилось? Там и мои матросы отметились, знаю, и не снимаю с себя вины. Да если б не бейлики, нас бы начали резать. И не потихоньку, а уже в открытую. Город наводнён оружием и решительными людьми, что готовы применять его направо и налево.

— Но теперь все эти решительные джентльмены находятся на окраинах города и готовятся встретить нашего общего врага. Так что количество оружия играет нам только на руку.

— Здесь до меня был генерал Нитен, он мне говорил об этом. И он докладывал вам о том, что местные части никуда не годятся. Они слишком разобщены и не имеют никакого понятия о дисциплине. Что же касается Народной армии, там с дисциплиной может и получше немного, но моральное состояние – просто ужасно. Большая часть солдат и офицеров чудом пережили недавнее поражение. Они могут дрогнуть и побежать, стоит только врагу навалиться как следует. А уж в то, что местные решительные джентльмены разбегутся после первых пушечных залпов, я просто уверен.

— Ведь ваша эскадра способна подавить любые пушки, какими располагает Иштуган-бей.

— Подавлю, конечно, — махнул рукой Дадри. — Да только «пушечные залпы» это была не более чем метафора. Вы же отлично понимаете меня. Нам надо убираться отсюда и как можно скорее. Этот город проклят нефтью в столь чудовищном количестве. Она уже и вас отравить успела, и Кабинет.

— Без этой нефти мы обречены, сэр, — с удивившей даже его самого откровенностью высказался лорд Тенмар. — Весь наш флот без неё встанет в считанные месяцы, вы ведь это знаете не хуже моего. А нефть, которую мы вывезем отсюда, поможет спасти сотни и тысячи бегущих сейчас в морю наших солдат. Без неё в небо не поднимутся транспорты в Дёйнкирхе. Да и «Колосс» и «Отмщение» вряд ли переберутся через Канал без неё. В наших руках, как минимум, спасение солдат, и как максимум, продолжение войны Котсуолдом. Вы ведь понимаете, что лишившись Бадкубе, мы не просто лишимся его нефти. Мы ещё и подарим её Блицкригу. А это может стать приговором для всего Котсуолда в этой войне.

— Правильные слова, но это не отменяет того факта, что мы можем вовсе не покинуть этого проклятого города. Как идёт заливка? Сколько ещё времени нам ждать тут?

— Я подозреваю, что падение выработки вышек связано не только с тем, что много рабочих ушло оборонять рубежи города. Здесь мы имеем место с саботажем, если даже не с диверсией со стороны народной власти. Им выгодно задержать нас тут на максимально долгий срок. И в связи с этим, я хотел бы попросить у вас, сэр, роту воздушных пехотинцев для охраны вышек. Вид вооруженных до зубов солдат, как я считаю, приведёт рабочих в сознание, хотя бы на какое-то время саботаж должен прекратиться.

— И вы считаете, это время у нас есть?

— Времени, быть может, и нет уже, но и выбора тоже нет.

Фельдмаршал Онгемунд подозревал, что срочный вызов в ставку Иштуган-бея вовсе не просто так совпал с визитом к нему старого знакомца самого Онгемунда, князя Махсоджана. Именно он говорил всегда от имени князей Великой степи, когда те приходили к общему мнению. Кандидатурой Махсоджан был идеальной – и благодаря своему духовному званию, и из-за того, что имен он стал причиной, пускай и формальной, для объявления Великой степью войны Народному государству.

Князь совсем не изменился с тех пор, как фельдмаршал видел его в последний раз. Тогда группа армий Степь, которой командовал Онгемунд, покинула фронт под Дештом и Ургенчем, чтобы двинуться на соединение с Иштуган-беем, идущим на Бадкубе. На том фронте блицкриговцев заменяли войска Гюрай-бея, рвавшегося отомстить народникам за поражения под Саракамышем. И плевать было Гюрай-бею на то, что разбивший его генерал Невер Олешев давно уже сбежал за границу. Он просто жаждал мести – кому, всё равно.

Не думал тогда, Реборг Онгемунд, что снова доведётся ему повидаться с князем Махсоджаном, и ничуть не переживал по этому поводу. Заносчивый, наглый, спесивый, привыкший к тому, что ему подчинаются, князь всегда действовал фельдмаршалу на нервы. И он никогда не признался бы себе, что происходит это от того, что и сам Онгемунд привык вести себя точно так же.

Вот и сейчас князь Махсоджан стоял перед Иштуган-беем прямой, будто копьё проглотил. Золочёной парчи халат со следами частых чисток выглядит всё так же великолепно. Меховая шапка ничуть не пострадала за месяцы войны. Поверх широкого кушака кожаный ремень с саблей и револьвером в кобуре. Как и прежде князь отдавал предпочтение котсуолдской модели.

— Князья Великой степи в моём лице, — говорил Махсоджан, и Онгемунду стало понятно, он пришёл как раз к началу проникновенной речи, — выражают тебе, Иштуган-бей, своё недовольство. Мы вместе дрались против народников прежде и славно побили их при Геокчае. Но теперь наши цирики и ополченцы из наших уделов продолжают марш на Бадкубе. Они дерутся каждый день с конницей врага и солдатами недостойного, имя которому Щекарь, скоро мы будем штурмовать сам город. Но вы не торопитесь больше помочь нам? Или твои солдаты устали больше наших цириков? Быть может, нам тогда тоже стоит остановиться, не дойдя половины дня до Бадкубе, разбить лагерь и дождаться тебя, Иштуган-бей?

Похоже, Махсоджан был так увлечён своим монологом, что даже не заметил, как в штабной шатёр Иштуган-бея вошёл фельдмаршал Онгемунд. А тот и не спешил афишировать своё прибытие. Очень хотелось поглядеть, что станет отвечать командующий бейликов. Станет ли валить вину на Онгемунда, посоветовавшего ему бросить степняков на город, или же попросту проигнорирует слова Махсоджана. Исходя из этого, фельдмаршал собирался строить все свои дальнейшие отношения не только с Иштуган-беем, но и с князьями Великой степи, которых тут представлял Махсоджан.

Иштуган-бей, слушавший гневную речь князя, сидя в походном кресле, поднялся навстречу Махсоджану. Он не мог не заметить, как в шатёр вошёл Онгемунд, однако сделал вид, будто этого не произошло. Всё внимание командующего армией бейликов было сосредоточено на князе Великой степи.

— А разве не могут дети степи сами взять Бадкубе? Без моей помощи? Я видел, как вы дрались с народниками под Геокчаем. Видел, какими орлами вы были там. И я велел своей армии остановиться. Многие ретивцы в моём штабе говорили мне – иди вперёд, Иштуган-бей, веди армию на Бадкубе. Поспеши туда, Иштуган-бей, успей разделить славу с воинами Великой степи. Ведь им ничего не стоит взять город без нас, а как же наша слава? Нет! Вот что ответил им я – этому не бывать! Никогда Иштуган-бей не гонялся за лёгкой славой. Пускай князья берут Бадкубе – это их законный трофей. Они заслужили его своей отвагой под Геокчаем. И что же теперь, князь Махсоджан? Где отвага князей Великой степи? Куда пропала? Или вы оставили её под Геокчаем? Я завтра же двину свои войска на Бадкубе, раз вы решили, что не сможете взять его без моей помощи.

Реборг Онгемунд не мог сейчас видеть породистого лица князя Махсоджана, однако был уверен, что оно побелело от гнева. Никто и никогда не посмел бы обвинить его в трусости, а заодно ещё и бросить это обвинения всем остальным князьям, от лица которых говорил он. Однако сейчас он сам дал в руки Иштуган-бею лучший козырь. Он ничего не мог ответить на эти почти открытые обвинения в адрес всей армии князей Великой степи. Онгемунд заметил с какой силой сдавили сильные пальцы князя рукоять неизменной плети, того и гляди захрустит дерево под пальцами.

— Я передам князьям, — наконец после почти минутного молчания сумел выдавить из себя Махсоджан, — твои слова, Иштуган-бей.

Он развернулся на каблуках и, едва не сметя Онгемунда, вышел из шатра. Однако фельдмаршала заметить всё же успел. Мазнул по нему испепеляющим взглядом. Он и прежде недолюбливал блицкриговца, теперь же тот стал свидетелем его величайшего унижения. Он стал практически кровным врагом князя Махсоджана, вот только сам этого не знал.

Стоило только князю Махсоджану покинуть шатёр, как в нём тут же стало намного просторнее, как будто князь занимал куда больше места, чем положено одному человеку.

Иштуган-бей сел обратно в своё кресло. Вскочившие, когда он поднялся на ноги, офицеры штаба последовали за ним. Сел и Онгемунд, как обычно, не дожидаясь каких-то особых приглашений.

— Ваша идея остановить войска, фельдмаршал, — тут же напустился на него говорливый сверх меры Оздемир-эфенди, — привела к большой ссоре с князьями Великой степи. Вы думаете, Махсоджан первый посланец от них?

Онгемунд отлично знал, что не далее как третьего дня в этом самом шатре побывал княжич Данхар, выразивший недоумение по поводу остановки войск Порты и Блицкрига. А до того была ещё пара гонцов, принесших вести с поля боя и желавших знать, когда оторвавшееся войско степняков нагонят их неторопливые союзники.

— Моя вина лишь в том, что я переоценил степняков, — Онгемунд обращался нарочито только к Иштуган-бею, хотя вроде бы отвечал на упрёки, высказанные его адъютантом. — Я считал, что к этому времени они не просто завяжут бои на окраине Бадкубе, но вообще возьмут город и учинят там резню. Они же не сумели даже подойти к городу на десяток километров. Их продвижение почти остановилось.

— Значит, мы потеряли время, — заметил Оздемир-эфенди.

— Минимальную возложенную на них задачу, — продолжил, как ни в чём не бывало, Онгемунд, — степняки всё же выполнили. Они измотали врага, сильно потрепали его. А в самом скором времени разведают для нас оборонительные рубежи Бадкубе.

— Если, конечно, не сметут их после той публичной выволочки, что я устроил тут князю Махсоджану, — заявил Иштуган-бей. — Они из кожи вон полезут, чтобы доказать свою смелость. А это то, что нам от них и надо. Завтра народников в Бадкубе ждёт такой бой, что они позабудут Геокчай.

Фельдмаршал Реборг Онгемунд позволил себе усмехнуться. Иштуган-бей знал далеко не всё о предстоящем штурме Бадкубе, в отличие от него.

Начался тот страшный день необычно. Для начала мне пришлось вместо ставшей уже привычной летучки садиться в знакомое авто, за рулём которого сидел Солнцеслав. Он весело подмигнул мне и помахал рукой – садись, мол. Автомобиль был тот же самый, на котором мы примчались на кладбище останавливать резню. Вот только заднее сидение у него было снято, а внутри стоял на поворотном станке пулемёт. Ещё один торчал сзади и за ним залёг уже знакомый мне по той же истории на кладбище гочи Мгер.

— О тебе, Ратимир, уже слава идёт по всему фронту, — усмехнулся Солнцеслав, когда я забрался в кузов его превращённого в пулемётную летучку авто, — как о первом пулемётчике. Вот я потребовал тебя себе в экипаж. Так скажу честно, отпускать тебя не очень-то и хотели из прежнего. Пришлось надавить авторитетом уполномоченного.

— Даже не знаю, — пожал плечами я. — Вроде делал своё дело, как все.

— Значит, делал его лучше других. Становись за пулемёт – времени мало.

Я быстро забрался в кузов. Встал привычно к пулемёту, взялся за потемневшие от времени и частого лапанья деревянные рукоятки. Залегший рядом Мгер пробурчал что-то, но я не понял, относится ли это ко мне, а потому отвечать не стал.

Солнцеслав нажал на педаль газа – и авто рвануло по улицам Бадкубе, разбрызгивая грязь колёсами.

— Драка сегодня будет страшной, — не оборачиваясь, кинул за спину Солнцеслав, — потому всех и привлекли. Даже вот мой автомобиль под ружьё поставили – вчера чуть не полночи укрепляли кузов и рессоры меняли. Степняки как будто с ума посходили. Несутся на город лавой и дороги перед собой не разбирают. Два эскадрона смели подчистую – бой шёл не больше пяти минут. И выживших нет. Сегодня они должны уже до окраин Бадкубе добраться.

— И какая у нас задача?

— Булавочные уколы. Рейды вместе со сводным эскадроном. Будем отвлекать на себя степняков, и загонять их под огонь наших пулемётов и артиллерии с котсуолдских крейсеров.

— Союзники, наконец, решили помочь всерьёз, — усмехнулся я.

— Ещё бы им не помогать – в траншеях на окраине города их солдаты торчат.

Мы выехали на окраину Бадкубе. Проехали мимо спешно вырытых, однако весьма неплохо укреплённых окопов. Пару раз нас останавливали, и я успел разглядеть и правильно оборудованные пулемётные гнёзда, и проволочные заграждения, и даже торчащие из земли короткие трубки миномётов. Врагу с наскока Бадкубе не взять – это точно. По крайней мере, пока тут стоят котсуолдцы.

Эскадрон, с которым нам придётся вместе воевать, был не тем, к которому я приписан до сегодняшнего дня. Мне это не слишком понравилось. Всё же мы успели спаяться в настоящий боевой коллектив и дрались вместе не один день. Здесь же на притирку к новым товарищам времени просто не будет. А это скверно, ещё и потому, что драка, как сказал Солнцеслав, будет страшной.

К эскадрону была приписана ещё одна летучка. Правда, всего с одним пулемётом, а это значит, что основная доля работы ляжет именно на нас. Ну да к этому уже не привыкать.

— Все вроде в сборе, — окинул выстроившийся эскадрон наш командир, имени которого я не знал. — Ну, тогда, товарищи, ставлю боевую задачу, атаковать врага короткими рейдами, бить и быстро отходить. В затяжные схватки не ввязываться. Если к врагу идёт подкрепление – сразу уходим, стараясь заманить степняков на пулемёты или под пушки с неба. Всем всё ясно?

— Так точно, — не слишком слажено ответил эскадрон.

— Вот и славно. За мной!

И мы выкатились из Бадкубе. Кавалеристы пустили лошадей убористой рысью, сберегая их силы до поры. Солнцеслав и водитель второго авто ехали едва на половине нормальной скорости.

Почти сразу я увидел на горизонте громадное пыльное облако. А и не думал, что можно подняться столько пыли в степи, окружающей Бадкубе. Она казалась мне громадным грязевым болотом. Ведь из-под колёс автомобилей и копыт коней эскадрона летели только комья грязи. Однако войско князей Великой степи подняло в воздух настоящую тучу серовато-жёлтой пыли. Казалось, сейчас мы въедем в неё – и след наш простынет навсегда. Все сгинем в один миг под копытами степных лошадей, как те эскадроны, о которых говорил не так давно Солнцеслав.

Я гнал от себя предательские мысли, пока мы ехали навстречу туче врагов. Надо просто очистить от них голову. Сосредоточиться на деле – стрелять во врагов, когда те попадутся, и стараться не подставлять им спину. Хотя её мне вроде бы должен прикрывать Мгер, однако о собственной безопасности должен в первую очередь заботиться я сам. Слишком уж яркой была в моей памяти картина гибели пулемётчика, что едва не отправил меня на тот свет.

Эскадрон оттянулся на фланг, обходя слева пыльное облако вражеского войска. А когда мы приблизились так, что я уже различал лица врагов, командир выхватил шашку из ножен и громко скомандовал:

— В атаку!

И наш эскадрон обрушился на фланг степняков.

Коммодор Дадри вернулся на флагман эскадры – линейный крейсер «Несгибаемый». Ему вовсе не улыбалось и дальше торчать в особняке, занимаемом консулом. Сам консул у коммодора уже в печёнках, откровенно говоря, сидел со всеми его заявлениями о том, что надо ждать. Ждать. Ждать. Вечно ждать!

С каким удовольствием бы сейчас Дадри поднял свою эскадры в воздух и разнёс в пух и прах армию бейликов и блицкриговцев. Те выбрались из предгорий Талыша и были сейчас, как на ладони, громи – не хочу. И не спрятаться им никуда, особенно если накрыть во время марша. Обрушить на головы шагающих солдат пару тонн бомб, а после добавить из пушек и пулемётов. Блицкриг бы может ещё и выстоял, а вот бейлики точно разбежались бы. В этом коммодор ничуть не сомневался.

А ещё лучше вовсе улететь на запад – туда, где дерутся другие. В небе над севером Нейстрии, над Дёйнкирхе. Посылать во вражеские крейсера и линкоры заряды главного калибра. Сражаться в одном строю с гигантами вроде «Колосса» и «Отмщения».

Однако приказы Адмиралтейства приковали коммодора к этому проклятому городу. Его задачей было охранять танкеры, которые никак не насосутся местной нефтью.

В то, что консул говорил с ним откровенно, Дадри ничуть не верил. Хотели бы на самом деле спасти бадкубинскую нефть, просто отправили бы его эскадру покончить с армией, наступающей на город. Нет. В столице желают максимально ослабить Народное государство. То, хоть и союзник, но королю и Кабинету оно поперёк горла. Народники, конечно, отобьют город обратно – в этом Дадри не сомневался. Однако чего это им будет стоить, да и их нефтяная промышленность, доставшаяся в наследство от царя, будет погублена. А это означает очередные кредиты и преференции для верных союзников – Котсуолда, Империи, Нейстрии. Даже такой служака, как Дадри, отлично понимал эти расчёты.

Медлят же теперь только из-за катастрофы, случившейся на Континенте. В Дёйнкирхе сейчас собраны тысячи солдат и сотни небесных кораблей. И всем им нужна нефть. Та самая нефть, которую сейчас качали из земли практически прямо в трюмы танкеров. Но качали очень медленно.

— Коммодор, — обратился к Дадри молодой флаг-офицер, оказавшийся тут по протекции влиятельных родственников, — орда степняков подходит к городу. Генерал Нитен просит поднять в воздух корабли и аэропланы для прикрытия его солдат.

— Дайте приказ крейсерам «Карадок» и «Каледон» подняться в воздух и прикрыть солдат Нитена. Использоваться только орудия малого калибра и пулемёты. «Сересу» в бой не вступать – продолжать наблюдение за небом в штатном режиме. И скорректируйте расписание по эскадре. Экипажам «Карадока» и «Каледона» будет нужен отдых.

— Есть, сэр, — бодро ответил флаг-офицер.

От его напыщенности этого лощёного болвана, ещё ни разу не нюхавшего пороху, коммодора Дадри тошнило едва ли не сильней, чем от консула.

Я только и успевал крутиться, будто заведённый. В глазах потемнело от количества врагов. Пулемёт пошёл вразнос – я почти не отпускал спусковую клавишу, поливая степняков длинными – во всю ленту – очередями. Кожух водяного охлаждения исходил горячим паром. Я понимал, что скоро оружие просто не выдержит такого варварского обращения, и превратится в бесполезный кусок раскалённого металла. Однако выбора у меня просто не было. Кругом враги – прекрати стрелять, и нам конец.

Внизу грязно ругался как мне показалось сразу на нескольких языках дашнак Мгер. Его пулемёт тоже почти не замолкал. Он, как и я, переставал стрелять лишь для того, чтобы заправить в него новую ленту. Точнее диск. Это у меня имперский пулемёт с лентой, уложенной для удобства в короба, а Мгеру досталась похожая на трубу котсуолдская модель. Славная машинка, конечно, но не идёт в сравнение с имперской.

— Патроны вышли! — крикнул я надсаженным горлом Солнцеславу. — Возвращаться к своим надо!

Он даже головы не повернул. Только кивнул коротко – мол, понял. И тут же резко выкрутил рулевое колесо. Прямо на нас нёсся здоровенный степняк с украшенным бунчуком копьём наперевес. Мне сразу же живо вспомнился пробитый пикой насквозь пулемётчик. Однако от этой участи меня спас Солнцеслав. Он едва не свалил наш автомобиль, заложив невозможный казалось бы на пересечённой местности вираж. Острие копья пролетело всего в паре вершков от моего лица. Удержаться на ногах удалось только потому, что я обеими руками вцепился в ручки пулемёта. А вот лежавший в кузове Мгер о таких мелочах не думал. Он перекатился в сторону, выхватив из предусмотрительно расстёгнутой кобуры пистолет. Трижды выстрелил в степняка. Тот поймал две пули, откинулся в седле, выронив своё длинное копьё. Конь тут же умчал его куда-то.

Мимо промчался всадник в кожанке, отчаянно отмахивающийся от наседавших сзади степняков. Теперь уже мы с Мгером оба принялись палить по ним, хотя и без особого результата. Наверное, опасались попасть в своего.

Солнцеслав же на невероятной скорости вёл наше авто через поле боя. Оно подпрыгивало на кочках – и я смутно подозревал, что часть их вполне могли просить о помощи. Мощным передним бампером он сбивал спешенных степняков, что пытались заступить нам дорогу. Доставало и конным – бампер легко ломал лошадиные ноги. Мы летели сквозь битву, стремясь вырваться из неё. Как можно скорее вернуться в город. Однако дорога казалась почти бесконечной. Не раз Солнцеславу приходилось закладывать невероятные виражи, чтобы не дать очередному врагу врезаться в нас, сбить копьём и лихим сабельным ударом меня. Мы с Мгером отстреливались как сумасшедшие, не жалея патронов к пистолету и револьверу. Солнцеслав кинул нам свой дробовик – всё равно руки его были заняты, и стрелять из него он просто не мог. Отвлекшись ещё на секунду швырнул нам в кузов сумку с патронами.

Я подхватил дробовик. С моим револьвером в таком страшном бою делать нечего – не то, что с пистолетом Мгера. У того убойная сила в несколько раз лучше. Правда, стрелять из мощного дробовика оказалось довольно сложно – пришлось уложить его прямо поверх пулемёта, иначе с отдачей не справиться никак. Но я быстро приноровился. Да и меткости особой это оружие не требовало. Недаром его прозвали окопной метлой. Каждый выстрел буквально сметал с седла степняка. Крупная дробь рвала человеческие и лошадиные тела на куски. Страшное это всё-таки оружие. Хуже, наверное, только огнемёт.

И вот мы, наконец, вырвались из боя. Оказалось он шёл уже почти на окраинах Бадкубе. Мы буквально пролетели едва ли полторы сотни саженей, что оставались до первой линии обороны. Проехали вдоль окопов. Увидели своими глазами, как миномёты швыряют снаряды в толпу степняков один за другим. В одном месте нам кинули деревянный настил, чтобы мы могли заехать в город. Едва только мы проехали по нему, как солдаты в котсуолдской форме и коротких юбках убрали его обратно.

После долго, уже не на такой сумасшедшей скорости катили до пункта сосредоточения. Там нам выдали новый запас патронов к пулемётам и заправили автомобиль горючим. Там же мы увидели первые залпы двух небесных крейсеров котсуолдской эскадры.

Многочисленные пулемёты и орудие малого калибра открыли огонь по надвигавшейся на город орде степняков одновременно. Слаженность – это одно из главных качеств котсуолдского воздушного флота. Тысячи пуль превращали людей и лошадей в кровавое месиво. Взрывающиеся снаряды подбрасывали их в воздух, будто тряпичные куклы. Рвавшийся к Бадкубе кажущийся неудержимым поток остановился. Он буквально захлебнулся в собственной крови.

Солдатам генерала Нитена и остальным оборонявшим город силам почти не пришлось ничего делать. Разве что добивать раненых степняков с приличного расстояния. Офицеры Нитена это и вовсе сочли чем-то вроде охоты – развлечения настоящих джентльменов. Они делали ставки на тех, кто продержится под огнём из окопов дольше других. Прищёлкивали пальцами, когда проигрывали, и радостно потирали руки, когда удача улыбалась им. Хотя ни одному из тех, на кого они ставили, удача, конечно же, не улыбнулась. Всех их рано или поздно находили пули или мины или снаряды малых, но смертоносных для всего живого на земле орудий малых калибров.

— Это разгром, — произнёс Иштуган-бей, опустив бинокль. — Полный разгром. От войска степняков не осталось и памяти.

— И кто теперь откроет нам дорогу на Бадкубе? — тут же встрял Оздемир-эфенди.

— Вы бы предпочли, чтобы сейчас там гибли солдаты Порты и Блицкрига? — задал встречный вопрос Онгемунд. — Вряд ли наши армии продержались бы дольше под залпами артиллерии с неба.

— И что вы посоветуете сделать теперь? — глянул на него Иштуган-бей.

— Дождаться возвращения выживших степняков, сбить их в подобие армии и присоединить к вашей кавалерии. А после начать наступление на Бадкубе.

— Но вопрос пушек с неба это не решит.

— Очень скоро пушек в небе не будет. У котсуолдской эскадры появится новый, куда более серьёзный противник.

Онгемунд и сам не был уверен в своих словах, однако показать этого сейчас никак нельзя. Все уверения его зиждились на сообщении, что принёс прошлой ночью странный человек. Вспоминать о нём фельдмаршалу не слишком хотелось, хотя бы потому, что он так и не понял – как же этот человек попал в лагерь, и куда делся после. Человек не скрывал лица, однако держал голову так низко опущенной, что разглядеть его в неверном свете пары ламп не представлялось возможным.

— Вам послание от Культа Герметикум, — прошелестел он – голос, будто опавшие листья. — Завтра в два часа пополудни у котсуолдской эскадры будет чем заняться, и она не сможет прикрыть своими орудиями обороняющихся в Бадкубе.

Онгемунд, конечно, знал о господствующем, пускай и тайно, в Блицкриге культе герметистов. Он ещё хорошо помнил времена, когда этот культ был всего лишь одним из многих, подобных ему организаций мистического толка. Существовал он лишь на пожертвования тех, кто входил в него, и, по сути, предназначался, как считал фельдмаршал, лишь для выкачивания денег из богатых и не очень простофиль. Герметисты не гнушались ничем и никем. Однако со временем они резко пошли в гору – непонятно, почему и из-за чего. И вот не прошло и пары лет, как при генерал-кайзере Блицкрига уже постоянно трётся представитель культа причём в чине статс-секретаря. Он свободно распоряжается генералами из самых знатных, уходящих корнями ещё во времена Старой империи, родов. Никто не смеет возразить ему, ибо выше него в государстве только генерал-кайзер, который охотно прислушивается к советам герметиста. Да и в ряды ордена, почуяв прямую выгоду от этого, толпами записывается дворянская молодёжь, понимая, что это – отличный трамплин в их будущей карьере.

— Также от лица культа я хотел бы принести вам соболезнования, — продолжил шелестеть опавшей листвой герметист. — Вы вряд ли знаете, а потому я буду первым, кто сообщит вам чёрную весть. В Котсуолде при выполнении миссии, возложенной на него, погиб ваш племянник.

Старавшийся держаться как можно невозмутимее, Онгемунд так крепко сжал вечное перо, что оно лопнуло и чернила потекли по рукам на лист бумаги. Правда, тот до этого всё равно был девственно чист, теперь его пятнали уродливые кляксы разных размеров. Фельдмаршал даже не обратил внимания на то, что руки его и обшлага мундира испачканы.

— Прошу просить меня за то, что принёс вам эту чёрную весть, — произнёс напоследок неприметный человек, прежде чем выйти из палатки Онгемунда.

И вот теперь именно на его словах основывалось утверждение фельдмаршала. Да и большая часть грядущего боя тоже. Однако словам герметистов стоило верить – уж в этом-то Онгемунд имел основания убедиться на личном опыте. Хотя бы во время недавней операции против народников в районе Дешта и Угренча. Даже лучшим шпионам было далеко до осведомителей из герметистов, доставлявших крайне важную информацию. Всегда точно тогда, когда это было нужно.

— Ты ещё ни разу не ошибался в своих советах, — произнёс Иштуган-бей, — и потому я следую им. Но пойдут ли твои солдаты в бой вместе с моими?

— Как и было оговорено в плане сегодняшней битвы, — кивнул фельдмаршал, — солдаты группы армий Степь атакуют Бадкубе с восточной стороны.

— Хорошо, — важно кивнул Иштуган-бей и обернулся к своему адъютанту. — Вели моим ленивым собакам готовиться к бою. Скоро они прольют кровь народников.

За такое отношение к своим солдатам Онгемунд тоже не слишком уважал командующего бейликов. В каждом слове его сквозили спесь и пренебрежение к тем, кто умирал по его приказу. Имеющий богатый опыт сражений, начинавший простым субалтерном ещё до Первой войны, фельдмаршал привык уважать своих солдат и ценить их жизни. Конечно, не раз ему приходилось отправлять на верную смерть целые полки, однако никогда он не назвал даже худших солдат в его армии или группе армий ленивыми собаками.

Дежурный офицер крейсера «Серес» лениво наблюдал за небом. Синева его была жгучей, что удивительно для поздней осени. Он прогуливался по открытой верхней палубе. Иногда останавливался у телефонных аппаратов, связывающих его с постами наблюдения. В этот момент он отчаянно завидовал матросам, что сидели там. Они хотя бы видели бой, идущий внизу. Пускай «Серес» и не принимал в нём участия, но ведь поглядеть-то есть на что. Дежурному же офицеру оставалось только гулять по палубе, сунув руки в карманы, чтобы не так мёрзли, да слушать долетающие до его ушей отдалённые звуки сражения.

Он в очередной раз остановился у телефонного аппарата, подумал пару минут – звонить ли на наблюдательный пункт или ну его, как телефон вдруг издал резкую, пронзительную трель. Молодой офицер даже замешкался на секунду, прежде чем сорвать трубку.

— Докладывайте?! — рявкнул он, стараясь перекричать ветер.

— Над морем обнаружены пять вымпелов, — протрещало в ответ. — Точных данных нет.

— Поднимаюсь к вам, — крикнул офицер.

Сказано – сделано. Не прошло и пяти минут, как молодой человек уже оказался около дальномера. Он приник к нему надолго. Однако толком ничего разглядеть не смог – расстояние до появившихся над морем кораблей было предельным для наблюдательного прибора.

— Немедленно доложить на мостик, — распорядился офицер.

— Есть, сэр, — тут же взял под козырёк связной матрос, однако стоило только офицеру отвернуться, скроил такую утрировано-надменную рожу, что все матросы на дальномерном посту принялись зажимать руками лица, чтобы не рассмеяться. Молодого офицера не слишком-то жаловали в команде именно за его непомерную спесь.

Через пять минут флаг-офицер докладывал об обнаружении эскадры коммодору Дадри.

— Поднимайте «Несгибаемого» в воздух, — тут же велел он. — И прикажите «Карадоку» и «Каледону» разворачиваться с нами в ордер для отражения воздушной атаки.

— Осмелюсь заметить, что в таком случае они не смогут прикрывать своими орудиями войска генерала Нитена, — заявил флаг-офицер.

Он будто намеренно выводил коммодора из себя.

— Это так и есть, — кивнул Дадри. Однако пояснять свой приказ не стал – много чести для простого флажка. Его задача исполнять приказы, а уж разбирается в них пускай сам – разжёвывать ему всё коммодор вовсе не собирался.

Глава 6

На эволюции котсуолдской эскадры в небе обратили внимание все, кто не был занят сейчас сражением со степняками. Хотя войско князей было практически разгромлено, и сейчас в беспорядке отступало. А если уж честно, то бежало без оглядки, спеша убраться подальше от падающих на голову снарядов и длинных пулемётных очередей. Однако армия бейликов и союзных им блицкриговцев уже перешла в наступление. Медленно двинулись вперёд пехотные цепи. Открыли огонь орудия полевой артиллерии.

— Этим как будто наплевать на эскадру в небе, — заметил Солнцеслав. — Идут уверенно, даже как-то слишком.

— Как будто не видели, что сталось со степняками, — кивнул я. — Странно это. От бейликов, наверное, такого ещё можно ожидать – они людей не считают. Но Блицкриг – другое дело. Там военные грамотные и рациональные, просто так солдат гробить сотнями не в их стиле.

— Значит, стоит ждать какого-то подвоха.

— Эй! — крикнул Мгер, перебивая Солнцеслава. — На небо гляньте! Корабли разворачиваются!

Мы все тут же задрали головы, включая и парня в пропитанной бензином робе, который заправлял сейчас наш автомобиль. Он и не заметил, как шланг выскользнул из горлышка бака – и теперь бензин льётся ему прямо на штаны.

Громады небесных крейсеров медленно разворачивались. А где-то вдалеке над городом показались палубные надстройки флагмана котсуолдской эскадры. Он поднимался в воздух. Однако танкеры не спешили вслед за ним – и это меня очень встревожило.

— Удирают, сволочи, — прошипел сквозь зубы Солнцеслав.

— Вряд ли, — покачал головой я. — Они бы не бросили солдат в окопах. Не в их правилах – Котсуолд старается своих не бросать. К тому же, танкеры не взлетают. А без них котсуолдцы отсюда не улетят ни за что.

— Если только совсем уж жареным не запахнет.

— Это вряд ли, — снова усомнился я. — Сюда должен не меньше чем весь флот Блицкрига лететь, чтобы они тут же удрали. В ином случае, скорее всего, примут бой.

— Только с кем?

Я в ответ мог лишь пожать плечами.

— Туго нам придётся без их пушек, — заметил Мгер.

И только тут он обратил внимание на рабочего, так и продолжавшего стоять с раскрытым ртом. Бензин из его шланга уже успел пропитать землю вокруг нас.

— Ты что творишь?! — заорал бывший анархист. — Всех нас на тот свет отправить хочешь, да?!

От вопля его парень тут же пришёл в себя. Он быстро сунул шланг обратно, однако бак оказался уже полон и бензин хлынул на борт нашего авто.

— Да мы же теперь вспыхнем, как спичка! — пуще прежнего накинулся на рабочего дашнак, сжимая увесистые кулаки. — Ты саботажник! Сукин сын!

Мы едва успели перехватить его, прежде чем Мгер и вправду съездил несчастному парню по уху. Вряд ли это пошло бы тому на пользу.

— Да закрой ты вентиль, дубина! — рявкнул Солнцеслав. — Что ж ты стоишь, будто громом поражённый?!

Молодой рабочий, наконец, совладал с собой. Он быстро закрутил вентиль. Однако вся земля вокруг нас успела уже основательно пропитаться бензином. Вспыхнуло бы всё, и правда, от одной искры.

— Придётся автомобиль наш толкать, — пробурчал Солнцеслав. — Заводиться тут – чистое самоубийство.

Никому из нас не улыбалось теперь по вине зазевавшегося работяги толкать загруженный патронами к пулемётам и заправленный под завязку автомобиль. Но выбора у нас не было.

— Ты давай помогай! — прикрикнул на рабочего Мгер. — Не то живо оформим тебя тут же, как вредителя. Знаешь, что делают с вредителями в военное время.

Он внушительно помахал перед лицом парня зажатым в кулаке маузером. Хотя, наверное, рабочий и без этого помог бы нам – слишком уж виноватым он выглядел.

Вместе мы впряглись в автомобиль, навалились как следует. В этом деле ведь главное его с места сдвинуть, а дальше уже легче пойдёт. В общем на раз-два-взяли мы вытолкали автомобиль подальше пятна бензина, который растянулся красивой радужной плёнкой по лужам.

— Ну бывай, паря, — хлопнул по плечу рабочего Солнцеслав. — Ты на Мгера не сердись – все мы сейчас нервные.

— Да что там, — замялся тот. — Бывает, чего уж. Сам ведь виноватый.

Мы заскочили, наконец, в авто и Солнцеслав покатил по пустым улицам Бадкубе прямо к линии фронта. Работы у нас скоро будет по горло. Не захлебнуться бы в ней.

По дороге к фронту нас и застало известие о предательстве Щекаря.

Мы уже приближались к последней линии окопов, когда вдруг навстречу нам вылетел на взмыленном коне всадник в порванной кожанке.

— Щекарь предал! — крикнул он. — Его сволочи перебили половину сводного эскадрона. Оголили свой участок фронта. Так теперь они ещё пехоту рубят. К ним идёт подкрепление из бейликской конницы и остатков степняков. Всех туда кидают – прорыв закрывать.

Не сговариваясь, мы втроём матерно заругались, услышав эту новость. Солнцеслав тут же вдавил педаль в пол, как-то судорожно передёрнув ручку переключения передач. Автомобиль тут же рванул вперёд на всей доступной ему скорости. Колёса расплёскивали грязь. Дважды мы едва вписались в крутой поворот, только чудом не перевернувшись. Неслись в указанном бойцом в кожанке направлении как угорелые. Хотя почему-то я сразу был практически уверен – не успеем.

Так оно и вышло.

Хардагар буквально расцвёл в ожидании скорого боя. Он потирал руки и облизывался, будто обжора перед банкетом. Эта манера поведения сильно раздражала всегда сдержанного Духовлада. Однако он, конечно же, не стал делать командиру эскадры никаких замечаний. В конце концов, Духовлад был здесь всего лишь гостем, а хозяин имеет право вести себя как ему заблагорассудится.

— Котсуолдцы, — произнёс Хардагар, — лучшего врага не сыскать. Самые опытные вояки в небе. Жаль только на земле не столь успешны. Потому на них и не сделали ставку. Блицкриг надёжней всё же. Однако оно и к лучшему. Воевать с ними будет тяжело, зато победа будет славной.

— Ты так уверен в том, что победишь? — поинтересовался у него Духовлад.

— Отбрось свой скептицизм, — рассмеялся небесный генерал. — В этот день небо будет за нами.

— Противник в зоне действия наших орудий главного калибра, — доложил старший артиллерийский офицер.

— Начнём же дуэль! — рассмеялся Хардагар. — Открыть огонь из главного калибра. Цель – флагман котсуолдской эскадры.

— Главный калибр, огонь! — тут же передал его команду офицер.

И тут же весь корабль содрогнулся от могучего залпа.

— Эскадре, открыть огонь по врагу, — продолжил командовать Хардагар.

Духовлад не мог сейчас видеть, что происходит на остальных кораблях, однако и без того отлично знал всё в мельчайших деталях. Сейчас воинственно торчащие хоботы орудий главного калибра одно за другим плюются во врага огнём и дымом. Двухсоткилограммовые снаряды улетают в свой последний полёт. Одного прямого попадания такого хватит лёгкому крейсеру, чтобы тут же рухнуть на землю, объятому пламенем. Вот только прямые попадания весьма редки.

— Начать манёвр уклонения от вражеской артиллерии.

Котсуолдцы не дураки – они, конечно, открыли огонь, как только эскадра Хардагара оказалась в досягаемости их главного калибра. Начинался тот смертоносный, хотя и весьма неспешный танец, что зовётся воздушным сражением.

— Истребители, в атаку.

Снова из боевой рубки, иллюминаторы которой были предусмотрительно закрыты броневыми листами, Духовлад не мог видеть того, что творилось на палубе. Как размахивают флажками сигнальщики. Летуны запрыгивают в свои аэропланы, готовясь по первой команде встать на крыло и обрушиться на врага. Двигатели урчат пробуждаясь. И вот почти одновременно десятки аэропланов срываются с палуб кораблей эскадры Хардагара. Очень скоро им предстоит вступить в бой с истребителями котсуолдцев.

А вот с ними-то у коммодора Дадри дела обстояли весьма худо. Дело было в том, что едва ли не половина летунов с «Сереса» и «Несгибаемого» оказались на земле, когда в городе начался хаос. Пришлось взлетать без них. Выбора в тот момент у коммодора просто не было. Он оставил внизу роту воздушной пехоты с приказом разыскать летунов и доставить на борт крейсеров. Возвращаться они должны были на двух больших аэропланах «Рино», которые вполне могли постоять за себя и на земле и в воздухе. Вот только ни от летунов, ни от отправленных на их поиски солдат не было ни слуху ни духу. Поэтому почти половина аэропланов на палубе «Несгибаемого» и «Сереса» стояли пустыми. А поднятым в небо летунам придётся отдуваться и за них.

В этот раз нам попался не всадник на взмыленном коне, а несколько израненных народармейцев. Они медленно брели по улице. У одного даже винтовка волочилась по грязи. Он даже не обратил внимания, что оружие давно сползло с плеча – поправлять не было у него уже сил.

— Что тут происходит?! — воскликнул Солнцеслав. — Прекратить быстро это позорное отступление!

— Они уже в город ворвались, — бросил нам народармеец с курчавой бородой, вместо богатырки он носил старорежимную папаху с красной лентой, словно в Гражданскую. — Рубят всех направо и налево. Без пулемётов с ними не сладить никак.

— У нас два пулемёта, — махнул рукой за спину Солнцеслав. — Есть чем за себя постоять.

— Хорошо вам, — бросил народармеец, чьи винтовка волочилась за ним по грязи. — Эвон на колёсах быстро укатите. А нам всем кровь пустят, ежели чего.

— Ты сопли подбери сначала, и винтовку заодно! — рявкнул на него Солнцеслав. — Какой ты боец Народной армии, если даже винтовку не можешь на плече удержать?!

Этот окрик подействовал на всех отступающих народармейцев. Почувствовав начальственную силу в голосе Солнцеслава, они сразу подтянулись, выпрямили спины. Хотя глядели почти волками, понимали, что теперь снова придётся драться. А им этого совсем не хотелось.

— За моим автомобилем шагом марш! — скомандовал Солнцеслав и уже намного медленней покатил по улице в сторону городской окраины.

— Вот и пришёл нам всем каюк, — раздалось сзади. Кто это сказал, понять не представлялось возможным.

— Разговорчики! — перекрикивая шум мотора, рявкнул за спину Солнцеслав, даже не оборачиваясь.

Я заметил, что Мгер как будто невзначай взял на прицел шагающих следом народармейцев. А вот это было лишним. Если уже сразу стрелять по нам не стали, то теперь пойдут до конца. Такова уж простая солдатская психология, раз подчинился приказу, следуй ему.

Однако добраться до окраин мы не успели. По дороге прямо среди домов молодой командир в серой шинели, фуражке и башлыке руководил пулемётной командой. Десятеро народармейцев расставляли оружие так, чтобы простреливать всю улицу. А средний командир стоял над ними, то и дело поворачиваясь всем корпусом. В этой его неторопливости было что-то от башни главного калибра. Да и взгляд был вполне под стать. Хоть и удивительно молод оказался средний командир, глядел он на нас, будто через прицельную рамку пулемёта. И от этого взгляда просто мороз по коже продирал.

— Тур, — представился он, — командир пулемётной команды. Хотя всего полчаса назад командовал ещё батальоном. Это всё, что от него осталось, после предательской атаки Щекаря.

— Почему именно здесь решили оборону наладить?

Понятно было, что никаких приказов Тур не получал. Сейчас все линии связи были нарушены, и каждый командир действовал по своему разумению. Можно сказать, на свой страх и риск.

— Соседние улицы слишком узкие и кривые, — ответил Тур. — Там конница не пройдёт. Если ударят, то здесь. Будем держаться, сколько сможем.

— Бойцы, — крикнул за спину Солнцеслав, — здесь будет наш рубеж обороны. Поступаете в распоряжение товарища Тура.

Пока средний командир решал, куда ему девать неожиданное подкрепление, Солнцеслав быстро подрулил так, чтобы автомобиль стал боком. Теперь и мы с Мгером могли добавить свои пулемёты к оружию команды Тура.

— Мы здесь мишень, — пробурчал Мгер. — Одного снаряда нам хватит или мины. Даже не увидим, что нас прикончило.

— Не нуди, — отмахнулся Солнцеслав. — Если станет совсем жарко, мы действительно успеем укатить. Двигатель я заведу, как только тут появится враг.

Многие заклеймили бы его трусом, услышь они эти слова. Скорее всего, первым стал бы Тур, который как раз закончил командовать и теперь просто замер, ожидая появления противника. Однако в словах Солнцеслава крылась нехитрая логика. Мы могли спастись, но это не значит, что мы удерём, как только появится враг. Нет, по газам Солнцеслав даст лишь в том случае, если станет ясно – здесь уже не удержаться, пора бежать. У нас есть шанс, в отличие от остальных обороняющих этот участок, глупо было бы им не воспользоваться.

Однако насчёт Тур я ошибся. Он обернулся к нам, для чего ему пришлось переступить на месте. Шея у него явно не гнулась, скорее всего, последствие ранения.

— Когда запахнет жареным, уезжайте, — сказал он нам. — Не оглядывайтесь на нас. А после прикончите от моего имени ещё десяток этих сволочей.

Я заметил, что Тур сказал именно когда, а не если. Значит, выйти живым из будущего боя, он явно не собирался.

Средний командир снова переступил на месте, отворачиваясь от нас. Снова его взгляд, одновременно печальный и страшный, был устремлён в сторону городских окраин.

Всадники врага ждать себя долго не заставили. Не прошло и десяти минут с тех пор, как Тур расставил всех своих людей, включая неожиданное подкрепление, приведённое нами, как на дальнем конце улицы показались знакомые мне халаты степняков. Замелькали их длинные шапки, пики и сабли. Однако отряд был невелик. Атаковать нас степняки не спешили. Остановились, не проехав и десяти саженей. Закричали что-то на своём языке, принялись делать какие-то жесты. Наверное, оскорбительные, но я лично не особенно приглядывался.

Вскоре к ним присоединились всадники в долгополых кафтанах, а кое-кто с пиками в руках. Ребята Щекаря. Сразу захотелось дать по ним длинную очередь. И ведь отлично понимал – никакого толку от этого не будет, слишком далеко, но от одного вида их всё внутри сжималось от ярости. И оставалось только одно желание – прикончить поскорее этих сволочных предателей.

Тур стоял прямо. Он поднял зажатый в левой руке свисток, словно желая его продемонстрировать всем сразу. Собственно, так оно и оказалось.

— Огня до моего свистка не открывать, — сказал он. — Как свистну, бить без остановки до второго свистка.

Он медленно поднёс свисток к губам, однако выдувать из него пронзительную трель не спешил.

На том конце улицы, наконец, набралось достаточно врагов. В переднем ряду гарцевала теперь фигура в длиннополом кафтане и папахе. Она размахивала руками, явно пытаясь построить разношёрстное воинство, готовя его к атаке. И это ему удалось. Наверное, немало помогла нагайка, которой он не стеснялся угощать степняков.

— Сейчас пойдут, — сказал кто-то из народармейцев, когда командир врага перехватил нагайку и выхватил шашку из ножен. — Теперь держись, братва, жарко нам придётся.

Тут с неизвестным народармейцем было не поспорить.

С гиканьем, под лошадиный топот на нас понеслась вражеская кавалерия. И в первые секунды меня кольнул привычный уже страх. Всё-таки я живой человек и на тот свет не тороплюсь уж точно, а сейчас мне туда могут запросто оформить билет в один конец. Как-то сразу позабылось, что пули меня не брали во время драки с чоновцами в окрестностях Усть-Илима. Очень не хотелось проверять на себе – остался я всё таким же неуязвимым, как тогда, или снова мне страшны пули, пики и шашки.

На скаку многие степняки и поддавшиеся азарту бойцы Щекаря принялись палить в нас почём зря. Целью выбрали, конечно, непреклонно стоящего Тура и наш автомобиль. Уж очень хорошую мишень мы из себя представляли. Однако пули летели мимо, врезаясь в стены домов рядом с нами, пробивая висячие вывески магазинов и плющась о кованые перила нависающих над нашими головами балкончиков. Тур даже не дёрнулся, когда очередная пуля в красную крошку разбила кирпич стены в аршине от его головы. У меня бы точно нервы не выдержали, несмотря ни на что.

Командир Народной армии приложил свисток к губам, набрал в грудь побольше воздуха, задержал дыхание на секунду… И резкая, пронзительная трель заглушила и гиканье степняков, и выстрелы. А потом народармейцы и мы разом открыли огонь.

Я надавил на спусковую клавишу, давая волю накопившейся ярости, ненависти к предателям. Мой пулемёт дал длинную очередь, поливая первые ряды скачущих на верную гибель врагов. Рядом, только немного ниже, тарахтела котсуолдская машинка Мгера. Вокруг нас хлопали выстрелы винтовок народармейцев. Били длинными очередями пулемёты команды Тура.

Сам он замер среди этого светопреставления зловещей фигурой в серой шинели и башлыке. В левой руке зажат свисток. Правая лежит на расстёгнутой кобуре. Однако доставать оружие Тур не спешил.

Конница врага словно наткнулась на невидимую, но смертоносную для неё стену. Стену из нашего свинца и огня. Кони валились, скошенные очередями. Они кричали громко и почти по-человечески. Люди вылетали из сёдел, роняли оружие, горохом сыпались в грязь. Ни один не поднялся. Ни один не добрался до наших позиций. Все нашли свою смерть на грязной улице.

Вот только это был не более чем отвлекающий манёвр. За спинами всадников скрывалась лёгкая пушка. Её нам просто не было видно. Когда её притащили – кто знает. Быть может, сразу план был таков, а может, командир расчёта просто решил воспользоваться ситуацией.

Нам хватило трёх снарядов.

Степняки и бойцы Щекаря даже коней не успели развернуть, когда их атака захлебнулась в крови. А пушка за их спинами уже открыла огонь. И немудрено – за пушкой маячили солдаты в серой форме Блицкрига. На этих союзников им просто наплевать.

Снаряды буквально смели нас. Первый врезался в стену дома, разбросав пулемётную команду и народармейцев, что пришли с нами. Второй упал почти под ногами даже не дёрнувшегося от первого взрыва Тура. Я видел, как его накрыло волной грязи. Обострившееся зрение позволило заметить даже мелькнувшее в воздухе тело в серой шинели. Благодаря улучшенному восприятию я успел разглядеть во всех подробностях третий фугас. Тот, что угодил прямо под наш автомобиль.

Солнцеслав успел передёрнуть рычаг коробки передач, как только пушка дала первый залп. Однако блицкриговские артиллеристы оказались проворнее, чем мы ожидали. Пока заведённый двигатель прочихался, набирая нужные обороты, они успели пальнуть второй раз. Когда же автомобиль сдвинулся наконец с места, нам прямо под колёса угодил третий фугас блицкриговцев.

Ощущения были такие же, как когда меня сбросил норовистый конь. Я подлетел на пару саженей и рухнул в грязь. Пламя фугаса обожгло, однако вреда как будто не причинило вовсе. Только загорелись кое-где штаны. Я покатился по грязи, сбивая пламя. Сейчас не чувствовал ни боли, ни жара. Быстро подскочил на ноги. Окинул взглядом место нашего короткого боя.

Стрелять больше блицкриговцы не стали. Тратить на одного человека снаряд – это слишком. Пускай теперь со мной оставшиеся всадники разбираются. Солдаты в серых шинелях уже деловито катили пушку дальше. Всадники же, основательно потрёпанные нами во время первой атаки, уже разворачивали коней снова. Смести меня им ничего не стоило. Да к тому же они горели жаждой мести за погибших под огнём пулемётов товарищей. И ни револьвер, что я машинально выдернул из кармана, ни остатки автомобиля их надолго не задержат. А значит, мне остаётся одно – бежать, и как можно скорее.

Я бросился к ближайшему зданию. На первом этаже его располагался когда-то магазин готового платья, не иначе. Витрина его была, конечно, разбита, зато внутри полутёмного помещения стояли несколько десятков разбитых манекенов. Я побежал через эту жутковатую толпу, роняя человеческие фигуры, большая часть которых была лишена рук, а то и голов. Чувствовал я себя в тот момент так, словно попал в кошмарный сон. Да и свистнувшие над головой первые пули преследователей спокойствия не добавили. Они врезались в деревянные фигуры, выбивая из них щепу. Но прежде чем меня настигли, я успел нырнуть в дверной проём, ведущий внутрь здания.

Промчался по короткому коридору, никуда не сворачивая. Выскочил в другой проём, на этот раз закрытый фанерной дверью. И тут же оказался лицом к лицу с всадником в длиннополом чекмене с серебристыми газырями.

— Думал, самый умный, — усмехнулся в усы всадник. — Управу и не на таковских находили!

Он вскинул шашку. Однако главную ошибку он допустил секундой раньше. Надо было сразу рубить, а не языком молоть, раз такой умный. Я дважды выстрелил ему в грудь. Усатый щекаревец откинулся в седле, но тут же рухнул прямо на конскую шею. Отлично выезженный конь его даже не дёрнулся, когда я стрелял. Он лишь фыркал оттого, что тёплая, липкая кровь полилась по его крупу.

Выдёргивать труп из седла и самому прыгать в него времени категорически не было. В любую минуту могли появиться такие же умники, как тот, кого я только что прикончил.

Улочка была очень узкой, как будто стиснутой с двух сторон домами. Даже не улица, а проулок какой-то. И как только этот щекаревец только сюда на коне въехал. Скакун его теперь загородил мне дорогу.

Я кое-как обогнул его, стараясь не задевать боевого коня, тот вполне мог лягнуть меня – их такому частенько учат. Нырнул в ближайший дом. Однако проскакивать его, как первый, насквозь не стал. Вместо этого быстро поднялся на второй этаж, а оттуда выбрался на крышу. Дома тут стоят очень плотно друг к другу – уйти от преследователей по крышам будет проще, чем по земле.

Одного я только не учёл, что Бадкубе застраивался в последнее время без какого-либо внятного плана. А потому здания тут стояли самой разной высоты. Пробежав по крыше одного, я оказывался на высоте третьего этажа большого, заброшенного доходного дома. Пришлось тогда прыгать прямо в разбитое окно. Куски стекла, торчавшие из рамы, порезали мне кожанку и пустили кровь. Я перекатился по грязному полу, подо мной хрустели стеклянные осколки. Кое-какие из них впивались в тело через толстую кожу куртки. Как только поднялся на ноги, пришлось потратить какое-то время, чтобы избавиться от них.

Прохрустев стеклом под ногами, я поднялся на крышу доходного дома. Вот только вокруг него все здания оказались какими-то жалкими маломерками. Крыши их разделяла высота никак не меньше пяти аршин. Прыгать – большой риск, ноги можно переломать запросто. Однако выбора у меня не было. С высокой крыши доходного дома мне отлично было видно преследующих меня степняков и щекарцев. А им, чтобы увидеть меня, было достаточно только голову поднять.

Я разбежался и прыгнул на крышу самого высокого из соседних домов. Приземлился на неё вроде бы даже удачно, да только крыша подвела. Оказалась совсем ветхой. Она не выдержала моего веса и провалилась с жутким треском. Вместе с её обломками я рухнул на пол второго этажа дома. Тот на моё счастье оказался прочнее. От удара у меня весь воздух из лёгких выбило. Долгие несколько секунд я лежал, пытаясь сделать судорожный вдох. Наконец, мне это удалось. Я закашлялся от хлынувшего в лёгкие потока воздуха. Никогда бы не подумал, что им можно почти захлебнуться. После этого перекатился на бок – на большее меня не хватило.

В голове отчаянно шумело. Я встал на колени, потряс головой, чтобы прогнать этот шум. Куда там! Под черепом будто осиный рой гнездо свил. Из-за этого я не услышал, как по лестнице пробухали тяжёлые шаги. Понял, что в доме кроме меня кто-то есть лишь после того, как прямо перед моим лицом выросли отличные котсуолдские лётные ботинки. Такие были предметом вожделения многих до сих пор – им ведь просто сносу нет.

Я поднял взгляд и увидел человека в лётной форме Котсуолда. В правой руке он держал нацеленный мне прямо в лицо револьвер.

— Урдский понимаешь? — спросил я.

Говорить старался медленно и разборчиво. А вот получалось это крайне плохо. Из-за падения и удара язык меня заплетался, а голова никак не хотела проясниваться.

— Нет понимать тебя, — отрывисто бросил летун и сделал короткий жест стволом револьвера – вставай, мол.

— Не могу, — покачал я головой. — Сил нет.

— Встать, — отрезал летун. — Уходить. Враг тут скоро быть.

Он явно не собирался сразу стрелять в меня. Более того, спрятал оружие в кобуру и протянул мне руку, помогая подняться.

— Встать быстро. Уходить, — повторил он. — Враг верхом близко.

Я кое-как поднялся с помощью летуна. Снова отчаянно затряс головой, как будто это могло выгнать поселившихся нам злобных ос. Как ни странно, помогло. Котсуолдец буквально проволочил меня к лестнице. Но спускался я уже без его помощи.

— Куда? — спросил я летуна.

— На полосу, — ответил тот. Видимо, речь моя уже стала более-менее сносна, и он понимал меня. — Там «Рино» ждать. Должны ждать.

Слово «должны» и тон котсуолдца не особенно обнадёживали. Но я понял с кристальной ясностью, что это шанс покинуть Бадкубе и Урд в принципе. Тот шанс, который представляется только раз, и я не должен упустить его. Котсуолдский летун для меня пропуск на крейсера эскадры, что сейчас готовится к бою в небе.

— Веди, — кивнул я ему, доставая револьвер. — Прикрою.

Вместе мы выбрались из дома, и котсуолдец уверенно зашагал по улицам в одному ему известном направлении. Мне оставалось только поспешать вслед за ним.

Нас перехватили через несколько кварталов. Внезапно из кривого переулка выскочили пятеро солдат в блицкриговских шинелях с винтовками наперевес. Почти тут же ещё один отряд выскочил спереди. На нас закричали, тыча винтовками. Однако стрелять вроде не собирались. Почти сразу вперёд вышел офицер в тёплом мундире, фуражке и со стеком в руке. Он почему-то неприятно напомнил мне маркиза Боргеульфа, хотя был моложе последнего лет на пять.

— Моя команда ищет котсуолдских летунов, — заявил он на безукоризненном языке островитян. — Отдайте нам оружие и вам не причинят вреда.

Летун было повернулся ко мне, но я успел остановить его быстрым жестом. Ясное дело, меня тоже приняли за котсуолдца – фуражку с башенной короной я потерял ещё при взрыве фугаса, а в кожаных куртках летуны любили щеголять ещё с довоенных времён.

Я первым протянул блицкриговцам свой револьвер рукояткой вперёд. Спустя секунду моему примеру последовал и котсуолдец.

* * *

Капитану Вальдигану не нравилось задание, возложенное на него коммодором Дадри. Слишком уж оно походило на самоубийство. Конечно, важно вернуть летунов, что остались по какому-то недоразумению на земле во время всей этой катавасии. Однако не ценой жизни парней его роты. Да и как, скажите на милость, с тремя взводами воздушных пехотинцев прочёсывать город, в который вот-вот ворвутся проклятые бейлики и степняки.

Хотя, какое там вот-вот, уже ворвались. Вальдиган уже получил доклады о том, что команды его ребят не раз столкнулись в коротких схватках с врагом уже на улицах города. А значит, дело совсем уж плохо. Скоро придётся эвакуировать солдат генерала Нитена. И отчего-то у Вальдигана не было сомнений по поводу того, кто будет прикрывать эту эвакуацию.

— Капитан, сэр, — вытянулся в струнку перед старшим офицером молоденький боец в грязной куртке на меху и штанах, заправленных в высокие лётные ботинки. Левой рукой он придерживал ремень карабина. — Второй лейтенант Этзи докладывает о колонне пленных. Блицкриговцы ведут их в окраине города.

— И что такого в этой колонне, что Этзи прислал тебя, чтобы сообщить мне об этом?

— В ней только летуны, капитан, сэр, — браво отрапортовал парень. — Наверное, почти все, кто были в городе. Блицкриг охотится за ними.

— Блестящий вывод, — кисло скривился Вальдиган.

Он обернулся к командиру второго взвода – единственному офицеру, что остался при нём.

— Оставляю вас охранять эти аэропланы, — приказал ему Вальдиган. — Не подпускать к ним никого без моего прямого приказа.

— Есть, сэр, — козырнул исполнительный первый лейтенант.

Вальдиган знал, кому поручить охрану аэропланов. Первый лейтенант был непроходимо туп, зато удивительно исполнителен. Сочетание этих двух качеств делало его просто незаменимым при выполнении подобных приказов.

Командир воздушных пехотинцев всегда должен вести их в бой. На этом принципе основан сам корпус воздушной пехоты его величества. В разведку капитан Вальдиган ещё мог отправлять своих офицеров и сержантов, ведь все полученные сведения должны стекаться к нему. А так ведь даже не понятно, куда слать вестовых. Однако теперь его роте предстоит бой с блицкриговцами, и капитан, как положено, должен быть на острие атаки.

Не прошло и четверти часа, как капитан Вальдиган присоединился к взводу второго лейтенанта Этзи. Солдаты Этзи залегли на невысоких крышах домов вдоль узкой, кривой улички. Внизу месили грязь солдаты Блицкрига в серых шинелях и пленные котсуолдские летуны. Колонна двигалась медленно. Не столько из-за грязи, сколько потому, что пленные едва переставляли ноги. Правда, с ними обращались нормально, только толкали особенно сильно мешкающих в спину прикладами. Однако никого даже не ударили. Такое странно поведение можно было объяснить только присутствием лощёного офицера. Тот явно не был командиром этих солдат, а скорее руководителем некой операции. Видимо, по поимке котсуолдских летунов.

— Это они хорошо придумали, сэр, — усмехнулся Этзи. — Собрали всех наших вместе. Теперь их даже искать не придётся.

— Положим, не всех, — остудил его энтузиазм Вальдиган. — Вот только вряд ли нам ещё кого-то сыскать удастся. Блицкриговцы ребята дотошные, вряд ли кого живого пропустили.

Он снова пересчитал охраняющих летунов солдат. Кивнул самому себе.

— Значит так, Этзи, тут у нас будет абордажная операция. Стрельбы – минимум. И если уж стреляете, то только наверняка. Нельзя никого из своих зацепить.

Этзи кивал в ответ на наставления командира, хотя они и были излишними.

— По моей команде, — вынул из ножен длинный тесак Вальдиган. — Вперёд!

Они обрушились на колонну блицкриговцев, будто тени. Никогда раньше мне не приходилось наблюдать работу бойцов корпуса королевской воздушной пехоты. И могу сказать, как свидетель, всё, что говорят про этих ребят – чистая правда. Воздушные пехотинцы убивали быстро и безжалостно. Почти не было выстрелов. Убивать они предпочитали короткими ножами или штыками, примкнутыми к карабинам. У блицкриговцев не было и шанса.

Последним пал лощёный офицер. Он отбросил стек и выхватил пистолет. Даже дважды нажал на курок. Но ни в кого не попал. За его спиной будто из-под земли вырос рослый воздушный пехотинец. Я даже глазом уловить не успел движения, которым тот перерезал горло блицкриговцу.

Этот же рослый оказался командиром воздушных пехотинцев.

— Капитан Вальдиган, — представился он. — Моя рота направлена сюда, чтобы спасти вас.

Теперь уже нас окружали котсуолдские воздушные пехотинцы. Под таким вот своеобразным конвоем я попал на взлётную полосу. Там уже ждали несколько аэропланов «Рино». Их охраняла цепь бойцов в знакомых меховых куртках воздушных пехотинцев. А на них напирали солдаты в котсуолдской пехотной форме, а то и обыватели Бадкубе. Значит, город уже практически пал.

— Вперёд! — скомандовал капитан Вальдиган. — Не церемониться с этой сволочью! Приказа об эвакуации ещё не было, а значит, это дезертиры! Если придётся, стреляйте в них.

Мы прошли через толпу, будто нож сквозь масло. Ребята Вальдигана не стеснялись работать прикладами. Доставалось и солдатам, и простым бадкубинцам. Их поносили на нескольких языках, однако даже толкнуть в ответ никто не посмел. Знали, с кем придётся иметь дело.

— Грузимся и улетаем отсюда, — приказал Вальдиган, когда мы добрались до массивных туш грузовых «Рино».

Не прошло и десяти минут, как я сидел на жёсткой лавке внутри одного из этих тяжёлых аэропланов. Тот оторвался от земли и плавно, с грацией настоящего летучего носорога отправился в полёт.

У меня немного отлегло от сердца. Неужто, несмотря ни на что, мне удалось вырваться из проклятого города. Вот только я понимал, что радоваться ещё очень рано. Как-то ещё встретят безбилетника на борту котсуолдского крейсера. Ведь могут и за борт выкинуть – я даже не знаю, переживу ли падение с высоты полёта небесного корабля. Что-то мне подсказывало, если и переживу, то вряд ли буду в состоянии пошевелить хоть рукой, хоть ногой. По крайней мере, какое-то время. А что за это время со мной произойдёт – никому не известно. Но проверять у меня желания, само собой, не было ни малейшего.

Глава 7

Коммандеру Рилерду для полного счастья не хватало только безбилетника на борту. Капитан крейсера его величества «Карадок» глядел на подтянутого урдца в кожаной куртке, какие любят их уполномоченные и ставшие притчей во языцех стражи Революции, и понимал – отличить его от летуна было, действительно, сложновато. Тем более, в толпе летунов, одетых в похожие куртки. Фуражки с башенной короной, отличительного знака урдских военных безбилетник не носил. Да и кто бы надел её, находясь в таком положении.

— И что мне с вами теперь делать, мистер? — спросил у безбилетника Рилерд.

Крейсер «Карадок» содрогнулся от взрыва очередного снаряда с вражеского корабля. Надо сказать, били враги отменно. Снаряды ложились очень близко от крейсеров котсуолдской эскадры.

— У вас ведь недостаток в летунах, не так ли, сэр? — нагло заявил урдец. Он даже не дёрнулся, когда «Карадок» вздрогнул всей своей могучей тушей, и это говорило знающему человеку о многом. Например, о том, что наглец явно не новичок на палубе небесного корабля. — Дайте мне аэроплан, и я буду драться с врагом. Думаю, это станет достойной платой за проезд.

— Вы хотите, чтобы я доверил один из моих аэропланов неизвестно кому, — усмехнулся, правда, совсем не весело, Рилерд. — Да меня на родине за это расстреляют.

— Подумайте сами, сэр, разве нанесу я серьёзный ущерб эскадре, находясь в кабине аэроплана. Что я там, в сущности, могу? Да почти ничего. А вот ни один аэроплан в сражении с врагом лишним не станет. В конце концов, приставьте ко мне ведомого, и тот при первом подозрении расстреляет меня в хвост. Я и дёрнуться не успею. Вы ведь рискуете всего одним аэропланом, который и так не будет участвовать в битве, потому что у вас нет для него летуна.

— А насколько хороши вы в воздухе, мистер?

— Я не ас, — честно признался урдец, — до Барона или Чёрного ястреба мне далеко. Однако даже такой летун будет лучше, чем совсем никакого.

— Вы – наглец, мистер, — улыбка Рилерда стала более живой, этот тип ему определённо нравился. — Посмотрим, сравнится ли ваша наглость с умением воевать в небе. А ведомым я к вам поставлю мистера Редара, вы с ним успели познакомиться ещё на земле.

Если честно, я был рад тому, что летать придётся именно с Редаром. Котсуолдец был парнем простым и понятным. Он даже вступился за меня перед начальником авиаотряда крейсера «Карадок». Тот настаивал, чтобы меня сразу отправили на гауптвахту без разбирательства. Только благодаря настойчивости Редара капитан крейсера уделил мне несколько минут своего времени.

Теперь мы вместе с Редаром шагали по палубе через суету матросов и подофицеров – так назывались в котсуолдском флоте младшие командиры.

— Аэроплан у тебя будет моего ведомого, — бросил на ходу Редар. — Не «Кэмел», конечно, но машина надёжная и проверенная. Из обычного аэроплана переделана в безразгонник.

Аэропланом, на котором мне предстояло подняться в небо, оказался, как я и ожидал, «Ньюпор». Котсуолдская рабочая лошадка Первой войны. Очень много их выпустила котсуолдская промышленность за годы мировой бойни. Не пускать же все под нож единым махом. Вот и переделывали их в безразгонники. Часть, как переделанных, так и нет, продали молодому Народному государству. Немало их пошло и врагам народа, с которыми воевали в Гражданскую. И потому в небе над Урдом частенько сталкивались в бою «Ньюпоры» народников и летунов из аристократов.

И в эту войну «Ньюпор» не был забыт. Прямое тому доказательство заслуженная машина, на которой мне сейчас принимать бой. Модель не новая, переделанная из обычного аэроплана, однако мне приходилось подниматься в воздух и на худших. Во времена службы мичманом на царском тогда ещё флоте. Правда, воевать всерьёз мне пришлось лишь однажды, после крушения «Громобоя» над Йольдиевым морем. И тогда я по большей части удирал от имперских аэропланов, неся весть о том страшном сражении.

Конечно же, об этих фактах я предпочёл не упоминать при капитане крейсера. Для чего ему летун-неумёха, да ещё и довольно сомнительный. Могли бы и упрятать на гауптвахту до выяснения, а то и отправить в свободный полёт с борта. Времена сейчас, быть может, и цивилизованные, но война быстро сдирает с человека весь этот налёт, быстро обнажая самые примитивные инстинкты хищника и убийцы, которыми большинство из нас в той или иной мере наделены.

Начальник авиаотряда глядел на меня волком. Очень ему не хотелось доверять аэроплан сомнительному урдцу. Пускай за того и готов головой поручиться Редар. Но оспаривать приказ капитана, конечно же, не стал.

— Взлетаем всей эскадрильей по сигналу, — выпалил он короткий инструктаж. — Идём на помощь летунам, что уже дерутся. Пока сведений о вражеских аэропланах нет, известно только, что это неизвестная модель, и всё. Наша помощь должна стать для врага сюрпризом. Он явно не ждёт подкреплений. Надо использовать первый момент по максимуму. Бить без пощады и только наверняка.

Он перевёл дыхание. Затем спросил для проформы:

— Всем вся ясно?

— Так точно, сэр, — ответили летуны хором.

— По машинам! — воскликнул начальник авиаотряда. — От винта!

Я заскочил в кабину «Ньюпора», опустил на лоб выданные мне вместе с летным шлемом очки. Хорошие – котсуолдские, не чета тем, что я носил в царском флоте. О таких тогда можно было только мечтать. Положил руки на рычаги. Пробежался взглядом по приборной панели. Ничего нового. Летать такое дело, ему если раз научился, потом уже не разучишься. Главное, в воздухе удержаться. Ну и во врага попадать хотя бы изредка. А главное, не дать ему сбить тебя. Тогда всё будет в лучшем виде.

Такими вот мыслями я подбадривал себя, пока перед глазами не мелькнули зелёные флажки. Сигнал к старту.

Я быстро запустил двигатель аэроплана, добавил ему оборотов для хорошего старта. И как только сигнальщик дал финальную отмашку – пустил «Ньюпор» в небо.

Никогда прежде не приходилось мне летать на безразгоннике. Ощущения от полёта было совершенно иными. Машина шла удивительно плавно и легко, подчиняясь каждому моему движению. Теперь не надо было всем весом налегать на рычаг, чтобы совершить простейший манёвр. Полёт превратился в настоящую сказку. Я словно оседлал воздушный поток, который послушно нёс мой аэроплан, куда мне нужно.

Рядом летели почти безукоризненным строем аэропланы эскадрильи. Командир легко покачал коротенькими крылышками своего «Кэмела» – первой модели безразгонника, выпущенной в Котсуолде. Универсальный сигнал подняться выше. Он повёл нас прямо в тяжёлые тучи. Эскадрилья прошила их. Мы выскочили на солнце. Оно теперь сильно слепило глаза. Дальше летели ровно, не забираясь выше.

А потом откуда-то слева, снизу, из-за облаков появились вражеские истребители, и сказка закончилась – началась кровавая работа.

Аэропланов такого типа мне ещё не приходилось видеть. Выкрашенные в жёлтый цвет, борта их покрывали незнакомые письмена, из фюзеляжей торчали шипы и свисали обрывки цепей. Они оглушительно гремели и звенели, перебивая временами даже длинные пулемётные очереди. Патронов враг не жалел. Небо тут же расчертили строчки трассирующих пуль.

Я едва успел уйти от неприцельной, но очень уж удачно легшей рядом очереди противника. Он заходил снизу, вытягивая машину, отчаянно не желающую набирать высоту. Я вильнул в сторону, предоставляя разбираться с ним ведомому, ему сделать это будет куда сподручней. Сам же поддал газу, набирая скорость для атаки на жёлтый аэроплан, усевшийся уже на хвост одному из наших «Ньюпоров».

Я и не заметил, как стал считать котсуолдцев своими. Ведь здесь и сейчас они были моими боевыми товарищами, как незадолго до того Солнцеслав и Мгер. Значит, мне надо драться за них изо всех сил, чтобы не получить очередь от жёлтого или от собственного ведомого.

Жёлтый оказался слишком самоуверен. Я легко зашёл к нему в хвост и принялся строчить из обоих пулемётов. Мигом нашпиговал хвост наглеца свинцом. Пули пробили фюзеляж, сорвав куски цепей. Начинённые фосфором трассеры воспламенили двигатель. Он тут же окутался густым дымом. Аэроплан врага закачался в воздухе и внезапно скапотировал, срываясь в неконтролируемый штопор.

Это была моя первая воздушная победа. Она далась мне удивительно легко. Но я понимал – всё дело в глупости противника, а не в моём мастерстве летуна. Дальше будет намного сложнее.

Так оно и вышло.

Больше дураков, вроде первого, мне уже не попадалось. Мне пришлось туго. Всё же, я не был бывалым лётуном. Честно говоря, мой единственный воздушный бой в небе над Йольдиевым морем представлял собой побег от вражеских аэропланов, где мне приходилось только увёртываться от очередей их пулемётов. Знай об этом капитан котсуолдского крейсера, вряд ли пустил бы меня в кабину «Ньюпора».

Мы метались по небу среди облаков как угорелые. Складывалось впечатление, что у врагов в цинках было раз в десять больше патронов, чем у нас. Они будто плетьми хлестали небо длинными очередями. Нам приходилось увёртываться от них, проскальзывать едва ли не между пуль, чтобы добраться до жёлтых аэропланов.

Наверное, мне просто несказанно везло. Я, конечно, не сбил больше ни одного жёлтого, зато и из боя вышел относительно целым. Отделался лишь дырами в спиленных крылышках «Ньюпора» да длинной чередой мелких пробоин в фюзеляже.

Бой же в целом завершился, что называется, в ничью. Мы уступили небо жёлтым, зато большинство наших вернулось на «Карадок».

Когда я выбрался из кабины, меня уже приветствовал Редар. Он хлопнул меня по плечу и от переполнявших его эмоций принялся тараторить так быстро, что я едва понимал его. К тому же, он то и дело сбивался на какой-то диалект, и тогда я переставал понимать его совершенно. Правда, он настолько активно махал руками, что и слов, в общем-то, не надо было.

— Отличный бой! Просто лучший! Давно так не дрались! Как ты прижал этого жёлтого, — дальше последовало слово неясного, но скорее всего ругательного смысла. — В первую же минуту – победа и сбитый враг. Мне бы так!

— Ещё полетаем, — подмигнул ему я. — Хватит жёлтых на всех нас.

С человеком, который в случае сомнений может дать очередь тебе в хвост, мигом превратив аэроплан в огненный шар, следует как можно скорее наладить дружеские отношения.

Мы вместе наблюдали за тем, как наши «Ньюпоры» подключали к мощному генератору крейсера. Одновременно техники заправляли пулемёты свежими цинками и пытались подлатать аэропланы насколько это возможно.

— Эскадры сближаются, — заметил Редар. — Скоро драка пойдёт совсем без передышек. Вот тогда тяжело нам придётся, — он уже заметно успокоился и говорил медленней, не переходя на свой родной диалект. — У жёлтых патронов в цинках чуть не вдесятеро против нашего, а то и того больше. Если прижмут нас в палубе, пиши пропало. Перещёлкают нас, как куропаток.

— Выходит, нам нельзя дать врагу сделать это, — развёл я руками.

Тут как раз техники отбежали от наших аэропланов. Начальник лётного отряда дать команду «по машинам». И мы снова поднялись в небо – для новой схватки.

Эскадры сближались, осыпая друг друга градом снарядов. Теперь уже в дело пошли все калибры. Громом гремели орудия главного – от одного прямого попадания снаряда его крейсер мог переломиться надвое. Рявкали цепными псами меньшие. А самые малые вместе с митральезами и пулемётами чертили небо фосфорными пулями, прикрывая аэропланы, не давая подобраться вражеским торпедоносцам.

— Противник не желает выдерживать расстояния артиллерийской дуэли, сэр, — доложил потерявший изрядную часть своей напыщенности флаг-офицер. — Они продолжают сближаться.

— Пришло время средних калибров, — кивнул в ответ Дадри. — Дистанцию не разрывать. Мы покажем этим пижонам, что у офицеров Королевского воздушного флота нервы крепкие, а яйца стальные. Приказ всем орудиям, увеличить темп ведения огня насколько возможно. О проценте накрытий не беспокоиться.

— Есть бить как можно скорее, — тут же подхватил старший артиллерист, — о проценте накрытий не беспокоиться.

Он уже передавал этот приказ командирам плутонгов, коротко рявкая в эбонитовую трубку телефонного аппарата.

— Разумно ли это, сэр? — позволил себе усомниться в приказе коммодора флаг-офицер. — Мы рискуем сейчас слишком многим.

— Вот именно поэтому мы и должны сближаться, — отрезал Дадри. Коммодора просто бесила непонятливость флажка. Однако сейчас он решил объяснить ему смысл своих действий – это помогало хоть немного снять напряжение. — Враг теснит нас. Они рвутся к нашим танкерам. Это же ясно, как белый день. И мы не должны дать им достигнуть цели. Вы не забыли, что в танкерах не только наша нефть, но и солдаты генерала Нитена?

— Никак нет, сэр, — напустил на себя вид туповатого служаки флаг-офицер. Вот только получилось у него неубедительно. Врождённые аристократичные манеры и образование так и пёрли из него, разрушая весь образ.

Держать и дальше на земле танкеры было уже попросту глупо. Тут даже лорд Тенмар спорить не стал. Громадные цистерны их были заполнены сырой нефтью едва на две трети, а потому они легко приняли на борт отступающих с окраин города солдат генерала Нитена. Спасли и большую часть орудий и пулемётов, что те тащили с собой.

Транспортный корабль, на котором дивизия Нитена прилетела в Бадкубе, давно уже отправился на фронт. Там каждый такой был на счету из-за отступления котсуолдской армии к морю. Надо было вытаскивать из окружений и котлов, устроенных блицкриговцами, другие подразделения королевской армии.

Хардагар пребывал в самом наилучшем настроении. Откровенно говоря, он уже походил на опьянённого битвой маньяка. И это начинало нервировать Духовлада. С таким командиром жди беды.

— У этих ребят есть яйца, — рассмеялся небесный генерал. — Ну да у нас они покрепче будут. Машина, полный ход! Прорываемся к танкерам – пора устроить им хорошую головомойку.

— Они будут защищать танкеры любой ценой, — заметил Духовлад. — Разумно ли кидать все силы в лобовую атаку, если враг её ждёт?

— Плевать на разумность, — отмахнулся Хардагар. — Мы должны смести их! Ещё немного и наши торпедоносцы порвутся к их крейсерам, а после этого на них можно ставить крест. Жирный крест!

— Ты же сам говорил, что корабли у Котсуолда лучше тех, что мы можем тут выставить, — решил снова воззвать к разуму Хардагара Духовлад.

Но все усилия были тщетны. Небесного генерала опьянила битва и близость победы. Победы, которая может достаться слишком дорогой ценой. Это понимал Духовлад, но не Хардагар. Он лишь посмеялся над доводами взятого на борт чоновца.

— Зато у нас лучше аэропланы. Мы прижмём котсуолдцев к палубе, и тогда наши торпедоносцы нанесут удар. Приказ палубной команде готовить к взлёту все торпедоносцы эскадры!

Хардагар был пьян войной и сражением. Он был слеп.

* * *

Они следили за битвой через стёкла биноклей. Видно было не слишком хорошо, однако и приближаться к центру бушующего в небе кошмара у них особого желания не было.

— Собиратели, — произнёс таким тоном, будто выругался, князь Махсоджан, первым опуская свой бинокль. — Не думал, что они могли оказаться тут?

— Кто? — спросил у него фельдмаршал Онгемунд. — Собиратели? Кто это такие?

Ответил ему, как ни странно, Иштуган-бей.

— Так называют раболовов из Жёлтой империи. Их корабли вылетают из-за Великой стены и грабят деревни в Степи и в Порте. Так далеко они никогда не забирались и это удивительно.

— После их набегов остаются пустые деревни, иногда даже небольшие города, — добавил Махсоджан. — Они забирают всех, кто может работать – сильных здоровых мужчин, женщин, детей. Калек и стариков оставляют на руинах. Потому свидетелей нападения раболовов из-за Стены достаточно много. В каждой семье и даже самых знатных родах есть те, кто попал за Стену в трюме корабля собирателей.

— Но что они забыли в Урде? — пожал плечами Онгемунд. — Для чего схватились с котсуолдцами? Они же рвутся к танкерам, как сумасшедшие. Я просто отказываюсь понимать происходящее.

Редко, очень редко чувствовал фельдмаршал армии Блицкрига свою беспомощность. Он всегда старался держать ход событий под контролем. Никогда не упускал ничего из виду. Но тут прямо перед его глазами разыгрывалось сражение, которого он не мог понять. Более того, фельдмаршал попросту отказывался понимать происходящее, ибо это был форменный бред. Украшенные шипами, длинными цепями и штандартами с неизвестными знаками корабли дрались в небе с котсуолдской эскадрой. Неужели это и есть та самая помощь, о которой говорил ночью человек с неприметной внешностью. Конечно, от герметистов можно было ожидать чего угодно, однако это выходило за границы Онгемундова воображения.

— Значит, фельдмаршал, — рассудительно произнёс Иштуган-бей, — это придётся принять. И использовать выгоды. Уверен, после боя мы сможем легко занять Бадкубе.

И тут Онгемунд почувствовал себя вдобавок ещё и очень глупо. На миг ему показалось, что командующий бейликской армией отчитал его будто желторотого мальчишку-кадета. И отчитал вполне заслужено.

Онгемунду оставалось лишь скрипеть зубами в немом негодовании. Возразить бейлику было попросту нечего. Он оказался прав во всём.

С каждым разом взлетать и вступать в бой становилось всё сложней и сложней. Корабли сошлись почти вплотную, поливая друг друга снарядами уже всех калибров. Заливались длинными очередями митральезы и пулемёты. Небо между двумя эскадрами было заполнено пулями, осколками снарядов и аэропланами.

Мы дрались в этом кошмаре, убивая друг друга. Теперь бой шёл уже на уничтожение. И ситуация обострилась до предела, когда враг поднял в небо торпедоносцы.

Они летели плотными звеньями. Их прикрывали все аэропланы противника. Они огрызались из пулемётов, хлеща небо плетьми длинных очередей. Но мы рвались к ним изо всех сил. Рвались, не жалея себя. Мы возвращались из каждой стычки на изрешечённых аэропланах. Двигатели «Ньюпоров» дымились, перегреваясь. Пулемёты захлёбывались очередями. Мы расстреливали цинки в считанные минуты, и на одну зарядку двигателя теперь приходилось по два-три возврата, чтобы пополнить боезапас.

— Страшно, — признался мне Редар. — Страшно там.

Он махнул рукой с зажатой меж пальцев сигаретой в небо. Над нами кипело сражение. Как раз в эту минуту на палубу пытался сесть чей-то «Ньюпор», причём со знаками различия не нашего крейсера. Шасси у него было разбито – и он просто рухнул на стальную палубу брюхом, выключив антигравитационный привод. Проехал несколько саженей и замер. Двигатель его искрил и исходил грязным дымом. Летун выбрался из своего аэроплана. А машину почти тут же оттащили в сторону, к такому же разбитому хламу, который в самом скором времени отправится в последний полёт к земле, как только с него снимут все детали, что можно ещё использоваться для ремонта других аэропланов.

Жуткое это было зрелище. Несколько механиков с остервенением раздирают на части разбитый аэроплан, добывая из него всё ценное, что в нём ещё осталось. Никто из летунов не смотрел в ту сторону, где это происходило. Ведь там курочили наших боевых товарищей, которые были для механиков лишь бездушным набором деталей.

— Вот так и нас разберут на запчасти, — буркнул Редар.

Я лишь плечами пожал. «Ньюпор», на котором я сегодня первый раз поднялся в воздух, уже успели разобрать.

— Не хочу возвращаться в небо, — вздохнул Редар. — Сколько лет воюю, а вот сегодня не хочу – и всё тут. Страшно. Собьют меня в этот вылет. А не в этот, так в следующий, уж как пить дать.

— Брось, — отмахнулся я. — Не собьют. Мы с тобой из Бадкубе вырвались, значит, везучие.

— А может быть там, — он ткнул пальцем вниз, — всё везение и кончилось.

— Вот сейчас и проверим.

Механики дали отмашку, что наши аэропланы готовы к взлёту. Теперь мы уже обходились без приказов. Но не в этот раз.

Мы направились к аэропланам, однако нас остановил властный окрик.

— Стоять, господа летуны!

Мы обернулись на голос. Рядом со своим новеньким «Спитфайером» с флагманским вымпелом стоял высокий летун в кожаной куртке. Лицо его было украшено массивным чисто выбритым подбородком. Он старался бодриться, однако выглядел таким же усталым, как и мы с Редаром.

— Я – коронель Брондри из Тары, — представился он. — Вы поступаете в моё распоряжение вместе со своими «Ньюпорами». Они у вас, конечно, решето, но сгодятся.

— И какова будет наша задача? — опередил я Редара, который явно хотел задать тот же вопрос.

— Прикрывать моё звено во время охоты на торпедоносцы. Просто не дайте жёлтым подобраться ко мне и моим парням.

— Вот видишь, Редар, — хлопнул я по плечу своего ведомого с фальшивой бодростью, от которой зубы сводило, — а ты говорил, что тебя собьют. Теперь все шишки достанутся звену этого мистера.

Я указал на коронеля Брондри из Тары. Тот в ответ осклабился и отсалютовал нам двумя пальцами. Он явно был не чужд специфического летунского чёрного юмора.

Мы стартовали почти отвесно вверх. Нашим побитым боем «Ньюпорам» было непросто угнаться за новенькими «Спитфайерами» коронеля Брондри, и те, чтобы не сильно отрываться, вынуждены были постоянно придерживать обороты. Замысел коронеля был ясен без какого-либо инструктажа. Подняться за линию облаков и оттуда ударить по торпедоносцам, попытавшись максимально использовать элемент неожиданности. Конечно, если такой шанс вообще представиться. Во что лично я не верил.

Нас перехватили уже на полпути к тяжёлым бипланам врага. Мы ринулись в атаку с каким-то остервенением. В воздушном бою не видишь лицо противника, и потому кажется, что дерёшься с бездушной машиной. Из-за этого убивать как-то проще, наверное.

Жёлтые аэропланы хлестали небо длинными очередями. Рядом рвались снаряды малых калибров. В воздухе визжали пули зенитных пулемётов и митральез. А мы насели на жёлтых так, как смогли.

Я надавил на гашетку, посылая очередь в первого попавшегося врага. Тот легко ушёл – в чём я и не сомневался. Наш с ним танец только начинался. Жёлтый хлестнул очередью, такой длинной, что фосфорные пули сливались в ней в единый поток, делая похожей на луч смерти. Прямо как в бульварных романах. Я увёл свой «Ньюпор» вверх, заложил крутой вираж. Попытался зайти к противнику слева. Но тот был начеку. Он наддал скорости, проскочил мимо Редара. Сел мне на хвост. Теперь пули свистели в опасной близости от фюзеляжа моего аэроплана. Я выжал из двигателя «Ньюпора» всё, что тот мог дать. Начал бросать машину из стороны в сторону, уводя её от потоков вражеских пуль. Заодно на чём свет стоит клял Редара, который никак не может отогнать этого гада от меня. Рванул к облакам, быть может, там получится укрыться. Но прежде чем я нырнул в грязно белую кипень, оттуда вырвался горящий аэроплан – жёлтый, украшенный шипами и обрывками цепей. Он потерял управление и нёсся вперёд, срываясь в неуправляемый штопор. Я едва успел уйти в сторону. Лицо обдало сначала жаром от горящей машины, а после приятно остудило влажностью облака.

Враг, сидевший у меня на хвосте, отвлёкся – и потерял меня. Но и я не стал искать его. Вынырнул из облака, и как оказалось очень удачно, или не очень. Как на это посмотреть. Прямо подо мной летел жёлтый торпедоносец. Вокруг него рассерженными пчёлами вились жёлтые аэропланы и «Спитфайеры» коронеля Брондри. Я же пока был вне этой схватки. Ненадолго. Я бросил свой «Ньюпор» почти отвесно вниз, одновременно нажал на гашетку. Оба пулемёта разразились длинными, под стать жёлтым, очередями. Фосфорные трассы прочертили небо, на мгновение соединив мой аэроплан с торпедоносцем.

Оба двигателя большого биплана были надёжно защищены крыльями. Им мои пулемёты, что слону дробина. Оставалось бить по летуну и прикрывающему его стрелку из передней аппарели. И вот тут мне сопутствовала удача. Длинная очередь срезала их обоих одного за другим. Одетые в жёлтые плащи фигуры конвульсивно содрогнулись и поникли. Торпедоносец же продолжал лететь вперёд. Но вот летун навалился грудью на рычаг штурвала – и большая боевая машина скапотировала. Со всей присущей ей грацией летающего если не кита, то слона уж точно.

А следом я ворвался в середину отчаянной схватки жёлтых со «Спитфайерами». Мне пришлось отчаянно кидать машину из стороны в сторону, закладывать самые немыслимые виражи, чтобы уйти от строчек длинных очередей врага. Жёлтые обозлились на меня за уничтожение торпедоносца и горели жаждой мести. Я вертелся среди них, будто угорь на сковороде. Сам даже ни разу не выстрелил – просто не до того было. Тут бы живым вырваться из жуткой мясорубки, которую мне устроили.

Я пытался уйти в облака, да куда там! Меня всякий раз отрезали от спасительного грязно-белого покрова. Жёлтые казалось даже на более опасных врагов внимания не обращали. Они желали одного – покончить со мной.

Раз не удаётся уйти в облака, я решил бросить машину вниз, к земле. Завертел отчаянный, на грани неуправляемого, штопор. За мной погнались сразу трое. Остальные предпочли продолжить схватку со «Спитфайерами». Но и этих мне хватит за глаза. Их пулемёты не замолкали ни на мгновение. Фосфорные трассы дважды задевали мой «Ньюпор», но на счастье – двигатель остался цел. Только в бортах появились свежие исходящие дымом пробоины. Я продолжал тянуть вниз, наматывая и наматывая витки штопора. Вот только никто из врагов на этот трюк не купился. А может, хотели увидеть, как разобьюсь о землю.

Пора выходить из штопора, иначе и правда врежусь в землю внизу. Я не такой ас, чтобы выводить машину, едва не цепляя колёсами шасси траву. Я упёрся для верности ногой в приборную панель – и потянул рычаг штурвала на себя изо всех сил. Тянул руками и спиной. Мышцы налились болью. В глазах помутнело. В тот миг мне показалось, что вся тяжесть аэроплана навалилась мне на плечи, вдавила по пояс в землю. Но я вытащил-таки «Ньюпор». Вывел его из пике, прекратив опасный – почти неуправляемый – штопор. А теперь мне предстоял встречный бой с тремя врагами на скоростях.

От виража, который я заложил, у меня снова потемнело в глазах. Снова тяжесть навалилась на грудь, выдавливая из неё воздух. Но это была ерунда в сравнении с тем, что мне пришлось испытать только что. Жёлтые аэропланы превратились для меня в размытые тени. Я сморгнул выступившие на глазах слёзы. Раз, другой, третий! Наконец, зрение прояснилось. Я был на прицеле у трёх врагов. Я почти видел их лица, закрытые массивными очками. Теперь счёт шёл даже не на секунды, а на мельчайшие мгновения. Кто первым даст очередь – тот и победил. И мне удалось выиграть это смертельное соревнование у первого врага. Короткой очередью я пожёг его двигатель. Весь нос жёлтого аэроплана вспыхнул, окутался пламенем. И следом я отвернул, уходя от очередей двух других жёлтых аэропланов.

Они снова попытались сесть мне на хвост. И в этот раз мне вряд ли удастся выкрутиться. Я исчерпал запас трюков. Всё-таки я не был асом и летун более чем посредственный, и запас этот у меня совсем невелик. Я снова принялся бросать аэроплан туда-сюда, уходя от длинных очередей. Но всё чаще враги цепляли мой «Ньюпор». Фюзеляж его уже больше походил на дымящееся решето. Живучая всё-таки машина – даже непонятно, как она ещё в воздухе держится.

«Спитфайров» прозевал и я, и, самое главное, мои преследователи. Скоростные аэропланы налетели на жёлтых откуда-то сверху и слева. Сразу четыре машины – против двух вражеских. Схватка закончилась в считанные секунды. Оба жёлтых отправились в последний полёт к земле, объятые пламенем.

«Спитфайеры» же поравнялись со мной. За штурвалом первого сидел Брондри из Тары. Он уже без всякого шутовства козырнул мне. Я в ответ отдал честь на котсуолдский манер. «Спитфайеры» почти сразу набрали скорость, чтобы вернуться в схватку. А вот мне пора было возвращаться. Пулемётные цинки почти пусты, да и на «Ньюпоре» моём бы уже не рискнул вступить в хватку. Ему хватит сейчас одной хорошей очереди, чтобы развалиться окончательно.

Коммодор Дадри поднялся на ноги. У него не было душевных сил сидеть в такой момент. Корабли его эскадры сошлись с врагом на дистанцию даже не ближнего боя. Они лупили друг по другу, сойдясь почти вплотную. И сейчас уже не мастерство артиллеристов решало кому жить, а кому погибнуть. Все зависело только от прочности корпусов небесных крейсеров.

— Всем орудиям прекратить огонь! — неожиданно скомандовал Дадри.

— Но, сэр… — опешил было флаг-офицер, но коммодор оборвал его коротким окриком:

— Выполнять!

Команда обошлась в этот раз без флажка. Тот так и замер рядом с Дадри, раскрыв рот, будто выброшенная на берег рыба.

Орудия «Несгибаемого» замолчали. Теперь было особенно отчётливо слышно, как молотят по обшивке вражеские снаряды.

— Все орудия на правый борт, — продолжал командовать Дадри. Никто уже не оглядывался на впавшего в ступор флаг-офицера. — К слитному залпу готовиться.

«Несгибаемый» содрогался от попаданий. Дадри показалось, что он слышит, как его крейсер стонет. Но он отмахнулся от этих глупых суеверий.

— По моему приказу…

Хардагар вскочил на ноги. И без того узкие глаза его сузились ещё сильнее. Он не понимал, что происходит.

— Что творит этот сумасшедший?! — выкрикнул он. — Почему его корабль прекратил стрелять!

— Противник разворачивает все орудия на правый борт, — доложил по контрасту бесстрастным тоном один из офицеров.

— Нам конец, Хардагар, — высказал Духовлад мысль, которую не решался произнести вслух никто на боевом мостике флагмана эскадры собирателей. — Ты угробил корабль и всех нас.

Хардагар без сил рухнул обратно в капитанское кресло.

Зрелище, которому я стал невольным свидетелем, было просто потрясающее. Сама по себе схватка небесных кораблей, даже если это не дредноуты, а крейсера или фрегаты с корветами, производит впечатление. Но когда крейсер даёт продольный залп почти изо всех орудий – это нечто невообразимое.

Стволы пушек, развёрнутые все разом на правый борт, одновременно выплюнули во врага снаряды. Крейсера – стальной котсуолдский и жёлтый, украшенный шипами, цепями и флагами с неизвестной мне символикой – медленно плыли друг мимо друга. И «Несгибаемый» методично расстреливал своего противника. На жёлтой обшивке вспыхивали многочисленные огненные цветки прямых попаданий. Одну орудийную башню снесло напрочь – в неё угодил снаряд главного калибра. По броне вражеского крейсера зазмеились трещины. Из-под неё повалил густой дым, вырывалось пламя. Но «Несгибаемый» продолжал расстреливать противника. И тот вдруг переломился пополам, начал разваливаться прямо в воздухе. Отказал антигравитационный привод. Куски вражеского корабля пока медленно, но всё ускоряясь полетели на Бадкубе.

А «Несгибаемый» же продолжил движение. Теперь его пушки разворачивались к другим крейсерам жёлтой эскадры.

Я заложил некрутой вираж, направился к флагману котсуолдцев. Вряд ли я сумею дотянуть до «Карадока». Мой «Ньюпор» уже дышал на ладан. Двигатель работал с перебоями, по нему то и дело проскакивали искорки. Датчик антиграва всё время моргал красным. Аэроплан сильно рыскал, отзываясь на каждое движение штурвала порой совершенно непредсказуемо. Я едва дотянул до палубы «Несгибаемого» и попросту уронил на неё свой «Ньюпор». Он даже пары саженей проехать уже не смог. Стойка шасси подломилась, и аэроплан завалился на бок, да так и замер. Я выбрался из него. А к машине уже спешили механики с крючьями и тросами. Так закончилась боевая карьера ещё одного аэроплана.

Я устало стянул с головы промокший от пота шлем. Теперь надо найти командира палубной авиации «Несгибаемого» и узнать – выдадут мне ещё одну машину или оставят куковать до конца сражения.

Но прежде чем я нашёл его, на палубу стремительно опустились четыре «Спитфайера». Из первого вылез коронель Брондри. Я остановился даже на минуту, невольно залюбовавшись отличными боевыми машинами. Вряд ли мне придётся посидеть за штурвалом одной из таких. Брондри заметил меня и сделал приглашающий жест. Я подошёл к нему поближе. Коронель, рядом с которым стояли остальные летуны его звена, вынул пачку сигарет и закурил. Предложил мне, но я вежливо отказался.

— Правильно, — кивнул он, усмехнувшись, — курение убивает.

— Да, да, — подхватил явно привычную шутку один из летунов, — сигареты убьют тебя раньше Блицкрига или жёлтых.

— Вы возвращаетесь в небо? — спросил я зачем-то у Брондри, хотя это и так было ясно, как день.

— Нет, — коронель закурил и сделал неопределённый жест левой рукой. — Отлетались все на сегодня. Торпедоносцы мы посшибали, не без твоей помощи, а больше в небе делать нам нечего. Корабли слишком близко сошлись – небо уже не с овчинку, а меньше стало. Нам там места не осталось. Возвращаемся в нашу кают-компанию. Будем пить и вспоминать тех, кто не вернулся.

— А вы ведомого моего не видали?

Даже не знаю, зачем задал этот вопрос. Ведь нельзя сказать, что Редар стал моим другом за эти часы. Он всё-таки был приставлен ко мне, как палач, и я этого не забывал.

— Сгорел он, твой ведомый, — ответил один из летунов звена Брондри. — Когда тебе на хвост сел жёлтый, он попытался прикрыть тебя, но получил очередь прямо в мотор. Вниз ушёл отвесно, даже в штопор не свалился. Скорее всего, его самого той же очередью и убило.

— Вот и тебе уже есть, кого с нами вспомнить, — махнул мне рукой Брондри из Тары. — Идём с нами, урдец, этот бой сделал нас братьями по крови и небу.

Я слышал, что летуны часто относят себя к какой-то особой касте. Так было со времён первых полётов, когда в небо поднимались ещё на обычных аэропланах, без антигравов. Всех остальных, даже матросов и офицеров воздушного флота, они числили людьми едва ли не низшего сорта. А потому заявление от коронеля о том, что я стал братом летунам их звену, стоило дорого. Очень дорого. И вскоре мне предстояло в этом убедиться.

Кают-компания у летунов на борту «Несгибаемого» была своя. Они никогда не отдыхали вместе с офицерами крейсера. Так было заведено почти во всех небесных флотах мира. Вроде бы только нейстрийцы не придерживались этой традиции.

Сегодня в ней было сильно накурено, и стоял крепкий дух десятка немытых мужских тел. Все иллюминаторы были закрыты броневыми щитами и внутри горел безжизненный свет электрических ламп. Вентиляция плохо справлялась с сигаретным дымом, а курили почти все летуны, что собрались здесь. Пили мы почти не закусывая. Раз за разом опрокидывали стаканы с тёмным крепким напитком, который летуны называли ишки. В глазах быстро помутнело, движения стали замедленными.

Я покачивался на стуле, почти не слушая, что говорят остальные летуны. Мне не было до этого дела. Не было мне дела и до сражения, которое шло за броневыми листами обшивки. Я был почти уверен, что котсуолдцы разбили жёлтых. После того, как флагман врага упал на Бадкубе, объятый пламенем, вряд ли жёлтые сохранили боевой запал. Скорее всего, они отступают. Возможно, прямо сейчас потрёпанная эскадра Котсуолда разворачивается, чтобы вместе с танкерами покинуть, наконец, пределы Урда.

Потом в кают-компанию вошли люди в знакомых мне куртках на меху и шлемах. Это были воздушные пехотинцы. И пришли они за мной. Офицер, командовавший ими, велел мне подниматься. Я не стал спорить, попытался встать. Однако после выпитого ишки, это оказалось не так-то просто. Пришлось ухватиться за угол стола – ноги внезапно отказались служить мне. Колени подогнулись, и я едва не повалился мешком на палубу.

— Поддержите его, — махнул рукой своим бойцам офицер воздушной пехоты.

Солдаты шагнули ко мне, но тут на их пути вырос такой же пьяный, как и я, если не сильнее, коронель Брондри из Тары.

— Что вам надо от этого летуна?! — выпалил он, стараясь придать голосу грозный, начальственный тон. Получалось, надо сказать, не слишком хорошо, уж очень сильно заплетался язык коронеля. Даже понимать его и было сложновато.

— Забираем по подозрению в шпионаже, — отчеканил офицер воздушной пехоты. — Посидит на гауптвахте. Приказ коммодора Дадри.

— При всём моём уважении к коммодору, — отрезал Брондри, — летуны не в его власти. Я командир лётной части «Несгибаемого» и без моего одобрения никого из летунов арестовывать не будут.

— Но это урдец, — опешил офицер воздушной пехоты, — он…

— Он дрался вместе с нами в небе и сбил торпедоносец жёлтых, — отрезал Брондри, казалось, он трезвел с каждым сказанным словом.

— Но…

— Хватит! — громче прежнего рявкнул на несчастного офицера Брондри. — Этот урдец под моей защитой – так и передай коммодору. Или под моим конвоем, если ему так будет спокойней. Если что-то выкинет, у всех нас есть револьверы, как-нибудь сумеем справиться с ним.

Молодой офицер совсем поник. Идти на открытый конфликт со старшим по званию дело совсем неблагодарное. Из него ведь могут в конечном итоге сделать козла отпущения. А так он просто доложит командиру, что привести урдца не удалось. А там уж пусть начальство само разбирается – насколько им нужен этот урдец, чтобы ссориться из-за него с коронелем.

Воздушный пехотинец отдал честь и покинул со своими людьми кают-компанию. Брондри почти рухнул на стул. Я последовал его примеру, правда, едва не промахнулся под общий хохот летунов. Но смеялись надо мной совсем не обидно, а просто по-дружески. Почти сразу в руке у меня оказался очередной стакан с ишки, а кто-то произносил новый тост. Значит, надо пить. Я сделал большой глоток огненного напитка, он промчался по горлу и ухнул в живот комком яростного пламени. А потом был ещё один такой комок, и ещё один, и ещё, и ещё…

Мы пили, вспоминали, снова пили. А после повалились спать. Кто на палубу, кто лицом на столе. Я же сидел, откинувшись спиной на жёсткую спинку стула, и думал о том, что наконец покинул пределы Народного государства. Работа моя, можно сказать, только начинается.

Три человека наблюдали за отступлением эскадры собирателей. Котсуолдцы сильно потрепали её. После гибели флагмана им удалось взять в два огня один из крейсеров, украшенных шипами и обрывками цепей. Тот отходил, яростно огрызаясь из всех орудий, но всё же рухнул в море, сражённый множеством попаданий вражеских снарядов. Остальные корабли сумели уйти. Котсуолдцы не стали преследовать их. Им и самим хорошо досталось в этом сражении. Их корабли медленно разворачивались и вместе с громадами танкеров брали курс на запад. К границе.

— Уходят, — прокомментировал без особой нужды происходящее князь Махсоджан. Он произнёс эту фразу лишь для того, чтобы нарушить повисшее тяжкое молчание. — Теперь город наш.

Ни Иштуган-бей, ни фельдмаршал Реборг Онгемунд ничего говорить не стали. К чему комментировать и без того очевидный факт?

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Эскадрилья «Смерть»

Глава 1

Столица Нейстрии – какой молодой человек не мечтает хоть раз побывать тут? Город волшебный и загадочный. Город философов, художников и поэтов. Город летних кафе и театров под открытым небом. Город будущего в какой-то мере – ведь несколько Континентальных и даже одна Всемирная выставка достижений промышленности проходили в столице Нейстрийского королевства.

Однако война изменила и этот город. Закрылись летние кафе. Больше не сидели прямо на нагретых солнцем улицах художники, готовые нарисовать портрет любому желающему всего за несколько монет. Теперь всюду царила война. Хотя прежняя беззаботность всё-таки прорывалась, даже через её страшный налёт. В небольших ресторанчиках было достаточно посетителей. Работали, конечно же, и знаменитые на весь мир кабаре. За их дверями военные со всего Континента могли позабыть на время о том, что творится вокруг, и завертеться в бессмысленной карусели веселья и порока. Конечно, те, у кого были на это деньги. Компанию им составляли дельцы и спекулянты, что наживались на идущей войне. Военные презирали их и делали вид, что только терпят подобных субъектов рядом с собой. Однако поделать-то ничего не могли, на самом деле, ведь у последних зачастую денег было намного больше.

Для меня, конечно, все ресторации и кабаре были закрыты. По самой банальнейшей причине – у меня просто не было денег. Народные тут не принимали – за исключением золотых червонцев, выпущенных комитетом. Но их-то у меня, как раз и не имелось почти.

Сильно потрёпанная в бою с жёлтыми котсуолдская эскадра ненадолго задержалась в столице Нейстрии. Её ждали верфи Мариньяна, где ремонтировали небесные корабли союзников. До Мариньяна меня, конечно, никто везти не собирался. Высадили прямо в столичном порту, отпустив на все четыре стороны.

Правда, если бы не вмешательство коронеля Брондри из Тары, вряд ли меня отпустили бы подобру-поздорову. Ведь стоило только эскадре покинуть поле боя, а мне протрезветь, как меня тут же потащили на допрос прямиком в коммодорскую каюту. Допрашивал сам Дадри, хотя рядом присутствовал внушительный господин с седыми бакенбардами и тщательно уложенной волосок к волоску причёской. В нём я легко узнал котсуолдского консула Тенмара, хотя раньше мне приходилось только слышать о нём от Симрана.

— Чем вы можете доказать, что вы не шпион? — первым делом поинтересовался Дадри.

— Ничем, — честно ответил я. — У меня нет и не может быть никаких доказательств того, что я не шпион.

— Тогда что мешает мне приказать выбросить вас за борт, мистер народный уполномоченный?

— Я не уполномоченный. Был стражем Революции, потом простым бойцом Народной армии. После летуном на крейсере «Карадок».

— А с чего это вам вообще захотелось попасть на борт крейсера его величества?

— В Урде для меня стало слишком жарко. Настолько жарко, — уточнил я, опережая возможные вопросы, — что даже в воюющей Нейстрии мне будет куда уютней.

— Быть может, — тон котсуолдского консула был предельно вежлив, — вы согласились бы поработать на нашу военно-морскую разведку? Мы могли бы помочь вам устроиться в столице Нейстрии. Дать некоторые контакты среди эмигрантов. Снабдить некоторой суммой денег золотом.

— Весьма лестное предложение, — усмехнулся я. — Но я отлично знаю, что большинство эмигрантов уже куплены на корню Блицкригом. Вы хотите втравить меня в слишком опасную игру, господин консул, а я только что едва выпутался из такой.

— В таком случае вас проще выбросить за борт, как хотел коммодор Дадри, — позволил себе тонкую улыбку Тенмар. — Ведь отказавшись работать на нас, вы, господин народник, становитесь нашим потенциальным врагом. Врагов же, согласитесь, надо уничтожать, и лучше всего превентивно.

— А не боитесь сделать своим врагом коронеля Брондри из Тары?

— Чёртов рыцарь неба, — пробурчал себе под нос, но достаточно громко, чтобы его услышал и я, и консул, коммодор Дадри. — Вечно от него одни неприятности. Я бы с удовольствием запирал его на гауптвахте или в летунской кают-компании и выпускал только во время боя.

— Это могло бы стать разумным решением, — без улыбки заявил консул, — однако воплотить его в жизнь невозможно по многим причинам.

Интересно, Тенмар вообще был наделён таким качеством, как чувство юмора или всё сказанное, действительно, воспринимал всерьёз?

Принять предложение консула и согласиться работать на военно-морскую разведку Котсуолда мне, конечно, пришлось. Но не при коммодоре Дадри, а несколько позже во время частной беседы с Тенмаром. Он вызывал меня к себе в каюту, больше похожую на салон в миниатюре и постепенно склонял к мысли о том, что самый выгодный для меня путь, это сотрудничество с котсуолдской разведкой. Я же попросту набивал себе цену, не соглашаясь сразу. Таковы уж правила игры.

Вообще, котсуолдская военно-морская разведка была интересным заведением. Она существовала с тех времён, когда корабли ещё не летали в небе на антигравитационных приводах, а бороздили просторы мирового океана. И названия с тех пор не поменяла, хотя военно-морской флот утратил свои позиции, а говоря проще – почти сошёл на нет. Даже у островного Котсуолда остались только рыболовецкие флотилии да несколько мощных плавучих крепостей, оборонявших его берега. Однако разведка по традиции продолжала именоваться военно-морской.

— Мне кое-что будет нужно от вас, лорд Тенмар, — заявил я, сразу после того, как принял-таки его предложение.

— И что же именно? — консул был сама невозмутимость – истинный котсуолдец.

— Эскадрилья «Смерть». Вы ведёте свою игру, и я только что согласился подыгрывать вам. Я же веду свою и не скрываю этого. И мне нужна эскадрилья «Смерть». Я уверен, что военно-морская разведка знает о её нынешнем месте базирования.

— Об этом вам лучше поговорить с вашим другом коронелем Брондри. Он некоторым образом хорошо знаком с командиром этой наёмной эскадрильи, и уверен, подскажет вам, как найти её вербовщика в столице Нейстрии.

Я шагал по вечерним улицам столицы Нейстрии. Город был прекрасен, хотя и утратил для меня известную часть своего почти магического флёра. Ведь в прошлый раз я был здесь совсем ещё мальчишкой, ещё до войны, во время длительного отпуска из мичманского училища. Тогда здесь всё было легко и беззаботно, город жил воспоминаниями о Всемирной выставке. И всюду можно было увидеть её следы.

И тут, словно возвращая меня в прошлое, из полуоткрытых дверей ресторации раздались напевы аккордеона, к нему почти сразу присоединилась скрипка. И вот уже звучит небольшой оркестрик. Эта музыка когда-то пронизывала всю столицу. Сейчас можно услышать лишь её далёкие отголоски.

Я сунул руки в карманы и поспешил мимо. Меня ждало вовсе не такое уютное место, как эта ресторация. Кабачок на окраине города, где с восьми вечера до полуночи сидел вербовщик эскадрильи «Смерть».

…Коронель Брондри из Тары окинул меня настолько откровенно оценивающим взглядом, что я почувствовал себя не то собакой, не то лошадью, к которой прицениваются на рынке. И лошадью или собакой непременно с брачком – не то чтобы сильным, скорее досадным.

— Ты уж прости, урдец, но ты любитель, — заявил мне Брондри. — Талант у тебя определённо есть. Небо ты чувствуешь. Но долго на этом не пролетаешь. А «Смерть» это не та эскадрилья, где на одном таланте продержаться можно достаточно. Я не стану отправлять тебя на верную смерть, урдец.

— Коронель, — ответил ему я, — я прошёл через многое, чтобы найти эту эскадрилью. Тут дело не в прихоти. Будь моя воля, я бы и пределов родины не покидал. Однако ситуация для меня сложилась так, что я должен найти эскадрилью «Смерть». Должен летать с ними. А уж там собьют меня или нет – уже моё дело.

Брондри скривился, будто мокрицу проглотил. Он выхватил из-под стола початую бутыль с ишки, наполнил два стакана. Свой махнул залпом. И тут же наполнил снова.

— Я никогда не отправлял людей на верную смерть, урдец, — заявил он, делая уже более осторожный глоток. — Только если сам вёл их. Но я не могу пойти с тобой и записаться в эскадрилью «Смерть». Хотя иногда и очень хочется бросить всё, послать службу куда подальше, да и уйти в наёмники. Но сам знаю, что сделать этого не могу. Слишком много за моей спиной благородных предков, приходится оправдывать доверие давно сгнивших в могилах покойников.

— Это никак не приближает нас к тому, что мне надо попасть в ряды летунов эскадрильи «Смерть».

— Да ты просто самоубийца, урдец, — Брондри хлопнул залпом второй стакан ишки. Взялся за бутылку, однако не стал наливать третий – спрятал её обратно под стол. — Хотя, быть может, только таким отчаянным и место в эскадрилье. Запоминай внимательно то, что я тебе скажу – повторять не стану, так и знай.

На память я никогда не жаловался, а потому сразу узнал человека сидящего за столом в самом тёмном углу кабачка. Он сидел, опустив голову и надвинув на глаза сломанный козырёк картуза. Больше всего он походил на рабочего с завода, зашедшего сюда пропустить стаканчик-другой после смены. Апатия, нежелание общаться с кем бы то ни было. А крепкое телосложение отбивало у весельчаков и хулиганов желание цепляться к нему.

Войдя в кабачок, я махнул рукой девице, и направился прямиком к столику, что занимал вербовщик. Тот приподнял на меня усталое, одутловатое лицо, когда уселся прямо напротив него.

— Чего уселся? — спросил он. — Столов вокруг свободных полно.

— Хочу угостить тебя чёрным имперским пивом, — произнёс я со слегка наигранной лёгкостью, — говорят, ты до него большой охотник.

— Говорят, — протянул он с прежним отменным равнодушием.

— Да и я по нему соскучился в Урде, — заявил я. — Как война началась, в Народном государстве с хорошим пивом туго стало. Некому его покупать в империи – сейчас народу хлеб нужнее, чем пиво. А куда ж хорошему летуну да без пива?

— Ты себя, что ли, хорошим летуном считаешь?

— Я дрался над Бадкубе с жёлтыми, слыхал о такой битве?

Я знал, что новости о смертельной схватке котсуолдцев с эскадрой выкрашенных в жёлтый цвет кораблей, уже давно разошлись по всей столице Нейстрии. И уж до этого кабачка дошли точно.

Девица подошла к нам, и я заказал ей имперского чёрного пива и что-нибудь на закуску.

— А денег расплатиться хватит?

Я молча сунул ей в руку золотой червонец. Один из пяти, вручённых мне людьми консула Тенмара. Кроме этих денег у меня имелась ещё расписка на пятнадцать червонцев, по которой мне должны были выдать деньги в любом котсуолдском банке. Военно-морская разведка оказалась довольно скупой конторой. На её гонорары не особенно пошикуешь.

Девица ушла, и мы с вербовщиком продолжили разговор. Теперь он пошёл несколько более открыто.

— С чего ты взял, что вообще подходишь?

— Я тут по рекомендации коронеля Брондри из Тары, — выложил на стол я свой главный козырь. — Сам понимаешь, без него я бы никогда не нашёл тебя.

— И какого мнения о тебе коронель?

— Считает отчаянным самоубийцей и долго отговаривал от этой идеи.

Я решил быть честным. Не знаю, есть ли возможность у ребят из эскадрильи проверить мои слова, однако всегда стоит исходить из худшего варианта развития событий.

Нам принесли пиво и пару не слишком упитанных сосисок. Последние больше напоминали раздувшихся земляных червей. Да и капуста, которой они были украшены, не вызывала у меня доверия. Вербовщик к закуске не притронулся, и я последовал его примеру. Пиво оказалось отменным. Это при том, что я его вообще-то не сильно люблю. Однако имперское чёрное оценил по достоинству. Ни разу раньше не приходилось мне пробовать такого вкусного пива.

— Приходи завтра в два часа пополудни, — заявил мне вербовщик. — Тебя будут ждать те, кто принимает решения.

Мы допили отменное пиво, и я поднялся из-за стола.

— Жаль только завтра, — бросил я на прощание, — я не смогу тебя пивом угостить. Деньги все вышли.

Теперь пришло время отправиться на квартиру, указанную мне людьми Тенмара. Там проживал один из их агентов в среде урдской эмиграции. Человек с неприметной внешностью и манерами провинциального клерка объяснил мне, что агент этот – всего лишь мелкая сошка. Оперативный псевдоним Зонт. Он из интеллигентов и покинул Урд во время второй волны эмиграции, когда в Народном государстве менялась власть, и членов Революционного конвента частенько расстреливали сразу после заседаний. Жил официально на деньги, что зарабатывал частными уроками философии. И зарабатывал он ровно столько, чтобы хватало на съём квартиры и оставалось ещё немного, чтобы с голоду не помереть. Как я уже говорил, военно-морская разведка Котсуолда весьма прижимиста.

До квартиры Зонта я добрался уже в сумерках. Он обитал в ближнем пригороде Нейстрийской столицы, и прошагать мне пришлось довольно приличное расстояние. Зонт снимал флигель в аккуратном, но несколько обветшавшем частном домике, окружённом невысокой кованой оградой. Я подошёл к ставням его окна, уже закрытым по вечернему времени. Трижды постучал, подождал и стукнул ещё два раза. Изнутри послышалась возня. Ставни распахнулись и на фоне тусклой лампочки, стоявшей где-то в глубине комнаты, я увидел заросшее короткой, но какой-то неаккуратной бородой, лицо, обрамлённое длинноватыми сальными волосами.

— Зачем вы стучите так поздно? — сварливым тоном произнёс он. По-нейстрийски Зонт говорил без малейшего акцента. — Квартирные хозяева уже спят.

— Служба у меня такая, — сходу осадил его я. Говорил нарочито по-урдски. — Впустите меня, Зонт, пока совсем не стемнело. У меня найдётся кое-что перекусить и сегодня вечером и завтра на завтрак останется.

Тут я не кривил душой. По дороге к Зонту я потратил ещё один червонец, и теперь в левой руке у меня лежал внушительный бумажный пакет с едой. На двоих хватит вполне.

Котсуолдский агент впустил меня, хотя было видно, что особой радости он по этому поводу не испытывает.

Внутри домик оказался аккуратный, но пропитанный какой-то затхлостью, как будто его не проветривали давно. Так пахло в матросских кубриках, когда наш небесный корабль поднимался настолько высоко, что открывать иллюминаторы становилось уже опасно. Воздух там был слишком разреженный и холодный для этого.

Мы молча уселись друг напротив друга за шаткий столик. Я принялся выставлять на него ту нехитрую снедь, какой удалось разжиться на рынке. Её и правда должно было хватить и на сегодня, и на завтра останется чем позавтракать.

— На какую разведку работать изволите? — поинтересовался у меня Зонт вместо приветствия. — Котсуолд? Или Блицкриг?

— А вы, стало быть, обе обслуживаете, — усмехнулся я.

Конечно, подобные ему люди ценились разведками только за то, что их домишки или квартирки были своего рода тихой гаванью, куда полиция не особенно суёт нос. Что получишь с такого вот полунищего философа, подрабатывающего частными уроками? И опасности он для порядка никакой представлять не может, естественно.

— Я на всех работаю, кто мне платит, — честно ответил Зонт. — Хотя платят, это сильно сказано. Едва хватает сводить концы с концами.

— Да вы ешьте, Зонт, — махнул я рукой. — Чего на еду глядеть?

Какое-то время мы уплетали принесённую мной еду за обе щёки. Я, конечно, больше для вида, а потому основная часть досталась Зонту. Чем тот остался вполне доволен. Несмотря на довольно субтильное телосложение, поесть он был не дурак.

— И всё-таки на кого работаете? — насытившись, спросил у меня Зонт.

— А вам не всё ли равно, а? — отмахнулся я. Его настойчивость мне не нравилась. — Я у вас заночую, и завтра же исчезну, скорее всего, навсегда.

— Вы должны понять меня, — ответил Зонт. — Идёт война, и мои домовладельцы давно уже озабочены количеством посетителей, что бывают у меня, никогда не задерживаясь. Поэтому я просто вынужден доносить обо всех в полицию, иначе сам быстро окажусь за решёткой.

Похоже, Зонт был из тех людей, кто однажды начав бояться, не переставал уже никогда. И страх подчинил его себе ещё в Урде, потому собственно он и эмигрировал в своё время.

— Называйте любую, хоть урдскую, — заявил я. — Это не так важно. Вряд ли ваши друзья из полиции смогут проверить меня. Я не собираюсь им попадаться. И помните, если вы приведёте их ночью, то можете сразу заказывать себе место на кладбище.

Тут Зонт взвился. Он подскочил на ноги, лицо его так побледнело, что мне показалось в первую минуту, он прямо тут же рухнет замертво. Но нет. Он разразился яростной тирадой, которую ничуть не портил тот факт, что произносил её Зонт почти шёпотом.

— Не смейте мне угрожать! Я прошёл через такое, о чём вы и не догадываетесь. Мне угрожали расправой самые разные люди. Но я никогда не шёл у них на поводу. Я всегда оставлял последнее слово за собой. Ибо на моей стороне ум, который сильнее пудовых кулаков.

— Сядьте, Зонт, — осадил его я. — Вам же сейчас дурно станет. Вон как побледнели, лица на вас нет. И умом своим мне тут тыкать не надо. Я не нопник и не пьяный солдат, от которых вы сбежали из Урда. В прошлом я офицер Царской армии, дрался в Первую войну, и в Гражданскую. И не я виноват, что оказался за границей.

— А кто же вам виноват? — наставил на меня длинный палец Зонт.

— Да вы же и виноваты в Революции. Вы, окопавшиеся в тылу и грабившие страну, кричавшие о том, что война преступна и откровенно желавшие поражения собственной армии. Только не говорите, что не ходили на митинги против войны, не встречали радостно первую Революцию, не прыгали от счастья, когда отрёкся от престола царь. Мы умирали за вас в небе и в гнилых окопах, а надо было развернуть штыки, и пойти маршем на столицу, как призывал генерал Вешняк. Жаль тогда слишком мало офицеров откликнулось на его порыв. Выкинули бы всю сволочь из столицы, и посадили царя на место, быть может, всё тогда обернулось бы по-другому. И вам, Зонт, не пришлось бы бежать из Урда на философском лайнере.

— Откуда вы знаете, как я покинул родину? — вспылил ещё не до конца остывший агент.

— Да это же очевидно. Не представляю я вас пробирающимся через границу в обход постов стражи и конных разъездов. А значит, вы могли только улететь на пресловутом философском лайнере.

— Всё-то вы, господин неизвестно чей шпион, знаете про меня. А вот скажите-ка, почему вы не пошли с генералом Вешняковым на столицу?

— Ошибаетесь, я дрался в том походе в составе ударного батальона.

И ведь я ни разу напрямую не солгал Зонту. Я, действительно, дрался, и действительно в составе ударного батальона. Только батальон был матросский, и сражались мы против офицерских полков генерала Вешнякова, которого чаще и свои, и чужие называли просто Вешняк.

Зонт от моих слов как-то весь сник. Он опёрся локтями на стол, подпёр руками голову, будто боялся, что если отпустит, то стукнется лбом об столешницу.

— Заболтались мы с вами, Зонт, — сказал я. — Покажите мне место, где можно улечься. Обещаю освободить его завтра к девяти утра.

— Постарайтесь встать пораньше, — попросил меня Зонт. — Я в девять уже ухожу давать уроки. До столицы ведь пешком путь неблизкий.

— Вот мы его вместе и скоротаем.

Эту ночь я провёл на топчане, закутавшись в немного пахнущее хлоркой одеяло. Его явно доставали довольно часто, и, наверное, стирали после того, как уходил очередной агент той или иной разведки.

Утром я проснулся от того, что Зонт гремел на кухне посудой. Когда я, наскоро умывшись, вышел к нему, агент нескольких разведок и нейстрийской полиции в придачу уже выставлял на стол тарелки с оставшейся со вчерашнего дня снедью. Он встал, скорее всего, немного раньше моего и успел даже разогреть еду на газовой плите. Привыкший больше к примусам и керогазам, я был сильно удивлён, увидев её на кухне в таком вроде бы не слишком роскошном домике.

— А тут почти у всех такие есть, — проследив мой взгляд, усмехнулся Зонт. — В районах почище, даже электрические. Такие вот дела.

В Народном государстве газовые, а уж тем более электрические плитки можно было найти только в домах самых обеспеченных граждан. Да и то, наверное, в одной столице. Про остальные города я и вовсе молчу.

— Хорошо они тут устроились, — буркнул я, садясь за стол. — На угле экономят.

— Топят тут тоже газом, — заметил Зонт. — Про печки все забыли давно, — и снова прибавил. — Такие вот дела.

Мы поели не торопясь и вместе вышли из дома. При этом Зонт оделся как-то очень уж тепло для этого времени года. Хотя на родине, конечно, и стоило бы надеть пальто, а под него толстый свитер, но в Нейстрии-то климат намного мягче, чем в Урде.

— Вот только не надо на меня так коситься, — бросил мне Зонт, пока я ждал его в небольшой прихожей дома. — Я терпеть не могу мёрзнуть, а пар, как известно, костей не ломит.

Я в ответ только плечами пожал.

На улице оказалось удивительно тепло. Даже солнце иногда проглядывало через разрывы в бегущих по небу облаках. Зонт же предпочёл не расставаться с висевшим на левой руке зонтом. Теперь стал понятен смысл его оперативного псевдонима. Он остановился перед дверями дома, проверил, хорошо ли их запер, а после принялся прикуривать. Делал он это на удивление неумело. Дважды спичка у него гасла, и на третий раз мне захотелось отобрать у него коробок и прикурить самому. Но я сдержался. В конце концов, это просто неприлично – вот так лезть к другому человеку.

Наконец, Зонт прикурил с грехом пополам, пару раз затянулся, и мы медленно зашагали по улице. Пригород в утреннюю пору был тих и спокоен, только кое-где из-за заборов гавкали собаки. Да и те как-то сонно, будто просто несли службу, оповещая проходящих о своём присутствии. Не суйтесь, мол, хуже будет. Разговаривать не хотелось ни мне, ни Зонту, и весь путь до остановки трамвая мы проделали в молчании.

Вчера я шёл сюда уже поздно и трамваи просто не ходили. Да и теперь пришлось постоять нам с Зонтом, прежде чем звенящий вагон, подкатил к остановке, мерно покачиваясь на рельсах. Бугель[5] его постоянно искрил. Вагон приехал почти пустой. Мы с Зонтом уселись на деревянные сидения, оплатив девушке-кондуктору проезд. Она мило улыбнулась нам, принимая деньги и отрывая билеты.

Теперь за окнами пробегал пригород столицы. Такой сонный, что просто не верилось, что не так уж далеко отсюда идёт война. Лишь попадающиеся на глаза солдаты, машины с кругами нейстрийской военной символики да посты противовоздушной обороны напоминали о ней.

— Блицкриг совсем близко, а тут словно и нет войны, — высказал я свою мысль. Молчать сил больше не было. — Какие-то тут все слишком беззаботные.

— Они будут точно так же жить и при Блицкриге, — ответил Зонт. — Ведь те зверств не творят, просто назначают свою администрацию. Им ведь не нужно яростное сопротивление всего народа. А к смене правительства большинство отнесётся равнодушно. Тем более, я уверен, что генерал-кайзер вовсе оставит на троне нынешнего короля, просто при нём будет майордом – марионетка Блицкрига. Для народа, в общем-то, ничего и не изменится.

— Вы как будто уже смирились с поражением Нейстрии.

— А с ним тут почти все смирились. Вы не видели как через столицу и пригороды спешным маршем шли колонны котсуолдцев. Бежали к морю – это очень метко подмечено. Они именно бежали. Катились танки и броневики. В небе было темно от аэропланов. И вся эта армада движется прочь от фронта. Бежит от Блицкрига. После такого кто угодно смирится с поражением. Если бы не имперцы, Блицкриг, наверное, уже взял бы столицу Нейстрии. Но и те долго фронт не удержат – это понятно всем. Каждый день по радио в сводках с фронта говорят о том, что их теснят к границам.

— Есть ещё Урд, там Блицкригу приходится несладко в Прияворье и Полесье. Я слышал, бои там идут жаркие.

— А Бадкубе потеряли. Без нефти в наше время никуда, а урдская нефть – вся в Бадкубе.

С этим было не поспорить. Но Котсуолд сбежал и оттуда, хотя и не без вмешательства неизвестных сил. Об этом, конечно, я говорить Зонту ничего не стал. Да и вообще, наш разговор сошёл на нет. А после пары остановок Зонт попрощался со мной и вышел из трамвая. Я проводил взглядом его сутулую фигурку. Весьма, если задуматься, обыкновенный субъект. Можно сказать, типичный представитель урдской эмиграции. Даёт уроки и докладывает всем, кому может, лишь бы не умереть с голода. Хотя стоит заметить, в Народном государстве, его вполне возможно ждала бы именно голодная смерть. Многие подобные ему интеллигенты сгинули в лихие годы Гражданской войны как раз по этой причине. Они оказались попросту не нужны, выброшены на обочину истории. Те, у кого остались хоть какие-то сбережение, купили себе места на философских лайнерах, и всё для того, чтобы давать уроки, а если повезёт, то работать на какую-нибудь разведку. Или сразу несколько – уж больно скудно те платят.

То, что мне устроят проверку на вшивость по дороге к кабачку, я понимал отчётливо. Знал, и что убивать не собираются, а если попробуют, ничего у них не выйдет. И это было большим козырем у меня в рукаве, правда, как выяснилось позднее, козырь этот оказался чрезвычайно опасным. Для меня самого в первую очередь.

Соскочив с подножки трамвая, я, как ни в чём не бывало, зашагал к кабачку. Обе руки сунул в карманы, чтобы нельзя было понять, в каком именно у меня спрятан револьвер. Трюк простенький и незамысловатый, однако, чего ещё ждать от летуна. Я ведь не профессиональный шпион.

Я даже примерно понимал, где меня будут брать в оборот. У поворота к кабачку курили двое грузчиков в кепках и мешковатых робах. Делали вид, что ждут кого-то. Улица в этом месте была особенно узкой, и пройти мимо них на хоть сколько-нибудь приличном расстоянии у меня просто не было шансов. Увидев меня, грузчики посторонились, так чтобы у меня осталась только одна возможность миновать их – пройти между ними. При этом один выбросил окурок папиросы и принялся тщательно растирать его каблуком о мостовую.

Брали, в общем, классически. Только слепой не заметил бы простейшей уловки и поданного сигнала. Значит, сейчас меня и возьмут. Стоило мне пройти пару шагов, оказавшись между грузчиками, как они, не сговариваясь, подхватили меня под обе руки, плотно прижав их к бокам. Я не мог и пальцем шевельнуть.

— Эй, эй! — крикнул я на нейстрийском. — Вы что творите?! Полиция! Помогите! Грабят!

— Тихо, — прошипел мне в спину ледяной голос на чистом урдском. — Тихо, косорылый, не надо дёргаться. — И тут же в затылок мне упёрся ствол.

Теперь ледяной голос обращался к лжегрузчикам.

— Обыскать его.

Мне быстро вывернули карманы. Вынули револьвер и пачку патронов, прихваченную ещё на «Несгибаемом» – подарок коронеля Брондри.

— Вы кто такие? — попытался я завязать диалог. — Что вам от меня нужно?

— Да уже ничего, — хохотнул один из державших меня лжегрузчиков.

— От покойников никому ничего не надо, — заметил второй, — и покойникам – тоже, не надо.

— Разболтались, — осадил их ледяной голос. — Ведите косорылого в тупик, там его прикончим.

— Да за что меня убивать?! — взмолился я. — Что я вам дурного сделал?!

— Шпионишь, — ответил ледяной нехотя. — А с косорылыми шпионами у нас разговор короткий.

Лжегрузчикам пришлось меня буквально на себе волочь. Я едва переставлял ноги, повиснув у них на плечах. Они бранились вполголоса, поддерживая меня. На ходу обладатель ледяного голоса уже не мог держать оружие приставленным к моей голове, и это давало мне шанс. Надо только пройти ещё пару шагов, пускай все поверят, что сдался, окончательно утратил всякую волю к сопротивлению.

К тупику меня пришлось уже практически тащить на руках. Лжегрузчики, да и обладатель ледяного голоса, уже не ожидали от меня никаких сюрпризов. Вот тогда-то я решил им его преподнести.

Стремительный рывок вперёд. Лжегрузчики упустили меня. Конечно, они ведь не были профессиональными волкодавами из контрразведки – те не расслабляются никогда, даже если покойника тащат, и от него ждут какой-нибудь неприятности. Я оттолкнулся ногой от стены и врезался всем весом в левого здоровяка. Ухватил его за грудки и толкнул на обладателя ледяного голоса. Точнее в ту сторону, где тот предположительно должен быть. Грянул выстрел, но стреляли явно для острастки. Пули выбила кирпичную крошку почти в аршине от моей головы. Второй лжегрузчик опомнился быстро. Он врезал мне пудовым кулаком в лицо. Я едва успел руки подставить, закрывшись плечом от удара. Но он оказался настолько силён, что едва не свалил меня с ног. А тут и первый опамятовался и ударил меня в живот. В этот раз закрыться я уже не успел. У меня из лёгких словно весь воздух разом вылетел. Я переломился пополам и рухнул на колени. Этот лжегрузчик оказался не только силён – он ещё и бить умел правильно. Удар у него был хорошо поставлен. И он доказал это сразу же, приложив меня кулаков в висок. Я повалился на мостовую, больно ударившись головой. По лицу моему обильно текла кровь.

— Допрыгался, косорылый, — раздался над головой ледяной голос.

Я с трудом повернул голову и увидел стоящего надо мной его обладателя. Им оказался не кто иной, как Гневомир. Узнать его оказалось легче лёгкого. Я ведь достаточно хорошо изучил его дело, пока готовился к этой операции. И долго глядел на самые разные фотокарточки. Видел его в юнкерской форме, и в офицерском мундире, и позже, уже в гражданке, но с фуражкой, украшенной башенной короной, на голове. В руке он держал направленный мне в лицо мощный котсуолдский револьвер.

— Это ты меня ещё косорылым шпионом называешь, — усмехнулся я. — Товарищ Гневомир, постыдился бы, что ли? Сам-то давно в страже служил, врагов народа к стенке ставил?

Он явно опешил от моих слов. Однако продлилось замешательство недолго.

— То было по другую сторону границы, — ответил он. — Здесь это не имеет значения.

— И то верно, — согласился я, даже не делая попыток подняться. — Здесь всё по-другому. Привет тебе, товарищ Гневомир, от нашего общего друга, товарища Гамаюна.

А вот тут я понял, что проняло Гневомира по-настоящему. Прищуренные глаза слегка расширились, дёрнулись аккуратно подбритые усы.

— Ты кто такой? — прошипел он, став в одночасье похож на смертельно опасную змею. — Ты кто такой, чтобы от людей с того света приветы передавать?

— Плохо вы, товарищ Гневомир, информированы, — я усмехнулся, несмотря на боль, бьющую словно молотом в череп. — Товарища Гамаюна так просто не убить. Жив он. И теперь занимает должность начальника стражи Пролетарской революции. И большой он на вас, товарищ Гневомир, зуб имеет. Очень большой.

— А ты послан, чтобы убить меня? — Гневомир взвёл большим пальцем курок револьвера.

— Хотели бы – уже б убили, — отрезал я. — Снял бы этих двоих из револьвера. Они же классическую засаду на меня устроили. Я в неё сам пришёл, потому что с вами поговорить надо. Хотя и не думал, что лично вы, товарищ Гневомир, мне тут проверки на вшивость устраивать станете. Или вас подрядили из-за того, что мы с вами оба урдцы?

— О какой ещё проверке вы болтаете? — бросил один из лжегрузчиков, тот что с хорошо поставленным ударом.

— Ну кто вы такие, если не люди из эскадрильи «Смерть», — я уже откровенно рассмеялся, хотя боль била всё сильнее. — На добровольческое подполье не тянете. Урдец из вас только Гневомир, а вы, — я кивнул на лжегрузчиков, — один – нейстриец, другой – дилеанец. Даже самый одарённый в языках урдец не стал бы бранится не на родном языке, да ещё и вполголоса. Такого интернационала не встретишь среди добровольцев, вряд ли среди них есть те, кто не служил в «цветных» полках у Вешняка или Невера.

— Ишь ты, какой умный, — присвистнул лжегрузчик с поставленным ударом.

Гневомир щёлкнул курком револьвера и спрятал оружие в кобуру. Он носил его вполне открыто, что само по себе говорило о многом. Например, о том, что он не боялся проблем с полицией.

Здоровяк, что говорил с дилеанским акцентом подошёл ко мне, помог подняться на ноги.

— Ты уж извини, что мы тебя помяли малость, — сказал он.

Парень с хорошо поставленным ударом извинится и не подумал.

— И каков результат проверки? — поинтересовался я.

— Меня вы заинтересовали, — ответил Гневомир. — За Бригадира отвечать я, сами понимаете, не могу. Ему докладывает непосредственно Аспирант на правах родственника.

Говоривший с нейстрийским акцентом лжегрузчик отсалютовал мне двумя пальцами, показывая, кто именно тут Аспирант.

— А с самим Бригадиром меня познакомят?

— Идём, — кивнул Гневомир. — Он ждёт нас – с вами или без вас.

Глава 2

Мне не стали завязывать глаза, сажать в закрытый фиакр или автомобиль и возить по городу, чтобы сбить с толку. Никаких подобных дилетантских фокусов со мной проделывать не стали – и это говорило о многом. Как минимум, о профессионализме того, кто ведает в эскадрилье «Смерть» контрразведочными делами. И я отчего-то почти не сомневался, что это именно Гневомир. Из его досье я понял, что он специалист высшего класса, хотя, по сути, и самоучка, как едва ли не все стражи. Вряд ли загадочный Бригадир имеет ещё одного столь же профессионального контрразведчика, как он.

Мы прошли в тот же самый безымянный кабачок, где я намедни встречался с вербовщиком. Тот, как и прежде, дремал себе в тёмном углу, посасывая периодически мутное пиво из кружки. На нас он не обратил ни малейшего внимания. Мы прошли через главный зал кабачка. Аспирант при этом приятельски поздоровался с его хозяином, стоявшим за стойкой. Нам быстро открыли дверь в задней части зала. Вела она не на кухню, как мог бы подумать досужий посетитель, а в небольшой коридор с ещё парой дверей. За одной, скорее всего, скрывалась-таки кухня, а вот за второй вполне себе вместительная комната со столом, пятком стульев вокруг него и диваном у стены. Мебель выглядела вроде бы прилично, но оказалась довольно старой, если вовсе не антикварной.

— Хозяин кабачка – любитель старинной мебели, — усмехнулся сидящий за столом немолодой уже человек в форменной одежде со знаками различия командира наёмников на службе Котсуолда. — Он меняет её на дрова и на еду, чтобы не пошла на растопку. В этой комнате всё крепкое, не бойтесь упасть, товарищ урдец. Простите, имени вашего не знаю.

— Не надо звать меня товарищем, — первым делом попросил я. — Это обращение пускай останется в Народном государстве. Меня зовут Ратимир.

— Ратимир, так Ратимир, — кивнул тот. — Да вы присаживайтесь, Ратимир. Смотрю, вас мои парни слегка помяли во время проверки. Но это даже хорошо, выходит, характер у вас есть.

— Ещё какой, — встрял здоровяк. — Хорошо меня угостил, я даже опешил слегка. Если б не Аспирант, не знаю, как бы всё обернулось.

— Дилетантская у вас проверка, — напрямую заявил я. — Обоих лжегрузчиков я вычислил с первого взгляда, а уж про условные знаки и вовсе молчу.

— Но тогда почему попался? — удивился здоровяк. — Зачем дал себя взять?

— Мне надо было по вам из револьвера палить начать, что ли? Я же говорю, дилетантская проверка, я сразу понял всё, и решил вам подыграть до поры.

— А чего тогда под конец сопротивляться стал? — не унимался здоровяк. Похоже, он не был так прост, как хотел показаться.

— Могли ведь и правда пулю в затылок пустить. Покладистым до конца может быть только шпион, который заранее знает, как все обернется.

— Умён ты, как я погляжу, Ратимир, — усмехнулся пожилой наёмник, который не мог быть никем иным, кроме как самим Бригадиром. — Гневомир предлагал тебя пристрелить без лишних разбирательств. Потенциальная опасность от тебя, как он сказал, превосходит выгоду от получения одного летуна, да ещё и любителя. Так тебя мой друг Брондри из Тары отрекомендовал.

— И почему ты, — я тоже перешёл на «ты», обращаясь к Бригадиру, как к равному себе, — не последовал этому совету?

— Всё просто, — он поднялся из-за стола. — Скоро в небе начнётся такая мясорубка, что у меня каждый летун будет на счету. И шпионить тебе будет просто некогда. Да и следить за тобой будут очень хорошо. В этом я уверен на все сто.

Я удержался от того, чтобы не обернуться в сторону Гневомира и не отсалютовать ему на манер Аспиранта. Слишком уж хулигански выглядело бы.

Бригадир шагнул вперёд – и луч света от висящей под потолком электрической лампы упал на его лицо. Я был поражён. Он оказался почти точной копией коронеля Брондри из Тары. На секунду мне показалось, что сам бравый котсуолдский летун решил сыграть со мной шутку, и стоит теперь передо мной. Однако Бригадир был лет на пять старше Брондри, тяжелее его фунтов на семь-восемь, если не больше, а главное, взгляд у него совсем другой. Очень похожий на взгляд покойного командира Народной армии Тура. На меня словно два пистолетных дула глядели. Прямо не по себе становилось смотреть ему в глаза. Но я выдержал это испытание – не отвёл взгляда.

— У тебя есть все задатки хорошего летуна, Ратимир, — сказал он мне. — Быстро соображаешь и не отводишь взгляд, значит, если что машину и на таран пошлёшь, не струсишь в последний момент. Но, честно скажу тебе, в той мясорубке, что скоро начнётся в небе над Нейстрией, выжить шансов нет.

— Я пережил драку над Йольдиевым морем, перед ней говорили примерно то же.

После этих слов я спиной ощутил заинтересованный взгляд Гневомира. Уж он-то отлично знал, кто был уполномоченным Конвента во время битвы над Йольдиевым морем.

Кабачок мы покидали уже все вместе. Через две улицы от него Бригадира ждал автомобиль, за руль которого уселся здоровяк. Обращался он с машиной вполне профессионально, хотя тот, кто садится за рычаги аэроплана, наверное, легко управится с любым авто. Я это на себе не проверял, однако отчего-то был уверен в этом.

— Вам придётся на трамвае, — бросил напоследок Бригадир. — До самого лётного поля они, понятное дело, не ходят, так что там уж ножками. Аспирант и Гневомир проводят тебя.

Он забрался на переднее сидение автомобиля. Здоровяк быстро завёл мотор, и они покатили по улице. Нам же пришлось топать на остановку и ждать трамвай. Правда, ходили те достаточно часто – долго торчать на остановке не пришлось. Вот только вагон прикатил заполненный почти до отказа, да и войти в него вместе с нами хотели почти все. Пришлось основательно поработать локтями, чтобы впихнуться внутрь, оставив позади несколько человек. Я давно уже отвык от трамвайной давки, да и от езды в раскачивающемся вагоне. В Хаджитархане была всего одна ветка, и трамваи ходили по ней без какого-либо расписания – как придётся. По городу я всё больше передвигался на автомобиле или пешком. Так что, наверное, ещё со времён учёбы на Временных курсах юнкеров я не катался в битком набитых трамваях, и не скажу, что сильно скучал по этому.

По мере того, как трамвай подкатывал ближе к окраине города, в него заходило всё меньше народу, а вот покидало вагон всё больше. Вскоре мы смогли усесться на деревянные сидения, продолжая поездку хотя бы с относительным комфортом. Теперь можно было и поболтать, однако разговор как-то не начинался. Не с чего нам было его начинать. Так и катили в молчании до конечной остановки, да и потом на лётное поле шагали тоже молча.

Оно оказалось огорожено невысоким забором с колючей проволокой поверху, на проходной дежурили двое нейстрийских солдат под командованием унтера. Из будки рядом с нею торчал ствол пулемёта. Унтер тщательно проверил документы у Гневомира и Аспиранта, насчёт меня сверился с книгой, а после даже позвонил куда-то из будки. В общем, нам пришлось проторчать на проходной почти четверть часа, пока нас не впустили, наконец, на лётное поле.

— Серьёзно тут дело поставлено, — сказал я, когда мы миновали въедливого унтера.

— Прошлая война нейстрийцев многому научила, — ответил мне Аспирант, говорили мы на нейстрийском. — У имперцев шпионы оказались едва ли не всюду. Они устраивали диверсии, что ни день – на заводах, лётных полях, в пунктах сосредоточения войск, даже на призывных комиссиях. Теперь все проверяют очень тщательно, чтобы не допустить ничего подобного.

— Готлинду приходится несладко с его акцентом, — как бы невзначай усмехнулся Гневомир. — Он в первый же день в столице в участок из-за него угодил. Теперь без меня, Аспиранта или Близнецов не выходит в город.

Я никак не отреагировал на слова Гневомира относительно летуна, вместе с которым они устроили диверсию в комплексе на Катанге. Я был уверен – Гневомир ничего не говорит просто так, и следит за мной более чем тщательно. А я пока ещё не продумал, как следует линию поведения с ним и его товарищем – Готлиндом, слишком много неизвестных оказалось для меня в этом уравнении. Пока ещё слишком много.

В трамвае мы тряслись достаточно долго. На деревянной лавке я успел себе всё на свете отсидеть, а ведь до того мы, наверное, никак не меньше часа были вынуждены ехать стоя. Так что на лётное поле прибыли уже к вечеру. Солнце, конечно, было ещё высоко, но уже начинало клониться к закату. Однако это не помешало познакомить меня с летунами эскадрильи. Они обосновались в большом ангаре, где раньше, скорее всего, стояло никак не меньше полусотни аэропланов. Это можно определить по количеству зарядных разъёмов в полу, но считать их мне было лень, да и света в ангаре не хватало. Электричество тут запитано, конечно, от встроенного в фундамент мощного аккумулятора, который раньше питал двигатели аэропланов. Но теперь он сильно подсел, и вряд ли мог выдать даже сотую часть былой мощности. На десяток лампочек вполне хватало, как и на прочие мелкие бытовые нужды.

Разделять ангар на отдельные помещения не стали. Только у Бригадира, как я потом узнал, была своя квартира, так её называли. Она представляла собой довольно комфортное жильё из пары вполне прилично обставленных комнат. Их отгородили толстыми брезентовыми стенами, за которыми не было слышно ничего. Так Бригадир вполне мог спать, несмотря на то, что ангаре шла гулянка по полной программе. Всё это мне поведал командир разведчиков эскадрильи – весёлый парень по имени Оргард.

Когда мы вошли в ангар на нас особого внимания никто не обратил. Летуны эскадрильи сидели за длинным столом и азартно резались в карты. Никто в нашу сторону и головы не повернул. Большая часть ламп была направлена именно на стол, из-за чего в остальном помещении царил почти полумрак. Мы шагали по бетонному полу ангара, шаги наши гулко отдавались под его высокими сводами. Мне даже как-то не по себе стало. Однако за столом шла слишком азартная игра. Шлёпали карты, хриплые или наоборот звонкие голоса выкрикивали ставки или просто отчаянно ругались. Кто-то то и дело хватался за пистолет, лежащий рядом, но его быстро утихомиривали. Да и хватался он больше для виду – это понимали все сидящие за столом. Даже мне было видно, хотя я не был ещё знаком ни с кем из игроков.

— Господа летуны, — подойдя поближе, выпалил во всю мощь лёгких Аспирант, — отвлекитесь на минуту от карт!

За столом все разом затихли и обернулись к нам.

— Представляю вам нового летуна нашей эскадрильи, — продолжил Аспирант. — Ратимир, родом из Урда, проверку на прочность прошёл на отлично. Прошу любит…

— А после не жаловаться, — усмехнулся один из сидящих за столом летунов.

— Вот именно, — кивнул Аспирант, похоже, это было некой традицией, вряд ли ему так уж нравилось, когда его перебивали.

Мы уселись за стол. Карты с него убрали. Теперь все смотрели только на меня. Но я не спешил открывать рот – пускай за меня пока говорят другие. Мне надо как следует присмотреться к будущим товарищам по оружию. Это ведь не котсуолдцы с «Карадока», с которыми мне идти в бой пришлось лишь однажды. Сколько мне придётся воевать вместе с легендарной эскадрильей «Смерть», я пока сказать не мог даже приблизительно.

— Чего вы уставились на него, а? — усмехнулся невысокий парень в форменной куртке котсуолдских воздушных пехотинцев, кожаный шлем с очками в сеточку лежал рядом с ним на столе. Как раз около угловатого пистолета имперской модели. Именно он то и дело хватался за него во время карточной игры. — Хоть бы представились – вечно я первый. Оргард – командир передового дозора эскадрильи. Нас ещё называют психами.

Он замолчал, явно ожидая моего вопроса, и я не стал его разочаровывать.

— За что? — послушно спросил я.

— Да они летают на воздушных мотоциклах, — встрял тот, кто бросил фразочку про «после не жаловаться», — как их после этого ещё называть?

— Вот вечно ты вперёд меня пролезть пытаешься, — буркнул Оргард.

— И в бою тоже, — усмехнулся в ответ тот. — Антракоз, он же Силикоз, он же Шахтёр. Жить мне осталось недели две от силы, потому и тороплюсь на тот свет.

Я присмотрелся к нему повнимательнее, и разглядел характерные для шахтёров чёрные ресницы, как у героев-любовников в популярных у дам фильмах. Вся кожа вокруг глаз его и ногти были буквально пропитаны угольной пылью – её уже никак не вымыть.

Мне представлялись и остальные летуны. В передовом дозоре состояли ещё два молодых парня – их звали Близнецами, хотя они утверждали, что родственниками друг другу не приходятся. Звали их Ромен Гари и Эмиль Ажар – и внешность у них была довольно комичной. Все черты лица, свойственные нейстрийцам, на них отпечатались с какой-то невозможной утрированностью. От длинных носов с горбинкой до подстриженных щёточкой усов. Оба носили форму воздушного флота Нейстрии, но со знаками различия котсуолдских наёмников. Скоро такие выдадут и мне, чтобы я пришил их к своей куртке.

Из остальных хоть сколько-нибудь примечательным оказался лишь Готлинд. Я сразу узнал его по фотографии. Он предпочитал помалкивать, только представился мне, и больше ни слова не сказал. Гневомир сел на стул рядом с ним. Сразу стало понятно – эти двое не разлей вода. Хотя вряд ли Гневомир сам поднимается в небо на аэроплане. Готлинд частенько бросал на меня короткие подозрительные взгляды, когда думал, что я не замечаю этого. Однако в какой-то момент Гневомир что-то негромко сказал ему – и взгляды тут же прекратились.

— Быть может, начнём снова? — предложил Оргард, когда я наконец познакомился со всеми летунами эскадрильи. — За чем ещё коротать вечер, как не за картами, а?

— Только ты пистолет убери со стола, — тут же встрял Антракоз, — а то у нас тут новичок, он пока к твоим выкрутасам не привык. Пристрелит ещё ненароком, когда ты за него снова схватишься.

— Мне револьвер не вернули, — усмехнулся, как бы невзначай я.

Аспирант глянул на Гневомира. Тот пожал плечами и вынул из кармана мой револьвер. Толкнул его по столу в мою сторону. Хотя по всему его виду было понятно – он против этого.

В карты мы под небольшие ставки резались почти до самой полуночи. Я быстро вышел из игры, проиграв один червонец. Заявил, что больше мне просто нечего ставить, а в долг играть отказался категорически.

— И правильно, — кивнул азартный Оргард, которому весь вечер везло. Правда, я пару раз замечал его ловкие движения пальцами – так что у везения этого было простое объяснение. — В первый день лучше поскромничать, — он подмигнул мне и принялся тасовать карты, я почти заметил, как он добавил в колоду парочку из рукава куртки.

Оставшееся время до отбоя я использовал, чтобы наблюдать за будущими боевыми товарищами. Да и они присматривались ко мне. И только Гневомира с Готлиндом я будто не интересовал вовсе. Да ещё Аспирант оказался равнодушен, но того, как мне показалось, вообще мало что могло заинтересовать. Он выглядел каким-то отстранённым, словно постоянно думал о чём-то своём. К картам он и не притронулся.

Когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, и за пределами освещённого лампами пространства в ангаре сгустилась ночная тьма, именно Аспирант первым поднялся из-за стола.

— Господа летуны, — сказал он. — Отбой. Всем – спать. Ратимир, идём со мной. Я покажу тебе твою койку и сундук для личных вещей.

Собственно, ни койка, ни металлический сундук, стоящий под нею, ничем не отличались от тех, что мне выделили на небесном крейсере. Разве что в этот раз я мог сам выбрать ярус, на котором спать.

— Коек у нас больше, чем людей, — пояснил Аспирант напоследок, и оставил меня одного.

Прежде чем ложиться спать, я решил предпринять кое-какие меры предосторожности. Не то чтобы моей жизни тут могла грозить реальная опасность, но и этой возможности я не мог исключать. Вдруг устроят ещё одну, куда более суровую проверку на вшивость. С другой же стороны, не стоило исключать и простых розыгрышей, жертвами которых всегда становились новички. Поэтому я сложил постель таким образом, чтобы в темноте могло показаться, будто я улёгся спать на нижней койке, а сам забрался на верхнюю. Благо там имелось второе одеяло и подушка, правда, без наволочки, но это уже сущие мелочи. На них я просто не обратил внимания.

В эту ночь я выспался как следует. Быть может, впервые за долгое время.

Утром нас всех поднял всё тот же Аспирант. Он врубил на полную мощность динамик, заигравший какой-то бравурный марш, и сон как рукой сняло.

Я спрыгнул с верхней койки, первым делом проверив, как там мой фальшивый двойник. К одеялу оказалась прицеплена короткая записка: «Никто к тебе ночью не приходил». Выходит, шуточки над новичками в ходу даже в эскадрилье «Смерть», несмотря на всю её мрачную репутацию.

Завтракали мы все вместе, и потому еду, хоть и через силу, а пришлось проглотить. А ведь в животе комом лежало съеденное накануне с Зонтом. Там ведь тоже никак не отвертеться было. Неприятная тяжесть, конечно, со временем пройдёт, когда мой изменённый организм справится, наконец, с пищей, однако меня так и тянуло избавиться от еды поскорее. Самым простым, хоть и довольно неприятным способом.

Вот только после завтрака все посторонние мысли покинули мою голову. Всю эскадрилью желал видеть командир.

— И часто у вас такие общие собрания проводятся? — спросил я у Оргарда.

В разведчике я сразу определил неисправимого болтуна. Его, скорее всего, тоже не выпускали в город без сопровождения – мало ли что разболтать может.

— Когда наниматель появляется или, наоборот, заканчивается контракт, — с охотой пустился в объяснения Оргард. — Это самые частые. Ещё когда выгоняют кого, но это реже – от нас чаще ногами вперёд выносят, — он хохотнул, показывая, что это шутка, вот только, как известно, в каждой шутке… — Ну, или если меняем дислокацию резко. Такое в последнее время частенько бывает. Скорее всего, и сегодня – тоже.

— Значит, перебрасывают на новое место, — кивнул я.

— Вроде того. Интересно только, куда? Блицкриг-то вот он – ближе не придумаешь, а мы сидим тут, в пригороде столицы, и в ус не дуем. Это ж ведь гвардейский аэродром. Тут всего два полка стоят, ну и мы в придачу. Остальные дерутся с Блицкригом, а нас вот решили поберечь до поры. До самого жаркого времени, наверное.

Мы расселись за тем же большим столом, за которым вчера играла в карты едва ли не вся эскадрилья. Завтракали, кстати, за другим. Тот стол стоял в углу ангара, и на него взгромоздили целую гору разных судков с едой. Готовили тут явно на всех сразу, а ходить в столовую – или как это тут называлось – к гвардейским летунам у наёмников явно никакого желания не было.

Во главе стола восседал сам Бригадир. При свете дня он уже не так сильно напоминал мне коронеля Брондри из Тары, однако я по-прежнему был уверен, что они родственники, пускай и дальние. Вот Аспирант был похож на Бригадира как сын родной – сейчас, когда он стоял за плечом командира эскадрильи, это было особенно заметно.

— В общем, новости, господа летуны, такие, — звучным голосом произнёс Бригадир. — На фронт нас не отправят в ближайшее время. Более того, мы покидаем этот аэродром. Нам выделят авианосец в составе эскадры Котсуолда, отступающей к Дёйнкирхе. Последней их эскадры тут.

— Значит, столицу сдают, — высказался один из Близнецов. Я их ещё плохо различал, но, кажется, это был Ромен Гари. И он не спрашивал – он утверждал.

— Правительство, король и майордом этой ночью покинули город. Временной столицей назначен Реймс, по другим сведениям Авиньон. Достоверных сведений, в общем, нет, но оно и понятно. Майордом не хочет давать Блицкригу лишний козырь в руки. Вслед за правительством отправятся и гвардейские полки с этого аэродрома. Ну а мы всё ещё остаёмся наёмниками королевства Котсуолд, и потому летим к Дёйнкирхе. Там ожидается хорошая драчка.

— Над ним уже висят «Отмщение» и «Колосс», — заметил помрачневший Антракоз, — и ещё добрый десяток линкором классом поменьше. С блицкриговской стороны в бой пойдут «Кёниг», «Курфюрст», «Кронпринц». Это же такая весовая категория, где нам делать нечего.

— Нам всегда есть что делать в небе, — отрезал Бригадир, но после усмехнулся, и добавил: – Но ты ведь, Шахтёр, смерти ищешь всё равно – вот тебе отличный шанс представится.

Возразить на это Антракозу было нечего. Остальные летуны эскадрильи только беззлобно посмеялись над ним.

— Кроме того, — добавил Бригадир. — Мой друг с «Несгибаемого» передал, что котсуолдцы спешно нанимают почти все свободные эскадрильи, часть перекупили у Нейстрии. В небе над Дёйнкирхе вместе с нами будут драться пираты Чёрного Буковски и ещё добрый десяток наёмных эскадрилий, вроде нашей. Да и на земле на каждого котсуолдского солдата придётся по два-три наёмника. Вроде бы Котсуолд за бешеные деньги нанял Корпус Смерти, перекупив его у империи и стянув все его полки к Дёйнкирхе. И ходят слухи о полках Урдских добровольцев, которых тоже сумели купить за гроуты из казны Котсуолда.

Мне были знакомы оба эти названия. Все, кто дрался с имперцами в первую войну, знали о Корпусе Смерти. Это было олицетворение военной машины Дилеанской империи. Они воевали будто по учебникам, без какой-либо импровизации и форс-мажоров. Столкнуться с ними на поле боя – наверное, это самый страшный кошмар для всякого, от рядового до маршала. Когда война закончилась, осталось слишком много солдат, да и офицером тоже, которые умели только одно – воевать. Они и сформировали первый уже наёмный Корпус Смерти, который отлично зарекомендовал себя в колониальных стычках на Чёрном континенте. Причём одинаково хорошо они воевали и против чернокожих повстанцев и против регулярных частей любой армии Континента. Их можно было бояться и уважать.

А вот добровольцев я от всей души ненавидел. Ведь это были не только и уже не столько солдаты брошенного родиной на полях сражений Первой войны экспедиционного корпуса в Нейстрии, который отважно сражался с имперцами на чужой земле. Сейчас большую часть добровольцев составляли эмигранты из Народного государства. Те, кто вместе с Чёрным бароном покинули Урд, отправившись в Порту, а оттуда на Континент. И те, кто сбежал из Урда позже, участники контрреволюционных заговоров и кружков, пытавшиеся свалить молодую народную власть исподволь, подтачивая её изнутри. Когда за них как следует взялась стража, они тут же побежали за границу. Конечно, те, кто успел. Менее же расторопные оказались расстреляны или отправились на каторгу. Вот из них-то по большей части сейчас и состояли наёмные полки, объединённые названием Урдские добровольцы, и командовал ими Чёрный барон.

— Котсуолд хочет спасти своих солдат, — произнёс Гневомир. — Они предоставят наёмникам сражаться за них, а сами сядут на воздушные суда и отправятся за Пролив.

— Это вполне в духе островитян, — согласился Ромен Гари. — Они уже бросили на произвол судьбы союзников, сбежав к морю. Теперь будут долго ещё собираться с силами, прежде чем высадиться снова.

— А вполне возможно, что и вовсе выйдут из войны, — добавил Гневомир.

— Замыслы Кабинета не по нашей части, господа летуны, — прекратил их диалог Бригадир.

В этот момент в голосе его сильно прорезался котсуолдский акцент. Ему явно не нравились заявления в адрес трусливого поведения его родины, хотя он и понимал – они полностью оправданы. Котсуолд сбежал, оголив фланги нейстрийской и имперской армии. Это позволило фельдмаршалу Фредефросту вбить клин между ними, и бросить свои войска в прорыв. Именно его дивизии сейчас скорым маршем наступали на столицу Нейстрии, в то время как войска королевства были оттеснены на запад.

— Завтра здесь будет последняя небесная эскадра Котсуолда. Нам выделены места на палубе авианосца «Королевский ковчег». Мы займём их и отправимся оборонять Дёйнкирхе.

— И это будет окончанием нашего контракта с Котсуолдом? — поинтересовался на этот раз Эмиль Ажар.

— Скорее всего, да. Вряд ли мы будем нужны королевству на их острове.

— Что же тогда будет с нами дальше? — продолжал настаивать летун. Он, похоже, выражал общие настроения, царившие в эскадрилье.

— Для начала надо, чтобы это самое «дальше» у нас было, а там посмотрим.

— Вряд ли кто из нас переживёт эту драчку в небе над Дёйнкирхе, — мрачно предрёк Антракоз.

И хотя все летуны народ крайне суеверный, никто не стал ему возражать. Слишком уж это дело отдавало самоубийством.

Нечего сказать, вовремя я присоединился к эскадрилье «Смерть».

Глава 3

Брондор Тонгаст – гросс-адмирал Блицкрига – слишком хорошо помнил свой разговор с генерал-кайзером. Лишь правитель молодого и воинственного государства, чьей основой стала промышленная, а главное, военная элита старой и дряхлеющей Дилеанской империи, был выше гросс-адмирала. И только он один имел право отчитывать Тонгаста. Но сильнее всяких слов, которыми мог заклеймить его генерал-канцлер, был невыразимый стыд. Даже не за поражение под Соловцом. В конце концов, крепость должны были брать войска фельдмаршала Брунике – этого неотёсанного болвана, выходца из нижних чинов. Однако потеря новейшего линейного крейсера «Дерфлингер» – это совсем другое дело. И осложнялось всё тем, что потерял его Тонгаст не в сражении с урдским воздушным флотом, что было бы само по себе унизительно, учитывая состояние этого флота. Но нет, Тонгаст лишился флагмана эскадры в схватке с жалкими воздушными разбойниками – китобоями. Те просто спеленали линейный крейсер и уволокли его в своё логово. Сам крейсер они продали за большие деньги косорылым народникам, те переименовали его в «Народную славу», а вот с командой поступили по-разному. Простых членов экипажа также отдали народникам, и те теперь сидели в лагере для военнопленных, а вот титулованных оставили себе. И они стоили казне Блицкрига очень дорого, но не оставлять же столько отпрысков не самых последних семей в плену у пиратов.

Аудиенция у генерал-кайзера прошла для Тонгаста скверно. Даже больше чем просто скверно. Для начала ему пришлось ожидать в приёмной окончания затянувшейся беседы между правителем Блицкрига и полномочным посланником Астурии. А ведь день генерал-кайзера расписан по минутам, и он никогда не уделил бы послу Каудильо больше времени, нежели положено жёстким распорядком. Значит, Тонгасту назначили аудиенцию слишком рано специально, чтобы помариновать четверть часа в приёмной.

Астурийское королевство, которым после кровопролитной гражданской войны правил, по сути, человек, которого весь мир знал, как Каудильо, было давним союзником Блицкрига. Ведь если бы не помощь генерал-кайзера, отправившего ему две дивизии прошедших горнило Первой войны ветеранов, вряд ли Каудильо удержался бы у власти. Да и сам Тонгаст успел повоевать в Астурии. Не скрываясь под чужим именем, как делали это волонтёры со всего Континента, он водил в бой небольшую эскадру, состоящую из крейсера и пары эсминцев сопровождения. Располагая этими весьма скромными силами, он сумел разгромить врагов Каудильо в небе, хотя те и имели весьма существенное численное преимущество.

Посол Астурии щеголял в роскошном белоснежном мундире военно-воздушных сил королевства с золотыми аксельбантами и эполетами. Вся эта мишура резала глаз Тонгасту, привыкшему к аскетичной культуре Блицкрига. Он кивнул посланнику, тот ответил тем же. Оба были без головных уборов. Стоило только послу покинуть приёмную, как секретарь тут же пригласил Тонгаста в кабинет генерал-кайзера. Ни единой минуты правитель Блицкрига терять не собирался.

Как всегда принимал генерал-кайзер стоя. Он никогда не позволял визитёру опуститься в кресло или на стул, стоящие напротив его стола. И сам всегда оставался на ногах. Одевался генерал-кайзер всегда весьма скромно, чем задавал моду во всём Блицкриге. Он носил простой мундир полковника гвардии без полковых знаков различия, и лишь два ордена неизменно висели на груди – высшие ордена Блицкрига. Эта встреча была уже далеко не первой в череде этого дня, а потому генерал-кайзер позволил себе опереться левой рукой на угол стола. Это единственная поблажка, которую он себе позволял.

— Скажу вам сразу, гросс-адмирал, — заявил с порога, даже не поздоровавшись, генерал-кайзер, — операция, которую я собираюсь поручить вам – ваш последний шанс.

Он замолчал на пару секунд, давая Тонгасту переварить это заявление, и продолжил с прежним напором.

— Вы нажили себе массу могущественных врагов, когда потеряли «Дерфлингер». Семьи офицеров, которых пришлось выкупать из пиратского плена за казённые деньги, требовали от меня, чтобы я отправил вас под суд. Но с них довольно и того, что казна взяла на себя расходы по выкупу их драгоценных чад. Я отозвал вас из Прияворья, потому, что вы, именно вы, гросс-адмирал Тонгаст, нужны мне здесь, — он взял в правую руку деревянную указку и обвёл ею область, прилегающую к Проливу, что отделяет Континент от Котсуолда. — Вы, именно вы, возглавите наше наступление в воздухе. Я дам вам «Вергельтунг» и всю его боевую группу, чтобы сразу стало ясно, вы не в опале и не лишились моего доверия.

Лишь железная воля позволила Тонгасту сохранить контроль над мимикой, иначе глаза бы его расширились так сильно, что из глаза вывалился бы его знаменитый монокль в золотой оправе.

— Оправдайте возложенные на вас надежды, гросс-адмирал, — завершил свою прочувствованную речь генерал-кайзер.

И как только он замолчал, дверь за спиной Тонгаста отворилась. В кабинет вошёл фельдмаршал Эргост Фредефрод, назначенный командовать группой армий, наступающей на столицу Нейстрии, и дальше – на Дёйнкирхе.

— Вас мы ждали для того, чтобы начать скорый военный совет, фельдмаршал, — произнёс генерал-кайзер.

— Прошу простить моё опоздание, — ответил Фредефрод, хотя ясно было и младенцу, никуда он не опаздывал, а прибыл в точно назначенное ему время. Однако если генерал-кайзер сказал, что его ждали – значит, он опоздал.

Поставь рядом Тонгаста и Фредефрода, их можно было бы принять за близких родственников, так они были похожи. Похожими были не их лица, хотя у обоих их украшали воинственно торчащие «надровийские» усы, сильно присыпанные солью седины. Но куда больше походили они друг на друга гвардейской осанкой – войны и возраст не согнули их спин. Выправкой – мундиры, хоть и разного кроя, сидели на них идеально. Однако даже не этим были так похожи фельдмаршал и гросс-адмирал. Оба они – военная косточка, плоть от плоти самого Блицкрига, офицеры в десятом поколении, отдавшие всего себя на алтарь богини по имени война. Этому кровавому божеству приносили они жертвы чуть ли не ежедневно, проливая на него кровь своих солдат и врагов. Для обоих главным было достижение результата, не считаясь с потерями. Именно это делало их взгляд одинаково ледяным, заставляя всех отводить глаза. И только генерал-кайзер, наверное, один во всём мире мог спокойно глядеть им в лицо, но на то он и правитель сильнейшего на Континенте военного государства.

— Итак, господа, нашей разведке стало известно, что Котсуолд в спешном порядке нанимает едва ли не все знаменитые и не очень полки для обороны Дёйнкирхе. Они собираются воевать чужими руками, сохраняя по возможности свои войска. Это относится как к земле, так и к небу. Разве что китобои остались верны союзничеству Народному государству и не откликнулись на призыв Котсуолда. Но это вполне возможно из-за того, что лететь им с нынешней базы на территории Урда слишком далеко. Основной задачей, которую ставит перед вами штаб, является прорваться в город и уничтожить как можно больше котсуолдцев. Нельзя, чтобы островитяне оправились от этого поражение. То же касается и воздуха. Гросс-адмирал я даю вам в распоряжение флагман нашего флота – уничтожьте как можно больше вражеских кораблей. «Колосс» и «Отмщение» должны сгореть. Отомстите за «Блитцен», гросс-адмирал.

— Слушаюсь, генерал-кайзер, — выпрямился по стойке «смирно» Тонгаст.

— Что же до наёмников, то их постарайтесь щадить и не убивать без меры. Постарайтесь выйти с ними на переговоры, используя нейтральных посредников. Особенно это относится к Урдским добровольцам – на них есть свои планы. Для связи с ними используйте генерала Невера Олешева, он лишь формально служит Котсуолду, и станет хорошим мостиком к Чёрному барону.

— Корпус смерти также воюет сейчас на стороне Котсуолда, — заметил Фредефрод.

— Разумеется, их щадить не следует, — отрезал ледяным тоном генерал-кайзер. — Это отличная возможность покончить с предателями раз и навсегда. Я не желаю больше слышать об этом Корпусе смерти.

Гросс-адмирал и фельдмаршал синхронно щёлкнули каблуками. Генерал-кайзер сделал повелительный жест, отпуская обоих. И стоило за военными закрыться парадной двери кабинета правителя Блицкрига, как тут же из-за портьеры, словно из-за занавеса в театре, вышел невысокий человек в форме адмирала воздушного флота Блицкрига. Звали его Нимонд Адельгар, и был он начальником военной разведки, но не только им. В делах мистического толка Адельгар был посвящённым даже на ступеньку выше самого генерал-кайзера, и потому мог давать ему советы, чего генерал-кайзер не потерпел бы больше ни от кого во всём мире.

— Служаки выполнят свой долг, — усмехнулся начальник разведки, — для чего же они ещё нужны. А там, где не справятся они, помогут мои люди. Они обязательно сведут фельдмаршала с Невером Олешевым, а после и с самим Чёрным бароном.

— Главное, чтобы Фредефрод окончательно похоронил Крига с его Корпусом смерти.

— Он для тебя давно уже, как бельмо на глазу, но покончить с Кригом будет непросто даже Фредефроду со всеми войсками, что ты отдашь ему под командование.

— Их будет куда меньше, чем мне хотелось бы. Война подтачивает Блицкриг. Пускай мы почти не терпели поражений, но всё же. Онгемунд застрял в этой дыре вместе с бейликами, которые не стремятся идти дальше Бадкубе. Брунике ведёт в Прияворье переговоры с сепаратистами Гетмана, но докладывает ещё и о каком-то Сивере или Севере, который сколачивает своё войско, опираясь каких-то националистов. Я даже слова такого не знаю, каким он их называет.

— Гайдамаки, — без запинки произнёс Адельгар, — это что-то вроде разбойников на службе у государства. Гетман боится раздавить их, прибегнув к помощи Брунике, а тот сам не хочет активно выступать против прияворских националистов. Своего рода замкнутый круг – и он позволяет этому Сиверу набирать силу.

— Вот именно. И потому мы должны покончить с Котсуолдом как можно скорее. После этого мы окончательно раздавим Нейстрию, и освободившиеся войска нам пригодятся нам на восточном фронте. Против империи и Урда. Тогда нам не нужны будут никакие Гетманы и прочие националисты.

— Не забывайте о нашем проекте реставрации в Урде законной монархии, — напомнил генерал-кайзеру Адельгар. — Нам нужны будут те, кто признает нашего царя, и на эту роль как можно лучше подходит Гетман.

— Если на нашей стороне будут Чёрный барон и генерал Невер Олешев, то можно обойтись и без опереточных Гетманов.

— Но учитывать надо все варианты, — менторским тоном, который просто ненавидел генерал-кайзер, произнёс Адельгар. — Тем более что с Каудильо у нас ничего не вышло. Он не желает отправлять нам свои войска.

Очередная беседа с послом Астурии закончилась ничем. Через него Каудильо передал, что не желает вмешиваться в войну на Континенте, и от личной встречи с генерал-кайзером отказался наотрез. Кроме того, стало известно, что Каудильо начал жесткие репрессии против ордена герметистов – некоторая часть его членов успела покинуть Астурию, но почти всю верхушку схватили и казнили без суда и следствия. Уйти спокойно дали только тем, кто имел в кармане паспортную книжку Блицкрига. Ссориться с могучим соседом Каудильо не желал.

— От Онгемунда, кстати, пришли свежие новости, — заявил Адельгар. — Телеграмма пришла как раз в то время, когда вы принимали вояк.

— И что это за новости?

— Агенты доносят, что командарм Будиволна получил подкрепление в виде Молодой гвардии Урда, и готовится теперь со своей конной армией выступить на Бадкубе.

Генерал-кайзер сжал кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Он не мог сейчас дать фельдмаршалу ни одного солдата или орудия – все силы были брошены против котсуолдцев в Дёйнкирхе. И в тот момент он задумался, а может быть стоило всё же более внимательно прислушаться к Адельгару, который советовал отпустить их за Пролив и начать переговоры о сепаратном мире. Но в тот момент правитель Блицкрига посчитал, что как следует напугать островитян будет намного полезней, а что пугает сильнее, чем уничтожение всего их экспедиционного корпуса, высадившегося в Нейстрии. Вот только сделать это оказалось не так уж просто, и теперь Онгемунду придётся расплачиваться за ошибку генерал-кайзера.

Командарм Будиволна не отличался ростом. В детстве его дразнили коротышкой, однако лишь до тех пор, пока будущий славный конник не начал показывать характер. А характер у него был взрывной – под стать ярко-рыжим волосам. Это сейчас шевелюра его, пусть и всё такая же густая, как в молодости, сильно поседела. Волосы командарма потемнели и стали больше пегими. Вот только на взрывной характер Красного лиса это никак не повлияло, что частенько ощущали на себе его подчинённые, от комдивов до самых младших воинских начальников в его конной армии.

И вот теперь Будиволна оценивающе глядел на командира недавно созданной Молодой гвардии, которого звали Кудряй. Хорошее имя для парня, прошедшего Гражданскую, что было видно не столько в его деле, с которым Будиволну ознакомил уполномоченный армии товарищ Вершило, сколько на его лице. Будиволна сразу и безошибочно узнавал таких – тех, кто умел в своей жизни только одно, убивать. И умел он делать это очень хорошо. Из таких был и сам Будиволна Красный волк Великой степи.

— Ну, будем знакомы, товарищ Кудряй, — протянул руку командарм. — Давай держаться запросто, как товарищам положено. Я лишних игр не люблю – и рублю всегда одну только правду. За что меня вот товарищ Вершило сильно ругает.

Будиволна усмехнулся и кивнул на уполномоченного армии. Тот лишь пожал плечами – шутка, похоже, была из разряда дежурных и давно надоевших Вершило.

— А кто в вашем полку уполномоченный? — поинтересовался Вершило. — И отчего вы не пригласили его на встречу, чтобы познакомиться?

— В Молодой гвардии нет уполномоченных, — ответил Кудряй. — В Военном комитете считают, что наши части принципиально отличаются от прежних. Наши полки сформированы только из преданных делу пролетарской революции молодых людей, а потому принято решение о том, что уполномоченных в Молодой гвардии не будет.

Эти слова пришлись не слишком по нраву Будиволне. Выходит, что сформированная им конная армия недостаточно предана революции, ведь уполномоченных из неё не убрали.

— Это эксперимент Военного комитета, — заявил Вершило. — Я думаю, после первых боёв там поймут, что без уполномоченных никакая армия или гвардия в Народном государстве обойтись не сможет.

А вот эти слова лишь слегка успокоили Будиволну. Кудряй же лишь пожал плечами, как будто его они не касались никоим образом.

— Вы ведь командир полка, — заметил, чтобы развеять повисшую почти на полминуты тишину, Будиволна, — а молодогвардейцев у нас дивизия наберётся. Выходит вы все сами по себе у меня под началом, или как?

— Форму новую ещё пошить не успел, — усмехнулся Кудряй, — со значками комдива, а приказ уже есть на меня. Телеграфом в штаб армии должны были передать.

— Были телеграммы из столицы, — кивнул Будиволна, — только ничего срочного, потому я с ними решил вечером ознакомиться. Значит, теперь в моей армии два кавкорпуса, дивизия из четырёх стрелковых полков Молодой гвардии, два артполка и авиаотряд. Можно выступать на Бадкубе. Пора уже выбить оттуда бейликов и Блицкриг.

— Надо дождаться приказа Военного совета, — заметил с какой-то учительской строгостью Вершило. — Сейчас не Гражданская, чтобы самовольничать, как прежде, теперь можно и под ревтрибунал угодить.

— Вот ты только меня, товарищ Вершило, ревтрибуналом не стращай, — вспылил Будиволна. — И я не своевольничал никогда, если не складывалась обстановка такая, что ждать приказов просто невмоготу. В столице же не всегда видно, что делается на фронте. Тут же всё меняется что ни день, даже телеграф не успевает.

Он обернулся к Кудряю, словно ища поддержки у комдива Молодой гвардии. Но тот никак эмоций не проявлял.

— Знаю я всю твою ситуацию, — устало произнёс уполномоченный. — Никуда от тебя Щекарь не денется. Он прочно застрял в Бадкубе с блицкриговцами и бейликами, и в степь возвращаться не спешит.

— То же ты мне и про Невера говорил, а где тот? Пропал, и до сих пор про него ни слуху ни духу, как в воду канул.

— Наверное, в Дёйнкирхе, — пожал плечами Вершило, — вместе со всеми, кто бежал их Бадкубе на котсуолдских кораблях.

— Этак мы и Щекаря упустим, если будем тут сидеть!

— Военный комитет хочет как можно скорее испытать Молодую гвардию в бою, — вмешался в привычную перепалку командарма с уполномоченным Кудряй. — Значит, долго приказ о наступлении ждать не придётся.

— А вот это, товарищ Кудряй, хорошие новости! — хлопнул ладонью по столу Будиволна. — Ударим по этой сволочи в Бадкубе, восстановим там власть народную и двинем на помощь Бессарабу в Прияворье. Там тоже сволочи полно развелось – изводить её пора, а не справляется товарищ Бессараб.

— В Прияворье тоже отправляют полки Молодой гвардии, — сказал Кудряй, — на помощь товарищу Бессарабу.

— Ну, сабли моей конной армии там точно лишними не будут, — усмехнулся Будиволна. — Скинем Гетмана и разгоним этого Сивера с его гайдамацкой директорией, верно, товарищ Вершило?

— С Молодой гвардией точно разгоним, — ответил тот.

Приказ выступать пришёл на следующее утро, и не прошло и суток, как вся кажущаяся такой неповоротливой громадина конной армии покинула квартиры. Шагали тысячи стрелков Молодой гвардии в новенькой форме с длинными винтовками на плечах, распевая задорные песни, с которыми, как известно, дорога короче. Гарцевали всадники, выглядели они не столь лихо – на ком форма старая и потёртая, у других штаны в заплатах, на третьих сапоги самого затрапезного вида с подвязанными голенищами. И всё равно, на пехоту они глядели свысока, кривя губы в презрительной усмешке. Как бы пешка ни одевалась, а всё равно им ноги бить, кавалерия же всегда будет выше. Упряжки мощных тяжеловозов катили орудия и снарядные ящики. Отдельно ехали броневики приданных кавполкам механизированных частей, и даже несколько танков, которыми Будиволна втайне очень гордился. Пускай это были ещё трофеи времён Гражданской войны, захваченные у интервентов, но и теперь далеко не все полководцы Народной армии могли похвастаться подобными. В закрытых телегах ехали пять машин авиаотряда. Вот к ним Будиволна относился не слишком хорошо. Бравый командарм всегда считал, что война идёт на земле, а в небе летуны воюют сами с собой. Потому авиаотряд при его армии был невелик, и использовался только для разведки. Военлёты без особого желания шли служить к Будиволне.

Как-то незаметно, почти само собой, командование объединённой армией Порты и Блицкрига перешло к фельдмаршалу Онгемунду. Войска сидели в Бадкубе, усмиряя редкие, но заканчивающиеся большой кровью мятежи. И ведь подавление их как будто ничему не учило местных. Они раз за разом хватались за оружие из-за самых мелких поводов. А оружия уж в Бадкубе хватало – как ни зверствовали бейлики и блицкриговцы во время реквизиций, сколько бы народу ни перевешали за найденные в доме пистолет или винтовку, всё без толку. С другого берега Сихай-моря прибывали новые партии. Рисковые ребята контрабандисты возили их морем и воздухом – две эти стихии захватчики контролировать не могли.

Постепенно Онгемунд стал брать на себя решение тех или иных проблем, распоряжался уже не только своими людьми, но и солдатами Порты. И самое главное, Иштуган-бей против этого ничуть не возражал. Как будто понимал, что в сложившейся ситуации фельдмаршал разберётся куда лучше него.

Они ежедневно устраивали короткие заседания штаба, на которых присутствовал и князь Махсоджан. Но присутствие его было чистой формальностью – ничего он уже не решал. Слишком уж незначительны сделались князья Великой степи после того, как большая часть их войск погибла при неудачном первом штурме Бадкубе.

— Разведка доносит, что на город идёт Будиволна со своей конной армией, — заявил Иштуган-бей. — Мы готовим город к обороне, верно, фельдмаршал? — Онгемунд только кивнул, он хотел выслушать командующего бейликов. Ведь тот завёл разговор явно не из-за давно известного факта наступления народников. — Но у нас в тылу окопался враг, куда более опасный. Что нам делать с пресловутыми двадцатью пятью уполномоченными? Их заключили в тюрьму, но это ничего не меняет. Мы должны проявить твёрдость в решении этого вопроса. Окончательном решении.

— Желаете обезглавить их, Иштуган-бей, — спокойно произнёс Онгемунд, — о, не забывайте, как это разъярит Будиволну. Среди взятых нами уполномоченных Греж и Солнцеслав, а это его личные друзья. Да и Симран – видный деятель народников. Казним их и наживём себе страшного кровного врага. Будиволна не даст нам отступить из Бадкубе – он все силы приложит, чтобы уничтожить нас. Всех до одного. Вы можете узнать у князя, каков Красный волк в качестве кровного врага.

— Он страшен в гневе, — подтвердил его слова Махсоджан. — Но пока в городе Щекарь, Будиволна не будет знать покоя и пощады. Сколько бы его друзей мы ни казнили, но Щекарь для него будет на первом месте. Будиволна ненавидит его ещё со времён Гражданской войны в Урде. Он и после, когда усмирял Великую степь, не раз устраивал провокации против улуса Щекаря, чтобы обрушить на него все свои силы. Теперь он не упустит шанса расквитаться с давним врагом.

— Убивать взятых под стражу… — покачал головой Онгемунд.

— Да что церемонится с этими косорылыми, — отмахнулся Иштуган-бей. — Чернь должна знать своё место. Казнь двух десятков народников покажет всю серьёзность наших намерений. Завтра же я прикажу Щекарю расстрелять их всех на площади в центре Бадкубе.

— Я не допущу подобного варварства, даже по отношению к черни, — заявил Онгемунд.

— Можете увести своих солдат на рубежи города, чтобы не смущать их нежные души этим кровавым зрелищем. Но я и без того слишком долго внимал вашим речам о цивилизованной войне. Вы так и не поняли, фельдмаршал, что здесь война цивилизованной быть не может никоим образом. Здесь в чести сила, а сила – это кровь. Кровь врагов на твоих руках – чем больше её, тем сильнее тебя уважают.

Утром следующего дня два с половиной десятка человек вывели из стен бадкубинской тюрьмы. Они были грязны, заросли многодневной щетиной, одежда их были сильно порвана. В них вряд ли можно было узнать недавних руководителей народников в Бадкубе. Ивица, который со своими людьми всеми силами саботировал котсуолдские работы по добыче нефти. Молодой человек как будто постарел разом на десять лет. Не было больше прежнего света в глазах. Двое товарищей помогали идти Солнцеславу. Тот чудом пережил взрыв его автомобиля после попадания блицкриговского снаряда. Раны его гноились без нормальной перевязки, и лишь богатырское здоровье держало его на этом свете. Его поддерживали и помогали ему идти Беловолк и сам чрезвычайный уполномоченный Талыша Симран. Выглядели они впрочем не сильно лучше него.

Всех их схватили почти наугад – не то по чьему-то доносу, не то из-за некоего списка бадкубинских уполномоченных, заседавших в Национальном конвенте. Толком этого не знали даже Онгемунд с Иштуган-беем. Бросили в тюрьму, даже не потрудившись предъявить хоть какое-нибудь обвинение. И вот теперь их ждала смерть. Они должны были лишиться жизней лишь потому, что командующий бейликов решил показать всем свою силу.

Их вели по городу одетые в серые чекмени со стальными газырями щекаревцы. Даже у них – злых врагов народной власти – не поднималась рука подгонять уполномоченных. Те хоть и косорылые, но всё же люди. Однако и помогать упавшим никто не спешил. Щекаревцы покрикивали на медленно бредущих, то и дело спотыкающихся людей, но лишь для порядка.

Их выстроили на площади Азадлыг. Они стояли у длинной жёлтой стены неровным строем. Одни помогали другим держаться на ногах. Кровь и гной сочились из-под неумело наложенных повязок. Бадкубинские уполномоченные представляли собой жалкое зрелище. И выстроенный напротив них чёткий строй бейликских солдат выглядел не устрашающе, а почему-то так же жалко. Ведь кого они собирались расстреливать. Не настоящих врагов, что наступали на Бадкубе, но людей сломленных, едва держащихся на ногах.

А ведь уже слышна канонада. На окраины города сыплются первые снаряды тяжёлой артиллерии наступающей армии Будиволны. Враг уже близко. Смертельно близко.

— По закону военного времени, — приговор выносил лично Иштуган-бей. Он стоял в парадном синем мундире, при красной феске и сабле в золотых ножнах, — вы приговорены к смерти. Исполнить приговор, — он махнул рукой в белой перчатке.

Офицер принялся отдавать приказы. Строй солдат скинул с плеч винтовки, поднял их. Все замерли на мгновение, ожидая, когда офицер махнёт саблей и крикнет «пли». Тяжкая, вязкая тишина повисла над площадью Азадлыг. Блеснул клинок сабли, поймав луч солнца. Офицер рявкнул: «Пли!». И три десятка винтовок плюнули в приговорённых огнём и смертью. Измученные, истекающие кровью люди повалились в жёлтую пыль. Та стала быстро превращаться в чёрную, жирную грязь.

Откуда-то из переулка выкатили трое больших дрог. На них покидали тела расстрелянных и повезли их на кладбище. Там уже готова была одна большая братская могила на всех.

На следующее утро передовые отряды конницы Будиволны ворвались в Бадкубе.

Его нашли на кладбище. Истекающего кровью, обессиленного, но живого. Перенесли в госпиталь, разбитый в богатом доме бывшего нефтяного магната. Он был столь слаб, что никто не расспрашивал его кто он таков.

Народники после полутора дней боёв овладели Бадкубе. Сначала был стремительный налёт кавалерии, буквально вскрывшей укреплённые позиции блицкриговцев на окраине города. В этом лихую конницу поддержали танки и бронемашины, подавлявшие пулемётные гнёзда врага и расправлявшиеся с лёгкими орудиями. Когда же завязались многочисленные и упорные схватки на улицах города, очень хорошо себя показала Молодая гвардия. Её бойцы стремительно брали дом за домом, улицу за улицей. Конница же в это время ударила по нефтяным полям, не дав отступающему врагу поджечь их.

По крайней мере, большинство вышек удалось спасти. Однако над городом висел густой, жирный дым от пожаров. Нефть горела жарко и чадно. Но с распространением пожаров боролись специальные команды. По иронии судьбы известная часть тех, кто сейчас спасали нефтепромыслы, ещё не так давно саботировали работы на этих же вышках под руководством покойного Ивица.

— Славно мы тут управились! — весело усмехался в роскошные рыжие усы командарм. — И твои бойцы, Кудряй, молодцы! — он хлопнул командира Молодой гвардии по плечу. — А Щекарь, пусть его, удирает себе куда глаза глядят в степь! Поджал свой серый хвост! Снова ему от меня по первое число досталось!

Он перевёл дух, покосился на своего уполномоченного, как будто искал у того одобрения его слов относительно кровного врага.

— Теперь дождёмся пока сюда гарнизон пришлют покрепче, и рванём в Прияворье, помогать товарищу Бессарабу. Там у него дел невпроворот – и с Блицкригом, и с местной контрой. Пора с ними разобраться уже – покончить с ними раз и навсегда, чтобы и духу не осталось.

— Наша армия отправится туда, куда нам прикажут, — ледяным тоном заявил Вершило.

— А я вот, товарищ уполномоченный, не сомневаюсь, что нас именно в Прияворье отправят, — желчно заявил ему Будиволна. — Потому как именно там мы будем нужнее всего.

За всю перепалку между командармом и уполномоченным Кудряй не произнёс ни слова.

А тот, кого нашли едва живым на кладбище, лежал на кровати, на чистой простыне и глядел в потолок. Он смотрел на лепнину, украшающую его. Больше ему пока ничего не оставалось. Он слишком ослаб после чудовищных перипетий, что обрушились на него. Падение среди горящих обломков небесного крейсера едва не стоило ему жизни. После тюрьма вместе с другими схваченными по делу 25 Бадкубинских уполномоченных. И наконец расстрел и братская могила. Последние силы ушли у него на то, чтобы выбраться из неё. Теперь он мог лишь лежать и глядеть в потолок. Силы вернутся к нему, но очень нескоро, как бы то ни было, а он ограничен возможностями человеческого тела, из этих штанов, как ни старайся, не выпрыгнешь.

Человек, которого почти настиг тут, в Бадкубе, снова скрылся, и след его давно уже простыл. Куда он ведёт – неведомо, наверное, никому во всём Красном городе, да и ближайших окраинах, точно.

И потому он лежал на постели, глядел на красивую лепнину, и думал, думал, думал. Мозг его работал без остановки, даже во сне он не переставал прикидывать всё новые и новые варианты развития событий. Но ни один из них не помогал ему приблизиться к искомому и на полшага.

В душе его медленно, но верно закипал бессильный гнев. Руки частенько, особенно во сне, крепко сжимали край простыни, так что костяшки пальцев белели. Тогда ему давали двойную порцию успокоительного, но помогало плохо. Больной продолжал крепко сжимать край простыни и время от времени скрипел во сне зубами. На третий день врач, осматривающий его, велел перестать давать лекарства – нечего переводить их на того, кому всё равно не помогает. Но больному на это было наплевать. Весь разум его сосредоточился на одной цели – поймать сбежавшего из комплекса на Катанге стража. Остальное – не важно.

Как можно скорее подняться на ноги и продолжить погоню. Он должен найти Ратимира и покончить с ним – любой ценой. Тайна комплекса на реке Катанге не должна быть открыта.

Глава 4

Наше отбытие в Дёйнкирхе омрачилось первыми потерями в эскадрилье. Её покинули двое разведчиков – Ромен Гари и Эмиль Ажар.

Утром, когда мы готовили аэропланы к срочному отлёту, в ангар вошёл невысокий человек с ранними залысинами надо лбом, одетый в форму аспиранта нейстрийской небесной армии. В правой руке он держал круглое кепи. Этого человека знал в лицо каждый, кто имел хоть какое-то, пускай самоё отдалённое, отношение к авиации. Ведь это был Виконт – ставший своего рода легендой среди летунов. Он доставлял почту частным порядком в самые отдалённые уголки всего мира. А однажды даже пересёк океан, отделяющий Континент от Заокеанской конфедерации, чтобы доставить несколько частных писем и бандеролей.

— Где я могу увидеть господ Гари и Ажара? — поинтересовался он, как будто даже ни к кому конкретно не обращаясь.

Оба близнеца вышли из-за своих машин и направились к нему. Виконт пожал им руки – сразу стало ясно, что знакомы они не один день.

— Покидаете родину в трудный час? — спросил он сразу у обоих.

— Родина первой отвернулась от нас, — отмахнулся от него Гари, — с чего бы нам любить её.

— Я знаю вашу историю, господа, но сейчас она не важна. Сейчас, когда Блицкриг наступает на столицу, а наши союзники покинули нас. Неужели сейчас вы уйдёте с наёмниками сражаться за тех, кто предал нашу родину и сбежал с поля боя?

— Гвардия тоже поднимается на крыло, — заметил Гари, — и оборонять столицу вовсе не собирается. Всем давно известно, что король, правительство, двор во главе с майордомом покинули её, а на людей всем наплевать. У Блицкрига вроде даже имеется собственное правительство и даже майордом, который станет управлять в отсутствие короля.

— Они всегда основательно подходят к любому делу, особенно столь важному, как завоевание, — усмехнулся Ажар.

— А вы знаете о Сражающейся Нейстрии? Это те, кто никогда не примет никакой власти, кроме законной, но и уходить вместе с ней не собирается. Мы продолжим сражаться. Не в Дёйнкирхе, а здесь и сейчас! Не за предавших нас союзников, а за родину.

— У повстанцев нет шансов выиграть войну, — покачал головой Гари. — Вы только сложите головы ни за что.

— Ну что же, — развернулся на каблуках Виконт. — По крайней мере, я попытался убедить вас.

Он надел кепи и быстрым шагом направился к выходу из ангара.

В этот момент я перехватил взгляд Гари, который тот бросил на Ажара, и понял – мы потеряли обоих разведчиков.

— Постойте, Виконт, — бросился следом за легендарным почтарём Гари, схватил его за рукав. — Подождите немного. Мы должны только рассчитаться с командиром.

Тот обернулся, и на лице его расцвела широкая улыбка.

— Я знал, что вы, господа, не предадите родину, несмотря ни на что.

На «Королевский ковчег» мы поднимались уже без обоих разведчиков. Они забрали свои аэропланы, получили расчёт и присоединились к Виконту. Куда они улетели, не знал никто в эскадрилье.

Авианосная группа, в которую кроме «Ковчега» входили ещё два больших корабля и с десяток мощно вооружённых фрегатов сопровождения, не стала опускаться на землю, чтобы принять нас на борт. Вместо этого корабли сильно сбросили скорость, когда пролетали над нашим лётным полем. Нам предстояло поднять в небо аэропланы и сесть прямо на палубу «Королевского ковчега». Ничего сложного – особенно для тех, кто не раз проделывал подобные вещи во время сражения. Но даже и мне он оказался вполне по плечу.

Моим аэропланом оказался заслуженный и не раз латаный «Ньюпор». На лучшее, собственно, рассчитывать было бы глупо – никто не доверит незнакомому летуну новую машину. Мало ли каков он окажется в настоящем деле. Однако я знал, что в эскадрилье есть и свободные аэропланы, куда лучше «Ньюпора». Имелись и новенькие гвардейские «Молнии» и «Громы» – нейстрийские модели, чья конструкция была полностью переработана под безразгонник. Но больше, конечно, было котсуолдских машин – «Кэмелы», «Спитфайеры» и парочка «Хокеров», модели редкой, переходной от бипланов к безразгонникам. Были и несколько имперских и даже блицкриговских аэропланов. А отдельно от всех стоял мотоцикл Оргарда, к которому тот никого не подпускал на пистолетный выстрел.

Именно Оргард первым и поднялся в воздух. Он стартовал резко – рванул почти с места в небо. Видимо, был куда сильнее остальных раздосадован уходом Гари и Ажара. За ним поднимали в небо машины остальные. Я стартовал в последней волне, вместе с техниками, обученными летать. Они перегоняли свободные аэропланы.

Полёт прошёл легко. Небо было чистым, ветер умеренным и без порывов. Для полётов лучше и не придумаешь. Драться при такой погоде одно удовольствие – врага видно едва ли не за версту. Конечно, в облака не удрать, если что, но и коситься на серые или белые их купы, ожидая оттуда появления машин противника, тоже не надо.

Я опустил свой «Ньюпор» на палубу авианосца. Тут же подбежала обслуга, засуетилась вокруг него, приматывая тросами. А рядом уже садился кто-то из техников на сверкающем серебром «Хокере». Это явно была одна из гвардейских машин, и оставалось только гадать, как он оказался среди аэропланов эскадрильи «Смерть».

Перелёт до Дёйнкирхе не занял много времени и прошёл без эксцессов. Даже разведчики Блицкрига не попадались нам на глаза. Наверное, наш враг полностью сосредоточился на разгроме последних войск Нейстрии, чтобы после заняться Дёйнкирхе, уже не отвлекаясь. И это ни сулило нам ничего хорошего.

— На землю мы не опустимся до самого конца сражения, — сообщил нам Бригадир, вернувшись из офицерского салона «Королевского ковчега». Там проходило совещание, где до командиров всех наёмных эскадрилий на службе Котсуолда доводили боевую задачу в грядущем сражении. — Нашей базой будет «Ковчег» – и вся его авианесущая группа. Здесь нас будут заправлять во время боя, боеприпасы, соответственно, тоже получаем здесь. Но не стоит забывать, что наши свободные аэропланы останутся на «Ковчеге». Если придётся совсем туго – лучше дотянуть до него. На других кораблях мы можем получить только мелкий ремонт.

— И какова наша задача в будущем бою? — спросил у командира Антракоз. — Просто бить Блицкриг, где получается, или что посложнее придумали для нас в штабе?

— Главной задачей будет прикрывать эвакуацию котсуолдских солдат. Она проходит спешно, но, всё равно, всех вывезти не успевают. Теперь в штабе решили привлечь не только реквизированные траулеры и рыболовецкие суда, но и десантные лодки. Их укрепят, поставят двигатели от тяжёлых аэропланов, и на них будут переправлять солдат через Пролив.

— Если погода будет хорошей, у них даже шансы есть преодолеть его, — заметил Оргард, — правда, небольшие.

— Одного захода «Шмеля» или даже «Осы» хватит, чтобы отправить на тот свет всех, кто будет на борту этой лодки, — заявил Антракоз.

— На них ставят спаренные пулемёты для обороны, — пожал плечами Аспирант, — но вряд ли это их спасёт. Именно поэтому большая часть аэропланов и будет прикрывать лодки с солдатами.

— У линкоров Котсуолда достаточная плотность огня, чтобы не подпустить к себе торпедоносцы, — добавил Бригадир.

— Значит, будем спасать обречённых, — усмехнулся Антракоз. — Весёленькая перспектива.

— Перспектива у нас, действительно, самая развесёлая, — мрачно заявил Бригадир. — С нами полностью рассчитываются перед сражением. После него Котсуолд в наших услугах не нуждается.

— Выходит, нас тут бросают, — кивнул больше самому себе Антракоз. — Ну, чего-то в этом духе и стоило ждать от Котсуолда. Попользовались и выкинули за ненадобностью.

— И нам надо решить, что будем делать после этого боя, господа, — как ни в чём не бывало, произнёс Бригадир. — Командир эскадрильи «Лафайет» открыто заявляет, что перейдёт на сторону Блицкрига.

— А чего ещё ожидать от заокеанцев, — усмехнулся Оргард. — Принципов у них нет, когда дело касается наживы.

— Тут уже не в наживе дело, а в выживании, — ответил ему Аспирант. — Блицкриг вряд ли будет соблюдать право прохода – тех, кто откажется перейти на их сторону после боя, просто уничтожат.

Право прохода – старинный закон, по которому наёмников, не сражающихся на стороне врага, пропускали через свои позиции. Его ещё худо-бедно соблюдали в Первую войну, но в основном только в отношении эскадрилий. Ведь гонять аэропланы по небу над собственными позициями часто выходило себе дороже. Отчего-то я не сомневался – Блицкриг никого не отпустит. Сейчас на Континенте идёт такая война, где врага, даже потенциального, щадить не станут ни в коем случае.

— И что же мы можем сделать? — задал животрепещущий вопрос Антракоз.

— Либо вместе с теми, кто не собирается переходить на сторону Блицкрига прорываться к имперским позициям и предложить им свою службу, — предложил Бригадир. — Империи сейчас нужны все силы, какие только удастся собрать. Вот только денег не так много. А можно вместе с «Лафайетом» сражаться за Блицкриг. Тем более что у нас есть неплохой козырь в этой игре.

Не дожидаясь вопросов, он указал на меня и Гневомира.

— Блицкриг открыто разыгрывает карту урдского царя, собирает всех эмигрантов, кто имел отношение к военному делу, вот через наших урдцев мы и предложим свои услуги.

— А нам так уж нужны все эти легенды? — удивился Оргард. — Вроде раньше репутации хватало.

— В этот раз она сыграет против нас, ты это знаешь не хуже моего. Мы слишком долго и последовательно отказывались воевать за Блицкриг – теперь нам нужно кинуть хоть какой-то мостик к их командованию. И господа Милорадов и Олешев станут для нас этим мостиком. Вы ведь не против, господа?

Мы с Гневомиром промолчали. Даже не взглянули друг на друга. Однако я понял, что нам пора серьёзно поговорить, и как можно скорее. Ведь в небе над Дёйнкирхе скоро разразится страшная битва. Возможно, величайшее воздушное сражение современности. И у меня не слишком много шансов пережить его.

Быть может, пришла пора открыть карты?

Ответа на этот вопрос у меня не было, и я вовсе не уверен, что смогу его найти. Однако остановить меня этот факт уже не мог. Я твёрдо решил – с Гневомиром надо поговорить, а уж как будет наш диалог проходить, зависит только от нас. В общем, главное – ввязаться в драку, там посмотрим, что дальше. И вообще будет ли это самое дальше.

Вот только возможность поговорить нам не представлялась долго. Я с головой ушёл в подготовку своего «Ньюпора» к предстоящему сражению. Меня приписали к разведке, и поначалу я долгие часы проводил в обществе Оргарда прямо на палубе авианосца, глядя, как техники эскадрильи буквально полностью перебирают машину, переделывая её под разведывательный вариант.

— «Ньюпор» – не «Оса» и не «Стриж», — пояснял Оргард, — но для разведки сгодится и он. Сейчас мы максимально облегчим машину, поставим на неё пару скорострельных пулемётов блицкриговского производства и будет у меня прикрытие во время вылазок. Поглядим, быть может, ты справишься с этой задачей лучше Близнецов, будь они оба неладны со своим патриотизмом.

— Из-за чего они покинули нейстрийскую армию? — спросил я у Оргарда. Не то, чтобы это меня так уж сильно волновало, просто наблюдать за работой техников, буквально по винтику перебирающих мой аэроплан, стало к исходу второго дня скучновато.

— Поддержали не того майордома, — ответил Оргард.

Я знал историю с двумя майордомами, что недолго правили королевством. Короли Нейстрии давно уже не имели реальной власти над страной, передав всю полноту её майордомам, за что получили на Континенте насмешливое прозвище ленивые короли. После Первой войны сложилась странная ситуация, когда Нейстрией почти полгода управляли сразу два майордома. Страна тогда разделилась на два враждующих лагеря. Первого майордома, которого называли северным поддержали офицеры, жаждавшие поставить страну на военные рельсы и готовить её к новому кровопролитью, все деньги из казны пустив на развитие и перевооружение армии. За южного же встали сторонники мира, в основном крупные торговцы и промышленники, которым хотелось, конечно же, развивать свои предприятия, а не вкладывать деньги в армию. Нерешительный, лишённый власти король сидел в столице, окружённый генералами, и издавал манифест за манифестом, в которых обличал южного майордома, как предателя и пораженца, мешающего верному развитию государства. Но всем было ясно, чья рука водит его пером. В итоге, столицу взяли завербованные промышленниками и торговцами наёмники, которых было очень много после окончания войны. Верхушку военного переворота публично казнили, однако обошлось без массовых репрессий. Большую часть офицеров, поддержавших своих лидеров и командиров по недавней войне, попросту вытурили из армии. Ходили слухи, что даже майордом уцелел – его точно не было среди казнённых, а по официальной версии он покончил с собой, когда наёмные войска вошли в город.

— Теперь большая часть тех, кто сражался за северного, — добавил Оргард, — будут драться за генерала ле Дёза. А ведь он был его самым ярым сторонником во времена диктатуры. Непонятно, как ему удалось не угодить под топор палача? Он ведь даже в армии остался, сохранил чин, только командования лишился и был переведён на какую-то штабную должность. Вроде как закат карьеры и всё такое, — помахал рукой Оргард, — но, всё равно, непонятная история какая-то. Слишком мутная.

— Все революции и перевороты заканчиваются мутно, — пожал плечами я, — или большой кровью, как у меня на родине.

— Да уж, приятель, — хохотнул Оргард, — вот уж где не хотел бы жить, так это в Урде.

Я решил пропустить эти его слова мимо ушей. Слишком уж оскорбительны они были, чтобы воспринимать их хоть сколь-нибудь серьёзно.

Мощная оптика флотских дальномеров позволяла фельдмаршалу во всех подробностях разглядеть оборону врага. Дёйнкирхе был укреплён на славу. Крепкий орешек, который непросто будет разгрызть даже мощными челюстями армии Блицкрига. В небе над ним висели могучие боевые корабли. «Колосс» и «Отмщение» казалось затмевали своими корпусами небо. Под ними развевались тяжёлые полотнища котсуолдских флагов. Орудия, пока ещё зачехлённые, глядели в сторону приближающегося врага. Вокруг них висели корабли поменьше – линейные крейсера и броненосцы, сильно уступающие в размерах и огневой мощи. Однако не стоило обманываться на их счёт – островное королевство всегда было лидером в области кораблестроения, как бы ни пытался в последние годы оспорить это первенство Блицкриг.

— Они превосходят нас по мощности совокупного залпа, — заявил гросс-адмирал Тонгаст, — поэтому затягивать сражения нельзя. Если втянемся в долгую артиллерийскую дуэль, то проиграем. Нам даже «Вергельтунг» не поможет. Суперлинкоры Котсуолда мощнее него – на этот счёт я не обольщаюсь.

— Так какова будет ваша стратегия в грядущем бою? — отрываясь от дальномера, спросил у него Фредефрод.

— Мы станем острием меча, — ответил Тонгаст. — Пора менять тактику воздушного боя. Быть может, я и староват для новых приёмчиков, но кое-чем ещё могу удивить котсуолдское адмиралтейство. Мы выстроим корабли клином, как раньше строились наши рыцари на поле боя, — он изобразил ладонями клин с острым углом. — На острие атаки, конечно, буду я на «Вергельтунге» – хватит с меня пересудов о том, как угнали «Дерфлингер» и почему меня не было на его борту в этот момент. Мы ударим между «Колоссом» и «Отмщением», разрубим надвое их строй, прорвёмся к эвакуирующимся и уничтожим их. А после можно и отступить. Потерпев поражение в главном, котсуолдцы скорее всего сбегут к себе на остров, поджав хвост.

— Или же обрушатся на вас со всем гневом праведным, — заметил Фредефрод.

— Тогда мы примем бой, — кивнул гросс-адмирал.

Фельдмаршалу на секунду показалось, что Тонгаст решил таким образом красиво обставить свой уход из жизни. Ведь гросс-адмирал был уже совсем немолод, он водил эскадры ещё в Первую войну. А на старости лет репутация его оказалась подмочена поражением при Соловце и позором угона нового линейного крейсера. Но гибель в неравном бою с превосходящими силами врага, выполнение поставленной генерал-кайзером задачи ценой собственной жизни, — это уж точно обелит его имя. Вот только такая героическая смерть, вместе со всем небесным флотом, подпишет приговор армии Фредефрода. Тому просто нечем бороться против котсуолдских кораблей. От его войск в считанные минуты останутся рожки да ножки.

— Главное ошеломить их первым ударом, — пояснил Тонгаст. — Разделённый на две части строй очень сильно потеряет в мощи совокупного залпа, в то время как мой флот сохранит его в полной мере. А если нам удастся повредить в первые минуты боя «Колосс» иди «Отмщение», то можно сказать, битва уже выиграна. Без суперлинкоров Котсуолду нечего будет противопоставить пушкам «Вергельтунга».

Видимо, героическая смерть всё же не входила в планы гросс-адмирала. У него было вполне чёткое видение грядущего сражения. Конечно, много кто внесёт ещё в него свои коррективы, но тут уж ничего не попишешь, война – слишком непредсказуемое дело, чтобы сетовать на то, что что-то не так, как ты себе это представлял, сидя над картой.

— Я хочу сделать ставку на торпедоносцы, — добавил Тонгаст. — Кинуть их вперёд волной, под прикрытием орудий наших кораблей и всех аэропланов. Их главной целью станут «Колосс» и «Отмщение».

— Я, конечно, не великий специалист по воздушным сражениям, — покачал головой Фредефрод, — но даже мне понятно, что их сметут в первые минуты боя. Вы же сами говорили только что о совокупном залпе врага.

— И этот залп им придётся направить именно на торпедоносцы, — кровожадно усмехнулся Тонгаст, — что даст мне преимущество. Фактически я буду стрелять первым.

То, что это будет стоить жизней почти всем летунам на торпедоносцах, не интересовало ни гросс-адмирала, ни фельдмаршала. Они давно привыкли списывать людей в расход, не особенно озабочиваясь угрызениями совести.

— Значит, как мы с вами решили, — напоследок сказал фельдмаршал, собираясь покинуть палубу «Вергельтунга», — мы атакуем завтра с первыми лучами солнца.

— Да будет так, — кивнул гросс-адмирал.

Сражения небесных армад – это по-настоящему завораживающее зрелище. Сотни кораблей Блицкрига, ведомые их флагманом, суперлинкором «Вергельтунг», медленно летели по направлению к Дёйнкирхе. Тяжёлые полотнища флагов едва заметно колыхались – ветер нипочём был их бархату. Орудия, казалось, целятся прямо в меня. Стволы их расчехлены, чёрные провалы множества дул глядят страшными слепыми глазами.

На этом фоне наступающая на земле армия Блицкрига как-то терялась. Все взоры были прикованы к небесам. Ведь главное сражение предстоит именно здесь.

— Ты туда особенно не гляди, — махнул рукой Оргард. — Нам там делать нечего будет. Тут в деле такие пушки, что торпедоносцы использовать никто не станет, а мы и подавно для них мелкая мошкара. Лучше на море гляди. Там будет наша главная работа.

Я послушно обернулся в сторону моря. Его свинцовых валов видно с палубы авианосца не было. Зато мне открывался отличный вид на формирующиеся для отправки за Пролив торговые корабли и открытые десантные лодки котсуолдцев.

— Что они творят?! — воскликнул кто-то на палубе нашего авианосца.

Мы с Оргардом тут же обернулись в сторону наступающей армады Блицкрига. От неё, будто пресловутый рой мелкой мошкары отделился. Тысячи аэропланов стартовали с палуб кораблей Блицкрига. Они понеслись на полной скорости к котсуолдской эскадре. Оргард схватил висящий на шее бинокль, принялся яростно крутить линзы. Долго глядел. Губы его шептали что-то совсем тихо, я не мог понять ругается он или просто бормочет про себя, не особенно вдаваясь в смысл. И скорее всего, второй вариант был верным.

— Торпедоносцы, — произнёс он, наконец, опуская бинокль. — Блицкриг решил пожертвовать всеми своими торпедоносцами.

Словно в ответ на его слова прозвучал слитный залп едва ли не всех орудий котсуолдского флота.

В единый миг как будто огненная стена выросла между вражескими эскадрами. Тысячи снарядов рвались в воздухе, уничтожая торпедоносцы. Стоило развеяться дыму, затянувшему небо, и мы стали свидетелями подлинной бойни. Почти никому из торпедоносцев не удалось пережить первый залп. Объятые пламенем сотни аэропланов устремились к земле. Оставшиеся же предпочли не продолжать наступление – смысла в этом не было никакого.

— А сейчас нам врежут в ответ, — заявил Оргард.

И в этот раз ответом на его слова стали вспышки пламени в слепых, чёрных глазах дул вражеских орудий.

Вот тогда я был очень рад тому факту, что наш авианосец был надёжно укрыт в середине строя. Ни один снаряд просто не мог долететь до него. Однако зрелище, всё равно, было не для слабонервных. В небе расцветали серые цветы взрывов, подсвеченные изнутри багрянцем. Их было так много, что небо между флотами снова затянуло пороховым дымом. Немногие корабли получили прямые попадания, и лишь для трёх лёгких крейсеров, что в котсуолдском флоте называют эскортными, они стали фатальными. Все три устремились к земле с разной скоростью, из пробоин в корпусах их валил густой дым, и вырывались языки пламени. Остальные корабли лишь покачивались в небе от ударной волны взорвавшихся рядом снарядов. Многочисленные осколки лишь царапали их броню да оставляли рваные прорехи в знамёнах.

Не успел ещё рассеяться дым от залпа блицкриговцев, как корабли Котсуолда открыли огонь. Сам в далёком прошлом артиллерийский офицер, хоть и побывавшей всего в одной настоящей битве в этом качестве, я вполне мог оценить выучку островных комендоров. Работали они просто отлично!

Теперь дым между флотами висел и вовсе непроглядный. Комендоры били, основываясь на показаниях гальванёров[6], чьи посты находились существенно выше завесы. Казалось, что обстрел не прекращался ни на секунду. Корабли палили друг по другу как заведённые, обмениваясь снарядами с какой-то невероятной скоростью. Плотность огня была такой, что ни один летун не рискнул бы сейчас поднять в воздух свою машину. Воздух был пронизан сотнями тысяч смертоносных осколков. Рвани хотя бы один снаряд рядом с аэропланом – и на земле его даже по частям не соберут.

Наш авианосец дал малый назад. Вместе с остальными кораблями группы он уходил вглубь построения по мере того, как на нас наступал флот Блицкрига.

Похожие на мечи корабли противника надвигались с какой-то убийственной стремительностью. Командовавший вражеским флотом гросс-адмирал Тонгаст в этот раз решил сделать ставку на манёвр вместо плотности артиллерийского залпа. Флагман Блицкрига «Вергельтунг» шёл в авангарде, неистово паля изо всех орудий. Этот похожий на громадный двуручник, каким вооружались имперские рыцари в седой древности, суперлинкор был на острие атаки. Он раз за разом окутывался пламенем от попаданий вражеских снарядов. Он один противостоял одновременно «Колоссу» и «Отмщению», обстреливавшим его с обоих бортов. Заключённые в прочные казематы орудия «Вергельтунга» били в ответ сразу по двум суперлинкорам котсуолдцев. Его поддерживали огнём корабли сопровождения. Тоже линкоры, но не идущие ни в какое сравнение с флагманом. Флаги под днищами сражающихся кораблей покрывали рваные дыры. У одного из линкоров сопровождения он даже тлел по нижней кромке. Но никто не собирался отступать.

Блицкриг брал стремительным напором. Тонгаст обрушил все свои силы на центр нашего строя. Его флагман вступил в отчаянное противоборство сразу с двумя суперлинкорами котсуолдцев. Иначе как безрассудством назвать подобный поступок было нельзя. Но Брондор Тонгаст пошёл на него – на этот отчаянный риск, где ценой победы была его голова. И клинок, в который он превратил свой флот, острием которого был его флагман, рассёк надвое наш строй. Пусть сильно повреждённый, но «Вергельтунг» прорвался через него вместе со своими линкорами сопровождения. Стремительные крейсера, больше напоминающие прямые кинжалы, проскакивали мимо котсуолдских линкоров и крейсеров, осыпая их градом снарядов, ложащихся кое-как. По ним били изо всех стволов, однако быстрые корабли Блицкрига умело маневрировали, уходя от снарядов. А рассечённый надвое строй наш уже не мог дать плотности огня, чтобы отгородиться от врага сплошной завесой пламени.

— Идём-ка к нашим машинам, — сказал мне Оргард, — чую, скоро нам прикажут подниматься в небо.

И тут с ним было не поспорить. С минуты на минуту Блицкриг прорвётся к торговым судам и открытым десантным лодкам, в которых спешно отправляли на остров солдат Котсуолда, формируя эшелоны прямо в воздухе. Значит, очень скоро начнётся наша работа.

Мы подошли к нашим аэропланам. Остальные летуны эскадрильи уже были тут. Не хватало только самого Бригадира. Его личный аэроплан – отличный, сверкающий серебром «Спитфайер» – выглядел как-то сиротливо, как будто боевая машина ждала того, кто поднимет её в небо, бросит в смертельную схватку. Техники спешно заканчивали последние приготовления к взлёту, но работали уже скорее для показухи – все машины давно были готовы. От воздушного мотоцикла Оргарда до великолепного «Спитфайера» самого Бригадира.

На мотоцикл Оргарда установили скорострельную пушку, снятую явно со штурмовика. Кажется, такими вооружали блицкриговские «Шершни», но я мог ошибаться. Ведь на мощных котсуолдских «Рино» стояли весьма похожие.

— Мне тоже будет чем удивить Блицкриг, — усмехнулся Оргард, поглаживая ствол пушки. — Жаль только, снаряды быстро заканчиваются.

— Потому что ты палишь куда ни попадя, — усмехнулся Антракоз. Он пребывал в приподнятом настроении перед боем, и даже забывал показно заходиться шахтёрским кашлем. — Не умеешь ты стрелять, Оргард, признай это. Летун из тебя что надо, а вот стрелок… — он только руками развёл.

— Вот я тебе сейчас покажу, какой я стрелок! — тут же вскипел Оргард, принявшись расстёгивать кобуру пистолета.

Но я не дал ему сделать этого, хотя и был уверен – в боевого товарища он стрелять не станет.

Перебранка тут же прекратилась, стоило только появиться из командной надстройки, где находился мостик авианосца, Бригадиру. В этот раз он обошёлся без сопровождения Аспиранта – последний остался с летунами на палубе около аэропланов.

— Трёхминутная готовность, — объявил нам Бригадир. — По машинам!

И мы бросились в кабины – не прошло и минуты, как все мы уже сидели внутри, держась за рычаги. Все ждали только команды на взлёт.

Сам Бригадир последним забрался в свой серебристый «Спитфайер». Стоило ему сделать это – как сигнальщики на палубе отчаянно замахали флажками. Техники тут же отключили питание наших аэропланов, и мы начали выруливать на посты по боевому расписанию.

Я улучил момент и глянул на небо – как раз в этот момент прорвавшиеся через наш строй корабли Блицкрига словно окутались роем мошкары. Это разом с их палуб стартовали тысячи аэропланов. А следом в небо рванули и мы. Сигнальщики размахивали флажками, давая нам разрешение на взлёт.

Я дал полный газ, почувствовал, как мой аэроплан побежал по ровной палубе. Включил антиграв, убирая шасси, и потянул на себя рукоятку, поднимая «Ньюпорт» в небо. Самый страшный и жестокий воздушный бой за последние две войны для меня начался.

Мы влетели в битву без подготовки. Казалось, только я поднял свой аэроплан с палубы «Королевского ковчега» – и вот я уже в самой гуще свалки. В прицел попал серо-стальной «Шмель», борта его украшали затейливые узоры в виде языков пламени. Я, не задумываясь, нажал на гашетку, пуская длинную очередь по вражеской машине. Летун успел уйти от неё в последний момент, резко бросив аэроплан влево и вниз, но всё равно часть пуль прошили ему короткое, как у всех безразгонников, крыло. Но вот уже откуда-то сверху на меня буквально обрушивается враг. «Оса», такой же разведчик, как и я, поливает мой «Ньюпор» из обоих пулемётов. Я дал самый полный газ, уводя машину из-под огня. Но враг не отставал. Он продолжал обстреливать меня, не скупясь на патроны. Хорошо, что меткостью особой блицкриговец не отличался. Однако на хвосте у меня сидел упорно. Я плавно увёл машину вправо, а после резко рухнул в пике. «Оса», насколько я помню из объяснений Оргарда, аэроплан скоростной, но не очень манёвренный. Особенно на виражах. Но тут и моему «Ньюпору» похвастаться нечем. Вражеский летун не сумел среагировать вовремя – его аэроплан пронёсся надо мной. А когда он начал уводить его в пике, я уже поднимал нос моего «Ньюпора». Секунда – и «Оса» оказалась в прицеле моих пулемётов. Я без жалости нажал на гашетку, давая длинную смертоносную очередь. Пули прошили лёгкий аэроплан, оставив в его корпусе строчку из чёрных дыр. Засверкал искрами мотор. Почти тут же отключился антиграв. И боевая машина, ещё секунду назад, легко несшаяся по небу, скапотировала, уходя в неуправляемый штопор.

Я выравнял машину, огляделся, ища своих, но ни одной машины со значками эскадрильи «Смерть» не увидел. Лишь на пределе видимости мелькнул вроде мотоцикл Оргарда. Я рванул в том направлении. И как оказалось успел вовремя. Два «Шмеля» уже заходили на боевой разворот, готовясь превратить в кровавый фарш солдат, сидящих в десантной лодке. Отчаянный зенитчик палил по ним из спаренных пулемётов, но толку от этого не было никакого. Наперерез блицкриговцам ринулись мы с Оргардом. Тот и правда поливал небо свинцом без видимого результата – все снаряды уходили в «молоко», но заставляли сильно нервничать летунов обоих «Шмелей».

Я атаковал с фланга – на полной скорости подлетел почти вплотную к врагам до того, как они успели отреагировать на моё появление. И лишь после этого дал длинную очередь по ближнему «Шмелю». Я не переставал давить на гашетку, стараясь одной очередью зацепить сразу оба аэроплана. Наверное, это было совсем уж любительство, я растратил слишком много патронов. Но результат был налицо. Ближнему «Шмелю» пули угодили прямо в двигатель. Он вспыхнул, заплевался искрами, из него повалил густой, жирный дым. Блицкриговский летун вынужден был привстать, чтобы видеть хоть что-то. Он поспешил увести машину из-под обстрела и быстро вышел из боя – продолжать его у него не было ни малейшей возможности. Второму «Шмелю» досталось всего ничего. Но главное – он отвлёкся от десантной лодки и обрушил весь свой гнев на меня.

Я пронёсся мимо него на полной скорости, начал стремительно, почти отвесно набирать высоту. Враг тут же ринулся вдогонку. На хвост ему сел Оргард на своём мотоцикле, но быстро вынужден был сдаться. В плане набора высоты его машина сильно уступала нашим. Он лишь послал вдогонку «Шмелю» длинную очередь, ни один снаряд которой не попал в цель. Меня не зацепил – и то ладно.

«Шмель» оказался более упорным врагом. Да и летун за его рычагами сидел куда опытней меня. Он не купился ни на одну уловку из моего крохотного арсенала. Продолжал наседать, обстреливая мой «Ньюпорт» короткими очередями. Пули уже несколько раз дырявили хвост моего аэроплана, оставляли строчки чёрных дыр в его фюзеляже. Я мельком глянул на счётчик патронов – их осталось на одну хорошую очередь. Слишком уж сильно разбазарил я их, когда обстреливал сразу оба аэроплана.

Ещё немного и враг прикончит меня. Я осознал это с ужасающей отчётливостью. Наверное, только это странное чувство обречённости и толкнуло меня на самый отчаянный трюк из всех, какие только можно себе представить. Я только слышал о нём, но ни разу не видел, чтобы хоть кто-то решился исполнить хоть что-то отдалённо похожее. Я дал полный газ, выжимая из двигателей все силы. Враг устремился за мной на полной скорости – отставать он не собирался. Мимо пронеслась пара аэропланов, даже не понять, чьих именно. Они дрались на виражах, поливая друг друга очередями. Но мне сейчас было не до них. Не сбрасывая скорости, я резко рванул рычаг влево и почти сразу же отключил двигатель. Теперь только инерция влекла мой аэроплан. Он стремительно разворачивался навстречу врагу. Блицкриговец явно не ожидал ничего подобного. Время словно замедлило свой бег – да что там! — оно почти остановилось. Медленно-медленно вплывал в прицел силуэт «Шмеля». Я успел разглядеть его во всех подробностях. Понял, что нос моей машины задран высоковато, а потому часть патроном пройдёт, увы, мимо цели. Но я уже поставил свою жизнь на кон – назад пути нет. Я нажал на спуск – и время снова рвануло сумасшедшим галопом. Одной очередью я выпустил все оставшиеся пули. Строчка зажигательных снарядов прочертила воздух, на миг она словно соединила наши аэропланы. Блицкриговец не успел выстрелить в ответ. Выкрашенный жёлтым нос его «Шмеля» вспыхнул. Несколько пуль пробили тело летуна. Он дёрнулся и грузно осел в кабине.

Мой аэроплан клюнул носом. Я поспешил снова запустить двигатель, быстро разгоняя его до максимальных оборотов, пока мой «Ньюпор» не скапотировал. Пора возвращаться на авианосец для быстрого ремонта, подзарядки и главное, заправки боеприпасами. Ведь в моих пулемётах не осталось ни одного патрона – мне совершенно нечем было бы даже обороняться от врага.

Адмирал флота Ильтерн Рекбрен казалось пребывал в полной апатии. Его словно и не интересовало то, что происходит за пределами боевого мостика суперлинкора «Колосс», на котором он держал вымпел. Он сидел в почётном кресле, установленном в дальней и, следовательно, самой защищённой части мостика. Поза его была свободной. Он то и дело начинал покачивать ногой или отстукивать каблуком популярный быстрый танец. Левой рукой подпирал щёку. Глаза его были всё время полуприкрыты, словно пожилой адмирал флота постоянно хотел спать. Правда, надо отдать ему должное, на свои годы Рекбрен не выглядел. Больше сорока пяти ему никто бы не дал при первом знакомстве, хотя порог пятидесятилетия он перешагнул полтора десятка лет тому назад.

— Адмирал, — отчеканил стоявший рядом с креслом Рекбрена капитан «Колосса», коммодор Хильдеан, который после инцидента с «Лузитанией» лишился почти всех перспектив на адмиральские погоны и перевод на уютное место в столице, — противник достиг поставленных им перед собой целей. Наши аэропланы сдерживают напор врага, но очень скоро десантные лодки и гражданские суда окажутся в пределах досягаемости главного калибра «Вергельтунга».

— Вы считаете, коммодор, что враг станет тратить снаряды главного калибра на эвакуирующиеся суда? — удивился Рекбрен, даже левую бровь приподнял.

— Двух или трёх хватит, чтобы покончить со всеми.

— Верно, но там полно аэропланов Блицкрига и его наёмников, и вряд ли Тонгаст отправит их под нож, как торпедоносцы. Он не настолько бесчеловечен, поверьте моему опыту. Я воевал с ним ещё в Первую войну. Вот когда он подберётся достаточно близко, чтобы открыть огонь из пушек среднего калибра, тогда – да. Эвакуирующимся придёт конец.

— И вас это, как будто, совсем не волнует, адмирал?

— Волнует, — сделал правой рукой неопределённый жест Рекбрен, — мы ведь здесь для того, чтобы спасти всех этих несчастных солдат.

— Тогда почему вы допускаете…

— Коммодор, — перебил его Рекбрен, — откуда вы знаете, что я допускаю, а чего – не допускаю? Вы ознакомлены с планом сражения ровно в той части, в которой должны были. Об остальном предоставьте позаботиться мне, договорились?

Хильдеан почувствовал себя даже не курсантом, а школьником, которого учитель отчитал при всём классе за плохо выученный урок. И отчитал вполне заслужено.

А между тем собранный в единый могучий кулак флот Блицкрига стремительно разрезал оборонительное построение котсуолдцев. Рекбрен медленно отводил свои корабли назад, не давай Тонгасту зайти в тыл, разрубить флот Котсуолда на две части. Аэропланы словно плясали танец смерти, кружась над десантными лодками и гражданскими судами. На последних стояли спаренные пулемёты, но против опытных летунов Блицкрига они помогали слабо.

Небо пестрело разрывами снарядов. Иногда корабли проходили так близко друг к другу, что осыпали врага целым градом металла. Тут и целиться не надо – расстояние порой бывало такое смешное, что имела значение только выучка комендоров. Как только снаряд попадал в казённик, командир плутонга командовал «огонь». И тут же из жерла орудия вырывался сноп пламени, а следом за ним снаряд. Броня трещала от десятков прямых попаданий. Пушки главного калибра суперлинкоров Котсуолда палили как заведённые. «Вергельтунг» сотрясался от попаданий, но держал удар, хотя в паре мест уже виднелись исходящие густым, жирным дымом пробоины. Рядом с ним получил чемодан прямо в боевую рубку линкор сопровождения «Кёниг» – его команде фатально не повезло. Один за другим сразу три снаряда главного калибра «Отмщения», отправленные умелые комендорами Котсуолда угодили прямиком в неё. Из-под брони вырвались языки пламени, «Кёниг» потерял ход, рыскнул куда-то в сторону, нарушая боевой порядок. И тут же на ставшем в одночасье беспомощным могучем корабле сосредоточились сразу несколько линкоров и крейсеров Котсуолда.

— Готовьте наш корабль к атаке, коммодор, — велел Рекбрен Хильдеану, не меняя ленивой позы. — Чтобы через пять минут, «Колосс» был готов дать самый полный вперёд.

После этого внимание адмирала флота переключилось на флаг-офицера.

— Приказ по всему флоту: быть готовыми к немедленной атаке. По первой моей команде.

— Есть, — почти одновременно ответили Хильдеан и флаг-офицер. Они удивлённо переглянулись. Ни один не понимал, что означают приказы адмирала. А тот лишь загадочно усмехался, будто подготовил врагу какую-то невероятную каверзу. И, похоже, так оно и было.

Капитан частного военно-воздушного флота Буковски, более известный как пират Чёрный Буковски, ждал только одного. Он ждал условного сигнала от адмирала Рекбрена. Старый пройдоха, которого Буковски отлично знал по Первой войне, разработал отчаянный план. Это был авантюризм чистой воды, построенный на полученной военно-морской разведкой Котсуолда информации. Ничего определённого, конечно, шпионы сообщить не могли, но и на тех крохах, что стали известны Рекбрену, он построил свою стратегию.

Сейчас небольшой флот Буковски висел в небе на предельной высоте. Лишь благодаря модернизации, деньги на которую ему выбил всё тот же Рекбрен, корабли держались так высоко. Небо над Проливом, да и над Дёйнкирхе в это время года всегда было укрыто плотным серым покрывалом облаков. В них-то и ждали своего часа корабли Буковски.

— Есть гелиограф с «Колосса», — доложил офицер. — Нам приказано атаковать.

Буковски кровожадно оскалился. Он любил войну. Но больше всего он любил воевать против Блицкрига.

— Опуститься до восьми тысяч метров, — велел Буковски. — Как только враг окажется в пределе досягаемости наших орудий – открыть огонь.

— Есть! — тут же выпалили офицеры «Вулкана» – флагмана частного флота Чёрного Буковски. А следом стали приходить подтверждения с остальных кораблей.

Их появление стало сюрпризом для Тонгаста. И сюрпризом крайне неприятным. Однако в первые минуты казалось, что атака, пускай и с выгодных позиций, всего пяти тяжёлых кораблей – среди которых был только один линкор, а остальные фрегаты и крейсера, о такой мелочи, как разведывательные корветы и говорить не стоит – не сможет повлиять на ход сражения. Но это было не так. Перевооружённые и модернизированные на котсуолдские деньги корабли Чёрного Буковски представляли серьёзную угрозу для Блицкрига. И они доказали это с первых же залпов.

Снаряды главного калибра «Вулкана» ударили в палубу «Вергельтунга». Удачное попадание снесло одну из орудийных надстроек. Словно консервным ножом снаряды вскрыли броню, оставив в ней глубокие пробоины с рваными краями. Остальные корабли Буковски не замахивались на столь могучую цель. Одни удовлетворились расстрелом гибнущего «Кёнига». Но большая часть палила по таким же крейсерам и фрегатам, пользуясь преимуществом внезапности. И почти сразу с палуб стартовали аэропланы Чёрного Буковски.

В третий раз я возвращался на палубу вместе с серебристым «Спитфайером» Бригадира и «Громом» Аспиранта. Всем нам сильно досталось в схватке, из которой лишь чудом удалось выйти живыми. Вот только лодку, за которую мы дрались с аэропланами из Летающего цирка Барона, те всё равно отправили в море. Они зашли красиво двумя тройками. Взяли лодку в клещи, хлеща по ней длинными очередями. Зенитчик отбивался, как мог, но силы человека не безграничны. Он вертелся, словно заведённый, поливая небо из спаренных пулемётов. Не сговариваясь, мы ринулись на помощь лодке. Первым – Бригадир, у него самый современный и хорошо вооружённый аэроплан из нас троих. Мы с Аспирантом прикрывали его с флангов. Вот таким треугольником мы и налетели на красные аэропланы Летающего цирка. Схватка была короткой и жестокой. Мы словно плетьми хлестали друг друга очередями из пулемётов. Рявкали автопушки на чуть более длинных, чем у обычных безразгонников, крылышках «Спитфайера». Бригадир виртуозно управлял боевой машиной, не расходуя впустую ни одного патрона к пулемётам или снаряда к автопушкам. И Аспиранту, и уж тем более мне, до него было далеко. Однако ничто уже не могло спасти лодку. Над её кормой пронёсся на самой малой скорости аэроплан с красным фюзеляжем, жёлтыми законцовками крыльев[7] и чёрным хвостовым оперением. Он дал длинную очередь прямо по открытому двигателю лодки. Фосфорные пули почти мгновенно воспламенили смазку. Двигатель заискрил. Антиграв отключился. Лодка рухнула в море камнем. Нам оставалось лишь проводить её взглядами. А после вступить с неравную схватку с аэропланами Летающего цирка.

Мы разошлись боевой ничьей – сильно потрепали друг друга, но никого не сумели отправить в последний полёт. Теперь надо было посадить аэроплан на палубу ближайшего авианосца Котсуолда, чтобы как можно скорее снова подняться в небо.

Сели все трое удачно. Палуба авианосца, кажется, даже не из нашей группы, была почти пуста. К нашим аэропланам тут же кинулись техники. Они начали работать ещё до того, как мы покинули кабины. Собственно, могли бы и не вылезать из них, но очень уж хотелось всем троим размять ноги. Во время полёта не чувствуешь, как затекает от сидения тело, а вот стоит аэроплану приземлиться, как неприятные ощущения обрушиваются по полной.

— Прав был насчёт тебя Брондри, — усмехнулся, потягиваясь до хруста в пояснице, Бригадир, — ты отчаянный любитель. Но есть в тебе летунский талант, есть. Если переживёшь эту драку, то станешь настоящим асом. Не хуже Барона или меня.

Он сделал пару простых упражнений, чтобы заставить кровь быстрее бежать по телу. Мы повторяли за ним, похрустывая суставами, будто столетние старики.

— Сейчас нам только заправить и зарядить машины надо будет, — добавил он, — а как вернёмся на «Королевский ковчег», получишь аэроплан поприличней. Нам приказано остановить Летающий цирк Барона, а с его «Шмелями» и «Шершнями» на твоём стареньком «Ньюпоре» не повоюешь. За рычаги «Спитфайера» тебе садиться пока рановато, что бы там Брондри ни писал, а вот «Кэмел» ты заслужил честно.

Через пять минут мы уже стартовали с палубы авианосца, названия которого я так и не узнал.

«Кэмел», что выделил мне Бригадир оказался новеньким, как будто только с завода. Хотя вполне могло быть и так. На своих наёмниках Котсуолд никогда не экономил, и частенько платил не только золотом, но и оружием или машинами. Что в случае эскадрильи «Смерть» порой было самым выгодным оборотом.

Я уже собирался сесть за его рычаги, когда ко мне подошли Готлинд с Гневомиром.

— Не торопись, — произнёс Гневомир на урдском. — Нам есть, что сказать тебе.

— До конца боя не потерпит? — раздражённо поинтересовался я.

— Ты полетишь со мной ведомым, — заявил Готлинд, — приказ Бригадира. Я, видишь ли, лучше тебя знаю манеру сражаться Летающего цирка, и Бригадир не хочет, чтобы ты отправился на тот свет в первой же схватке с летунами Барона.

— Мы уже дрались с ними, — отмахнулся я, собираясь заскочить в кабину «Кэмела».

— Кончай кочевряжится, — оборвал меня Гневомир. — Сам знаешь, что с Готлиндом у тебя будет больше шансов пережить этот бой. А у нас есть к тебе дело. Давно пора было поговорить. Хотел просто удостовериться, что ты в курсе неких дел.

— Каких ещё дел?

— Это касается нашего перехода на сторону Блицкрига, — ответил Гневомир, но на секунду мне показалось, что он хотел сказать вовсе не это, но в последний миг передумал. — Чёрного барона с его эмигрантами и всего подобного. Просто хотелось понимать твоё отношение ко всей этой затее Бригадира.

— У меня нет больше родины, — пожал я плечами, почти не кривя душой, — как и у вас, и у добровольцев. Этим мы похожи.

Я перевёл взгляд на Готлинда.

— Ну что, летим? — спросил его я. — Мы в небе нужнее.

— Летим, — переглянувшись с Гневомиром, ответил тот.

Он воевал на имперском «Ястребе» – новой машине, отлично зарекомендовавшей себя во время боевых действий. Готлинд быстро поднял его в небо, мне оставалось только попытаться угнаться за ним. Летуном он был отменным, я понимал, что до такого мастерства мне расти ещё и расти. Рядом с ним я ощущал себя любителем по-настоящему, даже сильнее, чем когда дрался вместе с такими асами, как Бригадир и Аспирант. Было что-то в манере летать, присущей Готлинду, отличающее его от остальных. Нечто на первый взгляд неуловимое, но с другой стороны, словно бросающееся в глаза. Драться вместе с ним было одно удовольствие.

На несколько минут поднявшись на предельную высоту, зависнув на мгновение над схваткой, мы двумя стервятниками рухнули обратно в кипень боя. Я был уверен, что Готлинд выбрал цель для атаки. Вряд ли ему для этого нужно было больше тех самых двух мгновений. Мне оставалось только держаться за его хвост.

Не знаю уж, схлестнулись мы именно с Летающим цирком или ещё с кем-то, кто любил украшать свои аэропланы разной ерундой, но это и не было так важно. Мы одновременно хлестнули короткими очередями по одной машине. Летун, сидевший за её рычагами, подобного не ожидал никак. Он дёрнулся влево, уходя от моей очереди, чтобы тут же попасть под пули Готлинда. Строчка фосфорных пуль прочертила его фюзеляж – и почти сразу он отправился в свой последний полёт, пачкая небо жирными клубами дыма.

Однако товарищи его опомнились очень быстро. Начался стремительный бой на виражах. Мне оставалось только прикрывать огнём Готлинда. Главное было удержаться за его хвост, ну и периодически жать на гашетку, посылая во врагов короткие очереди. Вот только больше двух-трёх фосфорных патронов попадали редко. Мы носились по небу, как угорелые. Наши безразгонники вертелись в сумасшедших фигурах пилотажа. Раз или два я чувствовал, как мой аэроплан содрогается от попаданий, но пока особого урона мне не нанесли. Вот только долго ли продлится это везение – я не знал. В том, что это именно везение я не сомневался, ведь опыта воздушных боёв у меня считай что и не было вовсе.

Готлинд резко бросил свою машину в сторону, уходя с линии огня вражеского аэроплана, и я увидел, от кого он увёртывался. Прямо на нас летел красный безразгонник, украшенный блицкриговскими крестами на крыльях. Это был Барон собственной персоной. Он послал короткую очередь вдогонку Готлинду, но промахнулся. Вообще, мне казалось, он словно отгонял назойливое насекомое. И это пренебрежение – было ли оно реальным или выдуманным мной – спровоцировало меня. Я ринулся в лобовую атаку. Очертя голову, надавил на гашетку, отправляя во врага длинную очередь из обоих пулемётов сразу. Барон кажется просто не ожидал подобного натиска. Он увёл аэроплан вверх и влево – строчка фосфорных снарядов даже не задела его фюзеляж. И почти сразу он атаковал Готлинда. Он бросился на него словно хищник – быстро и безжалостно. Повис на хвосте, постоянно норовя достать короткими, но весьма меткими очередями. А вот у меня патронов осталось только на чих – полдесятка в обоих пулемётах. Очередь будет просто смешной, даже фосфорные боеприпасы в таком количестве не причинят вреда современному аэроплану. Если только не стрелять прямо в мотор. Вот только у красного безразгонника Барона двигатель был надёжно укрыт – не подберёшься.

Я сел Барону на хвост, но сделать ничего не мог. Только что нервировал его своим присутствием. Уверен, он быстро поймёт, что не стреляющий по нему летун опасности не представляет и тогда мне останется лишь выпустить по нему жалкие остатки боеприпасов, а после возвращаться на авианосец. Мысль о том, что Готлинда – моего ведущего – придётся оставить на произвол судьбы, меня вовсе не радовала.

Мы носились по небу среди битвы странным тандемом. Готлинд уходил от убористых и метких очередей Барона. Тот повторял все его виражи, не отставая почти ни на секунду. Я же болтался, будто пятая нога собаки, выбирая момент поудачней, чтобы отстрелять последние боеприпасы. Да всё не мог его выбрать.

И тут на меня откуда-то слева вылетел новый враг. Я едва заметил чёрный силуэт его аэроплана. Наверное, если бы не серебристые звёзды и жёлтые законцовки крылышек, я бы даже не понял, кто сбил меня. А так успел отреагировать машинально – разум в даже не вмешался, тело всё сделало само. Руки дёрнули рычаг – мой «Кэмел» буквально рухнул вниз, уходя от строчки фосфорных пуль. А надо мной пронёсся на полной скорости чёрный аэроплан со звёздами на фюзеляже. И вот тут я понял, как мне пустить в дело последние боеприпасы. Я довернул рычаг, заставляя аэроплан сделать боевой разворот. Примерно в середине его в прицел моих пулемётов попал незащищённых двигатель чёрного безразгонника. Не задумываясь ни на мгновение, я нажал на гашетку. Десять пуль – всего десять фосфорных пуль, и вряд ли больше двух или трёх попало. Зато куда – прямо в мотор вражеского аэроплана. Он вспыхнул, будто праздничная шутиха. Я даже не ожидал ничего подобного. Нос чёрного аэроплана окутался дымом. На удивление он не скапотировал, а начал медленно пикировать на город. Летун за его рычагами сидел весьма умелый. Вот только вряд ли он сумеет выравнить машину – в лучшем случае приземлится где-нибудь среди узких улиц Дёйнкирхе.

Я выравнил аэроплан, закрутил головой, ища Готлинда и Барона, но тех уже и след простыл. Пришлось мне возвращаться на авианосец без них. Я как раз подлетал к одному, когда над его палубой взлетел в небо ярко-красный фальшфейер. Все мы отлично знали, что он означает. Котсуолдский флот закончил эвакуацию и теперь сам летит домой – на остров. Туда, где нам, наёмникам, места нет.

Подчиняясь неизвестному порыву, я поднял машину как можно выше, чтобы разглядеть последние десантные лодки и гражданские суда, скрывающиеся за горизонтом. Солнце только начало клониться к закату – битва шла несколько часов, а казалось, что годы прошли с тех пор, как я вместе с Оргардом стартовал с палубы «Королевского ковчега».

Сражение между аэропланами медленно сходило на нет. Котсуолдцы возвращались на отступающие авианосцы и линкоры, а наёмники пикировали на город. У нас на дальней его окраине был подготовлен запасной аэродром. Туда на грузовых аэропланах перевезли всё имущество нашей эскадрильи. Туда же отправились и безразгонники, у которых пока не было летунов, за их рычаги снова встали техники и прочая обслуга. Очень скоро там же окажемся и мы.

Я развернул «Кэмел» и по широкой дуге стал заходить на посадку. Сражение в небе утихало будто бы само собой.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Опереточная Держава

Глава 1

Кто и когда точно назвал всю затею Гетмана с отделением от Народного государства опереткой, узнать точно уже не представляется возможным. Однако, скорее всего, это произошло потому, что Гетман объявил о независимости Прияворья в главном театре города, что стал столицей новоявленной Державы. Держалась его Держава почти исключительно на штыках армии фельдмаршала Брунике. Старый вояка оказался достаточно дальновиден, чтобы привлечь на свою сторону бывшего генерала царской армии и крупного помещика, эмигрировавшего после Революции в Блицкриг. Его вернули обратно в Прияворье, даже отдали в собственность те земли, которыми он владел до того, как к власти пришли народники. Так же поступили с теми помещиками, кто согласился поддержать его. Ну, или с их наследниками, если самих землевладельцев уже не было в живых. Это был весьма верный ход, потому что наследники эти, как правило, были офицерами, жившими в эмиграции в разных странах и с радостью отправлялись в Прияворье, пополняя ряды державной армии. Теперь они снова заделались барами, а что на земле их стояли блицкриговские солдаты, самих новоявленных помещиков волновало не сильно.

А вот кто волновал всех в Державе – и Гетмана с его эмигрантской аристократией, и фельдмаршала Брунике – так это атаман Сивер и его гайдамаки. Вот кто был реальной угрозой власти Гетмана и блицкриговцев в Прияворье. О том, что собирается с силами командарм Бессараб, а ему на помощь движется из-под Бадкубе конная армия Будиволны, знали в столице Державы лишь единицы. И к их словам прислушивался разве что Брунике, а он предпочитал держать эту информацию при себе. Он ещё не знал, как поступить ему в сложившейся ситуации. Ночами в блицкриговском штабе, который занимал купеческий особняк в центре столицы Державы, горел свет. Из-за этого родилась городская легенда о никогда не смыкающем глаз блицкриговском фельдмаршале. Но долгие часы размышлений и проведённые без сна ночи не помогали штабу Брунике решить задачу. Едва ли не круглосуточные бдения над картой говорили лишь об одном – положение патовое. Надо ждать развития ситуации. Кто в этой игре сделает ход первым, раскроет противнику свои карты, тот, вполне возможно, и останется в итоге проигравшим.

Духовладу всё было непривычно в армии Будиволны. Он давно уже отвык от солдатского житья. Ведь даже в Гражданскую воевал всё больше в летучих отрядах недавно созданного ЧОНа. Теперь же снова приходилось вспоминать опыт самой первой в его жизни войны. Правда, тогда ему приходилось ещё туже, воевал-то он в самой что ни на есть траншейной пехоте – со всеми прелестями её быта. Вшами, крысами и многосуточными артобстрелами, во время которых солдаты частенько лишались рассудка.

В то время, когда Духовлад лежал в госпитале, посетителей у него, само собой, не было. Кто бы пришёл навестить чоновца из далёкого Усть-Илима? Да в армии товарища Будиволны, наверное, почти никто не знает о таком городе, и никогда не слыхал о реке Катанге. Однако один человек всё же пришёл к нему. Духовлад сразу узнал его – уж он-то точно был в курсе, где находится Катанга.

— Далеко ты забрался, товарищ Духовлад, — сказал ему комдив Кудряй. — Не ожидал увидеть тебя так далеко от Катанги.

Кудряй был в новом мундире с нашивками комдива. На левом рукаве его красовалась незнакомая Духовладу эмблема – скрещенные коса и молот, как на гербе Народного государства, но без башенной короны.

— Меня подбросил сюда Хардагар, — ответил бывший чоновец. — Правда, корабль его в небе не удержался.

— Даже усиленные тела имеют свой запас прочности, — прищёлкнул языком Кудряй, — не думал, что ты сможешь пережить падение небесного крейсера собирателей.

В ответ Духовлад только плечами пожал. Он уже не первый день валялся в госпитале, и врачи удивлялись тому, как быстро идёт на поправку их пациент.

— Многие считали, что я – не жилец, когда я только попал сюда, но видимо я слишком упрям, чтобы отправиться на тот свет. Откуда ты узнал обо мне?

— Да о тебе в госпитале только ленивый не болтает. Вот я и пришёл своими глазами поглядеть на того, кто пережил расстрел Бадкубинских уполномоченных. Что планируешь делать теперь?

— У меня есть дело, и я должен довести его до конца.

— Все дела можешь смело пускать побоку – сейчас у нас одно общее дело. И оно начнётся в Державе, что организовал с помощью Блицкрига Гетман в Прияворье.

Духовлад понял, что продолжать его собеседник не намерен. Понятное дело, говорить в госпитале, где полно чужих ушей, о многих вещах слишком опасно.

— Ты предлагаешь мне записаться в армию Будиволны?

— Да, — энергично кивнул Кудряй. — Ко мне в Молодую гвардию ты уже по возрасту не проходишь, а вот у Будиволны – будешь на своём месте. Ты ведь в ЧОНе служил? Значит, верхом драться умеешь, а большего от бойца и не требуется, — он подмигнул Духовладу. — При первой же возможности, встретимся, и я всё тебе подробно расскажу.

— Ну, — положил он руку на плечо Духовладу, — поправляйся, товарищ. Скоро вместе отправимся бить гетманскую сволочь и освобождать Прияворье.

Так вот случилось, что Духовлад стал одним из бойцов конной армии командарма Будиволны. Он едва успел записаться в её ряды – она покинула Бадкубе на следующий день после того, как его выписали, наконец, из госпиталя. Врачи не переставали удивляться быстрому выздоровлению пациента, которого в первые дни, когда он только попал на койку, сразу списали со счетов. Однако организм его оказался сильнее, чем считали они, и сумел перебороть многочисленные ранения, вроде бы несовместимые с жизнью.

Бойцов в армии Будиволны вроде бы хватало – при освобождении Бадкубе потери были можно сказать незначительными. Однако впереди была куда более сложная и кровопролитная компания против Державы и гайдамаков Сивера. А потому всех желающих вступить в ряды конноармейцев, брали не задумываясь. Обмундирования, оружия и лошадей пока хватало всем.

Как и все Духовлад вместо окончательно пришедшей в негодность одежды получил комплект формы народармейца – гимнастёрку, две пары галифе, пару сапог, скатанную шинель и, конечно же, богатырку с вышитой на ней башенной короной. Дали ему и шашку, и револьвер с двумя десятками патронов. И коня тоже он получил. Не самого лучшего, но и не ледащую клячу, что Духовлада особенно сильно обрадовало.

Так он стал полноправным бойцов конной армии товарища Будиволны, и в её рядах отправился в Прияворье. Как говорили, на помощь Бессарабу. Но, конечно же, никакая помощь командарму народников его не волновала. Каждый день он размышлял о словах, сказанных комдивом Кудряем в госпитале. Ему надо было поговорить с ним, но шанс пока не выдавался. Молодая гвардия, которой командовал Кудряй, держалась несколько отчуждённо – бойцы её почти не разговаривали с остальными конноармейцами, ставили лагерь обособленно и никого особенно к себе не пускали. За это их конечно же невзлюбили остальные, и по лагерю ходили скороспелые анекдоты, героями которых, конечно же, были молодогвардейцы. Анекдоты, надо сказать, все как один были весьма обидные.

Духовлад отлично понимал эту отчуждённость молодогвардейцев. Знал, что им надо хранить свои секреты. Однако теперь это играло против него, и крайне раздражало бывшего чоновца. Но уж чего-чего, а терпения Духовладу было не занимать, и он набрался его и ждал, когда же подвернётся удобный случай. Но того всё не представлялось и не представлялось.

А меж тем время шло. Армия двигалась к Прияворью. Через день-два должны были повстречать первые дозоры Бессараба. Настроение в армии поднялось. Люди жаждали хорошей драки с врагом, вторгшимся в Народное государство, и предателями, что пожелали обернуть время вспять. Каждый вечер в лагерях уполномоченные проводили митинги, разжигая ненависть к врагу. На них зачитывались сводки о том, что происходит на захваченных врагом землях. Уполномоченные разъясняли, кто такой Гетман и чем он отличается от атамана Сивера. Хотя разница эта народармейцев волновала не сильно.

— Да что там говорить! — кричали из толпы. — Гады они оба! Кокнуть обоих – и дело с концом!

И остальные смеялись, поддерживая лихого крикуна. А уполномоченные только одобрительно усмехались. Зачем же ограничивать такой верный порыв. Однако когда утихал хохот, они строго разъясняли, что врага своего надо знать.

— Да кого там знать?! — смеялись в ответ. — Своих в Прияворье нет! Бить всякого надо!

Вот тогда уполномоченные напоминали о том, что есть в Прияворье и свои. Угнетённые заново посаженными на землю помещиками и блицкриговскими солдатами крестьяне.

— Мы идём заново освобождать наших мужиков из-под вражьего гнёта! — воскликнул молодой и горячий уполномоченный на митинге, где присутствовал Духовлад. — Мы уже допустили, чтобы его снова закрепостили бывшие помещики, теперь идём исправлять ошибку, товарищи!

И этими словами удалось не просто разжечь гнев в сердцах слушавших его народармейцев, но и поселить в их головах вину за то, чего они вроде бы и не делали. Но теперь те, кто слушал его, шли не просто бить врага, но и отдавать долги жителям Прияворье, что оказались под пятой врага.

Командарм Бессараб был человеком выдающимся во всех отношениях. Он возвышался над приземистым, но крепким Будиволной, будто гора над утёсом. Голос у него был зычный – таким только команды на поле боя отдавать, лучше не придумаешь. И уполномоченный его армии терялся на фоне командира. Да и стоящие напротив Будиволна с Вершило и Кудряем, надо сказать, тоже.

— Крепко мне досталось, скажу я вам, товарищи, — вещал Бессараб. — Я думал, после Соловца и угона крейсера блицкриговец трижды подумает, прежде чем на нас снова полезть. Ан нет! Ишь чего удумал Брунике. Не сумел взять силой, так сподличать решил. Вынул из нафталина этого Гетмана, да ещё дворню ему нашёл. Организовали тут, понимаешь, Державу, — командарм стукнул кулаком по столу. — И ладно бы – справился я бы с ними. За Гетманом ничего, кроме блицкриговских штыков не было, а уж с ними я знаю, как сладить. Но тут же ещё и эта сволочь Сивер со своими гайдамаками объявился, пёс бы его сожрал! Дерутся все со всеми – не разберёшь, где свой, где враг. В деревнях и на хуторах гайдамаков, как родных встречают, а по нам так и норовят из окна стрельнуть. Да мы ж сюда пришли их освобождать от Блицкрига!

Несмотря на внешнее спокойствие, командарм внутри явно кипел от гнева, и сдерживать его Бессарабу стоило известных усилий.

— Насколько велики потери в вашей армии? — поинтересовался у него Вершило тоном конторщика, интересующегося убытками. Он вообще к бойцам относился, как к расходному материалу, что особенно бесило Будиволну.

— Треть людей потерял, — ответил Бессараб. — Коней много у меня свели, особенно ломовых. Часто мы в засады гайдамаков попадали в деревнях и на хуторах. Да и разъезды мои, если те невелики, бывает, вырезают. Сильно нам достаётся, очень сильно. И ведь сплошная партизанщина – ни одной нормальной схватки не было даже с тех пор, как от Соловца отошли. Линии фронта и той нет, не поймёшь, где свой, а где враг. Утром в деревню входит взвод – и его встречают чуть ли не хлебом-солью, а ночью всех бойцов и командиров находят мёртвыми. Да что там мёртвым – растерзанными! А в деревне уже ни души живой нет.

— Ну, значит, придётся мне вспомнить опыт войны с Великой степью, — мрачно заявил Будиволна, и в глазах его загорелся знакомый многим его товарищам огонёк. Тот самый, что не предвещал врагу ничего хорошего. — Там народ усмирил – и здесь справлюсь.

— Не забывай, товарищ Будиволна, для чего мы с тобой сюда пришли, — попытался урезонить его Вершило. Однако сделать это оказалось совсем непросто. Командарм уже закусил удила.

— Ты только про угнетённых крестьян мне тут не вещай, — хлопнул он по многострадальному столу широкой ладонью. — Не надо! Накушался я этого вот так уже, — он выразительно провёл пальцем по горлу. — Ты товарища Бессараба слыхал? Пора взяться за местных, как следует. Думаешь, я Гражданскую забыл? Забыл, что в Прияворье тогда творилось? Всех этих атаманов и батек самопальных? Мужиков, которые вчера за народную власть, а сегодня снова перед господами спины ломают?

Тут Вершиле было нечего ответить. Сам он слишком хорошо помнил Гражданскую войну здесь, в Прияворье. Ни в чём Будиволна не кривил душой. Тогда Вершило, поняв, что поддержки от уполномоченного армии Бессараба ждать не приходится, обратился к Кудряю. Молодогвардеец по своему обыкновению сидел молча, предпочитая слушать, а не говорить самому.

— А что думает по этому поводу комдив Кудряй? — повернулся у нему Вершило.

— И то верно, — поддержал его Будиволна, — сидишь тут, как не родной, будто тебе и дела нет до того, что говорят.

В избе, где собрался на заседание штаб объединённой армии, на несколько секунд повисла тишина. Кудряй явно не спешил тут же начинать говорить.

— Тут народ пуганый всеми властями, — наконец, произнёс он. — Привык к кнуту, не к прянику. Сивер с его гайдамаками только на этом страхе и держится. Его же вроде бы и нет. Но это пока в деревнях стоят наши отряды. Но стоит нам уйти, как тут же из лесу лезут гайдамаки и мордуют мужиков за то, что они нам помогали. Отсюда и злость на нас.

— Тьфу ты, ну ты! — вспылил Будиволна. — Мордуют, значит, гайдамаки, а злость – на нас. Не понимаю я тебя, товарищ Кудряй.

— Всё верно говорит молодогвардеец, — поддержал Кудряя Бессараб. — Из-за нас ведь мужиков мордуют – вот и злость на нас. Так уж у них головы устроены.

— Нам надо перенаправить народный гнев в нужное русло, — выдал уполномоченный армии Бессараба. После его слов в избе снова повисла тишина.

— Ну что ты за человек такой на мою голову, — рассмеялся Бессараб. — Народный гнев, понимаешь, да ещё и в нужное русло. Зачем такими словами бросаешься, а? Умный ты человек, но слишком уж заумно говоришь. Вот какой от тебя прок, если тебя бойцы на митинге через слово понимают, да и то только те, кто из грамотных.

Уполномоченный сердито поправил очки, но возражать не стал.

— Однако, в общем ваш уполномоченный прав, — заметил Вершило. — Надо поднимать уровень пропаганды в ваших частях. Моральный дух сейчас в вашей армии низок, я понимаю, но наша задача вернуть его на должный уровень.

— А уровень этот вернёт только добрая драка, — рубанул воздух ладонью, будто шашкой Будиволна. — И вот какое есть у меня предложение к вам, товарищи. Не будем гоняться за Сивером и его гайдамаками по здешним лесам – нечего нам силы распылять. Ускоренным маршем надо наступать на столицу этой гетманской Державы. Выбьем оттуда всю нечисть, что притащил с собой Брунике, и ему самому по рогам надаём. Вот тогда-то мужики здешние и поймут, кто в Прияворье власть и за кем тут сила.

— Это выбьет у Сивера почву из-под ног, — закивал ободренный словами Будиволны уполномоченный. — Без поддержки народных масс он ничего собой не представляет.

— Ну вот сколько ни бьюсь я над ним, — развёл руками Бессараб, будто извиняясь за своего уполномоченного, — а даже говорить по-человечески его научить не могу. Всё время он у меня заумь несёт.

Уполномоченный тут же покраснел, как девица и потупился. Очки съехали почти на самый кончик носа, но поправлять их расстроенный политический руководитель не спешил.

Командир 1-го конно-партизанского гайдамацкого полка Козырь проснулся на рассвете. Он всегда просыпался с первыми лучами солнца – стоило тем только залезть в окошко хаты, где преклонял голову полковник или же найти самую маленькую дырочку в пологе палатки, и коснуться его, Козыревых, глаз, как он тут же пробуждался ото сна. Как бы крепко ни пил вчера и во сколько бы ни повалился спать.

Так было и в это утро. Первые робкие лучики солнца заглянули в убогую избушку, где на пропахшем сыростью топчане спал полковник Козырь, и он тут же открыл глаза. Первой мыслью его было – не надо было вчера мешать хорошую казёнку с местным первачом. Но всё же вчера душа просила ещё, а казёнки было до обидного мало. А потому сегодня на утро под черепом полковника Козыря творилось пёс знает что, и чтобы прийти в себя, ему срочно требовалось хорошенько глотнуть крепкого. Для такого случая у него всегда был имелся заветный шкалик с чистой казёнкой, который он вечерами приказывал своему денщику прятать куда подальше, и чтобы сам Козырь обязательно не знал куда именно. Утром же денщик его всякий раз выставлял рядом с постелью Козыря. И ведь всякий раз шельме-денщику удавалось доставать настоящую казёнку, а не местный суррогат или обычный самогон. Ведь только она могла по-настоящему вернуть к жизни полковника Козыря после попоек, которыми неизменно заканчивались все заседания штаба его конно-партизанского полка. Что для армии Сивера было скорее нормой, нежели исключением из правил.

Вот и в это утро полковник не изменил своему обыкновению. Он не глядя, на ощупь нашёл заветный деревянный шкалик, вытащил крепкими, как у лошади, зубами пробку, и тут же хорошо приложился к горлышку. И побежала по жилам кровь быстрее, и грохот марширующих в голове солдат стал тише, и звон чьих-то шпор в ушах успокоился. Жизнь для Козыря возвращалась в привычное русло. Новый день для него означал новую схватку – с народниками ли, с гетманскими прихвостнями или с блицкриговцами – всё равно. Козырь любил драться – и наплевать ему было, с кем именно.

— Спадар полковник, — сунулся в комнатушку, где ворочался на сыром топчане Козырь, его денщик, — спадар полковник, донесение до вас.

— Валяй его сюда, — махнул рукой командир 1-го конно-партизанского полка, а подумав секунду, добавил, — через пять минут.

Как только за денщиком закрылась скрипучая дверь, полковник Козырь быстро поднялся на ноги. Ощупал себя, проверяя, какую амуницию скинул с себя вчера, а что сумел ночью стащить с него денщик. Оказалось, что в этот раз, он расстался только золочёными полковничьими оплечьями и крепящимися к стальному воротнику, на котором был искусно вычеканен гайдамацкий герб – скрещённые сабля и ружьё, и череп над ними. Даже кольчугу в этот раз он с себя не снял, прежде чем на топчан валиться, и она ему за ночь сильно намяла бока. Кольчуга была предметом особой гордости полковника Козыря – он взял её ещё в Первую войну с имперского генерала, и она исправно защищала его от вражьих пуль и сабель всё это время. Мелкого плетения, лёгкая – не тяжелее зимнего свитера из овечьей шерсти, она была настоящим произведением искусства. А что самое лучшее – на ней все годы, что таскал её на себе полковник Козырь, попадая и под ливень, и под снегопад, и по грязи брюхом ползая, не появилось ни единого пятнышка ржавчины.

— Шельма! — возопил полковник. — А вертайся взад! Кто мне помогать будет сброю на себя натягивать!

Он бы и сам легко управился с этим делом – нехитрое ведь, да и Козырь человек привычный к походной жизни. Но раз уж завёл себе денщика, то надо гонять его в хвост и в гриву, чтобы не расслаблялся.

С помощью денщика приведя себя в божеский вид, полковник Козырь вышел, наконец, из комнатки в светлицу, где ждал его гайдамак с донесением. Полковник сразу понял, что прибыл к нему гайдамак не из его полка, потому что на нём был жупан синего цвета, в то время, как все бойцы 1-го конно-партизанского полка носили красные жупаны. За что и получили своё прозвище. Сам Козырь щеголял в таком – с золотой отделкой по борту и обшлагам рукавов. Правда, шитьё уже сильно вытерлось от неаккуратности командира полка, а сам жупан был покрыт множеством тёмных пятен от еды и пролитого спиртного. Аксельбант, полагающийся полковнику, был давно оборван и болтался из-под левого оплечья каким-то собачьим хвостом. Оборвать его совсем у Козыря всё руки не доходили.

— Ну и откудова ты такой синий к нам пожаловал?

— От командира корпуса облоги полковника Торопца, — чётко отрапортовал синежупанник, за что заслужил вечную ненависть Козыря, про себя заклеймившего его «бывшим», — с приказом твоему полку идти поддержать правый фланг наступления на столицу гетманской Державы.

— Сталбыть, гетманцев бить будем, — подкрутил ус полковник Козырь. — Добро! Поможем вам, синим жупанам, в доброй драке. А куда ж вы без нас-то?!

Он хохотнул и крепко приложил по плечу вестового. Тот даже не шелохнулся, хотя рука у Козыря была тяжёлая. И этим он заслужил невольно уважение командира конно-партизанского полка.

— Нынче же выдвинемся на позицию и ударим по городу, — добавил Козырь. — К вечеру буду уже на окраинах – так и передай Торопцу. Слово в слово.

— Нет надобности врываться в город, — попытался урезонить разошедшегося полковника вестовой. — Пехота и артиллерия нашего корпуса не поспеют за вашим полком, спадар.

— Боитесь, без вас столицу возьму, — хохотнул Козырь, — и Гетмана, сволочь такую, вместе с Брунике на одной осине повешу?

— Одним полком вы не сумеете сладить с Брунике и войсками Гетмана, — ответил вестовой. — Тем более, что у Блицкрига и Гетмана теперь есть новые союзники.

— Ну и кто же теперь к нам в Прияворье пожаловал?

— Добровольцы Чёрного барона, — ответил мрачный вестовой, — Волчья сотня Щекаря и наёмные эскадрильи летунов. Они прежде воевали против Блицкрига за Котсуолд, а когда островитяне сбежали к себе, а Нейстрия пала, быстро перебежали к генерал-кайзеру.

А вот полковник Козырь ничуть не приуныл. Ведь он слишком любил хорошую драку. Ну а новый враг он же завсегда интересней тех, с кем уже бился.

Полковник лихо подкрутил ус.

— Да не журыся ты! — снова хлопнул он по плечу вестового. — Побьём и Чёрного барона – раз уж сбежал он, поджав хвост, а теперь не уйдёт. И с Щекарем поквитаемся!

Вестовой явно не разделял оптимизма полковника Козыря. Однако ничего ему больше говорить не стал. Он отдал честь гайдамацким порядком, хлопнув себя зажатой в правой руке шапкой с длинным синим хвостом по левому плечу. Хвост с чёрной кисточкой при этом хлестнул его по спине. И вышел из светлицы в сени.

— Эх, синий жупан, — прицокнул языком Козырь, — что с тебя взять-то?

И сам вышел из хаты.

Глава 2

Переговоры с остальными наёмниками оказались не столько трудными, сколько до крайности неприятными. Мы сидели посреди осаждённого Блицкригом города и ждали неизбежного, вроде бы, штурма. Однако отчего-то фельдмаршал Фредефрод не спешил снова отправлять своих солдат в атаку. Ведь войск в Дёйнкирхе оставалось ещё предостаточно – и бой грозил оказаться весьма кровопролитным. Ведь ещё до конца не ясно было, кто из наёмников готов принять сторону Блицкрига, а кто будет драться до конца. Чтобы решить этот вопрос, командиры всех наёмных частей собрались в городской ратуше, чиновники которой давно уже сбежали. Здесь же присутствовали и майор Эогри и капитан Шагон – командир королевского горского полка и его заместитель. Полк этот составлял костяк 51-й горской дивизии, которая осталась оборонять город вместе с наёмниками. Проще говоря, горцев бросили, потому что им не нашлось места на эвакуирующихся судах.

— И что вы теперь намерены делать? — первым спросил у майора Эогри полковник Криг – командир Корпуса смерти. Он был вроде как старшим по званию, среди собравшихся и неформальное лидерство было за ним.

— Нам остаётся только в дикие гуси податься, — пожал плечами Эогри. Он сохранял полную невозмутимость и понять, какие на самом деле чувства его сейчас обуревают, и обуревают ли вообще, оказалось совершенно невозможно. — Так у меня на родине называют наёмников. Думаю, сможем на этой войне заработать не хуже других, раз уж наш король от нас отвернулся.

— Чью же сторону вы намерены принять в конфликте, что сотрясает Континент?

— Уж точно не Блицкрига, — усмехнулся Эогри. — Мы будем прорываться в империю – теперь только она может решить исход дела. К тому же фронт не так далеко отсюда. Несколько недель скорого марша.

— И вы считаете, что Фредефрод так вот запросто даст вам уйти? — скривил в ухмылке тонкие губы Чёрный барон. — Зря надеетесь, вы ведь даже права прохода не имеете. Ваша дивизия – вражеская часть, и если вы не сдадитесь, вас уничтожат.

— Странные речи для человека, с чьими людьми мы вместе ходили в штыковую, — бросил Шагон.

Об этой атаке были наслышаны все – именно благодаря ей Фредефрод так и не сумел взять Дёйнкирхе. На правом фланге Корпус смерти настолько хорошо укрепился, что его позиции не удалось взять даже после артподготовки, занявшей несколько суток. Снаряды громадных калибров разнесли в пыль почти все дома на окраине города, однако позиции наёмников как будто и не пострадали вовсе. Стоило цепям блицкриговцев подойти, как по ним открыли шквальный огонь, буквально снесший идущих первыми. Цепи залегли, и поднять их в новую атаку смогли только сильные подкрепления. Шесть раз за один день штурмовали войска Фредефрода позиции Корпуса смерти – и шесть раз отступали, оставляя на проволочных заграждениях и в траншеях сотни трупов своих солдат. А после и случилась та самая штыковая атака.

Давление на том участке, где держали оборону добровольцы Чёрного барона, оказалось намного меньше. Они без труда отбили несколько вражеских атак, и когда фронт вроде бы стабилизировался ближе к сумеркам, неожиданно сами поднялись из окопов. И вместе с ними пошли в атаку горцы 51-й дивизии. Блицкриговцы не ждали подобного сумасбродства – большинство их командиров имели опыт Первой войны, когда ничего такого войска ещё царской армии Урда себе не позволяли. Но теперь передовые части осаждающих оказались опрокинуты. Добровольцы и горцы сумели взять даже первую линию вражеских окопов, ведь те были не слишком хорошо укреплены – контратаки никто в штабе Фредефрода не ожидал. Однако удерживать эти позиции смысла не было – и потому наёмники и горцы отступили обратно к городу.

— Это было вчера, майор, — ответил ему Чёрный барон, — до того, как наниматели рассчитали нас, бросив на этом берегу Пролива. Теперь мы свободны для найма, и я не понимаю, отчего не можем предложить свои услуги фельдмаршалу Фредефроду.

— Вас никто не неволит, — кивнул, снова беря инициативу в свои руки полковник Криг. — Мы собрались здесь для того, чтобы договориться об определённых правилах. Ведь так или иначе, но часть из нас выберет сторону Блицкрига, другие же предпочтут сражаться с ним и дальше, например, на стороне Дилеанской империи. И мы не должны допустить столкновений между нашими войсками.

— Я считаю этот разговор излишним, господа, — поднялся на ноги Чёрный барон. Похоже, он был весьма резок в принятии решений. — Все мы здесь – люди достаточно цивилизованные и благородные. И без дополнительных соглашений ясно, никто не будет вцепляться в глотки друг другу, лишь бы поскорее угодить новому нанимателю.

— С ним ещё и договориться надо, — заметил Бригадир, до того предпочитавший молчать.

Именно благодаря ему на этом собрании присутствовал я. Ведь наш командир принял решение взять с собой в ратушу не только неизменного Аспиранта, но и нас с Гневомиром. Похоже, у него были на нас определённые планы, правда, он пока не распространялся по этому поводу.

— Погодите немного, барон, — попросил командира добровольцев Криг. — Не стоит покидать нас столь поспешно. Я хотел бы, чтобы сейчас же все, собравшиеся здесь, высказались – за кого они пойдут воевать, а после мы покинем этот дом и разойдёмся навсегда.

— Я предложу свои услуги фельдмаршалу Фредефроду, — резко высказался Чёрный барон. — Надеюсь, что моих добровольцев отправят на восточный фронт, чтобы они могли поквитаться с косорылой сволочью в Прияворье. Я достаточно ясно выразил свою позицию?

Он снова поднялся на ноги, и явно собирался выйти, но тут рядом с ним возник человек в полувоенном френче, и произнёс несколько коротких фраз. Говорил он достаточно тихо – и услышать его, само собой, с моего места не представлялось возможным. Этот человек во френче явно старался держаться как можно незаметней, однако я обратил на него внимание. И когда он повернулся лицом ко мне, узнал в нём к своему несказанному удивлению генерала Невера. О чём тут же сообщил Бригадиру.

— И что тут такого? — вполне резонно спросил тот.

— Он был военным советником Котсуолда в Бадкубе, а после вместе со Щекарем перебежал на сторону Блицкрига.

— Откуда такая уверенность, что он перебежал? — пожал плечами Аспирант. — Только исходя из того, что этот Щекарь переметнулся к врагу, такой вывод делать преждевременно.

— Именно он уговорил нанять Щекаря, — заявил я. По мне так это с головой выдавало Невера, как предателя до мозга костей.

— А ты не забыл, — усмехнулся Бригадир, — что и мы собираемся переметнуться на сторону Блицкрига.

Эта идея мне никогда не нравилась, однако возражать я не стал – для этого уже слишком поздно. Решение о переходе на сторону Блицкрига уже принято, остались только формальности, вроде нынешней встречи наёмников.

Чёрный барон тем временем недовольно поглядел на Невера, однако всё же опустился в кресло с высокой спинкой, которое прежде занимал какой-то высокий чин городского магистрата. Интересно, что же такое сказал ему генерал – вряд ли так просто заставить успокоиться вспыльчивого командира добровольцев.

— С вами всё понятно, — кивнул Криг, ничем не выдав своих чувств. — А что скажут представители наёмных эскадрилий? Бригадир?

— Мы свободны для найма, — заявил наш командир, — и достаточно сражались на стороне тех, кто терпел одно поражение за другим. Пора менять сторону.

Криг кивнул, обернулся к Принцу – командиру эскадрильи «Лафайет».

— В тот раз мы дрались против империи, потому что она была агрессором, устроившим кровавую бойню. Теперь таким агрессором можно назвать Блицкриг – значит, мы будем драться против него. Пускай даже придётся встать под знамёна империи.

— А если Блицкриг заплатит больше? — усмехнулся Чёрный барон.

— Быть может, я и мои ребята не образец благородства и всего такого, — сделал неопределённый жест Принц, — но воевать за Блицкриг мы не станем никогда – сколько бы нам ни предложили.

— Странная позиция для наёмника, — пожал плечами Чёрный барон.

— У нас, представьте себе, тоже есть кое-какие принципы, — отрезал заокеанец.

— Довольно, — осадил обоих Криг, — прекратите перепалку – вы же не гимназисты, в конце концов. Итак, позиции наши ясны. Теперь осталось заключить соглашение по поводу выхода из города моего корпуса, дивизии майора Эогри и эскадрильи «Лафайет».

— Мы не станем бить вам в спину, — тут же встрял Чёрный барон. — Вам этого будет довольно?

— Для начала – да, — кивнул Криг, но он явно ждал большего.

— Мы поведём переговоры с Фредефродом от имени наёмников, оставшихся в Дёйнкирхе, — пожал голос наш командир. — Это даст вам какое-то время, чтобы подготовиться к удару на его позиции. А там уж дело в ваших руках. Сумеете прорваться к имперскому фронту – ваша фортуна. Нет, — он развёл руками, — тут уж не надо нас винить – сами не сумели.

Чёрному барону это явно не понравилось, однако спорить с Бригадиром он не стал.

— Что ж, вполне честно, — кивнул Криг. — На этом я хотел бы закончить наше собрание, господа.

Чёрный барон тут же поднялся на ноги, и вместе с сопровождавшими его офицерами добровольцев и генералом Невером, вышел из комнаты. Так же поступили и Принц с майором Эогри и капитаном Шагоном. А вот наш командир остался, равно как и полковник Криг. Остались и те, кто сопровождал обоих командиров наёмников.

— Между нами осталась некая недосказанность, — заметил Бригадир, — и я хотел бы избавиться от неё раз и навсегда.

Они снова сели в высокие кресла. Мы же по негласному соглашению остались стоять за их спинами, словно некая гвардия.

— Вы так долго воевали против Блицкрига, что вашу эскадрилью можно назвать его самыми последовательными врагами, а теперь вдруг меняете решение, — произнёс полковник Криг. — Я нахожу этот поступок весьма странным.

— Я уже объяснил вам мои мотивы, и они не изменятся оттого, что я повторю их снова, — ответил Бригадир. — Мне надоело воевать на стороне побеждённых. Нейстрия пала. Котсуолдцы сбежали на свой остров. Вы знаете не хуже моего, что они развернули целую пехотную дивизию прямо в море. Они не желают больше воевать. И что мне делать теперь? Прорываться с вами в империю. А сколько продержится она, вы можете мне сказать? Вот и я не могу дать ответа.

— На восточном фронте наступление Блицкрига практически остановилось, — слова Крига звучали как-то обречённо. Как будто он и сам слабо верил в то, что говорил.

— Сколько дивизий освободится после того, как возьмут Дёйнкирхе? На то, чтобы держать под контролем Нейстрию и её сателлитов, не нужны боевые войска – значит, все их направят либо против империи, либо против Урда. А у тех даже общей линии фронта теперь нет, а значит нет и координации действий. Сами понимаете, насколько это губительно.

— Нейстрия так просто не покорится.

— Генерал-кайзер уже выбил почву из-под ног Сражающейся Нейстрии, — усмехнулся Бригадир. — Вы же знаете о том, кого он поставил во главе своего марионеточного правительства.

Эти новости дошли до нас ещё до битвы в небе. Сразу после оккупации столицы королевства во всеуслышанье было объявлено, что новым майордомом Нейстрии будет бывший северный майордом. А ведь именно под его знамёна встала большая часть не сложивших оружие офицеров и солдат, которые сформировали костяк Сражающейся Нейстрии. Да что говорить, сам генерал ле Дёз был из их числа.

— А теперь вопрос уже у меня, — произнёс Бригадир. — Почему вы столь последовательно и вопреки здравому смыслу продолжаете воевать с Блицкригом?

— Потому что в этой войне для меня есть лишь одна сторона, — ответил полковник Криг.

Он помолчал секунду, будто решая стоит ли откровенничать с Бригадиром, однако после прикрыл глаза, и начал рассказывать.

— Именно мои войска возвели на своих штыках на престол Блицкрига нынешнего генерал-кайзера. Он был в нашем странном альянсе представителем местной аристократии, уставшей от вечного гнёта имперских графов. Империя в те годы трещала по швам, и потому отделиться оказалось даже проще, чем мы думали. Когда новоявленные фюрсты Блицкрига явились на аудиенцию к императору, тот не приказал арестовать их. Не отдал он приказа и о карательной акции против нас. В то время все слишком устали от войны. Император легко подписал отказ от территорий, которые образовали Блицкриг. Там и так уже не было власти имперских ландграфов – всюду стояли преданные нашему делу части, состоящие их прошедших войну ветеранов. Император мог бы усмирить нас, но это стоило бы ему большой крови, и он не решился.

Полковник перевёл дух, поглядев на нас. Никто не смел перебивать его.

— А после в Блицкриге начались перемены – большие перемены. Мы не желали жить по-старому, и принялись с азартом ломать всё, чтобы выстроить на обломках нечто своё – новое и невиданное прежде. Знакомо звучит, господа из Урда?

Он кивнул нам с Гневомиром, скривив в ухмылке тонкие, бескровные губы. Мы ничего отвечать не стали – зачем?

— И постепенно власть стали прибирать герметисты – оборотистые ребята, несмотря на все их мистические штучки. Они всегда были куда большими прагматиками, нежели хотели показаться. И генерал-кайзер попал под их влияние – он всегда был мистиком, хотел верить в нечто этакое, считал себя чуть ли не избранным. Я всегда посмеивался над этими его заблуждениями – аристократ, что с него взять, они все слегка не в своём уме. Держат в голове сто поколений предков, и знают, кто и чем был знаменит. Тут уж, конечно, поверишь в свою избранность. Но герметисты во главе с адмиралом Адельгаром, который теперь вроде бы начальник разведки, умело использовали это. Не стану утомлять вас всеми перипетиями, но в итоге я едва вырвался из Блицкрига с несколькими сотнями верных мне людей – они и образовали костяк будущего Корпуса смерти. Назад нам пути нет – никому, слишком уж много знаем мы о Блицкриге и его правителях такого, что они мечтали бы похоронить вместе с нами.

Я заметил, как при этих словах загорелись глаза Гневомира. Наверное, он бы дорого дал за возможность более откровенно побеседовать с полковником Кригом. Однако не хуже моего понимал – это невозможно. Не станет этот человек так вот запросто откровенничать неизвестно с кем.

Бригадир поднялся из кресла, протянул руку для пожатия Кригу. Тот встал одновременно с нашим командиром, крепко сжал протянутую ладонь.

— Удачи тебе, — произнёс Бригадир.

— И тебе удачи у новых хозяев, — ответил полковник Криг, — только знай, они вовсе не те, за кого себя выдают. По крайней мере, часть их. Даже я не знаю, насколько много таких притворщиков, но они принимают решения в Блицкриге – уж это-то я узнал на своей шкуре. Берегись их, Бригадир.

— Надеюсь, мы не встретимся на фронте.

На этом мы распрощались, отдав друг другу, как полагается, воинский салют.

С фельдмаршалом Фредефродом мы встретились уже на следующее утро. Нашу делегацию, возглавляемую Бригадиром и Чёрным бароном, без проблем пропустили прямо к командующему войсками Блицкрига. Утром мы поднялись из траншей, опоясавших окраины Дёйнкирхе, и под белым флагом направились к позициям врага. Уже второй день пушки осаждающих молчали – они явно ждали нас.

Нашу делегацию встретили и тут же проводили в большой крестьянский дом вдали от линии окопов – проще говоря, вне досягаемости орудий, возможно расположенных в Дёйнкирхе. Занимал его, само собой, фельдмаршал Фредефрод со своим штабом. Он встретил нас на пороге дома, и выглядел, надо сказать, весьма впечатляюще. Серый мундир, грудь украшена всего парой орденов – имперским и блицкриговским. Сапоги сверкают, будто зеркало. Лицо кривится из-за монокля. Руки затянуты в перчатки чёрной кожи. Левая ладонь лежит на рукояти церемониальной шпаги. В общем, фельдмаршал встречал нас при полном параде. Точно так же выглядели и сопровождавшие его адъютанты и офицеры штаба.

Но и Бригадир с Чёрным бароном в этом вопросе не подкачали.

Чёрный барон облачился в чекмень цвета ночи с серебряными газырями, перетянутой наборным поясом с закреплённым впереди кинжалом, как принято ходить у горцев Талыша. На голове папаха с серебряной эмблемой добровольцев – черепом в башенной короне. Офицеры его сопровождали тоже все, как на подбор, в мундирах цветных полков, носящих имена генералов, погибших на фронтах Гражданской войны. Я настолько привык ненавидеть всех этих вешняковцев, дроздовцев и бельковцев, что в первый момент, когда я увидел знакомую по Гражданской форму, у меня скулы свело. Но я приказал себе успокоиться – ведь скоро мне, вполне возможно, придётся прикрывать с воздуха солдат именно в такой форме. И только генерал Невер, уже открыто сопровождавший Чёрного барона, носил мундир ещё царской армии со старорежимными золотыми эполетами и внушительной колодкой орденов на груди.

Бригадир облачился в генеральский мундир военно-воздушного флота Котсуолда, правда, без знаков различия. Мундир сидел на нём будто вторая кожа, и не приходилось сомневаться, что он вполне имел право как минимум на одну корону на погоне[8]. Форма Аспиранта была куда скромнее – он обошёлся мундиром младшего офицера небесного флота Нейстрии. Однако синий китель и белая кепи его смотрелись весьма эффектно. А вот нам с Гневомиром достались зелёные френчи полувоенного кроя с чужого плеча, кое-как на скорую руку подогнанные найденным в Дёйнкирхе портным. Но, в общем-то, нас это вполне устраивало – ведь оба мы старались держаться в тени.

— Итак, господа, я понимаю, что вы пришли высказаться от лица наиболее многочисленных групп наёмников, оставленных Котсуолдом на произвол судьбы в Дёйнкирхе.

Фельдмаршал повёл беседу в весьма интересном ключе. Лично я не ожидал подобного начала. Однако продолжение меня удивило ещё сильнее.

— Я не вижу среди вас полковника Крига, а ведь его Корпус смерти одна из сильнейших наёмничьих команд, оставшихся в городе.

— Полковник вполне доверяет мне вести переговоры от имени всех наземных частей, находящихся сейчас в Дёйнкирхе, — ответил без запинки Чёрный барон. — Равно как Бригадиру доверяют все наёмные эскадрильи.

— Весьма разумно, — кивнул фельдмаршал. — Полковник знает, что будет немедленно арестован нами, как военный преступник, заочно осуждённый и приговорённый к смертной казни.

— Это сужает круг его действий, — заметил Чёрный барон. — Я понимаю ваши слова, фельдмаршал, таким образом, что переход Корпуса смерти на сторону Блицкрига невозможен.

— Оставьте, — отмахнулся Фредефрод. — Я уверен, что полковник даже не рассматривал такой вариант развития событий. Если вы ещё встретитесь с ним, скажите, что прорываться через наши линии обороны к имперскому фронту ему будет весьма затруднительно. Мы подготовились к прорыву.

— Я обязательно передам ваши слова полковнику, как только встречусь с ним, — ответил Чёрный барон. — Но теперь нам пора перейти к делам, касающихся непосредственно нас.

— Погодите минуту, — вмешался Бригадир, до этого момента сохранявший молчание. — Я бы настоятельно рекомендовал вам пропустить Крига на имперский фронт. Ведь этим вы покажете многим частям наёмников, оставшихся в городе, что соблюдаете правила войны. Вы не забыли, фельдмаршал, что в Дёйнкирхе находятся не только Урдские добровольцы и Корпус смерти, но несколько десятков наёмных рот и эскадрилий. Их ещё достаточно много и они колеблются. Мы для них не являемся авторитетом – они следят сейчас за вашими действиями. С какой стороны вы покажете себя.

— Вы считаете, мне есть резон опасаться их? — скривил лицо в презрительной усмешке Фредефрод. — Не слишком ли мала их угроза?

— Возможно и невелика, — согласился Бригадир, — но примкнув к Корпусу смерти в его прорыве, они способны очень серьёзно потрепать ваши части. А так вы сбережёте и своих людей – и в немалом количестве – и приобретете, возможно, ещё некоторое количество наёмников. Быть может, численность их будет не больше полка, но выгода, думаю, очевидна.

— Я подумаю над вашими словами, — кивнул Фредефрод, — а пока давайте всё-таки перейдём к тем делам, что касаются непосредственно нас.

Бригадир в ответ только кивнул, а Чёрный барон, который явно не любил, когда у него перехватывали инициативу, скривился не хуже фельдмаршала. Ему сейчас только монокля в глазу не хватало.

— Условия вашего найма стандартные, — заявил Фредефрод. — Сражаться придётся на восточном фронте – в Урде. Точнее, в Державе, которую с помощью фельдмаршала Брунике организовал некто Гетман. И вас, господа урдские добровольцы, — обратился он отдельно к Чёрному барону и его немногочисленной свите, — ждёт небольшой сюрприз в городе, что стал столицей Державы. Уверен, вы будете ему приятно удивлены, но пока я должен хранить это в секрете.

Глаза всех добровольцев мгновенно загорелись нехорошим огнём. Все они давно мечтали снова вернуться на родину, чтобы пустить кровь косорылым, и теперь, благодаря Блицкригу, у них такая возможность появилась. Чему все они были очень рады.

Глава 3

Мы возвращались в столицу Нейстрии – и было наше путешествие каким-то совсем безрадостным, хотя причин для этого вроде, как и не имелось. По крайней мере, не имелось их на первый взгляд. Котсуолдское командование рассчиталось с нами честь по чести, да и Фредефрод, выступивший от лица предложившего контракт генерал-кайзера, тоже не поскупился. А потому деньги были и в казне, которой заведовал Аспирант, и у нас в карманах. Вот только тратить их пока оказалось некуда. Нам снова нашлось место на авианосце, только теперь уже блицкриговском. Он поднялся с земли у самых окраин Дёйнкирхе – в отличие от котсуолдцев их врагам было некуда спешить – и как сообщили нам на его борту, сесть должен был уже в столице Нейстрии. Туда же скорым маршем двинулась и армия Фредефрода.

Небесный флот Блицкрига понёс в сражении над Дёйнкирхе большие потери, и мы, пускай и перешли теперь на сторону бывшего врага, втайне гордились этим. Так уж случилось, что в эскадрилье не было никого родом из Блицкрига, да и имперец только – Готлинд. И всем нам новый контракт не пришёлся по душе. Но даже я успел проникнуться безоговорочной верой в Бригадира, хотя состоял в эскадрилье без году неделя. Его решения тут не было принято даже обсуждать – тайно или открыто.

Даже могучий флагман Блицкрига «Вергельтунг» оказался весьма серьёзно повреждён. Сначала он прошёл под огнём сразу двух суперлинкоров Котсуолда, отчаянно отстреливаясь от обоих, а после угодил в засаду, устроенную Чёрным Буковски. К слову, старый воздушный пират тоже не перешёл на сторону генерал-кайзера. Слухи относительно его судьбы сильно разнились. Одни утверждали, что он предложил свои услуги империи, которая отчаянно нуждалась в небесных кораблях. Другие же не менее уверенно говорили, что видели частный флот Буковски отступающим вместе с котсуолдцами в сторону острова. Но пока ни одна ни другая версии не получили подтверждения.

— Дёйнкирхе стоил Блицкригу очень дорого, — сказал мне как-то Оргард.

Мы сидели с ним в общем кубрике, где помещались все летуны нашей эскадрильи, за исключением, конечно, Бригадира с Аспирантом. Тем, как офицерам высокого ранга, полагалась отдельная каюта, правда, им пришлось её делить на двоих. Но это всё же куда лучше общего кубрика с подвешенными между переборок гамаками. Техники же и вовсе жили в ангаре, где стояли наши аэропланы. После сражения с ними было столько возни, что успеть бы до прибытия в столицу Нейстрии. Какие-то чинили прямо тут же, по ходу дела разбирая те машины, что уже не подлежали восстановлению. Но куда больше было тех, с которых оставалось только снять все исправные детали, а остальное отдать на металлолом. Опустевшие корпуса таких вот несчастных аэропланов утаскивали цепями куда-то вглубь авианосца. Я лишь раз случайно стал свидетелем этого зрелища – и мне от него стало не по себе.

— Он всем недёшево обошёлся, — ответил я. — Ты ведь сам знаешь потери в нашей эскадрилье. Когда ещё мы от них оправимся?

У Оргарда ответа на мой – в общем-то, риторический – вопрос, конечно же, не нашлось.

Осложнялась ситуация тем, что на борту блицкриговского авианосца царили весьма жёсткие порядки. И достать спиртное не представлялось возможным – ведь ни у кого из нас попросту не было выходов на нужных людей. А потому длительное путешествие превратилось для многих едва ли не в настоящую пытку. Потому что отсутствие спиртного ещё сильнее обостряло мучавшую всех нас чудовищную скуку. Не резаться же в карты сутки напролёт.

Однако нет худа без добра – на второй день полёта мне удалось, наконец, пообщаться с Гневомиром.

Мы встретились с ним в пустом коридоре сразу после отбоя. По гулким стальным палубам ночами ходили патрули, которые должны были ловить возможных диверсантов, укрывшихся на борту авианосца, и потому наша авантюра казалось вроде бы весьма опасным делом. Ведь с наёмниками особенно церемониться не станут – вполне могут, застав вот так ночью за переговорами на незнакомом языке, вышвырнуть за борт без затей – и дело с концом. Ищи-свищи потом двух летунов. В это я верил, конечно, не слишком сильно – всё-таки блицкриговцы не пираты какие-нибудь. Но вот разбирательств, крайне для нас с Гневомиром нежелательных, было не избежать. И итогом их вполне могло стать прекращение контракта с нами обоими, что пока ни в мои планы, ни в планы Гневомира не входило. Однако патрули как будто намерено так сильно бухали по палубе тяжёлыми ботинками, что их всякий раз бывало слышно за версту. Поэтому опасаться нам вроде как особенно нечего.

— Времени у нас немного, поэтому давай сразу к делу, — первым заговорил Гневомир. — Я так понимаю, ты не просто так нанимался в эскадрилью, верно? У тебя дело к нам с Готлиндом?

— Никаких особых дел уже нет, — пожал плечами я. — Скажу честно, по вашу душу меня отправил товарищ Гамаюн – он теперь командует всей стражей Революции. Ему надо было разобраться, зачем ты вместе с анархистами и бандитами Вепра уничтожил наш самый передовой научный комплекс на реке Катанге.

— Погоди-ка, — вскинул руку Гневомир, — как это Гамаюн – начальник всей стражи? Он ведь погиб в Деште, когда город взяли бейлики.

— Многие так считали, — кивнул я. — Но я вот знаю товарища Гамаюна давно, хотя, наверное, и не так хорошо, как ты, и я верю, что он мог пережить нападение бейликов. Тем более что из Дешта их довольно скоро выбили – он вполне мог уйти в подполье и пересидеть бейликскую оккупацию.

— Не слишком мне в это верится, — покачал головой Гневомир. — Дешт город маленький, а в нём стоял корпус бейликов, если не больше. И что ни день людей расстреливали…

— Я своими глазами видел товарища Гамаюна не далее как пару месяцев назад – он был жив-здоров. И тебя, Гневомир, считает подлым предателем дела Революции. С ним легко согласиться, если поглядеть на твои дела.

— Ты был в этом комплексе на Катанге, Ратимир? — напрямик спросил у меня Гневомир, глядя прямо в глаза.

— Был, — кивнул я, — и потому у меня к тебе очень много вопросов. Да и не только к тебе – я ведь сразу после комплекса в столицу рвануть хотел, разобраться, что к чему. Но понял – там мне каюк сразу настанет. И только ты знаешь, что же такое творится на проклятом комплексе.

— Давай по порядку, — предложил Гневомир. — Сначала я тебе расскажу свою историю, а после ты мне – свою. И потом решим, как нам дальше с этим всем быть. Идёт?

— Говорильни слишком много будет для коридора. Патрули, конечно, бухают по палубе, но нарываться лишний раз, всё равно, не стоит. Вернёмся в кубрик – вряд ли там нас смогут подслушать.

— Думаешь, в эскадрилье нет тех, кто по-урдски понимает?

— Может и есть, — пожал плечами я, — да только поздно уже совсем, все давно спать улеглись.

Мы вернулись в общий кубрик. Он был наполнен храпом и сапом наших товарищей по эскадрилье. Вроде бы никого бодрствующих не нашлось. Мы уселись за столом, лампу зажигать не стали, чтобы никого ненароком не разбудить. А дальше всё было, как в гимназической спальне, где ученики в кромешно тьме рассказывают друг другу страшные истории, чтобы насмерть перепугать слушателей. Вот только в отличие от тех историй – наши с Гневомиром оказались ничуть не выдуманными.

Перед самым прибытием в столицу Нейстрии меня, Гневомира и Готлинда неожиданно вызвал к себе Бригадир. Он сидел один в каюте, которую делил с Аспирантом. Оно и понятно, когда мы все трое набились внутрь, там стало просто не продохнуть. Ещё один человек в неё бы просто не поместился. По причине тесноты сидел только Бригадир, нам же пришлось буквально жаться к переборкам, чтобы не сильно толкаться плечами.

— Вы простите, что вызвал к себе, — сказал нам Бригадир, — но при всех говорить не хотел. Вы ведь граждане Урда – все трое, верно? — мы кивнули. — Нашу эскадрилью, как и добровольцев Чёрного барона, из столицы Нейстрии перебросят на восточный фронт – в место под названием Прияворье.

При этих словах Готлинд отчего-то вздрогнул и поморщился. Это не прошло незамеченным для Бригадира.

— Штурмовать Соловец не придётся, — обмолвился он. — Крепость народники сдали ещё месяц назад, когда их командарм был вынужден покинуть этот рубеж обороны.

— Значит, всё было зря, — произнёс убитым голосом Готлинд.

И я его отлично понимал. О трагедии и подвиге крепости Соловец знали все в Урде, и многие как личную трагедию восприняли то, что Бессарабу пришлось оставить её после нескольких месяцев упорных боёв на этом плацдарме. Именно тогда в одном из городов Прияворья организовалась Держава, во главе которой встал Гетман. И тогда же гайдамаки атамана Сивера ударили в тыл армии Бессараба. Западный фронт, как многим казалось в те дни, рассыпался как карточный домик. Однако Бессараб сумел удержать его, пускай и дорогой ценой, а теперь ему на помощь вроде бы пришёл Будиволна, недавно освободивший Бадкубе, со своей Конной армией и частями недавно образованной Молодой гвардии. Все эти новости мы узнавали от Аспиранта. Тот что ни день наведывался в наш кубрик чуть ли не после каждого совещания в кают-компании авианосца.

— В столице Нейстрии Чёрному барону готовят некий сюрприз, и пока этот секрет хранят весьма тщательно, — продолжал Бригадир. — Его уже пригласили на какое-то собрание, которое состоится в тот же день, как мы приземлимся. Я хотел присутствовать на нём, но мне отказали, сославшись на то, что дело это касается только урдцев.

— И вы хотите, чтобы мы представляли на этом тайном собрании эскадрилью? — тут же заметил Гневомир, лишь на мгновение опередив меня.

— Совершенно верно. У командования Блицкрига не будет повода отказать вам.

— Весьма интересно будет узнать, что же это за собрание такое, — заявил я. — Особенно секретное и касающееся только урдцев.

— Тогда завтра мы с вами отправимся после первых склянок прямиком к Чёрному барону.

Чёрный барон был нам вовсе не рад и не стремился скрывать этот факт. Он занимал каюту побольше той, что выделили Бригадиру с Аспирантом, но оно и понятно. Командующему самой настоящей частной армией, которой по сути являлись его добровольцы, полагалось несколько больше, чем командиру всего лишь одной эскадрильи. Пускай та и пользовалась самой зловещей репутацией. Надеюсь, мы смогли поддержать реноме в сражении над Дёйнкирхе.

Он глядел на нас с высоты своего немалого роста, будто на крестьян, принесших челобитную. Однако был вынужден общаться вежливо, ведь кроме нас с Гневомиром, в каюте присутствовал ещё и Бригадир. Из-за него же разговор шёл на нейстрийском.

— Значит, вы нашли-таки способ заслать своих людей на встречу, что устраивают для нас? — этим «нас» Чёрный барон сразу отмежевал себя и своих добровольцев от остальных наёмников, перешедших на сторону Блицкрига после Дёйнкирхе.

— Формального повода отказать моим летунам у блицкриговского командования нет, — пожал плечами Бригадир. — Оба они такие же эмигранты из Урда, как и все ваши добровольцы.

— А чем вы занимались в косорылом государстве? — неожиданно спросил у нас Чёрный барон.

— Гуталин варили, — усмехнулся Гневомир, — и старательно забывали свои дворянские фамилии. Но косорылым не служили, можете быть покойны на сей счёт. Потому и вынуждены были покинуть пределы родины. Слишком уж жарко там стало для бывших. Конечно, если те не пошли в косорылую армию военспецами, или ещё в какие их организации. Да и оттуда, уверен, их скоро начнут вычищать. Есть такое словцо в новом Урде – очень оно стало популярно перед тем, как мы покинули его пределы.

— А имперец тут причём? — обратил взор на Готлинда Чёрный барон. — Он каким боком к Урду прислониться успел?

— Успел, — развёл руками Готлинд, после того, как Гневомир перевёл ему вопрос командующего добровольцами. Говорил летун по-урдски со смешным акцентом, присущим всем выходцам из империи. — Я слишком устал от войны, и принял урдское гражданство, когда началась эта.

— Ну уж только косорылых граждан на той встрече не хватало, — отмахнулся Чёрный барон, говорил он, явно намеренно, по-нейстрийски, чтобы Готлинд был вынужден снова прибегать к услугам Гневомира в качестве переводчика. — Этих двух гуталинщиков я ещё возьму, а имперца – нет. И точка!

Он рубанул ладонью воздух, обрывая наш разговор. Ни к каким аргументам он явно прислушиваться не был намерен.

— Этого стоило ожидать, — сказал нам Бригадир, когда мы вышли из каюты Чёрного барона. — Я и вовсе был уверен, что он скрепя сердце возьмёт только одного, но ты, Гневомир, в очередной раз удивил меня. С гуталином это ты лихо, — Бригадир скривил губы в усмешке и прищёлкнул пальцами.

В отличие от Бригадира мы оба знали о словах, сказанных генералом Вешняком после провала его рейда на столицу. Процитировать точно я бы их, конечно, не взялся, но общий смысл был таков – трёхсоттысячный офицерский корпус рассеялся по стране, и полковники с капитанами предпочитают сидеть тихо и варить гуталин на продажу, а не спасать Отечество от поразившей его напасти. Конечно же, знал эти слова и Чёрный барон. И я уверен, что он не раз слышал их в той или иной форме от самого Вешняка.

В следующий раз мы увидели Чёрного барона уже в столице Нейстрии. Авианосцы блицкриговского флота ненадолго опустились в её воздушном порту – адмирал Тонгаст явно спешил вернуться в Блицкриг, чтобы как можно скорее преступить к ремонту. Да и доложить о победе, одержанной в Дёйнкирхе лично генерал-кайзеру, он вряд ли забудет. Пускай та и была половинчатой – ему и Фредефроду явно не удалось достичь всех поставленных перед ним целей, однако и такая намного лучше совсем никакой.

Командующий добровольцев критически осмотрел нас обоих, одетых в потрёпанные френчи с чужого плеча и кожаные куртки, популярные среди летунов. На лице его явственно отразились все эмоции, что бушевали в этот момент в душе. Основной, естественно, было сожаление о том, что согласился взять нас с собой. Но не брать же обратно данное раз слово – этого Чёрный барон не мог позволить себе.

— На встрече, куда мы были приглашены, — заявил он, — вы должны выглядеть не как оборванцы, и уж тем более, не как косорылые уполномоченные. Извольте одеться прилично. Вы в столице Нейстрии, и тут можно найти и магазины готового платья для офицеров, и толковых портных, что подгонят вам мундир по фигуре. Я хочу, чтобы на встрече вы выглядели достойно офицеров Урдского небесного флота. И не говорите, что у вас нет на это денег, господа. Раз уж ваш командир так желает вашего присутствия, пускай раскошелится.

С этим мы и вернулись к Бригадиру. Нашу эскадрилью разместили на том же лётном поле, где она стояла до отправки в Дёйнкирхе. Вполне возможно, и ангар был тем же самым – по крайней мере, он ничем не отличался от предыдущего. Но в этот раз Бригадиру и Аспиранту выделили комнаты в офицерском общежитии. До этого их занимали гвардейские летуны, которые все как один отправились в колонии на Чёрном континенте. Вроде бы туда же переправили и короля с остатками двора и майордомом, однако это были всего лишь слухи, пока ничем не подтверждённые.

— Ловко, — кивнул Бригадир. — Решил, значит, не мытьём, так катаньем избавиться от вас, — он подмигнул нам. — Ничего у него из этого не выйдет, вот что я вам скажу. Мои летуны должны выглядеть не хуже его добровольцев – тут он прав, — наш командир вынул из кармана чековую книжку, подписал несколько листов и вручил нам – суммы на них проставлены не были. — Вы только меня не разорите совсем уж.

Гневомир забрал листки из чековой книжки себе. Я против этого не возражал.

— Времени у нас не слишком много, — сказал он мне, глянув на наручные часы. — Придётся фиакр брать.

Тут он был прав. На трамвае особенно не разъездишься – слишком долго.

За наём фиакра пришлось платить из собственного кармана, но тут уж ничего не поделаешь. Да и деньги у нас обоих водились – за Дёйнкирхе лично я получил довольно кругленькую сумму вместе с причитающейся мне боевой премией. Да и аванс от Блицкрига оказался удивительно неплох. Честно говоря, на родине мне столько денег было не заработать и за год. Вполне возможно, что покупка и подгонка мундиров не слишком сильно опустошила бы наши с Гневомиром кошельки.

Столица Нейстрии почти не изменилась с прошлого раза. Лишь патрули на улицах теперь были одеты в серую форму, да на глаза попадались куда чаще. Они чинно вышагивали по улицам города, матово отсвечивали стволы закинутых за спины винтовок. Пару раз попадались конные патрули. Цокая подковами по мостовой, они гарцевали, поглядывая на всех сверху вниз со свойственным всем кавалеристам презрением.

Остановили нас всего однажды. Офицер вяло взмахнул рукой, приказывая нашему вознице остановиться. Солдаты патруля скинули с плеч винтовки, но видно было, что делают они это больше для вида. Угрозы мы для них не представляли. Офицер оказался отменно вежлив и говорил на нейстрийском почти без акцента. Он бегло проверил наши документы, поинтересовался, взяли ли мы с собой оружие. Нам, как наёмникам на службе генерал-кайзера, было разрешено его носить, но только пистолеты и револьверы, и исключительно открыто. Мы с Гневомиром продемонстрировали ему застёгнутые кобуры.

— Правильно делаете, — кивнул офицер на прощание. — Мы шваль местную быстро на место поставили, а то её много развелось, когда нейстрийская армия ушла. Но франтирёров ловить оказалось сложней. Они – хитрые бестии. Будьте с ними осторожны – наёмников они не жалуют. И кобуры лучше расстегнуть. За этим тут не принято следить слишком серьёзно.

Он махнул нам рукой, давая разрешение вознице ехать дальше.

О франтирёрах мы уже были достаточно хорошо наслышаны. Они представляли собой боевое крыло Сражающейся Нейстрии в городах. Устраивали диверсии на заводах, объединяясь в небольшие отряды, атаковали блицкриговские патрули и даже нападали на комендатуры. Часто их жертвами становились фуражиры, а то и просто крестьяне, везущие продукты на рынки. И к наёмникам, перешедшим на сторону Блицкрига, они испытывали особенную ненависть. Поговаривали даже, что гибель в Броселианском лесу нескольких рот, вставших после Дёйнкирхе под знамёна Блицкрига дело рук франтирёров. Но, правда, немногие верили в эту историю вообще – слишком уж сказочно звучала она, будто сойдя со страниц бульварного романа.

На мундиры у нас ушли почти все деньги, что выделил Бригадир, а оставшиеся пустили на подгонку. Цены всё-таки из-за военного времени взлетели буквально на всё, и магазины готового платья вместе с портными не отставали от остальных. Однако, глянув на себя в зеркало, стоящее в большой комнате портняжной мастерской, я понял – оно того стоило. Мы с Гневомиром выглядели теперь уж точно не народными военлётами. Френчи и куртки сменили оливковые мундиры, пускай и не урдской армии, но весьма похожие по крою на нейстрийские. Ни для кого не было секретом, что Нейстрия до Первой войны была законодательницей военной моды. А уж такая передовая часть вооружённых сил, как небесный флот, никак не могла отстать от королевства. Только вместо кепи, положенных нейстрийским офицерам, нам подобрали фуражки, и вот они-то оказались вполне себе урдскими.

— Лучше не придумать, — усмехнулся Гневомир. — Теперь душа Чёрного барона будет спокойна – никто в нас народников точно не заподозрит.

В этом я был с ним полностью согласен.

Наши костюмы тщательно упаковали в картонки, и даже донесли их до фиакра, который дожидался нас всё время, ушедшее на подгонку. Поэтому в расположение эскадрильи мы вернулись практически с пустыми карманами.

— Ну что же, — усмехнулся Бригадир, оглядывая нас с Гневомиром, обрядившихся в новенькие мундиры, — вижу, деньги мои вы растратили с толком. Чёрному барону вас не в чем будет упрекнуть. Интересно, осталось ли хоть что-нибудь у меня на счету?

Чёрный барон вместе с командирами полков занимал комнаты в другом корпусе того же самого общежития гвардейских офицеров, что и Бригадир. Не прошло и десяти минут, как он снова критически оглядывал нас обоих.

— Намного лучше, господа, — кивнул он. — И вы успели как раз вовремя. Автомобили из посольства будут поданы через пять минут. Все мои офицеры уже готовы.

Я успел только втайне порадоваться, что мы решили разориться на фиакр. Времени у нас, оказывается, было в обрез.

Мы вышли вместе с пятью офицерами, не считая самого Чёрного барона. Трое из них были командирами «цветных» полков – каждый в своей форме. Четвёртым же – генерал Невер, одетый в дореволюционный мундир с генеральскими погонами. Чёрный барон же не изменил обыкновению – всё тот же чёрный, как ночь, чекмень с серебряными газырями и талышский кинжал на поясе.

— Это наши союзники из эскадрильи «Смерть», — отрекомендовал он нас своему окружению. — Они по происхождению урдцы, а потому имеют полное право присутствовать на встрече, куда мы приглашены.

Тон Чёрного барона, однако, ясно давал понять его отношение к нам. Командиры полков и генерал Невер обменялись понимающими взглядами, при этом вели они себя так, будто нас здесь не было вовсе.

Первым щёлкнул каблуками Гневомир. Он коротко кивнул всем разом и представился:

— Гневомир Милорадов, поручик Восемьдесят восьмого пехотного полка.

Я не отстал от него, хотя моё представление прозвучало куда скромнее.

— Ратимир Телешев, юнкер Йольдиева небесного флота.

— Фамилии у вас, господа офицеры, старые, аристократические, — вступил в разговор генерал Невер. — И я рад, что вы снова будете сражаться вместе с представителями столь же уважаемых фамилий Урдского царства.

Нам представились командиры полков – все они также происходили из древних аристократических родов Урда. За одну такую фамилию во времена террора можно было легко лишиться жизни. Так что у них и не было в своё время выбора – военспецами их никто бы не взял.

Автомобили за нами прислали просто роскошные. Любили в Блицкриге всё-таки шикануть – да так, чтобы пустить пыль всем в глаза. В таких авто катиться через оккупированный город – только привлекать к себе ненужное внимание со стороны франтирёров. Вот только это понимали, наверное, только два человека – я и Гневомир. Весь наш опыт работы в страже протестовал против этого безрассудства. Вот только ничего возразить Чёрному барону мы, конечно же, не могли.

Места в первом автомобиле предназначались для Чёрного барона и генерала Невера. Второй же – менее роскошный и более вместительный – заняли мы с командирами полков.

Проехав буквально полквартала, мы поняли, что о нашей безопасности блицкриговцы позаботились в лучшем виде. Как только мы выехали на широкую улицу, наш небольшой кортеж и двух авто окружил конный патруль. Теперь нам никакое нападение не страшно. И всё равно, ехали мы достаточно быстро – шофёры явно старались выжать из двигателей все лошадиные силы, чтобы как можно скорее оказаться рядом с посольством. Ведь его охраняли со всей блицкриговской тщательностью и основательностью.

Нас остановили, когда до здания посольства – особняка, выстроенного в позднеимперском стиле, украшенного орлом и лавровым венком Блицкрига – оставалось ещё два квартала. Но уже тут, при въезде на землю сопредельного государства, был оборудован настоящий погранпост. Меж двух зданий натянули несколько слоёв колючей проволоки, а посередине воткнули полосатую будку и шлагбаум. Рядом дежурил целый взвод солдат в чёрных шинелях, неприятно напомнивших мне о событиях на Катанге. Штурмовики, все как один вооружённые автоматами. К охране посольства блицкриговцы относятся весьма серьёзно. Хотя странно было бы ожидать от них иного – ведь оно расположено прямо посреди недавно оккупированного ими города.

Кавалеристы, сопровождавшие нас, отъехали в сторону. У них вряд ли был пропуск на территорию посольства. Да и что им там делать, собственно говоря. Офицер в длинном кожаном пальто и высокой фуражке проверял документы, предъявленные шофёром головного автомобиля, долго и весьма придирчиво. Только что на зуб и не попробовал. Хотя он явно был предупреждён о нашем визите. После сверился с имеющимся у него списком и отправил своих людей к нашим авто.

— Здесь следуют господа, — командующий отрядом, подошедшим к нашей машине, унтер перечислил имена командиров полков. Те вежливо кивали в ответ. — А также, — теперь уже наши с Гневомиром имена. Было видно, что урдские имена и фамилии даются ему с большим трудом. Мы приподняли фуражки, показывая, что всё верно.

Только после этой проверки блицкриговские штурмовики опустили оружие, и для нас подняли, наконец, шлагбаум.

Проехали мы немного. Машины остановились во второй раз перед зданием посольства. Там уже стояло несколько автомобилей, не уступавших друг другу в фешенебельности и защищённости. Один так и вовсе представлял собой настоящую крепость на колёсах. Крепость, правда, довольно роскошную, другого слова не подберёшь.

Водители припарковали наши авто, мы вышли из них и тут же направились к парадному входу. Перед ним также дежурили солдаты в чёрной форме и с автоматами на плечах. Выглядели они, несмотря на парадные мундиры, украшенные золотым шитьём, весьма грозно. Отнюдь не как паркетные солдатики, способные лишь чётко и громко печатать шаг по брусчатке. Видно было, что с оружием обращаться ребята умеют отлично.

Новых проверок не последовало. На пороге посольства нас уже ждал ливрейный слуга. Он глубоко поклонился всем сразу и попросил нас следовать за ним.

— Знают толк в обращении, — усмехнулся командир Дроздовского полка Жебрак Хрипунов. — Прямо как в старые добрые времена.

— Вы ими, полковник, просто грезите, — ответил ему в тон командир Вешняковского ударного полка Нежен Второв.

— Вот вернёмся на Родину и наведём там порядки, какие были при царе-батюшке, — согласился с ним Хрипунов. — Мужичьё будет знать место.

— Это мужичьё уже раз показало нам, где наше место, — отмахнулся Второв, он был явным пессимистом и отъявленным мизантропом, что читалось по его лицу. Не надо быть знатоком физиогномики, чтобы понять это с первого взгляда. — Адмирал боролся с ними до конца, а что получил? Пулю от их агентов посреди столицы Котсуолда. Давно пора бы понять, что на Родине заправляет вовсе не то мужичьё, как мы привыкли думать.

— Вы правильно подобрали слово, Нежен, — сказал ему Жебрак, — именно заправляют. Они не правят, они заправляют. Поражаюсь я вашей способности верно подбирать слова. А вы что скажите, господа гуталинщики? — обернулся он внезапно к нам с Гневомиром. — Вы ведь долго пожили в народном Урде, каково там при новой власти?

— Как и всюду, — пожал плечами первым отреагировавший Гневомир. — Кто сумел устроиться при новой власти – тому хорошо. Кто нет, в лучшем случае варит гуталин.

— А в худшем… — нехорошо усмехнулся Жебрак и демонстративно провёл пальцем по шее.

— Да, — согласился Гневомир. — Со многими так. Особенно с бывшими. Вычищают – так сейчас в Урде стали именовать это дело. Избавляются от бывших чиновников и военных. Да и тех, кто тихо-смирно сидит себе, тоже достают.

— Придёт время, мы всех их вычистим, — растянул губы в кровожадной улыбке Жебрак. У него, похоже, улыбки были припасены на все случаи жизни – и большинство были не слишком приятными.

— Весь народ не вычистишь, — покачал головой Второв. — Кто нас кормить будет, как в столь обожаемые вами старые добрые времена?

— Господа, прекратите препирательства, — вмешался командир Бельковского полка Борута Боровин. — Вспомните, где мы все находимся, и что могут подумать о нас здешние шпионы? Препираемся, будто бабы базарные. Позорим Чёрного барона, в конце концов, и самих себя.

Что меня удивило в его короткой отповеди, так это то, что он не стал отделять себя от остальных полковников, хотя всю дорогу молчал. И к нему прислушались, что меня удивило ничуть не меньше.

— Глянь на этих ребят, — кивнул мне Гневомир на стоявших на каждом углу солдат в чёрной форме, замерших с автоматами в руках. — Я не сразу понял по их форме, кто они, но теперь узнал. Это гвардейские штурмовики – их всего один батальон на весь Блицкриг. И догадайся сам, кого они охраняют.

— И бронированный лимузин, выходит, тоже его, — понял я. — Интересное же нам предстоит собрание.

Ливрейный слуга остановился перед закрытыми дверьми. Он чинно постучал и тут же толкнул их, впуская нас в большой зал. Нас тут же ослепил яркий свет, ударивший в глаза. Не только мы с Гневомиром, но и все полковники разом инстинктивно схватились за кобуры. Ведь свет в глаза – это опасность. За ним очень часто следуют винтовочные пули, а то и пулемётные очереди. Когда видишь такой бьющий по глазам свет – надо сразу падать и выхватывать оружие. Вот только в этот раз нам всем удалось совладать с предательскими рефлексами. Мы выпрямились, обменявшись виноватыми улыбками, убрали ладони с кобур. И вслед за Чёрным бароном и генералом Невером вошли в просторный, ярко освещённый зал.

Встречал нас цвет блицкриговского офицерства, иначе не скажешь. Я без труда узнал фельдмаршала Фредефрода и похожего на него, будто брат-близнец, адмирала Тонгаста. Нет, конечно, спутать их друг с другом было невозможно, однако обоих роднило невероятное высокомерие, сквозившее буквально во всём – от посадки головы до монокля в глазу. Даже Чёрный барон на их фоне мог бы показаться не столь уж заносчивым типом. Правда, он тут же исправил положение, выпятив грудь и положив правую руку на рукоять талышского длинного кинжала. Теперь он выглядел так, будто собирался фотографам позировать. Были тут и офицеры рангом пониже – несколько генералов и выглядевший опасным, будто хищник, полковник в чёрном мундире гвардейских штурмовиков. Взгляд его постоянно блуждал по залу, словно он искал потенциальных врагов, и сразу становилось ясно – найди он таковых, им не поздоровится. Полковник прикончит их в то же мгновение, вряд ли ему для этого понадобиться больше времени.

— Добро пожаловать, — тоном радушного хозяина приветствовал нас Фредефрод. — Вы прибыли, а значит, мы можем начинать то, ради чего, собственно говоря, мы все тут собрались.

Он кивнул слуге, одетому в роскошную ливрею, вполне подошедшую бы и для королевского двора, и тот трижды ударил об пол длинным жезлом, украшенным орлом и лавровым венком Блицкрига. Отворились противоположные двери, и в зал вошли несколько человек. Все они были одеты в мундиры – трое в дореволюционные урдские, а один в парадный блицкриговский. На плечах последнего лежали серебряные витые погоны, какие мог носить во всём Блицкриге лишь один человек – его правитель, генерал-кайзер. И это был он собственной персоной. Я внимательно разглядывал его, хотя он и не был самой выдающейся фигурой среди вошедших. Ведь всего несколько недель тому назад о нём рассказывал нам полковник Криг, оказавшийся бывшим соратником генерал-кайзера в борьбе за независимость от империи. Выглядел генерал-кайзер настоящим аристократом, потомком древнего и знатного рода империи – это становилось ясно с первого взгляда. То же высокомерие, что и у Фредефрода с Тонгастом, только монокля не хватает. Прямая спина, как будто никогда не гнушаясь, высоко задранный подбородок, украшенный бородкой клинышком, воинственно торчащие усы, которые язык ни в коем случае не повернулся бы назвать тараканьими. Он шагал удивительно энергично, словно в каждом суставе у него было по мощной пружине.

Рядом с ним шёл, стараясь угнаться, человек ничуть не более скромной внешности, одетый в форму полковника Первого гвардейского полка, с золотыми погонами на плечах, украшенных затейливым вензелем. Лицо у него было чисто выбрито, а небольшие усы почти незаметны. Черты лица были твёрдыми, волевыми, а глаза смотрели на всех так, будто их обладатель спрашивал у каждого: чего ж тебе надо, человече? Я отлично знал его по многочисленным фото- и обычным портретам царской фамилии – это был брат царя собственной персоной. Тот, в чью пользу царь отрёкся. Тот, кто в отличие от брата и большей части семьи, сумел пересечь границу и сформировать в столице Блицкрига так называемое правительство Урда в изгнании.

Сопровождали их два человека не менее впечатляющие. Первый возвышался надо всеми чуть ли не на две головы. Это был настоящий гигант выше двух метров ростом, могучую, атлетическую фигуру которого не скрывал отлично подогнанный генеральский мундир. Второй же был приземист и коренаст – фигура у него была идеальной для борца. Однако всякому, кто взглянул бы на него, сразу становилось ясно – никакой он не борец, он аристократ древних кровей, чья родословная не уступает, к примеру, родословной генерал-кайзера и многих фюрстов Блицкрига. Одет он был в мундир майора Первого гвардейского полка.

Этих двоих, несмотря на их весьма впечатляющую внешность, я узнать не мог, хотя и был уверено, люди они очень известные. И как только их нам представят, первой моей мыслью будет: «Так вот как они выглядят!». Но в этом отношении, мои рассуждения оказались ошибочны. Имена гиганта в генеральском мундире и крепыша мне ничего не сказали. Да и не имели они особого значения – ведь сейчас все взгляды были прикованы к двум другим вошедшим в зал людям.

— Господа, — приветствовал всех разом генерал-кайзер Блицкрига, — я здесь для того, чтобы представить вам последнего представителя Урдской царской фамилии. Именно по этой причине я пригласил сюда вас, господа, представителей урдской знати, аристократов, что при прежнем царе правили страной. Вы должны знать, что отправитесь в бой не за моё золото, а за вашего сюзерена. Я намерен возвести его на трон Урда, навсегда покончив с тем, что называется народной властью. Народом должны править аристократы, и никто иной, верно, господа?

— Ваше величество, — первым шагнул навстречу царю Чёрный барон, — каждый из моих добровольцев с радостью пойдёт за вас на пулемёты народников.

— Я рад слышать это, — ответил тот, кого прочили в цари Урда. — Подкрепите же свои слова присягой мне, — он протянул руку.

Генерал-кайзер и сопровождавшие претендента в цари здоровяк в генеральском мундире и крепыш в майорском отступили на полшага назад и влево, чтобы последующий жест Чёрного барона не смотрелся бы двусмысленно.

А Чёрный барон, похоже, не задумывался ни над чем – он в несколько широких шагов преодолел разделявшее их с братом покойного царя расстояние, и картинным жестом опустился на колено. Он двумя руками взял протянутую ему ладонь и прижался к ней губами. Он приносил присягу своему новому сюзерену. Тому, кого был лишён долгие годы. Он был рад сбросить со своих плеч груз ответственности, переложив его на плечи того, кого считал более достойным этого груза.

— Стоять ровно оказалось для Чёрного барона слишком тяжело, — произнёс Гневомир так тихо, что услышал его только я. — Он готов упасть на колени перед первым встречным, лишь бы того объявили царём.

— За Адмирала он воевать не пошёл, — заметил я, — хотя тот объявил себя верховным правителем.

— Адмирал был равным ему аристократом, — ответил Гневомир, — а царь – он ведь всегда чуточку повыше стоит. Перед ним так приятно ломать спину и падать на колени.

Однако ни один из полковников Урдских добровольцев не разделял мыслей Гневомира. Это легко читалось по их лицам. Вели им сейчас новоявленный царь – и они вслед за Чёрным бароном рухнут на колени, и поползут лобызать протянутую десницу.

И в этот миг меня пронзил острый, как бритва, вопрос: почему я – человек из семьи далеко не простой, из пускай не аристократического, но дворянского рода, веками служившего царю, — не испытываю того щенячьего восторга перед царственной особой? Видимо, я стал слишком уж народником за годы, проведённые на службе в страже, чтобы опуститься перед кем-либо на колени, и радоваться этому до глубины души. Я уже слишком хорошо научился ходить прямо, и нести ответственность на собственных плечах.

Глава 4

Заседания штаба корпуса облоги всегда выглядели крайне живописно. И не только из-за сиверовских бунчужных и хорунжих, обрядившихся в разноцветные жупаны и высокие папахи, украшенные неизменными черепами и рунками – символами власти гайдамацких командиров. Не из-за длинных усов и длинных же трубок, что курили гайдамаки во время заседаний. И чубы, воинственно торчащие из-под фуражек, тоже были ни при чём. Нет, самым важным было поведение этих людей. Все заседания могли показаться человеку несведущему весьма далёкими от того, какими их представляют себе профессиональные военные разных стран, включая и народных командиров Урда. Не было тут места спокойному обсуждению стратегии и тактики. Да и спокойствию вообще. Здесь драли глотки с такой силой, что выходили из штаба корпуса охрипшими, а после не могли по несколько дней нормально говорить. И всё-таки именно на таких вот совещаниях и рождалась стратегия и тактика осады города, ставшего столицей самопровозглашённой Державы.

— Гэть! — надрываются разом несколько лужёных гайдамацких глоток. — Труса гэть! Долой!

Выступавший перед старшинами одевшихся в синие и красные жупаны гайдамаков штабной офицер поправил пенсне. Он выглядел неуместно среди них – настоящей белой вороной смотрелся в зелёном мундире с синими петлицами. Однако, не обращая внимания на оскорбительные выкрики, продолжал гнуть свою линию.

— Без артиллерии, сосредоточенной в руках полковника Болботуна, нам города не взять. В нём сосредоточены значительные массы войск, как Гетмана, так и генерала Брунике. И пускай у нас превосходство в численности, но по пулемётно-пушечному вооружению превосходят нас вдвое, если не больше.

— А что же полковник Болботун?! — подскочил со своего места Козырь. — Где он сейчас?! — Козырь, будто бы ища взглядом Болботуна, огляделся вокруг себя. — Покуда мы тут болтаем, он кровью истекает в схватке с двумя армиями народников! А тут, спадары, лясы точим, покуда он кровью истекает – и шлёт нам своих людей. Он помощи просит, а мы говорим, говорим, глотки рвём – да всё без толку. Топчемся на окраинах города, и ни туда, ни сюда. А не довольно ли нам топтаться, спадары! А не пора ли нам ударить по городу в ружья и шашки!

— Добро! — поддержали его гайдамаки. — Добро! Брать город в шашки!

— Вот подобные волюнтаристские заявления приведут нас к краху всего дела… — попытался встрять выступавший командир корпуса облоги полковник Торопец, но Козырь легко перебил его.

— Ты такими словами тут в нас не бросайся – мы их не разумеем всё равно. А разумеем мы вот что. Ежели не будем мы сейчас действовать, то окажемся зажатыми промежду молотом и наковальней. Размажут нас народники тонким слоем по блицкриговским боевым порядкам. Сейчас к народникам подкрепление пришло – из-под освобождённого Бадкубе конная армия Будиволны, и из столицы ещё одна. В ней густо молодогвардейцев – пешие и конные полки. А командует той второй армией генерал Хлад. Дрались уже пару раз мои хлопцы с теми молодогвардейцами – и, скажу вам, злые они враги. Очень злые. Один мой разъезд порубали под корень, а из второго только единый человек живым выбрался, да тот порубанный весь. А ещё Болботун доносит о броневиках, что привёл с собой генерал Хлад, об аэропланах и о бронепоезде. В общем, народники готовят прорыв. И Болботун уверен – этого прорыва его истекающей кровью армии уже не сдюжить. Попрощался он со всеми нами через своего человека, что присылал в штаб корпуса.

Эти слова заставили собравшихся в штабе гайдамаков притихнуть. Все знали отчаянного рубаку полковника Болботуна. Он сам водил не раз в рейды по тылам народников или гетманцев своих черношлычников, и выходил всякий раз сухим из воды. За его голову блицкриговское командование даже назначило внушительную цену, да только взять эти деньги никто не решался. Сам Болботун легко мог заставить любого расстаться со своей головой. А тут выходит он прощается с боевыми товарищами заочно – через присланного в штаб с последним возможно донесением человека.

— И что вы хотите нам предложить, спадар полковник Козырь? — спросил у него Торопец.

— А действовать мы должны, вот что! — рубанул ладонью воздух, будто шашкой, Козырь. — И есть у нас, по моему разумению, спадары, только два пути. Либо пойти город с шашки брать, да повыбить из него всю сволочь, что там засела. Либо ударить по народникам первыми – покуда те ещё только с силами собираются. И либо победить – либо смерть принять гайдамацкую!

— Гойда! — взорвался криком штаб. — Добро! Гойда! Бить сволочей! На народников! На город! Гетмана гэть!

Лицо полковника Козыря рассекла хищная улыбка. Он, наконец, добился своего – корпус облоги теперь уже не успокоится. Пришло его время – время шашки и винта. Время действия. И никакой Торопец, который вопреки имени, никуда никогда не торопится, его уже не остановит.

Смена звания ничуть не изменила Хлада – пускай он раньше звался генералом, а теперь только начальником штаба, но это был всё тот же Хлад. Страшный человек, про которого ходило просто невероятное количество самых пугающих слухов. Он коллекционировал их и старался соответствовать. Поговаривали, что сам Чёрный барон – человек жестокий и отнюдь не чуждый насилия, опасается его. Не было у народников более страшного врага на последнем этапе Гражданской войны, чем генерал Хлад. И тем удивительней был тот факт, что он не только отказался в эмиграции присоединиться к добровольцам Чёрного барона, но и поверил в амнистию, объявленную конвентом, и вернулся на родину. Ещё удивительней было и то, что его не арестовали, а отправили в недавно созданную для народных командиров академию, где он преподавал военную науку вчерашним врагам. И не было у командарма Будиволны более страшного врага, чем Хлад.

А вот теперь в армию, которой командовал Будиволна, Хлада назначили начальником штаба. Он прибыл на бронепоезде прямо из столицы, привёз с собой целый эшелон подкрепления. Всё больше молодогвардейцев. Теперь среди них были в основном конники – лихие ребята в синих куртках с позументом и красных штанах, вооружённые карабинами и шашками. Они очень нравились славному коннику Будиволне, и с их командиром он сразу попытался завести дружбу. Однако дружбы не получилось. Командир молодогвардейцев оказался таким же нелюдимым и мрачным, как и комдив Кудряй. Хотя имя у него было задорное, никак не подходящее к поведению – звали его Улыба. Вот только улыбался он редко.

Первое же заседание штаба стало для Будиволны настоящим испытанием. Он не забыл дурацкого инцидента, приключившегося во время его обучения в академии у Хлада. Не забыл его, конечно же, и сам Хлад. Запавшие глаза начштаба, напоминающие два пистолетных дула, глядели на командарма с заметной иронией. Будиволна старался её попросту не замечать, но получалось у него плохо. Потому говорил Хлад как всегда язвительно и в выражениях не стеснялся.

— Подкрепления присланы вам, товарищ командарм, не для того, чтобы разбазаривать их в атаках на Сивера. Не этот самопровозглашённый атаман наш враг в Прияворье. Он и его гайдамаки всего лишь досадная помеха на пути к Гетману и войскам Блицкрига.

— Но эти вот гайдамаки нас сильно треплют, — ответил, стараясь говорить как можно спокойнее, Будиволна. — А Болботун упёрся на своих рубежах – и без решительных действий нам его не выбить. Мелкие же бои только изматывают и обескровливают нашу армию.

— Не столь сильно, как обескровит её бой с этим самым Болботуном, который действительно хорошо закрепился на своих позициях. Я не отрицаю, что прорывать его линию обороны надо, но для начала необходимо понять, куда нанесут удар основные силы Сивера – все его синежупанники с красножупанниками. Мы должны планомерно давить на Болботуна, тем более, сил у нас заметно прибавилось. Когда же Сивер, а если быть точным, то Торопец решится, наконец, хотя на какие-то действия, вот тогда мы и ударим всей силой. Единым кулаком.

— У Торопца только две дороги, — заявил Будиволна. — На столицу Гетманской Державы, или на нас.

— Вот именно, — кивнул Хлад, — и как только он пойдёт по одной из этих дорог, мы либо ударим ему в тыл, смяв измотанные боями полки Болботуна, либо ударим навстречу, и разобьём в одном сражении. Возможно, кровопролитном, но после него Прияворье навсегда забудет о Сивере и его гайдамаках, а мы двинемся всеми силами на Гетмана.

— Ну а если Торопец ни на что не решится? — задал не слишком-то нужный вопрос Будиволна, хотя ответ был ему понятен ещё до того, как он начал произносить первые слова.

— Тогда мы сомнём Болботуна, и размажем разноцветные жупаны Сивера по линии обороны Блицкрига и Гетмана, а после спокойно займёмся уже ими. Это был бы лучший вариант развития событий, но я в него, честно говоря, не особенно верю. Торопца всё-таки не стоит недооценивать – как и любого врага. Мы за это заплатили дорогой ценой в Гражданскую.

Будиволна бросил на него удивлённый взгляд. Лицо Хлада исказила его знаменитая неприятная усмешка – вот только сегодня в ней было очень много печали.

По окончании заседания штаб постановил идти на город. Болботун ещё какое-то время продержится против народников, а если и нет, то слава его – герою Прияворья. Главной же целью гайдамаков был город, ставший столицей Гетманской Державы. Взяв его, Сивер становился не просто атаманом, но правителем этой, наверное, самой молодой страны. И уже сам мог вести переговоры с кем угодно, хоть с Котсуолдом, хоть с Блицкригом, хоть с Заокеанией.

Город брать надо было, в самом деле, быстро – на пику, на шашку. Долгую облогу устраивать уже некогда – с тылу поджимают народники, и сколько ещё продержится Болботун, непонятно. Руководить атакой выпало не кому иному, как полковнику Козырю. Ведь он так страстно призывал к действию, что распалил в душах гайдамаков настоящий пожар. И покуда этот пожар не утих – надо было вести армию Сивера в бой. Да и все согласились, лучше Козыря со стремительной атакой на город никто не справится. Так в одночасье из командиров полка Козырь стал командующим всеми гайдамацкими силами.

К чести его надо сказать, что полковник не растерялся даже в первые минуты, когда старшины приняли решение. Он поднялся со своего места, поклонился старшинам, как положено, и обратился к полковнику Торопцу.

— Ты славно город обложил, спадар, но теперь пришло время его взять.

И сжал правую руку в кулак.

Этот жест особенно пришёлся по душе старшинам.

И вот теперь конно-партизанский полк Козыря первым шёл на город. С помощью всё того же Торопца был разработан план стремительного взятия Гетманской столицы. Гайдамаки шли тремя большими колоннами, беря город в своеобразные клещи. Им предстояло столкнуться не только с недавно сформированными стрельцами, но и с куда более опасным противником, которым являлись блицкриговцы фельдмаршала Брунике. Разведка докладывала, что город очень хорошо укреплён, и что атакующих встретят не только штыки и пулемёты, но батареи орудий.

Казалось бы, стоит поглядеть на город через бинокль – и идти на штурм расхочется в одночасье. Все ближние пригороды и слободки укреплены не хуже фортов в том же Соловце, щетинятся орудийными стволами. Да и сам город представляет собой настоящую крепость. Весь вид его говорит – только сунься, вражина, мигом получишь такого пинка, что и думать забудешь о том, чтобы снова лезть в драку.

Да только ничего из этого не могло смутить отчаянных гайдамаков. Если уж решили они взять город – как бы ни был тот укреплён, а они его возьмут. Не считаясь с потерями.

— Так, хлопцы, — кивнул Козырь, опуская бинокль, — мы вовремя вышли на рубеж. Теперь ждём ракеты от остальных командиров направлений.

Как только полковник стал командующим всей гайдамацкой армией, в нём словно поубавилось былой лихости. Её сменила какая-то неведомая ранее степенность, которая присуща обыкновенно только старшинам. «Эдак наш полковник скоро трубу с чубуком курить зачнёт», — добро посмеивались гайдамаки конно-партизанского полка. Они-то знали Козыря совсем другим.

Вот в небо взлетела синяя ракета – значит, синие жупаны подошли на позиции. Не отстала от неё и зелёная – это уже немногочисленная артиллерия.

— Как спочнут палить на левом фланге, — произнёс Козырь, берясь за рукоять тяжёлой шашки, — так атаку труби. Ударим зараз всем гуртом нашей кавалерии, а там синежупанная пехота подтянется.

Пушки ударили вразнобой. И опытное ухо Козыря определило, что орудий очень мало. Ведь большая часть осталась у Болботуна, обороняющего сейчас рубежи против народников. А эти – всё, что удалось наскрести со всего войска. Забирали даже приписанные к пехотным полкам орудия малых калибров. Всё, что могли, сбили в одну большую батарею, которую прикрывали два полка Железной дивизии, сформированной из профессиональных военных с опытом ещё Первой войны. Они должны были костьми лечь, а не допустить врага к пушкам. В этом крылся главный и единственный обманный манёвр армии Козыря. Ведь кому может прийти в голову штурмовать город без поддержки орудийного огня – хотя бы и такого куцего. А значит, главный удар будет нанесён именно на том направлении, где стоят пушки. И потому умирают за них солдаты в зелёных гимнастёрках.

На самом же деле главный удар будет наносить даже не конница – слишком уж велика опасность ей разбиться о боевые порядки врага. Ведь и стрельцы Гетмана, и особенно солдаты Брунике не побегут, только завидев налетающие красножупанные эскадроны. Они будут драться до конца – до последнего солдата, отлично зная, гайдамаки пленных не берут. Вот потому-то основной удар по замыслу Торопца, и Козырь вынужден был, смирив гордость, согласиться с этим, нанесёт именно масса синежупанной пехоты.

— Ну, хлопцы, разом! — вскинул над головой шашку Козырь. — Бей!

И затрубили горнисты – понеслись звонкие ноты над головами в высоких папахах. Вылетели из ножен шашки. Ударили гайдамаки каблуками коней. И ринулась на город громадная лава, будто сама смерть обрушилась на него.

С правого фланга куда спокойней и размеренней наступала пехота. Казалось, земля потемнела от синих жупанов. Пляшут на ветру длинные хвосты на шапках. Идут в атаку полки за полками.

Город ответил им пушками. Начали рваться снаряды, выбивая из сёдел лихих гайдамаков Козыря. Разносили осколочные снаряды разом по десятку человек, оставляя после лишь кровавые ошмётки да обрывки синих жупанов. Но это не могло остановить наступления. Не смогли и пулемёты. Они захлёбывались огнём, поливали врага длинными, во всю ленту, очередями. Перегревались кожухи, исходя паром. А гайдамаки продолжали наступать.

Вот первые красножупанники, во главе с самим Козырем, которого, казалось, не берёт ни пуля, ни осколок, ворвались в слободку, что меньше чем в полуверсте от первых городских домов. Пошли в дело тяжёлые шашки. Как сто и двести лет назад, рубили с седла всадники пешего врага, а тот отвечал им выстрелами из ружей и примкнутыми штыками. Кровавая схватка длилась в этот раз недолго. Слишком уж много было конников, и слишком мало гетманских стрельцов обороняло слободку. Их выбили в считанные минуты, никого не оставив в живых. Правда, никто и не бросил винтовку, чтобы сдаться на милость врагу.

А вот уже и городские окраины. Горят несколько соседних слободок – их подожгли больше из озорства. Ну и чтобы выкурить немногих засевших в домах стрельцов. Теперь конная лава растекается по улицам, втягиваясь в город. Громадная река разбивается на отдельные ручьи и ручейки.

— Хорошо идём, спадар полковник! — выкликает лихой гайдамак. Шашка его по самую рукоять залита кровью. Кровь на жупане – скорее всего чужая. Лицо перепачкано сажей.

— Слишком легко, — отвечает ему Козырь. — Слишком. И почему не видать блицкриговцев? Одни только стрельцы.

— Ай! — машет рукой лихой гайдамак и подгоняет коня. Никаких других слов для ставшего слишком уж степенным, будто старшина, Козыря у него не находится.

И почти сразу же раздаётся режущий ухо свист. А следом за ним залп!

Пехота шла не так лихо и быстро, как конные гайдамаки. Но и было её в несколько раз больше. Синежупанники столь же легко прорвались через слободы, окружавшие город. Только им пришлось пожечь почти все – слишком уж упорно оборонялись в них гетманские стрельцы, часто используя дома как своего рода укрепления, поливая оттуда всех и вся из пулемётов. Такие забрасывали гранатами и поджигали для пущей верности.

И вот уже и пехотные полки втягиваются в город. Синежупанники ещё сильнее походят на реку. Они шагают плотными рядами, ощетинившись ружейными стволами во все стороны. Катят пулемёты, расчёты которых готовы мгновенно залечь, чтобы дать отпор любому врагу.

Там, где идут пехотинцы, свиста нет. По ним сразу открывают ураганный огонь. На патроны не скупятся. Пулемёты выплёвывают ленты в одну бесконечно длинную очередь. Синие жупаны тут же принимаются палить в ответ. Строй пехоты как будто взрывается единым мощным залпом, окутывается клубами едкого порохового дыма. В окна домов летят разом сотни гранат. Пулемётчики валятся на землю, но далеко не все они убиты или ранены, просто только так можно открыть по врагу ответный огонь.

Стиснутые узостью улиц, синежупанники прорываются на большие площади, где уже можно вздохнуть спокойно. Можно было бы – если бы не цепи солдат в серой форме Блицкрига и зелёной – гетманских стрельцов. А ещё чёрно-белой – бельковцев, чёрно-красной – вешняковцев и зелёной, ещё царских времён, — дроздовцев. Залпами встретили они выбравшихся из теснины улиц и улочек гайдамаков. Кинжальный огонь пулемётов рассекал только начавших строиться хоть в какое-то подобие боевых порядков синежупанников. Те отстреливались, хоть и валились на окровавленную мостовую едва ли не сотнями. Самые же отчаянные ринулись на врага в штыковую. И если бы было их больше, то исход боя мог бы оказаться совсем иным. Но их оказалось слишком мало, чтобы переломить ситуацию даже на одной площади или широкой улице, перегороженной вражескими цепями.

И пехота отхлынула от города. Отступали полки, преследуемые врагом. Синежупанники продолжали отстреливаться, хотя патронов оставалось очень мало. А там, где их всё же настигали, отбивались штыками до последнего. Никто и не подумал сдаться в плен. А вот те, кто вносил панику, обращаясь в бегство, были, что уж греха таить. Ослабели духом гайдамаки под таким сильным истребляющим огнём. Они неслись через сгоревшие слободки, срывая с себя синие жупаны и хвостатые шапки, закидывая куда подальше винтовки. Они бежали от верной смерти. Да только убежать от неё им было не суждено. Потому что надо городом поднимались аэропланы. Они заходили на боевой разворот, расстреливая отступающих гайдамаков, обращая в бегство даже самых крепких духом. Ведь как тут не побежать, когда по тебе палят со всех сторон, да ещё и сверху. Там же, где синежупанники организовывали хоть какие-то очаги сопротивления, сбиваясь в большие группы, тут же сыпались бомбы. Конечно, не столь страшные, как обрушивали на города крепости небесные корабли, но и их вполне хватало. Когда рядом с тобой сразу пять или шесть боевых товарищей в одну секунду превращаются в кровавые ошмётки, это очень страшно. Когда наступаешь, это ещё можно пережить, ведь идёшь на врага, и всегда можешь подогнать себя мыслью о том, что отомстишь. Но если отступаешь – тут совсем другое дело.

Солнце только-только начало клониться к закату, когда последние войска гайдамаков отошли далеко от города. Корпус облоги был разбит наголову и рассеян по окрестным лесам и болотам.

Глава 5

Расстреливать бегущих гайдамаков было то ещё удовольствие. Никогда не любил убивать беззащитных. И пускай все они были те ещё разбойники, и пролили немало крови – один штурм слободок, окружающих Гетманскую столицу чего стоит! — но передо мной они были беззащитнее овец на бойне. Собственно говоря, то, что мы учиняли сейчас в небе, и было самой настоящей бойне. Мы заходили на цели, поливая их длинными очередями из пулемётов. Предпочтение отдавали большим скоплениям противника. Достаточно было пройтись один только раз, чтобы превратить вроде бы организованную даже готовую к сопротивлению группу людей в беспорядочно мечущуюся толпу, в которой каждый думает лишь о том, чтобы спасти свою шкуру.

Одно радует – избиение это продлилось недолго. Мы даже боеприпасы истратить все не успели, когда над городом взвились сразу пять зелёных ракет. Это был сигнал возвращаться. Мы сделали своё дело – окончательно рассеяли получившую серьёзный удар армию сиверцев. Уничтожили, наверное, половину её солдат, а сколько ещё предпочтёт дезертировать, лишь бы снова не столкнуться со страшными аэропланами и солдатами Гетмана и его союзников – никому неведомо. Вот только я с уверенностью мог сказать – таких будет много, очень много.

Мы вернулись на спешно оборудованное лётное поле. Я выбрался из аэроплана и наблюдал за техниками, что возились с ним. Правда, больше для виду – в ремонте он, ясно дело, не нуждался, а пополнить боеприпасы не требовалось. Схватка для нас закончилась, едва успев начаться.

После церемонии принесения присяги Чёрным бароном мы почти сразу покинули здание блицкриговского посольства. Претендент на урдский престол произнёс короткую, но вдохновенную речь о том, что скоро он снова займёт полагающееся ему по праву рождение место, и конечно не забудет тех, кто остался ему верен, и помог снова взойти на престол. После этого нам представили фюрста Росена – им оказался тот самый здоровяк в генеральском мундире, и Бушуя Ерлыкова – представителя древнего аристократического рода. Вроде бы оба находились постоянно при урдском царе в изгнании, и потому он обещал обоих сделать своими ближайшими сановниками, как только займёт престол, разумеется.

Все понимали, что до этого ещё очень далеко. Ни претендент на трон, ни генерал-кайзер не питали особых иллюзий на этот счёт. Быть может, и поэтому ещё собрание в посольстве было столь недолгим. Ведь уже на следующий день, как объявили нам, армия выдвинется в поход на Урд. И возглавлять её будет уже лично самодержец.

— К слову сказать, — заметил генерал-кайзер, обращаясь к Чёрному барону, уже в самом конце приёма, — я не отказываюсь от своих обязательств по найму добровольцев. Урдское царство – мой союзник и я предоставляю ему не только своих солдат в помощь, но и оплачиваю все наёмные части. Даже те, что уже присягнули в верности престолу.

— Умный ход, — покачал головой Гневомир. — Весьма умный. Теперь уже никто не скажет, что генерал-кайзер достал из-за печки урдского царя единственно для того, чтобы не платить своим наёмникам.

Собственно, сразу после этого, мы распрощались с принимающей стороной, и покинули посольство.

На обратном пути все молчали, но не подавленно. Каждый из полковников сейчас напряжённо обдумывал сложившуюся ситуацию – это было написано на их лицах. Я же размышлял лишь об одном – успею ли завтра заскочить к котсуолдскому агенту, чтобы сообщить через него новость о появлении претендента на урдский престол половине разведок Континента. И не будет ли моя отлучка в день выступления выглядеть подозрительно. Однако решил всё-таки рискнуть. Быть может, даже открыть карты перед Бригадиром. Вряд ли тот станет хранить верность нашему нанимателю – ведь я чувствовал, в душе он не меньше нашего противится этому контракту. Слишком уж долго пришлось ему драться против Блицкрига, чтобы теперь так вот запросто перейти на его сторону.

Готлинд был мрачнее тучи. Он без надобности наорал на техника, залезшего зачем-то в двигатель его безразгонника, и теперь вся аэродромная обслуга от него просто шарахалась.

— Что с тобой такое? — рискнул я подойти к нему, попытаться хоть немного успокоить.

После того, как мы объединили усилия с Гневомиром, Готлинд стал мне не то, чтобы другом, но приятелем я его назвать мог. Пускай он и держался всегда немного обособленно, никогда не летал с ведомым, предпочитая одиночный бой, но мы стали перекидываться короткими фразами за обедом и ужином. Да время в дороге всё чаще коротали втроём – Готлинд, я и Гневомир. Правда, почти все наши разговоры скатывались в одну плоскость – борьбу с неведомым врагом. Мы слабо представляли себе, как вообще можно бороться с теми, кого вроде бы и нет, и мы только сталкиваемся с последствиями их бурной деятельности.

— Терпеть не могу такое, — сплюнул под ноги Готлинд. — Мерзость, а не бой. Мы должны драться в небе, а не убивать беззащитных людей на земле. По мне палили снизу из винтовок, даже из пистолетов, и ведь знали, что толку не будет, но всё равно палили. А надо было бежать – без оглядки бежать, спасаться.

— В Гражданскую мы как-то сбили аэроплан из винтовок, — сказал я. — Он заходил так же как и мы сейчас – вроде бы безнаказанно, расстреливал бойцов. А мы в ответ принялись стрелять – пачками патроны расстреливали в него. И то ли он нагло слишком повёл себя – низко зашёл в очередной раз, то ли то, что мы всем взводом палили по нему, сыграло-таки роль. Но мы пробили ему двигатель – и он рухнул в двух верстах от наших позиций.

— Это ты меня сейчас так успокаиваешь? — рассмеялся Готлинд. — Странный способ.

— Так ведь сработало же, — в тон ему ответил я.

— Странные вы всё же ребята, урдцы, — усмехнулся летун. — Никогда мне вас не понять – сколько бы ни прожил рядом с вами. И через что бы ни прошёл.

Я только плечами пожал, вроде бы и признавая его правоту, и не соглашаясь напрямую.

Однако мысли мои теперь текли в совершенно определённом направлении. К примеру, мне никогда не понять котсуолдского агента, хотя он, вроде бы, такой же урдец, как и я.

Отлучиться из расположения нашей эскадрильи оказалось достаточно просто. Я даже не надеялся на такое развитие событий. Я всего лишь уведомил Аспиранта о том, что покидаю лётное поле и заверить его, что хорошо помню во сколько требуется быть на вокзале. В этот раз мы отправлялись в длительное путешествие по железной дороге – небесный флот Блицкрига едва ли не в полном составе отправился на ремонт. Ещё сильнее меня удивило то, что не я один покидал расположение – едва ли не все летуны эскадрильи отправились в город, чтобы погудеть как следует перед отправкой на восточный фронт. А уж что там творится, мы много узнали по дороге. Летуны Блицкрига, которые ехали вместе с нами, удовольствием делились впечатлениями от войны в Прияворье.

Я заскочил на подножку отправляющегося трамвая в самый последний момент. Кондуктор, сидевший за рычагами, покосился на меня с явным неодобрением, но мне оставалось только улыбнуться ему в ответ, да развести руками.

— Летун, — буркнул он себе под нос. — И на земле летать норовит.

Только войдя в вагон, я заметил, что в нём одни только блицкриговцы – офицеры в невысоких чинах да держащиеся обособленно унтера. Но ни одного рядового.

— Видимо, я еду в самом охраняемом трамвае во всей столице Нейстрии, — усмехнулся я, присаживаясь на свободное место рядом с молодым пехотным лейтенантом.

— Или в самом опасном – это ещё как посмотреть, — ответил мне лейтенант в том же весёлом тоне. — Для франтирёров наш трамвай лучшая мишень. Лучше не придумать просто. Но мы решили собираться компаниями побольше и занимать целый вагон после пары статеек в столичных газетах. В них нас обвиняли в том, что мы, мол, намеренно загоняем побольше столичных обывателей в трамваи, прикрываясь ими от франтирёров.

— А это было бы разумно, — пожал плечами я.

— Возможно, — заметил длинноусый капитан, сидевший напротив нас с лейтенантом. Он был старшим в вагоне и по званию, и по возрасту. — Если бы это на самом деле останавливало франтирёров. А так мы им просто не даём в руки лишних козырей.

Разговор на этот как-то сам собой прекратился. Дальше мы ехали молча. Да и остальные офицеры особенно не болтали. Вообще в вагоне чувствовалось напряжение, словно все подспудно ждали нападения франтирёров. Однако его к счастью для меня не случилось. По крайней мере, пока я был в трамвае.

Я вышел на смутно знакомой остановке и быстрым шагом направился к дому котсуолдского агента. Время уже начинало поджимать, и если трамвай, едущий до вокзала, задержится, то мне придётся срочно ловить фиакр или такси. А это стало бы сильным ударом по карману. Расплатиться, конечно, денег хватит, но при грабительских ценах, установившихся в столице Нейстрии, эта поездка оставит в моих карманах меньше половины наличных средств, полученных за сражение над Дёйнкирхе.

Когда я постучал в зелёные ставни дома котсуолдского агента, он открыл их далеко не сразу. Я уж было собрался повторно стукнуть по ним пару раз, но тут одна створка приоткрылась, и в неё высунулось знакомое лицо.

— Снова вы, — недовольным тоном произнёс агент. — Ночевать негде? Тогда приходите вечером – хозяева дома не слишком любят, когда у меня подолгу торчат незнакомцы.

— Я не буду даже заходить, — отмахнулся я. — Передайте нашим общим друзьям, что Блицкриг готовит атаку на восточном фронте. Скорее всего, будет масштабное наступление на Урд. И обязательно сообщите, что генерал-кайзер вытащил из-за печки претендента на престол. Тому уже присягнул Чёрный барон.

— Вы серьёзно сейчас насчёт царственной особы государя? — побледнел непонятно из-за чего агент. — Неужели снова на трон воссядет законный самодержец?

— Если и воссядет, — зло ответил я, — то будет всего лишь безвольной марионеткой Блицкрига, как нынешний майордом Нейстрии.

Агент ничего говорить не стал, он просто захлопнул перед моим лицом ставень.

Я сплюнул под ноги. От поведения его просто зло брало. Откуда столько слепой веры в какого-то эфемерного государя. Неужели Революция ничему не научила нас? Почему всем так тяжело стоять прямо и нести на своих плечах груз ответственности за свои действия? Отчего так хочется повалиться в ноги, пускай даже тирану, лишь бы он думал на всех и решал за всех, а остальные только выполняли его указания. Без раздумий и колебаний – с радостью от осознания того, что ими правят, а они свалили на другого, более умного, а главное обличённого властью, всю ответственность.

С такими вот мыслями я добрался до трамвайной остановки. До вокзала я катил в вагоне, где не было ни одного блицкриговца. Однако из-за косых взглядов, что бросали на меня обыватели нейстрийской столицы, мне становилось не по себе. В конце концов я поймал себя на том, что в вагоне, полном офицеров Блицкрига, на который вполне могут напасть бомбисты-франтирёры, я чувствовал себя отчего-то намного уютней и спокойней. Пускай это и противоречило логике.

Команды покинуть лётное поле, почему-то всё не было и не было, и я уже начал подозревать, что происходит нечто неладное. Быть может, сиверцы собрались силами или к ним подошли подкрепления, и они готовят новый удар на город. А может быть, первая атака была только удачно поставленным спектаклем, и прямо сейчас на столицу Державы обрушиваются свежие дивизии в синих и красных жупанах. Но всё оказалось намного проще.

Примерно через четверть часа после посадки, к нам подошёл Аспирант, и сообщил, что мы должны быть готовы взлететь в ближайшее время.

— Потому техники сразу и накинулись на аэропланы, — сказал он. — Приказ был готовить их к повторному взлёту в кратчайшие сроки. Мы не сильно умаялись во время самого сражения, а потому нам приказано провести разведку окрестностей города. И прикрыть кавалерию – сейчас из города выходит несколько эскадронов. Собираются как следует пройтись по рассеянным войскам Сивера, не дать им снова объединиться. Ну и перебить как можно больше, пока они ещё не оправились от первого шока.

— И чего их прикрывать? — пожал плечами Готлинд, которому новая боевая задача пришлась явно не по душе. — Сами не справятся с разгромленным противником?

— С кем они там справятся, а с кем – нет, уже их дело, — отрезал Аспирант. — А наше, если ты ещё не забыл, выполнять приказы нанимателя. Нам за это платят – ты ещё не забыл про это, Готлинд?

Летун покраснел. Конечно, кому будет приятно, когда его отчитывают прямо перед боевыми товарищами. Но если честно было за что. Аспирант полностью прав – Готлинд позволил своей неприязни взять верх над разумом. Как бы то ни было, а пока мы наёмники на службе у генерал-кайзера, то должны выполнять все приказы его командования. Если не нравится такой расклад, всегда можно уйти. Вот только идти-то Готлинду как раз некуда. Наверное, из-за этого он и бесится.

— По машинам, — скомандовал Аспирант. — Поднимаемся в небо через пять минут.

Дорога до восточного фронта оказалась удивительно недолгой, хотя все мы настроились на месяцы тряски в вагонах. И на удивление приятной. Потому что всем наёмным офицерам и летунам в том числе выделили нормальные вагоны с отдельными купе на двух человек. Компанию мне составил Оргард, который, несмотря на живой характер, оказался вполне сносным соседом. Главной его особенностью, что меня обрадовала, стало то, что он ложился спать очень рано и вставал очень поздно. Словно в поезде он впал в некую спячку.

— Терпеть не могу поезда, — пожаловался он мне в первый же вечер, когда мы только отправились в наше путешествие по железной дороге. — От этого перестука меня постоянно в сон клонит. Хорошо ещё, что не укачивает. И ты следи, — он густо покраснел при этих словах, — чтобы я не сыграл с койки. Бывает со мной такое в поездах.

— Особенно когда они ночью внезапно трогаются, — кивнул я. — Со всеми бывает.

Наш эшелон мчался почти без остановок. Мы пролетели Нейстрию, оккупированные её регионы. После промчались через пару курфюршеств Блицкрига. И всё почти без остановок, лишь только для заправки локомотивов углём и водой. Поговаривали, что нам уступали дорогу даже санитарные поезда, а ведь они всегда пользовались приоритетом, и это их право никогда не обсуждалось даже. Однако насколько правдивы были эти слухи мы, конечно же, не знали – и верить им или нет, оставалось делом каждого.

А потом потянулась прифронтовая полоса. Движение нашего эшелона заметно замедлилось. Нас не останавливали для проверок и по-прежнему продолжали уступать дорогу, вот только состояние полотна оставляло желать лучшего. Сразу видно, что тут прокатилась война – серьёзной скорости на не раз и не два взорванных и после наскоро замененных рельсах уже не разовьёшь. Да и заправки иногда приходилось ждать часами. Ведь угля или даже воды могло попросту не оказаться на той станции, где мы остановились. И тогда самое парадоксальное, нам приходилось ждать эшелон с углём, чтобы наполнить свои тендеры, или торчать на станции, пока мобилизованные местные солдаты-тыловики подвезут воду и зальют её в баки паровозов.

Когда же мы миновали границу с Державой, въехав в область уже активных боевых действий, нам в сопровождение выдали сразу бронепоезд. Не слишком большой, но весьма внушительно ощетинившийся стволами орудий, какими не побрезговал бы и небесный фрегат. Вот тогда сразу стало ясно – где на самом деле идёт война. Ведь даже оказавшись в прифронтовой полосе, в нескольких сотнях вёрст от имперских окопов, таких мер предосторожности не предпринимали.

— Конница этой молодой гвардии урдцев совсем распоясалась, говорят, — сообщил мне Оргард. — Рейды устраивают что ни день – и нападают даже на эшелоны, которые не охраняют как наш бронепоезд.

— И как же они останавливают эшелоны? — спросил я больше ради того, чтобы поддержать разговор. Невыносимо скучно было путешествовать в молчании, глядя в окно на унылые пейзажи обезображенного войной края.

— Да по старинке, — усмехнулся Оргард, — кидают на полотно несколько брёвен, чтобы дальше ехать не смогли – локомотив, конечно, тормозит, и на него налетают со всех сторон. Поговаривают, что несколько эшелонов вырезали подчистую. Но обычно ограничиваются простым налётом – перебьют сколько смогут и отступают, пока на место не прибыло подкрепление или аэропланы не пригонят. Ну или пока не разберут завал под пулями и дальше эшелон не покатит.

— Про те, что полностью вырезали, врут, — убеждённо заявил я. — Вряд ли стали бы прямо в вагоны врываться – это не обывателей заокеанских грабить. Тут в каждом вагоне полным-полно вооружённого народа – перестреляют в один момент.

Оргард пожал плечами с видом – за что купил, за то и продаю, но тут же наклонился ко мне и почти шёпотом заговорил:

— Говорят, только очень-очень тихо, что пули этих молодогвардейцев не берут. Такие слухи поползли ещё с Бадкубе, где впервые они появились, и сейчас не перестают говорить об этом. Мол, можно очередь из пулемёта всадить в цепь молодогвардейцев – длинную очередь, во всю ленту, а им хоть бы хны, как наступала цепь в рост, так и идёт, ни один не покачнулся даже, не то чтобы залечь.

— Такие слухи и в Первую войну ходили, — отмахнулся я. — Проще всего ведь списать на непонятно что успехи врагов.

Оргард в ответ только снова плечами пожал, но видно было, что моим равнодушием к его словам он был явно почти обижен.

Я был решительно настроен всего лишь покружить немного над рощами, окружающими город, не более того. Снова расстреливать сиверцев желания не было никакого. Пускай они и враги, но воевать с беспомощными я лично не нанимался. Да и мысли мои были заняты вовсе не этим. Я сейчас плыл по течению, позволяя ему кидать себя из стороны в сторону. Нашёл эскадрилью «Смерть», познакомился с Гневомиром и Готлиндом, двумя едва ли не самыми разыскиваемыми врагами народа, краем прикоснулся к некой тайне. Однако не сумел приблизиться к её разгадке ни на шаг, и Гневомир мне в этом помог слабо. Вся его история с уничтожением комплекса на Катанге и попыткой хотя бы найти загадочных людей, что стоят за всем этим, оказалась, пускай и жуткой, но не слишком информативной. Я и без его рассказа знал почти всё – фрагменты головоломки упорно не желали складываться в единое целое.

Я сделал полный круг, прошёл по своему маршруту, не встретив внизу ни одной достойной цели. Даже будь я настроен намного решительней, всё равно, не стал бы тратить пули на те жалкие кучки сиверцев, что попадались мне. Я уже собирался разворачивать машину, ложась на обратный курс, когда увидел-таки нечто интересное.

У крупной рощицы вот-вот должно было разыграться короткое, но кровопролитное сражение. Довольно большая группа всадников – потянет на полтора, если не два эскадрона – в красных жупанах готовилась дать отпор другой группе. И вот вторая привлекла моё внимание – она буквально приковала его к себе. Потому что одеты они были в знакомые серые чекмени с волчьими хвостами, переброшенными через левое плечо.

Переметнувшийся на сторону Блицкрига Щекарь снова набрал свою Волчью сотню.

В честь прибытия государя в столицу союзной теперь Урду Державы был устроен самый настоящий бал – прямо как до Революции. Давал его, конечно же, Гетман, и после происшествия, которое омрачило его, стал известен во всех газетах, как бал скрипа зубовного. Гетман собрал на балу всех представителей прессы – от каждой газеты или листка, что выходили в его столице, здесь было сразу два представителя. А некоторые явились даже с фотографами. И дело не только в том, что тут можно было нормально поесть – ведь из-за действий гайдамаков с продовольствием в городе давно уже были проблемы, и цены на еду поднимались день ото дня. Никто не желал пропустить такое событие, как встреча претендента на урдский престол и Гетмана. Вот потому карандаши и вечные перья замерли над блокнотами, а фотографы вскинули руки с лотками магниевых вспышек. Все ждали – какой же будет встреча.

И дождались.

Мы с Гневомиром снова оделись в мундиры, которые носили на приёме в блицкриговском посольстве в столице Нейстрии. Мы снова были приглашены – наверное, опять же из-за участия в том самом приёме. Чёрный барон в этот раз не стал сам приходить в наше расположение – с приглашением он прислал одного из своих адъютантов. Преисполненный достоинства на грани презрения ко всем окружающим адъютант, облачённый в чёрный мундир с неизменным золотым аксельбантом, передал Бригадиру, что двух его летунов, а именно меня и Гневомира, ждут в таком-то часу во дворце Гетмана, где будет дан бал в честь прибытия урдского царя.

Мы стояли в одном ряду со знакомыми командирами «цветных» полков. На этот раз никаких разговоров не было. Все замерли в ожидании появления государя. По большому залу, где, собственно, давали бал, разлилось тягучее и тяжёлое, словно ртуть, напряжение.

Я разглядывал Гетмана и его свиту. Сам он стоял в горделивой позе и казался неким фотонегативом Чёрного барона. Он тоже носил чекмень, только кипенно-белого цвета, но с теми же серебряными газырями, и богато украшенным талышским прямым кинжалом на поясе. Как и Чёрный барон, он гладко брил голову, а седеющие усы были почти незаметны на широком лице. Непонятно даже для чего их было вообще отпускать. За его спиной стояли два весьма примечательных человека – оба в белых чекменях и при кинжалах. Но только один выглядел настоящим гайдамаком, благодаря длинным, расходящимся в разные стороны седым бакенбардам, плавно перетекающим в бороду. Второй же был похож на хищника, а если быть точным, то на волка. Он глядел на мир исподлобья, словно оценивая всех и каждого, как возможных противников. И как показало развитие событий, эта точка зрения оказалась недалека от истины.

Расписные двери высотой почти в два человеческих роста распахнулись – и в зал вошёл претендент на урдский престол, в сопровождении неизменных князя Росена и Бушуя Ярлыкова. Следом за ними, держась куда скромнее, зашли представители блицкриговского командования, во главе с фельдмаршалом Брунике. Они держались на некотором расстоянии от будущего государя, и потому воинский салют, отданный в его честь, не показался двусмысленным.

— Я рад приветствовать на моей земле достойного союзника Державы, — обратился к царю Гетман.

Он сразу расставлял все точки над i. Но и царь в долгу оставаться не собирался.

— Я не ваш союзник, Гетман, и здесь нет никакой Державы, — отрезал он ледяным тоном. — И прибыл я в этот зал единственно для того, чтобы принять присягу верного мне вассала, что взял под управление Прияворье, отделив его от ненавистного мне Народного государства, как назвали моё царство наши общие враги.

Царь сделал ещё несколько уверенных шагов и остановился точно посередине зала. Он ждал. Ждал Гетмана. Ждал что тот, как несколько недель назад Чёрный барон, подойдёт к нему и упадёт на колени, чтобы облобызать руку, принося тем самым вассальную присягу. Однако Гетман этого делать не собирался.

— Прияворье нынче свободное государство, — заявил Гетман, — и им управляю я, как избранный от имени народа правитель. Вы же – лишь союзники моей Державы.

Это слово «моей» резануло по ушам – как бы ни пришёл к власти Гетман, расставаться с нею добровольно он не собирался.

Царь наклонил голову, став необычайно похожим на бычка, готового бодаться, но тут заговорил князь Росен. Он опередил царя на считанные мгновения, и потому ему не пришлось весьма невежливо перебивать своего государя.

— Если вы не поняли, Гетман, то за нами стоит Блицкриг. Именно за нами стоят его штыки, — он сделал неопределённый жест, указав, как бы невзначай на фельдмаршала Брунике и его адъютантов. — А долго ли вы продержитесь против Сивера, я уже не говорю о народниках, без помощи Блицкрига?

— У меня договор с генерал-кайзером! — вскрикнул Гетман, и голос его в этот момент, что называется, дал петуха.

Все находящиеся в зале предпочли не заметить этой оплошности правителями самочинной Державы. И лишь Ярлыков позволил себе открыто усмехнуться. Наверное, разглядев улыбку, скривившую губы Ярлыкова, Гетман покраснел от гнева.

— Прошу простить, — выступил вперёд фельдмаршал Брунике, — но никаких договоров с самопровозглашёнными державами, — он явно произнёс это слово именно с маленькой буквы, — у генерал-кайзера нет. Мои же слова относительно поддержки вы истолковали превратно. Мы готовы поддерживать вас, но лишь как верного вассала урдского престола, и того, кто занимает его.

Теперь лицо Гетмана побелело. Он прямо сейчас, на глазах своей свиты, превращался из полноправного хозяина всей Державы, созданной его волевым решением, в вассала урдского престола. И ничего не мог с этим поделать. Абсолютно ничего. Ведь без блицкриговских штыков его Державе долго не продержаться. Её сломят гайдамаки Сивера ещё до того – нескольким стрелецким полкам, которыми располагал Гетман, нечего противопоставить этим отъявленным головорезам. А уж о Народной армии и говорить нечего.

И выхода у него не осталось никакого. Он сделал несколько медленных шагов, словно оттягивая этот позорный момент, и опустился на колено перед царём. Тот протянул ему руку для вассального поцелуя.

А вокруг вспыхивал магний. Фотокорреспонденты щёлкали и щёлкали, стараясь во всем подробностях запечатлеть этот исторический момент. Журналисты же бодро строчили в своих блокнотах хлёсткие фразы и фразочки для будущих репортажей. Один из них, наверное, в этот момент выводил на бумаге «бал скрипа зубовного» – три слова, которые станут едва ли не нарицательными, и так метко характеризуют то, что происходит сейчас в зале.

Но мой взгляд приковал к себе не царь и не приложившийся к его руке белый, как мел, Гетман. Среди блицкриговских офицеров я увидел знакомого человека в сером чекмене с волчьим хвостом, переброшенным через левое плечо и эмблемой в виде оскаленной волчьей пасти на рукаве. На лице его играла нагловатая ухмылка, а левой рукой он то и дело подкручивал пшеничные усы. Я отлично знал его в лицо – и очень хотел прямо сейчас выхватить револьвер и разрядить его в это наглое лицо. В лицо атамана Щекаря.

Тогда на балу скрипа зубовного я не мог ничего поделать. Я бы даже подобраться к Щекарю не смог – его всегда окружали несколько блицкриговских офицеров. Выхвати я при них револьвер из кобуры, и меня тут же повязали бы, не дав сделать и одного выстрела. Но, несмотря на все резоны, мне очень хотелось сделать эту глупость. Очевидную и бесполезную, но такую желанную. Быть может, шокированные моим поведением офицеры Блицкрига и сам Щекарь не успеют ничего предпринять до того, как будет слишком поздно. Но мне оставалось только мечтать о расправе над Щекарем все бесконечно долгие часы бала.

А после стало не до того.

И вот теперь я мог поквитаться с ним. Безнаказанно и свободно. Никто не узнает, кто расстрелял его Волчью сотню с воздуха. А конные гайдамаки расправятся с выжившими после моего налёта.

Я развернул свой аэроплан, выходя в боевой разворот. Пальцы замерли на гашетках пулемётов. Глаза сузились, привычно ловя в прицел врага. И пускай это всадники на земле, а не вражеский аэроплан. Сейчас передо мной был враг – и я должен его уничтожить. Без жалости, зато, вот уж правда, с превеликим удовольствием.

Щекарцы разразились дружными воплями, когда увидели меня, летящего к ним на бреющем полёте. Они далеко не сразу поняли, что я не собираюсь поддерживать их огнём своих пулемётов, а как раз наоборот. А когда поняли, было уже слишком поздно.

Я пронёсся над ними на предельно малой высоте – риск, конечно, велик. Но так я смогу срезать как можно больше этих сволочей в серых чекменях. Пулемёты разразились длинными очередями, поливая землю свинцом. Почти по-человечески кричали раненные кони. Они вставали на дыбы, скидывая опытных наездников на землю. Падали сверху, придавливая их к земле. Пули косили и людей, ссаживая их с сёдел, валя на землю, заставляя обливаться кровью.

Я поднял аэроплан повыше, зашёл на второй разворот. Патроны в пулемётах ещё должны остаться, а значит, я сумею прикончить ещё несколько щекарцев. На этот раз меня приветствовали уже выстрелами. Но редкими и какими-то паническими. А я, растянув губы в улыбке, снова нажал на гашетки, поливая деморализованного врага длинной очередью. Финалом её стали слившиеся в один щелчки. Патронов не осталось. Теперь можно возвращаться домой.

Во второй раз я поднимал аэроплан на среднюю высоту, когда по мне принялись палить с земли. Стреляли густо, пачками изводя патроны. Я понял, что это вышедшие из рощицы гайдамаки. Они атаковали рассеянных моими усилиями щекарцев, но и странный аэроплан в покое не оставили. Ведь у Сивера аэропланов не было и в помине, а значит любой из них – враг.

Как тут не вспомнить историю, которую я рассказал Готлинду незадолго до нашего второго за сегодня взлёта. Я вспомнил её, когда пули пробили мотор моего аэроплана, и он начал стремительно терять высоту. Теперь главное посадить его, хоть бы на брюхо плюхнуться, лишь бы не воткнуться капотом в землю. Я отчаянно тянул на себя руль, пытаясь удержать падающий аэроплан в более-менее ровном положении. Я почти слышал, как скрипят рули высоты, цепляясь за воздух. Как надрывается вроде бы бесшумно работающий антиграв. Но он получил уже несколько пуль, и работает с перебоями. Я отлично чувствую это по перепадам веса аэроплана. Он то наливается свинцом, почти камнем устремляясь к земле, то вдруг снова становится лёгким и выравнивает полёт.

Я всё-таки посадил машину. Каким чудом – сам плохо представляю себе. Шасси выпустить не получилось, а потому мой аэроплан пропахал брюхом несколько сотен саженей, и лишь после этого остановился. Замер внезапно, как вкопанный. Меня бросило грудью на переднюю панель, выбив весь воздух из лёгких. Когда же я смог нормально вздохнуть, вокруг уже было полным-полно всадников в красных жупанах. И я оказался под прицелом сразу нескольких десятков карабинов. Деваться было некуда. Я поднял руки, сдаваясь на милость тех, кого только что спас от расправы.

Глава 6

Свист разорвал жизнь полковника Козыря. Разорвал в клочья. Разметал по улицам гетманской столицы. Отовсюду разом – залпами, как сто лет назад – ударили винтовки. Захлебнулись длинными очередями пулемёты. Но не они были страшны стиснутой в узких улицах красножупанной кавалерии. Именно слитные залпы сотен винтовок валили на мостовую всадников, частенько вместе с лошадьми. Несчастные животные кричали по-человечески, бились в агонии, внося ещё больший хаос в ряды гайдамаков. Да и рядов скоро не стало, а над войском пронёсся надсадный вопль: «Тикаем!». Не отступаем, не бежим, а именно позорное – тикаем. Будто воры с базара, рванувшие прочь от облавы.

И гайдамаки тиканули. Другое слово трудно подобрать. Они мчались прочь из города, нещадно хлеща коней нагайками. Они вырвались из плена узких улочек и помчались через окружающие город слободки, мимо всего полчаса тому назад подожжённых ими же хат. Однако просто так отпускать их из города никто не собирался.

Словно злые псы за дичью рванули следом за отступающими всадники в серых чекменях – Волчья сотня атамана Щекаря, рядом с ними конные сердюки – личная гвардия Гетмана, и конники Блицкрига – в серых мундирах. Они обрушились на бегущих гайдамаков. Ударили в шашки. Рубили на полном скаку, никому не давая пощады. И это окончательно обрушило сиверцев. Теперь каждый был за себя – никто не думал о товарищах, что скакали или бежали в двух шагах от него. Оборачивался лишь тогда, когда над его головой взлетала вражья шашка. Но в этом случае схватка была очень короткой. Один-два взмаха – и валится на землю всадник в красном жупане. И ни разу не было иначе.

А сверху проходились беспощадные аэропланы. Длинными очередями из пулемётов они обрывали все попытки хоть какого-то сопротивления.

Только полковнику Козырю удалось сплотить вокруг себя людей. Вот только их оказалось до обидного мало. На эскадрон не наберётся даже. А ведь не прошло ещё часу, как он командовал целой армией.

— К роще отходим! — командовал он, надсаживая и так уже почти сорванный голос. — А оттуда к лесу рванём!

Но уйти в лес они уже не успевали. На гайдамаков обратили внимание волчьесотенцы Щекаря. И во главе со своим неутомимым, жадным до крови атаманом, они устремились на нового врага.

— Спадар полковник! — замахал руками гайдамак в таком грязном жупане, что и понять нельзя какого он цвета. — Идуть на нас!

— Дадим бой тут! — рявкнул в ответ Козырь. — Помирать так с музыкой! Раз не ушли – продадим жизни подороже.

— Дык их-то не боле нашего будет, — удивился другой гайдамак. Он умудрился сохранить невозмутимость, несмотря на катастрофическую ситуацию. — С чего бы сразу с жизнью прощаться?

Козырь мог бы ответить ему. Он как бывалый командир знал, насколько важно моральное состояние бойцов. После кошмарного поражения – истребления, что постигло их на улицах города, даже вдвое меньшего количества хватит, чтобы перебить собравшихся вокруг Козыря гайдамаков. Они потеряли сердце в этой битве – оставили на узких улочках свою отвагу и удаль, с которой мчались в бой. А вот враги, наоборот, поймали кураж, и готовились уничтожить, в грязь втоптать бегущего врага.

Вот почему призывал Козырь своих людей умереть, продав жизни подороже. Лишь так мог он разжечь в их душах угасшие, подёрнувшиеся уже холодным пеплом костры былой ярости. Получилось – не слишком удачно. Большая часть гайдамаков смирилась уже с собственной гибелью, а это худшее, что может быть.

— Ах ты, тьфу ты! — выругался гайдамак с грязном жупане. — Яроплан летит! Теперь точно крышка всем!

Козырь поднял взгляд и увидел одну из проклятых небесных машин, что безнаказанно поливают с небес пулемётным огнём. Да, прав грязный – теперь точно крышка.

— Шашки вон! — несмотря ни на что, скомандовал Козырь. — К бою товьсь!

Они достали шашки. Изготовились к бою. Но больше в силу привычки, въевшиеся в самые кости за годы лихой гайдамацкой жизни. Ни на победу, ни даже на достойную смерть никто уже не рассчитывал. Да и плевать на это было Козырю. Ведь ярость кипела в его крови. Он хотел убивать. Прикончить как можно больше волчьесотенцев перед смертью. А может быть, сойтись в схватке с самим Щекарем, и там уж будь что будет!

— Это как такое может быть?! — вперивший взгляд в небо грязный гайдамак осенил себя знаком, отгоняющим зло. — Не верю! — выпучил он глаза так, что казалось они сейчас из орбит вылезут.

И было отчего выпучить глаза. Аэроплан принялся палить не по гайдамакам – нет, он будто спятил, открыв огонь по серочекменным щекарцам. Прошёл раз, другой, перемешивая несущихся в атаку всадников с землёй и кровью.

— Гыр на них! — заорал во всю мощь лёгких и лужёной глотки Козырь. — Бей!

И опомнившиеся, сбросившие предсмертную апатию гайдамаки ринулись на врага. Ударили в шашки, опрокинули почти без сопротивления. Обратили в бегство.

— Не преследовать! — выпалил Козырь, опуская шашку, которая и крови-то почти не попробовала. — Пали по яроплану!

Гайдамаки тут же вскинули карабины, а кто и револьверы с пистолетами. Принялись стрелять. Не особенно метко, зато кучно. Вроде и попасть не должны были, но летун слишком низко шёл. То ли хотел ещё раз причесать щекарцев из пулемётов, то ли теперь решил обстрелять уже красножупанников. Он попытался уйти на высоту, да поздно. Кучность боя сделал своё дело. Из мотора потянулся длинный язык чёрного дыма, аэроплан начал медленно, но верно снижаться. И очень быстро снижение это перешло в падение.

— За ним! — воскликнул Козырь. — Живым брать летуна!

Он очень хотел расспросить этого странного летуна – зачем тот расстрелял щекарцев. Сам не знал почему, но должен был понять это. Да и летел тот в противоположную от города сторону, а значит лишней опасности гайдамаки себя не подвергали. Вот он рухнул на землю, пропахав в него, будто диковинный плуг, глубокую чёрную борозду. Гайдамаки быстро окружили его, взяв летуна на прицел.

— Не дёргайся, паря, — усмехнулся Козырь. — Хуже будет, — и уже своим людям: – Вяжи его, хлопцы, споро. Пора нам отсюда убираться – да пошустрее.

Летуна спеленали в один момент. Он и не сопротивлялся даже, дал себя связать. Его закинули в седло свободной лошади, а таких много увязалось за всадниками Козыря, и рысью рванули прочь от ставшего смертельной ловушкой для армии Сивера города.

Допросить странного летуна в тот день так и не вышло. Собственно, его допросить и даже побеседовать с ним не вышло вовсе. Сначала эскадрон Козыря отступал перелесками от гетманской столицы. А после они ворвались в деревню, не обозначенную ни на одной карте. С населением её Козырь в своё время свёл крепкое знакомство – едва не половина его хлопцев была отсюда или имела здесь родственников или свояков. Народец тут жил крепкий и привычный к налётам гайдамаков. Местные не скупились на первач и закуску, хотя стоило сюда заявиться гетманским фуражирам, как всё добро тут же перекочёвывало в подвалы и запиралось на три замка. А деревенские жители во главе с солтысом разводили руками и в один голос говорили о голоде и том, что самим не хватает, и что не знаем, чем по весне сеять придётся. Поглядев на их оборванный вид, фуражиры уезжали несолоно хлебавши – ну что можно взять с убогих.

Дозоров в первую ночь Козырь выставлять не стал – хлопцы сильно устали после боя, да и первача хлебнули хорошо. Кто засел с родственниками или свояками, кто просто хлестал крепкий самогон, чтобы позабыть все горести и страхи минувшего сражения. Не избежал этого и полковник Козырь. Он сидел в доме солтыса – давнего своего знакомца, которому ещё в лихие гайдамацкие времена, когда Козырь не признавал никаких властей, сбагривал награбленное бандой добро. Менял его оружие и патроны, на хороших коней. Откуда всё это бралось у солтыса, Козырь не знал, да и знать особенно не хотел. От добра добра не ищут.

Пили долго и обстоятельно, под хорошую закуску. Козырь рассказывал о страшном поражении гайдамаков под гетманской столицей. О чудесном спасении и странном летуне, которого заперли в подвале дома солтыса. В ответ солтыс рассказал о том, что Гетман больше не правит своей Державой, что та кончилась, и в бывшей столице снова объявился царь. И что царя этого поддерживает штыками Блицкриг.

— Вот такие дела нынче творятся, — заплетающимся от самогона языком проговорил солтыс. — С той стороны кордона к нам царя контрабандой провозят.

— Хитёр Блицкриг, — в тон ему ответил Козырь. — Взять Урд сходу не вышло – теперь подкоп под него подводят. Да плевать всем на того царя! — он треснул кулаком по столу. — Плевать! За печкой у генерал-кайзера он жил – кому теперь нужен?!

— Да мало ли… — развёл руками солтыс.

Козырь помнил, что засыпал, уронив голову на скатерть. Проснулся же в постели. Денщик, который чудом уцелел в драке за город, вместе с солтысом перетащили его на кровать, даже сапоги с ног стянули. Верная, не раз вчера спасавшая жизнь кольчуга и позолоченные оплечья лежали рядом с ними.

Козырь заворочался в постели, он сам не понял почему проснулся. Ведь когда открыл глаза, в окошки дома солтыса не проникал ещё ни единый лучик света. Стояла кромешная тьма. И во тьме этой вырисовывался силуэт человека. Человека высокого настолько, что ему приходилось горбиться, чтобы не подпирать головой потолок. То ли из-за шинели, то ли ещё по какой причине, но он казался почти квадратным, однако даже в темноте можно было понять – человек этот по-настоящему богатырского телосложения.

— Проснулся, наконец, — в густом голосе человека сквозила ирония, хотя похмельный разум Козыря её не был способен воспринять. — На, подлечись, болезный.

Он протянул Козырю фляжку. Тот, не раздумывая ни секунды, схватился за неё, надолго припал к горлышку. Он с удовольствием хлестал казёнку – выпил её почти всю в один присест. Только после этого выпрямился на кровати, сел, ничуть не стесняясь голых пяток.

— Спасибо тебе, мил-человек, — проскрипел осипшим голосом полковник. — Но скажи, с чем ты ко мне пожаловал среди ночи-то?

— Твои хлопцы летуна вчера сбили, — ответил человек, — отдай его мне.

— Такого ценного-распрекрасного, и вот за так отдать, — усмехнулся Козырь. — Да ни за что.

— Я его и так забрать могу, только пока по-хорошему предлагаю. Мне шума лишнего с ним не надо. Не хочу я зря кровь вашу лить.

Было в голосе этого гиганта нечто такое, что заставило Козыря сразу поверить – этот вполне может все в деревне перебить, и местных и его гайдамаков. И много усилий ему для этого прикладывать не придётся.

— В подполе он тут сидит, — произнёс Козырь. — Забирай его и проваливай поскорее.

— Мне здесь тоже не нравится гостить, — ответил человек, — так что я покину этот дом, как только получу летуна.

Я был крайне сильно удивлён, когда увидел князя Росена. Вот уж кого ни за что не ожидал бы увидеть после своего пленения гайдамаками, так это его. Он распахнул дверь подпола, где меня заперли, и протянул мне руку, помогая выбраться. Он буквально вытащил меня – сам бы я вряд ли так легко покинул место своего недолгого заключения. Тем более, со связанными руками. Князь легко перерезал мои путы ножом и подтолкнул в спину. Ничего говорить он мне явно не собирался.

Мы через окно покинули дом, где меня держали в заключении. Я успел только мельком заметить в соседней комнате красный жупан гайдамацкого командира. Выходит, он был в курсе моего побега и не собирался ему мешать. Ещё я подивился тому, как ловко князь Росен выбирается в окно – это при его-то более чем впечатляющих габаритах. Я последовал за ним, правда без всякого изящества, да и шуму успел наделать много. Но деревенька вокруг мирно спала, и на шум никто реагировать не спешил. Караульных гайдамаки явно выставлять не собирались.

В молчании мы прошли, наверное, почти версту, пока не отдалились от деревни на достаточное расстояние. На небольшой полянке, куда не очень-то и попадёшь, если не знаешь, что она тут есть, князя ждал автомобиль с мощными рессорами, явно предназначенный для поездок по пересечённой местности. Он сам уселся за руль и занял почти всё переднее сидение. Мне же пришлось располагаться сзади.

— Оружия тут никакого нет? — рискнул я спросить, когда мы тронулись в путь. — А то не ровен час гайдамаки обнаружат пропажу и кинутся нас искать. Отстреливаться придётся.

— Не придётся, — бросил через плечо князь. — И не думай, что я тебя спасаю, косорылый. Скоро ты пожалеешь, что не остался в том подполе.

От этих слов у меня внутри всё похолодело. Почему-то сразу вспомнился шпион в столице Нейстрии, и его реакция на мои слова о возвращении царя.

— Прыгать не думай, — бросил тем же ровным тоном Росен. — Я тебя легко догоню и ноги переломаю. Ты нам нужен живой, но и со сломанными ногами сгодишься.

— И для чего я вам нужен оказался? — с вызовом с голосе спросил я. — И кому это, собственно, вам?

— Скоро ты всё сам узнаешь.

Я не видел в этот момент лица князя, но почувствовал, что он улыбается – и улыбается нехорошо.

Остановился автомобиль в небольшой слободке, из тех, что окружали город. Ехать нам пришлось долго, и в слободку саму мы въезжали уже с первыми лучами солнца. Поэтому я смог разглядеть её как следует. Она сильно пострадала во время недавнего сражения. Большая часть домов её представляли собой сгоревшие дотла остовы. Другие пожар тоже не минул – все носили отметины пламени на некогда белёных стенах.

Автомобиль князь оставил у самого большого из уцелевших зданий. Перед входом нас ждали знакомые мне лица – это были командиры добровольческих полков и с ними Щекарь собственной персоной. Как же мне захотелось в тот момент рвануть к нему и вцепиться в горло – придушить эту залихватски ухмыляющуюся тварь, зубами ей кадык вырвать. Никого на всём белом свете я не ненавидел с такой силой, как атамана Щекаря.

— Вот и наш косорылый друг, — усмехнулся Щекарь, и в душе моей ярость всколыхнулась с новой силой. — То-то мне показалось, я тебя признал, видно ещё в Бадкубе мне твоё рыло косое попалось среди остальных.

— Ты тогда как раз за косорылых воевал, — ответил я, сам не знаю каким чудом сумев сдержать накативший приступ ярости, — против фельдмаршала Онгемунда, а генерал Невер руководил обороной в штабе народников.

— Ха, — прищёлкнул пальцами Хрипунов, — а этот косорылый не так прост, как кажется.

— Да и вы, атаман, выходит тоже, — заметил Второв.

— Я дрался со степняками, а когда к городу подошли войска Онгемунда, перешёл на его сторону, как и было условлено, — ответил Щекарь, и было видно, что держать ответ перед командирами полков ему весьма неприятно.

— Мы тут не для того собрались, — заявил князь Росен, — чтобы обсуждать атамана Щекаря. Нам надо решать, что делать с косорылым шпионом.

— А с чего вы взяли, что я шпион? — решил я перейти в наступление, пока в рядах противника нет единства.

— Доказательства против тебя железные, — усмехнулся Хрипунов. — Ты ведь ходил к эмигранту за несколько часов до отправки на фронт – в столице Нейстрии, я имею ввиду. Так вот он первым делом к нам в штаб побежал – выяснять, правда ли государь снова заявил права на престол, и докладывать о тебе.

— О том, что ты на котсуолдскую разведку работаешь, — уточнил Второв. — И о клевете и наветах можешь нам не болтать, мы тогда не знали даже, кто ты таков. Спасибо князю Росену, он тебя вычислил.

Гигант, возвышающийся надо мной, не изменил ни позы, ни выражения лица. Как будто его тут не было вовсе.

— И как вы решили поступить со мной, господа офицеры? — поинтересовался я, стараясь придать своему голосу как можно больше презрения к этому решению. Вряд ли получилось хорошо.

— Сначала хотели пристрелить тебя, как собаку, — усмехнулся Хрипунов, — но я подал идею получше. Мы сыграем с тобой в кукушку – нам давно не хватало этой забавы. Чёрный барон запретил её ещё в Гражданскую, но на тебя его запрет не распространяется.

Кукушка – жестокая игра на нервах, почище будет, наверное, только заокеанская рулетка. В кукушку играли в дальних гарнизонах – от смертельной скуки. Хорошенько припив, забирались в большое здание, как правило, вечером или уже глубокой ночью. Одного выбирали на роль кукушки – он должен был носиться по зданию и кричать ку-ку, обязательно вне укрытия, ведь так много интересней. Остальные же, понятное дело, в этот момент палят в него из револьверов. Доходило до серьёзных ранений, а, говорят, бывали и смертельные случаи. Как раз такой мне и собирались устроить господа командиры добровольческих полков.

Здание под кукушку выбрали самое большое из уцелевших – и самое тёмное. Все ставни в бывшем коровнике кто-то закрыл заранее и теперь внутри царила непроглядная темень. Меня втолкнули внутрь и захлопнули дверь, окончательно отрезав от первых лучей восходящего солнца.

— Пять минут форы, косорылый, — крикнул мне Хрипунов, — а потом начинаешь куковать! Не управимся до света – отдадим Щекарю. Он обещал тебя на ремни порезать.

Я спокойно прошёл несколько шагов – прятаться не стал. Что мне могли сделать револьверные пули? Я очень хорошо помнил схватку с чоновцами, во время которой в меня стреляли, меня резали, кололи штыками и вбивали в кровавую грязь прикладами. Но я остался жив, если это слово применимо к моему нынешнему состоянию, а значит, и в этот раз вряд ли отправлюсь на тот свет.

— Время вышло, косорылый, — снова раздался в темноте голос Хрипунова, — кукуй!

— Ку-ку! — послушно крикнул я. И тут же рявкнули в ответ четыре револьвера – не попал никто. Зато я по вспышкам определил примерно, где находятся стрелявшие.

— Ку-ку!

Снова звучат выстрелы. Двое сменили позиции, а вот ещё двое садят с тех же мест, не заморачиваясь такими вещами. Я выбрал себе жертву и быстрым шагом направился к ней.

— Ку-ку!

В этот раз шальная пуля царапнула мне руку. Но я не обратил на неё внимания. Крови почти не было. Теперь уже трое стрелявших сменили позиции, однако тот, кого я наметил себе, сделать этого не соизволил. Что ж, мне только на руку! Я со всех ног бросился на выбранного мной врага, и когда до него оставались считанные шаги, в четвёртый раз громко крикнул:

— Ку-ку!

Силуэт передо мной оказался полковником Хрипуновым. Он держал револьвер в классической стрелковой позиции, высоко подняв правую руку, а левую картинно заложив за спину. Перед кем только рисовался непонятно. На моё «ку-ку», прозвучавшее буквально в шаге от него, он отреагировал быстро, но бестолково. Дважды спустил курок, и оба раза промазал самым позорным образом. Я поднырнул под его руку, перехватил её в запястье и вывернул за спину отработанным за годы службы в страже движением. Хрипунов охнул от боли, но, наверное, больше от неожиданности. Я вырвал из его ослабевших пальцев рукоять револьвера, прижал его ствол к затылку.

— Ку-ку! — снова громко крикнул я – и нажал на спусковой крючок.

Выстрел буквально разворотил Хрипунову голову. Я отпустил обмякшее тело. Присел над ним, быстро шаря по карманам в поисках патронов. В барабане револьвера вряд ли остался хоть один. Нашёл пачку – и она тут же перекочевала в мой карман. Молча отбежал в сторону, нырнул в очень кстати попавшееся стойло и принялся быстро перезаряжать револьвер.

Враги мои, услышавшие тишину после очередного залпа подождали, не раздастся ли ещё одно «ку-ку», но кричать не спешил. И тогда они покинули свои позиции и направились к тому месту, откуда в последний раз слышали «ку-ку». Я видел их смутные тени – глаза уже привыкли к темноте. Трое столпились вокруг лежащего на полу коровника тела.

— Кто-то тут лежит, — раздался голос Второва. — Похоже, ухлопали мы косорылого.

— А где Хрипунов? — резонно спросил Боровин.

— Давайте проверим, — предложил Второв. — У меня фонарик его – осветим тело, и убедимся, что это косорылый. Не мог же он прикончить Хрипунова. В конце концов, у того револьвер.

Второв вынул из кармана фонарик – щёлкнула кнопка.

— Нет! — крикнул ему Щекарь, он, видимо, принял слова полковника за шутку, а не как руководство к действию.

Но было поздно.

Мелькнул луч света – и все трое оказались у меня как на ладони.

— Да это же… — начал было Второв, но тут я вскинул револьвер, и громко крикнул: «Ку-ку!»; и сразу же открыл огонь.

Выстрел, сразу за ним второй, третий, четвёртый. Я всаживал пули в ненавистных мне добровольцев. Первые две достались Боровину – он стоял удобнее всего. Обе врезались ему в грудь – на чёрной форме крови видно не было. Бельковец покачнулся и начал заваливаться вперёд. Он прикрыл собой Щекаря, а потому следующие две пули ударили во Второва. Одна в живот, заставляя переломиться пополам, как будто кто-то под дых въехал, а вторая прямо в лицо, превратив его в кровавое месиво.

Спасся лишь Щекарь. Он пинком отправил фонарик в дальний угол коровника, а сам рванул в противоположную сторону. Я бросился следом. Выстрелил ещё раз навскидку, но, конечно, не попал. Щекарь в ответ стрелять не стал. В темноте я едва не врезался в стойло, лишь чудом избежав столкновения. Проскочил внутрь и принялся перезаряжать револьвер. Я успел зарядить только два патрона, когда услышал торопливые шаги. Щекарь бегом мчался к двери коровника. У него явно отпало желание играть в кукушку дальше.

— Ку-ку! — уже открыто издеваясь, крикнул ему я. — Куда ж ты бежишь, атаман?! Косорылого испугался?!

Шаги остановились. Я скорее почувствовал, чем увидел, что Щекарь обернулся ко мне. Он вскинул револьвер, но мне было плевать на его пули. Даже если попадут – не страшно, переживу. Атаман расстрелял в меня весь барабан – тоже успел перезарядить револьвер. И бил он куда метче покойного Хрипунова – все пули достались мне. Но остановить не смогли. Я в ответ стрелять не стал. Налетел на Щекаря, врезался всем телом, впечатывая в ближайшую стенку коровника.

— На ремни меня резать собрался, сволочь, — прохрипел я ему прямо в лицо, а после всадил одну за другой все оставшиеся в барабане пули ему в живот.

Я с удовольствием наблюдал, как бледнеет его лицо, как его перекашивает от боли, как расширяются зрачки, а из горла рвётся хриплый крик. Я отпустил его, и атаман безвольной грудой осел на пол, свернулся в позе зародыша, прижав обе руки к простреленному животу. Теперь он будет умирать долго, а главное мучительно. Именно такой смерти я желал Щекарю, и был полностью удовлетворён тем, что видел.

А после шагнул к двери и уверенным движением распахнул её настежь, вдыхая холодный воздух раннего утра. Он был таким свежим после затхлости коровника и порохового дыма.

Я замер на пороге коровника, который должен был стать моей могилой, и пропустил сокрушительный удар. Я совсем забыл о князе Росене, который привёз меня сюда. А вот он обо мне не забыл. И отпускать живым явно не собирался.

От удара я полетел обратно в коровник, проехавшись спиной по грязному полу. Князь вошёл следом, и массивная фигура его закрыла свет, идущий от дверного проёма, полностью.

Едва я поднялся на ноги, как на меня обрушился новый удар. Лишь чудом я остался стоять, но вот после второго – чудовищно сильного удара в живот – буквально повис на князевом пудовом кулаке. Я отчётливо почувствовал, как внутри меня что-то лопнуло, но не хотел знать, что это было. Третий удар отправил бы меня в глубокий нокаут, а то и вовсе прикончил бы – не будь я уже почти полгода как мёртв. Кулак разворотил мою скулу – я ощутил во рту вкус крови. Надсадно кашлянув, выплюнул сразу несколько зубов на грязный пол коровника. Князь приложил меня снова – теперь уже сапогом, не особенно целясь. Затрещали рёбра, внутри противно захлюпало, будто там было болото, а не мои внутренности. Правда, при таком раскладе они очень скоро могли стать наружностями.

Удар ногой оказался столь силён, что отбросил меня на несколько саженей. Я покатился по полу, отплёвываясь кровью и зубами. Остановил меня труп Щекаря, что-то твёрдое ткнулось мне в бок. Я машинально схватил это, чтобы проверить, что же это такое. Оказалось, рукоять талышского кинжала, которую покойный атаман всюду таскал с собой. А ещё через мгновение я понял, что Щекарь ещё жив. От ран в живот так быстро не умирают. Тело атамана ещё содрогалось в предсмертных конвульсиях, а изо рта вырывался едва слышный хрип. Как и все раненные в живот, он просил пить.

Я вовремя успел сомкнуть пальцы на рукояти кинжала. Следом надо мной склонился князь Росен. Он ухватил меня правой рукой за горло и поднял – да так, что ноги мои оторвались от земли и носки ботинок болтались теперь в паре вершков от пола. Стальные пальцы сомкнулись на моём горле клещами. Я почувствовал, как под ними сминается гортань, и трещат все мелкие косточки, какие только есть в горле.

— Живучий ты, как собака, — прошипел мне в лицо князь, — но сейчас сдохнешь. Придушу, как собаку.

Быть может, он и ещё что-нибудь хотел сказать, но я ударил его щекаревским кинжалом. Длинный клинок его вошёл прямо под массивный подбородок князя, и остановился, упершись в прочный череп. Глаза Росена тут же остекленели. Стальные пальцы разжались, выпуская моё горло, и я повалился на пол, не понимая, на каком же свете всё-таки нахожусь.

Безумный кашель рвал горло, казалось, я сейчас лёгкие выплюну. Все внутренности хлюпали взбесившимся болотом и одновременно скручивались в тугой узел боли. Наконец, я отключился, провалившись в спасительное забытье.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Предательство

Глава 1

Начштаба Хлад обладал просто идеальной внешностью для командира любого звена и служебной категории. Главным образом из-за взгляда. По-рыбьи равнодушные глаза его глядели одинаково и на начальство и на подчинённых, и те, и другие при этом чувствовали себя крайне неуютно. Вот и сейчас сразу два командарма пытались устроить ему разнос, но ничего не получалось. А виноваты были, конечно же, неприятные рыбьи глаза Хлада.

— У нас достанет сил атаковать Болботуна! — надсаживал глотку Будиволна. — Мы сомнём его безо всякой помощи. Зачем ещё тянуть жилы из столицы? Зачем нам небесный крейсер? Без него обойдёмся! Сколько раз твоя же разведка, товарищ Хлад, докладывала – нет у врага сил в небе. Только аэропланы наёмников, а против них у нас имеется пять своих эскадрилий народных воелётов.

— Военлётов после годичных курсов подготовки, не нюхавших толком пороху, на старых «Ньюпорах» и «Альбатросах», помнящих ещё Первую войну, — ледяным под стать имени голосом заметил Хлад, — а против них будут наёмники, привыкшие драться и убивать в небе. Это быстро сведёт всё наше преимущество в небе на нет.

— У Болботуна нет никакой авиации, — резонно заметил Вершило, — а когда дело дойдёт до наступления на гетманскую столицу, к нам как раз и придут подкрепления, без которых вы так отчаянно не желаете отправлять людей в бой.

— Отправлять людей в бой – это ваша прерогатива, — покачал головой Хлад, — я – начальник штаба, и могу только, основываясь на имеющемся у меня опыте, давать вам советы, когда это лучше всего делать.

— Ты нам тут головы своими умными штабными словечками не пудри! — вспылил пуще прежнего Будиволна, которого злость брала от того, что он понял едва ли половину из сказанного, хотя давно уже не был тем станичником, что ушёл когда-то на фронт Первой войны. Он получил образование и закончил военную академию, но такие вот слова, что роняли, бывало, в Гражданскую военспецы, неизменно выводили его из себя. — Ты мне лучше вот что скажи: перед нами поставлена конкретная задача – выбить всю сволочь из Прияворья, и по возможности выйти на прежние границы Народного государства, так или нет?

— Именно так, — кивнул Хлад, — и разработанный мною план подразумевает один мощный удар тремя клиньями, — он снова показал на расчерченную красными стрелками и синими прямоугольниками карту. — В центре – разгромить, не разбить, а именно разгромить Болботуна, так чтобы от его армии и памяти не осталось. Но главный удар будет нанесён именно по городу и именно на флангах. В идеале наши дивизии просто обойдут связанного боем Болботуна, и, не вступая с ним в столкновение, быстрым маршем двинутся на город. Именно эти дивизии будут поддерживать оба наших бронепоезда и небесный крейсер. Этой силой мы добьёмся тотального превосходства. Надеюсь, смысл слова тотальное мне объяснять не надо?

— Мы понимаем, что вы нам говорите, товарищ начштаб, — впервые вступил в разговор Бессараб. — Но не можете ли вы сказать нам – сейчас у нас без крейсера нет этого вашего пресловутого, — он сделал акцент на этом слове, — тотального превосходства? Так ли нужен нам на данном этапе небесный крейсер?

— Быть может и нет, но это лишь на данном этапе. Вы отлично понимаете, что вместе с крейсером к нам придут новые приказы – и на прежних границах мы уже не остановимся. Мы собрали в Прияворье слишком много сил для этого. Наступление надо будет развивать.

— Значит, выходить не только на границы, — произнёс то, что опасались высказать вслух остальные, Бессараб, — но и за них.

Молчание Хлада стало для него лучшим ответом.

Мостик «Народной славы» чрезвычайно нравился маркизу Боргеульфу. Ведь выкупленный народным правительством у воздушных пиратов крейсер был построен на верфях Блицкрига, и не для кого-нибудь, а для самого адмирала Тонгаста. И если внешне хищные, похожие на клинки мечей небесные корабли Блицкрига, выглядели крайне просто, отдавая дань функциональности, то внутри их царил просто имперский стиль. Конечно, относилось это в основном к линкорам и крейсерам первого ранга, таким как флагманский «Дерфлингер».

Боргеульф занял роскошное адмиральское кресло, расположенное позади и немного выше капитанского. Он расположился волне комфортно и был особенно рад тому, что смог, наконец, сменить форму имперского офицера на блицкриговскую. Здесь никто уже не раскроет замысла владык Нижних миров, которые решили снова возвести на престол Урда царя из прежней династии. И сделать это не только при помощи штыков армии генерала Брунике и добровольцев Чёрного барона.

Рядом с маркизом заняли места Сигира и Озо. Оба предпочитали молчать. Вот только в глазах Сигиры маркиз видел сомнения. Он знал, что опытного следователя дивизии «Кровь» приставили к нему, чтобы следить и доклады свои она пересылала непосредственно в столицу. Вот только в последние месяцы, когда их группа трудилась в глубине Урда, делать это не представлялось возможным – отсутствовали нормальные каналы связи с родиной – и потому Сигира вынуждена была оставаться лишь пассивным наблюдателем. А действия Боргеульфа ей совсем не нравились. Маркиз растянул бескровные губы в улыбке. Ему очень нравилось, что сильная женщина бесится от собственного бессилия. Она уже ничего не сможет изменить. Ну а если и попытается, то у него всегда есть верный Озо, который прикончит любого по приказу Боргеульфа. В переделанном владыками Нижних миров оберсубалтерне не осталось ни капли сомнений – подчинялся он только приказам маркиза.

— Вы отработали механизм передачи приказа людям внизу? — в очередной раз спросил Боргеульф и стоявшего немного ниже профессора Боденя.

Светило медицины только кивнул в ответ. Он не желал развивать темы. Сейчас профессора интересовал больше всего самый масштабный из опытов, который он должен был поставить. Пускай многие знания ему были переданы теми, кого склонный к мистической ерунде Боргеульф называет владыками Нижних миров, но и его, Боденя, вклад недооценить нельзя. Это будет его прорыв, его победа, его открытие! Только его – и никакие владыки или тупые солдафоны не сумеют присвоить себе его – и только его! — славу. Профессор уже грезил научными работами и монографиями, лекциями в лучших университетах Континента. Однако для этого нужно, чтобы грядущий в ближайшее время масштабный эксперимент, к которому он готовился долгие месяцы, пошёл именно так, как было задумано.

— Профессор! — повысил голос Боргеульф. — Вы слышали меня?

— Да, отлично слышал, — отмахнулся от него Бодень. — На небольших группах механизм передачи приказов отработан. Я увеличивал расстояние до вдвое превышающего расчётное, как вы и хотели. Однако вы отлично понимаете, маркиз, что опытов с таким количеством, как мы имеем сейчас, конечно же, не проводилось. Это будет в некотором роде первый раз, и я не могу с уверенностью говорить о результатах. Вас удовлетворит такой ответ?

— Нет, профессор, — честно ответил Боргеульф, — но я понимаю, что лучшего, всё равно, не получу.

Бодень в ответ только плечами пожал. Он был слишком увлечён предстоящим экспериментом.

— Как быстро мы достигнем точки прибытия? — теперь Боргеульф обратился к капитану крейсера.

Тот сидел в кресле ниже него, и отвечать вынужден был не слишком вежливо, повернувшись спиной. Однако это ничуть не смущало ни его, ни маркиза.

— Расчётное время прибытия не поменялось. В восемь утра следующего дня мы прибудем в место расположения главных сил командармов Бессараба и Будиволны.

Оставалась последняя ночь. Последняя ночь перед тем, как все планы маркиза, наконец, начнут исполняться. Он работал над ними не покладая рук несколько долгих месяцев. Он забывал часто о еде и сне, в его рабочем кабинете сутки напролёт горел огонь. Не меньше времени чем там, он проводил в комнате, связывающей его с Нижними мирами, откуда вещали ему владыки. И вот теперь пришла пора узнать – чего же стоили все эти усилия. Он поставил на карту всё. Победит – вознесётся так высоко, что и генерал-кайзеру не снилось, а проиграет… Об этом лучше не думать. И маркиз гнал от себя все дурные мысли. Он приложил все усилия, и теперь просто обязан победить, иначе быть просто не может. Его железная воля преодолеет все сопротивления, какие только могут возникнуть на пути, и приведёт его – маркиза Боргеульфа – к поставленной цели. Просто потому, что иначе быть не может. Точка.

В последнюю ночь нет места для сомнений и колебаний.

После начала пускай и вялых, но хоть каких-то боевых действий, встречи с командиром молодогвардейцев оправдывать стало проще. Тем более что Духовлада назначили комодом – сиречь командиром отделения. Предыдущий получил две пули в грудь от черношлычников, что ни день устраивавших лихие кавалерийские налёты на ближние тылы народников. Рубаки Будиволны и Бессараба дрались с ними до последней капли крови – пленных не брали и сами в плен не сдавались. После страшных схваток их на земле, прихваченной первыми заморозками, оставались лишь окровавленные трупы. Из комодов Духовлад быстро вырос до замкомвзвода, а после и замкомэска. Его ценили как опытного человека – ветерана Гражданской войны, у которого и командный опыт имелся. А из-за дружбы, что он водил с начдивом молодогвардейцев Кудряем, Духовлад стал кем-то вроде неофициального связного между эскадронами Конной армии и Молодой гвардией. За что его весьма ценили – потому что таких вот мостиков между соединениями растущего Прияворского фронта было очень и очень мало.

Они сидели в несильно протопленной избе – обоим давно уже не страшен был самый сильный мороз, даже тот, что сковывает руки-ноги на Урдском севере. Перед ними на столе стоял давно остывший чугунок с картошкой да пара бутылок местного первача – какая встреча боевых командиров без него обходится. Но хозяйка, у которой квартировал Кудряй, всегда удивлялась тому, что тот не пьёт вообще, да и ест очень мало. Хотя продуктами начдива снабжали хорошо, и большая часть их доставалась именно хозяйке и её детям. Она и не жаловалась, но про себя дивилась странному человеку, и не удивлялась рассказам других о том, что, мол, молодогвардейцы все странные. Почти не едят, вовсе не пьют и не курят, и, главное, сами-то парни хоть куда, а до женского пола совсем не охочие. Многие ведь местные бабёнки давно уж соскучились по мужской ласке и не против были бы, притисни их молодые парни в новенькой форме с красными разговорами в тёмном углу да к тёплой стенке, а то и вовсе затащи на сеновал – не всё ж с бандитами потасканными жизнью да войной народармейцами баловаться. Но молодогвардейцы проявляли прямо-таки несвойственную их возрасту сдержанность, на самые прямые намёки не реагировали никоим образом – и многих женщин это начинало заводить по-настоящему. Вот только парни из Молодой гвардии оставались крепки духом и глухи к почти явным предложениям прогуляться на сеновал. Тогда о них пополз слух, что они-де все скопцы и им всё на свете пообрезали, чтобы только о войне думали. Вот только слухи эти быстро пресекались уполномоченными, и пресекались весьма жёсткими, на грани жестокости, мерами.

— А тебе не кажется, что там, — Духовлад сделал неопределённый жест левой рукой, — заигрались? Скидываем царя, делаем Революцию, поднимаем целый народ, а после сами же возвращаем царя на место. Да ещё и на чужих штыках его собираемся в столицу вернуть.

— Ты отлично знаешь, что в Урде всё пошло не так после Революции, — ответил ему Кудряй. — Наших ставленников быстро оттеснили от власти, а потом и вовсе начали ставить к стенке. Мы собирались опираться на молодую военную аристократию, а получили диктатуру даже не мелких лавочников, а рабочих с заводов – малограмотных людей, ведомых кликушами и вчерашними террористами.

— Если бы всё было так, как ты говоришь, с властью народников покончили бы очень скоро. Но они сумели отстоять её и против интервентов, и против Адмирала, и Чёрного барона. Они уничтожили или выгнали из страны всех, кто мог помешать им. Вспомни, какие были потери среди герметистов, мы ведь только сейчас кое-как восстанавливаем их. Да и то благодаря появлению уже народной аристократии, которой вдруг стало нечего делать, кроме как руководить мелкими предприятиями и трестами. Раньше в орденах сидели князья, бояре и прочие титулованные особы, а теперь кто? Начальники трестов и жёны директоров заводов. Это же просто смешно – они не понимают и половины того, о чём говорят им на собраниях.

— Ну, — развёл руками Кудряй, — аристократы вряд ли понимали больше – Корпус Герметикум не предназначен для средних умов, из которых состоят все ордены. Их главная задача отбирать тех, кто способен понять большее, а уж ты сам знаешь – такие есть и среди аристократов и среди жён директоров заводов. Последние бывают иногда даже полезнее первых.

— Но мне всё равно не нравится новая авантюра, которую затевают тут, в Урде. Ведь уже сколько раз обжигались именно на этом государстве. Адмирал получил такую поддержку, а был убит агентами стражи в столице Котсуолда. И там же погиб один из лучших наших оперативников в этом мире. Потом был полный разгром, который учинили на Катанге, и ты знаешь, чего нам стоило восстановить этот комплекс.

— А ведь именно благодаря ему мы можем, наконец, осуществить задуманное. Хотя без профессора Боденя, конечно, мы бы не достигли столь высоких результатов. Его вклад в разработку проекта «Молодая гвардия» нельзя недооценить.

— Результаты, в общем-то, случайного совпадения. Не попробуй блицкриговцы сделать на основе переданного им материала отравляющее вещество, ничего бы не было. И после всю основную работу вёл именно профессор Бодень, а вовсе не наши учёные, которые до того не один год работали с материалом.

— Не забывай, что физиология местных отличается от нашей, поэтому ничего удивительного нет в том, что именно местные врачи сумели получить более разнообразные эффекты воздействия материала на людей, населяющих этот мир.

— Знаешь, — мрачно заявил, резко меняя тему разговора, Духовлад, — из всех моих приключений в этом мире я вынес один главный урок. Местные способны преподнести нам множество весьма неприятных сюрпризов. И первые в этом именно урдцы, а мы вот раз за разом лезем к ним, обжигаемся, теряем людей и базы, но лезем с тупым упрямством.

— Никакого тупого упрямства нет, — отрезал Кудряй. — Мы бы давно отказались от всех планов на Урд, ограничившись Блицкригом на Континенте. Это государство нам удалось почти полностью подчинить – и милитаристический настрой его вполне подходит для создания нашего передового плацдарма в самой развитой части этого мира. Жёлтая империя фактически в наших руках – там давно уже строят базы, и готовят флоты раболовов, отправляющихся в регулярные рейды за Стену – в Степь и Порту.

— Но в чём же тогда уникальность Урда?

— Не самого Урда, а Катанги. Только там можно строить устойчивые каналы связи между нашими мирами. Потеря комплекса едва не сорвала нам программу работы в Жёлтой империи и в Блицкриге. Только несколько месяцев назад, когда нам с помощью Боргеульфа удалось восстановить работу каналов, мы снова стали восполнять потери среди наших агентов здесь. Именно поэтому Урд должен быть нашим – и только нашим. И если для этого придётся свергнуть царя снова и посадить на трон… да кого угодно… мы приложим к этому все усилия. Без Урда нам никогда не закрепиться в этом мире. Теперь всё ясно?

— Да, всё, — кивнул Духовлад, — и мне жаль, что всё сошлось на Урде. Сюрпризы, которые нам преподносят здесь, слишком неприятны.

— Значит, мы должны свести саму возможность преподнесения нам этих самых сюрпризов к нулю.

— Если бы это было возможно – никаких сюрпризов бы не было на свете.

Духовлад рассмеялся – негромко и как-то очень грустно. И от этого смеха Кудряю стало совсем не по себе.

Глава 2

Готлинд пялился на князя Росена, и выглядело это уже почти неприлично. Хорошо хоть кроме нас с Гневомиром этого повышенного интереса к здоровяку никто не замечал. Все были слишком поглощены пламенной речью кандидата в цари. Казалось, он едва удерживается от того, чтобы начать потрясать кулаками. Однако и без этого всем, выстроившимся на центральной площади города, который уже никто не называл гетманской столицей, становилось понятно – его будущее величество пребывает в страшном гневе. За его спиной замерли двумя изваяниями Чёрный барон и Гетман в своих неизменных чекменях, а ещё дальше – князь Росен и Бушуй Ерлыков, не изменившие мундирам царской армии.

— Слушай, Готлинд, — шепнул ему Гневомир, — ты в нём сейчас дыру просверлишь взглядом. Это уже переходит все нормы приличия.

— Я его знаю, — тихий голос летуна звучал задумчиво, наверное, от задумчивости он и говорить стал по-имперски, — но не могу вспомнить откуда. Вот только я голову готов прозакладывать, что знаю его. Я его видел, но он был не таким – другим. Хотя и здоровым, но другим. И при других, совсем других обстоятельствах. Но где это было – где…

— Да тише ты, — осадил его я. — На нас обращать внимание скоро будут.

Готлинд замолчал.

Кандидата в цари на выстроенной на скорую руку трибуне сменил Чёрный барон. Он точно так же грозил и обещал все мыслимые казни на головы тех, кто виновен в гибели цвета добровольческого движения. Обещал, что в честь погибших будут названы полки в созданных недавно дивизиях. Значит, будут теперь не только дроздовцы, вешняковцы и бельковцы, но и хрипуновцы, второвцы и боровинцы. Последних, уверен, станут за глаза боровами звать, как тех же дроздовцев – дроздами, и это станет поводом для дуэлей. Уж до этой забавы наше офицерство охоче в любые времена – мне ли не знать. Особенно теперь, когда дуэли запрещены.

— Следствие идёт полным ходом, — закончил речь Чёрный барон, — подключены лучшие кадры, и я уверен, в самом скором времени преступники предстанут перед судом.

— Быстренько найдут крайних и поставят к стенке, — буркнул я. — А настоящего убийцу не схватят никогда.

— Ты так уверен в собственной безопасности? — глянул на меня с сомнением Гневомир.

Говорить на подобные темы в строю, пускай и в задних шеренгах, да ещё и по-имперски, было с одной стороны крайне опрометчиво. С другой же, можно быть уверенным, что тебя никто не подслушает. Вокруг достаточно шума, который принято называть фоновым. Кроме нас ещё много кто негромко переговаривается, создавая его, так что услышать можно лишь ближайших своих соседей по строю. А моими были Гневомир и Готлинд.

— Лучшее доказательство – князь Росен, — ответил я. — Он уж точно знает, кто виновник гибели полковников, но молчит. И делает вид, будто меня на свете вовсе нет.

— Значит, у него своя игра, — пожал плечами Гневомир. — Но мы теперь знаем главное – в окружении претендента на престол есть агенты нашего врага.

— Но мы не знаем, что с этим делать, — сказал я.

Кое-как доковыляв до своих, я рухнул на койку и отключился ещё почти на полтора суток. За это время организм мой сумел привести себя порядок, и доктор, осматривавший меня в госпитале, только диву давался скорости выздоровления. К сбору всех войск Урдской армии я уже держался на ногах и вполне мог встать в строй вместе с остальными летунами нашей эскадрильи. Не особенно удивился я присутствию на сборе князя Росена – почему-то после его визита к командиру гайдамаков я был почти уверен, что он по меткому выражению Гневомира, агент нашего врага.

Но что меня удивляло особенно сильно – так это тот факт, что князь не прикончил меня, пока я валялся в госпитале. Ведь я был полностью в его власти – почти беспомощный, перемолотый его кулаками, прикованный к койке. Но он так и не пришёл, чтобы закончить начатое в той проклятой слободке.

— И всё же я его знаю, — снова прошипел себе под нос Готлинд. — Знакомое лицо… Но где, где, где я мог видеть его.

Чёрный барон, назначенный главнокомандующим, отдал приказ расходиться, и мы начали группами покидать площадь. Всем сразу было не разойтись и, чтобы избежать давки, мы не особенно спешили. Тем более что сейчас, когда общий гвалт усилился, можно было продолжить разговор.

Претендента на царский престол окружили телохранители в зелёной форме – теперь они сопровождали его всюду – и таким кортежем они прошли до автомобилей. Их было пять – три для царя, Чёрного барона и Гетмана – ещё в двух ехала охрана. Кроме того их сопровождал теперь внушительный конный конвой уже из блицкриговских улан, посверкивающих на предзимнем солнце остриями пик.

Мы медленно шли к ближайшему выходу с площади. Рядом шагали остальные летуны эскадрильи во главе с Бригадиром и Аспирантом. Вряд ли кто из них многое понял в пламенных речах, произносимых с трибуны, однако приказ командующего был один для всех. Прибыть и слушать, а уж насчёт понимания никто особо не заботился. Главное, показать единство армии, готовящейся выступить в поход против народников и последних гайдамаков Сивера.

Волею судьбы мы оказались рядом с группой офицеров в форме адмиральской директории. Они носили царскую ещё форму, чем отличались и от добровольцев, только нарукавные нашивки у них заменяли погоны, отменённые ещё в первые дни Революции.

— Жалко Вепра с нами нет, — долетел до нас обрывок их разговора. — Вот уж рубака был каких поискать.

— Да, — подтвердил другой офицер сгинувшей вместе с Баджеем Директории, — и мужичьё вокруг себя собирать умел. Чуяли в нём барина. Да эта образина его… Как бишь его звали-то?

— Избыгнев, — выпалил неожиданно громко Готлинд. — Это Избыгнев!

На него обернулись, поглядели с удивлением. И мы с Гневомиром, и шагающие не так далеко офицеры Директории.

— Ну да, — кивнул один из них, — так его и звали. А вы имели какие-то дела на Севере?

— Имел, — кивнул Готлинд, явно старающийся выйти как можно скорее из неловкого положения.

— Уж не снабжали ли вы Аврелия Вепрева из Баджея? — тут же задал новый вопрос офицер Директории. — Я кажется смутно припоминаю вас среди наших летунов.

— Да, — ухватился за соломинку Готлинд. — Я квартировал у Божирадовых.

— Я знал одного из них, — как родному обрадовался Готлинду офицер. — Погиб парень, когда косорылые налёт устроили. Он с местными их сдержать попытался – да куда там. Крестьяне князя Масхождана разбежались при одном виде народных конников. Сколько их ни натаскивали, как ни вооружали, а они крестьянами остались.

— А папаша его гад был, — с неожиданной злостью почти выплюнул второй, — всё про косорылую амнистию говорил. Мечтал вернуться на родину и служить косорылому государству.

На этом мы разошлись – дорога к дому, где жили офицеры Директории, вела в противоположную от наших квартир сторону. Но Готлинда просили напоследок обязательно заглянуть и вспомнить за бутылочкой баджейские времена. На нас с Гневомиром, как друзей летуна, это приглашение также распространялось.

— А теперь может объяснишь, в чём дело? — спросил у него на редкость едким тоном Гневомир.

— Когда эти двое заговорили о Вепре, я понял, где видел князя Росена, — начал Готлинд, но тут его перебил услышавший наш разговор Оргард, тот уже научился немного понимать по-урдски и был рад всем продемонстрировать свои познания.

— Да какой он князь, — встрял Оргард в наш разговор со своей обыкновенной непринуждённостью, — он же типичный фюрст блицкриговский, а князем его назвали, чтобы не резало слух. Фюрст и вдруг при урдском царе состоит.

В его словах была известная доля истины – вот только я слабо представлял, для чего нам нужна эта информация. Являлся ли Росен урдским князем или блицкриговским фюрстом – главное, он был нашим врагом. И врагом крайне опасным, так как убить его было почти невозможно.

— Ты тоже должен его помнить, Гневомир, — не обратив особого внимания на слова Оргарда, заявил Готлинд. — Помнишь тайгу и Вепра. Его правую руку, Избыгнева, мужика громадного с диким лицом, который и не говорил толком, а рычал.

— Это ему Вепр сам саблей голову развалил, — припомнил Гневомир, — с пятого удара. Он же зверообразное чудовище был – этот Избыгнев. Никто и не думал, что он говорить умеет, пока рта не раскрыл.

— Но ты же помнишь, что говорили о нём тогда ещё в столице Котсуолда. Ведь ясно же, именно Избыгнев руководил бандой, и зверообразный вид ему для этого подходил как нельзя лучше. Теперь же он побрился и остриг волосы – потому и вид имеет вполне княжеский.

— К тому же, — развил мысль Гневомир, — такого как он вряд ли можно прикончить саблей. Их надо жечь – только так и убьёшь.

— Теперь ты понимаешь, Гневомир, — в голосе Готлинда были явно слышны победные нотки. — Это он – Избыгнев, только теперь он правая рука кандидата на урдский трон, а не обычного бандита из тайги.

— Но что это даёт нам? — вмешался я. — Даже если это и есть тот самый Избыгнев, о котором вы столько говорите, это лишь подтверждает то, что мы уже знаем.

— Быть может, сейчас это и ничего не значит, — пожал плечами Гневомир, — но кто знает, как обернётся это знание в будущем, верно?

Теперь уже я пожимал плечами.

Слуга в ливрее с гербом, очевидно принадлежащим князю Росену, смотрелся на фоне нашей казармы просто инородным телом. Он замер на пороге, уставившись с презрением, свойственным всем состоящим в услужении важным господам людям, на стол, за которым азартно резались в карты. И отдельного взгляда был удостоен Оргард, то и дело хватающийся за пистолет. От жутко раскашлявшегося Антракоза слуга решил и вовсе держаться подальше – видимо, всерьёз опасался подхватить заразу. Вот только я был уверен, что приступ у нашего приятеля был наигранным, уж очень вовремя он приключился.

— Я прошу прощения, но мне нужно увидеть летуна по имени Ратимир Телешев, — заявил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Что вам понадобилось от моего офицера? — поднялся из-за стола сам Бригадир.

В тот день он присоединился к нам, что вообще-то было редкостью – командир почти никогда не снисходил до карт. Сказалось, видимо, затишье, длящееся уже почти неделю. Мы не поднимались в воздух даже для разведки, как будто обещанное Чёрным бароном наступление на Болботуна, а после и на народников, откладывалось, по крайней мере, до весны.

— Он имеет честь быть приглашённым к князю Росену, — ответил с ещё большим высокомерием в голосе ливрейный слуга. — Я здесь для того, чтобы передать означенному господину Телешеву приглашение князя лично в руки.

— А с какой целью желает означенный князь видеть одного из моих офицеров? — в тон ему поинтересовался Бригадир.

— Об этом он мне не сообщил.

— Решать тебе, — обратился ко мне Бригадир. — Этот князь не может приказывать тебе – ты всё-таки мой офицер, да и контракт у нас с Блицкригом, а не с урдским царём, и уж точно не с князем.

— Князь, — напомнил о себе слуга, — не приказывает, он приглашает господина Телешева к себе.

— Я пойду, — кивнул я Бригадиру, тоже поднявшись из-за стола. — Вряд ли моей жизни может что-то угрожать, верно? Да и интересно, чем это я так заинтересовал целого князя, чести быть знакомым с которым я не имею.

— Если что, мы знаем где тебя искать, — усмехнулся Бригадир. — Не вернёшься до ночи, пускай князь готовиться к налёту на свой дом. Мы от него камня на камне не оставим.

— Я передам ваши слова князю, — не моргнув и глазом, ответил слуга.

— Дайте мне десять минут на сборы, — сказал ему я. — Где вы будете ждать меня?

— Вас ждёт автомобиль князя.

Княжеский слуга коротко кивнул всем сразу, и вышел из казармы. Он даже спиной умудрялся буквально излучать облегчение по поводу того, что покидает наше скромное пристанище.

— Ты не подумай, — сказал мне Бригадир, — я не шутил, когда говорил, что устрою налёт на дом этого князя Росена, если ты не вернёшься к полуночи.

— Значит, я знаю, сколько времени у меня есть.

Ливрейный слуга заявился к нам поздним утром, а потому времени мне вполне хватало.

Я переоделся в купленный ещё в столице Нейстрии мундир и вышел из казармы. Автомобиль ждал меня тот самый, на котором Росен катался по городу. За рулём сидел шофёр в чёрном кожаном пальто и перчатках с крагами, живо напомнивший мне о годах службы в страже. Слуга расположился на переднем сидении. Мне же оставалось просторное заднее, где я и расположился со всем возможным комфортом.

Автомобиль был самой новой конструкции, и часть тепла двигателя, по всей видимости, отводилась в салон, обогревая его. Поэтому несмотря на первые заморозки внутри было достаточно комфортно даже в мундире при расстёгнутой шинели. Слуга тоже расстегнул своё драповое пальто, украшенное гербом князя. Такой же красовался и на бортах автомобиля.

Ехали мы плавно и быстро, за окнами мелькали пейзажи города, медленно приходящего в себя после осады, устроенной гайдамаками. Теперь, благодаря разъездам лёгких кавалеристов Блицкрига из окрестных деревень снова начали стекаться в город продукты. Конечно, по предзимнему времени было их немного, однако голод теперь нам не грозил точно. Пары сожжённых без жалости деревень, где крестьяне попытались припрятать продукты, вполне хватило для наглядного урока. Сарафанное радио оказалось как всегда на высоте – и о судьбе деревень уже на следующий день знала вся округа. Равно как и о том, что гайдамаков лучше выдавать, потому что силы за ними больше нет.

Дом князь, конечно, занимал отдельный – основательный особняк, когда-то принадлежавший, наверное, зажиточному купцу, чуждому чувства прекрасного. Весь он был какой-то угловатый, приземистый, украшенный уродливой лепниной, которую местами сильно повредили осколки снарядов и пули. Новенькие оконные рамы и чистые стёкла смотрелись какими-то почти инородными телами на фоне щербатых стен, почти как ливрейный слуга у нас в казарме.

Автомобиль остановился у порога, и мы со слугой выбрались из него, а шофёр покатил дальше – наверное, в гараж ставить. Мы же поднялись по трём ступенькам, тоже пострадавшим от войны, прошедшейся через город, и слуга с важным видом дважды ударил в дверь молотком. Нам открыла барышня, одетая классической горничной, я не видел ничего подобного уже много лет. Я сейчас как будто вернулся едва ли не в собственное детство. Ведь только тогда, наверное, ещё можно было застать подобные вещи. После всё съела бесконечная война, и окончательно добила Революция.

— Князь ждёт вас в кабинете, — заявил ливрейный, сбрасывая пальто на руки горничной. — Я провожу вас.

Однако возникла небольшая заминка. Я решил не кидать шинель горничной – как-то отвык я от подобного обращения, и сам повесил её. Сверху пристроил фуражку. Ливрейный в это время стоял, нетерпеливо постукивая каблуком.

— Я, знаете ли, человек самостоятельный и в слугах не нуждаюсь, — на ходу бросил ему я. — Армия этому хорошо учит.

Ливрейный предпочёл сделать вид, что не услышал моих слов.

Он проводил меня в кабинет князя, снова с важным видом дважды стукнул, но теперь уже костяшками пальцев, в массивную дубовую дверь.

— Входите, Ратимир, — раздалось с той стороны. На слугу приглашение явно не распространялось.

Я опередил его, сам открыв себе дверь, сделал это единственно чтобы позлить, и шагнул в кабинет.

Князь поднялся со стула и сделал мне весьма радушный приглашающий жест. Меня это удивило до крайности. Ведь я ожидал чего угодно – вплоть до пули прямо с порога и того хитрого камина, о котором мне рассказывал Гневомир. Но уж точно не улыбки на губах князя Росена и не проявления радушия. Честно сказать, меня это напугало, как и всякое непонятное поведение.

— Сразу прошу простить за инцидент, произошедший в той проклятой слободке, — заявил князь. — Присаживайтесь, нам надо будет о многом поговорить, и о нём в том числе.

— Времени у нас ровно до одиннадцати вечера, — сразу предупредил я. — Наш командир заявил, что устроит налёт на ваш особняк, если я не вернусь в казарму к полуночи.

— Хорошо иметь друзьями головорезов из эскадрильи «Смерть», — совсем не натянуто усмехнулся Росен. — Я уверен, что Бригадир именно так и поступит, и к девяти вечера все летуны эскадрильи будут сидеть в кабинах аэропланов, готовых разнести этот дом по камешку. Я всегда восхищался людьми подобного склада – за своих он готов пойти против всего света. И я рад, что вам удалось не просто подобраться вплотную к двум нашим врагам, но и стать для них своим человеком. Ваше внедрение в эскадрилью для того, чтобы контролировать Гневомира и Готлинда, можно считать просто образцовой операцией.

Только тут я понял, что князь принял меня за своего – и не просто кого-то из завербованных втёмную жителей нашего мира, а агента из неведомого мне мира наших врагов. Я ступил на очень тонкий лёд – одна ошибка и я мигом окажусь в том самом хитром камине. И перспектива налёта эскадрильи «Смерть» Росена не остановит. Ему-то лично мало что угрожает – налёт он переживёт, а сменить дом и набрать новых слуг не так и сложно.

— Мне это стоило очень многого, — сказал я. — И под конец я почти разуверился в успехе операции по внедрению, когда застрял в Бадкубе во время атаки блицкриговцев и налёта.

— Да, каша в Бадкубе заварилась славная. Мы хотели подарить Блицкригу его нефть, а в итоге потеряли флагман эскадры раболовов и довольно талантливого командора.

— Раз погиб, значит, не так и талантлив был, — пожал плечами я.

— Мы не вправе разбрасываться людьми, — отрезал князь со льдом в голосе. — Хардагар не должен был гибнуть в небе над Бадкубе.

— Он недооценил противника… Однако мы слишком увлеклись этой темой. У нас достаточно дел в настоящее время, чтобы разбирать чужие ошибки в прошлом.

— Тут вы правы, — кивнул князь. — У нас не слишком много времени, как сегодня, так и вообще. Поэтому перейду сразу к сути дела.

Он сложил ладони вместе, будто злых духов отгонять собирался, а после произнёс:

— Мне здесь не хватает наших людей. Я знаю, что большинство сосредоточено сейчас в столице Народного государства и в районе комплекса на Катанге. В остальных местах мы полагаемся на герметистов, но в том деле, что я изложу вам им доверять нельзя никоим образом. Оно слишком важно для нас. Мне нужен опытный летун, а среди герметистов в окружении царя таковых не имеется. Бойцы есть, мистиков сколько угодно, а вот того, кто смог бы сесть за рычаги аэроплана, нет. И потому сама судьба свела нас в этом городе.

— Только для начала вы вышибли из меня дух, — ввернул шпильку я, и тут же почувствовал, как лёд под моими ногами предательски затрещал.

— Вы имеете право так говорить, — после короткой паузы выдавил Росен. — Но поймите и меня – наши тела рассчитаны на многое, однако повреждения головного мозга могут нести для нас определённые последствия. Бывший хозяин прииска на Катанге Вепрев, при котором я был правой рукой, раскроил мне голову саблей, для начала прострелив её из револьвера. Поверьте, далеко не самые приятные ощущения. И теперь со мной приключаются иногда своего рода припадки, когда полностью утрачиваю контроль над собой. Под один такой вы и попали, прошу ещё раз меня простить за него, и давайте раз и навсегда закроем эту тему.

— Безусловно, — подтвердил я.

— Что же касается вашего дела, — вернулся к теме князь, — то мне нужен опытный и умелый летун, который отправится на аэроплане в тыл народников, чтобы доставить туда одну важную персону для переговоров. Личность скрывать не буду – надобности нет, это Бушуй Ерлыков. Также вам надо будет прикрывать его во время переговоров. Не стану скрывать – Бушуй великолепный стрелок, однако кто-то же должен защищать его спину. Да и без летуна ему никак не добраться до нужного места. Мы не можем рисковать и ждать недели, пока он проберётся через две линии фронта, пускай и в нынешнее затишье, а после вернётся с ответом.

— На каком аэроплане полетим? — тут же спросил я. — Велика вероятность, что нас собьют, если не наши, то народники уж точно.

— Как раз наоборот, — позволил себе усмехнуться Росен. — Для вас подготовлен «Народник» несколько недель назад приземлённый в окрестностях города. Его отремонтировали и держали в резерве как раз для такого дела. Так что беспокоиться стоит о том, чтобы вас не сбили как раз с нашей стороны. Но это на обратном пути – туда вы полетите следующей ночью, по всему маршруту наших аэропланов в небе не будет, ну и народники должны будут принять вас за своих. С возвращением, конечно, сложнее, но тут уж ничем не помочь, придётся вам положиться на удачу.

— Если переговоры в тылу народников пойдут не так, то вряд ли мы вернёмся назад, — философски заметил я.

— Переговоров не будет, — отрезал князь Росен. — Вы с Бушуем отправляетесь, чтобы подать сигнал нашим людям, что пора начинать действовать. Вас встретят, примут сообщение, и вы сразу отправляетесь обратно.

— Значит, всё уже готово, — кивнул я.

— Да, — ответил князь, — и скоро мы будем в столице, а царь снова сядет на престол.

Не могу сказать, что эта новость обрадовала меня.

В нашу казарму я вернулся задолго до темноты. Встречали меня, почему-то, прямо как героя. Даже после моего чудесного спасения мне так не радовались, как сейчас. Странно, ведь никто не знает, кто таков князь Росен, визит к нему, да ещё и оставленный с помпой, вряд ли мог представлять для меня какую-либо опасность. Но меня хлопали по плечам, а Бригадир даже крепко обнял.

— Как это понимать? — удивился я.

— Вы что же, не знаете ничего о князе Росене? — удивился не меньше моего Бригадир. — Он же начальник контрразведки при урдском царе. Много кого подобно вам приглашали в его особняк, даже столь официально, со слугами и автомобилем, и они уже не возвращались.

— А тела их находили где-нибудь в слободках или они всплывали из реки? — усмехнулся я.

— Да нет, — покачал головой Бригадир. — Газет, видимо, ты не читаешь вовсе, а в каждом номере «Ведомостей», что издаются сразу на двух языках, чтобы и мы могли почитать, на последней странице печатают расстрельные списки.

— Сам погляди, — сказал Аспирант.

Он протянул мне газету, отпечатанную на дрянной бумаге, каждую статью в которой дублировали на урдском и на имперском языках. Я сразу же глянул на последнюю страницу – всю её занимал длинный список имён, также отпечатанный на двух языках. И шрифт был довольно мелкий – миньон или петит, я в них не разбираюсь. Навскидку имён было не меньше двух десятков.

— Раньше места хватало для рода занятий, — пояснил Аспирант, — и преступлений, за которые казнены. Потом оставили только преступления, но и их убрали. Скоро, наверное, места на одном листе хватать не будет, и так уже часто печатают внизу, вот видишь, — что список не полный.

— Выходит, двадцать человек в неделю в расход пускают, — покачал головой я, возвращая газету Аспиранту, — отстал я что-то от жизни, надо было раньше газеты почитать. Наверное, не был бы так спокоен, когда отправлялся к нашему главному контрразведчику.

— Скорее, к лучшему, что не читал, — сказал в ответ Бригадир. — И, кстати, не сомневайся, я бы разнёс дом князя по камешку, не вернись ты к полуночи. Я это не ради красного словца говорил.

— Я знаю, — кивнул я, — и князь Росен был уверен в том же.

На этом меня, наконец, оставили в покое. Но теперь мне надо было как можно скорее обсудить всё с Гневомиром. Слишком уж сильно не понравились мне слова князя о том, что в тылу народников всё готово, и осталось только подать сигнал.

Поговорить нам удалось в тот же вечер. Офицеры эскадрильи азартно резались в карты или наблюдали за непередаваемым зрелищем, которое творилось за столом. Оргард был в ударе, уже трижды его насильно обезоруживали, и дважды он вскакивал, громко заявляя, что играть с «этими жуликами» больше не сядет ни за что. Хватало его не больше, чем на пару кругом. Он всегда возвращался, правда, каждый раз громко ругаясь на всех.

Я кратко пересказал Гневомиру историю моего посещения особняка князя Росена, а под конец посоветовал лететь отсюда как можно скорее вместе с Готлиндом.

— Кто-то должен предупредить командование Народной армии в Прияворье. В Будиволне и Бессарабе я уверен полностью – они не могут предать, на них можно положиться.

— Ты не забыл, что я вовсе не в фаворе сейчас на родине, — мрачно заметил Гневомир. — О моём предательстве раструбили все газеты. Меня пустят в расход через пять минут после того, как опознают.

— А кто тебя опознает? — задал я резонный вопрос. — Те, кто читал газеты годичной давности? Да там фото из личного дела, по нему тебя не опознает и опытный сыщик.

— Но кто меня допустит до Будиволны или Бессараба?

— А вот на этот вопрос ответа у меня нет. Зато есть встречный – ты что же, предлагаешь, узнав такие новости, просто сидеть по эту сторону линии фронта и ничего не делать?

— Если сделать ничего нельзя, — усмехнулся Гневомир, — значит, надо делать невозможное. Это была одна из любимых присказок Гамаюна. А что будешь делать ты? Попытаешься угробить Ерлыкова вместе с аэропланом, чтобы сорвать всё дело?

— Не поможет. Если всё готово, то начнут и без сигнала. Поэтому я привезу его на условленное место, и уже там буду действовать по обстановке.

— Действовать по обстановке, — повторил вслед за мной Гневомир. — Сейчас, видимо, это станет нашим девизом.

— Выбора у нас, всё равно, нет, — пожал плечами я.

Глава 3

Я глядел на «Народника» и не мог не порадоваться за Отчизну. Ведь несмотря на годы разрухи и две страшные войны Народному государству удалось сделать то, чего не сделал никто в Царстве Урдском. А именно выпустить собственную – урдскую – модель аэроплана. Да ещё и сразу безразгонника. На обычные модели никто уже не разменивался – все они прошлый век, и устарели с изобретением компактного антиграва.

Вот теперь перед нами с Бушуем стоял выкрашенный зелёной краской аэроплан с заботливо кем-то подновлёнными башенными коронами на коротеньких крылышках и вытянутом, хищном, фюзеляже.

— Я не разбираюсь в аэропланах, — честно признался мой спутник. — Можешь что-нибудь сказать о нём?

— Я никогда не сидел за рычагами этой модели, — пожал плечами я. — Пробный полёт мне запретили, значит, летим на свой страх и риск.

— Радует, что на обратном пути ты уже будешь знаком с ним, хотя бы немного.

Я в ответ только снова философически пожал плечами.

Спутник мне откровенно говоря не нравился вовсе. Он был неприятно заносчивым и до невозможности высокомерным человеком. Из-за манеры вести себя Бушуй отчаянно напоминал мне слугу князя, явившегося за мной в казарму третьего дня. И напоминал так сильно, что мне стоило известных усилий сдерживать улыбку в первые минуты нашего личного знакомства.

— Князь, отчего мне не предоставили более опытного летуна? — обернулся он к Росену, провожавшему нас.

— Тогда вам пришлось бы ждать летуна с той стороны фронта, — не моргнув глазом, ответил князь. — В городе не найти летуна, который был бы знаком с подобной моделью аэропланов. Блицкриговцы вели с ними бои, однако летать на них им не приходилось.

— Это весьма прискорбно, — покачал лысой как колено головой Бушуй. — Мы ставим мою миссию и самую жизнь в зависимость от недостаточно опытных летунов.

Князь промолчал. Видимо, решил не испытывать собственное терпение и дальше, или же почувствовал, что может сорваться. А это для Бушуя было бы чревато весьма неприятными последствиями. Как объяснил мне князь, Бушуй был отпрыском аристократического рода, эмигрировавшим за границу после Революции. Он активно сотрудничал с подобными князю, однако использовали его, как, например, маркиза Боргеульфа, втёмную, играя на страсти ко всему мистическому и непонятному. Бушуй считал Росена посланцем владык Нижних миров, и подозревал, что тот является одним из этих самых владык. Подозрения эти подогревал в нём сам князь, активно подбрасывая мелкие намёки и штрихи к собственному портрету.

— Люди падки на подобного рода мистику, — разоткровенничался со мной Росен, пока мы ждали прибытия аристократически опаздывающего Бушуя. — Им всем, от мелких лавочников до царей, нравится быть причастными к чему-то большому, выходящему за рамки их понимания. Вот на это всех их и ловят. А уж подозревать, что рядом с тобой находится некто, даже неясно толком кто, но скорее всего весьма могущественный, и главное непонятный, это же как будто их самих возносит на те же вершины. Потому я и темню, осталось только имечко позвучнее выдумать из нашей собственной мифологии, да всё никак не соберусь – не до того. Хардагар – командор эскадры раболовов, что погиб в небе над Бадкубе, вон какое себе имя выдумал. Говорил, это демон, обитающий в небе и губящий людей, или что-то в этом роде.

— Но имя ему не помогло, — мрачно заметил я, вспомнив сокрушительный залп «Несгибаемого» и рушащийся на Бадкубе крейсер, выкрашенный в жёлтый цвет, с обломками шипов и обрывками цепей на бортах.

— Он был слишком самонадеян, — без тени эмоций в голосе произнёс Росен. — Котсуолдцы – это не степняки, на которых он охотился, как на зверей, и не крестьяне с той стороны Стены, которые от одного вида его небесного крейсера валятся ниц и ждут своей участи. Он слишком давно не бывал в настоящем воздушном бою, и недооценил врага, а это самая страшная ошибка, какую только может допустить военный.

Нашу беседу прервало появление Бушуя. Он приехал в роскошном по местным меркам автомобиле с собственным шофёром. Правда, одет был так, что от шофёра его отличить было бы сложно. Выглядел он натуральным авиатором с довоенных плакатов. Длинная кожаная куртка, плотные штаны, высокие ботинки на шнуровке, шлем и обязательные очки-консервы, до поры болтающиеся на шее.

— Не боится ездить без охраны? — удивился я тогда.

— Поверьте мне, — усмехнулся в ответ Росен, — никакая уличная банда Бушую не страшна.

А вот знакомство у нас не задалось. Выбравшись из авто, Бушуй обратился непосредственно к князю так, будто меня тут и близко не было. Я сразу понял, что он воспринимает меня всего лишь как безмолвное приложение к аэроплану. И мне это не понравилось.

— Все вопросы относительно полёта стоит задавать непосредственно мне, — встрял я в разговор самым невежливым образом.

Бушуй уставился на меня так, будто впервые увидел. Но князь самым решительным образом подтвердил мои слова. Вот тогда-то Бушуй и поинтересовался моим мнением относительно аэроплана.

— Сейчас выбора нет, — бросил я Бушую. — Забирайся на заднее сидение. С пулемётом обращаться умеешь?

Я намерено обратился к нему на «ты» – и похоже это ввело его едва ли не в ступор. Он долго глядел на меня, а после тихим, но очень злым голосом размерено произнёс:

— Никто не смеет говорить мне «ты».

— Прошу простить, но раз ты обращаешься ко мне подобным образом, то я вполне имею право говорить тебе «ты» в ответ. Телешевым дано такое право царями ещё триста лет назад. Мы даже царям имели полное право говорить «ты» в ответ на их тыканье.

Я прищёлкнул каблуками, коротко кивнул и представился, наконец, Бушую:

— Ратимир Телешев, урождённый дворянин.

Бушуй засопел недовольно, но крыть ему было просто нечем, и он молча полез на второе место. Я же забрался вперёд и бросил через плечо:

— Так что насчёт пулемётов? Князь сказал, ты отменный стрелок, но не уточнял насчёт оружия.

— Я отлично управляюсь с любым, — был мне скупой ответ.

Князь Росен поднялся на крыло аэроплана и протянул мне планшет.

— Маршрут полёта. Там же указано время, когда наших в небе не будет, что весьма важно для вас на обратном пути.

Я поблагодарил его, и скомандовал: «От винта»; князь усмехнулся и спрыгнул с крыла. Команда с массовым распространением безразгонников, конечно, была уже никому не нужна, однако мы, летуны, как все отчаянно рисковые люди, ходящие по лезвию чуть ли не каждый день, держались за подобные традиции. Вроде тех же белых шарфов, которыми щеголяли наверное все летуны во время Первой войны.

Только тут я понял, что начал считать себя заправским летуном, хотя вряд ли имел на это право. Ведь летаю-то без году неделя, пускай и побывал в одном из жесточайших сражений нынешней войны. Как бы то ни было, а я остаюсь всего лишь талантливым любителем, и столкнувшись с профессионалом вряд ли переживу схватку, только если мне будет сопутствовать небывалая удача.

С такими вот самокопательскими мыслями я поднял аэроплан в небо.

Однако полёт наш прошёл вполне нормально. Я строго придерживался курса, указанного на карте, и вёл аэроплан под самой границей облаков. Всегда есть возможность нырнуть в них при появлении опасности. Бой принимать я не собирался категорически. Лишь пару раз мне пришлось спуститься ниже, чтобы проверить ориентиры и удостовериться, что я не сбился с курса.

Бушуй у меня за спиной сидел тихо. Говорить, конечно, всё равно, мы не смогли бы – я вёл аэроплан на предельной скорости, сбрасывая её только когда опускался для проверки курса, и ветер оглушительно свистел у нас в ушах. Собственно, я был только рад этому обстоятельству. Только комментариев по поводу моего летунского мастерства мне не хватало.

Посадочную полосу для нас обозначили рядом хорошо видимых в ночной темени костров. Собственно, хватило бы и пары, но принимающая сторона расстаралась вовсю. Заходить на посадку было одно удовольствие. Я аккуратно приземлился в нужном месте, и почти сразу к нам заспешили тёмные фигуры. Они казались удивительно зловещими в свете ярко пылающих в ночи костров.

Бушуй опередил меня, первым выбравшись из аэроплана, я отстал от него всего на пару минут. Зловещие фигуры приблизились к нам – и теперь их можно было разглядеть. Возглавлял группу высокий человек в серой шинели, остальные были либо, как и он, в шинелях – коротких пехотных или длинных кавалерийских, либо в кожаных куртках. Щёлкнул фонарик – и нам в лица ударил луч света. Я тут же выругался сквозь зубы, прикрыв глаза предплечьем. А вот Бушуй легко смотрел прямо на источник яркого света. Пальцы право руки его быстрым движением расстегнули кобуру, да так ловко, что, наверное, кроме меня этого никто и не заметил.

— Прекратите эти фокусы, — бросил он встречающим с обычным своим высокомерием, — мы не в контрразведке.

— Я должен был удостоверить вашу личность, майор Ерлыков, — ответил ему спокойный, уверенный голос, и фонарь выключили. — Теперь всё в порядке, идёмте к костру.

— Генерал, а посветите-ка на второго, — внезапно вмешался один из спутников генерала в серой шинели. — Мне надо его личность удостоверить.

Мне в лицо снова ударил луч фонаря, и я в этот раз не стал закрывать лица.

— Похоже, вам, майор, — произнёс мрачным тоном спутник генерала, — придётся подыскать себе другого летуна на обратную дорогу. Взять его!

И на меня кинулись три человека в знакомых по службе в страже кожанках.

Два последних предводителя гайдамаков ничем не были похожи друг на друга. Козырь продолжал щеголять в народном кафтане, поверх которого крепил один уцелевший наплечник с почти неразличимым теперь золочением. Кольчуге, взятой как трофей, он также оставался верен. А вот полковник Болботун не изменял военной форме чуть не царских времён – зелёный мундир, золотые погоны, правда, уже с новыми эмблемами, а на носу пенсне. Гнилой интеллигент какой-то, а не гайдамацкий старшина, но своих людей на фронте он держал крепко. Никто из лихих усачей и отчаянно жестоких черношлычников не смел при нём и пикнуть, боясь вызвать ледяной гнев полковника.

— Последние мы остались от прияворской гайдаматчины, — грустно произнёс Болботун, сверкнув в свете чадящей лампы стёклами пенсне. — А хорошо ведь начиналось всё. Всыпали мы перцу и народничкам, и гетманцам, и блицкриговцам. Они от города далеко отойти боялись за фуражом.

— В двух верстах от него уже мои хлопцы хорошо им шкодили, — столь же мрачно отвечал ему Козырь.

Оба уже успели приговорить четверть местного первача, и глаза обоих уже поблёскивали не хуже стёкол болботунового пенсне. Однако спиртное не могло развеять глухую тоску обречённых.

— А теперь мы оказались аккурат промежду народным молотом и блицкриговской наковальней, — продолжил Болботун. — И размажут нас одни по другой очень быстро. У меня снарядов осталось только так – народникам нервы попортить. Патронов, правда, хватает, но самое главное, людей нет. Две недели нас тиф косил – полдивизии моей без всяких боёв на тот свет отправилось. Землянки для тифозных рыли, а после засыпали вместе с людьми, когда там одни покойники оставались. Смешно сказать, но у меня по три винтовки на человека, да по ящику патронов, считай, на каждого. Это даже если твоих орлов всех под ружьё поставить да в седло посадить.

— Не все уже в сёдла сядут – не все. Сожрал нас клятый город. Перемолол да выплюнул. А всё потому, что обложили мы его крепко, да всё никак облога наша в атаку не переходила. Гайдамак не сидением силён, но действием. Надо было брать город – покуда туда, Гетману на помощь, столько силищи не стеклось. Могли мы бить и его стрельцов, и блицкриговцев. А пожаловал бы в город этот царь-государь, когда там мы сидим. Вот была бы потеха. Уж мы бы самостийность ему свою так запросто не отдали б, как Гетман, шкура продажная. И Торопец шкура – со штурмом не торопился, всё ждал чего-то, ждал. Вот и дождался.

— Торопца повесили третьего дня в городе, — заметил Болботун. — Нам тут что ни день с аэропланов сбрасывают листки. И народники стараются, и те, что в городе засели. Листки те хлопцы на самокрутки пускают, но я читаю. Из города листок побольше – там всегда на обратной стороне списки тех, кого из наших изловили в городе, да к стенке поставили или повестили. Вешают, кстати, чаще, в назидание, как там пишут. Вот и Торопец в этот список угодил, аккурат третьего дня.

— Туда ему и дорога, собаке, — окрысился Козырь. — Продал он нас – не врагу, так трусости своей собачьей. Что ещё в тех листках пишут про наших?

— Да что наш спадар атаман Сивер подался за кордон – в империю, прихватив весь наш оставшийся золотой запас.

— Того запасу было-то, — Козырь почти свёл вместе большой и указательный пальцы, наглядно демонстрируя размеры золотого запаса. — И жалеть не о чем.

— Для всех мало, — согласился Болботун, — а одному хватит до конца жизни, ежели не шибко транжирить. Да и немолод уже наш атаман – будет просто век свой доживать где-нибудь в империи. Там, куда война никогда не дойдёт.

— Да и пёс с ним, — махнул рукой на атамана и его золотой запас Козырь. — Мы теперь, считай, все покойники, нам то золото ни к чему.

Расторопный денщик по знаку Болботуна втащил ещё одну четверть первача. Козырь быстро разлил её по стаканам.

— За нас, спадар полковник, за последних гайдамаков во всём Прияворье.

Он подняли стаканы и опрокинули их не чокаясь, будто бы пили на собственных поминках. Денщик, видевший это, несколько раз осенил себя знаками, отгоняющими зло. Негоже это, чтоб живые люди сидели за столом да поминали сами себя.

— Ты, знаешь что, Козырь, бери моих черношлычников. Всех, кто может, сажай в седло. Будем умирать, как гайдамаки. А остальных, кто не сядет, я при орудиях оставлю и в окопах. Отбиваться будем до последнего. Щадить нас народники не станут, потому и мы в плен не сдадимся. Ты ж с конницей потрепли врага сколько сможешь – пусти им кровь, да так чтобы навек запомнили как гайдамаки умирают.

— Пущу, — пообещал Козырь. — Век нас помнить будут.

Мастерство Бушуя как стрелка я оценил в полной мере. Движения его были настолько быстры, что заметить их оказалось почти невозможно. Вот правая рука только расстёгивает кобуру, а в следующий миг в его руках уже два револьвера – коротких, нейстрийских, по шесть пуль в каждом. Но выстрелов всего два – и оба смертельных. Рванувшиеся ко мне парни в кожанках валятся на грязный истоптанный сапогами снег. Крови не видно в неверном свете костров.

За это время я успел только вытащить из кобуры свой револьвер, даже поднять его и то времени не было. Бушуй же замер, наведя на тёмные фигуры стволы своих револьверов.

— Спокойно, — раздался голос человека в серой шинели. — Давайте без лишних нервов. Мне трупы лишние не нужны. Опустите оружие, Ерлыков, я знаю, что вы готовы перестрелять всех нас, но это не выход из ситуации, — он спокойно обернулся стоящим за спиной людям. — А вы, товарищ Духовлад, впредь держите себя в руках. И если уж не думаете, прежде чем команды отдавать, так хотя бы поставьте в известность меня, как старшего по званию.

Он снова повернулся к нам.

— Идёмте к костру, — взмах рукой в куда-то в сторону, — там можно будет нормально поговорить.

Держась на расстоянии друг от друга, однако спрятав оружие в кобуры, мы дошли до костра, о котором говорил генерал в серой шинели. Это был не сигнальный, а вполне обычный костёр, рядом с которым угадывался в темноте силуэт автомобиля, а ещё чуть подальше ходили, похрапывая, несколько стреноженных коней. Рядом с огнём скучали трое в длинных кавалерийских шинелях и богатырках. Увидев генерала, они разом подтянулись, встав по стойке «смирно».

— Вольно, бойцы, — махнул им рукой генерал. — Спасибо за костёр, а то мы совсем задубели, пока ждали наших гостей с неба. Смотрю, вы и чай уже вскипятили – отлично. Объявляю благодарность.

Он присел рядом с костром, протянул к огню руки в перчатках. Я давно уже не ощущал холода, но понимал каким-то образом, что температура сейчас упала сильно ниже нуля. Зима уже на носу, и ночи всё холоднее и холоднее. Один из бойцов зачерпнул ему из котелка, висящего над огнём чаю, и генерал благодарно кивнул ему. Теперь он грел руки о кружку. Поднявшись на ноги, генерал снова обратился к нам.

— Да подойдите вы ближе к огню, что вы всё в темноте жмётесь? Хоть лица друг друга разглядим, как следует.

Мы с Бушуем последовали его совету, да спутники генерала не отстали от нас. Как-то так незаметно получилось, что у нас с Бушуем за спиной теперь был автомобиль, и если что, мы всегда могли попробовать заскочить в него, и дать дёру. Но я бы очень не хотел, чтобы всё обернулось именно таким образом. Ночью на авто далеко не уедешь, даже зная дорогу. И догнать нас конным будет не слишком сложно, а там уже и феноменальное умение обращаться с оружие, которое продемонстрировал мой спутник, нас вряд ли спасёт.

Бойцы, оставленные следить за костром, подкинули в него несколько свежих поленьев, и он загорелся веселей, осветив, наконец, небольшую полянку, где все мы собрались. Наконец, я смог разглядеть лица встречавших нас людей. И не скажу, чтобы они меня обрадовали.

Генералом в серой шинели оказался не кто иной, как Хлад – человек легендарный. Последний защитник контрреволюции, который после нескольких лет эмиграции вернулся в Народное государство. Выходит, верность его оказалась не столь уж крепка.

Но его спутник, одетый в кожаный плащ, привлёк куда большее внимание. Ведь это был командир чоновцев, который едва не отправил меня на костёр сразу после инцидента на Катанге. Я едва удержался от того, чтобы выхватить револьвер снова. Похоже, я пропал. Если уж он шёл за мной от самой Катанги, то теперь уж точно не упустит своего, несмотря ни на что.

— Ваше появление здесь значит только одно, — не собирался упускать инициативу генерал Хлад. — Время пришло.

— Я хотел узнать, прибыл ли небесный крейсер «Народная слава» в расчётный срок? — поинтересовался у него Бушуй.

— Им управляет блицкриговский маркиз, — усмехнулся Хлад, — он уж точно не даст ему опоздать. Во время последнего сеанса радиосвязи со «Славой», она находилась в двух сотнях вёрст отсюда. Значит, завтра утром должна прибыть.

— Тогда, действительно, можно начинать, — кивнул Бушуй. — Войска народников готовы для атаки на позиции Болботуна?

— В полной боевой и рвутся уже, — снова растянул в улыбке бескровные губы Хлад, всё-таки имечко ему очень подходит. — Мне стоит известных усилий сдерживать порывы Будиволны и Бессараба. Опоздай крейсер хотя бы на пару дней – пришлось бы начинать без него. Бравые командармы просто вышли б из-под моего контроля. Меня и так уже пораженцем за глаза зовут, а скоро и контрой величать начнут.

— В таком случае мы должны немедленно вернуться, — заявил Бушуй, но его весьма невежливо перебил командир чоновцев.

— Э нет, господин хороший, я сказал – летуна тебе нового искать придётся. Этот обратно точно не полетит.

И я понял, что вот прямо сейчас и придёт мне конец. Раз и навсегда. Пальцы сами собой скользнули к кобуре.

Ночной полёт. Конечно, очень многие после очерков Виконта, ставшего при жизни легендой летуна-писателя, считают его весьма романтичным. До войны в столице Нейстрии, да и империи тоже, устраивали целый аттракцион с таким названием. Бравые летуны в кожаных куртках и белых шарфах катали впечатлительных молодых людей и парочки под звёздным небом. Это и вправду, весьма романтично.

Совсем другое дело лететь над чёрной землёй, порой не зная, где верх, а где низ. Стороны света – давно уже потерялись. Гневомир, сидящий за спиной Готлинда, давно уже утратил всякую ориентировку. Он слабо представлял себе, как тот может вести аэроплан, сверяясь лишь с показаниями приборов, подсвеченных на панели перед ним. Точно такие же были и в кабине Гневомира, однако он, глядя на них, ничего путного сказать не мог. Но на то Готлинд и летун, чтобы водить аэропланы в самых невероятных условиях. Ведь в эскадрилье он был на очень хорошем счету, и кое-кто отзывался о нём, как о настоящем асе. А этот эпитет от летунов эскадрильи «Смерть» надо заслужить – ведь почти у всех в ней есть опыт Первой войны.

Разговаривать во время полёта Гневомир не стал. Орать в спину Готлинду, пытаясь перекричать шум ветра, глупо – он едва ли услышит одно слово из десяти сказанных. Да и ответит вряд ли. Таким сосредоточенным Гневомир помнил летуна, пожалуй, только во время их перелёта из Соловца в столицу Урда. Хотя сейчас дело было куда сложнее и запутанней.

Они узнали много – и от Ратимира, которому Гневомир до конца не верил, и помимо него. Однако все знания их оказались слишком отрывочны. Они никак не желали складываться в общую картину. До сих пор неясным оставалось, для чего затеяли пришельцы из другого мира всю свою игру. Предводитель их, который погиб на бывшем прииске Вепревых, нёс бред о каком-то Единении и господах господ, о веществе, которое подчиняет людей, делая из них рабов. Тогда Гневомир ещё не отошёл от схватки, на шею отчаянно давил башлык, в котором он спрятал пару ручных бомб, и он с трудом воспринимал бредни человека в белом халате. Ну а после всё как-то стёрлось из памяти – уже и не восстановить в точности слова, хотя вроде бы раньше на такое Гневомир никогда не жаловался.

Вот только после им так и не удалось найти никого, кто был бы хоть как-то связан с этими людьми. Они с Готлиндом вынуждены были покинуть Народное государство – там не простили налёта на секретный объект, особенно вместе с заморскими анархистами. Но на воюющем Континенте отыскать следы врага оказалось вовсе невозможно. И потому Гневомир решил затаиться, подождать, вдруг противник выйдет на него сам. Эскадрилья «Смерть» для этой цели подходила как нельзя лучше. Он сам случайно вышел на одного из её вербовщиков, но благодаря знанию нескольких языков и оперативной хватке быстро выбился практически в лидеры тех, кто ведал в эскадрилье отбором и поиском возможных шпионов. Лучшей должности для избранной цели и придумать нельзя. Только Готлинд иногда принимался жаловаться, что его снова забросило в самое горнило войны, от которой он только и делал, что бежал, бежал, бежал…

— Огни внизу! — крикнул через плечо Готлинд. — Это лагерь народников!

Гневомир подтянулся поближе, и гаркнул почти в самое ухо летуна:

— Уверен?!

— Больше некому! Глянь сам вниз! Слишком много огней!

Гневомир послушно перегнулся через борт. Внизу, действительно, проплывало целое море огней. Гайдамаки после сокрушительного поражения под городом никак не смогли бы выставить такой лагерь. Даже прибегни они к военной хитрости и понатыкай лишних костров, у которых и не сидит никто, всё равно, их не было бы так много.

— А вот ещё! — ткнул рукой вперёд Готлинд. — Видишь, в небе?!

На этот раз Гневомиру пришлось как следует приглядеться. То, что взгляд опытного летуна обнаружил сразу, он увидел лишь спустя пару минут. Что-то большое, даже громадное, то и дел закрывало подсвеченные снизу багровым пламенем костров облака и виднеющиеся в частых просветах между ними звёзды.

— Никак не меньше крейсера! — пояснил Готлинд.

У гайдамаков и аэропланов-то не было, что уж говорить о целом небесном крейсере.

— А вот и лётное поле!

Оно было отмечено чередой ярких костров – промахнуться просто невозможно.

— Нас будут встречать! — крикнул Готлинд. — Ты готов?!

— Всегда! — в подтверждение своих слов Гневомир продемонстрировал ему оттопыренный большой палец.

И тут с земли ударил луч мощного прожектора. За ним ещё один. И ещё. Их аэроплан угодил в классическую паутину, став идеальной мишенью для зенитного огня. Однако никуда уходить Готлинд не собирался. Он заложил плавный вираж, направив аэроплан к земле. Теперь уже всем там должна быть видна их боевая раскраска – черепа и кости эскадрильи «Смерть». Правда, они частенько красовались на бортах у самых разных летунов, весьма популярная символика. Потому и не спешили открывать по ним огонь. Мало ли кто это может быть? Расстрелять всегда успеем. Какую угрозу может представлять для такой силищи всего лишь один аэроплан. Тем более, на небесном крейсере на всякий случай сыграли тревогу, и его прожектора присоединились к тем, что бьют с земли. Теперь уже точно возможному врагу никуда не деться.

Однако Готлинд с отменным хладнокровием завёл аэроплан на посадку, и опустился точно на указанное место. К нему тут же сбежалось несколько десятков человек, однако всех любопытствующих быстро оттеснили крепкие ребята в новеньких шинелях, с винтовками наперевес. Командовал ими парень не сильно старше, на рукаве шинели его красовались знаки различия, говорившие что это комвзвода.

— Кто… — начал было он, но выбравшийся из аэроплана Гневомир перебил его.

— Стража Пролетарской революции, — заявил он, сходу сунув под нос комвзвода основательно потрёпанную красную книжечку служебного удостоверения. — Я должен немедленно видеть командармов Бессараба и Будиволну. Дело государственной важности.

Комвзвода был явно ошарашен таким напором, да и корочка говорила, что перед ним сотрудник стражи такого ранга, что вполне может среди ночи поднять и командарма. А утром, вполне возможно, поставить его к стенке. Так что, по большому счёту, выбора у него не было, он мог только подчиниться этому странному человеку, свалившемуся буквально всем на головы.

— Идёмте со мной, — кивнул комвзвода. — А вашего летуна проводят…

— Он тоже идёт с нами, — отрезал Гневомир, — и это не обсуждается.

Комвзвода только плечами пожал. Ему, в общем-то, было всё равно, один ли отправится нежданный гость к командармам или же вместе со своим летуном.

Оба командира делили единственную в округе жилую избу. Центром лагеря набирающей силу армии стал пожжённый не то гетманцами, не то гайдамаками, не то народниками – теперь уже и не разберёшь кем – хутор. Он и до того был невелик, а сейчас от него осталась всего одна изба да остатки не то конюшни, не то коровника – не поймёшь. Вот в избу, более-менее приведённую в порядок, и заселились оба командарма. Они честно разделили невеликие её помещения поровну, поставив пару кроватей да сундуки с личными вещами. Вещей тех у обоих было не так чтобы сильно много – и Будиволна, и Бессараб были из тех, кто не привык таскать за собой, подобно царским генералам целые сонмища прислуги и возы разнообразных, и весьма «нужных» в походе вещей. Гражданская война приучила все к мобильности, когда частенько приходилось бросать всё и идти в атаку, отбивая неожиданно прорвавшегося противника или, к примеру, спешно отступая перед сильно превосходящими силами, которые опять же неожиданно прорвали фронт.

Вот в эту-то избу и привели Гневомира с Готлиндом. Командармы были полностью одеты, хотя лица их выглядели какими-то помятыми, ясное дело, обоих подняли с кроватей. Только фронтовая привычка спать вовсе не в исподнем выработалась и у Будиволны, и у Бессараба. Поверх слегка помятых рубашек оба накинули мундиры – Бессараб даже застегнулся на все пуговицы. Будиволна же предпочёл остаться так – внешний вид его никогда особо не беспокоил, по крайней мере, пока он находился на фронте.

— Ну и по какой такой надобности к нам стража заявилась? — поинтересовался Будиволна, когда комвзвода доложил о неожиданных визитёрах. Сам молодой командир предпочёл тут же покинуть избу, дабы не навлечь на себя лишнего гнева.

— В вашей армии готовится предательство невиданных масштабов, — сходу заявил Гневомир. Он отлично понимал – информация, которую он сейчас сообщает настолько невероятно, что поверить в неё практически невозможно. И потому выдавать её надо не дозировано, а разом – и в лоб, чтобы собеседник не мог анализировать факты, и вынужден был принимать на веру всё сказанное. — Во главе его, скорее всего, стоит ваш начальник штаба или человек, занимающий столь же высокую должность.

— Хлад, сволочуга! — тут же воскликнул, перебив Гневомира, Будиволна. — Кто же ещё, как ни этот царёв выкормыш?

— И какую должность занимает в армии бывший царский генерал Хлад? — тут же поинтересовался Гневомир.

— Да вот аккурат, как ты сказал, товарищ, начальник штаба он у нас, контра. Ну ничего, мы его теперь на чистую воду выведем – и поставим к стенке!

— Надо отправить за ним бойцов, — куда спокойнее произнёс Бессараб. — Вся эта история может быть вражеской провокацией.

— Да ну, брось ты, товарищ Бессараб, — отмахнулся Будиволна. — Это ж сразу видно, товарищ из стражи, с документами по всей форме.

— Но и Хлада надо сюда пригласить, — гнул свою линию Бессараб, сразу становилось ясно, его вовсе не устраивала роль второго медведя в берлоге, ему давно уже было тесно. — Нельзя сходу обвинять людей в измене, даже Хлада. Ведь его проверяли – и проверяли крепко. И когда он пошёл на переговоры с нашими людьми в эмиграции, и когда назначали преподавателем в Академии, да и теперь, когда на фронт отправляли. А тут является незнамо кто, и кричит о предательстве.

Тут и пыл Будиволны несколько приутих. Он понял, что возможно и лишку хватил, решив сходу поставить Хлада к стенке, и объявив его врагом и контрой. Он сам подошёл к окну и кликнул часового, охранявшего ночью избу. Велел ему как можно скорее привести сюда Хлада.

— Если наша информация верна, — заявил Гневомир, — то Хлада в его палатке не будет. Как раз сейчас он сговаривается с врагами предать народное дело.

— Если всё так, — кивнул Бессараб, — то от него быстро мокрого места не останется. В расход пустить – это несложно, но сейчас не Гражданская, когда мы людей шлёпали почём зря. Это дело и тогда не было оправдано, а уж теперь – и подавно.

— Подождём, — поддержал его успокоившийся уже Будиволна. — А вы пока садитесь, товарищи, садитесь. Ждать нам, конечно, недолго, но всё-таки неудобно как-то – мы сидим, а вы перед нами навытяжку.

Стульев в избе хватало, а потому Гневомир и Готлинд тут же последовали совету, хотя после длительного перелёта сидеть ни одного особо не тянуло. Тело и так сильно затекло после пребывания в тесной кабине аэроплана.

Ждать, правда, пришлось недолго. Хлад явился в окружении нескольких бойцов в новеньких шинелях с красными разговорами. Он по привычке держал руки в карманах, и не вынул их даже в присутствии командармов.

— Ну скажи-ка нам, товарищ Хлад, — снова первым заговорил Будиволна, — что ты скажешь на то, что тебя тут товарищи из стражи в предательстве обвиняют, и в сговоре с врагами народа, засевшими в городе, на который мы со дня на день выступить должны? Уж не потому ты нас задерживал, чтобы дать им там в силу войти, а?

— И вы считаете, что я сейчас из карманов выхвачу по револьверу, и начну в вас палить, чтобы обезглавить армию? — усмехнулся своими тонкими, бескровными губами Хлад. Он нарочито медленно вынул руки из карманов шинели и сложил их на груди. — Славную провокацию против нас учинили предатели. Я ведь бывший царский генерал, уж как тут не поверить в моё предательство, уж кому предавать как ни мне? Ведь нет мне веры, и не будет никогда. А вы знаете, кто тут сидит и размахивает служебным удостоверением?

Будиволна и Бессараб только плечами пожали. Оба старались иметь как можно меньше дел со стражей Пролетарской революции.

— Это – предатель и враг народа Гневомир Милорадов, уже больше двух лет как приговорённый заочно к высшей мере. И у него хватает наглости заявиться в расположение нашей армии, да ещё и обвинить в измене меня.

В избе повисла напряжённая тишина.

Крыть Гневомиру было, откровенно говоря, нечем. Он не знал о вынесенном заочно приговоре, однако понимал, что находится на родине в розыске после нападения на секретный объект на Катанге. Вот только никак не мог подумать, что тут найдётся тот, кто может узнать его в лицо – сумел его в этом убедить Ратимир. А выходит, всё не так гладко, и противник им попался намного умнее, чем они предполагали.

Теперь либо самому выхватывать револьвер, и пытаться прорваться к аэроплану вместе с Готлиндом, либо сдаваться. Оба варианта развития событий не сулили ничего хорошего.

— Меня решили топить по всем правилам, — добавил Хлад. — Подослали человека якобы с той стороны, и тут же отправили к вам, товарищи, ещё пару подставных с новостью о моём предательстве. Вот не найди меня бойцы – завтра же меня в расход пустили бы, и слушать не стали. Верно я говорю, товарищ Будиволна?

Командарму ничего не оставалось кроме как признать правоту начальника штаба.

— И доказательство сейчас сидит в нашей гауптвахте, — завершил свою обличительную речь Хлад.

— Завтра будем со всем разбираться, — поднялся со своего стула Бессараб. Он мельком подозрительно оглядел Хлада, но сказал лишь: – Скоро утро, и бой с Болботуном. Всем надо выспаться перед ним.

— И то верно, — поддержал его Будиволна. — Завтра после боя будем с этими провокаторами разбираться, — он тоже поднялся на ноги и добавил, усмехнувшись в роскошные усы: – В городе.

— Бойцы, — велел Хлад, сопровождавшим его молодогвардейцам, — обезоружить этих двоих и проводить на гауптвахту.

Сопротивляться Готлинд и Гневомир не стали – для чего лишний раз злить конвоиров. Ведь могут ненароком и прикладом приложить, пока ведут. Однако ничего подобного делать молодогвардейцы и не думали. Знакомый уже комвзвода быстро обыскал обоих, побросав на пол револьверы и пару ножей, что припрятал Гневомир. А после их вывели из дома, занимаемого командармами, и отвели в сырой погреб, служивший местной гауптвахтой. Правда, использовался он редко – даже самым отъявленным дебоширам и нарушителям дисциплины хватало одной ночи, чтобы надолго заречься. Вот и теперь в погребе сидел только один «постоялец» – и им оказался не кто иной, как Ратимир.

* * *

И снова Бушуй опередил меня. Мои пальцы только расстёгивали кобуру, а у него в руках уже были оба его револьвера. Но в этот раз на нас никто не кидался, а потому стрелять он сразу не стал, а жаль. Перестрелка положила бы конец всем переговорам и как нельзя лучше сыграла бы на руку нам. Хотя я слабо представлял себе, кто такие эти мы. Ведь с гипотетическими врагами нашего мира боролись сейчас лишь я, Гневомир и Готлинд. Да и борьбой наши хаотические метания вряд ли можно было назвать.

— Давайте обойдёмся без резких движений, — предложил примирительным тоном генерал Хлад. — Духовлад, что вы имеете против летуна, сопровождающего нашего гостя?

— Это враг народа и нашего дела, — заявил отлично знакомый мне командир чоновцев. — Его нужно немедленно прикончить. Я гонюсь за ним от самой Катанги.

— Вы не запутались в риторике, Духовлад? — полуобернулся в его сторону генерал. — Сложно быть одновременно врагом народа и нашего дела.

— У него получается весьма неплохо, — усмехнулся Духовлад.

— Ну, столь интересный экземпляр я не имею права отпускать, — снова повернулся к Бушую Хлад. — Я вынужден реквизировать вашего летуна до выяснения, так сказать.

— Есть только одно обстоятельство, которое мешает нам, — заявил в ответ Бушуй. — Я не умею водить аэроплан. Среди вас есть кто-либо готовый сесть за его рычаги и отвезти меня обратно?

Револьверы он при этом опустил, однако в кобуры возвращать оружие явно не торопился.

— Я выделю вам пятерых конных разведчиков, — пообещал генерал Хлад. — Они проведут вас мимо гайдамацких разъездов и выведут к городу едва ли не скорее, чем добрались бы туда на аэроплане.

— Но я должен как-то объяснить отсутствие летуна князю Росену.

Похоже, драться за меня он не собирался, и просто искал удобный выход из сложившей ситуации.

— Сообщите, что его забрал к себе Духовлад – командир отряда ЧОН из Усть-Илима, князь поймёт.

— А аэроплан послужит нашему делу, — усмехнулся Хлад. — Все вопросы решены?

— Я терпеть не могу лошадей, — бросил Бушуй, пряча револьверы.

— Но в седле-то держитесь? — спросил у него Духовлад.

— Я – офицер Гвардейского конвоя, — отрезал Бушуй ледяным тоном, — и не просто умею держаться в седле. Но лошадей всё же терпеть не могу.

— Простите уж, — развёл руками Хлад, — но авто вам отдать не сможем. Вряд ли вы на нём минуете позиции гайдамаков столь же скрытно, как верхом.

— Я просто поставил вас в известность, — отмахнулся Бушуй. — Где ваша лошадь? Я и так потерял слишком много времени, к рассвету мне надо быть на докладе у князя.

— К рассвету вряд ли будете, — покачал головой Хлад, — но что до полудня успеете, это можно гарантировать. Верно? — он обернулся к молодому человеку в тёмном полушубке и гусарских чакчирах.

— Верно, — кивнул тот. — Если, действительно, хорошо держится в седле.

Бушуй тут же ожег его ледяным взглядом, но парню в полушубке было всё как с гуся вода.

— Идёмте со мной, — пригласил он Бушуя, и тот вежливо попрощавшись со всеми разом ушёл куда-то во тьму.

— А этого надо немедленно спалить, — подступил ко мне Духовлад. — Он слишком опасен…

— Я же сказал, что забираю его с собой, — отмахнулся от него, как от назойливой мухи генерал Хлад. — Вы ещё чином не вышли, чтобы командовать мною.

Духовлад вынужден был отступить, и я понял – у меня появился шанс. Призрачный, но всё же. И пока мне стоит быть как можно покладистей, чтобы, действительно, не угодить в костёр. Я дал разоружить себя и сам сел на заднее сидение автомобиля. С боков меня притиснула пара дюжих ребят в пехотных шинелях, винтовки он пристроили между ногами – и стволы их воинственно торчали вверх. Правда, без примкнутых штыков, те, как и положено, покоились в лопастях на поясах бойцов. Генерал Хлад уселся впереди вместе с шофёром. А Духовлад с ещё несколькими бойцами последовали за автомобилем верхом.

Ехали мы медленно, потому что ночью иначе никак. Дороги видно не было совсем и перед нами то и дело выскакивали, попадая в свет мощных фар автомобиля, ямы, рытвины и колдобины, которые приходилось объезжать. До лагеря Народной армии однако добрались ещё затемно.

Всё те же двое дюжих народармейцев по приказу Хлада проводили меня на гауптвахту – в сырой, холодный погреб. Сколько мне тут сидеть – неизвестно.

Я откинулся спиной на стенку, в который раз дивясь собственным ощущениям. Я понимал, она сырая и очень холодная. Она тянет из меня тепло, точнее должна была тянуть, будь я жив. Однако сейчас тело моё никак на пронизывающий холод не реагировало.

Сколько времени прошло за этими пустопорожними рассуждениями и попытками понять, кем же или чем же я стал, я представлял слабо. Но когда дверь гауптвахты отворилась снова, и внутрь втолкнули сразу двух человек, с той стороны ещё царила ночная тьма.

Я без особого удивления узнал в них Готлинда и Гневомира. Да и рассказ их о неудачном разоблачении генерала Хлада меня тоже не удивил. То ли из-за холода, то ли ещё по какой причине, но я впал в глубокую апатию. Даже выведи меня сейчас в расход с обещанием непременного костра, и то, наверное, никак бы не отреагировал.

Глава 4

Они выехали в поле ранним зимним утром. Всё было как в песнях поётся и говорится в сказках. Из засыпанной снегом рощицы появлялись один за другим конные гайдамаки. Заросшие, давно не мывшиеся и подавно одежды не стиравшие они были похожи на лесных чудищ из бабкиных сказок. Такими только детей пугать. Но лошади и оружие у всех пребывали в идеальном состоянии. О себе они могли не заботиться вовсе, зарастая коростой грязи, покрываясь вшами по всему телу, однако никто не забывал вычистить коня и до блеска наполировать шашку, перебрать и смазать винтовку, карабин или револьвер. Ведь от этого зависела жизнь и смерть гайдамацкая.

— Сегодня нам смерть принимать! — крикнул так, чтобы услышали все, кто рядом стоит, полковник Козырь. — Смерть нашу, правильную, гайдамацкую! Дрались мы за свободу, за правду, за вольность нашу. Да ничего не вышло. Теперь осталось нам только смерть принять!

Он перевёл дух и во всю мощь лужёной глотки выкрикнул:

— Гойда!

— Гойда! — стогласно подхватили гайдамаки.

— Гойда! — понеслось над заснеженным полем.

— Гойда! — куда тише донеслось до командиров трёх соединений, что готовились ударить по врагу.

— Орут, — усмехнулся Будиволна. — Они всегда перед боем орут.

— Подбадривают себя, — кивнул Бессараб. — Не думал, что их так много осталось после побоища в городе.

— Оставшихся мы сегодня добьём, — решительно заявил Будиволна. — Никто от нас живым не уйдёт.

В весёлой перепалке не принимал участия только комкор Ветран – командир молодогвардейской кавалерии, за которыми уже закрепилось именование народных гусар. Уж очень они были похожи на лихих всадников – шнурами на куртках и полушубках да узкими бриджами – чакчирами.

— Тебе, гусар, — обратился к нему Будиволна, — по центру идти, пробивать дорогу нашей пехоте. Берегись артиллерии Болботуна. Его пушки пока молчат, но сам знаешь, в нужный момент шрапнели с понюшку табаку хватит, чтобы рассеять целый полк.

Ветран только кивнул в ответ на эти не слишком нужные поучения. Он давно уже привык, что для отцов-командиров, какими чувствовали себя в его присутствии Будиволна с Бессарабом, он мальчишка, которого ещё учить и учить военной науке.

— Вот ничего в тебе гусарского нету, — махнул на него рукой Будиволна. — Ну да, поглядим, каков ты, гусар, в бою будешь.

Он выхватил тяжёлую свою шашку, протянул её вперёд. Его примеру тут же последовал Бессараб. Две шашки скрестились прямо перед грудью Ветрана. Тот быстро сориентировался, поняв чего от него хотят. Сам обнажил оружие, скрестив теперь уже три клинка.

— Ну, товарищи народные конники, — провозгласил Будиволна. — В бой!

И они с Бессарабом разъехались на свои фланги. Как раз в этот момент по громогласное «Гойда!» гайдамаки пошли в атаку.

Большая часть молодогвардейской пехоты в ночь перед боем была спешно погружена в два состава, которые под прикрытием бронепоездов и небесного крейсера отправились по железной дороге прямиком на город. Так что вместе с конницей против гайдамаков вышли только основательно потрёпанные в боях дивизии Бессараба да те немногие, что имелись в Конной армии Будиволны. В общем, бой с Болботуном вести должна была почти исключительно кавалерия. Главной задачей её было не просто уничтожить или рассеять по округе конницу Козыря, но и вывести из строя пушки, которыми в изрядном количестве обладал Болботун. До того он с их помощью успешно отбивал атаки народников, теперь же они грозили железной дороге. Разбей Болботун залпами в нескольких местах полотно, и весь грандиозный план стремительной атаки на город окажется под угрозой срыва. Именно поэтому на конницу Козыря обрушивалась такая невероятная масса народной кавалерии.

Две набравших силу конных лавы врезались друг в друга. Это была схватка жестокая и первобытная. Тут с человека слетает весь налёт цивилизованности, он снова обращается в дикаря, едва оседлавшего лошадь. Шашки и сабли уже не рубят и не колют – они пластают. Пластами нарубают ещё живое миг назад мясо. Летят отсечённые головы и конечности. Невероятным, чудовищным криком заходятся кони. Выстрелов почти не слышно – тут нет времени, чтобы достать револьвер или даже передёрнуть затвор карабина. Удары сыплются градом со всех сторон, главное первым рубануть врага, опередить его – пускай хоть на мгновение, но быть быстрее него. Он валится под копыта коня, а ты живешь дальше. Ровно до следующего удара.

Мало было гайдамаков, слишком мало. Их попросту смяли напором лавы народной кавалерии. Лишь вокруг Козыря собралась невеликая группка самый отчаянных рубак, кто ещё держался против вражеского прилива. Страшны были эти люди, залитые кровью – кто чужой, кто своей, да и не разобрать уже где чья. Шашки их выщерблены о чужие клинки, лица перекошены злобой. Той самой, что разгорается только в обречённых. Никто не собирается бросать оружие на землю, полагаясь на милость народников. Знают – не дождаться её. Потому дерутся до последнего, и умирают один за другим.

Самых верных людей, последних, терял сейчас полковник Козырь. Тех, кто ещё в банде с ним был, кому он жизнь свою доверял безо всяких-яких. А теперь они умирали рядом с ним. Но сам Козырь, будто заговорённый, всякий раз успевал упредить врага. Он бил первым, и перед ним валились на землю народники, разваленные его тяжёлой шашкой едва ли не до пояса.

Выстрел, столь редкий в этой битве, сразил отбивающегося рядом гайдамака. Второй заставил самого Козыря дёрнуться в седле – пуля угодила в прочный наплечник. Правую руку на миг сковала ледяная боль. И тут же по левому наплечнику прошлась вражья шашка, выбив из него тучу искр. Козырь, почти не глядя, ударил ближайшего врага – клинок его шашки угодил в чью-то плоть. Но удар вышел скверный, выдернуть оружие тут же полковник не сумел. Клинок прочно засел, застряв между рёбер. Полковник Козырь не видел своей смерти, она обрушилась на него откуда-то сбоку. Тяжёлый клинок раскроил ему череп – кровь обильно хлынула на грязный красный жупан, наплечники с вытертой позолотой и крепкую кольчугу, не раз спасавшую ему жизнь. В этот раз она его не спасла.

Никто не примчался на батарею полковника Болботуна. Не было ни единого гонца от Козыря. Все гайдамаки, что ушли с ним, сгинули в схватке с народниками. Теперь пришла очередь Болботуна с его артиллерией.

— Все орудия на прямую наводку, — велел полковник. Он стоял рядом с простыми командирами расчётов, и командовал не по полевому телефону. Всякое слово его тут же уходило по живой цепи. — Первый залп шрапнелью – дальше, у кого что осталось. Расстрелять все снаряды.

Он рассчитывал, что первый залп, смертоносной для пехоты и конницы шрапнелью, затормозит вражеский вал, а после можно будет бить уже фугасами. Главную задачу артиллерия выполнит – нанесёт врагу наибольший ущерб. Вот на этом-то он и попался. Никто не ожидал, что конницу Козыря сомнут так стремительно, что прямо из рощицы и обтекая её с обеих сторон помчится неудержимая лава народной кавалерии. Вроде и орудия заряжены, и прицелы выставлены, и все ждут только приказа, и приказ есть.

— Огонь! — кричит Болботун, как будто хочет, чтобы его услышал каждый командир орудия. — Огонь! — без нужды повторяет он.

Но слишком поздно. Как будто вид несущейся конной лавы парализует волю артиллеристов. Ни одно орудие не успевает выстрелить – выплюнуть во врага шрапнельный стакан, наполненный мелконарубленой смертью. Сухо щёлкают редкие винтовочные выстрелы, почти на головы замерших в оцепенении артиллеристов обрушиваются сабли.

Не проходит и десяти минут, как с артиллерией Болботуна покончено. Сам же полковник застрелился, прежде чем до него добрались враги.

А в это время, стуча колёсами по стыкам рельс, два состава под прикрытием бронепоезда мчались к ничего не подозревающему городу.

Громада небесного крейсера «Народная слава» скользила в небесах над железной дорогой. На капитанском мостике его было тихо и спокойно. Матросы молодогвардейцы, одетые в форму, мало отличающуюся от царской, небесный флот всё-таки оставался закрытой кастой, которой слабо касались преобразования военной формы, несли вахту по обычному расписанию. Да и для чего вводить боевое, если в небе даже аэропланов вражеских нет. Ни один из них в то утро не поднялся с аэродрома, оборудованного на окраине города. Даже патрульные полёты отменили.

— К началу операции всё готово, — доложил маркизу капитан «Народной славы». — Прикажите начинать?

— Нет-нет, — вскинул руку Боргеульф, — пока рано. Давайте дадим генералу Хладу насладиться своим триумфом. Будьте любезны, дать максимальное увеличение на приборах и навести все линзы на город. Я желаю видеть всё, что там происходит. Я хочу видеть их лица, когда мы начнём.

— Слушаюсь, — кивнул капитан «Народной славы».

«Народная слава» был не просто крейсером, но крейсером флагманским. С его борта адмирал должен следить за ходом всего небесного сражения. А потому он был оборудован куда лучшими системами наблюдения, чем обычная модель той же серии. Перед лицом маркиза Боргеульфа опустился широкий раструб перископа. Он приложился к его линзам – и перед его глазами появилась чёткая картина происходящего внизу, так, словно он находился не далее, чем пяти метрах над железной дорогой.

— Отлично, — произнёс маркиз, отрываясь от прибора. — Не желаете взглянуть? — обратился он к Сигире.

— Воздержусь, — ответила та.

В последнее время она больше следила за самим Боргеульфом, нежели за развитием ситуации. Ей вовсе не нравилось то, что делает маркиз. Вроде бы всё в рамках полученного от генерал-кайзера, и что намного важнее, адмирала Адельгара, приказа. Вот только за действиями его, казалось, скрывались мотивы далёкие от полученных приказов. Никаких доказательств, даже косвенных, у Сигиры на руках не было, всё оставалось на уровне чувств, ощущений, инстинктов опытного следователя дивизии «Кровь», но именно им, а вовсе не доказательствам привыкла доверять Сигира.

— Сейчас, и правда, смотреть особо не на что, — согласился Боргеульф. — Дымят себе паровозы да дымят. Но очень скоро внизу развернётся просто замечательное действо, обещаю вам. На него обязательно надо взглянуть, хотя бы одним глазком.

К адмиральскому креслу, которое занимал маркиз, подошёл профессор Бодень. На лице его было написано присущее, наверное, только светилам науки особое нетерпение.

— Чего мы ждём? — резко спросил он у Боргеульфа. — Большая часть образцов расположена компактно и можно начинать эксперимент. Или вы ждёте, пока они разбредутся по городу, будто стадо баранов? Тогда за результаты я лично отвечать отказываюсь, и снимаю с себя всю ответственность.

— Профессор, — тоном, каким обычно разговаривают с маленькими детьми, ответил ему Боргеульф, — ответственность в любом случае лежит на мне, и только на мне. И потому выбор наилучшего момента для начала наших активных действий лежит на мне. Давайте мы больше не станем возвращаться к этой теме? Иначе я вспомню, что доктор Коробуд тоже сначала задавал вопросы, а после отказался работать на нас. Надеюсь, вы, профессор, не повторите его ошибки.

Бодень опустил голову. Он чувствовал себя сейчас студентом-первокурсником, которого показательно отчитали перед всей аудиторией. Да что там отчитали – высекли! Однако аудитория оказалась на редкость неблагодарной. Всем просто не было никакого дела до разговора профессора с маркизом. Матросы и офицеры на мостике продолжали заниматься своими делами, неся вахту, и никто не спешил отвести глаза или продолжить работать с нарочитой деловитостью. Телохранитель Боргеульфа Озо стоял с обычным невозмутимым видом, а Сигиру, похоже, занимал один только маркиз. Она буквально не сводила с него глаз, особенно когда тот не обращал на неё внимания.

— Но поверьте мне, профессор, — добавил Боргеульф, сменивший гнев на милость так же быстро, как это обыкновенно происходило с ним, — очень скоро мы начнём подготовленный вами грандиозный эксперимент. Я возлагаю все свои надежды на его результаты, профессор.

— Я постараюсь оправдать их, — выдавил из себя Бодень.

— Я верю в вас, — покровительственно заявил маркиз, всегда привыкший оставлять последнее слово за собой.

После победы оба командарма вернулись в штабную избу. Кавалерия и те несколько дивизий пехоты, чтобы остались при армии, потихоньку стягивались обратно в лагерь. Трофейные команды занимались захваченной у врага артиллерией. Похоронные – тем, что хоронили убитых народармейцев, среди которых оказалось удивительно мало бойцов Молодой гвардии, хотя они были на самом острие атаки. Гайдамаков же свалили в общий ров, который пришлось долго рыть в схваченной заморозком земле. С ним провозились даже дольше, чем с могилами для народармейцев. С ними ведь помогали боевые товарищи убитых, а вот пленных в этой битве не было, и с мёртвыми гайдамаками пришлось возиться похоронщикам.

— Славная была рубка, Бессараб! — хлопнув ладонью по столу, выпалил Будиволна. — Надо обмыть её!

— Не торопись с этим делом, — покачал головой тот. — Нам надо для начала разобраться с теми, кто на гауптвахте сидит.

— Да пошли они… — отмахнулся Будиволна. — До завтра не околеют. Не хочу сегодня на них время тратить. Мы такую победу одержали. Разгромили последних сиверцев. Нету больше в нашем Прияворье гайдамаков – мы с тобою всю их гадючью породу вывели.

— Не без помощи врага, — снова вернул его с небес на землю Бессараб. — Большая часть гайдамаков погибла при штурме города. Мы только добивали оставшихся.

— Ну вот что ты за человек такой? — возмутился Будиволна. — Хуже моего уполномоченного, право слово. Я уже Вершилу услал подальше, чтобы не наводил тень на такой день, так ведь нет же. Ты теперь принялся за это дело. Вот уж от тебя, товарищ Бессараб, я такого не ожидал.

— Не нравится мне то, что в лагере происходит, — неожиданно произнёс Бессараб. — Как будто перед облавой.

Ни для кого не было секретом, что отчаянно храбрый командарм Бессараб до революции был славным налётчиком и грабителем. Он вырывался из десятков засад, устроенных на него царской стражей, уходил от погонь и бежал с каторги, откуда никто не возвращался. И чутьё у него было развито просто звериное.

— Ставь на стол четверть первача, — велел он Будиволне, словно тот был его подельником, а вовсе не товарищем, равным по званию и заслугам перед родиной. И что самое удивительное тот послушался. — Разливай, но пить – не пей. Будем ждать.

Они сели за стол, на который вместе с четвертью местного самогона Будиволна выставил ещё нехитрой снеди. В стаканах булькала мутноватая жидкость, а в глазах двух командармов плескался азарт, как перед боем. Оба ждали. Теперь уже и Будиволне передалось нервное напряжение Бессараба. Он бы выложил на стол кобуру с имперским пистолетом, да делать этого было нельзя. Не надо настораживать врага преждевременно.

Ждать долго не пришлось. Дверь избы слетела с петель после одного могучего удара – внутрь ворвались несколько молодогвардейцев с револьверами в руках. Командовал ими, конечно же, Кудряй.

— Руки на стол! — гаркнул он. — Вы арестованы! — Но обычного в таких случаях «именем Революции» добавлять не стал.

Выкрик его стал командой для обоих командармов. Будиволна молниеносно выхватил из кобуры пистолет – и трижды выстрелил в сторону дверного проёма. Особой меткостью он никогда не отличался, предпочитая работать шашкой. Но промахнуться в тесноте избы было практически невозможно. Пули пробили тела молодогвардейцев, но те словно и не обратили на это внимания. Тут же открыли ответный огонь.

— В окно! — рявкнул Бессараб.

Он сразу понял, что отбиться от молодогвардейцев в избе не получится никак. Их слишком много, да и на улице, скорее всего, ждёт подкрепление. А потому решил сразу бежать. Выстрелив дважды через плечо из револьвера, скорее для острастки, он рванулся к окну. Остановить его никто не успел. Всем своим массивным телом он высадил окно вместе с рамой и вывалился в сугроб, наметённый прошлой ночью под стену избы.

В это время внутри Будиволна перевернул стол, чтобы укрыться за ним от вражеских пуль. Тем самым, правда, отрезав себе единственный путь к отступлению. Но бежать бравый командарм и не собирался. Вместо этого он пошёл на прорыв. Перехватив левой рукой пистолет, Будиволна открыл из него беспорядочный огонь, укрываясь за толстой столешницей, которую не брали револьверные пули врагов. Патронов в обойме имперского пистолета было предостаточно – стрельба Будиволны заставила-таки молодогвардейцев притормозить. Один из них поймал пулю прямо в лоб и повалился на пол избы. Вот уж не повезло – так не повезло.

Воспользовавшись этой заминкой, Будиволна ринулся в атаку сам. Никто из его врагов и подумать не мог, что он пойдёт на такое. Ведь форменное самоубийство же! Однако именно такое поведение дало ему вполне заслуженную славу отчаянного сорвиголовы ещё на фронтах Первой войны, а после сделало одним из самых опасных командиров Гражданской.

Первый же удар шашкой свалил молодогвардейца – он рухнул на тело своего товарища, обильно поливая его кровью. Тяжёлый клинок сокрушил его рёбра, распластав до середины груди.

Будиволна рванул вперёд, будто вихрь. Он рубил направо и налево, как в сражении, в самом центре конной рубки. Полетела отрубленная рука с ещё зажатым в ней револьвером. Затрещал чей-то раскраиваемый череп. Кто-то пытается удержать в животе выпущенные кишки. Будиволна уже почти вырвался из дома, подскочил в двери, когда его нагнал Кудряй. Вместе они вывалились из избы, обмениваясь страшными по силе ударами.

Они сошлись на утоптанном снегу перед входом в избу. Они танцевали сложный танец – танец смерти. Они рубили друг друга, подставляли под удары шашки. Клинки сыпали пучками искр. Оба были быстры и умелы. Оба прошли суровую школу войны. Оба были готовы убивать. И ни один не дал бы другому пощады. Они вертелись в смертельном танце, казалось, снег под их ногами давно должен растаять, а земля – задымиться. Но он лишь скрипел, утаптываемый всё сильнее двумя парами сапог.

Удара Будиволны Кудряй просто не заметил, так быстр тот оказался. Невысокий, жилистый, но при этом невероятно сильный Будиволна был не просто отменным фехтовальщиком. Он умел главное – видеть, когда и куда надо бить. А в таком поединке, как шёл сейчас на снегу перед избой, это самое главное. Тяжёлый клинок шашки буквально вскрыл грудь Кудряя, залив его шинель потоками крови. Начдив упал на колени, однако каким-то невероятным образом он был ещё жив.

Лишь нанеся этот смертельный вроде бы удар своему врагу, Будиволна огляделся. Оказывается его окружали молодогвардейцы. Они наблюдали за поединком, но и не думали двинуться с места, хотя вполне могли навалиться все вместе, повалить, скрутить или прикончить. Однако не сделали этого.

— Взять, — прохрипел у ног Будиволны Кудряй. — Взять… живым.

И тут же на Будиволну навалились все молодогвардейцы. Он отбивался, словно зверь, круша всех вокруг шашкой, и на снег пролилось ещё немало крови. Но вырваться у командарма не вышло. Его повалили на снег, скрутили ремнями, да так и оставили лежать, пока не подошёл Кудряй. Начдив едва держался на ногах, опираясь на плечо молодогвардейца, но, несмотря на смертельную рану, умирать явно не собирался.

— Разоружить, — уже более твёрдым голосом приказал он, — и на гауптвахту.

Так командарм Будиволна оказался в одной компании с остальными заключёнными сырого погреба.

По тому, как маркиз прильнул к окуляру, стало ясно, — внизу начинается что-то интересное.

Поезда миновали без единого выстрела все кордоны, окружавшие город, и блицкриговские, и бывшие гетманские, и недавно выставленные добровольческие. Они двигались на предельной скорости, давление пара в котлах поддерживалось на самом высоком уровне. Стрелки манометров прочно обосновались в «жёлтой» зоне, танцуя на самой грани опасной «красной». Кочегары не жалели спин, то и дело отворяя двери топок и подкидывая туда лопатами уголь. Машинисты же следили за безумно дёргающимися стрелками манометров, кляня про себя начальство, заставляющее гнать с такой скоростью.

— Будто на пожар опаздываем, — бурчали они.

Да и виданное ли дело – нестись, будто оглашенные, да ещё вечерней порой и без семафоров. Одно слово – война. Она всё спишет, даже грандиозную железнодорожную аварию.

Но вот уже впереди видны, несмотря на вечерний полумрак руины спалённых гайдамаками слободок. Но оттуда не спешит палить вражеская артиллерия, хотя момент – удобнее не придумать. Слободки на сумасшедшей скорости пролетают мимо – впереди пригороды. Там тоже славно погуляли гайдамаки – редкий дом не носит на стенах следы от пуль и кровавые пятна. Они же украшали и мостовую вокруг вокзала, но их тщательно отмыли к прибытию высоких гостей.

Бронепоезда затормозили ещё когда впереди замелькали первые дома пригородов. Они отстали от десантного состава – прикрывать тот всё равно было не от кого. А вот состав нёсся на пределе едва не до самого вокзала, и лишь почти перед ним начал сбрасывать скорость. Он мгновенно окутался клубами пара, будто призрак саваном. Перед перроном заскрежетал тормозами, разбрасывая из-под колёс тучи искр. Но остановился чётно там, где нужно. Там, где его встречали.

— Началось, — прокомментировал маркиз Боргеульф. — Сигира, вам стоит взглянуть на это. Сейчас вы своими глазами узрите маленькое, но весьма эффектное предательство.

Но и в этот раз следователь отказалась. Она даже говорить ничего не стала, ограничившись энергичным и весьма красноречивым жестом.

— Не будьте грубы, — усмехнулся маркиз, — вам не идёт образ уличной девицы. Не хотите смотреть – воля ваша, но вы много пропускаете.

А в это время внизу, действительно, разыгрывалось преинтереснейшее действо. Из здания вокзала на перрон выходили люди в серых шинелях и чекменях. Среди них хорошо видна была высоченная фигура князя Росена. На его фоне остальные смотрелись не слишком впечатляюще, даже кандидат в урдские цари, возглавлявший эту делегацию. Он был одет в полковничий френч, поверх которого была наброшена генеральская шинель с красными отворотами.

Из поезда, набитого молодогвардейцами, вышел генерал Хлад. Он был одет в точно такую же, как на кандидате в цари шинель, на плечах красовались золотые погоны из сплошного галуна с тремя небольшими звёздочками.

— Приветствую ваше величество, — первым поздоровался генерал. — Я прибыл, чтобы сообщить вам, что все полки, которые называются Молодой гвардией, теперь переходят на вашу сторону.

— Я рад, что именно вы, названный когда-то последнею надеждой Урда, а после несправедливо оклеветанный, привели под моё начало столь сильную армию, — ответил претендент на царский трон, и протянул генералу руку для поцелуя отработанным, эффектным жестом.

Хлад опустился перед ним на колени и, взяв обеими руками протянутую ладонь, поцеловал её.

— Предательство совершилось! — воскликнул на мостике небесного крейсера маркиз Боргеульф.

— Вы не откроете огня по городу? — удивился стоявший тут же профессор Бодень. — Ведь ваши союзники нынче потеряли лучшие свои части?

— Профессор – мне плевать на Урд, — рассмеялся Боргеульф. — Более того, мне и на империю наплевать, и очень скоро будет наплевать на всех. Готовьтесь, профессор, скоро мы начнём ваш эксперимент! Ждать вам осталось всего-ничего. Я просто хочу дать им – там внизу – насладиться последними часами триумфа. Завтра утром, профессор. Завтра утром мы перевернём весь мир. Ведь вы желали именно этого, не так ли?

Профессор кивнул, но при этом спрятал глаза. Ему вовсе не хотелось испытывать на себе взгляд маркиза. Слишком уж проницателен тот был – и вполне мог бы углядеть в глазах Боденя тени сомнений, что терзали сейчас его душу. А вот от следователя дивизии «Кровь» Сигиры скрыть свои эмоции настолько просто ему не удалось.

Эпилог

Откровенно говоря, собратья по несчастью, угодившие на гауптвахту немногим позже моего, к концу первой ночи, проведённой в сыром погребе начали околевать. Пускай мы и собрались в кучу, усевшись спинами друг к другу и накинув шинели сверху, чтобы хоть как-то согреться, помогало это плохо. Холодная земля жадно тянула тепло наших тел, которого к утру второго дня уже почти не осталось. Гневомир, Готлинд и командарм Будиволна даже зубами не стучали. Мы молчали, тупо уставясь в одну точку, не разговаривали, чтобы сберечь те оставшиеся крохи тепла, что ещё оставались в нас.

Меня холод убить не мог, как и все остальные ощущения, я только отмечал его, а вот соседям моим по сырому погребу приходилось туго. Все понимали – ещё одной ночи нам не пережить.

Двери погреба отворились в середине второго дня нашего заключения. Мы невольно прищурились от яркого света, хлынувшего в темноту подвала. Наши тела настолько свело от холода и почти непрерывного сидения, что молодогвардейцам пришлось буквально выволакивать нас наружу. Мы не упирались – все только рады были покинуть опостылевший подвал – однако суставы наши гнуться отказывались категорически. Более того, молодогвардейцам пришлось поддерживать нас, чтобы мы не попадали на снег – на ногах мы тоже едва держались. И только гордость не позволяла совсем уж виснуть у них на плечах.

Перед нами стоял в окружении не менее чем взвода таких же молодогвардейцев, как те что помогали нам, Хлад. Я отлично узнал его, несмотря на то, что он уже успел сменить шинель на генеральскую с золотыми погонами и красными отворотами. На груди его красовались несколько орденов, полученных за Первую войну.

— Сволочь ты, — попытался плюнуть в его сторону Будиволна. — Гад и предатель.

Он, наверное, хотел бы выкрикнуть эти оскорбления ему в лицо, но голос его совсем осип от сидения в подвале.

— Никогда не доверял тебе. Надо было тебя, сволочь такую, пристрелить, когда была возможность.

— Лучше стрелять надо было тогда, — усмехнулся благодушно Хлад. — А насчёт предателя, да, вы правы, командарм, я вас вульгарно предал. И всё ваше Народное государство – тоже. Я перешёл на сторону законного урдского царя, как только узнал о его появлении в городе, бывшем гетманской столицей. Для этого напросился сюда из Академии – перевёлся в действующую армию, пройдя горнило всех проверок. Я был чист перед вашей властью, но только на бумаге. В душе же – я вас предал. И при первой же возможности предложил свои услуги царю.

— Подлец ты всё-таки, Хлад, — без сил повис на руках молодогвардейцев Будиволна, больше сил у него не осталось.

Из бравого командарма будто вынули внутренний стержень. Казалось, ещё немного и он окончательно сползёт на снег, не удержи его молодогвардейцы.

— Одного тебя маловато, чтобы вся Молодая гвардия на сторону царя переметнулась, — заметил Гневомир.

Вот он как раз держался молодцом – казалось, ничто в нашем мире не может сломить его. Ни долгое заключение в ледяном подвале, ни крах всех планов, ни предательство лучших частей Народной армии.

— А вот за это надо благодарить союзников царя в вашем же Народном государстве, — рассмеялся Хлад. — Их оказалось намного больше, чем вы себе представляете. Это какой-то заговор или тайное общество, будто спрут опутавшее всю систему. Уверен, в комитетах и в самом Конвенте полно их представителей. Все части Молодой гвардии, что отправились со мной в город, уже переодевают в нормальную форму. Я же прибыл за оставшимися. Не пройдёт и месяца, как мы войдём в столицу, да не просто, а с песней! И гарнизон не сделает ни единого выстрела в нашу сторону. Кончилась ваша власть, и время ваше подходит к концу!

— Ах ты, сволочь! — рванулся из рук молодогвардейцев Будиволна.

К нему разом вернулись силы. Будто не просидел он с нами ночь в ледяном подвале. Он легко скинул с себя молодогвардейцев – и обрушился на Хлада. Но натиск его генерал Хлад встретил хладнокровно и расчётливо. Не двинувшись с места, он врезал Будиволне под дых, заставляя бравого командарма согнуться. Второй удар – в челюсть – повалил Будиволну на снег.

— Ни стрелять не умеешь, — презрительно усмехнулся Хлад, — ни драться. Разве что шашкой махать горазд, да и то на коне. А без шашки и коня, гляжу, ты ничего из себя не представляешь.

Молодогвардейцы подняли Будиволну. Тот уже не рвался из их рук – остатки сил окончательно покинули его. Он мешком повис на них.

— Ты нас вытащил из подвала для того, чтобы перед Будиволной покрасоваться, верно? — обратился к Хладу Гневомир. — Ты унизил его, отомстил за Гражданскую и за свой позор, а что будешь делать теперь?

— К стенке поставлю, — честно ответил Хлад. — Оставлять вас тут – слишком опасно. Да и наши союзники, из числа герметистов, или как они там себя называют, настаивают на вашем уничтожении. Особенно упирают на тебя, — Хлад кивнул в мою сторону. — Чем ты так насолил им, что надобно тебя обязательно сжечь, а просто прикончить – недостаточно.

— Спроси у того, кто за твоей спиной стоит, — бросил я, указывая на Духовлада. Командир чоновцев держался среди молодогвардейцев, однако чёрный кожаный плащ его слишком сильно выделялся на фоне их шинелей. — Ведь он ещё тогда, на поляне, хотел сжечь меня. Вот пускай и ответит.

— Он уже кое-что рассказал о тебе, — усмехнулся Хлад. — Хочу проверить его слова.

Он выхватил револьвер – и я понял, что сейчас последует. Подготовиться, конечно, к такому невозможно, но я попытался сделать это. Хлад расстрелял в меня весь барабан, всаживая в грудь патрон за патроном. Молодогвардейцы отпустили меня, и я повалился к их ногам. Я ничего не чувствовал, только щекотали кожу вялые струйки крови, вытекающие из моего тела.

— Он жив, — авторитетно заявил Хлад. — Пяти пуль недостаточно, чтобы прикончить такого как он. Верно, Духовлад?

Я не мог видеть его. Сейчас я был вынужден глядеть вверх – в затянутое тучами небо, как ни коси глаза, ничего кроме него не увидишь. Хорошо ещё не ничком повалился, а то пришлось бы вовсе в землю глядеть и «есть» её. Я сознательно не шевелился, что давалось мне просто. Я даже не дышал.

— Похоже, ты ошибся насчёт него, — снова раздался голос Хлада. — Кто-нибудь проверьте – дышит он там вообще?

Надо мной склонился молодогвардеец, поднёс к моим губам клинок сабли, подержал пару секунд, чтобы удостовериться.

— Не дышит, — выпрямившись, сказал он.

— Ему и не надо, — услышал я голос своего злого гения Духовлада. — Он труп, которому вернули подобие жизни в комплексе на Катанге.

— Что-то с каждым твоим объяснением дело становится всё сложнее и сложнее, — заявил Хлад.

По тону его стало ясно – он вовсе не доверяет Духовладу, да и тем, кого назвал герметистами, тоже.

Я услышал, как снег скрипит под сапогами. Вот уже в поле зрения появилась знакомая фигура в серой шинели с красными отворотами. В руке его мелькнул воронёный ствол револьвера. Он нацелил его мне прямо в лоб. Не знаю, смог бы я пережить несколько пуль в голову, однако ставить на себе подобные эксперименты я не стал.

Пальцы мои сомкнулись на длинной поле шинели. Я дёрнул изо всех сил вниз. Генерал Хлад покачнулся, более сбитый с толку, нежели в результате моих усилий. Он нажал на курок, но только раз, — пуля вошла в снег в двух вершках от моей головы. Я не стал подскакивать, подставляясь, вместо этого покрепче ухватил Хлада уже обеими руками за шинель, и дёрнул снова. Он повалился на меня, прикрывая от других врагов. Я отпустил полы его шинели и попытался вырвать из пальцев генерала револьвер, но не тут-то было. Хлад оказался силён. Да и он не сидел почти двое суток в ледяном подвале – холод его ещё не до конца отпустил меня.

Всё же мне удалось победить в этом коротком единоборстве. Я буквально вдавил ствол револьвера в живот Хлада – и нажал на курок. Дважды. После второго выстрела генерал содрогнувшись в страшной конвульсии, откатился от меня. Теперь уже он лежал лицом вверх, загребая пальцами стремительно краснеющий от его крови снег. Я вскочил на ноги, хотя в револьвере, отнятом у Хлада, оставалось всего три патрона. Однако не валяться же и дальше, изображая мертвеца.

Молодогвардейцы уже надвинулись на нас, как вдруг откуда-то раздался молодецкий свист. И почти следом лагерь заполнили конные фигуры. Несколько десятков кавалеристов ворвались в него. Они обрушились на не готовых принять бой молодогвардейцев. Те были без винтовок, лишь у некоторых имелись шашки или револьверы. Они стойко приняли бой, несмотря ни на что. Но не прошло и нескольких минут, как все молодогвардейцы лежали на покрасневшем снегу. Почти у всех оказались раскроены головы – шлемы-богатырки не спасали от тяжёлых клинков шашек.

Бой закончился так быстро, что мы, стоявшие только что в окружении врагов, не сразу поняли, что теперь нас окружают друзья. И командует ими не кто иной, как Бессараб.

Осторожный стук в дверь каюты мгновенно поднял Сигиру на ноги. Можно сказать, что в дверь даже поскреблись, таким тихим был этот звук. Однако тренированное ухо следователя мгновенно выделило его из остального привычного шума, не умолкающего на небесном крейсере. Не прошло и минуты, как полностью одетая Сигира стояла на пороге каюты. В поясной кобуре – пистолет, в левой руке свёрнутый в кольцо кнут. Она всегда была готова к нападению – ведь за дверью может ждать враг. И не важно, что находится следователь вроде бы на корабле, чей экипаж полностью подчинён воле её непосредственного командира. Ведь в командире-то – маркизе Боргеульфе – она сомневалась, и сомневалась очень сильно.

Увидев в коридоре жалко жмущегося к переборке профессора Боденя, Сигира сразу поняла – всё пропало. Она и сама хотела навестить медицинское светило, но сделать это попозже ночью, когда большая часть матросов и офицеров небесного крейсера будет спать. И к тому же тщательно проверив, не следят ли за ней. Уж что-что, а рубить хвосты Сигира умела отлично. Это едва ли не первое, чему учат всех кадеток, претендующих на место следователя дивизии «Кровь». Но профессор-то и близко не обладал подобными навыками, а значит, выследить его мог, наверное, любой матрос. Тем более что в коридорах крейсера было ещё достаточно людно, как раз менялись вахты.

— Профессор? — изобразила искреннее недоумение Сигира. — Зачем вы явились ко мне, да ещё и среди ночи? Желаете скомпрометировать даму? — она сделала нарочито игривый жест.

Лицо Боденя тут же побурело, став похожим на свеклу, он опустил глаза. Голос его, когда он заговорил, был каким-то совсем жалким и едва слышным.

— Мне надо срочно поговорить с вами – это насчёт маркиза. Вы позволите войти к вам в каюту?

Говорил он столь быстро и невнятно, что предложения сливались чуть ли не в одно длинное слово.

— Нет, — отрезала Сигира. — Говорите тут. Мне не нужна компроментация.

Отвечала она нарочито резко, пытаясь вывести профессора из равновесия, заставить уйти, окончательно смутившись. А после уже самой заявиться к нему без лишнего и ненужного совершенно риска, хотя его и так будет уже слишком много. В то, что за профессором сейчас не следят, и что Боргеульфу уже не известно, что тот встречался с Сигирой на пороге её каюты, следователю верилось слабо. Да нет, такого просто быть не могло, и точка.

— Но дело не терпит отлагательств, — внезапно начал настаивать профессор. — Времени у нас слишком мало. Боргеульф готовит предательство – подлинное. Вы слышали, что он говорил об Урде и империи. Но я знаю, вы все из Блицкрига, вас разоблачили ещё на Катанге. Так вот и на Блицкриг Боргеульфу наплевать – он хочет власти для себя, и только для себя. Он много раз рассуждал при мне, что он, рождённый в древнем роду, который некогда соперничал даже с нынешними кайзерами империи, — он часто любил это повторять! — он достойней дворянина в первом поколении. Я знаю, Боргеульф намекает на вашего правителя, генерал-кайзера, верно? Он сам хочет править Блицкригом, а возможно и всем Континентом. И я, я вложил в его руки оружие, с помощью которого он может добиться своей цели!

— Для чего вы это мне высказываете? — ещё более притворно удивилась Сигира. — Это что, какая-то провокация?

— Да нет же! — вскипел профессор, становясь похожим теперь уже на разъярённую свеклу. — Это – предупреждение об опасности! О той опасности, что грозит всем! Вы знаете, что замыслил сотворить маркиз? Нет! А вот я – знаю!

— И знанием этим лучше не делиться ни с кем, — раздался голос Боргеульфа, — особенно с нашей очаровательной спутницей.

Его долговязая фигура в вечном чёрном кожаном плаще и высокой фуражке появилась в конце коридора. За ним шествовал Озо, пригибаясь, когда надо было проходить под рёбрами шпангоута. Его массивная фигура занимала почти всё пространство. В коридоре разом стало как-то темнее.

Сигира отступила на полшага внутрь каюты. Она поняла, что визит профессора не просто спутал ей все карты, он обрёк её на смерть. Боргеульф теперь уничтожит её, хотя бы для того, чтобы быть спокойным за свой тыл. А это значит лишь одно – опыт и чутьё следователя не подвели Сигиру. Маркиз предал Блицкриг, и готовится начать собственную игру.

— Простите, милая следователь, — улыбнулся маркиз, подойдя достаточно близко, но не настолько, чтобы его можно было достать кнутом, — но мне придётся вас убить. Это жестоко, понимаю, но склонять к предательству вас попросту глупо. Вы ни за что не перейдёте на мою сторону целиком и полностью, потому что вас с детства воспитывали в преданности правителю, кем бы он ни был – императором ли или внуком торговца колбасой, как наш генерал-кайзер. А я таковой не имею, и, честно вам говорю, не желаю более служить внуку какого-то колбасника.

Вперёд выступил Озо, потеснив Боргеульфа. Он левой рукой оттолкнул профессора, так что тот рухнул на палубу, прокатившись по ней ещё добрых пять футов.

— Осторожнее с профессором, — тут же осадил телохранителя Боргеульф. — Он нужен мне живым и здоровым. Ни в коем случае он не должен пострадать.

— Так точно, — кивнул Озо, и в следующий миг началась схватка.

Продлилась она не дольше нескольких мгновений, как всегда и бывает, если дерутся опытные профессионалы. А такими были и Сигира, и Озо.

Телохранитель Боргеульфа только выхватывал из кобуры свой длинный пистолет, как ноги его оплёл хвост кнута Сигиры. Это только кажется, что для него нужно много места – настоящий мастер-кнутобоец, каким была Сигира, может орудовать им даже в узких коридорах небесного крейсера. И орудовать весьма эффективно. Рывок на себя – и Озо валится на палубу, бритый затылок его врезается в переборку. Но крови нет, хотя он вроде и должен серьёзно рассадить его о металл. И оружие он выхватил всё равно раньше Сигиры. Это было немыслимо, невозможно, но это было.

Все отточенные долгими годами тренировок в академии, а после и практикой во время множества выполненных или проваленных заданий, навыки не спасли Сигиру. Тело Озо было чудовищно преображено Владыками Нижних миров, как и тела жутких штурмовиков из личной гвардии Боргеульфа, которые до поры нигде не появлялись. Лишь одного он отправил в погоню похищенным образцом с комплекса на Катанге.

Сигира только выдёргивала массивный пистолет из кобуры, когда Озо уже нажал на курок. Он стрелял не целясь, казалось бы наугад, но попал точно, как всегда. Три выстрела – три смертельных ранения. Два – грудь, и одно – в голову. Сигира дёрнулась на месте и повалилась навзничь. Умерла она ещё до того, как тело её коснулось палубы.

Озо же быстрым движением вытащил левой рукой нож и разрезал опутывающий его ноги кнут. Маркиз спокойно переступил через него, ещё не начавшего подниматься, склонился над лежащим на палубе профессором Боденем.

— Не стоило вам делать этого, — покачал головой Боргеульф. — Я бы убил вас за это маленькое предательство, но вы слишком важны для моего предприятия. Однако в следующий раз прикажу Озо сломать вам обе ноги, чтобы вы уже точно никуда не пошли без моего ведома. Голова ваша останется на плечах, а помогать мне вы сможете и сидя в инвалидном кресле. Вы всё поняли, профессор?

— Да-да, — торопливо закивал Бодень. — Простите, маркиз, это не повторится…

— Озо, уведи это светило мировой науки, — выпрямился Боргеульф, — и проследи, чтобы завтра утром он был на палубе.

— Так точно, — ответил Озо всё той же казённо-уставной фразой, будто иных и не знал.

Забавная вышла история – мы с Духовладом сидели, привязанные к соседним стульям. Сидели мы в жарко натопленной избе – единственной уцелевшей на всём хуторе, на месте которого был разбит лагерь Народной армии. Допрашивать нас пока не начинали. В этот момент командарм Бессараб рассказывал пришедшему в себя Будиволне и Гневомиру с Готлиндом заодно историю своего чудесного появления.

— Почти все эти, — он кивнул на нас с Духовладом, — подались по чугунке в город, да там и сгинули. — Будиволна ещё не успел сообщить о том, что убитый мной генерал Хлад сам сознался в предательстве и о том, что почти вся Молодая гвардия фактически перешла на сторону претендента на престол. — Гусары следом подались, но прежде напали в казармах на наши кавдивизии. Не успей я людей об измене предупредить, куда больше бы вырезали. Нападали прямо на спящих, резали как свиней, не давали шашек из ножен достать. Но это только сначала – после мы им отпор дали, нас всё-таки намного больше. Славная рубка была, скажу я тебе, товарищ Будиволна, давно я так не рубился. Почти все пешие, но никто не стреляет, дерёмся шашками – только звон по всей округе стоит. Многих они наших положили, всё равно, крепкие ребята эти гусары и злые. А как почуяли, что не одолеть им нас – прорвались к коням и ходу! Мы – за ними. Ещё в сёдлах кое-кого порубали, но не многих, тут нечем похвастаться. Утекли они, наверное, тоже в город клятый подались.

— Предали они нас – вся Молодая гвардия скопом, — бросил Будиволна.

— Это как так – предала? — даже растерялся Бессараб.

— Видимо, сразу, — встрял Гневомир. — Посудите сами, части без уполномоченных, без проверенных командиров, почти весь личный состав – молодёжь откуда-то из глубинки, которых никто не знает. А части формируют в столице, значит, главный удар готовят именно там.

— А ты умён, — рассмеялся со своего стула Духовлад. — Со дня на день в столице грянет очередной переворот, только теперь монархический, а отсюда как раз подойдут свежие части, сразу с готовым царём. Не пройдёт и недели, как они с песней войдут в столицу и царя снова усадят на трон. А после Урд не просто выйдет из войны, а переметнётся на сторону Блицкрига, но это уже совсем далёкие планы.

— А нас со счетов вы уже списали, — хищно осклабился Бессараб. — Не рановато ли?

— Сколько вас тут? — отмахнулся Духовлад. — Две, максимум три потрёпанных кавдивизии и ещё дивизия пехоты, и то неполного состава. Вас просто сметут и не заметят.

В этих словах была не просто доля правды. Это и была правда – жестокая правда войны. Двум командармам нечего было противопоставить объединившимся против них блицкриговцам вместе с их наёмниками, добровольцам и перешедшим на сторону врага молодогвардейцам. У них просто не было для этого достаточно сил. И это если не вспоминать о небесном крейсере, который запросто может перемешать с землёй все пехотные и кавалерийские дивизии Будиволны и Бессараба в считанные минуты.

— Мы разберёмся, что нам делать, — резко бросил Бессараб. — И сейчас надо разобраться с вами двумя. Вы кто такие будете?

— Расскажи им, товарищ Гневомир, — рассмеялся, как ни в чём не бывало Духовлад. — Мне доподлинно известно, что вы с Готлиндом отлично посвящены во многие наши тайны. Наши люди в столице Котсуолда и особенно на Катанге оказались очень уж болтливы. Я мало что могу добавить к тому, что они уже выдали вам.

— А ты чего молчишь? — напустился на меня Бессараб. — Тебя я вообще не пойму – кто ты таков будешь. И нашим, и вашим, что ли, играешь?

— Если скажу, что только нашим, вряд ли вы мне поверите, — мрачно усмехнулся я.

— Выходит, ты мне тогда не всё рассказал, — прищурившись, глянул на меня Гневомир. — Надо было пристрелить тебя в том переулке, а после избавиться от тела. Меньше проблем было бы.

— Сволочной генерал не смог его пятью пулями убить, — заметил Будиволна.

— У нас было побольше, — заверил его Гневомир, запросто общавшийся с бравым командармом.

— Так ведь и ты, товарищ Гневомир, — сказал я, — далеко не всё мне рассказал. Например, о болтливых агентах наших врагов в Котсуолдской столице и на Катанге – предпочёл умолчать. У тебя остались от меня секреты, так чем я хуже, а?

Крыть тут Гневомиру было нечем. Потому он промолчал, а вот Духовлад неожиданно проявил благородство.

— Ратимир – результат исследований доктора Коробуда и профессора Боденя, проводимых на Катанге. Коробуд сбежал от нас, прихватив и находящегося без сознания Ратимира, хотел поведать всем, что творится на комплексе. Его перехватили и прикончили, а вот Ратимир не вовремя очнулся. Он отбился от моего отряда и скрылся от меня. Я преследовал его до самого Бадкубе, где потерял след, а после был очень сильно удивлён, когда он сам попал мне в руки. Можно сказать, с неба свалился.

Духовлад рассмеялся, и смех его отдавал хохотом безумца.

— А я очень сильно удивлён, что вы повязали беднягу Ратимира, после того, как его столько раз пытались убить мы.

— Откуда такое благородство? — удивился Бессараб, явно игравший теперь первую скрипку в этом небольшом оркестре.

— Тупость мне ваша надоела! — взорвался Духовлад. — Непроходимая тупость и подозрительность. Все вы одинаковые – варвары. Вы только и заслуживаете, что быть нашими рабами. Жаль ничего не вышло с массовым применением вещества, над которым мы так бились. Обратили б вас с громадное стадо баранов и пасли бы да стригли. Идеальное общество для варваров вроде вас. Как же я вас презираю!

— Эк его проняло-то, — усмехнулся Бессараб.

И тут уже «проняло» меня. Не знаю, что это было такое, но я почувствовал как странное, неведомое доселе чувство ледяными когтями вцепилось в меня изнутри. Не знаю, почему на Духовлада оно подействовало раньше и намного сильнее чем на меня, но и мне досталось очень сильно. Как будто изнутри всего меня скрутили в тонкий жгут и отпускать не желают. Каждый вдох и выдох давались с огромными усилиями. И всё же я каким-то чудом справился с этим, размотал чудовищный жгут, в который скрутилось всё внутри меня. А после обмяк на стуле и потерял сознание.

Маркиз Боргеульф наблюдал за тем, что творится в городе прямо под днищем его небесного крейсера, всё ещё украшенного флагом Народного государства. И результатом он остался более чем доволен.

— Похоже, профессор, вы превзошли самого себя, — произнёс он, не отрываясь от оптики. — Воздействие вашей установки ударило не только по молодогвардейцам, но по всем, кто связан с Нижними мирами. Как скоро прошедшие обработку энергиями Нижних миров бойцы будут снова готовы к бою?

— Расчётное время пять минут, — каким-то тусклым голосом ответил профессор Бодень. Он вообще выглядел каким-то погасшим после инцидента около каюты Сигиры. — Но интенсивность излучения моей установки оказалась сильнее, значит, и время на восстановление уйдёт больше. Сколько точно – сказать не могу. У нас просто нет приборов, замеряющих активность энергии Нижних миров.

— Но полное подчинение мне и только мне, вы по-прежнему гарантируете?

— Как только бойцы придут в норму вы можете отдать им приказ через встроенный в установку микрофон, — пожал плечами с отменным равнодушием Бодень.

— Я именно так и сделаю, — кивнул Боргеульф, принимая у Озо эбонитовую трубку, витой шнур от которой уходил куда-то под палубу. В помещение, выделенное под пресловутую установку профессора Боденя. — Я отдам приказ, профессор, и этот приказ запомнится всем.

Тонкие, бескровные губы маркиза Боргеульфа растянулись в улыбке. Профессор Бодень пожалел, что его не застрелили вчера вместе с Сигирой, чьё тело, наверное, уже отправилось в полёт с борта крейсера.

А вокруг них замерли истуканами, поражённые излучением установки матросы и командиры «Народной славы». Неестественно выпрямился капитан крейсера, в креслах застыли вахтенные матросы. Но пройдёт совсем немного времени и они оживут, полностью подчинённые воле одного человека. Того самого, что улыбался сейчас, сидя в адмиральском кресле.

Конец.

май-сентябрь 2014 года.

Примечания

1

Капитан корабля – звание в урдском военном флоте, соответствующее полковнику в армии.

2

Констапель – в Урдском флоте, командир орудия, старший матрос расчёта, принимает командование после гибели командира плутонга.

3

Замок (жарг.) — заместитель командира.

4

Ноп, нопник (жарг.) — мелкий хулиган, от НОП – народное общежитие пролетариата.

5

Бугель – тип токоприёмника рельсового транспорта, наиболее часто применявшийся в трамваях. Представляет собой пологую дугу, скользящую по поверхности контактного провода. Вся верхняя часть дуги представляет собой контактную планку. Прямые стойки дугового токоприёмника, несущие контактную планку, соединены с вагоном единственным шарниром.

6

Гальванер – рядовой матрос-специалист, назначение – обслуживание артиллерийской электротехники на военных кораблях. Появление этих специалистов на флоте было вызвано установкой на кораблях аппаратов гальванической стрельбы.

7

Законцовки крыла – небольшие дополнительные элементы на концах плоскостей крыла аэроплана в виде крылышек или плоских шайб. Законцовки крыла служат для увеличения эффективного размаха крыла, снижая индуктивное сопротивление, создаваемое срывающимся с конца крыла вихрем и, как следствие, увеличивая подъёмную силу на конце крыла.

8

Корона на погоне – знак генеральского чина в Котсуолде.

Content

Борис Сапожников
Шаг в небеса

Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Усть-Илимские инспецы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Красный город золотой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Эскадрилья «Смерть»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Опереточная Держава

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

ЧАСТЬ ПЯТАЯ Предательство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Эпилог

Примечания